Мышастый ганноверский жеребец нервно перебрал передними ногами и заржал. Идущий впереди пехотинец — замызганный белый мундир с зелёными обшлагами и вставками на груди, и кивер, укрытый от пыли парусиновым чехлом — шарахнулся в сторону, выругавшись с сильным голландским акцентом. На его ранце, поверх свёрнутой в скатку шинели, была пристроена наполовину ощипанная курица.

д'Эрваль, лейтенант Пятого гусарского полка, легонько хлопнул жеребца межу ушей сложенным вдвое поводом — тот недовольно фыркнул, мотнул башкой, но дурить перестал. Коню, как и хозяину, не нравился этот город — не нравились неровные булыжники под копытами, не нравилась чахлая пыльная зелень в палисадниках, незнакомый облик деревянных домов и церквей с опостылевшими за это лето маковками, напоминающими луковицы. А ещё — пыль, теснота на улицах, нестихающий гомон и колышущаяся перед конской мордой щетина штыков, о которые того и гляди, поранишь нежный мягкий, замшевый нос.

Великая Армия идёт через Москву. Нет не идёт — ползёт, течёт, подобно вязкому грязевому потоку, подхватившему на своём пути массу разнообразного пёстрого хлама. Кого здесь только нет, какой только язык не звучит на улицах древней азиатской столицы — французский, голландский, польский, итальянский, немецкий с его десятком непохожих одно на другое наречий. Испанцы — и те найдутся, если хорошенько поискать…

— Никак, Жанно, дружище? Чертовски рад видеть тебя живым и невредимым!

Знакомый голос вывел д'Эрваля из раздумий. Он обернулся — окликнувший его сержант в мундире гвардейского гренадера, торопился навстречу, расталкивая идущих впереди голландских стрелков. Сержант широко улыбался, заранее раскинув для дружеских объятий лапищи, причём в правой была зажата немаленьких размеров бутыль из тёмного стекла, в которой что-то соблазнительно плескалось. Физиономия его лучилась неподдельной радостью по случаю встречи со старым знакомцем.

— Адрио, ты ли это? — отозвался лейтенант, приняв вправо, к стене дома. — Так и знал, что не сегодня-завтра тебя встречу!

Он ловко спрыгнул с коня и сунул повод вместе с медной монеткой в пять су набежавшему мальчонке. Судя по синей с красной тесьмой фуражной шапке-бонэ и курточке, перешитой из солдатского сюртука — сыну полкового маркитанта.

— Вижу, на этот раз ни пули, ни палаши тебя не тронули — сказал он. — Не то, что тогда, при Эслинге?

— Обошлось, как видишь… — прогудел сержант, заключая д'Эрваля в объятия, в которых щуплый, как и полагается гусару, лейтенант совершенно утонул. — Гвардия так и не была в деле, простояла весь день в резервах. По мне, так зря — мы бы не дали не одному русскому уйти живым с того проклятого поля!

Он говорил о грандиозном сражении, состоявшемся неделю назад на подступах к городу Можайску. В отличие от Императорской гвардии, восьмая бригада лёгкой кавалерии генерала Бурте, была в самом пекле, и входивший в её состав Пятый гусарский полк недосчитался ранеными и убитыми многих своих бойцов.

— Императору виднее, кого и когда посылать. — ответил д'Эрваль. Не переживай, в России на всех довольно будет и славы, и сражений, и трофеев!

С Бургонем они были знакомы уже три года. В сражении при Эслинге тот получил две пули, в бедро и шею, едва не истёк кровью — но чудом остался жив и с санитарным обозом отправился в тыловой госпиталь. В одной повозке с ним оказался и гусарский аджюдан[1] д'Эрваль, раненый в плечо, палашом австрийского кирасира. Молодые люди (Бургонь, тогда ходивший в капралах, был на год младше своего товарища по несчастью) разговорились — и в итоге, провели на соседних госпитальных койках следующие две недели. Молодость, свежие продукты с близлежащих австрийских ферм и привычка к воинским тяготам быстро справились с последствиями ранений — не самых, надо сказать, тяжёлых. Покинув по выздоровлении госпиталь, оба отправились к своим частям: Бургонь — в полк фузилёров-гренадёров Императорской гвардии, д'Эрваль, получивший после Эслинга эполеты су-лейтенанта — в свой Пятый гусарский.

С тех пор они встречались не раз, и всякий раз закатывали по случаю встречи попойку с воспоминаниями, неизменным хвастовством собственными подвигами и обсуждением блестящего будущего, которое — никаких сомнений! — ждёт обоих на службе под императорскими орлами. Если, конечно, неприятельская пуля, штык или пушечное ядро не прервут этот славный путь.

— Да уж, чего-чего, а трофеев здесь хватает. — согласился сержант. — На вот, глотни. Настоящее бордо, и откуда только оно в русской столице?

Лейтенант выдернул зубами пробку и с удовольствием приложился к бутылке. Бургонь не обманул — действительно бордо, и к тому же неплохого урожая. Такое вино сделало бы честь и винному погребу в фамильном поместье д'Эрвалей.

— Здесь чего только нет, дружище! — продолжал сержант. — Мы только сегодня вступили в Москву и всего час, как встали биваком здесь, на площади. Ребята кинулись шарить по соседним домам и натащили кучу всякого барахла и провианта. Да ты и сам видишь…

Он широким жестом обвёл площадь. В грудах добра, сваленных на повозки, а то и просто не земле, чего только не было: сахарные головы, крынки с мукой и маслом, бутылки с ликёрами, винами и водкой, корзины с окороками и свежей рыбой. Бродили туда-сюда солдаты, многие потехи ради нарядились в захваченную одежду. Казачьи кафтаны, калмыцкие, татарские и персидские халаты с шёлковыми пёстрыми шальварами, придворное платье во французском вкусе, со шпагами при бедре, с блестящими, как алмазы, с рукоятками, набранными из гранёных стальных шариков… Почти все успели приложиться к бутылкам, и оттого были веселы и добродушны. Рядом крутились маркитанты, почуявшие богатую поживу, и кое-что из добычи уже переходило из рук в руки. То тут, то там поднимались дымы костров, разложенных прямо на брусчатке — на дрова, недолго думая, пустили мебель из соседних домов. Голландские фузилеры, чья усталая колонна всё тянулась через площадь, косились на добычу с откровенной завистью, явно предвкушая, когда настанет их очередь пошарить в оставленном жителями городе.

— Вообще-то, нас поставили тут пикетом, отлучаться с площади строго запрещено. — сообщил сержант. — Но как, скажи на милость, их удержишь? Сколько сотен миль шагали к этой треклятой Москве, дышали пылью, жрали всякую дрянь, маялись поносами, потёртостями… А крови сколько пролили — не счесть!

Д'Эрваль пожал плечами, соглашаясь с приятелем. Три дня на разграбление захваченного города — священное право победителя, а Москва, купеческая столица этой неимоверно богатой и изобильной страны, сулила жирный куш всякому, кто успеет её ухватить.

— А вы-то где стоите? — осведомился сержант, в два молодецких глотка приканчивая бутылку. — А то приходи ближе к вечеру, закатим пирушку. Наш полк собираются перебросить в окрестности Кремля, но мне с моим взводом назначено ещё сутки охранять дворец русского губернатора.

И он ткнул пустой бутылкой в роскошное трёхэтажное зданием с портиком, чей фасад занимал всю правую сторону площади. [2]

— Спасибо за приглашение дружище. Если управлюсь до вечера с делами, непременно загляну. Наш Пятый встал на биваки возле Поклонной Горы, а меня от послали с пакетом к генералу Монбрёну[3] от нашего старины Бурте — он, как мне сказали, сейчас с принцем Мюратом при ставке Императора.

— Ну, туда тебе до вечера не пробиться… — хмыкнул Бургонь. — Улицы, ведущие к Кремлю сплошь забиты войсками, ни пешему, ни верховому хода нет. Разве что…

Он задумался, потом щёлкнул пальцами.

— Давай-ка сделаем так. Ты сейчас отдохни, перекуси, глотку промочи. Через час первый батальон нашего полка выступает к Кремлю — вот ты с ними и отправишься. В Кремле сейчас поместился Император со своей свитой и штабом, ну и Мюрат, надо полагать, тоже там. Доставишь свой пакет, а к вечеру, как заторы на улицах рассосутся, доберёшься и до нас. Куда тебе на ночь глядя, через чужой город, в одиночку, неприятностей на свою голову искать? Вон, когда мы сюда шли, видели русских с ружьями, которые прятались в палисадниках и за заборами. Ну, мы их догнали, отняли оружие, накостыляли хорошенько по шеям и прогнали прочь. Представь себе, у них у всех вместо кремней в замках был трут!

— Трут, говоришь? — лейтенант покачал головой. — Его кладут всегда, когда ружья новы и стоят в козлах. Значит, недавно были взято из арсенала и ими ещё не успели воспользоваться. А может, просто не знали, что с ними делать. Что ж, если эти русские все такие стрелки — мне, пожалуй, в городе опасаться нечего.

— При Бородино они стреляли недурно. — возразил сержант. — Да и здесь всякое случается. Я слышал, сегодня днём едва не подстрелили офицера из свиты короля неаполитанского — пуля пробила треуголку, а владельцу только поцарапала макушку. Так что не стоит рисковать, Жанно — переночуешь у нас, а с утра поедешь к своим.

Совет сержанта Бургоня оказался толковым. Д'Эрваль довольно быстро добрался до Кремля, следуя за батальонной колонной Императорских гренадер. Прочие, не столь привилегированные части послушно расступались, давая дорогу солдатам в высоких медвежьих шапках, а если кто и протестовал против столь явной несправедливости — то ограничивались недовольным бурчанием и ядовитыми шутками, отпускаемыми вслед.

Проехав через распахнутые ворота большой башни (пропуска или пароля у него не спросили и даже не окликнули, хотя ворота и караулили полдюжины вольтижёров во главе с усатым краснолицым капралом), лейтенант оказался внутри крепости.

Здесь повсюду дымили костры, стояли пушки и обозные фургоны, бегали люди с охапками дров, соломы и вёдрами воды, фыркали у коновязей лошади. Потратив полчаса, на поиски, лейтенант выяснил, что Монбрёна в Кремле сейчас нет — он отправился с Мюратом инспектировать прибывающие в Москву войска. Тратить остаток дня на ожидание не хотелось, а потому он сплавил пакет дежурному офицеру и отправился по другому своему делу, со службой никак не связанному.

Дело это заключалось в том, чтобы найти одного из многочисленных географов, математиков, естествоиспытателей и художников, сопровождавших Императора в русском походе. К одному из представителей этой учёной братии у д'Эрваля было рекомендательное письмо, полученное ещё в Париже, через дальнего родственника, преподающего математику в Инженерной школе. По сведениям, полученным от дежурного офицера, «учёный обоз» расположился в одном из флигелей Большого дворца — и именно туда лейтенант направил свои стопы.

— Значит, вы родом из Гаскони, мой друг? — спросил учёный.

— Из Табра. Наша семья обитает в тех краях ещё со времён крестовых походов. В самом начале гугенотских войн поместье было сожжено проходящими наёмниками, но позже, уже при Луи Тринадцатом его отстроили заново.

Собеседник оказался в точности таким, как он и представлял — низенький, сутулый, в буром гражданском сюртуке, очках с проволочной оправой на одутловатом лице и длинными, до плеч, дурно расчёсанными волосами. Ещё бы красный фригийский колпак — и готовый парижский буржуа-бунтовщик разлива восемьдесят девятого года. Пики только не хватает, или старого охотничьего ружья.

«…впрочем, куда такому сморчку ещё и оружие…»

— И библиотека, о которой вы говорили, не пострадала ни при разгроме поместья, ни позже, во время революционных войн… — сказал «сморчок». — Это большая удача — многие из знаменитых книжных собраний Франции не пережили этих потрясений.

— Последние двести лет наша семья была далека от политики. Мой отец при короле даже в армии не служил, всё время посвящал поискам редких книг по всей Европе. Он и умер, когда отправился в отдалённый монастырь в предгорьях Баварских Альп в поисках одного редкого манускрипта.

— И сын решил продолжить дело отца. — учёный покивал головой. — Похвально, весьма похвально. В наши дни у молодых людей на уме если не воинская слава, то непременно деньги. Нет, чтобы посвятить себя вечным ценностям — наукам, искусствам, образованию…

— В списке книг, которые отец намерен был искать в первую очередь, числится чрезвычайно редкая инкунабула немецкого книгопечатника А́льбрехта Пфи́стера, это пятнадцатый век от Рождества Христова. У отца были сведения, что она находилась в книжном собрании московского царя, не помню точно какого… Я решил попробовать разыскать эту книгу, раз уж всё равно оказался в Москве. Может быть, вам что-нибудь известно о здешних библиотеках? Был бы весьма признателен, и поверьте, не остался бы в долгу…

— Ну, не знаю, юноша, не знаю… — учёный в задумчивости стащил с носа очки и принялся протирать стёкла. — По моим сведениям университетскую библиотеку из города вывезли. Остались, конечно, и другие — в Москве, как вы, думаю, успели заметить, немало богатых домов. Но чтобы книжное собрание одного из царей Московии? Нет, не слыхал, не слыхал…

— Что ж, признаться, я особо и не надеялся. — д'Эрваль добавил в голос тщательно рассчитанную толику разочарования. — Отец ещё давно, до начала австрийской кампании пятого года писал в Московский Университет, хотел навести справки. Но ему ответили, что библиотека эта давно утрачена, и помочь ему ничем не могут. Уж если они не знают — где уж вам, иностранцу, который и в России-то оказался впервые?

В интонации, с которыми они были произнесены эти слова, заключался вызов. Дело в том, что коллеги учёного господина, с которыми д'Эрваль беседовал ещё в Париже, хором утверждали, что тот чрезвычайно тщеславен и болезненно относится к любым намёкам на то, что он может чего-то не знать.

И, как выяснилось, были совершенно правы — после слов «где уж вам, иностранцу…» собеседник недовольно скривился.

— Я, конечно, впервые в России и, тем более, в Москве. Но, смею вас заверить, я кое-что понимаю в реликвиях печатного дела к каковым, безусловно, относятся все творения А́льбрехта Пфи́стера.

Д'Эрваль постарался изобразить на физиономии что-то вроде энтузиазма, хотя рассчитывал именно на такой результат. Собирая сведения о своём учёном визави, лейтенант выяснил, что тот был большим ценителем старинных изданий — и, конечно, не мог не заглотить такую наживку.

— Может, я и не имею сведений об упомянутом вами книжном собрании, — продолжал меж тем учёный, — но, поверьте, уж справки-то навести сумею.

И посмотрел на лейтенанта с осуждением — мол, кто вы такой, чтобы сомневаться в моих способностях? Д'Эрваль немедленно изобразил искреннее раскаяние.

Собеседник смилостивился и извлёк из-за обшлага маленький блокнот и свинцовый карандаш.

— Вы ведь служите в Пятом гусарском, юноша? Напомните ваше имя и звание — это чтобы я знал, кого спросить, когда получу интересующие вас сведения.

— Да, я из Пятого. — ответил лейтенант. — Но искать меня лучше при штабе маршала Нея, я перехожу туда адъютантом.

Это была чистая правда. Передав пакет адресату, собрался уезжать из Кремля, и у коновязи, где оставил своего ганноверского жеребца, встретил старинного приятеля, драгунского лейтенанта, состоящего при штабе Нея. Они разговорились, и драгун между делом упомянул, что у них после недавнего сражения при штабе большая убыль в адъютантах. Многие погибли или получили ранения, когда маршал отправлял их с донесениями или поручениями в первые линии войск. Услыхав об этом, Д'Эрваль попросил рекомендовать его маршалу. То, ради чего он забрался сюда, на край света, требовало гораздо большей степени свободы, чем та, которой обыкновенно располагает армейский офицер невысокого ранга. Адъютант маршала — дело совсем другое, особенно когда армия стоит в захваченном большом городе. Всегда можно изобрести подходящий повод, чтобы отлучиться на часок-другой по собственным делам.

А их в ближайшее время предстоит немало — и далеко не обо всех следует знать как его непосредственному начальству, так и сутулому учёному умнику с сальными волосами и очках в проволочной оправе.

[1] Аджюдан суз-офисье (adjudant sous-officier) — старший унтер-офицерский чин во французской кавалерии.

[2] Нынешнее здание Московской Мэрии.

[3] Генерал Монбрён командовал 2-м корпусом резервной кавалерии, в состав которой входила 2-я лёгкая бригада генерала Бурте.

Великая Армия, заняв Москву, оказалась в затруднительном положении — подобно той обезьяне, что пытается достать зажатый в лапе орех из слишком узкого горлышка кувшина. Необходимых запасов фуража и провианта в городе не было, а расчёт на то, что крестьяне подмосковных губерний повезут в город провиант для торговли рассеялись, словно утренний туман. Вместо этого как грибы после дождя стали плодиться партизанские отряды — как военные, из казаков и армейских кавалеристов, так и крестьянские. Для фуражировки захватчики принуждены были отправлять сильные отряды, которые редко возвращались без потерь. Для облегчения сбора провизии и охраны путей сообщения приходилось держать крупные войсковые соединения далеко за пределами Москвы.

Авангард под командой Мюрата с 24-го сентября наблюдал за русской армией, располагаясь близ от села Тарутина на притоке Нары реке Чернишне, в девяноста верстах от Москвы. Имея сильную артиллерию в сто девяносто семь орудий (которая, по мнению Клаузевица, скорее обременяла авангард, чем была ему полезна) и насчитывая более двадцати тысяч сабель и штыков, среди которых был и корпус Понятовского, Мюрат некоторое время соседствовал со своими русскими визави без боевых действий. Как писал генерал Ермолов: «генералы и офицеры съезжались на передовых постах с изъявлением вежливости, что многим было поводом к заключению, что существует соглашение о перемирии.

Я приподнялся на стременах. Из-за близкой рощицы, куда уходила жёлтая лента Старой Калужской дороги, поднимались жиденькие дымки.

— Как, вы говорите, поручик, называется деревня?

— Какая- то Левашовка. — отозвался Ростовцев, давая шпоры коню. Тот всхрапнул и пошёл крупной рысью в обгон колонны Селенгинского пехотного полка, неспешно пылящей по обочине. Вслед за солдатами тянулся полковой обоз — фургоны, телеги, зарядные ящики. Армия, как и предписывал ей неумолимый ход истории, двигалась к селу Тарутино, где светлейший князь Михайло Илларионович собирался встать воинским лагерем, состроив таким образом Бонапарту известную фигуру из трёх пальцев.

А впрочем, так ли неумолим этот самый «ход истории»? на календаре, между прочим, уже девятое октября, Кутузов только вчера покинул главную квартиру в Тарутино — при том, что в известном мне варианте истории он сделал это полутора неделями раньше. Вот и Бородинское сражение состоялось здесь на три дня позже, и в Москву французы вступили только девятнадцатого сентября, а не четырнадцатого. Это если не вспоминать о более ранних нестыковках — например о безвременной гибели Веллингтона в Португалии, в 1810-м году. Что-то не так было со здешними шестерёнками всемирных часов, и вряд ли наши действия — мои и других попаданцев — имели к этому отношение.

Впрочем, как и было не раз сказано, наука умеет много гитик. А несуществующая ни здесь, ни в двадцать первом веке, наука хронофизика — так и в особенности…

— Я слышал, к светлейшему приезжал Лористон? — спросил я. Никакого секрета в этом не было, о визите посланника Наполеона в армии не судачил только ленивый.

— Да, третьего дня. — кивнул поручик. Пехотная колонна осталась позади, и мы снова перешли на шаг, давая отдых притомившимся лошадям. — Они беседовали с глазу на глаз, отчего недоброжелатели главнокомандующего, которых при армии хватает, принялись рассуждать о возможном сговоре. Но, как по мне, всё это враки и досужие вымыслы. Светлейший — хитрая лиса и дипломат известный, наверняка рассчитывает обдурить лягушатников. Недаром он спешно покинул ставку в Тарутино и обосновался в этой самой Левашовке, будь она трижды неладна…

Я кивнул. В ставку Кутузова нас вызвали пакетом. Доставивший его адъютант, совсем юный безусый гусарский корнет (мне сразу вспомнился то ли Петя Ростов, то ли Шурочка из «Гусарской баллады», которую упрекали в отсутствии этого обязательного для гусара украшения), по секрету сообщил, что главнокомандующий собирает партизанских командиров для того, чтобы самолично поставить им новые задачи. И хотя наш маленький отряд и числился под началом Сеславина, прибыть к ставке было велено и Ростовцеву — корнет прозрачно намекнул, что светлейший, прочтя донесение поручика о деле в селе Успенское, сильно обрадовался и теперь имеет на удачливого поручика какие-то виды. Я же не упустил случая напроситься вместе с ним, предвидя сюрпризы.

И, как вскоре оказалось, словно в воду глядел.

— Что у вас в будущем известно о Герасиме Курине? — спросил Ростовцев. — Или вы о нём не слышали? Я мог бы, конечно, книжки полистать из вашей библиотеки, но они уже в имении, а времени ни на синь пороху…

В Левашовке мы не задержались. Вечером Ростовцева вместе с Сеславиным принял сам Кутузов, а с утра мы уже бодро рысили по пыльному просёлку, направляясь на восток, к большому селу Лопасня — в наше время город Чехов.

— Ну почему же? Слышал, и немало. — отозвался я. — В Москве даже улица имеется, названная в его честь. Но дело не в улице, конечно — ежегодно в годовщину дела при Вохне проводился фестиваль… праздник такой. Любители военной истории наряжались кто в русские или французские мундиры, кто в мужицкие армяки, и скакали по полям, разыгрывая эпизоды из этого сражения.

— Разыгрывали, говорите? — Ростовцев недоверчиво хмыкнул. — Чисто дети малые. Заняться, что ли, нечем?

— Э-э-э, не скажите. У нас это называется «историческая реконструкция» — весьма почтенное занятие, призванное поддерживать в публике интерес к истории. По всей Европе устраивают фестивали в годовщины знаменитых сражений, да и Америка не отстаёт. И не только по эпохе наполеоновских войн — есть и любители средневековья, и более поздних времён, и, конечно, мировых войн, которые здесь пока не случились.

Я знал, о чём говорю: перед тем, как вляпаться во меж-временные приключения мне довелось немало пообщаться с реконструкторской братией, поучаствовать в их мероприятиях, и даже позаниматься историческим фехтованием. И не напрасно, как выяснилось: приобретённые навыки уже не раз спасали мне жизнь — на настоящей, а не «потешной» войне.

— Ну, бог им судья. — ответил поручик. — Праздники, так праздники. Вы мне лучше про дело при Вохне расскажите. Что это, кстати — село, речка?

В седле он сидел, как влитой, и мне с моими навыками верховой езды, приобретёнными в реконструкторской среде, было до него, как до Китая… далеко, в общем. Как там излагал государь Пётр Алексеич: «Офицерам полков пехотных верхом на лошадях в расположение конных частей являться запрет кладу, ибо они своей гнусной посадкою, как собака на заборе сидя, возбуждают смех нижних чинов кавалерии, служащий ущербу офицерской чести…"

Как раз мой случай — хотя я, конечно, не офицер и даже не капрал. Так, гражданская персона, студент недворянского происхождения, записанный в армию вольноопределяющимся. Какой-никакой, а всё же статус, тем более, что под него Ростовцев ухитрился выправить для нас с Рафиком при штабе соответствующие документы. Правда, мне ещё не приходилось предъявлять этот «аусвайс», но мало ли как в дальнейшем оно обернётся? Без бумажки ты известно кто — что в девятнадцатом, что в двадцать первом веке.

— Вохонка — это речка, а село называется Павлово. — сказал я. — Богатое, между прочим, село. Тамошние мужики промышляют ткачеством — нитки и ткани, шерстяные, шёлковые, хлопчатобумажные, льняные. Готовую продукцию возят на ярмарки в Москву, Нижний, Владимир.

— Это я и сам знаю, успели просветить. — отмахнулся Ростовцев. — Светлейшего интересует, насколько серьёзную силу представляет тамошняя мужицкая рать. Ведь дело при Вохне, как я понимаю, ещё не состоялось, и при штабе армии о них ничего толком не известно. Есть только депеша от князя Голицына, начальника дивизии ополчения Владимирской губернии. К ним, видите ли, явились неделю назад двое местных жителей, как бишь их дьяволов…

Он выудил из-под расстёгнутого по случаю тёплой погоды доломана сложенную бумажку, расправил.

— Некто Егор Стулов и Герасим Курин — да я о нём давеча спрашивал. Рассказали, что в их краях появились французские фуражиры — скупали по сёлам и деревням хлеб, сено, молоко, муку, причём расплачивались, канальи, фальшивыми ассигнациями. Но не тут-то было: мужики в тех краях торговые, зажиточные, основательные, быстро раскусили этот трюк и торговать отказались. Французы в ответ стали провиант с фуражом изымать — говоря попросту, грабить. Богородским это не понравилось, они собрали сход, и решили создать отряд самообороны. Вооружились, чем попало, и стали разбивать фуражиров. Взяли обоз с добром, коней, телеги, мундиры, сапоги, оружие. Но потом кто поумнее, эти самые Стулов и Курин, задумались, что французы ведь это дело так не оставят и обязательно пришлют большую воинскую команду, которую вот так, на шармачка, уже не одолеть. Вот и отправились во Владимир просить помощи у губернского начальства.

— И что, им помогли?

— Князь Голицын отписал главнокомандующему, что послал в село Павлово штаб-ротмистра Богданского с полуэскадроном павлоградских гусар и казаков. Но, видать, уверенности у главнокомандующего нет — края это богатые, и французы непременно туда ещё заявятся, причём значительными силами. Вот светлейший и хочет, чтобы мы оценили там всё свежим взглядом: справятся ли мужички с павлоградцами, или им понадобится подмога?

— В нашем варианте событий справились. — сказал я. — А сейчас — ну не знаю… что им может помешать? А помощь откуда возьмётся, снова из Владимира, от князя Голицына?

Помощь — это мы, наш отряд. — усмехнулся Ростовцев. — главнокомандующий сказал, что ежели мы сочтём нужным, то можем перебраться в Богородский уезд и оперировать там. Сеславину он уже отдал распоряжение — Александр Никитич скривился, будто лимон надкусил, но спорить с начальством не стал. Себе дороже — светлейший, если придётся, любого своевольника, будь он хоть трижды герой, в бараний рог скрутит…

— Понятно. — я кивнул. — А сейчас, значит, втроём, на мягких лапках? Присмотреться, решить, а дальше видно будет?

Третьим в нашей воинской команде был ординарец Ростовцева Прокопыч. Отряд поручик оставил на корнета Веденякина со строгим указанием: приводить в порядок матчасть, вести осторожную разведку и в серьёзные дела до нашего возвращения не ввязываться. Рафик Данелян, ещё один попаданец, тоже примкнувший к сумцам, и обычно не отстававший от меня во всех наших похождениях, остался с Веденякиным. Рафик взялся всерьёз учиться непростому воинскому делу, и прерывать «курс» ради прогулки в ставку Кутузова не было никакого резона.

— Примерно так. — ответил Ростовцев. — От Тарутина до Павлова лесами да просёлками вёрст полтораста. Если не мешкать — за двое суток можно добраться. Главное — не попасться по дороге неприятельским разъездам, французы рассылают их почём зря в опасении партизан. А Веденякину я уже отправил депешу, чтобы готовил отряд к передислокации. Им-то вдвое против нашего идти, по самым опасным местам. Но ничего не поделаешь, приказ светлейшего. Говорит: надеюсь на вас, поручик, и на людей ваших. За Богом молитва, а за царем служба не пропадет — как исполните, самолично представлю вас к Владимиру с мечами, давно заслужили!

Я покачал головой. Крест — это, конечно, неплохо, но перспектива дальнего рейда отряда в обход Москвы, по местам, кишащим французскими фуражирами и патрулями, меня не слишком вдохновляла. Одна надежда — что Курин и павлоградцы справятся без нашей помощи.

В Лопасне пришлось задержаться, хотя Ростовцев и планировал преодолеть за день не меньше половины пути и заночевать где-нибудь в окрестностях Бронниц. По сведениям, полученным Ростовцевым при штабе Кутузова, неприятельские фуражирские команды появлялись и там — однако в окрестностях городка было достаточно дворянских поместий, куда французы добраться пока не успели. Но — человек предполагает, а Бог располагает; на подъезде к Лопасне лошадь Ростовцева потеряла подкову, и нам волей-неволей пришлось сбавить темп. Остановились мы в имении Зачатьевское, принадлежавшем старинному дворянскому роду Васильчиковых; пока бегали в близлежащее село за ковалем, пока тот возился с охромевшей кобылой Ростовцева, а заодно менял побитые подковы другим лошадям — стал накрапывать дождь, быстро превратившийся в полноценный ливень. Плестись на ночь глядя по раскисшим глиняным просёлкам удовольствие ниже среднего. Мы с поручиком, оставив на попечение Прокопыча наш четвероногий транспорт, приняли приглашение хозяйки имения — поужинать, чем бог послал, переночевать, а с утречка пораньше, с первыми лучами солнца, двинуться в путь.

Наталья Петровна Васильчикова, статная, красивая дама лет сорока, из числа тех, про кого говорят «кровь с молоком», приняла нас именно так, как это представлялось мне из многочисленных книг и фильмов о «грозе двенадцатого года». Стол, ломящийся от наливок и вин из барского подвала, запечённый с яблоками поросёнок, простившийся с жизнью не больше двух часов назад, караси в сметане и какая-то дичь — то ли тетерева, то ли рябчики. Наталья Петровна вовсю расхваливала своего повара, крещёного татарина Артамошку (покойный Иван Николаевич триста пятьдесят рублей серебром за него отдал и ни разу о том не пожалел!), а я слушал, жевал и нахваливал — в те редкие моменты, когда челюсти не были заняты пережёвыванием деревенских деликатесов. А когда всё-таки отвлекался, чтобы произнести очередной витиеватый тост, посвящённый хозяйке дома, то ловил брошенные на себя довольно-таки откровенные взгляды. Что ж, дело житейское — супруг Натальи Петровны, отставной бригадир Иван Николаевич Васильчиков оставил её вдовой десять лет назад, и с тех пор она почти не покидала имения, лишь изредка выбираясь в близлежащий Серпухов. Крутить романы с кучерами и садовниками не позволяло воспитание, а естество далеко не старой женщины настойчиво требовало положенного от природы. Ох, дождусь я сюрприза сегодняшней ночью — не зря же что Наталья Петровна не раз упоминала о мягких перинах, которые она велела приготовить для дорогих гостей. В разных комнатах, что характерно — поручику во флигеле, а мне в большом барском доме, причём её собственную спальню отделяет от моей недлинный коридор.

Ростовцев, видимо, что-то такое заметил и постарался перевести разговор на сына хозяйки. Тот служил в кавалергардах, отличился в бородинском сражении и представлен, как нам с гордостью сообщила Наталья Петровна, к ордену Анны третьей степени «За храбрость». Потом стали вспоминать общих знакомых и общую же родню — нашлась и такая. Беседа неспешно текла, и под её журчание я сам не заметил, как начал клевать носом — к неудовольствию милейшей Натальи Петровны, то и дело постреливавшей в мою сторону глазами самым недвусмысленным образом.

— Берегитесь, мсье! Справа!

Д'Эрваль пригнулся, одновременно пытаясь натянуть на голову ментик. И вовремя — густой сноп искр, порождённый обрушившимся куском кровли, вихрем пронёсся над улицей. Лошади испуганно заржали, попятились, несмотря на то, что головы у них были предусмотрительно укутаны плащами и попонами.

Лейтенант выпрямился и принялся стряхивать с себя тлеющие искры. В нескольких местах серое сукно ментика было прожжено насквозь и бесстыдно чернело обугленными, дымящимися краями.

«…ну вот, вконец испортил! А когда они только въезжали в охваченный пожаром город, сопровождавший д'Эрваля голландец-шеволежёр толковый совет: укутаться от искры в кусок парусины от тента обозного фургона. Не согласился — показалось ущербом для чести офицерского мундира заматываться в какие-то драные тряпки. Вот и не жалуйся теперь на дырки в этом самом мундире…

За те две недели, что Д'Эрваль прослужил на новом месте, он почти не бывал в Москве. Не прошло и двух часов после того, как лейтенант доложился дежурному офицеру при штабе маршала Нея, а его уже отправили с первым поручением — сопровождать фуражирскую партию в один из подмосковных уездов. Им тогда повезло — крестьяне безропотно продавали муку, масло, сено, рыщущие по окрестностям города шайки герильясов и партии казаков и легкоконные армейские разъезды, миновали их стороной. Вернувшись в Москву с полными телегами разного добра, он застал начало пожара и долго и мучительно пробирался по охваченным огнём улицам, потеряв при этом два воза с сеном, подожжённые сыплющимися со всех сторон искрами. Тем не менее, с заданием д'Эрваль справился, о чём ему не преминул сообщить сам маршал — и тут же отправил с новой фуражирской партией. На этот раз вылазка ограничилась тремя днями и тоже обошлась без потерь, хотя провианта взяли не в пример меньше — до них в деревнях побывали фуражиры корпуса Понятовского, а после этой публики редко остаётся, чем поживиться. Зато снова обошлось без стычек с русскими герильясами — бравые уланы герцогства Варшавского крепко наподдали мужикам, и те не решились высунуться из своих чащоб и болот.

И вот — третья вылазка, закончившаяся, увы, далеко не так радужно. Отряд, к которому был прикомандирован лейтенант, угодил в засаду, не успев добраться до цели. Потеряв в схватке с казаками до трети прикрытия и почти все обозные телеги, они сумели отбиться и отступить, сохранив относительный порядок. Казаки же, обнаружив, что взятые с боя возы пусты, потеряли к французам интерес — всякому известно, что этим сынам диких степей подавай в первую очередь возможность пограбить. Недаром прусский король Фридрих Второй, немало хлебнувший лиха от казаков, говорил, что самый верный способ остановить нападение казачьей лавы — это бросить у неё на пути богатый обоз…

Так что приходилось возвращаться, несолоно хлебавши. Оставив остатки обоза возле одной из московских застав, Д'Эрваль взял в сопровождение четверых голландских шеволежёров во главе с бригадиром-фурьером из состава потрёпанного конвоя и с этим отрядом направился в сторону Кремля. Задачка эта оказалась не из лёгких. Улицы, по которым они проезжали всего два дня назад сделались неузнаваемы. В дыму и языках пламени угадывались только закопченные маковки церквей и колоколен, которых в этом варварском городе было великое множество. Кое-где пожар превратил в уголья целые кварталы; в других местах пламя ещё бушевало, и приходилось сворачивать в объезд, чтобы не угодить в огненную западню. Кони бесились и рвали поводья, пугаясь жгучих искр и хлопьев горячего пепла, сыплющихся со всех сторон, и пришлось укутать им головы плащами и вальтрапами, стянув их с сёдел. Лица кавалеристы замотали платками и разорванными на полосы ткани рубахами — ткань полили водой, опустошив свои фляги. Но хватило этой меры ненадолго — обжигающий воздух и вездесущий пепел быстро высушили ткань, и лейтенант, почти ослепший, уже всерьёз подумывал о том, чтобы смочить платок мочой. К счастью, бригадир-голландец извлёк из седельного чемодана бутылку вина, и Д'Эрваль испытал неимоверное облегчение, промыв, наконец, глаза.

Надо было двигаться дальше; голландцы, пошарив на пепелище, вытащили из груд обугленных досок и брёвен закопченные листы кровельного железа и, согнув их, стали прикрывать себе головы от сыплющихся со всех сторон золы и тлеющих головней — на искры никто уже не обращал внимания. Так они и шли сквозь огненный вихрь, прикрывая импровизированными щитами голову и один бок, а другим боком прижимаясь к товарищам или к лошадям, чтобы образовать некое подобие римской «черепахи». У одного из шеволежёров взбесилась лошадь — порвала поводья и с диким ржанием кинулась вдаль по переулку. Никто не пытался её догонять — все понимали, что несчастное животное обречено на огненную смерть и отнюдь не рвались разделить его участь.

Отряд один за другим миновал три охваченных пожаром квартала и вышел на площадь, где люди смогли, наконец, вздохнуть относительно свободно. За пылающими крышами близлежащих зданий высились башни и колокольни Кремля, цели их вояжа — но как туда попасть, не поджарившись по пути и не растеряв уцелевших лошадей, лейтенант решительно не представлял. Он стащил с лица осточертевший платок и долго, мучительно откашливался золой и чёрной слизью.

— О, Жанно! Опять мы с тобой встретились! Слышал, тебя посылали гонять русских герильясов! Ну и как, есть, чем похвастать? Болтают, в здешних деревнях пейзанки — кровь с молоком, и всякая только и мечтает, как бы уединиться на сеновале с бравым французским солдатом? Небось, не их грязные мужики у которых солома в волосах и капуста в бороде….

— Да, уединиться, чтобы воткнуть вилы в бок. — д'Эрваль отхаркнул последние комья сажи и мог теперь говорить более-менее внятно. — Не слушай досужих болтунов, дружище Адри, и благодари бога, что Гвардию не посылают на фуражировки. Хотя, здесь, в проклятом городе, пожалуй, немногим лучше, с тех пор как эти безумцы его подпалили.

Сержант Бургонь — а это был, конечно, он, — невесело вздохнул.

— Твоя правда, Жанно. Не припомню, чтобы в каком-то из взятых городов нас так встречали. В Испании и то было легче. Нам-то ничего, сидим в Кремле и только изредка выходим за стены — прибарахлиться там, раздобыть выпивку и провиант. В последнее время с этим стало неважно, даже Старой Гвардии урезали выдачу риса…

— Скоро будете жевать распаренный овёс, как лошади. — посулил лейтенант. — Ты мне вот что лучше скажи: как вы ухитряетесь находить дорогу в этом аду? Мы уж часа три плутаем, едва не поджарились, сам видишь…

И он с отвращением ткнул пальцем в прожжённое сукно некогда щегольского, с золочёными шнурами, офицерского ментика.

— Да я и сам порой не понимаю, как. — сержант пожал плечами. — Третьего дня четверо ребят из нашей роты отправились в город, и только их и видели! То ли местные их пристукнули, то ли заблудились и сгорели, бедняги. Такой смерти и врагу не пожелаешь! А мы рисковать не стали, взяли еврея-проводника. Все так делают, и чёрт его знает, дружище Жанно, как эти сыны Израилевы ухитряются найти дорогу в этом Содоме с Гоморрою!

— Еврей-проводник, говоришь? — д'Эрваль удивлённо вздёрнул бровь. — И где же вы раздобыли эдакое сокровище?

— Недалеко от Кремля есть целый еврейский квартал. — принялся объяснять сержант. Туда ведёт улица со странным названием: «Varvarka». Ребята из нашей роты уже ходили туда, и знали дорогу. Правда, из-за огня они едва смогли найти верный путь, но всё же встретили на пепелище еврея. Тот рвал на себе пейсы, глядя, как горит синагога, где он состоял учеником раввина. Он немного говорил по-немецки — вернее, на этой дикой смеси польских и немецких слов, которую евреи полагают своим языком, — и рассказал, что он и его родичи снесли в синагогу всё самое ценное, что у них было, рассчитывая, что иудейский бог убережёт добро от огня. Но, видать, плохо они ему молились — ни добра он там после пожара найти не смог, ни родни. Ну, мы плеснули бедняге водки из манерки и посулили денег, если отведёт нас, куда нам нужно. Услыхав о деньгах, он совершенно успокоился, повеселел и через некоторое время уже стал расспрашивать, не продаём ли мы чего-нибудь по сходной цене? Ребята, услыхав это, много смеялись. Что за народ такой, только о прибытке и думают?

— У всякого народа свои обычаи, Адри. — наставительно сказал лейтенант. — Евреи хотя бы свой город не поджигают, как это делают русские. И в Смоленске, и здесь — право же, нация буйнопомешанных…

— Оно, конечно, так. — сержант поскрёб подбородок чёрными от золы пальцами. — Я его спросил: как можно думать о прибытке, когда вся семья, возможно, сгинула в огне? Так он знаешь, что ответил? Сказал, что бог Израилев не допустит такого несчастья, а сгорело только то, что было сверху. Люди же спрятались в подземельях, которых тут, оказывается, видимо-невидимо и, скорее всего, остались невредимы.

— Ну, остались и остались, тебе-то что за забота?

— Да я вот думаю: может, в этих самых подземельях помимо еврейских семейств, спрятано что-нибудь ценное? Вот бы где пошарить, вдумчиво, не спеша…

— Кто ж тебе мешает? — удивился д'Эрваль. — Расспроси своего проводника, где спуск под землю, и шарь там, сколько влезет. Только смотри, чтобы начальство не пронюхало, а то может и не одобрить. Сам знаешь, за грабёж населения полагается расстрел.

— Тогда одной половине армии придётся расстрелять другую. — ухмыльнулся Бургонь. — А потом и самим застрелиться. Видать, ты давно не был в Москве, Жанно и не знаешь, что тут происходит….

— Да уж вижу, вы времени даром не теряете. — он кивнул на солдатские ранцы, из-под крышек которых вперемешку со копчёными окороками и винными бутылками торчали позолоченные подсвечники и предметы церковной утвари. Вы, часом, не к Кремлю сейчас возвращаетесь? А то мы слегка заплутали…

— Так и есть, Жанно! — подтвердил сержант. — если хочешь, можете идти давайте с нами. Только уж и вы нам подсобите: ребята отыскали богатый дом, не тронутый огнём, набили дюжину тюков и корзин разным барахлом, а на себе тащить несподручно. Может, навьючим на ваших лошадей, раз уж вы всё равно идёте пешими?

Не успел лейтенант сдать дежурному офицеру рапорт о неудачной вылазке, как тот обрадовал его известием о новом назначении — и опять с фуражирской партией! Снова деревни, где из-за каждого плетня встречают их ненавидящие взгляды; снова опостылевшие, но от того не менее кровопролитные стычки с казаками и вооружёнными дубьём пейзанами — хотя, надо признать, на фоне охваченной пожаром Москвы это выглядит почти терпимо. Правда, этот раз д'Эрвалю предстояло сопровождать не скромный обоз с конвоем в сотню-полторы штыков и сабель, а большой отряд с артиллерией — маршал Ней, устав получать донесения о вырезанных малочисленных партиях, велел решить вопрос кардинально и послать за провиантом и фуражом такой отряд, о который обломают зубы любые партизаны.

Столь последовательными назначениями в одну фуражирскую партию за другой лейтенант был обязан одному своему качеству, весьма редкому у прочих своих соотечественников. Дело в том, что он немного владел русским языком — по большей части, читал, но немного мог и говорить. Как, почему гасконский дворянин овладел речью диких восточных steppes[1] — это была давняя семейная история, делиться которой он не собирался даже с вышестоящим начальством. Оно, впрочем, не слишком-то и настаивало: обычно в качестве проводников и сопровождающих, способных объясниться с местными жителями, привлекались поляки, но раз этими талантами обладает француз — тем лучше. Пусть отдувается, раз уж он такой полиглот! Д'Эрваль в свою очередь не возражал, пользуясь всяким поводом, чтобы улучшить свой разговорный русский. Смущало, правда, что собеседниками его были, по большей части, неграмотные, туповатые пейзане с крайне бедным словесным запасом — но тут уж, как говорят в Гаскони, «À cheval donné, on ne regarde pas la dent[2]…»

Отправляться следовало назавтра с утра, так что немногие оставшиеся ночные часы следовало посвятить отдыху и приведению в порядок потрёпанной амуниции. Обычно этим занимался Пьер, сорокалетний отставной солдат, уроженец деревеньки, расположенной неподалёку от имения д'Эрвалей, сопровождавший лейтенанта во всех кампаниях. Но во время недавней вылазки он получил сабельный удар, и сейчас пребывал в госпитале — так что рассчитывать приходилось только на себя. На действительно важные дела, те, ради которых он и явился в эту проклятую богом азиатскую страну, времени опять не оставалось, и это угнетало гасконца чрезвычайно. При штабе Нея ходили упорные слухи, что Император намерен оставить Москву и двинуться на юг, в богатые хлебом губернии, а значит, достижение заветной цели опять отложится на неопределённый срок…

С этими невесёлыми мыслями лейтенант и шагал по бесконечному коридору одного из кремлёвских дворцов, когда услыхал за спиной оклик, обращённый к его персоне.

— Лейтенант д'Эрваль? Вы-то мне и нужны! Я два дня вас разыскиваю, при штабе маршала мне сказали, что вас нет в городе. Скажите, вы до сих пор интересуетесь пропавшей библиотекой московских царей?

Очкарик-учёный с длинными, сальными, как у студента-якобинца волосами, ну конечно! За суетой этих двух недель д'Эрваль позабыл о том, что обращался к нему за помощью.

— Разумеется, нет, мсье! Служба, сами понимаете, времени на личные дела совершенно не остаётся. Неужели вам удалось что-то выяснить?

Физиономию учёного осветила самодовольная ухмылка.

— Признайтесь, вы ведь в это не верили? Полагали, что ничего у такого кабинетного червя, как я, не получится?

«…прямо-таки лучится от самодовольства! Неужели, и правда, сумел?..»

— Что вы, мсье, как можно! Я чрезвычайно высокого мнения о ваших способностях, просто…

— Не хитрите, юноша, это вас не красит. Я отлично знаю, что болтают обо мне завистники, так что можете не утруждаться. Да, мне действительно удалось кое-что разузнать. Надеюсь, вам это поможет. Понимаете, Император лично распорядился, чтобы я снял архитектурные планы с Кремля, не исключая и подземных помещений, которые здесь на редкость обширны и запутаны. И вот что мне удалось выяснить…

И он потянул из-за отворота сюртука уже знакомые д'Эрвалю записную книжку и карандаш.

[1] (фр.) степи

[2] (фр.) дарёному коню в зубы не смотрят.

В своих ожиданиях я нисколько не ошибся. Не успели стихнуть вечерние звуки в усадьбе Васильчиковых, как в мою дверь тихо, по мышиному, поскреблись. Я вскочил — на пороге возникла женская фигура в ночной рубашке до самого пола и с чепцом на волосах. В руке свеча в крошечном подсвечнике, дрожащий огонёк прикрыт ладонью. И не побоялась же, что её заметят лакей или дворовая девка, сунувшиеся в неурочный час в коридор хозяйского крыла… Хотя — что я знаю о нравах помещичьих усадеб? Может, у них тут так заведено, не на пустом же месте сочинялись анекдоты о барыне, гусаре и кучере…. В конце концов, Наталья Петровна вдова, а мимолётная интрижка с проезжим гусарским поручиком (ну хорошо, в моём случае, студентом-вольнопёром) вполне вписывается в классику сельской жизни — тем более, что упомянутый вольнопёр есть героический защитник престол-отечества, направляющийся с важным заданием в район боевых действий. Как тут не проявить всё возможное, пусть и нарушающее некоторые нормы христианской морали и нравственности, гостеприимство?

Детали опущу исключительно из соображений скромности. Скажу только, что очаровательная хозяйка имения похоже, всерьёз изголодалась от вдовьей своей доли, да и я сам с самого того момента, как оказался в прошлом, был совершенно лишён естественных плотских удовольствий. Ну, неважно с «бабским контингентом» в лагере действующей армии, а затаскивать на сеновалы пейзанок, как это и положено делать гусарам на постое, мне, видимо воспитание не позволяет.

Но — довольно досужих рассуждений. После того, как Анна Петров, вконец вымотанная ночными забавами (двадцать один год, помноженный на сексуальных опыт пятидесятилетнего мужика — это вам не баран чихнул!), удалилась к себе в покои, я внезапно осознал, что совершено не хочу спать. Не помогли ни хлопотный день, ни конный переход, ни обильный ужин, ни даже эротические упражнения, стоившие и мне немало сил. Сон не шёл, я встал, некоторое время посидел на широченном мраморном подоконнике, рассчитывая, что студёный ночной воздух прогонит бессонницу прочь. Но она упорно не сдавала своих позиций; тогда я запалил новую свечу от дотлевавшего огарка, оставленного в комнате сладкой вдовушкой, и принялся листать, нашедшуюся на столике книжку — изданный в Париже томик любовного содержания. Увы, моё убогое знание французского не позволило продвинуться дальше разворота с довольно-таки фривольной картинкой (ах, Наталья Петровна, ах, затейница) — и я, осознав, тщету своих усилий, улёгся на постель, закинул руки за голову и предался воспоминаниям. Красноватый диск луны — ночному светилу до полной фазы осталась одна ночь, — заглядывая в окошко, навевал подходящее к случаю настроение.

Итак, с провала в век девятнадцатый минуло едва больше месяца. Причём, в отличие от большинства попаданческих романов, которых я в своём времени проглотил несчитано, перемещение это шло… как бы это назвать поточнее… ступенчато. Всё началось с того, что я из лесного лагеря студентов-поисковиков под Вязьмой перенёсся в некую «туманную комнату» без стен с единственным креслом, где бестелесный голос объяснил мне предстоящую задачу: хоть тушкой, хоть чучелком, а предотвратить попытку изменения прошлого, которую намерен произвести ещё один, такой же, как я, попаданец. Причём никакой конкретики, включая целевую эпоху и характер предстоящего МНВ (привет старине Айзеку Азимову с его «Концом Вечности») названо не было — думай, что хочешь. Но особо долго гадать мне не дали — следующий «временной скачок» забросил моё сознание в 31 декабря 1979-го года, в собственное молодое тело, справляющее Новый Год в компании студентов-туристов в сельской библиотеке — и, что характерно, под той же Вязьмой. Это уже никак не могло быть совпадением, но не успел я выстроить хотя бы наскоро теории о том, что мне предстоит менять в наступающем олимпийском году, как снова «накрыло». Очередной, третий по счёту «перенос» отправил меня вместе со спутниками-студентами, зданием клуба-библиотеки со всем содержимым, включая сельский краеведческий музей и стоящий на заднем дворе трактор Т-16, в самое начало сентября 1812-го года. И вот тут-то, друзья, и началось самое занимательное…

Всего компания попаданцев насчитывала одиннадцать человек, не считая кота Даськи. Заведующая библиотекой, моя родная тётка Дарья Георгиевна и её сердечный друг, совхозный тракторист дядя Вася; девять туристов: руководитель похода, альпинист-четверокурсник Лёха, Дима Гнедин, секретарь комитета комсомола курса и по совместительству, мелкий фарцовщик, сибиряк Генка Мартынов, студент из Польши Гжегош Пшемандовский. Ну и я, студент второго курса Никита Витальевич Басаргин. Женская часть туристической группы была представлена настоящим интернационалом: студентка из Болгарии Матильда Брейер, её сокурсница из солнечной республики Алжир Далия Брахими и наша соотечественница Людочка, студентка медучилища.

Опуская большинство деталей, скажу только, что ларчик с заданием, полученным в «туманной комнате», открывался совсем просто. Неведомые затейники от хронофизики рассчитывали, что роль сакраментального МНВ (Минимально Необходимое Воздействие из упомянутого уже фантастического романа «Конец Вечности»), сыграет не что иное, как книги из совхозной библиотеки, а точнее — научно-популярные и художественные произведения, связанные, так или иначе, с историей девятнадцатого века. Что ж, задумано толково: попади хотя бы труд историка Тарле «Наполеон» в руки того, о ком эта книга была написана — события, и правда, могли бы свернуть в другую колею. Тем более, что все условия для этого были созданы: поляк Гжегош оказался, как и ваш покорный слуга, попаданцем «с двойным дном» — взятый из начала третьего десятилетия двадцать первого века, он тоже был реконструктором наполеоники и фанатичным патриотом Речи Посполитой, готовым на всё ради её неслучившегося триумфа. Ну а если при этом есть возможность ещё и насолить ненавистным москалям — совсем хорошо.

Для того, чтобы провернуть этот трюк, Гжегош прибег к помощи французов — и совсем, было добился своего, убедив су-лейтенанта, возглавлявшего фуражирскую партию, наплевать на поиски провианта и сена и срочно доставить содержимое библиотеки в ставку Императора — но тут в события вмешался автор этих строк. И тоже не один, а с группой поддержки в виде моего нынешнего спутника поручика Сумского гусарского полка Никиты Ростовцева, явившегося в семейное имение, чтобы увезти подальше от войны родителей и сестру. Бравый поручик выслушал попаданцев, подивился на артефакты из будущего в виде велосипедов и револьвера системы «наган» — и поверил. А поверив, убедил полковое начальство позволить сформировать партизанскую партию из казаков и гусар его эскадрона.

Дальнейшее стало, что называется, делом техники. Лихие гусары разгромили в пух и прах фуражирский обоз; драгоценное содержимое библиотеки после некоторых колебаний было предано огню, что, вроде бы, должно было поставить жирный крест на планах изменения истории. Однако Гжегош оказался не так-то прост: предвидя подобную развязку, он нагрузил самые важные тома на отдельную телегу и повёз её другим путём, через болота. И снова его преследовали неудачи: отряд казаков и взявшихся за вилы мужичков из соседней деревни догнали их, дали прямо на болотах бой и вынудили поляка бежать, утопив воз с его драгоценным содержимым в трясине.

А дальше пути попаданцев разошлись. Гжегош пристал к польским уланам; бежала со своим любовником, французским су-лейтенантом и алжирка Далия, решившая таким образом устроить свою судьбу в чужом, непонятном мире. Альпинист Лёха погиб, Гена Мартынов получил пулю, но сумел выкарабкаться. Матильда, Мати, моя давно забытая любовь, пристала к семье Ростовцевых, отправившихся в своё имение под Калугой. Кроме неё, в графском обозе ехал раненый сослуживец поручика барон Вревский, и на него у лишённой предрассудков Мати имелись некоторые планы. Комсомольский вожак сгинул неизвестно куда; тётка-библиотекарша решила вспомнить свою партизанскую молодость и вместе с дядей Васей, медсестрой Людочкой и Генкой Мартыновым присоединилась к крестьянам села Будищи, сколотившим партизанский отряд. В довесок с этой компашке будущие партизаны получили мощное подкрепление в виде трактора Т-16, переделанного в кустарный броневик. Что касается меня, то мы с Рафиком Данеляном остались с гусарами Ростовцева, приняли участие в Бородинском сражении, вместе с ними вошли в состав партизанского отряда Сеславина — и спустя несколько недель сумели-таки дотянуться до воза с книгами, спрятанными Гжегошем. Я схватился с поляком на клинках, сумел его одолеть — и к удивлению Ростовцева отпустил. А чему удивляться? Без книг серьёзного влияния на ход истории он оказать, пожалуй, не сможет — тем более, что выяснилось, что эта история, как оказалось, не совсем наша. С Гжегошем мы расстались… нет, не друзьями, конечно, но потенциальными союзниками. Уж очень хотелось выяснить, кто втравил нас (а заодно и десяток ни в чём не повинных людей) в эту дикую историю с перемещениям во времени. Видит бог, у нас обоих есть, что им предъявить…

За сладкими мыслями о предстоящей мести неведомым инопланетным (а может статься, даже иномирным?) затейникам, я не заметил, как провалился в сон. Это было почти забытое ощущение: спать на чистых простынях, на мягчайших перинах, под пуховым одеялом. Ничего подобного в моей походной жизни не случалось уже месяц, если не больше, и я разнежился настолько, что с трудом отреагировал на заливистую трель местного будильника — здорового красно-чёрного петуха, расхаживавшего по двору с видом законного хозяина здешних мест.

— В суп тебя, проклятого! — с ненавистью буркнул я, испытывая острейшее желание наплевать на планы раннего отъезда и снова завалиться спать.

Пора было, однако, вставать. Завтрак уже дымился на столе в гостиной, и хозяйка дома пустила слезу, прощаясь с гостями: «после войны обязательно приезжайте погостить, господа, буду рада…» Огненные взоры, которые сладкая вдовушка нет-нет, да бросала на меня из-под скромно приопущенных ресниц, говорила, в чём именно выразится эта радость…

В итоге мы тронулись в путь только в половину восьмого утра, безнадёжно выбившись из намеченного графика. Чемоданы и седельные сумки топорщились от свёртков с разного рода аппетитной снеди и бутылок — «подорожники», собранные нашей гостеприимной хозяйкой. Ростовцев, обо всём, конечно, догадавшийся (гусар, как-никак!), усиленно меня подкалывал и пытался расспрашивать о подробностях минувшей ночи. В ответ я хмурился, изо всех сил стараясь принять суровый, независимый вид — не хватало ещё предстать перед боевым товарищем в образе жиголо, охмуряющего состоятельную дамочку бальзаковского возраста! А сам волей-неволей задумался: шутки шутками, а случись что с Ростовцевым — имение милейшей Натальи Петровны может послужить хотя бы временным убежищем. Кому придёт в голову искать попаданца в таком медвежьем углу? Да и хозяйка порадуется возможности без помех потешить свою женскую природу…

День прошёл без приключений. Не желая загонять лошадей, мы двигались, чередуя крупный шаг со строевой рысью, и вполне могли бы к полуночи добраться до цели нашего вояжа. Но Ростовцев решил не рисковать и сделать небольшой крюк, заночевав в селе Воскресенское, имении старинного приятеля его отца, гофмейстера двора Его Императорского Величества графа Тюфякина, от которого до сельца Павлово оставалось ещё вёрст двадцать. Самого графа в имении не оказалось, он был в Петербурге, где исполнял нелёгкие обязанности вице-директора Императорских театров. Управляющий Ростовцева в лицо не знал, но, увидев гусарскую форму и услыхав грозное «коней вели обиходить и покормить, кан-н-налья, а нам — чтоб сейчас ужин и постели!» — спорить с важными гостями не рискнул.

За грозным окриком последовали неизбежная суета дворни, потом — обильное застолье и мягкие постели. На этот раз мы тронулись в путь в пять утра, едва проглотив завтрак. Перед отъездом Ростовцев потребовал у управляющего два комплекта крестьянского платья. Тот удивлённо крякнул — «чего только придумают господа!» но принёс требуемое. Из Воскресенского мы выехали в облике то ли зажиточных крестьян, то ли мелких купцов: суконные армяки, поддевки и порты из полосатой бело-синей льняной ткани с хорошими козловыми сапогами. Сабли и пистолеты предусмотрительно завернули в тряпицы, а форменные гусарские вальтрапы прикрыли потёртыми попонками, позаимствованными на конюшне. Сделано это было по моему настоянию: окрестности Богородска сейчас под плотным контролем партизан Герасима Курина, а я хорошо помнил, что в прошлой истории мужички-богоносцы слабо заморачивались вопросами патриотизма и далеко не всегда давали себе труд отличить французский мундир от русского. Рассуждали просто: пори вилами всех, Господь на небесах разберёт, тем более, что богатую добычу можно взять с офицера, и неважно, какому из двух Императоров тот служил при жизни…

Нам повезло: на просёлочной дороге мы нос к носу напоролись на разъезд павлоградских гусар. Их бирюзовые с алыми шнурами ментики поверх зелёных доломанов поручик узнал издали, а узнав — приподнялся на стременах и радостно замахал шапкой. Я же, извернувшись в седле, полез в седельный чемодан за фуражкой и форменной курткой, перешитой из старого доломана — скрывать наше подлинное обличие больше не имело смысла.

Старшим у павлоградцев оказался совсем юный корнет, живо напомнивший мне нашего Веденякина — безусый, румяный, пухлые щеки с девичьим пушком. Узнав, кто мы такие, он подобрался, поприветствовал Ростовцева, вскинув ладонь к киверу, и поручик, после секундного колебания ответил тем же, коснувшись кончиками пальцев меховой оторочки своей суконной крестьянской шапки. На бумагу, выданную поручику в ставке светлейшего, корнет даже не взглянул: «вот приедем, отдадите господину штаб-ротмистру, а мне недосуг сейчас разбирать!» — и повернул коня, сделав знак следовать за собой. Мы подчинились, причём я обратил внимание, что двое из четырёх гусар поехали за нами следом, как бы невзначай положив ладони на торчащие из ольстров пистолетные рукояти. Корнет-то молодец — хоть и молод, а службу помнит и бдительности не теряет.

До богатого села Павлова, где встали на постой павлоградцы, оставалось вёрст семь. По дороге мы разговорились, и корнет — фамилия его была Алфёров, из помещиков екатеринославской губернии — объяснил, что полк их вообще-то, состоит в Третьей обсервационной армии генерала Тормасова. Эскадрон же, в котором корнет числится субалтерном, занимался набором в подмосковных губерниях рекрутов, и когда части маршала Нея заняли город Богородск и стали рассылать по всему уезду фуражиров — были подчинены начальнику Владимирского ополчения, князю Голицыну. О крестьянском воинстве Герасима Курина он рассказывал много и с подробностями.

— …сбились, значит, местные мужички — а они тут зажиточные, из государственных крестьян, крепости отродясь не нюхали — в дружину самообороны. Начальствовать над собой выбрали главных заводил, местных жителей, Курина Герасима и Егора Стулова, и на сходе порешили задать лягушатникам перца. Неделю назад распушили крупный обоз в сельце Большой двор — взяли пленных, две обозные телеги, да ружей с десяток. О сей конфузии доложили Нею, тот осерчал и велел примерно мужичков наказать. Но не тут-то было: Курин со товарищи успели собрать тысячи три пешего войска и с полтысячи верхоконных.

— Три тысячи, и ружья есть? — восхитился Ростовцев. — Так эти мужички выходят героями! Не всякая армейская партизанская партия такими успехами может похвастать!

О наших верных союзниках, будищевских «партизанах с мотором» он благоразумно умолчал. Похоже, распоряжение главнокомандующего о переброске отряда в Богородский уезд, на помощь, пропало втуне — здесь и без них неплохо обходятся. Пока, во всяком случае.

— Да уж герои… — корнет иронически хмыкнул. — Мужички, как застали французов врасплох, так сразу силу свою почуяли. Раньше-то они жили тишком да молчком, работу свою работали, в церкви молились да в кабаках хлебное вино хлестали по престольным праздникам. А тут — хватай дреколье, разбивай обоз, воинских людей режь почём зря! Ещё и с барышом останешься: лошади, телеги, добро — французы-то не налегке шли… кой-какое. Ружья, опять же, с саблями и пистолями немалых денег стоят. Почесали мужички затылки: «как, выходит, хорошо-то воевать: и прибыток тебе, и от начальства почёт и награда, глядишь, выйдет!» А супостаты сплошь в красивых мундирах, сукнецо, добрые шинели, башмаки юфтевые, сапоги, — далеко не всякий мужик, даже из зажиточных, такую одёжку себе построит. Как не повоевать, раз такая выгода!

Дорога вскарабкалась на бугор, с которого открылся вид на окрестные поля с перелесками. Едущий рядом со мной гусар приподнялся на стременах, вглядываясь. Примерно в версте впереди, пылили двое всадников, направляясь туда же, куда и мы с павлоградцами.

— Куринские. — определил корнет. — Мужицкая, прости господи, кавалерия. Сабель-то у них на всех не хватает, да и рубить клинком с седла — тут навык нужен. Так они, черти, удумали сажать косы торчком, навроде косинеров Костюшки, и вооружать ими своих всадников.

Услыхав о польских повстанцах, Ростовцев удивлённо приподнял брови — корнет был слишком юн, чтобы принимать участие в подавлении польского восстания 1794-го года. Юноша намёк понял и щёки его слегка попунцовели.

— Это мне батюшка рассказывал. Он служил в корпусе генерал-поручика Ферзена, командовал егерским батальоном. В деле у под Мацеёвиц был ранен, лишился руки, и с тех пор безвылазно живёт в имении.

— Мой отец тоже был в польском походе. — сказал Ростовцев. — Только он у графа Суворова был, начальником артиллерии. Ну да дело прошлое, корнет — что вы там о наших пейзанах рассказывали?

— Ну вот, отбили, значит, мужички село Большой Двор… — торопливо продолжил юноша, обрадованный переменой темы. — Но там в то время были не французы, а вюртембержцы из корпуса Нея. Немцы, известное дело, народ основательный, злопамятный. В отместку они спалили деревеньку Степурино, повесили одного из тамошних заводил — а может, и не заводил, кто теперь разберёт… Куринцы сгоряча и их оттуда выбили взашей, а потом дотумкали, что дело-то может обернуться куда как худо — в следующий раз супостат может и полком заявиться, при пушках! Вот Курин со Стуловым и кинулись к князю Борису Андреичу Голицину, подмогу вымаливать. Тот поначалу хотел весь наш полуэскадрон с ними отправить, но полковник Нефедьев отговорил — мол, самим надо, куда с одной пехотой? В итоге в помощь самооборонцам выделили две дюжины казачков Денисова полка да столько же наших гусар под командой штаб-ротмистра Богданского. К нему-то мы сейчас и едем. Недалеко уже осталось — во-он за той рощицей оно самое Павлово и есть…

И он указал на редкий перелесок, за которым рисовалась на фоне блёклого октябрьского неба колоколенка сельской церкви.

***

В Павлово мы задерживаться не стали. Не застав там Богданского — штаб-ротмистр передислоцировал свой отряд в село Большой Двор, на соединение с главными силами куринцев — мы дали передохнуть лошадям, наскоро перекусили от щедрот местного старосты и двинулись следом за павлоградцами. Проводниками с нами отправились двое мужиков, тех самых, которых мы видели давеча на дороге. Тот, что постарше, крестьянин одной из окрестных деревень носил имя Герасим (я едва не поинтересовался, есть ли у него собака, и не Муму ли её кличут) с физиономией, до самых глаз заросшей чёрной, с проседью, проволочной бородой. Сидел он на неказистой, лохматой, словно дворовая собака Жучка, кобылёшке «охлюпкой» — седло заменял кусок овчины, прихваченный подобием подпруги, а вместо стремян ноги в лаптях с онучами Герасим вдевал в верёвочные петли. Вооружён он был упомянутой уже косой в дополнение к французскому сапёрному тесаку со страхолюдной пилой на обухе, продетом, за неимением ножен, в лыковую петлю.

Второй сопровождающий, житель Павлова по имени Гнат, был лет на десять моложе. Он мог похвастать куда более богатым снаряжением. Лошадь его, явно трофейная, приученная ходить в строю, красовалась под хорошим седлом, которое Ростовцев объявил французским, строевым. Сам всадник щеголял в четвероугольной красного сукна шапке и синем гусарском ментике со споротыми шнурами. На вопрос ростовцевского ординарца Прокопыча, зачем он испортил эдакую красоту, Гнат ответил: «а как же не спороть-то? Наши мужички как увидят снурки — разбирать не станут, оглоушат ослопом, как прочих хранцузов. А те снурки я Матрёне отдал, младшенькой своей, кровиночке — она, даром что несмышлёная, всего пять годков от роду, а до всякого рукоделья шибко охочая. Пу-ущай порадуется!..»

Вооружился Гнат на зависть любому «самооборонцу». Вместо косы пика, настоящая, уланская, с двуцветным красно-белым флажком-флюгаркой на красном древке и с кожаной петлёй для руки; на поясе — драгунский французский палаш в жестяных ножнах, когда-то блестящих, а теперь обильно тронутых рыжей ржавчиной. Из-за кушака высовывался старинного облика пистолет — судя по форме ручки и уцелевшим кусочками перламутра, некогда составлявшим богатую инкрустацию, персидской или турецкой работы.

— На Сухаревке пистолю-то укупил? — спросил Прокопыч, разглядывая грозное оружие. Гнат успел похвастать, что до «пришествия Бунопартия» частенько ездил в Москву — возил на продажу платки и шёлковые шали с ткацкой фабрички, которую держит его брат и трое других жителей Павлова, тоже промышляющих ткацким ремеслом. «Потому, мне доверие есть! — говорил он. — Весь товар распродам, всё, что велено, закуплю на рынке, ни на полушку в обман не введу!»

— Знам мы енту Сухаревку! — буркнул Герасим, услыхав вопрос Прокопыча. Я уже успел заметить, что крестьянин недолюбливает своего зажиточного «соратника» и не упускает случая его подколоть. — Оне всем селом в Москву ездили. Как войско и жители ушли по распоряжению ихней светлости градоначальника графа Растопчина, так павловския сейчас поклались на телеги и в город поехали.

— Грабить, што ль? — понимающе ухмыльнулся Прокопыч.

— А то как же! Добро-то брошено, бери, не хочу! Небось, не хватится никто…

— А не испугались, что лошадей французы отнимут? — поинтересовался уже я. Мне было, конечно, известно — и из книг в прошлой жизни, и из рассказов московских беженцев в этой — что крестьяне подмосковных уездов не отказывали себе в удовольствии разграбить оставленный на произвол судьбы город.

Гнат собрался ответить и даже открыл до этого рот, но Герасим снова влез со своими объяснениями:

— А чего им пугаться-то барин? Хранцузы к ним с полным уважением: везите, мол, в город хлеб, муку, говядину и прочие припасы — всё купим! Да только не вышло у павловских прибытка: супостаты им негодными бумажками заплатили! А павловские и рады — вернулись домой, собрали по дворам, у кого что по сусекам запасено — и снова в Москву, торговать. Опосля полицейский чин из Владимира, от губернского начальства приезжал и растолковал, то за те негодные бумажки, буде кто ими расплачиваться вздумает, каторга выходит, Сибирь. То-то же воя да плача по павловским дворам стояло в тот вечер…

И захохотал, широко распахивая щербатую пасть. Горю соседей, попытавшихся нажиться на поставках и попавших впросак с фальшивыми купюрами, он явно не сочувствовал.

— Да уж, энтот объяснит… — буркнул себе под нос Гнат. Герасима он явно побаивался. — Брательник мой стал, было, расспрашивать, что да как, так его сейчас кулачищем в зубы!

— С вашим братом только так и надо! — отрезал крестьянин. — У людёв горе, супостат город разоряет, — а они грабить!

— И очень напрасно вы так говорите, дядечка! — осторожно возразил Гнат. — Рази ж мы какие злыдни? Взяли, что брошено — добро пропадает, не хранцузу же его оставлять?

— Уж у вас, храпоидолов, известно, не пропадёт! — ухмыльнулся Прокопыч. — Жители московские добро наживали, горбатились, что от родителев получено, берегли да приумножали, а вы и рады растаскивать. Как же, не пито-не едено, дармовой прибыток!

— А когда народ из Москвы бежал кто с чем — не вы ли за подводы втрое, вчетверо ломили? — перебил ординарца Герасим. Дискуссия задела его за живое. — Вот уж верно говорят: кому война, а кому мать родна! Хужей татар, право слово…

— Это мне-то мать родна? — не выдержал Гнат. — Это я-то хужей татарина? Да хранцузы кума моего из деревни Сепурины повесили до смерти! И два двора ишшо спалили — а ты на меня лаешься, быдто я корысти ради, а не за веру стражаюсь! А ежели я за обидные да пакостливые слова в рыло те заеду?

Герасим почернел лицом и перекинул ногу через спину кобылёшки. Гнат, раззадоренный собственной решимостью, тоже прицелился соскочить с седла — и быть бы тут сече великой, если бы не Ростовцев, до поры до времени молча развлекавшийся назревающей склокой.

— А ну прекратить! — поручик говорил негромко, но тон его подействовал ссорящихся подобно ушату ледяной воды. — Кто из вас мер-р-рзавцы, вздумает сейчас кулачки поразмять — самолично прикажу выпороть! И никакой Курин вам не поможет, будь он хоть трижды ерой — сам же портки с вас сымет и под плети пристроит…

«Самооборонцы» угрюмо косились на встрявшего некстати офицера, но спорить, а тем более, выказывать неподчинение, не рискнули — в том, что Ростовцев он исполнит свою угрозу, сомнений ни у кого не возникло. Прокопыч же из-за спины барина строил зверские рожи и многозначительно похлопывал по ладони сложенной вдвое нагайкой.

— Да вы рожи-то не супьте… — продолжал поручик, уже примирительным тоном. — Не время сейчас лаяться промеж себя — не сегодня-завтра француз двинется из Богородска на ваш Большой двор — вот там и посмотрим, что вы за Аники-воины…

Штабс-ротмистр Богданский нашему появлению не сликом-то обрадовался. Старый служака сразу сообразил, что речь идёт не о долгожданной подмоге, (какая может быть подмога, если дело ожидается уже назавтра, а потенциальное подкрепление до сих пор торчит аж в Вяземском уезде?) а о самой банальной инспекции. Но против воли начальства не попрёшь, особенно если та подтверждена бумагой за личной подписью главнокомандующего. Так что Ростовцев отправился на «военный совет», который ротмистр назначил вместе с Куриным и его командирами, а нам с Прокопычем ничего не оставалось, как обустроиться на отведённом для постоя амбаре — избы в Большом дворе все были переполнены, а выселять, пользуясь нашим официальным статусом, постояльцев не хотелось. Обошлись сеновалом — благо ночи стояли тёплые, дождя не предвиделось, и в щелях крыши, кое-как прикрытых прошлогодней прелой соломой, проглядывало чёрное, в крупных, как вишни, звёздах, небо.

Ординарец Богданского, на которого ротмистр свалил заботы по обустройству важных гостей, приволок охапку войлочных попон и овчин: «Устраивайтесь, господа хорошие, клопов на сеновале спасибо Николе-угоднику нет, не то, что в избах…» Прокопыч сбегал к кострам, у которых гусары варили кулеш и вскоре вернулся с чугунком, полным ароматной, шкворчащей растопленным салом смеси пшёнки и мелко накрошенной репы. Под мышкой он волок четвертную бутыль с мутноватой жидкостью — «Ничо, вашбродие, пить можно. Я спробовал, чистый полугар!» Я извлёк из седельной сумки нарезанное копчёное сало, полкруга домашней колбасы, надломленный пшеничный каравай и завёрнутые в тряпицу луковицы — остатки «подорожников», взятых ещё в имении сладкой вдовушки Натальи Петровны и в ожидании Ростовцева мы принялись за трапезу. Прокопыч раскурил трубочку и принялся попыхивать, выпуская клубы голубого дыма. Мы, прикончив больше половины кулеша и основательно приложившись к «полугару», наслаждались заслуженным отдыхом. Прокопыч пристроил на приколоченной вдоль стены доске огарок в жестяном, с закопченными до непрозрачности стёклами, ручном фонаре. Я, увидав это приспособление, слегка напрягся — не дай Бог искра, или кусок тлеющего фитиля, вокруг-то сухое, как порох сено! Но обошлось; дрожащий язычок пламени отбрасывал на стены амбара уютные оранжевые сполохи, и в их свете я принялся изучать бумажку, прихваченную в штабной избе Богданского — ещё до того, как меня оттуда вежливо, но настойчиво выставили.

На грубой серой бумаге, пахнущей ладаном и воском, теснились строчки церковного полуустава. Читать тексты, написанные «старым стилем», со всеми этими «ятями» «ерами» и «фитами» я уже научился прилично, но тут мои способности дали сбой. Буквы, вроде бы, знакомы, отдельные слова тоже — а вот в осмысленный текст они складываться никак не желали.

Прокопыч, заметив мои страдания, взял бумажку, развернул, разгладил на колене.

— Дьячок местный писал. Он у Курина со Стуловым навроде штабного писаря и полкового священника: и приказы строчит, и молебен перед каждым делом молебен служит на одоление супостаты. А грамотки те по деревням рассылают — вообразили, вишь, себя новыми князем Пожарским и Козьмою Мининым….

Ординарец повернул листок так, чтобы на него падал тусклый свет из фонаря.

«Любезные друзья!

Вы народы Веры русской, вы крестьяне православные, вы стараетесь за Веру, умирайте за царя. Для чего ж мы есть крестьяне, чтоб за Веру не страдать. Для чего ж мы православны, чтоб царю нам не служить? Государь наших сердец, что родной он нам Отец, если он про нас спознает, без награды не оставит…»

Скрипнула дверь. Я обернулся — на пороге стоял Ростовцев, босой, с сапогами и саблей под мышкой, в сбитой на левое ухо фуражке. От поручика ощутимо тянуло самогоном. Прокопыч торопливо вскочил, поставил на попа большую плетёную корзину. Поручик присел, крякнул, устраиваясь поудобнее. Ординарец принял вещи, бросил на сено и протянул начальству чугунок с торчащей из него ложкой.

— Не надо, я уже повечерял у ротмистра. — помотал головой поручик. — А вы, я виду, уже причастились? Наливай тогда, и на боковую, завтра предстоит горячее дело. Авангард Нея на подходе. Встали на ночь неподалёку, в деревеньке Грибово — казачки уже успели побить разъезд вюртембергских конных егерей и даже пленного взяли. Говорит, большой отряд идёт, с батальоном пехоты и четырьмя шестифунтовками. Так что без драки никак не обойтись.

— Может, зря мы тогда не дождались наших? — спросил я. — «Бронепердунок» аргумент серьёзный: разок-другой плюнуть огнесмесью по пехотному строю, да так, чтобы всем вокруг видно было — побегут, как миленькие, просто от ужаса и непонятности. Да и гусары с казачками не помешали бы, у нас сабель уж точно, не меньше, чем у Богданского…

— Так-то оно так. — Ростовцев покачал головой. — Но только французы ждать не станут. Даже если двигаться ускоренным маршем, да обойдётся без происшествий и стычек по пути, раньше, чем через три дня отряду до Павлова не добраться. Да и топлива сколько пожгут, сами же говорили — взять его негде.

— Ну, положим, если постараться, то замену мы сыщем. Биодизель, скажем, из льняного масла… короче, варианты есть. А по срокам — да, боюсь, вы правы. Разве что, убедить Курина отдать Большой Двор и отойти в ожидании подкреплений? Объяснить, что потери будут меньше, то да сё…

Ростовцев покачал головой.

— Даже и думать нечего. Курин и его мужички село нипочём не отдадут. Народишко упрямый, злой, к тому же — силу за собой почуяли. А сам Курин ещё и славы жаждет и похвалы от начальства — если разобьёт авангард Нея без дополнительных подкреплений, то весь почёт ему выходит. Так что, все решится завтра, а сейчас — спать!

Сон никак не шёл. Не помогала даже смертельная усталость после изнуряющей скачки, когда меньше, чем за сутки д'Эрваль добрался до небольшого села, занятого французским авангардом. Как он ухитрился при этом не загнать своего ганноверского жеребца — оставалось только гадать… В-общем, поворочавшись с полчаса на лавке в душной, вонючей крестьянской избе, лейтенант не выдержал и, накинув поверх рубахи, шинель вышел во двор.

Здесь повсюду догорали костры, маячили возле покосившейся жердяной изгороди обозные фуры, стояли составленные в козла ружья. Возле коновязи фыркали притомившиеся за день лошади, пахло супом, неизменным походным блюдом французской армии, сдобренным на этот раз добытой у местных пейзан говядиной. Кучки солдат гомонили у огня по-немецки и гасконец, услыхав их гортанную речь, скривился. Адъютант самого маршала — важная птица, вот только вымотанным долгим дневным маршем и постоянным ожиданием налёт русских герильясов солдатам (это были вестфальские пешие егеря из корпуса Нея) было на него решительно наплевать. Никто не подвинулся, не позвал лейтенанта к огню, не сунул в руку кружку подогретого вина с щепоткой корицы. Не то, чтобы ему так уж хотелось есть — перед сном он перекусил куском грубого ржаного хлеба и ломтём сала с луковицей — но как же с солдатским товариществом, свойственным всем, кто служит в рядах Великой Армии? Впрочем, глупо ждать от немцев приличных манер, или хотя бы простой доброжелательности по отношению к французскому офицеру… Унижаться же до просьбы пустить погреться у огня, не хотелось. Оно конечно, Liberté, Égalité, Fraternité[1] — но, кто такие эти колбасники, чтобы их упрашивал о чём-то потомок одного из древнейших гасконских дворянских родов?

К ночи заметно похолодало — октябрь есть октябрь, тем более здесь, на бескрайней русской равнине, где снег, как говорят, выпадает даже в ноябре. Д'Эрваль постоял немного у задней калитки, наблюдая за струящейся позади огородов речушкой. Огляделся, обнаружил на берегу низенький стожок сена, невесть как избегшим внимания фуражиров и не пошедший на солдатские постели. Это прибежище показалось предпочтительнее крестьянской избы — здесь хотя бы не смердело скисшим капустным супом и прелыми тряпичными обмотками, которые русские пейзане наматывали поверх своих плетёных из полос коры башмаков — обмотки эти именовались непроизносимым словом «оnuchi». Гасконец устроился в стогу, завернувшись в шинель. Мелькнула мысль сходить к коновязи, где сох на жердине его вальтрап, но по здравому размышлению от идеи лейтенант отказался — пока будешь ходить, набредёт со двора притомившийся стрелок и займёт такое удобное место. Не в склоку же с ним вступать, козыряя офицерским чином…

Сон всё не шёл. По небу, закрывая россыпи звёзд, проплывали редкие облачка, и д'Эрваль подумал, что бессонница его какая-то необычная, тревожная — ворочается внутри эдакий червячок и грызёт, грызёт, предупреждая… о чём? Вряд ли о грядущей смерти — конечно, назавтра предстоит жаркое дело, но ему, как присланному из штаба маршала адъютанту, совершенно незачем лезть в первую линию и скрещивать свой клинок с дрекольем местных пейзан. Но червячок всё ворочался и грыз, и тогда он засунул ладонь за ворот рубашки и нащупал тонкий витой шнурок, на котором висел небольшой, отлитый из бронзы, крест.

В окрестностях Табра семью д'Эрвалей спокон веку почитали, как добрых католиков, несмотря на то, что во время гугенотских войн тогдашний глава семейства присоединился к свите Генриха Бурбона — будущего короля Франции Генриха Четвёртого. Здесь же, в армии Наполеона религия была не в чести, и мало кто обратил бы внимание на странную форму крестика. На первый взгляд ничего необычного — четыре одинаковые расширяющиеся лопасти, как у креста мальтийских рыцарей, только не раздваивающиеся, а а оканчивающиеся тремя зубцами, чем-то напоминающими древнюю геральдическую корону. Сходство усиливали шарики на каждом из «зубцов», и у любого католического священника наверняка возникло бы к владельцу этого креста немало вопросов. Но где, скажите, взяться этому самому священнику на биваке вестфальских стрелков, которые, к тому же, сплошь кальвинисты, и в католических символах разбираются, как русская хрюшка в греческих оливках?

Вот уж удивились бы сослуживцы лейтенанта д'Эрваля, увидав, что он, вытащив крестик, сначала благоговейным жестом приложил его ко лбу, а потом поцеловал и принялся что-то шептать под нос на незнакомом языке! Но любопытствующего рядом не случилось, и некому было поинтересоваться, что за странный религиозный обряд отправляет лейтенант. Впрочем, свобода совести и вероисповеданий — несомненное завоевание Французской Революции, и в армии к нему относились с неизменным уважением. Хочет бормотать — пусть бормочет, его законное право…

Лейтенант закончил читать молитву и спрятал крестик за пазуху. Обязательно надо остаться завтра в живых. Нет, смерти он не боялся — но в этом случае клятва, которой уже седьмой век следует род д'Эрвалей из Гаскони, останется неисполненной. Потому что он последний, кто может сделать всё, что нужно — и видит Бог, речь идёт отнюдь не о поисках какой-то там книжонки, напечатанной, к тому же, немцем.

Должен сделать, потому что — больше некому.

[1] (фр.) Свобода, равенство, братство — один из лозунгов Французской революции, весьма популярный и в армии Наполеона.

На телеге стоял высокий, с окладистой бородой, мужчина. Вокруг плотной толпой сбились мужики — суровые, обвешанные ружьями, саблями и пистолями. Личная гвардия Герасима Курина, его телохранители и последний резерв на самый крайний случай.

— Сам Курин, — подтвердил стоящий рядом казак. — А енти, рядом с ним — дружки явонныя. Отчаянный народишко, разбойники!

Я покосился на запястье, где исправно тикали часы — «старые добрые «Командирские», привезённые из двадцатого века. Семь-тридцать утра; базарная площадь перед церковью села Большой Двор битком набита людьми. Мы — десятка два гусар и столько же казаков — стоим верхами позади огромной, тысячи на полторы, толпы. В глазах рябит от армяков, кафтанов; некоторые «самооборонцы» щеголяют в синих солдатских сюртуках, уланских куртках, разноцветных гусарских ментиках и прочих предметах трофейного обмундирования — всё со споротыми эполетами, шнурами, галунами. Над головами колышется щетина самодельных пик, насаженных торчком кос и вил-тройчаток; кое-где мелькают длинные пехотные ружья с примкнутыми штыками и страховидные ослопы и цепы с билами, утыканными заострёнными железяками и вбитыми в дерево ржавыми подковами.

Стоящий на телеге человек поднял руку, гомон толпы стал стихать. Я ожидал, что голос его будет соответствовать внешности — зычный, низкий, как и полагается народному вождю. Но Курин заговорил высоким, срывающимся тенором:

— Любезные друзья, постараемся за отечество свое и за дом пресвятые богородицы. Неприятель грозит наше селение предать огню, а нас в плен побрать и с живых кожи поснимать за то, что мы ему неоднократно упорствовали сражением!

Он старательно выговаривал слова, и мне пришло в голову — а не зазубрил ли он речь заранее, по бумажке, написанной дьячком-писарем?

Курина на телеге сменил тщедущный попик в обтрёпанном подряснике. Плешь на голове, обрамлённую редкими пегими волосами, прикрывает колпак-скуфейка, борода редкая, седая, смешно торчала вперёд. И тут же с колокольни Воскресенской церкви загудела медь, крестьяне стали стаскивать шапки, обмахивались крестными знамениями, опускались на колени. Я огляделся — казаки с павлоградцами истуканами сидели в сёдлах, обнажив головы.

А попик выводил:

— Скорый помощниче всех усердно к тебе прибегающих, святый благоверный великий княже Александре! Ты в житии твоем ревнитель и защитник православныя веры был еси: и нас в ней твоими к Богу молитвами непоколебимы утверди. Ты, победив полки супостата, от пределов российских отгнал…

— Молитва святому благоверному князю Александру Невскому! — растолковал казак. Он часто, истово крестился, комкая суконную шапку в левой, сжимавшей поводья руке. — Крестьянам без молебна неможно. Люди они не воинския, как живот свой положить? А так — пропели молебен со акафистом, простились друг с другом, и с помощию божиею приуготовились!

Позади фыркнула, захрапела лошадь. Я обернулся — штаб-ротмистр Богданский собственной персоной. Кивер зажат под локтем, правая рука вздёрнута, пальцы собраны в приличествующую щепоть. Из-за плеча у него ухмылялся корнет Алфёров — тоже с непокрытой головой, однако, креститься по примеру начальства и не думает. Я ответил ему улыбкой: Мальчишка, вольнодумец, что с него взять…

— Ну, всё, господа, помолились, и довольно. — заговорил штаб-ротмистр. Настроение у него было приподнятое в ожидании лихого дела. — Как в писании: «Богу Богово, а кесарю-кесарево». Сейчас скачем на дальнюю околицу и занимаем позицию в рощице. Диспозиция такая будет: куринцы лягушатников в село впустят — сделают вид, что они мирные жители и о сопротивлении даже помыслить не могут. «Мол, мы всё вам продадим, в этой усадьбе муку возьмёте, а с повозочкой давайте в другую усадьбу, там стог сена есть, а там дальше пройдёте по домам, хлебушком и картошечкой разживётесь…» А когда передовой отряд растащат по дворам — тут-то другие мужички, которые по избам сидеть будут, на вилы их и поднимут. А мы в засаде момент выждем. Французы вояки серьёзные, и даже если их врасплох застать, драться будут крепко. Пушки, опять же — непременно они их на левом фланге поставят, возле сосновой рощи, чтобы село держать под обстрелом. Вот по ним мы и ударим в первую очередь!

Павлоградцы с казаками одобрительно загомонили. Захватить внезапным наскоком из засады пушки, разогнать орудийную прислугу — это было привычно, и они уже предвкушали, как будут скакать, стрелять, рубить…

Штаб-ротмистр крутанул на месте свою рыжую кобылу, заставив испуганно попятиться обступивших нас мужиков.

— Вот что, корнет… — он обернулся к Алфёрову, по-прежнему весело скалящему все тридцать два зуба, — сейчас берите троих гусар и выдвигайтесь в аванпост, на тот берег реки. Далеко не отходите, затаитесь в ивняке и наблюдайте. Появится неприятель — в перестрелку не вступать, отступайте к селу. А вы, господа штабные — с нами, или как?

Это самое "или как?" было адресовано нам с Ростовцевым и содержало в себе не слишком даже завуалированное оскорбление. Мы не были штабными, и Богданскому прекрасно это было известно. Тем не менее, Ростовцев выпад проигнорировал — кивнул и развернул коня, направляясь следом за павлоградцами. Я поудобнее перехватил повод, а другой рукой нащупал чехол у седла, из которого высовывался на ковбойский манер приклад мосинского карабина.

«…Что ж, раз надо — повоюем…»

Пушечные жерла один за другим развернулись в сторону села. Номера откатывали в тыл зарядные ящики, уводили лошадей, разбирали банники, прибойники и торопливо занимали положенные места у орудий. Стоящий рядом с д'Эрвалем капитан-артиллерист довольно крякнул — батарейная полурота демонстрировала недюжинную выучку, и командира радовало, что адъютант маршала видит, как славно они справляются со своими обязанностями.

Лейтенант повернулся в седле. Справа по бревенчатому мостику переправлялась через речку Вохонка пехота; вюртембергские конные егеря в своих зелёных с жёлтой отделкой мундирах и высоких гребнястых касках уже рысили по направлению к селу. За ними тарахтели обозные телеги и поспевали, порой переходя на бег, как и положено лёгкой пехоте, стрелки-вольтижёры. Всё правильно — передовой отряд выдвигается вперёд с целью оценить обстановку и произвести разведку. Позади, за их спинами, в полном соответствии с составленной диспозицией разворачивались главные силы, имея на левом фланге, у опушки сосновой рощи, четыре восьмифунтовки. Так что, засел в селе неприятель, или его там и в помине нет — теперь уже роли не играет. Никто не собирается миндальничать с восставшими; надо будет вешать — значит, станут вешать. Успехи блестящих военных кампаний Императора построены на непреложном правиле: «война сама себя кормит», а значит, русским пейзанам, хотят они того, или не хотят, придётся поделиться припасами. Или умереть, всё равно потеряв своё имущество вместе с жилищами, которые в таком случае предадут огню.

Замыкающие пехотинцы вслед за повозками втянулись в село. Д'Эрваль приподнялся на стременах и приложил ладонь козырьком к киверу. Ничего — ни суеты, ни мечущихся туда-сюда людей, ни прочих обязательных признаков стычки и начавшегося грабежа. Похоже, посланные вчера разведчики что-то напутали, и в селе — как его там, «Grande Сour»?[1] — неприятеля нет. А может они все сбежали ночью, узнав о скором приближении авангарда? Что ж, разумное решение — против пушек и линейной пехоты герильясам нипочём не выстоять.

И словно в ответ в селе захлопали врассыпную ружья, донеслись едва слышные на таком расстоянии крики. На околице показались три верховых вюртембержца — они вовсю нахлёстывали лошадей, то и дело оглядываясь через плечо. Из-за плетней пыхнули белые дымки выстрелов, один из всадников покатился с седла, а из деревни уже выбегали группами по три-четыре человека, вольтижёры. Выбегали — и торопливо сбивались в кучки. Следом за ними валила, оглушительно гомоня, толпа пейзан. Они, словно собаки кабана, обкладывали ощетинившиеся иголками штыков пехотные «ежи», но сделать ничего не могли — вольтижёры пятились, прокладывая себе путь в этом бурлящем, остервенелом потоке вооружённых чем попало людей.

Позади загрохотали копыта — от моста во весь опор летел юноша-адъютант. На скаку он размахивал рукой, указывая артиллеристам на побоище.

— Merde![2] — оценил обстановку капитан. — Сейчас нельзя, нашу же пехоту побьём! Вот отгонят этих мизераблей хоть шагов на полсотни, и тогда…

Этого, похоже, ждать оставалось недолго. Загрохотали барабаны, тонко засвистела флейта, и батальонная шеренга скорым шагом двинулась навстречу откатывающимся вольтижёрам.

— Что вы собираетесь делать, мсье? — спросил д'Эрваль. Артиллерист прав — сейчас бить по преследующим пехотинцев пейзанам нельзя, слишком велик риск угодить с первого же залпа в своих.

— Надо поскорее зажечь село брандскугелями. — решил капитан. — Потом будем бить гранатами поверх голов пейзан — глядишь, испугаются и оставят вольтижёров в покое. А когда пехота прижмёт их к горящим избам — побросают оружие и разбегутся. Если им это, конечно, позволят, в чём я очень сомневаюсь…

Действительно, на правом, противоположном фланге пехотного строя уже выстраивались для атаки остатки конноегерского эскадрона — вюртембержцы, крепкие вояки, жаждали посчитаться за своих завлечённых в ловушку земляков.

Д'Эрваль кивнул, соглашаясь. Эти сумасшедшие селяне сами выбрали свою судьбу, решившись оказать сопротивление — и не жалкой фуражирской партии из полусотни нестроевых с жиденьким кавалерийским конвоем, а многочисленному отряду регулярной армии с пехотой и артиллерией. Что ж, пусть теперь пеняют на себя — la guerre comme à la guerre[3], не так ли?

Пушки рыкнули, подпрыгнули, разом выбросив столбы ватно-белого дыма. Зажигательные снаряды прочертили воздух над головами куринской пехоты и теснимых ими французов. «Номера» навалились на колёса, накатывая орудия; их товарищи опустили щётки банников в вёдра с водой и принялись орудовать ими, прочищая стволы перед тем, как вложить новые заряды. Подносчики уже стояли наготове; даже отсюда, с расстояния в три сотни шагов, я различал у них в руках полотняные пороховые картузы, чёрные шары гранат и дымки на концах пальников в руках фейерверкеров.

— Пора, ребята! — крикнул Богданский вытянул левую руку горизонтально, указывая место для построения. — Строй фронт!

Гусары поспешно стали занимать свои места. Мы с Ростовцевым на правах гостей встали рядом с начальством. Казаки, искренне презирающие строевые армейские экзерциции, сбились в кучку на левом фланге бирюзово-зелёных.

— Сабли вон!

Скрежетнула сталь, залязгала сталь — клинки вылетали из ножен и по-уставному ложились на плечо владельцев. Я же вытащил из чехла карабин, клацнул затвором и привычно упёр приклад в колено. Богданский неодобрительно покосился на странный «штуцер» — в ответ я пожал плечами. Звиняйте, вашбродие, всяк воюет, как умеет.

— Рысью!.. Ма-а-рш! — зычно гаркнул штаб-ротмистр и шеренга двинулась вперёд. Не успели мы оставить позади редкий сосняк, как последовала новая команда: "Куц галопом! Марш!". Богданский пришпорил коня и рванул; остальные разом прибавили, не позволяя, однако, своим лошадям выноситься вперёд правофлангового всадника.

— К атаке! — разом сверкнули клинки, вскинутые «в терцию», на уровне глаз для неотразимого колющего удара. Если бы за нами скакала вторая шеренга, то её всадники вскинули бы сейчас клинки над головами — рубить с замаха.

Но, чего нет, того нет. Маловато на этот раз бойцов в атакующем строю — неполных две дюжины гусар да примерно столько же примерно казачков Денисова полка. Принимать под своё начало верховых куринцев Богданский отказался — «строя не знают, только под копытами будут путаться!» — и теперь крестьянская конница со своими косами и трофейными пиками скрытно разворачивалась в ракитнике, на берегу Вохны, изготавливаясь к фланговому удару.

— Атакуйте! Марш-марш! — заорал Богданский, вставая на стременах. Гусары разом прибавили темп аллюра; я видел, как суетится возле пушек батарейная прислуга, торопясь развернуть их навстречу неожиданной угрозе, как спотыкаясь, бегут от передков подносчики с картечными зарядами — и не успевают…

Шеренга павлоградцев уже достигла орудий. Гусары с ходу порубили расхватавших было банники и гандшпуги батарейцев и, не сбавляя аллюра, поскакали дальше.

— Принять вправо!

Новая команда, и павлоградцы послушно загибают фланг, заходя в тыл наступающей пехоте. С противоположного фланга донеслись пронзительные, на татарский манер, взвизги и свист — это конница куринцев выскочила из засады и тоже вступила в дело. Капкан, старательно настороженный Куриным и Богданским лязгнул, намертво цепляя своими зубастыми дугами ничего не подозревавших французов.

К своему стыду я не смог удержаться в строю, отстал, оказавшись позади атакующего строя. И — успел заметить, как кучка верховых, отстаивавшиеся в тылу батареи и не попавшие под удар, один за другим пятятся, разворачивают лошадей и ныряют в жиденький кустарник на краю рощи. А следом за ними уже скачут оторвавшиеся от шеренги казачки — хватать, вязать, потрошить карманы и седельные сумки. Я перехватил поудобнее карабин, из которого не сделал во время атаки так ни разу и не выстрелил, и направил коня за денисовцами.

[1] (фр.) «Большой Двор», название села

[2] (фр.) Дерьмо

[3] (фр.) На войне, как на войне.

Д'Эрваль не заметил, когда на фланге французского построения появилась русская кавалерия. Услыхал испуганные крики, повернулся — и обнаружил выскочивших, словно чёртик из табакерки, всадников, скачущих во весь опор с саблями, уставленными для колющего удара. Как, почему так получилось — оставалось только гадать. Скорее всего, виной всему стала оплошность артиллерийского капитана, который в своём презрении к противнику (мужичьё, крестьяне, кто будет воспринимать их всерьёз?) не озаботился послать в соседнюю сосновую рощицу хотя бы малый дозор. За что и поплатился — гасконец видел, как беспечный офицер покатился наземь, орошая пожухлую октябрьскую траву кровью из разрубленной головы. Иначе и быть не могло: артиллеристы, конечно, народ отважный, упорный, но не им тягаться в конной сшибке с гусарами, хотя бы и русскими…

Поначалу им повезло — ему и ещё двум штабным офицерам, наблюдавшим за разворачивающейся баталией с некоторого отдаления. Атака русских гусар их не задела; д'Эрваль, было, рванул клинок из ножен, собираясь скакать на выручку артиллеристам, но вовремя сообразил, что там всё кончено, и единственное, что они смогут сделать — это понапрасну сложить головы в отчаянной сабельной рубке. А потому, он повернул жеребца и, не обращая внимания на протесты спутников, поскакал к узкой полосе кустарника, за которыми ними несла свои мутноватые воды речушка Вохонка. Подняв тучу брызг, всадники с разгону влетели в мелкий поток, но перед обрывистым глинистым берегом замешкались — и тут в спину им захлопали выстрелы.

Казаки — это были, конечно, они в своих синих куртках, шароварах с лампасами и чёрных бараньих шапках с алыми шлыками — стреляли с сёдел, с дистанции в две дюжины шагов, и большая часть пуль ушла «в молоко». Но не все: одна царапнула шею ганноверского жеребца, отчего тот пронзительно завизжал и вскинулся на дыбы, другая выбила из седла адъютанта — несчастный повалился на круп, широко раскинув руки, и д'Эрваль успел увидеть фонтан крови, брызжущий из простреленной груди. Но некогда было сочувствовать юнцу: казаки уже спускались в воду и скакали к ним, раскручивая над головами на арабский манер пики.

Это лейтенанта и спасло — неуёмное бахвальство сына степей, а так же, то, что узость речки и вода, пусть и едва доходящая до животов лошадей, не позволяли взять достаточный разгон. Он без труда уклонился от наконечника пики, описывавшего со свистом широкие дуги, пришпорил жеребца — и когда тот, прянув вперёд, врезался широкой грудью в бок лохматой казацкой лошадёнки, повалился на гриву и воткнул саблю неприятелю в диафрагму. Казаку выпустил пику, захрипел, заскрёб в агонии ногтями по клинку, пронзившему грудь, выпученные глаза глянули в упор, прежде, чем подёрнуться ледком подступившей смерти и д'Эрваль всем своим существом испытал неповторимое чувство, когда жизнь через рукоять клинка покидает убитого тобой человека.

Сильнейший удар по спине выбил его из седла. К счастью, доставший его казак не колол своей пикой, а ударил древком с размаху, словно жердиной, вывороченной из плетня во время деревенской драки. Но и того с лихвой хватило, чтобы лейтенант, не взвидя света от боли, полетел в воду — и сразу же вскочил, выставив перед собой бесполезную саблю. Бородатые всадники неотвратимо приближались, брызги летели веером во все стороны, солнце играло в них и на наконечниках пик. Гасконец окончательно, бесповоротно осознал: всё, конец, спасения нет, ему суждено умереть прямо здесь, стоя по пояс в воде жалкой подмосковной речушки. И решительно никто не узнает о древней тайне, которую последний из древнего рода д'Эрвалей унесёт с собой в предвечную тьму.

На этот раз — безвозвратно.

Ветви ракитника раздвинулись, и конь вынес меня на невысокий бугор в излучине реки. Отсюда во всех подробностях открылась батальная сцена под названием «Героические казаки Денисова полка берут в плен кровавого французского оккупанта». Означенный оккупант, гусарский офицер в сером, с золочёными шнурами ментике, стоял, выставив перед собой саблю, отгораживаясь этой жалкой железякой от трёх уставленных ему в грудь казачьих пик. Лицо его до боли напомнило мне актёра Смехова в роли Атоса. Волосы налипли на мокрый лоб; кивер дрейфует вниз по реке, похожий на перевёрнутое жестяное ведро. Под берегом застрял в зарослях осоки труп в синем казачьем бешмете — он плавал лицом вниз, и по течению от него медленно расплывалась мутно-багровая полоса. Ещё один мертвец в сине-белом сюртуке и высоких кавалерийских ботфортах украшал собой глинистый откос, а рядом с ним, как ни в чём ни бывало, ощипывал свисающие ветви платиново-серый жеребец под леопардовым чепраком.

Один из казаков отвёл назад руку с пикой, намереваясь наколоть противника, словно жука на булавку. Француз попятился, оскользнулся, запутавшись в водорослях, упал, и это спасло ему жизнь — пика бесполезно мелькнула над плечом. Казак ругнулся, тронул коня вперёд, замахиваясь для нового удара, и….

— А-а-тставить, хорунжий! Он нужен мне живым, посмеете тронуть — пеняйте на себя!

Я едва не подскочил в седле, словно от укола шилом в филейную часть — и обернулся. Ростовцев. Позади него держится верный Прокопыч с трофейным кавалерийским штуцером в руке. И когда это они успели меня нагнать?

Казаки, недовольно, ворча, подняли пики и повернулись к поручику. Физиономии их выражали самое, что ни на есть, явственное неудовольствие. Француз же вздел очи горе и дёрнул правую руку ко лбу, чтобы перекреститься — помешала зажатая в ладони сабля.

— Я что сказал, хорунжий? — снова рявкнул поручик. — Извольте испа-а-алнять!

Казак сплюнул в воду.

— Ахвицера-то хранцузского мы споймали. — неуверенно начал он. А значицца, и господину штаб-ротмистру тоже мы его доставим. Чтобы по справедливости было, вашбродие!..

— По справедливости, говорите? — Ростовцев не думал скрывать иронии, а Прокопыч за его спиной откровенно, в голос, заржал. Я улыбнулся. Побуждения казака прозрачны, как хрусталь: пленный офицер — это верный крест и повышение в чине, конь его стоит хороших денег, да и саквы за седлом судят недурную поживу. Тем более, что по своему хорунжий прав: если бы не они — француз, пожалуй, сумел бы уйти, присоединиться к остаткам авангарда, пятящегося сейчас от моста, на котором уже разгорались груды хвороста и соломы, наскоро наваленные отступившими пехотинцами. Тех же, кому не повезло, добивали сейчас дрекольем куринцы на противоположной стороне реки, а спешившиеся гусары, подгоняемые зычным рыком Богданского, разворачивали захваченные пушки, собираясь проводить бывших хозяев парочкой ядер. Среди серых с белыми шнурами ментиков то тут, то там мелькали сине-белые с красными эполетами мундиры французских артиллеристов, мобилизованных ротмистром для обслуживания трофеев.

«…Да ведь мы победили!..»

— Да не переживайте вы так, хорунжий. — тоном ниже заговорил Ростовцев. — Никуда от вас крест не денется. Слово офицера — самолично доложу Богданскому, что лейтенант взят вами. Что до остального — десяти рублёв хватит за коня с поклажей?

— Десять рублёв… — казак поскрёб пятернёй в проволочной бороде, явно разрываясь между алчностью и пиететом перед офицерским званием. — Конь уж больно хорош, да и Митьку француз энтот срубил до смерти, а у его мать осталась, сестрёнки. Добавить бы, вашбродь…

— Бога-то побойся, станишный! — не выдержал Прокопыч. — Конь тебе хорош, али о сродственниках товарища своего убиенного хлопочешь? Десять рублёв за эдакого одра — красная цена в базарный день, да ещё и поди, сыщи, кто её даст…

— Надо будет, сыщем. — возразил бородач. — Что с боя взято, то свято, а с роднёй Митяя мы по-божески поделимся. Чтоб по справедливости! — повторил он.

— Ну, раз по справедливости — вернёмся в Село, получишь ещё пять рублей. А вы, мсье… — обратился Ростовцев к французу на его родном языке, — надеюсь, не собираетесь омрачать наше знакомство какими-нибудь глупостями вроде сопротивления и попытки к бегству?

«Атос» пожал плечами. Лицо его выражало крайнюю степень усталости — когда сил нет не то, что на сопротивление, но и на самое простое усилие.

Поручик собрался повторить вопрос, но тут француз заговорил. К нашему изумлению, отвечал он по-русски, хотя и с чудовищным акцентом, коверкая слова — но вполне понятно.

— Я ваш пленник, мсье. Вверяю свою жизнь вашей чести и состраданию.

И протянул саблю рукоятью вперёд.

— Что ж, тем лучше, господин лейтенант… вы ведь, если глаза меня не обманывают, в этом чине? — ответил Ростовцев тоже по-русски. «Атос» кивнул. — Прокопыч, помоги господину офицеру поймать коня. Садитесь в седло, мсье, вы едете с нами.

Не меньше половины ночи перед выходом авангарда из Богородска д'Эрваль потратил на изучение карт будущего театра боевых действий, чтение донесений, полученных от конных разъездов. И когда пленившие его гусары, не задержавшись, проследовали через Большой Двор и направились дальше по просёлку, лейтенант понял, что его везут в село Павлово, где, как рассказывали пленные пейзане, стоял отряд регулярной русской кавалерии.

Сражение, насколько он мог оценить, закончилось полной победой русских. Из переправившихся через реку двух рот вюртембергских конных егерей и пехотного батальона сумела уйти жалкая горстка, были потеряны все приданные авангарду орудия. Остальные, примерно три четверти наличных штыков и сабель, отошли к Богородску, сохраняя порядок и способность к сопротивлению — причём неприятель не пытался преследовать, ограничившись редкими наскоками казачьих разъездов. Тем не менее, удар по самолюбию французов был чрезвычайно силён, и лейтенант догадывался, какой площадной бранью маршал Ней встретит того, кто доставит ему известие об этом унизительном поражении. Впрочем, чего ещё ожидать от сына мастерового, да ещё и почти немца — если не по крови, то уж по языку наверняка[1] — и остаётся только порадоваться, что эта малоприятная обязанность выпадет не ему, а другому штабному офицеру. Тем не менее, радости это добавляло немного. Плен есть плен — пусть он ещё до конца не осознан, а захватившие его русские офицеры ведут себя предупредительно, деликатно, как и полагается представителям дворянского сословия — в России же все офицеры дворяне?

Дорога до Павлова заняла около часа, и всё это время д'Эрваль принуждён был отвечать на вопросы. Да он и не собирался что-то скрывать. Численный состав и задачи частей, к которым он был прикомандирован, не были для русских секретом, а из оговорок, который то и дело допускали его спутники, лейтенант понял, что эти двое осведомлены о состоянии Великой Армии и ближайших планах Императора чуть ли не лучше, чем он сам.

Примерно на половине пути они остановились возле небольшой рощицы у дороги. Лейтенант и двое русских устроились под большим деревом третий же, немолодой дядька, то ли слуга, то ли ординарец гусарского поручика, увёл лошадей поить к журчащему в соседней лощинке ручейку. И тут лейтенант обнаружил, что один из русских бесцеремонно копается в бумагах, извлечённых из ташки, отобранной у него вместе с саблей и поясом-подвесом.

Нет, никаких секретных пакетов с приказами в ташке не было. Там содержалось нечто куда боле ценное для самого д'Эрваля — записная книжка с заметками, составленными после беседы с учёным касательно поисков «библиотеки московских царей». Лейтенант собрался, было, протестовать против столь вольного обращения с его имуществом, но вовремя прикусил язык — несмотря на деликатность, проявленную его спутниками, не следует забывать о своём статусе пленного. Оставалось надеяться, что их интересует в первую очередь то, что имеет отношение к военным действиям, и они попросту не обратят внимания на остальное.

Русский тем временем просмотрел страничку, перелистнул, потом ещё, нахмурился — видимо, не смог разобрать написанное, — и протянул блокнот товарищу. Тот быстро пробежал записи, удивлённо хмыкнул и поднял взгляд на д'Эрваля, который сидел, привалившись к стволу дерева, ни жив ни мёртв.

— «…пронесёт? Мало ли что его могло там заинтересовать… скажем, наброски доклада о предыдущей вылазке с фуражирами…

— Не объясните ли, мсье, что это означает? — спросил русский, и протянул лейтенанту блокнот, раскрытый на странице с карандашным планом улиц, прилегающих к Московскому Кремлю. Рисунок был сделал уверенной рукой учёного-математика и был испещрён малопонятными пометками и цифрами, обозначающими расстояния в футах. Русский поручик терпеливо ждал ответа, и гасконец покрылся холодным потом, осознав, что на этот раз Фортуна окончательно отвернулась от потомка древнего рода д'Эрвалей…

[1] Будущий маршал Ней родился и вырос в немецкоязычном анклаве Саарлиусе в семье бондаря.

«…Первый крестовый поход начался в 1096 году от Рождества Христова. Возглавили многочисленные, отлично вооружённые войска граф Тулузский Раймунд Четвёртый, граф Тулузский, брат короля Франции Филиппа Первого Гуго де Вермандуа, граф Фландрии Роберт Второй, Готфрид Бульонский с братом Балдуином, герцог Нижней Лотарингии, Боэмунд Тарентский, сын Роберта Гвискара, с племянником Танкредом, и множество других европейских властителей и военачальников. В Константинополе, куда разными путями прибыли десятки тысяч крестоносцев, вожди Крестового похода признали ленную зависимость своих будущих завоеваний от императора Алексея Комнина и принесли ему подобающую случаю присягу.

После церемонии (Императору Алексею непросто было добиться своего, пришлось даже прибегать к вооружённой силе) крестоносцы в апреле 1097-го года пересекли Босфор и вступили в пределы Малой Азии. В июле они разгромили при Дорилее султана Килидж-Арслана, Балдуин утвердил свой стяг в Эдессе, была осаждена и после продолжительной многомесячной осады покорилась Антиохия. И наконец, в июне 1099-го года перед крестоносным воинством открылся Иерусалим, главная цель их похода.

На взятие города понадобилась всего неделя; одержав победу, крестоносцы учинили страшную резню мусульманского населения. Власть в Иерусалиме получил Готфрид Бульонский, одержавший эпическую победу над египетским войском под Аскалоном. В той битве плечом к плечу с Готфридом сражался и Раймунд граф Тулузский со своими воинами, и в их числе — гасконский рыцарь Хуго д'Эрваль.

Не станем вдаваться в подробности изнурительной борьбы, которую победителям пришлось вести с соседствующими мусульманскими владыками, и ещё более изнурительных интриг с византийцами, поспешившими мечами пришельцев с Запада вернуть свои владения в Малой Азии. В новообразованное Иерусалимское королевство прибывали всё новые и новые подкрепления, в том числе, и под стягами рыцарских орденов тамплиеров и госпитальеров. Упомянем только, что кроме этого могучего потока людей, жаждущих кто христианского подвига, кто мирской славы, а кто и самой вульгарной наживы и новых владений, имелись и те, кто возвращался назад, в Европу. И кроме известий о великих победах они везли с собой захваченные в Святой Земле христианские реликвии — возможно, самые величественные свидетельства триумфа истинной веры над магометанством и заблуждениями восточных схизматиков.

Далеко не все эти реликвии заняли подобающее им место в соборах и монастырях, где стали предметом поклонения бесчисленного сонма паломников. Иные попросту исчезли, причём даже само их существование подверглось сомнению и перешло в разряд легенд. Чаша Грааля, Роза Сиона… список можно продолжать долго. И никто в наше время не скажет, какую именно реликвию вывез из Святой Земли, скрыв под своим плащом крестоносца, рыцарь Хуго д'Эрваль. Об этом не знали даже его потомки — однако точно известно, что он, вернувшись домой, принял набирающую силу на Юге Европы альбигойскую ересь и стал одним из самых верных её сторонников. И логично предположить, что вывезенная из Святой земли реликвия, чем бы она ни была, стала одной из святынь катаров — тех самых, что бесследно исчезли после падения последней твердыни катаров в 1244-м году…»

— Не понимаю, почему вы решились выложить нам всё это? В конце концов, ваша история о библиотеке московских царей вполне правдоподобна — поверил же в неё математик-фрацуз? Вот и моего спутника вы убедили…

Ростовцев кивнул, подтверждая мои слова. Пленник в ответ пожал плечами.

— Убедил. Но вы-то мне не поверили?

— Не поверил. Дело в том что я… скажем так, несколько более осведомлён в этом вопросе, чем любой собеседник, который мог бы вам встретиться. Не повезло, что поделаешь…

Мы трое — я, поручик Ростовцев и французский лейтенант — сидели в отведённой нам избе. Большая часть отряда Богданского оставалась в Большом Дворе, так что места для постоя было предостаточно. Торопиться в кои-то веки было некуда: хоть глаза и слипались после безумного дня и обильной трапезы, отдыхать мы не собирались. Слишком неожиданным оказалось то, что выложил пленник, припёртый к стенке уликами в виде блокнота с планами и записями. А потому, выставив у крыльца караул в виде Прокопыча с заряженным штуцером, мы продолжили… беседу? Допрос? Скорее, второе, если учесть зловещие намёки Ростовцева насчёт прелестей ссылки в Сибирь, на свинцовые рудники — шутка, конечно, оказавшая, тем не менее, ожидаемое действие.

Лейтенант запирался недолго. С другими собеседниками его легенда о поисках пропавшей библиотеки Ивана Грозного могла бы и прокатить — но только не со мной. Когда-то я потратил немало времени на изучение этого вопроса, перечитал всё, до чего смог дотянуться, беседовал с московскими диггерами, археологами-любителями, энтузиастами городских легенд, и был достаточно в теме, чтобы уловить в рассказе француза некую если не фальшь, то недосказанность. Как хотите — ну не верилось мне в байку о поисках первопечатного раритета, завещанного гасконским дворянином-библиофилом своему непутёвому сыночку, подавшемуся на службу узурпатору! Слишком много подобных историй я наслушался и начитался в двадцать первом веке…

— Полагаете, мне не повезло, мсье? — пленник поднял на меня взгляд. — А что, если дело обстоит как раз наоборот, и я встретил того единственного человека, способного воспринять мои слова всерьёз? И, возможно, не просто воспринять…

«…я что, в свою очередь прокололся, продемонстрировав излишнюю осведомлённость? Возможно, возможно… Но, как бы то ни было — малый, и правда, верит, что может найти в нашем лице помощников. Ясно, что больше ему ничего не остаётся — но удивительно то, что я и сам вот-вот в это поверю. Есть в этом французике нечто…»

— Возможно, вы и правы, мсье… — произнёс я и увидел, как вспыхнули отчаянной надеждой глаза лейтенанта. — В таком случае, мы ждём продолжения вашей занимательной истории. Поручик, не сочтите за труд, плесните нашему французскому другу водки — думается, у него горло пересохло, а ведь рассказ ещё далёк от завершения, не так ли?

…итак, предок лейтенанта д'Эрваля, рыцарь Хьюго, внял призыву своего сюзерена графа Тулузского Раймунда Шестого и встал под знамёна катарской ереси, охватившей к тому времени весь юг Европы. Волею судеб Хьюго д'Эрваль оказался одним из тех пятнадцати рыцарей, кто защищал последнюю твердыню еретиков — замок Монсегюр.

Замок, выстроенный на неприступной скале, оборонялся около года. Когда же силы и возможности осаждённых были исчерпаны, и стало ясно, что твердыня вот-вот падёт, Бертран Марти, епископ «чистых» (так переводится с греческого слово «катары») призвал к себе троих из числа последних защитников твердыни.

Одним из них был Кламен, катарский священнослужитель и величайший знаток древних манускриптов. Второй — Экар, совсем ещё юноша, паж одного из рыцарей, превосходно знавший окрестности Монсегюра и не раз переправлявший на вершину скалы по тайным тропам людей и припасы. Третьим, как нетрудно догадаться, был сам рыцарь Хуго д'Эрваль. Этим троим было доверено вынести из обречённого замка и скрыть от торжествующих победителей священные реликвии катаров.

Поручение было не из тех, которые можно отложить на потом. В ночь перед падением крепости трое выбрались по тайной тропе наружу, после чего разделили реликвии и разошлись, условившись встретиться через год и составить запись о том, где они спрятаны.

Встреча состоялась, как и было условлено, через год, в одном из городов французского Юга; трое хранителей составили зашифрованный особым катарским кодом текст, каковой перенесли на пергамент и отдали на хранение рыцарю Хуго. После чего договорились и принесли в том клятву, что каждый из них обязательно женится, оставит потомка мужского пола и воспитает его строго в вере «чистых». А по достижении совершеннолетия возложит на сына священное бремя: раз в тридцать лет встречаться с потомками остальных хранителей и передавать друг другу пергамент с записями — по очереди, повторяя этот ритуал из поколения в поколение, пока не настанет время явить скрытые святыни миру.

Годы шли, менялись десятилетия, неспешно проползали века. Европа сотрясалась от войн, междоусобиц, ересей, церковных расколов — но раз в тридцать лет потомки д'Эрваля, Кламена и Экара встречались, передавали очередному хранителю бесценный пергамент и назначали время и место очередной встречи.

Но ничто в этом мире не длится вечно…

В пятнадцатом веке потомок Кламена, чья очередь хранить пергамент как раз настала, отправился в Рим. Там под покровительством Папы Римского жили потомки последнего императора Византии Константина XI Палеолога, и Кламен, унаследовавший склонность своего далёкого предка к наукам, был приглашён для обучения племянницы Константина, царевны Зои. Но в Риме случилось несчастье: Кламен скончался от чёрной оспы, не оставив наследника. Единственное, что он успел — это отдать драгоценный пергамент на сохранение царевне, взяв с неё обещание, что она и её потомки примут на себя древнее священное бремя «чистых». Зоя, превосходно образованная для своего времени, знала, конечно, об этой древней кровавой истории, втайне от Папы изучала альбигойскую ересь — а потому легко дала своё согласие. И когда она уехала в Московию для того, чтобы выйти замуж за московского князя Иоанна, то взяла пергамент с собой в числе прочих книг, свитков и манускриптов, которых в её багаже ехало великое множество.

Увы, выполнить клятву в точности Зоя (выйдя замуж, она приняла имя София) не смогла — огромные расстояния и, главное, положение супруги Великого князя Московского помешали ей прибыть на очередную встречу хранителей тайны. Имелся вариант поручить пергамент заботам родного брата, Андрея Палеолога, как раз собиравшегося возвращаться от двора Московского владыки в Европу — но, хорошо зная алчность и корыстолюбие Андрея, а так же влияние, которое имел на него Папа Сикст IV, по здравому размышлению от этой идеи отказалась. Вместо себя она послала доверенного слугу, которого не посвятила в тайну, а только передала письмо, зашифрованное кодом катаров (потомок Кламена предал ей его вместе с манускриптом).

Так потомки д'Эрваля и Экара узнали, что манускрипт теперь находится в Московии. На очередной встречи, состоявшейся в итальянской Флоренции было решено, что Экар отправится в Москву и заберёт документ. Но по дороге он сгинул — скорее всего, был убит в стычке где-то на территории охваченной кровавыми междоусобицами Речи Посполитой. Год спустя в Италии умер от холеры его малолетний сын и, таким образом, их трёх ветвей хранителей тайны катарских реликвий осталась только одна. Но тогдашний д'Эрваль не мог покинуть свой родной Табр и отправиться вслед за потомком Кламена — двумя годами раньше он лишился ноги при осаде какого-то замка, а сын его был ещё слишком юн для такого путешествия. Возвращение манускрипта пришлось оставить следующему поколению «хранителей», но к тому времени к власти в России пришёл Иоанн Четвёртый, и Европу наполнили слухи об ужасах, творящихся в Московии — войнах, опричнине, кровавых бессудных расправах над виновными и невиновными… Пришлось взять паузу ещё на 30 лет, потом ещё и ещё. В итоге очередной потомок Хуго д'Эрваля сумел-таки добраться до Москвы — как офицер саксонских наёмников при польском войске, сопровождавшем Самозванца, но никаких следов манускрипта найти он там не смог. Выяснил только, что книги и свитки, вывезенные Софьей из Константинополя, легли в основу знаменитой библиотеки царя Иоанна Четвёртого, но к тому времени следы её давно уже затерялись. Выходило, что Зоя-Софья не оправдала надежд доверившегося ей потомка Кламена — возможно, это было связано с тем, что царевна искренне приняла православие и, как следствие, пересмотрела своё отношение к увлечению альбигойской ересью.

Тогда, в 1612-м году, потомок рыцаря Хуго сумел убраться из Московии живым — чего не скажешь о большинстве его соратников и подчинённых. С тех пор уже его потомки дважды предпринимали попытки найти библиотеку — первый раз в царствование Петра Великого, когда очередной д'Эрваль под видом французского инженера-фортификатора (каковым он и был на самом деле) предпринял вояж в Россию. Там он, вроде, даже напал на след библиотеки, о чём послал зашифрованное письмо в Гасконь — но погиб при второй осаде Нарвы. Следующая одна попытка была сделана его сыном, совсем ещё молодым человеком, в 1760-м году. Но и тут не сложилось: Россия вела затяжную войну с Пруссией, юноша был насильно рекрутирован в армию короля Фридриха Второго; едва не сложил голову при Цорндорфе, дослужился до фельдфебеля, был ранен, дезертировал — и наконец, после пяти лет мытарств, последний из хранителей, вернулся домой, так и не добравшись до границ Московии.

И вот, в начале следующего, девятнадцатого века, в году 1812-м от Рождества Христова, пришла очередь его сына предпринять попытку выполнить древнюю семейную клятву. Как вы, вероятно, уже догадались, Жан Доминик Арман д'Эрваль, гасконский дворянин и лейтенант Пятого гусарского полка Великой Армии Наполеона Бонапарта.

— Значит, вашему учёному другу вы изложили свою историю в урезанном виде? — спросил Ростовцев. Он сидел напротив лейтенанта, крутя в пальцах потухшую глиняную трубочку-носогрейку. — Напомните, кто он там, астроном, географ?

— Математик. — ответил лейтенант. Двухчасовая беседа изрядно его вымотала — он охрип, посадил голос и теперь то и дело прикладывался к кружке с квасом, оставленным на столе Прокопычем. — И не в урезанном, а скорее, в видоизменённом.

— Почему так — не секрет?

— Ну… — француз замялся. — Как бы вам это объяснить… За прошедшие после падения Монсегюра века на тему катарских реликвий возник целый пласт мифов и легенд, об этом плетут небылицы ещё со времён тамплиеров.

— Вы опасались, что собеседник поднимет вас на смех?

— С одной стороны — да. В окружении Императора не слишком жалуют религию, да и в среде учёных нового поколения, достигших своего положения уже после Революции, атеистов немало. А с другой стороны — именно в научной среде всегда хватало последователей недоброй памяти Джона Ди[1], каббалистов, розенкрейцеров и прочих поклонников эзотерических учений, как тайных, так и явных. А если вспомнить, что мой визави не только математик, а ещё и архитектор, то поневоле задумаешься.

— Вольный каменщик? — усмехнулся поручик. — Франкмасон? Есть у нас такие, в особенности, среди аристократов и петербургского света. Даже сам государь, поговаривают…

— В таком случае, вы меня понимаете. — кивнул француз. — масоны, особенно члены Великой ложи Шотландии, помешаны на древних реликвиях и манускриптах, причём наследие катаров занимает в их картине мира особое, почётное место. И если мой визави как-то с ними связан — тайна, которую мои предки ревностно хранили столько веков, могла оказаться в опасности. Поверьте, они сделали бы всё, чтобы завладеть любой ниточной, тянущейся к реликвиям!

— «Они» — это масоны? — уточнил я. Пленник кивнул.

Мне хотелось рассмеяться — происходящее чем дальше, тем отчётливее напоминало популярные в моё время криптоисторические бредни, а то и модные бестселлеры в стиле «Кода Да Винчи». Но здесь в это, похоже, верят… во всяком случае, некоторые. К примеру, вот этот самый французский лейтенант с непростой семейной историей.

— Значит, сказочка насчёт первопечатной инкунабулы показалась вам безопаснее? — спросил Ростовцев.

— Именно так. Я знал, что мой собеседник интересуется старинными книгами, но это, так сказать, частный интерес. И не ошибся: прежде, чем изложить мне результаты своих изысканий, он намекнул, что не худо бы в благодарность за его помощь поделиться находками — если, конечно, я сумею отыскать библиотеку. Я не возражал: в конце концов, меня интересовала одна-единственная рукопись, всё остальное он мог забирать себе.

— И, судя по записям в вашем блокноте, он сумел вам помочь? И в чё же именно состояла…

Договорить я не успел. Поручик деликатно потянул меня за рукав, и я, мгновенно ухватив намёк, замолк.

— Вы, мсье лейтенант, отдохните пока, перекусите, я велю подать вам ужин. А нам, уж извините, надо перекинуться парой слов. Служба-с…

Извинившись перед французом, я последовал за Ростовцевым на крыльцо. Поручик отправил Прокопыча сообразить пленнику ужин; сам же присел на ступеньки, раскурил трубку и только тогда поднял глаза на меня.

— Ну, что скажешь, Никита Витальич? В вашем будущем об этой библиотеке что-нибудь известно?

Ну что ты будешь делать? С некоторых пор Ростовцев взял манеру по любому поводу задавать подобные вопросы: «А как с этим или с тем у вас, в будущем?»

Впрочем, на этот раз причина более, чем веская…

— И почему я так и подумал, что речь пойдёт о делах, далёких от службы?

— Нетрудно было догадаться… — хмыкнул поручик. — К моим подколкам на эту тему он уже привык. — Так что насчёт библиотеки, отыскали её в итоге, или нет?

— Представь себе, нет. Искали, конечно, причём начали ещё в семнадцатом веке — и не наши, русские, а посланцы Ватикана. Но эти даже слухов о библиотеке собрать не смогли, настолько всё было запутано. Российские же власти почесались только при Петре Великом — в 1724-м году по указанию Сената впервые были проведены официальные поиски. Эти основывались на показаниях пономаря одной из московских церквей — тот, якобы, слышал о библиотеке от одного дьячка, к тому моменту давно уже отошедшего в мир иной. Да вот, у нашего нового друга в блокнотике об этом имеется:

— Ну-ка… — Ростовцев отобрал у меня книжку. — по-русски, между прочим, не по-французски…

— Так ведь никто из этого секрета не делал, вот текст и разошёлся по миру. Мало ли кто потом этим вопросом занимался? В том же Ватикане наверняка ничего не забыли.

- «Есть в Москве под Кремлём-городом тайник, — начал читать он. - и в том тайнике есть две палаты, полны наставлены сундуками до стропу. А те палаты за великою укрепою; у тех палат двери железные, поперёк чепи в кольца проёмные, замки вислые, превеликие, печати на проволоке свинцовые, а у тех палат по одному окошку, а в них решётки без затворов. А ныне тот тайник завален землёю, за неведением, как виден ров под Цехаузной двор и тем рвом на тот тайник нашли на своды, и те своды проломаны и, проломавши, насыпали землю накрепко…»

Я дождался, когда поручик смолк.

— Сам понимаешь, ни в семнадцатом веке, ни потом ничего не нашли. — продолжил я, когда— Хотя искали в разных местах — и в самом Кремле, и в Коломенском, а больше всего в Александровской слободе. Иоанн Васильевич это место привечал, сделал, фактически, своей второй столицей, принимал в Александровском кремле иностранные посольства, и даже врата Софийского собора, вывезенные из замирённого Великого Новгорода пожаловал Успенскому собору в Александровской слободе. А раз так — то и библиотеку свою он вполне мог там запрятать.

— Про Александровскую слободу я читал. — глубокомысленно заметил Ростовцев. — Опричнина и всё такое…

— Но только и там ничего не нашли. — продолжил я. — Наконец, в 1898-м один известный археолог опубликовал труд «О библиотеке московских государей в XVI столетии». Труд был солидный, подкреплённый данными раскопок и изысканий в архивах, и с тех пор вопрос о царской библиотеке — «Либере́и», как её ещё называли в старину — считаетсяокончательно закрытым. Но со временем эта тема стала своего рода городской легендой: все о ней слышали, многие искали, но никто ничего толком не выяснил. О поисках библиотеки Ивана Грозного написана масса научных трудов и приключенческих романов, но реальных результатов как не было, так и нет. Кое-кто договорился даже до того, что Никакой Либенеи вовсе не существовало на свете.

Ростовцев сощурился.

— Но вы-то, как я понимаю, с этим не согласны?

— Один из моих знакомых, археолог, доктор наук, всю жизнь занимавшийся раскопками на территории центра Москвы, полагает, что библиотека существовала в реальности — но, к сожалению, безвозвратно погибла. Вроде бы её ещё при Борисе Годунове замуровали в одном из подземных склепов Китай-Города, но потом случилось Смутное Время, и о библиотеке позабыли. А много позже, уже в пятидесятых годах двадцатого века, во время строительства одной из веток московского метро проходческий щит наткнулся на склеп и полностью его разрушил. Мой знакомый ссылался на отчёты метростроителей — щит этот был закуплен за границей, стоил уйму денег и, напоровшись в глиняных слоях на прочную каменную кладку, вышел из строя. В итоге, кого-то наказали, кого-то сняли с должности, а в происхождении кладки разбираться не стали. В отчёте упомянуто, что среди глины и обломков были куски дерева и клочья бумаги. Вот археолог и считает, что проходческий щит попросту перемолол склеп-библиотеку вместе со всем содержимым своим стальными зубьями.

— Вон оно как… — Ростовцев покачал головой. — Перемолол, значит… Но, тогда ведь получается, что сейчас эта Либенея цела?

— Получается, цела. И останется таковой ещё сто сорок лет.

— А где именно это место — не помнишь? Ну, где этот ваш щит натолкнулся на склеп?

Я задумался.

— Если и припомню — то весьма примерно, да и то, на поверхности. Я знаю, где находится станция метро «Китай-город» — её строили как раз в середине пятидесятых, — и примерно представляю, как отыскать это место в нынешней Москве. Но где именно под землёй случилась эта коллизия — извини, никогда не интересовался. Вроде бы, где-то в районе улицы Варварка, ближе к Зарядью. А уж что там сейчас под землёй — одному Богу известно…

— Варварка, Варварка… — Ростовцев задумчиво потеребил подбородок. — Честно говоря, я Москву не очень хорошо знаю. Надо бы поинтересоваться, что там у нашего французского друга в блокнотике намалёвано, а заодно расспросить — откуда его учёный математик эти схемки раздобыл? Может, тогда что и прояснится.

Я удивлённо покосился на поручика.

— Расспросить, конечно, недолго. Но вот зачем? Француза я понимаю, у него семейная клятва и всё такое — но нам-то оно на кой ляд сдалось? Или это после недавних приключений тебя хлебом не корми, а дай отыскать ещё какую-нибудь библиотеку?

Ростовцев помолчал, выколотил потухшую носогрейку о каблук.

— Можно сказать, и так. Да тебе-то самому, Никита Витальич, разве не интересно? Такая ведь загадка!

Я неопределённо пожал плечами.

— Врать не буду — интересно, разумеется. Только у нас, сдаётся, сейчас и без того забот полон рот. В Москве пожар, французы, а нам ещё возвращаться к ставке светлейшего с отчётом… до поисков ли теперь?

— Прямо сейчас — может, и нет. — согласился Ростовцев. — Но вот потом, когда Буонапартий уйдёт из города и туда вернутся жители — будет тем более не до того. А если успеть, пока французов уже не будет, а погорельцев да беженцев ещё не будет — тогда дело другое.

«…а ведь он, похоже, завёлся всерьёз! да, недооценил я тягу моего нового друга к приключениям…»

— Что ж, своя логика в этом есть. — я встал со ступеньки и принялся отряхивать чакчиры. — Пойдём тогда, поговорим с французиком. А то после водки и ужина он прикемарит, жди потом до завтра…

— Учёный, о котором я вам говорил — не только математик, но ещё и архитектор и серьёзный специалист в области долговременной фортификации. — рассказывал француз. — Особый интерес он всегда проявлял к старинным крепостям, построенным до семнадцатого века, когда маршал Вобан довёл до совершенства бастионную систему. Именно за познания в этой области он удостоился приглашения к штабу Императора, и когда Великая Армия вошла в Москву, Наполеон пригласил его к себе и лично поручил составить архитектурные планы Кремля. При штабе Нея болтали, что в случае оставления Москвы, крепость собираются взорвать, и сапёрам нужно знать, куда и в каком количестве закладывать порох.

— Взорвать Кремль? — ахнул Ростовцев. — Но это же… это какое-то дикое варварство! Да и зачем? Как укрепление, Кремль давно уже не имеет никакого значения!

— Понятия не имею. — д'Эрваль пожал плечами. — Говорю же, это всё слухи, а что там на самом деле затеяли — я не в курсе. Знаю только, что Император чрезвычайно разозлён пожаром Москвы и не раз высказывался в том смысле, что раз уж русские подожгли свой город — значит, пусть от него не останется камня на камне.

Поручик перевёл взгляд на меня — в глазах у него читался немой вопрос. Я развёл руками.

— К сожалению, вынужден подтвердить. Наполеон действительно затеял подобное варварство и, вполне вероятно, прямо сейчас взрыв и готовят. Насколько мне известно, отступая из Москвы, Император приказал поджечь все уцелевшие склады, воинские магазины и казармы. Что касается Кремля, то он поручил маршалу Мортье проследить, чтобы под башни и стены, а так же под некоторые другие здания, вроде были подведены пороховые мины. И когда их привели в действие, только дождь помешал полному разрушению — часть пороха подмокла, погасли фитили, и вместо десятков взрывов прозвучало только пять, которые полностью снесли Водовзводную и Петровскую башни, наполовину разрушили Никольскую, развалили участок стены, сильно повредили здания Сената, Арсенала и Комендантский дом. Спасская башня и стоящие по соседству Чудов и Вознесенский монастыри уцелели каким-то чудом. Была даже версия, что фитили заложенных в башне мин потушили остававшиеся в Кремле монахи вместе с горожанами.

— Погодите, мсье… — в голосе пленника звучало недоумение. — Вы говорите — взрывы? Но, даю вам слово чести, когда я покидал Москву, Кремль был целёхонек! И потом — Император не собирается покидать Москву, откуда вы это взяли?..

Я едва сдержал ругательство. Вот что значит — не уследить вовремя за языком! Ещё пара таких оговорок, и француз начнёт о чём-то догадываться. Или не начнёт? Всё же, в начале девятнадцатого века сама идея перемещений во времени ещё не завладела умами…

На помощь мне пришёл Ростовцев. Он-то сразу сообразил, в какую лужу я сел со своим длинным языком.

— Не обращайте внимания, мсье. — поручик пренебрежительно махнул рукой. — Мой друг склонен иногда к неумеренным фантазиям касательно насчёт ещё не произошедших событий. Даст Бог, никаких взрывов на самом деле не случится, и Кремль останется цел. Вы вот что лучше расскажите: что этот ваш архитектор узнал насчёт возможного местоположения библиотеки?

— Ну, это как раз проще всего. Начав работать над планами Кремля, архитектор разыскал нескольких оставшихся на его территории служителей — тех, что не успели или не захотели бежать при приближении наших войск. Среди них оказался каменщик, работавший на ремонте подвальных ярусов одной из башен. Этот тип — кстати, запойный пьянчужка — знал подземную часть Кремля, как свои пять пальцев. Ну, архитектор не поскупился на горячительные напитки, и тот выложил ему много интересного. В частности, рассказал, что незадолго до войны какие-то люди вели в районе одной из прилегающих к кремлю улиц подземные работы — якобы, собирались расчистить заброшенные соляные подвалы под то ли мастерские, то ли склады. Но каменщик утверждал, что это всё было только для отвода глаз, а на самом деле те люди искали там клады. В том числе — старинные рукописные книги в богатых окладах, украшенных золотом и драгоценными каменьями. Вот архитектор и подумал: а что, если они именно библиотеку там и искали?

— А название улицы вы, мсье, не знаете? — осторожно спросил Ростовцев. Я затаил дыхание.

«…как-то всё одно к одному. «Рояль в кустах», как говорили в моё время…»

— Отчего же? Сам я его, правда, не припомню, но записать, конечно, записал…

Он принял протянутый поручиком блокнот, пролистнул несколько страниц.

— Вот, прошу вас, мсье: «rue Varvarka». Там рядом ещё место, которое называется «Glebovskoïe podvorʹye». У вас в России такие трудные названия, не выговоришь…

Мы с поручиком переглянулись. Ростовцев, не удержавшись, подмигнул и состроил довольную физиономию.

«…Есть! «Бинго!» — как в американских фильмах…»

Конец первой части

[1] Британский натурфилософ, математик, алхимик и астролог 16-го века.

Из Смоленска Далия выбиралась, переодевшись в платье, позаимствованное из гардероба Робера. Наполовину гражданский, наполовину военный стиль: серый редингот, рейтузы из серого сукна, подшитые кожаными леями полотна (покойный су-лейтенант надевал их для дальних переходов верхом) фетровая шляпа-треуголка с трёхцветной розеткой, мода на которые прошла ещё во времена Консульства. Длинные, чёрные, как вороново крыло, волосы девушка запрятала под шляпу и, изучив свой облик в маленьком зеркальце, осталась довольна увиденным. Мешковатый редингот маскировал женственные формы, и теперь она походила на какого-нибудь мелкого полувоенного чиновника, из числа сопровождавших Великую Армию в Россию — снабженца, почтового служащего, помощника врача или провизора, приписанного к тыловому госпиталю.

Что касается внешности — то и тут можно было рассчитывать на то, что она будет выделяться не слишком сильно. Отец её был чистокровным арабом, занимавшим немаленький пост в Генеральном штабе республики Алжир, а вот мать родом из Европы, причём эта половина содержала немалую толику русской крови — бабушка Далии была эмигранткой из России. В результате дочь, в которой смешались французские, арабские и славянские гены, кожу имела смуглую, цвета кофе с молоком и вполне могла сойти за уроженку южной Франции или Италии, каких в войсках Бонапарта хватало. Французский, как и арабский языки был для девушки родным. Большую часть сознательной жизни она прожила во Франции, но отлично знала и русский — по издавна заведённому матерью порядку три дня в неделю в доме говорили на языке Пушкина и Толстого, причём отец, закончивший в СССР военное училище и тоже превосходно владевший русским, охотно её поддерживал. Он полагал себя сторонником европейского подхода в воспитании и образовании детей, а потому после трёх лет обучения в Сорбонне отправил дочь в Советский Союз, в один из инженерных ВУЗов — девушка к тому времени успела проявить недюжинные способности в математике и физике.

Вот, только есть ли от всего этого прок — от знания четырёх языков (английский прилагался в обязательном порядке, как и общее знакомство с итальянским), от юношеского увлечения историей Франции периода Наполеона, от двух с половиной курсов солидного советского ВУЗа, где из дочери алжирского генерала пытались сделать инженера-энергетика? Поможет ли этот груз знаний в дикой ситуации, в которой оказалась она, после того, как пуля мосинского карабина, пробила грудь су-лейтенанта? Далия полагала, что да, поможет — но только не здесь не в дикой России с её крепостным правом, казаками и бунтующими пейзанами, от которых Великая Армия вскорости побежит, сломя голову. Если она хочет жить — надо добраться до прекрасной Франции, которая, несмотря на сотрясавшие её за последние два десятка лет катаклизмы, всё ещё остаётся вполне цивилизованной страной. В которой, к слову, свято чтят принципы Французской революции — Liberté, Égalité, Fraternité — а значит, женщине восточного происхождения устроиться там будет гораздо проще, чем в любой другой европейской стране. А не получится — что ж, можно перебраться через океан, в Америку. Правда, для того, чтобы начать там жизнь заново, нужны деньги, но без них и во Франции не обойтись. Горсть золотых и серебряных монет, отыскавшихся в карманах покойного су-лейтенанта никак неё не устраивала. Эта ничтожная сумма позволяла протянуть, в лучшем случае, пару недель, а вот что делать дальше — предстояло придумать. И это, как ни странно, не особенно её пугало — девушка, впитавшая самое лучшее от трёх культур и трёх стран, выросшая в немыслимой для прочих своих соплеменниц свободе, даже теперь, в немыслимой ситуации, чувствовала себя относительно уверенно. Среди бумаг су-лейтенанта нашлось командировочное предписание с поручением в один из воинских магазинов, расположенных возле русско-польской границе; упомянутая горсть монет приятно оттягивала карман редингота, в другом уютно устроился двуствольный коротышка-пистолет. Рыжая кобыла накормлена и отдохнула, гнедого мерина, навьюченного саквами с одеждой, оружием и прочим скарбом её незадачливого спутника, Далия ведёт в поводу — ничего, как-нибудь выкрутимся…

Солнечный диск неторопливо полз к закатной стороне горизонта, и жара, столь не характерная пригожего сентябрьского денька, постепенно стала спадать. Гжегош выудил из кармана часы-луковицу. Четыре пополудни — а всё никак не получается выбраться на подходящий просёлок, ведущий к Смоленскому тракту. Заблудился он, что ли?

Разбитое лицо саднило, и Гжегош осторожно ощупал челюсть — хорошо хоть, не сломана! — потрогал языком три передних зуба. Они ощутимо шатались, во рту до сих пор ощущался металлический привкус крови. Паршиво — если вспомнить об уровне здешней стоматологии, исчерпывающемся цирюльником-зубодёром, да милой привычкой залеплять дырки от недостающих зубов воском. Прокляни Езус москальского «современника» с его дуэльным, курва мать, фехтованием!

Пан Гжегош превосходно умел обращаться с саблей, не раз, получал призы на фестивалях за демонстрацию истинно шляхетской «крестовой» техники владения клинком, срывал аплодисменты на выступлениях, даже преподавал эту непростую науку в знаменитых британских клубах сценического и исторического фехтования, где получал высокую оценку признанных мастеров жанра. И вместе с тем — отлично знал, что русские поклонники истфехта, может, и уступающие чопорным европейцам в изысканности и технике владения клинком, превосходят их в том, что в движении принято называть реалистичностью. Элегантному танцу клинков, столь любезному сердцам зрителей и кинорежиссёров, они предпочитают жёсткий контактный бой — недолгий, не слишком зрелищный, незамысловатый в плане техники, зато эффективный. Вот и сегодня «современник», вместо того, чтобы принять предложенную игру клинков, поступил проще: не стал уклоняться от рубящего в голову, а принял саблю на сильную, нижнюю часть клинка своей шпаги, левой рукой перехватил запястье поляка — и нанёс тому удар коваными стальными дужками эфеса в лицо. А когда пан Гжегош замер, оглушённый на миг — подло, словно в уличной драке без правил, ударил коленом в пах и добавил по затылку массивным стальным навершием, от чего поляк, не издав ни единого звука, повалился лицом в прелый мох. И очнулся сидящим возле дерева, со стянутыми собственным поясом руками…

«…И это, по-вашему, фехтование, вельможные паны? Стыд это, позорище, матка боска, а не благородное искусство! Впрочем, чего ещё ждать от москаля?..»

А готова ноет до сих пор… Гжегош ощупал пострадавшее место. Так и есть — волосы на затылке слиплись в колтун, пропитанный запёкшейся кровью, а под ним прощупывается немалых размеров шишка. Неудивительно — шпага у русского была старомодная, размерами мало уступающая североевропейским валлонам — с соответствующим по габаритам эфесом. Так что ещё повезло, вполне мог и череп проломить…

Запёкшаяся кровь неприятно стягивала скальп, место удара саднило, пульсировало тупой болью. Как бы не воспаление… Гжегош заозирался. Справа, за жиденьким малинником мелькнула прогалина — на таких нередко встречаются ручейки или бочаги с бьющими на дне холодными ключами. То, что ему сейчас нужно.

Он сполз с седла (голова отозвалась вспышкой боли) и повёл коня в поводу. Казаки, сопровождавшие «современника» и его спутника, гусарского поручика — как там, бишь, Ростовцева? — не побрезговали притороченным за седлом суконным, в форме бочонка, чемоданом и саквами. Так что ни скудного запаса медикаментов из двадцатого века, ни даже чистой пары белья, которое можно было бы пустить на бинты, у Гжегоша не было. Придётся разрывать рубаху — не выходить же на шлях эдаким пугалом? Оружия у него нет, уланская шапка-рогатувка валяется на поляне где их застигли врасплох, куртка заляпана кровью и засохшей болотной тиной… Нет уж, прежде, чем искать своих надо привести себя в порядок. И поспать, хотя бы немного, а перед сном — ещё раз поудивляться, что клятый москаль не прикончил его (как непременно поступил бы сам пан Гжегош) а отпустил на все четыре стороны.

Увы, поспать не удалось. Нервы вибрировали натянутыми струнами, и стоило хоть на миг сомкнуть глаза, как малейший звук — шум ветра в листве, шелест крыльев пролетевшей птахи, жужжание пчелы — безжалостно выдирал его из полудремотного состояния, не давая восстановить силы. В итоге, осознав тщету своих усилий, Гжегош ещё раз искупался в обнаруженном бочажке (вода, и правда, была ледяной холодной), перевязал голову полосой ткани, оторванной от подола рубахи. Очень хотелось есть, но всё съестное досталось проклятым казакам — в сухарной сумке нашёлся лишь кусок зачерствевшей горбушки, которую Гжегош и проглотил, предварительно размочив в воде — шатающиеся зубы требовали бережного с собой обращения…

Утолив наскоро голод, он прилёг на мох, закинув руки за голову. Пора было подумать о будущем.

Итак, что у него в пассиве? Затея с библиотекой провалилась, причём дважды. Теперь в руках у него нет даже тоненькой брошюрки, способной стать свидетельством его «иновременного» происхождения — не говоря уж о более весомых доказательствах, в виде мосинского карабина и прочих артефактов из будущего. Единственное, что осталось — часы, отличная дорогая «Омега», подарок отца, увы, не выдержавшая встречи с болотной водой. Вспомнив об отце, Гжегош невесело усмехнулся. Старший пан Пшемандовский упокоился под памятником на Краковском кладбище, всего год не дожив до обретения Польшей свободы — а его подарок сын носил аж до середины двадцатых годов следующего века, когда сменил престижную, но безнадёжно устаревшую механику на новомодные «умные часы»….

Впрочем, всё это в прошлом… или в будущем? Какая, в сущности, разница…

Итак, никаких доказательств его невероятной истории не имелось. А следовательно, на первоначальном плане — войти в доверие к Императору и предупредить его о грядущих ошибках и просчётах, переписав тем самым историю Европы — можно ставить жирный крест. Ему попросту не поверят, а то и вовсе сдадут в ближайший сумасшедший дом — если, конечно, сумеют найти в дикой Московии подходящее заведение. К тому же, не следовало сбрасывать со счетов слова «современника» о том, что вариант истории, в котором они сейчас находятся, какой-то «не такой». Вот и доказательства тому имеются, даже и без слов русского — оказался же Восьмой уланский полк в котором он, Гжегош Пшемандовский, имеет честь состоять в качестве рядового жолнежа, не на северном фланге Великой Армии, где-нибудь под Клястицами или Полоцком, а здесь, в двух десятках вёрст от Вязьмы! Да и Бородинское сражение состоялось на два дня позже положенного срока… Это, конечно, мелочи — хотя, если подумать, не такие уж и мелкие, чтобы не принимать их во внимание. Неизвестно, сколько ещё подобных расхождений предстоит обнаружить.

И это, безусловно, тоже следует записать в пассив — как и гибель Булгарина, на покровительство которого он всерьёз рассчитывал. В активе таким образом остаётся один-единственный факт: он жив и даже не ранен (разбитая физиономия не в счёт), и имеет возможность вернуться к своему полку. Не придётся даже ничего придумывать: наверняка есть и другие спасшиеся, об обстоятельствах разгрома обоза в штабе уже известно. Достаточно рассказать всё, как было, опустив, разумеется, некоторые детали вроде огнемётного бронетрактора и поединка на лестной поляне. Ну а там… — он поворочался, поудобнее устраиваясь на пухлой подушке мха, — там видно будет.

Далия придержала коня и приняла к обочине тракта. Смоленск остался позади, под копытами тянулась бесконечной пыльной лентой дорога, по которой вереницей ползли с запада воинские обозы. Следовали из Польши табунки лошадей для ремонта кавалерии — слишком малочисленные, чтобы восполнить потери в конском составе, из-за которого приходилось формировать отдельные части из спешенных кавалеристов. Пылили пехотные колонны, собранные с бору по сосенке в полковых депо Франции, Германии, Голландии, Италии и Бог весть ещё каких стран Европы и отправленные за тридевять земель, в помощь поредевшей на русских просторах Великой Армии. Скакали курьеры, доставляющие депеши из самого Парижа к ставке Наполеона, и везущие в обратном направлении пухлые пакеты с бумагами, заставляющими в отсутствие Императора двигаться неповоротливую государственную машину.

Большая дорожная карета, запряжённая четвернёй, дверки украшают имперские орлы, тоже, вероятно, имела отношение к курьерской службе. И курьер внутри сидел не простой — это девушка поняла, едва бросив взгляд на конвой из полудюжины всадников. Вместо обычных сине-белых мундиров и киверов — алые широкие шаровары, расшитые золотой тесьмой куртки и головные уборы в виде восточных фесок, обмотанных белыми тюрбанами. Сидели необычные всадники в разукрашенных сёдлах с высокими луками и богатой, увешанной кистями и позолоченными бляшками амуницией, с поясов у них свисали кривые арабские сабли.

«Это же мамлюки! Личная охрана Императора, верные, как псы, сопровождающие Бонапарта во всех его походах!..» Далия неплохо знала историю Франции, а потому представляла, кто перед ней.

Итак, мамлюки. Среди этих отважных и умелых воинов было не так уж много коренных уроженцев Египта — с незапамятных времён они комплектовались из рабов, привезённых с Балкан и прикавказских степей, преимущественно славянского, черкесского и тюркского происхождения. Со временем мамлюки составили особое воинское сословие, в один далеко не прекрасный день, поднявшее мятеж против своих хозяев и захватившее власть в стране. И даже когда регион оказался под властью Блистательной Порты, их влияние на египетские дела не ослабевало — в отличие от власти в Константинополе, слабевшей от века к веку.

Вторжение французов поломало привычный уклад жизни и подорвали прежнее могущество мамлюков. Брошенные в Каире без средств к существованию, без надежды на возвращение былого влияния, многие из них рискнули встать под знамёна победителей, образовав первые во Франции «туземные» воинские части, и заложив традицию, которая впоследствии привела к появлению зуавов и сенегальских стрелков.

После капитуляции Восточной армии в Египте её войскам было разрешено беспрепятственно вернуться на континент. За ними последовали и новые солдаты будущего Императора, ставшие основой знаменитого мамлюкского эскадрона, возглавил который генерал Рапп — адъютант Бонапарта, стоявший у истоков гвардии консулов, переименованной затем в Императорскую гвардию.

Национальный состав эскадрона получился весьма пёстрым. Кроме кипчаков и выходцев с Кавказа в нём состояли арабы, турки, копты, грузины, армяне, греки и даже евреи — все бывшие мамлюки египетских беев. Сохранившие согласно особому декрету одежду и обмундирование, вывезенные из Египта, и вооружённые на восточный манер топориками, палицами, пистолетами и популярными по всему Ближнему Востоку и Малой Азии саблями-скимитарами, мамлюки официально были включены в состав гвардии и в 1805-м году составляли эскорт Наполеона на церемонии коронации.

Сведения, услужливо подброшенные памятью (три курса Сорбонны, как-никак, плюс студенческая работа, написанная по истории наполеоновских войн.) слегка выбили Далию из колеи, не дав времени сообразить, что делать дальше: отвернуться ли, проехать мимо, или…

«Или» не получилось. Глаза девушки встретились с высоким, очень смуглым мамлюком — судя по богатой упряжи, обильной позолоте на одеждеи выложенным жемчугом ножнам, офицером. Взгляд всадника, внезапно распознавшего в толпе здесь, à Smolensk russe[1] женщину арабской внешности (мужское платье его не обмануло) вспыхнул сначала недоумением, а потом радостью. И прежде, чем Далия успела понять, что к чему, мамлюк махнул рукой, притормаживая кортеж, и повернул своего жеребца навстречу незнакомке.

Последовал быстрый обмен взглядами (девушка не знала, то ли прятать глаза, то ли демонстрировать радость) потом взаимные, в меру цветистые приветствия на арабском языке — и то же самое, но уже по-французски. Мамлюк говорил почти без акцента; Далия ожидала, что он хотя бы представиться и лихорадочно соображала, кем бы назваться. Но взаимное представление, похоже, откладывалось: мамлюк покачал головой и жестом предложил проследовать пока за каретой. «До Смоленска не больше трёх миль. — объяснял он. — Мы задержимся в городе на несколько часов, сменим лошадей, переведём дух, утолим голод, и если вы согласитесь разделить с нами трапезу, то там и познакомимся, как это подобает встретившимся на чужбине единоверцам…»

Первым побуждением было отказаться, развернуть коня и скакать прочь, пока мамлюк не опомнился. Меньше всего Далии хотелось возвращаться обратно в Смоленск, по которому, может статься, ещё бродит убийца с винтовкой, превосходящей по меткости и убойной силе все известные здесь образцы оружия — и питающий по отношению к ней не самые добрые намерения. Но, видимо, сработала интуиция, нашептавшая в ушко девушке, что её намерение в одиночку добраться до la belle France[2], в одиночку, притворяясь мужчиной (тоже мне притворство — её раскусили с первого взгляда!) — не что иное, как опасная авантюра, а вот наметившийся шанс, может ведь больше и не повториться. В конце концов, если восточный воин разглядел в ней соплеменницу, то почему бы не поискать его покровительства? Офицер личной охраны Императора — это вам не мальчишка су-лейтенант, и возможности тут открываются такие, что дух захватывает…

При резиденции военного губернатора Смоленска имела место офицерская кантина и нечто вроде постоялого двора с номерами и сменными лошадьми для проезжающих курьеров, офицеров и чиновников высокого ранга. Пассажир кареты, безусловно, относился к таковым — новый знакомый сообщил спутнице, что это адъютант короля Испании Жозефа, брата Императора с депешами о ходе (увы, не слишком-то удачном) Пиренейской кампании. Кроме того, в Париже адъютант прихватил с собой пакет от министра полиции Савари. Далию удивило, как легко мамлюк выложил первой, по сути, встречной эти подробности — видимо, от арабки и мусульманки он попросту не ожидал подвоха?

Так или иначе, приём им был оказан самый радушный — с учётом обстоятельств, разумеется. Адъютанту и новому знакомому Далии (тот представился первым лейтенантом Даудом Хабаиби, офицером роты, откомандированной Наполеоном в распоряжении старшего брата и занимавшейся, в числе прочего, охраной особо важных курьеров), предоставили отдельные комнаты, где гости могли немного отдохнуть и привести себя в порядок. Лейтенант оказался столь любезен, что отдал комнату в полное распоряжение девушки, предупредив, что будет ждать её в общей зале.

Обед оказался недурён — ни кусочка свинины и ни капли вина, разумеется. За столом Далия и выложила свою наспех состряпанную в «комнате отдыха» легенду. Она назвалась дочерью богатого алжирского купца и судовладельца, который вёл дела в Марселе и там же содержал семью. Жизнь девушки была вполне безмятежной даже на фоне революционных бурь конца минувшего века. Она получила приличное даже по французским меркам образование, пользовалась невиданной для своих соплеменниц свободой — отец, человек широких европейских взглядов, не настаивал на строгом соблюдении норм шариата. Эта безмятежная жизнь, рассказывала Далия, продолжалась до 1808-го года, когда отец, решивший навестить алжирскую родню, сгинул во время бури вместе с лучшим своим судном, женой и двумя дочерями, младшими сёстрами Далии. Самой же ей повезло — незадолго до отправления девушка занемогла и по настоянию врачей вынуждена была остаться дома…

При этих словах Далия опустила голову, словно скрывая навернувшиеся на глаза слёзы — в голове вертелось только одно: «не переиграть бы!" Она вполне отдавала себе отчёт в том, что ноги этой истории растут из чувствительных романов Анн и Сержа Голон.

Но, видимо, новый знакомый то ли не читал романов об Анжелике, то ли здесь они ещё не написаны[3] — а только лейтенант и его подчинённые проглотили весь этот вздор, не поморщившись. Далия, воодушевлённая успехом, поведала о том, как имущество отца пошло с молотка за долги, как она перебралась в Париж, как бедствовала там, считая каждое су, пока ей, наконец, не улыбнулась удача. Капризная фортуна предстала в виде супруги русского вельможи, посетившего Париж — капризная барынька, на которую экзотическая внешность, воспитание и образование девушки произвели не меньшее впечатление, чем душещипательный рассказ о нелёгкой жизни «арапки», взяла её к себе в компаньонки и увезла в Россию. Где она и оставалась до недавнего времени, скрашивая вынужденный досуг овдовевшей благодетельницы. А когда началась война, и стало ясно, что Великая Армия нацелилась на Москву — пыталась уговорить хозяйку поместья бросить всё и уехать подальше. И не преуспела: «…французы? Здесь, под Смоленском? Что вы такое говорите, mon ami, Государь в мудрости своей не допустит поругания…»

Результат получился предсказуемый: поместье сожгливзбунтовавшиеся пейзане, сама же Далия, сумевшая ускользнуть от ярости насильников и убийц, бежала, и в тот же день пристала к французскому фуражирскому отряду. И вот теперь оплакивает безвременную кончину своей благодетельницы, до того лютую, что о ней даже вспоминать страшно, не то, что рассказывать — ещё слезинка в платок, ещё прерывистый, на грани рыдания, вздох, встретившие полнейшее понимание слушателей.

«…ну как, нужное впечатление произведено? Тогда решайся уже, наконец — или так и будешь до скончания века торчать в этой грязной смоленской дыре…»

Из Смоленска они убыли в тот же день, и Далии оставалось только радоваться этому обстоятельству: не хватало ещё, чтобы новый знакомый случайно узнал о гибели незадачливого су-лейтенанта! А так — всё устроилось к всеобщему удовольствию: девушка, изобразив (исключительно для приличия) некоторые сомнения, приняла предложение присоединиться к кортежу и отправиться в Москву, к ставке Императора. «Я понимаю, что вы собирались в противоположную сторону, — убеждал её Дауд, — но, поверьте, путь в Париж через Москву окажется для вас и быстрее, и безопаснее. Самое позднее, через неделю в столицу la belle France отправится очередной «особо важный» курьер, и вы сможете поехать с ним. Даже если в сопровождение будут назначены не мамлюки, а кто-нибудь другой, мы сумеем всё устроить, да услышит мои слова Аллах, милостивый и милосердный…»

Покинув Смоленск около трёх пополудни, кортеж к вечеру добрался до Вязьмы, где и остановился на ночь. Можно было бы ехать и быстрее, но в окрестностях шныряли казачьи разъезды и шайки вооружённой черни, так что Дауд предпочёл дождаться попутчиков в виде команды новобранцев, направлявшихся для пополнения одного из драгунских полков. До русской столицы оставалось около двухсот сорока вёрст; следующая ночёвка была намечена в городке Можайске, где стоял сильный французский гарнизон. На подъездах к Можайску дорога пересекала поле недавнего грандиозного сражения, проходя через сельцо Бородино, от которого остались одни головешки да чернели в речке огрызки свай разрушенного моста. Далия была потрясена открывшимся им зрелищем — гнилыми зубьями торчали из разбитых ядрами брустверов обугленные, расщеплённые брёвна, громоздились разбитые пушечные лафеты, кучами навалены человеческие и конские трупы, бесстыдно белели очищенные кости и черепа, растасканные воронами и волками. Посреди чудовищной гекатомбы то тут, то там виднелись фигуры в крестьянских армяках с замотанными тряпками лицами — местные жители то ли собирали тела убитых, то ли обшаривали мертвецов в надежде на мелкую поживу. На миг ей показалось, что сама Смерть бродит здесь в своих призрачных лохмотьях, закинув на плечо ненужную косу, потому что люди сделали всю грязную работу за неё…

Но самое скверное — это, конечно, запах. Тяжёлый, тошнотворно-сладкий, такой густой, что его, казалось, можно было резать ножом. Девушка выплеснула на платок остатки одеколона из стеклянного пузырька (привет безвозвратно утраченному двадцатому веку!), прижала его к носу и рту и крепко зажмурилась, предоставив предупредительному мамлюку вести её коня в поводу. Мучительно хотелось поскорее выбраться из отравленной атмосферы, найти какой-нибудь ручей и долго оттираться в нём, стараясь избавиться от всепроникающего трупного духа — Далии казалось, что теперь он будет преследовать её повсюду. Как и ночные кошмары, гарантированные чувствительной женской натуре даже после мимолётного взгляда, брошенного на поле смерти.

Всю оставшуюся дорогу до Москвы девушка молчала, подавленная увиденным, и лейтенант Дауд напрасно старался как-то отвлечь её от мрачных мыслей. А потому — не увидела изумлённого взгляда, брошенного на неё из колонны уланского полка, который кортеж обогнал уже в виду знаменитой Поклонной горы, где Император, как рассказывали, ждал и не дождался ключей от древней русской столицы. Сама Москва виднелась уже на горизонте — курилась многочисленными столбами дыма и пепла, то здесь, то там озаряемыми оранжевыми сполохами. Увидав эту «иллюминацию» Далия невольно поёжилась — ей-то хорошо было известно, что ожидает Великую Армию в ближайшие пару месяцев. Оставалось надеяться, что мамлюк выполнит обещание и сумеет отправить её с очередным курьером во Францию.

Гжегош не сразу поверил своим глазам, а поверив — едва сдержал проклятие в адрес матки боски Ченстоховски. Далия, курва мать — в мужском платье, верхом, и не одна, а в компании императорских мамлюков! Ну конечно — отыскала своих, они все там мусульмане…

К счастью, Гжегоша девчонка не заметила — ехала, опустив глаза, и размышляла о чём-то своём. Иначе дело могло обернуться худо — поляк помнил, как Далия требовала от своего спутника, су-лейтенанта, немедленно арестовать его, и не приходится сомневаться, что она догадалась, кто грохнул её любовника. Учитывая природную злопамятность и коварство арабов, девчонка наверняка захочет отомстить — и теперь, когда она нашла новых друзей среди доверенных телохранителей самого Императора, сделать это будет несложно. Так что Гжегош торопливо отвёл глаза, ограничившись коротким взглядом, брошенным вслед упылившему в сторону Москвы кортежу.

Увиденное предстояло обдумать.

[1] (фр.) в русском Смоленске

[2] (фр.) Прекрасная Франция

[3] Первая книга этого цикла «Анжелика — маркиза ангелов» появилась в 1956-м году.

— А название улицы вы, часом, не знаете? — спросил Ростовцев. Француз в ответ пожал плечами.

— Отчего же? Сам я его, правда, не припомню, но записать, конечно, записал…

Он пролистнул несколько страниц записной книжки, предусмотрительно протянутого ему поручиком.

— Вот, прошу вас, мсье: «rue Varvarka». Это поблизости Кремля; там ещё рядом место, которое называется «Glebovskoïe podvorʹye». Простите, если допустил неточность, у вас в России такие трудные названия…

Я озадаченно покосился на Ростовцева.

— Глебовское подворье? Никогда не слышал. Это что за зверь?

— Когда-то давно, ещё при государыне Екатерине Второй там взяли обыкновение останавливаться жиды, приезжающие в Белокаменную по своим иудейским делам. Торговцы, ремесленники, аптекари, те у кого в Белокаменной живут родственники. Так-то жидов в Москве никогда не жаловали — да и где их жалуют, скажите на милость? — вот они и старались держаться кучкой. Так и повелось, что и селиться дети Израилевы стали в привычном месте, при Глебовском подворье. Сейчас, почитай, все московские жиды там и обитают.

— Вот как? — я был изрядно удивлён. — А мне казалось, что в Москве разрешено селиться только евреям-кантонистам, из тех, кто отслужил в армии.

— На бумаге — так оно и есть. Однако ж не одна сотня жидов на Москве живет, хоть и запрещено.

— И что же, выходит, живёт такой бедняга без паспорта?

— Зачем без паспорта? С паспортом, только паспорт-то у него припрятан. Не на виду, значит. Вы же знаете наши законы…

— Да, как у нас говорят: «В России свирепость законов умеряется их повсеместным неисполнением».

Ростовцев хмыкнул и удивлённо глянул на меня.

— Отменно сказано, Никита Витальич, остро! Надо бы запомнить.

«…Ну вот, снова я влез грязными сапожищами в историю отечественной литературы, будто мало убиенного Булгарина! Однако, слово не воробей — теперь этот афоризм не припишут Салтыкову-Щедрину, который, к слову сказать, ещё даже и не родился. К тому моменту, когда будущий великий сатирик возьмётся за перо, новая крылатая фраза успеет обойти все московские и петербургские гостиные, не считая уездного города Миргорода…»

— Именно это я и имел в виду. — продолжил меж тем Ростовцев. — Закон что дышло… ну, вы сами только что всё очень точно описали. Конечно, в Москве жидов, конечно, не в пример меньше, чем в Минске или том же Вильно, но они всё же есть. Говорят, в районе Глебовского подворья у них даже молельный дом имеется.

О политкорректности поручику слышать явно не приходилось, подумал я. Впрочем, пока здесь слово «жид» не носит выраженной уничижительной или бранной окраски, как это будет лет примерно через пятьдесят…

— Молельный дом? Синагога? А полиция разве не препятствует?

— Делают вид, что не знают о её существовании. Полагаю, кого-то крепко подмаслили, чтобы обеспечить такую близорукость.

Я усмехнулся и покачал головой. Да, есть вещи вечные, неизменные. Как Баальбекская терраса.

— Что ж, это любопытно. В таком случае, имеет смысл найти кого-нибудь из тамошних старожилов — разумеется, иудейского происхождения. Я слышал, много евреев предпочли остаться в Москве и теперь сотрудничают с французами? Вот и поищем подходящего. В жизни не поверю, что они не обшарили подземелья своего «гетто». Этот народ привык за долгие века к гонениям и погромам — и наверняка в первую очередь озаботились поисками каких-нибудь потаённых укрывищ на случай очередного погрома или гонений со стороны властей. А раз так — то они вполне могли натолкнуться на то, о чём говорил наш новый друг.

— Так я могу продолжать? — кротко осведомился д'Эрваль. Мы с поручиком говорили по-русски, и француз старательно прислушивался к каждой реплике.

— Я весь внимание, лейтенант. И мой друг, надеюсь, тоже.

Я кивнул. Послушаем, отчего ж нет? Конечно, рассказ лейтенанта, от которого на версту разит приключенческими романами, никак не приближает меня к цели — познакомиться с теми, кто втравил меня (всех попаданцев, если уж на то пошло) в эту таинственную «историю с хронофизикой». Но, увы, никаких зацепок здесь пока не наблюдается, и за что браться в предстоящем расследовании — непонятно. А раз так, то почему бы не попробовать раскрыть подвернувшуюся тайну? Тем более, что Ростовцев уже роет землю копытом от сладостного предвкушения — ему-то хорошо, его не коробит от нарочитости происходящего.

А с другой стороны — сидит, сидит где-то глубоко червячок и точит, и скребётся: «всё, что случилось за эти полтора месяца не то, что надумано или там необычно — невозможно, исходя из житейского опыта, построенного на здоровом цинизме обитателя двадцать первого века. А, следовательно, и применять привычные критерии оценки попросту глупо…» Вот и интуиция прямо-таки воет, вторя упомянутому червячку: «не случайно, ох, не случайно подвернулась этот сугубо кинематографический сюжетец с кладом катаров, библиотекой Ивана Грозного и потомком крестоносцев, явившимся из своей любимой Гаскони ради исполнения древней семейной клятвы аж в дикую Московию…»

Ну что ж, попробуем прислушаться к «внутренним» советчикам. А что остаётся? Конечно, хочется поскорее найти неведомых «хроноэкспериментаторов», взять их за кадык и ласково так спросить: «Доколе?..» На деле же проблема есть сплошной тёмный лес без тропок, примет и даже пресловутой избушки на курьих ножках — и остаётся надеяться на случайности и совпадения, которых, как известно, на свете не бывает.

Француз тем временем начал рассказ. И здесь, как выяснилось, тоже не обошлось без совпадений: и учёный-математик раскопал сведения о подозрительном копошении в районе Глебовского подворья, и сам д'Эрваль, пробираясь через горящий город, воспользовался услугами еврея-проводника, какового и развёл на откровения о некоем подземном убежище, где скрывались его родичи и добро. И лейтенант, не отягощённый присущим моим современникам скепсисом, принял разумное решение: не имея возможности заняться расследованием самостоятельно (наутро ему назначено было направляться в Богородск), он отыскал сержанта Бургоня и попросил его отыскать чересчур осведомлённого проводника. А отыскав — подержать за крепкими запорами до возвращения самого д'Эрваля в город, на предмет вдумчивого и неторопливого допроса.

Поскольку просьба была подкреплена солидной суммой в золоте, то можно рассчитывать, что сержант отнесётся к этой просьбе старинного приятеля со всей серьёзностью. А значит — мы получаем в руки путеводную нить, пройдя по которой есть шанс добраться до пресловутой библиотеки. Одна закавыка: Москва занята французами, и если здешняя история не выкинет ещё какое-нибудь неожиданное коленце, они оставят город только девятнадцатого октября. Возможно, на несколько дней позже, учитывая сместившиеся ещё со штурма Смоленска даты ключевых событий. Не такой уж долгий срок — но что, если учёный-математик, раззадоренный байкой о хранилище древних манускриптов, не успокоится, и примется копать самостоятельно? О сержанте Бургоне и еврее-проводнике ему известно — д'Эрваль на радостях поделился с ним перспективами расследования, — а двадцатифранковые монеты из лейтенантского кошелька ни чем не отличается от таких же из портмоне архитектора. Вот и получается, что если действительно мы хотим разыскать мифическую библиотеку, то ждать ухода Наполеона из Москвы не стоит — наоборот, надо действовать как можно быстрее. Как говорили в моё время — вчера.

— Ну, что скажешь, Никита Витальич?

Мы с Ростовцевым стояли у ворот, выходящих на главную улицу Павлова. Совсем уже стемнело; пастухи прогнали стадо, побрякивающее жестяными бубенчиками и распространяющее вокруг ароматы навоза и парного молока; затихли собаки, отметившее это знаменательное событие сельской жизни звонким гавканьем. Проскакал на соловой кобыле мальчишка — оба покрыты толстым слоем пыли, на седле суконная накидка с вышитой буквой «N» в лавровом венке, по спине всадника нещадно колотит в такт ударам конских копыт кавалерийский мушкетон. Всё ясно, трофеи недавнего «стражения», а поспешает пацан непременно с пакетом из «штаба» крестьянского воинства за пазухой.

— Богданский со своими прибудет только завтра. — продолжил Ростовцев, провожая «вестового» взглядом. — И лучше бы нам убраться отсюда до их появления. А то знаю я павлоградцев — сейчас закатят пьянку по случаю одержанной виктории, девок где-нибудь раздобудут, рому, шампанского, жжёнку будут хлестать… раньше, чем через сутки не вырвемся! Лучше оставлю письмо: так мол, и так, срочные дела призывают в ставку главнокомандующего, о ваших успехах будет доложено…» — и в путь! Припасами разживёмся у старосты, не откажет, небось!

Я покачал головой

— Обидится Пётр Семёныч. Как так — взяли и уехали, не попрощавшись, словно и не русские люди вовсе…

Петром Семёновичем звали штабс-ротмистра. Насколько я успел узнать его за недолгое знакомство, старый вояка и правда, не поймёт подобного пренебрежения со стороны заезжих штабных. А то и затаить обиду на будущее, поскольку был, если верить отзывам корнета Алфёрова, человеком мелочным и злопамятным. А оно нам надо?

— К тому же, и нам самим стоило бы их дождаться. — добавил я. — Раз уж мы всерьёз намерены пробираться в Москву, то и подготовиться надо основательно. Мужички с гусарами побили не меньше роты вюртембержцев. Раздобудем по мундиру, амуницией подходящей обзаведёмся, оружием, вальтрапами— глядишь, и просочимся незаметно.

— Незаметно… — поручик недоверчиво хмыкнул. — ты вот что скажи, Витальич, только как на духу: ты этому французику веришь? Ну, что он не сдаст нас первому же патрулю, а всё сделает, как договорились: и проводника разыщет, и в подземелья с нами полезет, и потом, ежели найдём ту библиотеку, не учинит ли какой-нибудь декаданс? Французы, как говорят, лазутчиков расстреливают, и не хотелось бы…

Я немного подумал, потом решительно кивнул головой.

— Пожалуй, верю. Видишь ли, этот парень о настоящем, похоже, вовсе не думает, для него главное — исполнить семейную клятву, реликвии эти тысячелетние… А кто там сейчас у власти, король или узурпатор, и с кем он воюет, ему, по ходу, глубоко фиолетово.

— Фиолетово? — Ростовцев недоумённо нахмурился. — Это как? Тьфу, опять ты со своими словечками непонятными…

— Извини, вырвалось. Я это к тому, что наш гасконский приятель слегка не от мира сего — он на самом деле в далёком прошлом своей семьи, рядом со своим предком-крестоносцем, это для него реальность, а не то, что творится вокруг. Что ему наша война, русские, французы? А вот в то, что мы искренне собираемся помочь — он, похоже, поверил.

— И даже на крестике своём поклялся… — задумчиво протянул Ростовцев. — А ещё говорят, в армии узурпатора все сплошь безбожники!

— Не все и не сплошь. И потом, я же говорю: наш друг Жан случай особый, раз уж его предки сумели за столько веков сохранить верность своей вере — значит, всё всерьёз. Нет, уверен, что нас он не предаст, ни сейчас ни потом. Эрго[1] — надо добывать французские мундиры.

— Вестфальские. — поправил меня Ростовцев. — Других кавалеристов кроме вестфальских конных егерей там не было. И всё равно нам нужно заехать в Большие Дворы. Вряд ли гусары с казачками стали обдирать пленных до подштанников, разве что по саквам пошарили да карманы вывернули. А вот мужички — дело другое, непременно мундиры да сапоги содрали с супостатов. У них и надо брать.

— Пожалуй. — согласился я. — Но тогда встречи с Богданским и его гусарами всё одно не миновать, равно как и застолья. Так что, смирись, дружище, и пойдём спать. А за мундирами завтра с утречка пошлём Прокопыча — пусть что нужно у мужичков выкупит и сюда везёт.

— А, коли впору не придётся?

— Не беда, нетрудно и подогнать. Поспрошаем по селу баб-рукодельниц, пусть стараются.

[1] (лат.) — следовательно

По дороге тянулся с запада армейский обоз. Длинная череда повозок ползла на восток, и редкие группки всадников в зелёных мундирах и блестящих медных касках с конскими хвостами, следовали по обочинам, подладившись к их неспешному темпу. В голове и хвосте процессии следовали пехотинцы солдаты — все в шинелях, с ранцами за плечами, и серых от пыли чехлах, натянутых поверх высоких киверов. Из пехотной колонны неслись бодрые возгласы, шутки, а те, что шагали впереди обоза, завели весёлую песенку, известную каждому из «старых ворчунов» Великой Армии. Ходящая в армии легенда гласит, что эта песенка, типичный плод походного солдатского творчества, появилась незадолго до битвы при Маренго. Бонапарт, тогда ещё первый консул Республики, проезжая мимо отдыхающих на привале гренадеров, которые прикладывались к манеркам с кислым итальянским вином, разведённым на две трети водой и растирали чем-то корки хлеба, осведомился: "Какого черта! Чем вы, ребята, натираете хлеб?". "Это лук, мой генерал!" — ответил один из солдат. "Ааааа! Хорошо… — одобрительно кивнул будущий Император, — Нет ничего лучше лука, когда маршируешь по дороге к Славе!".

Правда, сейчас обоз и сопровождающие его солдаты — по большей части, выздоровевшие после ранений и болезней и выпущенные из госпиталей, да малая толика новобранцев, присланных полковыми депо — шагали отнюдь не к славе. Её, славы, досыта нахлебались их не столь удачливые товарищи — под Смоленском, и на поле Бородина, а им теперь оставалось только мерять шагами милю за милей, да радоваться, что конвой обоза слишком велик, чтобы на него рискнули покуситься местные герильясы, по слухам, озорующие на большом тракте. И очень кстати сейчас старая песенка, под которую так хорошо шагать, взбивая башмаками серо-жёлтую пыль:

…J'aime l'oignon frit à l'huile,

J'aime l'oignon car il est bon.

J'aime l'oignon frit à l'huile,

J'aime l'oignon, j'aime l'oignon!..[1]

Сзади ответила тонким свистом военная флейта, и строй бодро подхватил:

…Au pas camarades, au pas camarades,

Au pas, au pas, au pas,

Au pas camarades, au pas camarades,

Au pas, au pas, au pas!..[2]

Шаг, шаг, шаг… ещё на дюжину футов приблизилась русская столица, в сторону которой и тащится тяжело гружёный обоз. Война требует огромное количество всякого добра — порох, свинец, ядра, амуниция, лекарские припасы, шанцевый и кузнечный инструмент, ружья и сабли взамен поломанных и потерянных — и это не считая провизии и фуража, которые, как выяснилось, не так-то легко добывать в этой варварской стране. Впрочем, солдат это сейчас не заботит, вот и старается певец вовсю, словно продолжая ту, давнюю беседу с невысоким полным человеком в серой шинели и шляпе-двууголке, сидящем на белом арабском жеребце — сейчас и шинель, и головной убор и конь известны, наверное, всей Европе.

…Un seul oignon frit à l'huile,

Un seul oignon nous change en Lion,

Un seul oignon frit à l'huile,

Un seul oignon un seul oignon!..[3]

А гренадеры знай, подтягивают, и наплевать, что ремни ранца нещадно впиваются в плечи, что тяжеленный мушкет отбывает руки, а их очередь сложить поклажу на одну из обозных телег и прошагать версту-другую налегке, наступит ещё нескоро. Песня словно дёргает солдат за ноги, помогая шагать бодрее — вперёд, на восток, к славе!

«…Au pas camarades, au pas camarades,

Au pas, au pas, au pas,

Au pas camarades, au pas camarades,

Au pas, au pas, au pas!..»

Уныло, нескончаемо скрипят колёса тяжко гружёных фургонов, и фыркают обозные одры, им отвечают кони трусящей по обочине кавалерии. В жаркой апельсиновой Италии, двенадцать лет назад, когда родилась эта песенка, врагами были австрийцы в своих белых, словно натёртых мелом, мундирах, а не эти безумные русские — но какая, в сущности, разница? Разве мало Император колотил и тех, и других?

…Mais pas d'oignons aux Autrichiens,

Non pas d'oignons à tous ces chiens,

Mais pas d'oignons aux Autrichiens,

Non pas d'oignons, non pas d'oignons»!..[4]

Шаг. Шаг. Шаг. До Москвы — меньше двух сотен миль. Уже скоро. Уже совсем близко.

…Au pas camarades, au pas camarades,

Au pas, au pas, au pas,

Au pas camarades, au pas camarades,

Au pas, au pas, au pas!..[5]

Гена осторожно поднял голову. Вот он, обоз — тянется неспешно по дороге, и ветер сносит от него на поле жиденькие клубы пыли. А солидный такой караван — не меньше сотни разномастных телег и фур, запряженные какая парой, какая четвёркой, а какая одинокой кобылёшкой ползла, подобно гигантскому обожравшемуся удаву по тракту. Впереди шагали солдаты — над ними колыхалась щетина штыков, и до слуха Гены донеслось бодрое:

…Опа, камарад, опа, камарад,

Опа-опа-опа,

Опа, камарад, опа, камарад,

Опа-опа-опа!..

А что там за «опы» — хрен их разберёт, этих лягушатников! Ладно, недолго вам осталось шагать вот так, беззаботно…

За себя Гена не опасался, и наплевать, что по обеим обочинам тракта то рысили, но неторопливо двигались шагом прикрывающие обоз кавалеристы. От густого кустарника, где он затихарился, до дороги метров семьдесят — сюда французы не сунутся, нечего им тут делать…

Гена вздохнул. Поначалу он попросился в ударную группу — ту, что засела сейчас на опушке за неглубокой лощинкой и лугом, отделяющей лес от дороги. Но его не взяли — медсестричка Людочка ощупала бедро (Гена едва сдержался, чтобы не зашипеть от боли), потом заставила его пройтись туда-сюда, и вынесла вердикт: «рано»! Гена пытался спорить, даже взывал к тёте Даше, но обе женщины были непреклонны — идти в бой с мушкетом или саблей ему идти ещё рано, придётся пока заняться чем-нибудь ещё. Тоже полезным для общего дела, разумеется.

И такое занятие нашлось — и вполне Гену удовлетворило. В конце концов, рана действительно побаливала, особенно сырыми октябрьскими вечерами. Да и проку в том мушкете — примитивная железяка, с ней любой казак управляется играючи, и даже некоторые крестьяне вполне обучены стрелять. А вот попробуйте-ка вы справиться с техникой посложнее, например, с подрывной машинкой ПМ-2? Не можете? То-то — это вам не кремнёвый карамультук, а серьёзная техника, пусть и устаревшая по меркам последней трети двадцатого века. С помощью таких машинок соратники библиотекарши по партизанскому отряду во время войны пускали под откос фашистские эшелоны. Нашлась в краеведческом музее, и Гена самолично привёл её в порядок — разобрал, почистил позеленевшие от времени контакты, удалил наслоения пыли, снова собрал. Всё же, сто тридцать лет технического прогресса — это вам не жук чихнул, и разобраться с нехитрым устройством не сумеет даже такой мастер на все руки, как будищевский кузнец.

В разработанном плане ПМ-2 играла одну из ключевых ролей. Не столько она сама, конечно, сколько мощные фугасы, заложенные по обе стороны лощинки. Фугасы представляли из себя грубо сколоченные из толстых деревянных плах расширяющиеся короба, в которые было заложено по полпуда взрывчатки, набодяженной трактористом дядей Васей из смеси селитряных удобрений, алюминиевого порошка-серебрянки и соляра. Поверх взрывчатой смеси короба были забиты каменным щебнем. Получившееся приспособление машину (дядя Вася обозвал его загадочным нерусским словом «омбунигве»; корнет же Веденякин, тоже принимавший живое участие в процессе, использовал другой, столь же непонятный термин «камуфлет») соединяли с подрывной машинкой провода, старательно прикопанные и замаскированные пожухлой травой. Оголённые концы первой пары были сейчас заведены на клеммы ПМ-2 и Гена нервно тискал деревянную Т-образную ручку, чтобы в нужный момент в полном соответствии с полученной от библиотекарши инструкцией резко крутануть её по часовой стрелке до отказа и задержать в таком положении, пока…

Что это будет за «пока» — плетущиеся по тракту французы сейчас прочувствуют на собственных шкурах. Гена надеялся, что им понравится.

Засада действительно была расписана, как по нотам, и ведущую роль играла здесь библиотекарша тётя Даша со своим немаленьким партизанским опытом. Французам не оставили ни единого шанса — ну не привыкли здесь к подобным способам планирования, не представляли себе, что ему можно противопоставить. И угодили в ловушку, как кур во щи.

Сначала по колонне захлопали выстрелы. Стреляли из ближайшего леска, отделённого от тракта нешироким лугом, на котором в иные, более спокойные времена, крестьяне близлежащей деревеньки выпасали своих коровёнок. Огонь был несильный, разрозненный, скверно направленный — в цели угодили всего две-три пули, да и те нанесли одни только лёгкие раны. Однако ж, и пороховой дым, затянувший опушку, и замелькавшие в ватной пелене фигуры крестьян, потрясающих кто ослопом, кто мушкетом, а кто самодельной, из насаженной торчком косы, пикой, подали французам знак — их атакуют! Загрохотал барабан, зазвучали команды, подаваемые капралами, и гренадеры, споро перестроившись в две предписанные уставом шеренги, развернулись в сторону нападавших.

Барабан на миг умолк. Пехотный офицер в высокой медвежьего меха шапке вскинул над головой саблю и каркнул: «Байонетт о канон!»[6]По шеренгам прокатилась волна железного лязга — солдаты извлекали из ножен штыки и примыкали их к стволам мушкетов.

«Круазе во байонетт!»[7]. Линия сверкающих штыков качнулась вниз. «Ан аван марш!»[8] — и строй тяжко печатая шаг по выгоревшей на осеннем солнце траве, двинулся вперёд. А в голове обозной колонны кавалерия уже выстраивалась для атаки. Они даже стрелять не стали — в том, что драгуны с ходу сомнут, потопчут и покрошат палашами возомнивших о себе пейзан, сомнений ни у кого не было.

Пехота тем временем миновала обочину и спустилась в лощинку, отделяющую луг от тракта. Лощинка была не широкая, шагов пятнадцать от силы, и совсем мелкая — толпящиеся на опушке крестьяне видели, как колышутся кивера в пыльниках (их так и не успели снять), как суровеют под киверами угрюмые лица ветеранов, как кусают губы вчерашние рекруты, впервые осознавшие себя в настоящем бою. Ещё несколько шагов — и первая шеренга выберется на ровное место, и тогда прозвучит команда «Паз акселерэ!»[9], солдаты прибавят шаг, чтобы поскорее миновать поражаемое пулями пространство.

Не дали. Спрятавшийся в кустиках на дальнем фланге лощины Гена Мартынов считал, шевеля губами, шаги, и когда офицер поравнялся с воткнутой в землю хворостиной, на кончике которой трепетал на ветру яркий лоскуток, изо всех сил крутанул рукоятку подрывной машинки. Пружина внутри взвизгнула, раскручивая динамо и электрический импульс по паре телефонных проводов (только такие и нашлись в кладовке ДК) отправились к самодельному детонатору, старательно изготовленному самим Геной из электрической лампочки и вытрушенного из охотничьего патрона пороха «Сокол».

Проверенное не одним поколением школьников устройство не подвело — как и не подвёл глазомер партизанки-библиотекарши, вместе с корнетом Веденякиным располагавшей «камуфлеты». Первый взрыв выбросил сноп мелкого щебня точно во фланг спустившихся в лощину гренадеров, безжалостно выкашивая людей. Дым, пыль не успели рассеяться, а Гена уже перекидывал на клеммы ПМ-2 вторую пару медных жилок. Ещё рывок ручки — и новый взрыв, на этот раз на противоположном фланге пехотной шеренги. Снова клубы дыма и пыли, из них несутся вопли, полные ужаса и мучительной боли, которым вторит с опушки беспорядочная ружейная трескотня и торжествующие крики. Потом в эту какофонию вплёлся знакомый механический треск, и на выгон, подминая рубчатыми колёсами кусты, выбрался «бронепердунок» — блиндированный котельным железом и дубовыми плахами трактор Т-16, главная ударная сила партизанского отряда. За ним валом валили воодушевлённые крестьяне, а из леса уже выезжали казаки и гусары корнета Веденякина.

В голове обора пропела труба и французские кавалеристы, не попавшие под взрывы фугасов, стали разворачиваться навстречу неприятельской коннице. «Бронепердунок» принял влево и, прежде чем ряды драгун успели перейти на рысь, гулко плюнул струёй жидкого, густо дымящего огня. Выстрел пришёлся мимо, лёг огненной дорожкой шагах в десяти перед конскими мордами — но французы, люди сообразительные и не вполне лишённые инстинкта самосохранения, намёк поняли правильно. Они уже заворачивали коней и разрозненными группками скакали в обход обоза, мимо побросавших мушкеты, мечущихся в слепом страхе гренадер — прочь, подальше! Гусары с казаками неслись следом, нахлёстывая лошадей и оглашая округу пронзительным, на татарский манер, улюлюканьем. Никто даже не пытался держать строй: сражение закончилось, едва начавшись, и теперь предстояла ловля пленных и главное: именины сердца всякого партизана, неважно кто он, гусар из армейского летучего отряда, казак, или крестьянин из сельской самообороны — потрошение обозных телег.

[1] (фр.) Мы любим лук, жареный в масле,

мы любим лук — он не для сук!

Мы любим лук, жареный в масле,

мы любим лук, мы любим лук!

[2] (фр). Шагом, товарищи, шагом, шагом!

Строем, товарищи, строем, строем!

[3] (фр.) Один лишь лук, жареный в масле,

нас превращает он во львов,

один лишь лук, жареный в масле,

один лишь лук, без дураков!

[4] (фр.) Фиг, а не лук вам, собаки-австрийцы,

фиг, а не лук для этих псов!

Фиг, а не лук вам, псы-кровопийцы,

фиг, а не лук вам со всех концов…

[5] (фр). Шагом, ребята, шагом, шагом!

Строем, ребята, строем, строем!

[6] (фр.) Штык на ствол!

[7] (фр.) К штыковой атаке!

[8] (фр.) Вперёд марш!

[9] (фр.) Прибавить шаг!

Вечер. Вкруг ДК царит сущее столпотворение — во двор загнали дюжину фургонов с самыми ценными трофеями, и корнет Веденякин с казачьим хорунжим озаботились тем, чтобы взятое у супостатов добро не были растащено кем попало, а оказалось в кладовых «партизанской базы». Благо, охотников хватает — будищевцы почувствовали вкус к дармовщинке и уверенно предъявляют права на трофеи: «Что с бою взято, то свято, барин! Отдай, не греши!..»

И Веденякин отдаёт — иначе никак. Обидишь союзников, да и не по справедливости: всё же, вместе рисковали, вместе кровь лили. Правда, сегодняшнее нападение обошлось без потерь, несколько легко пораненных не в счёт, но это роли не играет — в бой-то шли все. Так что мужичкам достаются мундиры, конская амуниция, часть возов и обозных лошадей. Верховые же лошади — их, правда, немного, но они тоже есть — пойдут на пополнение конского состава отряда.

И, конечно, провиант. Староста Аким, известный своей прижимистостью, создаёт «стратегический запас». Туда же отправляется часть трофейного оружия и огнеприпасов — уже завтра казачки и те из крестьян, кто умеет обращаться с «огненным боем», примутся за обучение остальных, не столь подкованных в ратном деле мужичков.

А пока — отдых, веселье! На лугу вокруг ДК вспыхивают костры, партизаны варят кашу. Аким и хорунжий велели раздать часть взятого в обозе рома и вина — но в меру, чтобы не перепились на радостях мужички, да не начали безобразить и разбивать друг другу морды в кровь, как это спокон веку заведено на праздниках во всяком великорусском селе или деревеньке. Настроение приподнятое, и от костров раздаются песни:

Тая река свирепая,

Свирепая река, сама сердитая.

Из-за первоя же струйки —

Как огонь сечёт.

Из-за дру́гой же струйки

И́скра сы́плется…

— Это о какой реке они поют? — осведомился дядя Вася. Они с Геной допоздна провозились, приводя в порядок боевую технику, после чего долго оттирались от масла и копоти в бане. И вот теперь присоединились к общему застолью, которое собрала тётя Даша в одной из комнат ДК. Исключительно для своих, «попаданцев» — даже корнет Веденякин, с которым гости из двадцатого века в последнее время сжились необычайно, предпочитает проводить время в компании сумцев. Что ж, оно и правильно — командиру следует делить с подчинёнными и опасности и отдых и нечастое на войне веселье.

— Река-то? — отозвалась библиотекарша. — Так это, Васенька, они о Пучай-реке. Сказочная речка, в некоторых былинах её ещё называют рекой Смородиной. А Пучай-река — это потому, что река эта не простая, а огненная, смоляная, и всё время бурлит и вспучивается.

— Река Смородина? — оживилась Людочка. Она тоже изрядно устала — хоть среди партизан раненых, почитай, не было, но с побитыми пленными отрядной медсестре (крестьяне и казаки уважительно называли её «наша докторша) повозиться пришлось изрядно. — Это через которую Калинов Мост перекинут? Где Иван Коровий сын со Змеем Горынычем сражался?

Тётя Даша посмотрела на девушку с удивлением.

— Вот уж не думала, что современные студенты знают такие вещи…

Людочка, благоговевшая перед библиотекаршей, немедленно смутилась и залепетала что-то про бабку, которая пела ей, маленькой привезённые из деревни песни — странные, не похожие на привычные городские колыбельные.

— Повезло тебе с бабкой. — одобрительно кивнула Тётя Даша. — А песни деревенские — вот, они самые и есть. Слушай, дочка…

И́з-за третьей же струйки —

Дым столбом вали́т.

Дым столбом вали́т,

Да сам — со пламенью…

И Людочка слушала, затаив дыхание. Лицо её сделалось задумчивым.

— Я, помню, спрашивала бабку, почему у реки такое название — смородиновые кусты, что ли, растут на берегах? Так она ответила, что это от старого слова «смо́род» — «смрад». Вонь, в смысле, запах удушливый.

— Ну, так раз река смоляная, да ещё и пучится — как же ей пахнуть? — логично заметила тётя Даша. — Помню, нашла в одной книжке, ещё дореволюционной, древний наговор. Так там тоже о смоляной речке, которая отделяет мир людей от нижнего мира, где обитает всякая нечисть.

— «Стану не благословясь, пойду не перекрестясь, из избы не дверьми, из двора не воротами, а окладным бревном, в чистое поле не заворами под западную сторону. — продекламировала она. — Под западной стороной стоит столб смоляной. С-под этого столба течет речка смоляная. По этой речке плывет сруб соленый. В этом срубе сидит черт-чертуха…»

— Экие страсти ты, Дашуля, рассказываешь! — не выдержал дядя Вася. — Может, и не стоит к ночи-то? Я-то ещё мальчонкой был, и помню, про наши болота да озёра лесные много чего говорили — будто бесы там водятся да водяные бабы, а иные озёра и вовсе без дна. Так бывало, наслушаешься, что заснуть потом не можешь! А когда вечереет, чтобы мимо болотины пройти — даже и не думай! Непременно нечисть мерещится, которая из трясины вылазит…

Гена покосился на дядю Васю с удивлением. Он, хоть и деревенский, но человек технической профессии, механизатор, половину страны объехал, на войне был — и верит во всякую чертовщину! Разве так бывает?

— А ты как думал? — серьёзно ответила тётя Даша, и в глазах её заплясали весёлые чёртики. — Здесь, в окрестностях Вязьмы места особенные, непростые. Про них немало смутных историй ходит, и не только про чертей с русалками, леших да водяных. Вот, к примеру, была, помнится, одна любопытная статья, как раз к нашему случаю…

Она сняла с полки растрёпанную подшивку журнала «Техника — молодёжи» и зашелестела страницами

— Где же это было… а, вот!

Тётя Даша развернула журнал так, чтобы было видно собеседникам.

— Рубрика «Антология таинственных случаев». Иногда в ней помещают занятные истории на тему необъяснимых происшествий, нераскрытых тайн и прочих исторических загадок.

На заставке статьи, занимавшей три с половиной журнальных разворота, разместилась вполне банальная картинка: шеренги сгорбившихся французов, плетущихся сквозь густую метель, склонивший голову Бонапарт в своей знаменитой треуголке — и ещё какой-то господин в шубе с меховым воротником, изображённый почему-то со спины. В руках, скрещенных за спиной, господин держал трость. Набранный крупным шрифтом заголовок гласил:

«У истоков Семлёвской тайны».

— Семлёвское озеро — это в наших краях, вяземских. — пояснила тётя Даша. — А пишет автор статьи о старой легенде — якобы Наполеон, отступая от Москвы, велел утопить в этом озере вывезенные из Кремля ценности. Причём ссылается при этом на подлинную историю: о кладе, видите ли, упомянул знаменитый английский литератор, автор исторических романов, Вальтер Скотт в своём четырнадцатитомном труде «Жизнь Наполеона Бонапарта, императора французского». Вот, тут даже выдержка приведена…

Библиотекарша поправила очки на остром, коротком, остром, словно воробьиный клюв, носике, и принялась читать:

«Он повелел, чтобы московская добыча: древние доспехи, пушки и большой крест с Ивана Великого были брошены в Семлёвское озеро как трофеи, которых ему не хотелось отдать обратно, и которых он не имел возможности везти с собою. — начала читать библиотекарша. — Несколько артиллерии, которую некормленые лошади не могли тащить, также принужденными нашлись покинуть, хотя об этом и не всегда доносили Наполеону, который, будучи воспитан в артиллерийской службе, питал, подобно многим офицерам сей части, род суеверного почтения к пушкам…»

Она положила подшивку на стол, и ею немедленно завладел Рафик Данелян. Людочка с любопытством заглядывала через плечо, едва разбирая в свете свечи строчки мелкого типографского шрифта.

— Труд Вальтера Скотта был переведён на русский язык и вышел в свет в Санкт-Петербурге, в 1853-м году. И как раз эти несколько строк, где говорится о кладе Наполеона, вызвали у русских читателей самый бурный интерес. Сильнее прочих загорелся поисками украденных французами сокровищ поэт и драматург по призванию, смоленский губернатор, участник Отечественной войны 1812-го года Николай Иванович Хмельницкий. Помимо государственной службы он был недурным сочинителем, баловался стихами и пьесами — видимо, именно свойственный литераторам мечтательный склад ума заставил его увлечься этой сомнительной идеей. И потратить уйму времени и средств — как своих, так и казённых — на погоню за жар-птицей.

— И как, нашёл? — спросил Рафик.

— Нет, конечно, иначе с чего бы эта история попала в рубрику «Антология таинственных случаев? Там много чего было и забавного, и занятного и драматического. Будет желание, прочтите, пока казачки окончательно журнальные подшивки не перевели сами знаете на что…

Присутствующие заулыбались. Подчинённых корнета Веденякина действительно не раз ловили в библиотеке за попытками вынести остатки газет и журналов. Изловленные с поличным станичники оправдывались и уверяли, что бумага им требуется в целях исключительно стратегических: крутить из неё патроны для ружей и пистолей.

— А само-то озеро где? — спросил дядя Вася. Вот бы пошарить там, пока всё илом не затянуло. Может, и правда отыщем чего…

— Да ты головой-то думай! — усмехнулась библиотекарша. — что ты будешь там искать, коли французы ещё из Москвы не сбежали и ничего там утопить не успели?

— И верно… смущённо буркнул тракторист. — Чегой-то я не дотумкал….

— А озеро — оно тут. — смилостивилась тётя Даша. — Не близко, правда. Вёрст сорок пять, до него, и ещё Вязьму огибать придётся просёлками — там же сейчас французы стоят. Село Семлево, по которому озеро получило имя, стоит на большом Московском тракте в двадцати семи верстах от Вязьмы и почти в двухстах от Смоленска. Озеро расположено справа от тракта, верстах в полутора, в густом бору — овальное, вода чёрная, и глубокое. А в самой середине, люди рассказывают, до дна вообще не достать. Я слышала, и в наше время находились искатели кладов, которые шарили в озере и его окрестностях. И даже находили кое-что — пушечные стволы, проржавевшие железные части от сгнивших пушечных лафетов и обозных фур. Так что энтузиазма эта публика не растеряла даже за сто шестьдесят с лишком лет.

— Жаль, что французы все книжки вывезли. — вздохнула Людочка. — Может, что-нибудь в других книгах можно было бы найти про этот самый клад Наполеона? Интересно ведь…

— Вах, говорят же тебе — нет ещё никакого клада! — оборвал девушку горячий Рафик. — Не успели его её утопить, а может, теперь и вовсе не будут! А я вот о чём думаю: библиотеку-то мы сожгли, а что сейчас с теми книгами, что Никита с поручиком в имение Ростовцевых вывезли? Любопытно — там, в усадьбе, кто-нибудь их читает?

— Вряд ли. — покачала головой тётя Даша. — Никита говорил, что поручик запретил до его возвращения к ним не прикасаться.

— А ну, как ослушаются? — хмыкнул дядя Вася. Он, похоже, не верил в запретительную силу слова.

Библиотекарша пожала плечами.

— Могут, конечно. Только кому их там читать? Отец и мать поручика против просьбы сына не пойдут, у малолетней сестры его одни чувствительные романы на уме. А дворня сплошь неграмотная. Разве что Мати наша выудит что-то из тюка — полистать от скуки, не ломая глаза старым стилем…

— Мати может. — согласилась Людочка. — Ей запреты не указ. Интересно, как она там сейчас? Окрутила своего барона, или так у них ничего и не вышло?

Графиня Анна Аристарховна была недовольна. Нет — очень недовольна. Её новая компаньонка, загадочная гостья из будущего по имени Матильда (довольно странное имя для уроженки Болгарии!) вела себя словно горничная. Да что там горничная — если бы кто из женской части дворни позволил себе нечто подобное, графиня немедленно выгнала бы мерзавку прочь, а то и велела бы управляющему погладить напоследок розгами. Что за распущенность и падение нравов — вот так, не скрываясь, вешаться на шею гостю! И ладно бы ограничивались прогулку по парку и беседами наедине в чайной комнате — нет, сладкая парочка явно не собиралась ограничивать себя подобной ерундой. К самому барону Вревскому у графини претензий не было. Защитник отечества, да ещё и не оправившемуся после ранения, мог позволить себе некоторые вольности в отношении дворовых девок, и даже её, графини, горничных. Хотя… мог бы и не выставлять эту связь напоказ столь откровенно! В конце концов, октябрь выдался тёплый, есть сеновалы, амбары, да и стогов в поле хватает. Человеку воспитанному, дворянину, нетрудно найти, где потешить бесей, было бы желание…

Но — ничего не поделать. Статус гостьи вдобавок к многократно повторённой просьбе сына обходиться с Матильдой поласковее (видите ли, матушка, она с нашей жизнью незнакома, порядков не знает, и я надеюсь, что вы поможете ей освоиться…) делали девушку неприкосновенной не то, что для надлежащей расправы, но даже для упрёков, которые графиня едва-едва сдерживала.

— Хотела бы я знать — у них, в будущем, везде такая безнравственность? — в который раз повторяла она мужу. — Дуняша, моя горничная, давеча рассказывала, что уже три дня кряду замечает, как она по ночам тихонечко выбирается из его комнаты и на цыпочках крадётся к себе. Вот уж не думала, что у нашего сына такие распущенные и безнравственные знакомые!

Граф Никита Андреевич в ответ на эту возмущённую тираду добродушно крякнул в ответ.

— Да полно тебе, матушка, сами были молодыми… Барон слава Богу, неженат, да и головы, как я заметил, не теряет. Что до мадемуазель Матильды — может, у них в будущем так заведено?

— Вот и я говорю — продолжала кипятиться графиня. — Хорошо, что я с самого начала слежу, чтобы Наташенька поменьше общалась с нашей, прости Господи, гостьей. Не хватало ещё, чтобы девочка нахваталась этих ужасных нравов!

Наташе, младшей дочери Ростовцевых недавно исполнилось пятнадцать (старшая три года назад вышла замуж за подающего надежды дипломата, и теперь жила в Лондоне с мужем). Этой зимой графиня собиралась вывезти её на первый бал, где дебютируют лучшие невесты Москвы, но — похоже, не получится. Бонапарт, будь он неладен, спутал все планы.

— Кстати, о бароне… — припомнил граф. — Давеча он спросил у меня позволения посмотреть книжки, из числа тех, что прислал недавно Никита. Я отговорился, что сейчас недосуг, после отвечу. Как думаешь, разрешить?

Другой просьбой сына, содержащейся в приложенном к пересланным книгам письме, было не токмо не позволять посторонним прикасаться к ним, но даже и не распечатывать тюки до его возвращения.

Анна Аристарховна пожала плечиком. Видимо, эта тема её не задевала — в отличие от предыдущей.

— Почему бы и нет, дорогой? В конце концов, барон — сослуживец нашего сына, а вовсе не посторонний. Уверена, на него этот запрет не распространяется. Да и неудобно, согласись, отказывать гостю в подобной мелочи. Ну что за беда, скажи на милость, если он на досуге полистает пару занятных книжиц? Меньше времени на безобразия с этой негодницей Матильдой останется…

Ром занялся медленным голубоватым пламенем. Желтоватые куски сахара, пристроенные на перекрещенных клинках стали таять, медленно оплывая и роняя в жидкость медленные горящие капли. Аромат распространялся такой, что человеку, не искушённому в застольях, хватило бы и его одного, чтобы изрядно захмелеть. Корнет Алфёров выждал, когда языки огня опадут, и полил на сахарную голову тонкую струйку из большой тёмной бутылки. Стоящий рядом поручик-павлоградец принюхался и одобрительно кивнул. Один из трофеев, взятых в обозе поспешно отступившего французского авангарда — большая корзина, полная бутылок с крепчайшим чёрным ромом и сахарными головами. И то и другое — продукция заморских колоний французской Вест-Индии — Эспаньола, Антильские острова, Французская Гвиана…

Старый добрый рецепт жжёнки, любимый Пушкиным и Гоголем, прославленный в произведениях Толстого, Тургенева, Гончарова, здесь пока что не написанных. В подходящую ёмкость — в нашем случае в этой роли выступает большой медный таз, — льют от души белое вино и шампанское, сдабривают мелко покрошенными яблоками и лимоном и специями, если таковые, конечно найдутся в походном хозяйстве. После чего над тазом пристраивают металлическую решётку, на которой и поджигают облитые ромом или коньяком куски сахара. Плавленый, пережжённый сахар стекает в таз, образуя вожделенный «коктейль».

В той, прошлой жизни я не раз пробовал жжёнку на фестивалях реконструкторов-бородинцев, а вот за полтора месяца проведённые здесь, этого почему-то не случилось. Так что я был уверен, что способ приготовления с перекрещёнными клинками не более, чем поэтическая выдумка — кому придёт охота отжигать сталь клинков? Всегда можно раздобыть какие-нибудь металлические прутья — те же шомпола, в конце концов, а не портить боевое оружие.

И оказался неправ. Правда, павлоградцы не стали пускать в дело свои сабли. Они использовали полдюжины французских пехотных тесаков, никуда не годных в бою, зато удобных для хозяйственных целей — поросёнка заколоть, хвороста нарубить, или, к примеру, вот так. Трофеи отлично справлялись со своей функцией, и оставалось только не забывать подливать время то времени ром в бурлящее в котле варево — чем и занимался ассистирующий Алфёрову гусар.

Корнет черпнул немного жидкости деревянной ложкой, привязанной к обструганной палочке, попробовал. Физиономия его сделалась задумчивой, но тут же озарилась довольной улыбкой.

— Готово, господа! Горский, дружище, побудьте пока кравчим, если не затруднит…

Поручик кивнул и потянулся за жестяным черпаком. Гусары, весело комментируя происходящее, потянулись к нему, а Алфёров тем временем стряхнул с клинков расплавленный сахар и вылил из бутылок остатки рома.

— Не толпитесь, господа, всем хватит! И полегче, полегче, а то, не приведи Бог, опрокинете…

Нам с Ростовцевым, как почётным гостям, жжёнка полагалась вне очереди. Приняв от «кравчего» по большой глиняной кружке, распространяющей одуряющий аромат, мы отошли к соседнему костру, на котором денщики жарили на вертеле двух поросят. Получив по ломтю истекающего соком и жиром мяса, мы совсем было собрались присесть на ступеньки крыльца и отдать должное угощению, когда ротмистр Богданский взгромоздился в полный рост на телегу и громогласно провозгласил тост «за одоление супостата». Пили, как положено в подобном случае, стоя и до дна, после чего пришлось идти за новой порцией. Место на телеге уже занял другой павлоградец — занял и завёл длинный, витиеватый тост, в котором сразу запутался, стал заикаться, и в конце концов, пустив по матушке Бонапарта вместе с его армией, припал к своей кружке. Под общий доброжелательный смех мы разделались со второй порцией жжёнки, зажевали огненную жидкость жареной поросятиной. Ростовцев послал Прокопыча с полной кружкой и тарелкой мяса к нашему пленнику (француз благоразумно решил пересидеть гусарскую пьянку в избе), мы по третьему разу сходили к котлу — и понеслась…

Из Павлова мы выехали за полдень следующего дня в прескверном состоянии духа и тела. Колени ватные, руки дрожат, спина в холодном поту (не помог даже обливание ледяной водой, принесённой Прокопычем из колодца), мир перед глазами опасно раскачивался. Никогда, слышите, никогда больше! На всю оставшуюся жизнь, твердокаменный зарок — не мешать жжёнку с водкой…

По совету Ростовцева сначала завернули в Большой двор. Последствия вчерашнего застолья к тому времени рассосались, и мы быстро обзавелись всем необходимым: тремя мундирами и тремя комплектами конской амуниции, взятого самооборонцами с вюртембержцев. Крестьяне, народ прижимистый, поначалу не хотели отдавать трофейное оружие. «Небось сами весе увешаны пистолями да саблюками, а нам шо, с дубьём на хранцуза идтить? Вот и сукнецо на мундирах доброе, бабы в кафтаны перешьют, будет в чём на престольные праздники по селу пройти! Не отдадим и вся недолга!..» — орал на ведущего переговоры Прокопыча дедок, удивительно похожий на Шолоховского деда Щукаря, как я его представлял ещё со школьных времён. Сухонький, невысокий, клочковатую седую бородёнку агрессивно выставляет вперёд при каждой возмущённой реплике…

Прикрикнуть на крестьян, пригрозить плетьми, пользуясь авторитетом офицерского чина, Ростовцев не решился. Начнёшь шуметь да обижать людей — вмиг огребёшь ослопом по хребтине, и спасибо ещё, если жив останешься. Пришлось поручику напускать на себя важный и таинственный вид и излагать «деду Щукарю» секретный план разведывательной вылазки, которую ему поручено произвести в Богородске. Что якобы (поручик опасливо оглянулся — не слышит ли кто посторонний?) чрезвычайно важно для предстоящей кампании по выдворению супостата из уезда. И только тогда сердце колоритного дедка, а за ним и прочих куринцев куринцев смягчились, и они отдали требуемое. Не бесплатно, разумеется — цены заломили такие, что Прокопыч, расплачивавшийся с мужиками из «хозяйственных сумм» долго и витиевато матерился по адресу «мироедов» и «кровопивцев».

Так мы стали обладателями трёх комплектов формы — сюртуки зелёного сукна с жёлтым приборным цветом, вальтрапов с вытканными по углам вензелями в виде короны поверх переплетённых литер «F» и «R» — «Рекс Фридрих», четвёртый королевский конноегерьский полк королевства Вюртемберг, союзники Бонапарта… К форме и вальтрапам прилагались длинные, тяжёлые сабли в тусклых жестяных ножнах и с латунными гардами-трёхдужками, кавалерийские мушкетоны и пистоли французского образца да патронные сумочки-лядунки из чёрной кожи с перевязями через плечо и оловянными вюртембергскими вензелями на крышках. Своё оружие, включая и мосинский карабин, мы увязали в тюки, пристроенные поверх заседельных чемоданов, а заряженный наган я засунул за голенище.

За спорами, торговлей и прочей подготовкой к «разведке» минуло часа два. Солнце уже клонилось к закату; стрелки на карманных часах показывали пять пополудни, но Ростовцев решительно отверг предложение заночевать в Больших Дворах и завтра, по холодку, двинуться в путь. «Богородск так и так придётся объезжать лесными тропинками. — заявил он. — Туда после недавней баталии отступили остатки разбитого эскадрона вюртембержцев, и встреча с «сослуживцами» не сулит нам ничего хорошего…» В итоге отправляться было решено ввечеру. Курин самолично распорядился выделить нам в сопровождение шустрого паренька, ловко сидящего на трофейной французской кобыле. Кроме роли проводника по местным партизанским тропам он должен был предотвращать возможные инциденты с партизанскими патрулями, шныряющими по округе — мы заранее переоделись в форму неприятеля, и вполне могли стать объектами не слишком доброжелательного интереса «народных мстителей». Так что, увязав в саквы подорожники с пирогами, копчёной курятиной и трофейной солдатской манеркой, полной трофейного же вина, мы перекрестились на колокольню церкви Владимирской иконы Божией Матери и двинулись в путь.

Москву и Богородск (в будущем этот город будет называться Ногинск), куда отступил после вохонского дела потрёпанный авангард Нея, разделяет около пятидесяти пяти вёрст. Расстояние это, правда, меряется от МКАД, а в 1812-м граница города проходит восточнее, по Рогожской заставе, где от Владимирского тракта отходит просёлок, соединяющий его с Рязанской дорогой. Богородск мы оставили за спиной уже в темноте, не встретив по дороге никаких препон. Один только раз подозрительно зашуршало в кустах, мелькнули неясные тени да звякнул в лесном сумраке металл. Я уже опустил руку к голенищу, нащупывая рукоять нагана, но проводник наш был настороже: он повернул коня в сторону незнакомцев, сделал десяток шагов и свесился с седла, заговаривая с возникшими из кустов фигурами в армяках и с трофейными мушкетами в руках. Обменявшись с «засадной ратью» несколькими фразами он повернулся в седле и замахал нам шапкой: «проезжайте!»

Расстались мы верстах в трёх западнее Богородска. Дальше проводник был нам ни к чему — тракт, хоть и выписывал порой прихотливые извивы, но держаться его было несложно даже в темноте. План, составленный после беседы с д'Эрвалем предполагал, что в саму Москву мы поедем не сразу — сначала завернём в Кусково, усадьбу графа Шереметева, где стояли сейчас основные силы Нея и располагался штаб. Нашему новому спутнику следовало, прежде чем заняться своими делами в Москве, дать отчёт в выполненном поручении. А, кроме того, он рассчитывал, что сержант Бургонь за время его отсутствия сумел найти проводника и пошлёт об этом весточку как раз в Кусковское поместье, где д'Эрваль официально числился адъютантом при штабе маршала.

В принципе, можно было проделать все пятьдесят с чем-то там вёрст, не останавливаясь на ночь, но Ростовцев, посовещавшись с гасконцем, решил сделать остановку на ночь в большом селе Демидово — известная любому москвичу Купавна, название которой здесь почему-то пишется как «село Демидово Купавна тож». В селе по словам д'Эрваля, проезжавшего по Владимирскому тракту несколько дней назад, стоял немногочисленный французский гарнизон и можно получить ночлег и провиант. В последнем мы не нуждались, спасибо заботливым куринцам — однако, лошадям требовался отдых и сытная кормёжка.

Так мы и поступили. Миновав пост на въезде в село, подъехали к самой большой избе, во дворе которой возле костров сидело полдюжины солдат в фуражных шапках, да храпели на конюшне кони. Поручив своих лошадей заботам Прокопыча (поручик строго наказал, чтобы тот не вздумал открывать рот, а в ответ на любые вопросы мычал и пучил глаза, изображая контуженного) мы втроём пошли в большую избу, где располагались на ночлег проезжие французские офицеры.

Мы приехали не в самый оживлённый день — в общей комнате за длинным, заставленным тарелками, чугунками и бутылками сидело всего трое. Молоденький, едва девятнадцати лет от роду, су-лейтенант, командовавший стоящим в Купавне взводом стрелков семнадцатого лёгкого полка и двое курьеров, направлявшихся из Москвы. Мы с Ростовцевым, услыхав об этом, переглянулись — к гадалке не ходи, едут они в Богородск с депешей из штаба Нея.

Гипотеза эта тут же получила подтверждение: наш французский спутник узнал старшего из курьеров, которого, как оказалось, встречал при штабе маршала. На нашу с Ростовцевым беду тот оказался, как и д'Эрваль, гасконцем, и понять что-то из обмена пулемётными репликами, произносимыми к тому же, на особом южно-французском наречии, было непросто. Я почти сразу потерял нить беседы — и обнаружил, что второй курьер, чернявый, лет двадцати пяти, здоровяк в белом с голубым мундире карабинера приглядывается ко мне слишком уж внимательно. Я ответил ему дружелюбной улыбкой и даже поднял в жесте приветствия стакан с вином — и тут меня пробил холодный пот.

Ну конечно: тот самый карабинер, с которым я схлестнулся на краю заросшего кустами овражка на поле Бородина — и одолел, выбил его из седла, разбив лицо ударом гарды моей валлонской шпаги. Вон, кстати, и след той стычки, едва поджившее глубокое рассечение на верхней губе — и когда карабинер щерится в улыбке, видна дырка на месте недостающих передних зубов…

Мысли судорожно метались, словно таракан в стеклянной банке: «…Как же так? Казаки на моих глазах увели его в плен! Бежал? Свои отбили? Оставили вместе с другими ранеными «поручая милосердию и человеколюбию неприятеля», как нередко случалось в эти времена? Что угодно могло быть. Однако вот он — сидит, и, кажется, что-то уже заподозрил…»

Додумать я не успел. Карабинер вскочил, с грохотом опрокинув стул и хрипло заорал, уткнув на меня заляпанный жиром и мясным соком палец. В другой руке он сжимал большой кухонный нож, которым только что пластал ломти жареной телятины.

«…ну, всё, попали…»

Р-раз! — содержимое кружки выплёскивается в лицо обличителю. И прежде, чем тот успевает протереть глаза, я подхватываю со стола кувшин с пивом.

Д-два!

Черепки вперемешку с пенными брызгами разлетаются по сторонам. Краем глаза вижу, как замер д'Эрваль, как пытается встать со скамьи су-лейтенант. За его спиной изготовился к броску Ростовцев — в руке у поручика перехваченный за ствол пистоль.

Тр-ри!

Подхваченная с пола низкая скамеечка (Бог весть, зачем она в крестьянской избе!) обрушивается на голову спутника кавалергарда. Треск — громкий, отрывистый, словно переломилась сухая ветка.

По другую сторону валится на пол бедолага су-лейтенант, над ним с воинственным видом нависает Ростовцев. Пистольон держит уже как положено, и ударник с ввинченным кремнем взведён для выстрела.

— Мсье, вы сошли с ума? Чем вам не угодили эти люди?

Д'Эрваль, наконец, очнулся и подал голос. Удивлён? Потрясён? Ещё бы…

— Некогда, мсье, некогда! Надо поскорее убираться, пока не подняли тревогу!

Взгляд на дверь — закрыта, никто не стучится, не ломится, не рвётся проверить, что здесь за шум. И на том спасибо…

Ростовцев уже вяжет руки су-лейтенанту его же шейным платком, бесцеремонно содранным с шеи. Связал, склонился над курьером.

— А ведь ты его до смерти прибил, Никита Витальич! Точно говорю, шея сломана!

Он выпрямился и перекрестился.

— Не повезло, случается. — отозвался я, сам удивляясь своему равнодушию. — Гляньте в сенях, можно ли выбраться через коровник на задний двор? А я пока этого свяжу.

Кивок на залитого квасом карабинера. Вроде, жив — дёргается, стонет…

Поручик кивнул, подхватил составленные в углу сабли, вытолкал в сени ничего не понимающего гасконца и сам последовал за ним. Я дождался, пока за ним закроется дверь, подхватил с полатей овчинный кожух, скатал его в тугой валик. Перевернул бесчувственное тело на спину, пристроил валик на грудь, напротив сердца, и вытащил из-за голенища наган.

Хлоп-хлоп.

Плотно скатанная овчина сожрала звуки выстрелов не хуже глушителя. Я склонился к су-лейтенанту — юноша дико завращал глазами, заизвивался, пытаясь хоть на миг оттянуть неизбежное. Бесполезно — Ростовцев крепко связал ему и руки, и ноги, заткнув, для верности ещё и рот.

«…извини, парень, ничего личного. Просто вы сможете рассказать о русских лазутчиках, пробирающихся в Москву. Обо мне и, что гораздо хуже, о нашем гасконском друге, чьё имя прозвучало в застольной беседе. А это никуда не годится: одно дело искать приблудных партизанских лазутчиков, и совсем другое — ловить предателя-офицера, состоящего при штабе самого Нея!

Не к добру, ох, не к добру явился ты в Россию, парень. Но ведь, если подумать, вас сюда никто не звал? Жил бы в своей Бургундии, Шампани, Провансе или где ещё там, воевал бы с какими-нибудь австрийцами или португальцами. Нет, понесло тебя в азиатские степи, к бородатым казакам и прочим диким башкирам! А раз так — не обессудь. Опять же — мёртвые не поднимут шум, пытаясь освободиться от пут, не позовут на помощь, и это даст нам лишние четверть часа, чтобы убраться подальше отсюда…»

Хлоп-хлоп.

Я склонился, попробовал нащупать пульс на шее — ничего. По очереди оттянул веко сначала у одного, потом у другого убитого мной человека. Мертвы, глаза уже стекленеют, и лаково-красные лужи расплываются из-под тел… Выпрямился и по одной вытолкал из барабана стреляные гильзы, засунул на их место новые патроны. Пальцы предательски дрожали.

«…только бы мои спутники ничего не заподозрили! Поручик Ростовцев, конечно, далёк от столь любимого моими современниками «хруста французской булки», но и он может не понять такой хладнокровной расправы. Насчёт д'Эрваля я вообще молчу — узнав об убийстве беспомощных офицеров, он может счесть себя свободным от обязательств и попросту откажется иметь с нами дело.

Перед тем, как покинуть избу, я обшарил тело первого курьера. Штабной пакет нашёлся за обшлагом — я извлёк его и спрятал за пазуху, обернув в платок. Спутники уже ждали меня на заднем дворе, и мы, стараясь ступать на цыпочках, направились к конюшне.

Прокопыч устроился на сене, на расстеленных попонах и уже сладко похрапывал. От тычка носком сапога в мягкое место он вскочил, продрал глаза, схватился, было, за мушкетон — но, увидав поручика, без слов кинулся седлать лошадей. Ростовцев с гасконцем ему помогали, а я стоял у отодвинутой створки ворот со взведённым наганом, и в голове бабочкой «мёртвая голова» билась одна мысль:

«…заметили, или нет?..»

Проскакав сумасшедшим карьером версты три — в кромешной тьме, по дороге, разбитой тяжёлыми фурами! — мы перешли на строевую рысь, а потом и на шаг. Кони роняли в дорожную пыль пену, шерсть на шеях лоснилась от пота. Вслед за Ростовцевым мы один за другим пересекли придорожную канаву (назвать её кюветом язык не поворачивался), свернули в рощицу и углубились шагов на сто, так, чтобы не было видно с тракта. После чего спешились и без сил повалились на траву. Дело было не в усталости, хотя толком отдохнуть мы в Купавне (Демидовка тож) не успели — слишком силён был эмоциональный всплеск от драки и последующего суматошного побега. Нервный колотун после расправы (да-да, расправа и есть, сколько не сочиняй себе оправданий!) с пленными никак не отпускал и я постарался устроиться в стороне от спутников — хоть и темно, но могут заметить, начнутся расспросы…

Лошади храпели, тяжело поводили боками, тянулись к пожухлой осенней траве — им тоже не досталось ни отдыха, ни нормальной кормёжки. Прокопыч вытащил из привешенного к поясу кисета огниво и вопросительно глянул на поручика. Ростовцев отрицательно помотал головой, а для верности ещё и показал ординарцу кулак. Прокопыч развёл руками — «нет, так нет, начальству виднее…» и уселся в сторонке, привалившись спиной к толстенному стволу.

Отдышавшись, я нашарил за пазухой пакет и перебросил его Ростовцеву. Тот зашуршал бумагой, чертыхнулся, пытаясь разобрать в темноте написанные на французском строки. Прокопыч был уже тут как тут: торопливо застучал кремнем, запаливая трут. Вспыхнул крошечный огонёк, в его отсветах поручик разглядел наконец текст — и присвистнул, сопроводив этот звук репликой из тех, что принято именовать экспрессивными.

Ужасно не хотелось шевелиться, но я всё же поднял голову.

— Что там такое?

— Приказ из штаба Нея частям его корпуса, стоящим в Богородске. Велено срочно, ускоренным маршем двигаться на Москву. Интересно, с чего бы это, а?

— Курьер успел рассказать, что такие же пакеты разосланы по всем корпусам, стоящим в подмосковных губерниях. — вставил гасконец. — ПРи штабе ходили слухи, что Император готовится к походу.

— Супостат покидает Москву? — радостно встрепенулся Ростовцев. — Весть добрая!

— Я же рассказывал… — я перевернулся на живот, подставив беспросветно-чёрному небу истерзанную жёстким французским седлом пятую точку. — Наполеон собирается двинуться в южные губернии, богатые фуражом и провиантом, а для этого он поведёт армию по Калужской дороге.

— Так надо срочно сообщить в ставку светлейшего, а пакет послужит железным доказательством! Прокопыч, давай, седлай скорее, надо спешить!

Ростовцев вскочил и направился к лошади — та недовольно покосилась на хозяина и фыркнула: «сидел бы спокойно, чем скакать в кромешной тьме…» Совершенно солидарный со скотиной ординарец тяжко вздохнул и поднялся на ноги.

Я пошевелился — избитое о жёсткое строевое седло ягодицы отозвались ноющей болью. «И не сидится же на месте, горячка! Того гляди, и правда, сорвётся в ночь…»

— Да погодите вы, поручик! Никто за нами не гонится… пока, во всяком случае. Пакета из штаба командир французского авангарда не получит, и никуда выдвигаться не будет, как сидел в своём Богородске, так и будет сидеть. А без корпуса Нея Наполеон выступать не станет. А значит — что?

— Что? — нахмурился Ростовцев. — Не морочь мне голову Никита Витальич, вставай и поехали! Каждая минутка на счету!

— А то, что пока в штабе Нея не сообразят, что курьер куда-то сгинул и не пошлют нового, с таким же пакетом, французы с места не тронутся. То есть времени у нас полно — и в Кусковскую усадьбу завернём, как собирались, и в Москву, и пакет Кутузову доставим. Дай только лошадям отдохнуть загубим ведь…

Ростовцев задумался, кивнул и снова сел на траву.

— Только в Кусково теперь заезжать не стоит. — сказал он. — Наш французский друг теперь считается русским шпионом, враз скрутят.

— Ерунду не мели, мон шер! — ухмыльнулся я. — Гарнизонные солдаты в Купавне, раньше, чем к утру не разберутся, что произошло. Кто у них там остался за старшего — сержант, капрал?

И едва успел прикусить язык, осознав, что чуть не признался в убийстве пехотного су-лейтенанта и карабинера.

По счастью, никто моей оговорки не заметил. Д'Эрваль поддержал меня: да, в Кусково заехать безусловно, стоит, только лучше, если он сделает это в одиночку. Сдаст рапорт дежурному офицеру, выправит пропуск в Москву, а заодно выяснит, нет ли весточки от сержанта Бургоня — вдруг тот уже отыскал еврея-проводника и успел сообщить об этом, как было договорено? Больше двух-трёх часов все эти хлопоты занять не должны, а пока он улаживаю дела в штабе, мы сможем отдохнуть. От Купавны (Демидовки тож) до Кускова путь неблизкий, а силы ещё понадобятся.

— Можете ли вы отлучаться из караульного помещения во время дежурства? — гаркнул сержант. Глотка у него оказалась лужёная, такой не постыдился бы и боцман на парусном фрегате. Был сержант одно загляденье: высоченный, широкоплечий, краснолицый. Внушительности его и без того огромной фигуре добавляла высоченная медвежья шапка-кольбак с алым, перекрещенным золочёным галуном верхом.

— Никак нет, это невозможно! — хором ответили подчинённые. На фоне командира они смотрелись довольно жалко, хотя ростом тоже не подкачали. Элитная рота полка, гренадёры — сюда отбирают только вот таких, здоровяков. И неудивительно, что сержант их так усердно дрючит…

— Всё верно. — медвежья шапка качнулась в знак согласия. — А вот скажи-ка ты, Пьер: что ты не должен делать, находясь на посту?

Солдат, которому был адресован вопрос, вытянулся в струнку — хотя и без того стоял по стойке «смирно».

— Я не должен оставлять без присмотра мушкет и снимать с него штык. Не должен присаживаться, читать, петь, вступать без служебной надобности в разговоры с кем-либо. Нельзя бросать на землю мусор и портить имущество возле караульной будки, а так же отходить от неё дальше тридцати шагов.

Мы с Ростовцевым понимающе переглянулись — муштра есть муштра, в любой армии мира. Сержант, похоже, знает своё дело и солдат держит в ежовых рукавицах — вон, какими испуганными глазами таращатся. Прав всё же Фридрих Великий: «Залог дисциплины в том, что солдат бояться своего капрала больше, чем неприятельских ядер…»

Хотя, в армии Наполеона порка, как наказание, не практикуется. Расстрелять — да, могут, как и отправить на каторгу. А вот палки, плети, шпицрутены — всё это под запретом. Недаром Император велел расстреливать офицеров и унтеров, нарушивших этот запрет: «поротый солдат лишен чести. А что может быть важнее чести для солдата?»

Сержант тем временем не унимался:

— Кто ответит: что следует делать, если у вашего поста появятся перебежчики от врага?

Видимо, вопрос был с подвохом, поскольку желающих ответить не нашлось. Сержант выждал с полминуты, презрительно скривился и приказал:

— Ты, Анри!

— Я, мсье… я… — гренадёр смутился и залепетал, что уморительно контрастировало с его богатырским сложением. И, наконец нашёлся: — Буду колоть его штыком до смерти!

— Бол-лван! — веско произнёс сержант. — У тебя в башке свиной навоз вместо мозгов! Зачем убивать перебежчика, если он сам, по доброй воле идёт сдаваться в плен? Ты должен препятствовать ему пройти мимо, а дождавшись командира поста или патруль — сдать перебежчика, чтобы того препроводили в кордегардию. А ну всем повторить, олухи!

— Препятствовать пройти мимо, дождаться командира или патруля, чтобы препроводили в кордегардию. — вразнобой отозвались солдаты. Наука устава явно давалась им с трудом.

— Не годится! Ещё раз — громче, уверенней, чтоб от зубов отскакивало!

— Препятствовать пройти мимо, дождаться командира… — взревел строй. Я отвернулся и принялся ковырять деревянной ложкой остывший густой суп. Скукота…

— …чтобы препроводили в кордегардию! — закончили гренадеры. Сержант буркнул в ответ что-то одобрительное.

Как раз возле кордегардии мы и сидели, пристроившись на лишённой передних колёс крестьянской телеге. Д'Эрваль оставил нас на попечение караульного офицера, велев накормить и выделить овса для лошадей, а сам отправился к видневшемуся в конце аллеи господскому дому, где располагался штаб. С тех пор прошло уже часа два: мы успели расседлать и почистить лошадей, поели сами — благо полевая кухня была развёрнута тут же, за флигелем, где располагалась кордегардия и казармы караульной роты. И теперь — скучали, наблюдая, как суетятся во дворе солдаты, грузящие на возы увязанные в рогожу зеркала, дорогую мебель, серебряные и золотые оклады икон, взятые в домовой церкви, картины в богатых золочёных рамах.

— Готовятся к отправке в Москву? — тихо осведомился Ростовцев. — Как же они попрут с собой всё это барахло? Не армия будет, а какой-то, прости господи, цыганский табор…

Я кивнул.

— Барахло-то французов и погубит. Не только оно, разумеется, но далеко не в последнюю очередь именно это. Ну да я рассказывал, ты помнишь…

Действительно, мы немало вечеров провели за подобными разговорами — я излагал поручику, что происходило в нашей истории с Великой Армией после оставления Москвы, а он слушал, то и дело с сомнением качая головой. Уж очень невероятным казалось ему столь стремительное превращение победоносной, лучшей в Европе армии, в сборище мародёров.

— А я-то, дурак не верил… — поручик проводил взглядом двух стрелков, волокущих огромные тюки, из которых высовывались куски дорогой ткани, явно содранной со стен графских покоев. — Теперь понятно, почему узурпатор решился оставить Москву. Это уже не солдаты а подонки, мизерабли, воевать они не будут. Зачем? У каждого в ранце награбленное в Москве добро — меха, серебряная утварь, оклады с икон. Ради чего рисковать жизнью? Куда важнее добраться с добычей до дома и жить в своё удовольствие.

— Ну да, примерно так они и рассуждают… — начал, было, я, но меня перебил крик д'Эрваля. Мы обернулись — гасконец торопился по дорожке, ведущей от здания штаба к кордегардии, размахивая над головой какой-то бумажкой.

— Похоже, пропуск он добыл. — Ростовцев облизал ложку, хозяйственно засунул её за голенище. — Пошли седлаться, Никита Витальич? А то загостились мы тут, пора и честь знать.

С тех пор, как Далия оказалась в Москве, прошло не меньше двух недель. Приютившие девушку мамлюки относились к ней с ровной благожелательностью — всё же, родом из родных краёв (хотя, многие из них появились на свет далеко от Египта и Северной Африки) и тоже чтит Пророка. Но, главное — Далию взял под личное покровительство Дауд Хабаиби, лейтенант корпуса мамлюков и один из самых доверенных офицеров, уступающий в этом плане разве что знаменитому мамлюку Рустему, неизменному слуге и телохранителю Императора, сопровождавшему его повсюду уже много лет.

Традиции мамлюков, густо замешанные на нормах шариата, вполне позволяли считать девушку "Аль-Анфаль", военной добычей — попросту говоря, пленницей. Ничто не мешало Дауду распорядиться судьбой Далии по собственному усмотрению, и это не вызвало бы недовольства или кривотолков подчинённых — малый в своём праве, пусть развлекается, раз уж привалила такая удача! Однако он не торопился уложить её в постель, ограничиваясь долгими неспешными беседами, расспросами о прошлой жизни, о планах на будущее. В итоге Далии самой пришлось проявлять инициативу — она-то прекрасно понимала, что по-настоящему новый её покровитель раскроется только в интимной близости, и только тогда можно будет составить о нём окончательное впечатление. Тема с отправкой Далии во Францию с очередным курьером затихла как-то сама собой — Дауд не напоминал, а она сделала вид, что забыла. Для началаследовало разобраться с возможностями, которые открывает её нынешнее положение, и только потом решаться на радикальные перемены.

А подумать было над чем. Оказавшись в постели Дауда, Далия довольно быстро вытянул из него всю подноготную. К её глубокому удивлению, суровый воин оказался в интимных делах почти новичком, и даже прежний её любовник, злосчастный су-лейтенант смотрелся на его фоне сущим ловеласом. Видимо, строгий, почти аскетический образ жизни, который Дауд вёл до сих пор, подражая великим витязям прошлого, не оставлял ему времени на приключения на стороне. Подобной неопытностью грех было не воспользоваться. Далия и воспользовалась; многоопытная во всех видах любовных игр, она знала, как польстить мужскому самолюбию, умела управлять партнёром в постели так, что он и сам этого не замечал, знала, когда надо прикинуться слабой, беспомощной жертвой — а когда яростной тигрицей. И очень быстро превратила Дауда в восторженного поклонника, мальчишку, готового целовать ноги возлюбленной.

…Не сраженных тобой наповал в мире нет,

Кто бы разум притом не терял, в мире нет.

И, хоть ты ни к кому не питаешь пристрастья,

Кто любви бы твоей не желал, в мире нет…

Она читала нараспев строки мудрого перса по-арабски и подливала в хрустальный бокал вино из лучших московских погребов. Дауд смотрел на неё горящими глазами, пил запретную влагу, роняя рубиновые струйки на обнажённую, обжигающую, цвета кофе с молоком кожу возлюбленной. А потом слизывал капли кончиком языка, чувствуя, как впиваются ему в затылок тонкие пальцы, как прижимают, требуя — «Ещё, ещё!…»

Пока что она была далека от мысли испытывать на прочность чувства любовника, ставя того перед выбором: любовь к ней, или верность Бонапарту? Наоборот — изо всех сил старалась уверить его в своём восторженном отношении к Императору, расспрашивала при всяком удобном случае, затаив дыхание, впитывала дифирамбы, которые Дауд отпускал в адрес своего кумира.

Было ли это циничным расчётом уроженки второй половины двадцатого века? Может и да, а может, и нет; возможно, дело тут в чисто женском желании упрочить своё положение, всячески подыгрывая мужчине, на покровительство и защиту которого она рассчитывала — и намерена была рассчитывать и впредь. Недаром за всё это время Далия ни разу не покидала территории Кремля, жила в маленькой комнатке при казармах, занимаемых мамлюками и, как могла, изображала по уши влюблённую курицу — тип женщины, который она терпеть не могла. Но, как писал один великий английский сказочник: «And down, down to Goblin-town You go, my lad!»[1] И Далия старалась вовсю, формируя в глазах Дауда и его сослуживцев образ восторженной, недалёкой, а теперь окончательно потерявшей голову от страсти девицы.

— Чем будете теперь заниматься, мой господин? Я слышала, за ужином вы с друзьями беседовали о каком-то новом поручении, ради которого тебе не придётся даже покидать Кремль?

Ночь. Комнатка в одном из крыльев Царского дворца, где размещались мамлюки, с некоторых пор в полном распоряжении Далии — Дауд постарался. Сам он обитает вместе с товарищами-офицерами этажом выше, но ни для кого не секрет, что почти каждую ночь он проводит здесь, со своей… подругой? Возлюбленной? Наложницей? Не зря же она назвала его «мой господин…»

Впрочем, на войне мало кто задумывается о подобных нюансах.

А упомянутая ею беседа, во время которой Дауд хвастал перед сослуживцами новым ответственным поручением самого Императора, действительно имела место. Далия давно обратила внимание, что к вопросам секретности здесь подходят спустя рукава. Хотя — говорили тогда на арабском, а откуда в разорённом, занятом неприятелем городе знатоки этого языка?

— Император собирается оставить Москву. — отвечает мужчина. Он лежит на спине, закинув руки за спину, и смотрит в узкое окошко. Его надо бы закрыть — вливающийся снаружи воздух наполнен отнюдь не осенней прохладой, а гарью и копотью. Пожары в Москве хотя и пошли на убыль, но отнюдь не прекратились, но если закрыть окошко, то в тесной комнатке (право же, больше подошло бы слово «коморка!») очень быстро станет невыносимо душно. Приходится терпеть.

— Император готовится оставить Москву, — повторяет Дауд, — и мне поручено позаботиться о сохранности взятых в Кремле трофеев.

Женщина понятливо кивает. Она знает, конечно, о грабеже, учинённом французами — они тащат всё, начиная от содранного с колокольни Ивана Великого креста и окладов с икон кремлёвских соборов, заканчивая драгоценной посудой и старинными бронзовыми пушками, помнящими ещё польские нашествия и Ливонскую войну.

Но ведь ценности уже второй день, как грузят в фургоны на большой площади? — говорит Далия. Она приподнялась на локте и играет с густыми чёрными волосами на груди мамлюка — наматывает их на пальчик и дёргает, заставляя того вскрикивать от неожиданности. — Я сама видела, только не смогла подойти близко, их охраняют гренадеры Старой Гвардии. Что же поручили тебе? Охранять их в пути? Но ведь ты говорил…

— Император уверен, что главные ценности русские не успели вывезти из Москвы, а потому спрятали в здешних подземельях. Их пытались искать, конечно, но ты бы знала, сколько тут под землёй ходов и залов! Холм, на котором стоит крепость, источен изнутри словно швейцарский сыр, куда там римским катакомбам или парижской клоаке…

Далия кивнула. Ей случалось читать «Отверженных» Гюго, а в римских катакомбах — той их части, что благоустроены для туристов — она не раз бывала на экскурсии.

— И тебе приказали их найти? Как интересно!

— Кремль готовят к взрыву, как только мы оставим Москву. — отвечает мужчина. — Сейчас сапёры подводят пороховые мины под главные башни и прочие постройки. Но взорвать огромную крепость не так-то легко, вот они и используют подземные ходы для забивки камуфлетов.

О готовящемся взрыве Далии известно. Кроме древних пушек, серебряных блюд и позолоченных доспехов из Оружейной палаты, французы взяли в Арсенале уйму новеньких ружей вместе с огромными запасами пороха. Но у Великой армии ружей сейчас больше, чем стрелков, поэтому порох прямо в просмоленных, обитых свинцовыми листами бочонках закладывают в основания стен и башен. Император не собирается отдавать крепость русским в целости и сохранности.

— Для того, чтобы определить, куда лучше закладывать пороховые заряды, Император поручил одному из учёных, находящихся при штабе, тщательно изучить кремлёвские подземелья и построек, составить архитектурные планы. Тот выполнил поручение, но в процессе работы наткнулся на несколько замурованных галерей. Тогда-то и возникла мысль о том, что русские могли спрятать там те ценности, которые не успели вывезти из Москвы.

— И теперь вы будете обыскивать их вместе с тем учёным мсье? — догадалась девушка. — Ой, милый, как интересно! Возьми меня с собой, я тоже хочу…

Дауд с удивлением посмотрел на свою женщину.

— Тебя? Хочешь полазить с нами по подземельям? Учти, там грязно, сыро, нет света…

— Ну и пусть! — Далия вскочила и уселась любовнику на грудь. — Надоело торчать здесь взаперти! Я ведь ни разу даже из Кремля не высовывалась — ты настаивал, что в горящем, полном мародёров городе это слишком рискованно…

Мужчина задумался, потом тряхнул головой.

— Ну ладно, будь по-твоему. Вряд ли это будет опасно. Я как раз сегодня с утра встречаюсь с этим умником, хочу обсудить, с чего лучше начинать поиски. Как мне сказали, это весьма заносчивый тип — чувствую, я с ним ещё нахлебаюсь…

— Вот и хорошо! — Далия захлопала в ладоши. — Уж я-то сумею его убедить, чтобы он помог тебе!

— Уговорила, пойдём вместе. — улыбнулся Дауд. Его ладонь легла на талию, скользнула ниже, на упругие полушария ягодиц. — А сейчас — до побудки ещё три часа, не будем терять времени?..

— А кто вы, собственно, такой, чтобы я тратил на вас время? У меня уйма дел, и я желаю отвлекаться на всякую ерунду…

Учёный муж отвечал, воинственно задрав острый крысиный носик. Да и сам он всеь был чем-то похож на крысу, отметила далия — серый потёртый сюртук, серая кожа, жидкие слипшиеся волосы, невесть сколько недель не знавшие мыла…

— …ах, сам Император распорядился? — в голосе сквозит неприкрытая ирония. — Может у вас и письменный приказ имеется? Нет? Почему-то, я так и думал. Вот когда получите надлежаще оформленную бумагу — приходите, с удовольствием помогу. А пока — извините, у меня много дел!

И торжествующе глянул на Дауда поверх проволочных очков.

Да, вынуждена была признать Далия, согласием, так нужным для успеха их предприятия, даже не пахнет. Собеседник — то ли математик, то ли архитектор, девушка не дала себе труда запомнить, — с ходу сделал попытку отшить мамлюка. В спрятанных за стёклышками очков глазах, мутных и слезящихся (Далию едва не передёрнуло от отвращения) глаза учёного мужа сквозила неприязнь к человеку иного цвета кожи — похоже, из всех завоеваний Французской Революции он впитал лишь привычку к неряшливости да крайнее высокомерие. Но это не страшн. Далии и не таких типов приходилось убалтывать в бытность свою в Сорбонне, да и внешние данные сыграли свою роль — на протяжении всей беседы учёный муж не отрывал взгляда от её декольте и то и дело облизывал губы.

«…мерзость какая… а куда деться? На что не пойдёшь ради службы Императору!..»

Короткий взгляд на Дауда — мамлюк едва сдерживается. Смуглое лицо пошло лиловыми пятнами, костлявые пальцы судорожно сжимаются и разжимаются. Видно, что больше всего ему хочется сейчас раздавить очкастую крысу, размазать по кирпичной стене.

«…нет, дорогой, нельзя. Сейчас — нельзя. Может быть, потом, когда дело будет сделано?..»

Дело тем временем пошло на лад. Учёный муж пообещал показать чертежи, поделиться собранными сведениями касательно подземелий Кремля. «Однако, здесь вы вряд ли что-нибудь найдёте. — сказал он. — С этими планами уже работают сапёры, если бы тут было что-нибудь, наверняка бы уже нашли. Так что не советую тратить время зря…»

И посмотрел на собеседников столь многозначительно, что Далия сразу сообразила: знает что-то, крыса очкастая! Знает — и прикидывает, какую цену можно заломить за это знание.

И ведь не ошиблась! Оглянувшись и понизив опасливо голос, очкастая крыса сообщила о поисках в соляных подвалах, которые якобы вели перед войной какие-то местные кладоискатели. На просьбу Дауда познакомить его с источником ценной информации учёный развёл руками — «рад бы, мсье, но это невозможно. Пьянчужка-каменщик, который поведал эту историю, действительно помогал французским сапёрам здесь, в Кремле. Но вот незадача — третьего дня отправился за водкой в Глебовское подворье (отбитавшие там иудеи безотказно снабжали спиртным собственного изготовления всех желающих) — и больше его никто не видел. Может — сгинул в выгоревшем, разрушенном городе; может, попался шайке мародёров и сложил свою хмельную голову. А может статься, как прозрачно намекнул математик, стал жертвой тех, кому не понравилось то, что он рассказало московских подземельях незваным гостям, да ещё и помогал им…

Далия понимала, конечно, что последняя фраза была нужна, чтобы набить цену прочим сведениям — и сейчас последует предложение, от которого они не смогут отказаться. Так и вышло: очкарик пообещал «навести кое-какие справки, а взамен потребовал взять его с собой на поиски. На вопрос Дауда: «Зачем вам это нужно, мсье?» замялся, и признался, что уже сообщил эти сведения некоему лейтенанту, в данный момент состоящему при одном из штабов. Лейтенант этот разыскивает следы некоего фамильного манускрипта, попавшего несколько веков назад в Московию, но версия эта вызывает сомнения, если судить по кое-каким оговоркам, не прошедшим мимо ушей учёного мужа. Наверняка он нацелился на поиски клада московских царей, а рассказами о библиотеке просто морочил голову собеседнику, полагая того наивным кабинетным учёным…

Услыхав о возможном конкуренте — и не каком-нибудь, а французском офицере — Дауд немедленно сделал охотничью стойку. Далия могла бы поручиться, что видит, как на ладони, ход его мыслей: арестовать подозрительного лейтенанта, вывернуть его наизнанку, а там видно будет. Однако учёная крыса стояла насмерть — либо новые знакомые берут его с собой на поиски, либо не видать им упомянутого лейтенанта, как своих ушей. Нет, можете, конечно, искать, но толку от этого будет немного — мало ли в Великой Армии штабных лейтенантов? А если последует согласие, тогда дело другое, тогда господин математик (или архитектор, кто их разберёт?) сделает всё, чтобы выведать у лейтенанта все подробности. А уж под землёй, можете брать его и допрашивать, сколько душе угодно, не отвертится!

Дауд, чьё упрямство могло сравниться разве что с его верностью Императору, склонен был отказаться от предложенной сделки. Далия примерно представляла, что за этим последует — рапорт Императору, арест очкарика и допрос. Из которого, очевидно, не выйдет толка — поднаторевший в риторике учёный найдёт способ выкрутиться, а бесценное время будет потеряно. Интуиция подсказывала девушке, что поиски сокровищ могут оказаться весьма полезными не только для казны Империи, но и для неё лично — а потому она не собиралась отказываться от этого шанса. Осталось уговорить Дауда. Так что она, извинившись, «пардон муа, мсье, нам надо кое-что обсудить…» — отвела Дауда в сторону и принялась за уговоры.

В том, что ей удастся переубедить закусившего удила мамлюка, девушка не сомневалась ни на секунду. Зря, что ли, она провела с ним в постели столько безумных ночей, демонстрируя такие эротические изыски, на котором в пасторальном девятнадцатом веке решится далеко не каждая куртизанка и даже обитательница восточного гарема?

[1] (англ.) буквально: «Вниз, вниз, в город гоблинов, шагай, приятель!». Из сказочной повести "Хоббит" Дж. Р.Р. Толкина. Аналог русской пословицы «Попала собака в колесо — пищи, а беги.

В Москву Гжегош прибыл со своим эскадроном. Из команды, выделенной в сопровождение обоза, из смертельной западни в Успенском удалось выскользнуть ему одному — остальные либо сгорели в пламени огнесмеси, либо полегли под ударами казачьих пик и мужицких ослопов. Те, кому совсем уж не повезло, разбежались по окрестным лесам, где были изловлены партизанами и преданы лютой смерти — здешнее мужичьё ненавидело поляков, как бешеных собак и те платили им полнейшей взаимностью.

Тем не менее, чудесное избавление Гжегоша от неминуемой гибели было воспринято однополчанами как должное — ну, повезло человеку, на войне и не такое случается. При случае пусть зайдёт в костёл, пожертвует пару франков, закажет благодарственный молебен матке боске Ченстоховской — а теперь некогда, служба!

Восьмой уланский полк передислоцировался в Москву в первых числах октября и встал в небольшом сельце близ Поклонной горы, сменив конных егерей, переброшенных в одну из подмосковных губерний. Сам Гжегош оказался в городе несколькими днями раньше, вместе с квартирьерами, предусмотрительно посланными вперёд — пан полковник князь Радзивилл, командир Восьмого уланского не желал, чтобы его жолнежи устраивались в чистом поле из-за дурости какого-нибудь штабного, не озаботившегося поисками места для постоя. И именно здесь, на подъездах к древней русской столице, Гжегош увидел Далию в компании императорских мамлюков, сопровождавших карету с какой-то важной шишкой.

Увидел — и задумался. Занятый поисками остатков библиотеки, он как-то позабыл об остальных своих товарищах по «попаданству». Не обо всех, разумеется. Например, о судьбе своего в некотором роде альтер-эго, Никиты Басаргина и его приятеля Рафика Данеляна Гжегош представление имел — эти двое примкнули к сумским гусарам и теперь партизанили где-то между Вязьмой и Смоленском. Вместе с ними в отряд входил ещё кто-то из попаданцев. За одного, по крайней мере, поляк был уверен — никто, кроме тракториста дяди Васи не смог бы соорудить из старого трактора пусть кустарный, но зато огнемётный броневик, смахнувший, словно крошки со стола, французов, оборонявшихся в Успенском. Возможно, при нём была и библиотекарша, и ещё кто-то из «гостей». Держаться своих — вполне разумное решение, тем более, что перенесённое из будущего здание ДК уцелело и сейчас служит партизанам своего рода базой. Поляк не раз думал о том, чтобы сообщить о нём полковому начальству — против внезапного налёта эскадрона улан самодельный огнемёт не поможет! — но потом от этой мысли отказался. Успеется. Неизвестно, как дальше обернётся дело, а иметь лишний козырь в рукаве не помешает…

Оставалась ещё Далия, с которой всё было непонятно и мутно. Как девчонка сумела избежать его пули? Как вышло, что она пристала к мамлюкам и зачем явилась в Москву? Что алжирская «попаданка» не будет сидеть, сложа руки, а обязательно что-нибудь учинит, Гжегош не сомневался — за время совместной учёбы он успел изучить энергичную, деятельную натуру Далии, а близость к Императору и его верным телохранителям открывало немалые возможности, которыми грех пренебрегать.

Вопрос: что делать в такой ситуации ему самому? Найти способ поговорить с девушкой? Риск, и ещё какой: он уже предпринял попытку установить с ней контакт — и чем дело кончилось? Кто, как не Далия потребовала тогда от своего незадачливого любовника арестовать Гжегоша? А ведь сейчас возможностей у неё не в пример больше, и скандалом со взаимными оскорблениями дело не закончится. Девчонка наверняка догадалась, кто стоит за смоленским покушением и захочет, чего доброго, отомстить…

Итак, Далия пока отпадает. Конечно, её не следует упускать из виду, благо повод для визитов в Кремль найти нетрудно — там стоят поляки из Первого уланского полка Императорской Гвардии, и однополчане Гжегоша частенько навещают земляков.

Есть, правда, ещё одна зацепка: при расставании Никита Басаргин упомянул о поместье своего спутника, поручика Ростовцева, предложив, если возникнет надобность, послать письмо для него именно туда. Пока такой необходимости нет — зато имеется некий нюанс. По некоторым обмолвкам, выхваченным чутким ухом Гжегоша из беседы поручика и Басаргина, поляк сделал вывод: извлечённые из болота остатки библиотеки отправятся не куда-нибудь, а прямиком в имение Ростовцевых, как уже отправилась туда ещё одна «попаданка», болгарка Матильда. Информация наиважнейшая, но что он будет делать с ней сейчас? Пробираться, переодевшись, в глубокий тыл врага? Ну хорошо, доберётся он до имения Ростовцевых — а дальше-то что? В одиночку разогнать дворню, которой там наверняка немерено, навалить драгоценные книги на парочку телег и довезти — опять же, в одиночку! — до ставки Бонапарта? Или прямо сейчас застрелиться от осознания очевидной бредовости подобной затеи?

Ответов на эти вопросы у Гжегоша не было.

— Может, мы зря уехали вот так, внезапно? — спросила Матильда. — Толком никого не предупредили, не поговорили, оставили записку — и всё. Ростовцевы могут обидеться.

— Ничего, потом принесём извинения. — ответил барон. — Я написал, что получил известие о новом производстве и должен срочно прибыть в Петербург. Надеюсь, граф поймёт.

— Да ведь у тебя рана ещё не зажила! — не сдавалась девушка. — А что, если откроется? Путь-то неблизкий, а если ещё и дожди зарядят… Людвиг, любимый, ты совсем себя не бережёшь!

Барон не ответил — отвернулся и сделал вид, что внимательно изучает окружающий пейзаж. Непрекращающиеся упрёки надоели ему чрезвычайно, и он уже сто раз пожалел, что не уехал один, оставив любовницу наедине с упрёками и нравоучениями графини, возмущённой слишком уж вольным поведением гостьи. Но — нельзя; для того, что он задумал сделать, Матильда, вернее то, что содержится в её прелестной головке, не менее важно, чем книги, лежащие в дорожном кофре с вещами. Три пухлых томика, полных странных орфографических ошибок, выходные данные — типография, год издания, прочие сведения, напечатанные на последней странице — вызывают оторопь, а уж содержание…

Барон знал о гостях из будущего со слов поручика Ростовцева и остро жалел, что полученная рана и последующий отъезд в имение лишила его возможности узнать побольше. Теперь приходилось момента довольствоваться рассказами Матильды — благо, влюблённая девица ничего не скрывала от своего избранника. Картина будущего из её рассказов складывалась достаточно обрывочная — до того самого момента, пока Вревский не добрался до присланных Ростовцевым книг. В письме, переданном с книгами, поручик отдельно просил барона приглядеть за этим сокровищем, особо упирая на то, что разбираться с содержимым книг они будут только после его возвращения, а пока — пусть полежит. Целее будет.

Что ж, как говорят русские — «хозяин — барин, хочет — живёт, а хочет — удавится». Вревский знал о соображениях, из-за которых большую часть библиотеки гости из будущего попросту сожгли. Знал — и никак не мог их разделить. В самом деле, что за вздор — скрывать бесценные сведения из будущего только ради того, чтобы это будущее не изменить! Абстрактные рассуждения учёных умников (которых среди гостей, впрочем, не наблюдалось — против возможности принести существенную пользу державе? Потому он и не слишком долго сомневался, решаясь без предупреждения покинуть гостеприимное поместье Ростовцевых, прихватив с собой компаньонку графини и, главное — книги, доверенные ему старым товарищем…

Но сомнения сомнениями, а если удастся доставить ценный груз в Петербург и передать нужным людям соответствующими объяснениями — можно будет рассчитывать на очень многое… если, конечно, не ошибиться с выбором. Барон не испытывал иллюзий: даже если ему и поверят, если воспримут доказательства в виде трёх прихваченных с собой книг — то наверняка постараются отодвинуть в сторону, присвоив этот поистине фантастический шанс. Тут уж не до карьеры — голову бы не потерять…

И вариант у барона Вревского имелся. ДСтарый знакомый ещё по Вене, австрийский полковник, принявший, как и он сам, русское подданство и состоящий в адъютантах у всесильного графа Аракчеева. Посвящать земляка в детали барон не собирался — довольно будет, если тот устроит ему аудиенцию у Аракчеева. Из того, что барон знал об этом вельможе и, как говорили, наперснике Государя (Аракчеев сблизился с Александром ещё в бытность его наследником престола), следовало, что граф не станет опускаться до подобных интриг — не его уровень. А уж как сделать так, чтобы всесильный царедворец ему поверил, Вревский продумал заранее. К сожалению, влюблённой Матильде в этом плане отводилась далеко не последняя роль.

Только вот рана, и вправду, болит — тянет, кровоточит, не даёт заснуть. А чёртова коляска тряская, продувается всеми ветрами. Тесно, даже ноги толком не вытянешь — а дорога предстоит долгая, в объезд Москвы, в объезд охваченных войной губерний, через Нижний, Ярославль, и дальше, в столицу Российской Империи, питаясь чёрт знает чем на постоялых дворах и почтовых станциях. Всякий раз униженно выпрашивать у смотрителя, ничтожного типа в чине коллежского регистратора, свежих лошадей — и выслушивать в ответ одно и то же: «война-с, вашбродие, никак невозможно-с, лошади только для фельдъегерей и фицияльных курьеров-с…»

Но — ничего. Надо выдержать. И он, барон Людвиг Вревский, барон Священной Римской империи и русский ротмистр, выдержит всё. Потому что, как говорят у него дома — «die Sache ist der Mühe wert». Или, если по-русски — «овчинка стоит выделки.

— Не пойму я вас, мужики… — тётя Даша смотрела на собеседников с требовательным прищуром. — Вы что, всерьёз на «золотой обоз» Наполеона нацелились?

— Так эта, ДарьГеоргивна… — хорунжий со скрипом почесал затылок. — Отчего ж не спробовать-то? Мы тут покумекали — всё одно добро пропадёт, а так — и в казну вернём добро, и обчеству какая ни то польза выйдет.

И покосился на сидящего рядом Антипа. Староста-атаман согласно закивал: «да, конечно, обчеству польза — это завсегда, это первеющее дело!..»

— А заодно и себя не обидеть. Всё бы вам грабить… — вздохнула библиотекарша. — Вижу, Вася, держать язык за зубами тебя в армии не научили. Ну и на кой тебе эти блестючие цацки? Богачом заделаться хочешь, или тоже об «обчестве» печешься?

Тракторист дядя Вася, третий из присутствующих на импровизированном военном совете, пожал плечами и отвёл глаза. Отрицать не имело смысла — именно он рассказал хорунжему и Антипу об обозе с добром, вывезенным Бонапартом из Кремля. И забыл поставить об этом в известность корнета Веденякина, оставленного Ростовцевым за старшего.

— Вы хоть понимаете, какая там будет охрана? — в библиотекаршином голосе вдруг прорезались комиссарские нотки. — Это вам не телеги с фуражом потрошить! Такой важный груз наверняка будут сопровождать гвардейские части, а они от первого выстрела из твоей, Вася, шайтан-трубы не разбегутся! Людей только погубите зазря!

«Шайтан-трубой» с лёгкой руки Гены Мартынова называли в отряде самодельные фугасные огнемёты, составлявшие вооружение «бронепердунка».

— Да ладно вам, ДарьГеоргивна! — осторожно заговорил хорунжий. — Детишек пужайте, а мы пуганые. Охрана при обозе, знамо дело, будет сурьёзная, ну так и мы не лыком шиты. Знаем заранее, где супостаты станут топить груз — разведаем подъезды, ежели их там несколько удобных, выберем один, а на остальных завалы из деревьев устроим. Да не в последний момент, а прямо сейчас, чтобы видимость имели, быдто давно их ветром повалило. Хранцуз — известно, дурак, плохого не заподозрит, на нужную тропинку и свернёт!

— Точно! — подхватил обрадованный поддержкой тракторист. Свернут — и прямиком в засаду. А мы уж заранее всё обордуем: фугасы заложим, обычные, камнемётные, и с огнесмесью, да и «бронепердунок» свою роль сыграет. Только вот народу у нас маловато…

— Можно послать к Сеславину за подмогой. — встрял казак. — Намекнуть: так мол, и так, есть сведения об особо ценном обозе, который не худо бы перехватить…Небось не откажет!

— Собираетесь просить у Сеславина подкреплений через голову Ростовцева? — тётя Даша подняла брови. — Ну, ладно, Вася да Антип — но вы-то, хорунжий! О субординации забыли? Обращаться к вышестоящему начальству в обход непосредственного командира — такое любыми уставами возбраняется!

— Ох, ДарьГеоргивна, где мы — а где уставы? — казак беспечно махнул широкой, как совковая лопата, ладонью, указывая, где теперь находятся уставы. Выходило, что далеко. — Партизане мы, как порешим, так и сделаем. А ежели сладится, как задумано — никто нам дурного слова не скажет.

— Всё равно, нехорошо. — не сдавалась библиотекарша. — Поручик к вам со всей душой, а вы его обойти хотите! Разве ж это по-людски?

Попытка воззвать к совести неожиданно возымела действие. Он задумался, пожевал губами и решительно рубанул воздух ребром ладони.

— Ладно, будь по-вашему. С подкреплениями подождём, пока поручик вернётся, а разведку к Семлёвскому озеру пошлём прямо сейчас. Чтобы, значить, потом время не тратить.

— Я с ними отправлюсь. — торопливо заговорил тракторист. — Надо место для фугасов подобрать, то да сё…

— Ну, если дождётесь поручика — тогда ничего. — смилостивилась тётя Даша. — С Веденякиным, с корнетом-то поговорить не забудьте. Ростовцев его за командира вместо себя, не забыли? А ну, как упрётся и вашего плана не одобрит?

— Корнет-то — и не одобрит эдакой авантюры? — хорунжий ухмыльнулся. — Плохо вы его ДарьГеоргивна знаете. Этого мальчишку хлебом не корми, дай какое еройство свершить!

Ну-ну, смотрите. — библиотекарша покачала головой. — Только чтобы поручика дождались, как уговорено! Я на тебя надеюсь, Вася!

— Не сомневайся, Дашуля, всё устроим в наилучшем виде.

— Обоснуетесь в брошенном доме. — наставлял спутников д'Эрваль. — Для маскировки натащите в одну из комнат разного барахла — вроде как вы по соседним домам шарите, а в этом складываете, чтобы потом, разом всё вывезти. Многие так делают, особенно из частей, которые стоят на окраинах. Беспокоятся, что останутся без своего куска пирога при дележе добычи.

— А не арестуют, как дезертиров? — спросил Ростовцев. Физиономия его выражала беспокойство.

— На этот счёт беспокойтесь. Скажете, что ждёте своего командира, у которого дела по службе в Кремле, а вы не вписаны в пропуск. Это, кстати, чистая правда, в бумаге, которую я получил в штабе, в Кусково, и значится, смотрите сами… В худшем случае — задержат, запрут в кордегардии, я вас оттуда вызволю.

Я повертел протянутую бумажку.

— Вроде, звучит разумно. А как насчёт обвинения в мародёрстве? Должны же с этим как-то бороться?..

— Как метко подметил мой старый приятель сержант Бургонь — тогда одной половине армии пришлось бы арестовать другую. В первые дни пытались кое-как поддерживать порядок, но потом…

И он безнадёжно махнул рукой.

— И долго нам там торчать? — осведомился Ростовцев.

— День, много два, если Бургоня с его частью перевели куда-нибудь из Кремля. Но вообще-то не должны — Старая Гвардия, их место возле Императора…

Ну хорошо, с этим ясно. — кивнул Ростовцев. Выбираем место, устраиваемся там и ждём. С запасами, правда, неважно, почти всё по дороге подъели…

— Домик подыщите где-нибудь между Варварой и Никольской, эти кварталы меньше других пострадали от пожара. К тому же, там уже всё обшарено, и не по одному разу, меньше шансов случайно попасться кому-то на глаза.

«Трудные» названия улиц лейтенант выговорил почти чисто, хотя и с некоторой запинкой.

«..То-то, мсье… вот что значит практика с носителями языка!..»

— На улицу лучше лишний раз не выходить. — повторил д'Эрваль. — бумага, конечно бумагой, но патрулям лучше всё-таки не попадаться. Коней оставим на

— А вода? — спохватился Ростовцев. — нам ещё коней поить…

— Ваших лошадей оставим на заставе, будем выбираться из города — заберём. Дадим караулу франков десять, присмотрят. А для вас — вот!

И он кинул на колени поручику два кожаных меха. На глаз каждый литров на десять жидкости.

— Наберёте по пути в колодце. На два дня хватит и попить, и кашу сварить, и умыться. Что до провианта — придётся подтянуть пояса, сейчас уже ничего не раздобудем. Если придётся задержаться больще, чем на два дня — принесу что-нибудь. Кстати, надо ведь ещё и телегу найти…

— Зачем? — удивился поручик.

— Вы не верите в то, что мы сумеем найти библиотеку? — сощурился д'Эрваль.

— Нет, почему же…

— Книги придётся на чём-то вывозить. — пояснил я. — Много ли в ранце утащишь? А они в древних библиотеках тяжеленные — на пергаменте писаны, в золотых да серебряных окладах.

— Тогда лучше обозный фургон, с тентом. — сказал Ростовцев. — И мешковины какой ни то, книги замотать. Не навалом же их грузить! Первая же сволочь, которая заглянет в фуру, непременно заподозрит…

— Ты, я вижу, уже шкуру неубитого медведя делишь? — ухмыльнулся я. Книги ещё найти надо. А вообще-то ты прав. Пока будем ждать надо будет продумать пути отхода. Вдруг, и вправду, подвалит фарт?

— «Фарт»? — Ростовцев непонимающе уставился на меня. — опять твои словечки…

_ Удача, везение. Так в южных городах воры да жулики выражаются, особенно которые иудейских кровей.

— Тьфу на тебя, Никита Витальич! — Ростовцев, и правда, сплюнул под ноги. — И придумаешь же эдакую пакость! Нет, чтобы по-простому выражаться!

— Запоминай, Никита, запоминай. Тебе ещё с проводником говорить, а он еврей. Услышит знакомое словечко — глядишь, и проникнется доверием.

— Нужно мне его доверие, как попу балалайка… — буркнул поручик. — Сунуть кулак в зубы и вся недолга!

— Аполитично рассуждаешь, честное слово. Не понимаешь политической ситуации! — сказал я голосом товарища Саахова, сопроводив слова соответствующим жестом. Потом встал и, не обращая внимания на полезшие на лоб глаза собеседника, принялся отряхивать пыль с рейтуз. — И вообще, хватит рассиживаться! Нам, если наш друг Жан не пошутил насчёт лошадей, ещё через полгорода пешедралом топать…

Ростовцев нахмурился. Похоже, мои лингвистические поучения не укладывались у него в голове.

— Так ты считаешь, этот жид-проводник — жулик или вор?

— Мне-то откуда знать? Вот отыщем его и увидим.

Подходящий дом мы нашли почти сразу. Двухэтажный флигель в середине Богоявленского переулка (примерно там, где располагается сейчас вестибюль станции метро «Площадь Революции») огонь пощадил. Один минус — в половине квартала от него, на Никольской обосновался в бывшей усадьбе Долгоруковых назначенный Наполеоном гражданский губернатор Москвы Жан-Батист де Лессепс. Устраивать тайное лежбище буквально под носом у французских властей было с нашей стороны редкой наглостью, однако, присмотревшись к флигелю, мы убедились — да, это то, что нужно!

Война не обошли здание стороной. В комнатах царил кавардак, мебель переломана и перевёрнута, вещи, на которые не польстились мародёры, разбросаны и попорчены, стёкла выбиты, кое-где вместе с рамами. Задерживаться ни на первом, ни на втором этажах мы не стали — поднялись по узкой скрипучей лестнице на чердак, перетаскали туда наши скудные пожитки, кое-какую мебель, перины и одеяла из хозяйских спален и устроились со всеми удобствами. Место было безопасное: выходящее во внутренний дворик-колодец чердачное окно нависало над дощатой крышей приткнувшегося к задней стене флигеля сарайчика, и туда при нужде можно было спрыгнуть без риска переломать ноги.

Кроме этого пути отхода имелась ещё и чёрная лестница, ведущая на чердак прямо из внутреннего дворика; проход туда, правда, был заколочен, но мы недолго думая, отодрали изнутри пару досок, а лестницу на второй этаж наоборот, завалили всяким хламом и обломками мебели — захочешь, а быстро не пробьёшься наверх! Д'Эрваль нашу «фортификацию» одобрил; мы договорились об условном знаке, по которому следует открыть дверь, и лейтенант отправился в Кремль. Мы остались втроём.

Делать было решительно нечего. Всё давно переговорено, оставалось только ждать да скучать. Ростовцев, бывалый вояка, знающий цену всякой выпавшей минутке отдыха, стащил сапоги и рейтузы, улёгся на брошенную на пол перине и почти сразу захрапел. Прокопыч устроился возле чердачного окна с мушкетоном на коленях (была его очередь караулить), а я, помаявшись немного от скуки, решил последовать примеру поручика и, как говорили в моё время, «придавить на массу». Поспать то есть.

…и снова глубокое кресло, словно висящее без всякой видимой опоры в коконе серой мути. Только на этот раз окружающее, включая и само кресло, какое-то неявное, зыбкое, расплывчатое. А ещё, в отличие от того, первого раза, я не вижу себя — ноги, руки, торс. Знаю, что сижу в кресле, и вполне удобно сижу, но глазами не вижу. И пошевелиться нет ни малейшей возможности.

Значит — сон, морок, галлюцинация?

И — голос, тот самый, прозрачный, бесполый шуршащий, словно струйка песка, просыпающаяся на каменные плиты. Когда я его слышал, почти два месяца назад? Приятнее он за это время не стал, пробирает до костей, до печёнок…

- Ты всё делаешь правильно. И с той первой библиотекой сделал правильно, и теперь.

Когда до смерти перепуган — остаётся только острить и хамить. Тогда, может, и разозлишься, страх отпустит.

— Значит, снова библиотека? Повторяетесь, господа хорошие — простите, не знаю, как к вам обращаться…

- Это несущественно. И повторяемся не мы. Просто мир устроен так, что все пути в итоге приводят человека к полке с книгами, какой бы вид она не приняла.

Если это действительно человек.

Эффектно сказано. Я пытаюсь иронически ухмыльнуться, но терплю неудачу. Не чем мне ухмыляться, потому как рта нету тоже. А ответные слова рождаются как бы сами собой, в серой мутной пустоте, где-то между подлокотниками и спинкой пресловутого кресла.

— Загадками говорить изволите?

- Это ты повсюду видишь загадки. А на самом деле всё проще: тебе надо отыскать следы тех, кто отправил сюда твоего… альтер эго. Нужные сведения можно, найти, и как раз в той библиотеке, которую ты ищешь.

«…час от часу не легче…»

— Смысл? Зачем мне их искать? Матом обложить? В рожу плюнуть? Так ведь есть ли у них те рожи…

- Это тебе решать. Мы тут не советчики.

Шуршание песка слабеет — струйка иссякает, вот-вот исчезнет вовсе.

— Постойте!

Я сделал попытку вскочить с кресла. По понятным причинам не преуспел.

— Скажите, что за фокусы с историей? Я ведь не в своём… не в нашем прошлом, верно?

- Мы не знаем.

— Но вы же говорили, что…

Белёсый сумрак на миг закручивается стремительной воронкой и пропадает. Всё.

— Витальич, ты чего? Никак, дурное приснилось?

Продираю глаза. Мокрый, как мышь, руки дрожат.

_ На-ко, вот, глотни…

В зубы утыкается стеклянное горлышко фляжки. Огненная жидкость льётся в глотку, проваливается раскалённой тяжёлой каплей в пищевод.

«…Коньяк? Да благословит тебя Создатель, поручик!..»

— Вот и ладненько! — ротмистр дождался, когда я сделаю ещё пару глотков и помог усесться, прислонившись к деревянной балке. — Отдохни, Никита Витальич, и ещё по маленькой. Когда кошмары снятся — это первое дело, проверено!

«…всё-таки дурной сон?..»

— Клубничное пюре? В бутылке? — Ростовцев запустил лезвие ножа в широкое горлышко (деревянная ложка не пролезала) извлёк немного густой красной массы, попробовал. — М-м-м, а недурственно, ей-ей, недурственно!

— Это особая пища для военных и путешественников, приготовленная методом апперизации. — сообщил д'Эрваль. Он вернулся к вечеру, уже в темноте, и приволок с собой солдатский ранец, в котором кроме буханки слегка зачерствевшего хлеба и двух луковиц нашлись несколько бутылок. Две с вином, одна с ромом и ещё три, большие, с непривычно широким горлышком. Они сразу мне напомнили памятные из детства бутылки из-под кефира.

— …придумал её парижский повар Франсуа Аппер. — продолжал лейтенант. — В чём тут дело я толком не знаю — как-то закупоривают, потом, кажется, варят. То, что получается, долго хранится долго хранится безо всякого льда. И готовить не надо: открыл и ешь, даже и холодным. Можно на и костре разогреть. Одна беда: стеклянные бутылки весят больше их содержимого, да и хрупкие они — а ведь провиант за армией надо возить. Но Император всё равно оценил новинку очень высоко: выплатил двенадцать тысяч франков, присвоил титул «Благодетель человечества» и поблагодарил изобретателя лично.

— Умный, видать, мужик. — прокомментировал поручик. — На-ко вот, Никита Витальич, попробуй.

— Да, консервы — крайне полезное изобретение. — Я принял из рук поручика бутыль. — Можно сказать, настоящая революция в пищевой индустрии. За такое не грех и памятник поставить, не то, что какие-то там двенадцать тысяч франков! У нас они в ходу повсюду, уже лет полтораста — и в продуктовых лавках, и армейских пайках, и даже дома люди банки закатывают.

— У вас — это где? — удивился гасконец. — Я, признаться, полагал, что ни в одной армии этих, как вы назвали, «консервов», ещё нет.

Я сделал вид, что увлечён клубничным пюре. Вот так и палятся на мелочах….

— В армию этих блюд поставляют пять видов: бульон консоме, овощная похлёбка, суп из отварной говядины, меланж из фасоли с шампиньонами и вот это. Долго хранятся, и готовить не надо: открыл и ешь, даже и холодным. Можно на и костре разогреть. Одна беда — стеклянные бутылки весят больше содержимого.

— Чего только у вас в Европах не придумают. — А мы, лапотные, всё больше кашей да сухарями пробиваемся. Ну-ка, Никита Витальич, дай ещё. Больно вкусно!

Я вернул бутыль поручику.

— К сожалению, таких блюд в войска попадает немного. — вздохнул гасконец. — Это мне случайно досталось: Бургонь поделился, дал сразу три бутыли. Старой гвардии выдали из остатков, а для остальных — обычный провиант, из того, что собирают по окрестным губерниям. Кстати, его уже не хватает…

— То-то я гляжу, ни в одном обозе таких не было… — буркнул Ростовцев. Он запустил в горлышко — на этот раз, не нож а указательный палец. Вытащил и принялся совершенно не по-аристократически слизывать лакомство. — Сказал же светлейший — будут ещё французы лошадей жрать…

— А с нашими делами как? — спросил я лейтенанта. — Удалось что-нибудь выяснить?

— Всё получилось! — радостно улыбнулся гасконец. — Сержанта я нашёл почти сразу, тот как раз сменился с караула. Он в точности выполнил мою просьбу — разыскал того еврея-проводника и, чтобы он не удрал, посадил его в подвал казармы. Мы условились, что завтра с утра он выведет его через посты и передаст мне.

— Проводник — это хорошо. — Ростовцев отломил от буханки корку и принялся вытирать измазанные сладкой массой пальцы. — значит, можем планировать вылазку?

— Погодите, мсье… — лейтенант отковырнул ножом пробковый, обёрнутый в толстую медную фольгу кружок, запечатывавший бутыль с мясным супом. — Это, к сожалению, не все новости. На обратном пути, уже выбираясь из Кремля, я нос к носу столкнулся с учёным — тем самым, что помог мне в поисках. К моему удивлению, он мне обрадовался и долго не отпускал — расспрашивал, что я собираюсь делать. Я отделался общими фразами — «мол, только что вернулся, надо закончить дела, и уж потом…» — и, в свою очередь, постарался расспросить его….

Гасконец вытряхнул бурую, аппетитно пахнущую массу в котелок и протянул поручику.

— Да погоди со жратвой своей! — Терпение явно изменило Ростовцеву. — Не томи, излагай, что там математик? Что сумел у него разузнать?

— Многое. — вздохнул лейтенант. — И, поверьте, мсье, мне это совсем не понравилось.

Конец второй части

— «Ох, вэйзмир, за что мне этот халоймес? — причитал Соломон Янкель, кантор синагоги при Глебовском подворье. — Владыка Израилев, за что? Я ли не читал всякий день по утрам молитву Шахарис, а потом послеполуденную Минха, а ещё потом — вечернюю Маарив? Я ли не блюл день субботний и детей своих заставлял блюсти день субботний и внушал им, чтобы они и своих детей научили блюсти день субботний, как это заповедано от десяти заповедей Моисеевых? Я ли не следил строго, чтобы в доме была только кошерная пища — и даже когда есть было нечего и семейству приходилось сидеть целыми днями впроголодь, никто не польстился на трефный кусок? Я ли не… э-э-э, да что теперь вспоминать! Одно только и осталось: «если хотите что-нибудь пониматьза еврейскую долю, чёрствую, как душа гоя и горькую, как полынная настойка из аптеки Моисея Загурского — то взгляните, как обошлись с бедным Соломоном Янкелем. Таки да, есть с чего посмеяться…»

Увы, сетовать и взывать к богу Израилеву теперь поздно — не надо было высовываться, а если уж высунулся и угодил в жёсткие руки гоев — держать язык за зубами. Так нет же, размяк, поддался на уважительные, вежливые слова чужака — и выложил ему то, что ни при каких обстоятельствах выкладывать было нельзя. А когда понял, что натворил — вместо того, чтобы бежать, прятаться и носа не казать на превратившиеся в Содом с Гоморрою улицы Москвы, остался на месте — авось, да пронесёт как-нибудь…

Это когда, скажите на милость, проносило беду мимо еврея? Не было такого, и теперь не случилось. Аукнулись ему неосторожно сказанные слова, ещё как аукнулись! Явился на Глебовское подворье здоровенный грубый сержант, при отряде которого Янкель не раз выполнял обязанности проводника. Явился — и сгрёб за шиворот, и утащил с собой в самый Кремль, чтобы там запереть в сыром подвале, где из всех удобств — крошечное зарешёченное окошко под потолком, дыра в полу, из которой воняет нечистотами, да полдюжины пасюков, не слишком обрадовавшихся новому соседу. Правда, морить голодом его не собирались — получаса не прошло, как сержант вернулся с кувшином воды, горстью сморщенных прошлогодних яблок, парой луковиц и половиной буханки хлеба. К хлебу Соломон не притронулся — кто знает, что за гойский пекарь вынул его из печи, и чего он намешал в тесто — но яблоки и луковицы сжевал, отогнав на время чувство голода.

Вместе с провиантом сержант принёс драную, провонявшую конским потом попону. Янкель бросил её на прелую солому в углу устроился и принялся ждать, развлекаясь тем, что крошил хлеб и скармливал его крысам. Стучать, требовать объяснений бесполезно — это он понял сразу. Никто ничего объяснять не будет, а вот кулаком в зубы — это запросто, это отчаянно, как говорят русские. А оно ему надо?

Заключение не затянулось. Два раза вечерний сумрак в окошке сменял ночной мрак, а потом осеннее московское утро. Шесть раз (Соломон аккуратно считал!) являлся сержант и приносил очередной кувшин воды, яблоки, хлеб и луковицы. Один раз он принёс даже четверть круга свиной колбасы — и ухмыльнулся, увидав, как перекосилась физиономия узника. Янкель не стал скармливать трефное блюдо крысам — дождался, когда дверь за тюремщиком закроется и выбросил колбасу в поганую дыру, ещё и плюнув туда вслед.

В следующий раз сержант явился уже под вечер, когда небо за железной решёткой налилось утренним светом. На этот раз ни воды, ни тарелки с едой пр нём не было. Сержант велел Янкелю вставать и выходить из узилища, особо предупредив, чтобы не смел заговаривать ни с кем из встречных. После недолгого путешествия по узким коридорам они оказались на заднем крыльце. Соломон зажмурился от яркого света — и подумал, каково будет Саре с девочками, уже неделю сидящим в подземельях, когда они выберутся, наконец на солнце?

«…да и выберутся ли? На всё воля Его…»

Но подумать его не дали. Жёсткий тычок сержантской длани — он Янкель не полетел со ступенек, но устоял и прихрамывая, засеменил в указанном направлении. Они миновали караульных в воротах башни, пересекли заваленную всяким хламом Красную площадь — и в ближайшей подворотне сержант сдал пленника с рук на руки трём гоям в ярких кавалерийских мундирах с длинными саблями, свисающими на ремнях. Один из новых мучителей критически оглядел Янкеля и протянул сержанту несколько монет, блеснувших масляно-жёлтым.

«…меня что, продали? За что? Или я не…»

— Ну что, бедолага пошли? — сказал один из гоев на чистом русском языке, как только сержант ушёл. — Тебе бы только сперва помыться, а то смердишь, словно из сортира вылез!

— Некогда! — буркнул другой. — Да и где воды сейчас взять, не возвращаться же? Пущай так ведёт, немытым…

«…Русские? Шпионы, лазутчики, переодетые во французскую форму? Недаром, ох, недаром шептались о них оставшиеся в Москве жители и даже имя отчаянного храбреца называли — некто Фигнер. Ой-вэй, Господь, Владыка Израилев, зачем посылаешь сыну избранного Тобой народа новое испытание?..»

Вернуться во флигель на Богоявленском всё же пришлось — и не просто вернуться, а притащить туда проводника — чудовищно грязного и воняющего застоялой выгребной ямой. Аккуратист Прокопыч поморщившись, подхватил с пола жестяной таз, один из мехов с водой и тычками погнал бедолагу во внутренний дворик, на принудительные водные процедуры. Мы же вчетвером устроили военный совет — время утекало стремительно, и каждый из нас отлично понимал, что стоит помедлить ещё немного — и всё, можно отказываться от всей затеи.

В особенности, в свете новостей, принесённых нашим другом из Кремля.

— В общем, не подумал я тогда… — д'Эрваль сокрушённо покачал головой. — Но, сами посудите: кто мог подумать, что этот книжный червь окажется таким цепким и предпримет своё расследование? И не просто предпримет, а ещё и добьётся некоторого успеха? Хотя об иудее-проводнике я, помнится, упомянул сам…

— Да уж, не везёт — так не везёт. Фарта нет, как образно выразился Никита Витальич.

Кивок, адресованный мне; я криво ухмыляюсь, одновременно ковыряя в зубах подобранной с пола щепкой.

«…ещё пара дней в таких условиях — и я окончательно превращусь в Выбегалло. Капусты в бороде только не хватает…. Как, впрочем, и самой бороды…»

— Кто ж знал, что нарисуется тот клятый мамлюк? — продолжал Ростовцев. — И не просто возникнет, а заинтересуется темой? Я нисколько не удивлён, что ваш учёный визави решился привлечь его к поискам — лучшего способа приструнить нашего гасконского друга не придумаешь. Именной приказ от Буонапартия разыскивать кремлёвские клады — кто посмеет возражать?

— А нет шанса его как-нибудь кинуть? Обмануть, то есть? — торопливо поправился я, увидав привычно-недоумённую гримасу собеседника. — Как я понимаю, этот самый Дауд Хабиби назначил вам встречу в самом Кремле, чтобы потом отправиться в Глебовское подворье?

— Именно так. — ответил лейтенант. — Сегодня, в шесть пополудни. Математик тоже будет с ним. Я сказал, что приду один. С проводником, разумеется.

— И очень правильно сделали, мсье. Никто из тех двоих там ведь ни разу не был?

— Не уверен. Скорее всего, нет. Учёный — точно не был, он сам об этом сказал. А мамлюк… что телохранителям Императора делать на Варварке? Они всё время в Кремле — когда не сопровождают особо важных курьеров.

— Вот и славно. — я хлопнул ладонью по колену; Ростовцев вздрогнул от неожиданности и покосился на меня — что это друг Витальич развоевался? Я успокоительно улыбаюсь в ответ.

— Шесть пополудни… — я посмотрел на часы. — У нас ещё пять часов, успеем подготовиться. Сейчас допросим нашего иудейского приятеля, пусть в точности опишет, как найти вход в подвалы, ведущие к тайнику. Мы отправимся вперёд и постараемся прятаться в каком-нибудь тёмном уголке, а когда вы, мсье, спуститесь вниз в сопровождении тех двоих и проводника — пристроимся за вами следом.

— Вряд ли мамлюк рискнёт спуститься в подземелье в одиночку. — Ростовцев покачал головой. — Я бы на его месте взял парочку надёжных бойцов из своих.

— Пусть берёт. Подождём, когда удалятся от входа и положим всех. Сам же сказал, много их не будет, двое, максимум, трое. С такой группой мы справимся.

— Уверен? Мамлюки страха не ведают, да и рубаки лихие, это всем известно.

Д'Эрваль согласно кивнул — да, мол, ещё какие лихие… Я скривился.

— Ты что, фехтовать с ними собрался? Возьмёшь мой наган, я с карабином. В два ствола всех и положим.

— Да, тогда другое дело. — Ростовцев сразу повеселел, перспектива получить в свои руки оружие из будущего его явно воодушевила. — Тогда, конечно, справимся. Только вы, мсье, как мы появимся — падайте сразу на землю и не поднимайтесь, пока всё не закончится.

Я вспомнил картинки «московского чрева», столь ярко описанные Гиляровским и представил, как наш спутник в своём щегольском гусарском мундире хлюпается в смрадный ил и нечистоты. Извините, мсье, никто не обещал, что будет легко…

— Надо бы ещё дымовухи сделать. — припомнил я и пояснил, не дожидаясь вопроса Ростовцева, — Это такие особые приспособления из смолы или селитры, дающие густой дым. Если надо оторваться от преследования в подземелье — наилучшее средство. Только надо запастись паклей и водой, чтобы смочить и дышать через неё, а то сами дыма наглотаемся до полного изумления. И ещё — где тут селитру раздобыть?

Ростовцев задумался, переваривая полученную информацию.

— Я, вроде, видел на Никольской разорённую аптечную лавку. На вывеске было «Аптечная торговля Моисея Загурского». Может, там?

— Да что, дело говоришь! — я оживился. — Кликни Прокопыча, пусть тащит сюда нашего еврея. Этот самый Моисей Загурский — непременно его единоверец, вот пусть вас туда и отведёт. И ещё — пошарьте в лавке на предмет какой ни то бумаги, лучше всего, старых газет.

— Зачем?

— Вот добудете — и сам всё увидишь.

Случалось ли вам делать в детстве дымовухи? Можете не отвечать, я и так знаю. Во всяком случае, если по возрасту вы уступаете мне не больше, чем лет на пятнадцать, и ваши школьные годы не были безнадёжно загублены игровыми приставками, компьютерами и прочими гаджетами. Не мог обычный среднестатистический мальчишка что восьмидесятых, что девяностых, пройти мимо этого. Не мог — и всё.

Дело-то нехитрое. Берём шарик для настольного тенниса, и нещадно плющим его ногой, Далее то, во что превратился шарик, плотно заворачиваем в рулон из несколько слоёв рыхлой бумаги. Полоса, нарезанная из газеты, бумажки будет в самый раз. Важно лишь, чтобы ширина этой полосы чтобы была примерно втрое больше начинки. Кончик бумажной скрутки фиксируется капелькой любого клея, либо будущая дымовуха обматывается несколькими витками ниток. Если под рукой есть изолента или скотч — тоже сойдёт.

Собственно, изделие готово. Запаливать его нужно с одного из краёв. Сначала даёте разгореться бумаге, а когда займётся целлулоид и из фунтика повалит густой белый дым с неприятным запахом — горящую бумагу следует затушить (задуть, скажем, или потыкать тлеющим концом в бетонную стену), а саму дымовуху бросить туда, куда было намечено заранее. Например — на землю, посреди двора, в чужой подъезд, в подвал дома. В отдельных, экстремальных случаях — в класс или школьный кабинет, но такое случалось нечасто, ибо неумолимо влекло за собой вызов родителей в школу, понижение оценки за поведение в четверти и прочие неприятности.

Кроме примеров подобного школьного терроризма, квалифицируемого как мелкое хулиганство, опыт прошлой жизни подсказывал мне и другие способы применения самопальных дымовых шашек. В своё время кое-кто из моих друзей изрядно полазил по подмосковным лабиринтам-каменоломням — «Киселям», «Сьянам», «Силикатам» и прочим широко известным в узких кругах местам. Так вот, они немало порассказали про «химические войны» устраиваемые от нечего делать безбашенными самодеятельными спелеологами — «спелестологами», как они сами себя называли. Войны эти заключались в том, чтобы подстеречь «неприятеля» так, чтобы подземный сквозняк тянул в воздух в его сторону и запались дымовуху, предоставив пойманным врасплох спасаться от едкого вонючего дыма бегством, кашляя и растирая рукавами отчаянно слезящиеся глаза. Развлечение это называлось «волок» и было далеко не таким безобидным, каким кажется на первый взгляд — недаром «спелестологи» таскали с собой противогазы или респираторные маски…

Итак, сделать кустарную, но вполне эффективную дымовуху труда не составляет — при условии, что у вас имеется тот самый шарик для пинг-понга. Или любые другие куски тонкого целлулоида, скажем, останки дешёвого школьноготранспортира. А если упомянутых стратегических материалов в наличии нет — приходится прибегать к методам школьной алхимии, требующим уже некоторого навыка.

После того, как Ростовцев с Прокопычем вернулись из вылазки на Никольскую (требуемые ингредиенты были найдены в виде стеклянной двухлитровой банки с порошком селитры и несколькими пожелтевшими номерами «Московских ведомостей), я взялся за дело.

Итак. Примерно два литра воды выливается в жестяной таз, кстати отыскавшийся среди прочего хлама на чердаке. В воду высыпается полкило селитры — весов не было, приходилось отмерять на глаз, — и хорошенько перемешал. После чего — вымочил полосы, оторванные от газет (ножниц, разумеется, не нашлось) в полученной смеси и, выбравшись из слухового окна, разложил полуфабрикаты на железе крыши. Октябрьское солнышко не слишком жаркое, но бумага всё равно высохла меньше, чем за час, и осталось только свернуть хрустящие газетные полосы в плотные рулончики и зафиксировать их нитками. Я пожалел, что не нашлось под рукой фольги — но что поделать, чего нет, того нет. Выстроил пять готовых рулончиков в рядок на подоконнике чердачного окна. Хорошо бы, конечно чтобы они нам вовсе не пригодились, но если что — мы готовы к любым мыслимым и немыслимым неожиданностям.

Ростовцев с гасконцем тем временем привели в жизнь другую, не менее существенную, часть нашего плана — подробно, в деталях расспросили проводника о предстоящем театре военных действий. И даже набросали с его слов схему обширного соляного подвала, к которому, как выяснилось, примыкало подземелье под синагогой. Подвал этот использовался тамошними обитателями для хранения всякого хлама, и притаиться там так, чтобы никто не смог пройти мимо, оставшись незамеченным, труда не составляло.

До намеченного срока ещё примерно два часа. После чего, соглдасно всё тому же плану, мы с Ростовцевым и Прокопычем, вооружившись и переодевшись в рабочие куртки и штаны, отыскавшиеся в седельных чемоданах, выдвигаемся по направлению к Глебовскому подворью. А д'Эрваль, выждав ещё полчаса, в сопровождении дражайшего нашего Соломона Янкеля отправляется на встречу с учёным архитектором, мамлюком Даудом и «сопровождающими их лицами».

А пока — ждать.

— Девушку-то зачем с собой тащите? — хмуро осведомился д'Эрваль. — Под ногами будет путаться, мешаться. Мало у нас других забот…

— Я не буду это обсуждать. — столь же неприветливо ответил мамлюк. — Она пойдёт с нами. Так решено.

Лейтенант скривился. Подобный обмен репликами повторялся уже в третий раз за последние полчаса — с тех пор, как они встретились напротив Спасских ворот. Д'Эрваль, как и было условлено, привёл с собой еврея-проводника; Дауд же явился в компании учёного, Далии и ещё двух мамлюков — хмурых, неразговорчивых, оба с большущими, чёрными, как смоль, усами, кончики которых были закручены чуть ли не до уголков глаз. Вооружились мамлюки, как и их командир, не обычными своими саблями-скримитарами, а куба более короткими ятаганами. Кроме них, у каждого за пояс было заткнуто по два, а то и три пистолета — восточные воины всерьёз отнеслись к перспективе схватки в узких подземных тоннелях, и гасконец не мог не одобрить их выбор.

Помимо оружия, каждый из мамлюков нёс завёрнутые в рогожу инструменты — кирку, лом и топор. Кроме того, за спиной у каждого имелся туго набитый ранец, к которым были притянуты ремнями манерки с водой.

«…основательно подготовились, ничего не скажешь…»

— Ладно, дело ваше. — лейтенант пожал плечами. — Спасибо хоть, мадемуазель платье себе подобрала подходящее…

И действительно, спутница Дауда предпочла мужскую одежду — рабочую кавалерийскую куртку, штаны из полосатого тика, какие солдаты надевали на биваках и для хозяйственных работ, и удобные башмаки. Наряд дополняла зелёная с голубой тесьмой фуражная шапочка-бонэ, залихватски сдвинутая на правое ухо. За шарфом, перетягивающим тонкую талию, имел место маленький двуствольный пистолет с металлической рукоятью, а с плеча свешивалась сухарная сумка.

Проводник кашлянул — раз, другой. Д'Эрваль обернулся.

— Что ещё, мсье Янкель?

— Если господа позволят мне высказаться, — заговорил Янкель, — то нас слишком много. Не надо спускаться вниз такой большой компанией, в некоторых коридорах и втроём-то негде развернуться…

Дауд поглядел на Янкеля с недоумением — словно заговорил фонарный столб или афишная тумба.

— Однако же, ваша родня там разместилась, и места всем хватило… — ответил гасконец. — Так что советы свои оставьте при себе до тех пор, пока вас спросят.

Сказано было с лёгкой угрозой — лейтенант опасался, что проводник случайно сболтнёт что-то такое, чего говорить отнюдь не следовало. Хотя — они говорят по-русски, а ни математик-архитектор, ни мамлюки этого языка не понимают. Вот, разве, их спутница… впрочем, откуда магометанке из Египта (или откуда они там?) знать здешнюю речь?

Если вы обо всём договорились — то пойдёмте, пожалуй? — напомнил о себе учёный. Времени у нас не так много.

д'Эрваль согласно кивнул и сделал повелительный жест Янкелю. Тот пожал плечами и, бормоча что-то себе под нос, посеменил в сторону Варварки, огибая по большой дуге костры, разложенные прямо на брусчатке площади. Вокруг каждого из костров сидели, лежали, бродили солдаты — разглядев в Далии представительницу прекрасного пола, они приветствовали её скабрёзными комментариями, но немедленно замолкали, встретившись глазами с Даудом.

— Далеко тут идти? — спросила девушка на хорошем, почти без акцента, русском языке. Гасконец от неожиданности споткнулся и едва устоял на ногах, с трудом удержав проклятие.

«…вот тебе и Египет!..»

Совсем близко, госпожа! — зачастил Янкель, тоже изрядно удивлённый. Пройти квартал вниз по Варварке, потом мимо палат бояр Романовых — а там уж рукой подать! Увы, подворье выгорело, и синагога, сгорела тоже, и придётся немножечко полазить по пепелищу, чтобы отыскать спуск в соляные подвалы. Как бы вам не испачкать ваши белые ручки, госпожа, там сплошь сажа и уголья!

— Веди уже… — буркнул д'Эрваль. Многословие Янкеля ему не нравилось. Вот так, заболтается — и проговорится о тех, кто ждёт их под этим самым пепелищем….

— Вон они! — прошептал Ростовцев. — Замрите…

Мог бы и не говорить. Как только первые слабые отсветы заплясали по стенам и потолку, мы постарались слиться со штабелем бочонков, за которым прятались последние полтора часа. Было это не слишком приятно — бочонки остро и свежо воняли солёной рыбой, будто их только что избавили от содержимого, и запах, надо полагать, успел въесться не только в нашу одежду, но и в волосы и даже в кожу. Вот выберемся из этой дыры — непременно в баньку. А потом, согласно завету Александра Васильевича — «Портки последние продай, но после бани выпей». И чтоб непременно наливочки домашней, из полугара, на корешках да травках, какой потчевала нас незабвенная Наталья свет Петровна.

«… да суждено ли мне ещё попробовать мне той наливочки?..»

Справа от меня мышкой, едва слышно ворохнулся Прокопыч. Поручик, услыхав этот звук, злобно зашипел на ординарца, и я, не оборачиваясь ткнул его локтем. Понимаю, у самого нервы на пределе — но здесь, в низких, сводчатых подвалах, где на кирпичных стенах до сих пор можно найти наслоения окаменевшей десятки, если не сотни лет назад, соли, звуки разносятся, как в концертном зале филармонии.

Впрочем, те, от кого мы так старательно таились, и не думали осторожничать. Их шаги гулко разносились по подвалам, фонари — вообще-то обыкновенные сальные свечи, заключённые в металлические футляры со стеклами — светили достаточно ярко, чтобы сделать тьму в дальних углах и вовсе непроницаемой. Видимо, незваным гостям тоже было здесь не по себе, а потому они непрерывно беседовали, что делало шанс расслышать наше шевеление и вовсе иллюзорным.

Света, как я уже упомянул, было вполне достаточно, а потому я смог разглядеть каждого. И разглядев — едва сдержал изумлённое ругательство.

— Что там? — прошипел Ростовцев.

— Делия! Студентка из Алжира, та, что при налёте на книжный обоз сбежала с французом.

Поручик озадаченно крякнул.

— Откуда она тут взялась?

— Спроси чего полегче. И замолчи свой рот, не дай Бог, услышат…

Не услышали. Процессия проследовала к дальней стенке подвала — мы специально расположились так, чтобы видеть нужное место, как на ладони, — и остановилась. Янкель принялся что-то горячо втолковывать д'Эрвалю, тыча рукой в груду досок и поломанных бочек, сваленных в самом углу. Лейтенант выслушал, обменялся несколькими фразами с командиром мамлюков, после чего те отдали свои фонари Делии и гасконцу, а сами стали расшвыривать завал. Подземелье немедленно наполнилось треском и грохотом.

— Хитрые всё же эти жиды. — прошипел Ростовцев. — Как Янкель и предупреждал — дверь специально завалена снаружи, чтобы никто не догадался. Поди, он сам и заваливал, коли у него там родня прячется…

Мамлюки тем временем справились с импровизированной баррикадой, за которой открылась низенькая, тёмная от времени дверь. Д'Эрваль подёргал массивное железное кольцо — дверь не поддалась. Тогда мамлюки выудили из рогожных свёртков лом и кирку и взялись за препятствие.

Гр — р-рах!

Гр — р-рах!

Хр-р-рясь!

Хр-р-рясь!

Уши заложило. Теперь если захотим поговорить — придётся, пожалуй, орать….

Ростовцев щёлкнул ударником нагана.

— ну что, Никита Витальич, я правого, ты — левого? — предложил он. — Самое время: они заняты дверью, а выстрелов за таким грохотом не то, что наверху — в другом конце подвала не услышат!

— Погоди… — я положил ладонь за запястье его руки, сжимающей револьвер. его руку, сжимающую револьвер. — Обождём. Дверь, по ходу, крепкая, положим их — придётся самим её выламывать. К тому же наш еврейский друг говорил, что будут ещё двери. Чего нам силы тратить? У этих видишь, как хорошо получается — вот пусть и поработают… напоследок.

Гр — р-рах!

Гр — р-рах!

Хр-р-рясь!

Хр-р-рясь!

Ростовцев ухмыльнулся.

— Ты страшный человек, Никита Витальич… Я вот думаю — а может, не стоит их убивать? Люди всё же, божьи души, хоть и магометанской веры… Заставим бросить оружие, свяжем и пойдём себе, а они пусть полежат тут в холодке?

Гр — р-рах!

Гр — р-рах!

Хр-р-рясь!

Хр-р-рясь!

— Это не вы ли, вашбродие, только что предлагали их стрелять им в спины? — я склонился к самому уху Ростовцева, отчего эффект от иронии пропал даром. — И вообще, не делайте мне смешно, как сказал бы наш общий друг Соломон. Во-первых, мамлюки, пока живы, оружие из рук не выпустят, не то у них воспитание. А во вторых — вы что, хотите оставить их тут связанных на съедение крысам — и меня обвиняете в жестокости?

Гр — р-рах!

Гр — р-рах!

Хр-р-рясь!

Хр-р-рясь!

— А что, здесь действительно водятся крысы-людоеды? — брови поручика поползли вверх. Слышал я подобные байки, но всегда думал — враньё…

— Здесь много чего водится. А если серьёзно — нельзя оставлять за спиной способного к сопротивлению врага. И свидетелей тоже оставлять не стоит. Это не та война, к которой вы привыкли, поручик — с кавалерийскими атаками, знамёнами, барабанным боем и благородством по адресу пленённого неприятеля. И правила тут самую малость другие.

Гр — р-рах!

Гр — р-рах!

Хр-р-рясь!

Хр-р-рясь!

Приговоренные мамлюки старались вовсю. Ещё немного, прикинул я, и они сломают рукоять кирки. Или погнут лом. Заставь дурака Богу молиться… то есть Аллаху…

Поручик задумался, почесал стволом нагана переносицу — слава богу, ударник он взвести не успел.

— Да ведь случай-то какой удобный! — Ростовцев чуть не взвыл от досады. — Если уж стрелять их, болезных, то непременно здесь. Сам видишь: места много, стоят порознь, света тоже хватает — как на ладони каждый виден… С первых выстрелов мамлюков положим, прочих не задев. А дальше в коридоре, небось, сгрудятся будут, как стре…

Оглушительный треск не дал ему закончить. Видимо, потайнайная дверь не выдержала очередного удара киркой и сорвалась с петель — и улетела в темноту коридора, увлекая за собой кирку вместе со вцепившимся в её рукоять мамлюком. Янкель издал горестный вопль и принялся раскачиваться из стороны в сторону, схватившись за голову.

— А жид-то не верил, что дверь получится сломать. — прошипел Ростовцев. После недавней какофонии тишина в подвале была какой-то ватной, в ней вязли малейшие шорохи. — Ладно, твоя взяла, Витальич, пусть пока поживут. Только ты особо не тяни, мало ли что там дальше будет…

«Случайностей не бывает!» Эту чеканную формулу произносят обычно многозначительным тоном, подразумевающим, что говорящий причастен к некоему высшему знанию, которое позволяет ему делать такие веские утверждения. Гжегоша коробило всякий раз, когда ему приходилось слышать или читать эту фразу, полную никчёмного пафоса и откровенно конспирологического душка.

Бывают! И ещё как бывают. Вот, к примеру, сегодня…

С утра, отработав положенный наряд на эскадронной конюшне (уланы Восьмого уланского полка стояли в небольшом сельце за Дорогомиловской заставой), он вместе с пятью сослуживцами отправился в Москву. У одного из улан их роты двоюродный брат состоял в Императорской гвардии, и как раз сегодня он праздновал производство в хорунжие. Грандиозная пьянка намечалась прямо на Красной площади, у большого костра с жаровнями и вертелами; вина и прочих горячительных напитков было запасено сверх всякой меры, а кузен новопроизведённого и его спутники прихватили с собой огромную корзину с овощами и зеленью, и главное — трёх поросят и барашка. Их, связав копыта, перекинули через сёдла и так и везли через весь город, сопровождаемые завистливыми комментариями встречных солдат.

Гжегоша выручило то, что он по праву считался среди сослуживцев мастером жарить на вертелах цельные туши поросят и баранов, и только из-за этого избежал общей участи свалиться от неумеренного количества выпитого вина, рома, водки, коньяка и снова водки. И ухитрился заметить идущую через площадь группу людей довольно странного состава.

Трое мамлюков Императорской гвардии, штатский в проволочных очках, еврей в характерной шапке и с пейсами, гусарский лейтенант и… девушка характерной восточной наружности. Он сразу узнал её в рабочем конноегерьском мундире, а узнав — разом стряхнул с себя остатки хмеля.

Он уступил место у вертела едва держащемуся на ногах улану и со словами: «смотри, поворачивай, чтоб со всех сторон прожарилось…» заторопился к импровизированной коновязи, где они оставили своих лошадей.

Делия и её спутники скорым шагом удалялись в сторону Варварки. Он Гжегош торопливо пристегнул её к висящему рядом седлу шапку-рогатувку, засунул в чемодан панталер, а саблю в ножнах зажал под мышкой. Накинул плащ, а за пояс засунул пару пистолетов и, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, поспешил следом за подозрительной компанией, опасаясь только окрика в спину: «Эй, Гжегош, пся крев, куда ты? Мясо же подгорает!»

Ему повезло — не заметили и не окликнули. Следуя в половине квартала за алжиркой и её эскортом, он миновал старинные постройки усадьбы бояр Романовых, практически не тронутые пожаром, свернул вниз, к Зарядью и углубился вслед за ними в хаос пепелища, оставшееся на месте выгоревшего дотла Глебовского подворья. Зачем он их преследует, чего хочет этим добиться — поляк не смог бы ответить, но интуиция его прямо-таки вопила: «только не упусти!»

Доверять своей интуиции Гжегош привык. А потому — спрятался за полуобвалившуюся кирпичную стену, дождался, когда преследуемые один за другим спустятся в подвал, вход в который скрывала груда обугленных досок. Медленно досчитал до десяти, вытащил из-за пояса пистоль, взвёл курок и, стараясь ступать как можно осторожнее, двинулся следом.

Смрад был чудовищный — густопсовый, как образно выразился старина Прокопыч. А может, густогиеновый или даже густольвиный — цари зверей, тоже, насколько мне известно, воняют преизрядно. Здешний запах уж точно не уступал им в плане воздействия на обоняние — он валил с ног, перехватывал дыхание, разъедал слизистые, заставлял содержимое желудка подкатываться к горлу кислым комом. Испарения немытых человеческих тел и прочих продуктов жизнедеятельности; вонь прогорклого масла, протухшей рыбы, чего-то горелого, прокисшего, сгнившего смешиваясь, создавали непередаваемое амбре застарелой выгребной ямы, расположенной по соседству с вокзальным «туалетом типа сортир». Несчастные родичи Соломона Янкеля торчали тут уже третью неделю, лишённые притока свежего воздуха, обходясь парой плошек воды на человека в день, вынужденные справлять естественные нужды в неглубокую яму в кирпичном полу, прикрытую кое-как досками. Даже я, находясь на расстоянии в два десятка шагов от этого скорбного прибежища, едва сдержал тошноту, а доносящиеся из-за полуприкрытой двери звуки неопровержимо свидетельствовали о том, что ни Делия, ни француз-математик с этой задачей не справились. Насчёт мамлюков я не был уверен — лужёные желудки сынов североафриканской пустыни способные перенести многое.

А ещё — звуки, сливающиеся в единый угнетающе-тоскливый гул: женский плач, детские крики, причитания стариков, пронзительный мяв невесть как оказавшейся в этом маленьком филиале еврейского ада кошки…

— Всё. — прошипел мне на ухо Ростовцев. — Нету больше моего терпения. Как выходят они из этой клоаки — валим ко всем чертям, пока я сам тут не застрелился от этой вони.

Я пожал плечами. Строго говоря, поручик прав — проводник показал д'Эрвалю прибежище единоверцев, а что до остального, то вряд ли гасконец рискнёт расспрашивать его при всех. Требуется вдумчивый допрос прямо на месте действия — а, главное, за эти полчаса блужданий по подземельям у меня выработалось ощущение, что я и сам, без чьих-либо указаний знаю, куда идти. Одно из низких ответвлений коридора, мимо которого Янкель просеменил, не задержавшись, показалось моей вновь открывшейся «чуйке» весьма перспективным, да и взгляд, который на ходу бросил в ту сторону кантор, навевал на размышления. Знает ведь, шлемазл эдакий, как пить дать, знает — но хочет быть хитрее одесского раввина. Наверняка уже сообразил, что мы крадёмся следом за их гоп-компанией и вот-вот пустим в ход оружие. Рассчитывает сдёрнуть под шумок? Или надеется, что мы перебьём или хотя бы выведем из строя друг друга — и тогда проблема снимется сама собой? Если так, то зря — мы с Ростовцевым вовсе не собирались устраивать здесь битву титанов в подземном мире, соревнуясь в силе, владении оружием и воинской удаче.

Склеп-убежище, где пряталась родня Янкеля и ещё три еврейских семейства, включая раввина Глебовской синагоги с супругой и детьми, соседствовал с довольно просторным залом. Дверь — прочная, из тёмных дубовых досок, точная копия той, что мамлюки выламывали в соляном подвале — то ли не была заперта вовсе, то ли её открыли изнутри после условного стука. Мы проводили процессию взглядом, притаились в густой тени по дальним углам и принялись ждать.

Первым появился один из мамлюков — на плече он волок кирку и лом — к моему несказанному восторгу, слегка погнутый. Крепко всё же строили давно позабытые московские мастера…

За мамлюком следовал д'Эрваль — в одной руке он держал фонарь с тускло коптящей свечой, в другой поблёскивала обнажённая сабля. Лицо его было подсвечено, и я заметил, что он с трудом сдерживает рвотные позывы. За ним, вытирая рот рукавом, ковылял учёный математик, потом Делия и её восточный спутник с ещё одной лампой. Замыкал процессию третий мамлюк — у этого кроме лампы в руках был хищно изогнутый ятаган, клинок которого отливал в отблесках свечей призрачной, недоброй синевой.

— Приготовились. — шепнул я поручику. — Тот, что впереди, с инструментами на плече — твой. Я кладу замыкающего, потом оба — Дауда — так, кажется, гасконец его называл? Только не вздумай высаживать весь барабан подряд — после каждого выстрела пальцем взводи курок, как я учил. А то перестреляешь тут всех почём зря…

— Да помню я, помню… — едва слышно буркнул Ростовцев, поднимая наган. Я вскинул карабин к плечу, ловя в прорезь прицела идущего последним мамлюка — из-за плеча Делии мне была видна только его голова, правая половина торса да рука, держащая лампу. За спиной сопел Прокопыч, которому велено было не высовываться со своим мушкетоном, а прикрывать нас с тыла.

«…Ну что, хватит им, пожалуй, тут гулять?..»

Не опознать звук выстрелов было невозможно, несмотря и на множественные эхо от стен, и на мгновенно оглохшие уши. Гжегош и не сомневался — три выстрела из нагана, и ещё два из мосинского карабина. Значит, те трое, что увязались за Делией и её приятелями в соляном подвале — не кто иной, как его старые знакомые? А кто ещё может так ловко обращаться с образчиками оружия из будущего? Никаких сомнений — Никита Басаргин, его однокашник по институту и альтер эго в этой фантастической миссии — и, вероятно, басаргинский приятель-гусар.

Они и есть, больше некому…

Правда, есть ещё третий, и его Гжегош опознать не смог. Собственно, он и первых-то двух толком не рассмотрел — увидел только тёмные силуэты, скользнувшие вслед за Делией и её спутниками в дверной проём. И — последовал за ними, стараясь не думать о том, что у него самого нет не то, что электрического фонарика или свечки, но даже и самого примитивного огнива, оставшегося в саквах на площади. И если ему очень не повезёт, он отстанет и заблудится в подземном лабиринте — судьба его ждёт самая незавидная.

Некоторое время Гжегош следовал за отсветами, мелькающими на кирпичных стенах. Пару раз едва не разбил себе голову о низко нависающие потолочные балки, чувствительно расшиб колено, оскользнувшись на какой-то дряни, и вдобавок к этому потерял один из пистолетов. Искать его он даже не пытался — не видно не зги, а если начать обшаривать сырой, заляпанный дрянью пол, то запросто можно отстать и потеряться в этом могильном мраке. Приближаться же к источнику света, сокращая дистанцию, он не рисковал — где-то между ним и Делией с мамлюками находились трое незнакомцев, и Гжегошу вовсе не улыбалось налететь на них в кромешной темноте.

Потом коридор слегка расширился, свет впереди стал сильнее — видимо, идущая впереди группа зажгла ещё свечи, а то и факела, если судить по тому, как заплясали на стенах сполохи оранжевого света. Донеслись невнятные звуки — многоголосый плач, причитания, стоны, — отчётливо потянуло помойкой. Теперь Гжегош хорошо видел притаившихся по бокам большой арки людей — да, трое, причём у двоих в руках то ли карабины, то ли длинноствольные пистоли. Вот один что-то показывает другому жестом, опускается на колено и вскидывает оружие к плечу и целится…

Он ждал выстрелов, но всё равно чуть не оглох от оглушительно в этой подземной теснине грохота.

Бах! Бах!

И снова — Бах! Бах!

Крики, полные боли и испуга, пронзительный женский визг, и ещё раз — Бах!

Один из троих преследователей, тот, что стрелял с колена, вскочил, клацнул затвором (мосинский карабин, так и есть!) и метнулся в проём. Двое других последовали за ним, и в руке у второго Гжегош явственно разглядел револьвер.

Новых выстрелов не последовало. До слуха Гжегоша (уши всё же заложило, и приходилось вслушиваться изо всех сил) донеслись голоса, среди которых явственно звучал и женский — высокий, прерывающийся, на грани истерики. Говорили то на русском, то на французском; потом, заглушая прочих, раздался матерный рык и приказы. Снова заплясали, приближаясь к проёму, отсветы факелов и Гжегош осторожно попятился по тоннелю, молясь только о том, чтобы не споткнуться и не растянуться с неизбежным грохотом и лязгом от зажатой под мышкой уланской сабли в жестяных, старательно начищенных только сегодня утром ножнах…

— Баба — она не потому дура, что дура, а потому дура, что баба. — назидательно изрёк Ростовцев. — И куда, скажи на милость, тебя понесло, загорелая ты наша? Перемазалась только во всяком дерьме, пулю едва не схлопотала… а ради чего? И вообще, с французами-то зачем связалась? Знала ведь, чем тут всё закончится… рано или поздно. Приключений захотелось?

Делия не ответила — она потеряно молчала, размазывая по щекам грязные полоски слёз. Вся она была такая несчастная, затравленная, и грязная до отвращения, что мне даже стало её жаль. И зря поручик укоряет её, Делию по-хорошему ведь даже в предательстве не обвинишь. что ей война России и Наполеона? Наполеон, если вдуматься, даже ближе — с учётом того, что выросла-то девушка во Франции и там же получила образование. А тут — ну, попыталась устроиться, как могла, обеспечить своё будущее, найти крепкое мужское плечо, на которое можно при случае опереться. Кто решится упрекнуть её за это?

Не я уж точно.

— Ладно, вставайте, медам и мсье, нам ещё топать и топать… неизвестно сколько.

Ростовцев говорил по-французски, а потому учёный математик тоже его понял. Вскочил, суетливо зашарил по карманам, извлёк очки и нацепил на длинный заострённый нос. Прав наш гасконец, крыса и есть…

Дауд тоже встал, скривившись от боли. А вот не будешь хвататься за ятаган, мил человек — и скажи спасибо, что пуля прошла через бицепс навылет. Угодила бы в кость — и руку пришлось бы отнимать, здешняя медицина с такими ранами не справляется. И так-то неизвестно, чем дело закончится — в рану вместе с пулей наверняка попали клочки мундирного сукна, а это, друзья мои, почти верная гангрена. Изводить же на незнакомого и совершенно неинтересного мне мамлюка драгоценные антибиотики, прихваченные из аптечки в ДК — увольте. Так далеко моё человеколюбие не распространяется.

— И куда мы теперь? — спросил д'Эрваль. По-русски спросил, что характерно — и услышав его, мамлюк вздрогнул и поглядел на лейтенанта с ненавистью.

«…да, парень, ты прав — именно он и завёл вас в ловушку. Но ведь никто не обещал, что будет легко?

И, кстати, вопрос — что с тобой теперь делать? Отпустить, когда выберемся наверх? Потом проблем не оберёшься? Пррезать? Прокопыч, надо полагать, не откажется, а вот Ростовцев с гасконцем могут и не понять. Как же-с: пленный, да ещё и офицер гвардии!..»

«…вот что мне мешало пустить ему пулю в голову, а не в плечо? И гадать бы теперь не пришлось…»

— Куда-куда… на муда. — буркнул я в ответ. Ростовцев только ухмыльнулся.

— А это далеко?

Я припомнил мгновенное ворошения «чуйки» возле бокового тоннеля.

— Нет, немного назад — и влево. Надеюсь, найду нужное место.

Янкель, до сих пор тихо скуливший в углу что-то на тему своей вечной еврейской скорби, дёрнулся, поднял голову и посмотрел на меня с интересом.

— Тогда веди. — Поручик подал мне фонарь со свечкой. — Прокопыч, слышишь, что ль?

— Так точно, слышу, вашбродь! — гаркнул в ответ вестовой.

— Ну, разорался… того гляди, своды обвалятся! Пойдёшь замыкающим. Бусурман этот пусть перед тобой идёт, фонарь ему дашь. И мушкетон свой убери, возьми евонный ятаган, что ли. С ним в тесноте управляться, пожалуй, поудобнее.

Мы с поручиком уже вооружились трофейными клинками, действительно, куда более подходящими для боя в подземных коридорах, чем наши сабли. Которые мы, впрочем, предусмотрительно оставили наверху вместе с прочим кавалерийским скарбом. д'Эрваль с завистью косился на наши приобретения — ему-то, если что, придётся размахивать длинным клинком, задевая стены и потолок.

«…Впрочем, с кем тут фехтовать?..

…вот и те двое мамлюков так считали, а потому — даже клинки свои обнажить заранее не удосужились. И где они теперь? Лежат на каменном полу и ждут серых голохвостых могильщиков, которых тут, как и во всяком приличном подземелье, немеряно…

Ростовцев будто прочитал мои мысли.

— Кстати, Витальич. Обратил внимание, что крысы тут как будто крупнее? Я видел одну — так с кошку размером. Ну, с котёнка… — поправился он, поймав мой насмешливый взгляд. И вообще, крысы что, крысы ерунда. Ты сюда погляди…

И он поднёс фонарь к стене.

Я поглядел. От светового пятна разбегались во все стороны крупные, в два с половиной пальца длиной, тараканы. И не обычные, бурые, знакомые любому обитателю московских квартир, а белые до прозрачности, отчего и казались они особенно мерзкими.

— Ну… обыкновенные альбиносы. Правда крупные, ну так это случается. — неуверенно ответил я. В дальнем углу памяти ворохнулось что-то смутно знакомое, читанное то ли на сайтах с диггерскими байками, то ли в очередном клоне «Метро-2033». Белые гигантские тараканы-мутанты… крысы размером с кошку…

— Вы прям как гимназист, поручик! — буркнул я, отводя глаз от мерзких тварей. — Заняться, что ли, нечем? Ну, так я вам сейчас найду занятие…

И, подняв перед собой фонарь, шагнул в коридор.

— Ну, чем вы нас порадуете?

Тётя Даша привычно занимала место во главе стола. В последнее время она всё больше втягивалась в начальственные дела в отряде — в во всяком случае, в те, что связаны были с базой в ДК и планирование самых хитроумных операций. В качестве аргумента библиотекарша ссылалась на немаленький свой партизанский опыт и общей начитанностью в интересующих вопросах. Впрочем, остальные не возражали — ни будищевские мужички, ни казаки ни даже гусары. Тётю Дашу в отряде крепко уважали и признавали за ней право если не прямо отдавать приказы, то уж наверняка — выносит окончательные решения по любому спорному вопросу. Сама она в шутку называла себя комиссаром, и словечко это неожиданно прижилось — хотя, кроме немногочисленных попаданцев, некому было оценить его по достоинству.

Вот и сегодня в помещении краеведческого музея ДК (библиотекарша ввела традицию обсуждать военные дела именно здесь — в окружении экспонатов и стендов, посвящённых другой, куда более жестокой и кровопролитной войне, которой только ещё предстояло разразиться в этих краях) собралась вся партизанская верхушка — послушать возвратившихся после вылазки к Семлёвскому озеру разведчиков.

— Так чем порадуете, соколики? — повторила тётя Даша.

— Так ить, известное дело, чем… — хорунжий поскрёб ногтями с траурно-чёрными каёмками в проволочной бороде. — Все тропки обшарили, обсмотрели — особенно которые для подвод годящие. Антип с десятком мужиков там остался — валят лес, устраивают засеки, чтобы перекрыть все дороги, кроме одной.

— А французов вы так не спугнёте? — спросила библиотекарша. — Увидят, что деревья недавно срублены, заподозрят засаду и выберут какое-нибудь другое озеро?

Ни… — казак помотал головой. Антип мужик толковый, говорит — обустроим всё так, чтобы гляделось, как бурелом. И чтобы ни одному хранцузику и в голову евонную не пришло!

И для убедительности он постучал согнутым пальцем себе по лбу.

— Места под закладки фугасов я уже разметил. — сообщил дядя Вася. — Часть фугасов будут камнемётные, чтобы проредить конвой, а прочие — с огнесмесью. Мы их подорвём, чтобы отсечь часть колонны огненной завесой — пока супостаты будут соображать, как её обойти, мы остатки охраны перебьём и возы уведём в лес.

— Пути отхода наметили? — осведомилась библиотекарша.

— Обижаете, Дарья Георгиевна! — прогудел хорунжий. — Расчистили подходящую тропочку, и на её в трёх местах Антип с мужичками деревья заранее подрубил. Уходить будем — подтолкнём легонько, такой завал получится, что и в три дни не перелезть!

— Ну, с этим тогда ладно. — библиотекарша кивнула. — Что по вашей части, корнет?

Веденякин, услыхав, что спрашивают его, едва не вскочил с табурета — словно шестиклассник, удостоившийся обращения директора школы.

— Утром прибыл курьер от Сеславина, с пакетом. Александр Никитич собирается вскорости к нам.

Хорунжий скривился.

— С инспекцией, небось?

Начальство, особенно удалённое и командующее посредством курьеров и депеш, он недолюбливал, полагая его источником всяческой неразберихи и помех.

Корнет пожал плечами.

— Кстати, можно воспользоваться случаем и попросить у Сеславина подкреплений. — предложил тракторист. — Ростовцев с Никитой, похоже, задерживаются, а нам, когда настанет время, может не хватить бойцов.

— Начальству, оно конечно, виднее… — туманно заметил хорунжий. — Только как бы не запретил Сеславин нашу затею? А то и того хуже — не взялся бы руководить? Отбить у Буонапартия награбленное в Кремле — это же какой подвиг! И тебе слава, и почёт, и кресты на грудь…

— Или головы в кусты. — усмехнулась библиотекарша. — Вы же разумный человек, хорунжий — а туда же, делите шкуру неубитого медведя! Если задуманное удастся — славы и крестов на всех хватит, понимать должны…

— тут ещё кое-что имеется, господа..

Корнет кашлянул, привлекая к себе внимание, дождался, когда библиотекарша повернётся к нему, и выложил на стол конверт плотной коричневой бумаги.

— Переслано вместе с сенявинским курьером — из имения Ростовцевых, поручику.

— Прочли?

— Как можно? — казалось, корнет испугался такого предположения. Частная переписка, невозможно-с!..

— И напрасно, юноша. — тётя Даша укоризненно покачала головой. — А если там что-то важное, что и нам знать следует? Теперь война, не время для церемоний. Ну-ка, дайте сюда…

Веденякин, чуть замявшись, подал конверт. Библиотекарша взрезала его ножом, быстро пробежала глазами страницы.

— Так, это действительно, семейное — приветы, поклоны, осведомляются о здоровье… Ага, вот кое-что любопытное: старый граф пишет, что лечившийся в их имении ротмистр Вревский внезапно, никому не сказав, отбыл, прихватив с собой Матильду. Вот же дурочка, найдёт приключений себе на… голову…

— Отбыл? — корнет недоумённо нахмурился. — Странно… А куда — там не написано?

— Нет. Зато есть кое-что другое: ротмистр прихватил с собой несколько книг из числа тех, что поручик с Никитой отобрали у Гжегоша и отослали потом в имение Ростовцевых.

Она по очереди оглядела всех сидящих за столом.

— И это, должна сказать, мне совсем не нравится…

Граф Алексей Андреевич Аракчеев обитал непосредственно в императорской резиденции, в Зимнем Дворце. Назначенный после отставки в 1810-м году с поста военного министра председателем Департамента военных дел при Государственном совете, он с самого начала войны был при Александре Первом, не оставляя того ни в поездках, ни во время пребывания в столице. Для графа в Зимнем Дворце были отведены удобные покои, кабинет и помещения для адъютантов; здесь он работал с документами, проводил совещания и принимал посетителей.

Вревский, как и собирался, разыскал в столице своего приятеля-адъютанта, попросил устроить ему аудиенцию и приготовился ждать. Зная о загруженности Аракчеева военными и государственными делами, барон был готов к тому, что ожидание растянется не на одну неделю, а то и месяц. И каково же было его удивление, когда утром следующего дня в дверь (барон снял для себя и своей пассии приличную квартиру на втором этаже особняка по набережной Мойки в трёх кварталах от Дворцовой площади) постучался вестовой и передал распоряжение: прибыть для испрошенной аудиенции назавтра к десяти часам утра в Зимний Дворец. Причём прибыть ему следовало не одному, а в сопровождении «известной особы женского пола» — так витиевато именовалась в послании Матильда.

Приписка эта изрядно озадачила, а, пожалуй, что и встревожила барона — ведь в прошении об аудиенции, поданной через адъютанта Аракчеева, нечего не было о его спутнице. Мало того: Вревский не мог припомнить, чтобы хоть словом упомянул о ней в беседе с самим адъютантом. Это была загадка, и она не давала ротмистру покоя, поскольку совершенно ломала его расчёты касательно хода аудиенции.

Но — ничего не поделаешь: распоряжение на руках и что-то отменять теперь поздно. Последовали лихорадочные сборы; Вревский, чей парадный мундир затерялся в полковых обозах где-то между Смоленском и Можайском, рассчитывал воспользоваться неизбежным ожиданием, чтобы навести порядок в обмундировке, и теперь кинулся по петербургским знакомым (коих у него, по счастью, нашлось немало), чтобы с их помощью заткнуть наиболее зияющие дыры. Матильда же барон отправил в сопровождении супруги домовладельца, надворного советника Егорьева, служащего в Государственном архиве и проживавшего тут же, в бельэтаже, к модистке с наказом денег не жалеть, но приобрести и срочно подогнать по фигуре девушки подходящее платье. Насчёт денег Вревский, конечно, погорячился — он прибыл в имение Ростовцевых, имея при себе весьма скудную сумму, да и ту почти целиком истратил на дорогу в Петербург. Пришлось снова прибегнуть к помощи знакомого адъютанта; по счастью, у ротмистра давно сложилась репутация человека, аккуратно отдающего долги, и из квартиры приятеля он вышел с семьюстами рублями в кармане. С такой сумой можно было чувствовать себя уверенно — во всяком случае, ближайшие две-три недели. А дальше барон рассчитывал, что положение его круто переменится — в ту или иную сторону.

На приличное платье для Матильды и кое-какие приобретения для собственного гардероба у Вревского ушло триста пятьдесят рублей. По совету всё того же адъютанта он отказался от мысли собрать по знакомым подобие парадного мундира. «Приходи лучше в своём армейском — посоветовал адъютант. — и непременно с палашом вместо парадной шпаги. Граф сам опытный вояка — был ранен в сабельной рубке с уланами Мюрата при Аустерлице, отменно проявил себя на шведской войне. Боевых офицеров он привечает, а в парадном мундире с чужого плеча будешь сущим пугалом и сразу произведёшь невыгодное впечатление.

Совет показался хорошим. В девять часов утра Вревский и его спутница (Матильда, не успевшая толком освоиться в столице империи, затравленно озиралась и мечтала только о том, чтобы каким-нибудь чудом вернуться в имение Ростовцевых) вышли из наёмного экипажа у бокового, выходящего к Неве подъезда Зимнего Дворца. Если бы гостья из солнечной Болгарии больше времени уделяла такому архиважному для её советских однокашников предмету, как «История КПСС», она, безусловно, знала бы, что именно через этот подъезд двадцать пятого октября семнадцатого года ворвались в Зимний штурмующие под командой Михаила Свечникова — что, если верить поэту, закончилось знаменитым «Которые тут временные? Слазь!»

Но в то время прелестная головка Матильды была забита другим, а потому сейчас ни о чём подобном она даже не вспомнила. Да хоть бы и вспомнила — девушка была так перепугана, так дрожала, мёртвой хваткой вцепившись в рукав своего спутника, что не могла думать о славном революционном будущем Октябрьской (а ныне «ея императорского величества») лестницы. Парочка в сопровождении солидного дворцового лакея преодолела широченные, отделанные мрамором и бронзой пролёты, миновали двери, ведущие в апартаменты обеих императриц — вдовствующей, супруги Павла Первого, Марии Фёдоровны, и царствующей, Марии Александровны, — и, пройдя по бесконечной анфиладе комнат, оказалась в просторной, украшенной бесчисленными батальными полотнами приёмной графа Аракчеева. И, только бросив взгляд на бесчисленные батальные полотна и портреты екатерининских вельмож, украшающих стены покоя, барон почему-то уверился в невесёлой мысли — впереди его ожидает совсем не то, на что он рассчитывал и ради чего торопился в столицу.

Интуиция не подвела ротмистра. Всесильный наперсник Государя сразу повернул аудиенцию так, что Вревскому оставалось только стоять и молча хватать воздух ртом, словно какой-нибудь карась, вытащенный на берег деревенскими мальчишками.

Нет, поначалу Аракчеев принял их вполне любезно, сделал приличную улыбку Матильде и предложил ей присесть на обтянутое рыжим шёлком канапе у стены. С бароном граф не был столь любезен — заставил докладывать стоя, в то время как сам расположился в довольно небрежной позе за огромным письменным столом, под ростовым портретом Государя. На губах председателем Департамента военных дел то и дело проскальзывала насмешливая улыбка, и это окончательно выбивало Вревского из колеи — он путался, сбивался с намеченной последовательности своего доклада. Мати сидела, ни жива ни мертва и никак не отреагировала на просьбы спутника подтвердить то или иное его утверждение — только кивала головой, словно фарфоровый китайский болванчик. В результате ротмистр окончательно потерял нить собственных рассуждений, сбился и умолк, борясь с острым желанием утереть пот, градом катящийся по физиономии. Право же, в достопамятной атаке при Шевардинском редуте было не в пример проще…

Он даже не обратил внимания на тот удивительный факт, что граф выслушивает поразительные сообщения с невозмутимым видом, будто ему каждый день докладывают о появлении гостей из других времён, обладающих знаниями о наиважнейших событиях будущих десятилетий. И предъявляют в качестве доказательств отпечатанные непривычным шрифтом книги и одну их упомянутых визитёров. Книги, он, правда, пролистал — но мельком, словно бы без особого интереса; Матильду ни о чём переспрашивать не стал, а когда Вревский замолчал, позвонил в маленький бронзовый колокольчик и кивнул возникшему на пороге кабинета дежурному офицеру. Тот щёлкнул каблуками и исчез — а тремя минутами спустя появился в сопровождении молодого человека в мещанском платье, при виде которого Матильда радостно вскрикнула, вскочила с канапе — но, словно опомнившись, замерла и стала переводить испуганный взгляд с барона на Аракчеева и обратно. Молодой человек мялся у порога; за его спиной адъютант терпеливо ожидал дальнейших распоряжений. Граф сделал знак рукой; адъютант подтолкнул незнакомца, отчего тот, едва не споткнувшись, вошёл-таки в кабинет и замер в двух шагах от двери, нелепо скособочившись — то ли пытался изобразить поклон, то ли с перепугу.

Полагаю, вам этот человек известен, барон. — сказал Аракчеев. Вревского хватило только на то, чтобы помотать головой. — ну тогда, вероятно, вам, сударыня?

Матильда кивнула.

— Да, это наш Дима… Дмитрий Гнедин, отчества, простите, не помню. Он как и я… оттуда.

Это были первые слова, произнесённые ею с того момента, как они выбрались их экипажа перед крыльцом дворца.

— Когда вы с ним расстались? Да вы не волнуйтесь так, сударыня, никто вас ни в чём не обвиняет…

— Сразу как оказались здесь у вас, в первый же день. Мы с Никитой Басаргиным и Рафиком Данеляном поехали на велосипедах искать имение Ростовцевых — и больше я никого из наших не видела.

Она, вроде, ожила, отметил Вревский. А ведь молчала, словно обратясь в соляной столп… Верно говорят, граф при нужде умеет найти подход к любому человеку.

Матильда тем временем окончательно осмелела.

— Вы позволите спросить, ваше… превосходительство?

«Высокопревосходительство»! — едва не взвыл барон, потративший немало времени на то, чтобы обучить спутницу хотя бы азам этикета. — Или «ваша светлость», как полагается обращаться к графам и князьям!..

Аракчеев снисходительно усмехнулся.

— Отчего же, спрашивайте.

— Можно узнать, откуда он здесь?

Граф улыбнулся — вполне благожелательно, как показалось ротмистру.

— Конечно можно, милая барышня. Да вы садитесь, господа. — он кивнул на составленные у стены стулья, обращаясь к Вревскому и гостю из грядущего. — Разговор нам предстоит долгий, а в ногах правды нет…

— Почему этот проход не нашли раньше? — хмуро осведомился Ростовцев. Я видел, что ему уже смертельно надоели залы, тоннели, белые тараканы, прячущиеся евреи и прочие прелести подземной Москвы. Поручик мечтает выбраться наружу — и плевать, что там на каждом углу французы с саблюками да ружьями…

Стоявшая за спиной поручика Делия всхлипнула, что-то неразборчиво пробормотала и вцепилась в рукав Дауда. Связывать его мы не стали — простреленное плечо и без того доставляло ему немало страданий, — но идущий позади «сладкой парочки» Д'Эрваль не выпускал из рук обнажённой сабли. И правильно — чёрт знает этих мамлюков, что придёт им в голову?

Третий наш пленник, француз-учёный, не издал ни звука — стоял, прислонившись к кирпичной стене, и его била крупная дрожь.

«…как бы истерику не закатил в самый неподходящий момент! Впрочем, пёс его знает какой он тут есть, неподходящий…»

— Здесь, пан офицер, был сплошной завал глубиной саженей в семь… — отозвался Янкель. Голос у него был дребезжащий и какой-то заискивающий. — Мы его разбирали больше года, а когда разобрали и посмотрели, что за ним — сразу об этом пожалели и стали думать, как бы запрятать его по новой. Но не успели — пришёл Бонапарт, было чем заняться.

— Так страшно? — спросил я.

— Да. Очень. Сын ребе Менахема, молодой Йосик, как увидел, так едва не свихнулся, его потом две недели микстурами отпаивали. И с тех пор отказывается даже в погреб спуститься — боится любых подземелий, а ведь он по тайному коридору всего-то две дюжины шагов прошёл…

Проводник кивнул, от чего пейсы, скрученные в длинные засаленные жгутики, заколыхались, зажили какой-то своей жизнью. Я спрятал усмешку — уж очень они походили сейчас на франтоватые косицы на висках французских гусар, в которые те раньше вплетали пистолетные шомпола.

«…Любопытно, как наш гасконец отреагирует на такое сравнение?..»

Повернув у подозрительной развилки (оказавшись на ней, я снова испытал невнятное ощущение, слабый, но настойчивый зов, затягивающее меня в тёмный тоннель), мы долго потом скитались по подземным коридорам, проходя залы, то узкие, как гроб, то широченные, с низкими потолками, с рядами квадратных, выкрошенных от времени на углах кирпичных колонн. Идущий позади Прокопыч отмечал каждый поворот жирным крестом при помощи предусмотрительно захваченного с собой куска мела, а для верности ещё и глубоко процарапывал ножом стрелку-указатель.

И чем дальше мы уходили, тем суетливее становился Янкель, и всё чаще предлагал вернуться — «да нет же тут ничего, добрые господа, нету! Это вам кто-то напрасно наврал про клады, а на самом деле — ничего, только крысы, мокрицы да всякая никчёмная дрянь…» И с каждой подобной репликой я убеждался — есть, есть что-то, чего проводник очень не хочет нам показывать…

Завал, возле которого мы остановились, был сравнительно свежий, и это определялось с первого взгляда. В щелях между булыжниками и обломками кирпича не успела ещё слежаться подземная пыль и всякий сор, а куски досок и деревянных балок, чьей-то рукой прибавленные к баррикаде до сих пор топорщились острыми щепками. Выходило, что не соврал Янкель, завал разбирали а потом восстанавливали — и произошло совсем недавно.

— А эта пакость давно здесь появилась?

Ростовцев кивнул на бледную дорожку, протянувшуюся вдоль стены и ныряющую в узкую щель под одной из глыб. Дорожка была живая, шевелящаяся, изгибающаяся, поскольку состояла из сотен, если не тысяч тех самых белых тараканов. Отвратительные насекомые торопливо перебирали лапками и один за другим, бесконечной вереницей исчезали в завале. На наше присутствие, как и на свет наших фонарей они не обращали н малейшего внимания. Казалось, если замереть, перестать дышать — будет слышен шорох бесчисленных полупрозрачных лапок и длинных белёсых усиков, ощупывающих каменные плиты.

— Всегда. — Янкель покосился на тараканью процессию и на всякий случай отодвинулся подальше. — По ним-то мы этот завал и нашли. И когда разбирали, а потом заново заделывали — они всё шли и шли, не замечая, что их давят. И сейчас идут. Этих тараканов крысиный король призывает, чтобы кормить свою свиту.

Про крысиного короля мы уже немало наслушались. По словам Янкеля выходило, что крысы — те самые, огромные, размером с кошку — стерегут тайные подземные склепы, а правит ими трёхголовая особь размером с телёнка. Я никак не мог вспомнить — написана здесь знаменитая сказка Гофмана, или ещё нет? Если написана — может статься, что обитатели Глебовского подворья именно из неё позаимствовали этот страшноватый образ? А что? Евреи народ грамотный, немецким языком владеет мало не каждый третий. Или наоборот, сам Гофман услышал жуткую сказочку о трёхголовом «крысином короле» от кого-нибудь из соплеменников Янкеля, благо в королевстве Пруссия их полным-полно…

Я помотал головой — что это за вздор лезет в голову так не вовремя? Гофман какой-то со своим «Щелкунчиком», липкие ужасы в манере Хичкока, да байки московских диггеров о крысах-мутантах с раздвоенными хвостами и крошечными розовыми ручками вместо передних лап.

«…А с другой стороны — может, как раз сейчас и самое время вспомнить? Потому как вот оно вокруг — живое воплощение диггерского фольклора, начиная с белых тараканов, и заканчивая самой целью нашего путешествия…»

Ростовцев посмотрел на исчезающих под завалом тараканов и с отвращением сплюнул. — Ладно, крысиный король — так крысиный король. Посмотрим, что это за зверь — уж наверное, не страшнее Бонапарта. А сейчас за дело, надо поскорее пробить этот завал. Прокопыч, ты лом и кирку у мамлюков забрал? Вот как раз теперь они нам и пригодятся!

Я посторонился, пропуская ростовцевского ординарца к двери, и краем глаза увидел, как Янкель, воровато оглядываясь на поручика, роется в кучке земли возле стены. Я хотел спросить, что он там позабыл — но тут Прокопыч пустил в ход кирку, полетели комья глины и осколки щебня, и мне сразу стало не до посторонних изысканий.

Гжегош выждал, когда замыкающий процессию русский, пригнувшись, нырнёт в пробитый сквозь завал ход и крадучись последовал за ним. Под ногами что-то прошуршало. Поляк бросил взгляд вниз и скривился от омерзения.

Крысы. Опять крысы. Огромные, и много, не меньше десятка — деловито поспешают вслед за русскими, не обращая на Гжегоша совершенно никакого внимания.

На миг поляку показалось, что один или два зверька поднялись на задние лапы и так и шли, опираясь на согнутые крючком голые хвосты.

А тоннель постепенно становился всё запущеннее. Почерневшая, выщербившаяся под действием сырости и времени кирпичная кладка кое-где зияет провалами, и из них вытекают на булыжный пол языки слежавшейся глины. Проходя мимо одного из таких провалов, Гжегош услыхал отдалённый гул — где-то недалеко и ниже, протекал поток воды.

«…подземная речка? Водоотвод, отбирающий воду для Кремля из Москвы реки? Хорошо хоть, эти тоннели лежат над уровнем водоносных слоёв, иначе тут давно всё затопило бы. А так — сравнительно сухо, и даже толстый слой сухой пыли покрывает пол. На нём так хорошо отпечатываются и следы идущих впереди людей и цепочки крошечных отпечатков лап их хвостатых преследователей…

Своды коридора становились всё ниже и ниже. Приходилось идти, согнувшись в три погибели, и в какой-то момент Гжегош похвалил себя, что прихватил с собой саблю — на неё можно было опираться, как на короткий костыль, как это делали в старину шахтёры в угольных шахтах, принуждённые по многу часов передвигаться по низким штрекам.

Но не прошли они и двухсот шагов, как коридор сделался ещё ниже, и пришлось встать на четвереньки. Теперь сабля уже мешала — лязгала по стенам, путалась в ногах, мешала передвигаться вперёд. Пистолеты то и дело вываливались из-за пояса, и Гжегош всякий раз испуганно замирал, опасаясь, что жестяной грохот услышат те, кто идёт впереди. Он даже подумывал бросить их — всё равно полагаться на это оружие нельзя. Либо порох вытрусился с полок, либо кремень вылетел из губок курка.

Но — не бросил, сказался пиетет шляхтича к любого вида оружию. Только дал русским ещё больше вперёд, чтобы не услышали производимые им звуки. И тут же пожалел — они скрылись за поворотом тоннеля, и Гжегоша охватила первобытная тьма. Как он не запаниковал, не кинулся вслед за теми, кого преследовал, желая только одного — увидеть спасительный свет — одному богу известно…

Ещё шагов через сто мучениям его пришёл конец. Потолок поднялся так, что можно было идти, почти не сутулясь, зато стены сблизились настолько, что кое-где приходилось пробираться чуть ли не боком. Впереди раздавались матерные периоды, отпускаемые русским, замыкающим процессию — ему кроме фонаря приходилось тащить на плече лом с киркой, и он то и дело задевал ими за стены и потолок, производя изрядный шум.

Потом тоннель внезапно расширился почти до первоначального размера и где-то впереди раздался гул — сначала глухой, далёкий, но с каждым шагом дальше по коридору всё набирающий силу. Оказалось, что коридор, по которому они шли, перерезает поперечную галерею — настоящее ущелье шириной метра в полтора — глубокое, на дне которой булькал и издавал зловоние поток какой-то жижи, мало похожей на воду. Гжегош наблюдал, как один из русских — кажется, гусарский поручик — перепрыгнул ущелье, едва не оскользнувшись на противоположной стороне. Но — удержался и по одному помогал переправиться спутникам и направлял их в низкий, почти круглый тоннель, зияющий в противоположной стене. И когда последним нырнул в темноту — то забыл на кирпичном карнизе фонарь с горящей свечой.

А крысы всё сновали под ногами, пищали, теснились у края пропасти. В какой-то момент Гжегош всерьёз вообразил, что вот сейчас зверьки по сигналу одного из вожаков (ими без сомнения были те, что передвигались на задних лапках) образуют живой висячий мост, хватая друг друга зубами за хвосты, и по этому мосту переберутся через провал все остальные. Но нет — дождавшись, когда шум шагов преследуемых русских стихнет, крысы попросту сигали через провал. Удавалось это не всем — несколько грызунов не допрыгнули и с отчаянным писком исчезли в смрадной глубине. Самые большие, прямоходячие твари — сейчас Гжегош насчитал их не меньше трёх — все успешно преодолели препятствие.

Дождавшись, когда переправятся его серые спутники, Гжегош тоже перепрыгнул провал. Теперь он не так боялся отстать от русских — свеча в забытом поручиком фонаре не догорела даже на треть, а чтобы её отсветы не были заметны — поляк прикрыл фонарь спереди сдвижной жестяной шторкой, предусмотренной как раз на подобный случай.

Крысы тем временем пищащей и шуршащей массой втянулись в тоннель. На человеческого своего спутника они по прежнему не обращали внимания, словно его тут и не было — и, подобно ему самому, упорно следовали за русскими и их пленниками, И тоже, казалось, выжидали подходящий момент.

«…Знать бы ещё — для чего…»

— Это здесь.

Мы одновременно повернулись к правой стенке коридора. Там угадывался контур двери — она была из дубовых, почерневших от времени досок и совершенно терялась на фоне тёмной кирпичной кладки. Если бы не Янкель — мы бы, пожалуй, прошли мимо.

— Здесь. — повторил наш проводник. В прошлый раз мы дошли до этого места, а дальше ребе запретил даже заглядывать. — Говорил: если какой поц не послушает и всё же полезет — всем нам будет такое, что и подумать нельзя, не то, чтобы сказать…

— А нам, значит, можно? — сощурился недобро Ростовцев. С ними, значит, пусть будет… это ваше неудобь сказуемое?

— Нет, как можно? — Янкель испуганно затряс головой, от чего его пейсы привычно пришли в движение. — Просто тогда у нас не было с собой вот этого. А сейчас есть.

Он выудил из складок своего лапсердака (или как называется у евреев эта длиннополая хламида, смахивающая на обыкновенное полупальто?) горсть каких-то тёмных палочек. Присмотревшись, я с удивлением узнал чёрные свечи — тонкие, на манер церковных, распространяющие сильный запах пчелиного воска.

— И за что же нам такая честь? — не унимался Ростовцев. — С чего это ваш ребе проявил заботу?

Ясно было, что свечи поручику не понравились. Как, впрочем, и мне. Знаем мы, когда и кто жжёт такие, наслышаны…

— Когда ребе сказал завалить коридор, ведущий к этому склепу, он велел мне припрятать недалеко от завала дюжину этих свечей. — сказал проводник. — Ребе сам их сделал, а когда сделал — позвал меня и сказал: «Янкель, однажды найдётся какой-нибудь малахольный гой, аф фейр золь им трефне[1], который заставит тебя показать, как добраться до запретного места. И этот мишиге коп[2] так попросит, что ты не сможешь ему возразить и вынужден таки будешь сказать «да». Так пусть уже ты тогда сделаешь всё, как нужно и не навлечёшь на всех нас беду!

Ростовцев, слыша обороты на идиш, которыми встревоженный Янкель густо пересыпал свою речь, хмурился — догадывался, что ничего лестного для нас они не означают.

— Как положено, говоришь? — я безошибочно выделил из речи проводника самое существенное. — Ну и что там у вас положено… и кем, если уж на то пошло?

— Это здесь. — невпопад отозвался Янкель и склонился к полу. — Подсветите, а то ничего не видно…

Я взял у Прокопыча фонарь и тоже наклонился. Проводник торопливо скрёб каменную плиту возле дверного косяка. Под его пальцами из под вековых наслоений пыли и каких-то закаменевших блямб возникали выдолбленные в камне канавки, пересекающиеся в геометрически правильном порядке.

— Это от чёрных свечей… — пояснил он, отколупывая ногтем очередную чешуйку. — Давно жгли, много-много лет назад…

— Так это воск? — я протянул руку и взял чешуйку. На ощупь она, казалось, состояла из какого-то камня, но почти полное отсутствие веса указывала на происхождение материала. Действительно воск… странно только, что крысы его не сожрали давным-давно…

— Да что ж они вовсе без ума, чтобы такое есть? — удивился Янкель. — Крысы, господин, бывают поумнее иных людей, и таких глупостей себе не позволят!

Рисунок тем временем открылся полностью — и оказался самой обыкновенной пентаграммой. Судя по расположению восковых чешуек, свечи жгли на концах лучей и ещё одну — в центре.

— Ещё одна — возле другого косяка. — сказал Янкель и выпрямился. Двенадцать свечей, ровно столько, сколько дал ребе…

— Может, кто-нибудь наконец изволит объяснить, что за ерундой мы тут занимаемся? — не выдержал Ростовцев. — Свечи какие-то звёздочки… Да разломать эту дверь к псам, и вся недолга? Потапыч, давай сюда лом, нету больше моего терпения!

— Погодите, господин офицер… — Янкель схватил поручика за рукав. В его глазах плескался неподдельный страх. — Скажите только бедному еврею — Голема, который, как предупреждал ребе, ждёт за этой дверью, вы тоже будете бить ломом, или всё-таки стрелять? Нет, я ни на чём не настаиваю, спаси меня бог Израиля от такой глупости — только подождите две коротеньких минутки, чтобы бедный слабый Янкель успел убраться подальше отсюда!

[1] (идиш) Чтоб он сгорел

[2] (идиш) полный придурок

— А ведь не соврал Соломон, щучий сын! — Ростовцев не скрывал своего удовлетворения. — И правда, самый настоящий Голем! И даже из глины, правда, необожжённой…

И для убедительности поковырял ногтем бок статуи, занимавшей всю середину склепа. Статуя более всего походила на скифскую бабу, только усевшуюся на собственные пятки на японский манер. Голова её была запрокинута, и почти всё лицо занимал отверстый, словно у голодного птенца, рот. Даже в такой позе она возвышалась над нами — на глаз в сидячем глиняном истукане было не меньше семи футов роста.

Рядом имела место низенькая грубо сколоченная дубовая скамейка, а на стоящем рядом бочонке покрывались вековой пылью клочки маленькие клочки пергамента. Клочков было много; каждый украшало сочетание из четырёх символов, взятых словно из двух разных наборов — один чем-то напоминал скандинавские руны, другой походил на буквы еврейского алфавита. Я пошевелил бумажки острием ятагана — почему-то не хотелось прикасаться к ним голыми руками

«…нервы, что ли, сдают?..»

— Это Тетраграмматон, Четырёхбуквие. — поспешил пояснить Янкель. — Часть надписей сделана древними арамейскими письменами, другие — так называемым «квадратным письмом», его и сейчас используют при переписывании наших священных текстов. Но я ни разу не видел, чтобы их смешивали в одном начертании!

Действительно, на некоторых бумажках «руны» соседствовали с крючковатыми буквами «квадратного письма».

— Видимо тот, кто их писал, решил перепробовать все возможные сочетания. — сказал я. — В Торе ведь не сказано, каким шрифтом написано Непроизносимое Имя…

— Считается, что Тетраграмматон состоит из четырёх букв: одной «Йуд», одной «Вав» и двух «Хей». — покачал головой Янкель. — Но вряд ли Махараль из Праги отграничился только их сочетаниями, пусть даже и сделанными в разных манерах. Он таки да, знал побольше иных прочих…

— Марахаль — это Бен Бецалель? — уточнил я на всякий случай. Кто такой ребе Лёв я знал и без Янкеля.

— Да, верно. После того, как он спас во время большого пожара библиотеку императора Рудольфа Второго, тот назначил его хранителем своей библиотеки. Это книжное собрание по праву считалось самым обширным в Европе, и особое место там было уделено тайным знаниям. Когда Марахаль понял, какие тёмные и опасные тексты там хранятся, он перенёс их в отдельную тайную комнату, для защиты которой и создал своего Голема.

— Вкладывая куски пергамента с Тетраграмматоном в рот глиняному истукану?

— Именно. Наверное, библиотекарь московского царя что-то об этом слышал и попытался повторить опыт Марахаля. Но ничего у него не получилось. Мудрость избранного народа недоступна гоям.

— Недоступна, значит, Соломончик? — осведомился язвительно Ростовцев. — А вот сейчас и проверим. Говорите, надо забрасывать записки в пасть этому идолу? Кстати, тут и приступка имеется. Попробуем…

Он сгрёб первые попавшиеся клочки пергамента, вспрыгнул на скамью и совсем, было, нацелился бросить один из них в разверстый рот, когда я довольно бесцеремонно дёрнул поручика за рукав. И — не успел поймать, когда он полетел на пол. Ростовцева в самый последний момент подхватил д'Эрваль, не дав приложиться затылком о каменную скамью.

— Ты что, Витальич? Так ведь и шею сломать недолго…

— Не сломал же! — огрызнулся я. И вообще, что за манера — хватать всё, что попало руками? Тем более в таком месте… и такие вещи…

— А что в них особенного? — Ростовцев честно округлил глаза. — Записки и записки. Или ты, и правда, думаешь, что эта штука оживёт?

— Ничего я не думаю. А трогать всё же не стоит, мало ли… И вообще — за чем мы сюда пришли?

— За книгами, за чем же ещё?

— Вот и пошли смотреть книги.

Дверь, ведущая во второй склеп, не была заперта, и здесь действительно оказалось полно больших, чёрных от времени сундуков, откованных железными или медными полосами. Видно было, что сундуки составили сюда, и больше не трогали, что ясно подтверждали и большие нашлёпки-печати из свинца, висящие на проволочках на каждом из сундуков. Я рассмотрел одну поближе — двуглавый византийский орёл и неразборчивая вязь церковнославянскими буквами.

За спиной раздался треск. Я обернулся — Ростовцев ловко поддел ломом крышку ближайшего сундука. Проржавевшие железные петли протестующе заскрипели но всё же подались, и крышка — весу в ней, судя по усилиям поручика, было не меньше полупуда — нехотя откинулась вверх, открывая нутро.

Признаться, я ожидал, что из сундука поднимется столб особой, едкой, душной книжной пыли, и даже задержал дыхание, чтобы не отплёвываться и не откашливаться потом. Но нет — уложенные плотно, один к одному свитки, были укрыты сверху истлевшей от времени материей; пыли же не было вовсе — крышка сундука была плотно пригнана и обита кожей, потому ничего лишнего не проникло снаружи в это вместилище мудрости.

Ростовцев откинул в сторону ветхую ткань — она расползалась у него в пальцах — и взял один из свитков. Он хранился в кожаной, прошнурованной по длине тубе, и с торца выглядывали только его края скрученные плотной улиткой. Закостеневшие кожаные завязки не поддались ногтям поручика; тогда он, пыхтя от напряжения, вытолкнул содержимое наружу рукояткой ятагана и развернул бурый пергамент весь в пятнах и потёках, какие образуются от очень длительного хранения.

— Латынь. — прокомментировал он. — Картинки — святые, рыцари с мечами драконы… похоже, что-то духовное.

Сзади неслышно подошёл д'Эрваль.

— Позвольте, мсье…

Он развернул свиток.

— Это рукописная копия «Песни о Роланде». — вынес он вердикт. — Насчёт даты не скажу, но не позже двенадцатого века. Манера исполнения миниатюр ясно указывает на один из монастырей в долине По.

Он аккуратно свернул пергамент. Ростовцев уже протягивал ему следующий, такой же древний, если судить по виду, но намотанный на точёную деревянный стержень с гладкими округлыми рукоятями на концах.

— «Деяния данов» Саксона Грамматика. — определил гасконец. — тут даже указана дата, когда сделана копия — тысяча триста десятый год от рождества Христова, аббатство аббатстве Сакра ди Сан-Микеле, это в Пьемонте[1]. Похоже, в этом сундуке хранятся рукописные свитки европейских авторов.

Он прошёлся вдоль сундуков, трогая орлёные печати, свисающие с петель.

— Я ведь говорил уже, что отец запрашивал учёных мужей из Московского Университета о библиотеке царя? Ему тогда ответили, что не знают, где её искать, но в приложенном к письму списке были перечислены книги, считающиеся безвозвратно утерянными — но которые, возможно, входят в собрание. Это все сорок томов истории Полибия, «Оратории и поэмы» Кальва, соперника Цицерона в ораторском искусстве, о чьих произведениях нет никаких сведений. Это все сто сорок свитков «истории» Тита Ливия — при том, что сейчас известно только тридцать пять, полные, без купюр и сокращений, тексты «Энеиды» Вергилия и комедий «Аристофана и многое другое. Всего в библиотеке было не меньще восьмисот томов и, как было указано в том письме, для их перевозки понадобилось, ни много ни мало, семьдесят возов.

Ну, это, надо думать, вместе с сундуками… — отозвался я. Но да, объём приличный. И как это всё отсюда вытаскивать?

Так и подмывало спросить, сколько всё это может стоить. Но — сдержался; время аукционов Кристи и Сотбис ещё не наступило — хотя и тот и другой уже полсотни лет, как основаны и даже успели приобрести некоторую известность в мире любителей антиквариата.

Меня так и тянуло спросить, сколько всё это может стоить. Но — сдержался; время аукционов Кристи и Сотбис ещё не наступило — хотя и тот и другой уже полсотни лет, как основаны и даже успели приобрести некоторую известность в мире любителей антиквариата.

И тут до меня, наконец, дошло. Да ведь мы сделали это! Нашли самое, наверное, известное после Александрийской библиотеки книгохранилище, которое в известной мне реальности Бог знает сколько веков разыскивали легионы исследователей, археологов и всяких там чёрных копателей. И — не нашли, поскольку привезённый из Америки проходческий щит безжалостно размолотил и эти сундуки и их содержимое в труху, не представляющую интереса даже для самых дотошных реставраторов.

«… а гасконец-то недурно разбирается в старинных манускриптах. Вот что значит фамильное хобби…»

Я пошарил в сухарной сумке, нащупывая предусмотрительно запасённую фляжку с коньяком — остатки того, что притащил из Кремля д'Эрваль. Нашёл, извлёк на свет божий, выдернул зубами пробку.

— Право же, господа, за эту находку стоит выпить!

— Что верно, то верно. — отозвался Ростовцев, принимая заветный сосуд. — И скажи Прокопычу, чтобы завёл девчонку и прочих страдальцев в комнату с идолом. Сюда им соваться незачем, а там посидят на скамейках.

— Может, умника этого, который математик, тоже позвать?

— Перебьётся. И пусть Прокопыч им воды даст, что ли. И хлеба. Похоже, нам тут долго торчать.

— Боюсь, что дольше, чем вы полагаете, мсье Никита.

Я обернулся. Гасконец вернул свитки в сундук и рассматривал что-то в дальнем углу.

— Здесь ещё одна дверь. — сказал он. — В нише, вот за этим шкафом. Только очень низкая, трудно будет протискиваться…

Я подошёл. Глубокая узкая ниша, в которой помешалась дверь, больше, чем наполовину загораживал высокий стоячий сундук. Всю нишу роме густо затянуло паутиной, покрытой в свою очередь висячими фестонами пыли. Неудивительно, что мы сразу её не заметили.

д'Эрваль ножнами обмахнул и пыль и заросли паутины. Нашим взорам открылась маленькая железная дверь. Вся она — и металлические листы, и пересекающие их толстенные грубо кованые полосы, и массивные петли и четырёхгранные шляпки заклёпок, каждая размером с блюдце — была покрыта слоем рыжей ржавчины. Притолока, идущая поверху ниши, представляла из себя могучий дубовый брус, весь изъеденный то ли древоточцами, то ли безжалостным временем. А может, и тем и другим. Точно такие же брусья образовывали могучий дверной косяк.

— Н-да, такую ломом, пожалуй, не возьмёшь… — сказал подошедший сзади Ростовцев. Взорвать бы — да нечем. Тут пороха не меньше полупуда уйдёт, да и то, неизвестно возьмёт-ли…

Дверь, может и не возьмёт. — отозвался я, оценивая на глаз мощь и размеры дверных петель и чудовищного висячего замка. — А вот потолок точно обрушится, причём нам на головы. Так что лучше уж ломом.

— Здесь печати, три штуки. — сообщил гасконец. — Одна свинцовая и две восковые, чёрного и красного воска, все закаменели.

Он кое-как втиснулся в нишу и теперь, скрючившись в три погибели, изучал находку вблизи.

— Снова орлы?

— Пентаграммы. И буквы еврейского алфавита, только другие. Не те, что на клочках пергамента.

Ростовцев присвистнул.

— Витальич, ты что-нибудь понимаешь? На кой ляд московскому государю запечатывать свою библиотеку каббалистическими значками? Я ещё понимаю — там, в коридоре, но на печатях-то?..

Я подумал и кивнул.

— Пожалуй, понимаю. Видишь ли, в основу книжного собрания Иоанна Васильевича легли книги, привезённые из Рима Софьей Палеолог. Про неё на Руси ходили упорные слущи, что византийская принцесса — ведьма, и в Москву из Италии она привезла с собой кое-что посерьёзнее травников да духовных книг на латыни и греческом. Поговаривали даже, что она, устроив тайник для своей библиотеки, наложила на него проклятие фараонов, которое узнала из пергаментов, там же и хранящихся. А Иван Васильевич, унаследовав бабкину библиотеку, чернокнижные тома жечь не стал, но запер их в особой тайной комнате, о которой никто, кроме самого царя, не знал. И, по примру Софьи, наложил на ту комнату заклятье, поражающее всякого, кто покусится на тайник "сохлой болезнью" и замкнул её на "замок неухватный". Вот, на этот самый, как я понимаю.

— Экая, прости господи, бесовщина… — Ростовцев попятился и быстро перекрестился. — Что же, предлагаешь ничего не трогать?

— Придётся тронуть. — вздохнул я. — Куда мы денемся? Ставлю медную полушку против золотого империала, что нужный нашему гасконскому другу свиток как раз там и помещается.

О том, что то непонятное, ради чего я сам ввязался в эту авантюру тоже, скорее всего, помещается в «чёрной», запретной части библиотеки, я благоразумно умолчал.

Ростовцев иронически хмыкнул.

— Не буду я с тобой спорить. Полушки жаль. Нам бы сейчас попа, или хоть святой воды, дверь окропить…

— Чего нет, того нет. Давай, может, коньяком? Во фляжке, кажется, ещё осталось.

И я снова зашарил в сумке.

Выглянув в очередной раз из-за поворота коридора, Гжегош обнаружил, что русский, оставленный караулить Делию и других пленников, по одному заталкивает их в дверь в стене. Прежде чем поляк успел сообразить, что следует предпринять, и дверь захлопнулась. Заскрежетало железо засова.

Дело оборачивалось худо. Если за этой дверью находится то, за чем они пришли сюда — тогда ещё ничего, тогда можно подождать и снова сесть русским на хвост. Хуже, если они будут выбираться другим путём. Гжегош понимал, что дверь ему не выломать, ни сабоя, ни пистоли в этом деле не помощники. Чадящей же в фонаре свечи надолго не хватит, а потом — тьма и неизбежная смерть от голода и жажды. Это, конечно, если не хватит духу пустить себе пулю в лоб…

Оставалось ждать. Он сел на пол, привалившись спиной к кирпичам, и поставил фонарь перед собой. Вокруг копошились и пищали крысы и самая крупная, вожак, сидела перед ним, по-заячьи сложив передние лапки, и отблески свечи играли в её выпуклых, как бусины, красных глазках.

[1] Аббатство Сакра ди Сан-Микеле стало прототипом аббатства в романе Умберто Эко «Имя розы».

— …он вызвал меня и устроил форменный допрос. Я, конечно, поначалу всё отрицал, говорил, что у его сына богатое воображение. Николай — это тот офицер, которого я спас — пытался отца урезонить, но тот упёрся, и я в итоге не выдержал и всё рассказал.

Мати смотрела на Диму с сочувствием. Бывший комсомольский вожак и фарцовщик стан неузнаваем: в глубоко серых, раньше нагло разглядывавших собеседника глазах теперь притаился страх. Речь стала тихой, с осторожным взвешиванием каждого сказанного слова. Прежняя уверенность в себе — куда только подевалась?

После беседы с Аракчеевым, продлившейся около получаса, их заперли в кордегардии, приставили караул. «Вам есть о чём побеседовать…» — напутствовал их царедворец. Говорить с кем-либо ещё, включая караульного солдата, приставленного к их «камере», граф настрого запретил, велев, если что понадобиться, звать дежурного офицера. А лучше — не затруднять занятых людей, а сидеть смирно и крепко думать над дальнейшей своей судьбой, которая сейчас целиком понятно, в чьих руках.

— И на чём же ты засыпался? — спросила девушка. — Она уже знала, что собеседник сначала попал к французам и состоял санитаром при полевом госпитале; во время Бородинского сражения сумел перебежать к русским и при этом спас от верной смерти тяжело раненого юношу-офицера. После он сопровождал спасённого во время в Москву; ходил за ним, когда тот приходил в себя после операции, вёл долгие беседы по ночам, когда он не мог заснуть, мучимый фантомными болямив ампутированной ноге. В благодарность офицер, на которого глубокое впечатление произвели и культурное обращение и обширные знания необычного «санитара» (Дима назвался сыном гимназического учителя из Иркутска, полагая, что вероятность встретить земляка из таких дальних краёв минимальна), предложил ему сопровождать его и дальше, в родительское имение под Воронежем.

— Николай предложил мне место домашнего учителя. — ответил Дима. — Младшему сыну Распоповых одиннадцать лет, вот к нему меня и приставили. Мальчишка оказался умный, живой, и бредил путешествиями и географией. Ну, я и рассказал ему о Тибете, Гималаях, и африканских путешествиях доктора Ливингстона к озёрам Виктория и Альберта. И совершенно забыл, что на здешних картах на их месте сплошное белое пятно…

— И что, одного этого хватило?

— Нет, конечно. Потом были и другие оговорки, и не только по географии. Парнишка оказался дотошным, всё запоминал и стал меня расспрашивать. Я пытался выкрутиться, говорил, что сам всё придумал, чтобы ему было интереснее. Но он не поверил, и всё рассказал отцу.

— И что потом?

А потом… — Гнедин пожал плечами. — Потом, когда я признался, кто я такой, отец Николая заявил, что он не имеет права скрывать такие важные сведения — тем более сейчас, когда война и Бонапарт занял Москву. Он самолично отвёз меня в Петербург и сдал на руки графу Аракчееву. Оказывается, они ещё при императоре Павле служили в Преображенском лейб-гвардии полку — Аракчеев майором, а старший Распопов поручиком.

Да, натворил ты дел… — Матильда покачала головой. — надо было думать, прежде чем язык распускать. Хотя, я тоже хороша: выложила всё Вревскому, как дурочка. Потом пожалела, но было поздно — барону вожжа под хвост попала. Сгрёб в охапку меня, книги, и, не дожидаясь полного выздоровления, на почтовых в столицу. Рана у него в пути открылась, но он и слушать не хотел, чтобы задержаться и подлечиться — так рвался сюда…

Дима безнадёжно махнул рукой, и столько в его жесте было безнадёжности, что у Матильды на душе стало совсем кисло. Вот и Вревский куда-то подевался… хотя чем он сможет ей помочь против самого Аракчеева? Болгарка достаточно была знакома с историей России, чтобы осознать, в какие ежовые рукавицы они угодили.

— Как же же мне с вами поступить, ротмистр?

Вревский стоял навытяжку посреди огромного кабинета, перед просторным, как плац, письменным столом. На письменном приборе сверкал ярко начищенными бронзовыми шароварами негр, опирающийся на трёхлапый якорь между двумя бронзовыми же кадками-чернильницами — торс у негра был искусно вырезан из эбеново-чёрного камня, и одни только белки сверкали кварцевыми вставками. Со стены за спиной Аракчеева строго смотрел на посетителя государь-император Александр Павлович.

— Как вам будет угодно, ваша светлость! Готов служить Отечеству там, где это необходимо…

— Я в этом и не сомневаюсь, ротмистр. Вопрос только — где это действительно необходимо…

После достопамятного визита в Зимний, Вревский сутки провёл в казармах Семёновского полка, куда ему было предписано отправиться сразу же по окончании аудиенции у Аракчеева. Он попытался расспросить своего адъютанта, который передал это распоряжение, почему нельзя к себе на Фонтанку — хотя бы заехать за вещами — но приятель внезапно сделался неразговорчивым и от дальнейших объяснений уклонился. Так и просидел сычом всю дорогу в экипаже, и явно вздохнул с облегчением, расставаясь с бароном возле парадного подъезда

В казармах ему отвели пустующую офицерскую квартирку — совсем тесную, из двух комнат с прихожей и ванной комнатой. Дежурный офицер, принявший Вревского из заботливых рук аракчеевского адъютанта, предложил ротмистру воздержаться от общения с кем бы то ни было. «Обед и ужин, ежели пожелаете, доставят из ресторации по соседству, а пока вам лучше не выходить.» Изумлённый таким поворотом Вревский осведомился, уж не арестован ли он. В ответ офицер горячо заверил, что нет, ничего подобного, но на прощанье многозначительно поднял указательный палец — мол, сами думайте, откуда исходит рекомендация.

Пришлось подчиниться. Ни в какую ресторацию Вревский посылать, конечно, не стал, удовлетворившись местной стряпнёй. Да и не до разносолов ему было- всё внимание барона занимало теперь непонятное положение, в котором он так неожиданно оказался. По собственной, что характерно, неосторожности, а пожалуй, что и дурости…

Гадал он всю ночь — а наутро за ним приехал на двуколке тот же адъютант, и не прошло и часа, как Вревский стоял навытяжку перед Аракчеевым. Сесть на этот раз ему не предложили.

— Как вы полагаете, почему ваши товарищи поручик Ростовцев и корнет Веденякин скрыли такое важное происшествие? — неожиданно спросил Аракчеев. — Это ведь очень важно, согласитесь — а тут ни слова ни своему полковому командиру, ни более высокому начальству!

Ротмистр отметил про себя, что граф принял известие о появлении гостей из грядущего как непреложный факт, и теперь, похоже, прикидывает, как включить его в свои расчёты. А что они у него есть — сомневаться не приходится.

— Полагаю, им обоим задурил головы Басаргин. Ростовцев ловит каждое его слово, а тот настаивает на сохранении строжайшей тайны. Именно Басаргин убедил поручика сжечь отбитую у французов библиотеку. Я удивляюсь только, как он решился сохранить оставшуюся часть — наверное, всё же, усомнился…

Аракчеев покачал головой.

— Что ж, может, вы и правы. Возможность заглянуть в будущее — большой соблазн, и на молодых офицеров это, конечно, не могло не произвести впечатление.

Вревский молчал, не в силах понять: осуждает собеседник поведение Ростовцева и корнета, или наоборот, находит им оправдание? В любом случае, сейчас следует взвешивать каждое слово…

— Раз уж вы, ротмистр, оказались причастны к этому делу… — Аракчеев остановился прямо перед Вревским и заговорил, слегка откинувшись головой и плечами назад. — Раз уж вы в этом деле с головой, то придётся вам и дальше им заниматься.

Он повернулся на каблуках и снова сел за стол.

— Отправитесь в имение Ростовцевых с воинской командой. Вот вам бумага — вывезете всё книги, которые прислал туда поручик. Справитесь?

Вревский помедлил — но ответил честно, как думал.

— Если честно, то не хотелось бы браться за такое дело. Это будет выглядеть… не слишком благородно. В конце концов, он мой боевой товарищ. Да и в имении меня приняли, как гостя, вылечили, а я, теперь, выходит, донёс на них…

Аракчеев скривился, словно откусил лимон.

— Оставьте эти глупости воспитанницам Смольного института, ротмистр! Если хотите и впрямь деле послужить Отечеству — вот вам прекрасная возможность.

Он встал из-за стола и прошёлся туда-сюда по кабинету.

— Дело в том, ротмистр, в том, что некому это дело поручить. Тут нужен надёжный человек, который был бы в курсе событий, а такого у меня попросту нет. Посвящать же новых людей я пока не хочу, опасаюсь, как бы сведения не утекли раньше времени. Бог знает, что предпримет Государь, если они дойдут до него раньше времени! Он и так весь в военных заботах, и следует сначала хорошенько во всём разобраться…

А Аракчеев-то ох, как не прост, подумал Вревский. Конечно, на таком посту простаку делать нечего… Да, все только и знают, что твердят о его бескорыстии и верности Александру, и недаром на пожалованном ему вместе с графским титулом гербе красуется девиз «Без лести предан». А всё же — не приходится сомневаться, что он строит на произошедшем какие-то свои расчёты. А значит — надо побеспокоиться о том, чтобы и ему, барону Вревскому, нашлось в этих расчётах достойное место.

_ а что с моей…хм… спутницей и тем, другим господином? — осторожно осведомился он.

— Об этом не беспокойтесь. Я позабочусь, чтобы их устроили в каком-нибудь тихом месте, подальше от посторонних взглядов. О нет, никаких крепостей и казематов, разумеется… — добавил он, поймав встревоженный взгляд собеседника. — Небольшой уютный домик где-нибудь на окраине с надёжной охраной, куда я смог бы иногда заезжать и беседовать с ними на разные темы. А когда привезёте книги — помогут их разбирать.

— А как же прочие гости из грядущего? Те, что остались, с партизанами?

Аракчеев ответил не сразу.

— К вашему возвращению я решу, как с ними поступить. Пока же, согласитесь, добраться до них нее так-то просто — Вязьма и все окрестные поселения, включая эти их Будищи, теперь под французом. Они ведь, если я память мне не изменяет, подчинены капитану Сеславину?

— Так точно, состоят в его партизанском отряде отдельной летучей командой.

— Вот и хорошо, надо ему написать, пусть пока как-нибудь незаметно за ними приглядит. А там решим, как с ними быть.

Он позвонил в колокольчик. На пороге возник адъютант — тот же самый, отметил барон. Похоже, Аракчеев действительно старается по возможности сократить круг посвящённых.

— Бумаги вам приготовят, дорожные и проездные суммы получите в моей канцелярии. — сказал граф. — Людей для вас отберём доверенных, самых надёжных. По документам отправитесь в Калужскую губернию с инспекцией по рекрутским делам.

Он сделал паузу.

— Я очень на вас надеюсь, ротмистр. Может статься, что сейчас важнее этого дела для России сейчас нет.

Из Петербурга Вревский выехал только через два дня. Подорожная на него и данную ему в сопровождение воинскую команду из фельдфебеля и пяти нижних чинов корпуса Внутренней стражи и была оформлена и выдана ему на руки в тот же день, а вот получение «проездных и подорожных сумм» потребовало некоторого времени, поскольку российская военная бюрократия есть явление незыблемое, и разным перипетиям, вроде Отечественной Войны (объявленной, как известно, Государем Императором против вторжения Бонапарта) не подвержена.

Ехали быстро — казённые бумаги и казённая надобность позволяли Вревскому не церемониться, отбирая на почтовых станциях лошадей у не столь важных претендентов и уступая, когда речь шла об особе в генеральском чине. Рекрутские наборы шли по всем великорусским губерниям, и дело это считалось наиважнейшим. Тем более, что военная гроза всё ближе придвигалась к Калужской губернии, где находилось имение Ростовцевых, и объяснять необходимость пополнения действующей армии никому не требовалось.

У самого барона голова была забита совсем другим. Ему впервые предстояло оказаться в столь уязвимой с нравственной точки зрения позиции. Аракчееву, конечно, хорошо рассуждать о делах государственных и сопровождающей их строжайшей секретности — но смотреть в глаза родителям Ростовцева. В самом деле: его радушно приняли, а он, мало того, что сбежал (сам ротмистр предпочитал обтекаемое «ушёл по-английски») и прихватил с собой графинину компаньонку, так ещё и выдал тайну их сына самому Аракчееву. Чем, несомненно, доставил старому графу и его супруге массу неприятных хлопот в виде появления в имении воинской команды с грозным приказом об изъятии присланных поручиком книг. Да ведь и книги эти он, ротмистр Вревский взял без спроса — попросту говоря, стянул! — бессовестно злоупотребив доверием хозяев дома.

О том, какие неприятности грозят самому Ростовцеву, а заодно и корнету Веденякину, с которым ротмистр не одно горячее дело прошёл и много раз ел кашу из одного котла, Вревский предпочитал не вспоминать. Слишком стыдно.

А что поделать? К тому же, теперь уж слишком поздно что-то переиначивать: Аракчеев ведь не шутил, когда говорил о самом важном для России деле. И если исполнить его так, чтобы всесильный вельможа остался доволен, то о дальнейшей карьере можно будет не беспокоиться.

Барон ещё не знал, что на столе у Аракчеева уже лежит проект реорганизации одного из драгунских полков в отдельный полк жандармов — с возложением на вновь созданную часть военно-полицейской службы при армии.[1]. И, скорее всего, не обрадовался бы, узнав, что граф, с большим вниманием подходящий к подбору кадров, рассматривает вопрос о его переводе в новосозданную часть с назначением командиром эскадрона.

Если, конечно, будущий жандарм справится с возложенным на него поручением.

[1] В реальной истории это Жандармский полк был организован в 1815-м году на основе Борисоглебского драгунского полка.

На то, чтобы попасть в «чёрное» книгохранилище понадобились два часа времени, сожжённая целая свеча, погнутый лом и сломанная пополам рукоять кирки. Крепко строили при Великом князе Иване Третьем, ничего не скажешь…

Когда мы с превеликим трудом, наконец, распахнули железную дверь, скрежет петель отозвался каким-то подозрительным лязгом в глубине стены, за косяком. Я замер, сделал знак остальным, чтобы они последовали моему примеру.

Лязг повторился — сперва за притолокой, потом, уже гораздо тише — где-то в потолке.

«… фокусы в стиле Индианы Джонса? Сейчас кирпичная кладка стен вспучится, рассыплется, и из огромной прорехи хлынет… что? Вода? Песок? Сплошная река отвратных белых тараканов, каждый размером с ладонь?

Мы стояли и прислушивались, наверное минуты две — и всё это время я кажется, не дышал.

— Померещилось… — прошептал Ростовцев. Он тоже был багрово-красный и переводил дух. Или в стенах пустоты, вот звук и отозвался эхом…

Я помедлил, подавил желание перекреститься — и переступил порог.

Узкая комната — сущий склеп! — была заставлена по стенам тяжкими коваными сундуками с огромными, каждый размером с суповую тарелку, висячими замками. В петлях висели свинцовые пломбы. Я рассмотрел одну — никаких орлёных оттисков, пентаграммы и кабалистические значки. А в дальнем углу, затянутом целиком густой серой паутиной…

…в дальнем углу у низкого стола сидел человек — вернее, то, что от него осталось за три с половиной века. Высохшая в сухом воздухе подземелья мумия — изборождённое глубокими морщинами тёмно-коричневое пергаментное лицо, высохшие в узлах суставов пальцы, между которыми застыло длинное гусиное перо с серебряным наконечником. На столешнице — клочок пергамента, покрытый неровными строками. Я наклонился, подсветил фонарём. Латынь.

— Последний хранитель библиотеки. — прошептал Ростовцев. — Любопытно, кто бы это мог быть?

— Пардон, мсье Никита…

Д'Эрваль деликатно потеснил меня и склонился к пергаменту, обмахнув с него пыль и паутину. Перо при этом выпало из мумифицированных пальцев и со звоном покатилось по каменными плитам. Ростовцев вздрогнул и мелко перекрестился.

— Если верить подписи, это Иоганн Веттерман. — сообщил малое время спустя гасконец. — Сам пергамент — предсмертное послание. Он тут пишет, что его замуровали в склепе без воды и еды, оставив одну-единственную свечу.

И показал на лужицу закаменевшего воска в серебряной плошке с ручкой.

— Иоганн Веттерман был пастором в городе Депт. — продолжил Д'Эрваль.- Когда царь Иоанн Иоанн обвинил дерптских немцев в тайных сношениях с ливонским магистром и переселил их семьями в Углич, Владимир, Кострому и Нижний Новгород, Веттерман отправился вместе со своей паствой в ссылку. Как духовный пастырь, он имел право посещать все города, в которых были поселены немцы. Московский царь относился к нему с уважением, поручил ему разобрать свою библиотеку и сделать переводы некоторых книг на русский язык.

— Откуда вам всё это известно? — спросил Ростовцев.

— Я же говорил: прежде, чем отправиться в Россию я собрал всё, что мог, о библиотеке царя Иоанна. А до этого сведения собирал мой отец. А до него…

— Да- да, мы помним. — Я прервал гасконца, оседлавшего любимый конёк семейной истории — Так что там дальше с Веттерманом?

— Он вернулся в Европу и оставил воспоминания о своей встрече с московским государем. В них было и описание царской библиотеки. Вот, если позволите…

Он выудил из-за обшлага мундира свой блокнот.

— Рассказ пастора, вернувшегося на родину в 1896-м году от рождества христова записал сам рижский бургомистр Франц Ниенштедт для своей «ливонской хроники. Я выписал себе отрывок.

И он начал читать, медленно, с запинками, из-за того, что приходилось по ходу дела переводить документ на русский.

— Веттермана, как ученого человека, весьма почитал Великий князь, и даже велел показать ему свою либерею, состоявшую из книг на еврейском, греческом и латинском языках, которую его предки в древние времена получили от константинопольского патриарха, когда приняли христианскую веру по греческому исповеданию. Эти книги как драгоценное сокровище хранились замурованными в двух сводчатых подвалах подле царского покоя…

— Надо полагать, речь идёт о каких-то других покоях. — сказал гасконец, оторвавшись от блокнота. — Вряд ли московский царь жил в подземном склепе.

— У Иоанна Васильевича были порой довольно необычные пристрастия. — ответил я. — да вы читайте, Жан, не отвлекайтесь.

- … Великий князь много хорошего слышал об этом ученом человеке, Иоганне Веттермане, о его добродетели и знаниях, потому велел отворить свою великолепную либерею, которую не открывали больше ста лет, и пригласил через своего верховного канцлера и дьяка Андрея Солкана и Никиту Висровату и вышеозначенного Иоганна Веттермана, и в их присутствии велел вынести сундуки с книгами. Веттерман нашел в них много сочинений, на которые ссылаются наши учёные мужи, но которых у них нет, так как они сожжены или разрознены при войнах, как то было с Птолемеевой и другими либереями…

— Не понимаю… Ростовцев нахмурился. — если этот ваш Веттерман вернулся в Европу и рассказал о библиотеке рижскому градоначальнику — то это кто?

Он указал на мумию, по прежнему сидящую у стола. Гасконец пожал плечами.

— Не знаю. Может, он потом снова приехал в Московию?

Я покачал головой.

— Это вряд ли. Во-первых, Жан, если верить рижскому бургомистру, он встречался с Веттерманом в девяносто шестом году. А Иоанн Васильевич оставил подлунный мир за двенадцать лет до этого, в тысяча пятьсот восемьдесят четвёртом. А во вторых — не в его характере было отпускать человека, чья голова набита подобными тайнами. Думаю, в Европу отбыл кто-то похожий на Веттермана — и принялся рассказывать там безобидные байки. В конце концов, за тридцать лет человек может измениться до неузнаваемости… А настоящий Веттерман — вот.

И в свою очередь ткнул пальцем в мумию. Та никак не отреагировала на столь фамильярное обращение.

Ростовцев недоверчиво хмыкнул.

— И что он такого знал, из-за чего его понадобилось… вот так?

— Кроме местонахождения и подлинного состава царской библиотеки? Об этом, поручик, надо спрашивать не меня, а тень Иоанна Грозного. Если, не приведи Бог, у вас получится её вызвать?

— Вызвать? Это как?

— Проехали. — я ещё раз напомнил себе, что за словами надо следить. Спиритизм пока здесь неизвестен, он войдёт в моду только во второй половине века… — и вообще, давайте-ка займёмся делом. Работы тут непочатый край, свечи все изведём — что делать будем?

— Подойди-ка сюда Витальич… — негромко позвал Ростовцев. -Глянь, что тут за штуковина…

Я подошёл. Поручик стоял перед небольшим сундучком, взгромождённым, как на пьедестал, на другой, гораздо больше размерами. Сундучок, весь из кованого железа, толстенными медными полосами идля верности обмотан железными цепями, запертыми на три висячих замка. Всё это — и цепи, и замки, и сам сундучок — были обильно увешано печатями с каббалистическими и бог ещё знает какими символами.

— Надо думать, здесь что-то совсем уж запретное. — сказал Ростовцев. — Вон, сколько всего нагородили… Как полагаешь, Витальич, что там, внутри?

— «Некрономикон». — усмехнулся я. — Проклятое творение безумного араба аль-Хазре́да, не к ночи будь помянут.

Д'Эрваль удивлённо поднял брови.

— «Некрономикон»? Звучит пугающе… Признаться, никогда о таком не слышал.

— Неудивительно. На самом деле, этой книги не существует. Её, как и самого автора, придумал один американский литератор. А потом другой писатель, уже наш, российский, позаимствовал эту придумку для своего романа. Только он…

И едва успел прикусить язык. Ни Говард Лавкрафт, ни любимый мной Андрей Лазарчук ещё не осчастливили этот мир своими сочинениями.

— …Только он ещё не родился? — понимающе ухмыльнулся Ростовцев.

Я кивнул. Умница всё же поручик, всё понимает…

Гасконец озадаченно посмотрел на нас обоих, потом махнул рукой. Похоже, он уже начинает привыкать к моим «оговоркам».

— Впрочем, это неважно. А вот в сундучок надо заглянуть в первую очередь. Любопытно, что там такого, если понадобилось вешать аж три замка?

И я потянулся за ломом.

Цепи, сковывающие подозрительный сундучок, никак не поддавались моим усилиям — орудовать погнутым ломом оказалось неудобно, и я в кровь сбил пальцы, прежде чем приспособился засовывать его между звеньев цепей и использовать, как рычаг.

Рядом копошился Д'Эрваль, помнивший о предложенном мной пари касательно «катарского свитка». При ближайшем рассмотрении оказалось, что с тыльной стороны большинства сундуков прикреплены куски пергамента с перечнем содержимого, так что взламывать каждый нужды не было. К нему с разрешения поручика присоединился француз-математик (или всё же архитектор? Никак не запомню…) а вслед за ним в склеп просочился Соломон Янкель. Поозирался, рассматривая каббалистические символы на печатях и пентаграмму на полу — да так и застыл у двери, не решаясь пройти дальше.

Ростовцев тем временем копался в книгах «белой» библиотеки. Изучить предварительно списки содержимого он не мог за полнейшим незнакомством с латынью и греческим, на которых были выполнены «каталоги» — но, к счастью, сундуки здесь поддавались легче, стоило просунуть в щель лезвие трофейного ятагана и хорошенько нажать.

Из «предбанника» с глиняным идолом, где Прокопыч сторожил пленников, доносился то тихий женский плач то негромкие стоны раненого мамлюка. Ему было явно нехорошо, и помочь мы ничем не могли, кроме как потуже затянуть жгут на простреленном плече. Раненый он уже потерял много крови и пару раз заваливался в обморок — и тогда Прокопыч вливал ему сквозь стиснутые зубы глоток коньяка из моей фляжки.

«…вот ещё задачка — тащить его отсюда на себе. Но ведь не бросать же раненого на съедение крысам…»

Звено первой цепи со звоном лопнуло. Осталось ещё два. Я выпрямил затёкшую спину — мумия из угла, казалось, злорадно косилась на меня, и я едва удержался, чтобы не состроить в ответ гримасу. Я отложил инструмент и присел на соседний сундук, вытирая со лба трудовой пот. Д'Эрваль по-прежнему шуршал кусочками пергамента, разбирая при свете свечи особенно неразхборчивые надписи, и мне вдруг показалось, что из стен и потолка время от времени доносятся какие-то посторонние звуки. Треск? Шорох? Скрип.

«…ерунда, скорее всего — крысы. Наверняка тут полно их ходов. Учуяли запах сальной свечи — вот и принюхиваются, ждут, когда мы уйдём…»

— Вы позволите мне, мсье? — математик приблизился ко мне и указал на предмет моих напрасных усилий. — Тут бронзовые бляшки с астрологическими символами, я бы посмотрел…

Я расслабленно махнул рукой — смотри, чего там… Учёный буркнул «мерси» и склонился к сундучку — только что носом не уткнулся в боковые стенки, действительно, покрытые пятиугольными выпуклыми пластинками со знаками зодиакальных созвездий и планет, от Меркурия до Урана. Знаки Нептуна и Плутона, естественно, отсутствовали.

— Наверное, это здесь. — сказал вдруг гасконец. Он сидел на корточках четвереньках перед большим сундуком и изучал «каталожную карточку». — Вот, тут значится: «катарский свиток».

— Ну, так надо трясти… в смысле — ломать! — оживился я. — Держи лом, а я пока отдохну.

За спиной негромко звякнуло, удивлённо вскрикнул математик. Я обернулся — он стоял, нелепо растопырив руки перед сундучком. Его боковая стенка откинулась вниз, открывая небольшую, очень толстую книгу в растрескавшемся кожаном переплёте из чёрной кожи.

— Я ощупал знаки, и оказалось, что те, что с планетами — поддаются при нажатии. А значит, это не просто украшения, а элементы секретного замка! Я стал их нажимать в порядке от Солнца к Урану, и ничего не произошло. Тогда решил попробовать наоборот, от внешних планет к светилу — и снова не сработало. Потом подумал немного, и решил, что стоит пропустить Луну. Не помогло. А когда пропустил и Солнце тоже — вот…

Я уставился на вскрытый тайник. Мыслей в голове не было совершенно, толькосаднили сбитые понапрасну пальцы.

— А зачем тогда были цепи? — спросил Ростовцев. Когда он успел подойти, я не заметил.

— Видимо, для таких идиотов, как я. К бабке не ходи, крышка не поднимается, хоть ты цепи зубами перегрызи. Расчёт на то, что грабитель их сорвёт, а когда поймёт, что проку от этого ноль — плюнет, и займётся другими сундуками…

Поручик потянулся к книге.

— Погоди!

Я вытащил из-за пояса перчатки, надел. Ростовцев удивлённо задрал брови.

— Только не спрашивай почему. Интуиция, шестое чувство, чуйка — назови, как хочешь, но только голыми руками я её брать не стану. И тебе не советую?

— Опасаешься, что страницы пропитаны ядом? Я слышал, что кто-то из Медичи проделывал такие штуки. Но эта книга лежит тут не меньше трёх сотен лет, за это время любой яд потеряет силу.

— Яд — да, потеряет. А если там что-нибудь похуже?

— Что?

— Понятия не имею. Но прикасаться к ней без перчаток не советую.

Чудишь, Витальич… — ухмыльнулся Ростовцев но послушно сделал шаг назад. Я медленно, словно оттягивая что-то неприятное, вдел руки в перчатки, поддёрнул — и, стараясь не замечать мелкую дрожь в пальцах, потянулся к тайнику.

«…Что-то ещё за напасть на мою голову?..»

— На каком это языке? — озадаченно спросил учёный. — Буквы знакомые, смесь латинского алфавита и кельтского оргамического письма, а вот содержание…

— Разберёмся. — сказал Д'Эрваль. — Обязательно разберёмся и переведём… потом, позже.

Глаза у него сияли, а к груди гасконец прижимал «катарский свиток», извлечённый из сундука — обеими руками, как нечто хрупкое и невыразимо ценное. Оно и было для него подлинной драгоценностью — пергамент, написанный потомками трёх «совершенных», бежавших некогда от костров инквизиции, чтобы сберечь величайшую свою тайну. Здесь сложный перевод не требовался — достаточно было бросить на пергамент один-единственный взгляд, чтобы убедиться в том, что это то, ради чего дальний потомок рыцаря Хуго и явился в далёкую Россию.

Немного всё же надо иным людям для счастья…

Учёный вопросительно взглянул на меня. Я кивнул, и он перевернул очередную страницу — пальцы в тонких лайковых перчатках, изрядно заляпанных ржавчиной и подземной пылью, едва касались древнего пергамента.

— Стойте!

Рука француза замерла.

— В чём дело, мсье? Вы увидели что-то знакомое?

У меня в глазах плыли тёмные круги, колени внезапно сделались ватными. Посреди страницы, в окружении непривычных значков в иде пересекающихся чёрточек, волнистых линий и концентрических кругов помещалось изображение кресла. Я сразу узнал его, хотя ни разу не видел со стороны — ни в тот, первый раз, когда оказался в туманной комнате, ни в следующий, когда она мне только лишь пригрезилась. Вот и туман, окружающий загадочный предмет меблировки, присутствует в виде редкой наклонной штриховки и мелких чернильных крапинок…

Я стоял и, не мигая, смотрел на рисунок. Мои спутники терпеливо ждали, а в голове тяжкой назойливой мухой билась единственная и совершенно неуместная в своей нарочитости фраза:

«…Вот тебе, бабушка, и Юрьев день…»

— Ну, хорошо, найти-то мы эту библиотеку нашли. — сказал Ростовцев. — Большое дело сделали. А дальше-то что? Жан, ты изучал ярлычки со списками книг — здесь действительно такие редкости?

— Я мало что успел посмотреть. — отозвался гасконец. — Повезло, почти сразу наткнулся на нужный сундук. Но ещё много лет назад отец запрашивал учёных мужей из Московского Университета — да я вам, рассказывал, помните?

Я кивнул.

— Было дело. Ты ещё говорил, что они ничего ему не ответили.

— О том, где искать библиотеку — верно, ничего, потому что и сами не знали. А вот о предположительном её содержимом — ответили и даже немало. Целый список приложили. Как сейчас помню: все сорок томов истории Полибия, при том, что сейчас известны только двадцать три; «Оратории и поэмы» Кальва, соперника Цицерона в ораторском искусстве — о его произведениях вообще никаких сведений нет, кроме нескольких упоминаний у других авторов. Все сто сорок свитков «истории» Тита Ливия — при том, что сейчас известно только тридцать пять, полные, без купюр и сокращений, тексты «Энеиды» Вергилия и комедий «Аристофана и многое другое. Всего в библиотеке насчитывалось не меньше восьмисот томов, и для их перевозки якобы понадобилось ни много ни мало, семьдесят возов!

— Ну, это, наверное, вместе с сундуками… — ответил я. — Но да, объём приличный. И как это всё отсюда вытаскивать?

— Придумаем что-нибудь. — беспечно отозвался Ростовцев. — Не оставлять же эдакое добро Бонапарту и крысам. Хотя — даже без сундуков груз преизрядный, да и места немало занимает.

Я почесал подбородок. Задачка, что и говорить, нетривиальная — вытащить под самым носом у оккупантов несколько тонн настоящих сокровищ…

— Можно, конечно, дождаться, пока французы уйдут из города, но что-то мне подсказывает, что ничего хорошего из этого не выйдет. Раз уж мы распечатали тайник — теперь сюда всякий сможет забраться и спереть, что под руку попадётся. Переплёты на книгах вон какие богатые, иные из серебра и золота, с каменьями…

— Сперва надо решиться. — сказал Ростовцев. — Дело то рискованное, да и чертовщиной отдаёт, про эту библиотеку в Москве спокон веку чего только не болтают… Мы, вон, сами какого страха натерпелись, когда сюда лезли!

— Да вот хотя бы соплеменники нашего уважаемого Соломона и залезут. Залезете ведь, Соломончик?

— Жиды-то? — поручик иронически хмыкнул. — Это запросто, жиды — храбрецы известные…

Янкель, услыхав моё крамольное предположение, поперхнулся, и битых пять минут, брызгая слюной и размахивая руками, доказывал, что ни один еврей к этим подвалам и близко не подойдёт — и не из-за страха, а из-за запрета, который наложил ребе Менахем.

Я дождался окончания его излияний и осведомился:

— Ребе, запрет… это, конечно, важно. Но тебе, Янкель, это не помешало спуститься сюда с нами?

— Я ведь говорил: ребе Менахем предупредил, что однажды мне придётся это сделать И даже чёрные свечи дал — те, что мы возле двери жгли, помните?

Я задумался — и словно в ответ на мои мысли в кирпичной толще потолка что-то протяжно заскрипело. Ростовцев опасливо поднял глаз и шёпотом выругался.

— Ну, хорошо, убедил. Верю, что твои соплеменники книги не растащат. А как насчёт того, чтобы помочь нам вытащить их отсюда Скажем, за парочку свитков из этого собрания? Я, вроде, видел на арамейском — вон в том сундуке, глянь…

Это был блеф чистой воды — даже под угрозой расстрела я бы не сумел отличить арамейский алфавит от иврита. Однако звезда Давида, оттиснутая на заскорузлой коже футляра свитка одной из инкунабул, говорила сама за себя.

Янкель уже стоял возле указанного сундука. Он вытащил большой кожаный футляр, извлёк из него пергаментный свиток, намотанный на потемневший от времени деревянный стержень с замысловатыми фигурными рукоятками, развернул.

— Помогут, спрашиваете? Ой-вэй, вы хоть понимаете…

— Увы, нисколько. Просвети.

Это — свиток Торы, переписанный в багдадской ешиве в… точно не скажу, но ему не меньше тысячи лет! Это огромная редкость — дело в том, что согласно нашим законам, если свиток Торы повреждён, то он более не считается священным и должен быть как можно скорее уничтожен. Правило это, как и порядок переписывания и копирования Торы установил семьсот лет назад Ребе Моисей Маймонид, но этот свиток составлен задолго до него.

Янкель понизил голос до благоговейного шёпота. Пальцы его, прикасающиеся к древнему пергаменту, дрожали.

— Да, всё правильно. Это противоречит канону Маймонида, поскольку содержит запрещенные буквы и символы. Да за один этот свиток ребе Менахем сам вынесет всё наверх — хоть в зубах, хоть на четвереньках! — и всех московских евреев заставит помогать!

— На четвереньках нее надо. — милостиво разрешил Ростовцев. А несколько подвод с лошадьми добыть твои соплеменники сумеют? Я прикинул — если грузить без сундуков, то трёх-четырёх должно хватить, только непременно чтоб рогожи были и мешки. Не навалом же их грузить? Да, и кучеров тоже нужно. Вчетвером мы не справимся, а ведь ещё с нашими пленниками бедолагами что-то надо делать…

И он кивнул на Опиньяка. Тот, хотя и не понял ни слова (поручик говорил по-русски) потупился и стал как будто меньше. Физиономия его, перепачканная книжной пылью, покрылась капельками пота.

Но я уже принял решение.

— Сделаем так. Сейчас отберём самые ценные экземпляры, сколько сможем унести, и наверх. По дороге заклиним двери, завал подправим, чтобы не шастали, кому не надо…

— Так кирка сломалась. — напомнил Ростовцев. — Погнутым ломом — много ли наковыряем?

— Сколько сможем. А потом, когда французы уберутся из Москвы, Янкель поможет нам вывезти остальное. Только смотри, Соломон, чтоб без обмана! Я этот свиток с собой заберу, сделаете — верну. Так мне спокойнее будет, да и тебе чтоб без ненужных соблазнов. Договорились?

Янкель тяжко вздохнул и затряс в знак согласия пейсами.

Гжегош потушил свечу, когда понял, что русские засели в склепе надолго.

Решиться на то, чтобы остаться без света было непросто — но пришлось. Свеча догорела больше, чем наполовину, а клятые москали всё никак не выбирались наружу. Пришлось принимать меры: оторвал от полы хлопчатобумажной рубахи лоскут, раздёргал его по краям и опалил на свече. Он знал, что если пересыпать этот заменитель трута порохом с пистолетной полки, то искра из-под кремня легко его воспламенит, позволив снова затеплить свечу. Метод не самый надёжный, но Гжегош помнил, как на каком-то фестивале англичанин-реконструктор его демонстрировал — и рассчитывал, что сумеет справиться. Правда, действовать придётся наощупь, в кромешной темноте, но что не сделаешь, когда хочется жить…

Тьма навалилась на него со всех сторон. Некоторое время поляк посидел, привыкая к новому ощущению. Крысы шуршали и попискивали вокруг — в отсутствие света они осмелели настолько, что забирались на его вытянутые ноги и обнюхивали кисти рук. К счастью, он уже привык к эти зверькам, и не вздрагивал от омерзения, когда усики или голый хвост прикасались к коже.

Минуты ползли томительно, и Гжегош вскоре потерял им счёт. Несколько раз он на наощупь, держась за стену, подбирался к двери, приникал к ней ухом — и слышал неразборчивые голоса, скрип, удары железом по железу. А когда возвращался и усаживался на прежнее место — его длиннохвостые компаньоны снова принимались сновать вокруг. Крысы явно ожидали, когда русские выйдут из склепа, и Гжегошу оставалось только удивляться — неужели в здешних стенах нет лазов, через которые здешние хвостатые обитатели могут проникнуть куда угодно? Или эти ходы слишком тесны и низки для тварей-переростков, привыкших передвигаться на задних лапках?

Иногда он поднимал растопыренную пятерню к глазам — и всякий раз убеждался, кто снаружи в его темницу не проникает ни единый квант света. Зато обострились другие чувства: теперь Гжегош отчётливо различал мокрую помойную вонь крысиной шерсти, которую почти полностью забивал запах потухшего фитиля и остывающего воска. Сотни лапок по-прежнему шуршали вокруг; он теперь ясно слышал голоса за запертой дверью, и даже различал отдельные слова. Для этого ему больше не надо было вставать на корточки и ползти, держась за стену, ко входу в склеп а потом замирать, приникая к неровному, покрытому ржавчиной железу, ухом.

К привычным звукам добавились другие. Их издавали сами стены — скрипы, треск, шорохи. Когда он клал ладонь на стену, звуки становились отчётливее, к ним прибавлялись толчки и вибрации. Что-то происходило в трёхсотлетней толще кирпичной кладки, и это вызывало у Гжегоша безотчётное беспокойство.

Скрип ржавого железа заглушил остальные звуки, ударив по ставшими сверхчувствительными барабанным перепонкам — словно пудовым кулаком в дикой кабацкой драке. И тут же в глубине коридора вспыхнула и стала расширяться полоска света — от неожиданности Гжегош даже прикрыл ладонью глаза, хотя ум подсказывал, что это всего лишь тусклый отсвет фонаря, пробивающийся в открывающуюся дверь склепа. Но сразу пришёл в себя — ежом крутанулся на месте, на четвереньках метнулся в поперечный коридор, ухитряясь при этом придерживать ножны сабли, чтобы та не лязгала по плитам пола. Оказавшись в безопасности, нащупал за поясом рукоять пистолета, медленно досчитал до десяти и осторожно выглянул из-за угла.

Я шагнул через порог, в коридор — и тут прямо над головой раздался треск, перешедший в протяжный скрип. Я аж присел — массивный, чёрный от времени дубовый брус притолоки треснул, раскололся почти помолам, намертво заклинивая наполовину открытую кованую дверь склепа.

— Выходите, скорее! — крикнул я и выскочил в коридор. Следом прошмыгнул француз-математик, за ним, согнувшийся под узлом, полным инкунабул, протискивался Ростовцев. Узел был сооружён из плаща, и сукно уже подозрительно трещало по швам.

Я посторонился, пропуская остальных, когда из коридора, с той стороны, откуда мы пришли, накатилась волна громкого писка и шороха — и в свете фонаря я увидел, как зашевелился, пошёл рябью каменный пол. У меня волосы на голове зашевелились от страха, когда я понял, что это такое…

Крысы. Сотни, тысячи, может, десятки тысяч серых гадин— крупных, с кроваво-красными глазками-бусинами, словно светящимися изнутри, они лезли неудержимо, по спинам передних рядов, образуя трёхслойный отвратительно колышущийся ковёр, готовый захлестнуть нас. А писк усиливался, закладывал уши, и я почувствовал, ка сделались ватными колени, когда увидел среди обычных крыс других — необычайно крупные, с кошку, а некоторые и со средних размеров собаку, они передвигались на задних лапах, и отсветы наших фонарей играли на длинных, в половину пальца, резцах.

Ростовцев выпустил из рук узел с книгами — тот с громким стуком ударился о каменный пол — и потянул из-за пояса трофейный ятаган. Ба-бах! Над ухом грохнуло — это Прокопыч выпалил из своего мушкетона. Сноп четвертинок пистолетных пуль (ростовцевский вестовой признавал только такой тип боеприпаса) вырвал клок из накатывающей серой волны — но крысиный прилив это, разве что, слегка притормозило. Коридор наполнился пороховым дымом, и тут я, наконец, сообразил, что надо делать.

— Все назад! — отчаянно заорал я и попятился, нашаривая в сухарной сумке дымовые шашки. Вытащил две; теперь надо было сдвинуть крючок, на который закрывалась стеклянная дверка фонаря и запалить дымовухи от свечи. Как бы не так: под мышкой у меня был зажат карабин, а под локтем — инкунабула из сундучка с цепями. Тяжеленная, с острыми, неудобными углами, она мешала ужасно, и я не глядя сунул запретный том влево, где скулил у стены Опиньяк, запалил сначала одну, потом другую шашку и, размахнувшись, кинул обе навстречу серой пищащей массе.

Видимо, я достаточно старательно скручивал пропитанные селитрой бумажные полосы, потому что мои изделия задымили сразу, густо, вонюче, заполняя ватными клубами вонючего дыма весь коридор, от пола до потолка.

— Теперь бегите!

Ростовцев послушно повернулся и ринулся в отступ; за ним кинулся Прокопыч, едва не споткнувшись о рассыпавшиеся из узла инкунабулы. Я вытащил ещё одну шашку, потянулся к свече — и едва не полетел с ног от сильного толчка. Опиньяк бестолково метался из стороны в сторону, прижимая к груди «запретный» том — очки он где-то потерял, щека расцарапана, физиономия перекошена в животном страхе. Я попытался схватить его за руку, но при этом уронил фонарь, который с жестяным стуком покатился по полу, теряя разбитые стёклышки. Стразу стало темнее, только за спиной мелькали отсветы фонаря в руках гасконца. Писк накатывался дурной волной, заглушая испуганные вопли несчастного учёного, селитряной дым драл глаза и гортань — и я повернулся, и, спотыкаясь, бросился бежать. Вокруг рушились кирпичи, один из них чувствительно ударил по плечу, другой выбил из рук карабин — как я успел его подхватить, не знаю… За спиной пронзительно заскрежетало, загрохотало — но я не стал оборачиваться, чтобы посмотреть, как тысячетонная масса камня, кирпичных обломков и глины осела, наглухо перекрывая заполненный дымом и крысами коридор.

Когда с потолка начали падать камни, и позади истошно заорали «Бегите!», Далия схватила Дауда за рукав и кинулась прочь. Мамлюк шипел от боли, ругался по-арабски, но ухитрялся как-то не отставать — больше всего она боялась, что он рухнет на пол, и тогда придётся либо тащить его на себе, либо бросить здесь, в эпицентре разгорающегося катаклизма. Сзади бухали сапоги других беглецов, треск и скрежет нарастал, фонарь в её руке мотался из стороны в сторону, мешая бежать. И когда слева открылся узкий сводчатый проход, она, не раздумывая, нырнула туда, увлекая за собой мамлюка. Сапоги пробухали мимо — то ли спутники не заметили их исчезновения, то ли решили предоставить собственной участи. Тем не менее, услыхав их, Далия попятилась, споткнулась — и полетела на камень спиной вперёд. Она упала на локти — правую руку пронзила острая боль, фонарь с дребезжанием покатился по полу. Свеча при этом потухла, и еще несколько секунд Далия могла наблюдать крошечную оранжевую точку на кончике фитиля. Потом пропала и она, и всё вокруг погрузилось в кромешную тьму…

Делия не могла сказать, сколько времени она просидела возле стены, баюкая ушибленную руку. Давно стихли трески и шорохи, несшиеся из основного коридора, и даже перестало тянуть оттуда мерзким химическим запахом, от которого слезились глаза и першило в горле. Но вскоре селитряную вонь вытянуло взявшимся невесть откуда сквозняком — послюнявив палец, Далия подняла его перед собой, и обнаружила, что слабый ветерок дует вправо, а значит — в глубину спасительного коридора-отнорка. Если есть сквозняк — значит, может найтись и выход, это она помнила ещё с детства, когда читала «Тома Сойера», про его с Бекки странствиям по пещере Мак-Дугала. Или это было в какой-то другой книге? Неважно, главное — у неё появилось что-то, пусть и отдалённо, но напоминающее путеводную нить.

Девушка позвала Дауда, сначала робко, шёпотом, потом громче и громче. Бесполезно — мамлюк не ответил. Пошарила вокруг, но не обнаружила ничего, кроме брошенного фонаря и кирпичных стен. Тогда она встала на четвереньки и, держась за стену, поползла, следуя за током воздуха. На то, чтобы подняться на ноги сил не было. К тому же, она и раньше видела, как потолок в тоннеле ни с того ни сего снижался каменным уступом; попадались и поперечные балки на высоте ниже человеческого роста— толстенные, со следами грубой ковки, покрытые рыхлой ржавчиной. Под эти препятствия приходилось подлезать, согнувшись в три погибели, а в кромешной темноте о них запросто можно рассадить макушку а то и разбить лицо… Бесполезный фонарь она тащила в пострадавшей руке, и жестяной скрежет по камню был единственным звуком, нарушавшим могильную тишину. Ни звона капель, падающих с потолка; ни звука далёких шагов, ни даже сухого шороха тараканьих усиков… Сукно на коленях скоро продралось, потом расползлось клочьями. Нежная кожа на круглых коленях, которые так любили целовать её любовники, покрылась кровоточащими ссадинами и царапинами. Но Далия упорно продвигалась вперёд, понимая, что В какой-то момент пол стал понижаться; потом уклон стал таким сильным, что оброненный фонарь покатился вниз. Стена, вдоль которой она ползла, сделалась влажной, между каменными плитами кое-где скапливались лужицы воды — верный знак того, что коридор уходит вглубь, приближаясь к водоносным слоям. Жажда уже давно мучила Далию, и она стала слизывать камни с кирпичей, а потом, преодолев брезгливость, склонилась к полу и стала по-собачьи пить из лужицы. Стало легче, но добавилась новая напасть — передвигаться по осклизлым каменным плитам стало труднее, одежда пропитались влагой. В какой-то момент она почувствовала, что замёрзла и обессилела вконец, но останавливаться и не подумала. Остановиться — значит смириться с неизбежной смертью от голода и жажды, а она хотела жить, и верила, что сумеет выбраться даже из такой безнадёжной ситуации.

Далия не могла сказать, когда в коридоре появился свет. Просто в какой-то момент она стала различать слабый контур пальцев поднесённой к лицу пятерни. Потом обозначились стены и потолок, и даже глубокие щели в кирпичной кладке стали видны. Он далеко не сразу осознала, что свет испускают неровные потёки на стенах и потолке — видимо, род плесени, прижившейся с незапамятных времён в московских подземельях. Но и этого слабого, едва уловимого глазом свечения хватало, чтобы она встала на ноги и побрела, пошатываясь и по-прежнему держась за стену. Тоннель всё круче уходил вниз, в полу появились даже ступени — она несколько раз упала и сильно расшиблась, споткнувшись о них.

…потом стены раздвинулись, и она неожиданно для себя оказалась в обширном зале. Низкие потолки подпирали квадратные колонны, разбросанные по помещению без всякого порядка; исключение составляли четыре колонны вдвое толще остальных, образовавшие ровный квадрат в самом центре. Дальняя стена тонула в полумраке, потому что рассеянного полусвета плесени не хватало на то, чтобы осветить всё помещение. Она сделала несколько шагов вперёд — и с ужасом увидела, как зашевелилось что-то вроде серого ковра, укрывающего пол между четырьмя центральными колоннами. А в середине этого колышущегося покрова…

…в центре этого омерзительного ковра — Далия ясно различила, что его составляли сотни, даже тысячи крыс — возвышался каменный помост, длиной в три и шириной полтора метра, высотой несколько ниже пояса человека.

Но человек не стоял рядом с помостом. Он лежал на нём, обнажённый, распятый привязанными к запястьям и лодыжкам кусками тонких ржавых цепей, и Далия с ужасом узнала в несчастном Дауда. С простреленного плеча мамлюка сорвали повязку, и кровь из растревоженной раны стекала на пол — девушку едва не вырвало от отвращения, когда она увидела, как несколько мелких крыс толкаясь и гневно пища, слизывают её с камня. Писк нарастал, усиливался, стал ритмичным, в нём появилось подобие некоей мелодии. Серый ковёр колыхался ей в такт, и тут Далия увидела такое, от чего у неё потемнело в глазах.

Пять огромных крыс, покрытых редкой клочковатой шерстью. На голых, лишённых растительности боках кровоточат незаживающие язвы, в мертвенном свечении плесени поблёскивает слюна, капающая с длинных резцов. Четыре мерзкие твари уселись столбиками по бокам от распятого на камне мамлюка, и Далии показалось, что они потирают передние лапки в предвкушении… чего?

Ответ был получен немедленно. Пятая, самая крупная крыса, стоящая в голове жертвы, издала долгий торжествующий писк — и вскинула передние лапки, богохульно подражая жесту священника, призывающего паству к причастию. Крысы, заполонившие зал, разом, слитно пискнули, и словно следуя этому сигналу три облезлые гадины вцепились в живот Дауда. Мамлюк издал рёв, полный мучительной боли, но торжествующий писк заглушил его. Окаменевшая от ужаса Далия видела, как вгрызаются в живот и в пах несчастного кровожадные твари; как тот бьётся и извивается, как летят во все стороны брызги крови. Миновало несколько мгновений этого кошмара — и остальные крысы, словно получив какой-то сигнал, бросились на приготовленное блюдо. Они затопили помост, вцепляясь в любой доступный кусочек плоти, но пожираемый заживо Дауд ещё не одну минуту бился, вопил, извивался, расшвыривая длиннохвостых палачей. Почему-то Далия ни на миг не усомнилась, что присутствует именно при казни, а не при трапезе — казни, проводимой по какому-то сатанинскому, но хорошо знакомому и многократно повторённому ритуалу. И с ужасом поняла, что может оказаться следующей на этом лобном месте.

Тогда она повернулась и побежала — слепо, спотыкаясь, падая, вновь и вновь рассаживая локти и колени, и бежала, инстинктивно, бездумно выбирая коридоры, ведущие вверх. А когда силы окончательно оставили её, Далия повалилась на камень и спасительная тьма затопила остатки истерзанного разума, отгораживая от хтонического кошмара, которому она только что стала свидетелем.

…или чудовищное зрелище зародилось лишь в глубине её мозга, побеждённого тёмным безумием? Далия уже не могла задать этот вопрос.

Как Марсель Опиньяк умудрился не уронить фонарь и даже не погасить свечу — не смог сказать бы никто, и меньше всех он сам. Хотя и проку от фонаря было немного — тусклый огонёк свечи едва пробивался сквозь клубы белого дыма, который ел глаза, рашпилем драл лёгкие. Под ногами пищали, метались, оглушительно пища, крысы — им, похоже, пришлось немногим не лучше, нежели человеку, неосмотрительно вторгшемуся в их владения.

А всё же, Марселю Опиньяку повезло — потеряв в дыму всяческую ориентацию в дыму, он побрёл в ту сторону, откуда они недавно пришли. Дым постепенно рассеялся (лёгкий, едва заметный сквозняк вытягивал его в противоположную сторону коридора)6 крыс становилось всё меньше, а тем, что ещё шмыгали по коридору, было явно не до него. Он брёл, спотыкаясь, время от времени заходясь в приступах кашля — дыму он всё же наглотался прилично. Фонарь он держал перед собой, а другой рукой прижимал к груди тяжёлый том. Откуда он у него взялся? Подобрал в склепе? Вытащил из сундука в склепе? Подобрал с пола, когда один из русских рассыпал свою ношу по полу? Он не помнил, но книгу не бросал, а держался за неё, как за спасательный круг, как за последнюю и единственную свою надежду на спасение. Почему? Он и сам этого не понимал — брёл, едва волоча ноги, куда вёл его коридор, не понимая, куда и зачем…

Когда затрещал и просел потолок коридора, и крысиная масса ринулась вперёд, на выходящих из склепа людей, поляк принял единственно верное решение — держась за стену, он бросился в противоположную сторону. Грохот, треск позади становились всё сильнее, догоняли, эхом раскатывались по каменной кишке; отсветы фонарей давно скрылись за поворотом, но Гжегош всё не сбавлял темпа. Несколько раз он упал и сильно разбил колени, но остановился лишь пройдя шагов двести. Сел, привалившись к стене — сердце бешено колотилось в груди, во рту пересохло, колени дрожали.

Жив! Всё-таки жив, в отличие от тех, кого он преследовал — они-то наверняка попали под обвал, а то, что осталось, сожрали крысы. Жаль, конечно, что теперь он не узнает, что русские искали — и, похоже, нашли! — в подземельях, но своя шкура всё-таки дороже чужих тайн.

Сколько он просидел на одном месте — десять минут, час, три часа? Гжегош не представлял. Сначала вдали, в той стороне, откуда он пришёл, раздались шаги. Они приближались — кто-то шёл шаркая, спотыкаясь, тяжело дыша. Потом стена осветилась и из-за поворота появилась скособоченная фигура с фонарём в руке. Гжегош сразу узнал пришельца — тот самый штатский, что увязался за Далией и его спутниками, а потом был захвачен русскими и вот, сумевший каком-то образом уцелеть, когда остальные сего спутники погибли.

Или не погибли? Ладно, это можно будет прояснить потом — а сейчас Гжегош распластался по стене, сжимая в руке пистолет. Незнакомца надо подпустить поближе и скрутить так, чтобы он при этом не выпустил из рук драгоценный фонарь. Конечно, потом можно будет зажечь его снова — но затевать драку в кромешной темноте представлялось поляку не самой лучшей идеей. И потом, штатский не казался ему врагом — а раз так, то стоит, пожалуй, обойтись без рукопашной.

Гжегош не раз мысленно поблагодарил русских, не поленившимся оставлять знаки на стенах. Где мелом, а где и выцарапывая на кирпичах стрелки и крестики, они обозначали нужные повороты и проходы, и следуя им поляк со своим спутником довольно быстро добрались дотоннелей, выводящих уже в соляные подвалы

Но Гжегош не торопился выбираться наверх, на свежий воздух. Да, завал надёжно отрезал его от загадочного склепа, но судьба сама послала ему источник информации. Тем более, что «найдёныш» успел немного прийти в себя, назвал себя — Марсель Опиньяк, математик и архитектор, один тех, кто сопровождает Императора в русском походе. Эта информация повергла Гжегоша в глубокую задумчивость. Отдельные фрагменты мозаики, вроде бы, становились на свои места — например, стало понятным, почему учёного сопровождал в подземной вылазке не кто-нибудь, а один из доверенных телохранителей Бонапарта. А с другой стороны, вопросов прибавилось, и ответы на них приходилось вытаскивать из Опиньяка чуть ли не клещами. Потому поляк не спешил покидать подземелье — учёный, поняв, что встретился не с очередным русским, а с офицером Великой Армии, оклемался, пришёл в себя, и сделал даже попытку отдавать распоряжения своему спасителю. Кажется, единственное, что мешало ему окончательно обрести уверенность в себе — это потерянные во время бегства очки, без которых учёный, по его собственному признанию, слеп, как крот.

В таком состоянии, при свете единственной, догоревшей до фитиля свечи было бессмысленно расспрашивать Опиньяка о содержании инкунабулы, которую он вытащил из каменного мешка. Но Гжегошу и без того хватило единственного взгляда на картинку с креслом, чтобы понять, какая ценность попала к нему в руки.

Оставалась мелочь — перевести совершенно нечитаемый для поляка текст. По нескольким оговоркам, допущенным французом, он понял, что тот хотя бы знает, с какой стороны взяться за эту проблему. Но… сколько времени уйдёт на такой перевод? Неделя? Месяц? Год? Третий вариант казался более реалистичным — хотя и он, пожалуй, грешил оптимизмом. Сколько времени ушло у Шампольона на расшифровку знаменитого розеттского камня — а с чего он взял, что эта задачка окажется проще?

Но — где уверенность, что оказавшись на свободе, Опиньяк захочет заниматься в общем-то ненужным ему переводом? А если и захочет — то поделится ли он результатом с «заказчиком»? Это сейчас учёный в Гжегоша в руках, а тогда ситуация изменится на прямо противоположную, и может случиться, что самому поляку придётся отвечать на неудобные вопросы. Причём — задавать их будут люди куда безжалостнее и жёстче этого высоколобого умника.

Вот и получалось, что единственный приемлемый выход — дезертировать, прихватив с собой Опиньяка. После чего — залечь в каком-нибудь укромном месте и проследить, чтобы учёный сделал всё, как полагается. Задачка нерядовая — если вспомнить, где они находятся и какие события развернутся в самое ближайшее время. Марш по Калужской дороге, малоярославецкое фиаско, мучительное отступление от Москвы, закончившееся катастрофой при Березине. И — пустые карманы самого Гжегоша, никак не соответствующие его замыслам.

Но, с другой стороны — недаром же китайский иероглиф «вэйцзи», обозначающий кризис состоит из двух других соединённых иероглифов «вэй» — «опасный, ненадёжный», и «цзи» — «точка изменения, решающий момент». Когда остатки Великой Армии хлынут на Смоленскую дорогу, волоча за собой огромные трофеи — вот тут-то и настанет момент действовать решительно. Да, опасно, да рискованно — но разве у него, Гжегоша Пшемандовского есть сейчас иной выход?

Во всяком случае, если он хочет хоть чего-то добиться.

— Мой покойный шурин Борух Гершензон как-то рассказывал, что в недрах Боровицкого холма существует целое крысиное королевство. Будто бы крысы живут в глубинных коридорах, заброшенных ещё во времена князя Ивана Третьего и охраняют какие-то известные только их племени тайны.

— От кого охраняют-то? — лениво осведомился Ростовцев. Он сидел на досках, сваленных в углу соляного подвала. Остальные — гасконец, Янкель, Прокопыч, да и я сам, устроились рядом и медленно приходили в себя после сумасшедшего бега по подземным коридорам.

Как мы сумели выбраться в сравнительно обжитую часть подземелья, откуда было уже рукой подать до соляных подвалов, с которых началось наше путешествие — я до сих пор не мог понять. Божьим попущением, не иначе.

— От людей, от кого ж ещё? — удивился Янкель. — Борух человек мудрый, зря языком трепать не станет. Недаром он был шойхе́том, резником[1] московской общины, пока не удалился на покой.

— А на кой чёрт крысам понадобилась библиотека Иоанна Васильевича, он не рассказывал? — осведомился я, осторожно меняя положение. Ноги немилосердно ныли, как и пятая точка, неоднократно отбитая при падениях на каменный пол. — Вроде бы наша тайна, человеческая, а не крысиная?

— Вы ещё молодой человек, пан офицер, и многого не понимаете. — Янкель наставительно поднял грязный палец. Я усмехнулся — знал бы он, какой я «молодой» на самом деле.

— Только не говорите бедному Соломону, что вы что-нибудь слышали за крысиный театр графини Дашковой! — продолжал меж тем Янкель. Я оживился — эта тема числилась в списке столичных городских легенд, вызывавших в своё время мой живой интерес. Помнится, ещё историк Ключевский писал, что «Когда графиня разошлась с Екатериной и удалилась в частную жизнь, то стала нелюдимой и, поселившись в Москве, редко с кем виделась, еще реже с кем разговаривала и ничем не интересовалась. Чтобы заполнить свой досуг, она, президент Академии наук, приучила к себе несколько домашних крыс, которые составляли ее общество. Смерть детей ее трогала мало, но судьба крыс делала ее тревожной на целый день…»

Впрочем, вряд ли Соломон Янкель читал сочинения Ключевского, тем более, что их автор ещё даже не родился. А потому — не стоит его разочаровывать. Вдруг, и правда, расскажет что-нибудь интересное?

— Не слышал, врать не буду. О самой Екатерине Дашковой знаю, о том, что она сочиняла пьесы и ставила их в придворном театре — тоже. Но чтобы крысы…

— Вот! — На этот раз грязный узловатый палец закачался чуть ли не у самого моего носа, и я с трудом подавил желание отстраниться.

— Вы ещё молодой человек и не можете знать…

— Не могу, не спорю. — согласился я? — А что именно я не могу знать?

Янкель помолчал, осторожно потрогал расцарапанную до крови щёку.

«…И когда это он успел?..»

— Когда графиня Дашкова незадолго до своей смерти — а скончалась она недавно, всего два года назад — удалилась в своё подмосковное имение, то выпустила на волю своих хвостатых питомцев. Но не просто так выпустила, а поручила им заботиться о скрытой в недрах холма библиотеке царя Иоанна, поскольку на детей своих положиться не могла. Дашковские крысы были гораздо умнее и крупнее обычных обитателей недр Боровицкого холма. Они быстро захватили власть в Крысином королевстве и с тех пор свято блюдут завет своей покойной хозяйки.

— А на кой графине Дашковой беречь царскую библиотеку? — спросил Ростовцев. — Только не говорите, что это была какая-нибудь семейная клятва…

И он выразительно покосился на д'Эрваля. Гасконец сделал вид, что ничего не заметил — он баюкал на руках кожаный футляр с «катарским свитком», словно мать, баюкающая уснувшего младенца.

— А как вы об этом узнали, пан поручик? — удивился Янкель. — Борух таки да, уверял, что об этом никому неизвестно…

— Кроме него самого и ещё двух-трёх дюжин жидов московской общины? — насмешливо спросил Ростовцев. Его явно забавлял этот разговор.

— Чтобы да, так нет! — Янкель сделал испуганные глаза. — Это настоящая тайна, пан поручик, и бедный Борух поведал её мне только на смертном од=ре, в марте прошлого года…

Что-то многовато развелось в последнее время тайн. — буркнул Ростовцев. — давай, выкладывай, что он там тебе поведал?

Янкель тяжело вздохнул.

— Отец графини Дашковой, генерал-аншеф Рома́н Ларионович Воронцо́в был масоном, одним из основателей петербургской ложи. Не спрашивайте меня, как узнал об этом Борух, но только он уверял, что создавая ложу, он принял на себя клятву беречь чернокнижные тома из библиотеки московского царя. Вроде бы в ней содержался пергамент, в котором сказано, где хранятся христианские святыни, вывезенные из Святой Земли ещё крестоносцами. Масоны только из-за них искали библиотеку, а найдя — поручили Воронцову сохранять и передавать своим потомкам эту тайну.

Я не выдержал и подмигнул д'Эрвалю. Тот сделал вид, что нисколько не интересуется рассказом Янкеля — но я заметил, как дрожат его пальцы, сжимающие футляр.

— Эк всё запутано, перемешано… — подвёл итог Ростовцев. — Вот и говори потом, что не бывает случайностей!

Я встал. Измученные ноги, как и пятая точка, бурно протестовали против такого насилия.

— Полагаете, поручик, что это случайность?

— А что ж ещё?

— об этом мы потом поговорим, когда выберемся из Москвы. А сейчас — не кажется ли вам, господа, что мы тут слегка засиделись? Наверху уже вечер, темно, самое время уходить…

[1] Забойщик скота и птицы в еврейской общине

С Янкелем мы расстались на Варварке, в половине квартала от обугленных брёвен на месте Глебовского подворья. Я вручил ему бывшему проводнику заветный свиток Торы, и надо было видеть, как полезли у него глаза на лоб. Да и Ростовцев не стал скрывать удивлённой гримасы.

— Вряд ли вы, Соломон, и ваши соплеменники полезут теперь раскапывать библиотеку. — торопливо пояснил я. Да и нам, вроде, незачем. Вот кончится война, сообщим о библиотеке хоть в Московский Университет — пусть добиваются, раскапывают, ищут. Ещё и тебя, Соломончик, позовут, чтобы нужное место показал!

— Но как же так? — Янкель, похоже, никак не мог взять в голову, как можно по своей воле отказаться от такого богатства. — Ведь там столько всего ценного! Золото с переплётов инкунабул, каменья, жемчуга…

Я хмыкнул.

— Не разочаровывай меня, Соломон. О духовном надо думать, а ты всё о золоте с каменьями. Вот твоя Тора — неужели её ценность на деньги меряется?

Янкель не ответил, лишь пожал узкими, измазанными подземной пылью и глиной плечами. Как бы не рванул под шумок куда-нибудь в Германию или, скажем, в Прагу, подумал я. Уж наверное, земляки и единоверцы ребе Лёва и Майера Ротшильда не пожалеют золота за такой раритет…

Впрочем, немедленно устыдил я себя, не стоит думать о человеке плохо, пока он сам не дал к тому повода. До сих пор Янкель нас не обманывал — глядишь, и правда, поспособствует спасению библиотеки. Найти-то теперь её несложно, было бы желание…

— Так что, Соломон, можешь верить, можешь не верить, но мне совершенно неинтересны ни инкунабулы со свитками, ни тем более какие-то там каменья и жемчуга. что было нужно нашему гасконскому другу, — я кивнул на д'Эрваля, — мы нашли. Что до меня то я, пожалуй, ограничусь вот этим сувениром.

Я взвесил на руках толстенный том — переплетённый в кожу с потускневшими от времени серебряными уголками.

— Блаженный Августин, «О граде Божием». Прокопыч подхватил с пола, когда твой тюк с кнгами рассыпался.

— Взглянуть дашь?

— Смотри, коли охота. — я протянул книгу поручику. О он осторожно перевернул несколько страниц и принялся рассматривать необычайно искусно исполненные миниатюры. Казалось, время пощадило краски, нанесённые безымянным рисовальщиком невесть сколько веков назад.

— Что, такая большая ценность?

— Ничего, подходяще… — неопределённо ответил я. Вдаваться в подробности не хотелось, иначе пришлось бы объяснять, что труд прославленного богослова и философа некоторые учёные считали одной из самых ценных в библиотеке Иоанна Васильевича.

— А что с той книгой, из сундучка с цепями? — спросил Ростовцев. — Она, вроде, была у тебя под мышкой, когда мы выходили из склепа?

— Дал подержать Опиньяку — а он возьми да угоди под обвал в том коридоре. Так что, о книге можно забыть, как и о нём самом.

Следующий вопрос поручик задал не сразу.

— Если не хочешь — не отвечай, конечно… но мне показалось, что ты знал, что эта книга в библиотеке? Что в ней такого особенного — не расскажешь?

— Не расскажу. — Я покачал головой. — Не потому, что хочу скрыть, а потому что сам не знаю, как это объяснить. Но да, ты прав, я рассчитывал обнаружить нечто в этом роде. Но вот — не повезло…

— Не знал. Но рассчитывал обнаружить что-то подобное.

— Ну, воля твоя. — Ростовцев мотнул головой, словно отгоняя прочь какую-то незваную мысль. — Пора идти, пока совсем не стемнело, а то объясняйся потом с патрулями… А ты, Соломон, прощай и не поминай лихом!

Он протянул Янкелю глухо звякнувший мешочек с серебром, повернулся на каблуках и в сопровождении Пропкопыча и гасконца зашагал по Варварке в сторону Богоявленского переулка, где во дворе флигеля дожидались нас накормленные заблаговременно лошади.

— Береги себя, Соломон. Глядишь ещё и встретимся. — сказал я. Янкель криво улыбнулся в ответ. Я повернулся и направился за своими спутниками.

«…в самом деле: пора, пора выбираться из Москвы, пока не закончилось наше везение…»

— Куда же теперь?

Мы остановились возле аванпостов на Кмер-коллежском Валу. Службу здесь несли пехотинцы Семнадцатого лёгкого полка; пока д'Эрваль беседовал с лейтенантом, показывал ему свои бумаги (заранее выправленные во время вчерашнего визита в Кремль) мы с Ростовцевым лениво переговаривались, сидя в сёдлах. Наше обличье — мы по-прежнему были в вюртембержских мундирах, несколько, правда, потрёпанных после подземных приключений — подозрений у стрелков не вызывали. Прокопычу было велено держать язык за зубами, а мы с поручиком обменивались фразами, старательно изображая немецкий акцент.

— Минуем Калужскую заставу, отъедем от Москвы вёрст на десять и свернём где-нибудь. — ответил Ростовцев. — А дальше, просёлками — в Тарутино, в ставку. Надо только избавиться от этого тряпья, а то нарвёмся на казачков — доказывай им потом….

И он с отвращением ткнул в свой зелёно-голубой конноегерьский сюртук.

Я кивнул. Русские мундиры ждали своего часа в саквах, как и наше собственное оружие, и тянуть с переоблачением особо не стоило. Казачьи разъезды волками рыщут вокруг Москвы и вдоль всех трактов — громят фуражирские обозы, перехватывают отправленные на рекогносцировку отряды. И мы в своём нынешнем виде имеем все шансы получить меткую пулю из придорожных кустов прежде, чем успеем хотя бы слово сказать.

Ростовцев вытащил ноги из стремян, перекинул правую через седло, уселся боком, давая седалищу отдохнуть перед дальней дорогой. Высокую кожаную с гребнем-гусеницей каску он пристегнул к луке седла и наслаждался тёплым осенним ветерком, последним дыханием позднего в этом году бабьего лета, насвистывать весёлую французскую песенку. А я сидел и думал тяжкую думу, не дававшую мне покоя с того момента, как мы расстались с Янкелем на Варварке.

Дело, конечно, в «запретной» инкунабуле с изображением загадочного кресла. Ошибка, случайное сходство, совпадение исключались — я достаточно хорошо рассмотрел рисунок, чтобы с уверенностью сказать — да, кресло то самое, в котором мне довелось посидеть в «туманной комнате». И — да, это, вероятно, та самая ниточка, за которой я полез, очертя голову в недра Боровицкого холма — полез, отыскал каким-то чудом и совсем уже, было, держал в руках, когда случился тот обвал. Нет, никаких случайностей, конечно: сработал механизм, встроенный в потолок и стены склепа, где пряталась от людских глаз «чёрная» библиотека. Ломая дверь, мы привели его в действие, а что нас не засыпало в тот же самый момент, то тут дело, скорее всего, в том, что настороженные на незваных гостей ловушки не вполне выдержали испытание временем. Недаром, пока мы торчали в склепе, разбирая древние свитки, в потолке и стенах что-то зловеще потрескивало, живо напоминая мне фильмы про Индиану Джонса…

Между прочим, бесстрашный археолог ухитрялся выбираться невредимым и с добычей не из таких переделок — так почему бы не предположить, что и Опиньяку тоже повезло? В конце концов, мёртвым никто из нас его не видел, а надежда, как известно, умирает последней. Раз нам самим удалось выбраться из-под обвала живыми — учёный математик вполне мог проделать такую же штуку. А значит, есть шанс что запретную инкунабулу он тоже сохранил. Вот только — где теперь его искать, особенно с учётом того, что французы вот-вот оставят в Москву и двинутся по Калужскому тракту на юг — и невоенный люд, какого немало при ставке Бонапарта, двинется вместе с ним?

Кстати, нам ведь ещё предстоит передать Кутузову захваченный у адъютанта Нея пакет. Ростовцев полагает это первейшим нашим долгом, а кроме того, рассчитывает разузнать последние новости о Сеславине и о нашем будищевском отряде — не зря же перед нашим отъездом он приказал оставленному на командовании Веденякину регулярно пересылать для него депеши в ставку светлейшего? Отсутствовали мы довольно долго, около полутора недель — и за это время много чего могло произойти.

Готово, мсье! Можем отправляться!

Я обернулся — гасконец, стоя на крыльце придорожной покосившейся избы, приспособленной французами под кордегардию, размахивал какой-то бумажкой. Пехотинец — маленький, чернявый, босой, в драных полосатых штанах, шапочке-бонетке и солдатской куртке сюртуке на голое тело подвёл ему коня. Ростовцев весело крикнул что-то по-французски, вдел ноги в стремена и рысью направился к тракту. Я проверил рукоятку нагана, привычно засунутого за голенище сапога, и дал лошади шенкеля.

Дорога предстояла долгая.

— Барух Ата, Адонай Элоэйну Мэлэх Аолам, Атов Вэамейтив… — голос ребе Менахема прерывался, падая почти до шёпота. — Благословен Ты, Господь, Бог наш, Владыка Мира, который добр и творит добро. Благословен будь, за то, что дал мужества нашему собрату совершить то, что он совершил. И пусть имя твоё помнят, пока существует наша община и другие общины, которым вскоре станет известно о твоих деяниях.

Огоньки свечей в семисвечниках-менорах едва тлели в тяжёлом, густом, хоть ножом его режь, смраде подземелья, но присутствующие, три или четыре дюжины московских евреев, которую неделю скрывающиеся здесь от творящихся наверху ужасов, давным-давно привыкли. И не обращали внимания ни на тесноту, ни на вечный сумрак, ни на почти непригодный для дыхания воздух. А хоть бы и обратили — воодушевление от радостного события с лихвой перекрывала все прочие неудобства. Мало кто из них мог бы объяснить, в чём именно состоит святость и особенная ценность обретённого свитка Торы — кроме того, разумеется, что любой свиток Торы свят сам по себе, без каких-то особых условий, — но раз ребе Менахем сказал, то кому же придёт в голову усомниться? К тому же, Соломон Янкель принёс и другую добрую весть: захватчики скоро покинут город, и можно будет выбраться наверх и начать строить жизнь заново. Пусть на пепелище, пусть голыми руками, пусть ожидая каждую минуту удара — но их народу к этому привыкать?

Ребе Менахем еще раз склонился к свитку, повторил формулу благословения по случаю хороших новостей о себе или о других, за которые можно и нужно благодарить Бога Израиля, осторожно, словно изделие из тончайшего хрусталя, положил свиток в ящичек, и повернулся к Янкелю. Герой дня скромно стоял в сторонке. Ребе сделал ему знак следовать за собой, и Соломон послушно прошёл в дальний угол склепа, отгороженный рогожной занавесью.

И — замер, едва сдержав возглас изумления, увидав сидящую на табурете молодую девушку восточной наружности.

— Пани Далия? Но как вы здесь…

И осёкся, встретившись с ней взглядом. В глазах Далии плескалось самое настоящее безумие; в уголке безвольно приоткрытого рта поблёскивала в свете свечей ниточка слюны, пальцы судорожно двигались, то сжимаясь, то разжимаясь, то вонзая ногти в ладони, и без того расцарапанные в кровь.

Как я понимаю, ты с ней знаком? — заговорил ребе. Янкель кивнул.

— Эта женщина сопровождала нас в подземельях. Если верить тому, что говорили остальные наши спутники — она уроженка то ли Египта, то ли Аравии, и явилась туда вместе с офицером-мамлюком. Больше ничего не знаю.

Удивительные дела творятся… — ребе покачал головой. — Этим-то что тут понадобилось? Впрочем, неважно…

Он протянул руку и взял Далию за подбородок. Янкель ожидал, что девушка забьётся в страхе, но к его удивлению она подчинилась, и даже улыбнулась — криво, испуганно, но всё же это была улыбка…

— Как видишь, Соломон, она потеряла разум. — ребе Менахем убрал руку и протянул девушке кусочек хлеба, в который она немедленно вцепилась с жадностью изголодавшегося зверька. — Точно то же самое, если ты помнишь, было с моим сыном, когда….

Он осёкся и закашлялся.

— …когда мы по вашему слову засыпали тот тоннель. — закончил Янкель. — Да, по виду она так же безумна. Но ведь Йосик со временем пришёл в себя?

— На это ушло не меньше двух недель. — согласился ребе. — А французы, как ты говоришь, вскоре уходят из Москвы… И поэтому я спрашиваю тебя, Соломон Янкель: стоит ли нам отпустить её к своим, или спрятать здесь и постараться вылечить, как вылечили когда-то бедного Йосика?

Янкель задумался — впрочем, ненадолго.

— Если мы передадим несчастную в таком виде её соотечественникам, то она, скорее всего, погибнет. Мне известно, что их госпитали забиты ранеными, а тут ещё поход…

Ребе Менахем терпеливо ждал.

— Но если найдётся учёный лекарь, который справится с недугом, — продолжил Янкель, — то несчастная, выздоровев, наверняка расскажет обо всём: и о подземелье, и о библиотеке с её сокровищами…

— …и о нашем убежище. Я тебя понял, Соломон. Бог Израиля велит нам заботиться о несчастных, потерявших разум, даже если это гои, но и о своём народе забывать не должно. Мы оставим её здесь и будем лечить — а там посмотрим, как с ней поступить.

Ребе жестом подозвал двух женщин, и они увели Далию прочь.

— Хочу ещё раз поблагодарить тебя, Соломон Янкель, за то, что ты сделал. — сказал ребе Менахем, когда за женщинами задёрнулась занавесь. — Но Богом нашим, коему имя Элохим, Адонаи, и ещё многие другие, непроизнесённые человеком, заклинаю тебя: будь осторожен и берегись! Берегись как не берёгся никогда — потому что, уж поверь мне, эта история с библиотекой ещё будет иметь продолжение…

Москва, 2022 г., июль-август

Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

https://author.today/work/203598