Берег озерка, скрывавшего загадочную находку, был сильно заболочен и, чтобы устроиться с комфортом, пришлось сходить в лагерь за раскладной табуреткой и отыскать местечко посуше. А что поделать – возраст, будь он неладен… Толик со своими бойцами, к гадалке не ходи, провозятся тут ещё часа полтора – что ж мне, всё это время на ногах стоять? Так они у меня не казённые, и к тому же, не слишком здоровые. Порванный ещё в студенческие годы мениск к полтиннику стал напоминать о себе с завидной регулярностью, а раздробленная лет пять назад, а потом собранная по кусочкам бедренная кость (удар подкованным на шипы копытом, ага) от него не отставало. Особенно к дождю, который вот-вот готов был закапать из подозрительно низких серо-свинцовых тучек.

Шайтан-арба (так в лагере именовали Толиков УАЗик, прокачанный под серьёзные внедорожные покатушки) прибыла только через полчаса – оказывается, ребята ездили в деревню за продуктами. Подогнали поближе к берегу, едва не загнав при этом в топкую грязь, вытащили из багажника широкие грузовые стропы – и Толик, матеря, на чём свет стоит, грязь, холодную воду и начавший накрапывать дождь, снова полез в воду. Процесс подготовки к спасательной операции занял не меньше получаса – работать ему пришлось в одиночку, поскольку ещё одной маски для ныряния в лагере не нашлось. Саму буксировку он тоже отказался доверить кому-нибудь ещё: «дернете, рванёте, разломаете нахрен!»

И вот – долгожданная минута! УАЗ рыкнул, провернул здоровенные колёса, и сдвинулся с места. Стропы натянулись, завибрировали, разбрызгивая воду и налипшую грязь, и из воды медленно, словно гнилой зуб из десны, поползло оно.

На первый взгляд наша добыча напоминала неопрятную кучу водорослей, гнилых веток и ила. Поисковики шустро подважили её жердями и уже без помощи механической тяги выволокли на сухое место. После чего – облепили, как муравьи мёртвую жужелицу, и принялись очищать от болотной дряни и гнили.

Да, это оказалась телега. Самая настоящая, деревенская, с бортиками из жердей и на деревянных колёсах. Я мысленно поаплодировал Толику. Это надо суметь: при нулевой видимости, наошупь – и так, с ходу, идентифицировать незнакомый объект!

Тем временем из багажника шайтан-арбы извлекли насос, кинули шланг в озерко и принялись размывать ила, покрывавший телегу. Дело пошло быстрее, и минут через пять парнишка-поисковик с радостным возгласом поднял над головой какую-то штуковину. Мы с Толиком сделали стойку одновременно – несмотря на грязь и ошмётки водорослей, обильно покрывавшие находку, в ней ясно различались обломок приклада, цевьё и проржавленный, очень ствол.

Всё-таки – эхо войны? Смотри ка, даже дерево частично сохранилось! Прав Толик, прав: болотный ил отлично консервирует всё, что в него попадает.

Поисковики, пришедшие к тому же выводу парой секунд позже нас, дружно издали вопль.

Бинго!

Эхо войны, говорите? Так и есть, только война, похоже, не та. У меня глаза на лоб полезли, когда из под ила под струёй воды возник… нет, не насквозь знакомый мосинский или маузеровский затвор, а нечто вовсе несусветное.

Батарейный ударный замок. Неплохо сохранившийся, поскольку многие его части отлиты из жёлтого металла, скорее всего, латуни. Когда я поскрёб его ножом, обнаружилась выдавленная в металле надпись латиницей. И цифры – «1808».

Я передал находку Толику. Он повертел её в руках и обалдело воззрился на меня. Парни-поисковики тем временем извлекли на свет божий ещё две… нет, не винтовки – солдатские ружья, фузеи, мушкеты. Называйте, как хотите, всё будет верно.

И что же, спрашивается, мы нашли?

Это и была скамейка. Сосновая, и явно не из «Икеи» – выкрашена масляной краской в цвет, который принято уклончиво именовать «детской неожиданностью». Скамейка вместе ещё с тремя точно такими же стояла, образуя полукруг, перед печкой-голландкой – чугунная дверца топки распахнута настежь и слышно, как внутри гудит пламя. Значит – тяга отличная, да и дров тут не жалеют. Вон они, сложены аккуратной горкой на стареньком верёвочном коврике рядом с кочергой и железным, на длинной ручке, совком для золы. Других источников света в комнате нет – маленькие окна занавешены пёстрыми, в цветочек, тряпками, одинокая лампочка в жестяной тарелке под потолком не подаёт признаков жизни.

– Никит, знаешь, за что Онегин застрелил Ленского? – спросил кто-то справа. – За то, что держал тару!

Смех. Ребята и девчонки сидят на лавочках и радостно гыгыкают в ответ на бородатую шутку. Я обалдело смотрю на собственные руки: в одной большая, бутылка тёмно-зелёного стекла – «огнетушитель» ноль-семь литра, с рыжей этикеткой, на которой значится «Портвейн белый «Агдам». В другой – стакан. Гранёный. Край сколот, и надо быть осторожнее, если не хочешь порезать губу.

Стоп… какой ещё «Агдам»? В последний раз я пил эту бормотуху в самом начале девяностых, после чего она сразу и навсегда пропала с московских прилавков.

Словно во сне набулькиваю в стакан мутно-жёлтой жидкости примерно на две трети и пускаю вожделенную тару дальше, по кругу. Попутное наблюдение – руки не мои. То есть, мои, вон, даже рубец на тыльной стороне ладони, полученный классе в девятом на уроке труда на месте – и всё же не мои. Слишком молодые, слишком свежая кожа, слишком мало на ней шрамов, уже других, приобретённых за следующие лет тридцать с хвостиком…

«…за тридцать? Позвольте, а сейчас-то мне сколько? И кто эти люди, что сидят рядом, хлещут гадостное азербайджанское пойло и весело ржут над незатейливыми шутками, бородатыми, что твой дядька Черномор?..»

– Кто «Агдам» сегодня пил, тот девчатам будет мил! – объявляет под всеобщий смех сосед слева. Судя по горбатому монументальному носу и явственному акценту – сам уроженец солнечного Закавказья.

Да ведь я его знаю! Ну конечно: Рафик Данелян, с которым я пять лет кряду просидел в одной аудитории – сейчас ему на вид лет двадцать, не больше.

«…помнится, Рафик был на год старше. Значит, мне сейчас?..»

На этом сюрпризы не заканчиваются. Какое там! Напротив скалится во все тридцать два белоснежных зуба Далия. Она из Алжира, учится в Союзе, как и её соседка Матильда, гостья из солнечной из Болгарии. В сердце что-то ворохнулось и замерло – нет, не время, потом…

Рядом с девушками с комфортом устроился наш комсомольский вожак, секретарь комитета комсомола курса. В руках у него, конечно же, гитара, и он, кончено же, пытается всучить её соседу справа – тот упирается, поскольку руки заняты ещё одним «огнетушителем» и жестяной эмалированной кружкой. Впрочем, сопротивление долго не продлилось: хлебнув от души животворного напитка, но взял гитару и завёл «Лыжи у печки стоят».

Кстати, лыжи тоже есть: солидная их охапка стоит в углу, и на одной из пар, красных с белой полосой и надписью «Karjala», крупно, неровными буквами выведено «спорт. каф.» и одинаковые двузначные номера. Институтский инвентарь выданный для похода, ага… Рядом пучок лыжных палок – таких же допотопных, с железными кольцами на брезентовых ремешках. Тоже, надо полагать, казённое имущество.

За лыжами, которые у печки, следует бодрая «Вот это для мужчин – рюкзак и ледоруб», потом «Кожаные куртки» – а чего ещё ждать от нашего покорителя вершин и ледников? Тем не менее, с удовольствием подтягиваю, на миг отодвинув в сторону собственные проблемы. Когда-то я и сам пел эти песни – и у костра, и вот так, на вечерних посиделках.

– Никита, пшепрашем, спой…

Гитару мне в суёт Гжегош, наш третий иностранец, студент-поляк из Гданьска. Ну, раз уж люди просят…

Понятия не имею, почему я выбрал именно эту песню. Может, дело в том, что попросил спеть именно Гжегош?

Быстрый взгляд налево, на поляка – челюсть у того медленно отвисает.

«…не ожидал? Если честно – я тоже…»

«Сон о Польше» Марк Мерман напишет только ещё лет через… я даже не знаю, сколько. Сам я, если память не изменяет, услышал эту песню году эдак в две тысячи пятом-шестом. Остальных тоже проняло – замерли, не издают ни звука, и даже об «Агдаме» забыли.

Удивление Гжегоша мне понятно: одно дело «Агнешка» Окуджавы, где отношение поэта к не самым простым моментам польской истории замаскированы симпатиями к певице Агнешке Осецкой, и совсем другое – вот это.

"…блинский нафиг, нашёл время музицировать! Впрочем – почему бы и нет?.."

Я передаю гитару дальше по кругу, тянусь к стакану – и тут меня накрывает. Я единым духом опрокидываю в себя «Агдам», ухитрившись при этом не порезаться, и крепко, на этот раз по собственной инициативе, зажмуриваюсь.

«…я что, уже там? Так предупреждать надо…»

И, словно лёгкое дыхание ветра возле уха:

«…а то тебя не предупредили!..»

«…Нет, это уж точно глюки. Или я попросту, без затей, спятил?..»

Решительно отбираю у Рафика огнетушитель – это дело срочно следовало немедленно осмыслить. Единственно доступным в данный момент способом.

…конечно, я вспомнил этот поход. Сразу, и своей собственной памятью – ходя, поди, разбери, которая её часть принадлежит мне-первому, студенту – а которая мне-второму, пришельцу из двадцать первого века? Как-никак, воспоминания, те, что датируются раньше текущего момента, общие – а значит, и проблемы, как таковой, нет. Считаем для простоты, что этот блок воспоминаний… скажем так, обновился. Перезагружен.

Так понятнее? Мне, признаться, не очень.

Странно было оказаться здесь снова – помнится, когда я в той, прошлой жизни, в последний раз приехал сюда, от старого совхозного ДК осталась только пустая, выгоревшая изнутри коробка. Пожар, как мне рассказали, случился годом раньше. Тётя Даша умерла, не выдержала крушения дела всей своей жизни. Я торопился, надеялся успеть на похороны – и опоздал всего на два дня…

Я не стал задерживаться ни на один лишний час. Зачем – если всё, что привлекало меня сюда, стало остывшими угольями на пепелище, а единственный родной человек лежит на поселковом кладбище под невысокой цементной пирамидкой с жестяной звездой?

Но – к делу. На дворе декабрь семьдесят девятого. Год до обещанного Хрущёвым коммунизма, вьетнамо-китайская война началась и закончилась, советский ограниченный контингент уже в Афганистане, Высоцкий ещё жив, в следующем году состоится Олимпиада-80.

Это здесь пресловутая «точка бифуркации»? Если да – то у меня, признаться, фантазии не хватает вообразить, что я могу тут сделать…

Я – это Басаргин Никита Витальевич, студент второго, курса. А поход – не что иное, как способ по-быстрому заработать зачёт на кафедре физкультуры и спорта, куда я в течение этого семестра наведывался удручающе редко. Организация похода и засчитывается, как посещения занятий за весь семестр – поскольку именно я проложил маршрут, собрал группу (пять ребят и три девчонки – плоховато с модным в иные времена гендерным равенством) и главное – договорился с тётей Дашей о том, что её ДК послужит нам в качестве центральной точки маршрута. А заодно, места, где можно без помех справить подступающий Новый Год. Впереди у нас, как и у прочих студентов Страны Советов, сессия с её неизбежной зубрёжкой и нервотрёпкой, так что некоторая передышка лишней точно не будет.

Нет, старший в походе не я. Его нам назначили от кафедры – собственно, такой же, как и мы, студент, только на два курса старше. Он занимается в институтской альп-секции – в силу чего относится к нам, чайникам, свысока: кормит туристическими и альпинистскими байками, кое-как бренчит на гитаре и, не стесняясь, спихивает на нас любую работу. Это было бы ещё терпимо, начальство есть начальство, если бы обаяшка-альпинист не был уверен в своих исключительных правах на внимание всей женской части нашего маленького коллектива. В тот раз дело, помнится, дошло даже до лёгкого мордобоя – неотразимый «руководитель» решил подкатиться к Мати, с которой у нас как раз кое-что начало складываться, и с первой же попытки получил по физиономии. Причём, сначала от неё, потом уже и от меня.

Мати, Мати… да, я осознаю, что попал сюда не для того, чтобы расчёсывать ностальгические болячки – но что делать, если, поймав взгляд её тёмно-ореховых глазищ, я ощутил, как сердце бешено заколотилось и колени сделались ватными?

Ладно, с этим будем разбираться позже. Сегодня, если верить календарю, стоящему на тётиДашином столике – тридцать первое декабря. На дворе темень, в большом сугробе напротив крыльца торчит ёлка, украшенная самодельными бумажными гирляндами и игрушками, взятыми из запасов клуба. Предполагается, что, послушав по старенькой ламповой радиоле «Урал» бой курантов, мы устроим вокруг неё праздничные пляски. Соорудили во дворе мангал из ржавой железной решётки и кирпичей. Раскочегарить его предполагается позже – под «Агдам» и чачу (трёхлитровую банку с этим напитком, гостинец из родного Степанакерта Рафик захватил с собой) жареные на угольях сосиски и хлеб должны зайти на «ура»…

А пока – в помещении библиотеки тихо и уютно. На стенах молчат портреты Белинского, Достоевского, Лермонтова и Пушкина; белеет в «красном углу» гипсовый бюстик Ленина. Из-за приоткрытой двери на дощатый пол падает колеблющаяся полоска тусклого света, несутся голоса – предновогоднее «застолье» в разгаре. Мне туда… не то, чтобы не хочется – просто я ещё не готов. Надо собраться с духом, привести в порядок воспоминания – тогда можно и присоединяться к остальным.

Я медленно прошёл между стеллажами. Полки, плотно уставленные книгами; то тут, то там между корешками торчат куски картона с большими буквами алфавита. Я бездумно провёл пальцем по разноцветным корешкам – и словно запнулся. Болотно-зелёный коленкор, потускневшее золотое тиснение: четырнадцатитомник Льва Толстого! Четвёртый том, пятый шестой… Седьмой я вытащил – именно его не хватало на извлечённой из того лесного озерка телеге. Всё правильно, карманчик на месте, как и читательская карточка, сплошь исписанная датами и фамилиями. Граф Толстой явно пользуется у посетителей клуба популярностью. Или дело в том, что «Войну и мир» проходят по школьной программе?

– Никит, ты где пропал, да? Пять минут до Нового Года!

Дверь скрипнула, на пороге возник Рафик Данелян. Я кивнул, попробовал воткнуть книгу на место – неудача, ряды болотно-серых переплётов сомкнулись в несокрушимую шеренгу, словно гренадеры Пьера Камбронна при Ватерлоо.

– Ну, чего ты там копаешься?

– Да, Рафик-джан, уже!

Сую книжку за пояс (зачем? А кто меня знает? Машинально.) и иду к двери.

В три часа пополудни маленький отряд поручика Ростовцева покинул расположение части и на рысях двинулся по Смоленской дороге к западу. Миновали арьергардные заслоны, помахали рукам донцам из казачьего полка Иловайского, и через две версты свернули на просёлок, ведущий на юг, к большому селу Вырубову, известному по всей Смоленщине торговлей юфтью. Оттуда, тоже просёлками, поехали на запад, в сторону Бобрищ.

В «вылазку» отправились впятером. Сам Ростовцев, корнет Веденякин, шестнадцатилетний безусый юноша, только неделю, как прибывший к эскадрону, и прапорщик барон Вревский. Урождённый австриец, чей титул был подтвержден в пределах Российской Империи указом Государя от 1808-го года, отбился от своего полка при отступлении от Смоленска, пристал к сумцам и, не желая сидеть без дела, напросился с поручиком, к полуэскадрону которого был временно приписан. Кроме них, в маленький отряд входили денщик Веденякина и ординарец самого Ростовцева; последний, сорокалетний седоватый вахмистр с висячими на венгерский манер усами, которого Ростовцев уважительно именовал Прокопычем, вёл в поводу косматую, как дворовый пёс, калмыцкую лошадку, навьюченную всяким необходимым припасом.

Вооружились основательно: у каждого пара пистолетов в ольстрах и сабли. Вревский прицепил на панталер драгунское ружьё; у самого же Ростовцева вместо положенного по штату карабина – их ещё в начале кампании было велено сдать для спешно создаваемого ополчения – имелся трофейный французский тромблон с бронзовым, заканчивающимся раструбом стволом для стрельбы крупной дробью.

По совету полковника все пятеро переоделись в нестроевое, надеваемое обыкновенно на биваках платье – рабочие, перешитые из ношеных доломанов, куртки, полотняные штаны, белые, похожие на картузы, фуражные шапки да лёгкие плащи-пыльники из парусины. От обычного гусарского великолепия на виду оставили только вальтрапы с вышитым императорским вензелем. У офицеров душа не лежала прятать мундиры в саквы, но, здраво рассудив, они признали правоту эскадронного командира. На просёлках, вдали от Смоленского тракта имелся немалый шанс нарваться на мужичков, подкарауливающий неприятельских фуражиров – а те не станут разбирать, французские мундиры на объектах их интереса, или наоборот, русские. Увидят расшитые шнурами ментики и кивера с репейками и этишкетами – и за вилы. Доказывай потом, что ты свой…

Ехали скоро, чередуя строевую рысь с шагом, чтобы не изнурять лошадей. Солнышко под вечер припекало не так люто, пыль на дороге прибил утренний дождик, так что можно было позволить себе развлечься беседой.

Обсуждали нового командующего; говорили, что он, по слухам, отказался от мысли дать генеральное сражение у Царёва-Займища – позиция не понравилась, – и собирается отступать дальше, в сторону Можайска.

Веденякин между делом поведал, что накануне встретил своего приятеля, служившего в первом батальоне Ахтырского гусарского полка. Так тот рассказывал, будто бы их батальонный начальник, известный всей армии стихотворец и отчаянный сорвиголова Денис Давыдов намеревается предложить князю Багратиону сформировать армейский партизанский отряд – и сам готов его возглавить, имея целью разбивать французские обозы, ломать мосты, трепать аванпосты и охранения. В общем, – изобретательно и разнообразно гадить супостату, не давая ни минуты спокойного житья. Прапорщик заявил, что подобная партия месяц назад была уже создана по инициативе Барклая-де-Толли; командовать ею поручили генералу Винцингероде. Потом принялись обсуждать затею Давыдова, припомнив попутно упомянутые в уставах Петра Великого корволанты и ранние, ещё времён царя Алексея Тишайшего, ертаулы – подвижные воинские отряды, выдвигаемые как для ограждения основных сил от разведки неприятеля, так и для перехвата его снабжения и диверсий по тылам.

Николай под конец заявил, что всё бы, кажется, отдал за возможность попасть в такой отряд. Веденякин ответил что Давыдов, конечно, отдаст предпочтение своим ахтырцам, а если кого и возьмёт, то казачков. Оно и понятно: без станичников в деле, требующем особенного, отличного от строевой службы, навыка, никак не обойтись.

И – за разговорами проворонили момент, когда из-за поворота дороги навстречу выехали два всадника в чужих тёмно-зелёных мундирах.

– Никита, можно тебя на минутку?

Это тётя Даша. Вчера вечером она помогала девчонкам с подготовкой новогоднего застолья, а потом, часа за полтора до праздничного боя курантов ушла к себе. Мол, «что я у вас, молодёжи, под ногами путаться буду, посижу одна, «Голубой огонёк» посмотрю…». Ага, как же, одна! Я, едва услышал на заднем дворе клуба тарахтение тракторного дизеля, как всё понял.

…я запомнил тётю Дашу по последнему своему визиту, когда ещё застал её живой – маленькая, высохшая, седая, как лунь. Но то было в самом конце восьмидесятых, а сейчас – это вполне свежая пятидесятипятилетняя женщина. Не горбится, говорит живо, и на старческие болезни не жалуется – рано, какие её годы… А ещё у неё имеется «сердечный друг» – механизатор дядя Вася, работающий в том же совхозе. Они сошлись, когда тот, похоронив и оплакав жену, стал искать утешения. Дяде Васе пятьдесят два года от роду, и он тоже ещё вполне-вполне – я как-то видел, как он в одиночку менял заднее колесо трактора, а ведь оно весит хорошо так за центнер. Трактор этот, «пердунок» Т-16, с кузовом впереди кабины, стоит сейчас на заднем дворе ДК, нагруженный тремя двухсотлитровыми бочками соляры. Горючку было велено доставить на птицеферму, для аварийного дизель-генератора. Совхозное начальство решило принять меры по случаю обещанного в сводке погоды снегопада, который может привести к обрывам линии электропередачи.

До пункта назначения в тот вечер дядя Вася так и не доехал, завернул по дороге в ДК, где уже собирались праздновать мы. А там – слово за слово, стакан за стаканом… в общем, сейчас дядя Вася отсыпается в тёткиной комнате, понятия не имея, что творится вокруг.

Его храп я и слышал, когда мы шли по длинному коридору, в который, кроме двери тёткиной комнаты (после смерти мужа она перебралась жить сюда) выходят ещё несколько – кухня, кладовка, кинобудка. Но тётя Даша вела меня к самой дальней, за которой – и это мне тоже было хорошо известно – располагался краеведческий музей.

Любимое детище её покойного супруга, когда тот, выйдя на пенсию с поста директора совхоза, стал заведовать местным домом культуры. По сельским меркам – серьёзный очаг культуры, о чём свидетельствуют многочисленные грамоты в рамочках, от районного и областного Культпросвета и Вяземского райвоенкомата. Последнее – из-за того, что немалая часть экспозиции посвящена именно Великой Отечественной войне.

Но есть и кое-что другое. Я привычно остановился перед портретом, висящим между окнами, напротив стены сплошь завешанной иконами из сгоревшей в конце сороковых местной церквушки. Надпись на бронзовой табличке гласила «Полковникъ отъ кавалеріи графъ Никтита Ростовцевъ». Ты смотри, тёзка.

С картины смотрел немолодой мужчина в мундире мариупольских гусар, судя по кое-каким деталям – поздний период царствования Николая Первого. Весь увешан крестами, среди которых попадаются и заграничные. Отдельно, на левой стороне груди целая наградная колодка. Три серебряных медали: прусская «медаль для комбатантов 1813–1814 годов», российская медаль «В память Отечественной войны 1812-го года» и медаль «За взятие Парижа 19-го марта 1814-го года».

Если верить поясняющей табличке – портрет помещика, владельца имения, к которому относилась некогда и деревенька Бобрищи. А молодец тёзка, не бегал от войны. Такой иконостас можно собрать, только проливая собственную кровь.

Я пригляделся. На табличке указаны годы жизни: 1789 -13 (25) октября 1854-го года. Последнее, между прочим – не что иное, как дата несчастливого для русской армии сражения при Балаклаве…

Скрежетнул, поворачиваясь в замке, ключ. Я обернулся – тётя Даша отпирала железную дверь, спрятанную за большим стендом с цветными схемами Вяземской операции 1941-го года. Если память мне изменяется, за дверью располагается крошечная кладовка – там, в железном несгораемом ящике хранятся «особые фонды» музея.

Гжегош помял ассигнацию в пальцах, посмотрел на просвет. Поднёс к самым глаза и сощурился, вглядываясь в что-то совсем уж мелкое.

– Знаете что? Эта ассигнация – не настоящая, поддельная. Такие печатали перед вторжением Наполеона в Россию.

Я поднял брови. Не то, чтобы меня это удивило – я, конечно, знал, что в обозе Бонапарта границы Российской Империи пересекли десятки тысяч фальшивок, сработанных в парижских типографиях. Но в руках их ни разу не держал, только видел в музеях. А уж чтобы вот так, с ходу определить…

– Откуда знаешь, а? – спросил Рафик. Вместо меня спросил. И хорошо…

– Брат увлекается нумизматикой. – ответил, ничуть не смутившись, поляк. – Ну и я тоже немного разбираюсь. Даже монографию на эту тему прочитал – здесь, в Москве, в Ленинке. Смотрите…

Он положил ассигнацию на середину стола, так, чтобы было видно всем.

– У французских подделок бумага плотнее, чем у русских оригиналов. И защитные знаки у них сохранялись лучше, а на подлинниках – быстро истирались, и их было не разобрать. Но нам сравнить не с чем, а потому взгляните вот сюда…

– Ассигнации заверялись тремя подписями – две, директора банка и кассира, на лицевой стороне, и ещё одна, советника правления банка – на оборотной. Писали от руки, чернилами, которые со временем выцветали и становились коричневатыми. А эти сделаны типографским способом. Если присмотреться – заметно.

Я склонился к бумажке. Действительно, подпись тёмно-синяя и читается вполне ясно.

– Ну, и самое явное: орфографические ошибки. Они встречаются не на всех поддельных ассигнациях, но нам повезло.

Он показал кончиком карандаша на верхнюю строчку. Ребята склонились, разглядывая текст.

– Точно! – обрадовался Гнедин. – Буква «л» вместо «д» в слове «государственной». Вот же жопорукие, а ещё европейцы!

– Французы частенько путали эти две буквы русского алфавита. – снисходительно пояснил Гжегош. – Вот и на другой – «холячею» вместо «ходячею». Как видите, признаки очевидны, не ошибёшься.

Что-то звякнуло. Мы обернулись. Мати подковырнула кончиком ножниц подкладку трофейной шапки – и извлекла оттуда небольшой свёрток.

– Тут монеты, тоже старинные!

Гжегош на правах уже признанного эксперта сгрёб находку.

– Медные – русские. – объявил он после небольшой паузы. – Пять полушек и два алтына, это трёхкопеечная монета. Серебряные – французские, достоинством в один франк.

– Настоящие? – заинтересованно спросил Гнедин.

Поляк покрутил монету в пальцах, потом поскрёб кончиком ножа.

– Вроде, серебро… да. Настоящие.

Пока они занимались нумизматическими изысканиями, я завладел бумажкой, в которую монетки были завёрнуты. И – не сдержавшись, присвистнул, стоило только разобрать бледный печатный текст.

Афишка – так в те далёкие времена называли объявления, распространяемые официальными властями. Их расклеивали на афишных тумбах, на заборах, стенах домов, раздавали на рынках. Грамотными, конечно, были далеко не все, но обычно находился кто-то, способный прочесть афишку собравшимся людям вслух. Что до крестьян – они, раздобыв «казённую гумагу» везли её в деревню, чтобы попросить разобрать мудрёные буковки дьячка местной церкви или барского управляющего.

Конкретно эта афишка сообщала, что «обывателямъ и крестьянамъ Смоленской губерніи при приближеніи супостата уводить скотъ, прятать запасы хлѣба и фуража, а ежели нѣтъ такой возможности – предавать огню вмѣстѣ съ амбарами и овинами. А если кто станетъ съ непріятелемъ торговать и доставлять ему разныя припасы, то таковымъ…»

Что именно ожидало тех, кто посмеет пойти поперёк грозного указа, так и осталось непрояснённым – нижний край с частью текста был косо оторван. Зато сохранилась половинка типографски отпечатанного двуглавый орёл и часть подписи: «Генералъ-губернат…»

– Значит, мы всё же оказались в 1812-м году… – медленно произнёс комсомольский вожак. – Вот же не повезло, у меня пятого января неплохое дельце намечалось…

Я едва не выматерился. Вот она, натура фарцовщика: вокруг такие чудеса творятся, а он о своих мелких гешефтах.

– Да. – отвечаю. – Он самый и есть, скорее всего, конец августа. Смоленск взят, Вязьма сдана без боя. Русская армия отступает к Можайску, и совсем скоро должна состояться Бородинская битва.

– Почему ты решил, что Смоленск и Вязьма уже под французами? – осведомилась тётя Даша. Когда мы вернулись в клуб, она на минутку отлучилась к своему ненаглядному Васеньке, и теперь сидела за столом вместе с нами.

Я пожал плечами.

– Простая логика. Крестьяне эти, похоже, возвращались с рынка – в нарушение приказов из этой вот самой афишки. Обычное время по тем временам, кстати – французы, конечно, могли ограбить деревню, но с теми, кто привозил провиант в занятый ими город, обращались вполне комильфо. И даже платили за продукты.

– Фальшивками! – хмыкнул Гнедин.

– Ими самыми. Но и звонкой монетой тоже, иначе, откуда у мужичков французское серебро? Ну и натуральный обмен никто не отменял. Та же манерка с водкой – наверняка выменяли у солдат, чтобы назад возвращаться не насухую.

– А почему те быдлаки… крестьяне, то есть, были одеты, как оборванцы? – Гжегош показал на шапку. – У них тут дуже пеньонзов… куча денег, по тогдашним-то меркам, а сами в рванье!

Я вздрогнул. Остальные-то, может, и не в курсе, но мне-то отлично было известно, что слово «быдлак» – это вовсе не «крестьянин». «Ублюдок», «скотина» – вот, значит, и выглянул на свет вельможный пан Пшемандовский, чьи предки хлопов отродясь за людей не считали.

– Ну, это-то понятно. – сказала тётя Даша. Она завладела обрывком афишки и внимательно рассматривала текст. – Во-первых, в деревнях все примерно так и ходили. У нас в музее есть экспозиция, можете поинтересоваться. Была, конечно, одёжка и понаряднее, из хорошего сукна, даже камки, но её больше на престольные праздники надевали. А тут – с чего им, спрашивается, шиковать? Наоборот, победнее оделись, прежде чем ехать в захваченный пришельцами город. Рассуждение простое: караульные увидят справно одетых мужиков, обыщут тщательнее, чем других, да и обдерут, как липку. А то и где-нибудь на просёлке мародёры позарятся. Если кафтаны и шапки хорошие, богатые – значит, и мошна не пуста, верно?

Я кивнул. Соображает тётка, ничего не скажешь. Одно слово – краевед.

– Уверен, они и лошадь поплоше нарочно выбрали. У французов сильная убыль конского состава, и справную конячку наверняка бы отобрали. Под седло, крестьянская кляча, конечно, не годится, а вот пушки таскать или телеги обозные – вполне.

Тётка встала.

– Надо бы в книгах посмотреть, уточнить даты. В Большой Советской Энциклопедии большая статья о нашествии Бонапарта на Россию, там и схемы движения войск есть. Хотя, кончено, на них наш совхоз – деревня Бобрищи, то есть, – наверняка не отмечен.

И тут меня торкнуло. БСЭ, значит?.. Как наяву возник перед глазами тюк с книгами, извлечённый из лесного озерка…

– Схемы, шмемы… – Рафик хлопнул ладонью по столу так, что сидящая рядом Далия вздрогнула и покосилась на него с опаской.

– Разведать надо, ара! Сейчас коня заседлаю, и двинем…

– Так седла же нет! – сказал Гжегош.

– А нам что, на скачки, а? Сложим в несколько раз одеяло, накинем сверху, подпругу соорудим из чего-нибудь…

– А ты умеешь верхом?

– Обижаешь, ара! Горец я, или где?

«…так, пора вмешиваться в процесс стратегического планирования…»

– Никаких верховых прогулок. – говорю. – В кладовке стоят три велосипеда, на них и поедем. По лесным тропкам и просёлкам – самое то. ТётьДаша, можно?..

– Конечно, Никита. – она улыбнулась. – Велосипеды хорошие, только цепи надо подтянуть и шины накачать. Насос у одного на раме, кажется…

– Ну, тогда… – я обвёл спутников взглядом. – Рафик, ты со мной. Третьим… ладно, решим, когда с великами разберёмся. Гена, пока меня нет, остаёшься за старшего. ТётьДаша, выдай ему карабин и пару обойм, хорошо? Генка – парень толковый, в армии служил, с оружием обращаться умеет.

Тётка кивнула. Гена, услыхав меня приободрился. Гжегош сердито сверкнул на меня глазами, но смолчал. Что, пан Пшемандовский, обидно, что вас обошли выбором? Ну, извините, нет к вам доверия… пока.

– Слушай, а чего это ты распоряжаешься? – влез «альпинист». Странно, до сих пор он предпочитал отмалчиваться… – Между прочим, это меня назначили старшим группы, официально!

В ответ я ухмыльнулся и как бы невзначай положил ладонь на рукоять нагана. Претендент на власть немедленно стушевался.

– Вообще-то, старшая тут я. – кротко заметила тётя Даша. – И по возрасту, и в жизни повидала побольше вас всех, вместе взятых. Да и клубом тоже я заведую, если кто забыл. Но насчёт Никиты – я «за», пусть командует. Девочки… – она повернулась к Далии и Мати, – надо бы произвести ревизию наших продовольственных запасов. Поможете? А вы… – кивок Гжегошу и остальным парням, – чем собачиться тут, ступайте на задний двор. Там Василь Семёныч бочки с соляркой хочет с трактора скатить и припрятать от греха в подвал. Потому как, если Никита прав – больше топлива нам взять будет неоткуда.

«…замечательная у меня всё-таки тётка!..»

– Дурачьё вы тёмное, лапотное! Завтра, а то и сегодня здесь будет отряд французских фуражиров – ограбят дочиста, а кого и убьют! Собираться надо и уходить, а вы бунтовать удумали!

Корнет Веденякин, вовремя осознавший, что если позволить действовать Ростовцеву говорить, дело может принять скверный оборот, попытался взять роль посредника на себя. Пока получалось у него неважно – мужики переминались, переговаривались, но продолжали гнуть свою линию.

– Ничо, барин, как-нибудь переживём мы хранцуза. – заговорил Аким. – Давеча вот, мужики из Куркина приезжали, так у были енти… фужеры. Сказывали: обходительные, дурного не делали, за взятое заплатили без запроса казёнными бумажками. Даже серебро, говорят, давали. Так чего ж нам от них бежать?

– На каторгу захотел? – взревел, не выдержав, поручик. – За соспешествование и всякое иное содействие врагам престол-отечества Сибирь полагается, навечно!

– А ты не пужай, барин. – насупился староста. – Мы, чай, пуганые. Своих, так и быть, забирай, мешать не станем. А нас не замай, сами как-нибудь…

Веденякин покосился на Ростовцева. На того было страшно смотреть: на почерневшем лице ходили багровые пятна, из-под густых бровей глаза метали молнии, пальцы судорожно сжимали рукоять сабли.

«…ну, сейчас начнётся! Аким, подлец, уверен в себе – вон, даже шапку не снял перед господами…»

Корнет не ошибся. Поручику до зубовного скрежета хотелось прямо сейчас, без промедления, перепороть дюжину зачинщиков, а коли станут сопротивляться – вздёрнуть на осине.

– Так они, небось врут, эти куркинские!

– Не… – Аким помотал головой. – Они бумажки показывали, которые эти… сигнации. Настоящие, новенькие, ажно хрустят!

– Настоящие и нет – тебе-то почём знать? – презрительно усмехнулся корнет. – Позаритесь – потом не жалуйтесь, что остались без портков!

– Не боись, барин, не будем. А вы езжайте себе с Богом, не доводите до крайности…

Эта неприкрытая угроза, как и нагловатый блеск в глазах старосты, переполнили чашу терпения поручика.

– Ну, хватит болтовни! Ты и ты… – он ткнул пальцем в ближайших мужиков. – Вяжите подлеца, и чтоб покрепче!

Назначенные неохотно вышли вперёд и стали распоясываться – но под тяжёлыми взглядами из толпы замялись и попятились. Это было открытое неповиновение: Ростовцев уже прикидывал, кого рубить первым, когда из-за крайней избы выскочил, размахивая руками, расхристанный, всклокоченный, вопящий во всю глотку мужик.

– Климка, и дядька Пров с сынишкой возвращались из Вязьмы… – захлёбываясь, рассказывал новоприбывший. – Глядь, а на пригорке, там, где бор еловый к самой дороге подходит, дом стоит! Каменный, навроде барского, только поменьше, на крыше загогулина какая-то торчит, из проволоки. И диво-то какое: весь двор снегом завален, ажно по пояс!

– Врёшь… – неуверенно сказал Ростовцев. Мысли о репрессиях его, похоже, оставили. – Врёшь ведь, каналья! Признавайся – те, двое, небось, пьяные, лыка не вяжут?

– Ни-ни, ни синь пороху, вот те крест! – мужик поспешно перекрестился и замотал головой. – А потом, сказывают, люди какие-то чудные из дома того вышли и на них накинулись. Бесы, наверное, а с ними сущая чертовка: кожа бурая, нелюдская, в волосьях козюли[8], лопочет не по-нашему! Ну, мужики, ясно дело, спужались и бежать, даже телегу с конём бросили, болезные… Полдня сидели в лесу, боялись носа показать. Потом пробрались огородами к моей избе, в окошко постучались и всё, как есть, обсказали!

– А что сами-то не пришли? – спросил Веденякин.

– Так это… страху натерпелись, теперь каждого куста боятся. Сомневались: а вдруг те беси уже туточки?

– Надо пойти, глянуть что там за невидаль такая. – решительно заявил Аким. – Вот что, мужики: берите ослопы, вилы и встречаемся у околицы. И Прова с Климкой волоките, пущай покажут…

– А мальца брать?

– Не надо, на кой он нам?

Мужики стали расходиться, неуверенно оглядываясь на Ростовцева со спутниками – те так и не слезли с сёдел, а стояли верхами возле колодца, обычного места деревенских сходок.

Аким обернулся на поручика.

– Вы как, барин, с нами? У вас, вона, и сабли, и пистоли, и даже ружжо имеется. Поможете мужичкам, ежели что…

Картуз – на самом деле, старую солдатскую фуражку без козырька, – она на этот раз стащил с головы и мял в пальцах.

– Эк ты запел… – Ростовцев усмехнулся. – Нет уж, друг ситный: коли бунтовать горазды, то и с бесями сами разбирайтесь как-нибудь. А мне недосуг с вами по кустам бегать. Непременно эти двое пьяные, наплели невесть что. Надо ещё выяснить, за какой такой надобностью они в Вязьму ездили, коли там супостат? Ты, часом, не ведаешь?

Веденякин усмехнулся. Судя по тому, как смутился староста, он очень даже ведал. А может, даже и отправил свои товары вместе с теми двоими – отчего ж не продать, ежели французы готовы платить за провиант серебром и ассигнациями? Мужик есть мужик – дремуч, глуп, что ему страдания Отечества?

Он тронул Ростовцева за рукав.

– В самом деле, поручик, поехали отсюда. Нам ещё ваших вывозить из усадьбы, а фуражиры, и правда, вот-вот нагрянуть могут, ежели, конечно, тот француз не соврал. А зачем ему врать, перед смертью-то?

– Ладно, уговорил… – Ростовцев крутанул на месте коня, едва не снеся крупом старосту – тот едва успел отскочить в сторону. – А тебе, Аким, вот что скажу на прощание…

Он ткнул рукой, с запястья которой, свисала плетёная казачья нагайка, вверх, в облака. Поручик чувствовал, что охватившая его злость на этого, в сущности, неплохого и по-своему неглупого мужика, отступила, и осталась только жалость – жалость к его темноте и жадности, которые, и правда, могут довести до Сибири.

– Господь – он, знамо дело, всё видит, и каждого судит по его прегрешениям. Но то будет после смерти, а покуда жив – найдётся и здесь, кому спросить за все твои грехи. Так что думай, Аким, крепко думай – небось, не поздно пока за ум взяться, покаяться!

– пропел я. – Коня тебе взять не позволили, так хоть кинжалом решил обзавестись?

– Слушай, какие джигиты-шмигиты, а? – немедленно обиделся Рафик. – Я тебе что, грузин, чечен? А нож пригодится – ты, вон, с наганом, Гене винтовку дал, даже у тётки твоей ружьё! А мне что же, с голыми руками ходить? Нехорошо это, брат, нечестно!

«…ну да – Кавказ есть Кавказ, война есть война. Стоит только ею запахнуть, и у любого, даже у интеллигентного армянского студента, руки сами тянутся к холодной стали…» Я вспомнил фотографию, которую Рафик прислал мне в девяносто втором. Улыбающийся, бородатый, в замызганном камуфляже, со «Стечкиным» на боку и РПГ-7 на плече, он позировал на фоне подбитого азербайджанского Т-64. Письмо добиралось до меня долго, не по почте, с оказией – и когда я рассматривал этот снимок, то ещё не знал, что он подорвался на «лягухе»[10] и валяется в госпитале без обеих ног…

Меня передёрнуло.

«…не дай Бог, и здесь нарвётся…»

– А ты тётю Дашу попроси, может, уступит свою берданку? – предложил я. – Правда, на велике с ней будет неудобно – длинная, по спине колотится…

– Просил уже. – горестно вздохнул Рафик. – Не дала. Взамен предложила вот это.

И продемонстрировал длинный штык от чешской винтовки в паяных жестяных ножнах с кожаным кармашком-подвесом на ремень – он-то и напомнил мне песенку Боярского из старой советской комедии. Впрочем, какой ещё старой – «Сватовство гусара» выйдет на экраны только в восьмидесятом. Или его по телевизору покажут?..

«…ох уж мне эти временные парадоксы… надоело до чёртиков. А ведь, если подумать – ещё и суток не прошло…»

– Геночка, скажи, только честно – ты с гранатами обращаться умеешь? С «лимонками» и, к примеру, с РГД-33?

Вопрос поверг парня в замешательство. Ну и библиотекарша – мелькнуло у него в голове, – может, у неё и пулемёт тут припрятан? А гранаты это хорошо, это сила… в умелых руках, разумеется. Но – чего нет, того нет.

– Не умею, Дарья Георгиевна. Я же в железнодорожных войсках служил, считайте, тот же стройбат. Показывали, как запалы ввинчивать, ну и кидал пару раз учебную болванку. На дальность.

– Ладно, проехали. – она махнула рукой. – Ты вот что, спускайся-ка с чердака. Тут, сам видишь, единственное окошко, и выходит оно только на одну сторону. Надо выбираться на крышу, а там ты будешь, как на ладони. У этих… – она кивнула на толпу крестьян, в угрюмом молчании ожидающую у ворот, – могут ведь и ружья найтись, и охотники тоже, снимут, как тетёрку. А внизу можно бегать от окна к окну и держать под обстрелом все подходы к зданию.

– М-м-м… а если они в окна полезут? Во все разом?

– На всех окнах крепкие решётки и ставни из листового железа с навесными замками. Опустим, подопрём изнутри шкафами – с ходу не высадишь.

– А как же тогда стрелять?

– Оставим по одному на каждую стену, кроме торцевой. Там единственное окошко, маленькое и тоже с решёткой. Запрём, заколотим изнутри досками – обойдётся.

– Эй, бесы! – раздалось снаружи. – Это вы, што ль, телегу разбили, добро пограбили и лошадь увели?

– Они, они! – поддакнул кто-то оратору. – Всю, как есть, деньгу, что мы на базаре для обчества за припас выручили, унесли!

– Слыхали? – снова заорал первый мужик. – Теперь, небось, не отбрешетесь! Выходи ответ держать перед православным людом!

– Пьйэрдоле чьйэ, курва мать![11] – донеслось из нижнего окна. – Пшли прочь, Еезус свидетель – кишки всем выпушу, быдлаки!

Грозный гул за окном усилился. Теперь Гена мог разобрать отдельные фразы – увы, не сулившие гостям из будущего ничего хорошего.

– Это он зря… – с досадой прошептала библиотекарша. – Для смоленских крестьян лучше уж бесы, чем поляки. Натерпелись от такого соседства за столько-то веков…

Гена уже карабкался вниз по приставной лестнице. И успел ровно к тому моменту, как толпа, подбодряемая призывами, бить бесей и панов, ринулась на приступ.

К счастью, крестьяне были плохо знакомы с тактикой и предприняли наступление только со стороны фасада. Навстречу им сначала дважды бухнула двустволка, потом Гена один за другим выпустил три патрона, целя, как и было условлено заранее, поверх голов. Боевого духа у атакующих явно поубавилось, а тут ещё «альпинист» приоткрыл входную дверь и выпалил из ракетницы – но не над головами, а прямо под ноги толпы. Пронзительный визг, комок ярко-зелёного огня запрыгал в грязи, рассыпая во все стороны искры. Снова хлопок, визг – красный клубок огня пометался среди перепуганных мужиков, прожигая портки, обжигая ляжки – и перед тем, как упокоиться в луже, поджёг рясу дьячку местной церквушки, который сопровождал борцов с «бесями».

Эта, несомненно, диавольская выходка осаждённых поставила в стратегической наступательной операции жирную точку. Бобрищевцы повернулись и кинулись прочь, оскальзываясь в жидкой грязи, теряя вилы и дубины. Дьячок козлом скакал следом за ними, и его тлеющая ряса оставляла в воздухе дымный след. Гжегош ржал в голос, провожая разгромленного неприятеля нехорошими польскими словами; на крыше грохотал железными листами комсомольский вожак, вторивший поляку сугубо отечественными речевыми конструкциями.

Гена передёрнул затвор, стреляная гильза заскакала по полу. Заглянул в магазин – пусто. И когда это он успел выпустить оставшиеся два патрона?..

Двор был усеян брошенным дубьём, кое-где валялись потерянные в суматохе бегства шапки. Противника в поле зрения не наблюдалось.

Отбились? Гена загнал в магазин новую обойму и нажал на верхний большим пальцем. Трёхлинейные патроны, заранее смазанные и протёртые, один за другим с щёлканьем ушли вниз. Пустую обойму вон, затвор с ласкающим ухо клацаньем становится на место. Можно воевать дальше – только вот, почему-то совсем не хочется…

Скоро ехать по тропе стало невозможно – слишком близко пододвинулись с обеих сторон непролазные кусты, слишком много выбоин и ям лезло под колёса. По моим расчётам до большой поляны, посредине которой стоит усадьба, оставалось не больше трёхсот метров. Так что мы спрятали велики в кустах и дальше шли пешком. Но далеко уйти не удалось – вскоре мы услышали собачий лай, звонкий, заливистый, и – приближающийся. По нашу душу – или местный помещик решил отвлечься от мыслей о приближающейся войне, отправившись на охоту?

Ответ был получен через минуту. Из кустов одна за другой выскочили четыре собаки – не знаю, как называется эта порода, но явно что-то охотничье: гладкошёрстные, бурые с чёрными во всю спину, чепраками, чёрными же висячими ушами и вытянутыми, как у ирландских сеттеров, мордами. Собаки обложили нас, словно загнанного зверя, и принялись облаивать, держа, однако, безопасную дистанцию в три-пять шагов – от их брёха закладывало уши. Оттого, наверное, мы и прозевали подкрепление, явившееся на помощь хвостатому авангарду.

Трое мужчин, одетые куда добротнее деревенских жителей. Тот, что постарше, лет сорока-сорока пяти с окладистой с проседью чёрной бородой, был облачён в казакин – короткий, тонкого сукна, с невысоким стоячим воротником. За поясом у него торчал длинный охотничий нож в тиснёных кожаных ножнах. На ногах – хорошие сапоги, в руках кремнёвое ружьё, явно восточной работы, с ложем, инкрустированным бисером и тонкой медной проволокой. И ствол его, направляемый недрогнувшей рукой, смотрел мне прямо в живот.

Одежда бородатого было победнее, но всё равно – куда там бобрищевским! Один тоже вооружился ружьецом, правда, покороче и попроще; арсенал второго составляло короткое копьё с поперечиной под широким наконечником. Медвежья (или кабанья, кто их разберёт?) рогатина? Значит, всё же охотники?

– А ну, не балуй! – строго сказал бородач, заметив движение к рукоятке нагана. Я поспешно отдёрнул руку: не хватало получить в живот горсть свинцовой сечки – или чем он там заряжает свой карамультук?

– Их сиятельство молодой граф Никита Андреич велели обойти дозором усадьбу – и видать, не зря, коли вы тут шлёндраете! Сенька, – обернулся он к одному из спутников, – дуй в рожок, дай знать их сиятельству, что мы тут с добычей!

«…ага, значит всё же караульщики. Скорее всего, егеря или псари этого самого графа. Ну, мы попали…»

Я покосился на Рафика. Армянин, к счастью, не пытался хвататься за свой кинжал – видимо, был слишком ошарашен неожиданным появлением «дозорных».

Владелец рогатины снял с кожаного ремешка закрученный бубликом охотничий рожок и издал несколько громких немелодичных трелей. В ответ в отдалении прозвучал другой сигнал.

– Вот и ладненько. – удовлетворённо сказал бородач. – Чичас молодой граф с друзьями своими прискачут, ему и обскажете, кто вы такие и чего вы сюда припёрлись, да ещё с бабой! Вот что, мил человек, дай-кось сюда пистолю. И ты, абрек, – он зыркнул на смуглого Рафика из-под кустистых, в стиле «дорогого Леонида Ильича», бровей, – ножик свой вынь как есть, в ножнах. А будет кто упираться – как Бог свят, заеду в рожу!

Процедура капитуляции не затянулась. Библиотекарша, правда, сдавать двустволку отказалась: «я её, как конники появились, в сортир на заднем дворе бросила, вместе с патронами. Прямо в очко. Можешь пошарить, если охота…» Гжегош не стал связываться с полоумной тёткой – плюнул и отошёл прочь.

Зато с «альпинистом» хлопот не было. Тот был настолько деморализован, что по первому требованию отдал ракетницу вместе с боекомплектом. Гжегош с помощью Далии – алжирка, похоже, воспринимала происходящее как весёлое приключение, а услыхав о французах, и вовсе оживилась, – соорудил из скатерти и ручек от швабр три белых флага. Два он просунул сквозь оконные решётки, выждал две минуты и осторожно выглянул наружу. Крестьяне к тому моменту уже разбежались; тогда он взял третий флаг, осторожно, стараясь не делать резких движений, открыл дверь – и, спиной ощущая тяжёлые, недобрые взгляды Гены и библиотекарши, шагнул на крыльцо.

Я дёрнулся и зашипел сквозь зубы, когда ординарец плеснул на рану из зелёного полуштофа.

– Полегче, Прокопыч! Не видишь – того гляди, сомлеет человек!

Это Ростовцев. Несмотря на суету сборов, охватившую усадьбу, он счёл нужным присутствовать при перевязке раненого, то есть меня. Рана, к слову, пустяковая – пуля прошла по касательной выше локтя, оставив то, что судебные медики именуют «минус-ткань» – отсутствие небольшого куска плоти. Куда хуже было бы, если бы ранение было сквозное, не говоря уж о раздробленной плечевой кости. Медицина здесь в аховом состоянии, и заполучить заражение даже от такой пустяковой раны – дело самое обыкновенное. Кстати, о медицине…

– Чего там – сомлеет… – пробурчал под нос недовольный Прокопыч. – Только хлебному вину зряшный перевод – унутрь его, проклятущее, надоть, унутрь!

Да, антисептика здесь явно не на уровне. Предпочитают анестезию, причём тем же самым продуктом. А ведь толковое предложение…

Я завладел полуштофом и сделал большой глоток. Ординарец одобрительно крякнул.

– Прокопыч, подай-ка пузырьки – вон те, что на столе, на подносе…

Это мой запас медикаментов. И не из положенной туристической группе аптечки, а из собственной нычки, спрятанной в рюкзаке.

Пузырёк с перекисью водорода, другой, со стрептоцидом, несколько упаковок всяких таблеток, пара пачек с индивидуальными пакетами в хрусткой коричневой бумаге. Одним из них сейчас и собирается воспользоваться Прокопыч, и я беспокойно верчусь на табурете, кося взглядом на содранную и брошенную на пол упаковку – а ну, как кому-нибудь придёт в голову поднять её и разобрать надпись?

Впрочем, чего уж там, как говорится – снявши голову по волосам не плачут. «Вещдоков» у Ростовцева и без этикеток предостаточно: и наган и велосипеды, и много чего ещё; и если он до сих пор не уделил им внимания, то лишь из-за того, что стремится поскорее увезти родителей и сестру подальше от французов, захвативших ДК и явно нацелившихся на Бобрища. Кстати – почему они до сих пор не добрались до усадьбы? Расстояние тут сущий пустяк, даже неспешной рысью можно покрыть его, самое большее, за полчаса…

Но – вернёмся к медицине. Прокопыч протянул мне пузырьки, каковыми я немедленно и воспользовался: сначала плеснул на рану перекисью (Прокопыч выпучил глаза и мелко закрестился, когда прозрачная жидкость вскипела, запузырилась белёсой пеной), после чего – присыпал порошком из второго пузырька.

– Теперь бинтуй.

С этой задачей ординарец справился легко, сказалась большая практика. Дело житейское – в иной сабельной сшибке можно получить десяток сабельных ударов, и далеко не каждый хотя бы прорубит сукно мундира и кожаные ремни амуниции – чего уж говорить о более серьёзном ущербе? Известны случаи, когда кавалерист выходил их боя с дюжиной, а то и больше, подобных порезов и царапин, оставленных вражескими клинками, и на следующий день вновь красовался в седле. К полковому лекарю в таком случае обычно не обращались. Зачем? Обругает за бабскую мнительность – и будет прав, что характерно. Так что обходились собственными силами, а так же полосками холста, дёгтем, постным маслом да захваченными из дома бабкиными мазями.

– Ну, Никита Витальич, как рука? – поинтересовался Ростовцев. Мы с ним тёзки – только он Андреевич. Не сразу до меня дошло, что это именно его портрет, только уже в почтенных годах, висит в краеведческом музее. Жаль, что мы туда так и не добрались – любопытно, как повёл бы себя поручик, увидав собственное изображение в полковничьем мундире, да ещё и с указанием даты смерти? Нет уж, лучше обойтись без подобных психологических опытов, тем более, что в клубе засели французы, и попасть туда нет никакой возможности.

Я подвигал рукой.

«…больно, чёрт… И угораздило же!..»

– Ничего, терпимо. Хорошо, что левая – стрелять смогу и саблей рубить, если придётся.

– Так вы и саблей владеете?

И что мне теперь, рассказывать про свои достижения на ниве исторического фехтования? Весьма скромные, если честно – особенно в том, что относится к сабельному, и тем более, верховому бою. Шпага – другое дело, тут мне есть чем гордиться. Вот такая, к примеру…

Я показал на турецкий ковёр, занимающий всю стену кабинета Ростовцева. На нём красовалась коллекция холодного оружия: турецкие ятаганы с рукоятками, выложенными бирюзой и перламутром, длинные охотничьи кинжалы-хиршвангеры с шитками в виде морской раковины, персидские сабли в богато украшенных ножнах, кавказские кинжалы и шашки. Среди этого великолепия прямая шпага с широким клинком и простым, без украшений, эфесом смотрелась довольно скромно.

– Это шведская солдатская шпага. – объяснил Ростовцев. – Взята ещё моим прадедом в Северную кампанию, в Эстляндии, при Депте. У шведов была своеобразная манера рукопашного боя – одной рукой кололи фузеёй с примкнутым багинетом, а другой орудовали такой вот шпагой. И довольно ловко, надо сказать, это у них получалось! Прадед мой служил тогда прапорщиком в солдатском полку фон Дельдина и удостоился отличия от самого государя Петра Великого как раз за храбрость, проявленную в штыковом бою.

Я снял трофей с ковра, примерил по руке, сделал пару фехтовальных выпадов. По балансу и динамике она напоминала любимую мной валлону – такой же широкий, обоюдоострый клинок, одинаково годный и для уколов и для рубящих ударов; обтянутая грубой кожей рукоять, гарда, составленная из овального щитка и пары толстых дужек. Кольца под большой палец, правда, нет, но это можно пережить. И длина подходящая – не то, что кавалерийские палаши, которые таскают здешние драгуны и кирасиры.

– Если не секрет, поручик – почему не вывозите всё это?

После нашего прибытия в имении Ростовцевых воцарился сущий хаос. Дворовые, лакеи волокли сундуки с самым ценным скарбом, грузили их на телеги; во дворе спешно запрягали бричку, предназначенную для графского семейства. Отдельно в большие плетёные корзины собирали провизию, укладывали дорожные погребцы – эдакие деревянные, с бронзовыми уголками и замочками, ящики, предназначенные для перевозки вилок, ложек, тарелок и прочей утвари. А вот судьбой этого арсенала никто, похоже, не озаботился.

– Куда их деть? Тут-то и самое необходимое в телеги не помещается, ещё и железяки эти тащить…

– Может, припрятать? Оружие-то ценное, антиквариат, больших денег стоит!

Поручик покачал головой.

– Прячь, не прячь – не французы, так свои же мужички и разграбят. От них, каналий, разве что укроешь?

«…Что ж, хозяин – барин, хочет – живёт, хочет – удавится…»

– Раз так, – говорю, – можно позаимствовать эту шпагу? Обещаю обращаться бережно.

К моему удивлению Ростовцев согласился сразу. А револьвер-то зажал, не отдаёт. Впрочем, я и не прошу… пока.

– Что ж, Никита Витальич, берите. Коли для дела – не жаль. На ближайшем бивуаке отдайте Прокопычу – наточит, а то клинок, как видите, тупой, что твой колун…

Я провёл пальцем по лезвию. Н-да, шпагу, похоже, никто не точил с тех самых пор, как она досталась прадеду поручика при осаде шведской крепости Депт – это нынешний эстонский Тарту, если кто не в курсе. Да и зачем? Судьба трофея – мирно висеть на стене, а не сверкать на поле брани.

Но теперь это изменится – например, если французские фуражиры всё-таки заявятся в усадьбу. По моим подсчётам они давно уже должны были быть здесь, но почему-то запаздывали. Вот и хорошо, нам того и надо…

Однако, оставался ещё вопрос – и поважнее какой-то шпаги, пусть даже и шведской.

– Неудобно напоминать вам, граф, но как быть с моими друзьями? Они ведь так и остались под французами…

Я нарочно обратился к Ростовцеву по титулу – попытка воззвать к дворянской чести. И это, похоже, сработало, вон, как глаза отводит…

– Сами же видели: мы ничего не могли сделать. Конных егерей не меньше полусотни, да ещё обозные. Куда нам против них? Положат всех ни за понюх табаку, а ваши спутники так и будут по-прежнему в плену. Я вот о чём подумал…

Он замялся.

– Как вернёмся – пойду прямиком к генералу Дохтурову. Наш эскадрон числится теперь при его шестом пехотном корпусе, а я сам в кампанию шестого года, корнетом, состоял у генерала в адъютантах. Хочу простить позволения собрать партию из гусар и казачков для поисков по французским тылам. Слышал, ахтырский подполковник Давыдов такое затеял – так отчего ж и мне не попробовать? Думаю, Дохтуров меня не забыл и не откажет. А как партию соберём – тут мы ваших друзей отбить и попробуем!

«…Значит, Ростовцев решил стяжать славу лихого партизана? Что ж, Бог ему в помощь… и нам тоже…»

– Отобьёте, конечно – если успеете. Получить разрешение, собрать партию, добраться сюда – дня три, не меньше. Где гарантии, что французы всё это время проведут в Бобрищи?

– На всё воля Божья. – развёл руками поручик. – Да вы не переживайте, Никита Витальич. Я понимаю, страшно вам за своих друзей – но французы, в конце концов, не варвары и не поляки, женщин не тронут. Даст Бог, всё обойдётся!

В дверь постучали и на пороге, не дожидаясь положенного «войдите», возник денщик корнета Веденякин. Вид у него был встрёпанный, а за спиной маячила испуганная физиономия Рафика Данеляна.

– Велели передать вам, вашбродие господин поручик: к отъезду всё готово. – отрапортовал денщик. – Из Бобрищ прискакал мальчонка – говорит, французы уже в деревне!

Ростовцев встал.

– Добрались-таки, мер-р-рзавцы! Надо бы и нам поторопиться. Деревню французы не враз перетряхнут, и если успеем хоть версты на три-четыре отъехать – тогда, глядишь, и погони не будет.

– Насчёт Мати не волнуйся. – добавил Рафик. – Её графиня с дочкой в свою бричку хотят посадить. Она как узнала, что тебя зацепили, хотела бежать и лечить. Я не пустил – сказал, что рана пустяковая, и тобой уже занимаются. Плакала…

Я мысленно обругал себя – о девушке я и забыл, начисто из головы вылетело! Ну, да ладно, искупать вину буду потом, а сейчас – спасибо Рафику, хоть этой заботой меньше. Я собрал «аптечку», сунул под мышку здоровой руки шпагу, и вышел вслед за Ростовцевым.

Гжегош дождался, когда парни уйдут, и только потом позволил себе перевести дух. Доска пола скрипнула под каблуком, когда он неосторожно стал переминаться с ноги на ногу. Хорошо, что Прокшин оказался тупым и ленивым, как и прочие москали – услыхав, не стал проверять, в чём дело, дав возможность дослушать всё до конца.

Он осторожно, бочком, выбрался их книгохранилища. В комнате никого не было; тогда Гжегош уселся на табурет, на котором только что тосковал альпинист Лёха, и задумался.

Как там пел Никита?

«… а если нет границы – нам нечего беречь…»

Сейчас эта граница существует – в виде границы созданного волей Наполеона Великого Герцогства Варшавского. А значит, очень даже есть чего беречь. Это потом границы будут не раз растерзаны, перекроены – саблями, штыками, гусеницами танков. Но пока их хранят храбрость и гонор польских жолнежей, и маршал Понятовский идёт под знамёнами Бонапарта на Москву, где его, Гжегоша, предки уже бывали, и дай-то матка боска Ченстоховска, ещё войдут под барабанный бой и звуки мазурки Домбровского…

Нет, ще Польска не згинела – особенно, если он сумеет сделать то, о чём шептались только что те двое: доставить бесценное содержимое этих полок в ставку Великого Бонапарта. Уж он-то сумеет и поверить, и оценить и распорядится полученными из будущего знаниями.

В конце концов, разве не для этого он здесь? Нет, не студент второго курса Гжегош, чья голова изрядно заморочена коммунистической пропагандой, а пан Пшемандовский – взрослый, даже немолодой мужчина, истинный патриот своей многострадальной родины, многократно униженной, растерзанной, растоптанной клятыми москалями, германцами, австрияками. Ему невероятно, сказочно повезло: он оказался заброшен неведомыми, но явно могущественными силами на сто шестьдесят семь лет назад, в прошлое, в собственное двадцатидвухлетнее тело – и всё это только для того, чтобы история свернула в другую колею, и тогда границы Речи Посполитой действительно протянутся от можа и до можа…

Достойная цель, за которую не жаль и голову сложить! Но сначала надо помешать «заговорщикам», пока они, в самом деле, не натворили бед. Долго ли умеючи-то? В подвале бочка с соляркой, нацеди ведро, плесни – замучишься потом тушить. Есть, конечно, огнетушители, но французы не знают, как с ними обращаться, а в одиночку Гжегош – много ли сможет?

Бежать, кого просить о помощи? Но к кому? Чёртов лягушатник, этот сопляк су-лейтенант полдня собачонкой таскался за Далией, а сейчас занял комнатку старухи-библиотекарши и развлекается там с ней на мягкой кроватке. Гжегош слышал страстные охи и стоны, несущиеся из-за запертой двери. Судя по темпераменту любовников, раньше, чем к вечеру сладкая парочка не уймётся, а студенты к тому времени вполне могут успеть сделать своё чёрное… вернее сказать, огненное дело.

Значит, остаётся одно: отыскать кого-нибудь из французских унтер-офицеров и потребовать от них содействия. А что? По-французски он худо-бедно понимает, растолкует, в чём дело – и пусть только эти солдафоны посмеют отказать в помощи!

Да, так и надо сделать! Приняв решение, поляк направился во двор, где возле коновязей толоклись, словно пчёлы воле летка улья, французские фуражиры.

Как тут не позавидовать книжным попаданцам с ноутбуком или хотя бы смартфоном! Движущая, цветная, говорящая картинка способна убедить любого Фому неверующего. Мне же пришлось обходиться в качестве доказательств велосипедами, наганом, и документами которые я таскал в плоском кармашке из прорезиненной ткани со шнурком для ношения на шее – «ксивник» по терминологии КСПшников и хиппи семидесятых. И особенно удивил Ростовцева железнодорожный билет от «Москва-Белорусская» до платформы «218-й километр», откуда и начинался наш турпоход – бледно-зелёный квиток с цифрами на фоне контура электрички. Поручик, оказывается, слышал о железных дорогах с паровой тягой – ну да, конечно, ведь Третвик запатентовал свой локомотив в 1804-м году, а в 1808-м запустил первую железную дорогу, пока, правда, в качестве аттракциона под названием «Поймай меня, кто сможет»… Ростовцев долго рассматривал бумажку, ставшую для него весомым и зримым доказательством технического прогресса, после чего крякнул и попросил рассказать всё с самого начала – а точнее, с момента нашего появления вместе со зданием клуба на полянке возле елового бора.

Лагерь уже спал, однако ничего, даже отдалённо напоминающего тишину, не было и в помине. Перекликались постовые, ржали и всхрапывали лошади, скрипели припозднившиеся обозные телеги. От ближайшего солдатского костра доносились взрывы хохота – кто-то, несмотря на поздний час, продолжал травить байки. Спать хотелось невыносимо, но – нет, не время: чем раньше я смогу убедить Ростовцева, что мы именно те, за кого себя выдаём, обо всём, тем скорее он отправится к Дохтурову – просить позволения сформировать свою «партизанскую партию». А значит, тем быстрее мы отправимся выручать наших друзей из французского плена.

Что ж, значит выспаться сегодня не судьба. Я с завистью покосился на Рафика – тот мирно сопел в углу палатки, на охапке соломы, с головой накрывшись гусарской шинелью, – вздохнул, опорожнил кружку с пуншем и приготовился рассказывать.

Вчера вечером командир французов допросил незадачливых поджигателей – в качестве переводчика при этом выступал Гжегош. За допросом последовал скорый военно-полевой суд, на котором позволили присутствовать всем «гостям из будущего». Процесс проходил в тесном актовом зале ДК; в роли судьи и прокурора выступал сам су-лейтенант; обрисовав в двух словах вину подсудимых, он допросил свидетеля – Гжегоша, конечно, кого ж ещё! – и приговорил Гену и Лёху к расстрелу. Студенты сидели, пришибленные – похоже, никак не могли поверить, что всё это происходит с ними на самом деле. Только медсестричка Людочка, вскочив со скамьи, гневно закричала на поляка: «как тебе не стыдно, они твои друзья, учились вместе, это же предательство!» На что тот с кривой усмешкой ответил, что Польшу он не предавал, а москали ему не друзья и друзьями никогда не были.

Исполнение приговора решено было отложить до момента, когда поджигателей вместе с обозом доставят к штабу полка. Дядя Вася не был уверен – но ему показалось, что к отсрочке этой приложил руку Гжегош, шептавшийся о чём-то с офицером. Зачем поляку это понадобилось, оставалось только гадать.

На сём суд и закончился. Гену с Лёхой посадили под замок, очистив для этого одну из кладовок. Позже к ним добавили комсомольского вожака Диму. К этому претензий не было – задержали его просто так, на всякий случай, чтобы не натворил чего лишнего. Гжегош «ареста», разумеется, избежал; не стали трогать оккупанты Далию с Людочкой, библиотекаршу и самого дядю Васю. «Великая Армия» не воюет с женщинами и стариками!» – пафосно заявил су-лейтенант Робер, чем нанёс механизатору глубочайшее оскорбление. «Я тебе покажу старика… – бурчал он себе под нос. – Ещё посмотрим, кто тут чего стоит, сопля заграничная…»

К предстоящему побегу, задуманному библиотекаршей, дядя Вася подготовился на славу. В кузов «пердунка» он ещё вчера забросил полдюжины мешков с цементом, обложив ими бочки с соляркой. В один из мешков он засунул все наличные консервы, не забыв, разумеется, пару бутылок водки – запас карман не тянет, тем более такой. Разобранная на части тулка в чехле и старый брезентовый патронташ, набитый картонными дробовыми (других не нашлось) патронами, были припрятано во дворе – с расчётом на то, что в самый последний момент свёрток можно будет забросить в кабину.

Сейчас арсенал дожидался под грудой горбыля, завернутый в кусок прорезиненной ткани, так называемой «мелиоративки» – большой её рулон нашёлся в кладовке у запасливой библиотекарши вместе с двумя рулонами плёнки для парников. Дядя Вася едва успел отхватить кусок для своих нужд, как и плёнкой и мелиоративной завладел поляк – в данный момент он, разрезав ткань и полиэтилен на куски, заворачивал в них собственноручно отобранные книги. Получившиеся свёртки и стопки он складывал на телегу – и не во французский фургон со снятым парусиновым тентом, а на обычную, деревенскую. Гжегош забрал эту телегу у фуражиров, конфисковавших её вместе с парой лошадок в Бобрище. Чем поляка не устроили вместительные, крепкие повозки оккупантов, дядя Вася не интересовался. Ему и без того хватало поводов для волнения – то и дело приходилось отбрёхиваться от французов, порывавшихся поближе рассмотреть «пердунок». Выручал языковой барьер: тракторист улыбался, делал неопределённые жесты, так что солдаты, отчаявшись получить разъяснения по поводу невиданного сооружения, шли по своим делам. Один, самый дотошный, с нашивками унтер-офицера, вспорол саблей мешок с цементом – но убедившись, что там нет ни пороха, ни муки, какого-нибудь иного стратегического груза, отстал.

Будущее виделось весьма туманно. Французы, судя по всему, собирались уехать, прихватив с собой наваленные в фургоны книги (и зачем они им понадобились?), обоих поджигателей и предателя-поляка. Прочих «гостей из будущего» они, надо думать, оставят здесь – на кой ляд им сдались бесполезные пленники? Тогда и можно будет завести мотор «пердунка» и…

А вот куда ехать – дядя Вася не представлял совершенно. К тому же, совесть его была не на месте – придётся оставлять Гену с Лёхой в руках врагов, а это никуда не годится. Как бы их, и правда, не расстреляли… Но что он может сделать со старенькой тулкой, заряженной мелкой дробью, против шести с лишним десятков вооружённых до зубов лягушатников? Тут и автомат не очень-то поможет – больно их много, задавят числом…

Ладно, что будет – то и будет, чего гадать раньше времени? Дядя Вася дотянул папироску до картонного мундштука, вытянул из пачки новую, прикурил и приготовился ждать дальше. Французам возиться с погрузкой книг ещё не меньше двух-трёх часов. Время есть.

Миновав опустевшее Царёво-Займище (поле, сплошь покрытое завалившимися шалашами, балаганами из жердей и соломы, и чёрными лишаями кострищ, производило гнетущее впечатление) «партия» добралась до знакомого поворота на просёлок, ведущий в сторону оставленного имения Ростовцевых. Здесь уже велика была вероятность встречи с французскими разъездами, а потому поручик велел отряду укрыться в ближайшей рощице и выслал в сторону Бобрищ разведку – дюжину казаков и пятерых гусар под командой корнета Веденякина.

Я попросился в поиск с ними – сил не было больше сидеть и ждать, – но Ростовцев наотрез отказал. «В седле вы, вроде и держитесь, – сказал он с усмешкой, – но, уж простите, как собака на заборе. Да ещё и конь у вас незнакомый, случись погоня или верховая сшибка – будете обузой…»

И ведь не поспоришь! Тем более, что конь мне достался ещё тот – соловый мерин, взятый казачками у французов в недавней арьергардной стычке и проданный Ростовцеву за пять целковых. Добротную трофейную амуницию станичники зажали – подобрали вместо неё старое оголовье с порванными, связанными узлами поводьями, да накинули поверх потёртого суконного потника протёртое до дыр казачье седло. Я бы предпочёл строевое седло, принятое в русской кавалерии – такие были распространены и в наше время, и мне немало пришлось на таком поездить – но дарёному коню в зубы, как известно, не смотрят. Мерин, как выяснилось, характер имел подлый, пакостный, при всяком удобном случае норовил, вывернув шею, куснуть меня за ногу, а при остановках – делал попытки улечься, не обращая внимания на всадника в седле. Средство против этого подсказал мне один из казачков: «ты, вашбродие, как он башку-то поворотит, тут же по носу его сложенной нагайкой, кончиком – он и образумится…»

Из трофейной амуниции мне достался чемодан в виде длинного бочонка из тёмно-синего с жёлтой отделкой сукна и цифрами «7» на торцах. В него я запихнул, за неимением другого скарба, подаренную шинель и собственную одежду из двадцатого века.

В ожидании возвращения разведки Ростовцев, выставив, как полагается, охранение, велел распустить подпруги, напоить коней, задать им овса и, разведя костры, варить обед. В рощице нашёлся родник – к нему и бегали с котелками за водой с манерками и кожаными вёдрами, из которых полагалось поить лошадей. День предстоял длинный, когда ещё люди и лошади смогут вдоволь попить и утолить голод…

Миски и прочей походной утвари у меня не было – своя осталась в ДК вместе с рюкзаком и прочим походным хозяйством, а местным обзавестись я пока не удосужился. Пришлось одалживаться у ординарца Ростовцева, после чего мы с поручиком, устроившись на стволе поваленной берёзы, быстренькой расправились с кулешом, густой похлёбкой на пшонке и гороховом толокне, щедро сдобренной салом, и принялись обсуждать дальнейшие действия. Я предложил добраться сначала до ДК – французы наверняка уже его оставили, а оттуда, по следам гружёных фургонов преследовать неприятеля. Ростовцев после недолгого раздумья согласился – похоже, ему, кроме очевидной целесообразности предложенного плана, до смерти хотелось хоть одним глазком поглядеть на то, как жили в своём будущем потомки. Я не стал его разочаровывать. Конечно, сельских клуб далеко не лучший образчик быта второй половины двадцатого века, но кое что там, и правда, можно найти – ту же радиолу, к примеру, или электрическое освещение. Если, кончено, клятый пшек не посоветовал своим новым друзьям захватить вместе с книгами и генератор, а то и вовсе подпустить в здание красного петуха – просто так, по подлости натуры, или же следуя принципу «так не доставайся же ты никому!»

Кстати, вот интересно: пан Пшемандовский уже догадался, кто я такой на самом-то деле? Или он, в отличие от меня, не получил предупреждения от таинственных «нанимателей» о возможном визави, намеренном вмешаться в его собственные планы?

Подошёл Прокопыч, плеснул из манерки вина – не хлебного, как здесь принято называть водку, а обычного, красного, сильно разведённого родниковой водой. На мой вопрос «зачем понадобилось портить хороший продукт?» поручик объяснил, что эту привычку они переняли у французов, ещё в кампанию пятого года. Разбавленное кислое вино отлично утоляет жажду, особенно на жаре, да и в ожидании стычки с неприятелем голову всё же лучше держать незамутнённой. Вот вечером на биваке, перед сном – дело другое, там и пунш можно соорудить, и даже гусарскую жжёнку. Если найдётся, из чего, конечно.

За предложенным напитком – цветом он живо напомнил мне рассуждения о том, что античные греки тоже разбавляли вино водой до цвета аметиста – Ростовцев завёл разговор, которого я опасался, и от которого до сих пор удавалось уклоняться, ссылаясь на разные дела. Поручика интересовал ход войны: побьём ли француза, сколько будет битв, где и с каким исходом, велики ли будут потери и когда русская армия войдёт в Париж? И, в первую очередь, разумеется, он расспрашивал о генеральном сражении, о котором говорили с момента прибытия к войскам Кутузова и которое, судя по всему, должно было состояться буквально на днях.

Я не стал его разочаровывать: в конце концов, даже если поручик вздумает прямо сейчас скакать к Кутузову, и светлейший князь не только его выслушает, но и примет полученные сведения во внимание (что совсем уж невероятно) – что-нибудь изменить уже не удастся. Позиции выбраны, состав войск определён и вряд ли изменится, действия полководцев подсказываются местностью и стоящими перед ними задачами…

К моему облегчению, Ростовцев и не думал никуда скакать. Выслушав мой рассказ о предстоящей битве, он лишь посетовал, что не сможет со своим отрядом принять в нём участие. В ответ я привёл пример Дениса Давыдова – тому тоже было не зазорно отпроситься у Багратиона в рейд со своими гусарами накануне генерального сражения. Вернее, ему только предстоит это сделать: если я не совсем ещё запутался в датах, то на календаре сегодня двадцатое августа, а достопамятный разговор состоится лишь назавтра в овине возле Колоцкого монастыря, где будут сосредотачиваться главные силы русской армии. Откуда войска уже на следующий день отойдут ещё на один переход, чтобы занять позиции близ села Бородино.

О сдаче Москвы, которое неизбежно должно последовать после сражения, Ростовцев выслушал со скептической миной и совсем, было, собрался пуститься в дальнейшие расспросы, но тут прибежал вестовой с докладом о возвращении разведки. Бросив мне коротко «после поговорим», поручик встал и заторопился навстречу корнету Веденякину. По бивуаку прошло шевеление – казачки и гусары сворачивали походную утварь и подтягивали подпруги в ожидании команды «По коням! Садись!»

Рафик – он держался рядом со мной, но в разговоре участия не принимал, – вытер рукавом губы и поспешил к своей лошади. Я тоже поднялся, потянулся, хрустнув суставами, и прицепил к панталеру стоящую возле бревна шпагу.

Что ж, отдохнули – пора и честь знать. Война ждать не будет.

– …мы разгромили склад и увели «Опель-Блитц» со всякими полезным вещами. – торопливо говорила библиотекарша. Она задыхалась – ворочать тяжеленные бочки было непросто, пришлось задействовать все свободные руки, включая и её, и дядю Васю. – Немцы быстро опомнились и пустились в погоню – три мотоцикла с пулемётами и грузовик с солдатами. Проехать надо было всего ничего, километров семь до поворота на лесную дорогу, там ждал наш заслон. Но у «опеля» скаты были прострелены, плелись еле-еле, немцы догоняли…

Вдвоём с Геной они откатили бочку. Дядя Вася поддел железную пробку монтировкой, мутно-жёлтый соляр хлынул на дорогу, моментально впитываясь в пыль.

– Катим дальше! – крикнула библиотекарша. – Надо, чтобы равномерно разлилось. И в колеи, в колеи побольше, чтобы лужи были!

Гена послушно навалился плечом, бочка покатилась, оставляя за собой маслянистый вонючий след.

– Что дальше-то Даш? – спросил дядя Вася. Они с комсомольцем уже наполовину опорожнили свою бочку, и катали её по дороге пинками.

– А дальше надо было устроить на дороге завал, но у нас не было ни пил, ни топоров. Времени тоже не было – немцы должны были появиться с минуты на минуту. Тогда решили устроить огненную ловушку: разлили солярку, а когда мотоциклисты на неё выскочили – подожгли. Ну, немцы замешкались, стали выбираться, сгрудились – тут-то мы и вжарили с обеих сторон так, что им сразу стало не до погони.

– А лошади – не мотоциклы, в огонь не пойдут! – хмыкнул дядя Вася, вытирая перемазанные соляркой руки о штаны. – Перепугаются, могут и всадников сбросить. – Только надо соляр вовремя поджечь.

– Только чем поджигать-то будем? – спросила тётя Даша. – Тогда, в сорок втором, мы использовали ракетницу, но сейчас нет, поляк отобрал…

Гена понял, что сейчас он откроет рот и сам, без принуждения вызовется на это самоубийственное дело. В самом деле, а кому ещё? Дядя Вася за рулём «пердунка», Людочка с библиотекаршей – женщины, им нельзя. На комсомольца надежды мало – вон, как прячет глаза…

Он неуверенно откашлялся.

– Я могу. Только мне нечем, спички в рюкзаке остались.

– Вот, держи! – дядя Вася порылся в кармане и извлёк зажигалку. – Недавно только заправил, хорошо работает…

Он щёлкнул крышкой, над фитилём возник острый язычок прозрачного пламени.

– Сделай факел. – посоветовала библиотекарша. – Палку, вон, возьми, тряпок намотай, в кузове есть, полей хорошенько соляром.

Как французы появятся, подожги и жди, пока не поравняются с первыми лужами. Замешкаешь – соляра не успеет разгореться, проскачут…

– Куда ты потом-то? – спросил дядя Вася.

«…хороший вопрос… в самом деле – куда? Хотя, через ельник кавалеристы вряд ли ломанутся, сбежать будет несложно…»

– Там посмотрим… – отозвался Гена. Людочка из кузова «пердунка» смотрела на него большими, полными слёз, глазами. – Обойду лесом, выйду на дорогу, попробую вас догнать.

– Не догонишь – дождись темноты и постарайся добраться до усадьбы. Это тут недалеко, километрах в трёх, за деревней. Хозяева с дворней скорее всего, все сбежали, как только о французах услышали, но это неважно. Посиди на опушке, мы рано или поздно тоже туда доедем. Только в деревню не суйся, обойди лесом. Мужики сейчас на взводе, мало ли…

Библиотекарша потрепала Гену по плечу.

– Ты молодчина, не то, что некоторые. – она бросила неприязненный взгляд на комсомольского вожака; тот сделал вид, что ничего не заметил. – А сейчас сделай три глубоких вдоха-выдоха, успокойся. Это только поначалу страшно, а потом ничего, привыкнешь.

Так и поступили. Двигались, чередуя галоп со строевой рысью, лишь изредка переходя на шаг, чтобы не заморить лошадей. Оказавшись на месте, Ростовцев скомандовал короткий привал, а сам в сопровождении нас с Рафиком направился в клуб. Признаться, я всерьёз ожидал, что французы напоследок его спалят – но, то ли им было сильно не до того, то ли рассчитывали ещё вернутся, а только ДК стоял невредимый, даже оконные стёкла целы. Внутри всё было перевёрнуто вверх дном; библиотечные полки зияли первозданной пустотой, лишь кое-где валялись на полу книги и разодранные подшивки газет. Похоже, французы, запасались мягкой бумагой в целях сугубо физиологических. А может, намеревались пустить газетную бумагу на растопку костров на биваках – знаем, пробовали, лучше для этого подходит, разве что, береста.

Казачки и гусары тоже принялись шарить в здании, и пока Ростовцев не выставил их на улицу, распотрошили ещё несколько газетных подшивок. Да, солдаты противоборствующих армий явно не испытывали пиетета перед печатным словом из будущего.

Предотвратив повторное разграбление многострадального клуба (для этого пришлось выставить у обоих входов караулы из гусар с приказом никого внутрь не пускать), поручик сам прошёлся по комнатам. Я поспешил за ним – показывать, пояснять. Продемонстрировал составленные в углу лыжи, завёл спрятанный в подсобке дизель-генератор, пощёлкал выключателями, отчего лампочки под потолком, как и положено, затеплились тускло-жёлтым светом. Продемонстрировал радиолу, даже поставил пластинку с песнями Льва Лещенко, и надо было видеть физиономию поручика, когда из запылённого динамика раздалось бодрое

Пока Ростовцев заворожённо слушал, я огляделся в поисках своего рюкзака – не помешает прихватить его с собой. И вдруг мой взгляд упал на подоконник, на знакомый серо-зелёный томик.

Да, это снова был он – четвёртый том «Войны и мира» из собрания сочинений. Я сам положил его сюда, после того, как вытащил с библиотечной полки. Тогда я, потрясённый самим фактом переноса в прошлое, не обратил на него особого внимания. И только теперь до меня, наконец, дошло: это ведь тот самый том, которого не хватало в тюке с книгами, что двести десять лет спустя будет извлечён из ила, со дна лесного озерка. Вот, значит, где он объявился…

– допел Лещенко и иголка звукоснимателя зашипела, дойдя до конца дорожки. Ростовцев повернулся ко мне, видимо, собираясь потребовать продолжения банкета, но тут на пороге появился корнет Веденякин с сообщением, что «кони пьяны, хлопцы запряжёны». Поручик с сожалением оставил диковинный прибор и я, подхватив рюкзак, последовал за ним, во двор клуба, где уже фыркали лошади, и гусары с казаками весело перекрикивались, сидя в сёдлах.

«Альпинист» Лёха умер, прежде, чем они успели отъехать от места огненной засады хотя бы на километр. Истёк кровью, так и не придя в сознание, несмотря на отчаянные усилия Людочки. Сейчас девушка сидела, держа безвольно мотающуюся Лёхину голову на коленях, и глядела перед собой остановившимся, помертвевшим взглядом. Библиотекарша слово сказать ей боялась, – по всему было видно, что девчонка вот-вот сорвётся в тяжкую истерику, – и нервно озиралась по сторонам, тиская в руках двустволку. Беспокоиться было с чего: за пять минут маленький отряд лишился половины своего личного состава, и кто знает, что ждёт их за ближайшим поворотом?

«Пердунок» дёрнулся и встал. Впереди, в просвете просёлка, между деревьями, маячила опушка, а за ней – покосившиеся деревенские изгороди.

– Что дальше-то будем делать, Даш? – дядя Вася высунулся из кабины. – Насквозь поедем, али как?

Библиотекарша тряхнула головой, прогоняя наваждение прочь. Так, до Бобрищ они добрались, погоня, судя по всему, отменяется. Что ж, вполне злободневный вопрос: как быть дальше? И решать, похоже, снова придётся ей…

– В деревню соваться не будем. – вынесла она вердикт. – Ты, Вась, попробуй по опушке, кустиками. Может, выйдет протиснуться? И гуди, гуди почаще – мужики, глядишь, по домам и попрячутся, проедем спокойно…

– Это мы завсегда. – осклабился тракторист и несколько раз подряд надавил на клаксон. «Пердунок» разразился серией мерзких квакающих звуков, от которых из соседней рощицы снялась, пронзительно каркая, стая ворон. В ответ из хозяйственной сумки раздался очень недовольный мяв.

– Киса, хороший мой, о тебе-то я и забыла! всполошилась библиотекарша. В своём коте она души не чаяла. – Потерпи немного, скоро всё это кончится, дам чего-нибудь вкусненькое…

– Может, вернёмся, поищем парней? – неуверенно предложил дядя Вася. – Куда они без нас-то?

«Спроси лучше, куда мы без них? – едва не ответила библиотекарша. – Трое молодых, здоровых парней сгинули – один убит, двое других пропали, а мы, двое без пяти минут пенсионеров и сопливая девчонка, должны их выручать?»

– Планы менять не будем. Мы с Геной договорились, что будем ждать возле усадьбы. И второй студент, который Дима, тоже это слышал. Будем надеяться, что оба живы и сообразят, куда идти. Дорога тут одна, не заблудишься.

– Как скажешь, Дашуль… согласился дядя Вася. – Ты у нас партизанка, тебе и решать. А с этим-то что делать? Так и будем с собой возить?

Он кивнул на тело «альпиниста».

– Надо похоронить парня по-человечески. – решительно сказала библиотекарша. – Лопата у тебя есть?

– Найдётся.

– Вот и копай, там, на пригорке. – она показала на пологий песчаный откос слева от дороги. – А мы пока…

Она положила руку Людочке на плечо. Та вздрогнула.

– Пойдём дочка. Гроба у нас нет, завернём Лёшеньку в брезент и лапника наломаем, чтобы ему лежалось мягче. Встать сама сможешь?

Девушка кивнула и полезла из кузова.

«…да, нехорошо получилось, совсем нехорошо. Что-то будет дальше? А ведь есть ещё те трое, что отправились на разведку – как раз перед нападением крестьян на ДК. И с ними Никита, единственный и любимый племянник. Что с ними, живы ли, не попались ли французам местным мужикам? Неизвестно, кстати, ещё, что хуже… Вопросы, сплошные вопросы – и ответов на них пока что не предвидится».

Как-то ещё в школе, классе в шестом, случилась у меня одна забавная история. Дело было на девятое мая – в этот день в советские школы традиционно приглашали ветеранов. Эти ещё не старые люди – война закончилась чуть больше тридцати лет назад, и не все они даже вышли на пенсию, – участвовали в праздничных пионерских линейках, произносили положенные парадные речи, а оказавшись в классе, перед тремя десятками слушателей – пускались в воспоминания.

В тот день к нам в класс пришёл такой ветеран – невысокий, сухонький дядька, лет около шестидесяти. Служил он в корпусе генерала Доватора, участвовал в рейдах под Москвой, потом в составе кавалерийского полка дошёл до Берлина. Рассказывал ветеран живо, сопровождая повествование массой подробностей – в том числе и таких, которые заставляли бледнеть нашу классную руководительницу. Парод слушал с удовольствием и охотно задавал вопросы. И, конечно, кто-то «А случалось ли вам рубить фашистов шашками, как в «Чапаеве»?

Ветеран не стал кривить душой – честно рассказал, что кавалерия в той войне играла роль, скорее, ездящей пехоты, которую можно как быстро перебросить с одного участка фронта на другой, так и ввести в прорыв для рейда по вражеским тылам. Во время одного из таких рейдов и имел место редкий эпизод, когда их эскадрон застиг на марше немецкую пехотную роту – и атаковал с шашками наголо, не дав времени развернуться для обороны.

Когда дело дошло до деталей, ветеран завёлся всерьёз. Он успел, видимо, приложиться к бутылке ещё до визита в школу (середине семидесятых к подобным вещам относились терпимо) и решил наглядно показать пионерам, как они «рубали фрица». Оседлал спинкой вперёд учительский стул, взял с доски длинную деревянную линейку – и принялся демонстрировать сабельные удары. Особенно смачно вышла у него следующая деталь:

«Шашкой по шее просто так, с замаху, бить бесполезно. – объяснял ветеран, сопровождая слова взмахами деревянным орудием. – Клинок, даже наточенный, как от резины отскочит. Надо ударить – потяну-у-уть…»

Это получилось до того сочно, что окончательно вогнало классную в ступор, а нас, несознательных шестиклассников, наоборот, привело в полнейший восторг. Недели две после этой встречи, мы размахивали линейками, обозначая удары по шее, и старательно смаковали: «и потяну-у-уть!»

Гораздо позже, когда я всерьёз увлёкся историческим фехтованием, то заинтересовался, какой ущерб способен на самом деле нанести клинок человеческому организму. Упражнялся на глиняных чучелах, на пластиковых бутылках с водой, хотел даже купить свиную тушу, чтобы опробовать на ней разные виды колющих, рубящих и режущих ударов. Тогда – не срослось; и вот теперь, на просёлочной дороге где-то под Вязьмой, в тысяча восемьсот двенадцатом от Рождества Христова году, мне пришлось проверить это буквально на собственной шкуре.

Услыхав окрик – «Куды? А ну, стой, лярва!» – Гена припустился бегом. Колючие еловые лапы хлестали его по лицу, несколько раз он спотыкался о высунувшиеся из-под земли корни, но сумел удержаться на ногах. За спиной уже чудилось хриплое дыхание преследователей, мерещились оскаленные бородатые хари, вилы и топоры в заскорузлых руках. Сейчас догонят, собьют с ног и примутся бить. Сначала долго, сладострастно, с хеканьем, будут топтать ногами, а потом подхватят окровавленный, мычащий кусок мяса, который только что был студентом третьего курса и секретарём комсомольской организации факультета Димой Гнединым, поднимут, потащат, вденут шею в верёвочную петлю, перекинутую через сук… И весь этот ужас не будет иметь никакого отношения к расправам кулаков, махновцев и прочих нехороших людей из фильмов о революции, которые так любят крутить по телевизору! Его убьют по ошибке, приняв не за того…

…а за кого? За француза-оккупанта? Или за беса, нечистую силу – так, кажется, вопили крестьяне возле ДК? Как они прыснули тогда по кустам от сигнальной ракеты! И вот теперь собираются сполна рассчитаться за свой испуг.

Дима не заметил, в какой момент стих треск веток и крики за спиной. Помнил только, что выдохся, перешёл с вихляющего бега на шаг, потом повалился лицом в мох и долго, тяжело дышал, пытаясь унять лихорадочно стучащее сердце. Потом встал и снова пошёл, прямо перед собой, куда глаза глядят – пока не осознал, что ноги по лодыжку уходят в топкий грунт, и всё время приходится огибать затянутые ряской лужицы, лужа, озерки, прыгая с кочки на кочку, проваливаться, цепляться – и выкарабкиваться из трясины, разрезая руки жёсткими листьями осоки. И тогда он снова испугался – до дрожи, до икоты. В голове вертелась песня Высоцкого про дорогу через ночной лес, про волков, испуганных коней – хотя небо было ещё светлым, и волчьих стай покуда не предвиделось. Зато хватало лягушек, а пару раз он увидел ещё и змей – чёрные ленты, беззвучно струящиеся в траве, по лужам, между болотных кочек. Дима облился холодным потом, а придя в себя – сделал, наконец, то, что следовало сделать уже давно: выломал в жиденьком осиннике длинную крепкую палку. Идти сразу стало легче – он нащупывал твёрдые участки земли, куда можно поставить ногу, с размаху хлестал палкой по подозрительным пучками осоки и худосочным кустикам, где вполне могла скрываться очередная ползучая гадость…

Из болота он выбрался, когда небо уже стало темнеть. Погоня давно отстала, а может, просто потеряла его след в трясине. Энергии у Димы осталось только на то, чтобы найти подходящий еловый выворотень и соорудить в яме под ним небольшой костерок – к счастью, спички, предусмотрительно запакованные в полиэтиленовый пакет, остались сухими. Как и пачка болгарских сигарет – он прикурил от тлеющей веточки, повалился на подушку мха и долго, бездумно смотрел на пламя. О том, что этот уютный огонёк может его выдать, Дима не беспокоился, как и не думал о том, что он будет делать дальше. Пережить эту ночь – а там, как говорится, утро вечера мудренее…

И сам не заметил, как забылся возле дотлевающего костерка чёрным, бездонным, словно «окошко» на поверхности торфяного болота, сном.

Русские – солдаты, ополченцы, которых здесь было немеряно, и даже крестьяне из соседних деревень, в лаптях и армяках – весь день копали землю, плели фашины, заполняли землёй туры и вколачивали брёвна, торопясь укрепить редут в центре позиции и флеши на правом фланге, возле деревни Семёновское. И я один среди всех собравшихся на этом поле людей знал, что скоро этот редут навсегда войдёт в историю как «батарея Раевского», «курганная батарея», «ля гранд редут», «ля фаталь редут», «ля редут дю сентр»[19]. А флеши получат название по имени смертельно раненого там Петра Ивановича Багратиона. Или… не получат? Изменения естественного (с моей, разумеется, точки зрения, разумеется) хода событий заметны уже невооружённым глазом – и они нарастают, подобно снежному кому.

Темнеет в начале осени поздно. Часам к десяти пополудни стук топоров и визг пил постепенно утих. Над полем поплыл, смешиваясь с вечерним туманом, дым сотен, тысяч костров, повисла глухая какофония из конского ржания, тележного скрипа, металлического лязга. И голосов, конечно – они сливались в неясное бормотание, из которого мой слух вычленял отдельные фразы:

– … куцы прёшь, храпоидол, не видишь, што ли, пораненный здеся лежит! Креста не тебе нету!

– Васятка, воды принеси! И манерку мою прихвати, для Бога прошу…

– Оно конешно, Евсей Лучич, сукнецо у вас на шинели знатное, сносу ему не будет. А у меня корявое да редкое, аж просвечивает! Воры интенданты, истинное слово…

– … драгунские квартирьеры нас из изб взашей попросили, а мы обиделись – как же так, мы, небось, тоже в удобстве ночевать желаем! И пошли по мордасам хлобыстать, токмо держись! А ихнее благородие господин поручик и командуют…

Позади захрапело. Я обернулся – и едва успел отпрянуть от вынесшейся из темноты оскаленной конская морда с чёрными, как крупные сливы, глазами. На лбу перекрещены ремешки, усаженные блестящими латунными бляхами, в пасти лязгает какая-то железяка, летят клочья пены.

– Простите, Никита Витальич, не заметил! А ты, Сёмка что стал столбом? Коня прими, расседлай и поставь у маркитанта на коновязи.

Гусар, к которому обратился Веденякин, суетливо подскочил от костра, взял поводья. Конь мотал башкой, гусар похлопал его по бархатному носу.

– Сил моих больше нет! – пожаловался корнет. – От самого Можайска скакал, и всё полями. Дорога-то забита, не проехать…

Веденякин был отправлен поручиком в Можайск утром, сопровождать раненого в Шевардинском деле барона Вревского и передать его с рук на руки семейству Ростовцева с просьбой позаботиться о боевом товарище сына. Для пущего пригляда при бароне было велено оставить там ещё и ростовцевского ординарца Прокопыча – тот получил сабельный удар в плечо, и сколь не сопротивлялся решению «барина», был безжалостно отправлен в тыл.

Юному субалтерну Косте Трунову повезло меньше – его недосчитались после ночной рубки с уланами. Ростовцеву ни так и не удалось выяснить: то ли юноша погиб от удара уланской пики, то ли отбился в темноте от своих, когда сумцы, не выдержав натиска поляков, принуждены были рассыпаться в стороны, и только темнота спасла их от полного истребления? Разыскать своих в грандиозном столпотворении на пространстве от деревни Утица до села Бородино, забитом войсками, обозами, биваками – задача непростая. Особенно, если Трунов ранен, а то и остался безлошадным, чего в этих обстоятельствах исключать тоже не стоит. Впрочем, тогда ему ничего особо и не угрожает: прибьётся к первой попавшейся русской воинской части, как сделал это в своё время барон Вревский – накормят, перевяжут, обогреют… Хуже, если он лежит сейчас на поле возле Шевардина среди мёртвых тел, конских и человеческих, и мучительно гадает, что случится раньше: подберут его французские санитары, или остатки жизни вытекут вместе с кровью из ран…

У костра гудели голоса. Вскочившие при появлении Веденякина гусары расселись по местам, накрыли шинелью бочонок, заботливо расправили складки. Корнет кивком поблагодарил и уселся, пристроив шпагу между колен. Денщик принял у него кивер, вручив взамен полотняную фуражку.

– Дай-кось маслица, Осип! – попросил он одного из гусар. Принял склянку, нашарил в ранце тряпицу и принялся начищать кивер корнета. Я усмехнулся, вспомнив бессмертное лермонтовское «…кто кивер чистил, весь избитый…» И, как нарочно, раздался характерный скрежет – сидящий рядом гусар водил оселком по клинку сабли, его длинные, на запорожский манер, тронутые сединой усы свисали ниже подбородка. Вокруг меня оживала история, словно не реальная жизнь это была, а старательно наведённый трёхмерный мираж, галлюцинация – и от этого по коже пробегали мурашки, а внутри что-то замирало…

Гусар отложил в сторону оселок, попробовал пальцем лезвие, провёл по клинку промасленной тряпкой, убрал в ножны.

– Дай-кось, барин, палаш твой навострю… – обратился он ко мне. – Видал, как ты с егерями на дороге рубился – добре! А завтра – кто знает, как жисть обернётся? Оружие завсегда надо в исправе держать, в уставе о том ясно прописано!

Я вздохнул, вытянул из ножен шведскую шпагу и протянул гусару.

Вж-жик! Вж-жик! Вж-жик! – завёл свою нудную песенку оселок, а я сидел и смотрел на тускло-огненные змейки на дотлевающих углях. Как тогда, в двадцать первом веке, у костра поисковиков. Или в двадцатом – в библиотеке, у печки-голландки, в ожидании наступающего нового, тысяча девятьсот восьмидесятого года. Сколько времени прошло с тех пор – не календарного, в котором сейчас сам чёрт ногу сломит, а моего личного, «биологического», как любят выражаться фантасты? Двое, суток, трое? Где-то около того…

Что сделано за это время? Вроде, не так уж и мало: если бы я знал, где искать хозяев той «туманной комнаты», то смог бы предоставить им подробный отчёт. Клубная библиотека, эта «бомба времени», способная взорвать ход здешней истории, предана огню. Книги, избежавшие общей участи – сохранённый Ростовцевым учебник истории для восьмого класса, четвёртый том «Войны и мира», который я зачем-то сунул в седельный чемодан перед тем, как покинуть ДК – вряд ли способны на что-то повлиять. Они – и драная подшивка журнала «Крокодил» за 1976-й год, подобранные гусарами ряди известных целей (бумага-то мяконькая, барин, на подтирку одно удовольствие!). Правда, есть ещё воз с книгами, стыренный Гжегошем – и вот это куда серьёзнее. У поляка было довольно времени, чтобы отобрать нужные тома, и недаром никто пока не собирается возвращать меня и прочих попаданцев домой, на перспективу чего мне ясно намекнули в «туманной комнате»…

Но только ли в книгах дело? Сдвинутые сроки Бородинской битвы, Шевардинский бой, пошедший, вроде, и по схожему сценарию, а всё же – немного иначе… И даже если время прямо сейчас закольцуется, и я вернусь назад – то в исторических трудах вместо двадцать шестого августа, оно же, седьмое сентября по новому стилю будут значиться двадцать девятое и десятое числа соответственно. Достаточно ли это для того, чтобы сделать мир неузнаваемым? Знать бы…

А может, я изначально неправильно ставлю вопрос? Каковы бы ни были причины, вызвавшие эту отсрочку, к нашей – моей и прочих попаданцев, – деятельности они отношения не имеют. Подобный эффект способна вызвать, скажем, перемещённая из будущего мотострелковая бригада – но уж точно, не горстка студентов с поселковой библиотекой, которую к тому же, спалили дотла… Но, даже если предположить, что наше появление само по себе затронуло некие внечувствительные «мировые струны» – то как быть с гибелью Веллингтона, случившейся аж за два года до этого знаменательного события? А сколько ещё таких мелких и крупных изменений, а которых я попросту не знаю, и, скорее всего, не узнаю вовсе? Интернета тут нет, придётся копаться в книгах, подшивках газет, расспрашивать людей – а у меня и без того хватает проблем…

– Скажите, корнет… – я повернулся к Веденякину, который как раз воевал с пробкой бутылки, одной из тех, что остались у нас от недавних трофеев. – Вы у Ростовцевых Мати… простите, Матильду не встретили? Она, вроде, вместе со старой графиней уехала?

– Вашу-то спутницу? – ухмыльнулся корнет. – Как же-с, там она, никуда не делась. – Весьма пикантная жидовочка, и с ранами ловко обращается. До лекарской барышни ей, конечно, далеко, но барону она весьма умело повязки меняла…

Под «лекарской барышней» Веденякин подразумевал медсестричку Людочку, оставшуюся с тётей Дашей и партизанами.

Я согласно кивнул, не зная, что на это ответить. Мне, конечно, было известно, что родители Матильды – евреи, в конце шестидесятых перебравшиеся в Софию из хорватского Загреба. Недаром, в середине девяностых, когда Балканы отчётливо стали скатываться в нищету и кровавый хаос, и было неясно, ограничится ли это Югославией, или выйдет за её пределы, она предпочла вместе с родителями выехать на историческую родину. Но в семьдесят девятом, в Москве её национальность не интересовала меня совершенно. А Мати насколько мне известно, и в синагоге-то ни разу не была, как и её отец, болгарский партийный работник средней руки.

Но – то там, а то здесь: для местного дворянского общества любой выходец с Балкан либо мусульманин, либо православный, третьего как бы и не дано. На обитательницу гарема Мати не слишком похожа – так что старая графиня наверняка предложила ей посетить церковь, поблагодарить небеса за чудесное спасение от супостата. А Мати, ни на секунду не задумавшись о последствиях (интернациональное воспитание, а как же!), ей и ответила. Спасибо, хоть не заявила, что не верит в Бога – а ведь могла бы…

Впрочем, особой беды тут нет: до первого сколько-нибудь значительного всплеска антисемитизма ещё верных лет семьдесят. Но осадочек, конечно, останется, тут и к гадалке не ходи. Вот и корнет, несмотря на всё его светское воспитание позволяет себе отзываться о ней весьма даже фривольно.

– Значит, говорите, она ходит за Вревским?

– А то, как же! – корнет, наконец, справился с пробкой и протянул бутылку мне. Я понюхал – то ли креплёное вино, то ли портвейн. – Да и сам барон отнюдь не против, вы бы видели, как он на неё смотрел…

– Раз сил хватает на барышень пялиться, значит, скоро пойдёт на поправку. – сделал я вывод. – А сейчас, давайте-ка выпьем корнет, за то, чтобы нам пережить завтрашний день. Помяните моё слово: много будет крови, ох, много…

– А и ладно! – корнет забулькал вином. – Наконец-то настоящее дело! Как там в песне, не припомните?..

– нараспев прочёл он. Я едва сдержал усмешку: ты смотри, окалывается Лев Николаевич не сам эти патриотические вирши выдумал, имели хождение…[20]

Гжегош встретился с разъездом подхорунжего Конопацкого, не доезжая примерно полторы версты до Смоленского тракта. Заметив издали пики с красно-белыми флажками и высокие четырёхугольные шапки-рогатувки в чёрных клеёнчатых чехлах, он забросил за спину «мосинку», спешился и, вскинув руки повыше над головой, во весь голос заорал: «Ще Польска не згинела!» А когда всадники окружили его со всех сторон, торопливо произнёс заранее заготовленную речь – ту же самую, что полутора часами позже повторил уланскому лейтенанту с круглым, слегка одутловатым лицом. После чего – был отведён к костру, накормлен и оставлен под присмотром в ожидании дальнейшего разбирательства.

Выскребая деревянной, явно местной, деревенской работы, ложкой со стенок общего котла остатки густого овощного, с мясом, супа (времена тотальной бескормицы у Великой Армии были ещё впереди) Гжегош исподволь озирался, разглядывая улан. Занимаясь в течение полутора десятков лет исторической реконструкцией эпохи Наполеоновских войн, он был отлично осведомлён об особенностях униформы каждой из польских частей, состоящих в армии Наполеона. И именно это знание повергало его сейчас в некоторое недоумение. Синие мундиры с приборным сукном тёмно-розового цвета, гусарские чакчиры с лампасами-басонами, цифры «восемь» на лядунках и седельных чемоданах – всё это однозначно указывало на восьмой полк шеволежёров-улан, которым командовал (то есть командует в настоящий момент) князь Доминик Радзивилл. Именно под его началом Восьмой уланский полк в июне первым из наполеоновских войск вступил в Вильно – как же, такой символ: в столицу Великого княжества Литовского первым входит представитель одного из древнейших родов Княжества! Впоследствии князь не раз отличился, оставшись верным Бонапарту до самой своей смерти – в 1813-м году от ран, полученных в сражении при Хаунау.

Но дело было, конечно, не в блестящем князе Радзивилле. Непонятность заключалась в том, что Гжегош, в деталях изучивший историю каждого из польских полков, состоящих на французской службе, знал, что именно восьмого уланского здесь быть никак не должно! Этот полк участвовал в Русской кампании в составе Второго корпуса маршала Удино, сражался на северном, Петербургском направлении под Якубовом, Клястицами, Полоцком, Борисовом, и оказаться в нескольких десятках вёрст от Бородино никак не мог! Но – полк в полном составе находится здесь, и сам полковой командир князь Радзивилл, как выяснил Гжегош, послушав разговоры рядовых улан, стоит в полуверсте отсюда, в какой-то безымянной деревеньке.

Это был сюрприз, списать который на ошибку историков Гжегош не мог при всём желании. Слишком разнообразны, слишком детальны были источники, из которых он черпал свои сведения – и согласно им всем выходило, что кавалеристы восьмого полка должны прямо сейчас, в этот самый момент квартировать далеко отсюда, в Полоцке, приходя в себя после тяжёлых боёв с войсками Витгенштейна. Однако же, вот они: толпятся у костров, обмениваются грубыми шутками, дымят глиняными трубками, хвастают своими подвигами, реальными или вымышленными, ругают жида-маркитанта, заломившего несуразную цену за дрянную польскую «вудку». Нет, как хотите – а что-то здесь очень-очень не так!

Несколько утешало одно: согласно подслушанным разговорам, вторая рота третьего эскадрона восьмого полка улан-шеволежёр оставлена здесь, в Вязьме, с заданием охранять участок тракта на Смоленск и отражать возможные наскоки казачьих и легко кавалерийских русских отрядов. При всём своём интересе к историческим событиям и несомненном польском гоноре, Гжегош никак не планировал угодить в жуткую мясорубку Бородино, которая должна состояться буквально со дня на день. Кроме всего прочего, это могло помешать успеху его миссии, которая, увы, была ещё далека от завершения. Хотя и отчаиваться не стоит. Он жив и невредим; поляки, кажется, приняли его как своего, и есть время осмотреться и начинать строить планы. Телега с тщательно запакованными книгами ждёт своего часа на дне приметного лесного озерка где-то неподалёку, в вяземских лесах. А значит – ничего ещё не потеряно.

Перво-наперво, поручик приказал гусарам проверить натруски на полках пистолетов. Тех, у кого имелись карабины и штуцера, он распределил равномерно в цепи, с указанием держать противоположную сторону оврага под обстрелом. Для этого стрелкам велено было спешиться, передав лошадей коноводам, и самостоятельно отыскать позиции, по возможности укрытые от ответного огня неприятеля.

Вообще-то в эскадроне по штату полагалось иметь шестнадцать стрелков с нарезными штуцерами. Но после недавнего партизанского рейда Ростовцев вооружил часть своих гусар трофейным нарезным длинностволом (гладкоствольные карабины и тромблоны достались бобрищевским мужичкам) – и теперь мог выдвинуть в цепь аж две с половиной дюжины стрелков. Всего же в эскадроне после недавних потерь насчитывалось восемьдесят два нижних чина против полутораста полагавшихся по штату, при двух офицерах. Этими силами – прямо скажем, весьма скромными, – и предлагалось удерживать овраг, не позволяя неприятельской кавалерии переправиться через него и опрокинуть на марше фланговым ударом измотанные отступающие части Остермана-Толстого.

Задачка отчётливо попахивала если не самоубийством, то уж наверняка – героическим самопожертвованием. Возьмись неприятель форсировать препятствие, и стрелки задержат его, в лучшем случае, на четверть часа, после чего дело неизбежно дойдёт до сабель. И не в чистом поле, где гусары могли ещё надеяться на своих быстрых, отдохнувших за время стояния в резервах, коней, а в кустарнике, на краю оврага. Никаких ударов с налёту, никаких попыток опрокинуть неприятеля разогнавшейся в карьер конной шеренгой не будет – а будет яростная рубка в стеснённых условиях, без маневра, места для отскока, когда дело решит обыкновенное численное превосходство. Оставалось надеяться, что начальство в лице генерала Дохтурова не забудет о сумцах и пришлёт при первой возможности подкрепление…

А пока – гусары затаились в ракитнике, не обращая внимания на визжащие то и дело над головой ядра. Батарейные замки проверены, пороха на полках ровно столько, сколько и полагается, кремни надёжно ввинчены, пули заколочены в стволы и запыжёваны. Пальцы, затянутые в перчаточную кожу, нетерпеливо играют на рукоятях сабель – приходи, кума, любоваться!

Они пришли примерно через четверть часа. Я одновременно с Ростовцевым заметил на противоположном краю оврага кирасы из полированного жёлтого металла, нарядные латунные каски с высокими красными гребнями-гусеницами, белые, с голубыми отворотами мундиры. Элита элит тяжёлой кавалерии Бонапарта, карабинеры из корпуса генерала Монбрена – те из них, кому посчастливилось уцелеть при самоубийственной атаке на батарею Раевского. Не так-то их и много, оценил я на глаз плотность рядов всадников, сотни полторы от силы – но нашему жиденькому заслону и того хватит с лихвой. Особенно, если дело дойдёт до рубки – тяжёлые палаши и кирасы давали рослым всадникам на мощных гнедых конях несомненное преимущество перед храбрыми, но не такими рослыми сумцами, сидящими на невысоких, не больше тридцати пяти вершков[22], лошадях.

Оставался единственный вариант: обозначить своё присутствие стрельбой через овраг, выманить карабинеров на малочисленного противника – а как только французы выйдут из зарослей ракитника на край поля, опрокинуть их лихим ударом. К тому же, треть гусар была вооружена пиками, что даёт в подобной ситуации некоторое преимущество.

Я совсем было собрался поделиться этими соображениями с Ростовцевым, но поручик и без меня пришёл к тому же выводу. О, отрядив корнета Веденякина командовать застрельщиками, скомандовал остальным гусарам отходить и строиться в поле, в ста шагах от кромки кустарника. Легкие кони сумцев преодолеют это расстояние единым броском, не оставив карабинерам времени на перестроение и разгон для встречного разгона.

Здесь царило сущее столпотворение. То и дело подъезжали новые телеги, санитарные кареты, брички, наскоро приспособленные для перевозки раненых. Иные приходили сами, опираясь на ружья, поддерживая друг друга. Вот санитары вынули из коляски генерала в богато расшитом золотом мундире. Тот охал, стонал, мотал головой, перевязанной окровавленной тряпкой – война не разбирала чинов.

Сновали туда-сюда ополченцы и санитары с носилками, ведрами, охапками окровавленного тряпья. Суетился, отдавая распоряжения, полный человек в пенсне и кожаном фартуке поверх форменного сюртука – судя по всему, подумал Дима, военный лекарь. Рукава его рубахи были закатаны выше локтей; фартук, руки густо заляпаны красным. Рядом с колодцем посреди двора, на кучах прелой соломы ожидали перевязки десятка полтора раненых. Возле одного из них, рослого драгуна с разбитым лицом, валялось в пыли ружьё.

Сдав издёрганному, серому от усталости санитару в измятом «партикулярном» сюртуке раненых, Дима отошёл в сторонку – меньше всего ему хотелось сейчас, чтобы его вместе с телегой отправили назад, вывозить новых раненых. Мимо бодро прорысили трое ратников, катя перед собой тележки с людьми – те стонали и шевелились под окровавленными холстинами. Одуряюще, резко пахнуло свежей кровью, болью, человеческим страданием. Димины ноги вдруг сделались ватными, подкосились, к горлу подкатила тошнота. Он пошатнулся и сполз на землю по стенке сарая – и его мучительно, с желчью, вырвало.

Дима пришёл в себя только у костра, куда его отволокли, словно куль с картошкой, двое сердобольных санитаров. Пристроили на солому рядом с другими легкоранеными, из числа тех, кто пришёл сюда своими ногами, и теперь ожидал перевязки. Дали глотнуть водки, сунули в руки миску с пшённой кашей, густо сдобренной салом. Диму снова чуть не вывернуло – настолько диким показалась ему сама мысль о еде здесь, в этом средоточии крови, боли и страдания. Но, проглотив первую ложку аппетитного варева, которое раненые называли «кулеш», он осознал насколько проголодался – и смолотил тарелку в два приёма.

Страшный день уже клонился к вечеру. Пушечная канонада приумолкла – сражение тоже шло на убыль. Зато больше стало раненых, которых ополченцы несли в «гошпиталь» непрерывной чередой. Вокруг палаток загорались всё новые и новые костры – у них устраивались, кто сидя, кто лёжа на охапках соломы и шинелях, те раненые, кому уже оказали помощь. Ожидали телег, на которых, как говорили, должны отправить всех в Можайск и дальше, в Москву. Услыхав об этом, Дима встрепенулся – он-то знал, что Белокаменную должны не сегодня-завтра оставить. Он читал, что в последовавшем за этим грандиозном пожаре погибнет много раненых, размещённых по домам московских обывателей – те, кого не успели или не смогли вывезти вслед за отступающей армией. Следовало срочно подумать о своей дальнейшей судьбе, и тут вариант просматривался только один – поскольку сам он ранен не был, надо было как-то прибиться к госпиталю, хоть возчиком, хоть санитаром, хоть носильщиком, и дальше отступать с ним уже в организованном порядке.

Додумать эту мысль Дима не успел – набежавший солдат в фартуке санитара позвал его в палатку, где размещались пленные офицеры. Он вошёл – и обнаружил на ближайшей к выходу койке того самого юношу-офицера, которого он перевязал и вывез с казаками из французского тыла. Тот уже пришёл в себя и выглядел куда лучше, чем когда Дима сдал его с рук на руки местным медикам. Юноша поприветствовал его слабым взмахом руки, выслушал легенду о беглом домашнем учителе-немце, офицер кивнул (он, как оказалось, уже знал это от сопровождавшего их казака) и огорошил спасителя неожиданным предложением. Его должны были завтра с утра отправить в сопровождении денщика на бричке в Москву и дальше, в родительское имение где-то под Калугой. Диме предложено было присоединиться, чтобы присматривать в пути за раненым, раз уж он проявил такие медицинские таланты. А позже, когда они прибудут в имение – подумать о том, чтобы занять место при трёх малолетних братьях раненого офицера, заместив француза-гувернёра, прогнанного взашей после вторжения Бонапарта.

Надо ли говорить, что Дима, не особо раздумывая, принял это предложение? Что угодно, куда угодно, хоть в гувернёры при дворянских недорослях, да хоть бы и в крепостные – лишь бы остаться в живых, лишь бы убраться подальше от этой дикой войны!

О разгроме «библиотечного» обоза Гжегош узнал от улан, как раз и обнаруживших место засады. Дотлевающие груды книг, разбитые, брошенные повозки вперемешку с ограбленными до нитки трупами фуражиров и конных егерей – казаки постарались, не иначе… Это досадное происшествие спутало его планы, но лишь отчасти. В конце концов, самые важные книги уцелели, он сам об этом позаботился. При некотором старании их можно извлечь из болота и пустить в ход так, как и планировалось сделать с самого начала. Несколько смущало то, что командир фуражиров, су-лейтенант Робер, судя по всему, сумел спастись – и не один, а в компании Далии, студентки из Алжира, гостьи из двадцатого века. Если эти двое начнут болтать лишнее (а с чего им молчать, если подумать?) то слух о пришельцах из будущего может дойти до высокого начальства – и одна только матка боска Ченстоховска знает, чем это может обернуться…

Скорее всего, их россказни сочтут бредом, а то и вовсе обвинят су-лейтенанта в том, что он сознательно всё сочинил, чтобы оправдаться за потерю своего отряда. Но что, если те двое ушли не с пустыми руками? Гжегош успел узнать Далию за два года совместной учёбе – однокурсники, как-никак, – и допускал, что эта девица, ушлая, как и прочие её соплеменники-арабы, вполне могла прихватить с собой какие-нибудь доказательства. Те же книги, к примеру… Конечно, совсем его планов это не поломает – а вот создать серьёзные трудности может, и ещё какие!

Итак, ближайшие цели вырисовывались достаточно ясно. Да, к Бородинской битве его информация не поспела. Вязьма и Можайск полны госпиталей, куда прибывают всё новые и новые раненые в грандиозном сражении, Великая Армия вот-вот вступит в Москву, а значит, Наполеон уже совершил одну из самых больших своих ошибок. Но – ещё не вечер, как пел в далёком двадцатом веке один популярный русский актёр и поэт: если исхитриться и вернуть-таки книги, то многое можно ещё переиграть. Для этого Гжегошу и нужен был поручик Булгарин. Восьмой полк шеволежёров-улан нёс службу по охране Смоленского тракта, что вызывало недовольное роптание среди рядовых и даже офицеров – и, наоборот, целиком и полностью соответствовало замыслу Гжегоша. Оставался сущий пустяк: убедить поручика помочь в осуществлении его затеи. И здесь поляк, имеющий некоторое представление о потенциальном союзнике, мог рассчитывать на успех.

Изучая историю польских частей в армии Наполеона, он особо интересовался тем из них, что были набраны в литовских и белорусских губерниях. И, конечно, личность Фаддея Булгарина не могла не привлечь самого пристального его внимания. Прошедший вместе с лейб-уланским полком офицером несчастливые кампании 1805-1806-го годов, сражавшийся при Прейсиш-Эйлау и раненый при Фридланде, Булгарин поучаствовал и в русско-шведской войне, 1808-09 годов, после чего был изгнан из полка из-за сомнительной эпиграммы на одного из членов императорской фамилии. Принуждённый перейти из гвардии в армейские драгуны, он вскоре оставил военную службу, вернулся в родительское поместье в Лифляндскую губернию – а малое время спустя поступил, по примеру многих своих соотечественников, в армию недавно созданного Великого Герцогства Варшавского. Под знамёнами Наполеона он воевал в Испании, не раз имел случай отличиться, и вот теперь вместе с победоносной La Grande Armée вернулся назад, в пределы Российской Империи.

Куда важнее были другие сведения, почерпнутые Гжегошем из русского издания «Воспоминаний» Булгарина, вышедшему в середине девяностых. В комментариях приводились отзывы современников о Фаддее Венедиктовиче – подчас, весьма нелицеприятные. Так, один из его сослуживцев по лейб-уланскому полку, отмечал, что «в Булгарине скрывалась исключительная жадность к деньгам, имевшая целью не столько накопление богатства, сколько удовлетворение тщеславия, причём с каждым годом увеличивалось в нем чувство зависти, жадности и своекорыстия…»

Ну, грех же не использовать такое ценное свойство характера! Гжегош намеревался сыграть именно на нём – к примеру, поведать Булгарину о кладе фамильной серебряной и золотой посуды, запрятанном неким вяземским помещиком в опасении то ли мародёров, то ли собственных крепостных. Подробную такую историю, полную убедительных деталей, а для верности ещё и подкреплённую собственноручно состряпанной картой местности с непременным крестиком, обозначающим озерко, на дне которого покоится вожделенный воз. Соблазнительный, что и говорить, вариант – хотя и не лишённый известных недостатков. Булгарин куда лучше Гжегоша знаком с нравами российского дворянства и может попросту не поверить в подобный вздор. А, не поверив, вместо содействия учинить поляку допрос с пристрастием, который при его-то «знаниях» здешних реалий вполне может закончиться обвинением в шпионаже и расстрелом – у французов это быстро делается…

Конечно, рано или поздно придётся открыть Булгарину истинную цель этой авантюры, но пан Пшемандовский, будучи человеком практичным, предпочитал решать проблемы по мере их возникновения. И первой из них остаётся беглый су-лейтенант и его темнокожая подруга. Следует как можно скорее их разыскать, а там либо договориться, либо, если сладкая парочка вздумает-таки упираться – обеспечить молчание иным, более радикальным способом. Гжегош сознавал, что стоит сейчас на кону, и церемониться не собирался.

– …давеча я имел беседу с добрым своим знакомцем – лейб-гусар, состоит адъютантом при штабе генерала Дохтурова. Так он уверяет, что насчёт сумцев у начальства планы, и как раз в духе наших с вами недавних приключений…

Задумавшись о Мати, я не заметил, как мой собеседник сменил тему.

– Вот как, господин поручик? И что же за планы такие?..

– Что за вздор, Никита Витальич, – поморщился Ростовцев. – Не раз же говорено: вы с вашим другом хоть и записаны у нас вольноопределяющимися, как студенты недворянского происхождения, а всё ж прочим не чета. Не нам перед вами, потомками, званиями и титулами похваляться – так что давайте уж, когда нижних чинов рядом нет, будем по-простому.

– Ладно, тёзка, убедил… – усмехнулся я. – Обойдёмся без чинов. Так что там твой адъютант на хвосте принёс?

– В штабе ходит слух, что сумцев собираются передать под начало капитана Сеславина. – принялся рассказывать Ростовцев. – Я с ним знаком по службе при штабе Барклая де Толли, он тогда исполнял обязанности по квартермейстерской части. Боевой офицер, был при Островною, Смоленском, Ватутиной горой. При Шевардине ранен, но остался в строю, а за Бородино представлен к Георгию четвёртой степени. Говорят, светлейший князь собирается окружить наполеоновскую армию Бонапарта кольцом летучих отрядов, по типу того, что создал ахтырский полковник Давыдов – и Сеславину предложено возглавить один из них. А раз сумцы в нашем с вами, Никита Витальич, лице, имеют некоторый опыт вылазок в неприятельские тылы – так нас и сам Бог велел определить в такой отряд.

Я согласно кивнул. Поручик явно воодушевлён перспективой подобной лихой жизни – захваты фуражирских партий, истребление мародёров, наблюдение за передвижениями крупных соединений неприятельской армии… Говорить о том, что сумцев и в нашей истории приписали к партизанскому отряду Сеславина, и я напросился к ним в расчёте именно на такое развитие событий, я не стал – зачем?

Насколько я помнил из истории войны двенадцатого года, Кутузов чётко организовал действия армейских партизан, отведя каждому из отрядов определённый район: Денису Давыдову было предписано действовать между Можайском и Вязьмой, Дорохову – в районе Верея – Гжатск, Ефремову – на Рязанской дороге, Кудашеву – на Тульской, а вот отряду Сеславина вместе с будущим декабристом Фонвизиным было предписано действовать между Смоленским и Калужским трактами. Опираясь на базу в ростовцевском имении и ДК, да с бобрищевскими мужичками, из которых Антип на пару с урядником успеет сколотить вполне боеспособный отряд, – можно делать большие дела. А если вспомнить ещё и дядю Васю с его «бронепердунком» и пиротехническими экспериментами…

Так, осадил я разыгравшееся воображение, опять заносит в прогрессорство и попаданство? Не хватало ещё промежуточный патрон изобретать… С некоторых пор меня не оставляло мерзкое ощущение, что никакая это не миссия по спасению естественного хода исторических событий, а эксперимент, поставленный неизвестно кем и неизвестно с какой целью. Скажем хронофизиками и хроноисториками чужой цивилизации, и за моими действиями кто-то внимательно наблюдает, фиксируют в лабораторных журналах каждый шаг, анализирует и составляет научные отчёты. Тем не менее, отказываться от поставленной самому себе задачи, уничтожения остатков библиотеки, попавшей сюда из двадцатого века, я пока не собирался. А значит, рано или поздно придётся добраться до некоего лесного озерка, где клятый Гжегош, похоже утопил-таки воз с книгами – и сделать это с помощью Ростовцева и его гусар будет куда как проще.

– Дядька Антип, а дядька Антип! Конные на дороге! Близко уже, с полверсты!

Дядя Вася нажал на педаль тормоза, «бронепердунок» встал – двигатель мерно тарахтел на холостом ходу. От дальней опушки скакал в сторону процессии крестьянский мальчонка верхом на крестьянской, кобыле – за неимением седла, он сидел охлюпкой, на брошенном на спину животины старом тулупе, и отчаянно колотил по впалым бокам чёрными босыми пятками. Его вместе с двумя другими деревенскими мальчишками Антип послал послали караулить на дороге, выдав в качестве транспортного средства вот эту лошадёнку.

Крестьяне попятились, по толпе пробежал тревожный ропот. Казачки во главе с хорунжим наоборот, протиснулись вперёд. Один из донцов, повинуясь знаку хорунжего, кинулся назад, к ДК. На бегу он размахивал руками и что-то кричал.

– Кто там, хранцузы? – осведомился Антип у подлетевшего мальчишки. Дядя Вася узнал в нём старшего сына кузнеца, которого беглый поляк заставил служить проводником – что и вышло французам боком.

Парнишка отчаянно замотал головой.

– Ни, дядь Антип, не хранцузы, не бывает таких хранцузов! У их вереди едут такие… – он замялся, подыскивая подходящие слова. – …навроде татар. Лошади низкорослые, косматые, что наша собачонка Жучка. Сами в шароварах с красными полосами и шапках остроконечных, из войлока, А у одного, ей-ей, сам видел! – панцирь кольчужный под кафтан поддет! У кажинного сабля, копьё, да лук со стрелами на боку, за спиной ружжо. А ишшо у сёдел арканы верёвочные висят, кольцами смотанные. Как есть татаре, батя про таких сказывал! Следом за ними наши, русский гусары – в точности те, что к нам, в Бобрищи, с молодым барином Никитой Андреичем, заезжали. Много их, едут медленно, шагом, с бережением…

– Русские, говоришь? – хорунжий недоверчиво сощурился. – Как ты их разглядел-то, коли идут с бережением? Ты, часом, не обознался, паря?

– Как можно? – обиделся мальчишка. – Я, дяденька, к им близко подполз, всё разглядел – мундиры серые со снурками серебряными, вензель анператорский на сумках – плоские такие, на ремешках. Наши это, вот те крест! А Прошка с Игнаткой и посейчас там – кустами пробираются, смотрят за дорогой.

– Серые с серебром, императорский вензель на ташках – сумские гусары, не иначе. – Хорунжий поскрёб затылок, козырёк шапки при этом сдвинулся вниз, прикрыв кустистые угольночёрные брови. – Непременно это команда ихнего благородия поручика Ростовцева. Сулился же он, что вернётся, вот, значить, и сполнил обещанное – не зря я к нему Тёмку с депешей посылал…

– И то верно. – подтвердил Антип. – Хоть прошло времечко, почти две седмицы, но выходит, не обманули, возвернулись!

– А которые с луками и в шапках войлочных, – продолжал рассуждать урядник, – так энто, видать, башкиры. Я их встречал, ишшо на границе, когда война с Бонапартием тока зачалась. Уральцы да оренбуржцы – они и есть, к тётке не ходи!

Сзади ударил слитный конский топот – от ДК намётом неслись пятеро казаков. Подъехали, остановились шагах в десяти от «бронепердунка» – лошади храпели, фыркали, испуганно косились на смердящий соляром агрегат. Один из казаков, державший поперёк седла длинное турецкое ружьё с ложей, выложенной перламутром и бисером, вёл в поводу засёдланного коня. Хорунжий взлетел в седло.

– Ты, вот что, Василь Степаныч… – крикнул он трактористу. – Я наших встречу, предупрежу, кабы чего не вышло. А вы пока ползите себе, куцы намечено. Только пальбы без нас не разводите, очень хочется посмотреть, как ваши огнеплюи сработают!

Грохнуло так, что у меня заложило уши. Шагах в ста, возле самой опушки леса, вспух клуб грязно-жёлтого дыма, полетели комья земли. Крестьян, наблюдавших за испытаниями с почтительно расстояния, словно ветром сдуло.

– Что ты, дядьВася, туда набодяжил? – осведомился я, ковыряя пальцем в ухе, где после выстрела из огнеплюя протяжно звенело.

– Известно что… – ухмыльнулся тракторист. – Удобрений азотных пять кило, литровую банку соляры и порошка алюминиевого на глазок. Такой, знаешь – из него ещё краску-серебрянку смешивают…

– И где ты всё это добро раздобыл?

– А у тётки твоей в подвале. Порошок от ремонта остался, полмешка – серебрянкой крышку красили и забор. Ещё удобрений пять бумажных мешков, по сорок кэгэ для огорода припасено – Дарья Георгиевна каждый год картошку сажала, а я ей грядки пахал… И соляра – полная бочка, двести литров. Уж и не знаю, что делать будем, когда она закончится…

– Да, это ресурс невосполнимый. – согласился я. – Однако ж ты и химик-террорист, дядьВася, вот уж никогда бы не подумал…

– Какой ещё террорист? – непонимающе нахмурился он. – Это которые самолёты захватывают? Так где самолёты, а где я…

Я смолчал – не объяснять же героическому механизатору, что ровно такой вот смесью удобрений на основе аммиачной селитры, алюминиевой пудры и солярки террористы взрывали в Москве, Волгодонске и других городах жилые многоэтажки так, что те складывались, словно карточные домики, хороня под обломками десятки людей. Семьдесят девятый год, из которого прибыл мой собеседник, в этом смысле совершенно вегетарианский…

– А запал из чего сделал? Аммоналу и прочим смесям на основе аммиачной селитры огнепроводного шнура мало, тут капсюль нужен!

– Так есть капсюли! – ухмыльнулся дядя Вася. – От Дашуткиного мужа много охотничьего припаса осталось – и патроны снаряжённые, и капсюли, и порох «Сокол» в банках. Делов-то на рыбью ногу – взрыватель смастрячить! Да она и сама справится – партизанская молодость… Другой вопрос, что неясно куда его тут применять – рельсов нет, взрывать толком нечего.

– Можно фугасы закладывать по обочинам дорог. – подумав, посоветовал я. – И не простые а направленные, с картечным действием. Я читал, что негры в Конго такие устраивали – канава, укупорка из земли и досок с несколькими толовыми шашками, а поверх них – гравий, щебень, мелкие камни. Если правильно выбрать момент – целую пехотную снести можно! Негры их ещё называли как то так… смачно. «Омбунигви», кажется. Здесь, кстати, такие тоже известны, называются «мальтийские фугасы».

– А по мне хоть мальтийский, хоть ому… как ты сказал, Никита?

– Омбунигви.

– …по мне хоть омбунигава эта – всё одно, лишь бы сработало. А насчёт обочин мысль толковая, надо будет Антипу подсказать. Обозы тут плотными колоннами движутся, должно сработать…

Сумцы подъехали к ДК полчаса назад – и попали к самому шапочному разбору. В смысле – в разгар испытаний взрывчатых и зажигательных новинок, которые наизобретал в наше отсутствие деятельный ум механизатора. Повосхищались «бронепердунком» – в самом деле, агрегат получился грозный, французов, и особенно, их лошадей один его вид, не говоря уж о тарахтении дизеля и соляровой вони, должен перепугать до колик, – поприсутствовали при испытании кустарного аммонала. Теперь дошла очередь до более устрашающего средства.

Творение тракториста-террориста был, по сути, простейшим фугасным огнемётом – подобные использовали ещё китайцы бог знает сколько веков назад. Дядя Вася накопал в дальнем углу подвала обрезки чугунных водопроводных труб, укупорил их с одного конца дубовыми пробками на клиньях, провертел запальные отверстия. Получившиеся «орудия» предполагалось начинять поверх вышибного заряда чёрного пороха порцией огнесмеси, намешанной из солярки, керосина и мыльной стружки; последние два компонента в достаточном количестве нашлись в кладовых ДК. Дядя Вася уже опробовал горючие и липучие свойства этого самодельного напалма, и остался доволен. Теперь осталось испытать баллистические свойства изобретения.

Всего в кузове на тщательно подогнанной дубовой раме помещалось сразу три таких трубы. Системы наведения не было вовсе – нацеливать огнеплюи на цель предполагалось поворотом трактора. В качестве мишеней бобрищевские мужики поставили на поляне дощатый щит и дюжину соломенных чучел на шестах. Дядя Вася подвёл «бронепердунок» шагов на сто, заглушил движок, вылез из кабины, отошёл и махнул рукой малолетнему канониру, сидевшему в кузове с коптящей масляной лампадкой. Мальчишка поплевал на пальцы, вытащил кожаную заглушку из запального отверстия. Поджёг от лампадки конец «огнепроводной трубки», вставил в запальное отверстие и, кубарем скатившись с трактора, кинулся прочь.

Ждать пришлось примерно полминуты – кузнец явно перестарался с длиной «огнепроводной трубки». Дядя Вася успел высказать предположение, что самодельный запал погас, и совсем было собрался идти проверять, когда огнеплюй, наконец, выпалил. Длинный, коптящий язык пламени вылетел из ствола, описал в воздухе пологую дугу и воткнулся в мишень, сразу занявшуюся коптящим пламенем. Вместе с мишенью весело вспыхнули три соломенные пугала, попавшие под огненные брызги. Наблюдавшие издали крестьяне с казаками заохали, заголосили, Ростовцев, стоящий рядом с нами, восхищённо присвистнул.

Дядю Васю, однако, результаты «стрельб» не устроили.

– Далековато! – объявил он. – Почти вся огнесмесь в воздухе выгорела да по земле размазалась, а до цели долетело всего ничего. Надо либо пороху в вышибной заряд добавить, либо подъехать поближе. И клин под станок подбить, возвышение выставить…

Действительно, от «бронепер дунка» к щиту-мишени протянулась прерывистая огненная дорожка.

Второй выстрел произвели с расстояния шагов в пятьдесят. На это раз механизатор был полностью удовлетворён – густой огненный плевок влип в центр мишени, окутав его огненным, с густыми прожилками дыма, облаком, и воспламенив заодно все чучела. Мы с Ростовцевым переглянулись. Похоже, у отряда появилось новое, весьма эффективное оружие, и теперь надо было подумать, как его использовать. Кое-какие идеи на этот счёт имелись: перед тем, как отправляться в Бобрищи, Сеславин передал поручику полученные из Смоленска, от тамошних лазутчиков, сведения, о большом обозе с огнеприпасами, который вот-вот должен был двинуться в Можайск и дальше, на Москву.

Село Успенское со стоящей по соседству деревенькой Собакино были старинными владениями рода дворян Лопухиных. Большое барское имение, разорённое проходившими войсками, использовалось французами для остановок на отдых и ночёвки обозов и воинских отрядов. С некоторых пор там постоянно держали запас фуража, провианта, а так же маленький гарнизон – полуроту пехотных солдат, из числа выздоравливающих и нестроевых при двух четырёхфунтовых пушках. Обоз, выйдя из Вязьмы рано утром, продвигался с черепашьей скоростью, и едва успел добраться до Успенского до наступления темноты. Как и предполагал Гжегош, поручик не стал изнурять своих подчинённых ночными караулами, положившись на бдительность гарнизона. И обоз, и конвойная полурота устроились на ночь под защитой крепкой, с кирпичными столбами и крепкими коваными решётками ограды сада; расседлывали лошадей, распрягали повозки, разводили костры. Булгарин отправился ужинать в компании прочих французских офицеров во флигель, занятый «комендантом» имения. Гжегош же, наскоро перекусив, прогуливался по бивуаку, в ожидании случая завести с поручиком беседу.

Возле одного из костров, он услышал женский смех. Там расположились повозки маркитантов, направлявшихся с обозом в Москву в ожидании хороших барышей. Гжегош не сдержал злорадной усмешки, представив, какой кошмар ждёт всех этих людей через каких-то два-три месяца. Он нисколько им не сочувствовал. Одно дело солдаты, с честью выполняющие свой долг, и совсем другое – эти рыбы-прилипалы, коммерсанты, наживающиеся на чужой крови и поту. Впрочем, как ни относись к маркитантам – они по-своему необходимы, доставляя солдатам и офицерам то, что они не могут получить от казны или каким-нибудь иным способом. Тем более, что в маркитанты нередко шли отставные унтер-офицеры, сумевшие сколотить на военной службы скромный капиталец, но по-прежнему не мыслившие жизни вне армии. За ними следовали и семьи – жёны и дочери, помогавшие главам семейств на их непростом маркитантском поприще. А порой находящие и иные, сугубо женские и куда более предосудительные в нравственном отношении источники дохода…

Среди женщин выделялась свежим личиком и стройной фигуркой молоденькая дочь маркитанта – угрюмого лет, пятидесяти, типа, судя по вислым усам и старомодным косицам на висках – из бывших гусар. Девушка, одетая поверх платья, в жилет, расшитый на гусарский манер витыми шнурами, и высокий кружевной чепец, кокетничала с уланами, упорно не замечая сердитых взглядов, которыми одаривал её папаша. Гжегошу вдруг пришло в голову, что он давно уже не был с женщиной – и, совсем было, решил добиться благосклонности маркитантской девицы на ближайшую ночь, когда за оградой вразнобой затрещали ружья. Отовсюду неслись заполошные крики: «Cosaques! Cosaques!»[28], им отвечали по-польски: «Козаки, холера ясна!» с добавлением матерной брани, которою в Восьмом полку виртуозно владел чуть ли не каждый. Уланы торопливо вскакивали, расхватывали висящие на козлах сабли, и, щёлкая на бегу замками пистолей, спешили к коновязям. Гжегош последовал за ними, но в седло садиться не стал – вытащив из чехла карабин, он устроился за низкой кирпичной оградой сада, рядом с гарнизонными стрелками. Кидаться, очертя голову, в сабельную рубку с боевым кличем «Vive I'Empereur!»[29] или «Ще Польска не згинела!» в его планы пока не входило.

– Никит, а Никит! Глянь, чего нашёл, да?

Это Рафик. Пылкий армянин не стал, подобно мне, отсиживаться за бронёй нашего самодельного броневика, а вместе с сумцами принял участие в конной атаке и последовавшей за ней рубке. Я изрядно переживал за друга – поляки противники серьёзные, саблями владеют виртуозно. Но, слава Богу, обошлось – и после боя Рафик вместе прочими гусарами с удовольствием пожинал плоды победы. И, похоже, не остался без своей доли добычи – вон, тащит в левой руке кривую, восточной работы, кривую саблю в нарядных, выложенных бисером и перламутром, ножнах. Видимо, снял с кого-то из поляков – у тех, как и у армян, тяга к холодному оружию в крови.

Я с удовольствием смотрел на Рафика. И куда делся вчерашний московский студент? Подтянутый, смуглолицый, в наброшенном на плече ментике, белой полотняной фуражке и доломане, перетянутом кушаком из красно-белых шнуров, на боку – ташка и лядунка на широкой белой перевязи-панталере ташкой на боку… Да, Ростовцев с Веденякиным, обмундировывая нас двоих, постарались на славу и не пожалели собственных запасных мундиров и прочей амуниции.

Но Рафик, как выяснилось, собирался показать мне нечто куда интереснее трофейной сабли. Я чуть не пролил остатки супа из тарелки, когда увидел на его ладони три медные, с выступающими закраинами гильзы – ну конечно, старый добрый 7,62x54 мм! А ведь мне совершенно точно известно, что в этом мире такие патроны могут быть у одного-единственного человека.

Рафик понял меня без слов.

– Гжегош, да?

– Он, больше некому. Вот же курва мать…

Я взял с его ладони тускло-медную бутылочку, втянул носом свежую пороховую вонь.

– Стреляли совсем недавно. Значит, не примерещилось мне… Где ты их нашёл?

Рафик мотнул головой, указывая куда-то за спину.

– У ограды, где засели стрелки. Там ещё пушка стоит – подошёл посмотреть, гляжу, а они в траве валяются. Я пошарил среди убитых, Гжегоша там нет. Ушёл, да?

Я задумался.

– Башкиры докладывали Ростовцеву: в самом конце боя с обратной стороны усадьбы вырвались несколько улан. Положили троих башкир в сшибке, ну и своих двоих потеряли.

– Так надо осмотреть тела! – предложил армянин. – Может, Гжегоша тоже убили? Вряд ли поляки стали бы забирать трупы…

– Правильно мыслишь, Рафик-джан. – я поставил на землю тарелку с недоеденным супом и встал. – Ты вот что: коня своего поседлай, и моего тоже, если не затруднит, конечно. А я пока поговорю с Ростовцевым, чтобы дал дюжину гусар в сопровождение. Да он и сам, наверное, захочет поехать с нами. Такой случай, нарочно не придумаешь! Если Гжегош остался жив – есть шанс догнать.

Рафик кивнул. Он знал, конечно, о моих подозрениях насчёт воза с книгами, утопленного поляком в озере.

Надо ещё Антипа попросить, пусть поищет проводника, и хорошо бы из местных, собакинских охотников – должны же они тут быть? Поляки-то здешних лесов не знают, а мужичкам каждая тропка знакома. Если получится – сегодня же и покончим с этим затянувшимся недоразумением.

Низко свисающая еловая ветка чувствительно царапнула мне щёку – ту самую, между прочим, щёку, которую давеча едва не проткнула щепка, отколотая от бруствера картечиной. Я выругался под нос, слез седла и повёл коня в поводу. Небо медленно серело, из-за верхушек елей накатывался рассвет, и все – я, Ростовцев, Рафик, и полторы дюжины гусар, сопровождающих нас в ночных метаниях по лесу – изрядно вымотались. Ноги, одеревеневшие после пяти с лишним часов в седле, гудели, и я ковылял следом за всадниками, костеря, на чём свет стоит Гжегоша, неведомых хроноэкспериментаторов, библиотеку, и даже самого изобретателя книгопечатания Иоганна Гутенберга – пока круп идущей впереди лошади не мелькнул последний раз между кустов и пропал из поля зрения. Я хотел было прибавить шагу, но чёртова скотина выбрала именно этот момент, чтобы испугаться очередного куста и с храпом шарахнулась в сторону. Пока я успокаивал животину, пока выводил её на тропу, гусары уже скрылись. Я поспешил следом, ведя лошадь за собой – и, наверное, тогда-то и свернул на развилке не в ту сторону.

Наверное, этот день меня основательно вымотал, потому что на то, чтобы осознать эту ошибку (по большей части по тому, тому, что на тропе перестали попадаться кучки навоза) ушло не меньше четверти часа. Захотелось остановиться и крикнуть во весь голос, а то и начать палить в воздух. Но я сдержался – неизвестно, насколько поляки, и предупреждать их в мои планы не входило. В конце концов, куда-нибудь тропа да выведет – на звериную, вроде, не похожа, попадаются даже следы копыт. Старые, и к тому же, без отпечатков подков – скорее всего, их оставили крестьянские лошадки, причём давно, не меньше недели назад. Ни к отряду Ростовцева, ни к беглецам они не имели никакого отношения.

Тропа вывела меня к оврагу, на дне которого едва угадывался ручеёк. Продравшись через кусты, я спустился вниз – кобыла шла неохотно, упиралась, крутила башкой, – и только выбравшись на противоположный откос, почувствовал, как пахнуло дымком. Костёр? Я накинул поводья на подходящий сук, щёлкнул ударником нагана и, тщательно выбирая, куда ставить ногу, пошёл на запах. И, не успел я отойди на полсотни шагов, как уловил на нижних ветках деревьев едва заметный оранжевый отсвет. Всё ясно: костёр разведён, скорее всего, в яме, и уже успел прогореть, поскольку не трещит и не плюётся искрами – но о том, что уголья тоже дают подсветку, хоть и слабую, незаметную тому, что сидит у огня, неведомые путники не подумали.

Вот и хорошо, мне только того и надо. Отодвигаю стволом низкую ветку и, не дыша, на цыпочках, смещаюсь влево – ровно настолько, чтобы открылся и костёр, и два спящих человека, завернувшиеся в серые кавалерийские плащи, и третий, клюющий носом, сидя на низеньком чурбачке. Рядом на земле стоят высокие уланские шапки с характерной четырёхугольной формы. Одна повёрнута лицевой стороной ко мне, так, что хорошо был виден имперский наполеоновский орел поверх изогнутой латунной бляхи с цифрой «8».

Один из лежащих всхрапнул во сне, повернулся – и в отсветах умирающего огня я узнал Гжегоша, и…

Чёртова животина выбрала именно этот момент, чтобы подать голос! Я отошёл от оврага недашеко, шагов на пятьдесят, и пронзительное ржание донеслось до бивака. И этого с лихвой хватило, чтобы дремлющий поляк вскинулся и принялся озираться – и, конечно, сразу же увидел меня.

«…ну, извини, шановный пан… не повезло тебе…»

Наган в моей руке дважды дёрнулся, и проспавший всё и вся караульщик боком повалился на спящего Гжегоша. Его спутник уже сидел – ошалело мотал головой, нашаривая лежащий рядом пистоль.

Поздно – две пули, попавшие в цель одна за другой, опрокинули улана на спину. Он издал хриплый стон и зацарапал скрюченными пальцами по груди, где на белой рубахе уже расплывалось большое ярко-алое пятно.

А ствол нагана уже нашаривал Гжегоша. И вовремя – поляк, демонстрируя похвальную ловкость, успел не только выкарабкаться из-под придавившего его тела, но и откатиться в сторону, встать на одно колено и даже подхватить с земли мосинский карабин.

Клинг-кланг-клац!

Я успел опередить движение приклада к плечу на какие-то четверть секунды. Пуля угодила в приклад, брызнули щепками, карабин вылетел из рук владельца. От удара он сел на пятую точку и уставился с недоумением на меня.

– Никита? Ты?..

– Он самый, своею собственной неповторимой персоной, пан Пшемандовский. – я даже не пытался скрывать насмешки. – Вот мы с вами и встретились!

– Встретились, добже… – Гжегош поднялся на ноги, кривясь от боли и потирая ушибленное плечо. Наган в моей руке качнулся вслед за ним.

– И что дальше? – он сплюнул. – Пристрелишь меня, как собаку и оставишь го вилков до едзенья… волкам на поживу? А на клинках – кишка тонка?

Я понимал, что меня тупо разводят на слабо – пятьдесят пять с гаком прожитых годов научили не клевать на подобные наживки. Или… не научили?

Наган полетел в траву. Я стащил через голову панталер с ножнами, и шпага свистнула, покидая выложенное замшей убежище. Гжегош глядел на меня с нескрываемой усмешкой – «что, москаль, повёлся?..»

«…а хоть бы и так…»

Я указал острием на лежащую рядом саблю.

На клинках – так на клинках. Проше, пане Пшемандовский!

Он не заставил просить себя дважды. Ножны вместе с поясом полетели в кусты, он вскинул клинок перед собой, принимая классическую польскую стойку для сабельной рубки – ноги широко расставлены, левая рука за спиной, правая, тыльной стороной ладони вверх – на уровне плеч, так, что острие смотрит мне в глаза.

– Зачньём?

Я кивнул и поднял шпагу.

– Ан гард, ясновельможный пан Пшемандовский!

Он атаковал первым – прыгнул на меня, яростно крестя саблей перед собой. Я был готов именно к этому – недаром потратил в своё время немало усилий на изучение «крестовой» школы сабельного фехтования. А потому – ушёл право глубоким выпадом, с упором левой рукой на землю. Острие шпаги при этом метнулось к диафрагме противника – и вошло бы глубоко, как надо, если бы Гжегош не крутанулся на левом носке, в свою очередь уходя в сторону с отбоем укола перевёрнутым клинком. Я уже выпрямился – левая нога на носке впереди, правая рука со шпагой отведена назад, чуть выше головы, левая – вынесена вперёд. Старая добрая дестреза – спасибо маэстро Иеронимо Санчесу де Карранза из испанской Севильи…

Дзанг! Дзанг!

Гжегош надеется взять нахрапом – разгоняет клинок в стремительном мулине, целя размашистыми диагональными ударами в шею, в голову. Я не принимаю приглашения к рубке – в нём кривая польская сабля имеет все преимущества. Вместо этого медленно пячусь, уклоняясь то вправо, то влево, и огрызаюсь короткими уколами в запястье и предплечье. И добиваюсь своего: на белом рукаве исподней рубашки (Гжегош спал, скинув уланскую куртку и жилет) расплывается алое пятно.

– Добже рубишься, москаль!

Поляк отскочил назад и потёр левой рукой раненое предплечье. Я гадко ухмыляюсь – ладонь у поляка вся была в крови.

– Извини, не могу сказать о тебе того же. Клинком, машешь, как быдлак-косиньер[34] своим рожном…

Сказанное было обидно и к тому же несправедливо – саблей Гжегош владел превосходно. Но я стремился разозлить его, выбить из равновесия – и вполне своей цели добился. Поляк взвыл от злобы, прыгнул на меня, занося саблю для сокрушительного удара сверху. Но этот раз я не стал играть в уклоняшки – просто шагнул навстречу и, приняв удар на сильную, нижнюю часть клинка, левой рукой перехватил его запястье. Резко, с отшагом, рванул на себя – и когда Гжегош качнулся вперёд в попытке сохранить равновесие, ударил его дужками гарды в лицо – и тут же добавил коленом в живот. Поляк послушно согнулся вдвое, и третий, заключительный удар обрушился на затылок. Бедняга повалился на землю мешком, не издав ни звука.

– Э вуаля, мсье![35]

Ну как тут можно удержаться и не вспомнить реплику любимого актёра из любимого же фильма?

На то, чтобы упаковать трофеи и закопать убитого, ушло около получаса. Небо совсем посветлело; казачки примотали тело Булгарина, замотанное в плащ, поперёк седла, Гжегоша усадили на его лошадь, после чего казачий хорунжий со словами «а ну-кось, паря…» ловко связал ему руки пресловутым арканом, привязав второй конец к луке седла. Лошадь вёл в поводу Рафик – он знал, конечно, о предательстве поляка в ДК, а потому злобно сверкал на пленника своими чёрными, как кавказская ночь глазами. Торопа, на которую указал Гжегош, оказалась достаточно широкой для двух всадников, и я мог ехать рядом с ним.

За неимением уздечки поляк вцепился связанными руками в конскую гриву и всё время кривился – волосяной аркан чувствительно натирал кожу. Я хотел, было, сострить, что лучше чувствовать его уколы на запястьях, чем на шее, но вовремя сдержался – это прозвучало бы совсем уж издевательски, а мне требовалось ещё каким-то образом раскрутить поляка на откровение. Но вот как к этому подступиться – я пока только гадал.

Но Гжегош сам начал разговор.

– Мой медальон у тебя?

Какой медальон? – удивился я. – Не было у тебя никакого медальона. Во всяком случае, я не видел.

– Значит, эти пёсьи дети украли. – он связанными руками показал на казаков. – Это ведь они меня обыскивали?

– Они. – подтвердил я. – А что за медальон-то? Какая-нибудь фамильная вещица?

– Если бы… – он невесело усмехнулся. – Скажи, у тебя ведь тоже была комната с креслом? Такая… вся в тумане?

Я не стал скрывать.

– Было дело.

– Так вот, медальон оказался у меня на шее после того, как я перенёсся оттуда в этот клятый клуб. Я его даже не сразу заметил – только потом, когда мы оказались в этом времени. Мне стало жарко, решил снять свитер – а он на шее болтается, на цепочке. Плоский такой, из светлого металла.

Я отметил про себя, что Гжегош говорит сейчас совершенно без вкраплений польских слов, и лишь акцент едва-едва угадывается. Успокоился, что ли? Так рановато будет, пожалуй…

– Насчёт казаков – это легко проверить. – сказал я, и тронув коня пятками, подъехал к возглавляющему нашу маленькую колонну Ростовцеву. Тот выслушал, хмыкнул: «спёрли, говоришь? Казачки могут, они такие…» и подозвал хорунжего. Тот упираться не стал: «вы ж приказали, вашбродие, чтобы мы всякие диковинки складали. А в цацке ентой – что такого невиданного? Бляха и бляха, на цепке – один прибыток, что серебряная, маркитант за такую рублёв пять даст…» – и, крякнув от досады за упущенный «прибыток», вернул неправедно нажитое.

Добыча хорунжего выглядела как кругляш сантиметров пять в диаметре и полсантиметра в толщину. По контуру шла узкая, в полмиллиметра, щель. Не петель, на которых откидывалась крышка, ни потайных кнопок или штифтов не было.

Медальон был словно мыльный на ощупь. Я пытался поддеть прорезь ногтем, потом, потерпев неудачу, пустил в ход карманный нож. Бесполезно: лезвие скользило по незнакомому металлу, как будто даже не касаясь его – казалось, между ними оставался крошечный, тоньше волоса, но совершенно непреодолимый зазор. Приглядевшись, я увидел, что то же самое относится и к цепочке, на которой висел медальон – пропущенная в ушко, она не касалась его краёв, сколько я не дёргал её и не старался прижать. Тогда я капнул на плоскую крышку воды из фляги – она скатилась с его, словно с покрытой жиром поверхности, не оставив следа. Столь же сокрушительное фиаско потерпели попытки поцарапать металл кончиком ножа – дело кончилось тем, что я попросту отколол кусочек острия. Складывалось впечатление, что «титановый» кругляш словно залит на расстоянии долей миллиметра чем-то вроде силового поля, достаточно мощного, чтобы отторгать любые внешние воздействия.

– Я тоже пробовал… – прокомментировал мои старания Гжегош. – И так, и эдак, один раз даже из карабина чуть не пальнул. Ничего ему не делается. Думается мне – не положен нам внутрь залезать. То ли маячок, то ли какая-то штучка для наблюдения. Микрофон, камера…

– Хроно-тирям-пам-патор. – сказал я. – Подарок наших друзей из туманной комнаты.

– Типа того. – согласился он.

– Ладно… – я сунул взвесил медальон на ладони и засунул в карман. – Уж извини, но я эту штуку оставлю у себя.

– Твоё дело. – Гжегош пожал плечами. – Хотя я на твоём месте утопил бы его в ближайшем болоте.

Я прищурился.

– А сам чего ж не утопил?

– Собирался.

– Не доверяешь, выходит… благодетелям?

– А ты, пан – скажешь, что доверяешь? Так не старайся, надал не вьеже… всё равно не поверю.

Вот что на такое ответить?

– Голова-то как, не болит? – поспешил я сменить тему. Гжегош ощупал шишку на затылке и поморщился.

– Саднит трохе… немного. А ты Никита, хорошо фехтуешь, я правду говорил.

– Спасибо. Ты тоже. На саблях я бы тебя не одолел, и пробовать не стоило.

Удивительно, но я совсем не питал к нему не то что вражды, но даже и малейшей неприязни – всё выгорело во время нашей скоротечной схватки. Наверное, подобные чувства испытывают давние враги, встретившиеся после долгого перерыва – и не нашедшие ничего лучшего, как обсуждать былые сражения, но уже отстранённо, через мутное стекло прошедших лет.

Хотя… может, в определённом смысле так оно и есть? Или это всё наша извечная российская манера – сочувствовать врагу, поверженному в честной схватке?

Поляк после моей реплики оживился и совсем было собрался развить тему, когда деревья раздвинулись и мы выехали на берег крошечного, метров тридцати в поперечнике, лесного озерка с заболоченными берегами, густо заросшими камышом и осокой.

– С поляком-то вашим как собираетесь поступить? – осведомился Ростовцев. – С другими пленным его отправить в тыл – так ведь пропадёт, непривычный он к нынешней жизни, да ещё и в неволе. Не вешать же, в самом деле!

После того, как тюки с ящиками вскрыли, осмотрели тщательнейшим образом, поручик велел отдыхать и варить кашу. На моё робкое предложение – покончить с опасной находкой так же, как покончили с «библиотечным» обозом, – он ответил категорическим отказом.

– Я много думал о ваших словах, Никита Витальич, сказал он. – И больше прежней ошибки не повторю. Сгорели те книги – и сгорели, Бог с ними. А эти я велю заново увязать и отправлю с надёжными людьми к батюшке в воронежское имение. Даст Бог, вернусь с войны, выйду в отставку, уеду в имение. Засяду у камина – и полистаю ваши книжицы, почитаю про грядущее житьё-бытьё. Тогда и решим, как с ними поступить.

– Решим? – я сощурился.

– Надеюсь, вы не собираетесь лишите меня вашего общества? Вот и товарищ ваш – непременно будет гусар. Ежели доживёт, конечно.

Он кивнул на Рафика, который вместе с сумцами перебирал польские трофеи.

– Так ведь и вас тоже могут убить! – не сдавался я. – Война всё же, всякое может случиться – как тогда с книгами? Или вы намерены жить вечно?

Слова «вперёд, обезьяны!», которыми предварял эту знаменитую фразу безвестный взводный сержант времён Первой Мировой[37], я благоразумно опустил. Как и не стал упоминать о портрете полковника от кавалерии Ростовцева – зримом, весомом доказательстве того, что ни смерть на этой войне, ни скорая отставка поручику не грозят. А ведь он так и стоит за шкафом, в ДК…

«…да нет же, какой ещё портрет? Одно только знакомство со мной вполне может заставить всю дальнейшую жизнь Ростовцева свернуть совсем в другую колею – и вовсе не обязательно, что колея эта закончится в тысяча восемьсот пятьдесят четвёртом году близ крымской Балаклавы…»

– На всё воля божья. – ответил поручик. – Убьют – значит планида у меня такая. Вы тогда книги заберёте, и уж поступайте с ними по своему разумению, я батюшке специально отпишусь, чтобы препятствий вам не винил…

Мы с Ростовцевым сидели в тенёчке, на поваленном стволе ивы, и наблюдали, как казачки ладят из ремешков да верёвочек упряжь. В телегу с книгами решено было запрячь двух из трёх трофейных уланских лошадей; третья, принадлежавшая Гжегошу, пощипывала травку в сторонке. Сам поляк сидел на пеньке под присмотром приставленного к нему гусара. Я отметил, что при своих двадцати двух годах выглядит он сейчас на тридцать с лишком – похоже, сокрушительная неудача вместе с общей неопределённостью положения крепко его прибили…

– Что делать, спрашиваете? – я сорвал травинку и поковырял ею в зубах. – Пожалуй, отпущу. Я же обещал отпустить, если покажет, где спрятаны книги, верно? Ну вот, он и показал. Всё, что было при нём из грядущих времён, мы изъяли. Пусть забирает коня и саблю, и едет, куда глаза глядят, на все четыре стороны. Ежели не дурак – к армии возвращаться не станет.

– А не опасаетесь, что язык станет распускать? – спросил Ростовцев. – Книг у него нет, но, как я понял. Историю он хорошо знает и много чего может рассказать… коли найдутся желающие слушать.

– То-то ж и оно – коли найдутся! Вспомните себя, скажем, месяц назад: расскажи вам кто-то подобную историю, не предъявив в качестве доказательства хотя бы половинку того учебника истории, что у вас в саквах?

Поручик хмыкнул.

– Решил бы, что он сбежал из дома скорби. Потому как в здравом уме такого не придумаешь, даже с перепоя…

– Вот и я о чём. Будет болтать – либо скрутят, как буйного, либо вовсе пристукнут, чтобы не возиться.

Мы помолчали. За невесёлыми мыслями я сгрыз травинку уже до половины.

– А не пожалеете потом, Никита Витальич? Вражина ведь лютый!

Я выплюнул остатки «зубочистки» и сорвал новую.

– Врать не буду, самого грызёт червячок. Но что-то подсказывает, что мы с ним ещё встретимся: слишком уж запутанная получилась история, и без Гжегоша мне в ней, похоже, не разобраться…

– Ну, воля ваша. – Ростовцев поднялся с бревна. – Как в народе говорят: «хозяин – барин. Хочет – живёт, хочет – удавится». Отпускайте с Богом своего ляха, и поехали…

– В Бобрищи? – уточнил я.

– Сначала туда. Но задерживаться на этот раз не будем – условимся с Антипом о совместных действиях, оставим там с казачками ещё и башкир – и назад, к Сеславину. Думаю, уговорить его устроить здесь основную базу отряда. Место-то какое удобное: и Смоленский тракт неподалёку, и мужички к нам по-доброму настроены, всегда помочь готовы. К тому же, французы о нём не знают, а которые знали – те уже ничего не расскажут. Да и агрегат этот самоходный не раз ещё нам сгодится, Никита Витальич!

– А всё же я не понимаю, почему ты меня отпускаешь. – сказал Гжегош, подтягивая подпругу. Видимо, поляк уверовал-таки, что никто не будет ни вздёргивать его на суку, ни отправлять с пленными за Урал, успокоился и перестал уснащать речь польскими оборотами. – Я ведь тебе враг, ты послан меня остановить, разве нет?

Я пожал плечами.

– Вот и Ростовцев удивляется. Но ему-то не объяснить, что никакой ты мне не враг, а такая же марионетка, и кто дёргает за ниточки – нам сие неизвестно, ни тебе, ни мне. А узнать очень хочется, и сделать это вдвоём, пусть и действуя порознь – куда больше шансов. То до того, что ты задумал помогать Наполеону – в моих глазах это никакое не преступление. Во-первых, ты поляк и по-другому поступить не мог, а во вторых…

«…сказать, или не стоит? Пожалуй, сказать…»

– А во-вторых, очень сомневаюсь, что помощь Наполеону – особенно теперь, после Бородина и неизбежного разложения Великой Армии в Москве – пойдёт России во вред. Если предположить, что историю нашего с тобой мира это не затронет, и, значит, можно не церемониться – то подобные изменения будут направлены только против… ну, да ты сам знаешь, против кого.

– «Англичанка гадит»? – ехидно ухмыльнулся Гжегош. – Вы, москали, не меняетесь…

Всё-таки он отлично знал историю, в том числе, и нашу. Да и в плане литературы не отставал – сумел же с ходу опознать Булгарина и понять, что можно от того ожидать…

– И, кстати, – он закончил подтягивать подпругу и взялся за пряжки на путлищах[38], – с чего ты взял, Никита, что я, даже если и узнаю, поделюсь с тобой?

– А куда ты денешься? Кто бы ни были наши кукловоды – сила за ними громадная, я даже вообразить боюсь, какая. А значит, вдвоём с них спросить будет проще, не находишь?

– Вдвоём… – поляк покачал головой. – Если всё так, как ты говоришь – то тут, что вдвоём, что вдвадцатером, значения не играет.

– Не имеет.

– Что? – удивился он.

– Говорят либо «роли не играет», либо «значения не имеет». Русский тебе ещё учить и учить, ясновельможный пан…

– Ничего, и так сойдёт. – ухмыльнулся Гжегош. – Если смешивать русские слова с польскими, и при этом выдавать себя за сбежавшего из Сибири потомка польских ссыльнопоселенцев – проглотят и не подавятся. Я уже пробовал. Опять же, при необходимости можно перейти на скверный французский. Тебе, Никита, в плане языка, как бы не тяжелее придётся!

Я пожал плечами и отвернулся. Солнце стояло над озерком почти в зените – полдень. Жаркий, почти летний сентябрьский полдень 1812-го года.

– О способах связи договариваться не будем? – спросил Гжегош.

– Как ты себе это представляешь? – удивился я. – Писать на востребование на Главпочтамт? Так еще неизвестно, есть он в Москве или нет. А если бы и был – так его скоро спалят вместе со всем прочим. Что до Петербурга – то когда я там окажусь… и окажусь ли вообще?

– Твой поручик упоминал о родительском имении – где-то под Ростовом, кажется. Вполне можно туда писать, если будет необходимость.

– Что ж, разумно. – я назвал Гжегошу деревню, где располагалось имение Ростовцевых. – Только связь будет односторонней – я-то не знаю, куда тебе писать в случае чего.

– Так я и сам этого не знаю. – хохотнул поляк. – Может, в Варшаву, может, в Париж, а может и вовсе в Филадельфию. Обещаю в первом же письме указать обратный адрес.

Он поправил вальтрап – уланский, тёмно-синий, с красно-золотой каймой – и легко взлетел в седло. Ножны сабли громко звякнули о стремя.

– Ну, до видзенья, хлопаки! – Он махнул рукой мне, потом Рафику. Армянин, не понимавший моего решения отпустить пленника, отвернулся, старательно сделав вид, что ничего не заметил. – Остальным нашим передайте привет – и непременно скажите, что я не пшепрашам… не прошу извинения за своё предательство… или как они там его восприняли. У каждого здесь своя правда и своя война – и она, учти, только начинается!

Он повернул кобылу – та громко всхрапнула, и мотнула гривой, – и пустил её вскачь по лесной тропе. Я проводил его взглядом, повернулся, и пошёл к телеге, возле которой суетились казачки и стояли, привязанные, наши с Рафиком и Ростовцевым кони.

В одном Гжегош прав: всё ещё только начинается…