В кабинете директора Школы стояла гробовая тишина. Впрочем, стояла не только тишина, но и я тоже стоял. Как дурак. Посреди этого кабинета в окружении чекистов.

В голову упорно лезла расхожая фраза из моего времени. Очень интересно, но ни черта не понятно. Просто вариантов, по которым меня могут не принять в комсомол, на самом деле, предостаточно.

К примеру, если Шипко все-таки рассказал об этом чертовом «джебе». Я, конечно, молодец и на протяжении длительного времени обвожу вокруг пальца таких волчар, как Клячин, Бекетов или тот же Панасыч, но недооценивать их всех точно не сто́ит. Велика вероятность, что в ответ на мой рассказ про какого-то мутного пацана, учившего меня в детском доме боксу, Шармазанашвили задастся целью проверить информацию. В принципе, почему бы и нет? У него, в отличие от воспитателя, получится сделать это гораздо быстрее.

Или, что тоже вполне вероятно, Клячин ради того, чтоб подгадить Бекетову, поделился какими-нибудь соображениями с директором Школы. Или опять прибежал неизвестный пока еще крысеныш из барака, чтоб накапать о моих косяках. Не знаю, каких именно, вроде бы ничего особо серьёзного не случалось, но было бы желание…

Как ни странно, во всей этой ситуации меня обнадёживало присутствие Цыганкова. Если этот мудак находится здесь, то он скорее всего, замешан. А Цыганков не просто мудак, Цыганков — идиот. От него если и можно ждать подставу, то не сильно опасную. Правда, идиот со связями. Однако это всяко лучше, чем другие варианты. В любом случае я пока решил придержать язык и подождать, что будет дальше.

К тому же после слов Шармазанашвили все присутствующие молча уставились со значением на меня. Как на клоуна, честное слово. Или на человека, который сейчас должен сделать что-то крайне неожиданное, но важное.

Наверное, только лицо Шипко не выражало вообще ни черта. Злость исчезла, ей на смену пришло равнодушие. Просто каменный истукан, а не Панасыч. Зато остальные с разной степенью заинтересованности пялились в мою сторону.

Физиономия Шармазанашвили выглядела слегка осуждающей, но по-отечески доброй. Подозрительная такая физиономия. Мол, ты не переживай, кайся! Говори все, как на духу. А мы тебя внимательно послушаем. Потом, возможно, расстреляем, но послушаем очень внимательно.

Молодечный рассматривал меня с любопытством. Причем, это было такое любопытство… Типа — ну-у-у… давай, жги, пацан. Очень интересно посмотреть, как ты выкрутишься. А я и рад бы повеселить Кривоносого, но мне пока ни черта не ясно, чем конкретно.

Ну, и конечно, особо выделялась рожа Цыганкова. Тот своей радости даже не скрывал. Его плющило и колбасило от распирающего во все стороны счастья. А значит, Витюша сто процентов приложил свою поганую ручонку к происходящему. Вопрос — как? Вернее, в чем именно приложил. Вряд ли его сюда позвали из чувства глубочайшего уважения. Если судить по тому же Шипко, чекисты Цыганкова сильно не любят. Считают выскочкой и самовлюблённым мудаком. Кстати, в этом я как никогда с ними солидарен.

В любом случае, никто не торопился внести некоторой ясности в происходящее. А, между прочим, сильно бы хотелось.

Однако, директор Школы, закончив свою речь, молчал, явно чего-то от меня ожидая. Я тоже не издавал ни звука. Хотя, желание высказаться имелось сильное. Например, искренне, от души заявить им всем, да идите вы на хрен со своей школой! Но… Стоял молча, усердно пялясь на руководство, всем своим видом демонстрируя желание к сотрудничеству. Это я умею.

Шармазанашвили продолжал пялиться, взгляд не отводил. Правда, причины нашей игры в «гляделки» были разные. Директор, видимо, выдерживал паузу и нагнетал обстановку. Я ждал продолжения. Когда пошла вторая минута тишины, стало понятно, продолжения не будет. По крайней мере, сейчас. Это снова подтверждало версию, что все ждут какой-то реакции от меня.

— Простите… А можно полюбопытсвовать, в чем отвратительно недопустимом меня обвиняют? — Спросил я осторожно у Шармазанашвили.

Как говорится, комсомол сам по себе мою кандидатуру не примет, а мне туда, в комсомол, очень надо, раз уж такое светлое будущее впереди маячит. Соответственно, молчать можно бесконечно долго, но ситуацию это совсем не изменит. Правда, решил пока вести себя скромненько, без наездов.

— Можно! — Директор почему-то обрадовался моему вопросу. Даже лицо у него подобрело еще больше. — Вот, слушатель Цыганков уверяет, что вчера ты, Реутов, самым вероломным образом напал на него из-за спины. Сначала позволил себе проявить неуважение к женщине. Речь об Ольге Константиновне. Верно, товарищ сержант государственной безопасности? Вы ведь шли мимо и заметили, как Реутов гнался за ней? Если верить тому, что написано в вашем донос… в вашем письме, именно так все и было. А когда Вы вмешались и Ольга Константиновна смогла уйти, слушатель Реутов набросился исподтишка уже на Вас. То есть, по сути, напал на сотрудника НКВД.

— Да! — Подгавкнул Витюша.

Был бы у него хвост, он бы им пол подметал. Так придурка распирало от восторга. Мне вот даже интересно глянуть на дочку кого-то там из НКВД. На кой черт ей вообще был нужен этот идиот? У него ведь на роже написано, нет ни ума, ни фантазии. Совести, впрочем, тоже нет.

— Все верно. — Вдохновенно продолжал Цыганков. — Поэтому я, будучи членом комсомольской организации, заявляю протест по поводу принятия в наши ряды такой сволочи, как Реутов. Если человек позволяет себе подлость в отношении товарища, то Родину он тоже предаст, не задумываясь. И ко всему прочему прошу исключить слушателя Реутова из школы. Вы должны понимать, товарищи, его действия и поведение сильно отдает антисоветскими настроениями. А мы такого допустить не можем.

Я, вот честно сказать, охренел от наглости этой гниды. Он просто перевернул все с ног на голову! Ну, не тварина тебе? Будучи членом организации, заявляет протест… Ну, да. Член и есть. Без всяких организаций.

— Это вранье. — Я был спокоен. Говорил уверенно. Лично мне известно, как все произошло на самом деле. На что рассчитывает Витюша, не понимаю. — Вы можете спросить Ольгу Константиновну. Она расскажет, как было…

— А мы ее уже спросили. — Ответил радостным тоном Цыганков. Даже договорить мне не дал. — Вот именно, что она рассказала, все… как было.

— Да. — Кивнул директор Школы. — С Ольгой Константиновной мы только что беседовали и она подтвердила слова слушателя Цыганкова. Впрочем, в данном контексте лучше говорить товарища сержанта государственной безопасности.

Сказать честно, в первую секунду я подумал, врут. И Шармазанашвили врет, и Цыганков.

Однако довольная рожа Витюши, его тон и улыбка однозначно намекали, что Ольга Константиновна рассказала здесь именно ту версию, о которой идет речь. Даже не намекали. Чего уж я так скромно. Однозначно это утверждали. Каким бы придурком не был Цыганков, но если он ведет себя настолько уверенно, значит блондинка на его стороне. Обидненько…

Потому что при таком раскладе выходит, учительница соврала. Оговорила меня, а Витюшу наоборот выставила героем. Какая-то странная рокировка. Несправедливая. Вот так и помогай красивым барышням…

Хотя, несмотря на обстоятельства, данная мысль в моей голове упорно не укладывалась. Не мог в это поверить вообще никак. Ольга Константиновна, она…

Я мысленно перебил сам себя и сам же себе усмехнулся. Она — что? Кристально чистой души человек? Порядочная и правильная? Да я ее знать не знаю. Кроме того, что блондинка охренительно красивая, мне, по сути, и сказать больше нечего. Красивая, умная, интересная, с какой-то мутной историей за плечами — все. С чего я взял, будто в ней есть стержень? Может, реально Шипко был прав и у них просто такие ролевые игры с Цыганковым.

Чего уж теперь об этом. Мне одному против двоих мало что светит.

На душе стало как-то гадко. Буквально десять минут назад встретилися с Ольгой Константиновной на крыльце. Глаза в глаза. И она ни слова не сказала. Хотя… нет. Почему же? Сказала, что не забудет никогда, как я ей помог. Это Ольга Константиновна меня за помощь, видимо, так отблагодарила.

Я только открыл рот, собираясь задать парочку уточняющих вопросов, ибо хотелось понимания. Уже не по тому, как именно видится чекистам вчерашняя ситуация, вполне понятно, хреново видится, а хотя бы по конкретным пунктам. Даже если допустить, что я грязно и подло сначала домогался учительницы, что априори смешно. Мы с Реутовым мало походим сейчас внешне на брутального озабоченного самца. Потом так же грязно и подло я напал на сотрудника НКВД. То бишь на Цыганкова. Вот даже если все это допустить, чем подобная ситуация чревата? И насколько слово Витюши в данном случае играет роль? И что со мной дальше?

Однако все мои незаданные вопросы при мне и остались. Я только успел воздуха в грудь набрать.

Дверь резко распахнулась, но как-то интеллигентно, культурно, без грохота, и в кабинет вбежала Ольга Константиновна. Причем, она именно вбежала, забыв спросить разрешения или постучать. Густые брови директора Школы медленно поползли вверх. Сдается мне, он был слегка удивлён. Шипко, до этого стоявший безмолвно, тихо хмыкнул. Молодечный повернулся ко входу и, прищурившись, разглядывал блондинку. В общем, появление учительницы этикета произвело на чекистов неизгладимое впечатление. Вернее, то, как оно, это появление, произошло. Да и вид у дамочки был весьма растрепанный.

Расстегнутое пальто Ольги Константиновны перекосилось на одну сторону, лицо раскраснелось и еще она быстро дышала, что было крайне увлекательно, но сейчас немного неуместно. Просто когда у женщины с подобной внешностью активно поднимается и опускается грудь, размера эдак третьего, то непроизвольно, хочешь-не хочешь, взгляд то и дело возвращается к этой груди. К тому же блондинка под пальто была одета в однотонную шерстяную кофточку, которая слишком явно подчеркивала достоинства учительницы. Все-таки, удивительно красивая женщина. Даже сейчас, после слов Цыганкова, я смотрел на нее и не испытывал злости. Вообще. Она вызывала у меня, мягко говоря, совсем другие эмоции.

Учитывая, что в комнате находилось пятеро половозрелых мужчин, меня таковым тоже можно считать, несмотря на юный возраст Реутова, буквально через секунду взгляды опустились ниже линии подбородка учительницы.

— Извините… — Блондинка поправила пальто, подтянув его полы друг к другу. Она сделала это скорее машинально, а не сознательно. — Товарищ Шармазанашвили… я…

Учительница покосилась сначала на Шипко, потом на Молодечного. В мою сторону она не смотрела. В сторону Цыганкова, кстати, тоже.

— Что случилось, Ольга Константиновна? — Тихим, спокойным голосом поинтересовался директор Школы.

Он встал на ноги и медленно вышел из-за стола. Вроде бы с одной стороны у него имелось весьма объяснимое желание подойти к блондинке дабы утешить ее, успокоить. Она явно была на взводе. Даже, наверное, в состоянии лёгкой истерики. Почему говорю, что желание объяснимо? Я бы и сам не прочь заняться укрепление духа блондинки. Есть в ней вот эта трепетная женственность, скрытая за гордо расправленными плечами и королевской осанкой. Ее сразу же хочется защищать.

С другой стороны Шармазанашвили не сказать, чтоб очень был рад появлению Ольги Константиновны. Он еле заметно поморщился, но я все равно успел эту гримасу заметить. Скорее всего, разговор с учительницей считался оконченным еще до моего прихода, и тот факт, что она нарисовалась в кабинете с видом решительно настроенной на какие-то героические свершения особы, в планы директора слегка не вписывалось.

— Я должна сказать… — Ольга Константиновна задрала подбородок вверх. Она была настолько напряжена, что у нее даже скулы казались острее. — Я сказала неправду. То, о чем мы говорили… По поводу…

Блондинка сильно нервничала и спотыкалась после каждого предложения. Ей они либо тяжело давались, эти предложения, либо она волновалась сильнее, чем могло показаться.

— Ну, что ж Вы, милочка… — Шармазанашвили подошел к Ольге Константиновне совсем близко, а потом слегка приобнял ее за плечи. — Что ж Вы так переживаете… Может, воды?

Учительница отрицательно покачала головой. У нее вообще был такой вид, если честно, что в ее случае вода один хрен не помогла бы. А вот грамм двести водки — отлично зашли бы.

— Владимир Харитонович, — блондинка одной рукой схватил ладонь директора школы и сжала ее. — Я поступила абсолютно нечестно. Некрасиво. Я солгала, оговорив тем самым невинного человека. Не могу это оставить. Не могу жить дальше с таким грузом на душе…

По-хорошему, подобные признания надо делать без лишних ушей. Особенно без ушей Витюши.

Вполне понятно, по крайней мере мне уж точно, это он заставил учительницу подтвердить его слова, будто я во всем виноват. Скорее всего, Цыганков припугнул ее чем-то. Хотя… Учитывая, в каком году мы находимся и кем является тесть Цыганкова, можно не использовать пространные, образные выражения. И дураку понятно, чем мог припугнуть. Тем более, если у Ольги Константиновны уже есть соответствующее прошлое. Другой вопрос, который меня неимоверно радует, я в блондинке все же не ошибся. Она — настоящая.

И вот сейчас, к примеру, задаст ей директор школы вопрос, а с хрена ли Вы, Ольга Константиновна, нам тут совсем недавно сказки тогда рассказывали? Ей придётся отвечать непосредственно в присутствии самого главного сказочника, который весь этот сюжет и придумал. Вряд ли Цыганков потом просто так ей подобную ситуацию на тормозах спустит. Он же — злопамятная дрянь.

Мне, кстати, показалось, недовольство Шармазанашвили было связано именно с такими мыслями. Он, как и я, понимал, зря Ольга Константиновна решила каяться именно сейчас.

Тем более, лицо Цыганкова в данную секунду выглядело красноречивее всяких слов. Он тоже покраснел. Но только, в отличие от блондинки, испытывал совсем другие эмоции. Витюша был в бешенстве. Его кулаки сжимались и разжимались, а на скулах ходили желваки. Есть ощущение, если бы не присутствие свидетелей, он бы Ольгу Константиновну придушил прямо в этом кабинете. И я сейчас вовсе не в переносном смысле говорю. Но надо отдать должное, Цыганков молчал. Бесился, как чёрт знает кто, но молчал.

— Владимир Харитонович… — Учительница продолжала сбивчиво говорить и этот процесс достаточно быстро шел к своему пику. Сейчас она конкретно озвучит, почему соврала. Назовет виновника.

— Ольга Константиновна! — Директор снова положил ей одну руку на плечо, второй продолжая сжимать женскую ладонь. — Мы Вас поняли. Давайте, Вы сейчас отправитесь к себе и просто выпьете чаю. На травах. Хорошо?

— Но… — Блондинка растерянно оглянулась на Шипко, потом посмотрела на Молодечного, а затем перевела взгляд на меня. Однако сразу же отвернулась. — Вы поняли, что я обманула Вас?

— Конечно! Мы все поняли. Идите. — Шармазанашвили с трудом освободился от пальцев учительницы, вцепившихся в его руку, а затем слегка подтолкнул ее к двери. — Идите…

Он повторил это более настойчиво. Ольга Константиновна поправила пальто, застегнула верхнюю пуговицу, почему-то только одну, а потом всё-таки направилась к двери. На Цыганкова она так и не глянула. А вот он на нее смотрел, не отрываясь. И вид у Витюши был такой, что даже последнему идиоту было бы понятно, у него нашлась еще одна жертва. Только со мной все гораздо сложнее. Я могу ответить силой. И как показывает опыт, Цыганков меня, не смотря на разницу в возрасте, побаивается. А вот блондинка… она в менее выгодном положении.

Однако меня по большому счету удивило другое. Реакция чекистов. Всех троих. Витюшу я полноценным нквдешником не считаю. Он — гнида и всегда ею останется.

Шипко продолжал пялиться в одну точку, хотя при этом я видел, что воспитатель доволен. В принципе, его понять можно. Окажись рассказанная Цыганковым история правдой, Панасыч мог отхватить за хреновое воспитание детдомовцев. Молодечный еле заметно улыбался. А вот Шармазанашвили заинтересовал меня сильнее всех. Он сто процентов не удивился словам Ольги Константиновны. Значит, с самого начала был в курсе, что Цыганков врет. Но при этом директора Школы сильно раздосадовали ее покаяния.

— Так что, товарищ Цыганков? По-прежнему есть возражения? Слушатель Реутов не достоин комсомольского билета?

Со стороны можно было подумать, будто Шармазанашвили беседует сам с собой. По крайней мере, это бы выглядело именно так, не назови он фамилию Витюши, который стоял посреди кабинета, словно пыльным мешком пристукнутый. Охреневший и злой. Мне кажется, если ткнуть в него сейчас пальцем, лопнет к чертовой матери, как воздушный шар.

Владимир Харитонович прошел обратно к столу, ровно мимо Цыганкова, буквально в десяти-двадцати сантиметрах от придурка. При этом он на него вообще не смотрел, хотя вопросы, озвученные вслух, были предназначены как раз Цыганкову. Садиться директор уже не спешил. Просто оперся о столешницу задом.

— Кому вы верите? Да она же… — Начал было Цыганков, однако его моментально перебил Молодечный.

Причем, заговорил он не с Витюшей, что было бы логично. Наоборот, сержант госбезопасности вообще не смотрел в сторону моего «товарища». Это явно взбесило Цыганкова еще больше. Просто оба чекиста вели себя так, будто он — пустое место. А главное, было заметно, что и Шармазанашвили, и Молодечный делали это специально.

— Товарищ капитан государственной безопасности, раз уж Вас интересует мое мнение, так скажу… — Кривоносый вдруг замолчал на мгновение, отвлёкся от начальства, посмотрел на меня с ухмылкой, а потом снова переключился на начальника Школы.

Хотя, между прочим, Шармазанашвили ни слова не говорил, будто кому-то есть дело до мнения Молодечного. Это было даже как-то странно. Будто в башке у моего инструктора по борьбе все время шел свой диалог, который слышал только он. Как в дурке, честное слово.

Но вот директора Школы такое внезапное вступление ни капли не удивило. Наоборот, он внимательно уставился на Молодечного. Видимо, до моего появления, здесь в разгаре был процесс активного обсуждения нашей с дедом персоны.

— Если бы Реутов напал исподтишка на Цыганкова, уж поверьте, мы бы несомненно наблюдали следы этого нападения. Это я Вам говорю, как человек, занимающийся с Реутовым борьбой. Парень он способный. Не даст соврать товарищ Шипко. При испытательном поединке Реутов смог положить на лопатки меня. Неважно, насколько это было правильно с точки зрения приемов. Он и без отличного знания техники может обойтись. Поэтому… мне кажется, тут все очевидно.

Я в тихом офигевании уставился на Молодечного. И дело было вовсе не в том, что он за меня вроде как заступился. Хотя, врать не буду, тоже момент удивительный. Не ожидал от него поддержи. Просто впервые за несколько недель пребывания в Школе я услышал от Кривоносого столько много слов одновременно. Обычно это — два или три предложения. Он крайне молчалив даже на тренировках. Рявкнет, что нужно исправить, и все, отходит к другому курсанту. А тут — целая речь.

— Что? Что очевидно? — Вскинулся Цыганков.

Я так понимаю, несмотря на то, что Молодечный в Школе значится в первую очередь преподавателем, Витюша не считал его кем-то более значимым, чем он сам. Типа, с капитаном госбезопасности спорить — себе дороже, а обычный сержант — вполне сойдёт.

— Если бы Реутов напал на товарища Цыганкова, то товарищ Цыганков сейчас находился бы не здесь, а в санчасти. — Не глядя на Витюшу, отчеканил Молодечный, который продолжал демонстративно общаться только с Шармазанашвили.

От такого хамства и возмутительного пренебрежения Витюшино лицо перекосило окончательно. У него вот-вот могла пойти пена изо рта. От бешенства, само собой.

— Слушатель Реутов в азарте драки увлекается слишком сильно. Он отделал бы товарища Цыганкова как… — Кривоносый не нашел приличных нематерных слов и замолчал. А то, что слова лезли ему в голову только неприличные и матерные стало понятно всем. Особенно Цыганкову.

— Спасибо. А что скажет товарищ Шипко? — Шармазанашвили вопросительно посмотрел на воспитателя, который с каждой минутой становился все более довольным.

— Полностью согласен со сказанным. Будь ситуация, по которой мы тут собрались, правдивой, уж поверьте, нам бы не пришлось искать подтверждения у Ольги Константиновны. Потому что все подтверждения было бы на лицо. Вернее, на лице. — Отчеканил Панасыч.

Его последний каламбур выглядел форменным издевательством. Особенно из-за того, что Шипко, как и Молодечный, даже на долю секунды не переводил взгляд в сторону Цыганкова, словно тот и правда пустое место. Словно здесь, в кабинете, кроме меня и трех чекистов вообще никого нет.

Вот честно говоря, после слов Панасыча я бы даже растрогался и пустил слезу. Такую настоящую, скупую, мужскую слезу. Ни хрена б себе, двое нкведшников, да еще каких — Шипко и Молодечный — за меня впрягаются. Если бы не одно маленькое, однако весьма цепляющее «но».

Панасыч, как и Кривоносый, высказался в мою защиту чуть позже, чем надо бы. То есть, раз уж им пришла в голову подобная блажь и они решили явить миру истинную справедливость, так какого хрена не сделали этого раньше? До моего прихода.

Вряд ли Цыганков сразу притащил с собой на встречу Ольгу Александровну. Он по любому явился сначала один и озвучил свои претензии. Потом, по идее, как раз Шармазанашвили подтянул обоих чекистов. Это — логично. Шипко — воспитатель мнкй группы. Молодечный — инструктор по борьбе. Уж ему точно известно, в состоянии ли я набить морду Витюше. Но по всему вызодит, они уже тогда должны были высказаться. Как только их пригласили в кабинет директора Школы. Сейчас эта показуха зачем?

— Хорошо. — Шармазанашвили кивнул. — Товарищ Цыганков, есть возражения?

— Нет возражений… — Процедил Витюша сквозь сцепленные зубы. Мне кажется, я даже услышал, как они, его зубы, трутся друг об друга.

Самое интересное, этому придурку вообще не было стыдно или неудобно. Хотя его так-то за руку на вранье поймали. Нет, я и сам, что уж греха таить, так могу завернуть, если мне выгодно, ни один детектор лжи не определит.

Просто вранье Цыганкова — глупое, тупое и бездарное. Мелко нагадил. Очень мелко. Я бы со стыда сквозь землю провалился из-за такого. Как малолетний дебил сейчас выглядит, честное слово. Взял, запугал женщину, пришел, рассказал херни какой-то, да еще оказалось, что все было наоборот. Уж если срать, так надо с размахом, а это что? Смех один.

— Товарищи, вы свободны. Отправляйтесь в столовую. Мы много времени потратили. Там всё давно готово и ваши подопечные, товарищ Шипко, заждались. — Шармазанашвили решил, видимо, больше тему с посягательством на честь Ольги Константиновны и Витюшину мужественную харизму не мусолить. По крайней мере сейчас.

Правда, когда Цыганков оказался возле двери и собрался вслед за чекистами выйти из кабинета, руководитель Школы его окликнул.

— С Вами, товарищ сержант государственной безопасности, мы еще поговорим о случившемся.

Витюша шумно втянул воздух ноздрями, а потом выскочил в коридор, будто ему жопу припекает.

В общем, все ушли. Все, кроме меня. Мне пришлось задержаться. И причина не в том, что я мандец как не хотел расставаться с товарищем Шармазанашвили. Наоборот. Если прежде я не верил всем чекистам, особо сильно тем, кого знаю ближе остальных — те же Клячин или Бекетов, то теперь к их тесному кругу добавился еще и начальник Школы.

Руку даю на отсечение, этот спокойный кавказец что-то задумал.

Понял я это ровно в тот момент, когда чекистам было велено идти в столовую, а мне в спину, едва сделал шаг к выходу, прилетело:

— Реутов, останься.

Я повернулся к Шармазанашвили, попутно соображая, какие ещё неожиданности могут меня сейчас ждать.

— Ты рад, Реутов? — глаза кавказца изучали моё лицо. Он явно пытался уловить малейшие изменения или эмоции.

— Конечно рад, товарищ капитан государственной безопасности, — С выражением восторга ответил я, следуя заветам Петра Первого, между прочим. Вид надо иметь молодцеватый и немного дурковатый. Ну а что ещё можно было ответить? Конечно же, я счастлив, что моя вина так быстро превратилась в мою правоту. Надеюсь, вопрос насчет комсомола тоже отпадёт автоматически. Как ни крути, мне это нужно, если я планирую вырваться рано или поздно за пределы Союза. Лучше, конечно, рано…

— Не надо рвать глотку, — поморщился начальник школы. — Я рад, что ситуация разрешилась благополучно. Да и перед товарищем Бекетовым оправдываться не хотелось бы…

Фамилия моего «благодетеля» прозвучала настолько неожиданно, что я совершенно придурковато, теперь без притворства, несколько раз моргнул, словно пытаясь сфокусировать взгляд. Это что за номера? Почему сейчас в нашем разговоре вдруг начал фигурировать старший майор госбезопасности?

Нет, я помню, конечно, что при первой, не совсем удачной встрече, которая у нас вышла с директором Школы, Клячин очень даже конкретно апеллировал фамилией Игоря Ивановича. Соответственно, Бекетов из факта моего с ним знакомства тайны не делает. Даже наоборот. Конкретно дает понять, что моя судьба ему небезразлична. Но… Что-то мне подсказывает, именно в данную минуту не зря мы вдруг заговорили о «благодетеле». Не зря Шармазанашвили о нем заговорил. Я, бы так и вообще не вспоминал…

— Скажи, Реутов, а вы давно знакомы с Игорем Ивановичем?

Я буквально физически ощутил, как в моем организме напряглись все нервные клетки. Потому что этот вопрос действительно заставил меня напрячься. И что прикажете отвечать? Травить байки про амнезию? Сомневаюсь, что с таким диагнозом меня с огромным восторгом возьмут в комсомол, и уж тем более оставят в спецшколе НКВД. Хорош разведчик! Сегодня себя забыл, а завтра что? Родину? Да и вообще… Опасное это дело… Опасное… Нет, ссылаться на беспамятство точно нельзя.

Сказать давно? Начнутся лишние вопросы, на которых легко можно проколоться. Потому как ни я, ни стоумовый Бекетов данную ситуацию вообще не оговаривали. Вот, кстати, да! Лучше бы он вместо того, чтоб лакать коньяк при нашей крайней встрече, подумал бы, а вдруг кто-то спросит, с какого боку-припеку пацан из детского дома старшему майору госбезопасности. Потому что с Реутовым Бекетова вообще ни черта связывать не может. Уверен, у Игоря Ивановича есть подходящая история, вот только он, чтоб его там приподняло и ударило, не счел нужным обсудить эту легенду со мной.

В любом случае, молчать бесконечно я не могу. Пауза затягивалась, Шармазанашвили начал хмуриться, и я решился:

— Прошу прощения, товарищ капитан государственной безопасности. Я не имею права отвечать на данный вопрос!

Надо было видеть в этот момент лицо Шармазанашвили. Сказать, будто он удивился, это не сказать ничего. Мне кажется, в голове у директора Школы что-то защелкало, застопорилось и поломалось после моего заявления. Надо признать, реакция вполне понятная. Я бы на его месте тоже охренел от такой наглости.

— Почему? Я имею право знать любые подробности о вашей биографии, не указанные в личном деле. — Поднял брови вверх Владимир Харитонович. Они у него вообще очень подвижные. Все время с ними что-то происходит. То на лоб лезут, то хмурятся, но просто сами по себе шевелятся.

— У меня приказ, — Продолжал я нести околесицу. — Без разрешения товарища Бекетова не имею права рассказывать некоторые подробности своей жизни. Это связано с будущей службой. Так мне сказали. Если есть какие-то недопонимания, это — к товарищу старшему майору государственной безопасности.

Вот так! И пошел Бекетов на хрен! Башкой надо было думать, вдруг начнут задавать вопросы мне. Теперь сам пускай выкручивается. Кстати, по большому счету, Шармазанашвили отвечает за школу, но не за работу всей разведки. Кто он такой? Хозяйственник, не более. Может, меня на самом деле готовят для чего-то важного. Не думаю, что ему бы стали непременно о таком докладывать. Ну, а в остальном… Всё к Бекетову. Я его, конечно, предупрежу… Наверное… Хотя как? До выходного — времени ещё вагон.

— Очень интересно, — Шармазанашвили оторвался от стола и начал расхаживать по кабинету, заложив руки за спину.

Есть ощущение, он пытался понять, реально ли всё происходящее. С другой стороны, а ну как и правда нельзя. Все-таки Бекетов повыше званием будет. Да и положением тоже.

Но с третьей стороны, какие, к чертовой матери, могут быть секреты от человека, заправляющего школой, где готовят будущих разведчиков? По идее, уж ему точно надо знать все нюансы.

А с четвертой стороны, сейчас такие времена, что может оно и лучше, не иметь информации об определенных вещах.

Вот такие мысли метались в голове Шармазанашвили. Ну, или около того. Точнее, конечно, не скажу. Просто по лицу кавказца отчетливо было видно, внутри у него идёт серьёзная борьба.

— А с товарищем Клячиным вы знакомы так же давно, как и с товарищем Бекетовым? — Спросил он вдруг, остановившись напротив меня.

Я напрягся еще сильнее. При чем, твою мать, Клячин? Он, конечно, и Бекетов, как бы, сейчас ни при чем. Икает там, наверное, бедолага от наших воспоминаний.

— С товарищем Клячиным мы познакомились в детском доме. Это произошло в тот момент, когда он прибыл сопроводить меня в школу. — Вот тут я ответил совершенно искренне и чистую правду.

— Даже так… — Задумчиво протянул директор. — А к моменту приезда товарища Клячина, ты уже знал, куда именно он тебя повезет?

— Никак нет, — Я продолжал отвечать четко, уверенно.

— Забавно… — усмехнулся Шармазанашвили. — Ну, да ладно… А скажи-ка мне, Реутов… Что ты думаешь о товарище Ежове…

— Млять… — Хотелось мне сказать вслух.

Однако я, само собой, не сказал. Ибо это не самое подходящее слово в контексте разговора о народном комиссаре внутренних дел. Но если смотреть на всю ситуацию в целом, точнее не скажешь.

Что я могу думать о товарище Ежове? Что скоро товарищу Ежову придет мандец, но я вот, хоть убей, не помню, когда именно и в связи с чем. Надо было учить историю…

— Имею в виду… Не упоминал ли когда-нибудь товарищ Бекетов его в разговорах… — Шармазанашвили продолжал ходить вокруг меня, при этом сильно напоминая лису, которая планирует поохотиться.

Надо ли говорить, что себе я напоминал зайца, которого вот-вот начнут загонять.

К чему он ведет? Какая связь между Бекетовым, Ежовым, Клячиным и мной?

С горем пополам, пока Шармазанашвили водил салом по сусалам, растекался по древу и совершал другие подобные действия, категорически не говоря ни черта в лоб, я вспомнил, что Берия, по идее, уже тянет одеяло на себя, а Ежов действительно очень скоро уйдет с политической арены. Но! На кой черт мне все это надо?!

И Бекетов… Неужели тут тоже вляпался в жир ногами? Очень нехороший расклад. Очень! Если мой благодетель, дай бог ему здоровья, как-то замазался с нынешним наркомом, то голова полетит не только Ежова, но и Бекетова, Клячина а потом — та-дам! Моя. Чего мне сильно не хочется.

К сожалению, ничего более конкретного или детального в памяти не всплывало. Я даже, хоть плачь, не мог сообразить, с какой формулировкой убрали наркома. Или вообще без формулировки… Кого это сейчас волнует?

— И вот я к чему веду… — Наконец, подошел к сути Шармазанашвили. — Как видишь, в этой ситуации, я не стал торопиться. Разобрался для начала во всем. Понимаешь, как важно это? Разобраться…

Я несколько раз кивнул, хотя какое на хрен «понимаешь»? Вообще не могу сообразить, с какого перепуга моя еще даже не начавшаяся карьера разведчика вдруг оказалась связана с подковерными играми политических шишек Союза. Единственное, что вполне очевидно и предельно ясно, не просто так Шармазанашвили рискнул выступить на моей стороне в ситуации с Цыганковым. Не побоялся его тестя, кем бы тот не был.

— Поэтому, Алексей, сейчас я отдам тебе твой комсомольский билет. Он здесь, у меня. А потом мы с тобой кое о чем договоримся. — Закончил с улыбкой на лице директор Школы.

— Реутов… эй… Реутов… П-с-с-с…

Я поднял голову, пытаясь в темноте рассмотреть того, кому не спалось, и кому, видимо, хочется, чтоб я тоже бодрствовал. Судя по голосу, это был Бернес. Опять Бернес…

— Слышишь меня? — Марк сидел на кровати, в майке и кальсонах, пялясь в мою сторону.

Какое же смешное слово «кальсоны»… И как же сильно я скучаю по нормальным труса́м… Никогда бы не подумал, что наличие или отсутствие нижнего белья может вызывать подобные эмоции.

— Слышу. По-твоему башкой, как филин, просто так верчу? — Огрызнулся я шепотом.

Настроение было гаже некуда и, если честно, вообще не имелось желания с кем-то говорить. Особенно с Бернесом. Пока что он — кандидат номер один на роль крысы. И я пока что не придумал способа этот момент прояснить.

Просто все шло совсем не так, как мне нужно. Это изрядно бесит.

Ко всем проблемам, которые и без того грузили мою голову по полной программе — Бекетов с его таинственными целями, Клячин с его желанием вхерачить босса, стукач среди детдомовцев и сны, которые выглядят подсказками, но хрен поймешь к чему — теперь добавилась еще одна.

Товарищ капитан государственной безопасности, он же директор школы, он же — чей-то передатчик. Если можно, конечно, так выразиться. Впрочем, я даже подозреваю, чей именно. И данный факт меня не радует совсем.

Весь наш разговор на самом деле не был инициативой Шармазанашвили. Руку могу дать на отсечение. Да, он делал вид, словно все это надо ему, лично ему, но ни черта подобного.

— Ты ведь знаешь, что в нынешнее тяжелое время наша Родина нуждается в людях, исключительно ей преданных. — Заявил Владимир Харитонович после того, как началась основная часть нашей беседы.

Подготовительная сводилась к вопросам о моем знакомстве с Бекетовым и к весьма непрозрачным намекам, что только благодаря бдительности директора Школы ситуация с Цыганковым разрешилась в мою пользу. Факт признаний Ольги Константиновны как-то ненавязчиво из этой истории исчез. Я так понимаю, она сильно помешала своим появлением Шармазанашвили. Скорее всего, меня мариновали бы гораздо дольше, заставляя думать, будто я вишу на волоске. Из-за сознательности учительницы чекистам пришлось переиграть уже расписанный сценарий.

— Знаю… — Я кивнул в подтверждение своих слов.

— Вот! — Директор поднял указательный палец вверх, а потом ткнул им в меня. — Ты! Ты можешь стать таким человеком. И ты обязан им стать. Это — твой долг. Перед партией, перед товарищем Сталиным, который радеет за благополучие всех нас. Сейчас мы поговорим с тобой откровенно. Я, заметь, предельно честен. Цыганков… Врать не буду, человек он не самых высоких принципов и качеств. Однако, нареканий по службе у него не имеется. Он успел доказать свою преданность делу революции и товарищу Сталину не только словами, но и поступками. Если ты понимаешь, о чем идет речь…

Ну, я не совсем, конечно, понимал. Мало ли как Цыганков это доказывал. Хотя, предполагал. Видимо, Витюша принимал непосредственное участие в каких-то делах, связанных с чистками и «большим террором». Так, кажется, значительно позже назовут два последних года. Имею в виду, нынешний и предыдущий. И, кстати, Витюше очень даже подходит роль палача. Она ему прямо к лицу. И палача, и стукача и хрен еще знает кого. Гнилой он тип.

— Да… — Шармазанашвили остался доволен моей реакцией, несмотря на то, что она была молчаливой. Я просто снова кивнул, но с очень глубокомысленным видом. — К тому же тесть Цыганкова… Он — достаточно близок к товарищу Ежову…

Я немного напрягся. Опять Ежов? Дался он директору Школы! Мужику осталось всего-ничего. Отцепились бы уже от бедолаги. Впрочем, по совести говоря, из Ежова бедолага, как из меня — балерина. Тоже тот еще гад. Но не суть. Не в этом дело. Мне просто не нравится, что за последние пятнадцать минут эта фамилия прозвучала несколько раз. А еще мне не нравятся намеки Владимира Харитоновича на то, что ситуация с Цыганковым не такая радужная, как выглядит.

— Сейчас наша Родина в опасности. Враг подбирается отовсюду. Ты в курсе, что происходит? — Шармазанашвили уставился на меня, ожидая ответа.

Я снова кивнул. Голова скоро отвалится к чертовой матери от этих кивков. Хотя на самом деле мне очень сильно хотелось сказать:

— Да, твою мать! Да! Я в курсе! Вот я то как раз просто охеренно в курсе. Что вы, придурки, вот-вот подпишете свой дурацкий пакт с Германией о ненападении. Потом полезете в одну маленькую войну, а потом в другую войну полезут ваши, блин, «друзья». Которым вы этим пактом развяжете руки. И вот уже после этого маленькие войны закончатся. Начнутся четыре адских года. Сейчас 1938. И если вы включите голову и перестанете параноить там, где не надо, то, возможно, ухитритесь избежать колоссальных жертв. И я, в отличие от вас, это знаю точно!

Но… само собой, мои мысли остались там, где им и положено быть. В моей же голове. Потому что говорить такие вещи директору Школы — бессмысленно и глупо, а говорить их тому, кто сидит на самом верху — опасно и невозможно. Кто меня туда допустит? А потом — обратная ситуация. Кто меня оттуда выпустит? Короче со всех сторон — засада.

Кроме того, может я и не великий историк, может, я не супер профи в делах внешнеполитических процессов, особенно этого времени, но единственное, что мне известно наверняка, избежать Второй Мировой войны невозможно. Она случилась не по щелчку пальцев, не в один день. Двадцать лет все шло к тому. Однако…

Я сначала завис секунду на десять, а потом быстро моргнул несколько раз. Наверное, со стороны это выглядело как очередной признак тупизма. Шармазанашвили даже осекся, прервав свою пламенную речь. Судя по словам «долг», «честь», «советский человек», он как раз должен был переходить к своей главной мысли — к конкретным задачам, которые мне сейчас будут озвучены.

Просто меня вдруг осенило. Я не могу предотвратить Вторую Мировую войну, да. Она неизбежно случится. Но… Хрен с ними, со всеми. Пусть грызутся, сколько хотят. Гораздо важнее, есть ли шанс изменить ситуацию с Великой Отечественной? Ведь большой вопрос — кто и на чьей стороне воюет.

Про Сталина можно говорить что угодно и сколько угодно, однако он далеко не дурак. Вот прямо совсем не дурак. Что, если мы оказались не готовы к июню 1941, потому что все это время планировали выступить на стороне Германии. Воевать не против Гитлера, а вместе с ним, заодно. Причем не просто в общих каких-то фантазиях, а реально. Что если на данный момент и на ближайшие два года Сталин на самом деле готовился совсем к другому развитию событий. Например, Великобритания. Она — наш давний и, можно сказать, основной враг. Плюс, колониальная держава… Советский Союз в коалиции с Германией выступает против англичан и меняет ситуацию в Европе в свою пользу… Мог ли вождь мыслить подобным образом? Почему бы и нет. Должно же быть разумное объяснение его нежеланию готовиться к удару со стороны немцев.

И что у нас получается в итоге… По сути, если бы, к примеру, удалось доказать, что планы Германии совсем не те, какими они видятся руководству Союза, то вполне возможно, Великой Отечественной не случится. Да, наша страна один черт окажется замешана в мировой конфликт, но совсем на других условиях.

А теперь еще один вопрос. Самый важный. Если бы я, к примеру, ухитрился оказаться в Берлине, смог бы я добыть что-то, какие-то документы, подтверждающие вероломную подлость Гитлера? Хрен его знает. Но с другой стороны, попытка не пытка. В отличие от всех остальных я точно знаю, какие доказательства искать. В том плане, что я знаю на сто процентов, к чему именно готовится Гитлер. Ни один современный разведчик, ни один шпион не понимает этого. Они если и добывают информацию, то наугад. Вслепую. Ищут черную кошку в темной комнате. А я… Я точно знаю, как эта кошка выглядит…

— Реутов, ты слушаешь? — Недовольный голос Шармазанашвили буквально выдернул меня из размышлений. Будто ледяной водой окатили. Настолько сильно я увлекся своей теорией.

— Конечно! Очень внимательно. — Я попытался взять себя в руки, хотя получалось у меня с трудом.

Просто в моей голове вдруг появилась безумная мысль. А вдруг? Вдруг именно я смогу сделать это, лишь по той причине, что мне известно больше, чем кому-либо. По той причине, что я, пусть приблизительно, но наверняка понимаю, что именно надо искать. Всего лишь дело за малым. Мне нужно попасть в Германию в роли резидента. В восемнадцать лет. Твою мать…

По окончанию Школы мне будет всего лишь восемнадцать. Уже понятно, чекисты нашей особой группе отводят какую-то свою роль. Вряд ли нас спокойно отправят за границу полноценными разведчиками. По крайней мере, так быстро. Слишком молод. А мне надо. Мне необходимо непременно этого добиться. Это хоть и маленький, крохотный, но всё-таки шанс.

Я должен попасть в долбаный Берлин! И не только потому, что подобное развитие событий позволит оказаться в стороне от основной мясорубки. Оно даст возможность хотя бы попробовать избежать того ада, который предстоит пережить моей стране.

— Так вот… — Продолжил Шармазанашвили. — В этот тяжёлый момент, к сожалению, некоторые из наших товарищей утратили правильные ориентиры. Сбились с пути. Товарищ Ежов, который, как ты знаешь, верой и правдой нес врученное ему знамя борьбы с предателями и врагами… Его поведение, его действия сейчас вызывают много вопросов. А он, между прочим, народный комиссар внутренних дел! Он, как никто другой, должен быть крепок в своих убеждениях и точен в своих поступках…

Директор замолчал, нахмурившись. Видимо, ему никак не давало покоя выражение моего лица. А я, хоть убейся, не мог сосредоточиться и взять себя в руки. Те мысли, которые внезапно сформировались в моей голове с одной стороны меня пугали, а с другой — вдохновляли. И это просто выбивало почву из-под ног.

Я же не герой ни разу. Я не долбаный спаситель. Не супермен. Меня всегда в первую очередь интересовала только своя жизнь. Чтоб мне было хорошо и спокойно. Какого же черта я на полном серьезе стою и обдумываю перспективу спасения целой страны, блин.

Но при этом, одна только мысль: «А вдруг получится?» вызывает в моей душе неимоверно сильное желание действовать. С хрена ли я вдруг стал таким патриотом? Готов пожертвовать жизнью, что ли? Я попытался осознать свои внутренние ощущения. Реально готов? И с ужасом понял, да!

Поэтому Шармазанашвили я, конечно, слушал, но не особо вникал в смысл его слов. Черт с ним, с Ежовым, с чекистами, со всей этой братией… У меня тут крыша поехала!

— Реутов, такое чувство, будто ты витаешь где-то в облаках… — Директор школы не скрывал своего недовольства.

— Ни в коем случае, товарищ капитан государственной безопасности! — Гаркнул я и вытянулся в струнку.

Черт… надеюсь этот припадок любви к Родине у меня пройдет. Надеюсь, я начну мыслить адекватно… Иначе, хрен его знает, к чему все приведет… Может, это у меня дедушка где-то в глубине подсознания ерундой мается? Может, это его желания я принимаю за свои? Хоть бы, хоть бы… Тьфу-тьфу-тьфу…

— О чем я сейчас говорил? — Шармазанашвили прищурил один глаз.

— О товарище Ежове и о том, что он уронил вверенное ему знамя!

— Ну… — Директор Школы поморщился. — Ты, конечно, слишком буквально все понял, однако, если в общем, то да. Тогда давай перейдем непосредственно к самому главному. Мне нужно, чтоб кто-то приближенный к наркому рассказал подробности о каких-то его деяниях. Понимаешь? Кто-то значимый, имеющий вес не только в глазах товарища Сталина, но и заслуживший доверие всей партии.

Видимо мой вид из задумчивого превратился в удивлённый, потому что директор Школы тут же кинулся пояснять свои слова.

— Товарищ Сталин все видит, но он верит, что нарком одумается. Остепенится, так сказать, возьмет себя в руки. Однако есть люди, которые прекрасно понимают, если яблоко сгнило, его не сделаешь снова свежим и съедобным. Заместитель наркома…

Шармазанашвили еще не успел договорить, а я уже понял, чью фамилию сейчас услышу. Ну, конечно! Это же было понятно с самого начала. Лаврентий Павлович… Король умер, да здравствует король! В данном случае — король чекистов.

Просто Берии нужно, чтоб Сталин получил нечто конкретное. Нечто доказывающее, что Ежову пора на покой, причем, скорее всего, на вечный. Ну… или даже самому Сталину так нужно… Не суть. А Бекетов — один из немногих чекистов при высоком звании, кто до сих пор жив, здоров и прекрасно себя чувствует. Кстати, да… Херову тучу его коллег отправили к праотцам, а Игорь Иванович столько лет держится… Он ведь, получается, пережил их всех. И того, кто был до Ежова… Ягода, что ли…

Вот почему Шармазанашвили говорит так свободно со мной. За его спиной просто маячит тень Лаврентия Павловича.

Директор совершенно не боится, что я кинусь докладывать Бекетову о нашем разговоре. Вернее, он рассчитывает как раз на это. Тем более сейчас такие времена, когда родные по крови люди спокойно сливают друг друга, лишь бы уберечься самим. Мало кто рискнет ценой собственной жизни спасать одних чекистов от других. А я так тем более не собираюсь делать ничего подобного. Меня просто по началу удивило, с хрена это Владимир Харитонович совершенно без стеснений говорит бывшему детдомовцу о планах, связанных с наркомом.

Дело в том, что директор вообще ни черта не боится. Ситуацией с Цыганковым он меня пугает, дабы я сделал правильные выводы, с кем полезно дружить, а с кем нет. Вот с Шармазанашвили, читай между строк Берия, полезно. Бекетов — отличная кандидатура для доносчика. Именно то, что надо. А я — отличная кандидатура, чтоб озвучить эту мысль Бекетову.

В общем, все, что сказал Шармазанашвили после, мои догадки подтвердило. Мне весьма конкретно дали понять, мол, было бы очень неплохо, если бы Бекетов настрочил донос на Ежова. Уж не знаю, зачем им нужны доказательства вины наркома, если честно. Сейчас такое время, что и без доказательств все нормально. Однако именно в данном случае, выходит, необходима информация. И мне, как человеку, приближенному к Бекетову настолько, что он даже взял под контроль мою судьбу, нужно доложить своему благодетелю, так, мол, и так. Включите голову, Игорь Иванович. Поспособствуйте интересам Берии. Видимо, напрямую озвучить подобное предложение Игорю Ивановичу у чекистов возможности нет. Не могут они в лоб сказать, сдай Ежова и живи с миром. Хотя… В последнем я сильно неуверен. Как правило, те, кто принимали участие в судьбе своего начальства, в плохом смысле, конечно, рано или поздно шли по той же самой дороге.

— Ты хорошо понял? — Спросил Шармазанашвили напоследок, протягивая мне комсомольский билет.

— Конечно, товарищ капитан государственной безопасности! Все понял. Более того, имею огромное желание служить Родине лично. Очень надеюсь, что мое обучение пройдёт успешно. Я бы хотел стать настоящим разведчиком.

Директор Школы остался доволен моим ответом. А я был доволен, что мы, наконец, закончили беседу. Поэтому схватил билет и рванул в столовую.

Торжественная часть уже закончилась и детдомовцы сидели за столами, уплетая ужин, который сегодня оказался особенно вкусным. Правда лично мне кусок в горло не лез.

С одной стороны, «дружба» с Шармазанашвили нам с дедулей наруку. Кроме того, если я смогу донести Бекетову мысль, будто Ежова надо слить, велика вероятность, что достаточно быстро Игорь Иванович из моей жизни исчезнет. Вернее даже не так. Велика вероятность, что он вообще из жизни как таковой исчезнет. Плюс, пользуясь поддержкой Шармазанашвили, я может, всё-таки стану тем, кем мне надо стать. И окажусь там, где должен оказаться.

А еще я пришел к выводу, что мне не мешало бы переговорить с Клячиным. По сути, он ведь тоже к этому стремится. Хочет нагадить шефу. Единственное, что смущает, и очень сильно, любая возня пауков в банке заканчивается тем, что они просто уничтожают друг друга. Поэтому мне надо ухитриться не оказаться среди них.

В общем, голова пухла от мыслей. Конечно, я бы предпочёл обойтись без всей этой срани. Тихо-мирно отучиться и свалить в Германию. Тем более теперь, когда в моей башке появилась пугающая своей внезапностью мысль о спасении Родины, когда я вдруг захотел сделать что-то по-настояшему правильное. Но… Как говорится, раз пошла такая пьянка, режь последний огурец. Раз меня втягивают в подковёрные игры, я должен повернуть все так, чтоб мои карты оказались самыми фартовыми.

Соответственно, и во время ужина я ни с кем особо не говорил, и после него. Детдомовцы мне не досаждали, к счастью. У всех было приподнятое настроение. А тот факт, что я получил комсомольский билет отдельно от остальных, никому не показался странным. Пацаны сочли это закономерным. Типа, я же кто-то навроде лидера. Вот чекисты и выделили меня своим вниманием.

А теперь, когда все заснули, оказалось вдруг, что у Бернеса, например, вопросы все-таки имеются.

— Чего ты хотел? — Поинтересовался я у Марка.

Мне пришлось тоже принять сидячее положение, чтоб разговаривать с ним нормально.

— Слушай, тревожно мне… — Выдал Бернес.

— Не понял… Почему тревожно? В смысле… Что тебя напрягает?

— Не могу понять, зачем мы здесь. — Он покачал головой. — Ты же не такой, как остальные, ты умнее. Сам понимаешь, мы не можем быть разведчиками. Кто нам доверит важное дело? Парни радовались сегодня. Знаешь… Даже Подкидыш проникся. Но… У меня сильное предчувствие чего-то нехорошего.

— Бернес… Ложись спать, а? — Я подтянул одеяло, утрамбовав его по бокам, — Вот честное слово, не хватало только твоих предсказаний. Нашелся мне вещун.

— Хорошо. — Марк вздохнул и послушно улегся на свое место.

Однако, в ближайшие пару часов я слышал, как он ворочается с боку на бок, сопит и кряхтит. Но главное, я сам ни черта не спал. Потому что был полностью с ним согласен. У меня тоже какое-то хреновое предчувствие.

Следующие дни до выходного прошли как-то… Удивительно даже, но никак. Для начала нас перевели в большой дом. Это оказалось не так уж страшно. Оно, конечно, и раньше было не страшно. Это я так, образно выражаясь. Однако имелось определенное опасение. Кстати, небезосновательное. Получекисты могли чисто прикола ради нам гадить. Просто чтоб показать, где, чье место. С их, естественно, точки зрения. Особенно некоторые из получекистов. Особенно один.

Но после случившегося с Ольгой Константиновной и после моей крайне увлекательной беседы с Шармазанашвили, я поймал себя на том, что единственные эмоции, которые у меня вызывают мысли о Цыганкове — смех. Причём смех не в хорошем смысле слова, а в том плане, что стоило мне вспомнить Витюшу, перед глазами моментально появлялось его надутое, недовольное лицо. Еще вспоминался страх, который я заметил во взгляде Цыганкова, когда швырнул его о дерево. Чертовски приятно…

Будет ли он продолжать свои попытки сделать мне плохо? Конечно, да. Натура у Витюши такая. Он как землеройка будет долбиться до смерти в одну и ту же точку. Слишком большое эго у товарища. Цыганков не в состоянии принять чье-либо превосходство, даже когда это объективно.

Но его по́туги больше не волновали мой организм почему-то. Думаю, все дело в том, что у меня появилась цель. Хотя… Даже не так. У меня появилась Цель. С большой буквы. Я точно понял, что непременно, любой ценой должен не только закончить год обучения хорошо, но и сделать все, чтоб меня отправили в Берлин. Поэтому на фоне этой Великой Цели, намертво закрепившейся в моей башке, все остальное теперь казалось чем-то незначительным и совсем неважным.

Я, конечно, пребывал в легком шоке от самого себя. Потому что стремление впутаться в какую-то шпионскую аферу упорно не исчезало и даже наоборот, с каждым днем становилось все сильнее. Но… В конце концов решил, хрен с ним. Может, это и есть мой путь. Как там говорят про самураев? Тем более, после переезда количество свободного времени, которое можно потратить на душевные терзания или глубокие мыслительные процессы, резко сократилось.

Единственное, что немного немного смутило, всех детдомовцев расселили по разным комнатам. Будто специально, дабы мы растворились среди остальных курсантов.

Два получекиста «разбавили» одним беспризорником. Или наоборот, к каждому беспризорнику добавили по два чекиста. Как посмотреть.

Мне, можно сказать, повезло. Я оказался в соседстве с нормальными парнями. Одного из которых, к тому же, знал по тренировкам Молодечного. Тот самый крепыш Владимир, хороший человек. Мое мнение о нем, кстати, было правильным. Он и правда душевный тип. Не знаю только, нужное ли это качество для разведчика. По мне — вряд ли.

Едва я переступил порог комнаты, крепыш вскочил из-за письменного стола и с улыбкой кинулся навстречу. Обрадовался мне, как родному.

— Давай, проходи, располагайся. — Суетился Володя.

Со стороны могло показаться, что мы с ним едва ли не кровные братья. Честно говоря, такие именины сердца меня слегка напрягают. Я считаю, очень странно, когда чужой человек вдруг проникается к тебе огромной симпатией. Может, я вообще людей по ночам убиваю и в лесочке складываю. Чего он радуется то? Виделись всего несколько раз на тренировках.

— Смотри, Алексей, вот тумбочка, она твоя. И шкаф, смотри. Вот сюда можно вещи. А! Еще есть кипятильник! Это у нас традиция такая. Чайку вечером погонять. Мы всё думали, когда уже вы появитесь. Здо́рово, что ты к нам попал. Да? Сергей, скажи!

Второй сосед сильного восторга, как Володя, не демонстрировал, но в то же время смотрел на меня достаточно доброжелательно.

— Отлично, Алексей! Просто отлично! — Не дожидаясь ответа товарища, Владимир подскочил ко мне ближе и похлопал меня по плечу.

Спасибо, хоть обниматься не кинулся. А то так бежал, так бежал… Я думал, точно неизбежны крепкие чекистские объятия товарищей по оружию. Они тут все, конечно, максимально невинные в помыслах, ни о какой толерантности слыхом не слыхивали, но я, как человек другого времени, не самого лучшего в плане моральных норм, сильно нервничаю, когда ко мне лезут обниматься мужики.

— Угу. Просто замечательно. — Ответил я, хотя радости Владимира совершенно не разделял. Вернее, не видел причины для такого уж восторга.

По мне вообще можно было все оставить, как есть. С огромным удовольствием продолжал бы жить в бараке. Пусть там есть свои бытовые минусы, но зато все привычное, свое.

Единственный плюс нового места жительства — это наличие душевой. Потому что плескаться в ведре, как уточка, я уже задолбался. На улице стало слишком холодно, не май месяц так-то, и мы с детдомовцами делали это в бараке, что само собой было очень неудобно. Да и вода по-прежнему оставалась холодной. А тут — и кипяточек имеется, и все условия.

Несмотря на то, что детдомовцы теперь обитали отдельно друг от друга, график у нас все равно оставался особый.

Во-первых, мы все так же по утрам бегали и периодически занимались боксом. Я даже не рассчитывал на такой бонус со стороны Шипко. На пробежку по-прежнему забирал нас он. Видимо, переезд детдомовцев в главный корпус ответственности с Панасыча не снял.

— Реутов, два раза в неделю будешь свои эти поскакушки устраивать… — Бросил Шипко небрежно, когда мы утром после переезда выдвинулись скромным составом на физкультуру. Остальных курсантов это почему-то не касалось.

— Поскакушки? — Переспросил я, потому что сначала даже не понял, о чем говорит воспитатель.

— Ну, да. Бокс твой. — Коротко ответил Панасыч и ушел вперед. Мне оставалось только с удивлением смотреть ему в спину. То есть, историю с «джебом» можно считать завершенной?

Во-вторых, после завтрака сначала нас ждали занятия со всеми курсантами: иностранные языки, (немецкий, французский и английский, но нам сказали, это не предел), актерское мастерство, математика(хрен его знает, зачем), политическая и экономическая география (я называл данный предмет, привычными словами), а потом, когда получекисты как белые люди шли отдыхать, мы топали на встречу с Эммой Самуиловной. Она категорически утверждала, будто наш уровень подготовки по ее предмету остаётся ниже нулевой отметки.

Ольгу Константиновну в эти дни я больше не видел. Этикет в расписании не стоял. Не знаю, почему. Думаю, это временно, из-за всех произошедших событий.

Ну, и конечно, в столовой мы по-прежнему садились своей тесной компанией. Хотя почему-то разговаривать между собой стали гораздо меньше. Наверное, слишком сильно уставали.

Голова, если честно, пухла от огромного количества новой информации. Даже я с университетским образованием, имея опыт поглощения больших объёмов знаний, чувствовал себя некомфортно, а уж что происходило с мозгами других детдомовцев, даже представить страшно. Подкидыш вообще русские слова с английскими путать начал. Эмму Самуиловну это приводило в неистовый восторг, любит она, когда кто-то из нас выглядит идиотом, остальных же просто изрядно веселило.

Но самое интересное, после разговора с директором Школы, по той теме, которую мы с ним обсуждали, наступило полное затишье. Я его ни разу за все эти дни не встретил. Никто ни о чем меня не спрашивал. Никто не интересовался, какие вопросы Шармазанашвили мог со мной решать наедине. Даже Шипко проигнорировал данный факт.

Единственный интересный момент — воспитатель иногда, думая, будто я этого не вижу, смотрел на меня исподлобья тяжёлым взглядом. Будто пытался дать какую-то оценку, понять, что в моей башке происходит. Но стоило мне резко повернуться к Панасычу лицом, он моментально отводил глаза.

Ну, и еще оставался один нюанс, вызывавший у меня волнение. Это — Бернес. Марк словно замкнулся в себе. Он и прежде не был таким уж балагуром, а сейчас так вообще превратился в мрачного молчуна. Это немного не укладывалось в образ возможной крысы. Ему по идее надо бы наоборот, трепаться языком, провоцировать откровенные разговоры, а потом нести информацию чекистам. Вряд ли возможно собирать сведения, если ты бесконечно недовольно сопишь и почти не общаешься с товарищами.

Поэтому я потихоньку начал присматриваться к остальным детдомовцам. Бернеса со счетов не скидывал, конечно, однако решил не зацикливаться. А мне непременно надо было понять, кто из пацанов стучит. Не ради торжества справедливости. Ради себя самого и своих планов.

Просто, после тщательного осмысления я пришел к выводу, если уж на полном серьёзе рассматривать работу резидента в Берлине с целью что-то изменить, то мне нужна команда. Если можно так выразиться. Мне нужны люди, которым я, буду доверять хотя бы на восемьдесят процентов. Ни один другой разведчик этого доверия от меня не получит. Потому что все они служат партии и Сталину. Вообще не думаю, будто кто-то из действующих резидентов решится на поступки, которые могут не понравится Центру.

А мне в той авантюре, которую я задумал, нужны люди, для которых в приоритете — Родина. Как бы пафосно это не звучало. Неважно, по какой причине. Ради любви, большой и огромной. Ради бабла, которого у меня пока нет и которое я пока не знаю, где взять. Вообще не суть. Просто я уверен на сто процентов, идейность — хорошо. Идейность, подкрепленная чем-то — это почти гарантия.

Ну, и что уж греха таить, детдомовцы не боятся испачкаться в грязи. Они из этой грязи только что нос высунули. У них понятия «хорошо» и «плохо» очень расплывчатые. Я не знаю, с какими ситуациями придется столкнуться, если у меня все выгорит. Но хотелось бы знать, что рядом есть парочка человек, которые не сдадут назад.

В общем, я решил, что мне нужна команда из своих. Из пацанов. Собственно говоря, именно так и думал с самого начала, как мы только поселились в Школе, но без конкретики. Сейчас же появилась конкретика. А значит, я непременно должен вычислить крысу.

Кстати, остальные детдомовцы состояния Бернеса не замечали. Думаю, все из-за той же усталости. Тем более мы все стали вести себя спокойнее. Не потому что вдруг, к примеру, Подкидыш разучился ныть. Или Лёнька перестал поучать. Сил просто не было. Вот и все.

Но выходного я ждал не только из-за возможности перевести дух. Естественно, в первую очередь, меня волновала встреча с Клячиным и Бекетов, который тоже должен объявиться.

И в первом, и во втором случае я должен провести разведку боем. Вот к такому мнению пришел. С Клячиным осторожно пробью что там за личные тёрки у него с боссом. Вернее, какую цель преследует Николай Николаевич. Может, там кровная вендетта. Хрен его знает. Может, Клячин хочет лично угробить товарища старшего майора госбезопасности.

С Бекетовым… С Бекетовым пока не знаю. Уверен, Шармазанашвили ждет от меня определенных действий. В его представлении, наверное, я, такой весь из себя лошара, прибегу к Игорю Ивановичу и сразу в лоб начну твердить о том, как важно, нужно и необходимо слить Ежова.

Возможно, настоящий Реутов так бы и поступил. Все-таки, современнику было бы реально важно повлиять на ситуацию. Типа, нарком, не оправдавший доверия партии, должен поплатиться за это. Но я ни черта не современник, я ни черта не Реутов. Мне вообще глубоко, искренне плевать на Ежова. Еще больше мне глубоко, искренне плевать на доверие партии.

Соответственно, действовать я буду иначе. Без суеты. Разговор с Бекетовым состоится, конечно. Но пока не знаю, какой именно. Посмотрю по ситуации. Из всех этих паучьих игрищ мне нужно слепить свою стратегию. Ту, которая будет выгодна мне.

В любом случае, я с нетерпением ждал этого, прости Господи, шестого дня. Когда он наступил, с самого утра сидел, как на иголках. Нам задали столько много до хрена домашней работы, что даже пробежку Шипко отменил. Наверное, подразумевалось, будто мы с восходом солнца кинемся к тетрадям и начнем строчить без остановки.

— Реутов, на выход. Тебя у шлагбаума ожидают.

В комнату заглянул один из получекистов. Ему же принадлежала эта фраза.

Я рысью вскочил со стула и рванул из спальни в коридор. Потом — на улицу.

Возле КПП ожидаемо прохаживался Клячин. У него, кстати, интересная манера. Он почти никогда не сидит в машине, если эта машина не двигается. Все время вышагивает рядом, нарезая круги.

— Дядя Коля! Счастье то какое… — Я, широко раскинув руки, направился к чекисту. При этом улыбался так, что скулы сводило.

Он остановился, посмотрел на меня хмуро, а затем, усмехнувшись, сказал:

— Нет, все-таки ты однозначно хочешь получить ремнем промеж лопаток… В морду бить тебя как-то уже не пристало. Ты ведь у нас теперь комсомолец…

— Вы в курсе? — Я остановился рядом с Клячиным, с удивлением понимая, мне даже как-то радостно видеть его. Будто и правда с близким знакомым или родственником встретился.

— Ясное дело! Ну, ты даешь, Алексей. — Клячин рассмеялся. — Это же такое событие! Знал еще при нашей прошлой встрече. Просто не стал тебе ничего говорить. Ну, и как оно?

— Вы знаете… — Я сделал умное лицо, а потом склонил голову набок, будто прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. — А! Да никак!

— Ну ты и фрукт. — Клячин погрозил мне пальцем. — Смотри, больше не говори такого вслух. Комсомол — это новая страница в твоей жизни.

— Угу… Только что-то этих страниц становится слишком до хрена. Задолбался их листать. — Тихо пробормотал я себе под нос.

— Чего ты там лопочешь? — Клячин кивнул мне в сторону автомобиля. — Иди вон, лучше сядь.

Я послушно обошел «Воронок» и забрался на пассажирское место.

Николай Николаевич уселся за руль. Он, кстати, сегодня был в благодушном настроении. Это хорошо. Глядишь, и разговор у нас нормально сложится.

Я начал наводить мосты, едва мы тронулись с места. Вернее, хотел начать их наводить. Но не успел.

— Ты расскажи, рыцарь хренов, что у вас там опять с Цыганковым вышло? — Опередил меня Клячин.

— Ну, Вы даете… — Я покачал головой. — Когда только успеваете? Вам лично докладывают, что ли?

Николай Николаевич многозначительно хмыкнул.

— Ты, Алексей, постоянно лезешь в ситуации, которые твоего участия не требуют.

— Цыганков приставал к женщине. Что надо было делать? Пройти мимо?

— Ольга… Да… — Клячин покосился на меня с усмешкой. — Вот только есть ощущение, если бы Цыганков приставал к вашей поварихе, ты бы и бровью не повел…

— Если бы Цыганков приставал к нашей поварихе, она бы ему ногу сломала. Возможно, две. — Раздражённо парировал я. Мне не очень хотелось говорить сейчас об этой ситуации.

— Слушай, я в чем-то тебя понимаю. Но… И ты пойми. Ольга не стоит твоей загубленной жизни. А поверь мне, жизнь точно будет загублена, если ты будешь ошиваться рядом с ней. Красивая женщина, да. Тебе она, наверное, вообще кажется королевой. Но в том и проблема. Там такая кровушка в жилах течет, что даже удивительно, почему дамочка до сих пор еще не уехала по назначению. Туда, где ей и место. К тому же супруг ее… Предатель он, Алексей. Враг. И она — враг. Просто лица своего истинного не показала покамест. Ее сейчас спасает лишь Школа. Товарищ Шармазанашвили решил, что учителя должны быть лучшие. Самые лучшие. Вот и выбрал Ольгу. Она вам не только этикет будет преподавать. Танцы там всякие, в языке практиковать. В общем, дамочка полезная, это, да. Но ты от нее держись подальше. Понял?

Клячин снова посмотрел в мою сторону, желая убедиться, произвела ли впечатление его речь. Естественно, не произвела. А то я без Николая Николаевича не разберусь, где мне ошиваться.

Но пришлось сделать подходящее ситуации лицо, дабы чекист успокоился. Он прямо сильно разошелся из-за Ольги Константиновны.

— Вот и ладненько… — Клячин кивнул сам себе.

— У меня к Вам тоже разговор имеется… — Сказал я.

Потом набрал воздуха в грудь и приготовился воплощать свои коварные замыслы.

Ну, ладно. Скажем честно, с коварными планами вышла хрень. Хорошо, хоть не полная хрень, а то я вообще бы сильно расстроился. Просто сценарий, придуманный мной, обернулся крайне неожиданно стороной. Может, оно и к лучшему, кстати. Хотя бы что-то немного прояснилось. Но так я решил уже после того, как вернулся в Школу. А сначала… Сначала все пошло куда-то не туда.

По крайней мере, с теми планами, в которых фигурировал Клячин. Вернее, получилось по итогу не совсем то, что мне хотелось. Зато я лишний раз убедился, Николай Николаевич гораздо умнее, чем кажется. А он и кажется далеко не дураком.

После того, как машина тронулась от Школы и почти, всю дорогу до места назначения, мы с чекистом ходили вокруг да около. Образно выражаясь, конечно. Я намекал то на одно, то на другое, пытаясь вывести Клячина на разговор об Игоре Ивановиче, чтоб услышать конкретную цель чекиста. Для себя решил, если «дядя Коля» осмелится сказать вслух, что планирует слить шефа, я поведаю ему о разговоре с Шармазанашвили. Ну, и соответственно, мы обсудим дальнейшие действия.

Однако Клячин все сводил к беседам о школе и о Цыганкове. Мол, не надо мне с ним лаяться постоянно, это создает лишние сложности. Будто это я вообще сам Витюшу цепляю. Да он мне в хер не упёрся. Тот факт, что предыдущие дни мы с ним не сталкивались лбами, меня, к примеру, очень радовал. Я видел, конечно, Цыганкова со стороны, на занятиях, но Витюша каждый раз делал вид, что мы вообще друг друга не знаем. Если он хотел этим показать мне пренебрежение и сильно ранить мое нежное сердце, задеть мою гордость, то степень его идиотизма еще больше, чем мне казалось. Я наоборот был очень рад. Чем дальше этот придурок от меня, тем, на самом деле, лучше. Вообще не уверен, что в следующий раз удержу себя в руках и не разобью ему рожу.

И только когда Клячину надоело изображать из себя заботливого опекуна, радеющего о моем благополучии, когда он решил, что можно говорить более-менее открыто, у нас, наконец, случился разговор. Но один хрен совсем не тот, на который был у меня рассчет.

— Я тут думал о нашем разговоре. Насчет товарища Бекетова. Пытался прикинуть, зачем ему мне помогать. — Завел я снова издалека.

— И как? Успешно думал? — Спросил Клячин с ехидной улыбкой.

Он вообще сегодня был максимально саркастичен. Настроение у него вроде хорошее, но в то же время, в башке чекиста словно переваривалась какая-то информация, вызывающая желание поглумиться.

— Все упирается в родителей, вот что мне кажется. Ну, помните, он сказал, будто дружил с ними. Просто никакой другой причины я не могу найти. А главное, от меня ведь и толку никакого. Ну, что может дать полезного детдомовец без роду и племени старшему майору государственной безопасности? А вот родители… Помните?

— Я то помню. — Продолжал скалиться чекист. — Хреново, что ты не помнишь. Кстати… Покопался тут немного. Времени особо не было, пришлось все наскоком, бегом. Вот что интересно, Реутов Алексей Иванович. О твоей семье нет вообще никаких данных. Будто их не существовало. Конечно, не сказать, будто это удивительная ситуация. Когда с беляками воевали… Там такая неразволошная была. Но в твоем случае прямо интересное совпадение. Вообще никаких концов. Представляешь? Нашли тебя и правда, на улице среди беспризорников. Определили в коммуну. Замашки были соответствующие. Так и норовил что-нибудь украсть. Будь то хоть кусок говна, лежащий без присмотра. О прошлом своём ничего не знал. Вроде как скитался ты по просторам нашей Родины едва ли не с самых малых лет. Странно, да? Ни слова о матери или отце я не нашел. Даже о далёкой родне. Фамилию и отчество дали тебе уже в коммуне. Когда справляли документы. Единственное, на чем ты настаивал, это имя. Мол, Алексей и все тут…

— Странно… — Я изобразил полное непонимание на лице. — Мне лет то было немного. Должен по идее семью свою знать. Если уж ее Бекетов знает.

Хотя, чего там странного. Ясен пень, ничего Клячин не нарыл. Это ожидаемо. Я раньше думал, почему именно Реутов? Почему из всех детей коммуны тот учитель, который пацана в проруби угандошил, выбрал именно его. Не за цвет волос же или по какой другой внешней причине.

На самом деле, все просто. Мужик остановился на том, чья смерть вообще никого не заинтересовала бы. О Реутове неизвестно ни черта. У него нет вообще не единой родной души. Никому пацан не нужен. Сам он — малолетняя шпана. Утоп и утоп. Не сильно большая потеря… Учитывая, что о нем сейчас сказал Клячин, думаю и в коммуне перекрестились. На одного сложного беспризорника стало меньше.

— Интересно другое… — Клячин перестал кривляться и посмотрел на меня очень серьезно. Внимательно посмотрел, со значением. — Несчастный случай в коммуне… Помнишь? Говорили уже о нем. Утонули двое воспитанников. Я как-то сразу значения не придал. Мало ли, что бывает. Но тут видишь, какой интересный факт… Один из них — Реутов Алексей Иванович, как мы с тобой знаем, а второй — Витцке Алексей Сергеевич. Я прежде фамилией второго не интересовался. Дела не было. Но в этот раз решил разузнать детали.

Где-то через год, получается, после того недоразумения ты в детском доме оказался. Вот только уже все данные свои назвал. Времена были еще неспокойные. Никто и проверять не стал. Ты даже рассказал, как чудом спасся, потом тебя какая-то баба выходила в деревне, потом ты сбежал и в город подался. Ну, а уж потом вместе с другими беспризорниками оказался в детском доме. Я ведь поначалу этим вопросом не задавался. Ну, знаешь как… Мне было велено забрать пацана, доставить его в Школу. По дороге оценить, что за птица такая Реутов Алексей Иванович, и дать ему характеристику. Достоин ли, вытянет ли. Ну, и самые малые данные имелись. Мол, год провел в коммуне, потом был определен в детский дом. По воспоминаниям одного из воспитателей коммуны, драчлив, склонен к воровству и все такое. А тут… вот что вырисовывается…

Я сидел молча. Клячина не перебивал. И честно говоря, вообще не удивился тому, что он все это мне говорит. Гораздо больше в данном случае поражает тупость Бекетова. Или его излишняя самоуверенность. Или то, что Игорь Иванович реально считает Клячина преданным псом, который не посмеет рыть под своего шефа. Думаю, все три пункта можно назвать верными. Он на что вообще рассчитывал, когда отправлял за мной именно Клячина? На то, что этот чекист, даже если заметит какие-то нестыковки, тупо промолчит? Сделает вид, будто слепой и глухой? Возможно. Но по факту, вышло совсем иначе. Естественно, Николай Николаевич выяснил детали про несчастный случай достаточно быстро. Что там выяснять? Жопу поднял, до коммуны доехал и поговорил с кем-то из старых воспитателей. А данный момент, с несчастным случаем, во всей истории самый мутный. Я бы на него непременно внимание обратил. Вот и Клячин тоже обратил.

— Непонятная какая-то история, да? — Николай Николаевич вроде бы говорил со мной обычным тоном. Нормальным. Словно лично меня ни в чем не подозревает. Но… Не факт, что это именно так. Далеко не факт.

— Согласен. — Я кивнул, пытаясь сообразить, будет ли выглядеть подозрительно, если поинтересуюсь судьбой второго утопленника.

— Вот и выходит, Алексей, что родителей твоих товарищ Бекетов если мог знать, то непонятно откуда и при каких обстоятельствах, когда даже ты их назвать не сумел, оказавшись в коммуне. Что ж они у тебя, родители, изверги? Выкинули едва успели состряпать? Но даже ко́ли и так. Товарищ Бекетов каким тут боком? В общем, не вяжется одно с другим. Но…

Я мысленно выругался. Конечно, сейчас будет «но». Кто бы сомневался.

— Второй пацан. Витцке… С ним история интересная. Его отец служил дипломатом в Берлине. Мать — из мелкопоместных дворян. Она, конечно, как и большинство юных особ, подверженных веяниям новых идей, была рьяной сторонницей революции. Однако, кровь не водица, как говорят… Не в том суть. Вот это семейство Игорь Иванович очень даже хорошо знал. Учились они вместе. И оба, имеют в виду Витцке, оказались предателями. Сына их в коммуну после ареста родителей определили. О нем совсем другое мнение у воспитателей сложилось. Не такое, как о Реутове. Говорят, пацан был очень сообразительный. Башка у него отлично варила. В языках, как рыба в воде. Ну, это и понятно… При таких родителях да при соответствующем домашнем образовании… Еще говорят, очень уж он принципиальный был. Если что решил, будет стоять на своем до последнего. Хоть кол на голове теши…

— Та-а-а-ак… — Я потряс головой, делая вид, будто не могу сообразить, к чему ведет чекист. — И при чем тут моя персона?

— Ни при чем, Алексей, если думать, что ты — Реутов. Но вот если допустить, что ты — Витцке… Тогда очень даже все в ёлочку у нас складывается… Скажи мне, ты точно ничего не помнишь? Вообще? Может, изредка что-то проскакивает? Сны, может бывают. Или, знаешь как, дежавю.

— Нет. — Я повернулся полубоком и теперь смотрел на Клячина открытым честным взглядом, в котором даже появились сомнение и шок. Мол, ничего себе поворот. — После той драки в детском доме, как отрезало. Сколько не пытался напрягать голову, все равно одна темнота. Хорошо меня по башке приложили…

— Плохо…

— Николай Николаевич, скажите честно. Вы считаете, что я не Реутов?

Собственно говоря, задавая данный вопрос чекисту, я ничем не рисковал. Даже наоборот. Он ведь к этому и подводит. Странно будет не поинтересоваться. Дурака можно изображать из себя сколько угодно, главное не заиграться. А то спалюсь к чертям.

— Не знаю, Алексей… Не знаю. Но думаю, скорее всего так и есть. Потому очень важно, чтоб ты вспомнил.

Клячин замолчал, уставившись вперёд, на дорогу. Причем, он вроде как был сильно озадачен чем-то. Да и сам факт возможного превращения Реутова в Витцке его будто не сильно удивил. Вот, что интересно. Я бы даже сказал, Клячин вроде чего-то такого и ожидал. Вернее, не то, чтоб ожидал. Он словно был удовлетворён, получив подтверждение своим каким-то мыслям. Поэтому я рискнул спросить еще кое-что.

— А-а-а-а-а… Если это все же именно так. Если моя фамилия вовсе не Реутов… Вы что-то знаете об этом Витцке? Ну, сами же говорите, отец дипломат, значит и родня должна быть. Наверное… И дальше что при таком повороте? Где мои родители сейчас? Они в ссылке? Или все-таки расстреляны? А другие родственники? Может быть, у меня дядя есть или бабушка?

Я подумал, не выдавить ли слезу, но потом решил, нет. Совсем уж будет показуха. Чекист поймёт.

— Разбежался, — хмыкнул Клячин. Бабушку ему подавай. Информация по семье Витцке есть, но так… Немного… Там донос был на него. Что он, будучи в Берлине, вышел на контакт с нашими врагами. И вроде даже доказательства неоспоримые нашлись. Но подробностей никаких. Так что ничего определенного про твоих родителей я пока не знаю.

Вот говорил Клячин как бы очень даже правдиво, натурально. Не подкопаешься. Однако у меня, хоть убей, было ощущение, привирает товарищ старший лейтенант государственной безопасности. Ему гораздо больше известно. Просто он не торопится выкладывать все карты на стол.

— Вы ведь можете выяснить? Николай Николаевич, сможете? Правда? — я изобразил на лице надежду и мольбу одновременно. Черт… Мне точно надо было пойти в актеры. Такой талант даром пропадает…

И без того понятно, если Клячин взял след, то он как та охотничья собака, уже не остановится. Будет копать в этом направлении, используя все свои богатые возможности. Другой вопрос, станет ли он делиться информацией со мной. А мне сейчас любые крохи знаний не помешают. Возможно, лишнее слово спасет мою жизнь. Рано или поздно, Клячин с Бекетовым схлестнутся между собой, а мне очень бы не хотелось оказаться между молотом и наковальней.

Да еще Ежов этот… Тоже пока не понятно, как предстоящие события коснуться Бекетова, а с ним, между прочим, и Клячина. У Игоря Ивановича вообще ситуация — атас. С одной стороны, раз он привлёк внимание Берии, значит, достаточно близок к нынешнему наркому. Сто процентов есть за что Бекетова тряхнуть. То есть, не перейди он сейчас на сторону Лаврентия Павловича, вполне может лишиться головы вслед за Ежовым.

Но при этом, если товарищ старший майор сделает, что от него хотят, тоже велика вероятность стать крайним. В общем, в любом случае, хреново все может сложиться.

Значит, к этому моменту надо подготовиться максимально, в том числе и побольше разузнать о настоящих родителях деда. Вернее, не совсем о них. Мы, может, одной крови, но на черта они мне по большому счету сдались. А вот что является причиной интереса к ним чекистов, и Бекетова, и Клячина, это — важно. И еще… Помнится Заяц говорил, будто после несчастного случая в коммуну нагрянули сотрудники ОГПУ. Им очень уж сильно понадобился Алёша Витцке. Так сильно, что они учителя, который завязан в том деле, забрали с собой. И вообще, пришли в бешенство… Кстати, да… Вот этот момент я как-то упустил из виду.

— Просто хотел бы знать, вдруг и правда есть близкие… — Добавил я для достоверности.

Клячин бросил на меня быстрый взгляд, затем вновь уставился на дорогу.

— Посмотрим. Ничего пока сказать не могу. Ты главное вспоминай, Алексей. Вспоминай! Это важно. Все. Приехали. — Клячин остановил машину возле «Сокольников».

Я так понимаю, мне снова предстоит обед в обществе Бекетова. Ну, ладно. Главное, чтоб он меня не потащил по парку шляться. На улице — дубак.

— Идем.

Клячин выбрался из «Воронка» и по своей дурацкой привычке рванул вперед. Я, соответственно, следом.

Как и предполагал, в том же самом заведении меня ждал Игорь Иванович. На столе уже стоял неизменный графинчик и тарелки с закуской.

— Алексей! Ну, наконец-то! — Бекетов расплылся довольной улыбкой, заметив меня.

Клячину он просто кивнул и чекист тактично свалил в дальний угол зала, который, кстати, был вообще пуст. Такое чувство, будто специально для товарища старшего майора госбезопасности отсюда убирают всех гостей.

— Присаживайся. — Бекетов указал на свободный стул, стоящий напротив.

Ну, присаживайся, так присаживайся… Я устроился, где велели, заодно, на всякий случай, демонстрируя радость от нашей с Бекетовым встречи. Что ж, человек вон старается, улыбается до усрачки. Мы люди культурные, воспитанные, можем ответить тем же.

— Времени сегодня у нас мало. — С места в карьер начал Бекетов. — Нужно сразу обсудить дела.

Ничего себе… У нас, оказывается, с товарищем майором есть дела. Неожиданно…

— Как твое самочувствие, Алексей? — Бекетов постучал указательным пальцем себе по лбу. — Тут просветление не наступило?

— Нет, к сожалению… — Я развёл руками.

— Эх… Плохо. Очень плохо.

Они прям как сговорились с Клячиным. Тому все плохо, и этому тоже.

— Но… я тут кое что выяснил. — Бекетов налил себе в рюмку коньяк и одним быстрым жестом опрокинул его в себя. Слегка поморщился, потом закинул в рот тонкий кусочек лимона. — Видишь ли… Как и говорил, много лет мне не давала покоя смерть твоих родителей. Просто раньше я не мог ничего сделать. Вообще никак. Даже в самой истории с их арестом не мог разобраться. Но сейчас такая возможность появилась. В общем… Видишь, какое дело, Алексей, отцу твоему, когда он был в Берлине, передали кое-что очень ценное. Очень важное. Ты же понимаешь, в то время нашему молодому, только поднимающему голову государству нужна была помощь в борьбе с врагами, которые обосновались за границей. Многие шли на это просто ради самой идеи. Но в большинстве случаев нужны были средства. Понимаешь?

Я бестолково хлопал глазами, всем своим видом демонстрируя, будто ни черта как раз не понимаю. Хотя на самом деле, после слова «средства» в моей башке прямо щелкнуло что-то. Твою мать… Ну, конечно. Банк… Тот самый, куда дед заходил с отцом. Как говорил один умный человек из моей прошлой жизни, в любом преступлении ищите бабки.

— Алексей, твой отец надежно схоронил переданное ему. Так надежно, что спустя много лет следы найти не получается. И вот какое дело… — Бекетов подался резко вперед. Он смотрел на меня абсолютно трезвым, злым взглядом, хотя графин на столе был наполовину пуст. — Мне спрятанное очень нужно. Так нужно, что я готов на все ради возможности добыть это. А теперь говори, Алексей. Говори, пока есть возможность. Я уверен, тебе есть, что сказать.

Честно говоря, мне больших усилий стоило не рассмеяться в лицо этому уверенному в своей власти чекисту. В его сытую, щекастую рожу. Вот прямо изо всех сил сдерживал рвущийся наружу хохот.

Это все серьезно? Вот это — его слова, его физиономия и взгляд. Бекетов реально считает, что я куплюсь? Он просто тупо берет меня сейчас на понт. Очень бездарно, кстати. Сделал соответствующий вид. Сказал соответствующие фразы… Ну как же это, сука, смешно — его искренняя вера в то, что я сейчас как кинусь каяться с перепугу. Господи, почему большинство людей тупеют от власти? Честное слово, это даже расстраивает.

Я тоже подался вперед, прямо навстречу Бекетову, а потом, преданно глядя ему в глаза, спросил задушевным тоном:

— Так что говорить то, Игорь Иванович?

Буквально минуту мы сидели, как два ротвейлера, готовых вцепится друг другу в глотку.

Причем, Бекетов своего желания порвать меня на части даже не скрывал. И это говорит о чем? Правильно. О том, что товарища старшего майора государственной безопасности прижало конкретно. Ему просто до задницы нужно добыть то, что припрятал наш с дедом папенька. И что же там, интересно? Деньги? Ну, да. Хорошо. Деньги нужны всем и всегда. Правда, в данном случае, думаю вряд ли за границу вывезли именно нал. Скорее всего что-то имеющее большую ценность. Но дело не в этом. Сто процентов. Есть еще что-то. И вот как раз ради второй части секретика Бекетов готов порвать жопу. А в этом процессе ему очень нужен я.

Видимо, отец очень уж замысловато сделал заначку.

Я помню банк. Да. Помню, что дед с папенькой ходил туда. Помню, как сидели в кафе. Леонид… Тот официант. Бумажка, которую он ронял… Играл ли данный факт какую-то роль? Играл ли вообще какую-то роль Леонид? Теперь не выяснишь. Думаю, бедолага в любом случае сейчас не очень хорошо себя чувствует. Если вообще чувствует хоть что-то. Мертвецы не склонны к эмоциям.

В любом случае, владей Леонид информацией, он бы уже ее рассказал. А если ни Бекетов, ни Клячин ни черта не знают…

Клячин… Меня аж прострелило. Дядя Коля, в рот те ноги… Вот что ему нужно. То-то он твердит, как попугай, вспоминай, Алеша. Вспоминай. Чекист скорее всего давно вкурил про Витцке. Просто не был, может, до конца уверен. А теперь знает точно.

Более того, он с Бекетовым трется рядом тоже давно. И в одной из наших бесед Клячин дал понять, что делает грязную работу для шефа не один год. Соответственно, он вполне может знать о том важном «нечто», отправленном моему отцу. Вернее, отцу деда. Чего может бояться до одури один чекист, и желать использовать в своих целях второй? Компромат. Какие-то факты, имеющие очень плохие последствия. Причем, если бы компромат касался только Игоря Ивановича, это — одно. Помрет, к примеру, Реутов, то бишь я, и все. Никто не отыщет заначку. Но там, похоже, есть информация ещё о ком-то. И нужна товарищу старшему майору эта информация прямо сейчас.

Бекетов откровенно ссыт. Он в панике. Ему капец как надо добыть папенькин схрон. И раньше, видимо, было надо, просто не столь срочно. Все эти годы он мог позволить себе ждать. То-то Игорь Иванович пацана от остальных чекистов спрятал. Вот в чем прикол с подменой фамилий и личностей. Товарищ старший майор госбезопасности просто-напросто спрятал того, кто предположительно владеет информацией, опасной для самого Бекетова. Вернее, кто знает, где можно найти эту информацию. Конечно, спрятал хиленько. Но год, до того, как Реутова определить в детский дом, выжидал. Наверное, дело было в чекистах, явившихся в коммуну. Из-за них не торопился?

— А что? Не́чего? — Игорь Иванович немного поумерил пыл. По крайней мере его тон слегка изменился да и взгляд перестал быть бешеным.

— Так Вы же в курсе. Не помню ничегошеньки… — Я скривился, выражая своей гримасой высочайшую степень сожаления. — Вы же мне, как отец родной. Заботитесь. Оберегаете. Вон, в секретную школу устроили. Это ли не проявление Вашей доброты? Да я для Вас…

Видимо, мои слова звучали в достаточной мере правдиво. Либо Бекетов отталкивался от того факта, что перед ним сидит семнадцатилетний пацан, который априори не способен ко взрослым играм. В любом случае, он мне поверил.

— Да, это верно. Просто, видишь ли, Алексей, точно известно, твой отец несколько раз появлялся в различных местах, подходящих для того, чтоб там хранить ценное. И всегда он был с тобой. Банк, куда чаще всего наведовался Сергей, я проверил по мере возможности. Фамилия Витцке не фигурирует. Вообще никак. Вернее, там был лишь счет, которым пользовалось наше торговое представительство. Но это совсем не то. Совсем не то…

Игорь Иванович, наконец, отстранился, откинулся на спинку стула, а потом сразу же налил себе еще коньяк. Хряпнул, поморщился. Похоже, от нервов не в то горло ему пошло.

— Ты мне, как сын, Алексей. Как сын… Думаю, знаешь что? Надо бы тебя доктору показать стоящему. Но только осторожно, чтоб в Школе никто не узнал. Сам понимаешь, нельзя твою проблему обнародовать. Моментально оттуда вылетишь.

Я тоже откинулся назад и теперь сидел, глядя на Бекетова, с выражением глубокого уважения, если не любви. Сын я ему. Конечно. Он меня, похоже, и в Школу эту засунул лишь с одной целью. Дабы потом, если что, иметь возможность выпихнуть в Берлин, где я смогу разыскать для него необходимое. А что? Нормальный ход. Просто так сам Бекетов туда не отправится. Меня тоже без весомой причины не пошлешь. Девять лет ждал возможности Игорь Иванович.

Вот, нашлась возможность. Другой вопрос, что сейчас товарища старшего майора сильно, видимо, припекает эта проблема. Кстати… Может неизвестное «нечто» как раз в данный момент и нужно Бекетову, чтоб жопу свою спасти. Или, например, подставить чужую…

— Игорь Иванович, я, конечно, исключительно «за». К доктору, так к доктору, лишь бы Вам помочь. А скажите… что хоть вспоминать? Конкретно. Вдруг какое-нибудь событие в башке выскочит?

— Ты, Алексей, как оно вдруг выскочит, сразу дай знать. Имей в виду, товарищ Шипко, если срочно понадобится, всегда мне весточку передаст. Сообщит. И мы в тот же день встретимся. Но только никому ничего не говори. Понял? Прежде всего со мной обсуди. Если что, подойдёшь к Николаю Панасовичу, скажешь, мол передайте товарищу Бекетову… — Благодетель задумался на секунду. — Да, скажешь, передайте товарищу Бекетову, что надо встретиться. Этого достаточно.

— Конечно, Игорь Иванович! О чем речь! — Я прижал правую руку к груди, прямо к сердцу.

В общем, решил ни черта Бекетову о разговоре с директором вообще не рассказывать. Пошли они все на хрен. В конце концов, директор Школы тоже впрямую ничего не говорил. Так, намеками только. Очень, конечно, прямыми, но не в лоб же. Может, я вообще ничего не понял. А то сейчас сообщу Бекетову, что именно от него ждут товарищи чекисты, и у старшего майора госбезопасности крыша на этой почве съедет. Человек, когда он загнан в угол, на такие «подвиги» способен, что охренеть можно. Не-е-е-ет. Пусть пока все, как есть, остаётся.

— Ладно… — Бекетов решительно отодвинул тарелку. — Пора мне, Алексей. А ты давай, постарайся память восстановить. Вопрос с доктором решу. Нам нужен хороший специалист. Который твои мозги на место поставит.

Я с умным видом кивнул. Хотя, на самом деле, хотелось спросить у него, ты идиот, товарищ старший майор? Это что тебе, нога затекла? Или мышцы судорогой свело? Если бы можно было вот так запросто память перетряхнуть, я бы уже давно это сделал. Между прочим, сам как дурак, ни черта не знаю. А очень бы не помешало знать.

— Дел у меня много сейчас… Навалилось, да… — Бекетов поднялся из-за стола. — Вы с Клячиным, если что, погуляйте еще. Хотите, в кино?

— Нет! — Видимо, мой ответ прозвучал слишком резко, потому что Бекетов удивлённо поднял брови. Мол, ты чего орешь, придурок? А я как вспомнил наш поход с Клячиным на тот прекрасный фильм, аж засвербило во всех местах. — Спасибо большое, Игорь Иванович, но я лучше обратно в школу поеду. Знаете же, нас в комсомол приняли, к остальным получеки… к слушателям остальным перевели. Занятий теперь очень много. Только успеваем учить. Я просто с Вами хотел увидеться. Но раз Вы заняты, так лучше обратно вернусь…

— А знаешь… — Бекетов внимательно посмотрел на меня, а потом выдал. — Поехали со мной. Покажу кое-что.

— Едем? Все вместе? — Спросил Клячин с удивлением глядя на Бекетова, и сразу же перевел взгляд на меня, типа это я подобную глупость придумал, потом снова уставился на шефа.

Взгляд, кстати, у чекиста был очень выразительный. Мол, пацан что ли с нами? В общем-то Николай Николаевич, чего уж скромничать, тоже актер от бога. Такую физиономию сделал, что я бы, к примеру, и не подумал на месте товарища старшего майора госбезопасности, будто его правая рука с моей помощью подбирается к его же шее. Вернее, помощи от меня пока ноль, и я очень постараюсь, чтоб оно впредь так и оставалось, но главное — суть. Связать меня с Клячиным — вообще не свяжешь. Он смотрит всегда в мою сторону с выражением легкого недоумения. Типа, зачем тебе, барин, этот холоп понадобился?

— Да. — Бекетов указал на автомобиль, к которому мы подошли. — Устраивайся, Алексей. А ты, Николай, отвези-ка нас домой.

Тут прониклись сразу мы оба, и Клячин, и я. Домой? Он прикалывается? Когда Игорь Иванович пообещал что-то показать, я рассчитывал на обзорную экскурсию по какому-нибудь музею Красной Армии или, в лучшем случае, на посещение Лубянки. Ну, чисто для того, чтоб дать мне возможность проникнуться чекистским духом. Думаю, при желании, на Лубянку Бекетов придумал бы, как меня провести. А тут вон оно что. На хрена он тащит к себе? Тут же перед глазами возникло симпатичное лицо Наденьки с её влажным взглядом оленьих глаз. Ой, как это все не вовремя…

— К Вам домой? — Переспросил Клячин.

— Нет, ну, хочешь, к себе. Конечно, к нам домой! — Бекетов хмыкнул и полез на заднее сиденье.

— Игорь Иванович, да как-то неудобно. Неприлично. У Вас же там семья, наверное. — Проблеял я ему вслед, всем своим видом демонстрируя смущение.

Совершенно не хотелось близкого знакомства с Бекетовыми в полном составе. Вопрос насчёт Наденьки по-прежнему меня слегка волновал. Нет, так-то понятно, если она — моя, прости Господи, бабка, то тут уж хочешь-не хочешь придется следовать нужному развитию событий. Однако, хотелось бы данную тему пока что отодвинуть на потом. Не готов я сейчас этим всем заморачиваться. В конце-концов, маман родилась гораздо позже военных лет. Значит, времени пока до черта и больше.

— Алексей! Семья уехала в гости. Нет никого. Садись! — Прикрикнул на меня из недр «Воронка» Бекетов.

Мы с Клячиным переглянулись. Во взгляде Николая Николаевича отчётливо читался вопрос: «Какого хрена?». В моем взгляде не менее отчётливо читался ответ: «А мне по чем знать?»

В итоге, мы все благополучно устроились в автомобиле и помчали в сторону Чистых прудов. Ориентироваться по улицам старой Москвы мне по-прежнему было сложновато, но уж такие места перепутаться ни с чем не мог. Значит, товарищ майор живет неподалёку от Лубянки. Ну, ничего так. Разумно. Да и дома там более чем приличные. Наверное, статус обязывает. Все же старший майор госбезопасности это тебе не просто какой-то хрен с горы. Звания НКВД, если я не ошибаюсь, повыше военных будут.

Всю дорогу Бекетов молчал, уставившись в окно. Думаю, причина была в Клячине. Мы ведь не можем при чекисте обсуждать то, о чем говорили в ресторане. Игорь Иванович искренне верит, будто это — страшная тайна, известная лишь нам двоим. И про родителей, и про все остальное. Наивный человек. Я теперь думаю, Клячин на самом деле давно сообразил про Витцке. Не знаю, как. Однако, точно сообразил. Просто очень вовремя, для меня само собой, всплыл фактор моего «беспамятства». А Николаю Николаевичу, как и Бекетову, надо чтоб я вспомнил свои хождения с отцом по Берлину. Во всем остальном я им обоим — в хрен не упёрся. Если бы не провалы в памяти, о которых так удачно успел им сообщить, думаю, вряд ли со мной миндальничали бы.

Соответственно, как только дам нужную информацию, варианта два. Если есть возможность обойтись без моего участия, то скорее всего я каким-нибудь чудесным образом сгину. Вон, как тот же Зайцев. Спишут все на шпану, делов то. Потому что нервяк, который накрывает Бекетова, однозначно говорит о том, что папенька припрятал нечто очень важное и даже, наверное, опасное. Опасное не только и не столько для Бекетова.

Если без меня обойтись нельзя, мало ли по какой причине, может там надо именно моей слюной поплевать на замок или именно моим глазом посмотреть на сейф, то скорее всего, как я и думал, Бекетов точно поспособствует началу карьеры слушателя Реутова в чудном городе Берлине. А потом, когда получит необходимое, итог будет такой же, я один черт сгину.

Правда, судя по всему, Бекетову нужно добыть то, что находилось у отца, сейчас, срочно. Он, возможно, рассчитывает все-таки обойтись своими силами, без моего прямого участия. Ну, так вот фигушки Вам, товарищ старший майор госбезопасности. Фигушки! Теперь я точно постараюсь интерес Бекетова повернуть себе на пользу. Пусть поднапряжется, чтоб меня наверняка резидентом отправили.

Размышляя о своем, наболевшем, я пропустил момент, когда мы прибыли на место. Дом, возле которого остановился автомобиль, казался высоким. Ну, по крайней мере, для этого времени, на фоне стоявших вокруг зданий. И явно нестарым. Его построили относительно недавно.

Если честно, я не сразу вспомнил название улицы возле Чистопрудного бульвара, где мы оказались, хотя здание, в котором проживал товарищ Бекетов, мне было знакомо. И оно, кстати, примечательное. Я точно помню, что видел его несколько раз. Дом дожил до современного мне времени, причем практически в неизмененном состоянии.

Откуда помню? Была у меня дама одна. Такие фокусы исполняла в постели — мама не горюй. Безбашенная девица. Один только минус имела. Увлекалась она не только сексом во всех его многообразных проявлениях, но и еще фанатично болела историей Москвы. Вот с ней я пару раз и побывал на уличных пеших экскурсиях. А что делать? Это был как раз конфетно-букетный период. Ей подарки были не нужны, дай только носом в исторической куче повозиться. А мне очень уж хотелось ее в койку заполучить. По девице сразу было видно, там стопов вообще никаких.

Когда нам про этот дом рассказывали, Машка… или Наташа… Ладно, не суть. Спутница моя охала и ахала от возбуждения. У нас, кстати, с ней первый раз после той самой экскурсии и произошел. Прямо в машине. Только успели распрощаться с экскурсоводом и отъехать, она прямо набросилась на меня. Вот так на нее эта архитектурная старина влияла.

В общем, домишко какой-то непростой. Но сейчас у меня в памяти всплывала только фамилия Пастернак. Не сам писатель. Он, наверное, в Переделкино обитает. Кто-то здесь сейчас живет, с ним связанный. То ли жена, то ли любовница… Не скажу точно. Любовница, наверное. Разве будешь ради жены через половину Москвы тащиться? Даже в 1938 году, без знаменитых московских пробок, это явно не на полчаса дорога.

А вот квартира меня не удивила. Даже расстроила немного. Нет, я конечно не ждал фотографий со Сталиным, канделябров с гербом СССР и хрусталя с золотым напылением по всему периметру. Но и не настолько же просто.

Ощущение, будто не жилье старшего майора государственной безопасности, а иллюстрация из журнала на тему обыденной советской действительности. А как же те истории, которых навалом в интернете? Мол, жили, не тужили, жировали, богатели сотрудники НКВД. В реальности все оказалось как-то слишком обыкновенно.

Спальня хозяина, она же — кабинет. Комната дочки, комната сына и столовая, выполняющая роль гостиной. Или наоборот, гостиная, выполняющая роль столовой. Мебель вся достаточно простая. Добротная, да. Но без излишества. Пол покрыт паркетом, настоящим. Это, наверное, единственный момент, говорящий о достатке.

Наверное, во мне в данном случае проснулся человек из времени развитого капитализма, где ремонт и обстановка жилища отражают наличие бабла и социальный статус человека. Поэтому квартиру Бекетова я осматривал без восторга, хотя, виду старался не показывать. Обидится еще. Да и так, если рассудить, для Реутова отдельная квартира, не коммуналка, это уже — верх шика.

Игорь Иванович провел меня по комнатам, устроив короткую обзорную экскурсию. Выглядело это стандартно.

— Тут у нас вот спальня Наденьки. Надя — это дочь. Тут — моя комната…

Кстати, Бекетов не сказал наша. Моя. Будто супруги у него нет. А я точно знаю, что есть. Высокие, наверное, у них отношения, раз он даже слова «мы» не использует. Только «я».

Клячина благодетель, само собой, в гости не пригласил. Николай Николаевич остался караулить «Воронок».

— Здравствуйте, Игорь Иванович. — Едва мы вошли в квартиру, навстречу нам выплыла пожилая женщина в строгом платье, с симпатичной брошью на груди. — На сколько человек накрывать обед?

— Леночка, давай без накрывать. У меня особый гость и мы побеседуем в кабинете. Просто сообрази чего-нибудь перекусить. — Ответил ей Бекетов.

Хотя там такая «Леночка», что я, к примеру, непроизвольно вытянулся, расправил плечи и украдкой посмотрел на свои ботинки. Не грязные ли. Тетке на вид было не меньше сорока и выглядела она, как директриса даже не школы, а какой-то крутой гимназии. Подбородок задран вверх, платье без единой складочки или замятины, туфельки начищены. И взгляд. С таким взглядом перемещаются камердинеры по Букингемскому дворцу. В общем домработница Бекетова полностью компенсировала отсутствие дорогих вещей. Ее вид однозначно говорил гостям, возрадуйтесь убогие, что вас удостоили чести посетить этот дом.

— Идем, Алексей. Покажу, что хотел. — Сказал Бекетов и направился к своей комнате.

Леночка подала нам в кабинет чай и бутерброды.

На круглом подносе стояли две тарелки с перекусом, и горячий, ароматный напиток в стаканах с подстаканниками.

Если честно, первые пять минут я особо даже не слушал Бекетова, залипнув на эти чертовы подстаканники. Просто, если не ошибаюсь, а я вообще редко ошибаюсь, даже в этой новой жизни, столь заинтересовавшие меня штуковины были сделаны из серебра. Серебро, конечно, не золото, но и сейчас на дворе не самые жирные времена. Похоже, зря я приписал быту семейства Бекетовых удивительную скромность. Нет ее.

Просто, я так понимаю, Игорь Иванович в этом плане не желает привлекать внимание излишним сибаритством. Для всех, кто окажется в его доме, существует предельно простая, близкая к народной жизни, картинка. Вот, мол, посмотрите. Люди мы небогатые, положением не пользуемся. А на самом деле, он всего лишь не позволяет себе стать слишком заметным. По нынешним временам это бывает опасно и чревато последствиями. Умно́, черт подери…

— Давай, не стесняйся, кушай… — Бекетов сидел за столом, с улыбкой наблюдая, как я уминаю бутерброды. Прямо семейная идилия, не меньше.

Просто в этот раз я в том заведении, где мы встречались, особо ничего и не успел поесть. У нас была слишком драматическая ситуация. Поэтому, решил, гори оно все синим пламенем. Никто уже никуда не денется, а жрать, между прочим, хочется очень даже сильно. Пока не понятно, как скоро я попаду в Школу.

Бекетов отвлёкся от моей персоны, открыл один из ящиков, а затем вытащил оттуда большой конверт, в котором, как оказалось, лежали несколько фотографий.

— Вот что хотел тебе показать, Алексей…

Товарищ старший майор госбезопасности веером разложил снимки передо мной. Я проглотил кусок бутерброда, забыв его даже нормально пережевать, вытер руки о салфетку, лежавшую на подносе, и осторожно потянул фотографии к себе.

На первой несомненно был Витцке, мой прадед. Качество, конечно, оставляет желать лучшего, но все равно он достаточно узнаваем.

Кстати, да… По идее Сергей Витцке получается — мой родственник.

Молодой, подтянутый, всё с тем же характерным прищуром внимательных глаз. Я именно таким его и увидел во сне. Даже на фотографии он производил очень приятное впечатление. Собственно говоря, природная харизма, это у нас, получается, семейная фишка.

Облаченный в строгий костюм «тройку», со шляпой в руках, наш с Реутовым отец был запечатлен в окружении каких-то мужчин и смотрел прямо в объектив фотокамеры с легкой улыбкой на губах.

— Вот, смотри Алексей! — ткнул пальцем Бекетов в человека, который стоял в центре фотографии. Мужик, на которого указывал Игорь Иванович, выглядел колоритно, в основном за счет своих пышных усов. — Это — генерал царской армии, доверенное лицо самого барона Врангеля. Фамилия у него ещё такая смешная… Лампе Алексей Александрович. Хитрая сволочь. Никогда не знаешь, правду тебе говорит или врет напропалую. Между прочим, один из руководителей контрреволюции за рубежом.

— Вот это да, — Как можно натуральнее восхитился я.

Хотя, на кой черт нужна эта информация, если честно, не понял. Мне так-то дела нет до белогвардейцев. Меня интересуют совсем другие личности. А вернее, их планы. Но решил Игоря Ивановича не расстраивать. Хочет он мне этого Лампе показывать, черт с ним.

— А где он так вольготно себя чувствует? — Поинтересовался я.

При этом попутно соображая, с хрена ли Бекетов показывает мне снимок, на котором Витцке запечатлен в обществе врагов. Намекает на что-то?

— Далеко, — усмехнулся Игорь Иванович. — Даже слишком далеко. Но ты внимательно смотри. Больше никого не узнаешь?

Больше?! Я с него, конечно, поражаюсь. Я и меньше то никого не узнал. Не считая отца, конечно. А он так говорит, будто я с каждым, кто есть на этом фото, лично за руку здоровался.

— Ну? — Бекетов наклонил голову к плечу и теперь с нетерпением ждал моего ответа.

Он явно хотел, чтобы я признал своего отца, а я лихорадочно думал, стоит это делать или нет. С одной стороны, наше сходство, даже на этой не очень качественной фотографии, несомненно очевидно. С другой стороны, у меня провалы в памяти, мне все можно, я без пяти минут дурачок. А еще, чисто теоретически, раз я забыл прошлое, о чем благополучно лью в уши обоим чекистам, то папеньку я тоже должен не менее благополучно выкинуть из памяти. Так ведь?

— Да нет, откуда, — После некоторого показного замешательства с сожалением протянул я, пожав плечами. Мол, очень старался угодить Бекетову, но, уж простите, не вышло. — А должен кого-то узнать?

— Ну вот! Смотри! — Ткнул опять пальцем в снимок Бекетов. — Это твой папа, сотрудник посольства СССР в Берлине. Ты что, забыл, как он выглядел? Хотя… Тебе и было-то всего ничего… А тут еще эти проблемы.

Игорь Иванович со значением посмотрел мне куда-то в район переносицы, намекая, видимо, на отбитую голову.

— Он обеспечивал встречу наших людей с этими гнидами. Мы рассказывали им сказки про контрреволюционеров в стране, про то, что якобы в Советском Союзе существует белогвардейское подполье, и уговаривали приехать в Москву для личного знакомства. Не сами, конечно, рассказывали. Имелись специальные люди, взявшие на себя ради будущего страны не самые лучшие роли. Но… Так было надо. У нас разрабатывались целые операции. Серьёзные операции. По несколько лет приходилось обхаживать сволочей. Вот этот и этот приехали.

Бекетов последовательно указал мне ещё на двух мужчин, внешний вид которых не нес для меня ровным счетом никакой информации. У предыдущего хоть усы смешные, запоминающиеся.

— Меня здесь нет, — Как бы извиняясь прокомментировал Бекетов, — Я в тот момент под другой легендой работал. Как раз через твоего отца связь с центром держал. Эх, Сергей, Сергей…

Бекетов с сожалением покачал головой, а потом поднял на меня страдающий, полный душевных терзаний взгляд.

Ох, ничего себе, куда товарища старшего майора понесло. Неожиданный поворот насчет работы под прикрытием. А главное, очень сомнительный. Ну где, блин, работа резидента и где этот сытый, откормленный чекист. И я сейчас вовсе не про еду. Просто… Не похож Бекетов на полевого сотрудника. Вообще ни разу. Он — чекист от кончиков волос до кончиков ногтей. Он — нквдешник. Я не знаю, конечно, насколько это ведомство связано с разведкой, но быть обычным агентом Бекетов просто не мог. Спроси меня кто-нибудь, почему я так думаю? Не смог бы объяснить. Просто точно знаю, что вот эту историю про работу под прикрытием он сейчас придумал.

И потом, еще один вопрос. А такие материалы дома хранить точно не опасно? Я, конечно, не очень в курсе правил и норм поведения в органах НКВД, но сильно сомневаюсь, что у всех, кому не лень, в ящике стола лежат фотографии врагов Советской власти. И это я сейчас не про своего отца, а про генерала царского и двоих белогвардейцев, которые приехали.

Естественно, Бекетову задавать подобные вопросы я не стал. Хочется человеку рассказывать мне, будто он — советский Джеймс Бонд, да на здоровье. Видимо, так он пытается поставить себя на одну ступень с Витцке. Мол, смотри, Алеша, я такой же, как твой батя. Мне можно верить.

Так что пусть плетет, что на душу ляжет. А я буду плести то, что надо мне. Если уж играть идиота, то творчески и вдохновенно.

— Как интересно! Мой отец, получается, сотрудником НКВД был? Просто он же в посольстве работал. Вы сами говорите. Но если Вы… То и он, значит?

— Нет, не был, — Ответил Бекетов, забирая из моих рук фотографию. — И тогда не НКВД, а ОГПУ было. Объединённое государственное политическое управление. Твой отец, как и всякий другой советский гражданин, помогал родине всем, чем только мог. Мы принимали участие в операции по выявлению вражин и их ликвидации.

— Правда? — добавил я восторга в голосе. — Потрясающе… Мой отец тоже ликвидировал?

— Нет, — Голос Бекетова внезапно сделался сухим и строгим. Не понравилось Игорю Ивановичу, что я такие вопросы задаю. Тоже на одну ступень их ставлю. Намекаю, будто старший майор госбезопасности в кровушке все-таки запачкался. — Нажимать на спусковой крючок самому совершенно необязательно. Для этого существуют специально обученные люди. Твой отец помогал органам по специальности, как сотрудник посольства. Он прекрасно умел налаживать контакты и добывать самую разнообразную информацию. То есть, практически занимался тем, чем скоро предстоит заниматься тебе.

О как… Прям политинформация и воспитательная работа в одном флаконе. Вот только есть у меня ощущение, что эта самая фотография скорее должна была находиться в вещах моего отца. Бекетову она на кой черт нужна? Да еще дома. Просматривает на досуге?

Возможно, этот снимок Игорь Иванович просто прикарманил и теперь заливается соловьем про свои героические подвиги. Не удивлюсь, если он вообще ни разу из Союза не выезжал. Будь иначе, не факт, что Бекетов дожил бы до своего чина и звания. Полевые исполнители попадают под раздачу в первую очередь.

— А этого генерала царского? Лампе? — продолжал я отыгрывать роль. — Его ликвидировали?

— Нет, не успели, — голос Бекетова стал грустным. — Твоего отца арестовали, а заменить такого умницу оказалось некем. Да и я помочь не сумел…

Я мысленно чертыхнулся. Если он сейчас опять заведет эту песню про дружбу, про муки совести, про долгие годы мучений и страданий, я взвою. Сколько можно слушать одно и то же?

Однако, Бекетов вообще никакую песню завести не успел. Мы услышали, как хлопнула входная дверь. А затем в сторону комнаты, в которой мы находились, весело застучали по паркету каблучки женских туфель. Я обернулся, чувствуя нутром, что сейчас в кабинет войдет та, с которой пока что встречаться не хотелось. На самом деле, чувствовал. Прямо каждой клеточкой тела. Странная, конечно, фигня.

— Папа, я вернулась раньше! — Дверь в комнату распахнулась и на пороге нарисовалась улыбающаяся, счастливая Наденька.

— Ой, здравствуйте… — Надя, естественно, сразу же увидела меня, потому что, когда открылась дверь, я обернулся на звук.

Теперь мы оба пялились друг на друга. Девчонка явно не ожидала, что в комнате отца может оказаться кто-то посторонний, тем более, племянник Клячина. А при нашей с ней первой встрече, чекист представил меня именно так.

Я Надю тоже увидел, с глазами, слава Богу, все в порядке, мысленно выматерился и пожалел, что не умею растворяться в воздухе.

Возможно, роковая длань судьбы сводит нас снова из-за деда. Причем в тот момент, когда лично я не имею ни малейшего желания сводиться, но это все очень не вовремя. Особенно с Наденькой. Особенно из-за того, что Бекетов, судя по его вытянувшемуся, недовольному лицу и взгляду, брошенному в мою сторону исподлобья, тоже не очень хотел бы нашей с Бемби встречи. То есть, я ему, как сын, но не настолько, чтоб вводить меня в круг семьи.

А сейчас Наденька скажет, что мы знакомы, и мой благодетель вообще хрен его знает, как на это отреагирует. Впрочем, на «племянника» тоже.

Клячин в присутствие старшего майора госбезопасности демонстрирует пренебрежительное ко мне отношение, а тут вдруг мы вместе посещаем заведения и я вдруг стал счастливым обладателем звания родственника. Да, в тот день Бекетов сам велел Клячину встретиться со мной. Но…

Я не успел додумать мысль, потому что вдруг усомнился. А что, если не велел? Что, если, к примеру, Клячин вообще не должен со мной пересекаться самостоятельно, в отсутствие шефа? Просто чекист действует втихаря, соответственно своим интересам.

— Здравствуйте! — Я вскочил со стула, чуть ли не одним прыжком оказался рядом с дочерью Бекетова, а затем протянул ей руку. — Меня зовут Алексей.

Лучше пусть Игорь Иванович бесится сейчас из-за моей беспардонности, чем будет беситься потом, выяснив, что сначала я чуть не набил морду его сыночку, а потом успел познакомиться с Надей и обрести родственные связи с Клячиным. Думаю, всё-таки более разумно, если Игорь Иванович останется в неведении по поводу нашего товарищеского общения с Николаем Николаевичем. Так оно надёжнее.

Девчонка молча уставилась на меня круглыми глазищами. Она явно не могла понять, какого черта я опять сообщаю ей свое имя.

— Очень приятно. — С нажимом сказал я и снова ткнул рукой в Наденьку, намекая, мол, соображай быстрее. Мы не встречались раньше. Мы не знакомы.

— И мне… очень приятно… — Растерянно ответила она, а потом все-таки пожала мою ладонь.

— Так… мы уже уходим. — Бекетов вскочил из-за стола и быстрым шагом направился к нам с девчонкой. Я бы даже сказал, быстрым бе́гом. Очень интересно, почему он так сильно не хочет, чтоб я общался с его семьёй?

— Пап, ну, как же… У нас, получается, гости. — Наденька смотрела на меня влажными оленьими глазами и явно испытывала чувства прямо противоположные отцовским. Она очень сильно не хотела, чтоб мы с Бекетовым ушли.

Я — взрослый мужик. Ну… Если оценивать именно меня. И я вполне могу понять, когда женщина, пусть даже очень молодая, проявляет ко мне интерес. Вот у Наденьки он точно был. К тому же, девочка не избалована информацией, которую в моем времени отрыгивают всякие псевдопсихологи в соцсетях, а соответственно, совершенно не умеет играть. Не знает всех этих бабских примочек, которые так сильно будут любить дамочки лет через восемьдесят.

— Мы тут заскакивали на пару минут, нужно было выяснить один вопрос. Так что, никаких гостей. Нам уже пора. — Игорь Иванович подтянул одной рукой дочь к себе, чмокнул ее в затылок, а потом отодвинул в сторону. — Идём, Алексей.

— Но… — Наденька всем телом подалась вперед, вслед за мной и отцом.

Просто после своих последних слов, Бекетов из комнаты меня натурально выпихнул. Объяснять, кто я такой, он явно не собирался.

Однако, как оказалось, лучше бы мы оставались в комнате.

— Ты?! — Посреди коридора стоял тот самый мажорчик Петя.

Он же сын товарища старшего майора госбезопасности. И в отличие от Наденьки, этому хоть намекай, хоть не намекай, он один хрен ничего не поймёт. А даже если поймёт, то все равно будет вести себя определённым образом.

Он уже снял один ботинок и теперь носком разутой ноги пытался стянуть и второй. Увидев меня, так и замер, в позе цапли.

— Что значит, «ты»?! — Бекетов, который шел сразу за мной, нахмурился и вопросительно уставился на Петю. — Вы что, знакомы?

Я понял, сейчас состоится не самый приятный разговор.

— Ты что тут делаешь?! — Петя забил на ботинок, который так и остался на одной ноге, и медленно пошел прямо на меня.

Вот что значит, раненное эго. А я, видимо, своим пренебрежительным отношением, продемонстрированным при нашей первой встрече, это эго не просто ранил, я его порвал в клочья. Пацан даже не сообразил, что Бекетову все происходящее очень не нравится. Ну, или второй вариант, это со мной товарищ старший майор госбезопасности весь из себя серьёзный и жесткий. А с родными детишками все иначе.

— Убирайся отсюда! Надя, это ты его привела? — Петя продолжал двигаться в мою сторону.

На отца он совсем не смотрел, но зато усиленно пялился мне в физиономию. У Пети от нервного напряжения даже несколько раз дёрнулся правый глаз.

А вообще, в присутствие папочки, да еще в своем родном доме, он чувствовал себя очень уверенно, конечно.

— Надя, тащишь вечно всякую дрянь домой! То котенка, то лягушонка, теперь вот этого приволокла… — Продолжал давиться слюной мажорчик.

— Петр! — Ну, вот тут Бекетов уже не выдержал. Он отодвинул меня в сторону и сделал шаг навстречу сыну. — Это что за номера?! И почему ты тоже оказался дома. Вы оба убежали по своим делам, а теперь вдруг вернулись и устроили какой-то цирк.

— Пап, он хам, наглец и деревенщина! Я просил Надю не дружить с ним. Но нет. Твоя любимая Наденька все делает по-своему. Он меня избил в прошлый раз. Вообще не за что. А прежде, перед тем, как броситься на меня, толкнул Надю. Но разве ж эта добрая душа способна забить обиду? Нет! Она теперь еще и к нам домой его притащила. Ты ведь пошла в гости к Наталье Семеновне. Или обманула? Встречалась со своим новым другом? И мне, кстати, плевать, что этот друг — племянник Клячина…

Едва Петя произнёс эту фразу, я понял, день перестает быть томным. Потому что судя по лицу Бекетова, скорее всего, я был прав. Не знает товарищ старший майор ни черта о нашей с чекистом дружбе. И про встречу, наверное, тоже. А мне Клячин сказал, будто мы идём в кино по распоряжению Игоря Ивановича, чтоб не было лишних вопросов с моей же стороны.

— Племянник… кого?! — Бекетов повернулся ко мне.

Судя по злому выражению его лица, как говорили классики, сейчас нас будут бить, может быть даже ногами. К счастью, местоимение «нас» я могу свободно заменить на фамилию «Клячин». Мне то, конечно, ни черта не будет. А вот дядю Колю, похоже, ждет что-то очень неприятное.

Бекетов сидел за столом, молчал, смотрел на меня исподлобья и сопел. Он в таком состоянии пребывал уже минут десять. Ну, и соответственно, эти десять минут мы снова провели в его кабинете.

После того, как не очень умный сынок Игоря Ивановича спалил всю контору, ляпнув про Клячина, у старшего майора госбезопасности стало такое выражение лица, что я чуть не гаркнул вслух: «Галя, у нас отмена!». Тупая мысль, конечно, но мне почему-то стало очень смешно от того, как Бекетов таращился сначала на меня, потом на сына, и следом, само собой, на Наденьку. Которая, кстати, вообще не умеет притворяться. Она после подставы со стороны братца моментально залилась краской. Ее глаза в одно мгновение наполнились влагой. Да и весь внешний вид говорил о том, что Наденька чувствует себя очень виноватой.

То есть, если до этого еще была крошечная, микроскопическая надежда, что мне удастся соврать, выставив Петю идиотом, хотя он и без моей помощи отлично справляется, то девчонка просто окончательно уничтожила столь призрачный шанс. Она поставила жирную точку, подтверждая своими душевными терзаниями, которые были написаны на лице, да, мы соврали, простите нас пожалуйста.

Ясное дело, шуточку про Галю и отмену пришлось оставить при себя. Я же не дурак какой. Просто именно эта фраза сейчас подходила больше всего. Отмена, в смысле, уходить из дома Бекетов явно передумал. Прежде, чем встретиться с Николаем Николаевичем, мой благодетель решил во что бы то ни стало разобраться, чем мы тут в его отсутствие за его спиной занимались.

— Значит, в кино ходили… — Весомо произнёс он, наконец, вслух. Тон у Бекетова был такой, будто не о внеплановом развлечении шла речь, а меня за руку на месте убийства поймали.

— Ну, да… — Я предельно искренне посмотрел на Игоря Ивановича. Мол, совершенно не понимаю, в чем проблема.

— Таааак… А дальше?

— Да ничего особенного. Потом в блинной какой-то чаю выпили. Вышли на улицу и я случайно с вашим сыном столкнулся.

— М-м-м… — Бекетов продолжал гипнотизировать меня суровым взглядом. — О чем говорили?

— С Петром? Не успели. Он больше в драку кидался. — Я очень старался выглядеть глупее, чем есть.

Бекетов в очередной раз вздохнул, прикрыв на секунду глаза, будто вид меня, сидящего напротив, причиняет ему неимоверную душевную боль, а потом тихим голосом произнёс:

— При чем тут Петр? С Николаем о чем говорили?

— А-а-а-а-а… Да тоже особо ни о чем. Про школу я рассказывал. Про парней, с которыми вместе в бараке живу… жил. Ну, то есть они и сейчас никуда не делись. Просто нас в большой дом теперь отправили. По разным комнатам распихали. Кстати, такие отличные ребята со мной…

— Алексей! — Терпение Бекетова очевидно было на последнем издыхании. — Потом об этом. Сейчас мы говорим про ваш поход в кино. И как товарищ старший лейтенант государственной безопасности объяснил вашу встречу?

Сам Бекетов, кстати, продолжал ходить вокруг да около. В том смысле, что он не говорил прямо о самовольном решении Клячина забрать меня из школы, а ковырял эту тему через наводящие вопросы.

— Никак. — Я пожал плечами. — Думаю, он просто переживал за меня из-за Цыганкова. Ну, вы же знаете, да? Цепляется ко мне этот гад при каждом удобном случае. Тут, кстати, странная история вышла…

Вот изначально я как бы не собирался говорить Игорю Ивановичу о беседе с директором школы. Не хотел, чтоб он начал нервничать еще больше и соответственно ещё больше напрягать меня. Но сейчас не мешало бы отвлечь его внимание на что-то более серьёзное. Потому что мы медленно, но верно приближается к моменту, когда старший майор меня спросит, с хрена ли я разыгрывал идиота в момент появления Наденьки. И ведь на то, что я ее типа не узнал, вообще никак не спишешь. Даже на свою отбитую башку не получится все свалить. Потому что Петю-идиота я узнал сразу и это было вполне понятно. А так не бывает, чтоб из одной и той же ситуации половину помнил, а половину нет.

— Что за история? — Бекетов прямо подобрался весь. Наверное, думал, я что-то сейчас про Клячина ему выдам.

— Да вот только сейчас сообразил, что странная она… О Цыганкове заговорили. Нас же в комсомол приняли. Вы в курсе? — Осторожно поинтересовался я, заодно делая акцент на том, что Игорь Иванович должен быть непременно в теме и что всё в моей жизни происходит только под его контролем. А кино — так это так, недоразумение.

— Само собой. — Он важно кивнул.

— Ага… Так вот перед тем, как мне вручили комсомольский билет, я оказался в кабинете товарища Шармазанашвили. У нас с Цыганковым снова произошла стычка. Этот гад побежал директору школы жаловаться.

— Начальнику… — Перебил меня Бекетов.

— А… Ну, да. Начальнику школы. В общем, там были разбирательства. Потом Владимир Харитонович всех выпроводил и со мной говорил лично, без свидетелей.

— О чем? — Взгляд Бекетова буквально потемнел, будто грозовые тучи собрались. И еще, я заметил, как сильно он напрягся.

— Да ерунда какая-то… Все про товарища Ежова. Про наркома нашего. Мол, упал он. Или собирается упасть… Я, если честно, ни черта толком не понял. Очень уж витиевато товарищ Шармазанашвили строил свою речь. А мы то люди простые. Нам прямо все надо говорить.

Я замолчал, сделав сосредоточенное лицо. Типа, вспоминаю. Бекетов тоже сидел молча, но глаз с меня не сводил. Ждал, когда я продолжу. Видимо, уточняющих вопросов с его стороны пока не будет.

— Воооот… — Я вздохнул, изображая активную работу мозга. — А! Потом еще говорит… Тут вообще я ни черта не вкурил, по совести сказать. Мол, хорошо бы, если бы какой-нибудь достойный доверия человек открыл товарищу Сталину глаза на какие-то ошибки наркома.

Бекетов шумно втянул воздух ноздрями. Не выдержал. Всего лишь на секунду, но позволил проявиться настоящим эмоциям. Он нервничал. Очень сильно.

— Честное слово, Игорь Иванович, я вообще не понял, чего надо было сделать. Я ведь точно не такой человек. Да и как мне к товарищу Сталину попасть? Где я и где нарком?

Ну, вот так… Думаю, нормальную версию преподнёс Бекетову. Типа, я вообще подумал, будто речь обо мне.

— Да уж… действительно странно. — Сказал Игорь Иванович совершенно спокойно.

Всё-таки, старший майор госбезопасности это тебе не абы кто. Взял он себя в руки моментально. Хотя, по его взгляду я понял, Бекетов сделал правильные выводы из той ереси, которую я ему рассказал. В принципе, она даже частично правдива, эта ересь. Просто я не уточнил, что фамилия Бекетова звучала конкретно. И говорил директор школы очень даже понятно.

— Знаешь, Алексей… давай-ка тебя Николай обратно отвезет… У меня тут… Я вспомнил… дело срочное есть. Думал, мы еще прогуляемся в одно место. Музей у нас один интересный имеется. Красной армии музей… да. Но не сегодня.

Бекетов машинально взял со стола карандаш и принялся крутить его в руке. Смотрел он вроде как на меня, но взгляд был сфокусирован в одной точке. Думает товарищ старший майор. Соображает. И, похоже, что-то сообразил, раз меня сейчас сплавляет. Собственно говоря, это очень даже замечательно. К тому все и велось.

По крайней мере в данный момент времени он не побежит с Клячиным разбираться, что было бы весьма некстати. А по дороге в школу я Николая Николаевича как раз предупрежу.

— Так мне можно идти? — Спросил с расстроенным видом, дабы все выглядело натурально. Такое развлечение сорвалось! Музей Красной Армии! Хоть плачь.

— Иди, Алексей. Иди… Скажешь Николаю, я велел доставить тебя в школу и срочно вернуться. Давай, поторопись. — Игорю Ивановичу явно не терпелось проводить меня из комнаты.

А еще он несколько раз глянул в сторону шкафа, набитого книгами. Быстро, вскользь но я заметил. Похоже, там есть что-то типа тайника или просто лежит нечто важное.

Бекетов, конечно, не стал бы отправлять Клячина, просто без него мне обратно в школу не попасть. Я не Ломоносов, пешком не доберусь. Это Бекетов прекрасно понимает. А ехать с нами не хочет. Либо, опять же, просто ему надо что-то сделать здесь, в комнате, без лишних глаз.

— Ага. Ну, пойду тогда…

Я встал со стула, потоптался на месте, демонстрируя сожаление, а затем направился к выходу. Уже взялся за ручку двери и открыл ее, когда Бекетов меня окликнул.

— Алексей, а почему ты сделал вид, словно не узнал Надю?

Вот ведь сука хитрожопая… Так я подумал, а вслух сказал совсем другое.

— Да черт его знает. Растерялся как-то… Надя она… Она красивая очень. Но я же понимаю, в мою сторону такая девушка никогда не посмотрит. А тут раз — и мы встретились. Ей-то наверное мое лицо не запомнилось. Вот она меня и не признала. Кто я? Так, босяк.

В общем, сплел первое, что пришло в голову. Учитывая, что Наденька и правда весьма симпатичная особа, а я, по идее, семнадцатилетний бывший детдомовец, можно все списать на влюбленность, смущение и растерянность. Тем более, Бекетов вроде как мой благодетель, а я тут его дочкой увлёкся. Нехорошо.

— Ты не босяк, Алексей больше. Выбрось это из головы. Ну, а насчёт Нади… Все правильно говоришь. Иди. — Бекетов кивнул в сторону двери.

Вот что-то, а слова «можешь идти» повторять дважды не надо было. После разрешения Бекетова, или приказа, что более соответствовало его тону, я шустро рванул прочь из комнаты.

Недалеко рванул. Только выскочил из кабинета, как нос к носу столкнулся с Наденькой. Девчонка расхаживала по коридору, туда-сюда, нервно потирая ладони. Причем делала она это на цыпочках, наверное, чтоб не услышал отец.

Вид у Наденьки был такой, будто она прямо сейчас, в данную минуту, собирается скончаться от нервного срыва. Не знаю, умирают ли люди от стресса, однако Наденька, видимо, решила стать первым человеком, с которым это непременно случится.

Она, похоже, фанатично боится отца. Иначе, откуда столько страха и паники в ее глазах? Даже странно. Особенно, если читывать слова Пети, будто в семье Бекетовых девчонка — любимица. Не сильно что-то она похожа на избалованную родительской заботой особу.

Слава Богу, хотя бы Пети-идиота не было нигде видно.

— Ну, что? — Наденька кинулась ко мне навстречу, при этом говорить старалась шепотом. — Алеша, я так боялась. Отец… Он хороший, но… Иногда… Я бы не хотела, чтоб ты пострадал. А он так разозлился. Не понимаю, отчего…

О, Господи… Как мило. Наденька переживает за меня. Вот чего ее так колбасит.

— Все нормально. Слушай… Ты меня на самом деле не узнала. Поняла? Виделись мы возле блиной, но эта встреча не осталась в твоей памяти. — Я посмотрел Наде прямо в глаза.

Конкретно так посмотрел. Чтоб до неё наверняка дошло, говорить нужно именно то, что сейчас ей озвучил, и ничего другого.

Не знаю, откуда взялась эта убежденность, однако я был уверен, Надя меня послушается. Хотя, почему же не знаю? Девчонка втрескалась по уши. Когда только успела. Мы с ней виделись от силы десять минут. Может, конечно, на Наденьку произвёл неизгладимое впечатление тот факт, что я практически набил лицо ее брату. А может, моя самоуверенность. Не знаю… Да и не хочу этим забивать голову. Главное, в данную минуту она явно настроена защитить меня от отцовского гнева.

— Но… — Надя растерянно моргнула несколько раз и по-моему собралась пустить слезу. Удивительно чувствительная девица.

— Поняла? — Повторил я с напором.

Она молча кивнула. Я обошел девчонку и направился к выходу. Не прощаясь. Ну, его на хрен. Вот с самого начала знал, сейчас Наденька если что и принесет в мою и без того неспокойную жизнь, то лишь проблемы.

Выскочил из квартиры Бекетовых, осторожно прикрыв за собой створку двери. Бегом, перепрыгивая через две ступеньки, спустился вниз и сразу, прямой наводкой направился к тачке, в которой, откинув голову назад, дремал Клячин. Или делал вид, что дремал…

— Игорь Иванович велел отвезли меня обратно в школу, а вам потом вернуться. Сказал, очень срочные дела. — Сообщил я чекисту, устраиваясь на пассажирском сидении.

Тот молча завел «Воронка», так же молча выехал со двора, и только потом, повернувшись ко мне, спросил демонстративно равнодушным тоном.

— Что случилось? И не вздумай врать.

Честно говоря, не знаю, как Клячин это определил. Я не был напуган или взволнован. Сказать ему насчет Бекетова и Пети-дурачка собирался уже на месте, когда доедем до школы. В принципе, по всем внешним показателям я выглядел как обычно.

— Его дети вернулось раньше времени. И Надя, и этот придур… — Я осекся, вспомнив, как в прошлый раз Клячин отреагировал на мои не очень лестные эпитеты в адрес Бекетова-младшего. — В общем Петя меня, естественно, узнал и начал орать. В процессе его криков выяснилось, что Игорь Иванович не знал о нашей прошлой встрече…

Клячин молчал. Вообще ничего не говорил. Просто тупо пялился на дорогу и вел машину. Я выдержал паузу. Но недолго. Ибо ситуация, как бы, идиотская. Почему он изображает из себя монумент, если нам точно надо обсудить, как себя вести, чтоб хотя бы говорить одно и то же.

— Николай Николаевич, не хочу показаться паникером, однако давайте обсудим. Я ничего особо не рассказывал. Ушел от темы. Но вы же понимаете, он все равно к ней вернётся. К этой теме…

— Товарищ Бекетов виноват в аресте твоих родителей.

Где-то пару секунд я просто тупо пялился на Клячина, хлопая глазами, как идиот. Сначала даже не понял, что он сказал. Вернее понял, но не знал, как мне на все это реагировать.

Нет, я конечно, предполагал, что Бекетов неспроста трётся рядом. И даже догадывался, что насчёт невозможности помочь друзьям детства он привирал. Просто товарищу старшему майору госбезопасности было это невыгодно. Но вот так вот конкретно…

— В смысле, виноват? Имеете в виду, Игорь Иванович мог всё-таки вмешаться? — Спросил я осторожно после слегка затянувшейся паузы.

— Имею в виду, Игорь Иванович мог не писать донос на твоего отца. — Все тем же спокойным тоном ответил Клячин. — Мог не писать донос, мог не испытывать к твоей матери пагубной страсти. Пагубной для нее, как ты понимаешь. По большому счету, это и стало основной причиной всего случившегося.

— Страсти? Подождите… Вы имеете в виду…

Я не договорил фразу, потому что вдруг понял только сейчас. Клячин говорит со мной о конкретных людях. Не скрываясь, открыто. То есть, он знает, о ком идёт речь. Он знает наверняка, что я — Витцке. А вот мне, соответственно той версии, которой я придерживался с первой нашей встречи, данный факт неизвестен. Я же типа головой не вполне здоров.

Вот черт… Едва не спалился на ровном месте.

— Ничего не понимаю… — Сказал я с растерянным видом.

Ну, в принципе, так и есть. Что, блин, еще за пагубная страсть? Что за донос? То есть Бекетов настолько гнида?

— Товарищ старший майор дружил с твоими родителями с детства. Потом между ним и твоим отцом произошла серьезная ссора. Причиной стала Елена Леонидовна. Скажем так, она предпочла выбрать не Игоря Ивановича. Потом, спустя определенное количество лет, товарищ Бекетов воспользовался обстоятельствами. На твоего отца поступил донос относительно его связей за границей. В принципе, учитывая, в каких операциях он принимал участие, эти связи были вполне объяснимы. Однако, немаловажную роль сыграло происхождение матери. На это и был сделан акцент. Тем более, вроде кто-то из ее родных эмигрировал за границу после революции. Тут не могу точно сказать, кто именно. То ли брат, то ли дядя. В общем, к этому и привязались. Мол, Елена Леонидовна смогла повлиять на крепкий дух твоего отца и сделать его некрепким. Витцке забрали под арест сразу после возвращения из Берлина. Твою мать тоже должны были… Но… Так вышло, случайно, она погибла. Оказала сопротивление.

Я продолжал усиленно хлопать глазами, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень офигевания. Хотя, в принципе, офигивание имелось конечно, но не настолько уж огромное. Судя по первому сну, увиденному мной, Клячин говорит правду. Именно так все и было. Я слышал… Вернее, дед слышал, как его мать упала. Или это была случайность. В общем-то, детали не важны. Главное — суть.

Единственно, что мне кажется достаточно странным, это — причина. Я, конечно, уже понял, товарищ Бекетов очень любвеобильный гражданин. Достаточно вспомнить историю, рассказанную Клячиным до этого. Про комдива и его жену. Но… Ладно, безответная любовь. Хорошо. И, возможно, Игорь Иванович реально что-то там испытывал к моей прабабке. Но прям только ради этого мутить все? Не думаю.

— Знаешь что… — Клячин, наконец, повернулся, оторвавшись от дороги, и посмотрел на меня. — Наверное, нам надо поговорить откровенно, Алексей Сергеевич Витцке.

— Алеша, будь добр, поиграй в другой комнате. А лучше, возьми книгу и почитай пока. Вслух. Нам нужно поговорить. Это взрослая беседа. Ты знаешь, дети не должны присутствовать при взрослых разговорах. — Отец смотрит на меня с улыбкой.

Он каждый раз непременно объясняет свои действия. Не просто велит мне уйти, словно ребенку. Нет. Папа всегда говорит, почему нужно поступить именно так. Он считает меня почти мужчиной. Говорит маме все время:

— Марина, прекрати с ним нянчиться. Он без пяти минут мужчина.

Мама в ответ смеётся. Это потому что она не мужчина. Она — мама. Ей не понять наших с отцом отношений. Почему же сейчас папа отправляет меня в другую комнату?

Он вроде бы рад нашему гостю. Мне так кажется… Потому что, когда этот гость появился на пороге, отец даже обнял его. Крепко обнял, как хорошего друга. И пригласил за стол. Пока они пили чай, я спокойно собирал на полу свою новую железную дорогу. Думал, сейчас мы все вместе поиграем. Настроение у отца было приподнятое.

А теперь я чувствую напряжение. Напряжение, которое в первую очередь исходит от папы. Он словно разрывается между радостью от встречи с человеком, приехавшим из Советского Союза сюда, в Берлин, и тем, что гость появился с какими-то новостями.

Он именно так и сказал, когда допил свой чай:

— Сергей, я с новостями от нашего товарища Степинского.

— Степинского? — Переспрашивает папа, будто эту фамилию он не был готов услышать. — Я думал, мы больше не пользуемся старыми партийными кличками.

— Наверное, здесь можно говорить открыто, но, знаешь, лучше не будем рисковать. — Отвечает папе гость. — Это очень важные новости, Сергей.

Именно после этих слов папа почему-то вдруг решил меня отправить в другую комнату. Может дело в том, откуда прибыл наш гость? Может, он привёз какие-то слишком нехорошие новости?

Советский Союз… Так называется наша Родина. Моя Родина. Мама всегда морщится, когда отец говорит о доме, который сейчас далеко. Она делает это еле заметно, но я уже несколько раз видел выражение недовольства на ее лице. А вот папа наоборот. Он часто говорит, как сильно ему хочется вернуться в Москву.

В моих воспоминаниях Советский Союз — это что-то смутное и размытое. Как чернильное пятно. Хотя… Нет. Как сказочная страна, в которой я давно не бывал.

Я помню снег. Много снега. Помню, как во дворе мы с мамой лепили снежную бабу. И еще была Глаша. Я не знаю, кто она. Точно не часть семьи, потому что на маму Глаша всегда смотрела с каким-то странным выражением во взгляде. Будто мама — самая главная для Глаши. Она называла ее Марина Леонидовна.

От этих мыслей мне становится тепло в груди. Я помню, как Глаша кормила меня пирожками и купала в большом корыте. Помню ее большие, шершавые руки.

— Папа, мы ведь только собрали железную дорогу. Ты говорил… — Пытаюсь я возражать.

Мне интересно быть здесь, с отцом и его гостем. Мне интересно не только из-за железной дороги. Хочу послушать, о чем они говорят. Я ведь тоже мужчина.

— Алеша. — В интонациях отцовского голоса появляется сухость. Даже недовольство. А такое поведение совсем, совсем на него непохоже.

Я поднимаю голову и смотрю на высокого, худого мужчину с усиками. Это все из-за него. Это он виноват со своими новостями.

Я бы мог разозлиться на гостя, но мужчина выглядит приятно. Он напоминает моего учителя немецкого языка. А еще почему-то это гость кажется мне похожим на Блока. Я не знаю, кто такой Блок. Это мама назвала так человека, фотографию которого я увидел на первой странице книги. Вот на него папин гость тоже похож. Если бы волосы не были острижены, они бы кудрявились и точно так же стояли бы дыбом. Гость улыбается мне, потом подходит совсем близко, наклоняется и протягивает руку.

— Здравствуй, Алексей. Мы незнакомы. Меня зовут Лев Сергеевич. Ты извини, что я отрываю вас с отцом от столь необходимого дела, как железная дорога, но мне очень нужно поговорить с твоим папой. Это важно. У нас серьезный мужской разговор. А ты же знаешь, мужские разговоры лучше всего получается в тишине.

— Да уж… — Смеется папа. Напряжение по-тихоньку уходит из его голоса. — Запомни, Алеша, этот день. С тобой сейчас за руку здоровается создатель уникального инструмента. Чтоб ты понимал, сам Владимир Ильич пытался сыграть на этом инструменте. Представляешь, как здорово? Однажды весь мир будет произносить имя Льва Сергеевича с восторгом и почитанием.

Я поднимаюсь с пола, с сожалением смотрю на железную дорогу и выхожу из комнаты.

А потом вдруг делаю то, что мне несвойственно. Совсем. Я на цыпочках возвращаюсь к двери и одним ухом припадаю к щелочке, которую оставил, не закрыв до конца створку.

Мне стыдно, что я подслушиваю, но какое-то странное, болезненное любопытство вынуждает меня переступить этот стыд.

Лев Сергеевич, судя по звуку шагов, подходит к стулу, на который он положил портфель. Этот портфель наш гость принес с собой. Щёлкает замок. Потом я слышу шелест бумаги и голос нашего гостя.

— После смерти Юзефа наш товарищ вроде как во главе ОГПУ. Но на самом деле, состояние здоровья оставляет желать лучшего. Второй… По сути, он заправляет большей частью дел. И дела эти, прямо скажем, не лучшие. Грызня… Сильная грызня, Сережа. Власть, знаешь ли, никого не делает чище. И неважно, каких политических убеждений придерживаются игроки. Совсем неважно. Но разговор не о том. Товарищ Степинский собрал кое-какие бумаги. Получил часть от Юзефа, прямо перед его смертью. Юзеф всегда знал, что и как обстоит на самом деле. Но для него важнее была общая цель, начатая революцией. Тем не менее, некоторые серьёзные бумаги он приберег. Передал их товарищу Степинскому. И как ты понимаешь, эти бумаги крайне важно прибрать до нужного времени. Надежно прибрать. Оставлять их в Союзе нельзя. Но придет момент, когда они потребуются. Им предстоит сыграть решающую роль. Таково мнение товарища Степинского. На, Сергей. Посмотри. Он сказал, ты можешь посмотреть. Чтоб понимать, насколько все важно. Тебе он доверяет безгранично.

В комнате становится тихо. Буквально на пару минут. Я слышу только шелест бумаги. А потом тяжелый вздох. Это папа вздыхает. Даже, наверное, не вздыхает, а как-то нервно втягивает носом воздух.

— Черт… — Голос отца снова звучит взволновано. — Это то, что я думаю?

— Нет, Сергей. Это опаснее, чем ты думаешь. И… — Лев Сергеевич замолкает.

Буквально на минуту. Но это очень тяжелая минута. Я буквально ощущаю, как воздух в комнате сгущается и становится плотным. Настолько плотным, что его можно резать ножом. А я ведь даже не нахожусь там. Я стою в коридоре.

— В общем, здесь сведения, которые могут сто́ить головы многим. Включая твоего старого друга детства. Ты понимаешь, о ком я. — Говорит, наконец, Лев Сергеевич. Потом голос его становится тише и он что-то быстро шепчет отцу.

— Вот черт…

Отец почти никогда не выражается бранными словами, но сейчас это уже произошло дважды. Я отстраняюсь и с удивлением гляжу на дверь. Будто она может мне объяснить, что происходит. Потом снова припадаю к шелочке.

— Да. — Говорит Лев Сергеевич уже нормально, — Первые, которые помечены красным, они о службе Сыщика в 1919 году в мусаватистской контрразведке в Азербайджане. Сам понимаешь, такой факт можно квалифицировать как измену Родине в форме шпионажа. Здесь, в этих бумагах, есть подтверждение, что, находясь в Баку, он завязал тайные связи с иностранными разведками не по распоряжению Микояна. Уже работая в Грузии, он установил связь, естественно тайную, с охранкой грузинского меньшевистского правительства, которое можно считать филиалом английской разведки. И мы говорим лишь об одном человеке сейчас. А здесь…

Я слышу звук, будто Лев Сергеевич трясет бумагами.

— Здесь не только про него. Здесь про многих. Смотри. Вот помечены синим, это о твоем друге детства. Зеленым — ещё один товарищ из этой же кагорты… И все они сейчас медленно, но верно ползут наверх.

— Насчёт Сыщика не знаю, Лев… Ты представляешь себе, что такое разведка? Это не когда люди поднимают ворот и тайно проникают в какую-то комнату, чтобы «снять» секретные документы. Ну, право слово, не в театре ведь. Разведка — это общение. Это встречи и общение с людьми. Те люди, для которых ты комплементарен, оказываются явно или неявно тобой завербованы. Соответственно, это либо агенты влияния, либо идейные агенты, либо агенты, работающие за деньги. Если ты профессиональный разведчик, ты общаешься со всеми, у тебя гигантские связи. Сыщик в разведке был много лет. Где он встречался, когда, с кем? Это абсолютно наивно — считать, что человек, работавший в разведке, не был связан с разведкой мусаветов.

— Согласен. Но работа в органе, который подчиняется приказам иностранных спецслужб, тожественна работе на другие государства. Ты же понимаешь, все зависит от того, как подать. — Лев Сергеевич не убеждает папу. Он говорит все это как данность.

— А здесь… — Голос отца снова становится напряжённым. — Подожди… Это же… Быть не может!

— Да. Та часть «Завещания», которую так и не огласили в мае 1924 на съезде ЦК РКП(б). Вот ее я не читал сам. И тебе не советую. Скажу лишь, официальная версия, будто товарищ Ленин не предложил определённой кандидатуры на замену сам знаешь кому… она неверна. Вернее… пожалуй, это даже ложь. Еще тут есть документы касательно смерти Фрунзе… В общем, даже с первого взгляда, надеюсь, Сережа, ты понимаешь, как важно спрятать эти документы…

— Итак… Сегодня мы приступим непосредственно к изучению приемов, предназначенных для защиты ваших жизней.

Мне показалось, Молодечный хотел сказать «никчёмных жизней», но в последнюю минуту сдержал свой порыв. Просто конкретно на этом слове он немного споткнулся.

Видимо, мы постепенно начали выходить с уровня «бездарных лоботрясов» на уровень кого-то более-менее соответствующего представлению чекиста о будущих разведчиках.

Впрочем, если сказать честно, я, к примеру, среди большинства слушателей школы не то, чтоб резидентов не видел, я бы их близко к такой работе не подпустил. Того же Цыганкова. Гнида он самая настоящая. Или, как ни странно, Леньку Старшо́го. Слишком прямолинейный, слишком дубоголовый. В его случае поговорка «простота — хуже воровства» подходит идеально. Человек-то Ленька неплохой, а вот агент разведки из него выйдет хреновый. Долго не протянет.

— Ого! Вот здорово… — Восторженно отозвался один из получекистов громким шёпотом. — Наконец-то…

Подозреваю, это был Крепыш. На него похоже. Я просто не видел всех своих товарищей, потому как Кривоносый выстроил нас в рядок, дабы держать в поле зрения каждого.

— Главное, что вам нужно запомнить и понять. Вернее, наоборот, сначала понять, усвоить до печенки, а потом запомнить. Значит, слушаем очень внимательно. В самообороне без оружия, которой вам выпала честь заниматься под моим чутким руководством…

Молодечный усмехнулся и окинул всех присутствующих выразительным взглядом. Его взгляд очень красноречиво говорил о том, что лично ему совершенно не кажется, будто мы этой чести достойны, но раз уж более подходящих кандидатов нет, то так и быть…

— Имейте в виду, здесь первоочередной задачей является способность бойца максимально эффективно и быстро лишить противника возможности к сопротивлению. К сопротивлению! Враг должен быть обездвижен, обезоружен, но способен говорить. Всем ясно? Если ситуация не требует другого, само собой. В этом смысл и суть. Потому, я вас, как кутят, учил практически две недели правильно падать и группироваться. Бывают ситуации, в которых прежде, чем справиться с противником, необходимо позволить ему думать, будто вы уже стали для него не опасны. Будто он уже вывел вас из строя. Это понятно? Ну, и, само собой, если нападение произошло внезапно, а оно всегда происходит внезапно, никто не предупреждает, что собирается вас убивать, вы должны уметь не только нанести удар, но и принять его без вреда для здоровья.

Молодечный перестал улыбаться, а затем, нахмурившись, в очередной раз обвел наш строй суровым взглядом. Наверное, чтоб мы прониклись его словами. Мог бы не напрягаться, честно говоря. Получекисты все трое, как один, замерли, вытянувшись по струнке. У них были такие лица, словно им сейчас позволят прикоснуться к чему-то очень важному. Прямо вселенского откровения ждали пацаны. В принципе, если учесть, что самбо появилось недавно, может, для них оно и видится чем-то таинственно-загадочным. Хрен их разберет.

Строй уже привычно был малочисленным, в составе пяти человек. Никого нового к нам не добавилось.

Я, Бернес, Никита, который все так же напоминал мне своим изможденным видом героя романа «Дети подземелья», Владлен с неприметной внешностью и Володя Крепыш, который теперь делит со мной комнату. Более точно, наверное, говорить, что это я с ним делю, меня же подселили к получекистам, но первый вариант звучит приятнее.

После заявления Молодечного, будто сегодня мы приступим непосредственно к изучению приемов боевого самбо, которое предполагает уже активные действия с нашей стороны, парни заметно оживились. Эта новость привела их в восторг. Полудохлый Никита даже немного порозовел лицом от приступа вдохновения.

А вот Молодечный, судя по его максимально недовольному взгляду, видимо, ещё не был уверен, что нам уже пора заниматься «по-взрослому». Хотя, с другой стороны, и ежу понятно, бесконечно кувыркаться на полу спортзала мы тоже не можем.

Умение падать — дело хорошее, но вряд ли противник выйдет из строя или сдастся, если я в момент стычки рухну на землю и начну кататься вокруг него. Если только от смеха помрет, глядя на мои акробатические этюды. Поэтому, хочет или не хочет того Молодечный, а переходить к полноценным урокам давно пора уже.

На самом деле, не так много времени у Кривоносого, чтоб сделать из нас серьезных бойцов. Год — это очень мало. Лично по моему мнению. И по прошлому опыту. Когда начинал заниматься чем-то новым, уходило значительно больше года на вразумительный итог. Хотя, с другой стороны, нас ведь не для участия в Олимпийских играх готовят.

— Короте́нькая справка. Для вашего понимания. Данный вид борьбы, которым мы с вами занимаемся, ввели в использование не так давно. Он, можно сказать, новый. С другой стороны, он включает самое лучшее из всех ныне существующих направлений. Некоторые из вас в курсе, что сделано это, для подготовки офицеров НКВД и военнослужащих внутренних войск. Думаю, объяснять не нужно, зачем да почему. Однако вам…

Молодечный посмотрел сначала на меня, потом на Бернеса. Прямо выделил наши персоны. Типа остальные уже служат в НКВД, а нас двоих чисто случайно попутным ветром занесло. Кстати, я давно заметил, Кривоносому замечательно удается передавать свои мысли вот такими взглядами. Ему, наверное, потому и говорить много не хочется. Он иной раз такую рожу состроит, что в этой гримассе сразу читается текст листов на десять. Причем, весь текст матерный.

— Вам, учитывая специфику будущей деятельности, подобные умения необходимы. — Продолжил, наконец, старший сержант госбезопасности. — Вы должны понимать, я научу вас возможность противодействовать врагу без применения оружия. Но! В любых других случаях, в которых перед вами не стоит конкретная задача уберечь свою жизнь, жизнь товарища, добыть информацию или уничтожить врага, пользоваться этим вы не имеете права. Ясно?

— В других случаях? — Бестолково переспросил Никита.

Вернее, он, конечно, не Кривоносому вопрос напрямую задал, не идиот все же, а просто вслух сам с собой удивился.

— Это когда ты, к примеру, решишь показать свою удаль, слушатель Иванов. — Чекист сегодня был на удивление спокоен и даже вместо того, чтоб выписать люлей Никите за то, что он по сути его перебил, вполне нормально ответил. — Когда ты почувствуешь себя особенным и захочешь показать это остальным. Когда начнешь применять полученные знания там, где они не требуются. В общем… Когда решишь повыпендриваться. Всем понятно, я надеюсь?

Молодечный снова замолчал, изучая теперь каждого по очереди. Вид у него при этом был слегка раздраженный. Думаю, из-за того, что столько много Кривоносый никогда не говорил. Обычно его репертуар — это пара фраз, подходящих ситуации, только по делу. Сейчас же старший сержант прочел целую лекцию и его это явно утомило.

— Итак… — Молодечный, заложив руки за спину, двинулся вдоль нашего строя. Правда, что там двигаться, когда стоят пять человек. Ровно на пять шагов и хватило. — Основное, на что мы обратим внимание, — броски, захваты, болевые приемы на суставы и связки, удушающие приемы, удары руками и ногами. Броски проводятся разными способами. Туловищем, ногами, рывками за рукава или за ноги. Ногами можно сделать подсечку, подножку, подбивку и так далее. Это мы, само собой тоже будем изучать. Броски туловищем делают через бедро, плечо, спину или грудь. Главной целью рывков является выведение противника из равновесия. Так же, мы разберем удушающие приемы. А именно — воздействие на шею руками, ногами или одеждой в положении лежа или стоя с целью временного ухудшения состояния противника. И вот еще! На тренировках бить в позвоночник, затылок, теменную часть, бить по ключице, копчику, суставам ног или рук — запрещено! Чтоб вы тут друг друга не покалечили…

Кривоносый вдруг резко замолчал, прищурился, а потом рявкнул во весь голос:

— Реутов, что ты все время рядом с Либерманом скачешь!? Прямо как намазано тебе!

Он подошел ко мне ближе и замер рядом с недовольным лицом.

А я как бы не скакал. Я вообще ничего не делал. Просто стоял и внимательно слушал Кривоносого. Я уже его характер понял. Он говорит мало, не считая, конечно, последних десяти минут, когда его пробило на поучительные моменты, а делает много. Причем сразу и наверняка. К примеру, если демонстративно не вникать в то, что он произносит во время урока, можно сразу, наверняка отхватить себе наказание в виде охренительного количества отжиманий. А оно мне надо? Конечно, нет!

Поэтому я всем своим видом демонстрировал исключительную заинтересованность. Мол, жизнь моя вообще не имела смысла до сего момента. Вот теперь, спасибо товарищу старшему сержанту госбезопасности, я прямо заживу по-новому.

Это Бернес постоянно почему-то оказывался рядом с самого начала тренировки. И во время разминки, и во время повторения прошлых уроков. Когда Молодечный велел построиться, детдомовец снова нарисовался плечо к плечу возле меня.

При этом Марк периодически косился в мою сторону с таким видом, будто я — псих, который вот-вот начнёт кидаться на людей. Ну, или ссаться под себя. Не знаю, что хуже. А Бернес — единственный спаситель человечества, способный предотвратить подобный поворот событий. Вот такое у меня было ощущение.

Стоило отвернуться или отвлечься, Бернес уже отирался рядом, изучая на меня настороженным взглядом. Я реально начал чувствовать себя некомфортно. Хотя, нет. Даже не так. Я начал сторониться Бернеса. Он похож на человека, который подозревает, что я псих. А я прямо уверен, что из нас двоих псих — он.

Поговорить хочет? Ок. Закончатся занятия и поговорим. Смоемся из корпуса, например, на улицу. В доме вряд ли получится сделать это без свидетелей.

Тем более, я тоже не против побеседовать наедине, потому что, во-первых, Бернес может быть мне полезен. Его родители загремели под маховик репрессий из-за того, что были как-то связаны с политикой и плюс еще, насколько я помню, вскользь упоминалось, будто они имели отношение к Троцкому. Или он к ним… Вроде так.

Я, правда, хоть убей, не мог вспомнить, откуда у меня эта информация в башке, но она точно присутствовала. Кроме того, за время нашего совместного пребывания в школе я уже понял, Марк знает очень много полезного. Полезного конкретно для меня.

Потому что в моей башке, к сожалению, ни черта не большая энциклопедия. На уровне школьной программы и каких-то фильмов, историй из инета, расклад по нынешним реалиям, конечно, знаю. Сталин, Берия, Ежов — фамилии для меня знакомые. Но более детально подковёрная возня всех этих товарищей — темный лес.

Вот к примеру, что это за «Завещание», упоминание которого вызвало у Бернеса припадок? А Марка реально аж на месте подкинуло, когда я задал ему вопрос. Ну, и в целом, документы, до которых жаждет добраться Бекетов, меня настораживают сильнее, чем бабло, припрятаное папенькой для будущих свершений на почве разведки. Хотелось бы иметь немного понимания, что там может быть. Чисто в плане предположения. Вдруг это как-то поспособствует моим планам. Тогда я сам, вперёд паровоза, побегу в сторону Берлина.

В общем, Марк мне сейчас был бы очень кстати со своей умной башкой, это точно. Один лишь момент остается по-преднему важным — крыса Бернес или нет.

Во-вторых, как и думал изначально, нужны люди, которых я смогу утащить с собой в Берлин. План, сформировавшийся в моей голове требует помощи. В одиночку будет слишком сложно его осуществить. Ясное дело, это не совсем просто. Даже, наверное, совсем непросто. Большой вопрос, попаду ли в Берлин сам. Но хотя бы понимание необходимо, на кого могу рассчитывать.

Соответственно, переговорить с Бернесом — это в моих же интересах. Но Марк вел себя очень странно. Он будто реально опасался за меня и переживал. Или знал что-то, о чем пока не знаю я…

В любом случае, его не совсем нормальное поведение даже товарищ сержант государственной безопасности заметил. Вернее, Молодечный то как раз решил, будто это я за Бернесом хвостом вьюсь по залу. А было, между прочим, все наоборот.

После занятия у Эммы Самуиловны, я и Бернес отправились к Кривоносому, пока остальные, сразу, не отходя от кассы, занялись домашним заданием, полученным от старухи. По дороге поговорить не получилось из-за того, что заняла эта дорога пять минут. Нам всего лишь надо было перейти из учебного класса в спортзал.

Да и народ все время по пути попадался. То чекисты, то учителя, то слушатели. Сегодня активность движения была на максимуме. Прямо не секретная школа, а какой-то муравейник. Вообще, конечно, подозрительная фигня. И уроки пошли не по расписанию… И суетятся все как-то слишком активно… В общем, до спортзала мы топали молча.

Но судя по тому, как Марк себя вел, его буквально распирало от срочной потребности обсудить со мной некоторые моменты, самому Марку только известные.

Тем не менее, спорить с Молодечным, который решил сорваться на мне, я не собирался. Ну, его на хрен. Просто чуть отодвинулся от Бернеса. А потом совсем стало не до этого. Мы приступили к более активной части тренировки.

Я настолько увлекся, что даже забыл о предстоящем разговоре. Поэтому, когда вышел из спортзала, сразу, не дожидаясь Марка, попер в сторону спальни. Надо было переодеться и собираться на обед. Помыться, кстати, тоже не мешало бы.

— Здоро́ва…

Цыганков появился на моем пути так неожиданно, что я в него едва не вхреначился с ходу. Даже не понял, откуда он вынырнул. Сидел в засаде, похоже, меня дожидался. Очень не вовремя… Сейчас его только не хватает.

— Мля… — Вырвалось у меня против воли. Просто реально это было слишком внезапно.

— Торопишься? — Витюша стоял посреди коридора, широко расставив ноги и улыбаясь наимерзейшим образом. Насколько я знаю этого урода, он точно задумал очередную херню. Иначе с чего бы ему так радостно скалиться?

— Ну, вообще-то, да… — Я быстро оглянулся, чтоб понять, есть ли свидетели у нашей встречи.

Просто вдвоем, наедине с этим мудаком мне быть нежелательно. Уже понятно, уровень его гнилости зашкаливает, а значит, ожидать можно чего угодно, любой подставы. Он сейчас вон, с разбегу башку себе о стену разобьёт, и скажет, что это я сделал. И поди докажи обратное.

Как назло, резко пропали все те люди, которые сегодня полдня носились по корпусу туда-обратно. Да еще спальня моя находилась в самом конце коридора. Соответственно, туда если кого и занесёт, то лишь моих соседей. Однако, даже они в комнату не торопятся.

— Чего тебе? — Я внутренне подобрался и приготовился к любому развитию событий. Особенно, к самому хреновому. Что-то будет, как пить дать…

— Да так… Решил узнать, как твои дела…

Цыганков сделал шаг ко мне навстречу. При этом, одну руку он держал в кармане, не вытаскивал. И судя по всему, рука не была пустой. Штаны оттопыривались слишком сильно. Неужели Витюша-придурок хочет кинуться в драку? Что там у него? Кастет?

Это совсем глупо. Тем более, здесь, в корпусе. На улице — ещё ладно. В березках и елочках, которых на территории просто до хренища, подобные ситуации проще-простого разыграть. Но в стенах школы… Да и вообще… Цыганков горазд исподтишка гадить. Вот, так лоб в лоб, он не рискнет. Зассыт.

Однако, ответ на вопрос, что за херню придумал Цыганков, остался неизвестным. Потому как ситуация изменилась. Причем изменилась крайне неожиданно и даже не понятно, в какую сторону, в хорошую или плохую.

— Хорошо у него дела… — Выдал Бернес. Он появился прямо из-за моей спины, как чертов ниндзя.

И кстати, для Цыганкова это тоже было неожиданно. Учитывая, что он, в отличие от меня, стоял лицом в ту сторону, откуда теоретически пришел Марк, момент получился крайне удивительный. Либо, второй вариант — Бернес умеет быть максимально незаметным. Думаю, для талантливого и успешного форточника, это очень полезная особенность.

— А если имеешь вопросы к Реутову, так имей и понимание… — Продолжил Марк. На меня, стоящего рядом с удивлённым видом, он даже не смотрел в этот момент. — Все, что касается его, касается нас. А мы, как ты помнишь, не служим пока что в рядах НКВД. С нас так-то и спрос поменьше будет… Если что…

В общем-то, Бернес меня, конечно, впечатлил. Хотя бы тем, что вмешался в ситуацию, которая его вроде не касается. Тем более, один из участников этой ситуации — Цыганков. Для детдомовцев мой конфликт с гнидой само собой не был секретом. Мнение Шипко, что с Витюшей не надо связываться, они тоже знали. Но в тот момент ни я, ни Марк представить не могли, во что это выльется.

Иногда бывают моменты, когда события, происходящие вокруг тебя, похожи на выстроенное в ряд домино. Этакая чёрно-белая пирамидка. Толкнешь одну костяшку, и она упадёт, придав движение остальным, которые за какое-то мгновение сложатся, будто и не стояли вовсе. Как правило, происходит это независимо от тебя. Вернее, толчок первой костяшке даешь ты, конечно. Жизнь то твоя.

Редко это происходит сознательно. В большинстве случаев — нет. И, естественно, в твои планы совсем не входит, что одно лишь движение разрушит все к хренам собачьим.

Поэтому ни я, ни Бернес, в тот момент не имели ни малейшего понятия, что эта встреча с Цыганковым в коридоре Большого дома станет той самой первой костяшкой. Честно говоря, и предположить не могли.

— Ребят, а чего у вас тут происходит? Вы… Ругаетесь, что ли?

Дверь в мою комнату распахнулась и оттуда выскочил Володя Крепыш. Именно ему принадлежал этот вопрос. Он из спортзала убежал самым первым, едва Молодечный объявил окончание тренировки, и сейчас, судя по полотенцу, зажатому в руке, планировал принять душ.

Вообще, мысль разумная. Я бы не против сделать то же самое, если бы различные дебилы, и речь идет не о Марке, не отвлекали без нужды. Тем более, ужин не за горами. Скоро нас позовут в столовую. Все-таки, как ни крути, после занятий у Молодечного мы явно не розами благоухаем, а всяких средств, типа антипресперантов, здесь еще не придумали. Хреново, конечно, в этом плане. Слишком многих привычных и удобных вещей не существует пока даже в проекте. Да что там вещей. Людей, их придумавших, еще в проекте нет.

Володя остановился прямо за спиной Цыганкова, с удивлением рассматривая нашу компанию. Он перевел взгляд с меня на Бернеса, потом вопросительно посмотрел в затылок Цыганкову. Тот, кстати, даже головы не повернул в сторону Крепыша. Так и таращился на Марка. Видимо, Бернес своим вмешательством сместил фокус внимания получекиста на себя.

Не то, чтоб мы выглядели как-то странно, однако и тусоваться втроем посреди коридора нам тоже резона нет. Особенно Цыганкову. Его спальня совсем в другой стороне, а сам он — личность среди курсантов известная. Любой мало-мальски адекватный человек знает насчёт высокомерия и самомнения данного, конкретного товарища. Соответственно, даже не застав начало этой встречи на Эльбе, Крепыш вполне закономерно удивился. Ибо нечего делать Цыганкову в нашем с Бернесом обществе. Впрочем, нам его общество тоже в хрен не упёрлось.

— Да так… человек вон, заблудился. Бестолковится. Хотим помочь. А то потерялся совсем. — Марк с усмешкой кивнул в сторону Витюши. — Спрашивал, как пройти.

— Куда? — Окончательно растерялся Володя.

Он даже головой покрутил по сторонам, пытаясь понять, почему у Цыганкова возникли подобные затруднения. Очевидно ведь, варианта два— идти нужно либо вперед, либо назад. Все. Третьего не дано. Не в стену же долбиться. А соответственно, для чего Витюше понадобилась помощь, Володя совсем не понял.

Просто Крепыш в силу склада своего характера отличался всегда удивительной наивностью и простотой в некоторых вопросах. А значит, он сейчас слова Бернеса принимал за чистую монету. Он даже не понял, что Марк откровенно глумится.

— В библиотеку, епте… — Ответил вместо Цыганкова я, чем заслужил быстрый, злой взгляд от Витюши. Очень быстрый и очень злой. Явно только что упала ещё одна монетка в копилку нашей с ним обоюдной ненависти.

— С дороги! — Рявкнул Цыганков, а потом ураганом пронесся мимо нас с Бернесом.

Марка даже плечом зацепил. Но при этом, руку из кармана так и не вынул. Мне, честно говоря, очень интересно, что вообще хотел сделать товарищ получекист? Ведь на сто процентов понятно, точно хотел. Теперь и не узнаешь.

— Ребят, а вы чего шатаетесь? Надо быстрее приводить свой внешний вид в порядок, после ужина к нам какой-то важный гость должен пожаловать. Вы чего?

Мы с Бернесом переглянулись, чувствуя себя идиотами.

— Гость? — Марк вышел чуть вперед, дабы лучше видеть Крепыша. — А я и не в курсе… Реутов, ты знаешь про гостя?

— Не-а… — Я отрицательно покачал головой.

— Ох, ты, черт… — Смутился Володя. — Наверное именно вас это не касается. Ну… Ладно, пойду обмоюсь…

— Кого нас? — Я прямо заинтересовался словами Крепыша.

То-то с самого утра было ощущение, будто суета в школе приключилась по какому-то весомому поводу. Вот оно и чекисты носились туда-сюда. Готовились, похоже. И на урок нас отправили к Эмме Самуиловне старым составом детдомовцев, отдельно от остальных.

Ну, Молодечный с его самбо — это понятно. У меня ощущение, будто Кривоносому плевать на чины и регалии. У него тренировка и не колышет товарища старшего сержанта ничего. Кто там приедет, зачем — плевать Молодечному.

Но суть не в этом. Интересует, с хрена ли нас, то есть меня, Бернеса, Леньку, Подкидыша, Иванова и Корчагина из всеобщей тусовки исключили? Мы что, типа, рожей не вышли? Или тот самый гость вообще не в курсе о существовании в стенах школы определенного количества человек, которые не соответствуют высокому званию будущих разведчиков? Ну, это, конечно, сугубо личное мнение каждого. Я так быстрее себя в роли резидента вижу, чем того же Володю Крепыша. А он, между прочим, действующий сотрудник НКВД.

В любом случае, нас явно решили не звать на этот праздник жизни. Я даже попытался быстренько прикинуть, кем может быть важный гость. В принципе, учитывая специфику места, думаю, кто-то из руководства. Просто… Руководство руководству рознь. Да еще все эти перипетии с Ежовым. И Бекетов… Бекетов прямо взгоношился вчера. Он собирался куда-то ехать с Клячиным.

— Ребят… Ну, я пойду, да?

Володя, которому надоело стоять и краснеть, бочком проскочил мимо нас с Марком. Вид при этом у него был очень виноватый. Будто лично он отдал распоряжение не ставить в известность детдомовцев. Будто по его желанию нам выписали болт. Причём, откровенный. Хоть бы сказали, мол, граждане босяки, посидите в уголочке, чтоб не портить своими рожами серьезность момента. Ни хрена. Просто проигнорировали, словно мы — пустое место…

Я с удивлением прислушался к внутренним ощущениям. Странная история, но меня задела эта ситуация. Даже не столько за себя, сколько за всех нас.

— Вот блин… — Тихо пробормотал я себе под нос. — Этого только не хватало…

— Ты чего там шепчешь? — Марк обернулся вслед Крепышу, который очень быстро, едва ли не бегом, удалялся от нас в сторону душевой. — Ты погляди, как чешет… Пыль столбом…

— Да так… Сам с собой… — Ответил я Бернесу.

Вообще, конечно, на кой черт вообще заморачиваюсь, непонятно. Меня должна волновать только моя судьба, мои цели. Ну, может, еще судьба тех, кто в этих целях сыграет определённую роль. Что за братская любовь к детдомовцам проснулась?

— Слушай, пойдём на улицу. — Бернес снова повернулся ко мне. — До ужина время есть. Помыться сейчас один хрен не получится. Думаю, там не только Володя проникся чистоплюйством. А я, знаешь, испытываю сильное волнение…

Марк со значением поднял одну бровь, намекая, видимо, что причина волнения стоит как раз перед ним.

— Ты не отстанешь? — Я тяжело вздохнул и посмотрел Бернесу прямо в глаза. — Честно говоря, тоже не против поговорить, но думал сделать это в более спокойной обстановке.

— Да куда уж спокойнее. Сейчас точно никому не будет до нас дела. А ты меня пугаешь, Реутов. Я даже предположить не могу, что с тобой происходит. Только вижу, что наверняка происходит. Идем. — Марк кивнул в сторону, где был выход из здания.

В итоге, через десять минут мы уже оказались на улице. И кстати, да. Народ продолжаю суетиться. Всем было плевать, куда это мы с Бернесом направились. Остальных детдомовцев вообще не было видно. Думаю, они все сидели по комнатам, загруженные заданием Эммы Самуиловны.

Главное, по закону подлости, когда Цыганков собирался сделать какую-то очередную подлость, как сквозь землю все провалились. Стоило Витюше исчезнуть, будто ускоренную перемотку включили. Сразу людей отовсюду повылазило до хрена и больше. В основном, как и говорил Марк, это были получекисты, торопящиеся в душевую или из нее.

— Ты зачем влез? Вроде помощи не просил. — Сходу поинтересовался я у Бернеса, как только мы отошли от корпуса.

— Не собирался никуда лезть. Просто хотел тебя догнать, а наткнулся на вас с Цыганковым. Тем более, этот урод начал цепляться из-за меня. Вернее из-за моей вещи. Не сейчас. Имею в виду в первый раз. Если бы ты не пошел за зеркалом…

Бернес посмотрел по сторонам, проверяя, не видит ли нас кто-то. Хотя, чего смотреть, у людей идет активная подготовка к встрече неизвестного гостя. А потом продолжил:

— Идем, вон, за угол лучше. От греха подальше. Там деревья и пенек. Можно присесть.

Марк, не дожидаясь моего ответа, рванул в указанную им сторону.

— Класс. — Сказал я сам себе под нос, глядя вслед товарищу. — Почему никто не спрашивает моего согласия? Даже, блин, эти пацаны…

Однако, раз уж Марк настойчиво решил, что нам непременно надо поговорить именно сейчас, и раз уж мне в этом тоже есть интерес, черт с ним.

Я двинулся вслед за Бернесом. Правда, как и он, тоже оглянулся сначала по сторонам. Не хотелось бы, чтоб кто-нибудь нас подслушал. Есть ощущение, разговор выйдет крайне занимательный.

Просто… Не верю я, что Марк — крыса. Особенно теперь. И раньше не сильно верил. Да, многое указывало именно на Бернеса. Но… Ситуация с Цыганковым будто чуть перевесила чащу весов в пользу этоло пацана.

Если бы он стучал чекистам, на кой черт ему вмешиваться? Да ещё и портить ситуацию с Цыганковым лично для себя. Думаю, никто Марку неприкосновенности не обещал. Можно, конечно, допустить, будто таким способом он хотел расположить меня… Но… Херня! Я и без того к нему очевидно расположен больше, чем к остальным. Башка у Бернеса хорошо варит, он не может этого не понимать.

— Ты по ночам разговариваешь во сне. — Рубанул вдруг Марк.

Он резко остановился возле того самого пенька, о котором говорил. Обернулся так же резко, уставившись мне в глаза. Наверное, рассчитывал на эффект неожиданности. Ну, что уж скрывать. Этот эффект у него получился отлично.

Бернес смотрел на меня молча. С выражением ожидания на лице. Видимо, предполагалось, что сейчас последуют какие-то оправдания или объяснения с моей стороны.

Хрен там! Я точно так же, не говоря ни слова, пялился на Бернеса, ровно как и он, изображая ожидание. Мол, ну-у-у… И? Дальше что?

Потому как проходили мы эти истории. Когда кто-то что-то слышал, но наверняка не знает ни черта. А потом начинаешь что-нибудь говорить и выдаешь сам себя с головой. Так что нет, парень. Давай, жги до конца. А по итогу я подумаю, куда повернуть наш разговор.

— Ничего сказать не хочешь? — Не выдержал, наконец, Марк затянувшейся паузы.

— Хочу. — Я невозмутимо кивнул в ответ, — Только пока не пойму, о чем. Говоришь, во сне у меня случаются приступы откровения? Ну, хорошо. Какие?

— Ладно… — Бернес усмехнулся, но вышло у него совсем не весело. — Я заметил, это происходит раз в несколько дней. Ты бормочешь сначала что-то про родителей. Мама, папа… Но эти фразы — на немецком языке. Тут, скажу честно, у меня не сильно большие успехи…

— Как ни странно…

— Не понял… — Бернес осекся, глядя на меня с легким недоумением.

Вернее, изображая на лице легкое недоумение. Актер, конечно, из него — такое себе. Я вон ито поднаторел в исполнении ролей так, что можно спокойно претендовать на любую киношную премию.

— Удивительно, говорю, что успехи не сильно большие. Ты же вроде из всех нас самый умный. Да и с образованием у тебя все нормально. Башка варит. В детдом попал позже остальных. Правильно? Родители у тебя из этих… — Я на секунду замялся, думая, как бы их назвать, чтоб было понятно, но не обидно. В итоге выбрал самый безобидный вариант, дабы не тыкать в национальность. — Из интеллигентов. Не верится, что тебе языки не преподавали. Хотя бы на среднем уровне.

— Ааа… Ты вот о чем. — Марк отвел взгляд. — Последние годы, знаешь, не до этого было. Занимался совсем другими делами. А в языках родители больше внимания уделяли французскому. Немецкий я знаю, но… ты слишком невнятно…

— Марк… — Перебил я снова детдомовца, — Хорош уже! Ты зачем из меня сейчас дурака делаешь? Уверен, все у тебя там ровно с немецким. Если ты сам начал разговор, так давай начистоту. Ты услышал то, что тебя сильно напрягло? Поэтому сейчас салом по сусалам водишь? Настолько напрягло, что даже опасаешься вслух высказаться.

Вообще, конечно, тот факт, что Бернес реально пытался в данный момент не трясти передо мной грязным бельишком, говорил о многом. А по сути, прошлое деда вполне можно назвать грязным бельишком. Правда, в основном оно, это бельишко, совсем не принадлежит дедуле и пачкал его не он, но тем не менее, дерьмица там предостаточно.

И что получается? Марк относительно долго знал эту информацию. Пока не понимаю, какую конкретно, но судя по его ма́ятному взгляду, далеко не безобидную.

Что я мог сказать во сне? Да что угодно. Может, даже не по сюжету тех видений, который мне являются. Может, просто чекистов поноси́л по маме и по папе. Может, даже свою настоящую жизнь вспоминал. Это, конечно, самый опасный момент. Примут за шпиона — хреново. Примут за сумасшедшего — вообще не дай бог. Иной раз пуля в затылок гораздо лучше принудительной психотерапии. Почему на немецком? Да хрен его знает. Так-то я им вполне хорошо владею и без деда.

В любом случае, то, что Бернес некоторое время жил с этим знанием, но молчал, говорит о многом. А он сто процентов молчал. Будь Марк крысой, по-любому донёс бы чекистам. Хотя бы Шипко. Про директора школы вообще молчу. А те сразу начали бы меня трясти. Потому как времена неспокойные. Никто лояльно не отнесется к детдомовцу, который на немецком языке во сне треплется о чем-то недопустимом. Или айфоны с айпадами вспоминает, к примеру. Особенно на фоне случая с боксом. Вернее, с этим чертовым «джебом». Соответственно… Соответственно, скорее всего, Марк точно не крыса. Фух! Аж полегчало. Но немного. Посмотрим, куда зайдет наш разговор сейчас.

— Черт… — Бернес вздохнул и уставился мне прямо в глаза. — Ты звал родителей. Чаще отца. И говорил ему, что непременно сделаешь все, как положено. Никто не узнает про банк, про деньги и про бумаги. Говорил, что ваш шифр вовек никому не разгадать. Мол, не переживай папа, никому не добраться. И еще… Все время вспоминал часы. Прощения просил почему-то.

— Тааак… — Я с умным видом кивнул.

Хотя ощущения были как раз обратные. Что я — идиот. За все время ни разу не озадачился вопросом, а вдруг и правда могу чего-то такого во сне сболтнуть. Уже ведь в детском доме пацаны говорили. Дед там несколько раз кричал во сне на немецком. Я вон, хоть шепотом, скромненько, раз Марк с трудом разобрал.

Хотя, с другой стороны, подобную ситуацию ведь и не проконтролируешь. Если не спать только вообще. Но это совсем уж бред. Попросить себе отдельную комнату? Причины какие для столь странного требования? Даже не представляю, как бы это выглядело. Товарищ Шармазанашвили, настоятельно прошу себе жилплощадь без соседей. Почему? Да потому что я охренел в конец. Только так можно объяснить подобную просьбу.

Комната… Е-мое… Мне резко стало нехорошо, потому как мысль начала развиваться дальше. Я уже несколько дней живу с получекистами. А если у меня опять ночные разговоры происходят? Вот, твою ж мать! Иначе не скажешь. Мало было проблем, так еще об этом теперь думать. Мои соседи вряд ли будут так же молчаливы, как Бернес. Скорее, наоборот. Тем более, они — действующие сотрудники. У них на всякие «странности» уже команда «фас» имеется.

И еще… Марк утверждает, будто я беседы веду в основном с отцом. А во снах этого нет. То есть в тех снах, которые помню утром. Ну, да, вижу его чаще, мать только единожды. Но я бы не сказал, будто у нас там крайне активные диалоги случаются. В основном, всегда какие-то сцены. Да и Алеша всегда ребенок в этих видениях. А что если…

Я прямо обалдел от догадки, пронзившей меня с ног до головы. Даже волосы слегка зашевелились. Ну, или это просто мураши́ побежали от холода. Выскочили мы с Бернесом налегке, а на улице так-то ни черта не лето. Здоровые мураши, как слоны.

Что, если сны приходят на самом деле каждую ночь… Просто я их не запоминаю. Или дурацкое подсознание решило, будто мне не вся информация сейчас необходима. Может, в этих снах папенька Алёши подробно, в деталях рассказывает, что было, что будет, чем сердце успокоится. А я, как лошара, потом просыпаюсь и хожу дурак дураком, пытаясь сопоставить весьма скудные данные. Чего это мне вдруг решилось, будто видения редко проявляются?

— Понимаешь… не складывается. — Марк по-прежнему пялился мне в глаза. — Ты же рано в детский дом попал. Тебе где-то около семи-восьми было? Да? Помнишь, в первые дни знакомились, каждый о себе вкратце рассказывал и ты вскользь упомянул, будто маленьким был. А еще Заяц… Он Коммуну вспоминал. В общем, сомневаюсь, будто ребенку что-то подобное могло нафантазироваться. Да и потом… Один раз — ладно. Два. А я от тебя все эти фразы слышал уже несколько ночей подряд… Ты словно сам себе их в башку вдалбливаешь. И почему-то повторяешь одно и то же… Вот это точно не удалось хорошо расслышать. Что-то про начало и конец…

— Кто еще? — Я в свете происходящего решил, тут уж не до условностей. Перебью снова Бернеса. Суть его рассказа понятна. Теперь интересуют последствия.

— Что «кто еще»? — Бернес сегодня просто поражал тугодумием.

Впрочем, и это было заметно, он волновался. Может, в переживаниях как раз кроется причина его внезапно проявившейся глупости.

— Кто еще слышал? — Я хмуро уставился куда-то поверх головы Марка. Не потому что стеснялся смотреть ему в глаза. Вообще по хрену. Я думал. Очень энергично и очень напряжённо.

— Да все по очереди. — Детдомовец пожал плечами. — Подкидыш просыпался разок. Матвей тоже. Ленька дрыхнет так, что рядом с ним, возле уха стреляй, не дернется даже. Ну, Степан еще. Насчёт них можешь не переживать. Они точно в немецком не особо соображают. Одной ночью Подкидыш хотел тебя даже разбудить. Но Стёпа сказал, мол, не трогай. Пусть трындит, сколько хочет. Лишь бы не громко. А я просто сплю чутко. Это со времен Ленинграда… Родители ждали, когда за ними придут. Не в том смысле, что им этого хотелось, конечно. Когда волна пошла… Была надежда, что их не коснётся, но… коснулось. И мать по ночам от каждого звука вздрагивала. И отец. И я с ними. Хотя мне они, конечно, ничего не говорили… Ладно, чего это я…

Бернес смутился. Он вообще нервничал все сильнее. Постоянно сжимал и разжимал кулаки. Будто ладони у него потеют и он пытается их вытирать своими же пальцами.

— Извини, увлекся. Не обо мне речь. Так вот о чем я, Алеша… У меня есть ощущение, будто ты… — Марк вздохнул, потом почесал указательным пальцем бровь. — Ну, что-то ты знаешь, или с чем-то связан. С чем-то опасным. Еще чекист этот, Клячин… Ни с кем из нас так не носятся, как с тобой. Понимаешь?

— Понимаю, Марк… Понимаю… — Я перестал таращится в пустоту и посмотрел на детдомовца. — Скажи, ты ведь не думаешь, будто я… ну… типа, враг. Или что-то такое.

— Враг? — Бернес несколько раз моргнул, недоумевая от моего вопроса, а потом громко рассмеялся и махнул рукой. — Конечно, нет! Ну, какой из тебя предатель или шпион. Ты об этом? Даже и близко такого не допускал. Нет… Я думаю, что ты в опасности. Вот так скажу. Думаю, что-то в твоем прошлом есть, важное для некоторых людей. Иначе, не было бы столько суеты вокруг твоей персоны. Ты заметил? С тобой даже Шипко ведет себя иначе. Заметил. Не мог не заметить…

Бернес покачал головой, поражаясь чему-то, известному только ему. Видимо, для Марка было удивительно, что Панасыч вообще может к одному из детдомовцев относиться иначе, чем к остальным.

А я на мгновение задумался. Честно говоря, до слов Бернеса про старшего сержанта госбезопасности, ни разу о подобном не размышлял. Ну, Шипко, да Шипко. Обычный, вполне уже даже привычный Шипко. Орет, обзывается, гоняет нас. Однако если вспомнить…

Пожалуй, Марк прав. Панасыч реально ведет себя со мной не так, как с остальными. И Бекетов велел в случае срочной необходимости передавать сигнал о встрече через Шипко… К чему эта информация? Пока не знаю. Кроме маленькой детали, доверять нельзя. Никому. Я и прежде это знал. Сейчас лишний раз убедился. Может, потому у меня и прокатил нелепый отмаз с «джебом». А он, этот отмаз, чего уж скрывать, был совершенно идиотский. Я бы в жизни никогда на подобное не повелся. Если Панасыч — человек Бекетова, тогда все понятно. Он, может, товарищу старшему майору госбезопасности отчитался, а тот ему — жопу прижми и не лезь к пацану. Хочется ему иностранными словами разговаривать, черт с ним, пусть разговаривает. Главное, чтоб нужное вспомнил. Черт… Как вовремя у меня появилась та история про отбитую голову. Бекетов никак не проверит, правда это или нет.

И… Впервые я вдруг подумал про деда. Про то, что было бы с ним, окажись он сам в гуще данных событий. В том смысле, если бы я не попал в его тело и в его жизнь, Реутов, наверное, повелся бы на рассказы Бекетова. А товарищу старшему майору только это и надо. Ему нужна информация из дедовой головы. Все. Сам дед — скорее помеха. Хотя, с другой стороны, он ведь как-то жил раньше. Ну, мать вон моя появилась. Да и дедуля долго протянул.

Значит, Панасыч — человек Бекетова… А я, главное, еще думал, почему Шипко к директору школы не побежал. Хотя, должен был. Вот же твою мать… засада со всех сторон.

— Марк… — Я шагнул ближе к Бернесу и положил руку ему на плечо, заглянув в глаза. — Не могу пока всего рассказать. Вообще никак. Но ты прав. Есть одна история… Опасная? Пожалуй и так. Но, в любом случае я рад, что ты решился поговорить. Если честно, был готов записать тебя в крысы…

— Куда? — Бернес не обиделся. Скорее сильно удивился. — В крысы? Ты подумал, будто это я доношу? Почему?!

— Да черт его знает. Просто как-то совпало все. Некоторые моменты косвенно указывали на тебя. Но сейчас… Сейчас я так не думаю.

— Вот спасибо! — Марк иронично хмыкнул. — Даже полегча́ло. В крысы он меня записал… Ну, ты даешь, вообще…

— Да ладно! — Я хлопнул Бернеса по плечу. — Не ссы. Видишь, все само собой выяснилось. Слушай… Это прямо здо́рово, что ты со мной поговорил. Во-первых, надо что-то делать с моими ночными беседами. Я теперь живу с двумя получекистами…

— С кем? — Бернес засмеялся. — Почему «полу»?

— Так они вроде как еще неполноценные. Хрен с ними. Не об этом речь. В общем, спасибо. Буду соображать, как поступить. И еще… — Я буквально на одну секунду задумался, сомневаясь, говорить ли Марку то, что собираюсь. Но в итоге решил, скажу. — Нас ждет очень важное дело. Очень! После того, как закончим свою учебу, надо кровь из носа попасть в определенный город. Пока не могу объяснить тебе всего. Но поверь, это крайне важно. Даже не для нас. Не для меня. Для… Черт. В общем, просто поверь на слово. Важнее ни в твоей, ни в моей жизни ничего не было и не будет. Обязательно поговорим об этом, когда придёт время. Я все объясню.

За что уважаю Бернеса, он не просто умный пацан, он реально сообразительный. Марк не стал докапываться, типа, а что? А почему? Он всего лишь кивнул с пониманием, но этого было достаточно. Теперь можно хотя бы на одного человека рассчитывать.

Впрочем, конечно, всего я никогда не смогу рассказать. Ни ему, ни кому бы то ни было. Сложно будет объяснить, с хрена ли я так уверенно говорю о том, когда начнется война, как начнется и сколько горя принесет. Ну, ничего. Будем работать с тем, что есть…

— Идем? — Марк посмотрел в сторону дорожки, которая вела к корпусу. — А то по закону подлости нас кто-нибудь обязательно хватится. Тот же Шипко, например.

— Ага. Есть такое…

Мы, не сговариваясь, двинулись к тому самому углу, за которым спрятались от лишних глаз. Однако, едва вывернули из-за него, я резко замер, а потом медленно сделал шаг назад, едва не наступив на ноги Бернесу, топавшему следом за мной.

— Эй! — Марк еле успел отскочить.

— Тихо! — Зашипел я, не оглядываясь, а потом еще для надёжности махнул рукой. Мол, заткнись уже. Не пали контору.

Просто по главной аллее, целенаправленно, с решительным видом двигались Бекетов, Клячин и еще какой-то неизвестный гражданин. Вернее, гражданин был неизвестный, но его лицо отчего-то казалось мне знакомым. Причем знакомым в том смысле, что я сто процентов видел его в интернете. То ли в старой и совсем не доброй «вики». То ли просто статьи попадались. Но кто это такой, естественно, я сейчас при всем желании сообразить не мог.

А еще не мог сообразить, почему я, как дурачок, пытаюсь спрятаться от этих товарищей. Ничего ведь предосудительного не происходит. Мало ли откуда мы с Бернесом идём. Однако, внутренняя чуйка настойчиво толкала меня подальше от глаз старшего майора госбезопасности. Именно от него.

— Ну, чего там? А? Ну? Эй? Батюшки… Вишь оно че… — Бубнил Подкидыш без остановки, как заведённый.

Говорил он почему-то междометиями, внезапно утратив способность собирать слова в адекватные предложения. Видимо, от волнения. Другой причины назвать не могу. Правда, надо признать, я тоже испытывал легкую маяту в груди. Потому что, если нас зажопят, будет очень, очень, очень плохо.

При этом Ванька дышал мне прямо в затылок. И подобная близость, между прочим, изрядно нервировала. Не очень люблю, когда в спину тычутся носом посторонние граждане. Личные границы, чтоб их. Сильно нас, современных людей то́ркает от этих личных границ. Я, конечно, уже привык к тому, что в данном времени, в 1938 году, совсем всё иначе, но некоторые моменты не так просто переломить. Поэтому Подкидыш бубнил и лез вперед, а я раздраженно отпихивал его назад. По итогу мы просто создавали ненужную суету.

Ванька оказался упрямым. Он вставал на цыпочки, вытягивал шею, пытаясь заглянуть через мое плечо, и вообще готов был забраться на мою же голову. Предположительно, с ногами. Слишком уж активно он подпрыгивал, топтался и пыхтел. При том, что нам, так-то нужно наоборот производить как можно меньше шума. Запалят если, точно выпишут люлей по полной. А Шипко просто, наверное, совершит коллективное смертоубийство через отрывание головы. Точнее нескольких голов. Целых трёх.

Казалось бы, откуда взяться Подкидышу, если на улице тусовались я и Бернес? Вроде не́откуда. Ага! Щас! Самое интересное никак не могло обойтись без его участия. Но лучше по порядку…

Остальных детдомовцев, как мы с Марком и предполагали, Шипко лично распихал по комнатам. Чтоб не мешали загадочной важной встрече. Причем, распихал в полном смысле этого слова. Еще и строго-настрого запретил выходить, о чем мы узнали чуть позже, после того, как вернулись в корпус.

Наивный… Наивный Панасыч. Уж он то должен был понимать, ни один из его подопечных не сможет спокойно сидеть где-то в спальне, за закрытой дверью, когда тут — активная движуха, из которой нас еще, ко всему прочему, исключили. Скажем прямо, послушание и дисциплина никогда не были коньком нашей особо одаренной группы. Особо одаренной — в плане натворить какого-нибудь дерьмица. Дерьмица, конечно, с точки зрения руководства школы. Поэтому развитие событий было вполне ожидаемым. Не знаю, почему Панасыч об этом не подумал. Тоже, наверное, от волнения. Потому как я бы на его месте, собрал бы всех детдомовцев в одну комнату и закрыл бы ее на ключ. Вот так надо было ему поступить, если чекисты реально хотели кого-то от нас скрыть или наоборот, скрыть нас от кого-то.

Сначала, правда, все шло по плану. По плану чекистов.

И еще, помимо прочего, сначала мне нужно было вернуться в корпус, не столкнувшись с гостями. А я так понимаю, именно это и есть гости — Бекетов вместе с мужиком, одетым по гражданке. Хотя, надо признать, прикид у дядьки был очень даже солидный.

Темно-серое пальто, весьма хорошего кроя; шляпа; перчатки; непривычно дорогая обувь. Вот что-то, а дорогую обувь я сразу вычислю, с первого взгляда. Ботинки мужика смотрелись максимально удивительными для этого времени. И дело не только в том, что я постоянно вращаюсь среди чекистов, которые ходят в сапогах и в форме. Кстати, Бекетов сегодня явился именно в таком виде… Тоже интересный нюанс. До сего момента он всегда наряжался в обычный костюм. Но не о старшем майоре речь…

Так вот, простые люди мне тоже встречались, естественно. Я же и в город выезжал, и гулял по улицам, и в кино с Клячиным ходил. Неплохая, добротная, пошитая разумно, практичная — вот как можно было бы охарактеризовать одежду и обувь советских граждан. Тут же — нет. Ботинки незнакомца очень сильно выбивались из общей картины. Поэтому я сделал вывод, это человек явно из высшего эшелона власти. Еще бы понять, кто именно. И насколько он важен. Даже на так. Насколько этот дядечка важнее Бекетова. Кого так сильно ждали? Незнакомца, товарища старшего майора или их обоих?

Клячин — это просто сопровождение. Его можно в расчет не брать.

Мы с Бернесом притихли, ожидая, пока Бекетов, Клячин и незнакомый, но при этом очень знакомый, мужик зайдут в корпус.

К счастью, ни старший майор, ни загадочный гость, меня не заметили. Почему я упускаю Клячина и не указываю его в этом списке?

Да потому что Клячин — тот еще жук. Почувствовал он меня что ли.

Николай Николаевич пропустил начальство вперед. А судя по тому, как почтительно он уступил право зайти в дверь не только Бекетову, но и мужику, этот тип тоже непростой товарищ.

Чекист уже собирался двигаться вслед за своим руководством, но в последнее мгновение вдруг замер. Он буквально секунду стоял, не двигаясь, а потом резко повернулся в сторону того угла, за которым прятались мы с Бернесом.

Лицо Клячина, сначала серьёзное и напряженное, расслабилась. Он усмехнулся и подмигнул. Углу. Пустоте. Потому что я максимально старался остаться незамеченным. Да, выглядывал. Но очень осторожно. Можно сказать, если чекист и способен был что-то увидеть, то это — один мой глаз, торчащий из-за угла. Я ухитрился вывернуться таким образом, чтоб самому видеть вход, но чтоб меня от входа не было видно. Моим акробатическим этюдам позавидовали бы самые талантливые гимнасты.

Однако, весь внешний вид Клячина, включая его ухмылку, однозначно говорил о том, что Николай Николаевич не просто сошел с ума и по этой причине моргает сам себе. Хотя со стороны именно так все и выглядело. Стоит человек, усмехается, непонятно кому. Нет. Ни черта. Он конкретно пялился ровно в том направлении, где прятался я. Бернес притаился уже за мной.

— А чего это мы тут раскорячились? — Тихо поинтересовался Марк.

Я вместо ответа шикнул, не оборачиваясь. А потом еще для верности лягнул его ногой. Намекая, чтоб он заткнулся.

— Бл… — Ругнулся Бернес, потирая колено, в которое я умудрился попасть. — Точно ты псих, Реутов. Все! Молчу!

Я повторно хотел пнуть товарища, чтоб он, наконец, внял моим намекам, но Марк моментально отскочил назад. Правда, сделал это тихо. За что ему большое спасибо.

Я же продолжал пялиться на Клячина. По крайней мере пытался это делать. Не очень удобно наблюдать за человеком, вывернувшись ужом.

Николай Николаевич вдруг поднял руку и приложил указательный палец к губам. Мол, тихо. А что тихо, хрен его знает. После своего загадочного жеста, не менее загадочного, чем все происходящее, он шагнул через порог и скрылся в здании большого дома.

— Идиотство какое-то… — Пробормотал я.

— Вот знаешь, Реутов. Тут с тобой сложно спорить. — Бернес снова подкрался ближе и выглянул из-за угла, немного оттеснив меня плечом. — На кой черт мы прячемся от них? Там же твой этот… старший лейтенант был. А двое с ним это кто?

— Один — мой благодетель. Человек, благодаря которому я тут оказался…

— О-о-о-о-о… — Марк с уважением покосился в мою сторону. — Он же старший майор государственной безопасности. У него знаки отличия такие.

— Ни хера себе! Спасибо, что сказал! Да подвинься, е-мое! — Я отпихнул Марка, который в попытке рассмотреть происходящее на крыльце Большого дома практически улегся на меня, и вышел из-за угла. Не торопясь вышел. Мало ли. Вдруг кому-то из гостей придет в голову вернуться.

Клячин, похоже, только что дал понять, мол, светиться не надо. Значит, я правильно сделал, что спрятался. Только вот непонятно, в чем причина этих намёков. В Бекетове или во втором товарище. Черт… рожа-то какая у дядечки знакомая… кто он такой?

— Идем… — Я махнул Бернесу рукой и мелкой трусцой двинулся в сторону крыльца главного корпуса. Марк сделал тоже самое.

Буквально через пару минут мы уже заскочили в Большой дом и тут же нос к носу столкнулись с Шипко. Прямо закон подлости какой-то.

Товарищ старший сержант выглядел «с иголочки». Форма на нем сидела так, будто он на парад собрался, ни складочки, ни заломчика. Сапоги блестели. А вот рожа кривилась недовольством.

— Это что, едрить твою налево, за народные гуляния? — Панасыч со зверским лицом шагнул мне навстречу, а потом вообще ухватил нас с Бернесом за плечо. Не за одно на двоих, конечно. Одной рукой чекист сгреб меня, а другой Марка.

— Ну-ка быстро по комнатя́м, черти! Бегаю по всему дому ищу двоих разгильдяев. Где вас носило?

— Так мы это… — Марк кинул на меня быстрый взгляд. — Мы там один прием изучали. Нам товарищ Молодечный сегодня показал. Хотели закрепить.

— Да неужели? Закрепить они хотели… Кто бы вам мозги для начала закрепил. — Панасыч уставился на Бернеса злым взглядом. Судя по всему, наш воспитатель сильно нервничал. — А чего, для приемов нужно обязательно на улицу выходить? Здесь не закрепляется, в рот те ноги?!

— Так чтоб не мешать остальным. Все какие-то психованные. Бегают. Суетятся. — Добавил я, искренне таращась на воспитателя.

Ну, черти… — Многозначительно рявкнул Шипко, а потом, наконец, отпустил нас с Марком. — Бегом по комнатя́м. И чтоб сидели ниже воды, тише травы…

— Наоборот… — Начал было Бернес. — Тише воды…

Однако заканчить свою фразу он не решился. Шипко с таким видом посмотрел на Марка, что к лестнице рванули мы оба. Я просто не стал дожидаться, пока и мне тоже прилетит пара ласковых. Хорошо, если только слов.

— Да что там за важная встреча у них… — Бубнил Бернес, пока мы шли в сторону своих спален. — Товарища Сталина что ли встречают…

Я чуть не споткнулся находу от такого предположения. Правда, тут же его отмел в сторону по причине абсурдности. Уж кому-кому, а Иосифу Виссарионовичу здесь делать точно нечего. Нет, чисто теоретически, может, и есть. Но с точки зрения практичности — на хрен оно ему надо.

— Да шучу, шучу… — Хохотнул Марк. — Слушай, я к тебе пойду. Чего одному сидеть в комнате… Тем более, пока никого нет, может, как раз договорим нормально. Я понял, всему свое время, но хоть вкратце чуть подробнее объясни по ситуации. Что за дела нас ожидают? Да ещё такие важные…

Я только собрался ответить Бернесу согласием, оценив, что в принципе идея неплохая, но в этот момент нас внезапно стало не двое, а трое. Причем, вполне естественным путём.

Мы в этот момент проходили мимо комнаты, где теперь жил Подкидыш. И когда я поравнялся со спальней, дверь тихо скрипнула, а в щель высунулась довольная физиономия Ваньки.

— А чего это вы тут шастаете, а? — Пидкидыш еще немного вылез в коридор, покрутил головой направо-налево, оценивая обстановку. — Панасыча не вида́ли? Как с цепи сорвался. И раньше был психованный. А сегодня просто совсем спасу нет. Вы-то вон к своему этому Молодечному убежали. А нас сначала Эмма мутыскала, как Тузик старые портки, а потом этот прибежал…

Ванька состроил гримасу, очень, кстати, похожую на привычную физиономию Шипко. Он так же свел брови и засопел носом, как всегда делает воспитатель, если сильно недоволен нами.

— Быстро скрылись с глаз, черти! — Рявкнул вдруг Подкидыш тоном очень сильно похожим на голос Панасыча.

— Ничего себе. — Засмеялся Марк. — Ты видал? Один в один! Ну, Ванька… Чистый артист.

Бернес толкнул меня локтем и кивнул в сторону радостно улыбающегося Подкидыша, который пребывал в восторге от самого себя. Похоже, долго тренировался.

— В общем, граждане-босяки… — Подкидыш снова покрутил башкой, а потом все-таки полностью вышел в коридор. — Созрел вопрос… Вам не кажется странным, что нас, значится, отправили подальше? Есть подозрения, ждут кого-то важного. Панасыч чуть не проговорился. Начал возмущаться, мол, нашли время, когда смотрины устраивать, но потом заткнулся. Ясно?

— Тебе не кажется. — Я кивнул, подтверждая Ванькину версию. — Нам один из слушателей сказал. Конкретно сказал, но тоже невзначай. Вырвалось у него. Якобы должны прибыть важные гости. А сейчас мы с Бернесом даже их видели. Ну… Я так думаю, что их.

— Ага. — Марк оглянулся в сторону лестницы. — Может, пойдем в комнату? Пока Шипко не прибежал.

— Эй, вы чего?! — Подкидыш поднял удивлённо брови и посмотрел сначала на меня, потом на Марка. — Какая комната? Нужно спуститься вниз и глянуть, что там творится. Вы чего, совсем не сечёте? Если от нас что-то скрывают, значит, нам надо обязательно это узнать. Вы же не верите, будто из бывшей шпаны и правда тут разведчиков делают? Именно из нас. Эти то ладно, гады нквдешные… Их на самом деле к делу готовят. А мы? Нас к чему? Ну, вы гляньте на меня…

Иван развел руки в стороны и повертелся на месте.

— Какой, на хер, разведчик из Ваньки Подкидыша? Кому расскажи, народ со смеху окочурится. Ладно, вас двоих можно принять за приличных граждан. Если талдычить начнете на немецком или там еще каком, глядишь, и вообще не отличит никто. Бернес вон, в музыке разбирается, слова умные знает. А я?! Мою рожу ни одна Эмма Самуиловна не перекроит. Кем меня можно к врагу отправить? Башкой покумекайте! — Подкидыш подался вперед и постучал Марку по лбу указательным пальцем. — Нет, граждане-босяки. Тут что-то не то…

Мы оба, я и Бернес, зависли, уставившись на Подкидыша с удивлением. Не знаю, что так поразило Марка, а лично меня — внезапно проявившаяся сообразительность Ивана. Нет, он и раньше дураком не был. Это понятно. Слюни не пускал, под себя не мочился. Однако при этом Подкидыш — самый большой раздолбай среди детдомовцев. И тут вдруг такие правильные мысли. Услышать их от Марка — нормально. И кстати, он нечто подобное озвучивал. Услышать то же самое от Подкидыша — а что, блин, происходит?

— И как ты предлагаешь поступить? — Осторожно поинтересовался я у Ивана, который выглядел подозрительно вдохновлённым.

Осторожно, потому что мысли он, может, озвучил грамотные, но вот насчет остального… Если Подкидыш чего-нибудь предложит, это окажется стопроцентная хрень. Не с точки зрения содержания, а по своей форме.

— В общем так… Нам надо посмотреть, что происходит. — Ванька вдруг сделался серьёзным. — Я так понял, сбор устроили в столовой. Через дверь — опасно. Даже если тихонечко ее приоткрыть, может кто-то неожиданно появиться. Вроде бы все там, в столовой. Но черт его знает. Или выйти решат. Что тогда? Бежать? Да и нас трое…

— Трое? — Переспросил Бернес. — Остальным ничего говорить не будем?

— Нет! — Категорично отрезал Подкидыш.

При этом он как-то быстро отвел взгляд, но, правда, тут же снова уставился на Марка. А я сразу вспомнил первый раз, когда мы заговорили про крысу. Именно Ванька собирался высказаться по поводу возможной кандидатуры стукача. Потом почему-то отказался на эту тему говорить. Тем не менее, была же у него версия…

— Втроем, ясный хрен… — Продолжил Подкидыш. — На кой черт нам толпа? Да и Старшо́го вспомни. Он — как цельное коровье стадо. Топает так, что на другом конце слышно. Не-е-е-е… Сами пойдем. А парням потом, если потребуется, расскажем… Вот думаю… С улицы надо. Столовая то у нас на первом этаже… Ага… А окна…

Подкидыш снова покрутился на месте, соображая, куда смотрят окна столовой.

— Акурат с противоположной стороны от входа… Случайно никто не увидит… Ну все! Сходится!

Мы с Бернесом переглянулись. Это было некое молчаливое совещание между нами двоими. И кстати, да. Разговор, приключившийся с Марком, словно объединил нас в тайное общество из двух человек. Бернес совершенно запросто, без лишних сомнений принял мое неозвученное вслух предложение быть командой.

Теоретически в словах Подкидыша есть здравое зерно. Очевидно происходит что-то важное и внеплановое. Связано ли это с теми событиями, которые сейчас творятся в руководстве НКВД? Не знаю. Но я, как никто, заинтересован в правде. Особенно из-за поведения Клячина. Он четко дал мне понять — спрячься. Исчезни из виду, чтоб не заметили. Кто? Тот самый дядька?

Да и насчёт сомнений Ваньки, будто всех детдомовцев готовят в резиденты, тоже согласен. Из Леньки, к примеру, его деревенское нутро ничем не выбьешь. Там не то, чтоб года не хватит. В десятилетие не уложиться. Какой, к чёртовой матери, из него разведчик…

— Идем! — Принял я решение и за себя, и за Бернеса. Конечно, не факт, что получится, но попробовать можно. Главное не попасться.

Именно по этой причине в данную минуту я, стоя полубоком и прижимаясь одним плечом к стене, балансировал на дубке́, который мы подкатили со стороны деревьев. Рядом, то же самое делал Подкидыш. Он периодически заваливался на меня, получал локтем в живот и снова отстранялся. Но ненадолго.

— Ни черта не слышно… — Прошипел Ванька мне в ухо. — Занавеска еще эта дурацкая. Сучий потрох… Понабрались барских замашек…

Тут Подкидыш был неправ. Шторы, висевшие в столовой, наоборот позволяли нам заглядывать внутрь через стекло, самим оставаясь незамеченными.

— А ты думал, как? Думал, специально для тебя пошире откроют? Или в рупор говорит станут?

Я посмотрел вперёд, где было еще одно окно столовой. Там замер Бернес. Его локация оказалась чуть более выгодной. Правда, Марку пришлось натурально показывать настоящие чудеса эквилибристики. И я впервые, наблюдая за его действиями, понял значение поговорки, талантливый человек талантлив во всем. Бернес умудрился забраться на узкий выступ, имеющийся на стене, который шел прямо от одного окна к другому. Более того, Марк на нем стоял. Как? Не знаю. Ширина выступа была не больше десяти сантиметров. А держаться вообще не за что. Просто стена и все.

Окно, возле которого он находился, располагалось ближе к той части столовой, где перед получекистами расхаживал мужик в шляпе. Бекетов замер чуть в стороне. Клячина я вообще не видел.

— Вот суки… — Снова прошептал в мой затылок Подкидыш.

К сожалению, дубок поблизости нашелся лишь один и мне приходилось терпеть Ванькино присутствие.

Честно говоря, во всем нашем мероприятии, я сильно надеялся на Марка.

Вся ситуация вызывала у меня сильное волнение. Вся. Вообще. От начала до конца. И мы с Подкидышем, раскорячившиеся на дубке́, и Бернес, который буквально приклеился к окну, и тот факт, что слышно не было ни черта.

Но больше всего нервировал мужик в шляпе. Он категорически не давал моей маятной душе покоя. Вернее, конечно, не он сам, на хер мне какие-то мужики в шляпах, а навязчивая мысль, где-то я его видел.

Черт… опять же неверно. Где — вполне понятно. В интернете. Лично мы с ним, конечно, в любом случае встречаться не могли. Думаю, в моем времени он уже помер давно. А знакомым этот тип кажется мне. Конкретно мне. Он не из воспоминаний деда. Да и во снах чего-то данный персонаж не припомню.

Впрочем, после рассказа Бернеса, будто по ночам беседы беседую сам с собой, я уже ни в чем не уверен. Есть весомое подозрение, что бо́льшую часть сноведений просто тупо забываю. Вернее, такое ощущение, будто мое сознание откладывает их в потаённый карманчик. Типа, не торопись, Алексей Реутов. Все по очереди, по порядку. Еще не время…

Я прищурился, пытаясь рассмотреть, изучить каждую деталь не только во внешности незнакомца, но и в его жестах. Легче не стало ни хрена. Вот прямо свербит от ощущения, что видел, а где — хоть убейся не соображу.

Может, по телеку… Может, в каком-то документальном фильме… Не знаю. Однако точно видел.

Я настолько зациклился на данной мыслишке, которая назойливо сверлила мой мозг, что даже не сильно уже пытался разобрать фразы, которые говорил этот товарищ. Но вот за ним самим наблюдал с маниакальным вниманием. Заодно старательно перетряхивал всю информацию, имеющуюся в моей голове. Точнее, в моих воспоминаниях. Именно в моих, настоящих.

Честно говоря, в первые минуты, когда началась вся эта суета, даже мелькнула идиотская версия, а не сам ли Берия, к примеру, пожаловал. Ну, потому что, кого ещё с таким трепетом, волнением и нервами могли ждать в школе? Однако, от данной кандидатуры на роль гостя пришлось отказаться. Вот прямо когда увидел, как мужик в шляпе, Бекетов и Клячин заходят в Большой дом, тогда и отказался.

Лаврентий Павлович, если верить информации, дошедшей до неблагодарных потомков, был не сильно высокого роста. По крайней мере мне всегда казалось именно так, когда я случайно встречал его фотки. Да и в фильмах Берию изображали крепким, невысоким кавказцем с легким акцентом. Плюс эти нелепые круглые очёчки… Нет. Сейчас передо мной был кто-то совершенно другой.

Высокий, статный, пожалуй, даже породистый. Явно не обычный работяга. И еще в нем имелось нечто особенное. Флёр несоветской действительности. Вот так, наверное. Он сильно напоминал манерой поведения Витцке. Сергея Витцке, естественно. Моего прадеда. Дипломат, что ли? Ну, странно тогда. На кой черт приглашать дипломата к получектстам? Хотя, это еще ладно. На кой черт скрывать от дипломата нас? Или… Или всё-таки дипломата прячут от детдомовцев…

— Гадский случай… — Тихо пробормотал я себе под нос.

А хотелось сказать другое. Хотелось сказать матом. Меня от всех этих загадок, сложных коллизий сюжета и всякой подобной херни реально уже тошнит.

— Чего там? Чего? — Моментально оживился маящийся Подкидыш.

— Ничего… Не слышно ничего. Вот что. — Отмахнулся я от Ваньки.

Этот человек в шляпе даже среди чекистов казался чем-то чужеродным. Ну, и очков тоже не было. Да и нос у дядьки вполне себе прямой. Дядька вообще, будто с картинки сошёл. Этакий Джеймс Бонд, но только наш, со штампом в виде серпа и молота.

На фоне слушателей школы… да и на фоне «воспитателей», мужик в шляпе напоминал столичного артиста, который приехал в колхозный клуб. Дело даже не в шмотках, хотя, это тоже. В бо́льшей мере сказывалось общее впечатление.

Судя по тому, как вдохновенно этот товарищ двигался вдоль рядов получекистов, которые сидели, открыв рты, причем, некоторые вполне даже буквально, он вещал будущим разведчикам нечто важное. Что? Хрен его знает. Форточка окна была закрыта неплотно, но со слышимостью все равно имелись серьёзные проблемы. Как там говорят в моем времени? Раньше делали на совесть? Может быть. Потому что сквозь старые рамы я не слышал практически ни хрена. Ну, и конечно, имелись еще внешние факторы.

За моей спиной, к примеру, бубнил Подкидыш. Тихо, но без перерыва. Его бубнеж сильно отвлекал.

Перед моим лицом висела чертова штора. Не прямо перед лицом, само собой. Нас с занавеской разделяло стекло. Естественно, никто не стал бы вешать шторы со стороны улицы. Но высунуться сильнее я не мог. Если чуть сдвинусь вперед, как раз моя физиономия окажется на виду у получекистов. То есть, мы, как бы, будем смотреть в одну сторону, на мужика, но если кто-нибудь из парней повернет голову, то ровнёхонько увидит меня, маячущего в окне.

А получекисты, все, без исключения, вызывают в моей душе большие сомнения в вопросе умственных способностей. Идиоты они. Вот как я их вижу. Даже те, которые вроде бы неплохие люди, один черт кажутся недалёкими. Возможно, виноваты стереотипы, сложившиеся в моей голове. Те самые стереотипы, которые породили современные фильмы, где разведчики отличаются гибким умом и весьма заметной сообразительностью. Не знаю. Не могу утверждать. Однако ни одного из получекистов, обучающихся в школе, действующим разведчиком я не вижу. Слишком уж какие-то прямолинейные.

Уверен, если хоть кто-то из этой братии запалит мою рожу, сто процентов сдаст.

А мужику в шляпе даже голову поворачивать не придётся, если выгляну сильнее. Я просто окажусь у него на виду.

— Бернес… Бернес… — Зашипел в который раз за моей спиной Подкидыш. Он, похоже, хотел лично учавствовать в процессе, однако я ему мешал, перекрывая видимость. — Что там? Что говорят?

Марк сделал жест рукой, еле заметный, но очень выразительно. Конечно, тут еще про использование среднего пальца не знают, однако смысл был приблизительно такой же. Бернес намекал Подкидышу, чтоб тот пошел на хрен со своими вопросами.

— И что говорят? Интересно, наверное…

— Да не слышно ни черта! Суки…

Я сначала даже не понял, с хрена ли у Ваньки вдруг начался диалог с кем-то посторонним. Ибо от меня никаких вопросов не поступало. Я упорно пялился на мужика в шляпе. Бернес тоже молчал.

Сказать честно, в первые минуты вообще не сообразил, что Подкидыш беседует не со мной. Привык к его бубнежу. Более того, он вдруг заговорил чуть громче того шепота, которым последние десять минут исходился, будто собака слюной.

Просто я слишком сосредоточился на происходящем в столовой и тупо не обратил внимания, что Подкидышу задали вопрос, который я так-то тоже слышал. А Подкидыш на него так-то ответил.

Варианта два: либо с ума сошли мы оба, и я, и Ванька. Либо… Либо нас таки зажопили.

Уже в следующую секунду послышалось отчетливое:

— Млять…

И сказано это было Подкидышем. Сказано с такой интонацией, что вариант с обоюдным сумасшествием отпал, а вот предположение насчёт «зажопили» из догадки в один момент превратилось в утверждение.

Я резко обернулся. Ванька тоже стоял теперь полубоком и таращился… на Клячина.

На довольного Клячина, который с усмешкой наблюдал за нашими акробатическими этюдами на бревне.

Подкидыш медленно опустил одну ногу на землю, потом вторую, но осуществить задумку не успел. Она, его задумка, была в принципе самой логичной в данной ситуации. Ванька хотел смыться. Сбежать. Хрен там. Это же Клячин.

Подкидыш не успел и шага сделать, как его в один момент сгребли за шиворот и дёрнули в сторону, оттаскивая от дубка.

Я, в отличие от детдомовца, торопиться не стал. По одной единственной причине. Знаю хорошо Клячина. Раз уж он поймал нас на месте преступления, лучше даже не пытаться соскочить. Все равно не даст. Или наоборот. Даст, но мандюлей.

— И как это понимать? — Николай Николаевич, словно ничего не происходит, продолжал скалиться, разглядывая меня с любопытством.

Меня, не Подкидыша. Впрочем, в сторону Бернеса он тоже не смотрел. Хотя и Марк не обращал ни малейшего внимания на нашу возню. Детдомовец буквально распластался по стене, припав к ней всем телом, и при этом подвинулся к окну настолько близко, что ему, как раз, похоже, было слышно, о чем идет речь в столовой. Иначе, с хрена он даже не дёрнулся, когда Клячин заговорил с нами.

— Марк… — Позвал я тихо Бернеса. Совсем тихо.

— Да отгребитесь вы уже. Дайте вникнуть. — Бернес отмахнулся. — Треплетесь и треплетесь. Ждете пока нас поймают?

— Уже. — Хмуро буркнул Подкидыш. — Уже поймали…

Его Клячин по-прежнему держал за шиворот и отпускать явно не собирался.

Бернес медленно отодвинулся от окна, потом так же медленно повернул голову в нашу сторону.

— А я смотрю, кому-то сильно не терпится получить по башке… А-а-а-а-а… Нет. Кому-то не терпится вообще остаться без башки. — Клячин достаточно ощутимо тряхнул Подкидыша. У того даже зубы громко стукнули друг о друга.

— Николай Николаевич… — Начал было я, хотя чего начал, сам не знаю. Ни одного подходящего ситуации отмаза в голове не было. Как тут отмажешься? Мы просто в наглую стоим и подсматриваем. Некоторые, особо одарённые, еще и подслушивают.

— Вы, двое… — Клячин снова тряхнул Подкидыша, а в Бернеса, распластавшегося по стене, даже ткнул пальцем. — Быстро, очень быстро исчезли с моих глаз. На счет три, чтоб я никого тут кроме Реутова не видел. Раз…

Собственно говоря, продолжать Клячину даже не пришлось. Мои товарищи рванули с такой фантастической скоростью, позавидовать можно. Причем, Подкидыш сделал это с места, словно профессиональный спринтер, пользуясь тем, что Николай Николаевич выпустил его воротник из сжатого кулака. А Бернес вообще совершил какой-то удивительный кульбит, приземлившись на ноги абсолютно бесшумно. Клячин даже удивлённо поднял брови при виде столь неординарного номера. И вот уже после кульбита Марк в одну секунду догнал Ваньку. Даже, по-моему, обогнал. Я глазом не успел моргнуть, как они оба исчезли за углом корпуса.

Ну… Что хочу сказать… Все-таки Клячин производит неизгладимое впечатление на людей. Это точно. Ни Марку, ни Ваньке не пришло в голову не то, чтоб спорить с ним, как с Шипко, они оба звука не издали в ответ на приказ Николая Николаевича исчезнуть.

— Ты дурной? — Клячин, проводив детдомовцев взглядом, снова посмотрел на меня. — Я же показал тебе, тихо. Показал, мол, уйди, не маяч. А ты не нашел ничего лучше, как притащить этих оболтусов сюда, чтобы… Чтобы что? Ну, ладно эти…

Чекист махнул в сторону, куда убежали Бернес и Подкидыш.

— С них спроса нет. Знаешь, почему? Потому что ума нет…

— Да хрен вы угадали. — Ляпнул вдруг я вслух. — Они в сто раз умнее всех ваших слушателей этой чудо-школы вместе взятых. Ясно? Я в разведку только с ними и пошел бы.

Вообще, не собирался говорить ничего подобного. Но…

Если бы Клячин реально был зол или, к примеру, имел планы, подразумевающие что-то плохое для меня, он вел бы себя иначе. А тут вроде бы ругает, но с другой стороны, я знаю, как он бесится по-настоящему. Это — первое.

Второе — утомился я. Вот честное слово, утомился. Мне еще столько до хрена предстоит сделать. Между прочим, от этого «сделать» зависит, можно сказать, судьба страны. А я тут с товарищами чекистами вожусь. Или они со мной. По хрену. С любой стороны — срань получается. Ежовы, Бекетовы, Берии, еще хрен знает кто. Зачем мне вообще все это?

Нет бы, уже реально кто-то помог. Искренне помог, по-настоящему. Или хотя бы не мешали. А то, ты погляди… Показал он мне. Я тоже могу показать. Такое показать, что вряд ли Клячину понравится.

— Ты совсем охамел? — Ласково поинтересовался чекист.

— Нет, не охамел. Но почему вы этих парней считаете дураками? Кто вам сказал, будто они глупее ваших… — Я махнул рукой с сторону окна, за которым полным ходом шла непонятная встреча с еще более непонятным товарищем.

— Точно идиот… — Клячин вдруг резко шагнул ко мне, схватил меня за локоть и потащил в сторону от корпуса. — Ты чего разорался под окнами, не пойму? Чтоб наверняка тебя услышали? Тебе не надо видеть Павла Анатольевича! Никому из вас его видеть не надо. А тебе — особенно. И уж тем более, товарищу Бекетову не надо знать, что ты видел.

— Павла Анатольевича? — Я топал следом за Клячиным. Не сопротивлялся.

Вернее, как топал? Почти бежал. Потому что сам чекист двигался быстро. И меня, соответственно, тянул за собой тоже быстро. К тому же, теперь мозг вообще пришел в состояние хаотичного броуновского движения. Пытался сообразить, что, твою мать, за Павел Анатольевич? Не знаю я никаких Павлов, тем более Анатольевичей… А, судя по суете вокруг него, знать должен. Он, скорее всего, важный товарищ.

— Да. Недавно вернулся. Ты понимаешь, что это за человек? Ладно, много не знаешь. Никто много не знает, кроме тех, кому положено. Но…

— Издеваетесь? — Я перебил Клячина.

Потом резко остановился и со всей силы дёрнул руку. Свою. Чтоб освободиться от хватки чекиста. Клячин из-за моих решительных действий так обалдел, что это даже не вызывало затруднений. Он просто разжал пальцы, глядя на меня с неким офигиванием. Ясное дело. Я ведь на протяжении долгого времени строил из себя безобидного дурачка, а тут вдруг такой поворот.

— Откуда мне его знать? Ну, логику то включите. В жизни его никогда не видел.

— Не понял… — Чекист посмотрел в сторону корпуса, убеждаясь, что мы отошли, а точнее отбежали, на приличное расстояние. — Лично не встречался, это, да. Но тебе неужели отец про него никогда не рассказывал? И фотографий не показывал? Но как же тогда… Шифр. Быть того не может… Ах, да… Твоя память… Подожди…

Клячин уставился на меня с подозрением. Даже прищурился, словно пытался разглядеть на моем лице не́что важное. Я прямо каждой частичкой тела ощутил, не верит он мне. Как пить дать, не верит.

— Хочешь сказать, ты действительно не помнишь ничего? — Голос чекиста стал максимально напряжённым.

Вот тут я немного занервничал. То есть, нервничать я начал еще в тот момент, когда увидел Клячина. Просто это больше было похоже на раздражение. А сейчас появилось настоящее волнение.

Потому что интонация Клячина очень непрозрачно намекала, в мое беспамятство он не особо верит. А как так? Если все это время чекист слушал байки о внезапной амнезии, кивал головой и вообще никак не демонстрировал сомнений. Даже подыгрывал. И ни разу, вообще ни разу не показал вида, будто видит, понимает мою ложь. Получается, врал?

— Да… Башку же отбили. Забыли? — Ответил я Клячину настороженно. — А вы почему так странно смотрите и так странно говорите?

— Вот гадство… — Николай Николаевич покачал головой. Мой вопрос он проигнорировал. И вообще, стал каким-то пугающе задумчивым. — Я то считал ты так, дурку́ешь. Специально байки рассказываешь. Чтоб себя защитить. Или, просто-напросто, забыл лишь часть. Но никак не всё. Павел Анатольевич в Особом отделе служил. В то же время, что и твой отец… Год это был 1921…

— Слушайте, даже если и так, мне его откуда знать?

Я быстренько прикинул в голове даты. Ну, да. Все верно. Дед только родился. Так, получается. Или должен был родиться.

— Он шифровальщиком был. Как твой отец. — Снова повторил Клячин.

— Да что вы прицепились то. Одно по одному. Мой отец, мой отец… Этот Павел… черт, как его там… Он что, в Берлин к нам приезжал? Или чего? Почему я должен его знать?

— А ну-ка… Парень… Идём поговорим. Только теперь серьёзно. По-мужски…

Клячин снова схватил меня за руку и потащил куда-то в сторону деревьев. А мне очень, очень, очень сильно не хотелось ни к деревьям, ни уж тем более говорить с Клячиным. Особенно по-мужски…

— Ну, как? — Подкидыш протяжно шмыгнул носом, а потом тыльной стороной ладони почесал его.

Немного подумал, подошел к окну, приоткрыл створку и с громким звуком высморкался через подоконник. Прогресс, однако. Пару недель назад он не стал бы так заморачиваться. В лучшем случае воспользовался бы шторой. Все-таки не зря Шипко с пеной у рта обещает превратить детдомовцев из «чертей» в приличных граждан Советского общества. У него это даже, походу, получается.

— Что нам будет? Просто накажут или… — Ванька замолчал, выдерживая трагичную паузу.

— Чего «или»? Не пойму… Говори нормально! Что за шарады? — Я еще пребывал под впечатлением от разговора с Клячиным и слегка приту́пливал. Мысли активно крутились в стороне, очень далекой от Школы.

— Ну, может нас уже того… — Подкидыш резко дернул головой в сторону, а затем провел ногтем большого пальца по шее, намекая то ли на вскрытое горло, то ли на преждевременную кончину вообще в принципе.

— Не каркай… — Хмуро осадил его Бернес.

— Да чего не каркай то? Нас этот товарищ старший лейтенант на месте преступления зажопил. Ты же сам знаешь, с легавыми ничего хорошо не бывает. Им только повод дай, сразу на тебя все грехи повесят. Сейчас вон как пришьют нам предательство и шпионаж в пользу врагов Советского Союза. И что тогда? — Ванька тяжело вздохнул, всем своим видом демонстрируя, что ни предателем, ни вражеским шпионом он быть не хочет.

— Ты дурак? — Спокойно поинтересовался у него Бернес. — Ну, какой, к черту, шпионаж? На тебя ни один враг всерьез не посмотрит. По твоему лицу сразу поймёт, тебе не то, чтоб секретное дело, тебе мешок дерьма доверить нельзя. Ты даже его ухитришься своровать, а потом загнать кому-нибудь под видом золота.

— Ага! Ты вон, этим поди объясни… Знаю, как у них все работает. Скажут, мол, они там государственные тайны обсуждали, а мы подслушали. Я легавым не верю… — Подкидыш сложил губы трубочкой, а затем поюнул так же смачно, как недавно высморкался. Он снова, кстати, сделал это в открытое окно. Удивительный уровень культурного поведения для Ваньки.

— Они не легавые… — Поправил товарища Бернес. — Вернее, не совсем легавые. Да захлопни окошко-то! Хочешь, чтоб нас кто-то заметил? Не тепло ни разу. Околел уже из-за тебя. То плюешь, то харка́ешь. Потерпеть, что ли, не в моготу. Нашелся, млять, верблюд.

Я с удивлением посмотрел на Бернеса. Просто от него матерные выражения звучат не часто.

Подкидыш хмыкнул, но просьбу товарища выполнил. Правда, в свойственной себе манере, с недовольным видом и комментариями, как его все задолбали.

Марк сидел на одной из кроватей и периодически косился в мою сторону с выражением напряжённого ожидания. Между прочим, мне еще пришлось побегать, чтоб разыскать эту парочку долбаных конспираторов. Когда мы с Клячиным разошлись с разные стороны, я сначала бросился в Большой дом. Однако ни Подкидыша, ни Бернеса там не нашел. Остальные детдомовцы послушно сидели в своих комнатах и ничем помочь мне не могли. Ленька пытался увязаться за мной на поиски пропавших товарищей, но я, естественно, велел ему оставаться на месте и не мешаться под ногами.

Грешным делом даже подумал, а вдруг Ванька подбил Марка сбежать. Мало ли. Испугались оба наказания от Клячина, да и смылись. Потом решил, нет. Бернес никогда не подпишется на такое, ибо он точно не идиот. А вот уже после предположения о побеге сообразил, где именно эти двое могли заныкаться от посторонних глаз.

Нашел я товарищей в том самом бараке, где мы провели первые недели своей жизни, когда приехали в школу. Пацаны почти час ждали меня там, пока я вел настоящие мужские разговоры с Клячиным. Детдомовцы просто здраво рассудили, что в бараке их никто искать не будет. И, кстати, оказались правы. Впрочем, нас всех троих никто и нигде не искал.

Получекисты вместе с полноценными чекистами по-прежнему сидели в столовой. Не знаю, о чем с ними так долго беседовал этот Павел Анатольевич. Видимо, вдохновлял на будущие свершения во имя Родины. Потому что теперь, кем является сам Павел Анатольевич, я знал. Благодаря Клячину, конечно. Николай Николаевич просто назвал фамилию мужика в шляпе и все сразу встало на свои места. Сказать честно, пребывал от полученной информации в странном состоянии. Это была специфическая смесь уважения, восхищения и любопытства. Впрочем имелось еще одно чувство — досада. Но про досаду позже. Остановимся на первых трех эмоциях.

Павел Анатольевич оказался тем самым Судоплатовым, которого якобы позже назовут «Волкодавом Сталина». Говорю «якобы», потому как не знаю, насколько это правдивый вариант развития событий.

Почерпнул я данную информацию в документальном фильме, который овершенно случайно увидел по телеку. Это, помнится, была какая-то хреновая ночь. Спалось плохо и я от нечего делать переключал каналы. Просто тупо гонял их по кругу.

Остановился именно на том, где показывали и рассказывали историю Судоплатова, чисто потому, что в момент, когда я включил канал, голос за кадром как раз посвещал зрителей в детали убийства Троцкого. Почему-то меня это заинтересовало. По школьной программе помнил, что бывшего соратника Владимира Ильича достали аж в в Латинской Америке. Только по данной причине у меня приключился приступ любопытства. Как? Как они это сделали? Вот что я подумал в тот момент, и решил посмотреть фильм до конца.

Серьезный мужчина, ведущий проекта, вдохновенно рассказывал про ликвидацию Льва Троцкого. Так вдохновенно, будто это было лично его заслугой. Будто это лично он, в прошлом грохнул одного из всадников октябрьской революции.

— Сталин обосновал поручение тем, что Троцкий разлагает мировое коммунистическое движение и потому накануне войны стал опасен. В качестве «подходящего и надежного человека» Судоплатов вытащил из мясорубки своего старого соратника и друга Наума Эйтингона, за которым НКВД начал охоту, как только тот вернулся с задания из Парижа. Эйтингон знал испанский язык, а опыта тайных операций у него было побольше, чем у Судоплатова. Вдвоем они разработали и осуществили план убийства Троцкого…

— Да, конечно… — Заявил я телевизору. — Какое там мировое движение… Откуда ему взяться… Убрали просто человечка за ненадобностью, да и все. Много знал человечек.

— Однако, прежде, чем поручить Судоплатову столь серьёзное дело, Сталин испытал его профессионализм в другом важном вопросе. — Сообщил мне с экрана усатый дядька. Причем, смотрел он прямо в мои глаза. Доверительно так смотрел. Будто мы вдвоем разговариваем. — За несколько лет до этого Судоплатов получил предложение стать разведчиком-нелегалом в Германии. Язык, которого Судоплатов совсем не знал, он выучил за восемь месяцев. Практиковался дома, разговаривая с женой исключительно на немецком. Перед ответственной командировкой Судоплатов освоил основы рукопашного боя и научился стрелять из разных видов оружия. Главной целью разведчика был его давний противник, который к тому времени стал главой Организации украинских националистов, осел в Германии и свел тесную дружбу с Гитлером. Вопрос ликвидации данного человека был важный, но достаточно сложный.

— Ого… Не искали тогда простых путей, однако… — Согласился я с ведущим проекта. — А ты погляди на этого Судоплатова… И язык он выучил на «раз». И рукопашный бой изучил прямо перед поездкой… Ну! Покажите этого гения.

Словно в ответ на мою фразу, на экране появилась черно-белая фотография. Вот тогда то я и увидел легендарного разведчика. Не просто увидел, а очень хорошо запомнил. Лупился на его подозрительно благородную физиономию слишком внимательно. Пытался понять, что за вундеркинд сидит в простом советском человеке, который оказался в итоге не совсем уже простым. Человек имею в виду.

В общем, когда фильм закончился, стало понятно, я настолько сильно увлекся историей разведчика, что все время, пока смотрел сюжет, как последний идиот разговаривал с телевизором. Говорю же, то ли день был хреновый, то ли ночь тяжёлая. Не помню уже. Скорее всего, просто маялся с дикого бодуна.

— Реутов, ты правда, не молчи! — Марк резко вскочил с кровати и подошел совсем близко ко мне. Положил руку на плечо.

Бернес, в отличие от Ваньки выглядел более спокойным, но я точно знаю, это — показуха. Просто Подкидыш ведёт себя, как ему в голову долбанёт, а Бернес старается обычно виду не показывать, даже если его что-то сильно парит. Не любит Бернес демонстрировать настоящие эмоции.

— Слушай… — Я посмотрел на Марка. — Ты же у того окна стоял, которое ближе всего было к мужику в шляпе. Скажи, о чем он говорил. Слышал что-нибудь? Хоть что-то?

Я решил не называть фамилий и имен в присутствии детдомовцев. Потому что разговор с Клячиным стал подтверждением всех существующих опасений и пока что в моей голове был сумбур.

— Так… Сейчас… — Марк зажмурился, помолчал буквально секунду, а потом залпом выдал. — Разведчик, шпион, тайный агент, спецслужбист — это всегда обманщик, жулик, актер. Вам предстоит годами делать вид, что дружишь с человеком, которого собираешься убить, причем так, что тот считает тебя самым близким и надежным другом. Всегда, постоянно, ежечасно, ежеминутно выдавать себя за кого-то другого, мыслить как этот другой, вообще забыть родной язык и самого себя. Не иметь друзей и привязанностей. Никогда не говорить правды. Или подозревать в каждом встречном агента контрразведки, или видеть в нем объект для вербовки. Использовать женщин только как инструмент для проникновения к секретам. Стрелять из-за угла в спину и оставлять жертве заряженную бомбу, бесследно исчезая за 10 минут до взрыва…

Бернес резко замолчал, открыл глаза и уставился на меня.

— Потом он начал говорить тише и я уже плохо разбирал слова. — Добавил Марк.

— Хере се… — Подкидыш приствистнул, — Вот это у тебя память, скрипач…

— Не просто так они его позвали… — Пробормотал я, пытаясь сложить в одну картину все, что роилось в моей голове. — Не просто так… Слушайте, очень скоро, вот прямо совсем скоро, почти на днях, грядут некоторые перемены. Нынешнего наркома НКВД сменят на Берию…

— Да ладно! — Подкидыш хохотнул и хлопнул себя ладонями по покам. — Ежову пришел конец? Вот это номер. Погоди…

Ванька замолчал, почесал затылок, а потом поинтересовался.

— Нам то что с того?

— Вам — ничего, а для меня это — шанс попасть в кое-какое место… И вот что, парни… Сейчас я расскажу вам нечто очень важное. Очень! Только вам двоим. Больше вообще никому знать этого не надо. Ясно?

— Вполне. — Кивнул Бернес. — Это касается нашего с тобой прошлого разговора?

— Ой, ты погляди, что делается… — Подкидыш скривился. — У них тут уже, оказывается, секретные разговоры всякие случаются.

— Ты волну не гони. — Я подошел к кровати, сел на нее, а затем кивнул пацанам в сторону других коек. — Присядьте. Думаю, наша беседа вас сильно удивит.

Сложность заключалась только в том, что мне надо было преподнести пацанам историю так, чтоб не касаться слишком скользких тем. Которых, кстати, до фига и больше.

Потому что проблематично будет объяснить, откуда, к примеру, у меня есть чёткое понимание о грядущей войне. Особенно, откуда я знаю точную дату ее начала.

Ну, и насчет проблем с памятью еще имеются препоны. Тоже не особо тут развернешься. Говорит Бернесу и Подкидышу, что я ни черта не знаю, ну, или почти ни черта, лучше не стоит. Да, этим двоим я, пожалуй, на сегодняшний день доверяю больше, чем остальным. И помощь мне действительно понадобится. С чекистами в этом плане каши вообще не сваришь. Кого не возьми, любой может слить влегкую.

Детдомовцы в мой план гораздо лучше встанут. Но некоторые моменты хотелось бы утаить. Думаю, так будет правильно.

По сути, что самое главное? Возможность попасть в Берлин в роли резидентов. Все. А что там и как было с документами или другими тайнами, пацанам вообще ни к чему. Только если в очень общих чертах.

Соответственно я сделал упор на прошлое деда, которое видел во снах. На историю семьи. Тем более, теперь, после разговора с Клячиным, пазл, что говорится, сложился. Хотя бы в тех вопросах, которые касались Бекетова.

Я, честно говоря, даже не думал, что Николай Николаевич настолько откровенно вывалит все детали. Правда, подозреваю, причиной этой откровенности было желание вылить порцию дерьмеца на товарища старшего майора госбезопасности.

— Алексей, то, что ты сейчас услышишь, должно остаться между нами. Я по-хорошему не имею права тебе это рассказывать. — Начал чекист, как только мы оказались на приличном расстоянии от Большого дома. — Давай сначала о тебе…

— Давайте. — Согласился я, а потом еще кивнул, для подтверждения своей готовности услышать, наконец, правду. Честно говоря, даже немного волнительно стало. Неужели что-то прояснится.

— Твой отец, как ты знаешь… погоди… — Клячин на секунду завис, уставившись мне в глаза, — Про отца ты ведь помнишь?

— Ну… — Я неопределенно пожал плечами. — Хоть что-то помню. Да и товарищ Бекетов немного рассказывал.

— Ясно… — Клячин поджал губы, помолчал буквально секунду, но потом решительно продолжил, — Ладно. Давай с начала. Твой отец и товарищ Бекетов учились и росли вместе, можно сказать. Там какая-то семейная история. Она не столь важна. И хорошими приятелями они действительно считались. До определенного момента. Пока Витцке Сергей не познакомился с девушкой Мариной. Она была из дворянской семьи. Но сильно увлекалась идеями о грядущих переменах в стране. Собственно говоря, на этой общности интересов они и сошлись. Сергей вместе со своим другом Игорем Бекетовым в то время как раз были активистами студенческого движения. Проблемой стал тот факт, что симпатию к новой знакомой проявили они оба. А вот Марина выбрала твоего отца. Игорь решил, будто в том виноват его друг и затаил злобу…

Клячин замолчал, вопросительно глядя на меня. Видимо, с моей стороны требовались какие-то комментарии. Или ожидалась какая-то реакция. А я как бы ничего пока сказать не мог, потому что ничего пока путного не услышал.

Конечно, история личной жизни прадеда очень интересная, но совершенно ненужная. С моей точки зрения. Я бы хотел, чтоб Клячин перешёл к более конкретным моментам, связанным с Берлином, документами, переданными отцу, и всей вот этой лабудой. Задница у Бекетова явно не от любви пригорает. Вся суета конкретно из-за тайника прадеда. Что-то он там серьёзное припрятал помимо денег.

— Очень интересно… — Поддакнул я чекисту. С намёком поддакнул. Мол, ускоряйтесь, Николай Николаевич. Ускоряйтесь! А то мы до ночи тут несчастную любовь Бекетова обсуждать будем.

— Да… Так вот, если опустить подробности, то Игорь Бекетов затаил обиду на бывшего товарища. Потом, как ты понимаешь, была революция и сложный период. Колчак, Деникин, шушера всякая полезла. Дороги Бекетова и Витцке разошлись. Твой отец как раз в то время служил в Особом отделе, где и познакомился с Павлом Судоплатовым. Уж не знаю, насколько они были дружны, но подозреваю, что весьма. Оба они занимались шифрами. Интереса ради придумывали различные сложно читаемые комбинации. Казалось бы, мелочь. Но именно она, эта мелочь, сыграет потом важную роль. Так вот… Витцке спустя некоторое время, пошел по дипломатической линии. А Павел… ну, ты уже понял, по какой линии пошел Павел.

Я хотел, конечно, сыронизировать, что Павел, может и по лини пошел. А вот Витцке — по женскому половому органу. Вернее, его жизнь. Но промолчал. В конце концов, о прадеде речь идёт. Надо как-то уважительнее, что ли.

— В общем, перейдём теперь к самой главной части. — Клячин кивнул, соглашаясь сам с собой. — Витцке несколько лет провёл в Берлине. Работал в нашем торговом представительстве. Но на самом деле это было лишь прикрытие. В то время в Европе создавалась мощная агентурная сеть. Проводились масштабные операции. Отец твой вкладывал очень много в общее дело. Встречался с людьми, договаривался, подкупал. Хотя, знаешь, многие соглашались на помощь и сотрудничество вовсе даже не из-за денег. Идея мировой революции вдохновляла их. Сложности начались через некоторое время после смерти Владимира Ильича…

Клячин тяжело вздохнул и нахмурился. Судя по напряжённому лицу, он соображал, как бы рассказать мне о закулисной борьбе партийной верхушки, не обсирая эту верхушку. Ибо говорить все откровенно, в лоб — рискованно. А ну как я пойду да и донесу на Клячина. Так, мол, и так. Ходит тут товарищ старший лейтенант госбезопасности и разговоры ведет подозрительные.

Николаю Николаевичу невдомёк же, что я и без его повествования немного о том периоде знаю. В школу ходили, историю учили. Грызня там началась. Вот что.

— Вы не бойтесь. Я вполне понимаю, о чем идёт речь. Может, без деталей. Откуда нам, простым людям, знать детали? Но общая картина ясна. — Пришлось немного подтолкнуть чекиста, чтоб не маялся.

— А-а-а-а-а… Ну, хорошо. — Клячин посмотрел на меня внимательно. Его будто что-то удивило в моих словах. Но заострять внимание он не стал. — Тогда давай к главному. Твоему отцу в Берлин были переданы некоторые документы. Там — информация о первых людях партии и страны. В частности, о Берии Лаврентии Павловиче, о Ягоде… Ну, тому то уже все равно… О товарище… Да много о ком. В определенный период эта информацию собирал…

Чекист нахмурился, потом оглянулся по сторонам, проверяя, нет ли случайных свидетелей. Если он продолжит вот так дергаться, я, наверное, уже сам ему половину расскажу. По крайней мере про всех этих товарищей, которые друг другу стали не товарищи.

— Троцкий. — Тихо выдал, наконец, Клячин. Фамилию он произнёс с такой интонацией, будто речь шла о Том-кого-нельзя-назвать. Просто какой-то Волант- Де-Морт Советского Союза. Хотя, с другой стороны, сейчас, наверное, так и есть — Товарищ Троцкий в тех обстоятельствах, который сложились, решил предпринять некоторые меры. В общем, документы через надёжного человека отправили твоему отцу вместе с деньгами. Нельзя, было их оставлять в Советском Союзе. Опасно. Сергей позаботился о сохранности и первого, и второго. Доподлинно известно, что он спрятал их либо в один из Швейцарских банков, либо…

Клячин развёл руками в стороны.

— Либо где-то рядом. Но совершенно непонятно, где. Это — предыстория.

Я чуть не выматерился. Честное слово. То есть все это время мы, блин, обсуждали предысторию. Так когда же начнется основная часть?

— Твоему отцу надо было вернуться в Советский Союз. Его отозвали. Вот только, видишь ли… Сергей не знал, что все это не просто так. На него уже поступил донос. И чтоб ты понимал, доносчиком был товарищ Бекетов. Конечно, не открыто. Анонимное письмо с указанием некоторых фактов. Семью Витцке отозвали специально. Заведомо планируя арест.

— Подождите… — Я перебил Клячина, потому что в данной части рассказа логика немного давала сбой. — Зачем это было нужно Игорю Ивановичу? Пусть он тоже значится в документах. Так наоборот получается. Они ему нужны, документы. Отец ведь не потащил бумаги с собой.

— Ты знаешь… — Чекист отвёл взгляд, уставившись куда-то поверх моего плеча, в невидимую точку. — С одной стороны, как бы это ни было смешно, он действительно не мог забыть твою мать. Думал, уберет с дороги соперника, явится спасителем, вытащит ее на свободу… Ну, ты понял. Не маленький уже. Здесь, наверное, сыграло все вместе. План был достаточно прост. Товарищ Бекетов узнал о том, куда именно отправили и документы, и деньги. Не спрашивай, как. Не самая приятная история. Но в Берлине до Витцке ему было не добраться. Соответственно, Сергей приехал в Москву. Его арестовали буквально сразу. Потом отправились за твоей матерью. Товарищ Бекетов был уверен, она должна знать информацию. Но… Марина Леонидовна покончила с собой, желая избежать тяжёлой участи…

Клячин замолчал. Я тоже не говорил ни слова. Разница была лишь в том, что чекист выдерживал паузу, позволяя мне проникнуться ситуацией. А я точно знал, как все было на самом деле.

Брехня! Она не кончала там ничего. Ее просто убили. Случайно? Возможно. Но тот, первый сон, я помню до мелочей. Сто процентов, когда прабабку выносили из квартиры, она уже была мертва.

— И все же не понимаю… — Медленно произнёс я.

Николай Николаевич посмотрел на меня вопросительно.

— При чем тут Судоплатов?

Если чекист и удивился моему вопросу, вида он не показал. Неверное, в его понимании, меня сейчас должны волновать родители и вся вот эта тема. А я сразу перескочил на левого человека.

— Отец твой использовал шифр, который они придумали с Павлом. Вернее, он использовал систему, которую они придумали. Это единственное, что перед смертью у него… — Клячин осекся и замолчал. В который раз.

Видимо, подразумевалось, что это единственная информация, полученняя у прадеда под пытками. Иначе с чего бы Николаю Николаевичу мяться и подбирать слова.

— Тот шифр, который придумал отец, могу знать я? Шифр, который приведёт к его тайнику? — Пришлось снова мотивировать чекиста.

Он считает, наверное, не стоит сыну рубить правду-матку о смерти родителей. Поэтому говорит обо всем обтекаемо. Странная чувствительность для Клячина…

— Верно. Но ещё, товарищ Бекетов уверен, будто все это связано с Павлом. Просто так ребенку, а ты был ребёнком, в голову шифр не вобьешь. То есть, Сергей должен был привязать ключ к персоне того, кто наверняка может разобраться. Скорее всего, тебя он заставил выучить некоторые фразы или, может, слова. Но Сергей должен был показать фото Судопоптова тебе. Непременно должен.

— Не сходится. — Сказал я в ответ Клячину. А потом посмотрел чекисту прямо в глаза. Конкретно посмотрел. Со значением. — Зачем отцу вообще это надо было? Не сходится, Николай Николаевич. Он поехал на Родину, не зная, что это дорога в один конец. Что-то Вы не договариваете.

Мы с папой сидим в его кабинете. За окном темно. Время близится к ночи. Папа устроился в большом кресле-качалке. Я — возле его ног. Мне так нравится, сидеть возле папы, который держит на коленях раскрытую книгу. Папа читает сказки, я смотрю на огонь в камине и представляю все, что описано на страницах книжки. Хорошо, что у нас есть камин. Сейчас еще не очень холодно, но папа все равно его разжигает. Это наша традиция. Особенно в последнее время.

Неожиданно папа вдруг замолкает. Прямо на полуслове. На самом интересном месте. Там как раз Гретель вспоминает про хлебные крошки и я надеюсь такая уловка поможет им с братом выбраться из леса. Хотя, знаю, что крошки давно склевали птицы. Эта сказка мне знакома, она одна из самых любимых. Умные дети все равно в итоге придумали, как справиться со злой колдуньей, заманившей их в пряничный домик. Потому что добро всегда побеждает. Но… Почему сказка остановилась?

Я поднимаю голову и с удивлением смотрю на папу. Его взгляд очень задумчивый. Он тоже заворожен огнем в камине, но как-то иначе, чем я. Папа точно не думает о сказках.

— Алеша… Помнишь, мы ходили с тобой в банк, а потом кушали венские вафли? Была прекрасная погода. Помнишь? Мы весь день провели вместе. Редко такая возможность выпадает.

— Помню. Там еще был этот русский… Леонид. А ты в банк потом уходил. Тебя позвал дяденька со смешными усами. Рихтер, кажется. А потом еще ты получил в подарок часы. А я…

— Да, да, да… все верно, Алеша. — Перебивает меня папа. Мне становится немножко обидно. Я ведь хотел показать, какая хорошая у меня память. — Так вот… давай это будет наша тайна. И еще… помнишь я попросил тебя, когда мы были в банке, нарисовать рисунок. Попросил, чтоб ты изобразил что-нибудь из своих любимых сказок. А ты нарисовал пряничный домик злой колдуньи. Тебе еще принесли карандаши, бумагу…

— Помню. Ты хвалил меня. Только добавил к моему рисунку смешные завитушки и черточки. А мне велел очень хорошо запомнить и рисунок, и значки. Ты сказал, будто это загадка.

— Все верно… — Папа по-прежнему не отрывает взгляд от огня. — Так вот… Это тоже часть нашего секрета. Хорошо?

— Хорошо. — Я важно киваю.

Мне нравится, что у нас с папой есть секреты. Это значит, я уже взрослый. Он доверяет мне. Правда, не совсем понимаю, кому может понадобиться такой секрет. Всего лишь рисунок и загадка из папиных завитушек. Однако, если папа говорит, будто такое может быть, ему надо верить. Папа никогда не лжет.

— Но ты обещал мне рассказать смысл. — Я вдруг вспоминаю, папа так и не объяснил, что означала та загадка.

— Обещал. Но когда придет время. А сейчас, боюсь, времени уже нет. — Папа, наконец, отрывается от огня и смотрит прямо мне в глаза. Я сижу, задрав голову, поэтому вижу папу будто перевернутым. У него сначала сверху идёт подбородок, потом рот, потом нос. — Запомни, что бы не происходило, никогда никому не рассказывай о том случае. Понимаешь? Но…

Папа замолкает, закрывает книгу и встает с кресла. Затем подходит к полкам, на которых стоят другие книги. Много книг. Папа говорит, что любой человек должен читать. Чем больше, тем лучше. Вытаскивает одну и достаёт оттуда спрятанную между страниц фотографию.

— Алеша, подойди. — Говорит он мне.

Я вскакиваю на ноги, подбегаю к папе. Мне ужасно интересно, что же он хочет показать. Я чувствую себя причастным к тайне и мне от этого очень здорово. Будто выпил лимонада, который смешно щекочет нос.

— Смотри. Здесь я и мой товарищ. Его зовут Павел. Сейчас он…

Папа снова замолкает. Мне кажется, ему сложно говорить. Я не понимаю, почему. Все ведь так хорошо. Сегодня день был просто замечательный. Мы снова много гуляли. Мы вообще в последнее время много гуляем. Но папа будто душит в себе что-то. Он так произносит слова, словно ему больно. А я знаю, что это не так. У папы ничего не болит. Вот он, стоит. Как всегда уверенный и сильный.

— В общем, сейчас он далеко. Но… запомни, пожалуйста, Павел честный человек. Я доверяю ему, как себе. Так вот… Единственный, кому ты можешь рассказать эту историю, про поход в банк, про часы, про рисунок, это Павел. Мы служили вместе. Скорее всего… — Папа громко сглатывает слюну. Я знаю его эту привычку. Обычно он так делает, если волнуется. — Скорее всего вы встретитесь достаточно скоро. Через несколько дней мы поедем в Советский Союз. И… Возможно… Не обязательно, но я думаю, что так и будет… Обстоятельства подтолкнут Павла разыскать тебя. Он точно будет искать, когда узнает… Нет!

Папа вдруг резко меняется. Он больше не выглядит удручённым. Он внезапно становится очень веселым.

— Нет… — Повторяет он. — Я накручиваю себя. Все будет хорошо. Это просто рабочий момент. Меня просто вызвали из-за необходимости скоординировать работу… Но на всякий случай имей в виду. Ты должен хорошо запомнить этого человека.

Папа протягивает мне фотографию. Я беру ее осторожно в руки. Все, что касается папиной жизни кажется мне очень важным и немного загадочным. А еще я ужасно, ужасно рад, что он настолько серьёзно ко мне относится. Потому что я — мужчина. Да. Я самый настоящий мужчина и я могу принимать участие в мужских делах.

Смотрю на снимок. Там двое парней стоят, вытянувшись по струнке. Как стойкий оловянный солдатик из сказки. Они одеты в военную форму. Мне так кажется. Фотография очень плохая. Судя по тому, что папа там совсем не такой как сейчас, наверное ее сделали давно. Наверное, тогда не было хороших фотографий. Но, конечно, папу я на ней узнаю сразу. Человек, который стоит рядом с ним весело улыбается фотографу. И папа тоже улыбается. Они вообще оба весёлые и довольные.

— Это были такие времена… — Папин голос звучит сверху, прямо над моей головой, потому что он, конечно же, выше меня. — Мы верили в светлое будущее. Думали, будем строить новый мир. Мир общего счастья, равноправия и благоденствия… Но… Июнь показал, что мы строим счастье не в рамках общего его понимания, а лишь в тех границах, которые нам укажут. Столько людей убили без вины…

Папа качает головой. Он вдруг становится сильно расстроенным. У меня почему-то появляется страх. Ничего не происходит ужасного, но меня пугает папин голос. Вернее, его интонации. Однако я молчу, не говорю ни слова. Не задаю вопросов. Мне кажется папа сейчас беседует не со мной. Он словно рассуждает вслух о чем-то важном для себя самого.

— Ну, да, товарищ Войков. Я понимаю. Однако, зачем вот так? Огу́льно, не разбираясь убивать людей только за их кровь…

Папа в который раз замолкает. Потом я чувствую, как его ладонь ложится мне на голову.

— Алеша, посмотри внимательно на фотографию. Запомни этого человека.

Я послушно пялюсь на снимок. Но мне уже не весело. Я уже не чувствую себя важным. Я волнуюсь за папу, потому что мне кажется, он переживает и расстроен.

Мужчина на фотографии смотрит на меня. Прямо на меня. Он и правда молодой. Наверное. Но я отмечаю главное, этот человек похож… он похож на королевича. Вот! Точно. Если бы меня попросили нарисовать королевича из сказки я бы именно так его изобразил. У этого Павла лицо… В силу возраста я не могу подобрать слов. Мне не хватает их. Но я пристально вглядываюсь в благородные черты, чтоб запомнить человека.

Мы не успеваем договорить с папой, хотя я настраиваюсь на это. Я хочу спросить, что его так огорчило. Но в комнату заходит мама. Она видит, мы стоим возле книжных полок, видит, что я держу в руках фотографию, и вдруг происходит то, чего никогда раньше не было.

Мама в несколько шагов оказывается рядом, выхватывает снимок из моих рук, а потом набрасывается на папу.

— Сережа, ты с ума сошел?! Ты зачем впутываешь в это ребёнка?! Ты понимаешь, чем это может обернуться для него! Зачем показываешь ему Судоплатова?! Признавайся! Сейчас же!

— Мама! — Я хватаю ее за руку. Никогда прежде не было такого, чтоб она повысила голос на папу. Мне не понятно ее поведение. — Мама, ты зачем так? У нас с папой свои секреты. Мужские. У нас есть целый секрет. С рисунками, с завитушками, с банком…

Папина рука ложится на мое плечо и я слышу его тихий голос, в котором еле слышно пробиваются нотки смеха. Но только мне кажется, что смех этот какой-то невесёлый.

— Алеша, секрет для всех. Я же сказал.

Я замолкаю и чувствую внутри горечь… Мне становится очень обидно. Обидно за себя. За свою глупость. Ну, конечно для всех! Папа ведь сказал. Значит, маме тоже нельзя говорить. Что ж я так опростоволосился. Сразу.

— Какие завитушки? Какие рисунки? — Спрашивает мама тихим голосом.

— Алёша, поди, пожалуйста в гостиную. А лучше — в свою комнату. — Папа осторожно подталкивает меня в сторону дверей.

Я не хочу уходить, но не спорю. Старших нужно слушаться. Их нужно почитать и уважать. Меня так учили.

Я выходу из комнаты, закрываю дверь, делаю несколько шагов, а потом… Потом останавливаюсь, зажмуриваюсь и на цыпочках крадусь обратно.

Подслушивать некрасиво. Я знаю. Но мне до ужаса, просто до ужаса интересно, что папа ответит насчёт завитушек. Он ведь так и не объяснил загадку, только заставил хорошо запомнить рисунок вместе с его значками.

— Ты с ума сошел? — Тихо спрашивает мама. — Он же совсем ребенок.

— Да. И будет очень плохо, если он останется один. — Отвечает папа.

Я совсем не понимаю этой фразы. Как такое может быть? Почему один? А где будут мои родители? Меня хотят куда-то отправить?

— Ты думаешь тебя вызвали, чтоб… — Мама осекается. Ее голос все такой же тихий, но в нём появляются странные, пугающие интонации. — Сережа, давай не поедем! Христом Богом прошу.

Я слышу шорох и глухой звук, будто что-то упало на пол. Не знаю, что там происходит. Заглянуть боюсь.

— Марина встань! Ты что? Встань немедленно! Да как так! Марина, перестань. Сейчас же!

— Я тебя умоляю, давай не поедем. — Мама говорит уже чуть громче. Мне кажется она вот-вот расплачется.

— Да встань же! Ну право слово! Ты напугаешь Алешу, если он вернётся. Прекрати.

Снова какая-то возня. Может, они балуются? Борются, например. Очень похоже на то. Только не могу понять, что у мамы с голосом. Ей точно не весело.

— Я не могу! Понимаешь? Это мой долг. Я не свободен в своих поступках. — Папа будто в отчаянии. — Я обязан. Меня вызвали! Может, и ничего страшного. Может, я просто накручиваю себя. Просто… В ноябре Льва и Григория исключили из партии. И совсем недавно еще семьдесят пять человек! Что-то там происходит.

— Не что-то. Не что-то! — Выкрикивает мама. — Ваш ненаглядный Коба тянет одеяло на себя! Убирает тех, кто ему мешает! Владимир Ильич всегда знал, что нельзя ему позволять сосредотачивать власть в своих руках! Ты ведь знаешь, мои дальние родственники оказались среди тех, кто после убийства Войкова попал под жесткую руку его мести. А если и это разворошат?

— Марина, прекрати! — Папа злится. Его голос меняется. — Мы не вправе осуждать или вешать ярлыки! В любом случае я поеду. Ты пойми, если мы останемся здесь, тогда нас точно… Ты понимаешь о чем я.

— Давай уедем. Куда угодно. Подальше от Берлина и Советского Союза!

— Нас все равно найдут. Но если что… Павел в любом случае узнает. Он не бросит Алешу, я уверен. Разыщет его. И вот тогда наш сын… В общем, это шанс для него. Павел все поймёт. Он защитит Алешу.

— Но…

— Марина. — Папа снова перебивает маму. — Поверь, я знаю, что делаю. Когда мы с Алексеем летом были в банке, я не знал, что все повернется именно так. Доверил ему шифр исключительно исходя из интуиции. И тех событий, которые происходили дома, в Советском Союзе. Но теперь выходит, это было правильное решение.

— Неужели ты ставишь свою служба выше семьи? — Тихо спрашивает мама. Она уже успокоилась. Ее голос больше не дрожит.

— Выше семьи я не ставлю никого и ничего. Но есть еще Родина, Марина. И предать ее я не могу…

Внезапно в глазах у меня начинает темнеть. Я словно проваливаюсь в вязкую, густую массу черного цвета. И откуда-то издалека слышится папин голос.

— Плохое начало не к доброму концу… Запомни, Алеша. Плохое начало не к доброму концу…

А потом в моей голове словно что-то взрывается.

— Итак… — Шипко обвел всех присутствующих мрачным взглядом.

Таким мрачным, что мухи дохли бы на лету при виде его суровой физиономии, не будь на дворе зима. У меня, правда, возникло ощущение, что мрачность Панасыча показная. На самом деле воспитатель вроде был даже в хорошем настроении, но по какой-то причине изображал дурное расположение духа.

— Сегодня у нас снова выход в город, етить-колотить… — Шипко демонстративно вздохнул. Тяжело так, со значением. Мол, видал он эти выходы… — После того, что случилось с Зайцевым… все же помнят, что случилось с Зайцевым? Так вот, надеюсь, вы сделали выводы и соображаете, как надо себя вести. Не разбегаемся, как тараканы, не лезем в подворотни. Я понимаю, тяга к темным закоулкам в вас неистребима, но предупреждаю сразу… Кто начнет мне там кочевряжиться, до окончания года с территори школы не выйдет. И это не самое страшное. Фантазия у меня буйная, могу придумать что-нибудь поинтереснее. Етить-колотить… Я бы, конечно, вас, чертей, держал за высоким забором, в рот те ноги. Так надёжнее. Но…

Панасыч развел руками, мол, выбора у него нет. Кстати, я заметил интересный нюанс. Он стал все реже использовать свои дурацкие словечки. Иногда возникало ощущение, что в какой-то момент Шипко вспоминает о нужной роли и на скорую руку пихает эти «в рот те ноги» куда получится. Да и на простоватого сельского мужика он тоже становился похож все меньше. Наоборот, я чаще видел в нем нечто… Нечто схожее с Эммой Самуловной. Видимо, все-таки, кровушка чекиста голубым точно отливает.

Наша особая группа стояла перед чекистом в своем особом составе. Вернее, состав был обычный: я, Подкидыш, Бернес, Лёнька Большой, Стёпка Иванов и Матвей Корчагин. В принципе, ничего не изменилось. С нами не было только Зайца, вообще ни к месту приплетенного сейчас товарищем старшим сержантом госбезопасности. Потому что времени со дня его смерти прошло больше месяца. Причем, мы, наверное, уже и не вспомнили бы этого детдомовца, если бы не слова Шипко.

Интересный, конечно, момент. Был человек — нет человека, а всем, как бы насрать. Оно, может Зайцев не особо хороший парень… хотя, почему же «может»? Дерьмо он человек был, несмотря на юный возраст. Но момент, честно говоря, удручающий.

Зато, судя по физиономии Шипко, он как раз про убитого детдомовца напомнил нам специально. Дабы сильно не радовались. Счастливые физиономии детдомовцев его явно нервировали. Просто сообщение о предстоящей прогулке по столице было неожиданным и чертовски приятным. Всем до зубовного скрежета надоело учиться. Тем более, количество предметов неуклонно росло.

— Ну, слава тебе… — Начал было радостно Корчагин, когда нам сразу после завтрака сообщили о полноценном выходном со всеми причитающимися плюшками.

Однако, покосившись на стоявшего рядом воспитателя, Матвей решил не упоминать того, кого вроде бы, согласно курсу партии, не существует. Тем более в присутствии Шипко.

— Слава тебе родная коммунистическая благодать. — Частично переобулся Склизкий на ходу.

— Какая благодать, Корчагин?! Какая благодать?! Давно не бегал двадцать кругов? Или, может, по отжиманиям соскучился! Я те сейчас такую благодать устрою, в рот те ноги, мать родную забудешь. — Моментально среагировал Панасыч. — Строиться!

— Вы, конечно, простите, товарищ старший сержант государственной безопасности, но чисто теоретически, Матвей не может забыть мать, потому как ее не помнит. Она, видите ли, его в раннем младенчестве к церкви подбросила. Не мать, а так, дрянь блудливая. Не обессудьте, чистой воды логика. — Подкидыш, конечно же, не мог промолчать.

Тем более, занятия с Эммой Самуловной начали давать серьёзные плоды. Словарный запас Подкидыша очень сильно изменился. Настолько сильно, что иногда даже я невольно поражался какой-нибудь замысловатой фразе, выданой Ванькой. Он теперь, кстати, по той же причине ходил в любимчиках у Старухи. Эмма Самуиловна ему вечно какие-то индивидуальные занятия давала. И самое интересно, Подкидыш в это дело втянулся, что несомненно свидетельствовало о наличие живого, подвижного ума, который просто раньше не получал нужной пищи для своего развития.

Но даже в этом положительном изменении детдомовец нашел свою, личную пользу. Теперь он бесил Панасыча вот такими заумными изречениями. То есть чисто внешне придавал своим словам флёр интеллигентности и налёт некой аристократичности. А так как Шипко прекрасно знал, что в Ваньке ни одного, ни второго отродясь не бывало, то он, само собой, реагировал определённым образом. Бесился Шипко, радуя Ивана своей злостью, потому как чекист прекрасно понимал, детдомовец по-прежнему глумится, но в другой форме.

— И потом… мы вроде как будущие шпионы в тылу врага. Нам надо мозги развивать, а вы нас чуть что, сразу отжиматься да бегать отправляете. Какие ж это тогда разведчики получатся в итоге? — Подкидыш покачал головой, заодно почмокав губами. Чтоб точно было видно, как сильно он сожалеет о неверном подходе воспитателя.

— С сильными руками и быстрыми ногами. Вот какие! А мозги, особенно твои, Разин, это дело очень сомнительное. То, что ты книжки стал читать и научился без матерных слов разговаривать, так это не твоя заслуга, а Эммы Самуиловны. Только она и чурку берёзовую сможет в думающего человека превратить. Быстро в строй! — Рявкнул Шипко в ответ.

— Ой, да как скажете, товарищ начальник… — Маска умника в один момент слетела с Ваньки и из-за нее, из-за маски, высунулась привычная физиономия бывшего беспризорника. Он хмыкнул, подмигнул нам, а потом встал в строй.

Хотя, надо признать, настоящего конфликта между детдомовцем и воспитателем уже не было. Их пикировки с Панасычем стали некой традиции. Воспитатель что-то говорит, Ванька цепляется к его словам. В итоге — воспитатель отвечает, а Подкидыш огребает. Все счастливы и довольны. Почти все…

Потому как я не был ни счастлив, ни доволен. С того дня, когда в Школе случилось важное, секретное собрание чекистов, получекистов, шпионов и всяких Бекетовых, прошло три недели. Три очень подозрительных, тихих недели. Подозрительных, потому что тихих. Каламбур получился. Или как там это называется.

Даже сны больше не снились. И вот тут, как раз, не очень хорошо. Снов бы я наоборот хотел. На данный момент, конечно, знаю уже гораздо больше, чем с самого начала своего существования в данном времени. Это — плюс. Хотя бы не тычусь слепым котенком по углам. Даже вполне понимаю, где именно выход. Однако все равно остались пробелы. Причем пробелы важные. Гораздо важнее трогательных историй о любви, дружбе и политических интригах.

Меня вообще, если честно, данная часть сюжета, где фигурировали человеческие страсти, в том числе со стороны Бекетова к чужим женам, трогала очень мало. Может, конечно, я сука бессердечная, потому как дело, на минуточку, касается моих кровных родственников, но семейство Витцке было для меня совершенно чужим. Я деда-то не знал толком, куда там до прадеда с прабабкой. Поэтому, чисто по-человечески… Черт… Нет. И чисто по-человечески не жаль. Это был выбор Сергея, вернуться в Россию… Тьфу, блин. В Советский Союз. Да и вообще… Короче, не было у меня страдательных моментов по этому поводу, вот и все. Гораздо больше беспокоило, а что дальше? Вернее, «что» я знаю, вопрос в другом — «как»?

Да еще эта тишина… На двух прошлых выходных даже Клячин не появился. А это выглядит немного странно. Клячин не появился, Бекетов вообще пропал. Ни ответа, ни привета. И вот как понимать подобное безразличие к моей персоне? Алёша Реутов стал больше не нужен? Сомневаюсь. Значит, что? Значит где-то зреет очередное дерьмо, которое прорвется, как худая, прогнившая канализация. А я вообще не сильно люблю, когда вокруг меня плавают фекалии.

Единственное, дни были настолько насыщенными, что я не особо успевал о чем-то думать. К уже существующим предметам нам добавили еще кучу всего. По-прежнему ставались словесность, русский язык, мировая литература, актерское мастерство и два раза в неделю встречи с Молодечным, который своих учеников теперь не щадил от слова «совсем». Иной раз мы с Бернесом натурально выползали из спортивного зала, поддерживая друг друга товарищеским плечом.

Только теперь еще появились — география, в том числе экономическая география капиталистических стран, шифрование, радиотехника, международные отношения и очень странный предмет с загадочным названием: «приобретение и поддержание связей с агентурой». То есть, из всех спецнаправлений это был самый-самый «спец». Прямая, можно сказать, профориентация.

Кроме того, со дня на день мы должны были приступить к языкам. И нам сразу сказали, что их будет несколько. Если более конкретно, то девять. По «восточному» направлению курсанты должны будут изучать японский, китайский, персидский и турецкий языки, по «западному» — английский, немецкий, испанский, французский и итальянский. Вполне понятно, что я обеими руками был за второй вариант. Немецкий знаю хорошо, французский, походу, тоже. Спасибо деду с его образованностью, которая не растерялась даже за годы пребывания в детском доме.

Английский — уровень разговорного. Тут лично моя заслуга. В любом случае, уверен, разговорный из будущего велеколепен для нынешнего времени. Останется по факту только испанский и итальянский. А вот в «восточном» направлении я охренею. Так что, нет. Берлин меня ждёт. Берлин! На кой черт в данном случае японский или персидский?

А вообще, если честно, я офигевал от того размаха, с которым чекисты подошли к обучению будущих разведчиков. Преподавать языки курсантам, к примеру, пригласили иностранцев — бывших политэмигрантов. И это, на секундочку, в 1938 году.

Гуманитарные предметы, помимо Эммы Самуиловны, которой доверили самую тяжёлую группу, детдомовцев, преподавали лучшие профессора и специалисты московских вузов. Тут оставалось верить на слово, потому как ни я, ни остальные парни из моей группы знать не знали данных товарищей. Но получекисты, когда мы пересекались, с придыханием перечисляли фамилии учителей. Наверное, и правда крутые.

Лекции по международным отношениям читал бывший участник Генуэзской конференции, некий товарищ Штерн. Он, как оказалось, еще и послом считался. Экономическую географию капиталистических государств — мужик по фамилии Крейн. Судя по тому, как он вел уроки и что на них рассказывал, этот тип успел побывать в огромном количестве стран. Просто ходячая энциклопедия.

Кроме того, к преподаванию регулярно привлекались различные академики с такими регалиями, что у детдомовцев дергался глаз от важности этих людей. У получекистов ни хрена не дергалось, эти, похоже, привычные.

Но самая интересная ситуация сложилась с основами разведывательного искусства. Руководство школы не стало мелочиться. Курсантов обучали асы разведдела — Павел Журавлёв, Василий Зарубин, Евгений Мицкевич, Василий Пудин. Вернее, как… То, что они — асы, сказал Шипко. Потому как, вполне понятно, их имена простым обывателям неизвестны. Иначе какие бы это были разведчики. Но не в том суть. Одного из учителей я ждал с особым желанием.

— Да. Павел Анатольевич Судоплатов. Ты его знаешь? — Спросил Шипко с подозрением уставившись на меня.

Просто ровно перед этой его фразой я случайно сам себя чуть не выдал. Панасыч как раз говорил Бернесу, что со следующей недели у нас добавиться новый учитель по основам разведдела и назвал фамилию, которая заставила меня вздрогнуть, а потом чисто на автомате переспросить:

— Павел Судоплатов?

Я ушам своим не поверил, если честно. Это что? Рок? Судьба? Клячин уверял, если мы встретимся с бывшим сослуживцем отца, тот непременно обратить на меня внимание. Мол, я — копия Сергея Витцке.

— Так ты его знаешь? — Переспросил Шипко, затем нахмурился, буравя меня глазами.

А я сразу вспомнил, что вообще-то, есть множество фактов, указывающих, будто Панасыч — человек Бекетова. Может, он и сейчас за мной приглядывает. Может, тишина эта как раз не случайная. Притаился Игорь Иванович, сидит в засаде. Надеется, что Алёша Реутов оступится. А вот хрен там. Алеша Реутов — это вам не лох какой-то. Его голыми руками не возьмешь.

Хотя, с другой стороны, у Бекетова тоже период в жизни, наверное, не самый удачный.

Тот момент, которого я ждал, неизбежно случился. В данном случае речь идет о наркоме Ежове. Донос все-таки был, но не от Бекетова. Так понимаю, во время собрания, когда приезжал Судоплатов, товарищ старший майор госбезопасности о чем-то договорился с Шармазанашвили. Ибо не просто так он взгоношился в тот день.

Настрочил в итоге донос начальник какого-то районного или областного отдела НКВД. Если честно, до конца не понял, а вернее, не расслышал. Потому как новость о смене руководства нам, курсантам школы, сначала никто не озвучивал. Впрочем, насчёт получекистов неуверен. Этим может и доложились. А вот детдомовцы как всегда остались в стороне.

Мне просто подфартило. Я задержался после тренировки Молодечного в зале. Хотелось вспомнить кое-какие элементы из бокса и покумекать, как их совместить с Самбо. Соответственно, уходил я уже поздно. Приблизился к двери, а потом вдруг притормозил. Рядом со входом в зал разговаривали двое. Молодечный и Шипко.

— Вот тебе и «Сталинский нарком»… — Многозначительно выдал Кривоносый.

— Кто донес, знаешь? — Спросил его наш воспитатель.

— Знаю. Ивановская область. Начальник управления. Отправил письмо в ВКП(б). Мол, много и часто писал товарищу Ежову о подозрительном поведении некоторых работников НКВД, а тот проигнорировал. Естественно, сам понимаешь кто, письмом из Иваново заинтересовался. Отправил товарищу Сталину служебную записку. Ну, и все… Думаю, со дня на день можно ждать перемен. На Политбюро уже обсудили.

— Вот сука… — Тихо протянул Панасыч. Уж кому такие «лестные» эпитеты предназначались, не знаю. Может, всей ситуации в целом. — Значит, оттуда решили пойти… С козырей не получилось. Ну, что ж… подождем.

— Ты бы, Николай, с выражениями поосторожее. — Молодечный был удивительно многословен и непривычно обеспокоен. Причем беспокойство его относилось именно к Шипко. Видимо, этих двоих чекистов связывает что-то наподобие дружбы. Надо же… Не подумал бы.

— Я не боюсь. Мне бояться уже поздно. — Туманно ответил Панасыч. — Да и потом, уверен, кое-кто из самых сообразительных точно выкрутится. А если выкрутится он, то, скорее всего, и нас не тронут. Мелкие мы сошки, товарищ Молодечный.

— Да как сказать, Коля… Как сказать… — Ответил Кривоносый.

Дальнейший разговор я уже не слышал, потому что оба воспитателя двинулись по коридору дальше. Впрочем, мне большего и не надо было. Главное, момент перемен один черт настал. Иначе, наверное, и быть не могло. Соответственно, Бекетов сейчас может просто активно спасать свой зад. Я хорошо помню по урокам истории, что смена одного наркома на другого всегда влекла за собой повальные аресты людей, приближенных к свергнутому начальству.

Однако, рисковать вот такими случайными оговорками, как вышло с Судоплатовым, лучше не стоит. Особенно в присутствии Панасыча.

— Реутов! Ты оглох, что ли? Говорю, знаком с Павлом Анатольевичем? — Снова повторил Шипко.

— Да не… — Я небрежно пожал плечами и громко шмыгнул носом, придав своей физиономии немного придурковатости. — Откуда нам таких товарищей знать? Мы люди простые. Фамилия смешная просто.

— Мммм… — Шипко поджал губы. — Действительно… Обхохочешься…

В любом случае, после этого короткого разговора я с нетерпением ждал следующей недели, когда Судоплатов снова появится в Школе. Не знаю пока, зачем мне это нужно, но точно зачем-то нужно.

В общем, к чему я это вспомнил… Про уроки и учебу. Жизнь у нас стала слишком активная. Настолько активная, что я иногда даже забывал, кем являюсь на самом деле. Начинал воспринимать себя настоящим Алёшей Реутовым. И уж тем более, лишней минуты, чтоб подумать, прикинуть, позагоняться, не было совсем.

Только по ночам удавалось немного погрузиться в свои мысли, правда толку от этого выходило немного. Гонять по кругу одни и те же факты — такое себе занятие. Мне нужны новые вводные. А для новых вводных срочно необходимы сны настоящего Алёши.

Тем более, с основной частью все уже понятно. С основной, это я имею в виду, относительно прошлого деда. Если говорить более точно, относительно его детства.

Значит, что мы имеем… Отец Алёши почти десять лет назад, будучи в Берлине, получил деньги и документы. Их он спрятал предположительно в банке, но не точно. Насколько я помню по сну, это была площадь, на которой имелось несколько банков и много заведений, типа того кафе, где сидели Витцке.

Клячин сказал, концов так и не нашли. И что-то мне подсказывает, эти концы очень хорошо искали. В итоге поисков у Бекетова теперь есть понимание, тайник Сергея Витцке связан с его сыном. Даже не понимание, а твердая уверенность, появившаяся в результате некоторых розыскных мероприятий, что Витцке-старший доверил некую информацию Алексею, несмотря на юный возраст пацана. Самого прадеда вместе с женой, выходит, арестовали, но почти сразу оба они умерли. Алеша провел год в Коммуне, затем после несчастного случая, в котором он якобы утоп, всплыл уже в детском доме под Свердловском. Утоп и всплыл… умею я, конечно, слова подбирать.

Так вот… Сюжет понятен. Непонятно, что дальше. Бекетову до одури хочется заполучить документы. Подозреваю, не только из-за информации, которая касается его самого, но и ради возможности использовать их против больших, очень больших людей. Либо не использовать, а просто держать руку на пульсе. Если вдруг старший майор госбезопасности попадёт под раскрученный маховик, то всегда можно вытянуть туза из рукава. Разумно.

Ну, и бонусом, Бекетову нужны бабки. Ибо, я так понимаю, они там немалые. От бабла ни один дурак не откажется.

Вот так выглядит вся история, если систематизировать имеющиеся у меня данные. Вопрос в другом. Как вытащить этот чертов шифр из башки?

Я даже несколько ночей, словно идиот, перед тем как заснуть, беседовал с дедом. Тихо, шепотом, будто он и правда мог меня услышать. Говорю же, чистый идиот…

— Слушай, дедуля… ты совесть имей. И без того в моей жизни участия не принимал. Давай, тут подмогни… Внучок у тебя один, между прочим. Единственный. А сейчас тебе и самому может говнеца прилететь. Давай, замути мне еще парочку снов, покажи, что за рисунок был.

— Ты чего там, Алексей? — Крепыш приподнялся на кровати, уставившись на меня в темноте.

Вот, сука. Я думал он уже спит. Храпел ведь лежал. Так храпел, стекла тряслись. У него еще храп специфический, с присвистом и мычанием. А вот нет. Сидит, таращится в мою сторону. Радует, что голос хриплый. Значит, мог буквально секунду назад проснуться.

— Спи! — Буркнул я получекисту. — Ночь на дворе. Хватит скакать.

— А ты чего не спишь? Бормочешь ерунду какую-то. Надеюсь, не молишься? — Владимир от подобного предположения, им же самим озвученного, даже проснулся окончательно. Он вскочил на ноги и замер напротив моей кровати. — Ты смотри, Алексей, нельзя нам. Понял? Я знаю, народ иногда от темноты своей еще обращается к прошлому, но нам… Нельзя. Религия, она сбивает крепкие умы с истинного пути… Наш ум должен быть ясный, незамутненный.

— Володь, ну какое «молишься»? О чем ты? Я атеист. Устав комсомольской организации повторяю. Нас же не так давно приняли в ряды комсомольцев. Хочу знать его идеально. — На ходу сочинил я отмаз.

Про себя, правда, сделал вывод, разговоры с дедом — херня идея. Надо искать другие пути решения вопроса, как вызвать эти чертовы сны. Мне без них сто процентов не разобраться во всем.

Володя в итоге успокоился и лег обратно в постель. Я тоже повернулся на бок и вырубился, решив понадеяться на удачу. Однако, удача от меня отвернулась. Снов не было. За все три недели, ни одного.

А вот сегодня, наконец, снова замаячил светлый лучик. Правда касался он не воспоминаний деда, а совсем другой темы, которая была не менее важной. Именно по этой теме меня тогда ночью, после секретного собрания чекистов и разговора с Клячиным Подкидыш вызывал в коридор. И касалась наша ночная беседа крысы, имя которой все еще оставалось секретом.

— Значит так, сейчас быстро одеться и собраться возле крыльца. На все про все даю пять минут. Бегом! — Гаркнул Шипко после своей речи насчёт хорошего поведения, кармы за любые выкрутасы с нашей стороны и после внезапно всплывшего, будто тень отца Гамлета, Зайцева, о котором сто лет уже никто ничего не говорил. Причём Зайцев в этой схеме выполнял роль «напоминалочки». Мол, накосячил пацан, отбился от группы, и все — нет пацана.

Да уж… И при жизни его не особо любили, и теперь, скажем прямо, сильно никто не горюет. Даже вопрос смерти замялся очень быстро. Нет, оно понятно, Клячин не дурак, знал, что так и будет. Да и мне оно, как бы это не звучало, на руку. Просто… Ладно, черт с ним.

Самое интересное, получекисты, в отличие от подопечных Шипко, самостоятельно по субботам уезжают из Школы. Вернее, до города их подвозят, конечно, потому как из этой лесной чащи самостоятельно до цивилизации только если на палочке доскачешь. Но потом товарищи будущие разведчики просто рассасываются, кто куда хочет.

А некоторые даже домой ездят, насколько я понял по обрывочным беседам. Вон, тот же Володя Крепыш. Им, конечно, запрещено рассказывать родственникам любую информацию, но сам факт! То есть в получекистах руководство не сомневается. Хотите домой? К мамке под юбку пироги есть? Да пожалуйста? Или к жене. По возрасту курсанты прилично старше нас, детдомовцев.

Ну, у кого, само собой, этот дом в Москве. Я так понял, издалека никого и не было среди слушателей школы. Кроме группы бывших беспризорников. Вот тут как раз чекисты озадачились серьезно. Меня из-под Свердловска забрали. Остальных — тоже из разных точек. Бернес, вон, вообще из «Жемчужины на море», где он провел последний год, прикатил.

— Опять мы организованной группой поедем… — Тихо буркнул Подкидыш. — Даже неприлично как-то, товарищ старший сержант государственной безопасности. Не дети малые всё-таки…

При этом Ванька, активно демонстрируя недовольство всем остальным, особенно Панасычу, успел бросить в мою сторону торжествующий взгляд. Именно этого момента мы с ним и ждали.

Когда Подкидыш позвал меня в коридор ночью, после собрания и продуктивной беседы с Клячиным, я ожидал уточняющих вопросов. Просто мой рассказ в той версии, которую я приподнес ему и Бернесу, имел много белых пятен. Ну, не считая истории из детства. Остальное же сводилось к следующему.

Скоро будет трындец. Какой? Точно не могу сказать. И мы должны этот трындец предотвратить. Как? Извините, пацаны, без подробностей. Главное — хорошо учиться, быть впереди всех и потом благополучно отчалить для службы Родине в Берлин.

Так как время поджимало и нас могли хватиться, в курс основного дела я ввел их очень быстро, посвятив большую часть трагичной истории детства. Теперь, возможно, Подкидыш полежал в темноте, покумекал и понял, Реутов тянет их в какую-то авантюру. Потому поперся выяснять, не дождавшись утра.

Ан нет. Вовсе не с такими беседами явился Иван.

— Слушай, Реутов… Я тут что подумал… — Выдал Подкидыш, когда мы с ним забились в душевую. Лучшего места во всем доме не нашлось, а на улицу идти — спалимся. — Пока крысу не нашли, спокойными быть не можем. Какая уж тут учеба? Одни нервы. Слова лишнего не сказать. Видишь, какое дело… Ты говоришь, серьёзно все. Родина нуждается. Это ладно. Я, конечно, не думал, что когда-нибудь у моей Родины такие хреновые дела настанут, что ей помощь Ваньки-Подкидыша понадобится. Мне казалось, наоборот. Чем меньше я о Родине думаю, тем ей спокойнее живётся. Но… История ещё твоя эта… Про товарища… как его…

— Бекетова. — Подсказал я детдомовцу.

— Ага! — Он щелкнул в воздухе пальцами. — Да, про него. Ежова, говоришь, того и гляди пустят в расход… В общем, со всех сторон прижимают. Нет, Реутов. Нам надо быть спокойными, что крыса обнаружена и обезоружена… Ух, ты…

Подкидыш тихо засмеялся.

— Ты погляди, я прямо как Есенин. Или Пушкин. — Ванька со значением посмотрел на меня, дабы убедиться, оценил ли я его внезапно набирающую обороты образованность.

Я всем своим видом постарался показать, что не только оценил, но и впечатлился. Кстати, не лукавил ни разу. Всего лишь месяц назад Ванька слова с помощью мата связывал. И ныл постоянно. А теперь, ты погляди, совсем другой человек. Аж гордость берет за Эмму Самуиловну. Старуха просто чертова волшебница. Иначе и не скажешь.

— Какие предложения? Ты ведь не просто так в ночи топал к моей комнате. Рисковал, можно сказать. — Подыграл я Подкидышу.

— Это, да. — Он по-деловому кивнул. — Риск немалый. Если Панасыч увидит, я сдохну бегая Савраской по всей территории Школы. Или на перекладине во время пятидесятого подтягивания. Но… Мы — товарищи. Иначе нельзя. Так вот. Есть план…

Подкидыш еще ближе наклонился к моему уху. Хотя мы и без того едва ли не на головах друг у друга сидели. Хорошо, что никому в голову не придёт мысль идти мыться в такое время. А то был бы номер, блин…

— Крысу надо подтолкнуть к очередному доносу. Понял? Но здесь, в Школе нет таких возможностей. Нам нужно будет устроить ему ловушку, когда выйдем в город.

— Как, если меня Клячин забирает? — Ответил я, еще не предполагая, что Клячин как раз на три недели забьёт на Алешу Реутова полностью.

— Да и черт с тобой. Ты не особо и нужен. Я сам подсуечусь. Просто придумаем ситуацию, которая крысу выманит из норы. Которая, как приманочка вытащит, эту падлу с лёжки. Которая…

— Все! Понял! — Перебил я поток метафор и образных сравнений в исполнении Подкидыша. — Хочешь взять его «на дурака». Согласен. Разумно. В школе действительно такую ситуацию создать сложно, потому как надо закинуть определённую информацию каждому из парней, но чуть с разными деталями. И должна быть эта информация максимально достоверной. А потом, что в доносе всплывёт, то нам на стукача и укажет. Крыса наша вовсе не дурак. Видишь, сколько времени сидит, носа не высовывает.

— Ну, ты… — Ванька с уважением кивнул. — Прямо чистый Макиавелли.

На том мы с ним и разошлись. Единственный нюанс, уже перед тем, как вернуться в комнату, я задал один вопрос.

— А почему ты без Бернеса пришел?

Просто буквально пару часов назад я, Марк и Подкидыш решили, будто мы — команда, которая пойдёт в одну сторону, к одной цели.

— Так всех проверить надо. Ты, кстати, пока сильно то не трынди. Бернес вроде свой человек, но… Как крысу поймаем, так уже можно и делом заняться. — Невозмутимо пожал плечами Ванька, а потом развернулся и пошел в сторону своей комнаты.

Я немного завис в тот момент. Для себя уже решил, что Марк крысой быть не может. Еще во время первого разговора, который у нам с ним состоялся. Но… В жизни всякое бывает. Прав Иван. А сам Подкидыш… Ну, если среди остальных детдомовцев никто на проверке не спалиться, то тогда вопросы будут уже к нему.

Той ночью ни я, ни Ванька еще не знали, что нужного момента придется ждать аж три недели. И вот он настал. Поэтому детдомовец бросал на меня многозначительные взгляды. Намекал, мол, операция «Вымани крысу из норы» начата.

— Ты, Разин, о приличном вообще бы не заикался, растудыт твою туды. — Ответил воспитатель на претензию Ивана.

Так как для того, чтоб сообщить новость о выходе в город, Шипко собрал нас сразу после завтрака, то и стояли мы, конечно, явно не готовые к прогулкам.

— Товарищ старший сержант государственной безопасности, а нам какую одежду выбирать? Нарядную? — С серьёзным лицом поинтересовался Лёнька.

Вот он, кстати, в отличие от Подкидыша реально не глумился. Он спрашивал искренне.

Большой вообще не изменился. Имею в виду, если оценивать его поведение с первого дня нашего пребывания в Школе. Как был дубоголовым, так им и остался. Особенно это бросалось в глаза на фоне остальных детдомовцев, которые росли в плане возможностей и способностей семимильными шагами.

К примеру, тот же Корчагин оказался одарённым пацаном в направлении радиотехники. Просто чертов Кулибин, честное слово. Если его по необходимости закинуть к врагу без средств связи, он за пять минут соберёт передатчик из еловой ветки, сломаной лыжи и оленя. Причем олень будет выступать в качестве антенны.

Стёпа тоже преуспел. Он делал охренительные успехи в гуманитарных науках. Все эти международные отношения, географии и остальная лабуда у него стали самыми любимыми предметами.

Ну, Бернес, понятно. Тот просто изначально соображал лучше остальных, а потому пёр на «отлично» по всем предметам. Теперь еще сошелся с одним из академиков на почве интереса к созданию уникальных шифров, основанных на обычной математике. Седобородый мужичок, у которого научных степеней и регалий было столько, что задолбаешься перечислять, от соображалки Бернеса просто впадал в эйфорию.

Подкидыш, что оказалось вообще неожиданно, запоем глотал книги. Он читал их при каждой возможности. Иногда даже ночью. Пока его соседи по комнате не настучали Шипко. Мол, угомоните вашего любителя мировой литературы, ибо спать невозможно. То фонариком подсвечивает, то по подоконнику лунный свет ловит. Один раз чуть не довел бедного получекиста до инфаркта. Тот встал поссать, а по комнате Ванька, закутавшись в простынь, рассекает. Он просто читал в этот момент «Короля Лир» и решил погрузиться в подходящее состояние, дабы почувствовать всю глубину великого творения Шекспира. Простынь у него выполняла функцию королевской мантии.

— Ты чего орёшь, придурок? — Выдал он бедолаге, который спросонья и с перепугу забыл, что приведений, согласно существующей идеологии, как бы, не бывает.

Получекист, с которым в темноте начало беседовать белое нечто, да еще хриплым голосом, а Подкидыш слишком вжился в роль, вообще чуть в штаны не наложил.

В общем, все изменились. Кроме Лёньки. Большой остался точно таким же, каким был в день приезда.

Мне кажется, я, кстати, начал понимать логику чекистов и тот отбор, который они устроили детдомовцам на начальном этапе. Товарищи нквдещники нашли парней, не имеющих родственных связей. Вообще никаких. У каждого из нашей группы родители уже по какой-нибудь причине умерли и это было известно точно. Даже про мать Корчагина, которая реально его к церкви принесла ребенком. Она потом всплывала пару раз в его жизни каким-то удивительным стечением обстоятельств. Тут Подкидыш, конечно, присочинил, будто Матвей ее никогда не видел. А потом женщина эта замерзла на улице.

То есть, ни один из нашей группы не зависел от любых проявлений чувств или эмоций в сторону хоть кого-то. Мне кажется, в случае детдомовцев, находившихся в школе, вообще говорить про любовь и эмоции глупо. А люди, не имеющий привязанностей вполне способны приобрести эту привязанность к тому, куда им долго и упорно будут тыкать пальцем. Например, к партии. К Родине, опять же.

Смотрим дальше… Каждый из детдомовцев имел некоторые предрасположенности к различным наукам. Как это вычислили чекисты? Да хрен его знает. Может, опрос по детским домам проводили. Не суть. Кроме того, все пацаны из нашей особой группы отличились в тех профессиях, если это можно так назвать, которые уголовно наказуемы, но в некоторых ситуациях весьма полезны.

Подкидыш — карманник от бога. Бернес — форточник. Да еще и скрипач. Корчагин, как оказалось, в очередной раз сбежав из детского дома, а делал он это постоянно, прибился к какому-то карточному шулеру, гастролирующему по Черноморскому побережью, и год таскался с ним. Видимо, так у Матвея устроен мозг, что всего лишь за двенадцать месяцев он превзошёл учителя. И дело не только в ловкости или реакциях. Корчагин по мельчайшим мимическим реакциям лица понимал, что у игрока на руках. Не в точности, конечно, но тем не менее. Ну, и ловкость тоже никто не отменял. Как и умение феерично блефовать.

Иванов Степан, он же Рысак, удивил меня больше всех. Просто этот пацан всегда был крайне молчалив и особо не выделялся ничем. А выяснилось в итоге, он охренительный мастер перевоплощений. В полном смысле этого слова.

Данный факт вскрылся на очередном уроке актёрского мастерства, где Степану нужно было сыграть роль старухи. И мляха муха… Без грима, без специальной одежды, без подготовки, буквально через пять минут, которые потребовались Иванову, стоявшему к нам спиной, чтоб настроится, он сотвортл чудо. Мы в полном офигевании увидели перед собой… старуху. Уголки глаз Степана опустились. Рот вдруг куда-то втянулся, будто у Рыска исчезли все зубы разом, нос зрительно заострился, а на лице появились морщины.

— Ах ты ж чертяка! — Подскочил от неожиданности на месте Ванька. — Ну ты… фух… Напугал… Чуть не обосрался, зуб даю…

— Это как? — Даже Бернес, который вообще мало чему удивлялся, выглядел растерянным.

— А это, друзья мои, дар, данный Степану свыше. Талант. Искра… — Ответил вместо Рысака наш преподаватель по актёрскому мастерству.

Мы, конечно, после урока начали Иванова пытать, дабы выяснить, откуда такое у него взялось.

— Да года три побирался. — Пожал он плечами. — Все по-разному подают. Кто-то старух жалеет, кто-то калек. Кому детишек жалко. Да и возле церкви просто так не встанешь. Пришлось крутиться…

В общем, у всех пацанов что-то было. У Леньки не было ничего, тем более, очевидного. Так еще и туповат оказался он, на самом деле. Как я вообще мог переживать, будто он способен стать лидером? Да — высокий, крепкий, сильный. Говорил Большой часто с толком, с расстановкой, создавая видимость некой житейской мудорости, но только в тех вопросах, которые житейских дел и касались. С обучением у него тоже особо не задалось.

Однако, оказался же как-то Лёнька в группе. Уже понятно, нас всех не просто так выбрали. Пока что я лично не врубался, в чем «супер-сила» этого парня.

Соответственно, на его вопрос про одежду Шипко даже не разозлился. Воспитатель знает, что Лёнька ни черта не Подкидыш. У него соображалки не хватит Панасыча задеть. Если он спросил про одежду, то именно это имеет в виду.

— Одежду… — Шипко задумчиво пожевал губами. Потом указательным пальцем почесал бровь. — Да, может, и правда… Нарядную… Мы на Красную Площадь поедем. Буду вам, дуракам, Мавзолей Владимира Ильича показывать. И снаружи, так сказать, и внутри.

— Как Мавзолей? — У Подкидыша аж лицо вытянулось после такой новости. — выходной же, товарищ старший сержант государственной безопасности. Я думал, мы в кино пойдём, к примеру. Или в цирк, может. Итак столько времени сидели в четырех стенах, как политзаключенные. Вроде никого не убили, а наказаны.

— Кино — это хорошо. — Шипко кивнул с умным видом. И вроде бы даже не разозлился. Чисто внешне. Но по интонации его голоса сразу стало понятно, сейчас Ваньке хорошо так прилетит. — И цирк неплохо. Только у нас, Разин, своих тут клоунов хватает. Один ты — сплошная клоунада, в рот те ноги. А за сравнение с политическими заключёнными…

Воспитатель шагнул к Подкидышу, затем резко сунул ему под нос кулак.

— Еще раз услышу, едрить твою налево, такие выраженьица, познаешь всю тяжесть крепкой, пролетарской руки.

— Да какой из вас пролетарий. — Не выдержал я. — Главное — нас ругаете, а сами тот же цирк устраиваете. Изображаете тут деревенского простачка. По вам же видно, вы из…

Хотел сказать, благородного сословия, но вовремя тормознулся. Хрен его знает, можно ли такое вслух говорить. С одной стороны, в своей короткой беседе с Эммой Самуиловной, Панасыч конкретно вел речь о том, что круг общения у них со Старухой прежде был общий. А уж в этой тетке дворянские корни за пять километров видно. Да и насчёт фамилии тоже имелись кое-какие намёки. Мол Шипко — вовсе не Шипко ни разу.

Но Эмма Самуиловна — это одно. Да и потом оба они, и чекист, и учительница, не знали, что я французский язык могу понимать. Справедливости ради, я сам был не в курсе. Вернее, они говорили свободно из-за уверенности, будто детдомовцы точно далеки от лингвистических талантов и полиглотами никак не являются. Поэтому, может, и трепались свободно, искренне считая, что их не спалят.

— Видно, что я откуда? Договаривай. — Сказал Панасыч подозрительно спокойным голосом.

Ага! Нашел дурака! Знаю я его эти флегматичные интонации. Потом загребешся расплевывать последствия.

— Из образованных да интеллигентных. — Выкрутился я и сразу добавил. — Мне так кажется.

— Аааа… ну, так ты как тот мужик, который, когда гром гремит, всякую чушь думает, тоже крестись. Говорят, помогает. — Шипко договорил и сразу переключился на остальных детдомовцев. — Мне еще раз повторить? Бегом! На сборы пять минут.

Пацаны, не долго думая, рванули по лестнице на второй этаж, где находились наши комнаты.

Я тоже рванул. Но спиной чувствовал взгляд Панасыча.

Он вообще все эти три недели был не менее странный в отношении меня, чем факт отсутствия Клячина и пропавший Бекетов. Шипко почти не разговаривал со мной. Если возникала необходимость обратится прямо, делал это вскользь, быстро. Вот и сейчас. Ему явно хотелось поставить разговоривгегося подопечного на место, но обошлось короткой, безобидной фразой.

Все они, короче, были странным. Даже Цыганков испарился. Вообще за все время его ни разу не встретил. В мире чекистов, наверное, шли сложные геополитические процессы. Один пласт поехал вперед, столкнув другой пласт в бездну.

— Черт с вами… — Буркнул я себе под нос. — У меня сейчас поважнее дела имеются.

План по провокации крысы мы с Подкидышем придумали сразу и теперь оставалось лишь воплотить его в жизнь.

— Советские руководители озаботились судьбой тела Владимира Ильича Ленина на случай его смерти ещё при жизни вождя. Осенью 1923 года состоялось заседание Политбюро, в составе товарищей Сталина, Троцкого, Бухарина, Калинина, Каменева и Рыкова, на котором товарищ Сталин сообщил, что здоровье Владимира Ильича весьма ухудшилось, возможен летальный исход. В связи с этим Иосиф Виссарионович объявил, что существует предложение «некоторых товарищей из провинции» в случае смерти товарища Ленина подвергнуть его тело бальзамированию… — Вдохновенно вещал Шипко, глядя на детдомовцев с таким выражением лица, будто открывает страшную тайну.

Он собрал нас вокруг себя и теперь рассказывал информацию, которая по его мнению была нам чрезвычайно интересна.

Не очень понимаю, зачем, если честно. Так же не очень понимаю, в каком месте и когда мы можем все эти сведения применить.

Скорее всего, сегодняшний поход в Мавзолей не был простой случайностью или блажью Панасыча. Наверное, будущих звезд агентурной работы начали готовить к той мысли, что кроме Родины, партии и светлого будущего, которе мы должны построить, дороже у нас нет ничего. И первым этапом стало как раз погружение в атмосферу причастности к делу Революции.

Потому что лично мне известно на сто процентов, все шесть человек нашей группы не то, чтоб имеют какие-то возражения в отношении коммунизма вообще или кого-нибудь из лидеров этой великой «стройки» в частности, нам просто искренне и глубоко это безразлично.

Ну, мне — понятно по какой причине. Я — продукт развитого капитализма, а пацаны — беспризорники, детдомовцы, ворье и жульё. Они практически всю свою пока еще недолгую жизнь то голодали, то по улицам шлялись, то искали, у кого бы тиснуть что-нибудь подороже. А если брать Бернеса, у Марка вообще родители пострадали за идейность. Ему как раз сложнее всего пояснить, что теперь он должен проникнуться любовью к действующей власти и приготовиться положить за нее жизнь. Потому как Родина Родиной, но за границей кому-то из нас может прийти в голову мысль, что любить русские берёзки можно и на расстоянии. Так любовь даже крепче будет.

Соответственно, помимо чувства патриотизма нужны еще рычаги влияния. Чекисты, притащившие пацанов в секретную школу НКВД, это прекрасно понимают. Правда, если они делают ставку на чувство комсомольской сознательности и ответственности перед делом Ильича, боюсь, ставка эта не сыграет. Тут нужны гораздо более интересные правила и условия. Интересные, в первую очередь, самим пацанам.

Кстати, я все больше начал склоняться к мысли, что как раз особую группу детдомовцев вероятнее всего и отправят в тыл врага. Получекистов — не факт. Там, думаю, лишь единицы займутся непосредственно «полевой» работой. Остальные осядут в Союзе, выполняя задачи попроще.

Вывод этот я сделал, отталкиваясь от простейшей логики. Просто здесь, в Советском Союзе, наши умения мало применимы. Сейчас еще не те времена, когда в цене профессионалы, действующие «по заказу». Внутри страны, имею в виду. А вот если смотреть на группу с точки зрения полезности в качестве агентов… Тут совсем другая картина вырисовывается. Видимо, в этом и была задумка вышестоящего руководства. Я ее только сейчас понял.

Детдомовцы не сильно обременены моральными принципами в отношении тех самых «не обмани», «не укради» и дальше по списку. У получекистов внутренних преград и душевных сомнений поболее будет. То есть, к примеру, если чисто теоретически представить Бернеса в роли разведчика…

Умен, хитёр, выглядит интеллигентно, такие речи может задвинуть, что закачаешься, музыкант. Но притом — форточник профессионального уровня. То есть без мыла в любое место влезет. И я сейчас как раз не про жопу.

Подкидыш — то же самое. Обчистит карманы какого-нибудь штандартенфюрера так, что тот ни на секунду не заподозрит кражи. Корчагин — идеальный вариант для завсегдатая карточного стола. Где карты, там и алкоголь с женщинами рука об руку. А что сильнее подобного сочетания развяжет языки интересующим наше советское руководство буржуям? Да и карточные долги никто не отменял… Человек, попавшийся на крючок шулера, может оказаться крайне полезным агентом.

Насчет себя, то есть Реутова, конечно, неуверен. В том плане, что дед не был замечен в делах уголовного толка. Даже наоборот. Если верить некоторой информации, он отказался воровать, хотя знал, что за это огребет. Но… Как-то ведь впихнул его Бекетов в список детдомовцев. У товарища старшего майора госбезопасности свои, конечно, на то причины, однако чекисты все равно должны были Реутовым заинтересоваться. А значит, и мне определенная роль отведена. Просто я пока не вижу этого.

И самое главное, все нечистоплотные дела детдомовцы сделают без малейших угрызений совести. Единственный пункт, о котором чекисты на данный момент очевидно думают — как взять будущих разведчиков-раздолбаев в нашем лице под контроль. Отсюда, видимо, и дедушка Ленин возник.

Сейчас нас медленно, или быстро, смотря как припекает, загребущие руки вышестоящих руководителей начнут заманивать в идеологические сети.

Ну… Не знаю. Я бы на их месте действовал иначе. Тут не святая вера в дело коммунизма нужна. Тут требуются шантаж и подкуп, если утрировать. То есть такие условия, которые либо детдомовцев в ежовых рукавицах держать будут, либо выгода. Но с выгодой в Союзе особо не развернёшься. Остаются — ежовые рукавицы. Дай бог, чтоб чекисты не начали мыслить как я… А то накаркаю.

В любом случае, видимо, Шипко получил чёткую установку из двух пунктов. Первый пункт — провести разведку насчет внушаемости относительно победы мировой революции. Второй — наладить более близкий контакт с подопечными.

Потому как с самого начала прогулочных мероприятий Панасыч сообщил нам, что сегодня мы проведём в его обществе практически весь день. Сказано это было со счастливой улыбкой на лице, но я лично заметил, что она у Шипко больше походила на оскал. Думаю, с тем планом окучивания детдомовцев, который ему озвучило руководство, товарищ старший сержант государственной безопасности не сильно согласен.

Хотя в данную минуту о Владимире Ильиче и Мавзолее он рассказывал бодро, с энтузиазмом.

Другой вопрос, что несмотря на все усилия воспитателя, по лицам детдомовцев было заметно, где и на каком месте они видели эти рассказы. Имею в виду историю бальзамирования Владимира Ильича. Человек он, может, вполне достойный и личность масштабная, я уж точно судить не берусь, но пока что ни у кого из пацанов блеска в глазах не появилось. Хотя, желающих сказать об этом Шипко тоже не нашлось. Даже Подкидыш молчал. Просто тихо сопел, уставившись на Панасыча хмурым взглядом.

Правда его физиономия выглядела в разы кислее, чем у остальных, но хотя бы никаких комментариев со стороны Ивана не последовало. Я всегда подозревал, Ванька далеко не настолько дурак, каким пытается казаться. В чем, собственно говоря, благополучно убеждаюсь.

Дело, конечно, не в том, что он действительно хотел проникнуться словами Шипко. Подкидыш просто готовился к реализации нашего плана. А для этого ему нужно было исчезнуть, хотя бы на полчаса. Мы с ним целую операцию придумали. Соответственно, привлекать внимание воспитателя сейчас точно неразумно. Наоборот, желательно, чтоб Шипко отвернулся в другую сторону.

— Бедный Ильич… — Прошептал Корчагин. — Вот ему, наверное, невесело… Лежит, а на него всякие ротозеи ходят смотреть… Стоило ради этого разжигать мировой пожар…

— Есть вопросы? — Шипко замолчал, выискивая взглядом, кто конкретно из детдомовцев додумался бормотать какую-то ерунду в то время, когда он тут важные вещи рассказывает.

Матвей стоял прямо рядом со мной, плечо к плечу, но как только зоркий глаз воспитателя начал шарить по лицам подопечных, он как-то быстренько оказался за моей спиной. Имею ввиду Матвей оказался, а не глаз Шипко, конечно.

— Вам что, черти, не интересно? — Поинтересовался Панасыч голосом, в интонациях которого отчетливо звучали приближающиеся раскаты грома. — Вам что, нет дела до Вождя революции? Вам не интересно?

— Нам есть дело, товарищ старший сержант государственной безопасности. Просто вы рассказываете то, что мы и без того знаем. — Бернес решил принять удар на себя, а то Панасыча сейчас на новый круг понесет.

Насколько я помню, там этого Мавзолея аж две пробные версии были. Если он о каждой начнет рассказывать, тогда мы точно вернемся в школу к ночи прямо с Красной площади. При этом Марк был совершенно спокоен и даже в своей обычное манере флегматичен.

— Владимир Ленин умер 21 января 1924 года в возрасте 53 лет. — Начал Бернес четко и без остановок. — Поначалу о длительном сохранении его тела речи не шло. Буквально через несколько часов после кончины Ленина в Кремле началось обсуждение похорон. Организацию доверили специальной комиссии во главе с товарищем Феликсом Эдмундовичем Дзержинским. Утром следующего дня патологоанатом… мммм… сейчас фамилию вспомню… Да! Патологоанатом Алексей Абрикосов провел вскрытие для установления причин смерти. Внутренние органы извлекли, а тело временно забальзамировали с целью его сохранения до похорон. 23 января гроб с телом Ленина перевезли из Горок в Москву на поезде, а затем разместили его в Колонном зале Дома Союзов. Несмотря на 30-градусные морозы, очередь с каждым часом становилась все длиннее. Публичное прощание длилось три дня — за это время возле гроба Ленина прошло около миллиона человек, затем доступ к нему закрыли. 27 января состоялись похороны: тело вождя перенесли на Красную площадь в открытом гробу и установили во временном мавзолее. Все верно?

Марк поднял вопросительно брови и уставился с ожиданием на Шипко, физиономия которого начала медленно менять свой цвет. На улице, конечно, было морозно, но думаю, совсем не по этой причине его лицо пошло красными пятнами. Мне кажется, наш воспитатель расценил слова Бернеса как наглость или неуважение к своей персоне. Хотя, не знаю, чего уж он так завёлся? То, что Марк — долбаный умник, всем известно.

— Ах, да… Забыл упомянуть… Категорически против выступил товарищ Троцкий. Он сказал что-то Навроде… Прежде были мощи Сергия Радонежского и Серафима Саровского, теперь хотят их заменить мощами Владимира Ильича. Главной претензией товарища Троцкого был тот факт, что будущее бальзамирование и создание Мавзолея с наукой марксизма не имеют ничего общего. Не поддержали идею и Николай Бухарин со Львом Каменевым…

— Я тебе сейчас… — Шипко шагнул в сторону Бернеса, сжав кулаки. — Какой тебе Троцкий товарищ? А? Иуда он! Какой тебе товарищ Ленин — Владимир? Ты что, про кого-то из своих дружков-босяков тут рассуждаешь? Владимир Ильич!

Честно говоря, мне даже в какой-то момент показалось, будто он реально ударит Марка. Однако в последнюю секунду воспитатель остановился, поморщился и оглянулся по сторонам. Мы образовали дружный, тесный кружок на приличном расстоянии от Мавзолея, но все-таки еще находились на Красной площади. Соответственно, любые активные действия со стороны Шипко привлекут внимание. А воспитателю, видимо, совесть не позволяет устраивать разборки в столь важном месте.

Не знаю, почему Панасыч психанул. Наверное, Троцкий ему прямо ножом по сердцу пришёлся. А за вождя возмутился, потому что Марк без должного почтения говорил о нём. Так-то, в общих чертах до этого момента все было нормально, даже хорошо. Посещение прошло успешно, детдомовцы добросовестно почтили память Владимира Ильича, никто там ничем не отличился. То есть вели себя тихо, на пол не плевали, матом не выражались и вид держали соответствующий.

На кой черт воспитателю долбанула в голову мысль после выхода из Мавзолея просветить нас еще и в плане информации, не знаю. Это уже лишнее. Нельзя так сразу бывшим беспризорниками прививать любовь к Вождям. Они, детдомовцы, еще морально не готовы любить кого-то, особенно вождей, особенно покойных.

Так что зря он это затеял. Пацаны все, как один, уже косились в сторону, совершенно противоположную Мавзолею. Потому что сам же Шипко обещал, что после официальной части нашего выходного мы пешком прогуляемся до Центрального Парка Культуры и Отдыха. Причем именно так он его и назвал, выговаривая каждое слово. Я сначала даже чуть затупил, соображая, что это за место. Особенно, когда Панасыч упомянул парашютную вышку, с которой, в силу отличной погоды, есть возможность прыгнуть. Мол, и солнечно, и ветра нет.

Я лихорадочно принялся соображать, где это такой аттракцион имеется. И только когда Лёнька восхищённо выдохнул:

— Ничего себе! Прямо в парк имени Максима Горького пойдём…

Только после этого я понял, что имя «буревестника революции» точно может быть привязано лишь к одному месту отдыха. Но вот парашютные вышки… Не помню такого.

— Слушай меня, Либерман, очень внимательно… — Панасыч тем временем чуть поостыл, но не до конца. Лицо у него все равно кривилось, желваки ходили туда-сюда. — Твои родители, насколько мне известно, тоже считали Троцкого товарищем. Тебе напомнить, что с ними стало? Так вот, имей ввиду, Марк Рудольфович Либерман, еще раз ты что-то такое… не произнесёшь вслух, нет… даже просто подумаешь… Я лично возьму тебя за шиворот, приставлю к стенке и с огромным удовольствием без суда и следствия выбью подобную дурь из твоей башки. Вместе с мозгами выбью. Ясно?! Ты теперь слушатель особой школы НКВД. Для тебя больше нет других товарищей кроме товарища Сталина и тех, кто окажется рядом в месте, где от твоих действий будет зависеть судьба страны. Усек?

Шипко буквально секунду помолчал, а потом, снова вспомнив о выбранной с самого начала роли, с чувством добавил.

— В рот те ноги…

— Ой, а куда это Подкидыш делся? — Голос Леньки Большого прозвучал, как бы с одной стороны — в тему, а с другой — не очень. В тему, потому что заданный удивленным тоном вопрос произвел на Шипко просто волшебное действие. Товарищ старший сержант государственной безопасности в одну секунду забыл и про Бернеса, и про Троцкого, и про свою злость. Но вообще, конечно, Большой — удивительный придурок. Не мог промолчать? Или чуть позже проявил бы свою бдительность. Я думал у Подкидыша еще минут пять-десят будет, чтоб смыться подальше. Шипко его пока что «находить» нельзя.

Просто наш с ним план был достаточно банален и до безобразия примитивен по своей сути, но в то же время — потенциально продуктивен. Придумали мы его практически сразу.

— Значит, слушай сюда… — Пыхтел Ванька.

Мы как раз бежали по лесу в рамках своей утренней физкульт зарядки ровно на следующий день после ночного разговора, то есть три недели назад.

Чтоб наша беседа получилась приватной, я ускорился и ушел далеко от остальных. В принципе, это было несложно, за время пребывания в школе я основательно подтянул дедушку по физическим показателям. Он у меня стал быстрее всех, выносливее всех и практически сильнее всех. Большого в расчет не беру. У него не сила, у него — природная дурь. Это тот вариант, когда от нехер делать русский богатырь подковы гнёт и лошадь на плечах носит, вместо того, чтоб реальную пользу приносить.

А вот Подкидыш, которому пришлось бежать вровень со мной, хрипел, сопел и периодически изображал загнанную лошадь, готовую пасть. Но уйти вперед было безопаснее, чем остаться сзади. Там может еще кто-нибудь из пацанов задержаться. Тогда хрен поговоришь.

— Мы выйдем в город, я смоюсь. Пропаду где-то на час…

— Да тебя Панасыч с говном съест. — Резонно заметил я.

Потому как это — чистая правда. За подобные выкрутасы Шипко Ваньке устроит казнь через повешение, утопление, четвертование и отсечение головы. Причем, все это сделает одновременно.

После смерти Зайца детдомовцев из Школы не выпускали. Я — исключение из правил и только благодаря Бекетову. Но рано или поздно выпустят. И если в первый же раз у воспитателя группы опять произойдёт какой-то форс-мажор, он получит по шапке. Разница в том, что Панасыч — по шапке, а тот, кто накосячит, — прямо по башке.

— Ой, да черт с ним. Убить не убьют. Я скажу, мол, заблудился. Отвлекся, потерялся, открыл рот, считал ворон…

— Понял, Ваня. Понял! Давай ближе к делу! Скоро на последний круг пойдём. — Перебил я детдомовца.

Образное мышление Подкидыша теперь не знало у́держу. Его если не остановить, список художественных сравнений будет бесконечный.

— Ну, да… Меня все равно Шипко малясь за дурака держит. Он поверит. Я через час-два сам «найдусь». Потом по секрету поговорю с каждым из наших. Наедине. Скажу, на самом деле, заметил тетеньку с интересом… — Ванька посмотрел на мое непонимающее лицо и сразу же пояснил. — С деньгами Реутов, с червонцами, с грошами. Вот… Фух… Сука… Что ж ты такой быстрый…

Подкидыш, хрипло втянул воздух носом и выпустил его обратно.

— А еще скажу, мол, тётенька эта заходила к антиквару, так я у того антиквара кое-что интересное приглядел. Только каждому назову разное. Брошь, серьги, кулон…

— И думаешь, поведутся? То есть… поверят? — Я с сомнением покосился на Ваньку.

— Реутов… Это ты у нас из культурного семейства. Остальные… В крови это, Алеша. Навсегда. Я иной раз сны вижу, как в трамвае у граждан кошелечки подрезаю. Аж руки чешутся вспомнить старое. Бернес, Корчагин, Рысак… Они точно поверят. Ленька… С Ленькой скажу, мол сила нужна. Для отвлекающих маневров. Предложу на следующем выходном организовать небольшую гастроль. Ну, ты понял… Крыса чекистам за такое точно стучать побежит. А по деталям доноса узнаем, кто именно. Детали-то будут разные…

Вот так мы с Подкидышем и порешали. Правда ждать возможности пришлось долго. Но сейчас как раз началась первая часть операции. Ванька смылся, дабы все достоверно выглядело.

— Едрить твою… — Шипко крутил головой, пытаясь сообразить, куда делся его подопечный. — Вы что, черти, издеваетесь? Где Разин?!

Воспитатель уставился на Корчагина злым взглядом. Особо сильно, мне кажется, Панасыча выводила из себя мысль, что пропал именно Подкидыш.

— От интересно, конечно! А почему вы, товарищ старший сержант государственной безопасности, меня спрашиваете? Я ему разве мамка или папка? Только что тут стоял. На этом самом месте.

Матвей рукой несколько раз ткнул вниз, прямо в брусчатку Красной площади. Будто Подкидыш сквозь нее куда-то в неизвестность провалился и воспитателю надо просто заглянуть поглубже.

— Да? А теперь он куда делся? А? — Панасыч повернулся к Иванову и Леньке.

— Откуда нам знать. — Пожал плечами Степан.

— Ну… Ешкин ты кот… Я вас… — Шипко потряс в воздухе кулаком. — Искать идём. От меня ни на шаг!

— Товарищ старший сержант государственной безопасности… — Начал было я, собираясь внести предложение.

— Да хватит мне тут орать на всю площадь! Еще к каждому прохожему подойдите и скажите, кто вы есть. — Психанул Шипко. — Николай Панасович пока что. Ясно? До возвращения в школу.

— Ага… — Я кивнул. — Парни Москву, может, плохо знают, но я-то ее помню. Смутно… Да и не мог Ванька далеко деться. Здесь где-то он. Может, отошел что-то интересное посмотреть. Давайте разделимся. Хотя бы ближайшую территорию осмотрим. А встретимся вот на этом месте через час. Зачем мы толпой кружиться будем? Вдруг в одну сторону пойдём, а Иван с другой вернется. Нас нет, он отправится тоже на поиски. Так и будем друг за другом бродить…

Шипко почти минуту смотрел на меня молча, с очень большим сомнением. Но потом, видимо, сыграл факт моей связи с Бекетовым. Уверен, кого-нибудь другого Панасыч хрен бы отпустил.

— Так… Ладно. Значит, слушатель Реутов. — Лицо у воспитатель моментально стало серьезное и где-то даже торжественное. Он сделал шаг ко мне, положил ладонь на плечо, а затем проникновенно сказал. — Приказываю прочесать часть площади, что справа.

Шипко развернулся в пол оборота и повел одной рукой в ту сторону, о которой говорил.

— Либерман, идешь с Реутовым. Он в вашей группе за старшего. А ты, Реутов, если еще и этого товарища потеряешь, голову оторву. Ясно?

— Так точно! — На автомате отчеканил я, хотя совершенно непонятно, что это за уточнение «еще одного». Типа это я Подкидыша проворонил.

— Вот и молодец. Разошлись! — Скомандовал Панасыч.

— Алеша! Алексей!

Голос я узнал не сразу. Вернее, не сразу понял, что зовут именно меня. А когда дошло, кто конкретно зовет, вздрогнул и решил, да ну на фиг! Поэтому подхватил Бернеса под руку и практически волоком потащил его в прямо противоположную сторону. Хотя нам как раз туда точно было не надо и Марк об этом прекрасно знал.

Сначала, когда ветер донес до меня мое же имя, подумал, показалось. Просто, видимо, с устатку, ошалев от брождений по одним и тем же местам, я решил, будто зовут именно меня. Однако, женский голос настойчиво повторил:

— Алёша! Реутов!

Ну… Думаю, Реутовых по Москве, конечно, много найдётся, однако теперь стало понятно, кому принадлежит этот звенящий, радостный голосок. Вот тогда-то я и сообразил, надо тика́ть.

А ведь так хорошо все шло. Судя по тому, что Панасыч с остальными детдомовцами еще не вернулись и Подкидыша нигде не видать — все соответствует плану. Правда, Марк начал весьма заметно нервничать. Возможно из-за моего настойчивого желания ходить туда-сюда. А я как бы не то, чтоб реально этого хотел. Просто создавал видимость. Ну, странно было бы встать и ни черта не делать. В этом случае Бернес хрен поверит, будто я не имею отношения к пропаже Подкидыша.

Поэтому мы уже почти час, как два придурка, нарезали круги по Красной площади. Причём имитировать поиски я сразу начал активно. Бернес не должен усомниться. Приличия ради я даже отошел подальше от Мавзолея, прямо совсем подальше, покрутил головой, а потом сообщил Бернесу:

— Ты погляди-ка… И тут его нет… ммммм… беда…

— Реутов! — Марк поймал меня за руку, ровно в тот момент, когда я собирался развернуться и пойти снова по тому же самому маршруту. — Что происходит?

— Как «что происходит»? Ты чего? У нас Подкидыш потерялся. А вдруг он бродит один среди незнакомых людей. Вдруг его уже обидели. Ограбили, убили… тьфу-тьфу-тьфу… Вон, как Зайцева.

— Алексей… Скажи, пожалуйста, я на самом деле похож на придурка? На умственно отсталого, может? Я быстрее поверю, что Подкидыш кого-то ограбил и, тьфу-тьфу-тьфу, убил. Да и в его внезапное «потерялся», тоже, знаешь ли, не верю. Поэтому вопрос повторю, ты считаешь меня идиотом?

— Ну… — Я задумчиво пялился на Марка почти минуту. Молча. С серьёзным лицом, типа размышляю над ответом, сомневаюсь, стоит ли сообщать человеку плохую новость.

— Да перестань кривляться! — Заржал Бернес, не выдержав. А потом еще и в плечо ударил меня кулаком. Несильно, конечно.

— Не похож, Бернес. Сам ведь знаешь. Ты у нас умник и стахановец умственного процесса. — Я тоже засмеялся.

И тут же напрягся, лихорадочно вспоминая, в каком году Алёша Стаханов поставил свой рекорд. А то придется Бернесу объяснять свои познания в том, чего еще не случилось. Вроде бы пару лет назад… Нет, все нормально.

— Тогда перестань вести себя так, будто ситуация обратная. Я знаю, что Подкидыш потеряться не мог. Вы что-то задумали? — Марк нахмурился.

Выглядел он немного расстроенным. Так понимаю, его слегка задело, что я и Ванька мутим свои дела за его спиной. Или даже не слегка…

— Во ты даёшь. Ну, почему мы-то… — Я сделал максимально натуральный вид обиженного человека.

Черт, ненавижу подобные ситуации. Лично мне Бернес очень симпатичен. Я считаю, он просто не должен быть крысой. Не имеет права. Иначе придётся окончательно разочароваться в людях. Но при этом Подкидыш прав. Проверять надо всех. А если учесть, куда и в каком качестве я хочу затащить обоих пацанов, одной человеческой симпатии мало. Тут надо знать наверняка. Поэтому, да, придется сейчас немного Марку приврать.

— Во-первых, ты за последнее время ни разу больше не поднял ту тему, о которой мы говорили в бараке. — Бернес посмотрел на меня вопросительно, с намеком. Значит ожидает ответ сразу. Ну… Ок.

— Марк, ты заметил, что я, как и вы, два выходных провел в школе? Хотя меня должен был забрать Клячин. Но ни черта подобного. Словно в воду канул Николай Николаевич. Потому и молчу. Пока сам не понимаю, к чему бы это. Все наши планы в силе. Это однозначно. Нам нужно закончить обучение и попасть в Берлин. Данная часть программы на мне. Пока еще неуверен до конца, как именно, но думаю, что смогу добиться расклада, где мы трое окажемся в одной команде. Однако, как ты помнишь, я говорил, перемены в верхах сейчас идут. Надо просто выждать время. Вот только четкость появится, сразу вернемся к той теме.

— Хорошо… — Бернес кивнул. — Тогда раз уж зашла тема разговора… Зайцев… Ты веришь, будто его на самом деле убили какие-то дружки из прошлого? Серьезно веришь?

Марк смотрел мне прямо в глаза, внимательно, даже въедливо. Ему было важно услышать ответ. Либо… Либо ему было интересно, совру ли я.

Сдаётся мне, Бернес и правда умник. Он не поверил той версии, которую задвинули чекисты. Впрочем, я бы, наверное, тоже не поверил. Нет, Заяц был крайне раздражающий тип и убить его, уверен, частенько возникало желание у многих. Но, конечно предположить будто непонятные дружки внезапно увидели Зайцева в городе и так же внезапно решили его грохнуть — бред чистой воды. Просто начальство школы устроила именно такая версия, вот они ее и оставили в качестве официальной.

— Нет. Не верю. — Ответил я. — Потому что знаю, это не так.

Да, это было непростое решение, сказать Бернесу правду. Но чисто интуитивно я понял, в данном случае лучше не врать.

— Я понял. — Марк кивнул. — Просто, знаешь, что вспомнилось… Заяц ведь тебя узнал с самого начала. Вернее, наоборот. Не узнал. Хотя должен был, потому что пусть недолго, но настоящего Реутова застал в коммуне. Я об этом начал думать, когда мы поговорили в бараке и ты рассказал все перипетии твоей судьбы. В том числе про тот несчастный случай. Когда рассказал, что на самом деле Реутовым не являешься… Скажи… Ты сам это сделал?

В принципе, можно было не уточнять, что «это». И так понятно. Удивило другое. В голосе Бернеса не было осуждения, страха или брезгливости. Вообще ни разу. Он спросил так, будто речь идёт о совершенно обыденной вещи.

— С ума сошел? — Поинтересовался я вместо ответа на заданный вопрос. — До такого пока не дожил. И очень надеюсь, что не доживу. По крайней мере в плане врагов, там будет видно. А здесь, своих… Какими бы они не были… Нет, Марк. Ответ — нет. Я знаю, кто убил Зайцева, но поверь, эта информация тебе не нужна. Она все равно ничего не меняет.

— Ясно. — Марк хоть особо радостным не выглядел, но немного все же успокоился.

И вот как раз ровно в этот момент и прилетело мне в спину то самое:

— Алеша! Алексей!

Ну а в следующие несколько минут, я сообразил, с кем меня свела судьба на Красной площади. Мандец, как не вовремя…

— Ты чего? Чокнулся? — Марк, ошалевший от того, что я вдруг резко рванул совсем не туда, куда требуется, пытался упираться. Однако я упорно пёр его вперед, стараясь увеличить расстояние между нами и обладательницей голоса. — Реутов, да в чем дело? Куда?! Нам Шипко сказал не уходить с площади. Он и без того злой, как уличный кобель.

— Шипко, Шипко… хрен с ним, с Шипко. Давай, ногами шевели… — Я продолжал ускоряться, потому как настойчивая девица тоже не собиралась успокаиваться.

— Алексей! Да погоди ты! — Снова донеслось из-за спины, причем уже гораздо ближе.

— Тебя зовут? Тебя ведь зовут. Точно. — Бернес хотел оглянуться, но тут же получил в бок ощутимый тычок. От меня, естественно, получил.

— Не смотри назад. Не смотри, говорю… ё-мое… Любопытный ты наш… — Бормотал я, придерживая одновременно Марка за предплечье.

— Алексей! — Меня ухватили за куртку и дернули.

— Ой… Надя… — Я повернулся лицом к девчонке и сделал максимально удивленный вид. — Надо же… как неожиданно… А я тебя даже и не заметил…

— Здравствуйте… — Наденька Бекетова, а это была именно она, кивнула Бернесу, затем уставилась на меня своими глазищами Олененка Бэмби. — Ну, ты чего? Совсем-совсем меня не слышал? Я звала тебя, звала…

Я, кстати, только после знакомства с Надей понял, что означает выражение «влажный взгляд». Так вот у нее он именно таким и был. Постоянно возникало ощущение, будто девчонка сейчас расплачется.

Чисто на автомате я сразу оглянулся по сторонам. Вдруг Надя еще и не одна. К примеру, со своим дебилом-братцем. Или с тем же Клячиным. Вот кого-кого, а Николая Николаевича нам сейчас тут точно не надо. Если он столкнется с Шипко и узнает о потерявшемся Подкидыше, может потом вопросы начать задавать. Мне, например. А этому чекисту врать сложнее всего. Прожжённый он волчара. Даже когда молча смотрит, у меня такое ощущение, будто в башке мозги переворачивает. В моей башке, мои мозги. Чтоб найти какую-нибудь особо интересную информацию. Поэтому, наверное, несмотря на чисто человеческую симпатию, один хрен Клячину до конца не верю. Просто Бекетову я не верю совсем. А Николаю Николаевичу — частично.

Ну, и само собой, не очень бы хотелось, чтоб Надю, кстати, сопровождал отец. С товарищем старшим майором госбезопасности я чисто морально сейчас не готов видеться. По совести сказать, с удовольствием забыл бы о Бекетове вообще до конца жизни, боюсь, это невозможно, потому как он обо мне хрен забудет. По крайней мере, пока не получит желаемое.

К счастью, ни Пети, ни Клячина, ни Игоря Ивановича рядом не значилось. Ну и слава богу. Уже хорошо. Избавиться от Нади будет проще.

— Здравствуйте. — Бернес сделала шаг вперед, взял ладонь Наденьки в свою, а потом вдруг за каким-то чертом, наклонившись, едва прикоснулся к девчачьей руке губами.

А рука эта, между прочим, так-то была в варежке. На улице, конечно, солнечно, но если что — зима почти. Я не супер знаток этикета и его у нас даже в школе давненько не было, Ольга Константиновна отсутствовала по неизвестной причине все три недели, но сдается мне, лобзать женские руки надо точно, когда они без варежек. А сейчас это выглядело очень глупо. Впрочем, сам Бернес тоже выглядел глупо. Я его в такой прострации никогда не видел.

Он оторвался от Бекетовой, выпрямился, а вот отойти в сторону забыл. Просто стоял, едва ли не впритык, и пялился на девчонку восхищенным взглядом. Правда, успел еще и на меня быстренько глянуть. И в отношении моей персоны восхищения не было, там было удивление. Мол, Реутов, ты чего от такой красавицы бежал? Дурак совсем?

— Надя… — Представилась Бекетова.

На детдомовца она смотрела настороженно. Впрочем, на ее месте любая так же среагировала. Как тут не насторожиться, если левый пацан нос к носу с тобой стоит и с видом маньяка улыбается.

— Марк. — С придыханием выдал Бернес.

— Алексей. — Решил я замкнуть цепочку. А потом дёрнул зачарованного скрипача назад, намереваясь свалить отсюда подальше, и залпом вывалил все, что нужно говорить в данном случае. — Был очень рад тебя видеть. Как дела? Надеюсь, хорошо. У меня тоже все отлично. Все здоровы? Ну, и замечательно. Извини, нам пора.

Я попятился было от Бекетовой, но был вынужден остановиться. Чертов Бернес даже с места не двинулся. Стоял столбом и таращился на девчонку.

— Вы торопитесь? — Спросила она слегка расстроенным и даже, наверное, обиженным голосом.

— Не-е-ет… — Марк снова расплылся абсолютно идиотской улыбочкой, а потом еще несколько раз отрицательно покачал башкой. Ну чистый баран, готовый идти на заклание.

Мандец. Приехали… Он влюбился, что ли? С первого взгляда, похоже. Ох, уж этот пебертат, блин…

Просто лично я не хотел сейчас вообще никаких пересечений с дочерью Бекетова. Да, может быть, она — дедова судьба. Но точно не моя! Я не имею ни малейшего желания с родной бабкой амуры крутить. Это в моем мозгу выглядит как-то противоестественно. Конечно, вполне понятно, я сейчас — как бы и не я, а дед. Чисто фактически, Наденька на деда как раз запала, но блин… Меня с души воротит от таких перспектив.

Да и вообще… Не в моём она вкусе. Я на Бекетову смотрю, как на приятную, сообразительную девочку. Дите она для меня настоящего. Если уж им с дедом суждено быть, ладно. Тут можно как-то зубы сцепить. Но если нет, то и слава богу. Я буду только рад. Потому как все равно остается перспектива, что дедуля в будущем просто встретит женщину, сильно похожую на Надю.

До материного рождения, если посчитать, времени еще до хренища. Поэтому, есть очень, очень большая надежда, что к нужному моменту я либо всё-таки каким-нибудь чудом вернусь в свою родную жизнь, либо… либо смирюсь, окончательно поверив в то, что стал дедом. Может, у нас там с ним что-то наподобие слияния произойдёт. Хрен его знает. Снятся же сны из прошлого Алеши. Но вот сейчас — точно нет!

Тем более, когда впереди столько всего предстоит, уж точно ни к месту голову влюблённой Наденькой забивать. Потом. Все потом…

А вот Бернес, судя по его дебиловатому, счастливому виду, с первого взгляда девчонкой увлекся. Стоит идиот-идиотом, только что слюни не пускает. А ведь умнейший был человек…

— Ой! Правда не торопитесь?! — Обрадовалась Надя. — Здорово!

— Торопимся! — Отрезал я и снова потянул Бернеса подальше от оленьих глаз. Пока он совсем тут не растекся ванильной лужей. — У нас товарищ потерялся. Ищем вот. И времени совсем нет. Да, Марк? Вдруг нашего товарища ограбили… Да?

Я сделал акцент на последних фразах. Должен ведь этот Ромео понять, что нам нужно уходить.

Хрен там! Ромео понял, но совсем не то, на что ему намекали.

— Да… товарищ потерялся. Но ты можешь нам помочь, если хочешь. Втроем мы даже лучше справимся. — Выдал он радостно, чем разозлил меня еще сильнее.

— Конечно! — Наденька всплеснула руками. — Конечно, я помогу. Давайте искать.

Ее голос снова стал восторженным, а лицо счастливым. Она несколько раз подпрыгнула на месте от нетерпения и даже поаплодировала то ли себе, то ли Бернесу, то ли всей ситуации в целом. Мляха муха… Черт знает что творится.

— Давайте! — С еще большим энтузиазмом заявил Бернес, а потом вместе с Наденькой захлопал в ладоши. Я всегда, конечно, знал, что все проблемы от баб, а любовь людей превращает в идиотов, но не настолько же…

— Кла-а-ас… — Тихо протянул я и сплюнул на землю.

Не потому что я свинья и во мне нет уважения, а потом что лучше плюнуть, чем дать Бернесу в морду. Мне очень сильно этого сейчас хотелось. Ну, придурок! Как есть — придурок! Ведь понятно, что я с самого начала не хотел с девчонкой даже нос к носу сталкиваться. Какие, на фиг, совместные поиски!

— Что случилось, рассказывайте. Кто пропал? Куда пропал? — Наденькино лицо моментально приобрело деловое выражение.

Бернес в двух словах обрисовал девчонке ситуацию. Рассказал про поход в Мавзолей и про то, что Подкидыш просто как сквозь землю провалился.

— Часть наших товарищей вместе с воспитателем ушли вот туда… — Марк махнул рукой совсем не в ту сторону, но кого это сейчас волнует.

У нас тут, блин, клуб адептов Амура стихийно организовался. Бернес таращится влюбленным взглядом на Бекетову, которая в свою очередь таращится еще более влюблённым взглядом на меня. Просто какой-то круговорот влюблённых взглядов в природе.

Один я никуда не таращусь, потому что соображаю, как отрезвить Бернеса и проводить Наденьку. Тем более, судя по времени, сейчас уже и Подкидыш «найдется», и Шипко приструячит назад.

— Надя… А ты что тут делаешь, кстати? — Поинтересовался я у девчонки.

Может, так сработает? Она же явно не погулять пришла. Во-первых, Бекетова одна. То есть имеется конкретная цель. А во-вторых, уверен, Красную площадь она сто раз видела. При таком-то папаше.

— Я? Ах, да… Я… — Наденька несколько раз моргнула, а потом, наконец, отвела взгляд. Очень хорошо. А то прямо неудобно начал себя чувствовать от ее откровенной влюбленности. — Пете шла подарок купить. У Пети же день рождения скоро.

— Пете? — Переспросил Бернес.

И лицо у него стало такое… несчастное-пренесчастное. Он, наверное, решил, будто неизвестный Петя — это ухажёр или жених.

— Да, брат мой. — Добавила девчонка.

После этой фразы Марк словно птица-феникс восстал из пепла. В его взгляде вспыхнул огонь. Нет, блин… Так дело не пойдет. Мне Бернес нужен в трезвом разуме и уж точно не в роли фанатичного поклонника дочери Бекетова. Это прямо очень, очень сильно все испортит.

— Петя! Ну, ты что! Брат важнее. Какой ты подарок хотела? Давай лучше наоборот. Мы тебя проводим и поможем выбрать, если что. Ты ведь где-то поблизости планировала купить? Нам, пацанами, лучше известно, что надо дарить…

Я хотел сказать, таким придуркам, как твой Петя, но не стал. Девчонка не виновата, что ее родственничек — мудак.

— Что надо дарить братьям. — Закончил в итоге свою фразу.

— Но… Как же ваш товарищ? — Надя от моего напора растерялась.

А я, недолго думая, схватил сразу обоих, и Бернеса, и Бекетову, затем резво потащил их…

— Не туда! Нам в другую сторону! — Успела выкрикнуть девчонка, прежде, чем я уволок эту парочку в неверном направлении.

Она, кстати, даже не сопротивлялась. Да и Марк тоже. Его вообще сейчас, как козла можно на поводке вести в любую сторону.

— Вот там часовой магазин… — Добавила девчонка.

— Не вопрос! — Я крутанулся на месте, снова подцепил под правую руку Бернеса, под левую — Наденьку, и потянул их теперь в нужную сторону.

Так как скорость была мною выбрана приличная, возле этого магазина мы стояли буквально через пять-семь минут. За большой стеклянной витриной, которая выполняла роль окна, лежали всякие штучки. Начиная от каких-то замысловатых заколок, заканчивая часами. Часов было немного. Штук, может, десять. Все они оказались карманными. То есть, на цепочке. И это она хочет подарить молодому пацану, хоть и брату?

— Ну, вот… — Надя растерянно посмотрела сначала на меня, а потом… снова на меня. Марк оставался вне зоны ее внимания. Она явно им не заинтересовалась. — Думаю, что выбрать. Сначала хотела на ремешке коричневого цвета, но… Их очень сложно достать и у меня нет столько денег… Я откладывала немножко… Мне папа давал на разные вещи… Я собирала… Копилку…

Слова Бекетовой начали вдруг расплываться. Да, я понимаю, что термин не самый подходящий, но они именно расплывались. Такое чувство, будто буквы самопроизвольно взбесились и принялись меняться местами. Еще, до кучи, в ушах у меня появился странный гул.

Я стоял, со стороны улицы, смотрел сквозь стекло витрины на горку, выстланную темным бархатом, туда, где лежали часы, и не мог произнести ни-че-го! Я вдруг услышал их ход. Ход всех часов разом. В мозгу что-то тикало, скрежетало и ухало.

Почему? Да потому что именно сейчас, в эту минуту я вдруг вспомнил другие часы. Четко вспомнил. И двух людей, которые с этими часами были связаны.