— Всё, товарищи, нам пора. Уходим отсюда, — кинув взгляд на дымящий немецкий бронетранспортёр «Ханомаг», сказал лейтенант госбезопасности Воронцов.

— Да-да, конечно, — закивала Анна Ивановна Предигер, главврач госпиталя, несколько минут назад спасённая нами. Санитарную машину, на которой они ехали, догнали немцы, и если бы не наши с лейтенантом действия, то ничем хорошим для неё и медсестры, что тоже была в автомобиле, такое знакомство с врагом точно бы не закончилось. — Алёна, хватит реветь, — обратилась она к девушке, которую я случайно обидел своей глупой шуткой. — Бери, что нужно, и будем уходить.

— А как же Леонид Сидорович и красноармеец Апраксин? — всхлипнула медсестра, показывая на лежащих раненых.

Первым был водитель санитарной машины, а вторым — оставшийся в живых старый знакомый боец, которого после ранения везли на операцию в город Чудово.

Главврач перевела взгляд на Воронцова и кивнула:

— В кузове лежат носилки. Давайте вытащим их.

— Давайте, только вытащить-то мы вытащим, а вот понесём-то как? Веса-то в каждом из них под центнер. Вы с Алёной вряд ли сможете долго нести носилки, — уверенно предположил я.

— А ты что предлагаешь? — задала она риторический вопрос. — Будем нести с передышками. Не бросать же их тут!

— Согласен с вами. Бросать никого не будем, — кивнул лейтенант, подошёл к кузову, приоткрыл дверь и, сжав скулы, проскрежетал: — Забабашкин, я сейчас туда залезу и тебе носилки подам. Ты принимай.

Я посмотрел в кунг на лежащих внутри тяжелораненых красноармейцев, которых немцы ещё и обстреляли, и не сдвинулся с места.

— Ну, что застыл, герой? Не бойся, — словно подбадривая себя, произнёс Воронцов и собрался было лезть в кузов.

Но я его остановил:

— Подождите, товарищ лейтенант. Думается мне, смысла от носилок будет немного. Как ни крути, а женщины вряд ли смогут тащить раненых долго. Даже с перерывами.

— Мы сможем. Мы сильные, — не переставая хлюпать носом, произнесла медсестра Алёна, которая никак не могла успокоиться после пережитого стресса и моих слов про клубничку.

Шутка моя оказалась крайне неуместной. Сам не знаю, зачем я её выдал. Просто ляпнул, что мол, ишь, немчуре клубнички захотелось. Ляпнуть-то ляпнул, но попал в уязвимое место. У Алёны оказалась не совсем подходящая для таких шуток фамилия — Клубничкина. А если учесть, что момент был крайне неудачный, ведь несколько мгновений назад она была в лапах радующихся «улову» врагов, то мой каламбур, который был произнесён для того, чтобы чуть снять напряжение, наоборот, сыграл очень дурную шутку. Девушка вбила себе в голову, что я над ней потешаюсь, и явно очень обиделась на меня.

И вот сейчас она, словно бы в пику мне, настаивала на своём, абсолютно не понимая того, что несколько километров по размокшей от дождя дороге она пронести носилки с раненым не сможет.

— Конечно, сможем, — также безответственно поддержала её главврач. — Повторяю, мы просто не имеем право оставлять раненых тут! Мы несём за них ответственность! В конце концов, это наши люди, советские, и бросать их тут никак нельзя! Их же немцы даже в плен брать не будут! Вы же видите, в каком они состоянии! Поэтому решено: мы их понесём! Понесём и донесём!

— Да я не об этом, — сказал я, покачав головой. — Просто думаю, что можно попробовать другой вариант.

— Вариант? — глубокомысленно оглядываясь по сторонам, спросил чекист и предположил: — Опять на немецкой машине хочешь прокатиться, как тогда, когда мы с тобой из окружения выходили? Так не получится сейчас. Ты её подбил. Хорошо так подбил, в самый двигатель попал, аж дым идёт коромыслом, — он кивнул на немецкий бронетранспортёр. — А эту, — постучал по кунгу санитарной полуторки, — немцы из строя вывели, сам же видишь. Все колёса продырявили. Времени на установку других колёс у нас нет, да и самих колёс в наличии нет. Без колёс в таком состоянии для поездок она вряд ли пригодна, так что никакого другого варианта я не вижу. Берём носилки и тащим ребят до лесопосадки, а там мы с тобой останемся, а товарищ военврач второго ранга с Алёной пойдут в Новск и попросят помощи.

«Военврач второго ранга? Ах, вот оно как. Значит, Анна Ивановна, фактически имеет звание — майор. Ну, в общем-то, оно и логично. Время сейчас военное, а у медиков и военные звания на случай войны предусмотрены», — отстранённо подумал я, а вслух озвучил свою идею:

— Есть идея получше. Предлагаю конфисковать у немчуры один из мотоциклов, например, вот этот, — я подошёл к мотоциклу с коляской, — и поехать на нём.

— Из твоих слов я понял, что ты мотоцикл водить умеешь? — прищурился Воронцов.

— А чего там уметь-то? Главное — завести, а потом переключить передачу и, чтобы тронуться, сцепление плавно отжать. Вот и всё, — пожал я плечами. — Зато быстро доедем. Можно сказать, с ветерком.

Да, я понимал, что палюсь и рискую, причём со страшной силой. Лейтенант госбезопасности и так всё происходящее со мной прекрасно видел и нешуточно так обалдевал от моих не совсем адекватных возрасту и образованию умений, что я демонстрировал на протяжении нескольких дней. То, что творил я, вряд ли мог делать с такой же лёгкостью другой подросток семнадцати лет, но другого выхода просто не было. Нести раненых на носилках было бы очень тяжело и долго. К тому же я очень надеялся, что «палево» моё было по факту не таким уж и заметным. Насколько я уже знал, парень, в чьё тело вселился мой разум, был в школе отличником боевой подготовки и даже сдал все нормативы на значок ГТО, а также состоял в Осоавиахим (Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству). А это значило, что он вполне мог учиться не только управлению автомобилем, о котором Воронцов уже знал, но и мотоциклом.

— Но как мы все поместимся? Нас же шестеро. А тут места на троих, — задала логичный вопрос немного успокоившаяся Алёна.

— Товарищ лейтенант госбезопасности поведёт другой, — догадалась главврач и обратилась к Воронцову: — Вы водите мотоцикл? Сможете поехать на другом?

— Не вожу, — покачал головой тот и, чтобы не терять авторитет, показав рукой на второй экземпляр, добавил: — Но это неважно. У него бак пробит, так что требует ремонта.

Мы все перевели взгляд на основательную дырку в бензобаке второго мотоцикла «KS 750», который тогда выпускался компанией «Zundapp G. m. b. H».

— Тогда как нам быть? В один же мы не поместимся?

— Поместимся. Было бы желание, — отмахнулся я. — Лучше уж в тесноте, да не в обиде, чем в лесопосадке сидеть и ждать немцев. Так что давайте побыстрее собираться и уматывать отсюда, пока новая немчура не появилась.

— Алексей прав, — согласился со мной чекист. — Надымили мы тут — столб явно виден на много километров вокруг, даже несмотря на пасмурную погоду и дождь. Пропажу этих бандитов обязательно заметят — это вопрос времени, причём очень скорого.

— Вот и хорошо, что все «за», — решил я прекратить неуместные в данное время дебаты и предложил женщинам отвернуться.

Дело надо было делать, а не философствовать.

Вместе с Воронцовым скинули бывших владельцев технических средств на землю и, чтобы те на глазах не маячили, за ноги оттащили их за полуторку.

Находящихся без сознания раненых запихивать в коляску пришлось, не считаясь с их стонами. Мы прекрасно понимали, что можем им навредить при столь неподходящей транспортировке, но другого варианта не было. Нести их на руках мы не могли, а враги вот-вот должны были прибыть на помощь своему пропавшему отряду. Было вполне возможно, что речь сейчас вообще идёт о секундах, и в нашу сторону уже выдвинулось другое, более многочисленное воинское соединение. Медлить было нельзя, а потому раненым приходилось несладко.

То ли посадив, то ли положив их друг на друга в коляску, рядом с ними уложили винтовки, ПТР и несколько немецких пистолетов-пулемётов, которые были конфискованы у уничтоженных пехотинцев противника. Чуть спереди, на корпус коляски, держась за установленный там немецкий пулемёт MG-34 (предшественник всем хорошо известного по книгам и фильмам MG-42), свесив ноги, сел Воронцов. На заднее, пассажирское сиденье мотоцикла, была посажена главврач.

— А я? — спросила Алёна, не совсем понимая куда же садиться ей.

— А ты поедешь за рулём, — решил в этот раз не каламбурить я.

И пока девушка, ничего не понимая, хлопала своими красивыми глазами, я дёрнул ногой педаль кикстартера и мотор сразу же затарахтел. Оно, собственно, и логично, ведь двигатель мотоцикла после погони за санитарной машиной всё ещё оставался горячим и, несмотря на дождь, остыть не успел. Это обрадовало.

Я сел на место водителя, машинально поиграл ручкой газа и, убрав с руля левую руку, предложил присаживаться медсестре.

Ввиду того, что нас было много, а места в мотоциклетке мало, место Алёны было определено между мной и бензобаком. Девушка на пару секунд задумалась, а затем, рубанув рукой воздух, без стеснения залезла на транспорт и, усевшись чуть ли не на меня, закрыв мне своей спиной весь обзор, приготовилась к поездке. Помня о том, что Алёна сейчас находится в шоке и крайне болезненно воспринимает все слова, относящиеся к ней, как можно аккуратнее попросил её чуть повернуть корпус вправо, чтобы мне было хоть что-то видно. К счастью, в этот раз девушка не стала возражать и выполнила просьбу. Вновь газанул пару раз, выжал сцепление, по наитию нажал педаль переключения ногой вниз, тем самым включив первую скорость, и медленно отпустил сцепление. Мотор послушно заревел, мотоцикл чуть дёрнулся, и наше облепленное людьми транспортное средство потихонечку тронулось с места.

Маневрировать немецким рыдваном в таком нагруженном состоянии, да ещё и на просёлочной дороге было очень тяжело и неудобно. Приходилось закладывать большие радиусы, заходя в повороты. Алена, сидевшая между мной и рулём, мешала маневру, но, тем не менее, в нужных местах сбавляя скорость, мне удавалось по достаточно плавной траектории вести мотоцикл, не съезжая с проторенной дороги на обочину и не улетая в кювет.

Штаб дивизии — звучит громко, солидно звучит. Ещё б дивизия была полнокровной, вообще хорошо бы было. А сейчас, судя по тому, что я видел и знал, численность защитников города, вместе с ранеными, которые могли хоть как-то держать оружие в руках, была чуть больше сотни штыков. Конечно, точные цифры были мне неизвестны, и вся информация у меня была исключительно со слов старшины Свиридова — командира роты, в которую я был зачислен, но, тем не менее, хотя зрение моё ещё полностью не восстановилось, и дневной свет всё ещё продолжал раздражать глаза, я всё же сумел увидеть, что численность защитников города на позициях и в самом Новске крайне мала. Тот факт, что к этому моменту все мы были ещё живы, было поистине делом случая и огромным везением. Против нас действовал враг, который превосходил наши измотанные отступлением силы в несколько раз, если не сказать более: в несколько десятков раз. Но нам повезло. Переместился я в это время не только с умением видеть в темноте и вдаль на довольно большие расстояния, но и с большой долей удачи. Именно этим можно объяснить тот факт, что все пули, которые я посылал в сторону противника, практически всегда попадали точно в цель. Это странное и бесконечно полезное умение помогло сорвать в зародыше запланированное немецкое наступление на Новск и дать время на то, чтобы к нам подошло подкрепление, которого все защитники города очень ждали.

И вот сейчас мы с лейтенантом госбезопасности привезли в штаб нерадостные вести. Противник взял город Чудово, который был у нас в тылу. И это означало лишь одно — теперь никакого подкрепления к нам не придёт.

Эта ошеломляющая новость заставила весь штаб заметно нервничать. Собственно, именно поэтому я и не был удивлён тем, что командир дивизии полковник Неверовский и его заместитель подполковник Селиванов, склонившиеся над лежащей на столе картой, безмолвствовали в ответ даже когда я, как и положено по уставу, представился:

— Красноармеец Забабашкин по вашему приказу явился!

Прошла долгая минута, когда комдив с тяжёлым вздохом оторвался от анализа оперативной обстановки и, посмотрев на меня, сказал:

— Прибыл? Молодец, герой! Опять в одиночку немца бьёшь! И вновь объявляю тебе благодарность и сообщаю, что лично опишу в рапорте твои подвиги, и вся грудь у тебя будет в орденах! — он подошел, по-братски приобнял меня, а затем, словно что-то вспомнив, показал на стоящую вдоль стены лавку: — А сейчас присаживайся, ты же ранен. Не стой. Как нога?

— Побаливает, — ответил я и, решив не отказываться, присел.

— Держись, боец! Долго тебя задерживать не будем. Расскажи, как и с какого расстояния подбил немецкий бронетранспортёр. О ружье тоже расскажи, как оно тебе пришлось? Ну и мы тебя отпустим. Сразу езжай в госпиталь, там тебе окажут помощь.

Задание было несложным и я, кивнув, в общих чертах поведал о бое, что произошёл ранее:

Увидел нашу санитарную машину, которую преследовали мотоциклисты. Взял винтовку. Побежал. Прибежал к краю поля. Залёг. Всех врагов перестрелял из «мосинки». Затем увидел «Ханомаг». Последним патроном ПТР подбил его. Потом приблизился и расстрелял всех, кто был внутри из их пистолета-пулемёта MP-40, который изъял, в свою очередь, у одного из ранее уничтоженных гитлеровцев.

— Вот, собственно, и всё, — закончил я и сразу же добавил, едва не позабыв о важном: — Всё это время товарищ лейтенант госбезопасности прикрывал мои действия. Если бы не он, то, скорее всего, мы бы сейчас с вами не разговаривали.

Последние слова не были какой-то лестью чекисту или желанием как-то перед ним выслужиться, нет. Они были чистой правдой. Во-первых, Воронцов действительно прикрывал меня, когда я выдвинулся на зачистку немецкой бронетехники. А во-вторых, если бы он не принёс вовремя ПТР, то ещё неизвестно, как бой вообще бы мог сложиться. Именно лейтенант ГБ, пройдя более километра пешком, притащил столь необходимое в той ситуации противотанковое ружьё, имея при этом тяжёлое ранение в грудь. Поэтому все похвалы, что я сказал, были чекистом более чем заслужены.

— Хорошо. С боем понятно. А что с ПТР? Как оно тебе?

— Да в общем и целом нормально, — пожал я плечами. — Учитывая то, что тех пяти патронов, что я истратил для пристрелки, не так много, чтобы делать серьёзные и долгосрочные выводы, в первом приближении можно сказать, что ружьё неплохо себя показало в реальном бою. Одна механизированная цель была поражена с первого выстрела.

— Ишь, в первом приближении, говорит, — хмыкнул Селиванов. — Это где ж ты таких слов нахватался?

— В школе, — не моргнув глазом соврал я, опять ставя себе всё ту же заметку поменьше палиться и быть попроще в выражениях.

«Народ сейчас проще, так к лицу ли мне отдалятся от народа? — намотал себе я на воображаемый ус, решив больше не умничать лишний раз. — Целее буду».

На помощь мне пришёл Воронцов:

— Товарищ подполковник, Забабашкин родом из Москвы. Наверное, в школе нахватался, учителя хорошие попались.

— Хорошие, — согласился с ним заместитель командира дивизии и вернулся к предыдущей теме: — Так значит, говоришь, нормальное ружьё?

— На мой взгляд — да. Во всяком случае, другого у нас же всё равно нет, поэтому будем работать с тем, что имеется.

— Это да, — вступил в разговор комдив. Присел рядом и сказал: — знаешь, Алексей, мы не просто так интересуемся. У нас на это ПТР Рукавишникова имеются виды. Ты превосходный снайпер, и мы хотим поручить тебе серьёзное дело. Ты как, готов?

— Конечно, — пожал я плечами, а потом, вспомнив, где нахожусь и с кем разговариваю, рявкнул по уставу, поднимаясь: — Да, товарищ комдив!

Встать мне Неверовский не дал, придержав за плечо. Но услышав мой утвердительный ответ, одобрительно кивнул.

— Вот и хорошо, что готов. А вообще, Лёша, — продолжил он, — тебя бы, конечно, не на передовой держать надо, а в тыл следовало бы эвакуировать.

— Э-э, зачем?

— А затем, что умение твоё уникально. Его изучать надо. А изучив, взять на вооружение. Даже представить себе трудно, как изменится обстановка на фронте, если таких Забабшкиных, как ты, станет у нас не одна — две единицы, а скажем, тысяча, сотня или даже полсотни. Такие снайперы своим метким огнём на длинных дистанциях всех немцев враз перещёлкают. Обернуться не успеем, а войне конец.

Я вежливо улыбнулся, не став рассказывать полковнику, что таких, как я, к великому сожалению, в нашей армии, в нашей стране, да что там говорить, на всём белом свете, попросту нет. Не дал Бог или мироздание обычному человеку столь фантастические возможности, коими при переносе в это время был наделён я, а потому никак не получится наделить воинские подразделения возможностью уничтожать противника на столь внушительном расстоянии в любое время дня и ночи. Увы, но такое невозможно, и обычные люди вынуждены жить, не нарушая физических законов, которые иногда удаётся нарушать мне. Тем не менее, я точно знаю одно, победа в этой ужасной, кровопролитной, тяжёлой войне обязательно будет за нами. И эту самую победу я постараюсь приблизить настолько, насколько это будет в моих силах.

Неверовский же, не зная о моих размышлениях, мечтательно цокнул языком, очевидно, представляя полки или даже дивизии снайперов, бьющих без промаха, и вернулся к реальности.

— Так что придётся тебе, Алёша, ещё повоевать на передовой, а про тыл пока забыть. И если честно, положа руку на сердце, скажу тебе, что я этому рад. И знаешь почему? Потому, что в нашем положении каждый боец на счету, тем более такой, как ты, — он встал, подошёл к столу и, показав на стоящий рядом стул, предложил мне пересесть туда. А когда я это сделал, пододвинул ко мне лежащую на столе карту и, взяв карандаш в руку, показал на город Новск: — Это мы, — затем увёл руку в сторону и ткнул в название Троекуровск: — Вот тут противник, — провёл кончиком карандаша по синей линии. — Это река, что разделяет нас и немцев. Понимаешь? Можешь читать карты?

Я кивнул. Конечно, профессионалом в военном деле я не был, но в картах местности в нашем времени каждый, кто не очень часто прогуливал в школе уроки географии, кое-как, да сумеет разобраться. Возможно, не детально, конечно, но всё же для поверхностного понимания обстановки у человека из будущего знаний должно было хватить.

Лично у меня хватало, и я с интересом рассматривал картографию местности, в которую меня угораздило попасть из далёкого 2024 года.

— Хорошо, — продолжил полковник. — Так вот, именно здесь, — он показал карандашом на полоску леса, что шла параллельно главной дороге, связывающей Новск и Троекуровск, и была почти на равном удалении от каждого из городков, — идёт лесопосадка. Она находится на возвышенности. То есть это можно даже назвать невысоким холмом, ну или пригорком. Как видишь, если смотреть с нашей стороны, то она находится слева от дороги, а до самой дороги от неё около километра. С этой небольшой высоты та самая дорога хорошо просматривается, — он посмотрел на меня и спросил: — Понял, к чему я это всё веду?

— Раз хорошо просматривается, то, значит, хорошо и простреливается? Вы хотите устроить там засаду? — констатировал я очевидное, вглядываясь в карту.

— Правильно сообразил! Именно так. Засаду. По нашим данным, немцы пойдут в наступление именно по этой дороге и мимо этого пригорка. У них тут просто нет другого варианта, кроме неоправданного марша по пересечённой местности. А раз так, то они вновь начнут вести наступление колонной, и будет эта колонна очень длинной. Нет сомнения в том, что на прорыв они бросят именно танки. И на этот раз из обычной винтовки, ты, как в прошлый раз, поразить их не сможешь. Все экипажи будут сидеть внутри техники, и никакая винтовка им будет не страшна. Кроме, разумеется, твоего ПТР Рукавишникова, которое должно стать для них полной неожиданностью и неприятным сюрпризом! А теперь слушай внимательно. Предполагается, что бой будет проходить приблизительно вот как, — он посмотрел на Селиванова и приказал: — Леонид Максимович, доложи.

— Слушаюсь, — сказал подполковник и, подойдя к столу, взяв в руки карандаш, начал информирование, при этом рассказывая о местности, о которой идёт речь на карте. — Как только противник преодолеет реку Багрянка и поравняется с пригорком, по противнику начнёт работать наша артиллерия, расположенная на окраине Новска. Она будет бить его в лоб. Противник откроет ответный огонь. Завяжется бой. Надеемся, артиллеристы не подкачают и сумеют подбить несколько немецких машин, тем самым частично затруднив движение колонны или даже полностью остановив его. Из-за подбитой техники уцелевшим танкам и бронетранспортерам развернуться будет негде, потому что дорога довольна узкая, находится на возвышенности, а с обеих сторон идёт кювет, да и времени на манёвры у них не будет. Артиллеристы, ведя постоянный огонь по противнику, без сомнения спровоцируют панику в стане врага. И тут в бой вступаете вы, — я удивлённо посмотрел на полковника. Тот понял мой вопросительный взгляд и разъяснил: — Кроме тебя, будет ещё два снайпера. Они будут работать обычными снайперскими винтовками. Их цель — офицеры. Но, кроме этого, они будут прикрывать тебя с флангов и, в случае чего, не дадут противнику приблизиться к тебе. Так вот, все вы, как только наша артиллерия подобьёт первую технику, тоже начинаете работать по ней. Противник вас не видит и не слышит, потому что вокруг рвутся снаряды. Стреляете до тех пор, пока не отстреляешь все патроны из ПТР. После этого действуете по обстановке. Если противник к вам не приближается, продолжаете бой, ведя снайперский огонь. Если же немцы начнут вас прижимать к земле и пристреляются, сразу отступаете в город. Отступление предусмотрено другим планом. Сползаешь по склону вниз с другой стороны пригорка. Там каждого уже ждёт заранее подготовленный мотоцикл и, если нужно, мотоциклист. За каждым снайпером будет по мотоциклу закреплено. Они будут замаскированы в кустарнике. Так вот, за пригорком, на котором будет организована засада, вас с дороги видно не будет. Поэтому после отступления вы максимально незаметно для противника отступаете в Новск. Ну а после этого возвращаетесь на позиции своих подразделений и уже продолжаете бой в их составе вот тут, — подполковник ткнул карандашом в карту. — Понятно? Как думаешь: справишься с задачей?

Я, несколько опешив от такой информации, перевёл взгляд на Воронцова, затем посмотрел на карту и задумчиво произнёс:

— В общем-то, да. Только…

— Что? Говори, не тяни! Что непонятно? — тут же спросил комдив и сразу же за меня ответил: — Боишься, что не успеете уйти? Успеете. Расстояние от пригорка до дороги достаточно большое. Там чистое поле. Всё видно. Немцы не смогут к вам незаметно приблизиться. И уж тем более не смогут к вам подойти на технике. Дождь продолжает идти и, судя по всему, заканчиваться даже не собирается. Вся земля сырая, и, даже если дождь прекратится прямо сейчас, до завтра всё равно почва не высохнет. Тяжёлые машины враз застрянут, если только сунутся в поле. Да и не съехать им с дороги, с обеих сторон от неё идёт кювет.

Неверовский посмотрел на мой задумчивый вид и, чувствуя скепсис, вновь произнёс:

— Да не молчи ты. Что тебе непонятно? В чём сомнения? Спрашивай, уточняй.

Я кашлянул и, показав на плане дорогу, уточнил:

— Так вы уверены, что именно здесь пойдут немцы?

— Здесь и только здесь. Я же тебе уже говорил: разведка сведения добыла. К тому же, другой подходящей дороги тут нет. Что же касается соседних городов — Листовое и Прокофьево, они расположены слева и справа от нас через леса, и между ними и Новском только грунтовые просёлочные дороги, которые сейчас все размокли и для танков непригодны.

— Товарищ комдив, разрешите вопрос? — неожиданно вступил в разговор Воронцов.

Полковник кивнул:

— Спрашивай.

— А что, если немец не на технике в наступление пойдёт, а в пешем порядке?

Вопрос был очень своевременен и вполне логичен. Я сам его хотел задать, и лейтенант снял у меня его буквально с языка.

Полковник покачал головой и произнёс:

— Не пойдут они в атаку без прикрытия брони. Духа не хватит. Им Забабашкин всё желание от наступления в пешем порядке надолго отбил. Он им так жару давеча дал, что они теперь только внутри танков будут чувствовать себя более-менее уверенно. Разведчики майора Лосева пленного взяли. Невелика шишка, ефрейтор, но кое-что знать он знал. Так вот, он рассказал, что противник все танки эвакуировал в центр Троекуровска и сейчас их в кулак сбивают. Сказал, что приезда механиков-водителей для танков ждут. Они сегодня вечером или ночью прибыть должны, и как только это произойдёт, то начнётся наступление. К тому же, — он постучал карандашом по надписи «Чудово» на карте, — раз немцы взяли этот город, то они не смогут вести дальнейшее наступление, оставив у себя в тылу наше соединение. Таким образом, атака на нас неизбежна, и с большой вероятностью она будет проходить именно так, как мы предполагаем. Повторяю, немцы торопятся, боятся потерять инициативу.

Воронцов замолчал. А я решил прояснить смутно беспокоящий меня момент.

— Товарищ полковник, вот вы сказали, что немец точно будет наступать по дороге, и съезда с неё нет. Так? — тот утвердительно кивнул. — Тогда становится очевидным, что немецкие танки будут идти вперёд в одну или даже в две колонны. Так? — ещё кивок. — А раз так, то я не совсем понимаю, как будет происходить бой.

— Тебе же товарищ подполковник всё объяснил, — нахмурился Неверовский. — Артиллерия наносит удар по танкам, а затем в дело вступаешь ты с другими снайперами.

— Это я понял, — кивнул я ему. — Я только не понял, по каким танкам будет бить наша артиллерия.

— Как по каким? По первым в колонне, конечно.

— И что будет?

— Как что? Подобьёт их, и немцам каюк! — повысил он тон, вероятно, злясь от моего непонимания.

— Каюк — это, конечно, хорошо. Но только какому количеству техники этот самый каюк-то придёт? Двум? Трём? Четырём? Вряд ли большему числу. А остальные что делать будут? Назад возвратятся, а затем вновь пойдут в атаку, но уже после артподготовки по нашим позициям, уже раскрытым? Ведь существует большая вероятность того, что всю технику ПТРом подбить нам не удастся. Патронов-то мало. Да и экземпляр этот всего один. Мало ли, что может случиться. Тогда как быть в таком случае?

Моя мысль была понята. Но как оказалось, она была неоригинальной.

— Ты правильно мыслишь, Алексей. По-хорошему, нам бы нужно было бы эту колонну, или колонны, запереть с двух сторон. Но у нас нет такой возможности. Мы не можем пропустить головную часть и стрелять по хвосту. Немцы просто сомнут и артиллерию, и все наши позиции. Нам почти нечем воевать с танками. Особенно с танками!

— Тогда вопрос: а почему нам на тот холм, на котором предполагается разместиться мне со снайперами, не установить артиллерию и в удобный момент не атаковать немцев оттуда? — задал я логичный вопрос, ответ на который, казалось бы, находится на поверхности.

И действительно. Это же очевидно. Делаем артиллерийскую засаду на этом самом бугре. А когда немецкая колонна вытянется на шоссе, начинаем её расстреливать по всем канонам военного искусства. Вначале уничтожаем первые машины, затем замыкающие. И уже после, когда колонна не может двинуться ни вперёд, ни назад, методично расстреливаем не имеющую возможность маневрировать технику.

Но, увы, моё очевидное предположение оказалось в данный момент неосуществимо.

— Не получится, — сказал комдив и со вздохом пояснил: — Пушки незаметно для противника в нужное место не перекинуть. У немцев на переднем крае наверняка наблюдатели расположены, поэтому скрытность обеспечить мы не сможем. Немец нас обязательно заметит, а раз так, то засады не получится. Ночью же, в кромешной темноте привезти туда пушки, оборудовать позиции и не быть раскрытыми очень сложно, если вообще возможно. Засада, внезапное нападение во фланг — вот что может нам помочь и даже, возможно, спасти. К тому же артиллерии у нас почти совсем нет. Мы не можем её убрать с переднего края, оголив целое направление. Если засада не получится, то мы не имеем права остаться без пушек и беспрепятственно сдать город. Остановить колонну на подходе, не дав ей приблизиться к городу — это наш единственный шанс продержаться до подхода наших сил.

Слова комдива были логичны, и с ним я был полностью согласен. Их план был, в общем-то, адекватен и мне нравился. Однако я всё же решил внести в него небольшое дополнение, которое привело вышестоящее начальство в состояние прострации.

Ну да, дерзкое я предложение сделал. Очень дерзкое. Но зато, если всё получится, решение немецкого вопроса на данном участке фронта, можно будет считать практически выполненным. Во всяком случае, данное механизированное соединение, после осуществления подкорректированного мною плана, в этой жизни больше хлопот человечеству доставлять не будет.

Более детально выведав у меня все детали предлагаемого мной варианта операции, утвердили новый план и нас с Воронцовым отпустили на отдых. Напоследок, прекрасно понимая, что вновь лезу не в своё дело, я всё же отважился воспользоваться случаем и напомнить командирам о том, что Чудово занято немцами, и что, очевидно, немцы могут ударить по нам и с той стороны.

— Именно поэтому, красноармеец Забабашкин, мы и вынуждены часть артиллерии перебросить на другой, восточный конец города, усилив то направление, — вздохнул Неверовский, а затем махнул нам рукой: — Идите. У нас и без вас есть о чём подумать.

Выйдя из штаба, направился к мотоциклу и по дороге обратился к молчаливо шедшему рядом Воронцову:

— Товарищ лейтенант госбезопасности, я так и не понял, зачем они меня изначально позвали? Сейчас-то оно стало ясно, ну вроде как собирались довести приказ лично, но разве это дело полковников и подполковников — с красноармейцами разговаривать? Разве твоих слов им было мало? Не понимаю.

— Позвали, значит надо им было, — ответил тот, затем чуть помолчал и добавил: — От тебя они хотели услышать, что не дрогнешь и исполнишь приказ. Лично от тебя. Теперь понимаешь?

— Не совсем. С чего бы это у них такое желание возникло? Они что, думали, я откажусь? Испугаюсь? Так с чего бы это? Я ж немца не в первый раз вижу, и вроде бы повода сомневаться, что в бою не дрогну, не давал. Так с какого перепуга сомнения?

— А с такого, что одно дело немцев издалека щёлкать, когда тебе в ответ почти не стреляют, а другое, это когда немец не только будет почти рядом, так ещё и непременно откроет ответный огонь. Ты же слышал, что немецкое наступление неизбежно, и на эту засаду возложены серьёзные надежды.

— Да, это понятно.

— Ну, а раз понятно, то и должен понять, что эти самые надежды возлагаются именно на тебя и твой ПТР.

— С этим прояснили. Тогда другой вопрос: слушай, комдив говорил о двух снайперах, не знаешь, кто это?

— Нет. Но что они в наличии есть, это хорошо. Они и немцев проредят, и нас, если что, подстрахуют.

— Нас? А ты что, тоже там будешь?

— Конечно, нас. Теперь я от тебя ни на шаг, — огорошил меня он. — Считай, что мы с тобой снайперская пара. Ты стреляешь, я веду наблюдение и страхую.

— Ничего себе, — присвистнул я от удивления, однако, принимая неизбежное, решил всё же напомнить, что я не снайпер и вообще не совсем красноармеец.

— Уже красноармеец, — не согласился со мной чекист. — Тебя же зачислили в роту к Свиридову? Значит, всё, поездка домой отменяется. Теперь ты не просто вчерашний школьник, а боец Рабоче-Крестьянской Красной Армии. И нам с тобой предстоит отныне биться плечом к плечу.

Я посмотрел на бледного и держащегося за рану на груди Воронцова, перевёл взгляд на свою ковыляющую ногу, прикинул наш общий непрезентабельный вид, глянул на свои грязные и испачканные в грязи и крови ладони и, вздохнув, констатировал:

— Ну, всё, теперь ужо, вражины, держитесь. Теперь вам ой как несладко придётся. Мы уже идём.

Уловив мой взгляд, направленный на грязную форму, и усталый сарказм в голосе, лейтенант госбезопасности скепсис не разделил:

— Всё это мелочи. Главное, руки-ноги целы, и то хорошо. Болячки залечатся, а грязь водой смоем или, — он улыбнулся, — сама отвалится. Кстати говоря, давай прямо сейчас этим и займёмся. Ты же в госпиталь собирался? Вот и мне туда тоже надо. Так что я с тобой. Рану попрошу перевязать. Отдохнём немного и на станцию поедем. Договорились?

— Договорились, — кивнул я.

К этому времени мы уже подошли к мотоциклу. Дёрнул кикстартер здоровой ногой и вновь мотор завёлся с первого раза.

«Что ни говори, а немцы мотоциклы строить могли и могут. Что-что, а этого не отнять», — отметил я, присаживаясь на место водителя.

Воронцов сел на пассажирское место за мной и сказал:

— А вообще, хорошо, что всё так сложилось. Вовремя в штаб позвали. Не позвали бы, не услышали бы твою идею. А значит, сдерживать врага нам бы было намного тяжелее. Ты молодец! Хороший план предложил!

— Спасибо, я знаю, — нескромно ответил я, поправил очки, которые по какой-то удивительной причине ещё не сломались и не потерялись, после чего выжал рычаг сцепления.

— Идея, нужно сказать, неплохая, интересная. Или у тебя есть сомнения в эффективности? — продолжил обмен мнениями полковник.

— В эффективности — нет. Если действительно суметь заминировать достаточно большой участок и подорвать в нужный момент, то это, естественно, вызовет не только потери у противника, но и панику. Если же после этого мы применим артиллерию и засадный отряд, то паника усилится кратно. Не исключено, что противник, в такой не простой и не понятной для себя ситуации, откажется от наступления и начнёт откатываться назад, тем самым захват города нам удастся, если не предотвратить полностью, то максимально оттянуть новое наступление, вряд ли противник решится на него сразу, без рекогносцировки. Без сомнения, когда немцы отступят, они начнут перегруппировку, подсчёт потерь и сбор уточнённых разведданных. Это может занять достаточно долгое время, что, в свою очередь, даст нам ещё один шанс на получение подкрепления. Меня смущает другое, а именно — когда проводить минирование? Днём нельзя — немцы увидят и мало того, что откроют артиллерийский огонь, так ещё и всё поймут — значит, эффект неожиданности будет потерян. Тогда, получается, ночью? Но ночью-то вообще нереально это сделать, ничего же видно не будет. Одну-две мины, вероятно, установить можно, но заминировать целый участок — нет.

— Ты прав, нормально заминировать не получится. Оно и при лунном свете тяжело бы было, а сейчас вообще всё небо в тучах. Куда уж тут. Если только к вечеру облака рассеются, — Неверовский посмотрел в окно, — но что-то непохоже.

— Товарищи командиры, — влез в чужой монастырь планирования я — обычный красноармеец Забабашкин. И пока вновь шокированное начальство не приструнило зарвавшегося бойца, который чудом попал на военное совещание, быстро произнёс:

— Хочу поделиться важной информацией — я неплохо вижу в темноте, поэтому, думаю, смогу помочь сапёрам в минировании.

После моих слов в мгновение ока повисла полная тишина.

Я буквально чувствовал, как меня сверлит глазами Воронцов. Угрызений совести я, конечно, не испытывал, но всё же мы с ним прошли огонь и воду, поэтому решил перед ним повиниться:

— Извините, товарищ лейтенант государственной безопасности. Не хотел раньше говорить.

— Почему? — насупился тот.

— Извините, привычка. Не привык открываться.

Воронцова мой ответ не устроил, и он отвернулся, явно негодуя.

Ну, а что я мог с этим поделать? Пусть дуется. Если бы вернуть время назад, я, и проживая тот отрезок жизни ещё раз, всё равно бы не стал ему открываться. Да и вообще, к слову сказать, я и не собирался раскрывать свой секрет никому и никогда. Не собирался, потому что боялся привлекать к себе это самое ненужное внимание. К тому же, я очень не хотел стать подопытным кроликом, но сейчас речь уже не шла только об этом. Сейчас речь шла о выживании. И если моё необычное зрение могло сохранить множество жизней, среди которых в том числе и моя, то грех было бы не воспользоваться этой возможностью.

«К чему мне информация о зрении и само зрение, если нас всех убьют?! На том свете оно вряд ли мне пригодится!» — задал я себе логичный вопрос.

И, понимая очевидное, решил открыть часть карт.

Висевшую паузу через полминуты нарушил командир дивизии.

— Э-э, то есть, как видишь? Как кошка? — решил уточнить комдив.

— Я не знаю, как кошка видит. Но я вижу ночью.

— Видишь, как днём? — решил уточнить Селиванов.

— Почти. Не так, конечно, чётко, но вижу, — кивнул я.

Командиры переглянулись.

— Гм, интересная информация. Но её нужно бы проверить.

— Так давай прямо сейчас и проверим, — предложил Неверовский. — Пойдем, например, выйдем в сени. Там окон нет. И если свет не включать, то в помещении полная темень.

Я был не против. Мы всей четвёркой вышли в коридор, а затем вошли в соседнюю дверь, попав в помещение без окон.

Воронцов плотнее закрыл дверь, и Селиванов выключил свет.

— Ну, что видишь? — спросил комдив.

Я стал перечислять:

— Стены бревенчатые вижу. У одной из них стоит платяной шкаф. Высокий и с двумя дверцами. На шкаф уложены два чемодана. Один зелёного цвета, другой жёлтого. У одного чемодана углы оббиты железными уголками на сапожные гвозди. Рядом со шкафом стоит кровать с железной спинкой. Спинка металлическая с узорами. По краям спинки два круглых шара-набалдашника. Кровать не застелена. На ней лежит подушка и одеяло без пододеяльника. На дощатом полу половик серого цвета. «Что ещё?» — спросил я сам себя и тут же ответил, подняв голову вверх: — На потолке, на белом проводе висит лампочка без абажура.

— Ничего себе. Вот это зрение!

— Н-да! — восхищённо согласился с ним подполковник.

— Так это он запомнить мог и нам теперь по памяти рассказывает, — решил усомниться в моей способности Воронцов, который был явно огорчён, что я не открылся ему ранее. — Дайте Забабашкину какое-нибудь задание, которое он тут выполнит. Тогда мы сможем удостовериться, что он нас не мистифицирует и действительно видит так, как говорит.

— И какое задание ты предлагаешь ему дать? — хмыкнул Неверовский.

— Не знаю. Но что-нибудь, думаю, придумать можно.

— А вот пусть зачитает, — произнёс Селиванов, вытащил из нагрудного кармана свёрнутый лист бумаги и протянул его вперёд, в сторону, где я стоял: — Читай.

Лист был свёрнут вчетверо. Видимо, конверт уже был не нужен.

Я развернул желтоватый листок и, увидев красивый почерк, смущённо негромко кашлянув, стал читать:

«Здравствуй, мой дорогой супруг Леонид Максимович! Пишет тебе твоя верная жена Ольга Дмитриевна! Как ты там? Как служба? Силён ли враг? У нас всё хорошо. Ванечка готовится к школе. Каждый день просит меня проверить его знания азбуки. Лидочка…»

— Всё! Хватит! Отдай! — прервав меня, прошептал заместитель командира дивизии, а затем сглотнул застрявший комок в горле и негромко пояснил: — Это жена моя пишет — Ольга. Олечка… — получив от меня письмо, убрал его в карман и, включив свет, сказал: — Всё правильно. Там так и написано — слово в слово. Он действительно видит в темноте.

— Удивительно! — цокнул языком комдив, с интересом посмотрев на меня. — И давно у тебя такое зрение?

Пришлось врать. И из моего вранья командиры узнали, что вижу я так почти с самого детства. Именно тогда я ударился головой о шкаф, потерял сознание и после этого стал видеть в темноте.

— И что, ты за все свои семнадцать лет никому об этом не рассказал? — спросил меня комдив, когда мы вернулись в штабную комнату. — Почему?

— А зачем? Расскажи я об этом феномене, это сразу же приковало бы ко мне внимание многих. Все бы стали меня считать особенным. А я этого не хочу. Не хочу быть особенным. Я хочу быть, как все.

Где-то за спиной то ли одобрительно, то ли глубокомысленно хмыкнул товарищ лейтенант госбезопасности. Понятное дело, что сотрудника органов возмутило сокрытие бойцом таких интересных и полезных фактов, но вот с точки зрения его профессиональной деятельности подобное поведение — годами скрывать от окружающих свою особенность — не могло не вызвать некоторого уважения. Как бы копать глубже не начал, в профессионализме и дотошности «большого брата» я уже успел убедиться. Нужно теперь себя контролировать вдвойне, мало ли, к каким выводам придёт НКВДшник. Дружба, как говорится, дружбой, а служба — службой!

— Гм, вижу, ты скромный парень. И, в общем, желание твоё понятно, но всё же такое зрение… зря ты никому не сказал о нём. Возможно, учёные и доктора смогли бы узнать, в чём причина твоего феномена. Смогли бы изучить и внедрить в нашу советскую жизнь. Представляешь, как изменился бы мир, если бы люди стали видеть в темноте? Даже сложно себе это представить.

— Возможно, — согласился я, вспоминая перекликающиеся с моими мыслями картинки препарированных лягушек, которые я случайно увидел в детстве в медицинской брошюре.

Увидел и на всю жизнь запомнил.

Впрочем, мне уже было совершенно не до этого, и решение проблем, которые могут быть у меня из-за того, что открылся, решил оставить на потом. Сейчас нужно было выжить. И то, что я открыл часть своих карт, могло нам в этом помочь. А значит, я сделал всё правильно.

Комдив, очевидно, решил, что мы от темы главного разговора удалились, посмотрел на подполковника и вернулся к сути:

— Так что, раз он сможет руководить минёрами, значит мы, соблюдая осторожность и маскировку, действительно сможем заминировать участок дороги, что проходит напротив пригорка, считай, под носом немцев?

— Раз так, то очень вероятно, что может получиться, — согласился пришедший в себя после письма Селиванов. — Во всяком случае, попробовать стоит. Ведь это мало того, что даст нам ещё один козырь в предстоящем бою, так и добавит столь нужное нам время. Глядишь, и успеет подкрепление на помощь подойти.

— Это если наши войска выбьют врага из Чудово, — напомнил полковник Неверовский и тут же сам себя поправил: — Если, конечно, Чудово, вообще, захвачено.

Воронцов встрепенулся:

— А как может быть иначе? Мы же видели, что немцы с той стороны ехали за нашей санитарной машиной. Это и медсестра с главврачом подтвердить могут.

— Никто в твоих словах, Григорий Афанасьевич, не сомневается. Понятно, что немецкие мотоциклисты ехали с восточной стороны, — махнул рукой комдив. — Только непонятно другое — захвачено Чудово или нет.

— Как так?

— А так. Вполне возможно, что вы вели бой с разведкой или передовым отрядом противника. Санитары же до Чудова так и не доехали. Их раньше перехватили. Поэтому всякое может быть.

Воронцов хмыкнул и кивнул в сторону двери, за которой находился на своём посту радист.

— Так связи же нет. Это же тоже можно считать подтверждением.

— Косвенным — да. Уже три группы связистов отправили. Ни ответа, ни привета. Как в воду канули, — вздохнул Неверовский. — Но это еще ни о чём не говорит. Вполне возможно, что город держится, и подкрепление к нам всё же сумеет пробиться. Так что, чем дольше мы будем держаться, тем больше у нас шансов дождаться помощи, — он посмотрел на меня: — И твоя идея, герой, очень даже кстати.

Я улыбнулся. Оно, конечно, понятно, что похвалы, особенно заслуженные, получать все любят. Но сейчас я сам ощутил, что моя идея не просто хорошая или даже отличная, а именно что ценная. И цена этой идеи — жизнь советских красноармейцев и мирного населения, которое осталось в Новске. Я, как и все присутствующие на совещании, естественно, не знал про судьбу соседних городов, но, как и все, надеялся, что они выстояли, и идущее к нам на помощь воинское соединение, наконец, прибудет и поможет нам удержаться.

Устал…Оно и понятно, мне нужно было не только помогать минёрам коммутировать и устанавливать мины, но ещё и три раза ходить с повозкой в город на станцию за новой порцией железа, которое должно было помочь нам удержаться.

Ползание на животе по грязи, раскопки и закопки, беготня от одного сапёра к другому изрядно вымотали меня. Да ещё эти чёртовы осветительные ракеты, которые немцы нет-нет да запускали. А если учесть непрекращающийся дождь и сопутствующую этому грязь вокруг, а потом осознать, что при каждом запуске ракеты приходилось сразу же падать на мокрую землю, чтобы не быть обнаруженными, зачастую не обращая внимания на месиво из глины и воды, то можно только представить, как тяжело нам было.

В тот момент, когда мы вышли из города, я, разумеется, тщательно осмотрел обстановку. Заметив несколько голов противника, что торчали из окон зданий и окопов, хотел было отправить их в небытие, однако Воронцов остановил меня, сказав, что тем самым мы можем всполошить противника, который, разумеется, сразу же насторожится, а нам это совершенно не нужно. Я, в общем-то, был с ним согласен. Пара-тройка лишних фрицев погоды не сделают, а лишние проблемы сейчас создавать ни к чему. У нас другие цели… Хотя руки не просто чесались, а буквально горели от желания угостить свинцом очередного ганса.

Решив для себя, что наверстаю потом, не стал настаивать на немедленной аннигиляции чертей в человеческом обличии, однако места их нахождения запомнил, и всё время, пока мы занимались тяжёлой работой, не спускал с них глаз.

В связи с тем, что работы мы проводили практически в полной тишине при соблюдении светомаскировки на протяжении всей операции, противнику обнаружить нас не удалось. И хотя работали мы не покладая рук всю ночь, немцы по нашему поводу так ни разу тревоги и не подняли, и это была их беда. Ведь означала подобная беспечность не слишком приятный для немцев сюрприз при атаке, причём не один, ибо сюрпризов этих мы подготовили в достатке. Взрывчатка, около полусотни выстрелов к миномёту, четверть сотни артиллерийских и гаубичных снарядов разного калибра и даже две авиационные стокилограммовые бомбы, невесть откуда взявшиеся на артскладе, должны были в нужный момент отсалютовать захватчикам. Активацию же взрывных устройств должны будут осуществить минёры по приказу штаба. Для этого в окопах третьей роты, которые контролировали дорогу на подступах к городу, была оборудована специальная позиция, куда минёры провели провода.

Разумеется, для того, чтобы всё прошло, как запланировано, и сработало так, как мы это задумали, необходимо было не просто установить эти подарки, но и соединить их в одну цепь.

И тут уже в работу вступали специалисты по взрывному делу, которые, давая мне указания, руководили всем процессом, посильно стараясь помочь хоть чем-то в кромешной темноте.

Прикинув, насколько быстро опустела телега, и как скоро мы установили заряды, пришли к выводу, что к утру сможем «выработать», включая этот раз, всего четыре телеги. Эта новость меня несколько расстроила, потому что я рассчитывал на более солидный размер минной ловушки, желая использовать хотя бы половину боеприпаса, который хранился в вагонах. Но, увы, тот факт, что телега с лошадью была у нас всего одна, а на всю катушку работал, по сути, только я (так как остальные члены отряда в темноте почти ничего не видели), пришлось довольствоваться тем, что есть. Судя по количеству телеграфных столбов, что стояли возле дороги, и исходя из того, что расстояние между ними было около пятидесяти метров, можно было с уверенностью сказать, что заминированный нами участок находился на протяжении двадцати столбов, из чего можно было сделать вывод, что длина минной ловушки составляла около одного километра. Много это или мало, я не знал. Но как бы то ни было, эффект от применения такого количества взрывчатки, снарядов и мин должен был сыграть нам на руку.

Сказать, что минирование намеченного участка дороги проходило сложно, это ничего не сказать. Оно проходило не просто сложно, а очень сложно. Особенно для меня, потому что из всего нашего отряда именно я, обладая ночным зрением, был поводырём, глазами и руками сапёров.

Когда мы использовали все имеющиеся в этом заходе боеприпасы, то бойцы оставались на месте и отдыхали, а я в сопровождении пятёрки красноармейцев возвращался в город. Там мы вновь загружали телегу и следовали к месту будущей засады, чтобы через пару часов вернуться в город вновь.

Что же касается самого засадного полка, то я настоял, чтобы в помощники ко мне были приписаны уже проверенные в бою бойцы: двое окруженцев, с которыми мы выходили из Троекуровска. Я ещё хотел бы взять к нам Апраксина, но он лежал в госпитале с тяжёлым ранением, и сейчас ему проводили операцию, поэтому в группу были приглашены только те, кто был в строю: Садовский и Зорькин. Оба они показали себя в предыдущих боях как смелые и отважные красноармейцы, поэтому, включая их в список своей группы, я надеялся, что они станут мне надёжными помощниками. К тому же Садовский водил не только автомобиль, но и мотоцикл, а потому на одном из них именно он должен был в условленное время эвакуировать с места засады часть нашего засадного отряда.

Тут нужно сказать, что новость о том, что красноармейцы вновь будут воевать плечом к плечу со мной и Воронцовым, у бойцов не вызвала особого восторга. Более того, на их расстроенные физиономии было жалко смотреть. Когда лейтенант зачитал приказ, что отныне они поступают в его распоряжение и будут входить в состав специальной группы, они тотчас же попросили их заменить на каких-нибудь других. Вначале я не понял, почему они не хотят быть с нами, ведь мы прошли огонь и воду и вышли из сложной ситуации победителями, но вскоре нам удалось это выяснить.

Воронцов задал прямой вопрос:

— Почему не хотите быть в группе?

За обоих ответил здоровяк Садовский. И ответ его меня очень расстроил.

Он чуть помялся, а затем, разгладив усы, произнёс:

— Так чего хотеть-то? Убитым быть? Сейчас же этот шебутной, — он кивнул на меня, — обязательно вперёд полезет. Как давеча — с самолётом. А на самом передке оно и выжить сложнее.

Воронцов хмыкнул и покосился на меня. Ну а мне сказать в своё оправдание было, в общем-то, и нечего. Я прекрасно понимал бойцов. Они хотели выжить в мясорубке, которую нам предстояло пройти, и лишний раз попросту не хотели подставляться. Мне было очень обидно за них. Да, возможно, они были правы, когда чувствовали, что мы идём на сложное дело, но всё же я надеялся, что свои предыдущие заслуги в массовом выкашивании врага и наша совместная вполне успешная и слаженная работа не будут забыты, и они вновь захотят повторить подобный успех. Но, увы. Очевидно, что в данном конкретном случае им геройствовать совершенно не хотелось, и они закономерно рассудили, что своя рубашка ближе к телу. Но в том-то и дело, что выжить в грядущей битве можно было только, если мы сумеем победить врага не числом, а умением. А для этого нам необходимо было, невзирая на свои желания, броситься в этот омут с головой. Я был на это готов. Воронцов тоже. Эти же красноармейцы, чуя опасность, лишний раз рисковать головой не хотели. А раз так, то брать их с собой было рискованно. Дело предстояло серьезное, и иметь в помощниках тех, на кого нельзя рассчитывать в трудную минуту, было, по меньшей мере, глупо.

«Слишком много надежд все мы возлагаем на эту засаду, чтобы рисковать провалом из-за нерадивых помощников», — с сожалением вздохнул я и, как можно культурнее, сказал:

— Хрен с вами, дорогие товарищи. Обойдёмся без вас.

Однако моего демократичного настроя Воронцов не разделил. Он неожиданно крикнул:

— Отставить! Равняйсь! Смирно!

И когда все мы вытянулись по стойке смирно, толкнул небольшую речь.

В ней он в двух словах описал сложившееся на фронте положение и, всуе упомянув матерей двух нерадивых бойцов, поинтересовался:

— Кто хочет и желает уклоняться, саботировать приказ командования и стать врагом народа? Шаг вперёд!

Разумеется, такой подход возымел свой ожидаемый эффект, и никто никуда шагать не собирался. Более того, и Садовский и Зорькин сделали вид, что они вообще не понимают, о чём идёт речь, ибо они всегда готовы с радостью выполнить любой приказ командиров.

Их вмиг изменившееся поведение было понятно. Сейчас за трусость и саботаж приговор один — высшая мера социальной защиты. Расстрел. Ведь в таком сложном положении, как сейчас, оказались не только части нашей дивизии, но и в целом большинство советских войск на Западном фронте. И, разумеется, в таких тяжёлых и сложных условиях, когда враг прёт по всем направлениям, ни о какой демократии и свободе волеизъявления, разумеется, речи в армии и быть не могло.

Но всё же одно дело размышлять над тем, как должно быть, а другое дело — как оно есть в жизни.

Именно поэтому, на всякий случай, оставаясь на месте, чтобы не быть неправильно понятым, негромко, чтобы услышал только лейтенант, прошептал:

— Товарищ Воронцов, да зачем нам такие вояки? Зачем те, на кого нельзя рассчитывать в трудную минуту? Струсят и подведут. Отправь их в окоп, а мы сами без них справимся.

Тот повернулся ко мне и прошептал в ответ:

— Не волнуйся. Никто не струсит. Никто не подведёт. Просто они устали.

С этим я был, в общем-то, согласен. Бойцы действительно устали. События последних дней буквально вымотали всех нас, но, тем не менее, нехороший осадок на душе у меня после этого разговора остался.

И, естественно, после такого разговора с лейтенантом Зорькин и Садовский в назначенное время прибыли к железнодорожному депо. Они безропотно исполняли приказы, помогая грузить снаряды и мины в повозку, но чувствовалась незримая стена, которая словно бы выросла между нами.

Но что я мог поделать? Война. Тут не место для дебатов. Тут дело делать надо. Мало ли кто что хочет, а кто что не хочет. Тут Воронцов прав, есть поставленная боевая задача, на её своевременное решение командование рассчитывает. А значит, её нужно выполнить во что бы то ни стало, ибо от её выполнения будет зависеть не только наша жизнь, но и жизнь дивизии и города.

Вот всем вместе нам и предстояло выполнить ту самую боевую задачу.

В последний заход забрал и сопроводил из города снайперов, которые должны были обеспечивать прикрытие флангов, а также нескольких мотоциклистов, которые при помощи красноармейцев, не заводя двигатели, катили мотоциклы. Предполагалось, что именно на этих мотоциклах будет проходить наша эвакуация, когда противник опомнится и начнёт атаку на наши позиции.

И вот стал приближаться долгожданный и одновременно ненавистный, неотвратимый рассвет. И мы, и враг прекрасно знали, что вместе с предшествующими восходу Солнца сумерками придёт боль и кровь. Немцам крайне необходимо было захватить наши позиции и город. Нам предстояло держаться во что бы то ни стало, ибо дороги назад у нас не было. Здесь и сейчас должна была решиться судьба города, судьба дивизии, моя судьба.

Всё это я прекрасно понимал, но вот только вместе с рассветом ко мне начала приходить сонливость. Очень захотелось спать. Я понимал, что этого делать сейчас категорически нельзя, и как мог боролся с этим.

Так как все мы находились в засаде, то ни сесть, ни пройтись, чтобы размяться, ни пробежаться, чтобы согреться, я, разумеется, не мог. Я лежал в специально оборудованной нише небольшого мокрого окопа, под мелким дождём, который шёл всю ночь, и, несмотря на то, что замёрз, что периодически постукивал себя ладонями по щекам, очень хотел спать.

Суета последних дней, переживания, контузия, ранение и сегодняшний ночной марафон, в котором я ни разу не присел, как заведённый, без отдыха мотаясь от Новска до места засады всю ночь напролёт, изрядно вымотали как тело, так и нервную систему. Хотелось просто закрыть глаза и поспать хотя бы минут шестьсот.

«Ведь не зря же говорят в народе, что сон целит, и что человек, когда недоспит, он не только становится нервным, но и…»

— Забабаха! Ты чего, захрапел?! Спишь, что ль?! — встряхнули меня за плечо, чем привели в чувство.

Я не понял, спал я уже или ещё нет, но толчок Воронцова вывел меня из этого непонятного аморфного состояния.

— Лёшка, ты не спи, — тут же зашипел сидящий на ящике в окопе Зорькин. — А то заснёшь, и немец нас всех прикончит.

— Как пить дать, прикончит, — поморщившись, согласился с ним Садовский и негромко буркнул: — Да всё оно едино, что так и так. Всё одно сегодня помрём.

Последние слова Садовский произнёс негромко, но чекист их услышал.

А потому проскрежетал зубами:

— Отставить разлагающие разговоры!

Помощники замолчали, а я в очередной раз отметил себе, что в будущем, выходя на задание, никогда не возьму с собой бойца, который добровольно идти не хочет.

«Нафиг надо доверяться тому, кто может подвести?!»

Задумавшись об этом, и продолжая устало осматривать унылый пейзаж, не сразу понял, что привлекло моё внимание. Я почувствовал в теле всплеск адреналина. Вмиг всё внутри напряглось, и обострилось чувство опасности.

Прислушался. Кроме шума дождя, покашливания чекиста и недовольного сопения промокших и замёрзших условно добровольных помощников, никаких посторонних звуков слышно не было. Посмотрел в небо и вгляделся в серые тяжёлые тучи. За полминуты наблюдения ничего необычного увидеть не удалось.

«Может быть, немецкие самолеты, используя облачность, прячась там за облаками, уже подбираются к нам?»

Вновь прислушался, надеясь услышать шум работы двигателя каких-нибудь «Фоккеров», «Мессеров» или «Юнкерсов». Но опять ничего не услышал. В пейзаже, что расстилался перед нами, на первый взгляд ничего не менялось. Однако чувство тревоги не утихало и, наоборот, стало даже нарастать.

Воронцов, заметив моё напряжение, поинтересовался:

— Алексей, что случилось?

Я не ответил, боясь упустить что-то важное, а просто пожал плечами, мол, не знаю.

Чекист не стал повторять вопрос, а, проследив за моим взглядом, прильнул к биноклю и тоже стал смотреть в небо.

Я же, так ничего необычного не увидев в небесах, принялся более внимательно осматриваться, иногда фокусируя взгляд на прилегающей к Троекуровску территории.

В самом городе из-за тумана от реки никакой активности противника видно не было. Как ни старался хоть что-то разглядеть и кого-то увидеть, мне этого сделать не удалось. Улицы были словно мертвы.

Убедившись, что там тоже тихо, стал рассматривать дорогу, которая связывала Троекуровск с Новском. Именно часть этой дороги мы заминировали, именно по ней, как мы ожидали, вскоре должен начать своё наступление противник.

После тщательного осмотра ничего подозрительного мне вновь увидеть не удалось. Дорога как дорога. Никакие группы сапёров врага по ней не двигались и, вероятно, двигаться даже не собирались. В общем, этого следовало ожидать, ведь мы установили свои сюрпризы, так и не попав в поле зрения врага.

«Но что-то меня всё же тревожит?! Что?» — не понимал я своё волнение, вновь и вновь рассматривая место минной засады.

Всё вроде бы нормально. Вокруг ни одной живой души. Сюрпризы на месте. Связывающие их и образующие одну единую сеть провода, спрятаны в неглубокую траншею и присыпаны травой и ветками. Некоторые сюрпризы, конечно, немного торчат холмиками из земли, но все они тоже вполне неплохо закамуфлированы и так просто, не приблизившись на довольно близкое расстояние, их не разглядишь. И уж тем более не определишь издалека, что это вовсе не кочка какая-нибудь, а большой «бадабум».

Одним словом, дорога была чиста и готова к приёму захватчиков. Но всё же, беспокойство не уходило, и я начал детальный осмотр прилегающей к дороге местности.

И вот, как-то очень неожиданно, мне вновь что-то показалось неправильным. Точнее сказать, не неправильным, а каким-то меняющимся, что ли. То есть смотришь ты вперёд, всё видишь незыблемым и без каких-либо изменений. А потом раз, и что-то поменялось. Но что? Ведь всё осталось как прежде, и этих самых изменений абсолютно невидно.

Расфокусировал зрение, потёр глаза и стал рассматривать общую картину.

Чекист, продолжавший рассматривать местность в бинокль, покачал головой:

— Не-а, ничего не вижу.

Зорькин и Садовский, поддавшись общей нервозности, высунули головы из окопа и тоже смотрели вперёд. Но в связи с тем, что биноклей и моего необычного зрения у них не было, совершенно понятно, что они также ничего не увидели. Однако свою лепту в разговор всё же внесли.

— Ни хрена не видно, — нервно постучав пальцами по костяшкам руки, произнёс Зорькин.

Ну, а Садовский, по своему обыкновению, задал более пессимистичный, но всё же актуальный вопрос:

— А что мы вообще высматриваем-то?

— Кто бы знал, — прошептал я и тут аж заморгал от неожиданности.

А произошло это, потому что я увидел крайне необычную картину. Кучки травы и грязи, что были в поле на той стороне дороги, где-то в полукилометре от неё, взяли, да и проползли несколько метров.

Моментально сфокусировал туда зрение и уже через секунду докладывал лейтенанту госбезопасности:

— Вижу не менее тридцати-сорока пехотинцев противника. Левее, на десять часов. Они ползут в междурядье, на картофельном поле.

Воронцов сразу стал осматривать то место в бинокль и уже через пару секунд произнёс:

— Ага. Вижу.

Каких-либо команд командир не подал, поэтому я также продолжил рассматривать неприятеля.

Все ползущие и маскирующиеся в поле солдаты врага были неплохо замаскированы. Кроме камуфляжной пятнистой одежды, каждый пехотинец для большей маскировки применял ветки кустарника и длинные стебли трав. Утренняя дымка и дождь способствовали незаметному продвижению, и, если бы не моё аномальное зрение, то вряд ли бы я смог заметить этот отряд с такого внушительного расстояния. Их и в бинокль-то разглядеть, очевидно, было очень сложно, что уж говорить про обычное зрение.

И в подтверждение моего вывода послужили слова нашего командира, которые он произнёс спустя долгие полминуты.

— Хрен его знает, Забабашкин, где ты там под сорок штыков насчитал?! Я пятерых только увидел.

— А я вообще никого не вижу, — прищурился Садовский, вглядываясь в сторону дороги.

Я спорить не стал, хотя мог бы, показывая направление каждого «холмика» и «куста» указать кто где расположился и как куда ползёт. Не было на это времени. Сейчас надо было решить, что нам с этим открытием делать. Как нам сообщить о ползущем наступлении в штаб дивизии?

Воронцов словно бы прочитал мои мысли.

— Эх, жаль, что мы сюда связь не провели. Судя по всему, наши их не видят. Туман, словно специально, у наших окопов более плотно стелется. И дождь этот проклятый ещё мешает. Так и проспят вражин, пока они перед носом не появятся.

— Тоже думаю, что не видят, — согласился с ним я и, наконец, задал самый важный на текущий момент вопрос: — И что мы в данной непростой ситуации будем делать?

Воронцов потёр руками лицо и, вновь прильнув к биноклю, задумчиво произнёс:

— Пока не знаю… Ты заметил, что они почти не перебегают, а просто ползут. Они же так выдохнутся. Тяжело же ползти. Какое-то странное наступление.

— Может и странное, но, в общем-то, логичное. В этом тумане наши их не видят. Скорость движения у них небольшая. Но можно прикинуть, что этот километр они проползают ориентировочно за, плюс-минус, полчаса. Сейчас они, считай, что напротив нас. Отсюда до наших позиций тоже около километра. Могу предположить, что это не просто манёвры отдельного взвода противника, а начало немецкого наступления. Пусть и в такой необычной форме. И это значит, что в самое ближайшее время должно начаться выдвижение главных сил, то есть бронетанковой колонны. Скорее всего, эти пехотинцы просто служат прикрытием основного направления удара, а заодно, возможно, и отвлекающим манёвром. Конечно, знать точные планы врага мы не можем, однако можем предположить, что как только появятся танки и бронетранспортеры и приблизятся на достаточное расстояние к нашим позициям, эта пехота пойдёт в атаку уже не ползком. Сейчас же они просто прикрывают фланги. Я так думаю.

— Я тоже так думаю, — согласился со мной чекист и стал размышлять вслух: — Если наши их не увидят, а будут видеть только колонну, то это проблема. Согласно плану, как только немецкая колонна поравняется с местом нашей засады, наши артиллеристы сосредоточатся на первых машинах противника, открыв по ним огонь. Далее уже последует взрыв минной ловушки, и наш выход.

— Однако, если врагу удастся добраться до наших позиций, и он проникнет в окопы, то всё может пойти не по плану. Противник использует фактор внезапности, посеет панику и внесёт сумятицу в ряды наших войск. Немцы ведь через те окопы довольно быстро и до позиций пушкарей добраться смогут. А затем перебить там всю артиллерийскую прислугу. Тогда считай, что дело труба, — он почесал подбородок и, повернувшись ко мне, уточнил: — Лёша, а ты их отсюда уложить сможешь?

Я прикинул расстояние. От нашей позиции до дороги приблизительно семьсот метров. Ширину самой дороги, которая составляет меньше десяти метров можно не учитывать. Ну, а от дороги до противника ещё метров пятьсот. Итого расстояние до целей около одного километра двухсот метров. Много это? В общем-то, да. Для обычного снайпера этих времен, рабочей дистанцией было пятьсот, максимум семьсот метров. Расстояние в километр и более уже считалось слишком большим для уверенного поражения целей. Но это для обычных снайперов. Я же, со своим приобретённым навыком и удачливостью, почти без проблем мог поражать цели и на более дальнюю дистанцию.

А потому, подтвердил, что готов начать окучивать противника, что ползает по полю картофеля, прямо сейчас.

Однако после того, как я отрапортовал:

— Уложить смогу, — на секунду задумался и неуверенно добавил: — Только вот надо ли это?

— Да ты что?! Конечно, надо! — тут же истерически зашипел Зорькин. — Что ждать пока немцы подползут и всех наших кокнут?! Так и нам тогда каюк! Они после этого обязательно до нас доберутся! Стреляй, пока видишь их! Стреляй и валим отсюда.

С ним полностью согласился Садовский.

— И действительно, нече ждать. Поедет кто по дороге или нет, это ещё вилами по воде писано. Может и не поедет никто. Может, обманул немец и не на танках ехать решил, а ползком ползти, пока туман стоит. Стрелять надо. Как давеча. Быстро всех перестреляй, и всё, бою конец. И в расположение вернёмся. Давай. Начинай!

— Отставить! — покачал головой чекист. — Нельзя сейчас стрелять.

— Это почему же? Садовский прав. Быстрее начнём, быстрее закончим, — тяжело дыша, нервничал Зорькин.

— А потому, что перед нашей группой поставлена совсем другая задача. Нам танки остановить надо. Пехоту же противника побьют наши стрелки.

— Так нету танков тех. А пехота, вот она. Лёха их видит и всех быстренько кокнуть может. Верное дело. Стрелять нужно.

— А я говорю, что отставить! Пехота не наше дело. Наверняка, приближение противника наши бойцы видят. Просто подпускают ближе, чтобы потом, с короткой дистанции, бить наверняка.

Последние слова Воронцов произнёс неуверенно. И его неуверенность была закономерной. Очевидно, что наши воины совершенно не видели наступающего противника, а значит, исход боя мог быть не таким радостным, как нам всем представлялось в планах.

Я посмотрел в сторону Троекуровска и озвучил предложение.

— Товарищ лейтенант госбезопасности, а что если нам направить одного из бойцов с донесением в штаб?

Оба наших условно добровольных помощника с надеждой перевели свои взгляды на чекиста.

Я же продолжил свою мысль:

— Ну, а почему бы и нет? Расстояние до Новска для мотоцикла плёвое. Пусть один боец сгоняет и в штабе всё расскажет.

Моё предложение повисло в воздухе. Воронцов чуть подумал, убрал бинокль и, по привычке почесав подбородок, сказал:

— Хорошая идея, Лёшка, — перевёл взгляд на красноармейцев и принял решение: — Садовский, давай ты. Мухой мчишь в город и доложишь лично комдиву Неверовскому, что мы наблюдаем продвижение пехотного взвода немцев, которые незаметно, ползком, пытаются подобраться к северной части наших окопов. Лично комдиву! Из уст в уста! Понял?

— Да! — ответил тот с готовностью.

Так как больше никаких приказаний не было, Садовский собрался выполнять приказ. Но в последний момент я его остановил, потому что в голову мне пришла новая мысль.

— Подождите. Товарищ командир, Вам, наверное, лучше поехать вместе с красноармейцем.

— Зачем это ещё? — не понял тот.

— Так Вас и в штаб пустят без проблем, и донесение проверять не нужно будет. Одно дело слова простого бойца, а другое дело слова лейтенанта государственной безопасности.

Звание товарища чекиста я постоянно был вынужден выговаривать именно полностью, как бы длинно оно ни звучало. Воронцов служил в серьёзном ведомстве. И если бы я сказал просто, лейтенант, то это бы совершенно не соответствовало его настоящему званию. Дело в том, что в органах госбезопасности свои табели о рангах, и звание лейтенант госбезопасности приравнивалось к воинскому званию капитан.

И вот этот капитан, внимательно выслушав меня, с моими логичными доводами, в общем-то, согласился. Однако помнил он и о приказе, который мы получили. А потому покидать позицию не спешил.

И мне необходимо было переубедить его, ибо я был уверен, что сейчас, когда все взвинчены в ожидании наступления, когда наше командование боится трусости, самовольного оставления позиций, саботажа и дезинформации, убедить командиров поверить сбежавшему с задания красноармейцу будет непросто. Да и долго будет идти информация. Пока Садовского остановят, пока задержат (ибо не могут не задержать), пока доложат командиру, пока тот доложит в штаб, пока те примут решение и захотят проверить полученную информацию, утечёт очень много драгоценного времени.

Всё это я высказал чекисту, а затем, чтобы мои слова звучали более убедительно, решил напомнить, что первую скрипку в данном оркестре всё же должен буду играть я. И что с позиций я никуда отлучаться не собираюсь.

В конце же своей речи, показав на наручные часы, что были надеты на руке у чекиста, подвёл итог:

— Мы теряем время, товарищ лейтенант госбезопасности. Если противник захватит наши окопы, то остановим мы танки или нет, уже будет не так важно — нас всех убьют. Поэтому давайте действовать согласно сложившейся обстановке, которая поменялась не в нашу пользу. Сейчас важно донести до командования полученную информацию. Быстро и без проблем, это сделать можете только Вы. А пока Вы думаете и сомневаетесь, немцы в наши окопы уже вскоре точно залезут. Больше нельзя медлить ни секунды! Выкиньте всё из головы и езжайте на доклад. Быстрее уедете, быстрее вернётесь. Сейчас самое важное — это предупредить штаб!

Воронцов от моих слов поморщился. Было видно, что он прекрасно понимает сложность ситуации. С одной стороны, у него есть приказ оставаться здесь. А с другой, внезапно напавший немец может свести все планы на нет.

В конце концов, чекист, в очередной раз посмотрев в бинокль в сторону Троекуровска, и не увидев там техники врага, принял решение:

— Ладно. Твоя правда, Забабашкин. Пока основного наступления нет, мы быстро обернёмся. Садовский, двигай за мной.

— Подождите! А я?! Я тоже хочу? — неожиданно начал паниковать Зорькин, который последние несколько минут молчал.

— Ты? — удивился Воронцов. И напомнил: — Ты же не водишь мотоцикл. Сам говорил.

— Я обманул. Вожу! Знаете, как хорошо вожу?! Очень хорошо! Вмиг домчим!

Было прекрасно видно, что боец врёт и просто хочет под этим предлогом покинуть позицию. И видно это было не только мне, но и чекисту.

Тот состроил злобную гримасу на лице и прорычал:

— Отставить, я сказал! Садовский поведёт! Ты здесь! Вторым номером у Забабахи! Понял меня?!

— Но я… но я тоже могу!

— А я тебе последний раз сказал: нет! Ты остаёшься здесь с Забабашкиным. И делаешь всё от тебя зависящее, чтобы, если будет необходимо, ему помочь! Это приказ! А за его невыполнение в боевой обстановке, сам знаешь, что будет! Приказ понятен?

— Д-да, — чуть заикаясь, промямлил поникший Зорькин.

Воронцов, видя, что боец находится в нервном состоянии, не стал его ещё больше кошмарить и даже постарался немного подбодрить:

— Да не бойся ты. Оглянуться не успеешь, а мы уже вернёмся. Тут расстояние для мотоцикла маленькое. Туда пару километров и обратно столько же. Быстро обернёмся. Считай, что через пять минут уже здесь будем. Вы и соскучиться не успеете.

— Ага, — кивком подтвердил явно повеселевший Садовский и поторопил: — Ну, командир, поехали, что ль?

Воронцов вновь глянул в сторону немцев, потом посмотрел в сторону позиций наших войск и, вновь убедившись, что защитники не видят приближающегося противника, резко развернулся на сто восемьдесят градусов и, глядя в пустоту, сказав: «Мы скоро! Держитесь!» — пополз на противоположную сторону лесопосадки, в направлении места, где были замаскированы два мотоцикла, предназначенные для отхода с позиции.

Через несколько секунд раздался звук заведённого мотора, а затем он стал удаляться.

Зорькин, тяжело и отрывисто дыша, стиснул зубы, посмотрел в ту сторону, опустился в окоп, сев на ящик из-под снарядов, что остался после минирования, обхватил голову руками и взвыл, словно бы от бессильной злобы.

«Чёрт… Во страх припёр человека. Его бы, по-хорошему, отпустить бы вместе с ними в город и забыть о его малодушии. Видно же, что очень боится и полностью деморализован. Ну, какой из него сейчас боец? — риторически спросил я себя и тут же отмахнулся от своей демократичности, задав актуальный вопрос: — А если его не будет у меня в помощниках и в этот момент немцы начнут атаковать мою позицию, то кто мне будет патроны заряжать?»

Ответа на этот вопрос не было, а потому оставалось надеяться, что Зорькин всё же придёт в себя и в трудную минуту не подведёт.

В общем, не стал я ничего говорить сломленному бойцу, а тяжело вздохнув и ещё раз посочувствовав, отвернулся и посмотрел в сторону Троекуровска. Город продолжал выглядеть «мёртвым». Ни одной живой души на улицах видно не было. Во всяком случае, при беглом осмотре я ничего необычного не заметил. С одной стороны было вроде бы всё логично — немцы готовились к наступлению в тайне для безопасности от снайперского огня. Но вот с другой стороны, я был уверен, что где-то должны прятаться наблюдатели. Не могло быть так, что никто из города за нашими позициями не наблюдает.

Сейчас уже стало очевидным, что немецкое наступление началось. Да, оно шло не совсем обычным темпом, но шло. Взвод врага, который по штату, вроде бы должен был насчитывать сорок семь человек, неумолимо полз вперёд. То, что я насчитал около сорока человек, это ничего не значило. Вполне возможно, что их было больше. Они постоянно перемещались и маскировались, удачно используя складки местности.

Посмотрел в их сторону, убедился, что они всё ещё ползут, и вновь перевёл свой взгляд на занятый противником город.

Мне совершенно не верилось, что за движением пехотинцев никто не наблюдает. Очевидно же, что их вышестоящие командиры, те, кто непосредственно руководит этой операцией, должны получать информацию с поля боя.

«А это значит, что должен быть наблюдательный пункт, откуда бы им было хорошо видно то, что происходит сейчас и будет происходить в дальнейшем, когда начнётся основная фаза наступления», — сделал логичный вывод я и сфокусировал зрение на зданиях, что были расположены на окраине Троекуровска.

В основном это были одноэтажные или двухэтажные кирпичные здания. Но были и трёхэтажные и даже пятиэтажные строения, которых, к слову сказать, было не так много. Практически во всех домах отсутствовали стёкла и выбиты оконные рамы. И хотя серьёзных боёв в городе не было, тем не менее, бомбардировка с воздуха и артиллерийские обстрелы по городу велись, и именно этим объяснялось наличие этих повреждений.

Максимально поочерёдно фокусируя зрение на каждом объекте, я не спеша изучал один дом за другим.

И вскоре это ожидаемо дало свои плоды. Наблюдатель противника был мной обнаружен. Точнее сказать, не сам наблюдатель, а то место, откуда велось наблюдение. Чердак, под крышей длинного трёхэтажного жилого дома, стоящего на окраине города, был очень удобным местом, с которого хорошо просматривалась вся окрестность. В торцевой стене дома зияла дыра, которая, вполне возможно, была специально пробита, а не была следствием применения снарядов и бомб. Именно в этой дыре и располагался и наблюдатель и прибор, через который это наблюдение и велось.

Первым моим желанием было немедленно уничтожить, если не наблюдателя, то саму стереотрубу — оптический прибор, состоящий из двух перископов. Такие перископы, как правило, использовали для наблюдения из окопа. Ведь благодаря конструкции, наблюдатель может вести наблюдение, оставаясь в зоне недосягаемости для стрелков противника. Вот именно такой перископ сейчас и решил использовать наблюдатель врага, очевидно не забывая о наших снайперах.

Всем хорошо известно, что если командование утрачивает управление войсками, или же это управление происходит не в реальном времени, а с лагом в некоторое сколь-нибудь существенное время, то такое управление является неэффективным. А раз так, раз командование не успевает реагировать на постоянно меняющуюся оперативную обстановку на поле боя, то значит эффективность такого управление, и, как итог, эффективность самой операции, существенно падает. Следовательно, по-хорошему, наблюдателя или же хотя бы стереотрубу, необходимо было бы как можно скорее уничтожить. Но вот только вновь возникал всё тот же постоянно витающий в воздухе вопрос: «А имею ли я право подвергать демаскировке свою позицию?»

И хотя командира под рукой не было, ответ, на мой взгляд, на этот вопрос должен был быть однозначным: «Нет! Не имею я права на это!»

Да и ранее, в штабе, я получил чёткий приказ комдива: «До появления танков активности не проявлять и свою позицию не раскрывать».

Ну, а приказы надо выполнять, тем более что они логичные и правильные. Поэтому решил просто наблюдать и ждать пока Воронцов с Садовским вернутся с новыми указаниями. Быстро окинул взглядом ползущих вражеских солдат и, увидев, что те без изменения направления ползут всё в ту же сторону, то есть к нашим передовым траншеям, решил сосредоточить своё внимание на наблюдателе.

И когда я на него посмотрел, сразу же сфокусировав зрение, то от испуга аж упал в свой окоп, от неожиданности поправив каску.

Это не ускользнуло от глаз Зорькина.

— Ч-что? Что там?! — отняв руки от своей головы, забеспокоился напарник.

— Э-э, ничего! Всё нормально. Отдыхай, — ответил я, не став его тревожить, и аккуратно высунулся, вновь посмотрев на наблюдателя.

Ну а тот, как и прежде, смотрел не то чтобы на меня, но, можно сказать, в нашу сторону.

«Чегой-то он?» — удивился я, не веря, что противник мог нас заметить.

Наша позиция была достаточно неплохо замаскирована. Военная форма тоже имела привязанные к гимнастёркам растительность и ветки. Снайперы же, что прикрывали фланги моей позиции, вообще были одеты в десантную камуфлированную форму. К тому же, снайперские пары были профессиональными военнослужащими, и в том, что их могут заметить с такого расстояния, я очень сомневался. Сейчас середина двадцатого века и оптика ещё не достигла таких высот, какие она достигнет через восемьдесят три года. А потому, лично у меня абсолютно не было сомнений в том, что противник наши позиции с такого расстояния не мог заметить.

«Тогда чего ему надо в моей лесопосадке? А?» — продолжал не понимать я.

А когда понял, то не успел осмыслить до конца, потому что в этот момент я услышал сдавленный крик. Кто-то громко закричал, словно от боли. Через мгновение, раздался ещё один. В небо с карканьем взлетело несколько потревоженных ворон и стали кружить над деревьями.

Я повернул голову, определив направление звуков. Кричали явно со стороны передовой позиции наших снайперов, что располагалась на западной части лесопосадки.

И в этот момент я понял, что враг обеспечивал себе фланги для наступления не только с той дальней, северной части дороги, но и с южной, то есть с нашей стороны.

— Что там происходит?! — широко распахнул глаза напарник.

Но я ему ответил не сразу, потому что на секунду завис, осознав какую ошибку я допустил, когда впервые заметив группу противника, не предупредил наших снайперов, что занимали передовые позиции.

«А надо было бы сделать это в первую очередь!» — вновь и вновь проносилось в голове.

Но сейчас, уже сделать было ничего нельзя. Как нельзя было и бездействовать. Обстановка вокруг резко поменялась. И вместе с ней мне необходимо было менять алгоритм своих действий. Вмиг стало ясно, что вражеская пехота, скорее всего через стоящий позади нас лес, незаметно проникла в расположение нашего засадного отряда.

— Зорькин! К бою! — тут же скомандовал я, отворачиваясь от дороги и фокусируя взгляд на западной части лесополосы, которая, как я сразу же отметил, уже вовсю кишела противником.

Ну, а на дорогу, тем временем, начали выходить колонны вражеских танков.

В мгновение ока поменявшаяся обстановка не позволяла ждать ни единой секунды, ни единого удара сердца. Время пустилось вскачь. Противник был уже совсем рядом с моей позицией, и сейчас мне не было дела до бронеколонны. Любое промедление становилось смерти подобным.

— Зорькин! Приготовься перезаряжать, — крикнул я и, наметив цели, не став терять драгоценные секунды, открыл стрельбу по противнику.

Я понимал, что сейчас я демаскирую свою позицию, но что оставалось делать? Тихо и мирно уходить из жизни я не собирался. Наоборот, я намеревался продать свою жизнь как можно дороже и перед тем, как покинуть этот мир, забрать с собой как можно большее число солдат противника.

И солдат этих вокруг оказалось более чем достаточно. Точно сказать было нельзя, но как минимум десять человек шли с фронта и такое же количество заходили с левого фланга. Пехотинцы были одеты в каски, плащи, к которым для маскировки были прикреплены ветки и пучки травы, а в руках враги держали винтовки и пистолеты-пулемёты.

Столь массовая и неожиданная атака требовала максимальной сосредоточенности. Нужно было незамедлительно отражать атаку и дать прикурить фрицам. Ну я и дал.

В этот раз, к огромному счастью, с учётом предыдущего опыта ведения беспрерывного огня, патроны к винтовке системы Мосина были получены нами не врассыпную, а в обоймах. В каждой из обойм было по пять патронов, идущих вертикально в ряд. Это существенно, и даже очень существенно облегчало и ускоряло время зарядки. Теперь я мог вести стрельбу фактически без пауз, даже без помощи кого бы то ни было.

Выстрел, и ближайший противник падает. Этот ганс хотел быть впереди планеты всей, посему существенно оторвался от своих камрадов, оказавшись от меня метрах в двадцати. Вот и в ад я его отправил самым первым. А уже через три секунды к нему поочерёдно присоединились ещё четыре врага.

После такого приёма немцы упали на землю и начали вести ответный огонь в нашу сторону. Понять точное местоположение нашей позиции пока, из-за фактора внезапности, противнику не удалось. Замаскированы мы были неплохо, а потому с расстояния в пятьдесят-шестьдесят метров, учитывая, что враг находился чуть ниже, заметить, откуда именно я начал стрельбу, они явно не успели. Вот и строчили сейчас из всего, что имелось по всему что ни попадя: кося траву, вздыбливая землю и срубая ветки.

Отстрелялся я молниеносно, но, когда повернулся к Зорькину, увидел лишь то, как боец, превратившись в соляной столп, смотрит на меня, открыв рот. Мало того, он даже руку не протянул, чтобы взять опустошённую мосинку и вручить мне другую, уже заряженную.

— Ты чего тупишь?! — крикнул я на него. Кинул в его сторону пустую винтовку, а сам, схватив неподалёку стоящую запасную, открыл огонь, одновременно с этим крикнув: — Заряжай! Их там тьма-тьмущая.

Я вновь моментально отстрелял обойму, поразив, как минимум, три цели и, не глядя, протянул руку, ожидая, что напарник мне подаст уже заряженное оружие.

Но когда через мгновение в своей руке я ничего не почувствовал, резко обернулся и понял, что никто ничего подавать и заряжать мне не будет.

Пригнувшись и закрывая голову руками, трус Зорькин, выбравшись из траншеи, бежал, петляя между деревьями, в сторону Новска.

Эта внезапная, но в то же время ожидаемая трусость бойца в груди зажгла настоящую бурю эмоций. Хотелось сказать вслед убегающему много чего. И даже мелькнула мысль подкрепить слова девятью граммами свинца, и вряд ли кто-то мог бы меня за это осудить. Дезертирство всегда считалось отвратительным поступком. Здесь же и сейчас оно было ещё более отвратительно тем, что, сбежав с поля боя, он оставлял меня наедине с противником, который превосходил меня численностью во много раз. Сам оставаясь в живых, он обрекал меня на верную погибель. Как Зорькин собирался жить дальше, зная, какую гадость он сделал, я, естественно, не представлял, однако знал, что раз судьба распорядилась именно так, то жизнь свою я продам очень дорого.

— Враг будет разбит! И победа будет за нами! — прорычал я, хватая обойму и заряжая винтовку.

Однако перед тем, как приступить к уничтожению вражеских солдат, всё же решил высказать в сторону труса ёмкое философское выражение:

— А ты, Зорькин, КАЗЁЛ!

После данной тирады мне сразу же заметно полегчало. И я, выкинув из головы сей отвратительный поступок бывшего боевого товарища, решил заняться делом.

«Впрочем, что я говорю, какого ещё боевого товарища?! Не товарищ он мне, а сволочь и трус! И если бы вернуться назад, то необходимо было бы стоять в разговоре с Воронцовым на своём: нельзя было брать Зорькина в столь ответственную операцию. Нельзя и всё тут. Он же всем своим видом, всеми своими словами показывал, что он трус и размазня! Но нет, я поверил гэбэшнику и сам себя убедил, что с Зорькиным всё будет нормально. Что, мол, оклемается, адаптируется. И вот итог моего доверия и слепоты — я остался на позиции один, а трус бежит в сторону Новска, спасая свою никчёмную шкуру. КАЗЁЛ!»

Однако время вспять было не повернуть, и я решил сосредоточиться на насущных проблемах. А они накатывались как снежный ком. Как минимум две такие проблемы уже успели немного подползти и сейчас прятались в сорока метрах от меня. А одна из этих проблем вроде бы даже собиралась метнуть в мою сторону гранату.

Дождавшись замаха, выстрелил немцу в грудь. Тот обмяк, уронив колотушку на себя. Через несколько секунд раздался взрыв, но до этого момента я выстрелил ещё в одного фрица, который хотел обойти мой окоп с левого фланга.

Когда дым от взрыва гранаты рассеялся, я, сфокусировав зрение, осмотрел позиции спереди и слева. На фланге суетилось с десяток противников. После перезарядки как минимум троих я уничтожил, а двое получили ранения. Вновь перезарядил и вновь отстрелялся. На этот раз в ад были отправлены два солдата, а ранен один.

«Бубух!» «Бубух!» — раздались звуки выстрелов со стороны Троекуровска. Они стали предвестниками того, что началась артподготовка.

Немецкое командование было прекрасно осведомлено о нахождении наших позиций у Новска. Наверняка точные координаты давно были сообщены артиллеристам. И вот сейчас, когда немецкая колонна уже уверенно вышла на дорогу, для облегчения условий её сближения с обороняющимися немцы и начали артналёт.

«Колонна! Именно колонна, а если быть точнее, танки в этой колонне — вот моя главная цель!» — напомнил я себе.

Но сейчас я не мог этим вопросом заниматься. И на то была объективная причина в виде как минимум ещё одного взвода немецкой пехоты, который засел за деревьями. Хотя я его частично проредил, и сейчас их видно не было, мне не верилось, что на этом их численность свелась к нулю.

«Наверняка, гады, где-то прячетесь. Прячетесь и тем самым отвлекаете меня от колонны. И хотя уничтожением техники мне до взрыва минной ловушки, заниматься нельзя, всё равно своим незримым присутствием вы меня нервируете и не даёте подготовиться к жаркой встрече». — Мысли ледяными призраками просачивались сквозь адреналиновую завесу в голове.

И тут я вспомнил, что на противоположной стороне дороги ползла немецкая пехота. Именно их я и заметил первыми.

Посмотрел в ту сторону. У Новска, словно грибы после дождя, вырастали клубы дыма. Артиллерия противника ровняла наши позиции с землёй. Под её прикрытием к городу приближалась не только колонна бронетехники, но и солдаты противника, которые перебежками стали преодолевать оставшуюся часть картофельного поля.

Красноармейцы со своих позиций по наступающей пехоте огонь практически не вели, хотя Воронцов уже должен был предупредить командование. И не стреляли они не потому, что не получили приказ или не видели противника, а потому, что взрывы артиллерийских снарядов не давали поднять головы, вот основная масса обороняющих тот фланг бойцов и пряталась внутри своих окопов. И этим, разумеется, умело пользовался противник, неумолимо сближаясь с нашими позициями.

Требовалось срочно помочь нашей обороне, и я не мог не помочь, оставшись сторонним наблюдателем. Там были наши люди, а потому… Резкими движениями вытащив из ящика с патронами с десяток обойм, положил их рядом с собой на брошенную дезертиром плащ-палатку и приступил к уничтожению врага.

Выстрел! Готов. Выстрел! Готов. Выстрел! Готов. Ещё два выстрела и ещё два уничтоженных противника. Моментальная перезарядка и вновь огонь на поражение. Я щёлкал немецкую пехоту, что была передо мной как на ладони, словно россыпь орехов.

Выстрел! И бегущий враг утыкается носом в картофельную ботву. Выстрел! И следующий за ним уже утыкается в филейную часть до этого ликвидированного камрада. Выстрел! И к ним присоединяется какой-то дурачок, который, размахивая руками и злобно корча морду, что-то крича, пытается поднять залёгшую пехоту. Точнее, пытался. Офицер это был или унтер, мне было неважно.

Выстрел! Выстрел! Выстрел!

Конвейер смерти косил врага с неимоверной скоростью и остановился лишь тогда, когда в картофельном поле движение полностью прекратилось[1].

Сейчас я не мог уверенно сказать, что мной были смертельно поражены полностью все цели. Скорее всего, конечно же, это не так. Кто-то из наступающих получил ранение. Кто-то испугался, смалодушничал и залёг. Но, тем не менее, как минимум тридцать безвозвратных потерь я немцам сделал, и тем самым остановил их продвижение на том участке. А это уже немало! Ведь пока враг залёг и зализывает раны, у обороняющихся бойцов будет драгоценное время и возможность отойти от артобстрела, перегруппироваться, собраться с силами и, встретив противника во всеоружии, дать достойный отпор.

Полностью удовлетворённый увиденным, отметил, что артобстрел прекратился. И это было хорошо. С позиции, на которой я находился сейчас, я не мог видеть всех последствий от артиллерийского огня. Не мог видеть и потерь среди личного состава и техники. Я лишь видел поднимающиеся в небо столбы чёрного дыма, из чего можно было сделать вывод, что какой-то ущерб немецкие артиллеристы всё же нанесли, но я надеялся, что и красноармейцы выжили и сейчас готовятся встречать врага.

На ликвидацию «картофельных» пехотинцев я потратил долгую минуту времени. И за это время те враги, что атаковали мою позицию, никуда не делись. Я знал, что они не оставят своих попыток захватить всю лесополосу, ведь она им нужна для прикрытия фланга колонны. Теперь же, когда они знают, что здесь есть защитники, то очередного штурма не миновать. Пока же я, не обращая на них внимания, занимался их коллегами, они вполне могли подойти ближе и приготовиться к атаке.

От этих мыслей меня передёрнуло. Мне представилось, что уже в метре от меня лежит десяток фрицев и готовится рвать меня на куски.

Преодолевая страх, аккуратно выглянул из окопа и посмотрел вокруг. Живых врагов нигде видно не было. Правда метрах в тридцати кто-то трепыхался в кустарнике. Но, из-за обилия растительности я не смог детально разглядеть, что там происходит. А потому вслепую отстрелял в ту сторону пять патронов. Трепыхания сразу же закончились, что в общем-то было ожидаемо.

Убедившись, что вокруг моей позиции ни с боков, ни сзади больше подозрительного движения нет, перешёл от решения малых проблем в виде солдат врага, к решению более глобальной проблемы. Ну и оставалось надеяться на то, что немцы не притащат миномёт и не завалят меня минами — при таком раскладе никакие мои новообретённые способности не помогли бы мне спасти мою жизнь. Необходимо будет внимательно осматривать все даже более дальние подступы. А пока…

А пока две немецкие колонны на довольно большой скорости вели наступление по дороге к Новску. Именно эти машины и были для нашей засады приоритетной целью. Это я помнил, как и то, что начать стрельбу по вражеским танкам я должен в момент, когда артиллеристы подобьют ту технику, что будет следовать первой в колонне. То, что колонна будет «сдвоенная» и танки с бронетранспортёрами врага будут двигаться чуть ли не гусеница к гусенице, колесо к колесу, мы не предусмотрели. Но это не было проблемой. В арсенале у нас было две сорокапятки. Артиллеристы были опытными бойцами. И я был уверен, что, при наличии командования, они сумеют быстро распределить и поразить необходимые цели, раз так случилось, что наступающих колонн оказалась не одна, а две.

Далее, согласно ранее разработанному нами плану, после того как артиллеристы своим огнём остановят продвижение колонн, должен будет произведен взрыв минной ловушки. И уже после этого в бой вступаю я, расстреливая дезориентированных противников.

И вот наступал момент истины, в который должно было стать ясно, будут ли развиваться события по плану или нет. Ведь именно сейчас передовые танки обеих колонн миновали телеграфный столб, что был определён, как условная линия, после которой должно начаться огневое поражение врага нашей артиллерией.

И артиллеристы не подкачали. Со стороны наших позиций поднялись клубы дыма, до ушей донеслись звуки выстрелов и почти одновременно с этим я увидел, как вспыхнул первый танк в правой колонне. Второй снаряд, к сожалению, в первый танк правой колонны не попал, промазав, однако, пролетев вперёд, каким-то чудом поразил грузовик, который ехал в центре одной из колонн. Кабина машины разлетелась и транспорт, на полном ходу вылетев с дороги, ударился в телеграфный столб на обочине, после чего остановившись, загорелась. Из её кузова стали вылезать, вываливаться и выпрыгивать раненые и контуженые после аварии солдаты противника. Они помогали друг другу и отползали в кювет подальше от чадящего чёрным дымом грузовика. Так как эти фрицы ползли в мою сторону, то я не стал дожидаться взрыва мин, а решил их экспрессом отправить в геенну огненную теми средствами, что были под рукой.

Точную скорость, с которой вёл огонь, я, конечно же, не засекал. Но, на мой взгляд, я делал около сорока выстрелов в минуту. К этому выводу я пришёл потому, что не прошло и полминуты, а пехота врага в количестве двадцати трёх человек отправилась в преисподнюю. Не знаю, сколько их было в кузове транспортного средства, но наружу вылезло именно чуть больше двадцати особей. Хотя я могу и ошибаться, если честно, время в такие моменты не понять — оно то летит с околосветовой скоростью, то замедляется и растягивает мгновения в тягучие кисельные микровечности.

Всё ещё ожидая взрыва минной ловушки, переместил свой взор, а вместе с ним шквальный огонь, на противников, находящихся в моей лесопосадке. Те, вероятно, обрадовавшись, что с моей позиции в их сторону огонь не ведется, активизировались и вновь стали подползать.

Было очевидно, что противник продолжит давить. Я видел, что в деревьях лесопосадки то тут, то там, мелькают немецкие пехотинцы. Подкрепление это было или те, кто шёл позади уже уничтоженных солдат, но было их много. Не став долго думать, открыл огонь, вот только эта волна наступавших, на мой взгляд, была более проворной. Не всегда мне удавалось успеть выстрелить, настолько быстро фигуры прятались за стволами деревьев или прижимались к земле.

Стиснув зубы до скрежета, держал оборону, и каждый раз, вновь и вновь перезаряжая винтовку, радовался тому, что перед этим боем патроны я получил не врассыпную, а в обоймах. Это существенно увеличивало скорость перезарядки, и, следовательно, поражал я приближающиеся ко мне цели значительно чаще.

Ежесекундно концентрируясь и фокусируя зрение, я искал подходящую под ликвидацию цель и сразу же её уничтожал. И хотя немцы были проворными, но я был ещё проворнее и точнее. Как ни старались они спрятаться, я их находил и сразу же отправлял в сторону противника девять граммов смертоносного свинца.

Достаточно быстро уладив это дело, при этом уничтожив, как минимум, семь солдат и ранив двух, тем самым отбив на время желание лезть ко мне, вновь сосредоточился на колонне.

Секунда тянулась за секундой, а ожидаемого взрыва всё не было и не было.

«Почему не взрывают? Ведь уже пора!» — каждые несколько секунд задавал я себе вопрос, на который не мог знать ответ.

Так или иначе, а колонна замедлила ход и стала скапливаться, останавливаясь из-за перекрывшего дорогу танка и объезжая его.

Наши артиллеристы вновь выстрелили и подбили ещё два танка, которые, объехав по обочине горящего собрата, хотели продвинуться вперёд, однако между чадящими стальными препятствиями образовалось достаточное расстояние для того, чтобы следующая за ними тяжёлая техника могла беспрепятственно продолжить наступление.

Артиллеристы вновь произвели по выстрелу. Не знаю, как и по какому принципу они выбирали цели, но на этот раз был подбит танк, находящейся в середине дальней от пушек колонны. Боеукладка бронированного чудища сдетонировала, башню взрывом сорвало с погона и она улетела в кювет, накрыв своим весом часть ране уничтоженных мной пехотинцев.

А тем временем танки, что находились в начале колонн, стали объезжать поражённые машины и рваться к городу. Наши артиллеристы продолжали вести по ним огонь, но, к сожалению, пока развить успех им не удалось — выстрелы уходили в молоко, а от пары попаданий танковая броня на этот раз отмахнулась вспышкой с бестолковыми искрами.

Пришло полное осознание того, что с минной ловушкой что-то пошло не так, и она уже не сможет обеспечить нам преимущество в виде внезапности и организации паники среди врага. Наблюдая за тем, как хищные силуэты танков вот-вот наберут скорость, и тогда их уже будет не остановить, покосился на ту часть лесополосы, которая вела к Новску. Чуда не произошло. В мою сторону никто не направлялся. Не увидев возвращающегося на позицию Воронцова или какого-то другого командира, который мог бы отдать приказ, решил взять командование засадным отрядом на себя.

Самоуправство, конечно. Но что делать? Того требовала боевая обстановка. А потому пришлось нарушить устав и, не будучи командиром, начать командовать. Но то, что командовать я собирался только лишь самим собой, это дело десятое и к сути не относится.

А потому, как и ранее до этого, я прекрасно понимал, что сейчас мне придётся действовать строго по обстановке.

Поэтому без тени сожаления подстрелив из винтовки ещё пару немцев, которые не пытались подойти к моему окопу, а старались вытянуть то ли раненых, толи убитых камрадов, вновь зарядил мосинку и отставил её в сторону. Поправив на поясе пистолет ТТ, который мне командование дивизии в виде награды выдало для личного пользования, подошёл к стоящему в трёх шагах и ждущему своего часа ПТР, глубоко вздохнул и, понимая, что начинается новый этап битвы, сфокусировав зрение, перешёл к делу.

— Выстрел! — скомандовал себе я и нажал на спусковой крючок.

«Бабах!» — послушно ухнуло противотанковое ружье, и первый гостинец отправился в полёт к своей бронированной цели.

Противотанковое ружьё системы Рукавишникова образца 1938 года не подвело, и спустя пару секунд пуля познакомилась с крупповской бронёй. Это было воистину первое знакомство моего ПТР с танком противника, и, нужно сказать, прошло оно весьма удачно. Немецкий Т-3, получив попадание в двигатель, практически сразу остановился и задымил.

Этот танк был четвёртым в колонне и пытался объехать подбитые танки, но я ему это сделать не дал.

Как по сигналу ожила вражеская пехота, рассредоточенная по полю и лесопосадке. Я чувствовал какую-то неправильность в происходящем, и, кажется, вот в чём она была — по моей позиции не вели ответного огня. Да, маскировка и затишье до поры до времени скрывали меня от гансов, но вечно так продолжаться не могло.

Понятное дело, что в утреннем сыром тумане и прочих подарках природы можно лишь обнаружить редкие вспышки выстрелов моего оружия, и то случайно, но по всему полю боя начали вспыхивать султанчики огня — в мою сторону открыли огонь на подавление, кажется, это так называется. Где-то неподалёку застрекотали пистолеты-пулемёты, по территории начали вспухать раскромсанные свинцом комья земли. Пару раз пули с противным свистом пролетали достаточно близко, но пока опасность от стрелкового оружия скрывалась разве что в его количестве у немцев и том факте, что пуля, по словам великого полководца Суворова, интеллектом не особо отличается.

Вообще, мне сегодня очень везло. Стоявшая в последние дни непогода в виде дождя и тумана меня сильно выручила. Дело в том, что ПТР — оружие для борьбы с танками, в общем-то, неплохое, хорошее оружие, но вот только дело в том, что, кроме всего прочего, при выстреле из него от пороховых газов вылетающего патрона, который больше напоминает небольшой снаряд, вокруг стрелка в сухую погоду образовывается облако пыли. Этот недостаток данного вида вооружения крайне отрицательно сказался на наших отрядах истребителей танков. Немцы буквально сразу, как только столкнулись с советскими ПТР, отметили эту особенность, задокументировали её со всей своей немецкой педантичностью, и при атаках немецким танкистам было приказано: при обнаружении таких облаков пыли в обороняющихся позициях сразу же начинать сосредотачивать по выявленным позициям непрерывный огонь. Собственно, по этой причине жизнь бойца, истребляющего танки, в начале войны, как правило, была недолгой.

Но в моём случае мне на руку играло два фактора. Первый, как я упомянул ранее, это ненастная погода, при которой никакие пылевые облака априори подниматься не могут. И второе, это неожиданность и незнание противника о том, что у советских защитников есть подобное вооружение.

Сейчас середина августа 1941 года, а массовое применение ПТР советские воины начнут только в ноябре в Битве за Москву. Сейчас же первые противотанковые ружья Симонова и Дегтярёва ещё только находятся в разработке, и, разумеется, в войска пока не поступают. Противотанковое ружьё же, которое я сейчас применяю против противника, было изготовлено буквально в штучных количествах и на вооружение армии так и не поступило. Вообще, тот факт, что оно оказалось на складах дивизии, сам по себе является большой удачей. Вероятно, его везли на какие-то испытания, или же, наоборот, после испытаний, но так и не довезли. И, нужно сказать, что для нас это было очень приятным сюрпризом.

Впрочем, как и для немцев. Ведь они тоже фактически впервые сегодня должны будут на себе опробовать, что такое советские ПТР.

Тут нужно заметить, что к этому времени в Вермахте тоже были свои противотанковые ружья. Одно из самых известных — «Panzerbüchse 1938». В войска оно начало поступать на вооружение в 1938 году и сейчас оно также есть и применяется на Восточном фронте. Однако стоит отметить, что эти противотанковые ружья оказались далеко не совершенны и не соответствовали требованию времени. Большой вес и габариты, сложность конструкции и плохая пробиваемость (если не сказать «непробиваемость») новейших советских танков Т-34 и КВ-1. Всё это говорило о том, что данный вид вооружения у немцев не получил своего должного развития, как, скажем, те же самые танки или самолёты. Впрочем, оно и к лучшему.

Таким образом, фрица сегодня и сейчас тоже ждали некое подобие сюрприза и радость первооткрывателей. Точнее, поджидали.

— Вот только вряд ли они такому обрадуются, — сказал себе я и вновь отдал команду на уничтожение: — Выстрел!

Второй выстрел был не менее точен, чем первый.

Им я уничтожил ещё один Т-2 в голове колонны. Тот, получив попадание, закрутился на месте, а потом повернулся боком перпендикулярно движению колонны и застыл на месте. Этим посмертным манёвром он надолго перекрыл проезд, и я немного успокоился.

«Теперь немцы быстро добраться до наших передовых позиций точно не смогут».

Как и положено согласно наработкам военного искусства, после поражения головной техники колонн я занялся уничтожением техники, которая эти самые колонны замыкала.

Мне нужно было запереть основную массу танков и бронетранспортёров противника в «мешок», в котором они не смогут двигаться ни вперед, ни назад. Таким образом, надеялся, что после того, как враг лишится манёвра, я и наши артиллеристы, не спеша, сможем расстреливать всю их бронетехнику, которая почти ничего не сможет с этим избиением поделать, по факту оказавшись в гигантской западне.

Однако, когда я навёл ПТР на замыкающую колонны технику, то увидел, что там находятся не танки, а вполне обычные грузовики. Патронов для противотанкового ружья у меня было ограниченное количество, поэтому я отодвинулся от него и вернулся на позицию, где стояла «мосинка». Взял в руки ружьё, разрядил его по первым, попавшимся в поле зрение вражеским солдатам, а затем заполнил обойму бронебойно-зажигательными патронами.

Помня, что в первом бою, который у меня случился пару дней назад, я уничтожал грузовики, попадая им в бензобак, не стал выдумывать ничего нового, небезосновательно полагая, что раз это эффективно сработало ранее, то и сейчас этот способ поражения будет эффективен настолько же.

Но я ошибся. Как только сфокусировал зрение на одной из машин, увидел, что бак закрыт досками в два ряда. Это меня крайне удивило. Как и то, что после беглого осмотра я увидел, что подобной защитой обладает и кузов машины, и даже кабина.

— Вот же гады хитровыдуманые! — расстроился я, понимая, что теперь поражать грузовики будет сложнее.

С другой стороны, их стремление жить было вполне понятно. Хотя, разумеется, лично я это стремление категорически не разделял.

Но, несмотря на то, что немчура серьёзно защитилась, попробовать экспериментальным путём пробить доски, было не только можно, но и нужно.

«Интересно, возьмёт или не возьмёт с такого расстояния?»

Ну, я и попробовал, выстрелил в тот грузовик, который шёл самым последним. Как и ожидалось, пуля доски не пробила, а, застряв в первом ряду древесных препятствий, просто задымила.

Для чистоты эксперимента выстрелил ещё раз по бензобаку, а затем, вновь убедившись, что ничего не происходит, остальную часть обоймы пустил в кабину, которая тоже была зашита досками и мелкими брёвнами. Так как грузовая машина находилась ко мне под неудобным углом, то в амбразуру в виде щели, в которую смотрел при движении водитель, мне попасть не удалось. Брёвна же, разумеется, моя пуля тоже пробить не смогла.

Конечно, абсолютно ясно, что, если хорошенько изучить конструкцию защиты, потратив на это некоторое количество времени, то, скорее всего, уязвимые места в данном примитивном обвесе найти будет вполне возможно. Я и сейчас, даже не углубляясь в детали и глубоко не анализируя эту защиту, мог навскидку назвать сразу несколько уязвимых мест, при стрельбе в которые будет существовать большая вероятность, что либо цели внутри будут поражены, либо транспортное средство остановлено. Например, такими местами могут быть капот, под которым расположен двигатель, двери кабины или колёса грузовика. Эти места почти не были защищены и при желании, достатке патронов и наличии всё того же времени я вполне мог нанести урон даже обычными пулями. Но в том-то и беда, что времени у меня катастрофически не было. Колонна пёрла и её надо было не просто остановить, а лишить возможности отступления, да и вообще какого-либо манёвра.

А потому отложил верную винтовку системы Мосина в сторону и перешёл на более крупный калибр.

И, нужно сказать, что такой переход грузовику сразу очень не понравился. От моего выстрела бензобак машины вспыхнул и та, уйдя в сторону, врезалась в соседнюю. Они обе остановились, и вторая машина тоже начала дымить.

«Очевидно, огонь от первой перекинулся», — хмыкнул я, отмечая, что моё поражение цели прошло очень удачно.

Даже такой относительно небольшой аварии было достаточно для того, чтобы на первое время перекрыть возможность колонне двигаться назад. Если бы в моём распоряжении было бы неограниченное число боеприпаса для ПТР, то я бы уничтожал им всю технику подряд. Но, увы, патронов для противотанкового ружья имелось крайне мало, а потому я был вынужден расходовать их только на танки, надеясь, что, поразив их всех, в дальнейшем, с бронетранспортёрами и грузовыми машинами с пехотой, я уж как-нибудь справлюсь, сумев-таки найти уязвимые места.

А тем временем часть немецких танков в голове колонн, не имея возможности двигаться, открыли огонь по позициям, обороняющим город. Другая же часть, развернув башни, стала безжалостно обстреливать мою лесополосу.

Этого следовало ожидать, поэтому, в общем-то, я был готов к тому, что снаряды будут рваться рядом со мной. Но одно дело ожидать этого, а другое — находится под обстрелом.

То тут, то там раздавались взрывы, свистели осколки, и куски земли падали с неба на меня. На свист пуль я уже даже внимания особого не обращал, а чтобы не оглохнуть, открыл рот, но продолжал вести огонь по немецким колоннам.

Патроны для ПТР у меня пока оставались, и танков на ходу у врага ещё хватало, а потому надо было торопиться и максимально уменьшить количество бронированной техники, лишь изредка делая небольшие паузы, чтобы глаза от постоянной фокусировки зрения хоть немного отдохнули.

Но длилось это недолго. Не успел я подбить очередной, восьмой по счёту танк, как ответный обстрел неожиданно прекратился. К счастью, в меня не один осколок от снарядов и уж тем более сами снаряды, что летели в ответ, не попали. Более того, я даже рядом со своим окопом никаких воронок не обнаружил. То перелёты были, то недолёты, то вообще мазилы танкисты по началу лесопосадки вели огонь, так и не обнаружив мой ПТР. Но, хотя стреляли враги по большей части мимо, мне всё равно было очень страшно. И, когда выстрелы противника прекратились, я облегчённо выдохнул, не сразу поняв, что происходит.

Кислая пороховая гарь рвала горло. Утомлённые глаза слезились, бедро жгло — в горячке боя я умудрился ткнуться в раскалённый ствол своего оружия. Сделал судорожный вдох, посмотрел по сторонам и увидел шевеление сразу в двух направлениях. Но, к моему удивлению, пехота противника не ползла в мою сторону, а наоборот, отступала в низину. И обратил внимание, что со стороны Троекуровска в небо взлетело две красных ракеты. Шёл мелкий дождь, поэтому горели они недолго, но всё же достаточно, чтобы их увидели.

«Очень интересно. Неужели это сигнал отступления?» — очень удивился я и, взяв винтовку, подстрелил того немца, который пытался ползти на четвереньках, а не на животе.

Он был прекрасной целью, а потому пуля, вошедшая в его бестолковую голову, вполне возможно, успела рассказать ему, что, когда по тебе работает снайпер, нужно вжаться в землю и дышать через раз, а не на карачках лазить туда-сюда.

— Ну да ладно, хрен с ними, с убогими, — констатировал я очевидное и в этот момент услышал в воздухе сильный свист.

«Это чего? Артиллерия? Артиллерия?! Артиллерия противника!! И раз я слышу свист, то она начала работать по мне!» — пронеслось в голове, и недалеко от моего окопа раздался мощный взрыв, прекрасно разъясняющий, почему именно солдаты врага перестали предпринимать попытки атаки моей позиции.

«Бабах!»

От грохота взорвавшегося на кромке лесополосы снаряда я чуть не оглох. А через секунду с другой стороны моего резервного окопа, который был в двадцати метрах от меня и служил запасной позицией для стрельбы из ПТР, раздался взрыв:

«Бабах!»

Этим взрывом меня изрядно закидало комьями грязи. Чувствительно приложило плечо, ударная волна упруго шарахнула по телу, выбивая остатки самообладания.

«Ёлки-палки, так ведь и попасть могут», — ураганом пронеслось в голове.

Ещё свист, и ещё один взрыв. Землю снова тряхнуло, разлетелись в разные стороны глыбы вырванной тверди. Кусок толстого корня, подпрыгнув пару раз, уткнулся в кочку совсем неподалёку от меня.

«Что это? — не понял я. — Неужели немцы вызвали огонь на себя? Они же даже ещё отойти толком не успели!»

Выглянул в их сторону.

Почти сразу обнаружил спину одного из противников, который пытался убежать, и, недолго думая, выстрелил тому между лопаток.

Тот упал, и в этот момент послышался ещё один звук летящего снаряда, который упал точно в то место, где только что лежал Ганс.

«Бабах!»

А затем ещё и ещё.

«Бабах!» «Бабах!»

«Ну точно, фрицы, те, кто успел, по знаку ракетами отошли, спустившись с пригорка, и теперь мою позицию будет утюжить артиллерия, — пришёл я к окончательному выводу. — Теперь осталось понять, насколько точно их снаряды будут прилетать, а это зависит от наводчика. Эх, жаль, что я в этой суете забыл про него. Впрочем, он далеко и за пределами досягаемости. Так что уничтожить противотанковым ружьём я бы его вряд ли смог. Но оптику побить из мосинки вполне можно было бы попробовать… Впрочем, это и сейчас сделать недолго. Вот будет пауза между взрывами, и стрельну по его стереотрубе. Нечего тут корректировкой огня заниматься. У меня и без этого проблем выше крыши».

Воспоминания о корректировщике выстроили в голове логическую цепь, и я посмотрел в небо. Самолёта-разведчика «„Фокке-Вульф“ FW-189» или, на советском жаргоне, «рамы», к счастью, видно не было. А это значило, что «Люфтваффе» получило неплохой урок от меня и, потеряв около десятка самолётов, больше соваться на наш участок фронта пока не собиралось.

Можно было только себе представить, в каком недоумении находилось их командование, и какой втык получили их разведчики в тот день, когда я уничтожил немецкую воздушную армаду. Ведь, наверняка, по данным их разведки никакой серьёзной противовоздушной обороны в районе Новска они не обнаружили. Не обнаружили и не ожидали, что ПВО у потрёпанной советской дивизии есть. И на тебе, один вылет и минус восемь самолётов. А потом ещё и «рама» вместе с экипажем на тот свет была отправлена.

Недавние воспоминания понемногу привели скачущие диким табуном мысли в порядок. Конечно, до ледяного спокойствия было ещё далеко, и от адреналина меня потряхивало знатно, но ситуацию я контролировал настолько, насколько можно было её контролировать в тот момент. Во всяком случае, панически убежать, как мой «боевой товарищ», желания не испытывал. Да и собственные успехи как-то подбодрили, что ли, как вспомнилось, как хорошо получили в зубы в тот день немецкие лётчики, что теперь пришлось танкам и пехоте осуществлять атаку без поддержки с воздуха.

Оно, собственно, было очень хорошо — я имею в виду, разумеется, для нас, а не для противника. Следить и за воздушными, и за наземными целями, при этом постоянно атакуя их, было бы для меня чересчур хлопотно. А следить за самолётами пришлось бы в первую очередь. Иначе нельзя. Иначе прозевать можно прилёт. Вот сосредоточишься на каком-нибудь танке или бронетранспортёре, а тебе сверху бомбу двухсотпятидесятикилограммовую скинут, и пиши пропало. Авиационным бомбам большой мощности совершенно не обязательно поражать цель тютелька в тютельку. Ей достаточно разорваться в десяти метрах, и всем, кто рядом, мало точно не покажется. Там ведь не только мощная взрывная волна поражает, а ещё и бесчисленное количество осколков, поэтому шутить с авиацией, явно, не стоит. Если бы, например, сейчас на горизонте появились немецкие бомбардировщики, то я бы был в тупике. По всей логике мне бы пришлось уничтожать их, а не танки, ведь из всех средств ПВО дивизии это умею делать только я. И всё потому, что по факту я и есть всё ПВО, с позволения сказать, дивизии в сто с лишним человек. И получилось бы не очень хорошо. Я бы уничтожал самолёты, а колонна танков бы, в это время, беспрепятственно рвалась бы к городу. И противопоставить бы им было почти нечего.

Все эти мысли в мгновение ока пронеслись в голове, и я, вновь пробежав быстрым и цепким взглядом по небу, радуясь, что самолётов не видно, продолжил уничтожение механизированных колонн, непроизвольно ёжась при каждом разрыве артиллерийских снарядов неподалёку.

Плотнее прижался к прикладу противотанкового ружья и выстрелил по очередному немецкому танку, который крутил башней во все стороны, вероятно, пытаясь найти подходящую цель. После попадания вращение башни прекратилось, а сама машина начала дымить. Открылись люки и оттуда полезли члены экипажа. Они стали перебегать на противоположную сторону дороги. Я невольно сфокусировал взгляд в ту сторону и увидел, что в картофельном поле уже оклемались пехотинцы, которых я начал отстреливать, но, очевидно, не добил до конца ещё в самом начале боя.

«Эх вы, картофельные вы души. Ожили? Ну, ничего, сейчас мы это быстренько исправим!»

Помня, что, кроме всего прочего, я на общественных началах также занимаюсь и деводителеризацией Вермахта, сменил калибр на более мелкий и, взяв винтовку системы Мосина, открыл огонь.

В первую очередь отстрелялся по экипажу подбитого танка. Ну а потом занялся окучиванием картофельного взвода, а точнее, его небольших остатков. Остатков там было не более десяти человек, которые, уже давно не помышляя о наступлении, копались в грязи и картофельной ботве, пытаясь помочь своим раненым.

Этот балаган пресёк на корню, да так, что вся эта ботва завяла буквально за десять секунд, получив ураганный полив свинцом.

Убедившись, что пехота противника уничтожена, а в магазине осталось ещё два патрона, стал искать для них подходящие цели внутри колонны. Эти цели нашлись почти сразу. Двое солдат, вытащив из кузова грузовика пулемет, залегли под его задним колесом и собирались открыть огонь по лесополосе.

Разумеется, такого кощунства я допустить не мог, сразу же в них прицелился, но выстрелить и поразить цель мне не удалось. И всё потому, что новый взрыв артиллерийского снаряда раздался совсем рядом и меня взрывной волной бросило вниз окопа.

— Ого! Ещё бы метров пять и попали бы, — поднимаясь на ноги, прорычал я, протирая грязной рукой не менее грязное лицо.

Но мне уже было всё равно, грязный я или чистый. Всё это было полной чепухой. Не до этого мне стало.

— Да и было не до того! — поднял винтовку с земли. Спешно перезарядил её, поставил рядом, прислонив к уцелевшей стенке окопа, и, прильнув к ПТР, вновь переключился на технику.

Выстрел! И очередной Т-2 стал дымить. Ещё один выстрел, и стоящий рядом с ним французский танк вспыхнул. Вероятно, я пробил ему бензобак, а потому он немедленно загорелся, присоединившись к множеству горящих собратьев. Не став отвлекаться на эту апокалиптическую картину, навёл ПТР на застывший за ними Т-1, что из пулемёта строчил по возвышенности, на которой мы находились, и, попав ему в борт, отправил осколками на тот свет весь экипаж. Откуда я это знаю? Так логично же, ведь после того, как этот танк получил повреждения и стал дымить, никто из экипажа из люков так и не вылез. Вполне возможно, что они не вылезали, опасаясь снайперов, то есть меня. Но, тем не менее, вскоре это стало совершенно неважно. Танк подымил-подымил и загорелся.

— Меня это тоже устраивает, — устало буркнул я, не став сочувствовать врагам, которые предпочли пуле огонь. Наверное, было именно так. Плевать.

Ниже по склону громыхнул ещё один снаряд. Звук долетел какой-то искажённый, тугой, медленный.

Закрыв глаза, потёр лоб и чуть-чуть, аккуратно тряхнул головой. Она стала очень сильно болеть, и я начал подозревать, что артиллерийский обстрел прошёл для меня не без последствий. Скорее всего, c одним из взрывов я вновь получил очередную контузию.

Но жаловаться на боли в ноге, смертельную усталость, контузию и регулярно слезящиеся глаза сейчас было не время. Как не было времени и на детальный осмотр поражённых целей. Нужно было продолжать бой и поддерживать своих, потому что враг отступать ещё совершенно не собирался. Правда тут, справедливости ради нужно сказать, что и не мог враг никуда отступить. Колонна была заперта в огневой мешок и все мы, кто из засады, а кто из окопов, что у города, обстреливали колонну со всех стволов.

Последние мысли внесли в больную голову очередную логическую цепь, которая вызвала небольшое сомнение в последнем утверждении. Что-то не связывалось воедино. Где-то в цепи был разрыв. И в чём дело, я сразу понять не мог. Понадобились долгие полсекунды, чтобы я, наконец, осознал, что именно мне не нравится в логическом построении на тему огневого мешка и обстрела колонны.

А дело было в том, что сейчас, в этот миг, мне стало абсолютно ясно, что кроме меня никто вражеские колонны не обстреливает.

Вот я сейчас не стреляю, и техника, что стоит в колоннах, не поражается. Более того, с моей лесопосадки тоже никто в сторону немцев не стреляет. Исходя из того, что атакующие наш фланг немецкие пехотинцы, прежде чем оказаться на моей позиции, прошли как минимум половину лесополосы, получалось, что снайперская пара, прикрывающая ту сторону, либо погибла, либо попала в плен. Уйти они не могли, потому что мимо меня никто из них не проходил, не проползал и на мотоцикле не проезжал. Конечно, был шанс на то, что в запарке боя я отход мог и не увидеть. Но, скорее всего, не заметил я его потому, что этого отхода и не было вовсе.

Что же касается снайперской пары справа, то с ней тоже всё было, скорее всего, печально. Получив от меня отпор, причём трижды, немцы обошли мою позицию и, вероятно, атаковали прикрывающих снайперов с тыла. И если учесть, что сейчас стрельбы с той стороны не видно и не слышно, то судьба красноармейцев тоже незавидная.

Это я уже понял, как и то, что теперь в лесопосадке из наших войск я нахожусь один. Однако, если с этим было понятно, то непонятно было с другим: почему по немцам не работают наши пушки, ведь в начале боя артиллеристы неплохо себя показали и таки сумели замедлить продвижение противника?

«Так что же они молчат?»

Перебрался в часть окопа, откуда была видна окраина Новска, и сфокусировал зрение на наших позициях, а, точнее сказать, на тех местах, где должны были быть позиции артиллеристов. И уже через мгновение обомлел, увидев удручающую картину. Обе позиции были разбиты и дымились. У одной из пушек ствол был задран куда-то в небо, а щиток наполовину смят и разодран. Второго же орудия вообще не было видно, а из того места, где должна была находиться сорокапятка, к серым свинцовым тучам поднимался высокий столб чёрного дыма. Посмотрел по сторонам от места трагической гибели артиллеристов и увидел, что у выезда стоит горящая грузовая полуторка, к которой прицеплена третья из имеющихся у дивизии в наличии сорокапяток. Сама пушка тоже была подбита. Скорее всего, в неё попал артиллерийский снаряд, потому что от неё мало что осталось. Только груды покореженного железа и ствол говорили о том, что когда-то это всё было 45-мм противотанковой пушкой образца 1937 года (53-К).

Очевидно, наше командование, увидев, что с востока, со стороны города Чудово, противник атаку не начинает, решило в последний момент перекинуть это орудие на усиление западного направления. Однако развернуться и принять бой ни пушка, ни артиллерийский расчёт так и не успели. Их подбили на марше, когда они, миновав крайние дома, пытались переместиться на другую позицию.

А чуть дальше я увидел ещё одну печальную картину. Разбитая перевёрнутая телега, которую я за сегодняшнюю ночь видел не раз, говорила о том, что судьбы помогавших нам лошадки по кличке Манька и её хозяина старика Митрича, скорее всего, тоже незавидны. Их тел отсюда заметно не было, но видя, что случилось с повозкой, можно было предположить, что они не выжили.

Представшая перед глазами картина наших разбитых позиций удручала. Однако то тут, то там были видны красноармейцы, которые, несмотря ни на что, вели стрелковый огонь по противнику. Это не могло не вселять в душу надежду на то, что мы выстоим, и город немцам взять не удастся.

Но долгое время быть сторонним безучастным наблюдателем я не мог, не имел права. Меня ждала незаконченная работа. Да и не собирались немцы мне давать отдыха, ежесекундно давая понять, что они пока ещё живы, гады.

И на этот раз этим напоминанием вновь послужил танковый обстрел моей лесопосадки, в которой от леса с каждым таким обстрелом оставалось всё меньше и меньше. Взрывы снарядов заставляли землю непрестанно дрожать. Казалось, сама земля, не замолкая, болезненно стонет.

Прицельно вести огонь в таких условиях было очень сложно, если вообще возможно. Выстрелив в танк, который сейчас проехал в начало колонны и собирался объехать горящую технику, подбил его. Танк намертво встал, но, в отличие от других подбитых танков, не загорелся и не задымился, а повернул в мою сторону башню, чуть поводил стволом и выстрелил. К счастью, по моему окопу он не попал. Снаряд ухнул метрах в пятидесяти левее. Из этого можно было сделать вывод, что моего точного места расположения экипаж танка не знает. И я ещё раз возблагодарил дождливую погоду, которая не давала возможности противнику заметить облака пыли после выстрела из ПТР и нанести более точный удар.

Окинув взглядом колонну и удостоверившись в том, что никто никуда не едет, оставаясь неподвижными целями, зарядил мосинку и перевёл взгляд на центр лесополосы. Вовремя. Я заметил, что враг уже успел перегруппироваться и сейчас полз с востока, то есть, со стороны Новска, в мою сторону. Как только я высунулся из своего окопа, коим служила воронка, по мне тут же открыли ураганный огонь.

Пришлось наказывать, и в течение десяти секунд я ранил или отправил на тот свет как минимум пять пехотинцев.

Моя точная стрельба дала неожиданный результат. Противник прервал наступление, развернулся и пополз восвояси в сторону низины.

Это меня удивило и озадачило, так как не такой уж и серьёзный урон я нанёс этой волне.

Протерев очки, сразу же посмотрел в небо. И в своём предположении не ошибся. На небосводе вновь светились две красные ракеты, запущенные противником из Троекуровска.

«Ага, ясно, опять сигнал своим подразделениям подают, — понял я. — Ну и ничего. До этого-то я артобстрел пережил и жив остался. Контузило, конечно, пару раз. А так руки-ноги целы и голова, хотя и кружится, и болит, но всё ещё на месте. Глядишь, и в этот раз переживу. Да и смысла паниковать нет. Ну, будет по мне артиллерия работать. Ну и что? Я же всё равно ничего изменить не могу. Да что там говорить, я даже сбежать не могу, вокруг немцы. Куда бежать-то? Тогда зачем нервничать понапрасну? Я буду тут, на своей позиции до последнего снаряда, последнего патрона. А как отстреляю весь боезапас, то тогда и буду думать, что делать. И если мне на роду написано умереть сегодня, то умру я в этой лесополосе, до последнего мгновения своей жизни отнимая жизни врагов. Мне терять уже было нечего, и сейчас меня не волновала ни артиллерия, ни кавалерия, ни смерть, ни жизнь. Сейчас меня волновало только одно — танки противника. Я сюда пришёл за ними, а потому именно их я сейчас и собирался уничтожать».

К ПТР осталось пять патронов, а в колонне целей ещё хоть отбавляй. Я понимал, что теперь, кроме меня, больше никто поразить бронетехнику не способен. Артиллеристы, выполнив свой долг, сделали всё, что могли. Другого же бойца с оружием, способным бороться с танками, в дивизии не было.

А потому не стал обращать внимания на отползающих пехотинцев, решив ими заняться, когда отстреляю все патроны из ПТР, если останусь жив.

Уже зная на практике, что противотанковое ружье, которым я работаю, неплохо берёт в борт даже современные, по этому времени, немецкие танки Т-3, ими и решил заняться.

Один из таких бронированных монстров, стоящий седьмым с начала колонны, решил, что самый умный. Он стал пробовать проехать, маневрируя между обочиной и кюветом и горящими остовами танков.

Но я решил, что это дело ему стоит прекратить. И нажав на спусковой крючок, отправил в него пулю.

Как всегда, когда я фокусировал зрение, время словно бы немного замедлялось, и сейчас я увидел, как мой мини-снаряд, преодолев положенное расстояние, влетел внутрь башни танка, разбрасывая металлические осколки и сея на своём пути смерть и разрушения.

Танк сразу же задымил, а судя по тому, что пробитие было ровно по центру корпуса, участь экипажа, скорее всего, была понятна и однозначна — все они уже были уничтожены. И свидетельством этого предположения было то, что никто из немецких танкистов люки подбитой машины не открывал и на свет белый вылезать не спешил.

Однако радость моя была недолгой. Я ещё не успел перезарядить ПТР, а в воздухе уже стал слышаться нарастающий и приближающийся с каждой долей секунды, неприятный свист. Который был, понятное дело, предвестником очередного взрыва.

И так как этот свист я слышал очень чётко, то, с большой долей вероятности, мог предположить, что артиллерийский снаряд летит именно ко мне.

«Бабах!!!»

Взрыв раздался чуть правее моей позиции, совсем недалеко, и это было последним, что я запомнил перед тем, как потерять сознание.

Я точно не знаю, как долго был в отключке. Может быть, минуту, может быть, секунду, а может быть, лишь мгновение. Но очнулся я заваленным землёй в том месте, которое когда-то называлось окопом. Пошарил руками по лицу и, найдя рядом с ухом очки, нацепил их на нос. Нашёл я их по чистой случайности. Вероятно, когда меня швырнуло на землю, и голова прижала их, это не дало потеряться моим окулярам. А по всей логике потеряться они должны были. Снаряд взорвался в десяти метрах от меня, и взрывной волной обрушило земляные стенки траншеи.

Посмотрел по сторонам и тяжело выдохнул. Оказалось, что всё вокруг вспахано снарядами. Вероятно, артобстрел продолжался не одну минуту, и снарядов на меня не пожалели.

Накатывали волны боли, что отзывалось во всём теле при каждом движении, повернул голову в сторону лесополосы, и настроение совсем упало. Оказалось, что пока я был без сознания, немцы обошли мою позицию и фактически заняли восточную часть этого холма.

— И что же мне делать? — доставая из-за пояса ТТ, прошептал я, прекрасно понимая, что с пистолетом особо много не навоюешь.

Ситуация на моём личном участке фронта сложилась не сказать, что хорошая. И даже можно уверенно заявить: хреновая сложилась ситуация.

Враг меня обложил со всех сторон. Со стороны запада, по направлению от Троекуровска, который захвачен немцами, меня поджимала пехота, что я изрядно проредил.

С юга, со стороны леса, в низине расположилась всё та же пехота, что обошла меня по дуге и захватила не только эту низину, но и среднюю часть лесополосы, на которой находилась моя позиция. Этим манёвром они отрезали мне путь отступления на восток к Новску, где были расположены основные силы нашей дивизии (если, конечно, их так можно было всё ещё называть).

На севере же простиралась дорога, усеянная не только сожжёнными танками и грузовиками с бронетранспортёрами, но и целыми экземплярами их. Несколько минут назад экипажи боевых машин врага, вероятно поняв, что они оказались в огневом мешке и не могут двинуться ни вперёд, ни назад, ни съехать с дороги в какую-либо сторону из-за не позволяющих это сделать насыпи и кювета, от всей своей бессильной злобы, не жалея снарядов и патронов, из всех стволов без пауз стреляли во все стороны. Доставалось и Новску, и окопам, что шли перед городом, и, разумеется, моей лесополосе, от которой во все стороны летели щепки и комья сырой земли.

Сейчас вроде бы артиллерийский обстрел моего холма немного прекратился. Во всяком случае, интенсивность обстрела снизилась. А потому я, обалдевший от контузии и вообще от всего, что происходит вокруг, прекрасно видел, в какой ловушке сам нахожусь. Я словно бы попал в улей, в котором, буквально как пчёлы, кишели враги. И разбираться мне с ними было нечем.

Кроме того, случилась ещё одна неприятность. Я обнаружил, что мой славный ПТР полностью уничтожен. Сейчас он стал представлять собой довольно жалкое зрелище. Погнутый ствол, разбитый в щепки приклад. Судя по всему, в него прилетел осколок и разворотил его. Его, не меня. Мне же лишь неглубоко поцарапало плечо, разорвало рукав гимнастерки и, к моему удивлению, сорвало с ног обувь. Один разодранный ботинок лежал метрах в трёх от меня, а второго вообще было не видно.

Посмотрел на его почти оторванную подошву башмака, державшуюся лишь на паре гвоздей, которая, хищно открывая рот, словно бы желала что-то проглотить, и, сморщившись от внезапного приступа головной боли, спросил в пустоту:

— А патроны для ПТР где?!

Ответа, естественно, не последовало. Да, собственно, и не нужен был мне этот ответ. Патроны были уничтожены так же, как и всё остальное.

Взял себя в руки и стал осматриваться по сторонам. Позиция моя была полностью уничтожена.

На ней, кроме вышеназванных вещей, ничего обнаружить не удалось. Ни основной винтовки Мосина, ни запасной, вообще не было видно. Может быть, они оказались засыпаны землёй, а может быть, их разметало от взрыва. Но по большому счёту их дальнейшая судьба была мне сейчас уже абсолютно неважна. Всё равно терять время на их бесконечные поиски я не мог.

Сквозь пелену и серую муть, стоящие перед глазами, пришло понимание того, что я в одночасье остался практически без оружия. Лишь ТТ, который был выдан мне личным приказом, и финка, что осталась мне в подарок от Воронцова, отныне составляли всё моё вооружение. Очевидно, что этого было недостаточно для остановки вражеского наступления.

Не знаю, в своём ли уме я был к этому времени, или сказались раны, боль, контузии, усталость, грязь, но вполне возможно, что я немного переклинил, поехав головой.

Глядя на то, что вокруг меня всё разрушено, внутри словно бы что-то оборвалось. Казалось, какая-то незримая нить лопнула, оставив после себя пустоту. В это мгновение я ощутил, что меня совершенно перестала волновать моя судьба, да и вообще почти всё.

Сейчас мне хотелось только одного: раскромсать, разорвать, растерзать эти проклятые колонны вместе со всеми, кто там есть внутри.

«Надо уничтожать колонны врага!» — в миллионный раз напомнил я себе, совершенно позабыв, что у меня даже обычной «мосинки» уже нет.

Однако застрявшая мысль требовала немедленного действия, сопротивляясь логике. А логика, находящаяся где-то на задворках сознания, говорила однозначно: «Как бы, Лёша, тебе бы ни хотелось, остановить врага ты больше не в силах. Тебе нечем, тебе некем, и у тебя нет ни малейших шансов».

И эта логическая часть моего сознания была полностью права. Артиллерия наша разбита, мой ПТР уничтожен, и сейчас с немецкими танками придётся воочию столкнуться лишь немногим нашим солдатам, которые остались ещё в живых после массированных обстрелов. Да, некоторые из них выжили и в эти секунды ведут неравный стрелковый бой с противником, который стремится вперёд. Но и у них вряд ли есть шанс выстоять. Уж очень значительный перевес противника в живой силе и технике. Ряды же защитников немногочисленны. И когда передовым танкам врага удастся найти или пробить проход среди подбитых машин, а затем вырваться из западни, то нашим воинам станет очень тяжело. Вести бой с танками и бронемашинами им придётся почти в упор, используя лишь противотанковые гранаты. А если учесть, что наступающих в разы больше, то и прикрытие танков пехотой будет существенным. Солдаты врага просто не дадут нашим бойцам кидать гранаты в бронированных монстров, оружейным огнём не давая им поднять головы. А в это время танки будут утюжить позиции защитников, сравнивая их с землёй. Следовательно, шансов удержать оборону после того, как колонны продолжат движение, абсолютно нет.

Понимая это и смотря на пистолет в моей руке, я старался найти ответ и разгадать этот ребус, не зная, что мне стоит предпринять.

Хорошенько всё обдумать и сделать правильный выбор мешала ещё очень болевшая голова. Она и до этого момента у меня буквально раскалывалась. Сейчас же, когда я чуть-чуть не поймал прямое попадание снаряда, она вообще словно бы взрывалась.

Аптечка, которая, возможно, могла бы помочь, находилась глубоко под завалом земли и веток или вообще была уничтожена и сейчас её клочья валяются в радиусе пятидесяти метров. В карманах же у меня никаких обезболивающих лекарств не было.

«Может быть, у немцев пошарить в загашниках? Глядишь, чего-нибудь да найдётся? Наверняка ведь в бой они шли, имея при себе медикаменты для первой помощи, — пронеслось в голове. Но эту мысль тут же затмила другая: — Не о том думаешь! Не о себе сейчас думать надо, а о деле! О боевых товарищах, о городе! Не затем же тебя судьба закинула в это время, чтобы ты прохлаждался и мародёрствовал в тот момент, когда идёт разгар боя».

С последней мыслью я согласен не был. Я вовсе не собирался заниматься мародерством. А собирался лишь немного забрать трофеев, так как имел полное на это право. «Что в бою взято, то свято». Не знаю, кто и когда придумал это, но судя по тому, что я знал и знаю, этот закон шёл ещё с древних времён и применялся всегда и везде.

«Да и к тому же, нет и не было у меня какой-то алчной, корыстной цели. Просто медикаменты», — вздохнул я, проскрежетав зубами.

В голове вновь пролетела мысль, что медикаменты — это сейчас не важно, а важно бить врага.

С этой мыслью я был согласен, вот только, чем я мог его бить-то? Кулаками мог, головой своей садовой мог, ну и из пистолета вполне мог пяток-другой немцев на тот свет отправить. Вот, собственно, и всё. У меня ведь не было ни самолетов, ни танков, ни ПТР, ни кавалерии, ни артиллерии.

— Так чем бить-то? — зарычал я, закрыв от боли глаза.

И это помогло. Уже через секунду мысли зацепились за что-то такое, о чём я только что подумал. И мне показалась, что я нашёл некий вариант ответа на заданный ранее вопрос. Вновь постарался восстановить ход предыдущего мыслительного процесса, и когда понял, что могу, но на самом деле упустил, и что я с большой долей вероятности могу сделать, то даже глаза открыл от изумления.

«Ну, а почему бы и нет? — спросил я себя, стараясь забыть о головной боли. — Почему бы мне не бить танки тем способом, от которого они точно будут гореть и взрываться?»

На обдумывание неимоверно дерзкого, сложного для выполнения, рискованного и, даже можно сказать, самоубийственного плана, у меня ушла ещё одна долгая секунда. И когда она истекла, я уже всё решил и точно знал, как и что я буду делать.

Твёрдо заявив себе:

— Я сделаю это! — осмотрелся по сторонам и… пополз.

Пополз на запад…

Отрицательное отступление, именно так я решил назвать свой манёвр. Другого, более адекватного названия, именно сейчас я точно придумать не мог. А так, вроде и отступление, а вроде бы и нет, ведь оно со знаком минус. Жесть, конечно. Но что делать?! Голова сейчас так болела, буквально раскалываясь, что уже сам факт, что я в таком состоянии хоть что-то смог придумать, вполне можно считать за счастье.

Не обращая внимания на обстрел, боль в голове и по всему телу, и лишь изредка инстинктивно прижимаясь к земле, стараясь срастись с ней, я полз через лесополосу в сторону реки.

А все потому, что в какой-то момент, вполне вероятно — в момент отчаянья, мне вспомнился немецкий наблюдатель. Вот сижу я на своей позиции в грязи и холоде. Вот стараюсь там выжить, уворачиваясь от осколков, снарядов и пуль. А в это время, этот неприятный тип сидит в относительном тепле и, попивая кофе да какао с чаем, наводит на меня снаряды весьма немаленького калибра. Точное число артиллерийских стволов врага я, конечно, не знал. Но небезосновательно предполагал, что их явно больше, чем один. Да что там один, судя по паузам между взрывами их там не менее трёх. А может, и больше.

«Тогда какого чёрта я тут в грязи и под дождём из снарядов, а он там в тепле?» — казалось бы, должен был стоять на повестке дня вопрос. Однако на самом деле, такой вопрос был лишь триггером. Именно воспоминание о наводчике и злость на него помогли выстроить в голове логическую цепочку. И когда она выстроилась, то в конце её я увидел ответ на тот — самый главный вопрос: «Как мне уничтожить немецкие танки?»

И ответом мне было: «Легко! С помощью артиллерии!»

Когда полностью осознал всю глубину этой сумасшедшей идеи, я даже вымолвить и слова бы не смог, если бы по какой-то причине собирался бы это сделать. Ведь, когда я пришёл к мысли об артиллерии, то имел в виду не наши пушки, а противника. Да по-другому и быть не могло. Наша артиллерия, судя по тому, что мне удалось увидеть, приняв бой — погибла. Поэтому сейчас на поле боя были только немецкие орудия. А значит, немецкие танки, мне нужно было уничтожить именно немецкими пушками, раз уж я так решил. И всё в моей логической цепи было вроде бы хорошо и, в общем-то, вполне логично.

Вот только был один небольшой нюанс. Вряд ли артиллеристы по своей воле захотят уничтожать свои же танки. И в этом была проблема, которую я должен буду решить, когда приползу к ним в гости.

Артиллерийская пушка, или гаубица, или что-то подобное, это не финка, пистолет, винтовка или автомат. Чтобы с ней сладить, одного желания мало. Там надо знать что и как делать. Неспроста же любое орудие управляется несколькими военнослужащими, которые являются артиллерийским расчётом и неразрывной частью общего механизма. Именно все они, а не кто-то один, помогают орудию производить выстрелы.

Разумеется, в истории войн, были и артиллеристы-самородки, которые в одиночку могли вести огонь, при этом успешно поражая цели. Но, к сожалению, я в их число не входил. Всё моё знакомство с пушками, которое я имел в той жизни, сводилось к тому, что я их видел на картинках, в журналах, в кино и в музеях. А потому, я априори не мог и не умел наводить орудие и вести прицельную стрельбу по нужной мне цели. Единственное, что я мог, так это подносить снаряды. Вполне возможно, что при наличии времени, я мог бы разобраться и сумел бы, в конечном итоге, даже зарядить орудие. Но что касается остального, то это вряд ли. Для других операций с орудием нужны уже не просто силы, а глубокие знания. В том числе и о приборах, и о баллистике, и вообще, о многом. Так что, увы, но артиллеристом я стать не мог. Зато мог другое…

Продолжая своё отрицательное отступление, используя складки местности, я старался не обращать внимания на жажду, что мучила меня, грохот взрывов, свистящие осколки и шальные пули, что нет-нет да пролетали над головой с характерным мерзким посвистыванием.

— Ползком и ещё раз ползком. Как те мои давешние «приятели», которых я ухайдакал в картофельном поле, — бубнил себе под нос, шевеля локтями.

«Ну так и ничего. Они ползли в наступление, и я ползу. Только вот надеюсь, что моя миссия не закончится фатально, как у них. И чтобы этого не произошло, ползти нужно аккуратней. Первая остановка — западный край лесопосадки. Затем — река Багрянка. А вот дальше… дальше придётся плыть, преодолевая эту реку. Брода в прошлое знакомство с ней найти не удалось и сейчас вряд ли удастся. Дожди идут непрерывно, а значит, река становится более полноводной. К тому же все возможные броды наверняка изучены и заняты противником. Значит, преодолевать придётся вплавь. Ну да ладно, преодолею как-нибудь, а там уже проще будет. Километр ползком — и я у вожделенного здания, в котором засел наблюдатель. Если по дороге остановят, то скажусь раненым. Мне и притворяться особо не нужно будет, вся нога и так уже давно в крови. Вот только надо бы будет, пока ползу, решить небольшой вопрос с одёжкой. А то вряд ли немчура меня за своего примет, если я к ним заявлюсь в рваной и окровавленной форме бойца РККА с пистолетом ТТ в руке. Наверняка такое пришествие они посчитают моветоном. Получается, что раз уж я собираюсь стать на время „рядовой герр Забашкинофф“ или на худой конец „гефрайтер фон Забабашкингер“, то мне сейчас необходимо найти и примерить немецкий кафтан, то есть мундир».

Но на самом деле во временное пользование я собирался изъять не только куртку, но и плащ с каской. И они мне были нужны в первую очередь. Что же касается брюк-штанов и сапог, то я находился в раздумье. С одной стороны, для полного завершения образа и камуфляжа, эта одежда была бы тоже очень кстати. Но с другой стороны, возиться с переодеванием в то время, когда тут всё ещё ползают полуживые немцы, мне очень не хотелось. Особенно возиться с сапогами.

Рассудил я так: «Если вдруг меня немцы остановят, и в этот момент по той или иной причине я их не смогу уничтожить, то для быстрого общения мне вполне достаточно будет иметь плащ, каску и мундир. Из-за всё ещё идущего мелкого дождя грязь сделала своё дело, и сапоги даже если кто-то и захочет рассмотреть, из-за кусков прилипшей к ним глины ничего не увидит. И уж тем более никто не увидит моих брюк, ведь их будет надёжно скрывать плащ».

А потому для придания достоверного образа достаточно будет тех предметов одежды, которые можно снять и надеть на себя достаточно быстро: мундир-куртка, плащ. Ну и, конечно же, нужно было не забыть их каску напялить на свою буйную и явно маленько поехавшую рассудком голову. Кроме одежды я собирался прихватить с собой пистолет-пулемёт MP-40 или винтовку Маузера, которой были оснащены уничтоженные солдаты противника. Что лучше для меня в данной ситуации, я ещё не решил.

«Смотря, что попадётся по дороге в целости и сохранности, с тем и будем работать».

Пробираясь сквозь воронки, поваленные деревья и грязь, минуя уничтоженных мной солдат противника, я старался вспомнить как тот или иной фриц помер от моего стрелкового огня. А нужно мне это было для того, чтобы одежда у него была как можно меньше испачкана кровью и пригодна к носке.

Пока полз, удивлялся тому, что ни одного раненого встретить мне не удаётся. Это возможно было объяснить только тремя причинами. Либо я так хорошо попадал, что враг сразу же погибал. Либо раненые сами или с помощью своих сослуживцев смогли выйти из боя и отползти, причём сделали это так, что я их не заметил. Либо вклад в уничтожение противника внесла их же артиллерия, которая изрядно перепахала всю лесопосадку.

Впрочем, оно и логично. Меня утюжили со всех сторон чуть ли не пятнадцать минут. Некогда мне было недобитками, которые теоретически могли выжить после попадания моей пули, заниматься.

«Ну да ничего. Не добил сейчас, добью в следующий раз», — обнадёжил себя я, приметив подходящую кандидатуру на раздевание.

Практически все пехотинцы врага, что полегли от моей пули, были одеты не только в летнюю солдатскую форму, но и в плащи, и этот фактор благоприятно повлиял на выбор претендента на раздевание. Мне не нужно было искать уничтоженного противника, который стопроцентно подходит мне по телосложению, вполне достаточно было найти кандидата, который был плюс-минус моей комплекции.

И вот, когда такой попался, я с настороженностью осмотрел его на предмет живучести, держа пистолет наготове. Убедившись, что клиент досрочно и окончательно зажмурен, без тени смущения принялся за дело.

Весь процесс занял не более пяти минут. И так долго я копался потому, что постоянно отвлекался, прислушиваясь и осматривая обстановку вокруг. Переодеваться было тяжело, ведь нельзя было встать во весь рост.

Обстрел лесополосы со стороны колонны не затихал, и в меня могло прилететь в любую секунду.

Однако в том, что обстрел продолжался, был и свой плюс. Ведь пока немцы стреляют в эту сторону, ранее отошедшая пехота врага в саму лесопосадку не полезет.

Во время переодевания всплыла пара неприятных нюансов. Первым был вопрос полевой куртки — кителя мышиного цвета, который (цвет) назывался «фельдграу»:

«Нужен ли он? Ведь его не будет видно из-за плаща».

Но после того, как вновь перевёл взгляд на снятый ранее плащ, понял, что и китель нужен, ведь плащ оказался не нормальным плащом, а какой-то непонятной фигнёй.

Разложив его, я даже не сразу понял, что это за треугольная хрень такая и как её надевать? Пока бил противника, то в суете сует на этот момент внимания не обращал. А вот сейчас увидел вблизи и обалдел.

Изначально я собирался передвигаться в плотно застегнутом плаще, который, по моему представлению, должен был полностью скрывать мою форму красноармейца. Но вот сейчас, глядя на этот цирк в виде того, что немцы называют «плащ-палатка 'Zeltbahn 31», я понял, что переодеваться мне придётся полностью. И всё потому, что наши плащ-палатки, которые полностью закрывают всё тело, от этого недоразумения очень сильно отличались. Эта плащ-палатка оставляла открытыми не только руки ниже локтя, но и практически полностью все ноги. Я не знаю, о чём и чем думали разработчики в момент разработки данного продукта, но очевидно, что это была чья-то диверсия. Смысл плаща — защитить верхнюю одежду (да и нижнюю тоже) от непогоды. И с этой главной функцией лежащая на траве рядом со мной фигня справиться могла лишь частично. Да, само тело этот плащ защищал, но вот руки и ноги были довольно открыты и готовы к приёму влаги от дождя и непогоды.

Пришлось переодеваться полностью.

И это было очень неудобно. Особенно снятие штанов. Точнее снять-то штаны я снял, а вот когда начал надевать…

«Солдат! Помоги!» — раздался хрип на немецком языке.

И это меня настолько потрясло, что я даже про пистолет забыл.

«Так значит, всё же тут есть живые?! А я, блин горелый, расслабился!» — ошарашенно подумал я.

— Помоги! Шея, — прохрипели ещё раз, и в мою воронку свалился испачканный комок глины.

— Э-э, ты кто? — только и смог вымолвить я на немецком, не сводя глаз с врага и одновременно рукой ища ТТ. Который должен был быть где-то здесь, в самый неподходящий момент потерявшись в куче снятых, грязных и мокрых вещей.

— Ефрейтор Шмутке. Третий взвод, второго… — Он полностью не назвался, а перевернулся на живот, откинул винтовку, скинул с себя каску и, показав рукой на рану, что была под правым ухом, прохрипел, держась руками за горло: — Солдат, камрад, помоги! По-мо-ги!

— Помочь? Гм, в общем-то, это будет несложно, — задумчиво произнёс я, разумеется, имея в виду помощь в том, чтобы этого Шмутке экспрессом отправить к другим «шмуткам», которые уже давно варились в адских котлах со смолой и прочими прилагающимися горячими атрибутами.

«Да к тому же и делать-то ничего толком не надо. Он сам шею подставляет. Шмяк, и одной „шмуткой“ станет меньше. Глядишь, и миру полегче дышать будет».

Ещё раз посмотрел на истекающего кровью хрипящего раненого.

«Тварь он, конечно! Конечно, тварь. Но он ранен. Он уже и так своё получил. Сейчас он испуган и ждёт смерти. Ему больно, и он просит помощи. Тебе нужно перевязать и спасти его. Ведь он тоже живой человек, и они тоже люди», — подумал бы кто-то другой, разделяющий какие-то там абстрактные ценности.

Но меня на мякине провести было нельзя. Я прекрасно помнил, что вот эти «тоже люди» сделали с огромным числом советских граждан, в том числе с женщинами и стариками, и детьми. Они угоняли их в рабство, они уничтожали их города, они захватывали их земли, грабили, убивали.

А потому я ни капли сострадания или жалости к подобным нелюдям не испытывал и даже не собирался этого делать. И мои слова были не какие-то там пафосными словами. Нет! Они были самой настоящей правдой. Враги творили на моей, нашей Родине лютый, нечеловеческий беспредел. И ответить за него они тоже должны лютой смертью.

— Нет пощады врагу! — по-русски озвучил я прописную истину выхватив финку, что была в ножнах на поясе.

Но воспользоваться ей не успел. Как только замахнулся с целью организации в шее дурака дополнительного отверстия, тот захрипел, судорожно забился в агонии и вскоре издох.

«Эх, все бы вы так», — мечтательно подумал я и, чуть отодвинувшись от новопреставленного в преисподнюю, продолжил ранее прерванное напяливание на себя штанов.

Это занятие было трудным, и в одну штанину нога никак не хотела всовываться. Однако, в конце концов, вдоволь намучившись, мне всё-таки удалось разобраться со штанами, и тем самым почти закончить переодевание. Осталось надеть нижнюю часть гардероба, а именно обувь. И тут всплыл ещё один неприятный момент.

Я, как и большинство красноармейцев этого времени, был обут в ботинки и обмотки. Однако в Красной армии, кроме данного вида обуви, бойцов РККА также одевали и в сапоги. Это не были те кирзовые сапоги, к которым мы привыкли в будущем. Это были обычные кожаные сапоги. В первую очередь их носили кавалеристы, а также командиры РККА, но кроме них были и обычные стрелковые части, в которых рядовой состав получал в пользование не ботинки, а сапоги. Да, это были не хромовые штучные изделия, а обычные сапоги из толстой выделанной кожи. Явление это было не массовым, но всё же в войсках было. Да что говорить-то, я тоже видел несколько бойцов именно в такой обуви, а одного вообще знал. Хотя, была бы возможность, сто лет бы его не знал. Малодушный трус Зорькин, например, носил именно сапоги. Если бы мне довелось попасть в ту часть, где проходил воинскую службу тот тип, то и я бы носил точно такую же обувь. И, нужно сказать, это бы сильно облегчило мне сейчас ту задачу, которую я должен был решить.

Человек я в меру брезгливый, и носить чужую одежду, и уж тем более обувь, мне крайне неприятно. Но другого-то варианта у меня не было, а потому, стараясь не думать о происходящем, снял с только что приползшей немчуры, зачем-то припершегося на нашу землю, сапог и, с трудом преодолевая чувство омерзения, надел его на ногу. Впрочем, надел не до конца. Почти сразу понял, что обувь мне мала.

«Не беда. У меня есть ещё один знакомый Ганс», — сказал я себе и переполз к тому, с кого я снял одежду.

Снял сапог. Померил. Этот тоже оказался мал, и мне ничего не оставалось, как уже в который раз некультурно выругаться.

Получалась какая-то фигня. Из двух немецких пар сапог ни одни не подходили. Не было у меня времени толком узнать, какая же нога у Алексея Забабашкина, а она, похоже, имела размер эдак сорок пятый. Попавшиеся же мне «доноры» такой лаптёй похвастаться не могли, поэтому их обувь, да ещё и на портянки, мне была попросту мала. Нет, возможно, засунуть ногу-то в неподходящий сапог я бы смог. Но как ходить-то при этом? Пяти минут хватит, чтобы ноги в кровь сбить.

«А потеряв мобильность, да и вообще способность к передвижению, легко потерять и жизнь», — логично предположил я и пополз искать подходящий размер. Благо набил я пехоты более чем достаточно.

Однако у третьего кандидата тоже обувь не подошла. Как и у четвёртого, и у пятого, и у шестого…

Снимал у каждого из них правый сапог, мерил его, видел, что тот мне по размеру не подходит, и со злобой втыкал в грязь, чтобы он стоял, и я мог по нему, как по ориентиру, видеть, где я уже примерял обувь, а где ещё нет.

«Да что же это за малорослики такие?! — негодовал я, переползая от воронки к воронке. — Что ж, среди них нормального размера-то ни у кого нет?! У всех сорок-сорок два? Это я тут взвод коротышек-доходяг, что ль, каких положил?!»

Точный размер своей ноги, на которую примерял обувь, я, конечно же, не знал, но на вид она была вроде бы вполне нормальная, большая, вся грязная и в глине. Но не в грязи было дело. У всех доноров, с которыми я имел дело, ступни были намного меньшего размера, чем требовалось.

Разумеется, это меня бесило, потому что, не решив эту проблему, я не мог перейти к решению другой.

Моё недовольство было настолько искренним и праведным, что я уже решил вернуться к своему старому окопу и поискать с другой, восточной от него, стороны. Я помнил, что в том направлении тоже немало фрицев отработал, поэтому выбор там должен был быть неплохой. Почти как в обувном магазине.

Однако, чуть подумав, не стал этого делать. И причина тому была банальна — судя по стоящим то тут, то там сапогам, я уже довольно далеко отполз от того места, и возвращаться назад было ни к чему. Особенно если учитывать тот факт, что по той позиции не переставали вести огонь танки и бронетранспортёры. Пришлось продолжить поиски в западном направлении.

И вновь ни один из сапог, что мне смогли предоставить на поле боя, не смог удовлетворить мои скромные требования. Эти сапоги просто не надевались на ногу, и всё тут.

В приступе злости, направляясь к очередной жертве, я остановился и пнул этой ногой по развороченному стволу ни в чём не повинной берёзы.

Ударил и приготовился к тому, что будет очень больно, уже жалея о своей несдержанности. Но, к моему удивлению, больно ступне совсем не было. При ударе почти ничего не почувствовал. Это меня очень удивило, и я ударил вновь. А затем ещё три раза. И когда с этим последним разом от моей ноги оторвался кусок грязи, то я увидел надетый на неё ботинок.

«Ну ни хрена себе!! — обалдел я от такой новости. Как мог, протёр очки, надел их, вгляделся более детально и даже руками потрогал ступню. — Ну, точно, ботинок мой. Один при взрыве слетел, а другой, по ходу дела, остался на ноге. Во я учудил… Неплохо меня контузило, раз соображаю туго и творю такое».

Определив, что дело не в размере, а в ботинке, который перед примеркой обуви в будущем всё же лучше снимать, положил левую руку себе на раненое правое плечо, чтобы оно немного успокоилось.

А оно болело. Как и нога. Как и голова. Впрочем, болели все части тела так, словно бы меня пропустили через мясорубку. Но болеть было некогда. Дело надо было делать. А потому, сжав зубы, высмотрел ближайшую цель и пополз к очередному кандидату.

И о чудо, когда я через несколько секунд снял с себя старый ботинок, подходящий размер был найден и реквизирован с первой попытки. Точно сказать я не мог, но вроде бы это был тринадцатый по счёту бедолага, которого я разул. Немец получил от меня пулю в лоб, а потому обувь его при уничтожении не пострадала, и он любезно её мне одолжил.

Однако после того, как я надел второй сапог, мне показалось, что всё же они мне немного жмут.

— Воистину недорослики! — недовольно буркнул я, но больше заморачиваться с сапогами не стал, решив оставить эти. Глядишь, и разносятся.

Сам же облегчённо вздохнул, позаимствовал у этого же щедрого гитлеровца винтовку, забрал подсумок с патронами и продолжил свой поход на запад.

Большой путь начинается с малого шага. В моём случае это было маленькое переползание. Слыша звуки боя, и наблюдая стрельбу, что шла со стороны дороги в сторону города, я пытался ускориться, чтобы, как можно быстрее, добраться до намеченной цели и осуществить задуманное. Но сделать это было не просто. Необходимо было не только пересечь реку, но для начала вообще добраться до неё.

В одиночку бредущий в сторону города, отступающий пехотинец, в то время как основная масса войск штурмует советские позиции, волей-неволей будет выглядеть странно, а значит, такой шатающийся солдат обязательно привлечёт к себе внимание.

Внимание же со стороны противника мне было абсолютно не нужно. А значит, в самое ближайшее время мне предстояло придумать план по безопасному проникновению в город. Я знал, что это будет нелегко, но надеялся, что когда доберусь до западной окраины лесопосадки, то сориентировавшись по местности, сумею найти нужное решение.

И каково же было моё удивление, когда я, очутившись у самых крайних, редко растущих деревьев, посмотрев в сторону реки, увидел, что в полукилометре правее, рядом с взорванным мостом, у обрыва дороги, находится довольно внушительное количество солдат противника. Они толпились у обрыва, лежали и сидели на песке, переплывали и даже переходили реку вброд.

«Это чегой-то они тут делают?» — удивился я, не сразу поняв происходящее.

Но после того, как сфокусировал зрение и рассмотрел более детально представшую перед глазами картину, понял, что к чему. Все эти военнослужащие были либо ранеными, либо теми, кто помогал им эвакуироваться в сторону Троекуровска. Увидев не многочисленное количество медиков, суетившихся возле лежащих на траве и песке солдат, стало понятно, что медперсонала у противника явно не хватает.

То, что в тылу войск врага происходит такая неразбериха, было не просто прекрасно, а превосходно. Теперь мне не нужно было выдумывать что-то, сочиняя правдоподобную легенду о своём отступлении. Причина моего выхода из боя напрашивалась сама собой.

«Я ранен. И, в общем-то, этого вполне должно быть достаточно. Ведь из боя я „вышел“ не один, а ещё со множеством тоже раненых камрадов, — приходил к очевидной мысли я. — Я весь в грязи. А значит, я вполне легко смогу сойти за своего и влиться в нестройные ряды отступающих».

На первый взгляд всё было продуманно и вполне убедительно. Правда у самой переправы я заметил шестерых военных, у которых на груди на цепях висели бляхи — горжеты. И этот броский аксессуар говорил о том, что орудуют там не просто солдаты и офицеры Вермахта, а полевая жандармерия. Они стояли на другом берегу реки и пытались организовать раненых бредущих солдат. Я даже заметил, что некоторых пехотинцев они останавливают, осматривают и после не долгих разговоров пинками отправляют обратно на наш берег. Судя по всему, таким образом, они возвращали военнослужащих, не получивших ранения, обратно в боевые порядки.

Страх умереть в бою на войне витает всегда. Он не обращает внимания на сторону в противостоянии. Он не обращает внимания на возраст и былые заслуги. Он просто живёт там, где боль, страдания и смерть. И сможет человек противостоять ему или нет, зависит только от воли человека. А потому трусость не такое уж и редкое явление на войне. Человек всегда хочет остаться в живых. Именно по этому, чувствуя в такие моменты чрезмерную опасность, многие не могут с собой совладать и становятся предателями, трусами, паникерами, дезертирами.

Сейчас я видел, как это чувство поразило некоторое количество войск противника. Я наблюдал, как военная полиция пнула, как минимум, десяток солдат. Но это были лишь те, кого полицейские успели осмотреть, проверить на ранение и разоблачить.

А ведь тех, кто их обходил по дуге тех, которые переплывали реку не обращая внимание на брод, кто бежал без оглядки, не слушая окриков и не обращая внимание на предупредительную стрельбу в воздух, было не так и мало. Да что там говорить, много было этих самых «возвращенцев». И сейчас, сфокусировав на бегунках зрение, я видел, что как минимум половина из них не ранено и не контужено.

А по-другому и быть не могло! С основной массой наступающих войск врага, работал лично я. А я, исходя из человеколюбия к данным захватчикам, в живых старался никого не оставлять. Отсюда и раненых по всей логике, должно было быть максимум человек тридцать, а никак не две сотни.

В общем, трусость и бегство вражеской пехоты из обездвиженной колонны меня не только удовлетворили, но и обнадёжили. Теперь я понял, что в этом переполохе мне будет довольно легко сойти за «своего».

И я решил, что теперь скрываться нет смысла. Приподнялся и, чуть пригибаясь, припадая на одну ногу, направился к реке. Не став вешать винтовку на плечо, достигнув берега, спустился к воде. Винтовку я сжимал в руках не просто так, а демонстрировал всем, что оружие я не сложил и из боя вышел только по необходимости.

Мой выход из лесополосы, к счастью, никакого не нужного ажиотажа не вызвал. Оно и понятно таких, как я, было не мало. Обрадовавшись этому факту, посматривая по сторонам, направился к броду. В это время в воде переправлялись на другой берег около десяти человек. Не стал медлить, а пристроившись за двумя ранеными, у которых были замотаны головы, поднял оружие вверх и, держа его обеими руками над головой, начал переход на противоположный берег.

Переправа заняла меньше минуты. Уровень воды тут был не высок, глубина доходила мне до груди. И хотя дно в этом месте было немного илистое, тем не менее, река была ту не быстрая, и форсированию течением не мешала.

Выбрался на берег. Согласно придуманной модели поведения «тяжко раненый», опустился на песок, положил винтовку рядом и двумя руками дотронулся до места раны, при этом скорчив страдальческую гримасу.

Глядя на невдалеке устраивающихся двух недобитков, что форсировали реку чуть ранее, я упрекнул себя за то, что не додумался «усилить» свои ранения.

«Эх, надо было бы мне тоже голову бинтом перемотать. А собственно, почему бы и нет? Осколки, которые летели от взрывов снарядов, а также камни, щепки и земля, лицо мне тоже царапали. На крайний случай, можно было бы финкой себе пару надрезов сделать. И тогда бы моё алиби в том, что с поля боя я отступаю не просто так, а только лишь из-за множества тяжелейших ранений, было бы более весомым. Так же, моя легенда была вилами по воде писана и, наверняка, ко мне по этому поводу военные полицейские пристанут. Ранен-то я в ногу и её так просто не видно. Скорее всего, если пристанут, то рану нужно будет предъявлять».

И я как в воду глядел.

— Эй, солдат. Ты почему не с подразделением?!— раздался бас за спиной, когда я только расположился на более-менее чистом участке пляжа.

— Я ранен, — не поворачиваясь, промямлил я, протягивая руки к сапогу.

— Ранен? Где? Что-то я не вижу.

— Нога…

— Не видно ничего! Где?! А ну покажи своё ранение?

И тут сердце у меня замерло.

«Ёлки-палки! У меня же, в том месте, где рана, немецкие штаны, которые я надел позже, не порваны. И если это заметят, то тот факт, что у меня бинты все в крови, а штанина целая, обязательно вызовет подозрения и, как следствие, кучу вопросов. Вот я сглупил!»

Однако, хотя я и совершил оплошность, но на самом деле не считал её роковой. Я надеялся, что общая нервозная обстановка, бой, идущий совсем рядом, стоны и плачь раненых, а также грязь и дождь, не дадут детально осмотреть моё ранение и обратить внимание на то, что оно получено уже несколько дней назад, совсем при других обстоятельствах, и когда на мне была совершенно другая форма.

— Ну, быстрее! — поторопил голос.

— Сейчас, сейчас, — закивал я и, повернувшись, увидел стоящего передо мной жандарма.

Жирный боров с засученными рукавами, в каске и с MP-40, он очень напоминал своим здоровенным, чуть сгорбленным видом, палача, как их изображают в фильмах и книгах.

Массивные, длинные как у гориллы руки, злобные ненавидящие весь мир глаза, оскал, и ужасный утробный бас, говорили о том, что с таким человеком лучше не встречаться, особенно в застенках Гестапо.

Уже краем глаза видя, кто стоит за спиной, в момент поворота, чтобы тот, кто меня зовёт сразу же проникся состраданием, на всякий случай, максимально возможно, исказил лицо.

Собственно мне и играть-то особо не было нужды. Нога и так болела, а если учесть что ещё и голова буквально раскалывалась, то переносимая боль вполне честно отражалась на моей физиономии.

Посмотрел на меня своим пронзительным взглядом всего секунду, глаза его расширились и он, отпрянув назад, повернувшись всем корпусом, во всю глотку проорал:

— Эй, вы, двое, ко мне! Бегом! Бегом, я сказал!

«Чёрт возьми, не получилось. Вот же не повезло! Первый же гад меня сразу же раскрыл. Ну что ж, придётся принять бой. Буду валить всех подряд и сколько смогу столько с собой на тот свет заберу», — пронеслись мысли в голове, пока рука тянулась к лежащей рядом винтовки.

Но, к счастью, применить её я не успел, потому что боров продолжил басить:

— Тащите скорее носилки! Здесь парню совсем плохо. Он весь в крови! С глазами у него что-то, он в очках. А лицо вообще одно сплошное месиво. Даже кожи нет!

Последние слова меня несколько удивили, когда я понял о чём идёт речь. Ну, про очки было понятно. Глаза всё ещё раздражались от дневного света. Конечно, не так как в первый день, но всё равно без них при дневном свете начинали слезиться. А вот про лицо, я не совсем понял, что там «палач» имеет в виду.

«Как так, нет кожи? А где она?» — ошеломлённо подумал я, дотрагиваясь до своей щеки.

В том месте, до которого я дотронулся, лицо вспыхнуло нестерпимой болью.

— А, чёрт! — простонал я, стараясь не позабыть, что я среди врагов и даже стонать и ругаться надо по-немецки.

Встал на четвереньки и подполз к воде. Посмотрел на отражение. Но из-за волн и мути ничего толком разглядеть не сумел. Просто какой-то красный овал и два глаза.

«Это что, меня так осколками, что ль, посекло? Чего всё красное-то?!» — задал я себе очередной вопрос.

В этот момент подбежали два санитара. Увидели меня и подбадривающим, но бессмысленными охами и ахами, стали пытаться уложить меня на носилки.

Вначале я хотел начать сопротивление, мол, сам справлюсь и дойду. А затем подумал: «Да, какого черта? Хотят меня понести, так пусть несут. Чего мне самому-то напрягаться лишний раз? Я не против».

Лёг на носилки и положил винтовку на себя.

Медики оказались весьма расторопны, и довольно быстро донесли меня до стоящего возле обрыва мотоцикла на гусеничном ходу. Это было странное транспортное средство. Если мне не изменяла память, то модель называлась «Sonderkraftfahrzeug 2». В другой раз, я бы с удовольствием на такой необычной технике погонял, но сейчас было не до этого.

Медики помогли мне сесть в небольшой кузов. Один сел за руль, а второй влез рядом со мной.

Тронулись. По бездорожью мотоцикл ехал так себе, хотя и являлся гусеничным средством передвижения. Но вот, когда вышли на дорогу, скорость заметно прибавилась.

Буквально через три минуты мы уже въезжали в город. А это означало, что мне с медиками пора было прощаться. Вполне возможно, что для дела, их, как не прискорбно это будет звучать, полезнее всего было бы ликвидировать. Увы, но это правда, ведь данные медики, помогая своим, работают против нас. Именно они лечат и вылечивают солдат врага, ставят их на ноги и тем самым возвращают на фронт очередного противника, который при этом, как правило, уже закалён в бою и является профессионалом. А это значит, что, чем меньше у врага будет медперсонала, тем меньшее количество своих военнослужащих они смогут вылечить и вернуть в строй.

Однако сейчас, с ними возиться мне было недосуг. У меня другое, более важное дело намечалось. А потому, огляделся по сторонам, сообразил в какую сторону мне нужно идти, и скомандовал, повернув корпус к водителю:

— Камрад, останови. Я тут сойду.

— Тут? Зачем? Тебе нужна помощь, — забеспокоился водитель.

— Это потом. Сейчас есть более важная миссия. И она требует немедленного решения. Мне нужно доложить о результатах разведки командиру. Он находится невдалеке отсюда. Я знаю где. Так что, остановись.

— Нет-нет, сначала госпиталь.

— Нет-да, сначала командир. Вы видите, наши войска встали? От моего донесения зависит судьба этой операции и вообще всего наступления нашей дивизии. Поэтому — госпиталь потом!

— Так это тебе в штаб полка надо?

Услышав это притягательное во всех отношениях слово, я сразу же навострил уши и закивал.

— Надо. Очень надо. А где он, кстати, сейчас располагается?

— Рядом с больницей, в здании школы.

— А, ну точно! Как я мог забыть?! Хотя сами видите, в каком я состоянии. Еле-еле имя своё сумел вспомнить. Но вам всё равно огромное спасибо, что напомнили. Обязательно туда зайду. Вот только непосредственно своему командиру доложу и сразу же наведаюсь в штаб. Думаю, они мне там будут рады, — пообещал я.

— Но как ты пойдёшь на доклад? Ты же еле-еле ходишь, — продолжил беспокоиться сидевший за рулём.

Второй же то ли съязвил, то ли сказал истинную правду:

— На тебе же лица нет. Куда ты пойдёшь в таком виде?! Давай в госпиталь?!

Не стал его за это убивать прямо здесь и сейчас, а просто настоял на своём:

— А я сказал: сначала выполню приказ командира! Но вы не волнуйтесь. Я, как дело сделаю, то сразу выполню свои обещания, сначала штаб, а потом и госпиталь. Только вы мне не сказали, где это медучреждение находится?

Водитель остановил мотоцикл, показал рукой направление в сторону центра и сказал:

— В не разрушенном крыле местной больницы.

О том, что там я уже бывал, говорить фрицам не стал. Просто кивнул на прощание и, развернувшись, направился к зданию, в котором я ранее приметил наблюдательный пункт.

Санитары постояли с минуту, вероятно провожая меня взглядами, а затем двигатель удивительного транспортного средства зарычал и они поехали по своим делам, вероятно вновь к броду.

Ну а я, убедившись, что они скрылись из вида, нырнул в ближайший двор. Там прошёл мимо нескольких домов, обошёл двухэтажное строение, что располагалось рядом, и оказался невдалеке от дома, где засел наводчик.

Здание было почти целое, однако окна в нём в большинстве своём были разбиты, а сами оконные проёмы и рамы в них повреждены. Вероятно, это были последствия разрывов снарядов или бомб.

До дверей, ведущих внутрь здания, мне нужно было пройти около двадцати метров. Подъездных дверей на месте не было. Их жалкие остатки валялись метрах в пяти от входа.

Так как я точно знал, что корректировщик огня находится именно в этом здании, то напрямую идти туда было слишком опасно.

«Наверняка, этот наводчик там находится не один. Скорее всего, у него ещё есть, как минимум, один помощник, который подсказывает и помогает не только отслеживать происходящее на поле боя, но и корректировать», — предположил я.

Более того, помня, что некоторые снайперы для своей безопасности, во время «охоты» минируют подходы к месту своей лёжки, решил быть максимально осторожным. Конечно же, корректировщик снайпером в обычном понимании этого слова мог и не быть, но вот обезопасить себя, от нежданных и непрошеных гостей, вполне мог. И потому, тупо зайти в подъезд через парадный вход и получить взрыв гранаты, которая была на растяжки, было бы верхом легкомыслия с моей стороны. Слишком серьёзное дело я собирался осуществить, чтобы вот так понапрасну потерять жизнь.

И нужно сказать, в своей подозрительности, я оказался прав. Не став заходить в подъезд напрямую, а подошёл к разбитым окнам первого этажа и через одно из них проник в квартиру.

В ней, как и положено, в этой ситуации был полный разгром. Мебель была раскурочена, двери шкафов открыты, вещи бывших хозяев валялись на полу.

Но не это меня насторожило. А два голоса, которые не громко разговаривали на немецком. Стараясь не шуметь, затаив дыхание и держа наготове оружие, вышел в коридор. Когда я забрался в эту квартиру, то я оказался в спальной комнате. Доносившееся же голоса были слышны с противоположной части квартиры, где, скорее всего, находилась кухня. Меня с тем помещением, где были немцы разделял имеющий около шести метров длинны, коридор.

Судя по голосам, что доносились до меня, говорили двое. Обсуждали военную обстановку. Один, чей голос мне казался старше, чем у его собеседника, уверял, что после падения Чудова, их полк в частности, и дивизия в целом, повернёт на Север и пойдёт на штурм Ленинграда. Молодой же, категорически отвергал это предположение, ссылаясь на фюрера, который недвусмысленно обещал уже вскоре взять Москву.

Спорщики негромко, но убедительно спорили, а я стоял перед дилеммой. Было очевидным, что эта двойка не просто так забралась в квартиру, а является охранением корректировщика, который находится на третьем этаже. И сама суть этой дилеммы была в вопросе: «Что с ними делать?»

С одной стороны, их можно просто обойти. Вылезти на улицу, и забраться в дом через соседнюю квартиру. Ну а затем действовать по плану: проникнуть наверх и заняться наводчиком. Причём постараться это сделать так, чтобы эта охрана так ничего и не узнала.

Но в этом и была проблема. Ведь было абсолютно неизвестно, как там наверху всё сложится.

«Вдруг, например, получится так, что я там шум подниму. И тогда, прибежавшая на этот шум с первого этажа охрана, будет там совершенно лишней. Следовательно, как ни крути, а их мне нужно ликвидировать, — принял однозначное решение я, автоматом придя к очередному вопросу: — И как мне это сделать бесшумно? Ведь шум отсюда может донестись до ушей наводчика, и он поднимет тревогу. Тогда, как мне уничтожить противника не поднимая переполох? С шумом-то их завалить можно легко. Вышел с пистолетом наготове и расстрелял всех, кто есть в помещении. Сколько их там? Двое или больше? Не важно. Думаю, обоймы ТТ вполне хватит, чтобы положить всех, кто там есть. Но, вот в том-то и дело, что стрелять нельзя. Стрельба, это шум. А шум мне не нужен и противника я должен уничтожить без стрельбы. А это уже сложнее».

Не опуская оружия, посмотрел по сторонам. Заметил вход в санузел. На полу лежали куски разбитого зеркала. Взял самый большой, который поместился мне в ладонь. Вернулся в коридор, подобрался к углу, присел и, вытащив уголок зеркала, навёл его в сторону кухни, при этом сфокусировав зрение.

Хватило секунды, чтобы я увидел, что там происходит. А там, за столом на стульях или табуретках прислонив спины к стенам, сняв шлемы, и поставив винтовки в угол, сидели два немецких солдата.

И этой же секунды хватило на то, чтобы я принял решение.

Встал. Прислонил винтовку к стене, выхватил из ножен финку, набрал в лёгкие побольше воздуха и с криком:

— Камрады! Всем сидеть! Там русские на медведях в атаку идут! — забежал в кухню.

И нужно сказать, нелепая фраза вместе с внешним окровавленным видом и ошеломлением от непонятной ситуации, произвели нужный эффект. Камрады, как сидели за столом, так, с открытыми от изумления ртами, не успев оторвать своих седалищ от стульев, и умерли. Конечно, не от разрыва сердец, а от стали, которая продырявила в их телах несколько лишних отверстий, не дав шанса на жизнь.

Прислушался. В здании продолжала стоять тишина. На улице тоже всё было относительно тихо, разумеется, если не считать звуки доносившегося боя и работы артиллерии. Так как эти охранники даже толком ничего крикнуть не успели, посчитал, что всё прошло благополучно, и лишней шумихи я не поднял.

Забрал у одного из охранников винтовку той же системы Маузера, что уже была у меня. Повесил её себе за спину, как запасную. Из коридора забрал своё предыдущее оружие, и вышел из квартиры на лестничную клетку. В подъезде никого не было. Оно и понятно. Основная масса жильцов, скорее всего, успела убежать из города ещё до прихода немецких войск. А потому я надеялся, что проберусь наверх незамеченным.

Поднимаясь по лестнице, перешагивая разбитые стёкла, куски кирпича и штукатурки, стараясь не шуметь, я внимательно смотрел себе под ноги на предмет возможной «растяжки» и поднимался всё выше и выше. И уже вскоре я был у приоткрытой двери, ведущей на чердак. Именно тут, и скрывался корректировщик артиллерийского огня. Его я услышал ещё чуть ранее, когда оказался на лестничном пролёте третьего этажа. Он что-то быстро говорил, а затем делал небольшие паузы. Разобрать его бубнёж из-за эха, стен и отделяющего нас расстояния, было невозможно. Но исходя из манеры общения, становилось понятно, что он с кем-то разговаривает по телефонной линии.

Кроме него, других голосов слышно не было, из чего я сделал вывод, что наводчик находится на пункте наблюдения один.

Эта новость придала уверенности. План по нейтрализации координатора сложился в одну секунду: я вбегаю в помещение, бью ему ногой под дых, а затем ударяю прикладом по голове. Причём винтовкой бью не сильно, чтобы ненароком не убить, а лишь ошеломить и испугать. И, когда этот тип обескуражен и находится в шоке, я навожу на него ствол и, поинтересовавшись: «Хочет ли он жить или нет?», предлагаю ему жизнь в обмен на сотрудничество.

«Ничего сложного. Главное ворваться и взять на испуг», — сказал себе я, собираясь ринуться в помещение.

Но тут услышал ещё один незнакомый голос, который произнёс на немецком языке:

— Михель, что сказали в штабе?

И голос, который говорил по телефону, ответил:

— Они не довольны, Карл, недовольны нашей работой. Говорят, что мы своей корректировкой часть наших войск в лесополосе положили. Сказали, что полтора взвода погибло. Неужели это правда?

— Как же так?.. — прошептал Воронцов, вперив слезящиеся глаза в апокалиптическую картину — кажущиеся бесконечными разрывы снарядов, которыми враг буквально засыпал лесополосу. — Я должен был быть там.

Стоящий рядом с лейтенантом госбезопасности подполковник Селиванов положил ему руку на плечо и негромко, успокаивающе сказал:

— Может — да, а может, и нет. Не кори себя. Ты принял правильное решение. Ты, оставив бойцов на позициях, сам доложил о попытке врага незаметно приблизиться. Мы их не видели, и если бы не ты и не твои сведения, то враг оказался бы на северном фланге нашей обороны, необнаруженным нами, за десяток метров до окопов. А через них он мгновенно пробрался бы к нашей артиллерии, и тогда бы нам точно его не остановить. Так что всё ты правильно сделал. Молодец!

Но Воронцов на эти слова ничего не ответил, да и нечего было тут отвечать. Его доклад, который свалился, как снег на голову, и был оперативно передан комдиву и штабу, вызвал чуть ли не панику. С позиций, что были на севере города, никто не докладывал о передвижении противника. То, что пехоты врага не видно, доложили даже тогда, когда зам. комдив лично связался с лейтенантом, который руководил там обороной. И если бы не разведчики майора Лосева, что срочно перебросили туда и, которые по прибытии сразу же вступили в бой с немцами, северный фланг, скорее всего бы рухнул. А с ним очень вероятно посыпалась бы и остальная оборона.

Всё это лейтенант госбезопасности прекрасно знал и понимал. Но вот мысль о том, что добрый и умный парень Алексей Забабашкин погиб, до последнего воюя в одиночку и прикрывая целое направление, не давало душе покоя. Воронцов корил себя за то, что в ту трудную минуту не смог быть рядом, не смог встать плечом к плечу, чтобы помочь, поддержать, и, возможно, суметь спасти этого необычного юношу, который добровольно пришёл на фронт. Трудно себе было даже представить, что ему пришлось испытать в последние мгновения своей жизни. В те неимоверные, страшные моменты одиночества, когда боец волей или неволей осознал, понял, что остался один в окружении, помощи прийти неоткуда и впереди его ждёт только смерть. Видя, что погибает, получив смертельную рану, он приказал красноармейцу Зорькину отступать, а сам остался прикрывать боевого товарища. Вероятно, к этому моменту Забабашкин уже плохо понимал происходящее и был в агонии, потому что, когда Зорькин отказался отступать, не захотев покидать позицию, Забабашкин пригрозил ему пистолетом и даже выстрелил пару раз в воздух, тем самым показывая, что от своих слов не отступится, и команду на отступление стоит выполнять беспрекословно. Вообще сначала сотрудник всемогущих органов госбезопасности счёл, что рассказу Зорькина можно было бы не поверить, посчитав того за труса, который сбежал с поля боя, но факты вроде бы говорили об обратном. Зорькин приполз в наше расположение раненым в ногу осколком от снаряда, не переставая при отступлении стрелять по лесопосадке. Так трусы не поступают, и под напором этих обстоятельств беспристрастный и хладнокровный ГБшник бесследно испарился, от него остался лишь молодой человек с петлицами лейтенанта, который только что потерял не просто друга, а боевого товарища.

Алёша погиб. От попытки осознания этого факта в груди у Воронцова всё щемило, и где-то на самом дне его поблекшей души всё ещё бушевал пожар отчаяния. Те несколько дней, которые он знал Алексея, не оставляли ни единого сомнения в том, что этот отважный, безголовый, лихой, отчаянный юнец, видя, что сам умирает, решил спасти другого человека.

Спас, а сам ушёл в вечность, ибо шанса остаться в живых у него не было. Те артобстрелы, которые противник вёл по лесополосе, прочёсывая её минами и снарядами вдоль и поперёк, не оставляли ни единого шанса на жизнь. Кроме снарядов, немцы атаковали те позиции ещё и пехотой — в бинокль иногда было видно, что пехотинцы врага нет-нет да мелькают среди деревьев и ползают по земле. Раненые отступали по-пластунски, оставшиеся в живых ждали окончание артиллерийского обстрела и вновь шли на штурм. И, в конечном итоге, лесополоса оказалась в их руках. Сейчас они перегруппировывались, и, вероятно, ожидая подкрепления, готовились к новой атаке.

А вот советским войскам на подкрепление можно было не рассчитывать, ведь взяться ему было попросту неоткуда. Все города вокруг Новска были захвачены неприятелем, в том числе и Чудово, что до этого дня считалось тылом. То, что немецкие войска ещё не ударили с того направления, в незащищенный тыл обороняющихся войск, было самым настоящим чудом, которые иногда случаются даже на войне.

Хоть сколько-нибудь существенный удар с направления Чудово, остатки советской дивизии точно бы не выдержали. Защитникам и одно-то направление еле-еле удавалось удержать, что уж говорить о двух. Минная ловушка, на которую было возложено столько надежд и потрачено столько усилий, не сработала. Почему она не взорвалась, когда сапёры инициировали заряды, можно было только гадать. Но ни главная, ни запасная электрические цепи не сумели вызвать подрыва боеприпасов. После неудачи было выдвинуто несколько версий произошедшего.

Первая — разминирование со стороны противника. Она была отброшена, как несостоятельная, ввиду того что противник вообще не был замечен в снимании мин или в чём-то подобном. В том числе не был он замечен и тогда ещё живым Забабашкиным, который мог видеть даже в темноте.

Второй версией, объяснявшей, почему взрыва не последовало, была диверсия. Сейчас, когда в расположении дивизии были, в том числе и окруженцы, в ряды советских войск могли проникнуть вместе с ними и шпионы противника. Однако эта версия тоже трещала по швам. Тут дело было в том, что людей при минировании было немного, и все были на виду от первого момента до последнего. Каждый видел, что делают другие, а после установки зарядов никто на заминированном участке замечен не был, а это означало, что никакой диверсии, скорее всего, не было. Вообще эту версию выдвинул следователь НКВД младший лейтенант Горшков не в качестве основной, а в качестве той, которую тоже необходимо рассмотреть, в том числе и с точки зрения его ведомства. Рассмотрели и отклонили прямо там, стоя в окопе и наблюдая за полем боя.

Третья же версия, по мнению всего командного состава, была самая банальная и, скорее всего, самая правильная. Согласно этой версии то ли в результате работы нашей артиллерии, то ли в результате ДТП, которые произошли на дороге после начала стрельбы из пушек, осколками, снарядами или техникой, съехавшей с дороги в результате аварии или взорванной прямым попаданием артиллерийского снаряда, были перебиты обе электрических цепи. Произошла случайность, которая стала для дивизии роковой. Если бы не было боя, то сапёры бы в течение получаса нашли бы и устранили неисправность, заменив или нарастив провода, но, в данный момент, в разгар мясорубки о таком не могло идти и речи.

И теперь без намеченного взрыва, который по плану должен был уничтожить множество единиц техники, личного состава и вызвать панику в рядах противника, остаткам советских войск приходилось ой как несладко. Немецкие танки были остановлены каким-то чудом. Две артиллерийских пушки подбили вражеские панцеры в голове колонны, а затем в дело из засады вступил уже получивший смертельные раны Лёша. Своим огнём он уничтожил, как минимум, десять немецких танков, до двух взводов пехоты, множество членов экипажей транспортных средств и вёл бой до конца, не дрогнув и не отступив.

И хотя отход был запланирован, увы, отойти он не смог. Со слов Зорькина было видно, что Забабашкин получил слишком серьёзные раны груди, живота, спины и головы, которые были несовместимы с жизнью.

Для остановки колонн и уничтожения немецкой техники Алексей сделал немало, но даже он со своей феноменальной меткостью не смог уничтожить всех противников, и противников тех было ещё много. Сейчас, пока колонны врага не могли вырваться из западни, шансы удержать противника на месте у обороняющихся всё ещё были. И для этого советским войскам во что бы то ни стало нужно было не дать возможность головным танкам немцев объехать образовавшийся на дороге затор. Если же немцы смогут преодолеть это затруднение и на скорости атакуют обороняющиеся позиции, дивизию уже ничто не спасёт. Советская артиллерия была противником полностью уничтожена, и сейчас в распоряжении красноармейцев из средств поражения бронетехники остались только противотанковые гранаты, правда, гранат этих было достаточно. Казалось бы, хоть что-то, но и тут не всё было так радужно. Очевидная проблема с гранатами была в том, что для того, чтобы успешно подобную (да и вообще любую) гранату метнуть во вражескую бронированную технику, нужно к этой технике приблизиться на достаточное для броска расстояние. Ручная противотанковая граната РПГ-40, принятая на вооружение в 1940 году, изделие относительно нетяжёлое. Её вес составляет один килограмм двести грамм. Метнуть метров на пятнадцать-двадцать такое изделие сможет почти каждый красноармеец, хотя для поражения некоторых тяжёлых танков и более эффективного и успешного поражения цели необходимо было одновременно применять не одну гранату, а связку из трёх или даже четырёх, вместе с чем увеличивался и удельный вес всей конструкции. А потому реальное расстояние для метания такой связки будет составлять не двадцать метров, а максимум десять, а то и пять.

На учебных полигонах, ещё до войны, красноармейцы отрабатывали, и очень вероятно, что отрабатывают сейчас, приёмы поражения танков в ближнем бою. Для того чтобы успешно поразить танк, его необходимо пропустить над собой, прячась в окопе или щели, а затем, когда многотонная машина проедет, оказавшись к бойцу слабозащищённой кормой, атакующий должен метнуть гранату в машинное отделение. И в общем-то к такой тактике боя нет никаких претензий, всё логично, грамотно и по существу. Не хватает в этой методике только одного ответа на насущный вопрос: как поразить танк гранатой, если он не приближается к тебе, не проезжает через твой окоп, показывая корму, а стоит на отдалении ста метров и стреляет по тебе из всех орудий и пулемётов, что есть у него в наличии.

И тут двух мнений быть не может. Раз танк не едет к тебе, значит ты сам, используя складки местности и укрытия, должен приблизиться к танку. И приблизиться ты должен на расстояние броска, что, нужно сказать, в условиях плотного боя не такая уж и тривиальная задача.

Но другого варианта нет, и советским бойцам волей-неволей, но придётся атаковать танки именно так — подкрадываться к ним как можно ближе и закидывать гранатами.

Вот и сейчас трое добровольно вызвавшихся храбрецов вылезли из окопов и поползли к передним танкам. И один из них через некоторое время не только сумел кинуть гранату и подорвать немецкую машину, но и вернуться живым на свою позицию. Повезло! А вот двое других пали смертью храбрых. Один из них был на подходе к цели замечен немецким пулеметным расчётом и расстрелян несколькими точными очередями с расстояния пятидесяти метров — для пулемёта не дистанция. Второй даже и на такое расстояние приблизится не смог, вероятно, танкисты его перемещения засекли, как только он вылез из окопа. Красноармеец метров на двадцать только вперёд проползти сумел, как в него выстрелили из пушки, и снаряд разорвался рядом с ним. Шансов выжить сработавший в двух шагах танковый фугас не оставляет.

Но гибель воинов не была напрасна. Тот, кто вернулся, на своём примере доказал всем оставшимся в живых, что бить врага гранатами можно. И если немец сам полезет на сближение, то шансов его уничтожить заметно прибавится.

Советские воины ждали немцев у своих окопов и собирались принять свой последний бой.

Командир пехотного полка полковник Вальтер Рёпке был вне себя от ярости. Мало того, что наступающие колонны встали, так и не сумев добраться до позиций русских, так ещё и через фланги пехоте тоже не удалось приблизиться к Новску. Более того, ситуация у пехотинцев была тяжёлая. Бой с советскими снайперами дался нелегко, и вот сейчас полковник, оторвавшись от окопного перископа, выслушивал доклад от непосредственно принимавшего участие в бою обер-лейтенанта Отто Фишера.

— Мы, совместно со взводом обер-лейтенанта Бехлера, после кровопролитного боя, выполнили задачу и очистили от русских снайперов лесополосу, взяв её с боем.

— Потери?

— Пятьдесят два человека убитыми и семь ранеными.

— Так много?

— Да. Но, господин полковник, хочу сказать, что нам всем очень повезло, ведь в последний момент вы, словно почуяв ход предстоящего боя, что ждёт нас впереди, отправили на зачистку этого леска не один взвод, а два. В противном случае у нас не получилось бы добиться успеха.

— К чёрту, Отто! Если бы вы повоевали с моё, то знали бы, на какие только ухищрения не идёт противник. И это касается не только русских, но и другие недонароды, которые Рейх сумел покорить. Правда, только на Восточном фронте я встретил такой необычный вид вооруженных сил, как многочисленные снайперские отряды. Так с кем вы там столкнулись? Сколько их было? Полсотни? А может, даже сотня?

Обер-лейтенант видел, что полковник ждёт победоносного доклада, и он был бы рад сообщить об успехах, вот только успехи эти были крайне сомнительны. Но, как бы то ни было, доклад командиру, да ещё и в боевой обстановке, должен был быть полностью правдивым.

И Отто Фишер, набравшись смелости и в душе надеясь, что полковник хоть и расстроится, но трезво оценит ситуацию, рассказал всю правду, как на духу. После доклада, глядя на застывшее и чуть перекошенное ничего не выражающее лицо командира полка, вытянулся по стойки смирно.

И так, не шелохнувшись, он простоял не менее минуты, прежде чем полковник ожил и, закашлявшись, постучав себе ладонью по горлу, переспросил:

— Сколько-сколько? Четверо русских уничтожено и один ранен, но сбежал?!

— Да, господин полковник.

— Как? Как такое могло произойти?!

— Господин полковник, хочу напомнить, что мы на том фланге имели в противниках не просто пехоту, а элитный отряд, который, скорее всего, принадлежит к НКВД!

— Ну и что?! Пусть к НКВД, но почему их так мало погибло? Как они смогли уйти?

— Мы этого не знаем. Кроме тех, о ком я сказал, больше мы никого не видели. Они словно растворились в тумане.

— Они, что, призраки, чтобы растворятся в воздухе?! — негодовал полковник.

— Мы не знаем, — продолжил свой честный рассказ Фишер. — Но они не просто ушли, а перед этим нанесли огневое поражение другому нашему взводу, что атаковал через дорогу по картофельному полю. Мои солдаты, которым удалось выжить, рассказывают, что видели лично, как снайперы врага стреляли в ту сторону.

— Так это тоже были они?! Как они умудрились стрелять в тумане и при этом видеть?!

— Сказать точно сейчас невозможно, но, скорее всего, так оно и было. Они действительно видели в тумане и точно поражали наши подразделения, — потупился обер-лейтенант.

— Так получается, что вы толком никого и уничтожить не смогли, потеряв множество верных солдат, — со вздохом сожаления констатировал очевидное Рёпке и устало спросил: — Это всё?

— Нет, господин полковник. Хочу доложить, что в лесополосе случилось непонятное событие, — замялся Фишер и, уперев взгляд в пол, рассказал командиру о разутых солдатах.

— Разуты? Мародёры? — зло прошипел полковник, а потом, вспомнив, что сейчас ещё проходит операция, ударил кулаком по земляной стене: — Как такое может быть во время боя? Наша артиллерия же обстреливает ту позицию! Как у этих русских время на мародёрство-то хватает? Мы же атакуем! И вы мне доложили, что лесопосадка взята?!

— Так точно, господин полковник. Она в наших руках.

— Тогда, как русские успевают заниматься обкрадыванием убитых и одновременно воевать с нами? Или вы хотите сказать, что этим занимаются наши доблестные солдаты?!

— Никак нет. Это русские. Наши пехотинцы бы на такое вопиющее кощунство никогда бы не пошли. Красть у своих товарищей — что может быть позорней?! — Обер-лейтенанта аж покоробило от подобных мыслей.

— Это и так понятно. Наши солдаты для этого слишком хорошо обуты и одеты. А варвары, с которыми мы воюем, практически ничего не имеют, вот и тащат всё что попало. Ещё тело нашего воина остыть не успело, а они уже сапоги снимают, чтобы сменить свои лапти на нормальную обувь. У русских даже пословица есть: «на ходу подмётки рвёт». Вот — это наш случай!

Фишеру понравились слова командира. И в другой момент он бы с радостью разделил его пафос. Но сейчас, для дела, главной была правда, а потому, как бы прискорбно это ни было, но в данном моменте полковник ошибался. И обер-лейтенант был вынужден это заметить.

— Никак нет, господин полковник. Те, кто снимал обувь, не для ношения её снимали.

— А для чего же ещё им понадобились сапоги? — не понял Рёпке и уточнил: — Что вы хотите сказать?

— Дело в том, что с каждого нашего убитого пехотинца снято по одному сапогу. Но сапоги эти не украдены, а стоят рядом с телами.

— Просто сняты? Но зачем?

— Мы не знаем, господин полковник. Но удивляет не только это.

— Что ещё может быть более странного?

— А то, что эти сапоги именно что поставлены в грязь.

— И что это значит?

— Сложно сказать. Тут надо думать. Возможно, это какой-то культ, — предположил Фишер и тут же добавил: — Но это не моя компетенция. Прошу прощения, господин полковник.

— К чёрту компетенцию, — остановил его Рёпке и, с интересом посмотрев на своего подчинённого, уточнил: — Вы сказали про культ. Культ? У русских варваров?

Обер-лейтенант перевёл взгляд на адъютанта полковника.

Рёпке это заметил и, посмотрев на присутствующего, но практически не принимающего участие в разговоре Зеппельта, скомандовал:

— Вольфганг, говорите. Что вам об этом известно?

Полковник знал, что адъютант только что вернулся после общения с ранеными, что штурмовали лесопосадку, а потому обладал новыми сведениями.

Тот прокашлялся и доложил:

— Другие наши солдаты и офицеры тоже предполагают, что столкнулись с каким-то древним культом. Другого предположения пока, увы, нет. В дальнейшем, конечно, необходимо более детально разобраться. Вполне возможно, что о происходящем стоит доложить наверх и подключить к этому делу криминальную полицию, но уже сейчас можно кое-что предположить.

— Не тяните. Выкладывайте.

Адъютант кивнул Фишеру и тот произнёс.

— Ефрейтор Браун из третьего взвода моей роты, который выжил в этой проклятой лесопосадке, в своё время был на службе у русского царя. Так вот, увидев снятые сапоги, он вспомнил, что в давние времена это означало, что, якобы, «одной ногой ты уже в могиле».

— Что за глупость? Почему одной ногой, если каждый из них уже в могиле двумя ногами?!

— Это народное предание.

— Глупое предание. Как и всё в этой варварской стране. Кстати, сколько солдат было разуто?

— Тринадцать.

— Тринадцать? Ровно? Почему именно столько?

Обер-лейтенант пожал плечами и в разговор вступил личный адъютант полковника.

— Тут мы можем только гадать.

— И что же вы нагадали? — язвительно прошипел Рёпке.

— После получения этой информации я проанализировал её со всех сторон, и некоторые предположения могу озвучить уже сейчас. Конечно, звучать они, возможно, будут странно, но если задуматься, то все они будут вполне логичны.

Рёпке недовольно поморщился от столь длинного вступления, но не стал ничего говорить, посчитав, что, возможно, такая прелюдия необходима, раз столь опытный адъютант не сразу решил перейти к сути.

— Итак, сразу, как только мы слышим число тринадцать, на ум приходит сравнение с двенадцатью апостолами, где тринадцатым был Иуда. А ещё именно в пятницу 13 октября, 1307 года по приказу короля Филиппа IV был схвачен Великий магистр ордена тамплиеров Жак де Моле и еще десятки рыцарей-храмовников.

— К чёрту ваших тамплиеров, Вольфганг! — прервал его полковник, не выдержав исторического экскурса. — Причём тут рыцари?! Вы хотите сказать, что в занюханной и богом забытой лесопосадке русские проводят древнийкульт тамплиеров? А дальше, что вы скажите? Что раз они, эти рыцари, всегда искали чашу Грааля, то она зарыта на том холме, который перепахала наша артиллерия? К чёрту мистификацию!

— Вы думаете? — задумчиво удивился адъютант, а затем, замотав головой, восхищённо добавил: — Это будет удивительное открытие!

— Не будет никакого открытия! К чёрту открытие! К чёрту мистификацию! Какое ещё открытие может быть в дебрях цивилизации? И причём тут эти чёртовы сапоги⁉ Они-то тут каким боком?

— Э-э, я не знаю, но можно подумать и предположить, что если рыцари тоже носили сапоги, то…

— К чёрту ваших тамплиеров, я сказал! Забудьте вы о них, как о страшном сне! Не об этом надо думать. Не о сапогах. А о наступлении! Выиграем войну, вы сюда вернётесь и займётесь разгадкой дела о тринадцати сапогах. А сейчас выкиньте этот бред из головы и сосредоточьтесь на главном! У нас наступление встало! Генерал Миллер в самое ближайшее время будет узнавать о результатах наступления, а я не буду знать, что ему доложить! И не смогу объяснить, почему до сих пор мои танки не могут проехать и сравнять с землёй позиции тринадцати русских! Почему наступление встало? Почему мы никак не освободим дорогу, и наши доблестные войска не прорвутся в этот проклятый Новск?

— Наши сапёры сейчас этим занимаются, и в самое ближайшее время дорога будет расчищена и свободна, — заверил адъютант.

— И долго они будут этим заниматься? Почему над этим проклятым городом не развевается наш флаг?!

Понимая негодование командира, Вольфганг Зеппельт кивнул и также как, и Фишер, вытянулся по стойке смирно. После чего негромко произнёс:

— Господин полковник, если не обращать внимания на странности с сапогами и сосредоточится на анализе боя в лесополосе, то становится очевидным, что наши доблестные воины столкнулись с профессионалами высшей категории. И они…

— Ни черта не они, а вы! Вы профессионалы! Это вы со мной прошли весь путь через Францию, Чехословакию, Польшу и оказались здесь. Вы, а не они. Так почему же мы несём такие огромные потери?! Половина колонны горит, большая часть пехоты уничтожена и при этом вы мне говорите, что у врага есть потери в четыре человека? Да вы с ума, что ль, сошли?! Как так получилось, что они не несут боевые потери?! Почему их погибло в разы меньше чем моих солдат — солдат фюрера? Почему им в момент отхода не нанесли поражение? Наша артиллерия, что, не работала по тем координатам? Я же давал разрешение на открытие огня по этой проклятой лесополосе. Причём давал разрешение не единожды! Так что же получается, все артиллерийские налёты были впустую? Корректировщик давал для целей неправильные координаты?!

От злости полковник ударил тростью по стенке окопа и зарычал:

— А сейчас немедленно соедини меня с артиллерией, — и обратился к обер-лейтенанту. — А вы, Отто, идите в госпиталь. Вам там окажут необходимую помощь.

Тот, отдав честь, ушёл. А адъютант, тем временем связавшись с артиллерией, позвал своего командира к трубке телефона. Как оказалось, артиллеристы готовы продолжать работу, но от корректировщика пока нет новых указаний.

— Заряжайте все стволы. Через десять секунд вы получите нужные координаты, — рявкнул полковник и, положив трубку, продолжил: — Вольфганг, немедленно соедините меня с корректировщиком! И прикажи хозяйственному взводу срочно построить виселицу, после боя мы этого дурака повесим перед всем строем!

Но как бы адъютант ни старался наладить связь, по какой-то непонятной причине ни с первой попытки соединения, ни со второй, ни с десятой корректировщик артиллерийского огня так трубку и не взял.

Услышав, что наводчик в этой комнате не один, остановился, так и не миновав приоткрытую дверь. Первоначальный план, в котором я оглушаю корректировщика и беру его в плен, необходимо срочно подкорректировать.

«Их двое. Я один. С двумя мне совладать будет очень сложно. И даже если я их пленю обоих, следить за их действиями одному и в то же время смотреть за обстановкой будет практически невозможно. Я устал и, контролируя сразу обоих, могу проявить невнимательность, совершить ошибку, которая, скорее всего, станет для меня фатальной, да и не только для меня, но и для наших обороняющихся бойцов, у которых, если я погибну, не будет шансов удержаться. А значит, рисковать я не могу. И из двух немецких корректировщиков мне нужно будет выбрать одного».

Интересно, отрешённо отметил я, как же время в критические моменты замедляется и растягивается. Секунды, обычно пролетающие мимо стремительным птицами, сейчас замерли, позволяя немного обдумать происходящее, прикинуть обстановку и сделать из неё соответствующие выводы. И, вот так вот прикинув, я, что показалось мне совершенно логичным в тот момент, решил оставить в живых того, кто главный, кто командует и, собственно, корректирует артиллерийский огонь.

Положил винтовку на пол, достал из-за пазухи верный ТТ, из-за ремня вытащил финку и, взяв оба оружия в руки, протиснулся в дверь, стараясь максимально бесшумно подобраться к выбранным целям.

Как и ожидалось, целей этих было две.

Один — тот, кого я планировал оставить в живых, сидя на стуле, через выбитое в стене отверстие, смотрел в окопный перископ. Сам перископ стоял на сложенной стопке кирпичей, что были, скорее всего, взяты из пролома. Рядом с наблюдающим, вглядываясь в бинокль и прислонившись плечом к тумбе, на которой стояли два телефонных аппарата, сидел на полу его помощник, что по предварительным, но очень вероятным прогнозам в самое ближайшее время должен будет отправиться прямиком в один из адских котлов.

Находились враги невдалеке от входа, и мне хватило всего пары мгновений и трёх шагов, чтобы оказаться рядом.

Пол чердака, сработанный из массивной доски, был довольно чистый. Крыша здания при боях в городе не пострадала, и сухое помещение оказалось незахламленным — ни валяющейся черепицы, ни битого стекла от бутылок, ни завалов из перекрытий не было.

Осторожно приблизившись, до последнего момента опасаясь, как бы не скрипнула половица, выдав меня противнику, подобрался практически за спину помощника и занёс нож для удара, но ровно в этот самый момент противно и совсем некстати загудел один из телефонных аппаратов.

Корректировщик, не отрываясь от стереотрубы, приказал:

— Ответь.

И его помощник, оторвавшись от бинокля, через который созерцал поле боя, повернулся всем корпусом и потянулся рукой к тумбочке, на которой трезвонящий аппарат и стоял.

И, естественно, сразу же он увидел меня.

О том, что мой теперешний вид производит на немецких солдат неизгладимое впечатление, я уже ранее догадывался на примере военного жандарма, санитаров и ныне покойных охранников, сейчас лежащих внизу. И сейчас произошла та же самая картина — широко раскрытые глаза немца, открытый от изумления рот и небольшой возглас от испуга, который уже через мгновение превратился в хрип из-за полученных множественных колотых ранений.

Помощник наводчика ещё только падал, а на непонятные звуки уже обернулся сам корректировщик, который, естественно, ничего не понимая, произнёс:

— Что ты хрипишь?! Поперхнулся?

И когда он, полностью обернувшись, увидел меня, реакция была у него точно такая же, как и у его покойного коллеги.

— Тихо! — зашипел я по-немецки. — Рот закрой и молчи! Откроешь его, присоединишься к своему камраду! Ферштейн?

Так как я стоял с пистолетом в левой руке и с окровавленным ножом в правой буквально в метре от немца, серьёзность моих намерений лишний раз доказывать мне было не нужно. Они и так были очевидны и написаны на моём лице, о котором жандарм сказал, что там одно сплошное месиво.

Немец сразу всё прекрасно понял. Он, не переставая таращиться, придерживая одной рукой трясущуюся челюсть, другой, наконец, закрыл себе ладонью рот и, сделав жалобные глаза, заикаясь, начал мямлить:

— Не-не-не надо. У-у-у меня ма-ма-ма…

— О маме раньше надо было думать, — улыбнувшись, напомнил я прописную истину.

От страха, а, может быть, и от сияющего очарования моей улыбки, корректировщик упал со стула на пол. Телефон продолжал надрывно визжать зуммером.

— Не-не-не надо! — вновь взмолился он, отползая от меня. — Не надо!!

«Только истерики мне здесь не хватало», — подумал я, а вслух сказал:

— Не буду, если выполнишь одно условие.

— К-какое?

— Если будешь делать, что я говорю.

— Я буду, — закивал тот, а затем, вытерев рукой намокшие глаза, повторил: — Я-я-я буду! Всё ч-ч-что скажите. Только не-не-не надо.

— Тогда лёг на пол, быстро!

Тот, не переставая причитать, чтобы его не убивали, улёгся, но, подняв голову, продолжил смотреть на меня и плакать.

Чтобы он вёл себя спокойней, вновь пообещал, что убивать не буду. Правда, добавил дополнительные условия:

— Если сопротивляться не будешь. Орать и звать на помощь не будешь. И вот тогда, очень вероятно, что более-менее цел ты останешься. А сейчас руки за спину!

Немец мне не поверил и, когда я приблизился, чтобы начать его связывать, завыл:

— По-по-обещайте! Пообещайте, что не убьёте!

Пришлось вновь пообещать и потом добавить:

— Сам посуди, если бы я хотел тебя ликвидировать, то давно бы это сделал. Согласен?

Эти слова немного на немца подействовали. Стянул с него солдатский ремень и связал ему им руки. Телефон было замолчал, но тут же затрезвонил вновь.

— Имя?! Звание?! Должность?! — перевернув его с живота на спину, спросил я.

— Мольтке. Фриц. Обер-ефрейтор. Корректировщик.

— Какие орудия ведут огонь по советским позициям?

— «Leichte Feldhaubitze 18».

Ага, буксируемая гаубица. Помню, в книжках встречал.

— Сколько стволов?

— Че-четыре орудия.

— Почему так мало? Это же всего одна батарея? Так?

— Да. Остальные во-восемь орудий дивизиона расположены на другой позиции и поддерживают д-другие направления — южнее и севернее этого г-города.

— У Листовое и Прокофьево?

— Да, — кивнул он, а затем добавил: — Сейчас они, на-наверное, уже под Чудово.

В общем-то, эта информация подтверждала мои предположения, что обстрел ведётся не из такого уж великого числа пушек. Если бы было иначе, то, скорее всего, меня бы уже давно в живых бы не было.

— Так значит ты у нас обер-ефрейтор? — вспомнил я звание, которое назвал пленный и перевёл на нормальный язык, улыбнувшись: — Это что-то типа младшего сержанта?

И от моей добродушной улыбки немец вновь задрожал и, по-моему, даже ещё сильнее, чем прежде. Как бы его Кондратий не хватил.

Понимая, что в таком неадекватном состоянии он мне не нужен, решил его в очередной раз успокоить. Присел на корточки рядом и поинтересовался:

— Скажи мне, пожалуйста, фриц: ты жить хочешь?

— Д-да! Да! — неистово закивал тот, продолжая заикаться.

— Хорошо, раз так, то тогда нам с тобой прямо сейчас необходимо немного поработать. Знаешь, что я имею в виду? Нет? Ну, ничего, я тебе расскажу. А дело в том, недорогой Фриц, что нам с тобой нужно немедленно и очень-преочень срочно немного поменять координаты для хорошенького артиллерийского удара по противнику.

— По к-какому противнику? — не понял тот.

— Как какому? Разумеется, нашему с тобой. Неужели ты не понимаешь, кого я имею в виду? Мне показалось, что ты более сообразительный. Ты точно хочешь жить?

— Т-точно. Очень т-точно! Я понял, о каком п-противнике идёт речь. И готов помочь. Можете на меня р-расчитывать.

— Что, прям так сразу? И уговаривать не надо?

— Не надо! Если вы обещаете сохранить м-мою ж-жизнь, то я готов.

— Гм, вот и отлично. Не думал, что ты настолько разумен. Приятно ошибаться в мелочах. Тогда сейчас Фриц поднимайся, перевёрнутый стул поднимай и, не делая лишних движений, садись на этот самый стул. Я тебя к нему ремнями привяжу. Но ты не бойся. Помни, ты мне нужен живым и жизнь я тебе обещал сохранить. Привяжу тебя для твоего же блага, чтобы в твоей голове не возникли мысли на меня напасть.

— Я-я нет, не-не буду нападать.

— Я знаю. Не будешь. Но чтобы нам всем было спокойней, давай всё-таки мы тебя немного свяжем. Не полностью, конечно. Свободной у тебя останется одна рука. Ты этой самой рукой поднимешь трубку и дашь новые координаты артиллеристам. Ты меня понял?

— Да! Я сделаю это!

— Хорошо. А теперь медленно поднимайся, поднимай стул и садись на него.

Тот выполнил приказ. Я снял с уничтоженного солдата ремень и через пояс привязал Фрица к спинке. Всё это время я держал финку наготове, но пленный даже не помышлял о сопротивлении. Было видно, что он сломлен. Возможно, боялся железа у меня в руке, которым я довольно быстро ликвидировал его напарника, понимал, что с такой же быстротой я могу ликвидировать и его. А, возможно, мой окровавленный вид внушал в него страх, парализуя волю к сопротивлению. Но результат был один. Немец никакого сопротивления не оказал даже тогда, когда я ему освободил на время руки, а затем бинтами и мотком верёвки, что были найдены мной в его ранце, намертво примотал и руку, и ноги к стулу.

— Кто там названивает? — Кивнул я на аппарат.

— Ш-штаб. — пробормотал пленный.

— Ладно… А он с батареей связан? — Мотнул я головой, прикидывая, не перерезать ли провода.

— Не напрямую. Там только для доклада. Там герр оберст, командующий. Там…

— Второй телефон для связи с артиллерией, да?

— Д-да!

Я рубанул шнур. Надоевший своими трелями телефон наконец-то замолчал.

Немец попался щуплый. Обычный молодой мужчина 23–25 лет. Хилого телосложения. Длинный, немного сгорбленный и какой-то весь трясущийся. Я был уверен, что, если придётся с ним сразиться без оружия, то я с большой долей вероятности в этой схватке буду победителем. Тем более что моё новое тело было в превосходной физической форме — я буквально чувствовал силу и энергию. В науке есть такое понятие — мышечная память. И, получая в этом времени воистину огромные, титанические физические нагрузки, я подозревал, что, возможно, при переносе, кроме сознания, получил и эту самую мышечную память.

Впрочем, даже если это было не так, в том факте, что моё нынешнее тело было здоровым и сильным, не было ничего удивительного. Ведь при переносе я оказался не в теле какого-то толстяка или доходяги, а в теле юноши, который следил за собой, занимался физкультурой и спортом, и, в довесок ко всему, на отлично сдавал все нормы ГТО. Так что если бы случилось так, что немец на меня напал, то я б не сомневался, что сладить с пленным при необходимости, я бы, скорее всего, смог. Тем более под рукой у меня был ещё и нож.

Но фриц, как уже сказано, о сопротивлении даже не помышлял, и я довольно быстро справился с поставленной задачей.

Пододвинув наводчика к тумбе с телефонными аппаратами, отдышался и спросил:

— Фриц, а теперь скажи мне: с кем ты будешь общаться на том конце провода?

— С Гервальдом.

— С кем? Кто он? Не заставляй меня тянуть из тебя по одному слову. Расскажи, как происходит управление батареей?

— Обер-функер Гервальд. Он связист. При получении от меня координат он передаёт их командирам орудий. Затем следует разрешение на открытие огня, которое даёт обер-вахмистр фон Кригер, командир первой батареи. Так положено. Но такая цепочка по передаче команд очень долгая. В бою, как правило, он заранее даёт команду на стрельбу и, пока не придёт приказ эту стрельбу прекратить, он в работу расчётов не вмешивается.

— Ясно. А ты этого связиста, обер-функера, знаешь? А он тебя?

— Конечно. Я же непосредственно ему координаты и передаю. Мы с Гервальдом не то чтобы друзья, так, приятели. Не раз выпивали вместе и вообще…

— И это очень хорошо!

Когда-нибудь моя удача отвернётся от меня, и, такими темпами, произойдёт это рано, а не поздно. Вот и сейчас, будь на месте вальяжной сытой ленивой немчуры хоть кто-то, чуть более закалённый в боях, я вряд ли продвинулся бы дальше охраны на первом этаже. Сейчас же, в первые месяцы Великой Отечественной Войны, войска Вермахта всё ещё не ждут особенных подвохов от полудиких орд неграмотных и бескультурных варваров из СССР и рассчитывают, что наступление будет проходить, как по нотам. Блицкриг и превосходство в техническом оснащении сделают победу над русскими, как кажется гансам, лёгкой прогулкой, поэтому, хоть и полевые наставления, в основном, соблюдаются, местами можно обнаружить и вот такие случаи фатальной для немца расхлябанности вплоть до асоциальной активности вроде пьянства на посту.

План мгновенно утвердился у меня в голове, и я принялся инструктировать корректировщика по первоочередным целям для поражения. И главными такими целями, разумеется, должны были стать танки. Я понимал, что из гаубиц по технике попасть сложно, но в связи с тем, что техника та была почти лишена возможности двигаться, надеялся, что немецкие артиллеристы не подведут и таки смогут уничтожить максимальное количество бронированных монстров.

Мольтке оказался парнем сообразительным. Поняв задачу, пообещал, что всё сделает, как ему приказано, и начал действовать. Он сверился со своими записями в журнале разведки, журнале целей, схемах ориентиров, артиллерийской панорамой лежащей местности, а также заметками, что он ранее делал на листках, выглянул в перископ и, спросив у меня разрешение, связался с батареей по тому телефону, который угрюмо молчал последние минуты.

Нам пора было начинать заходить с козырей.

Разговор прошёл в деловом русле и никаких подозрений на том конце провода не вызвал. Они получили необходимые координаты и взялись за дело. Не прошло и пары минут, как артиллерия немцев начала работать по обалдевшему от такого поворота противнику.

Мы слышали, как обер-функер передаёт координаты гаубичным расчётам, а сами смотрели на поле боя.

И картина, открывающаяся нам, была очень радостной. Особенно для меня.

То тут, то там вспыхивали взрывы, поднимая в небо тучи осколков от раскорёженой и взорванной немецкой техники. В течение минуты я насчитал три попадания по танкам, два попадания по броневикам, ещё были попадания по грузовым машинам. Досталось и пехоте противника, артобстрел есть артобстрел, даже если ведётся по

Но, к сожалению, столь приятная для моих глаз и ушей музыка, недолго играла. Уже через полторы минуты в трубке повисла пауза, а затем послышался какой-то крик, и ошеломлённый голос связиста проговорил:

— Фриц, ты какие координаты нам даёшь? Мы стреляем по русским?

— Конечно! — заверил его мой помощник.

— Но в бинокль наш наблюдатель видит, что мы попадаем по нашим колоннам! По нашим!

— Нет-нет! Всё нормально! Вы попадаете точно, куда и надо! Русские перешли в наступление, и мы их должны остановить!

— Да что происходит? Пост не видит русских, но видит поражение нашими снарядами нашей же техники!

— Там русские, уверяю тебя. Они там! Вы стреляете правильно! Не прекращайте огонь!

— Нет! До выяснения, думаю, нам необходимо прекратить огонь и связаться со штабом!

Фриц оторвал взгляд от стереотрубы и жалобно посмотрел на меня. Я покачал головой и показал три пальца, тем самым намекая, что надо бы дать ещё хотя бы три залпа.

— Пять. Пять залпов. Прошу тебя, Гервальд! — по-своему понял мой недобровольный помощник и стал импровизировать. — Дружище, если ты меня не послушаешь, то мы все окажемся в Вальхалле намного раньше, чем это требуется для дела. Ты же сам понимаешь, что когда русские наступают, приказы через штаб будут идти медленно. Варвары ворвутся к нам на позиции и всех убьют. А если ты продолжишь огонь, то всех спасёшь. И я уверен, награда найдёт своего героя! За спасение нашего полка фюрер лично наградит тебя железным крестом! Стреляйте же!

На том конце провода помолчали, а потом произнесли:

— Хорошо! Два залпа и на этом всё.

Торг, конечно, был так себе, и мне он не очень понравился.

Трубку мы не повесили, обещав корректировать стрельбу и дальше.

И вот, почти сразу после нашего разговора, на южной окраине Троекуровска вновь громыхнуло, и моя нанятая артиллерия продолжила уничтожение себе подобных паразитов.

Однако второй залп она дать не успела.

— Мы стреляем не туда! — неистово закричал связист. — Фриц, ты сошёл с ума! Что ты натворил?! Обер-вахмистр фон Кригер уверяет, что мы наносим удар по нашим колоннам!

— Это всё чушь! Мы бьём строго по противнику. Поверь, я всё вижу как на ладони, — сразу же стал тараторить Фриц.

Этот вариант развития событий мной был предусмотрен заранее и во время инструктажа, который я проводил перед звонком, объяснил Фрицу, что говорить другим фрицам, если они заподозрят неладное.

Для пущей убедительности и для придания расторопности артиллеристам, согласно моей инструкции, в конце разговора наводчик закричал:

— Гервальд, ты же понимаешь, что это чушь! Продолжайте стрельбу! Не обращайте внимания на звонки из штаба, они вообще не видят поле боя!

— Но, как же?! Ты, что, Фриц, хочешь, чтобы я под трибунал попал? Что я потом скажу? Ведь там наша техника горит.

— Её захватили русские! Стреляйте!

— Ты их видишь?! Где они?

— Конечно, вижу, чёрт бы их побрал! Они уже прорвались до середины нашей колонны. Они захватывают нашу бронетехнику и поворачивают на нас!

— Танки?

— Да-да. Танки! Их надо уничтожить в первую очередь! Записывай координаты, — помня, что именно танки являются нашей приоритетной целью, произнёс Мольтке и стал диктовать: — прицел по вешке три, семьдесят метров вправо, огонь…

— Подожди, Фриц, отставить! Ты уверен, что танки захвачены? — На том конце провода уже полыхал пожар паники.

— Конечно — да! Сто раз — да! Хватит сомневаться! Ты же меня знаешь! Продолжайте огонь! Скажешь, что за стрельбой орудий приказа о прекращении огня не слышал! — продолжил мистифицировать Мольтке и затем перешёл к дальнейшему обострению разговора и прикрикнул: — Быстрее! Русские усилили натиск. Наши войска отступают. Путь на Троекуровск почти свободен! — и, покосившись на нож в моей руке, жалобно завыл: — Быстрее! Стреляйте! И ради Бога не останавливайтесь, пока у вас в запасе есть хотя бы один снаряд!

— Нет, Фриц. Я не имею на это права.

Вообще, когда я сюда шёл, то рассчитывал на то, что с «моей» новой артиллерией они быстренько разгромят всех и вся.

Однако тот момент, что у артиллеристов есть связь со штабом, как-то вылетел у меня из головы. И что на позиции будет ещё и унтер-офицер, не настолько восприимчивый к дезинформации, тоже. В этом, собственно, и нет ничего удивительного, с таким количеством контузий, которые получил я, вообще было за счастье, что я хоть что-то понимаю, а не валяюсь где-нибудь в беспамятстве овощем.

«Ну, а так, по-хорошему, перед походом к корректировщику, конечно же, неплохо было бы вначале перерезать все провода, ведущие из штаба к батарее. Вот тогда бы да, тогда бы я смог использовать артиллерию на всю катушку. А сейчас, увы, недолго этот цирк будет продолжаться. Сейчас из штаба позвонят и…»

И не успел я об этом подумать, как гаубицы полностью замолчали.

— Вот же гады!! — прорычал я, рассматривая мечущихся в колоннах солдат. — Не добили недобитков.

На том конце провода раздался какой-то шум. Кто-то кричал: «Уйди отсюда! И дай эту сволочь мне!»

Рядом с телефонным аппаратом что-то ударилось и упало. А затем не знакомый более взрослый голос закричал:

— Мольтке! Мольтке! Что за координаты ты нам передаёшь, сволочь?! Мольтке, я говорю: чёрт тебя дери! Ты что там, пьяный?! Ты куда давал координаты?! Отвечай! Мы же по своим били, тупая ты пьяная скотина! Готовь шею, тебя за это повесят!

Обер-ефрейтор, услышав такие слова, отшатнулся от трубки и затряс головой, будто бы представив, как это будет происходить.

Я отобрал у него трубку и, стараясь говорить его голосом, начал убеждать собеседника в том, что он не прав.

— Вы ошибаетесь, господин обер-вахмистр. Обстановка на поле боя резко изменилась. В штабе не видят всю картину в целом, а я прекрасно вижу. Вижу, что русские захватили наши танки, развернули их и, перейдя в контратаку, движутся в сторону Троекуровска — в нашу сторону. Не верите? Посмотрите сами! Убедитесь, что танки стреляют во все стороны. А ведь наш враг находится на востоке! Так почему же они крутят башнями и ведут огонь по другим направлениям?! А потому, господин обер-вахмистр, что эта техника захвачена. В ней уже сидят русские танкисты! И это значит только одно — русские идут на нас.

Но мои разглагольствования, к сожалению, нужного эффекта не дали.

Командир батареи зло ругнулся: — Пьяная сволочь! — И грозно пообещал неприятности: — Оставайся на месте, за тобой скоро прибудут. Готовь шею!

После чего окончательно прервал связь.

Новость о том, что «наша» артиллерия прекратила огонь, нас с Мольтке очень расстроила. Я рассчитывал, что ещё хотя бы пару-тройку залпов они не чухнутся, и я смогу наводить артиллерию по целям. И хотя артиллеристы работали неплохо, всё же большое число бронемашин и танков, стоящих в колоннах, а также некоторое количество пехотинцев, в том числе и тех, что засели в моей лесополосе, оставались целы и живы.

Однако, несмотря на это, стоило признать, что результаты артиллерийской обработки всё же свои плоды принесли. Обстрел и последовавшая за ним паника получились славной. Солдаты противника, не зная, куда бежать, прятались за корпусами горящей техники, находясь в полной прострации. Кто-то метался между машинами, кто-то стоял на коленях и молился, а кто-то сломя голову бежал к Троекуровску. И никто из них даже не помышлял о движении на восток, совершенно позабыв, что там и находится противник.

Остаться в живых — вот был лозунг солдат фюрера в этот момент истории. А вот мой не совсем добровольный помощник, услышав, что артиллерия больше не может нам помочь, что-то совсем раскис. Глядя на то, как на поле боя прячутся от неминуемой смерти камрады, он вытирал слёзы рукавом кителя и всхлипывал. Было очевидно, что до него потихонечку стало доходить, что вместе с последним снарядом, закончилось и наше с ним непродолжительное знакомство. А потому, вероятно, осознавая, что в нашем мире он проживает последние мгновения, мозг его заработал с удвоенной силой. И для того, чтобы продлить своё бренное и бессмысленное существование на нашей планете, он неожиданно предложил:

— А может быть, и миномётные расчеты тоже подключим к обстрелу?

— Э-э, — только и сумел вымолвить я. — А у нас что, ещё и миномётчики есть в распоряжении?

— Есть! Пять расчётов. Они в роще, в километре от артиллеристов расположились.

За всем этим бедламом, творящимся вокруг, я как-то совершенно упустил из вида наличие у противника миномётов. Просто вылетело из головы и всё. Хотя, когда я был на своей позиции в лесополосе, меня, кроме артиллерии обстреливали в том числе и из миномётов, окучивая неслабо. Ну да немудрено было за чередой моих авантюрных импровизаций это и забыть.

За проявленное рвение и смекалку я поблагодарил Фрица и даже показательно убрал финку в ножны.

— Вижу, ты встал на путь исправления. Давай, подключай свои миномёты и пора отсюда сваливать. Только, — я расстроенно нахмурился, предположив: — они ведь тоже, наверное, предупреждены, что ты с ума сошёл и не туда огонь наводишь. А потому пошлют тебя куда подальше и стрелять откажутся.

— Нет, — с горящими глазами заверил меня наводчик, словно учуяв, что его жизненный процесс бытия пока не закончен, — у них нет связи со штабом. Их туда было решено перебросить для усиления в последний момент. К ним связисты провода не успели провести. У них есть только связь со мной, они от меня получают и координаты и приказы на открытие огня!

И, чтобы подтвердить свои слова, он свободной рукой показал на до этого момента молчавший телефонный аппарат.

Я поправил финку на поясе, тем самым показывая, что хотя оружие и убрано, его недолго достать. А затем скептически хмыкнул и, согласившись на его план, похлопав по плечу, разрешил:

— Попробуй.

Мольтке, увидев моё благородство, истово закивал, обрадовавшись, и сразу же вызвав минометчиков. В двух словах рассказал «текущую» обстановку, потребовав немедленно открыть огонь и остановить наступление русских.

Те крайне удивились и пытались прояснить ситуацию, и узнать, почему артиллерия перестала работать. Но мой корректировщик грамотно ответил на все вопросы, сказав, что это не их дело и в штабе видней, после чего без пауз принялся давать им указания. Он прекрасно знал, что немецкий язык я знаю, и не пытался юлить и довольно точно начал наводить миномётный огонь по отступающим, деморализованным и ещё полностью не отошедшим, находящемся в шоке после артобстрела, немецким частям.

«Прицел по вешке семь. Пятьдесят вправо. Огонь!»

Минометы стреляли, враг обалдевал ещё больше, а я размышлял над следующим своим шагом.

Исходя из того, что за последние несколько минут я тут натворил, самым адекватным действием с моей стороны должно было быть немедленное и безоговорочное бегство. Да-да, не отступление, а именно бегство. Причём бегство в любом направлении — куда угодно, только бы подальше отсюда. Немцы не были глупцами, и о том, что их же артиллеристы вели огонь по своим войскам, в их штабе стало известно в ту же минуту.

Ну, а дальше, вполне ожидаемо, что с минуты на минуту, уже разобравшись в ситуации, они прикажут некоторому количеству солдат нанести визит на позиции корректировщика огня, небезосновательно предполагая, что там дело точно нечисто.

И в этом случае меня ждут как минимум окружение, очень неравный бой и смерть. А как максимум — окружение, столь же неравный бой и плен. Что со мной будут делать в плену, когда узнают, какую свинью размером с огромного слона я им подложил, лучше даже себе не представлять.

А потому, чувствуя, что время утекает сквозь пальцы, и речь идёт буквально о секундах, дал команду обер-ефрейтору ещё раз соединиться с минометчиками, в последний раз передать им координаты головы колонны и уходить.

Осталось только решить, одному мне уходить отсюда или с этим фрицем, который и в самом деле оказался Фрицем. С одной стороны, я дал тому слово, что оставлю в живых. Но тут возникал закономерный вопрос: кому я давал своё слово? Бандиту, который пришёл убивать и терроризировать наших граждан? А подобные обещания, данные таким вот ползучим гадам, они вообще имеют хоть какую-то моральную ценность? Разве можно оставлять в живых настолько испорченную тёмную сущность? На мой взгляд, ответ тут был очевиден — нет. Однако с другой стороны, получая воспитание в детстве, я накрепко усвоил: «Дал слово — держи его!» И поэтому я уже знал, что в живых (во всяком случае, пока) Фриц останется. Правда, стоит отметить, что, когда давал обещание сохранить тому жизнь, я не обещал того, что ноги и руки у него будут при этом целы и вообще останутся при нём.

Шутка, конечно, ибо мы по своей сути, к большому счастью противников, такими садистами, как они, не являлись и не являемся. А потому, разумеется, я не собирался ему отрезать его части тела, собираясь ограничиться лишь сломом этих частей.

«Ну а что тут такого? Вроде бы вполне гуманно. Воевать против нас он уже не сможет, и в живых при этом останется. И более того, даже нашу победу в Берлине, в мае 1945 года (а то и раньше), возможно, сможет увидеть, сидя на инвалидной коляске, — размышлял я о гуманизме. — Ну а как ещё? Зачем оставлять в живых и при здоровье того, кто вскоре обязательно начнёт стрелять в тебя?»

Философская дилемма была серьёзной, однако после недолгого раздумья решил наводчика не калечить.

И всё потому, что этот Мольтке показал себя как профессионал. Он действительно был хорошим корректировщиком и очень грамотно выполнял свою работу. И сейчас я подумал, что из-за колоссальной нехватки людей его знания и опыт вполне могут пригодиться нашим войскам в обороне.

Смотря на поле боя и наблюдая, как немецкие солдаты хаотично бегут от Новска в сторону Троекуровска, я видел множество брошенной бронетехники. И это давало надежду на то, что в связи с отсутствием у наших войск артиллерии, которая погибла при обороне, после боя наши трофейные команды сумеют её прибрать к рукам. И эта трофейная техника, вполне возможно, в дальнейшем поможет нам выстоять. А если у нас будет техника, стреляющая снарядами, то, значит, и хороший наводчик нам тоже пригодится.

«В конечном итоге, расстрелять его смогут и там, если он окажется без надобности, — анализировал я, видя, как плотно, точно между бегущими группами солдат, кладутся мины и как после этого тела разлетаются в разные стороны. — Только кажется мне, что не будут его расстреливать. К делу приставят. И он, отвернувшись от тьмы и встав на сторону добра, сумеет искупить свою вину, смыв её кровью. Во всяком случае, сейчас, когда каждый человек на счету, с патронами тоже нехватка, грамотный корректировщик огня будет нелишним. К тому же для него обратной дороги к немцам нет. После его „исполнения“, самое лучшее, что его может ждать, это смерть. А в худшем — передадут в Гестапо и запытают».

Но это всё была лирика, а сейчас нам необходимо было отсюда уходить.

Взял лежащий рядом ранец, положил туда два подсумка с патронами для винтовки, которые ранее забрал у наводчика и его помощника, сгрёб в охапку и распихал по отделениям все бумаги и журналы с картами, коими пользовались при определении координат местности, и, надев ранец на себя, огляделся.

«Вроде бы всё. Тут мне больше ничего не надо. Впрочем…» — подошёл к окопному перископу, опрокинул его на пол и лежащим невдалеке кирпичом, который был когда-то вынут из кладки стены неподалёку, несколькими сильными ударами разбил устройство.

Да, своими действиями я нанёс Вермахту мизерный урон, но тут главное было не материальный урон нанести, а сломать оборудование. Не было сомнений в том, что у немцев найдутся ещё и корректировщики, и перископы, и прочие приборы, но пока они всё и всех найдут, пока эти новые корректировщики сюда прибудут, пока они притащат и настроят аппаратуру наблюдения — уйдёт много времени. А именно время своими действиями я для наших войск и добывал.

Достал финку и освободил от пут Фрица. Затем подумал и на всякий случай связал ему спереди руки.

«Конечно, пока он не сопротивляется, но мало ли. Вдруг что ему в голову взбредёт. И начнёт в самый неподходящий момент кипиш устраивать… Оно мне надо? Нет! А значит — ничего. Побудет связанным. Всё равно оружие в руки ему давать не собираюсь», — подумал я и чтобы скрыть от глаз вид веревок, что были у него на руках, сунул наводчику ранец:

— Вот! Неси и не потеряй.

Неожиданно подал голос здравый смысл. Перед тем, как уходить, не помешало бы осмотреться.

Толкая пленного перед собой, спустился с чердака на этаж ниже и быстрым шагом обошёл все квартиры, что были расположены на лестничной клетке. Двери личных жилищ были выбиты или открыты, а потому сложности с проникновением не было. Мы заходили в квартиру, я подходил к оконному проёму в каждой из комнат и смотрел вниз, во двор.

Выглянув в очередное окно, заметил, что поле, которое было расположено на западной окраине Троекуровска, по краям частично огорожено колючей проволокой. Сфокусировал зрение.

Ну да, колючая проволока, а через каждые двести метров сложены брёвна и доски. И меня посетила нехорошая догадка.

— Это что вы тут удумали? — проскрежетал я, переведя взгляд на пленника.

— Э-э-то, — запнулся обер-ефрейтор, вновь начав заикаться. — Я-я точно не-не знаю. Я… я тут ни-ни при чём. Я-я вообще не…

— А ну, говори!

Мой рык подтолкнул Фрица на откровенность, и он прошептал:

— Э-это лагерь для военнопленных.

— А где они? — не понял я, повернулся, посмотрел в ту сторону и никого не увидев, переспросил: — Где наши военнопленные?

— Ещё нет. Их сю-сюда должны будут пригнать с разных участков ф-фронта позже. Я-я так слышал.

— С каких участков? С нашего? Из Новска?

— Д-да. Вроде бы — да. И из городов, которые нами были взяты.

Я вновь проскрежетал зубами. А потом, зло рассмеявшись, сунул Фрицу фигу прямо в лицо.

— А хрен вам всем, а не Новск!

Немец потупил взор, и я решил больше с ним в дискуссии не вступать.

Просто взял его за шкирку, повернул и подтолкнул в сторону другой квартиры, у которой была выбита дверь и в которую мы ещё не заходили.

На этот раз осмотр всех окон принёс кое-какой практический результат.

Посмотрев из спальни вниз, заприметил стоящий во дворе мотоцикл с коляской. Рядом никаких солдат видно не было.

— Знаешь, чей? — поинтересовался я у пленного.

— Да. Это двойки охранения, которая была внизу, — рассказал тот.

— А зачем им техника?

— Мотоцикл за нашей группой закреплён. Так удобней передвигаться и в случае возникновения нештатной ситуации мотоцикл должен быть использован для связи. Например, если по какой-то причине, во время боя эта самая связь пропадёт, тогда мой помощник с одним из охранников должен был бы доставить артиллеристам написанное на листке бумаги донесение с координатами.

— Ясно, — сказал я и повернулся к Фрицу.

Наверное, моё движение пленному показалось излишне резким.

Он упал на колени и запричитал.

— Вы же обещали… Вы же слово дали, что не будете убивать! Вы обещали! Я же помог…

Сейчас я стоял перед выбором и, хоть и обещал, что сохраню ему жизнь, да и сам решил, что наводчик нам будет нелишним, уже в этом сомневался.

«Он своей истерикой мне всю контору спалит», — подумал я, всё больше склоняясь к немедленной ликвидации пленного.

Но принимать решение было нужно как можно скорее. Я всеми фибрами души чувствовал, что мышеловка вот-вот захлопнется.

И я, скрепя сердце, это решение принял.

— Ладно, Фриц, не буду тебя, пожалуй, грохать. Хотя очень хочется. Но при двух условиях.

— Я всё сделаю! — слёзно заверил он трясущимся голосом.

— Во-первых, перестань плакать. Ты нас демаскировать своими слезами будешь. А во-вторых, ты должен будешь беспрекословно слушаться меня.

— Я буду слушаться, буду, — закивал он.

— Если будешь вести себя нормально и не попытаешься бежать, то обещаю, что живой будешь, с руками и ногами, и даже я в плен тебя отведу. Ну, а если дёрнешься, — вытащил из-за пояса финку, — то не обессудь. До пенсии ты точно не доживёшь и парад наших войск в Берлине не увидишь.

Убрал финку обратно.

Немец поднялся и радостно, с надеждой в глазах, запричитал слова благодарности. Я его слушать не стал, а кивнул в сторону лестницы:

— Уходим!

«Бабах!» «Бабах!! Ба-ба-ба-бах!!!» — в один момент раздался каскад взрывов, который сложился в один большой гвалт.

«Бууух!!» — разнеслось в небесах эхо на всю округу.

На инстинкте чуть вжав головы в плечи, мы обернулись и увидели, как большое облако дыма заволокло дорогу, где находился центр колонн.

— Ч-ч-что это? — ошарашено спросил Мольтке, выпучив глаза.

Я шмыгнул носом и, покачав головой, пояснил:

— А это, Фриц, наша минная ловушка сработала. А всё, судя по всему, благодаря тебе.

Тот удивлённо посмотрел на меня.

— А при чём т-т-тут я?

— Так, а кто ж? По твоей же наводке миномётчики, по ходу дела, в один из закопанных снарядов и попали. Тот рванул, и от его взрыва произошла детонация всего заминированного участка.

— А там у вас были закопаны снаряды? Мины? Почему они раньше не взорвались?

— Не знаю. Наверное, в начале боя провода чьим-то взрывом повредило. Очевидно, что наши сапёры не смогли обнаружить и исправить разрыв, вот и не получилось инициировать подрыв. Ну, а сейчас, наконец, бахнуло как надо, — вздохнул я, прикидывая масштабы разрушений, которые из-за дыма толком видно не было. А затем, перехватив винтовку поудобнее, отдал приказ: — Хватит болтать! Уходим! Нас уже заждались в другом месте!

Спустились на первый этаж. Я выглянул из подъезда. На улице никого видно не было. Скомандовал: «Бегом!» И наша разношёрстная диверсионная группа устремилась к мотоциклу. Модель транспортного средства оказалась мне уже знакома. Это был всё тот же «KS-750» с коляской и стоящим на ней пулемётом. Он являлся точной копией того мотоцикла, на котором мы возвращались в Новск после стрельбы из ПТР.

Мысль об уничтоженном и потерянном оружии, выстроила в больной голове логичную цепочку, конечным звеном которой была картина, как я из ПТР привожу в негодность немецкие гаубицы, стреляя каждой из них в ствол.

Но, увы, сейчас в моём распоряжении ничего подобного не было. Финка, верный ТТ, две винтовки Маузера и вот теперь пулемёт МG-34 составили всё моё вооружение. И мне предстояло решить непростую задачу, как с помощью столь скудного арсенала уничтожить ненавистную батарею.

Завёл мотоцикл, сев за руль, и приказал пленному, у которого руки до сих пор оставались связанными, разместиться в коляске, при этом руки всегда держать на виду.

— И не вздумай их плащом накрывать. Твои ладошки я должен видеть. А если увижу в них хоть что-то, напоминающее оружие или предмет, представляющие для меня угрозу, а также, если я почувствую неладное, имей в виду — ликвидирую как врага народа. Понял?

Фриц в отрицании помотал головой. Он вновь подтвердил слова, сказанные ранее:

— Я принял свою судьбу и готов идти с тобой до конца.

Его резон я, в общем-то, давно понял. Сейчас он стал для своих чужим. Более того, он стал предателем и самым настоящим врагом для немецкой нации. Но вот в этом-то и крылась сложность ситуации. Врагом он для своих стал, а вот своим для наших (в моём лице) стать не смог. Глядя на него, я сразу вспоминал горящие деревни и разрушенные города нашей Родины и сдерживал себя, чтобы немедленно не совершить справедливую и законную месть. Месть за всё и за всех. Но все же я держался, помня о том, что этот немец нам может сослужить хорошую службу.

Думаю, Фриц это тоже прекрасно понимал. А потому всем своим видом и словами он заверил, что теперь со мной и за меня. Правда, говоря это, в конце своей пламенной речи он добавил, что, к сожалению, не знает моего имени.

Давя на ручку газа, я вначале хотел было съязвить, отговорившись какой-нибудь хохмой. Потом хотел назвать свою фамилию. Но затем, посчитав, что первому встречному раскрываться по меньшей мере глупо, решил частично своё инкогнито раскрыть и заявил, что зовут меня Забабаха.

Посмотрел на реакцию. Её особо и не было вовсе. Только увидел, что сидящая рядом каска кивнула вперёд (а я его в каску тоже нарядил) и всё. И тогда мне в голову пришла мысль о том, что Фриц, услышав мою «фамилию» принял её буквально так, как я и сказал. Впрочем, если хорошенько подумать с кем мы имеем дело, то в этом не было ничего удивительного. Им же пропаганда уже лет десять втирает, что мы «недочеловеки». А это значит, что для него нет ничего необычного в том, что у таких вот варваров, как я, столь непривычные арийскому слуху имена. Или фамилии?

Да, собственно, мне было на это абсолютно наплевать. Что он там думает? Что его там заботит? Это было сейчас дело двадцать пятое. Мне сейчас предстояло решить, что делать дальше.

И время у меня оставалось ровно до тех пор, пока мы по дуге мчимся по пустынной улице на западную окраину Троекуровска.

Конечно же, в голове в первую очередь сидела столь приятная слуху красноармейца фраза о немецком штабе. Во все времена, во всех войнах, уничтожение штаба и высшего командования всегда считалась главной целью. Но именно здесь и сейчас я это делать считал нецелесообразным.

Вот прямо так — дело уничтожения штаба у меня сейчас по ценности стояло не на первом месте. Парадокс, но это так. После всестороннего обдумывания, я пришёл к мысли, что туда ехать мне ненужно.

Ну да, вроде бы штаб, туда стекается вся информация, оттуда происходит управление войсками — всё это да. Но по факту, я понимал также и то, что очень серьёзной выгоды по его уничтожению именно в эту минуту ни я, ни наши войска не получат.

В рядах противника сейчас и так процветает паника и дезорганизация. Наступление встало. Техника горит. Много раненых и убитых. Враг бежит на свои позиции. Так что, в ближайшее время ни о какой слаженной работе военного механизма «немецкой машины» можно вообще не говорить. Пока они перегруппируются, пока они назначат новых командиров взамен вышедших из строя. Пока они проанализируют ошибки наступления, пока придумают новую тактику и новый план, пройдёт достаточно много времени. А значит, именно сейчас, штаб противника нам не опасен, и им если и заниматься, то позже.

Также, как бы я ни хотел, не могу поехать и в немецкий госпиталь, дабы устроить там месть с добиванием недобитков. Тем более, что они этот госпиталь расположили фактически на фронтовой линии. А потому никакие конвенции и права человека тут работать не могли и не могут. Впрочем, о чём это я?! О каких ещё правах человека может идти речь, когда мы говорим об убийцах, насильниках и садистах, издевающихся над нашими советскими людьми, уничтожая и сжигая в печах женщин, детей, стариков. Ни на секунду не забывая об этом, я был готов расквитаться с любым противником где угодно и когда угодно. Но опять же, увы, вот именно в этот момент времени этого сделать я тоже не мог.

И всё потому, что здесь и сейчас главным приоритетом для меня стало именно уничтожение артиллерии. Артиллерии, которая отказалась выполнять мои законные приказы по полному уничтожению немецких оккупантов! Нет, всё же немножечко, совсем чуточку, они, конечно, наши законные требования исполнили, сделав несколько залпов по обалдевшим от такого поворота камрадам. Но это была лишь малая часть того, что они могли сделать, но не сделали. Исправной техники в колоннах, даже после активации минной ловушки, у врага оставалось ещё достаточно. И при желании артиллеристам было где развернуться и от души пострелять. Но они отказались расходовать свой боекомплект. А это означало одно — уже скоро все эти неизрасходованные артиллерийские снаряды, как град, посыплются на Новск и наши позиции. Вот, чтобы этого не случилось, уничтожением данной угрозы я и собирался сейчас заняться.

Я не знаю, прав ли был в своём анализе и выборе приоритета, или нет, но считал так: 'Командиров у немцев много. И если даже ликвидирую одних, они обязательно вскоре найдут им замену. Раненые же пока находятся в госпитале, то есть вообще выведены из строя. А вот артиллерийские расчёты и орудия — это другое дело — это реальная угроза, которая может влиять и влияет на исход битвы.

У нашей дивизии сейчас нет возможности вести контрбатарейную борьбу. Равно как нет возможности уничтожить вражеские гаубицы с помощью авиации. Да и вообще, стоит признать — никаких способов предотвратить артобстрелы у советской стороны нет. Кроме, разумеется, диверсионной группы в моём лице.

Конечно, это можно было воспринять как несерьёзный фактор, помня о том, что один в поле не воин. Но я собирался данную пословицу опровергнуть и приложить все усилия для выполнения поставленной перед собой задачи. Уничтожение батареи противника, вкупе с уничтоженными, пусть и частично, колоннами бронетехники, а также большое число раненых и убитых, должно и обязательно заставит противника взять оперативную паузу. Потрёпанные воинские соединения должны будут отойти на свои прежние позиции и, прежде чем начать новое наступление, как минимум провести перегруппировку войск.

На всё это требуется время. И именно этот драгоценный ресурс давался в этот момент и нашей стороне. Нам тоже нужно было время, чтобы хоть немного прийти в себя и построить планы на будущее с учётом текущего положения.

А текущее положение для советской дивизии было аховое. Я, конечно, не знал и не мог знать нынешнее состояние дел и количество потерь, но то, что мне удалось увидеть ранее, совершенно не вселяло оптимизма. Глядя из лесополосы на передовую линию советских войск, я видел, что наша немногочисленная артиллерия была разбита. А исходя из того, что противник, не жалея снаряды, засыпал ими нашу линию обороны с помощью координации пленного Фрица можно было смело заявлять, что потери у и без того немногочисленных защитников, скорее всего, немаленькие. И тут волей-неволей на ум приходит только один вариант дальнейших действий дивизии — отойти с занятых позиций и через леса и болота пытаться выйти из окружения. На мой взгляд другого пути спасти хотя бы кого-то попросту нет.

Впрочем, тут стоит отметить, что не мне было решать и думать о таких вещах. В дивизии есть командиры, и решать дальнейшую судьбу вверенных им войск должны именно они. В конце концов, это их работа.

«Только вот живы ли? — возник вопрос в голове. — Жаль будет, если погибли. А выжить в том кошмарном обстреле, что устроила артиллерия противника, защитникам города было ох как непросто».

Но в любом случае, если кто-то и погиб, то хоть кто-то из командиров должен был выжить. И именно он, приняв командование на себя, должен будет дать приказ на отступление. А чтобы это решение принималось в спокойной обстановке, а также для того, чтобы при отходе снаряды врага не летали над головой, мне и предстояло обеспечить уничтожение вражеской батареи.

Но вот беда. Решение по её уничтожению я принял, а вот как это реализовать на практике, ещё не придумал. А прийти к какому-то решению было необходимо как можно скорее. Тот маршрут, который я выбрал, меня вновь выводил на окраину города. Только вот находился я сейчас севернее позиций немецких артиллеристов. То есть, у них в тылу.

— Так, что будем делать? — остановив мотоцикл у двухэтажного дома, поинтересовался я у Фрица, который сидел и смотрел ровно перед собой, вероятно, боясь шелохнуться лишний раз.

— Я-я… не знаю, — сглотнул он, осторожно посмотрев на меня.

— А я знаю! — сказал, приняв решение, и скомандовал: — Вылезай, быстро! Бери ранец и заходи в подъезд! Я за тобой.

Заглушив мотоцикл, взял в руки пистолет и, поправив за спиной две винтовки, давая указания пленному, устремился по лестнице наверх.

Поднялись на второй этаж. Тут все двери квартир, как и в доме, в котором мы были до этого, тоже оказались открытыми. Либо хозяева забыли закрыть, либо мародёры постарались, либо немцы после захвата города проверяли, не скрывается ли кто-то внутри жилищ.

Переступая через валяющиеся на полу вещи и фрагменты сломанной мебели, не упуская Фрица из вида, подошёл к окнам, которые вели на ту сторону, где находились гаубицы.

Из квартиры открывался прекрасный вид. Справа небольшая роща. Слева, в километре от нас, текла река. А впереди большой зелёный луг, переходящий в поле, которое заканчивалось лесом. Вот там, в километре от места, где я сейчас находился, с расстоянием между орудиями в пятьдесят метров, на опушке зелёного леса и расположилась вражеская артиллерия. И я их сразу увидел. Хищные, поднятые в небо, четыре ствола артиллерийских орудий. И это означало, что позиции противника я выявил. Но не всё было так просто. После двух минут наблюдения я понял, что хотя орудия вижу, а вот орудийную прислугу увидеть со второго этажа дома я толком не могу.

И тут дело в том, что артиллеристы заняли позицию в небольшом овражке, который ещё к тому же был прикрыт кустарником. И я, даже фокусируя зрение, смог увидеть только пару-другую промелькнувших голов противника, которые на секунду появлялись и сразу же исчезали.

Вновь пожалел, что при мне нет моего верного ПТР.

— Надо бы подняться повыше, — сказал это по-русски.

И, перейдя на немецкий язык, приказал пленному идти на выход.

Проследовав за ним на лестничную клетку, увидел лестницу, ведущую наверх. В конце эта лестница упёрлась в закрытую на амбарный замок дверь. Дверь была сделана из досок, открывалась внутрь и выглядела хлипкой. Во всяком случае, при беглом осмотре мне показалось, что это так. И нужно сказать, что в ту же секунду я понял, что в своём предположении не ошибся. Чуть отошёл назад, и со всей силы ударив ногой, полностью выбил её, сорвав с петель. Она повисла на дужке, открыв нам проход на чердак.

— Заходи, — кивком показал я направление, приметив удобное место: — Вон туда.

Фриц послушно прошёл и остановился рядом с чердачным окном. Оно было, хотя и застеклено, но открываться не могло — рама намертво забита гвоздями. Сфокусировал зрение и через него посмотрел на позиции артиллеристов. Они были как на ладони. И пушки, и четыре стоящих гусеничных транспортёра, которые, очевидно, эти орудия туда и подвезли. Также мне были видны лежащие в ящиках снаряды, валяющиеся после использования гильзы. Рядом с первой артиллерийской позицией оказался оборудованный командный пункт. Он представлял собой натянутый брезент между четырьмя деревьями, под которыми стояли стол, стулья, телефонные аппараты. За столом сидели два командира. О том, что это именно командиры, говорили сидящие на головах фуражки, в то время как у рядового состава были на головы надеты пилотки. Посчитал артиллеристов. Оказалось, что каждый орудийный расчёт, составляет восемь человек. Постарался вспомнить, как распределяется весь расчёт по номерам. И вскоре мне это удалось. Память из прошлой и беззаботной жизни подсказала, что: первый номер — наводчик орудия (заместитель командира орудия); второй номер — замковый; третий номер — заряжающий; четвёртый номер — установщик; пятый и шестой номер — снарядные; седьмой номер — помощник заряжающего; восьмой номер — подносчик.

Таким образом, только артиллеристов в одной батарее было тридцать два человека.

Стал считать в уме.

«Тридцать два артиллериста. Плюс четыре командира орудия. Плюс пара связистов. Плюс командир батареи и его заместитель. Вроде бы всё?» — задумался я.

Точной информации я, разумеется, не знал, ибо в той жизни специально вопросом артиллерии не интересовался. А потому и чёткого ответа у меня быть не могло. Однако даже по приблизительному расчёту получалось, что их тут должно быть не менее сорока человек.

Пересчитал всех, кого смог увидеть. Вместе с командирами, насчитал пятьдесят два.

«Интересно, почему так много? Ах, да… я же ещё водителей бронетранспортёров забыл посчитать… и боевое охранение?»

Понимая, что упустил из виду возможную охрану артиллеристов, сфокусировал зрение и принялся просматривать местность вокруг.

У последней, четвёртой артиллерийской позиции, метрах в ста от неё заметил расположенных среди деревьев пехотинцев. Насчитал пятнадцать человек.

«Ага, это, вероятно, и есть охранение или часть его», — понял я, сделав себе зарубку в памяти, чтобы про них в горячке боя не забыть.

Прикидывая в голове будущий план уничтожения, забрал у Фрица ранец, вытащил бинт и подозвал пленного к столбу, что подпирал конёк крыши.

Отвлекаться и следить за пленным во время отстрела, который я собрался начать, мне было тяжело и неудобно. В момент стрельбы должен был максимально фокусироваться на противнике, а не отвлекаться на опасения, что я не замечу, как меня огреют чем-нибудь тяжёлым по голове, и тем самым вырубят.

Конечно, возня с пленным была делом хлопотным, и в другой ситуации от него можно было бы и избавиться. Но я уже для себя всё решил — пленный будет жить и попадёт к нам в плен. А потому хлопоты, связанные с этим, принимал как должное.

Да и не особо хлопот мне Фриц доставлял. Молчал себе да молчал. К тому же ранец перетаскивал. Одним словом, свою малую лепту он тоже вносил, не давая мне расслабиться.

Когда мой недобровольный помощник подошёл ближе, я его бесцеремонно пододвинул к балке опирания и начал приматывать бинтами к столбу, связывая дерево и пленного между собой, словно бы делая мумию.

Своё привязывание Фриц принял без особого энтузиазма. Но особо и не сопротивлялся, ограничившись лишь вопросом:

— Зачем?

Я объяснил. На это в ответ получил недовольную гримасу и очередные заверения:

— Я же обещал, что не буду мешать.

— Фриц, — заканчивая заматывание врага, довольно дружелюбно произнёс я, стараясь держать доверительный тон, — ты пойми, я тебе, пока, не совсем доверяю. Но, — завязал я последний узел, — как только ты себя проявишь, то моё доверие сразу же пропорционально вырастет. «Ферштейн?» А пока — не обижайся. Постоишь пару минут спокойно, и всё закончится. Потом я тебя развяжу и дальше поедем.

— Пару минут? — удивился тот.

— Не больше, — сказал я и, направившись к окну, приказал: — Всё! Молчать! Не мешать!

Патронташ, набитый патронами, что я изъял ранее у покойного помощника Фрица, положил на небольшой деревянный подоконник перед собой. Патроны, как и в последнем случае с «мосинкой», были в обоймах по пять штук в каждой. А это означало, что скорострельность должна будет быть вполне достаточная. В наличии у меня было две винтовки, но вести огонь я собирался из одной. Вторая служила запасной, если первая по какой-то причине перестанет функционировать. Нормальную общую скорострельность мне должны были обеспечить всё те же обоймы. Но ввиду того, что оружие мной было не пристреляно, я не знал, как та или иная винтовка поведёт себя при ведении огня.

По идее, винтовки должны быть пристреляны. А как может быть иначе? Немецкие же солдаты, наверняка, на стрельбище хоть раз да бывали. А раз бывали, то и тренировались там в стрельбе. Опять же, наверняка, нормативы какие-нибудь сдавали. Да и воюют они уже не первый день.

Во всяком случае, на это я надеялся.

Когда обе винтовки были заряжены и приготовлены к бою, я вновь сфокусировал зрение и ещё раз окинул взглядом позиции противника. За то время пока связывал Фрица и готовил оружие к стрельбе, в рядах противника наметилось оживление. Артиллеристы стали двигаться более активно и некоторые из них даже к ящикам снарядов стали подходить.

Для удобства я пронумеровал немецкие позиции от одного до четырёх, где первой стал считать ту, что была ближе ко мне.

Теперь мне предстояло выбрать какую позицию начать уничтожать в самом начале. И когда тяжёлый выбор был сделан в пользу именно первой позиции, я глубоко вздохнул, улыбнулся Фрицу, и сказав:

— Пора! — разбил прикладом винтовки оконное стекло. Приступив к делу, прицелился и выстрелил в…

…выстрелил в телефонный аппарат. Да-да, первый выстрел был именно в устройство, которое связывало артиллеристов с пунктом управления. Полевой штаб находился невдалеке от ближайшего орудия. Крышей ему служили брезент и маскировочная сеть. Через ячейки маскировочной сети мне было прекрасно видно, что внутри происходит, как и стол с телефонными аппаратами, коих там было три штуки. И после первого выстрела все они полетели вниз, упав на землю.

Вторым выстрелом я уничтожил какого-то очкастого офицера в фуражке. Третьим подобного офицера только без очков. А затем вернулся к начатому ранее — четвёртым и пятым выстрелами были добиты оставшиеся два телефона.

Нужно сказать, что моя атака была внезапна и, разумеется, повергла противников в шок. Расстояние до целей было больше километра и звуки выстрелов они не слышали. Поэтому, наблюдая, как офицеры замертво падают на сырую землю, а телефонные аппараты вдребезги разлетаются на куски, находящиеся невдалеке артиллеристы не сразу поняли, что происходит.

Этого времени мне хватило, чтобы отправить на тот свет двух самых нерасторопных пушкарей, находящихся на первой позиции. Когда упали ещё двое, остальные поняли, что происходит, и стали разбегаться кто куда. И некоторые этим самым спасли свою жизнь. Потому что пули мои настигли лишь двух из четырёх. Остальные спрятались так, что видно их не было.

Я перевёл дух, а вместе с ним и своё внимание на вторую от меня позицию. Тут находилось девять человек. Очевидно, к пушкарям подошёл кто-то «лишний», так как по идее их должно было быть восемь. Но меня это особо не смущало, ведь патронов у меня было достаточное количество, и их должно было хватить всем.

Так как расстояние между орудиями было довольно большое, артиллеристы не знали, что небольшая часть их коллег слева уже находятся на пути в ад. А потому абсолютно ничего и никого не опасаясь, так и продолжали подтаскивать к своей гаубице снаряды. Я начал с ними работать. И после того как один из них получил пулю в голову, а второй в шею, они застыли в непонимании, очевидно, пытаясь вспомнить, где они находятся. Я же, в свою очередь, всеми силами пытался им это объяснить, доказывая, что они не дома, а на войне. И, разумеется, нажимал на спусковой крючок. Двое из подбежавших к упавшему камраду, до этого получившему пулю в шею, с промежутком в одну секунду, тоже прилегли рядом, в буквальном смысле смертельно устав. И только тогда оставшиеся в живых начали что-то подозревать. Осознавший быстрее всех опасность — пятый, который развернувшись, принялся было бежать к ближайшим кустам, получил пулю между лопаток. Шестой, потеряв каску, пораскинул мозгами. Седьмой закончил свой земной путь, получив пулю в глаз при этом, привалившись к ящику со снарядами, за которым он намеревался спрятаться. А вот восьмой, из этого расчёта, оказался, воистину счастливчиком. И повезло ему лишь потому, что патроны в винтовке закончились. При перезарядке, я случайно уронил одну обойму на пол. И пока доставал другую, пока заряжал и прицеливался, эти две секунды дали возможность артиллеристу залечь за колесо гаубицы почти слившись с землёй. Его силуэт из-за колеса практически не было видно. Я отстрелял по тому месту остатки обоймы, но попасть не смог. Чертыхнувшись, расфокусировал зрение и покосился на Фрица.

Тот стоял, ошарашенно глядя на меня. Я улыбнулся ему, поднял упавшую обойму, тем самым давая глазам чуть отдохнуть и, зарядив, приготовился к стрельбе.

Когда последний патрон был вставлен в обойму второго оружия, мой пленный набрался смелости и с придыханием прошептал:

— Забабаха, так Вы один из тех снайперов, что из секретной школы НКВД? — набравшись смелости, с придыханием прошептал пленный.

Услышав такое предположение, я аж поперхнулся. Оторвался от приклада готовой к стрельбе винтовки и посмотрел в сторону немца:

— Почему «один из»?

— Так вроде бы вас там много, — промямлил корректировщик. — Господин обер-вахмистр фон Кригер говорил на совещании, что не менее двух рот снайперов со всех курсов собрали и выставили против нашего полка.

— И что, у нас в Новске прямо целая снайперская школа?

— Да. Секретная школа НКВД, — промямлил корректировщик.

Задумавшись на секунду над услышанной информацией, согласился с народной мудростью, что: «У страха глаза велики». Но разубеждать немца в его заблуждениях о численности и о секретной школе снайперов не стал.

«Мало ли, вдруг я ему сейчас правду скажу, а он от меня удрать сможет. К своим попадёт и расскажет правду. И немцы, после этого, осмелеют. Ведь одно дело бояться всего одного, единственного снайпера, а другое дело — целого снайперского выпуска, да ещё и школы НКВД, — думал я, понимая, что этого допустить было никак нельзя. — Раз такое дело случилось, то пусть считают, что нас там тьма тьмущая».

В общем, эту тему я развивать не стал, а лишь мило улыбнувшись своей доброй улыбкой, от которой Фриц почему-то поёжился, сказав: «Потом поговорим», — вернулся к процессу уничтожения врага.

Нужно сказать, что своей фантазией о школе Фриц меня на несколько лишних секунд отвлёк. К зачистке я должен был приступить на пять-семь секунд раньше. И потому, сейчас, сфокусировав зрение на месте, где прятался последний выживший из «второго» артиллерийского расчёта, никого там не обнаружив, расстроился.

— Чёртовы байки немецких сказочников, — вздохнул я и, напомнив себе о том, что во время боя отвлекаться на всякую ерунду не стоит, решив не терять время на поиски сбежавшего недобитка, сфокусировал зрение на позиции номер три.

А там всё было точно так же, как и на предыдущих позициях. Немцы не слышали эхо выстрелов из города, как не слышали и свиста пуль, что сопровождали стрельбу, которая ранее велась по их камрадам. А потому ничего не знали о практически полностью уничтоженных расчётах. Вот и подносили снаряды ближе к гаубице, иногда останавливаясь, чтобы передохнуть и посмотреть на дым, обильно поднимающийся в небо со стороны разгромленных (в том числе и ими) колонн.

«Смотрите, смотрите. Всё равно ничего вы там не увидите, ибо ваша смерть придёт не оттуда. Она прилетит совсем с другой стороны», — сказал я, начиная зачистку позиции номер три.

Выстрел! И стоящий рядом с открытым ящиком артиллерист, получив пулю в затылок, падает в этот самый ящик лицом. Выстрел! К нему присоединяется ещё один, который в это время открывал другой ящик со снарядами.

Вероятно, краем глаза увидев, что члены их расчёта падают на землю, переставая подавать признаки жизни, к одному из них устремился их камрад. Он подбежал, поднял голову лежащего на ящике товарища и, увидев его безжизненные глаза, даже испугаться не успел. А получив пулю в лоб, свалился на него замертво. Сразу после этого поочерёдно умерли ещё трое удивлённо стоящих солдат, которые так и не успели ничего понять.

Выстрел! И седьмой артиллерист отправлен вслед за своим расчётом.

И только восьмой получил пулю в спину, когда наконец поняв происходящее, попытался убежать.

— Бинго! Восемь из восьми, — хмыкнув, констатировал я.

Но перед тем, как заняться последней, четвёртой, гаубицей, а точнее её прислугой, быстренько пробежал сфокусированным взглядом по уже отработанным артиллерийским позициям.

Осматривал местность я не тщательно, а вскользь. Сейчас передо мной стояла не задача долго и тщательно выискивать спрятавшихся недобитков, а уничтожить того, кого увижу.

Но, к сожалению, никого из живых мне обнаружить не удалось. Все, кто сумел выжить ранее, надёжно попрятались, а кто умер, оставались неподвижно лежать на своих местах. Раненых я тоже не обнаружил, из чего сделал вывод, что пуля от немецкой винтовки, очевидно, причиняет серьёзные раны, которые не всегда совместимы с жизнью. Впрочем, вполне возможно, что в отсутствии раненых сыграла свою роль моя неплохая меткость. Расстояние было чуть больше километра и для моего зрения это была довольно небольшая дистанция. Я знал, куда, и главное, когда мне нужно стрелять, чтобы пуля попала наверняка. А, как известно, пули, попавшие в голову, с большой долей вероятности в живых не оставляют. Вот раненых и не было.

Но время шло, а четвёртый расчёт был мной ещё не поражён. Эту вопиющую недоработку нужно было немедленно исправить. И я незамедлительно обратил свой взор вместе со стволом винтовки на них.

Выстрел!

И какое же было моё удивление, когда немец, который должен был получить мой подарок в глаз, синхронно с выстрелом, неожиданно упал на землю. Более того, я сразу же отметил, что весь расчёт рухнул в траву, и уже через мгновение, как тараканы, побежали в разные стороны.

— Эй! Эй! Вы куда?! — с негодованием буркнул я, не понимая причины их поведения.

Однако уже через мгновение, гада, который устроил эту панику, я обнаружил. Прячась за берёзой, немецкий солдат, неистово махая руками, что-то кричал расчёту, с которым я собирался поработать.

«Это что за хрен с бугра?» — не понял я и, улучив удобный момент, выстрелил в паникёра.

Когда пуля влетела ему в голову, то он от силы удара чуть повернулся в мою сторону. И по его искажённому лицу я узнал в нём недобитого артиллериста из второго расчёта.

«Вот же сволочь какая! Всю малину мне испортил! Распугал всех, и они разбрелись кто куда. Ищи их теперь!» — с негодованием вздохнул я.

А артиллеристы, не будь дураками, действительно попрятались. Да так, что увидеть и ликвидировать из всей восьмёрки я смог только одного.

Совсем расстроившись, я вздохнул и сделал несколько выстрелов по лежащим в ящиках снарядам, надеясь вызвать их детонацию.

На успех этого я не рассчитывал, так как знал, что обычная пуля от винтовки не пробьёт оболочку артиллерийского боеприпаса. Другое дело — были бы у меня бронебойные патроны или бронебойно-зажигательные. Вот тогда бы шансы на детонацию, возможно, и были бы. А так — нет! Но всё же попробовать стоило. И я полностью опустошил обоймы обеих винтовок.

Как и ожидалось, к сожалению, никакого взрыва не прозвучало. И я переключил огонь на охрану. Они прятались в кустах и за деревьями, но с чердака были прекрасны видны и умирали один за другим, так толком и не понимая откуда по ним ведётся огонь. После их почти поголовного уничтожения, не переставая следить за своим полем боя, и обводя взглядом одну орудийную позицию за другой, принялся перезаряжать обе винтовки, одновременно размышляя над следующим шагом.

Через полминуты наблюдения, убедившись в том, что ничья голова в кустах больше не мелькает, решил, что эта часть операции завершена.

Повесил оружие за спину и подошёл к ошарашенному Фрицу. Отвязал его от столба, убрал бинты в ранец. Взял стоящую у стены вторую винтовку в руки.

— Здесь закончили. Пошли вниз.

Пленный без приказа послушно поднял ранец и каким-то отрешённым голосом, обернувшись на окно, прошептал:

— Всё? Забабашка, Вы убили всех?

Я поморщился, но всё же ответил:

— Почти. Осталось пяток-другой недостреленных.

Фриц понятливо покивал и задал ещё один вопрос:

— Мы сейчас поедем в плен?

В ответ на его вопрос я лишь вздохнул. И всё потому, что ответа на него у меня пока не было. Именно сейчас я как раз и занимался тем, что думал о ближайшем будущем. Да, с одной стороны, я сделал всё, что мог. Артиллерийские расчёты противника были почти полностью ликвидированы. И можно утверждать, что ранее поставленную перед собой задачу, я фактически выполнил. Но вот с другой стороны, всё было не так радужно, как хотелось бы. Гаубицы противника оставались целыми, не получив никаких повреждений. И по большому счёту они могли «заговорить» в любую секунду. Достаточно было просто к ним приставить новые артиллерийские расчёты и всё — батарея вновь готова к ведению артиллерийского огня. Впрочем, да и приставлять-то можно не сразу. Ведь фактически целый расчёт мне уничтожить так и не удалось. А значит, хоть батарея и выведена из боя, но не окончательно. Не исключено, что немцы довольно быстро смогут оклематься, найти других артиллеристов и вновь вернуть эту артиллерию на поле боя. Да, не сразу. Но, тем не менее, угроза артиллерийских ударов по нашим позициям и по Новску, полностью была не снята и оставалась вполне реальной.

И понимая это, повернулся к Фрицу и сказал:

— Нет, Мольтке, плен пока подождёт! А у нас с тобой есть ещё одно небольшое дельце.

И вновь я в седле мотоцикла. В этом времени я за последние два дня проездил на данном транспортном средстве больше, чем в той жизни за последние двадцать лет. Мотоцикл — транспорт хороший, но вот в непогоду на нём ездить очень неприятно. Особенно в дождь. И хотя он был с коляской, его нет-нет да заносило, когда заднее колесо проворачивалось на грязи. Видя это, немец даже попытался предложить, чтобы он пересел на место пассажира, сев за мной. Мол, своим весом он будет прижимать колесо, и оно будет более устойчиво чувствовать себя на грязной траве.

Его рационализаторский подход вызвал у меня приступ смеха и я, вытащив из ножен финку, помахал ей перед лицом у новатора.

— Грохнуть меня хочешь? Последний раз предупреждаю по-хорошему — лучше в следующий раз молчи, прежде чем подобную фигню озвучивать!

Мои слова вызвали у пленного явное разочарование, и он попытался вновь внушить мне свою правду:

— Забабаха, неужели ты мне ещё не веришь после того, что мы сделали? Я же молчал, не звал на помощь и не мешал твоей стрельбе, когда ты уничтожал наших солдат. Я помог тебе корректировать огонь и уничтожать нашу технику. Я за тебя теперь! И сейчас я вновь просто хочу помочь, потому что отныне я чувствую, что судьбы наши связаны.

Я не был уверен, что это так. И уж тем более в той части его пламенного спича, где он говорил про общую судьбу. Я собирался громить врага, где только можно и жить долго и счастливо. А вот его участь была менее прогнозируема. Если, я повторяю: если, нам всё же каким-то чудом удастся добраться до Новска, то и тогда его будущее будет неясно и буквально писано вилами на воде. Захочет его наше командование использовать по назначению, как корректировщика, было огромным вопросом. Это я в голове для себя всё так решил: мол, будет он нам помогать, и всё будет хорошо. А вот командиры могут подумать иначе: «Кто он был? Корректировщик? Наводил артиллерию на наши позиции? Помогал убивать наших солдат? Всё ясно! Разговор закончен — к стенке его!» Да и даже, если не расстреляют, то нам ещё выбраться из Новска нужно. А затем, пройти под полсотни километров по занятым немцами территориям. И опять же, если он с нами весь этот путь пройдёт и останется при этом в живых, то ещё не факт, что его не расстреляют уже там — у нас в тылу. А если даже и не расстреляют, то, как военнопленному, срок ему мотать до плюс-минус октября 1955-го года. Вроде бы в тот год, остатки тех фрицев, что выжили в лагерях, вернули в ФРГ.

Так что врал немец в своих фантазиях и строил неправдоподобные планы. Судьбы наши были разными и пройдем мы их каждый по-своему.

Однако, хотя и бессмысленную, но всё же жизнь свою Фриц, очевидно, ценил. Как только мы выдвинулись и направились в сторону выезда из города, он, обнимая ранец и глядя на пошатывающийся пулемёт, что стоял перед ним, забеспокоился.

— Забабаха, куда мы едем? Там же наши! В смысле, бывшие мои — немцы!

— К ним и едем, — пояснил я.

— Но зачем?! — ещё больше забеспокоился тот. — Они же нас убьют! Когда они узнают, что именно ты обстреливал их позиции, а ранее мы с тобой наводили их огонь по нашим танкам.

— Так, стоп! Давай-ка, Фриц, мы с тобой договоримся, что, с этого момента, нашими танками, и вообще «нашими», мы будем считать и называть только советскую технику или подразделения. Ведь ты теперь за нас?

— Да-да, конечно.

— Вот и называй теперь нашими, только наших. А то не совсем понятно, когда ты называешь нашими, кого имея в виду, что это наши, — попытался распутать запутанную ситуацию я и, проанализировав последние пару предложений, осознал, что запутал и себя, и Фрица ещё больше. А потому подвёл итог:

— В общем, надеюсь, ты смысл уловил.

— Э-э, ага, — обалдел начинающий коллаборант, но на всякий случай уточнил: — А наши, в смысле немецкие войска, как мне называть?

— А так и называй — немецкие или вражеские. Можешь ещё какие-нибудь обидные для врага эпитеты добавлять. Понял?

— Да, — впал он в задумчивость.

— Тогда повтори мне вопрос, который ты задал ранее, только с учётом новых правил, — попросил я.

Тот на пару секунд задумался и повторил.

— Товарищ Забабаха, я опасаюсь, что немецкие варвары, узнав нас, могут припомнить нам, что мы чуть ранее праведно уничтожали их как свиней. И вспомнив свою гнилую сущность, они могут исподтишка напасть на прекрасных людей — нас.

Услышав столь интересную интерпретацию беспокойства новоиспечённого бойца с немецкими захватчиками, одобрительно постучал ему по шлему и ответил на его озабоченность.

— Не бойся, Фриц, они не будут знать, что всё, тобой перечисленное, сделали мы. Ведь мы им об этом не скажем.

— Но как же… они же прекрасно знают, что мы, что я наводил их снаряды на мерзкую технику врага!

— Знают. И помнят. Как и то, что ты их по телефонному аппарату предупреждал, что русские идут. Более того, стараясь подражать твоему голосу, я тоже им об этом говорил. Мы буквально кричали им, что наши войска уже близко и вот-вот ворвутся в город, а затем и на их позиции. А они что? Они не слушали нас. Они самым скотским образом игнорировали сообщения наводчика. А ведь кому-кому, а наводчику, который следит за всем полем боя, наблюдая и видя всю картину целиком, им стоило бы полностью довериться. Но они решили этого не делать. И вот итог: русские действительно оказались в городе и перестреляли большую часть артиллеристов, — провёл небольшой экскурс в историю я. Посмотрел на задумавшегося Фрица и уточнил: — Ведь так всё было? Я ничего не перепутал? Не упустил?

Тот, всё ещё находясь в задумчивости, кивнул.

— Да. Ты прав. Всё было именно так, как ты сказал, — он перевёл на меня взгляд и с надеждой в голосе спросил: — Так значит, получается, меня не за что вешать? И господин обер-вахмистр зря на меня кричал?

В его предположении был резон. Но вот юридическая часть этого утверждения немного хромала. А потому, чтобы закончить с этой темой, сказал:

— Де-юре — да, зря. А вот де-факто, как ты понимаешь, кое в чём он всё-таки был прав, — и, увидев, как собеседник ещё больше впал в задумчивость, решил его чуть ободрить: — Но тебе совершенно не о чем беспокоиться. Твоего фон Кригера уже, скорее всего, на нашей Земле нет, и он уже давно в котле готовится. Я сразу, при первых выстрелах, всех офицеров уничтожил. Наверняка, среди них был и командир батареи. Я так предполагаю, потому что кроме тех, кого уничтожил, больше никаких других офицеров я в мушку прицела не видел. Так что забудь про своего бывшего немецкого командира, как про страшный сон. Теперь я твой командир.

— Хорошо, — покорно согласился тот, очевидно, принимая мои доводы. — Так, что мы будем делать, когда приедем на артиллерийские позиции?

— Как что? Приедем и скажем, что спасаемся от безжалостных русских, которые беспощадно захватили Троекуровск и теперь без сожаления всех немцев уничтожают.

— А они в это поверят?

— А почему бы и нет? Ты моё лицо видел? — сказал я и засмеялся.

Однако, к моему удивлению, мой визави моей радости на грани безумия не разделил, а начал нервничать и нести какую-то чушь:

— Мотоцикл. Мотоцикл…

Помня о том, что пленный всё время пленения от происходящего находится в шоке, постарался его успокоить.

— Ну, ясно, что на мотоцикле и подъедем. Не волнуйся. Они нас примут за своих. Мы же в форме немецкой. Так чего нам шифроваться-то?! Тебя они знают, а я — раненый солдат Вермахта, который помог тебе сбежать из окружения. Вроде бы всё нормально.

— Мотоцикл!

— Да не нервничай ты так! Мотоцикл припаркуем прям у гаубицы. Так что, никто его у нас не украдёт.

— Что мотоцикл? Ты прокатиться, что ль, захотел? Не сейчас! Дело закончим, и, обещаю, перед тем как тебя в плен сдать, дам тебе порулить пару минут, — буркнул я, косясь на психа.

Но на Мольтке мои обещания не подействовали, и он продолжил истерить, тряся ранцем:

— Мотоцикл! Мотоцикл едет!

«Совсем, что ль, крыша поехала?! Только сумасшедшего мне в разведгруппе не хватало!» — с негодованием подумал я и закричал:

— Да! Едет! Ты же слышишь, что мотор работает! Вот и едет! И мы на нём едем!

Пленный стал меня изрядно подбешивать своим приступом шизофрении. Его, конечно, понять было можно. Утром он помогал бить советскую армию, а уже во второй завтрак наводил огонь на немецкую. От такого мгновенного перехода у любого крыша поедет. Но вот только дело всё в том, что сейчас, когда до позиций батареи осталось с полкилометра, психически нездоровый «напарник», который в любой момент может завалить дело, демаскировав нас, мне был не нужен.

«Тогда что? Может быть, выкинуть его тут у рощи. Привязать к дереву, а после зачистки недобитков вернуться и забрать?» — задал я себе вопрос.

И покосившись увидел искаженное лицо и очередной крик сошедшего с ума:

— Мотоцикл! Мотоцикл!

«Ну что ж, ты сам этого захотел», — сказал себе я, начав притормаживать и прижиматься к растущим рядом с просёлочной дорогой берёзам.

Однако в этот момент Фриц не просто закричал, он и, отпустив ранец, замахал руками:

— Чёртов немецкий мотоцикл вместе с двумя гадами — мотоциклистами, догоняет нас!

— Э-э, нифига себе, — только и прошептал я и обернулся в ту сторону, куда пытался показывать пленный.

За разговорами и рассказом о будущем плане я совсем упустил из вида, что кроме нас с Мольтке и недобитых артиллерийских расчётов вокруг ещё есть живые существа.

И вот теперь в пятидесяти метрах позади нас, я увидел двух подобных существ, которые на гусеничном мотоцикле следовали в том же направлении, что и мы.

Даже без фокусировки зрения было видно, что на помощь к артиллеристам мчат те два санитара, которые эвакуировали меня от берега реки до города.

— И как они узнали, что пушкарям нужна помощь? — удивился я и остановил свой мотоцикл прямо посреди дороги, таким образом перекрыв проезд.

Гусеничное транспортное средство вскоре подъехало, остановившись в двух метрах позади нас.

Водитель мотоцикла протёр свои очки, и выкрикнул:

— Эй, вы застряли? Можете самостоятельно освободить дорогу?

— Нет, — слез с сиденья я.

Один из фельдшеров узнал меня.

— Это ты, солдат? Зачем ты здесь? Почему не в госпитале?

— Еду на доклад к командиру, — не стал я уходить от предыдущей легенды, что они уже однажды от меня слышали.

— А он там? — водитель мотоцикла показал в сторону артиллерийских позиций.

— Должен быть там, — мне было интересно, как они узнали о нападении на батарею, ведь я все телефоны уничтожил. — А вы зачем туда едете?

— Полчаса назад лейтенант сломал ногу. Вроде бы открытый перелом. Серьёзная рана. До этого времени возможности его эвакуировать не было. А вот сейчас едем его забрать.

— А, так значит, вас не прямо сейчас по телефону вызвали, а ранее. Ещё до того, как всё случилось?

— Что всё?

— Ну, э-э, всё…

— Ты о чём говоришь? Не понимаю тебя. Мы узнали о том, что нужна помощь и минут тридцать-сорок уже прошло. И вот едем.

Сидящий в кузове поднял руку и вернулся к теме проезда.

— Так вы едете? Офицер мучается. Вы можете уступить нам дорогу? Нам надо спешить.

— А, ну раз спешите, то буду рад вам помочь.

Допускать помощь недобиткам, я совершенно не собирался. А потому не спеша полез под плащ, где за поясом был пистолет ТТ.

И в этот момент из кустов сзади раздался голос:

— Камрады, это Вы провода порвали?

— Что?!

Мы вчетвером посмотрели в сторону рощи. А там из кустов вылезли два немецких солдата. На спине у одного была привязана бобина с телефонным кабелем.

— Я говорю: не вы тут, случаем, провода порвали? Связи с артиллерией нет! Проверяем кабель. Но он пока везде цел.

— Так если цел, значит, не повреждён, — заметил я, опустив лицо вниз, чтобы не пугать вновь появившихся.

— Наверное, новый теперь поведём. Повреждение может быть скрыто за изоляцией, а потом он увидел, глаза его расширились, и он воскликнул: «О, майн год»!

— Что, страшно?

— «О, майн год»! — повторил связист. — Что с тобой?

— Жизнь потрепала. Это лик войны…

— Ничего себе! Это за тобой медики приехали?

— Можно и так сказать.

— Это раненый, — в подтверждение моих слов напомнил о себе санитар, а потом, вероятно, решив с нами не связываться, сказал тому, кто сидел за рулём: — Фридрих, объезжай их слева. Нас ждут.

— Ага. Ты прав. Вас всех уже давно ждут. Только не здесь, а в Аду, — улыбнулся я всем собравшимся немецким захватчикам и вытащив из-под плаща верный ТТ, за пару секунд освободил мир от обременительного присутствия четырёх нежелательных персон.

Увидев, как быстро я разделался с его бывшими коллегами, Фриц застыл с широко распахнутыми глазами, точно так же, как это было чуть ранее — на чердаке.

— Отомри, — разрешил я.

Немец поморгал, а затем ошарашено произнёс:

— Неужели этому учат…

— … в секретной школе НКВД, — закончил я за него.

И задумался на тему: «Имеет ли смысл мне заниматься маскировкой „улик“, в виде четырёх уничтоженных противников и техники, или нет?»

«С одной стороны — да, надо бы тела убрать с глаз долой. Но, вот с другой стороны, все мы знаем что тут, в тылах, действует диверсионно-разведывательная группа русских. Так что нет ничего удивительного в том, что после её действий, остаются не совсем живые солдаты вермахта. Да и времени возиться с телами нет. Как, впрочем, нет и желания. А значит, оставляем всё так», — пришёл к логичному выводу я и, повернувшись к Фрицу, сказал:

— Бардак, оставляем всё, как оно есть. А сами едем к артиллеристам. Попробуем их добить на месте.

— Как? — вновь опешил тот.

— Придумаем как. Подъедем и всё решим.

— Но что мы им скажем, когда они нас увидят? Забабаха, у тебя есть план?

О том, что особо никакого плана нет и быть его не может, я говорить пленному, разумеется, не стал. Оно ему было знать ни к чему, ведь понимание того, что мы идём на верную смерть, могло серьёзно деморализовать корректировщика.

Поэтому решил на этот вопрос ответить максимально честно, но в то же время обтекаемо:

— План есть. Слушай. Согласно ему — плану, во всех своих бедах и несчастьях мы обвиним их — артиллеристов.

— Э-э, как это?

— Мы им напомним, что ты им по связи, когда она ещё работала, не раз говорил, что ни в коем случае нельзя прекращать вести огонь по колоннам. Мы же их слёзно умоляли продолжать обстрел и говорили им, что если они это перестанут делать, то русские обязательно до них доберутся. А они прекратили. И вот итог, они на грани уничтожения, и мы приехали к ним, — напомнил я Мольтке те же тезисы, что говорил ранее. — Как подъедем, ты, главное, не нервничай. Веди себя естественно, — стал говорить ему я. — Вновь и вновь напирай на то, что ты им говорил о приближении русских, а они тебя не слушали. Но, — я пристально вгляделся ему в глаза и, перейдя на более доверительный тон, произнёс: — Фриц, не хочу тебя в очередной раз пугать и предупреждать, но сам понимаешь, если ты расколешься или переметнёшься, то погибнем мы с тобой вместе. Ты же видел мою работу и должен понимать, что нас в школе НКВД ещё и не такому учили, — пленный закивал и собрался было произнести очередные заверения в лояльности, поэтому прервал его: — Ничего не говори. Будем считать, что я тебе верю. Готов?

Осмотрел не совсем презентабельный вид своего недобровольного помощника.

«Помят, конечно, немного. Слегка потрясывается от напряжения. Лицо серое. Впрочем, из-за его худобы это воспринимается как норма. Ну а так, вроде бы ничего».

Хотел было сесть за руль, но решил в последний момент усилить маскировку.

Снял с одного из санитаров нарукавную повязку с красным крестом, надел её себе на руку и, решив, что так будет лучше, озвучил новую легенду своему фрицу:

— Теперь я медик.

До позиции первой гаубицы добрались минут за пять. Грязь под колёсами изрядно мешала нашему передвижению, однако конфисковать немецкий гусеничный транспорт и продолжать движение на нём, я не решился. Хотя желание и было. Но в связи с тем, что та техника мне была абсолютно незнакома, рисковать я не стал. «Да, колёсный транспорт в непогоду показывает себя хуже, нежели гусеничный. Но лучше уж ехать на колёсном, чем идти пешком, когда неизвестная мне техника встанет на полпути», — рассудил я, выкинув из головы мысль о переходе на другое транспортное средство.

Но тем не менее, хотя колёса и были все залеплены глиной и грязью, мотор пёр как надо, крутя эти самые колёса, и мы медленно, но верно продвигались к своей цели.

Когда подъехали к первой позиции, то никого из живых не обнаружили. Рядом с гаубицей лежало с десяток уничтоженных фрицев, и никакого движения вокруг видно не было. Но я знал, что живые тут есть, потому что видел мелькания пары-тройки голов в кустарнике.

И сейчас мне было очевидно, что эти живые за нами пристально наблюдают, боясь выйти.

— Главное не делать резких движений. Сидим и ждём, — скомандовал я.

Фриц не ответил, и меня это порадовало. Я был уверен, что сказанные мной слова, были лишними, ведь пленный и сам всё прекрасно понимал.

Правда, радовался я недолго. Потому что Фриц произнёс:

— А может в воздух пострелять, чтобы внимание выживших привлечь?

От этих слов я чуть из сиденья не выпал.

Артиллеристы на взводе. Их соратников только что уничтожили. Они боятся, а потому могут начать стрелять в любой момент. А тут он предлагает пострелять.

«Идиот!» — чуть придя в себя, сделал заключение я.

И тут из кустов нам крикнули:

— Пригнитесь. Со стороны города бьют русские снайперы! Бегите сюда! Быстрее!

Высказанное предложение на первый взгляд казалось логичным. Но всё же, бежать в кусты, в неизвестность, было, на мой взгляд, глупо. А потому я слез с сиденья, показывая пустые ладони, и, показав рукой на свою повязку, громко прокричал в ответ:

— Помощь кому-нибудь нужна? Я медик!

Из кустов никто не отозвался. Было очевидно, что нас разглядывают, но выходить не спешат.

Повернулся к пленному и сказал:

— Давай ты. Они меня боятся.

Фриц вылез из коляски, откашлялся и закричал:

— Это я — обер-ефрейтор Мольтке. Выходите!

На его слова тоже никто не среагировал.

«Не стреляют, и то хорошо», — подумал я и прошептал: — Настойчивей. И скажи, что снайперов больше нет.

— Понял, — прошептал мне в ответ Фриц и, набрав в лёгкие воздуха, крикнул: — Не бойтесь же, выходите! Русских диверсантов уничтожили. Идите сюда! — а потом, набрав в лёгкие воздуха, закричал ещё громче: — Ко мне! Быстро!

Довольно уверенный приказной тон сыграл свою роль, и из кустов стали, наконец, появляться недостреленные немцы: артиллеристы, один водитель и несколько солдат охраны. Всего было одиннадцать человек.

К нам приблизился один из вышедших, покосился на меня, затем на Фрица, отдал ему честь и представился:

— Ефрейтор Майер, господин обер-ефрейтор.

— Здравствуй, Шульц, — сказал мой пленный и посмотрел на остальных: — Это все?

— Здравствуй, Фриц. Да. Все. Остальных русские снайперы уничтожили, — ефрейтор посмотрел на меня, затем на нарукавную повязку и спросил: — Медик?

— Так точно, господин ефрейтор, — отрапортовал я и, посмотрев по сторонам, спросил: — Кому-нибудь нужна моя помощь?

— Нам нет. Русские стреляют очень точно. Раненых нет. А вот тебе, парень, как мне кажется, помощь бы самому не помешала. У тебя всё лицо в крови. Как ты вообще с такими ранами держишься? Тебе надо на лечение в госпиталь!

— Лечиться, господин ефрейтор, будем после нашей победы! В Берлине! А сейчас не до этого. Сейчас врага бить нужно!

— Золотые слова, солдат! — согласился со мной Шульц и посмотрел на моего фрица. — Как вам удалось к нам пробраться? Дорога же вся простреливается снайперами.

— Я уже сказал, их всех уничтожили, — повторил нарратив корректировщик. — Так что мы пока в полной безопасности.

Услышав эту утешительную новость, солдаты противника подошли к нам ближе и один из артиллеристов, показав рукой в ту сторону, где мы встретились со связистами и медиками, забыв про субординацию, ни к кому из нас не обращаясь, спросил:

— А там что было? Мы слышали стрельбу.

Я хотел было ответить, что, мол, добивали снайперов, но Мольтке меня опередил.

— Русские! — сказал он, покачав головой. — Передовая диверсионная группа. Хотели нас перехватить, но мы отбились.

— Как?

— Их немного было. Основную часть диверсантов наши доблестные солдаты уничтожили. А тех четверых, что мы встретили, уложили сразу и без разговоров.

— Четверых? Молодец, Фриц! — похвалил его ефрейтор.

«Интересно, как это я тебя раньше не заметил. С другой стороны фуражки на тебе нет, а знаки различия под плащом не разглядеть. Иначе тебя бы уже давно с нами не было», — подумал я.

Очевидно, они были немного знакомы, а потому тот говорил непринужденно.

— Так вы считаете, что больше противника тут нет?

— Нет. Но всё же лучше перестраховаться. И держаться всем вместе, — беспардонно влез в разговор я.

— У нас осталось два солдата из охранения. Где им лучше занять оборону?

— Нет! Никакой обороны! Нужно всем держаться вместе. Если снайперы вновь прорвутся, то нам надо быть рядом и видеть друг друга. Иначе они перебьют нас поодиночке!

— А ты думаешь, они решаться вновь напасть? — спросил один из артиллеристов.

— Решаться? Да они уже нападают, — теперь влез в разговор Фриц. — Русские уже рядом! Они…

И Фриц начал описывать все «зверства» «русских», разумеется, выдумывая их, описывая неописуемое.

Так, его больная фантазия родила миф о десяти захваченных бронетранспортёрах, а шизофренический разум придумал притчу о трёх перешедших в наступление русских снайперских ротах.

Солдаты вермахта слушали его во все уши, посматривая то в сторону города, то в сторону продолжающих вести огонь миномётчиков.

Заметив это, я решил заканчивать «Сказки Венского леса» и громко произнёс:

— Вот пока мы с вами сейчас ничего не делаем, а просто треплем языками. А в это время, наши доблестные войска (тут я имел в виду, конечно же, красноармейцев), наносят противнику урон. Ведь если вы забыли, я напомню: русские уже близко!

— Что ты предлагаешь делать? Как их остановить?

— Это очевидно даже мне! — теперь все выжившие перевели взгляды на меня. И я продолжил: — Сейчас наши войска отошли в сторону Троекуровска и держат позиции. Русские находятся внутри колонн. И нам, во что бы то ни стало надо колонны немецкой техники полностью сжечь, иначе это оружие уже скоро повернется, простив нас.

— Ты думаешь, русские смогут так быстро освоить столь сложную технику? — усомнился чудом выживший после моего отстрела ефрейтор.

— Конечно, смогут. Вы, господин ефрейтор, думаете, у них танкистов нет? Есть, не сомневайтесь. Они уже часть наших танков захватили и вовсю на них наступают!

— А я говорил господину фон Кригеру, что надо продолжать вести огонь! — вероятно, вспомнив, что я ему талдычил всю дорогу, неожиданно нервно закричал Фриц, а затем, словно очнувшись, чуть понизив голос, спросил: — А, где он, кстати?

— Погиб от огня снайперов. Они нам три расчёта уложили, — проскрежетал зубами ефрейтор.

— Господин обер-ефрейтор, а в наших колоннах много русских солдат?

— О да! Колонны полностью захвачены, — закивал Мольтке и продолжил отвечать на сыпавшиеся со всех сторон вопросы, придумывая новые и новые детали советского наступления, которого нет.

И в этот момент мне пришла крайне рациональная и прекрасная идея.

Сейчас, у нас получалось так, что весь офицерский состав был выведен из строя. И самым старшим по званию среди присутствующих стал «мой» фриц. Стоя рядом с солдатами и стараясь отвечать на их вопросы, он совершенно позабыл, что именно он теперь по факту может и должен возглавить обезглавленное подразделение.

Это надо было немедленно исправить.

И я, перекрикивая любопытных артиллеристов, прокричал:

— Господин обер-ефрейтер, принимайте командование. Вы как никто другой знаете противника. И знаете, что только огнём наших пушек мы его можем остановить.

Мольтке от такого предложения получил очередной шок и удивлённо уставился на меня.

А вот пока оставшиеся в живых артиллеристы восприняли мои слова как должное. Они перевели свои взгляды на Фрица и стали ожидать приказ.

«Ну же, бестолочь, давай, командуй! Это твой шанс, чтобы гореть в адском пламени на пару лет меньше!» — подумал я.

Но видя удивлённо смотрящего на меня пленного, решил тому помочь и немного кивнул, как бы разрешая взять всё в свои руки.

К этому моменту мой подопечный, очевидно, уже полностью разорвал свою связь со старой родиной, а потому без зазрения совести посмотрел в сторону дымящейся колонны и, сглотнув ком в горле, кашлянул и гаркнул:

— Заряжай! Сейчас мы покажем этим гадам, что такое артиллерия!

И началось…

Я точно не помнил, но вроде бы по нормативу скорострельность у гаубицы должна была быть четыре-шесть выстрелов в минуту. Мы же делали девять-десять. И причём стреляли мы очень точно, добиваясь девяти попаданий из десяти выстрелов.

И такой неплохой точности способствовал, в том числе и я.

Забравшись на груду ящиков из-под снарядов и иногда фокусируя взгляд на колоннах, я помогал корректировщику более точно заниматься этой самой корректировкой.

И когда после очередного выстрела мы видели взвивающийся в небо столб чёрного дыма и пламени, которые означали, что выпущенный снаряд достиг нужной цели, артиллеристы, помощники и Мольтке очень радовались этому как дети.

Радость пушкарей, в общем-то, понять было можно. Они извергали восторг, думая, что уничтожают технику, которая захвачена противником. А вот радость корректировщика понять было сложно. Ведь он помогал уничтожению тех войск, за которые воевал час назад.

«Наверное от всего того, что произошло, у него „крыша“ окончательно поехала», — обалдевал я, глядя, как прыгает от счастья Фриц, видя что наш снаряд поразил танк Т-2.

У того, от прямого попадания, очевидно, сдетонировал боекомплект, и он буквально разлетелся на части!

— Забабаха! — хрипел Фриц, хватая меня за руки и при этом, пытаясь шептать. — Забабаха, ты видел? Видел, как мы его?!

— Да-да, господин обер-ефрейтор, — отвечал на это ему я и шептал в ответ: — Спокойно! Возьми себя в руки! Ты палишься!

— Хорошо! Но сейчас мы ещё прицельней по первым танкам жахнем. У меня же есть бумага с записями, как раз по той вешке, — закричал он и в порыве энтузиазма побежал к мотоциклу, в люльке которого лежал наш ранец с бумагами.

«Более прицельно? Это как? Мы и так почти без промахов бьём», — хмыкнул я, продолжая следить за перемещением ещё недобитой техники нашего общего противника.

А там, вокруг танков, бронетранспортёров и грузовиков то и дело вспыхивали разрывы не только от артиллерийских снарядов, но и от мин. Больше не получая ни от кого команд, миномётчики кучно клали свои подарки по отступающим частям немецких войск. Стреляли они на максимальную дистанцию, до которой было около двух километров, а потому расстояние, дождь, туман и дым от пожаров не давали возможности их командирам увидеть и понять, что стреляют они не по «злой советский русский», а по своим «дойчен зольдатен».

За осмотром творящегося в колоннах хаоса, я отвлёкся, прекратил следить за окружающей обстановкой, а потому не заметил, как к нам, со стороны города, по просёлочной дороге, подъехала легковая машина повышенной проходимости «Volkswagen Typ 82» (Kübelwagen). Она ещё остановиться не успела, как из неё выпрыгнул немецкий офицер и, что-то крича, устремился к нам.

Заметив это, я сразу же спрыгнул на землю и, доставая из-за спины винтовку, собираясь устроить панику, закричал:

— Русские!

Но меня остановили.

— Нет! Это господин майор, — ударил мне по винтовке ладонью вниз подбежавший Шульц.

— А я говорю: русские диверсанты!

— Нет, тебе сказано! Это из штаба! Опусти оружие!

Приехавшего офицера артиллеристы, очевидно, знали, а потому панике не поддались.

— Немедленно прекратить огонь! Что со связью?! — подбежал майор к расчету, который в это время заряжал в ствол очередной снаряд. — Почему не отвечаете?! Что у вас случилось?

— У нас русские! — вытянулся ефрейтор и гаркнул: — «Штильгештеден!»

Артиллеристы сразу же прекратили стрельбу и, подтянувшись, встали по стойке «смирно».

Майор же тем временем принялся орать:

— Вам же из штаба запретили вести огонь! Почему вы продолжили стрельбу? Где обер-вахмистр? Где Кригер?! Где этот дурак?!

— Он убит, господин майор, — доложил ефрейтор. — Огонь же мы ведём по колонне, которую захватили русские. Это видел обер-ефрейтор Мольтке. Он и командует расчётом.

— Мольтке? Корректировщик Мольтке?! Он же сошёл с ума! Или ещё хуже, перед тем как исчез, убил солдат охраны и переметнулся на сторону врага.

— Убил? Исчез? Он не исчез, он здесь…

— Здесь? Где он?! Немедленно арестуйте предателя!! — закрутил головой майор.

«Всё, сейчас начнётся», — сказал себе я, тоже начав высматривать Фрица, чтобы во время стрельбы, которая должна будет начаться с секунды на секунду, его случайно не зацепить.

Мольтке нашёлся почти сразу. Сидя в коляске за пулемётом, он сам к себе привлёк внимание: «Я здесь!» — и когда все обернулись, он нажал на гашетку.

Пулемёт сработал штатно и, оглашая всю округу резким тявкающим звуком, стал неистово заливать артиллеристов и штабного свинцом.

«Тра-та-та-та-та!»

Первым умер приехавший майор, затем его водитель, а за ними стоящий рядом ефрейтор и пара артиллеристов. Далее Мольтке перевёл огонь по тем заряжающим, что стояли у ящика со снарядами. А потом и на стоящих в цепи водителя транспортёра и солдат охранения.

Я же поддерживая своего пулемётчика из винтовки, уничтожил двух пытавшихся убежать. Это были последние к тому времени живые немцы, которых ещё не успел уничтожить Фриц. Живых, кроме нас с Фрицем, больше на артиллерийской позиции не было. Но тем не менее, даже прекрасно видя это, новоиспечённый пулемётчик палец со спускового крючка не убрал, а продолжил строчить до тех пор, пока в ленте не закончились патроны.

Однако даже после того, как адская машинка перестала стрелять, Мольтке всё ещё не переставал жать и жать на «курок».

Я аккуратно, на секунду высунулся из-за ящиков и, увидев, что Фриц сидит на месте, так и не отпуская рукоять пулемёта, крикнул:

— Эй, психический, ты всё? Выходить можно?!

Тот вначале не ответил. Но спустя пару мгновений, очевидно, немного придя в себя, сказал:

— Забабаха, это ты? Ты жив? Я старался в тебя не стрелять.

— Жив, — сказал я и поднялся на ноги. Повесил винтовку на плечо, на всякий случай взял ТТ в руку, и вышел из-за частично покрошенных в щепки, ящиков из-под снарядов.

— Не ожидал, что ты такой кровожадный, — подойдя к нему, сказал я, и с силой оторвал его руку от пулемёта. — Всё, всё закончилось. Теперь можешь выдохнуть.

Тот поднял на меня трясущуюся голову и, заикаясь, задал идиотский по своей сути вопрос:

— О-они у-умерли?

Я обвёл место казни взглядом и, не увидев раненых, пожал плечами:

— По идее, должны были. Ведь ты в них столько патронов всадил, что, давай будем честны, шансов выжить у них было немного. Однако, — продолжил я, убирая пистолет за пояс и доставая винтовку: — Бережёного Бог бережёт.

Услышав, где будет следующая остановка в нашем «турпоходе» по немецким тылам, Мольтке не проявил никаких лишних эмоций. Просто сел в люльку, достал из-под ног ящик с лентой для пулемёта, зарядил его, затем взял в руки ранец и ничего не выражающими глазами принялся смотреть на меня, ожидая приказа.

— Ну просто красавец, а не помощник, — хмыкнул я, заводя мотоцикл.

Мотор ревел, а наш «KS-750» продолжал двигаться по направлению к миномётчикам. До них было недалеко, около полукилометра, поэтому в дороге сразу же начал озвучивать план.

— По приезду действуем строго по плану, — говорил я Мольтке в очередной раз. И видя его очередной кивок, вновь повторял по пунктам: — Подъезжаем. И начинаем вести себя точно так же, как и у артиллеристов. Я кричу, что фельдшер. Ты кричишь, что корректировщик. Собираем их всех вместе. Ты с ними разговариваешь, рассказывая о злых русских. А вот дальше, наш план начинает немного меняться. Пока ты говоришь, я под шумок отхожу к мотоциклу, сажусь за пулемёт, и как только буду готов начать вести огонь, подзываю тебя. Ты бегом, слышишь, бегом бежишь ко мне, и я всех кладу, — и на всякий случай вновь спросил. — Понятно?

— Понятно, Забабаха! Только почему стреляешь ты, а не я?

— Гм, ну, я подумал, что тебе будет не очень приятно, гм, работать со своими бывшими, гм, соратниками, — с трудом подбирая слова, произнёс я.

— Да нет, — отмахнулся тот. — Нормально будет работать. Всех их, как ты говоришь: уложу. Без проблем.

Его кровожадность меня уже не удивляла, однако такое пренебрежение к жизни своих соотечественников всё же настораживало. Было очевидно, что он находится на грани нервного срыва. А значит, в сложный момент может подвести, ведь явно он неадекватно оценивает реальность, пришёл к выводу я и сказал:

— Нет уж, Фриц, давай-ка ты лучше других гансов заговаривай, а я их сам, как говорится, отработаю.

— Хорошо, — легко согласился тот. — Пусть так и будет, раз именно ты хочешь по ним стрелять.

— Нет! Ты меня не понял. Я не то, что хочу, просто…

Тут я прервался на полуслове, задумавшись над тем, как бы ему более деликатно объяснить. Но потом вообще решил ему ничего больше на эту тему не говорить, а её закруглить. Небезосновательно посчитав, что явно сошедшему с ума солдату Вермахта, мои объяснения будут ни к чему.

Решив, что для дела будет более полезно, если я вместо демагогии ещё пару раз озвучу для него план, занялся повторением своих предыдущих слов.

Ничего сложного в моём плане не было: приехали, подозвали, уничтожили, уехали. Поэтому, учитывая, что мы только что почти то же самое провернули с пушкарями, надеялся, что и сейчас всё пройдёт как по нотам.

Когда подъехали к месту, никого из миномётчиков у первого миномёта не оказалось. Я крикнул в сторону леса, чтобы те шли к нам. А затем их позвал Мольтке.

Миномётчики его, как и ранее артиллеристы, тоже признали и стали выходить из-за кустов и ящиков с минами.

Я насчитал тринадцать человек. Прикинув цифры в уме, хотел было уточнить, все ли это выжившие, или ещё кто-то есть. Но не успел это выяснить.

«Тра-та-та-та-та!» — взорвался пулемёт и я, упав на землю, перехватывая из-за спины оружие, приготовился к стрельбе.

«Чёртов Фриц! Не мог подождать, когда они в кучу соберутся?! — ругался я, глядя на то, как ранее выжившие становятся не выжившими. — Да и вообще, какого рожна он без приказа действовать начал?!»

Но моё негодование никак не влияло на то, что творилось сейчас в реальности. А тут происходила очередная бойня. И продолжалась она меньше минуты. Но стоит отметить, что и этой кровавой минуты хватило немцам с лихвой.

Фриц отстрелял всю ленту, чуть приподнял шею, оглядел поле боя, а затем, как ни в чём не бывало, взял в руки ранец, тем самым показывая мне, что он стрельбу закончил.

Его спокойствие и какая-то меланхолия в движениях меня буквально убила.

— Ты нахрена это сделал? Мы же, может быть, не всех собрать успели? Я же тебе конкретный план несколько раз повторял! А ты самодеятельность тут устроил! — обалдев от произошедшего, недовольно буркнул я поднимаясь.

— А что ждать-то было? — сказал тот, вылезая из люльки. — Быстрее уничтожим всех, и всё — быстрее в плен поеду. А то знаешь, господин Забабаха, мне что-то это война уже надоела. Признаюсь, то, что я мог раньше дезертировать, но не дезертировал, было моей большой ошибкой. А за ошибки надо платить. И я обязательно расплачусь за свои примерным трудом и потом. Дождусь конца войны в плену и вернусь домой. А война — всё, не могу больше. Не могу и не хочу.

— Я тоже не могу и не хочу, — согласился с ним я, но добавил: — Только по домам расходиться нам рано. Вначале нужно победить и стереть созданную вами гадину с лица земли.

На это пленный ничего не ответил. Он как-то отстранённо обвёл взглядом поле боя и посмотрел в небо, с которого всё так же шёл дождь.

И в этот момент я увидел, как из-за ящиков появился солдат противника. Он взмахнул рукой и что-то кинул в нашу сторону.

Я среагировал мгновенно и сразу же выстрелил в него. Солдат схватился за грудь и упал на землю. А я, помня, что немецкая граната взрывается не сразу, а лишь через несколько секунд, собирался крикнуть Фрицу, чтобы тот отбегал.

Но не успел это сделать, потому что рядом с мотоциклом произошёл взрыв.

«Бабах!»

И мир померк…

— Зеппельт, немедленно повторите команду ракетами об общем отступлении! Быстрее! И одевайтесь! Мы едем к Кригеру. Он сошёл с ума! — крикнул полковник, Вальтер Рёпке, наблюдая ошеломляющую картину, что происходила на поле боя.

Их, их собственная артиллерия, добивала свои же собственные войска.

Вначале наступление встало из-за артиллеристов противника. Но их пушки удалось подавить своей артиллерией и огнём танков. Затем наступление было остановлено снайперами НКВД, которых вскоре удалось ликвидировать. Затем перспективная атака остановилась из-за взвода солдат врага с противотанковыми ружьями. Пехоте и миномётам после штурма удалось их всех ликвидировать. Но и дальше начала происходить чреда неудач. Колонны так и не смогли прорваться к Новску. Когда казалось, что вот-вот передовые танки достигнут позиций русских и начнут утюжить их окопы, произошёл взрыв минного поля. Этим чудовищным взрывом было уничтожено чуть ли не половина войск. Другая же половина, оставшаяся, была ранена и деморализована. И вот сейчас те, кто смог выжить в творящемся там аду подвергались обстрелу своими же гаубицами и миномётами. И если с минометчиками связи из штаба не было, то вот с артиллерией проводная связь была. Правда была она не долго. Произошёл разрыв или диверсия русских. Связь с батареей была потеряна, и наладить её пока не получалось.

Конечно, можно было подождать, пока отправленные связисты проложат новую линию и свяжут штаб с артиллерией. Но в том-то и беда, что ждать было нельзя. Ожидание было в данном случае, буквально — смерти подобно. И смерти не противника, а смерти доблестных солдат вермахта. С каждой секундой, с каждым запущенным снарядом и миной, вверенных ему в подчинение военнослужащих становилось всё меньше и меньше.

И это надо было немедленно прекратить. Рёпке прекрасно понимал, что за провал наступления и за потерю своих войск, а также войск приданной ему танковой роты, придётся отвечать по всей строгости. Он уже это давно принял и совершенно не боялся трибунала. И всё дело в том, что он не собирался дожидаться этого самого трибунала, а как полагается действовать в таких случаях офицеру вермахта, добровольно, не запятнав честь, уйти из жизни.

Он и сейчас бы уже давно, это бы сделал, зайдя к себе в штаб и плотно закрыв за собой дверь. Для такого случая у него уже был заготовлен свой личный пистолет. Но спокойно уйти из этого несправедливого мира, в котором проклятые снайперы НКВД расстреливают танки и самолеты, ему не давала мысль о том, что сошедшие с ума артиллеристы и минометчики будут и дальше уничтожать солдат фюрера — своих камрадов.

А потому, перед тем как отправится в Вальхаллу, оставив этот мир позади, вначале он всё же решил заехать к артиллеристам навести там порядок и вполне возможно, прямо там, перед строем, сделать благо для Вермахта и расстрелять Кригера и его заместителя за тупость и бестолковость!

Стараясь сберечь каждую секунду, застёгивая на ходу кожаный плащ, Рёпке, в сопровождении своего адъютанта, выбежал на улицу, где их уже ждала машина.

Нужно было срочно спешить к батарее пока та не натворила ещё больше бед.

— Давай, Манька! Быстрее! Быстрее! Не останавливайся, родная! — кричал я во всё горло, стараясь как можно понятней донести до лошади, что нам необходимо оторваться на безопасное расстояние от преследующего нас противника.

Самого противника я почти не видел, но точно знал, что немцы где-то рядом и неустанно нас преследуют.

Скача на Маньке во весь опор, я несколько раз оборачивался, чтобы увидеть врагов в лицо. Но, к величайшему разочарованию, разглядеть преследователей мне не удалось. Один раз показалось, что я вот-вот увижу истинное лицо врага, но, увы, сделать это у меня так и не получилось. Как только я ни напрягал своё зрение, как только ни пытался его сфокусировать — ничего не происходило. Тёмные силуэты и тени мелькали где-то позади между деревьями, то ли стараясь окружить, то ли терпеливо выжидая, пока моё транспортное средство полностью выдохнется от галопа, которым мы мчались. А мчались мы буквально на всех парах — ни я, ни лошадь не хотели попасть во вражеский плен, а потому прикладывали все силы, чтобы этого избежать.

Для достижения большего эффекта, чтобы подбодрить Маньку и прогнать частицы страха из её и своего сознания, я подбадривал нас молодецкими криками:

— Давай, милая! Жми! Быстрее! Ещё! Ещё!!

В какой-то момент, продолжая громко кричать, я понял, что лошадь больше не сможет выдержать такой бешеный темп. И ей и мне была нужна небольшая передышка.

И, чтобы не загнать нас, я перешёл на другие команды:

— А теперь медленней! Не спеша! Вот так! Аллюром!

Что такое аллюр, я не знал. Точнее, может быть, когда-то и знал, но именно сейчас в это слово никакого другого смысла, нежели чтобы лошадь с галопа перешла на менее скоростной режим, я не вкладывал. Мне нужно было дать возможность Маньке отдохнуть.

Но опасность была рядом. Я её чувствовал. Обернулся, но, к счастью, немцев не увидел. А это значило, что время на отдых у нас ещё есть.

— Вот так, не спеша! Аллюром! Аллюром! Хочешь двигаться так? Ну, так и делай! Пусть будет аллюром, раз тебе так нравится. Только ты, Манька, давай скорей отдыхай, и дальше скачку устроим! Аллюром — оно, конечно, неплохо, но иногда для получения результата нужно и ускоряться! — продолжал я подбадривать лошадку.

Однако неспешный наш темп не мог длиться долго. Враг за это время изрядно приблизился, и я это вновь почувствовал, даже несмотря на то, что лица врага так и не увидел. Но сейчас мне это было и ненужно. Я знал, что он вот-вот сумеет нас захватить. А потому, что есть силы закричал:

— А теперь хватит отдыхать, гони! Быстрее! С прыжками! Гони, Манька! Аллюром! Гони, родненькая!!!

Вероятно, кричал я настолько громко, что именно мои собственные крики и вывели меня из сна.

Открыл глаза, и мир стал расплываться. Однако белые стены вокруг и каких-то стоящих возле меня людей всё же сумел увидеть.

«Больница? В смысле — госпиталь? После боя меня поместили в палату?» — не понял я и, шаря рукой по тумбочке, что стояла рядом, произнёс, обращаясь к стоящим вокруг силуэтам: — Товарищи, я дико извиняюсь, но не могли бы вы помочь мне найти мои очки?

Голос мой был еле-еле слышный. Да и голосом-то это можно было назвать с трудом. Горло, то ли от ранений и контузий, то ли от криков во сне, всё пересохло, поэтому я больше не говорил, а сипел.

Однако услышан, стоящими возле меня людьми, всё же был.

— Вот, держи! — раздался явно расстроенный, всхлипывающий девичий голос. Очень знакомый и очень родной.

А после этих слов чья-то рука передала мне искомое.

Надел кое-как на забинтованную голову очки и посмотрел на девушку. Как я и догадался ранее, голос принадлежал медсестре Алёне. Она стояла рядом с кроватью, на которой лежал я, а вокруг с открытыми ртами столпились раненые.

Я культурно кашлянул в кулак и, стараясь понять, что происходит, спросил:

— Так что вы, товарищ Клубничкина, говорите?

А та, ничего не ответив, вытирая слёзы, зарыдала навзрыд.

— Что? Что случилось?

— А то, что я думала, ты… А ты… аллюром! С ней! Да как ты мог?! — безутешно плакала Алёна.

Попытался вникнуть в смысл её слов и, ничего не поняв, сказал:

— Почему аллюром? Она так, наверное, и не умеет. Всё же — деревенская. Да и вообще, что такое аллюр? Ты сама-то это знаешь?

— Не знаю! Это тебе лучше должно быть известно! Это же ты с Манькой со своей так…

— Я? Гм, с Манькой? Как это? Когда?

— Уж нашёл время и аллюром с ней, аллюром!

— Гм, — в голове неожиданно вспыхнуло воспоминание, что аллюр — это что-то типа красивой скачки лошади. «Или это некий вариант походки?» — задал я себе вопрос, но так как точного ответа у меня не было, решил уточнить: — А, что, Манька так умеет?

— Да! — безапелляционно заявила Алёна и, вытирая слёзы по лицу, пригвоздила железным аргументом: — Ты сам так сказал! И больные могут подтвердить!

Я посмотрел на столпившихся раненых и вопросительно поднял бровь.

Те смущённо потупились, закивав головами, но расходиться по своим местам не стали, а продолжили стоять, заинтересованно смотря то на меня, то переводя свои взгляды на медсестру.

Их подтверждение слов Алёны меня немного смутило. В голове возникало сразу же несколько вопросов и самыми главными из них были: Какая разница, скачет Манька аллюром или нет? Причём тут вообще я? И какое мне до этого дело?

Решил озвучить свои вопросы вслух. Но не успел, потому что Клубничка запутала ситуацию ещё больше, закричав:

— Она красивая? Скажи: красивая?!

— Гм, ну так, вроде бы ничего.

— Она молодая?

— Да нет, в возрасте.

— Ах, так?! Значит, в возрасте? Старая уже — кобыла заезженная. А всё туда же! И даже, вон оно как, аллюром скачет! — продолжала истерить медсестра.

— А что тут такого, — пожал я плечами, морщась от боли, а потом, вспомнив сам, решил напомнить Алёне и всем присутствующим: — А вообще-то про аллюр я не говорил! Это ты мне сказала! А я точно не могу утверждать, может так Манька скакать или нет!

— Как не говорил?! Как не говорил, когда говорил?! — зарыдала девушка и, всхлипывая, обратилась к общественности: — Товарищи, подтвердите, пожалуйста, что он говорил, что скакал на ней… аллюром!

Я вновь перевёл взгляд с рыдающей девицы на раненых и больных и вновь увидел подтверждающие кивки.

«Говорил, Алёша! Говорил!». «Да не просто говорил, а кричал на весь госпиталь!» «Кричал, что да, мол, и так, и сяк с ней». «Было дело!» — подтвердили общественники.

А один из них, приблизившись, произнёс на ухо: «Алексей, расскажи потом более подробно, как это там у тебя получилось. Я своей Людке, если выживу, расскажу. Пусть тоже скачет, гм, этим твоим — аллюром!»

Посмотрев на болезного с сожалением, твёрдо понял, что ничего не понимаю, и что мир, пока я находился без сознания, вероятно, окончательно сошёл с ума. Причём произошло это, насколько я понял, довольно быстро, ведь висящие в коридоре часы, показывали, что сейчас только восемь часов утра.

Покосился на собравшихся, сфокусировал взгляд на очень расстроенной Алёне, у которой из глаз продолжали течь слёзы, и, прекрасно поняв, что у хорошо относящейся ко мне девушки из-за путаницы произошёл небольшой приступ ревности, решил прояснить ситуацию сразу для всех.

— Алёнушка, и вы, товарищи раненые, я вижу, что происходит какая-то нелепица. Манька не скакала аллюром. Но если всем вам интересно, как это было, позвольте мне рассказать вам о Маньке, и о том, как мы скакали, более подробно.

Раненые тут же загудели: «Да!», «Давай, говори!», «Да подробней рассказывай — в деталях!».

А вот Алена, очевидно, мой рассказ услышать не захотела.

— Мерзавец! — вновь вскрикнула девушка. — А ведь ты мне нравился!

— Алёна, да послушай ты. Манька она ведь просто кобыла!

— Ну и сволочь же ты, Забабашкин, если про девушек так говоришь. А ещё герой! Кобель ты проклятый, а не герой! — закричала она и, развернувшись, выбежала в коридор, громко захлопнув за собой дверь.

— Алёна, стой! Алёна! — стараясь кричать во всё горло, просипел я ей вслед, понимая, что в очередной раз своей глупостью и нерешительностью опять всё запутал.

Ситуация требовала немедленного прояснения.

Но, к сожалению, догнать девушку я не мог, потому что встать с кровати всему забинтованному была ещё та проблема.

Дверь в палату за Алёной ещё не успела полностью закрыться, а внутрь вошёл следователь НКВД Горшков.

— Очнулся? — прямо с порога как-то недобро ощерился он. — Тогда теперь поговорим.

— Вашими молитвами, — кашлянул я, прекратив попытки подняться.

Раненые, которые были в палате, каким-то шестым чувством поняли, что разговор предстоит серьёзный, и быстро вышли в коридор.

И тут я заметил напрягшихся сотрудников НКВД, которые, как оказалось, всё это время были в палате и сидели у стены.

Горшков подошёл ближе и я, обратив внимание на его фуражку, обомлел, вспомнив события, которые ранее, в моей голове, словно бы не существовали. В мыслях всё ещё были лишь сон и скачка, но ведь и до этого случилось многое.

Я посмотрел на следователя и спросил:

— Скажите, товарищ младший лейтенант, Воронцов жив?

— Жив, — односложно ответил НКВДшник.

— Хорошо, — кивнул я и спросил о ещё одном важном моменте: — Скажите, мы удержались? Противник не смог захватить Новск? Немцы остановлены?

— Не смог. Остановлены, — вновь с неохотой произнёс мамлей, а потом неожиданно добавил: — К твоему несчастью.

Его язвительность я проигнорировал, списав это на усталость и напряжение последних часов.

В душе появилась радость, а с плеч словно бы упал тяжёлый груз.

«Мы удержались! Мы смогли!» — порхали в больной голове воодушевляющие мысли.

Но я прогнал их прочь и спросил о более грустном, хотя ответ на задаваемый вопрос уже знал:

— А ребята — снайперские пары, они смогли, успели отойти?

— Нет. Ваши их убили.

— Наши? Как это?

— А так это! Когда ваша пехота лесополосу захватила, тогда наши бойцы головы там и сложили, — сказал тот и, недобро зыркнув, добавил: — Ведь они, в отличие от тебя, стояли до конца. И с честью выполнили свой долг. Не то, что ты.

— Я? А что я?

— Ты предателем стал, Забабашкин. Вот что! — сказал, словно отрубил, Горшков.

— Это что ещё за новости? С чего вы это взяли? — обалдел я.

— Как это с чего? А с того, что ты в немецкой форме был пленён! Ты, Забабашкин, перешёл на сторону врага! — отчеканил он, а затем язвительно добавил: — Быстренько ты переоделся и переобулся. Но, — он потряс мне кулаком перед лицом, — не учел, что твои хозяева Новск не возьмут! Вот и попал ты впросак!

Слова его были обидными, и мне даже захотелось Горшкову за них долбануть, например, в глаз. Но вспомнив о том, что он находится фактически на службе и сейчас выполняет свой служебный долг, к тому же не забывая о двух охранниках с автоматами в руках, что маячили у него за спиной, а также исходя из того, что я действительно был одет как противник, решил вывести следствие на чистую воду:

— Товарищ Горшков, скажите…

Тот меня тут же перебил:

— Я тебе не товарищ. Обращайся ко мне — гражданин начальник.

Сейчас мне нужно было прояснить ситуацию, поэтому на его колкости-заходы я внимания обращать не стал, а спросил со всей почтительностью:

— Горшков, ты что, головой, что ль, тронулся? Что за предъявы? Блин, ты чего, правда думаешь, что я перешёл на сторону противника и сразу же форму его надел? Ты это серьёзно? Это же бред.

— Следствие разберётся, как так получилось, что ты в немецкой форме оказался.

— А я объясню следствию, как так вышло. Но сначала скажу, что я вижу, что ты сам не веришь в то, что сейчас говоришь. Я знаю, что ты знаешь, что я не предатель. Прости за тавтологию.

— Это с чего ты взял? — хмыкнул тот.

— А с того! Если бы вы, и вправду, думали, что я враг, то не положили бы в одну палату с обычными красноармейцами. В камере бы содержали.

— Угадал, — улыбнулся он и показал на двух, что стояли у дверей: — Но я на всякий случай всё же не оставил тебя без опеки. А приставил охрану, — потом вновь посмотрел на меня. — Но ты прав, органы пока не верят в то, что ты предатель. Но, — он мне погрозил пальцем, — органам нужно полное и правдивое объяснение. Органы должны знать всё!

— Не вопрос. Раз должны, то обязательно всё органам расскажу и скрывать ничего не буду, ибо нечего мне скрывать, я ничего плохого не совершил. Наоборот, много полезных дел сделал.

— Я слушаю, — сказал тот, достав из планшета несколько листов и карандаш.

— Так вот, уважаемые органы, попробуйте вникнуть в услышанное. Вы предполагаете, что я перешёл на сторону врага? Но, товарищ Горшков, скажи честно, часто так бывает, чтобы переходящие на сторону врага, возвращались с трофеем в виде немецкого полковника и Маньки? — и на всякий случай уточнил: — Это лошадь. — Потом понял, что мои слова опять всё запутывают и спросил: — Вы, я надеюсь, их поймали? Имейте в виду, полковник это не просто полковник, а явно при делах. Он был мной взят у артиллерийской батареи, когда приехал на неё с инспекцией. Так что, наверняка, он должен много знать.

— Гм, — задумался следователь, поправил фуражку и спросил: — Ты хочешь сказать, что это настоящий полковник?

— А какой ещё-то? Не игрушечный же. Разумеется — настоящий.

— И откуда ты его взял, очень интересно было бы узнать? Насколько я теперь знаю, на той позиции, которую ты оставил, никаких полковников Вермахта не было и уж тем более артиллерийских батарей. Или ты хочешь сказать, что этот полковник шёл вместе с немецкими пехотинцами в атаку, и ты его захватил?

— Не совсем так. Но то, что я его захватил — это правда. А вот захватил я его не в лесопосадке, а у гаубичной батареи, о которой говорил ранее.

— Немецкой? — уточнил следователь и сел на табурет, что стоял рядом.

Я это воспринял как добрый знак и сказал:

— Конечно, немецкой. Насколько я знаю, у нас гаубиц нет.

— Но как ты туда попал? Зачем? И почему на тебе немецкая форма?

— Так без неё я вряд ли бы сумел бы туда пробраться.

— А кто тебе приказал туда пробираться? Зачем ты туда ходил?

— Никто не приказал, — пожал я ноющими плечами. — Я просто пошёл туда и уговорил артиллеристов стрелять не по нам, а по своим.

— Как уговорил?

— Разумеется, добрым словом. Ведь их было больше чем меня, и угрожать пистолетом я им не мог.

Горшков поморщился.

— Что за глупость? Ты хочешь сказать, что немцы начали стрелять по танкам, потому что послушали тебя?

— А по какой ещё причине они сосредоточили огонь по колоннам? Просто так? Из любопытства, что будет, если боеприпас израсходовать, стреляя не по советским войскам, а по своим? — хохотнул я, хотя мой смешок прозвучал скорее как какое-то кряканье. — Я им сказал стрелять, куда надо. И им, и миномётчикам, — потом чуть подумал и всё же ради правды и истины добавил: — Правда, мне в этом помогал один Фриц.

— Что за фриц? Как долго ты его знал? Где и при каких обстоятельствах вы с ним впервые познакомились. Кто ещё был с вами в сговоре? — тут же завёлся мамлей.

— Да погоди ты тараторить, — перебил я его. — Давай по порядку свои вопросы задавай. А то и так голова болит, а ты ещё не пойми что спрашиваешь. Да и вообще, ты не ту мне методичку стал озвучивать. Ты что, забыл, что органы меня врагом не считают? Так что не надо спрашивать про подельников.

— Гм, ну да. Ладно, говори дальше.

— А дальше давай так: один вопрос — один ответ. Впрочем, — тут мне в голову пришла мысль, — давай лучше по-другому сделаем. Я сейчас глотну воды и всё подробно тебе расскажу. И ты мои слова запиши на бумаге, чтобы не забыть. И если, после услышанного, у тебя ещё возникнут ко мне какие-нибудь вопросы, то ты мне их задашь, а я отвечу. Идёт?

Горшков был не против. Мне дали стакан воды и я, утолив жажду, почесал перемотанной рукой на перемотанной бинтами голове перемотанную щёку, и начал повествование:

— Записывай. После того, как в результате наступления немецкой пехоты в лесополосе остался один и был окружён, я понял, что действовать мне нужно, исходя из быстро меняющейся обстановки. И первым делом я…

Мой рассказ занял не более десяти минут. Никаких особых красок я в повествование не вносил, а сыпал только голыми цифрами и не менее голыми фактами.

Но, тем не менее, рассказывал я о своём рейде довольно подробно. Это стало понятно по тому, что обалдевший от услышанного Горшков, покосившись на своих подчиненных, которые тоже обалдели от эпичности моего повествования, по окончании рассказа задал мне всего один вопрос:

— Это что, это всё правда?

И когда я на этот вопрос утвердительно ответил, то тот немедленно вскочил и, выбежав из палаты, удалился звонить командирам.

И, нужно сказать, их пришествие не заставило себя долго ждать. Минут через пятнадцать в палату вломился весь командный состав: Неверовский, Селиванов, Лосев и Воронцов.

— Ай да парень! Ай да герой! — закричал комдив Неверовский, быстрым шагом подойдя к моей кровати.

— Герой! — аккуратно присоединился к хвалебным речам замкомдив подполковник Селиванов. — Я знал, что его так просто не взять! Орёл!

— Точно! Орёл, Забабашкин! Орёл!! — вторил ему командир разведки майор Лосев. — Так немца пощипать, что аж пух полетел во все стороны! Молодец!

— Молодец, Лёшка! Молодец, чертяка! Вся грудь и спина у тебя в орденах и медалях будет! Это ж надо такое устроить фашисту, да почти в одиночку?! Это ж надо такое учудить?! И вернуться не одному, а с целым полковником Вермахта! Да только за это тебя ещё одной звездой Героя награждать можно! — продолжил кричать комдив на весь госпиталь и, как бы призывая в свидетели, показывая на меня вытянувшимся по струнке раненым, добавил: — Вы видели? Видели, что он сделал? Так помните: он всех нас спас!

Кричали они долго, не стесняясь повышенного тона, не переставая благодарить за разгром немцев и обещая, как только мы выйдем из окружения, наградить меня всеми орденами, что есть в стране. На этот раз, вероятно, из человеческого сострадания, обнимать и прижимать к себе они моё перемотанное бинтами тело не решались, но нет-нет, кто-то из них, да стукал меня по плечу, по руке или ноге. Боль, конечно, от таких похлопываний была, но все же её можно было называть приятной, ведь этими самыми постукиваниями они говорили, что обвинение меня в предательстве полностью снято.

«А вообще, обидно было бы, если бы я, например, по какой-то причине не смог бы доказать свою невиновность, — думал я, стараясь придать своей гримасе боли подобие улыбки. — Столько хороших и полезных дел сделал, стольких фрицев уничтожил, техники пожёг, а в благодарность была бы пуля в лоб. Вот уж воистину было бы обидно. Судьба — непредсказуемая штука».

После того, как от огромного числа комплиментов я пришёл в себя, поинтересовался ещё раз судьбой бойцов, которые были со мной в засаде:

— Товарищи командиры, я уже понял, что те ребята, что были в западной части лесополосы, погибли. А что с теми, кто был на востоке?

— Вторая снайперская пара тоже погибла. А вот Зорькин, — сказал комдив, а я навострил уши, вспомнив про предателя, — он по твоему приказу отошёл, но при отходе получил ранение. Сейчас находится на лечении.

— Ах, вот оно как, значит, по приказу отступил, но поранился, — кивнул я себе.

— Да, повезло парню!

— Очень.

Неверовский участливо вздохнул, а потом вновь стал расспрашивать меня о моих приключениях, уточняя то один эпизод, то другой.

Там можно было легко запутаться, поэтому я решил занять немного времени у командного состава и рассказал всю историю с самого начала, повторив всё то, что ранее говорил Горшкову.

Правда, рассказывая всё это, я думал только об одном: «Как бы поскорее мне отделаться от излишней заботы командования и переговорить с Зорькиным, что называется, тет-а-тет».

Через двадцать минут командиры ушли, пообещав, что завтра меня навестят. Я поблагодарил их и негромко попросил Воронцова остаться на минутку. Тот сказал Неверовскому, что догонит, и вопросительно посмотрел на меня.

— Товарищ Воронцов, скажи, а как вы в той лесополосе оказались? Что вы там столь малыми силами делали? — задал я интересующий меня вопрос.

— Так нет больших сил-то у нас, — хмыкнул он. — Вот и пошли тело твоё искать с теми, кто мог. Я, Садовский, Зорькин и пара бойцов НКВД. Шли аккуратно, боялись на немцев нарваться. Но оказалось, что они те, кто не погиб, все ушли, забрав с собой раненых.

— Ясно, — кивнул я и, чувствуя всем сердцем наливающуюся злость, спросил: — А кто в меня гранату кинул? Зорькин?

Я чувствовал, что это должен быть он.

— Нет, Садовский, — развеял мои подозрения чекист.

Однако всё же нужно было уточнить, и я спросил:

— Ты в этом уверен? Точно не Зорькин?

— Точно. Садовский приказа не дождался, — покачал головой Воронцов. — А если бы она не попала под корни того здорового пня, то тебя бы с нами не было.

Я был с ним согласен — фортуна мне в этом благоволила и после взрыва оставила не только в живых, но даже без царапин. Как, впрочем, повезло и в том, что это оказался не Зорькин.

«Значит, не совсем он тварь. Значит, не хотел замести следы и убить меня как свидетеля, который видел его мерзкий поступок».

— А почему ты предположил, что это Зорькин? — как бы между делом спросил чекист.

Я уже понял, что Воронцов стал что-то подозревать. Но рассказывать ему я ничего сейчас не хотел. Сейчас я желал увидеть предателя, сказать ему пару ласковых и уже затем с чистой головой лечь спать.

— Просто спросил, — как можно более нейтральным тоном, произнёс я и стал подниматься.

— Ты куда? — не понял Воронцов.

— К Зорькину хочу сходить.

— Тебе нельзя подниматься. Лежи.

— Да можно, — отмахнулся я. — Я ненадолго к нему. Скажу пару слов и вернусь. Он же в соседней палате лежит?

— Ага, — кивнул тот и предложил: — Может быть, я его сюда позову?

— Не надо. Иди по своим делам. Я сам справлюсь, — сказал это, а потом после некоторых усилий сумел сесть на кровати. — Прогуляюсь немного и вернусь.

Воронцов вновь неодобрительно покачал головой, затем, дав опереться на свою руку, помог встать и, аккуратно взяв меня под локоть, сказал:

— Давай я тебя лучше провожу.

Зайдя в соседнюю палату, поздоровался со всеми, кто был внутри. А там, кроме Зорькина, находилось ещё три человека.

Несмотря на то, что я был замотан в бинты, словно мумия, Иван меня узнал и сразу же изменился в лице. Побледнел и потупил взгляд. Было видно, что он сразу, как только меня увидел, прекрасно понял, по какому поводу я к нему пришёл. А так как в палату я вошёл в сопровождении Воронцова, одетого в форму НКВД, то у труса, наверняка, сейчас уже все штаны мокрые от страха стали.

— Ну, здравствуй, Иван, — сказал я и, решив, что при чекисте разговор вряд ли получится, повернувшись к тому, сказал: — Спасибо вам, товарищ лейтенант госбезопасности, за помощь. Теперь я уж как-нибудь сам.

Зорькин всё же нашёл в себе силы и, сглотнув, произнёс:

— Здравствуйте, Григорий Афанасьевич. Здравствуй, Алексей, — потом поднялся и добавил: — Мы тебя искали.

— Наслышан, — кивнул я и обратился к раненым: — Товарищи, вы не оставите нас на пару минут? Или тут есть неходячие? Тогда давай, Иван, выйдем в коридор, пройдёмся.

— Да нет, — сказал усатый красноармеец. — Тут все собрались нетяжёлые, так что выйдем, перекурим. Говорите, коль надо.

Пропуская трёх раненых, негромко обратился к Воронцову:

— Я с ним один на один поговорить хочу. Ты вроде говорил, что тебя ждут?

— Один? Ты уверен? — негромко спросил чекист.

— Да.

Воронцов не стал больше ничего выяснять и вышел.

Зорькин встал, не глядя на меня, подошёл к большому окну, открыл его, вздохнул полной грудью, а затем, повернувшись и посмотрев мне в глаза, спросил:

— Он не знает?

— Нет, — покачал я головой, потом добавил: — Но как ты понимаешь, догадывается.

— Догадывается, — согласился Зорькин, сел за стол, взял в руку нож, затем карандаш и стал его бессмысленно затачивать, размышляя вслух: — Твои слова против моих слов, но… — он сделал паузу, постучал по острому кончику карандаша и, кивнув себе, продолжил: — … ты с ним в хороших отношениях. А значит, он поверит тебе. И моя карта бита.

Вероятно, он очень нервничал, потому что, бросив заниматься ненужной заточкой, убрав карандаш с ножом в сапог, обхватил голову руками:

— Ты не поверишь, Забабашкин, это же со мной первый раз случилось. Ты же знаешь, я не трус. Мы же с тобой не раз на немца ходили. И за самолётами бегали, и сбивали их, и снайпера ты того немецкого при мне убил. И других немцев тоже убивал, а я патроны тебе подавал. Ты это помнишь?!

— Помню, Ваня, помню. Но помню я и то, как остался один.

— Прости! — он упал на колени. — Не знаю, что на меня нашло. Не знаю, что случилось. Сломался! Сломался!! Но ты можешь понять это или нет?! Можешь понять и простить? Никогда так больше не сделаю! Понимаешь меня? Никогда!

На душе от таких слов у меня заскребли кошки. Я видел, что человек мучается, стыдится своего поступка. Видел и слышал сказанные слова. А потому поверил ему.

Да, человеку свойственно совершать ошибки. Зорькин струсил и был презираем мной. Но сейчас я видел его мучения, видел искреннее раскаянье и сам, ощущая всю глубину его терзаний, решил забыть, как о страшном сне, о том неприятном эпизоде.

— Хорошо! Я прощаю тебя. Но ты должен дать слово, что этого больше никогда не повторится, — стараясь держать ровный тон, произнёс я.

— Конечно! Я обещаю тебе, Алексей! Я никогда больше не поступлю столь мерзко! — с болью и одновременно радостью в душе проговорил он и, вскочив, бросился ко мне. — Клянусь!

Тело у меня всё болело, но я посчитал за радость обнять своего боевого товарища, который хоть и совершил ошибку, но нашёл в себе силы и признал её.

— Никогда! Слышишь: никогда! — говорил он, а из глаз его текли слёзы.

— Я тебе верю, Иван, успокойся, — отвечал ему я, стараясь сам не расплакаться.

Оно так бывает, ведь, когда человек радуется, часть от его радости и облегчения получает и тот, кто рядом.

В дверь палаты аккуратно постучали и заглянувший Воронцов, произнёс:

— Лёш, можно тебя на секундочку.

«Наверное, забыл меня о чём-то спросить?» — подумал я, решив заканчивать разговор с Зорькиным.

Приблизился вплотную к его уху и прошептал:

— Хорошо, Зорькин, давай обо всём забудем и пойдём дальше. Считай, что тебе в жизни выпал второй шанс! Как и мне.

— Спасибо тебе, Алексей.

Он протянул руку, я её от души пожал, и мы ещё раз обнялись.

Да, он был трусом. Да, он меня предал. Но он казался нормальным парнем, которому просто надо было дать шанс на исправление.

Разомкнув объятия, я повернулся к Воронцову и сказал:

— Пойдёмте, товарищ лейтенант госбезопасности, как я и ожидал, всё нормально.

— Да? Ты уверен? Я думал, ты… — подозрительно прищурился чекист.

— Нет, я же говорю: всё хорошо. Зорькин нормальный боец, — ответил я и, развернувшись, пошёл к выходу.

Воронцов постоял пару секунд и проследовал за мной.

— Уф!! — выдохнул за спиной Зорькин.

Негромко, но я его услышал.

«Да, напрягся парень. Перенервничал. Оно и понятно, время сейчас военное и за оставление позиции наказание суровое — расстрел».

Обернулся, чтобы закрыть за нами дверь, и увидел, что тот, даже не раздеваясь, упал на постель.

«Ничего, — улыбнулся я, — полежит, оклемается».

Однако в тот момент, когда я хотел было отвернуться и продолжить путь, мне что-то неуловимое резануло взгляд. Что-то в том, как лежал боец, показалось мне очень странным.

Сфокусировал зрение, и меня аж шатнуло в сторону, да так, словно бы мне по подбородку ударили здоровенным кулаком.

— Лёша, что случилось? — увидев, что я остановился как вкопанный, спросил Воронцов.

— Секундочку. Секундочку! — прохрипел я и поковылял обратно к вставшему на путь исправления. А когда подошёл вплотную, спросил: — Иван, а ты почему в сапогах?

— Что? — не понял тот, подняв на меня взгляд.

— Я говорю: ты почему в палате в сапогах?

— Так ранение же пустяковое. Сейчас перевязали, чуть оклемаюсь и на позицию вернусь.

— А ты в своих сапогах? Они твои?

— Э-э, да. А что не так? — присел он.

Я взял его за сапог, поднял ногу, затем отпустил её и, схватив стоящий неподалёку костыль, принадлежащий кому-то из раненых, наотмашь ударил Зорькина по голове.

И пока тот, ничего не понимая, начал падать на кровать, я подскочил к нему ближе и, нанося костылем очередной удар, закричал:

— Ах ты тварь блохастая с коваными гвоздями на копытах!

Воронцов позвал из коридора Горшкова, и им, при помощи нескольких раненых через некоторое время удалось оттащить меня от немецкого диверсанта.

— Немедленно прекрати! — взорвался чекист. — Что ты творишь? Совсем с ума сошёл?!

— Я изобличаю предателя и диверсанта, — пояснил я, проскрежетав сквозь зубы.

— С чего ты это взял? Почему ты так считаешь? Ты же только что говорил, что всё нормально, и с ним вы руки друг дружке жали?! Так теперь-то ты с чего на него с кулаками набросился?

— Потому что он враг!

— Что ты несёшь?! У тебя есть доказательства твоих слов? — ревел лейтенант госбезопасности, глядя на пытающегося очухаться и встать на ноги Зорькина.

— Есть! — ответил я и хотел было озвучить их, но, вспомнив, что тут мы находимся не одни, а информация может быть секретной, добавил: — Только я тебе наедине всё скажу. А пока дай распоряжение товарищу младшему лейтенанту заковать наручниками Зорькину руки за спиной. И положите его животом на пол, чтобы не сбежал.

— Нет! Не будет он никого заковывать! Вначале скажи.

Слова его были логичны, и я, не отводя глаз от предателя, предложил:

— Отойдём.

— Горшков, выведи всех, кроме Зорькина, — дал распоряжение чекист.

И когда все удивлённые от происходящего раненые были выведены в коридор, а дверь палаты плотно прикрыта, я рассказал командирам о том, что вспомнил из прошлой жизни.

А суть там, собственно, была в том, что у нас в войсках сапоги, что выдавались красноармейцам, были сделаны, в том числе, и при помощи фабричных гвоздей из проволоки — круглая шляпка, а сам гвоздик кованый. А у немцев использовались полностью кованые гвозди в виде клинышка с прямоугольной шляпкой.

Конечно, в подобной идентификации «свой-чужой» иногда могла быть и ошибка. Например, когда обувь была трофейная. Вот только Зорькин заверил, что обувь эта была его. А, стало быть, получить он её должен был от интенданта, со склада РККА… Только вот на складах воинских частей сапог с такими гвоздями, как у Зорькина, быть не могло.

В первые месяцы войны немцы давали диверсантам именно копию советской обуви, в которой применяли свои гвозди. Позднее, когда при «Блицкриге» будет захвачено большое количество советских складов, диверсантам будут выдавать аутентичную обувь. Но это будет потом. Сейчас — нет.

Разумеется, о том, что будет в дальнейшем, я командирам не рассказал. Им достаточно было знать про кованые гвозди. И этого, я считал, будет вполне достаточно.

Горшков подошёл к Зорькину, снял сапог, поднял выпавший из него нож, и лезвием с силой вытащил из подошвы один гвоздь. Осмотрел его и хмыкнул:

— Так и есть, Григорий Афанасьевич, действительно, гвоздь странный. — Зорькин вновь попытался встать, но тот прикрикнул на него. — Руки за спину! Ты задержан до выяснения!

При НКВДшнике были наручники, которые он умелыми движениями надел на запястья диверсанта.

А затем позвал своего помощника, который стоял снаружи.

Они взяли находящегося в оглушённом состоянии Зорькина под руки и подняли.

Воронцов подошёл к нему вплотную и сказал:

— Ах ты гад!

— Я не хотел. Я случайно. Я не буду, — пробурчал диверсант, мотая головой из стороны в сторону. — Это ошибка.

— Увести, — приказал чекист.

Горшков с сотрудником НКВД, держа Зорькина, вывели его в коридор.

— Ну, ты и наблюдательный парень, — цокнул языком Воронцов, повернувшись ко мне. — Это ж надо, что приметил. Я бы ни в жизнь до такого не додумался. Ладно, отдыхай. Лечись. А мы пойдём с этим диверсантом в отделе побеседуем. — Он помедлил секунду и спросил: — А если ты ошибся? Если он не враг, а вся эта твоя теория с гвоздями окажется несостоятельна?

— Тогда будем считать, что мы с ним квиты.

— То есть, за что квиты?

— Есть за что.

— Я так и знал. Я знал, что ты не отдавал ему приказа отходить. И Зорькин просто тебя бросил, а сам сбежал. Я прав?

— Да, — вздохнул я, и тут мне пришла в голову мысль: — Так ведь ты и сам это знал.

— Знал. Как только увидел, как изменилась твоё лицо, когда ты услышал про то, что твой напарник жив, сразу всё понял.

Мы чуть помолчали, и я, неожиданно почувствовав вину, попросил Воронцова:

— Вы только его допрашивайте, пожалуйста, в рамках закона. Вдруг я, действительно, ошибся, и он окажется невиновен.

— Он уже виновен, что без приказа покинул позицию. Но я понял, о чём ты говоришь, поэтому не переживай — допросим как положено.

— А мне сможешь потом о результате рассказать?

— Не знаю, Лёша. Сейчас дел много. Особенно с полковником, которого ты нам приволок. Это ценный фрукт и многое нам уже рассказал. Кстати, мне втык за тебя дали.

— За меня? За что?

— Говорят, что плохо я провёл с тобой работу, коль ты пленных в таком виде доставляешь.

— А что с его видом не так?

— Да он после скачек под лошадью был весь похож на один сплошной кусок грязи. Весь в глине и в, гм, навозе. Еле отмыли.

— Бывает, — улыбнулся я. — Но ценный кадр оказался?

— Ценный. Много чего интересного уже рассказал о ближайших планах противника. В том числе и о его наступлении от города Чудово на север. А там, сам знаешь, Ленинград, — кашлянул чекист и вернулся к предыдущей теме: — Что же касается этого Зорькина, то если он даже и окажется диверсантом, то вряд ли от тех сведений, которые он нам расскажет, будет какой-то прок. Он мелкая сошка, и сейчас много времени я на него тратить не могу.

— Ну так всё равно, хотя бы немного допросить-то его можно. Хотя бы узнать, кто он и зачем к нам внедрён? — настаивал я и, видя, что чекист мнётся, добавил: — Я просто хочу узнать: диверсант он или просто боец, который струсил.

Воронцов с полминуты постоял в задумчивости, а потом всё же согласился прийти через час-другой и рассказать, что удастся за это время узнать.

Я поблагодарил его и, проводив взглядом, вернулся к себе в палату, где практически сразу же, не обращая внимания на боль, упал на кровать и провалился в сон.

Очнулся оттого, что чуть подпрыгнул, явно на какой-то кочке.

Открыл глаза, увидел над собой серое небо, которое по краям застилали зелёные кроны деревьев. А также спину бойца, который управлял лошадью, дёргая за поводья.

Я лежал на повозке, и эта повозка куда-то ехала.

Рядом со мной молча сидел ещё один раненый, а у нас в ногах валялось в беспорядке несколько каких-то тюков.

Как мог, вытянул шею и увидел, что спереди и позади тоже идут лошади, запряжённые телегами. На каждой — раненые бойцы и женщины. Повернул голову и, глядя в спину идущего рядом с лошадью красноармейца, обратился к нему:

— Эй, служивый, будь любезен, скажи, пожалуйста, куда мы направляемся?

Тот повернулся, и я узнал в нём Садовского.

— Ляксей, слава Богу, пришёл в себя — очнулся, — сказал он и подошёл ближе. — Ты себя как чувствуешь? Как организм?

Я поморщился:

— Нормально, — а затем, обведя обоз рукой, спросил: — Слушай, Михаил, а куда мы мчимся? И почему?

— Уходим, Лёша, уходим.

— И далеко?

— А докуда дойдём. Комдив Неверовский собрал обоз. Семь телег с лошадьми. Он отобрал красноармейцев для охраны и дал нам команду прорываться к своим, через леса. Меня вот тоже приписали к обозу. Так что вот, уходим вместе.

«Уходим из Новска, — эхом повторилось в голове. — Вот и всё, эпопея с защитой города окончена. Мы сделали, что могли, и теперь пытаемся выйти из окружения и добраться до своих».

И тут я вспомнил о взрыве.

— А Воронцов? Где товарищ лейтенант госбезопасности? Он жив?

— Жив, жив, — успокоил меня Садовский. — В телеге, что через одну, спереди нас едет. Прямо перед нами с другим раненым лежит Игнат Апраксин, а перед ним едет товарищ лейтенант госбезопасности. Его тоже приказали эвакуировать, как и тебя.

«Эвакуировать», — вновь пронеслось эхом в голове.

Я приподнялся и осмотрелся.

Народу было не то чтобы много.

— Это что, уцелело только двадцать человек? — поинтересовался я, прикидывая общее число.

— Нет, что ты?! Господь с тобой! Больше осталось. Просто в обоз было решено собрать только тяжелораненых и женщин. Вот поэтому нас тут двадцать шесть человек.

— А остальные?

— Они город остались защищать.

— Как защищать? А сколько же там бойцов осталось? — обомлел я, а потом ко мне пришла спасительная догадка: — Неужели пришло подкрепление? Наконец-то!

Но Садовский мои радостные мысли обломал.

— Подкрепление? Да нет, не пришло. Да и откедова ему взяться-то, коль вокруг одни немцы?

Я понял, что сморозил глупость. Ведь если бы к нам пришло столь долгожданное подкрепление, то не было бы нужды снаряжать обоз и эвакуировать людей.

— Тогда кто же будет защищать город, раз новых войск не прибыло?

Садовский вздохнул.

— Те, кто остался. Их немного. Вроде бы комдив говорил, что их около сорока останется. Говорил, примут бой, а потом уйдут в лес.

— Но это же просто верная смерть, — понял я, что Неверовский решил держаться до конца.

«Конечно, приказа отступать не было. И атаку мы отбили. Но всё же нельзя же быть настолько прямолинейным, нужно действовать по обстановке, которая постоянно меняется. А она, обстановка, сложилась сейчас таким образом, что надо было всем с обозом уходить. Тогда бы и шансов на выживание у всех нас было бы больше. А так…»

Мысли о том, что нашим бойцам придётся погибнуть, навсегда оставшись в Новске, бередила душу. В том, что немцы предпримут ещё одну попытку взятия города, я абсолютно не сомневался. И даже если каким-то чудом остатки дивизии вновь сумеют остановить врага, то на этом попытки захватить город не закончатся. Не получилось во второй раз, получится в третий или четвёртый. Немцы не успокоятся, пока не возьмут Новск. Он им как кость в горле и мешает без оглядки назад начать наступление на Ленинград.

И тут я вновь посмотрел по сторонам. И, не заметив большого числа медработников, спросил:

— А врачи где? Неужели все погибли? — и прошептал: — А Алёна? С ней что?

— Не волнуйся, Ляксей, жива твоя невеста. Жива.

Эта новость меня обрадовала.

«Жива! Алёна жива!» — крутилось в голове. Но потом осознал несоответствие, и я, вновь посмотрев по сторонам, спросил:

— А где она?

— В городе осталась, — вздохнул Садовский. — Как и почти все врачи.

— Как?.. Почему их не отправили с нами — с обозом? Почему это допустил Неверовский?! — вспыхнул я.

— Комдив дал им приказ уходить вместе с нами, и они присоединились к обозу. Но когда мы вышли за город, несколько медиков остались, а остальные вернулись в госпиталь. В том числе и Алёна Андреевна.

— Но почему вы их не остановили? Почему разрешили уйти?

— А как их остановишь-то? Первоначально-то мы им не разрешали уходить, но они не послушали. Там главврач, ну, которая Анна Ивановна Предигер, как гаркнула, так наш старшина и отступил. А она пошла. И все её врачи да санитары за ней. Она пятерым сказала с нами остаться, а остальные вернулись в медсанчасть. Ну а у нас был приказ уходить, вот мы, значит, и пошли дальше. Думали, что они одумаются и нас нагонят. Но скорее всего, решили за нами не идти.

— Ясно, — сказал я, посмотрев в небеса. Там в вечном круговороте куда-то неслись молчаливые серые тучи, которым не было никакого дела до проблем ничтожных человечков внизу.

— Героизм и трагедия очень часто идут рядом, — прошептал я и попросил Садовского помочь мне подняться.

Тот вначале стал упираться и даже врачиху какую-то позвал, но я их всех остановил, сказав, что у меня есть важная и секретная информация для органов госбезопасности.

— Так неужели вы будете препятствовать мне её передать? — поднял я бровь, впрочем, её всё равно не было видно из-за бинтов. Товарищи замялись, и я этим воспользовался: — Тогда помогите, иначе ваше бездействие может быть интерпретировано как вредительство. Поняли? Ну и отлично! Давайте подниматься.

Однако перед тем, как идти к Воронцову, подошёл к Апраксину, который лежал в повозке, что шла спереди.

Игнат получил дыру в грудь, но выглядел довольно бодро.

— Здорово. Как сам? — сказал я ему, приблизившись.

Тот уставился на меня, не понимая, и произнёс:

— Здорово, коль не шутишь. Плохо. Неужто не видишь, что весь в бинтах? Иди своей дорогой, э-э, товарищ.

Я вначале хотел было обидеться, а потом понял, что происходит.

— Товарищ Апраксин, ты чего, меня не признал, что ль? Не узнал своего бывшего соседа по палате?

— Соседа? Какого?

— А такого. Как я. Забабашкин я — помнишь такого?

Тот присмотрелся, а потом растянул рот в улыбке и радостно выдал:

— Лёшка? Оклемался?

— А то, — улыбнулся я ему в ответ.

К нам подошёл Садовский и попросил вести разговоры тише, ссылаясь на маскировку.

— Держись. После поговорим, — сказал я Апраксину и пошёл вперёд.

— Спасибо, Лёшка. Ты тоже давай выздоравливай. А то вон весь перемотанный, — услышал я вслед.

А вот чекист выглядел по сравнению с Апраксиным неважно. Весь белый, худой и с испариной на лице.

Меня он сразу узнал, что было, в общем-то, логичным, ибо наглядной демонстрацией максимально возможного числа бинтов на человеке у нас в обозе был только я.

И когда Воронцов меня увидел, то он ожидаемо произнёс:

— Ты почему тут шастаешь, а не лежишь?

— Належусь ещё, — ответил ему я и, чтобы время не терять, сразу перешёл к сути: — Ухожу я, Григорий, — потом вспомнил, что мы тут не одни, а значит, надо соблюдать субординацию, добавил: — Афанасьевич.

Тот фыркнул и спросил:

— Куда это ты собрался?

— Назад. В город. Так что, давай, прощай. Свидимся ещё, если живы будем.

Мои слова подействовали на него самым что ни на есть негативным образом. Он нахмурил брови, чуть приподнялся и прорычал:

— Отставить! Никуда ты не пойдёшь!

— Нет, пойду, — возразил я и пояснил. — Мне воевать надо, к тому же…

Я замялся и выдохнул сквозь сжатые зубы.

— Что? Ну, говори, что хотел.

— К тому же там Алёнка осталась. Я не могу её бросить одну.

— Как осталась? Почему? Я, когда был в сознании, то слышал, как комдив приказал всему госпиталю эвакуироваться вместе с нами. Что произошло?

Пришлось рассказать Воронцову о том, что узнал от Садовского.

— Так что, Григорий, извините, товарищ лейтенант госбезопасности, но мне надо назад в Новск.

— Но ты-то что можешь сделать?

— Как что? Воевать буду.

— Ты себя в зеркало видел? Так посмотри при случае. Какой из тебя боец? Ты ж мумия египетская!

— Какой-никакой, а винтовку в руках держать смогу, и то хлеб, — не согласился с его пессимизмом я.

Тот покачал головой.

— Подожди. Не торопись. Послушай. Нас везут в эвакуацию. Давай доедем до места, подлечимся, а потом…

Я его прервал:

— Ты сам-то веришь в то, что говоришь? Если мы даже и прорвемся, то Новск к этому времени уже будет занят немцами. Поэтому — нет, я пойду туда и попробую переубедить Неверовского отступить.

— Так он откажется. У него приказ стоять до конца.

— Конец уже наступил, если ты не заметил. Но если не смогу комдива убедить, то вместе со всеми приму бой. А потом, когда держаться уже сил не будет, заберу Алёну и выйду из города.

Воронцов закрыл глаза, сглотнул, кряхтя поднялся и слез с телеги.

— Хорошо. Пойдём вместе.

— Что? — обалдел я. — Нет! Куда тебе?! Я один схожу. Помогу, чем смогу, а там видно будет.

— А теперь я говорю: нет! Я тоже пойду. Меня при взрыве контузило сильно, но сейчас вроде бы отпустило, так что пойдём вместе. Я иду с тобой. Я тоже не собираюсь отсиживаться, пока немцы наших бойцов убивать будут.

— Но ты же раненый. Куда тебе идти? На ладан дышишь. У тебя вон, плечо насквозь пробито. Оставайся с обозом. Как ты воевать-то будешь?! — напирал я, хотя уже понимал, что отговорить чекиста будет непросто.

— Ничего, повоюю как-нибудь. Не хуже других. Из винтовки стрелять мне тяжеловато, а вот из пистолета в самый раз. У меня в отделе несколько ТТ есть. Дойду, вооружусь и встану в строй, — совершенно серьёзно произнёс тот, а затем, вероятно, решил пошутить: — Хочешь, и тебе дам один пистолет?

Слова его я воспринял без иронии и, помня о том, что в рейде по тылам противника мне пистолет системы ТТ очень неплохо помог, сказал, что от такого подарка не откажусь.

— Вот и славно, — кивнул чекист и негромко добавил: — только бы добраться дотуда.

Выглядел он неважно. Лицо белое, щетина и взгляд уставший. То, что у него были перемотаны бинтами рука, плечо, нога и шея, я в расчёт не брал. Я тоже был весь в бинтах. Однако больше отговаривать Воронцова я не стал.

«Решил идти, пусть идёт».

Однако мысль о том, что идти нам назад не менее часа, и что мой спутник может в любой момент свалиться без сил, изрядно напрягала.

«Вот свалится он, — думал я, — и что мне с ним делать? Как тащить его до города? На себе я долго его точно не пронесу. Тогда что? — почесал затылок и решил: — Ну да он сам напросился. Если упадёт, оставлю его в лесу и запомню место. Сам схожу в город, потом вернусь за ним с подмогой».

Решил для себя эту дилемму, и жить стало гораздо легче.

Воронцов позвал старшего обоза. Им оказался мой недавний командир роты, старшина Свиридов. И приказал, а точнее попросил выделить нам на всякий случай, винтовку для меня и пистолет для него.

— Пистолетов нет. Могу две винтовки дать, если надо, — ответил тот.

Воронцов чуть подумал, а потом, потрогав своё плечо, сморщившись, сказал:

— Тогда одной обойдёмся. Я из винтовки пока не стрелок, а тащить на себе лишний вес нам ни к чему. А мне если есть дайте нож и пату гранат. Всё какое-никакое, а оружие.

Старшина сходил к первой подводе и вскоре вернулся оттуда с тем что попросили.

Взяв винтовку в руки я поинтересовался о патронах. Тот достал из патронташа три обоймы и протянул их мне.

— Вот. Больше дать не можем. У самих только по десять патронов на нос.

— Лёха, возьми одну обойму, как запасную, а остальное верни, — сказал Воронцов.

— Может быть, больше возьмёте? — уточнил старшина, получив часть боеприпаса назад.

— Нет. Не надо. Нам идти от силы час, а у вас ещё долгая дорога. В пути всякое может случиться, а потому каждый патрон на счету.

Мы махнули на прощание обозу, пожелали им удачи, а затем повернулись и поковыляли по разбитой колее обратно к Новску.

Воронцов держался молодцом. Не отставал и старался особо сильно не шататься.

Идти ему было в разы сложнее, чем мне, ведь он, в отличие от меня не мог держать равновесие с помощью обеих рук. Однако он шёл. И с каждым нашим шагом мы всё ближе и ближе подходили к уже ставшему для нас родным городу.

— Слушай, товарищ Воронцов, а Зорькина, значит, мы к стенке поставить не успели? — чтобы скоротать время, задал я пришедший в голову вопрос.

— Не мы, а мы, — пространно заметил тот, а затем, вздохнув, сказал: — Там Горшков остался. Если он выжил при налёте, то, не сомневаюсь, при приближении немцев, он примет решение. Впрочем, — он вновь вздохнул, — там такой налёт был, что ещё неизвестно, выжил ли сам Зорькин. Ты же видел, что самолётов там было не счесть. Вполне возможно, что бомба и в камеру с арестованным попала. Да и даже рядом если… Это же авиабомба.

Мы замолчали. Дорога из-за дождя была вся разбита, и нужно было хорошенько смотреть под ноги, чтобы не оступиться и не упасть. Но всё же, всем хорошо известно, что за разговором время летит быстрее, а дорога становится короче. Поэтому чекист после небольшой паузы поделился ещё одной необычной информацией:

— Кстати, Леша, забыл тебе рассказать, когда мы сидели на лавочке у больницы. Зорькин говорил, что раскаивается и просил дать ему возможность искупить своё предательство кровью. Он говорил, что его хозяева, наверняка, предпримут ещё одну попытку наступления, и слёзно просил, чтобы мы его направили на самый танкоопасный участок.

— Я надеюсь, вы это не успели сделать?

— Да кто бы мне такое разрешил?

— Вот и хорошо. Веры предателю нет! Ведь предавший один раз обязательно предаст ещё!

— Я тоже так считаю. Но тут даже дело не в моих желаниях. Даже если бы я, по какой-то причине, и хотел бы дать Зорькину этот самый второй шанс, то не смог бы это сделать без приказа или решения трибунала. Это не моя компетенция.

Продолжение серии: «Неправильный боец РККА Забабашкин». Книга третья.

Ссылка: https://author.today/reader/358512/3299632.

https://www.youtube.com/watch?v=VQNOH9I_N4U&t=40s Стрельба из винтовки системы Мосина (30 выстрелов в минуту) Прим. автора.