Начало июля 1941-го года стало тяжелым периодом для кригсмарине на Балтике. За первую неделю войны выяснилось, что немецкие моряки к сражениям на море на этом театре военных действий подготовлены весьма неважно. К тому же, активное противодействие советского Краснознаменного Балтийского флота оказалось для них совершенно неожиданным. Перед началом войны командующий немецкими военно-морскими силами Эрих Редер рассчитывал запереть советский флот в Финском заливе.

Тщательно проанализировав опыт Первой мировой войны, в которой он сам участвовал, побывав в морском сражении у Доггер-банки и в Ютландской морской битве и дослужившись к концу той войны до должности начальника Центрального бюро командования ВМС Кайзеровской Германии, гросс-адмирал в июне 41-го года сосредоточил на Балтийском море большую часть имеющихся минных сил кригсмарине. Редер планировал, что эти минные силы должны были вместе с финнами выставить в Финском заливе множество заграждений, не давая, с началом военных действий, возможности советским кораблям выйти на морские коммуникации, связывающие Германию с Норвегией, а также исключая активность советского флота для создания иных угроз на море, например, противодействия немецкому наступлению на приморском фланге.

Эрих Редер очень надеялся на десять больших и достаточно быстроходных, развивающих два десятка узлов, минных заградителей водоизмещением до трех тысяч тонн, а тоннаж самого крупного заградителя «Пройссен» даже превышал пять с половиной тысяч. Но, советские подводные лодки, которые неожиданно быстро распространились по всей Балтике, когда война еще и не началась, спутали все планы немецкого и финского командования, выследив и потопив обе флотилии заградителей «Кобра» и «Норд». Также сильно пострадали от атак советских подлодок и немецкие тральщики.

Еще в апреле Эрих Редер сформировал для действий на Восточной Балтике штаб «С» командующего крейсерами Хуберта Шмундта и штаб «D» начальника миноносцев Ганса Бютова. Эти штабы морских командований в своем подчинении имели по пять субмарин из 22-й флотилии подводных лодок, три десятка торпедных катеров с четырьмя плавбазами, три десятка тральщиков разных типов, в том числе из мобилизованных судов торгового флота, десяток охотников за субмаринами и десяток эскортных кораблей.

Учитывая довольно удачный опыт применения «шнельботов» против англичан в Ла-Манше, Редер рассчитывал перед войной, что на первом этапе военных действий основной ударной силой кригсмарине на Балтике станут эти торпедные катера. Потому он распорядился передислоцировать на Балтийское море больше половины всех имеющихся торпедных катеров. Тем большим было разочарование гросс-адмирала, когда советские эсминцы, причем старые, разгромили всю третью флотилию «шнельботов», а ее командир корветенкапитан Фридрих Кеманд был вынужден застрелиться. Оставшиеся флотилии тоже несли потери, потому торпедные катера теперь приходилось использовать с осторожностью.

А противник, между тем, продолжал навязывать инициативу на море. Действия подводных лодок кригсмарине тоже оказались неэффективными. Война шла всего неделю, а несколько немецких субмарин на Балтике уже были потеряны безвозвратно. Главной силой, на которую рассчитывали теперь командиры немецкого флота в попытках противодействия советским боевым кораблям, были даже не собственные военные корабли, а авиация люфтваффе, которую вызывали по радио, едва завидев противника. Но и немецкие летчики оказалась не в состоянии захватить господство в воздухе. Многочисленная авиация Краснознаменного Балтийского флота и сухопутных сил ВВС Красной армии, разгром которой на аэродромах немцам не удался, не позволяла асам люфтваффе навязывать инициативу в небе над Балтикой.

Усугубляло положение кригсмарине еще и то, что, в отличие от противника, Редер собственных авиационных сил флота не имел. Вернее, они, как будто бы были на бумаге, но, в результате давнего противостояния гросс-адмирала с Герингом по этому вопросу подчиненности морской авиации, фактически, к началу войны сложилось такое положения, что вся немецкая авиация, в том числе и та, которая изначально предполагалась для нужд кригсмарине, оказалась под контролем Геринга. Геринг же, взбешенный неудачами в начале войны, когда господства в воздухе заполучить сходу не только не удалось, а и Берлин противник уже бомбил, выделял авиации для нужд флота с каждым днем все меньше. К тому же, именно Геринг тормозил и постройку авианосцев для нужд немецкого флота, настолько ему не хотелось, чтобы Редер заполучил собственные военно-воздушные силы.

И теперь невозможность оперативно руководить авиацией флота в ситуации, когда постоянное присутствие самолетов на театре военных действий стало насущной потребностью, выводила Редера из себя. Гросс-адмирала раздражало бахвальство Геринга, в то время, когда люфтваффе не смогли захватить господство в воздухе с началом войны против Советского Союза, как это было предусмотрено планом «Барбаросса». Конечно, Редер не молчал, он жаловался на Геринга фюреру. Но, пока не помогали изменить баланс сил на воде Балтики даже специально переброшенные с Крита новейшие торпедоносцы эскадры «Крылатых львов». Все попытки торпедных атак советский флот пока отбивал. А потопление одного из старых эсминцев нельзя было считать сколько-нибудь серьезным достижением.

По причине провала плана захвата полного превосходства в воздухе, минные постановки на Балтике с самолетов тоже не приносили ожидаемого эффекта, а самолеты терялись один за другим. Эрих Редер считал, что Геринг вообще-то плохо понимает специфику действий авиации в интересах флота. Гросс-адмирал опасался, что применение береговых летчиков, неподготовленных к взаимодействию с корабельными соединениями, создаст трудности в опознавании собственных кораблей, что уже подтвердилось атакой «Хенкелей-111» из эскадрильи 4/KG-26 на собственные эсминцы кригсмарине в феврале 40-го года. Результатом этого безобразия стало то, что эсминцы «Лебрехт Маас» и «Макс Шульц» оказались потоплены своими же самолетами.

Большевикам, напротив, каким-то образом, удалось за короткое время наладить взаимодействие своих кораблей и собственной авиации. Разведкой отмечалось, что они стали гораздо интенсивнее использовать радиопереговоры. Кроме того, у их наземных служб и даже на некоторых кораблях появились и вполне приличные радиолокаторы. А корабельная артиллерия по сухопутным целям тоже наводилась с помощью радиостанций специально подготовленными корректировочными группами, высаживаемыми на берег с кораблей.

Советский флот с первого дня войны действовал очень дерзко, не позволив сходу занять передовую базу в Либаве и даже совершив стремительную высадку десанта в Паланге, закончившуюся разгромом резервов группы армий «Север» в районе станции Кретинга. Из-за чего командующий этой группой генерал-фельдмаршал Вильгельм фон Лееб, герой покорения Франции, прорвавший линию Мажино, вынужденно убрал основные войска своей группы с приморского фланга и теперь, удерживая позиции в тридцатикилометровой зоне в полукруге на юге и востоке от Либавы, концентрировал силы для предстоящего удара на Ригу подальше от побережья, вне зоны поражения советской корабельной артиллерией.

Задачу взять передовую базу советского флота на Балтике штурмом фон Лееб уже даже перед своими войсками не ставил, решив, что, когда падет Рига, Либава окажется в окружении, и советские силы вынуждены будут сами ее оставить. Но, к началу июля вермахту Ригу взять тоже пока не удавалось. Хуже того, сходу не удавалось взять ни Вильнюс, ни Каунас. И фон Лееб вынужденно констатировал, что его ударные войска застряли, и блицкриг дальше не развивается, переходя в позиционную фазу. Это являлось бы абсолютной личной катастрофой для фон Лееба, ему грозила немедленная позорная отставка, если бы подобное положение не сложилось по всему фронту. К счастью для командующего группой армий «Север», похожая ситуация наблюдалась и по всем остальным направлениям немецких ударов от Балтики до Черного моря. Группы армий «Центр» и «Юг» тоже забуксовали.

После того, как войска вермахта отказались от немедленного штурма Либау, Эрих Редер прекрасно понимал, что на приморский фланг армий фон Лееба в качестве поддержки своего флота рассчитывать нельзя. Потому гросс-адмиралу ничего не оставалось, как попытаться дать главным силам советского флота генеральное сражение на Балтике. Редер собирал ударную эскадру в Готенхафене, рассчитывая, главным образом, на линкор «Тирпиц» и на линейный крейсер «Шарнхорст». Больше ему особенно рассчитывать было попросту не на что. Выполняя приказ командующего, немецкие корабли спешили в Готенхафен. Операция «Ход ферзем» начиналась.

Для предстоящей морской битвы Эрих Редер выгребал все резервы, которые мог использовать без риска окончательно сдать позиции в непрекращающейся морской войне с Великобританией. После того, как усилиями советских подводников в конце июня на дно вместе с минными заградителями отправились и восемь тральщиков, а еще несколько оказались сильно поврежденными, тральный флот кригсмарине не Балтике оказался недостаточным. Тем более, что после провала планов по установке минных заграждений в Финском заливе, тральщики активно использовались в качестве эскортных кораблей для проводки конвоев из Норвегии. Потому Редер приказал перебазировать тральщики из Франции. Он опасался, что большевики, в свою очередь, могут поставить минные заграждения на путях выдвижения главных сил кригсмарине. Для обеспечения флота в Готенхафен и Данциг стягивались транспорты и баржи, танкеры и лихтеры, буксиры и катера. Для защиты немецких баз на Балтике Редер срочно задействовал даже старые канонерки и армейские паромы типа «Зибель».

И Редеру было, чего опасаться. Если, с учетом сил, стягивающихся к Готенхафену, по большим кораблям имелся какой-то паритет, а то и преимущество кригсмарине просматривалось, то по малым кораблям и, тем более по субмаринам, ни о каком перевесе речь не шла. К началу июля для действий на балтийских коммуникациях и в прибрежной зоне, так и не запертый минами в Финском заливе, советский флот имел гораздо больше возможностей, нежели кригсмарине.

Учитывая это, перевес можно было получить, лишь бросив в бой в критический момент дополнительные силы, например, эсминцы. Но, после битвы у Нарвика с англичанами в апреле 40-го года, когда силы кригсмарине потеряли десять эсминцев, ни о каком преимуществе в этих кораблях на Балтике говорить не приходилось. Именно маневренные эсминцы вполне могли сделать очень многое для того, чтобы склонить чашу весов в предстоящем морском сражении в ту или иную сторону. И гросс-адмирал Редер не мог этого не понимать. Но, эсминцев-то у него почти что и не имелось, в то время, как у советского Балтийского флота их, несмотря на гибель «Володарского» и серьезные повреждения «Ленина», оставалось вполне достаточно.

Разведка сообщала Редеру, что против его эскадры будут действовать два соединения советских эсминцев. Соединение новых эсминцев: «Свирепый», «Страшный», «Славный», «Суровый», «Смелый», «Скорый», «Статный», «Стройный» и «Строгий». Соединение старых эсминцев: «Яков Свердлов», «Карл Маркс», «Энгельс», «Артем» и «Калинин». А также лидеры эсминцев «Минск» и «Ленинград». Хотя, последние, скорее, занимали промежуточное положение между эсминцами и легкими крейсерами. Редер надеялся, что его легкие крейсера смогут нейтрализовать советские лидеры эсминцев и оба легких крейсера «Киров» и «Максим Горький» для того, чтобы линкор «Тирпиц» и линейный крейсер «Шарнхорст» смогли без помех разобраться с «Маратом» и «Октябрьской революцией». Но, кто же разберется с советскими эсминцами? Этого гросс-адмирал Редер пока придумать не мог.

Александр Лебедев чувствовал себя получше. Через трое суток после ранения его левый бок все еще довольно сильно болел при движениях, но отек почти полностью сошел. Лечение помогало, молодой организм справлялся с раной. Корабельный доктор Миша Гринберг регулярно менял перевязки, осматривая место ранения и смазывая его густой пахучей мазью Вишневского. Врач говорил, что процесс заживления идет хорошо, а ребра вражеская пуля все-таки не сломала, лишь скользнув по ним. Ранения Полежаева и Степанова врач так же осматривал, обрабатывал и перевязывал. Эти двое тоже уверенно шли на поправку. Осмотр и обработка ран производились в корабельном лазарете, в который, при наличии некоторого количества раненых на борту «Якова Свердлова», превратилась кают-компания. Ведь, кроме Полежаева, Степанова и Лебедева имелись и несколько других пострадавших краснофлотцев, получивших ранения, как во время боев со «шнельботами», так и при отражении воздушных атак.

Раненого Александра Лебедева каперанг Малевский все-таки пожалел и пустил его в пустующую флагманскую каюту, находящуюся в надстройке юта, рядом с камбузом, возле помещения, предназначенного для штаба дивизии. И теперь у Лебедева имелась вместо диванчика кают-компании прекрасная мягкая адмиральская койка и даже собственный письменный столик с вращающимся креслом перед ним, как у самого командира корабля. А, самое главное, рядом находился отдельный адмиральский гальюн, которым командир Саше тоже разрешил пользоваться.

Так что Александр наконец-то устроился на эсминце со всеми возможными удобствами. Положение начальника службы корректировщиков эскадры и одновременно представителя разведотдела штаба флота при соединении эсминцев ПВО, делало Александра никому не подотчетным, кроме начальника РОШ, которым служил его собственный дядя Игорь Добрынин. Хотя Александр совсем не кичился ни своей новой должностью разведчика, ни своим родством с флотским начальством, тщательно выполняя по боевому расписанию обязанности командира корабельных пулеметчиков-зенитчиков эсминца. А, поскольку воздушные атаки не прекращались, то боевой счет начал активно пополняться.

Зенитчики «Якова Свердлова» уже зафиксировали три сбитых немецких самолета. А всего соединение эсминцев ПВО сбило за неделю, прошедшую с начала войны, восемь вражеских самолетов и четыре повредило. Сами эсминцы, при этом, пока почти не пострадали, если не считать дыры, появившиеся кое-где в надстройках и надводной части бортов от огня автоматических пушек «шнельботов», от осколков, летящих после близких разрывов авиабомб и от очередей авиационных пулеметов. Впрочем, все эти дыры матросы после вражеских атак быстро заделывали, в основном, просто забивая в них деревянные пробки.

После приключения с высадкой в Паланге и неожиданного рейда на Кретингу, Лебедев совсем не считал себя героем-десантником, он прекрасно понимал, что отделался относительно легко, а то мог и погибнуть в той ситуации, когда они неожиданно нарвались на немцев, как погиб Петя Ефимов. Каким-то чудом ему повезло, а Пете — нет. Александр написал письмо-похоронку матери парня в Вологду, откуда он был призван на флот. Почтовые поезда уже не ходили, потому что немцы все-таки перерезали железную дорогу, ведущую к Риге, но аэродромы возле Либавы еще действовали, потому письмо удалось отправить по официальным каналам разведки вместе с наградным листом на орден Красной Звезды для краснофлотца Ефимова с надписью «посмертно» и с донесением в РОШ.

Службу в разведке флота никто не отменял, потому Саша написал подробное донесение на имя начальника РОШ Игоря Добрынина обо всем, что происходило на его глазах в последние дни. Написал он и про успешные испытания новых вооружений ленинградского завода «Арсенал», выдал предложение о том, чтобы дооснастить флот зенитными автоматами и универсальными орудиями, хотя бы, потому что эсминцы ПВО, оснащенные таковыми, совсем неплохо показали себя, как при отражении воздушных атак, так и в боях с быстроходными торпедными катерами немцев. Да и при высадке десанта эффективно поддержали огнем скорострельных орудий морских пехотинцев.

А еще флоту, конечно же, были необходимы специальные десантные средства с небольшой осадкой и хорошо вооруженные, способные не только доставлять достаточно много людей на берег, но и прикрывать их высадку огнем. Ради большей устойчивости их можно было бы оснастить выдвижными килями. А для удобства высадки хорошо бы подошли аппарели, устанавливаемые на носу. Для усиления огневой мощи Александр Лебедев предлагал использовать на таких плавсредствах реактивные минометы, которые, не обладая хорошей прицельной точностью, тем не менее, могли бы создать за короткое время высокую плотность поражения береговых линий обороны противника.

Ну и, конечно, не забыл Александр упомянуть, что для оснащения корректировочных групп полезно разрабатывать более компактные, и одновременно более мощные радиостанции, а то имеющиеся из той же Кретинги напрямую до кораблей часто не добивали и приходилось передавать данные для корректировки стрельбы по цепочке, через группы ретрансляции. При этом, повезло еще, что корректировщиков выручили морские пехотинцы, у которых имелись свои радиостанции, повторяя указания для морской артиллерии в случаях, когда прямая связь с кораблями терялась из-за расстояния.

Саша переговорил с Малевским о переводе Павла Березина из машинной команды в радисты, на что командир возражать не стал. И теперь благодарный Пашка взахлеб делился с Сашей всеми новостями, услышанными в радиорубке. До Александра дошел слух через Березина, который теперь, став радистом, находился в курсе всего, что происходило на самих кораблях и вокруг них, что командующий эскадрой контр-адмирал Юрий Федорович Ралль лично восхищался храбрыми корректировщиками, которые сделали огонь эскадры по берегу столь эффективным и губительным для противника. А еще Паша Березин сообщил, что 28-го июня Финляндия официально вступила в войну на стороне Германии, перейдя границу своими дивизиями по всей Карелии совместно с немецкими войсками, впрочем, вражеское наступление сразу же встретило очень упорное сопротивление с советской стороны.

После благополучного возвращения из десантной операции, корабли эскадры продолжали сутки находиться на рейде без особого движения. Немецкие торпедоносцы их пока больше не беспокоили, по-видимому, залечивая собственные раны и оправляясь от потерь, понесенных в ходе неудачных налетов на советскую эскадру. Но, через сутки пришел новый приказ командования, и корабли внезапно активизировались, начав по очереди швартоваться к пирсам в порту, где на них грузили какие-то ящики и людей из персонала базы, как флотских, так и гражданских вместе с семьями. Оказалось, что наверху было принято окончательное решение эвакуировать всю базу флота, а все оставшееся в ней, что эвакуировать не представлялось возможным, — взорвать.

Успешная десантная операция «Нерпа» сняла угрозу быстрого захвата передовой базы флота в Либаве противником, но развитие событий на сухопутном фронте четко показывало, что дальнейшее удержание Либавы не имеет стратегического смысла. Под тяжелыми ударами немцев фронт медленно, но верно прогибался и откатывался на восток. Натолкнувшись на противодействие флотской артиллерии и понеся значительные потери, противник принял решение не штурмовать Либаву, а обходить ее, оставляя пока у себя в тылу, с тем, чтобы потом все равно взять передовую базу советского флота на Балтике измором позиционной осады.

Вскоре силы вермахта блокировали железную дорогу из Либавы на Ригу и упорно продвигались по ней к самой Риге, создавая непосредственную угрозу столице Латвии. Захватив железную дорогу, немцы предприняли попытку масштабной диверсии «Троянский конь», заслав в Либаву на «последнем поезде» под видом беженцев целый батальон диверсантов, набранных немцами из местных организаций айзсаргов, недовольных советской оккупацией, зато радостно встречающих оккупацию немецкую. Но, предупрежденные разведкой флота и лично Александром Лебедевым о возможности такой попытки, сотрудники НКВД вовремя распознали диверсантов. Почти все они были уничтожены на станции в коротком бою. И это событие послужило последней точкой в активной обороне Либавы. Хотя войсковые заслоны вокруг города под командованием генерал-майора Николая Дедаева еще прочно держались. Сухопутным войскам ставилась боевая задача прикрывать эвакуацию, а потом отходить по побережью на север к Вентспилсу. Бои на подступах к городу продолжались, но они носили чисто позиционный характер с обеих сторон. Бомбардировки тоже не прекращались, разве что после потерь самолетов, асы люфтваффе уже не действовали настолько нагло, как в самые первые дни, а попав под зенитный огонь, или же под атаку «сталинских соколов», быстро ретировалось, бросая бомбы без особого выбора целей. Потому в последние дни июня после бомбардировок горело больше на окраинах Либавы, нежели в ее центре.

Маршал Тимошенко посчитал, что, учитывая план стратегического отступления «Красный штык», держать значительные силы в Либаве дальше нецелесообразно. На этот раз он согласовал решение об отступлении с базы лично с Жуковым. Жуков же, посоветовавшись с Евгением Лебедевым, убедил Верховного Главнокомандующего в необходимости скорейшей эвакуации базы флота, пока противник такую возможность предоставлял, сильно не напирая в направлении города. И Сталин такое решение утвердил. Таким образом, в Либаве намечался маленький Дюнкерк. Всей базе в самое ближайшее время предстояло эвакуироваться на Моонзунд.

В связи с предстоящей эвакуацией базы, эсминец Ленин на заводе «Тосмаре» за несколько дней кое-как подлатали. Новый нормальный нос ему, конечно, не приделали, но приставили кусок носа, примерно подходящий по размеру, от какого-то торгового судна и выполнили весь комплекс сварочных работ в кратчайшие сроки. Кое-как починили и котельное оборудование. Получалось, что эсминец теперь вполне мог дойти своим ходом до того же Моонзунда. И его тоже включили в эвакуационный план. Сам завод быстро разбирали. Рабочие трудились в три смены. Они снимали все оборудование, которое могли погрузить на корабли. Сначала погрузка происходила только по ночам, но летние ночи не были ни длинными, ни достаточно темными, поэтому через сутки начальство решило производить погрузку круглосуточно. Тем более, что к тому моменту сверху уже спустили точные сроки эвакуации.

В ответ на донесение, Лебедеву 29-го июня пришло распоряжение из РОШ подключиться к боевой работе по прослушиванию радиоэфира. У начальства имелись подозрения, что немецкий флот что-то затевает. Анализируя радиограммы, поступающие с подводных лодок, наблюдающих за перемещениями кораблей противника в районе Гданьского залива, начальник разведотдела Балтфлота Игорь Добрынин сделал вывод, что активность вражеского флота значительно усилилась. Потому Александр теперь сам долгими часами просиживал в радиорубке эсминца вместе с радистами, как человек, хорошо знающий немецкий и английский, он мог услышать что-то важное из открытых радиопереговоров, осуществляемых между шкиперами иностранных торговых судов открытым текстом.

В этой связи, Александр вспомнил интересный факт, что, несмотря на идущую войну, многие капитаны и береговые службы обменивались незашифрованными сообщениями. Причем, шифрованием сообщений часто пренебрегали даже командиры боевых кораблей. Он вспомнил факт из той, прошлой войны, когда советские подводники открыли боевой счет, и субмарина С-11 потопила 19-го июля 41-го года в районе Паланги немецкое судно. В тот раз подтверждение успешности этой атаки было услышано в радиоэфире, потому что удалось перехватить переговоры, идущие открытым текстом между экипажами немецких кораблей, осуществляющими спасение моряков с потопленного судна минной разведки.

Слушая эфир лично и опросив судовых радистов, Лебедев услышал несколько интересных сообщений о перемещениях каких-то больших боевых кораблей в Готенхафен и обратил внимание, что доля шифрованных сообщений за последние дни значительно увеличилась. Александр жалел, что у него нет немецкой шифровальной машинки «Энигма». И он уже прикидывал, где такую машинку советским флотским разведчикам можно будет раздобыть в самое ближайшее время.

Эта немецкая роторная машинка для шифрования, придуманная еще в 1918-м году и много раз совершенствуемая, впервые была взломана еще поляками в 1932-м году, когда с помощью данных разведки и математических методов удалось создать первую, так называемую «криптологическую бомбу» для дешифровки. Но немцы в очередной раз модернизировали свое устройство, и с 38-го года немецкие шифры не удавалось вскрывать до того, пока в мае 41-го года англичанам не посчастливилось захватить подводную лодку «U-110». На этой субмарине оказалась не только сама шифровальная машинка, но и шифровальные коды к ней. Это позволило англичанам начать расшифровку всех сообщений с немецких подлодок, использующих «Энигму» с тремя шифровальными роторами.

На основе этого приобретения группе английских дешифровальщиков из Правительственной школы кодов и шифров в Блетчли-Парк удалось создать новую «криптологическую бомбу» — «Turing Bombe», позволяющую расшифровывать даже более новый немецкий код для подводников с названием «Акула». Таким образом, англичане спокойно читали все сообщения немецких подводников до февраля 1942-го года, пока немцы не перешли на использование усложненной четырехроторной «Энигмы». Долгие десять месяцев войны разведка Великобритании не могла прочитать ничего, пока в конце октября того же года английский противолодочный корабль «Петард» не захватил новую «Энигму» с шифровальными документами к ней на вражеской подлодке «U-559». Заполучив новую шифровальную машинку немцев, англичане смогли расшифровывать радиообмен немецких подводников до самого конца войны, что очень помогло в борьбе против «Волчьих стай» субмарин кригсмарине на просторах Атлантики.

Александр знал, что во время битвы за Москву две подобные шифровальные машинки были захвачены нашими войсками, одна из них — в начале декабря, в районе города Клин. Там же удалось взять в плен и нескольких немецких штабных шифровальщиков. Так что исследования «Энигмы» велись и советскими специалистами дешифровальной службы ГРУ. Но, только к концу 42-го года были достигнуты практические результаты и создана своя «дешифровальная бомба». Правда, удавалось расшифровывать только устаревшие немецкие сообщения, потому что к тому времени немцы уже усовершенствовали свою шифровальную систему. А четырехроторную «Энигму» советским специалистам до конца войны взломать так и не удалось. Для предотвращения захватов этих машинок наступающими советскими войсками немецким шифровальщикам с 42-го года предписывалось, в случае опасности, свою машинку просто взрывать.

Правда, это не сильно помогало немцам, потому что у советской разведки появился доступ к английскому Блетчли-парку. Свой агент среди этой элиты дешифровальной службы Великобритании, один из знаменитой Кембриджской Пятерки советских агентов, Джон Кернкросс, шифровальщик из министерства иностранных дел, исправно поставлял необходимую информацию советской стороне. Только эта информация больше касалась общих вопросов, а не конкретных действий, например, немецких моряков на Балтике. Потому Александр начинал всерьез обдумывать диверсионную операцию разведки Балтийского флота по захвату какой-нибудь немецкой подлодки вместе с шифровальной машиной.

Все эти соображения он собирался изложить на бумаге и отправить своему дяде Игорю по каналам разведки при первой же возможности, но в ночь на первое июля эскадра неожиданно снялась с рейда Либавы и взяла курс на Моонзунд.

Пока соединение эсминцев ПВО вместе с остальными кораблями эскадры шло из Либавы в Моонзунд, Александр Лебедев, получив новое задание от начальника разведотдела прослушивать эфир, сидел в радиорубке вместе с радистами и внимательно слушал радио в отдельных наушниках. Он конспектировал услышанное на бумаге и анализировал ситуацию, сложившуюся на фронте за неделю боевых действий. Радиосообщения, конечно же, как с советской, так и с немецкой стороны, а тем более из Англии или Швеции, были разрозненные и объективно не отражали всю картину противостояния Германии и СССР целиком. Потому, многое Александру приходилось додумывать самому, сопоставляя те или иные факты, услышанные, как из официальных сводок воюющих сторон, так и из радиообмена, идущего открытым текстом с тем, что он знал по истории этой войны. А он знал многое из того, как события на ее фронтах развивались в прошлый раз.

Первое и самое важное наблюдение Лебедева состояло в том, что информация, предоставленная им советскому командованию под видом разведывательной через РОШ Балтийского флота, очень помогла при подготовке боевых действий. Никаких приграничных «котлов» немецкие войска на этот раз создать не сумели. И части Красной армии, судя по всему, довольно организованно отходили от границы с боями на предусмотренные оборонительные рубежи первой линии обороны.

А ведь только в Белостокско-Минском котле в начальной фазе войны в тот раз советские войска потеряли двадцать три дивизии, в основном, попавшими в плен. И это сильно повлияло тогда на расклад сил во всем приграничном сражении первых дней войны, потому что, кроме одиннадцати стрелковых и двух кавалерийских, были потеряны четыре моторизованные дивизии и шесть танковых. Сейчас ничего подобного не произошло, а значит, только по причине одного этого факта, соотношение сил на фронте было совсем иным. Благодаря чему советские войска уверенно держались против немецкой группы армий «Центр», опираясь на Брестский выступ на юге и прикрывая Минск от опасности прорыва вермахта с севера упорной обороной Вильнюса и всей остальной Прибалтики.

Вторым важным фактором для коренного изменения ситуации Лебедев считал то, что ни о каком полном превосходстве люфтваффе в воздухе пока даже речи по радио не шло. Зато говорилось об упорных воздушных боях над всей линией фронта. Александр порадовался, что командование Красной армии, предупрежденное «разведывательной информацией», на самом деле принесенной Александром из будущего, сумело принять эффективные меры по спасению советских самолетов от гибели на аэродромах в первые военные часы и дни. И теперь многочисленные сохранившиеся «ишачки» составляли в небе солидную конкуренцию истребителям люфтваффе хотя бы уже тем, что их имелось значительно больше. И пусть по качеству техники и подготовки пилотов советские ВВС пока уступали, но количественное преимущество СССР в самолетах, которое на этот раз никуда не делось, заставляло немецких летчиков действовать гораздо осторожнее, чем в прошлый раз, потому что наглость и безнаказанность больше не сходили «птенцам Геринга» с рук. В этом убедился и сам Александр, став не только свидетелем многих воздушных боев, как над кораблями эскадры, так и над базой флота в Либаве, но и их непосредственным участником в качестве командира пулеметчиков-зенитчиков эсминца «Яков Свердлов».

Третье важное достижение первой военной недели, по мнению Александра, заключалось в том, что немцам так и не удалось вырваться на оперативный простор Украины. В сражении под Дубно, Луцком и Бродами советские танкисты, возглавляемые Константином Константиновичем Рокоссовским, который на этот раз по личному распоряжению Жукова командовал не только 9-м механизированным корпусом, но и всей танковой группировкой, противостоящей немцам на этом направлении, достойно встретили противника. Несмотря на некоторый недокомплект танков и транспортных средств для оперативной подвозки запчастей, горючего и боеприпасов, танковые части в течение всей недели изматывали противника хорошо организованной активной обороной, отходя только по приказу на заранее подготовленные позиции. И танкисты продолжали крепко держаться на рубежах обороны, создавая условия для подхода и развертывания резервов.

Четвертое важное известие пришло с юга. В отличие от прошлой попытки удара Черноморского флота по румынской Констанце, довольно бездарной, когда был потерян лидер «Москва», а крейсер «Ворошилов» получил повреждения, подорвавшись на мине, на этот раз все получилось достойно. Никаких потерь флот под командованием бывшего наркома Кузнецова не понес, а действовал вполне успешно, обрушившись всеми силами на румынский порт. Линкор с крейсерами, эсминцы и лидеры своим артиллерийским огнем превратили Констанцу в руины, полностью подавив береговые батареи, разрушив погрузочные терминалы, элеваторы и хранилища нефтепродуктов.

В акватории порта удалось потопить корабли румынского военно-морского флота «Реджина Мария» и «Мэрешти». При этом, советские субмарины заблокировали побережье Румынии, топя все встречные торговые суда и военные корабли. Уничтожались и любые плавсредства противника, которые попадались на пути эскадры главных сил Черноморского флота. Помимо Констанцы, обстреливались и другие прибрежные города Румынии. А черноморская морская авиация постоянно бомбила нефтяные вышки в Плоешти, заставляя румын и немцев для их защиты снимать зенитные орудия с фронта и направлять на борьбу с советскими бомбардировщиками дополнительные истребительные силы.

Пятое известие состояло в том, что Финляндия, вступив в войну против Советского Союза, начала ее совсем не так успешно, как в прошлый раз. Во-первых, на суше в первые сутки войскам финнов, наступающим совместно с немцами, продвинуться удалось всего на пару сотен метров. А, во-вторых, на море в первый же день финского наступления были потоплены три финские подводные лодки, а затем и оба броненосца береговой обороны «Ильмаринен» и «Вяйнемяйнен», которые вышли для обстрела советской базы на Ханко. Оба они, будучи построенными за десять лет до войны, являлись совсем не старыми кораблями водоизмещением почти в четыре тысячи тонн, длиной чуть менее сотни метров и шириной почти семнадцать. Основное их вооружение состояло из четырех десятидюймовых орудий, размещенных попарно в двух орудийных башнях. В качестве дополнительного вооружения имелись по четыре спаренных 105-мм пушки, а также зенитная артиллерия: четыре 40-мм зенитки и две по 20-мм. Навстречу вражеским броненосцам отправились вызванные по радио с базы корабли эскадры легких сил Краснознаменного Балтийского флота под командованием контр-адмирала Валентина Петровича Дрозда.

На рассвете первого июля флагманский крейсер «Максим Горький» обстрелял головной финский броненосец «Вяйнемяйнен» из 180-мм орудий главного калибра с шестидесяти кабельтовых, вызвав на нем многочисленные пожары, а лидеры «Минск» и «Ленинград» провели успешную торпедную атаку на горящий корабль, в ходе которой в «Вяйнемяйнен» попали две торпеды, в результате чего броненосец оказался обесточенным, получил сильный крен на левый борт и не мог отвечать главным калибром. Вскоре, по-видимому, набрав критическую массу воды, броненосец перевернулся и пошел ко дну. «Ильмаринен» пытался уходить, отстреливаясь, но крейсер и лидеры догнали и его, поджигая фугасными снарядами и атакуя торпедами. В броненосец попала всего одна торпеда, но ее взрыв вызвал детонацию боеприпасов в артиллерийском погребе передней башни, после чего корабль быстро начал тонуть. И вот эту последнюю новость о потоплении самых крупных военных кораблей Финляндии на рассвете первого июля транслировали все радиостанции мира. Ничего подобного в той истории не происходило. Из чего Александр Лебедев сделал вывод, что война уже идет совсем по-другому. А, следовательно, сведения из будущего, которыми он располагает, с каждым днем значат все меньше и меньше, непрерывно устаревая.

Если Александр Лебедев внимательно слушал радио на эсминце, то Георгий Жуков самым внимательнейшим образом наблюдал за развитием военной ситуации непосредственно из донесений огромного аппарата своих подчиненных всех уровней. К Главнокомандующему Западным Стратегическим направлением информация стекалась со всех фронтов огромным потоком, потому Георгий Константинович почти перестал спать, бесконечно анализируя развитие событий и почти непрерывно выдавая решения. Огромная ответственность давила на него так сильно, как никогда раньше. Враг оказался отлично организован и очень мощен. Стратегическая оборонительная операция «Красный штык», состоящая в парировании немецких ударов, наносимых, согласно плану «Барбаросса», в попытке обескровить наступательную мощь вермахта, требовала огромного напряжения сил. К началу июля все оперативные резервы РККА уже были задействованы против немецких ударных клиньев, а военная машина Германии еще двигалась вперед и даже не думала останавливаться, хотя скорость ее продвижения несколько снизилась. Встречая нарастающее противодействие на направлениях главных ударов, немецкое командование начинало оперативно искать обходные пути и пыталось маневрировать резервами, которых в приграничной полосе у немцев на начало войны с Советским Союзом было приготовлено предостаточно.

Немецкий план «молниеносной войны» основывался именно на организации быстрого разгрома передового эшелона сил Красной армии. Внезапные стремительные прорывы танковых клиньев использовались для создания условий окружения значительных советских группировок в непосредственной близости от границы, а также для блокирования попыток руководства Красной армии оперативно подтягивать резервы. Изначально для эффективного развертывания плана прикрытия Генштаб РККА исходил из того, что передовые армейские и пограничные части, дислоцированные вдоль западной границы, смогут задержать противника хотя бы на неделю. Немцы же старались советской стороне этой недели не дать, как и не давать противнику разворачивать силы второго эшелона, дезорганизуя его усилия стремительными ударами вглубь. Заранее узнав планы врагов от разведки Краснознаменного Балтийского флота, Жуков, конечно же, принял все необходимые меры, результатом чего стало спасение приграничных советских войск от попадания в «котлы». Заранее отведенные на предусмотренные позиции и сосредоточенные против главных немецких ударов, советские войска оказывали вермахту достойное сопротивление. Но, потери все равно стремительно росли с каждым днем, а фронт продолжал прогибаться.

Жуков прекрасно понимал, что для полноценного противостояния немцам у РККА не хватало не только современной техники, но и компетентных военных руководителей, командиров младшего и среднего звена, решительных, и не только имеющих хорошее военное образование, но и боевой опыт. А плохо подготовленные командиры часто не могли не только нормально организовать оборону, но и гнали бойцов в бессмысленные лобовые контратаки на вражеские пулеметы, что увеличивало и без того немалые потери. Генштабу пришлось даже издать специальную директиву, запрещающую подобное самоуправство. Теперь, когда приграничные части закрепились на первой линии отхода, предусмотренной планом стратегической обороны «Красный штык», контрудары на передовой предписывалось наносить только при достаточной концентрации сил и после полного подавления огнем артиллерии огневых точек первой линии противника. Во всех остальных случаях предписывалось находиться в глухой обороне. Для чего все части, стоящие на позициях, обязательно окапывались в траншеях полного профиля или же использовали подготовленные инженерные сооружения. К началу июля боевая задача войскам по всему Западному Стратегическому направлению ставилась только одна: упорно держать оборону, не допуская прорывов врага в оперативную глубину.

Но, не везде оборону удавалось держать одинаково эффективно. К началу июля угроза нависла над многими городами прифронтовой полосы. Серьезная угроза создалась и в Прибалтике. Доклады от командующего Северо-Западным фронтом Тимошенко не были утешительными. Если Вильнюс, который обороняли армейские части, вовремя выведенные из Белостокского выступа, пока держался более или менее уверенно, то для обороны Каунаса, куда отошли пограничники и разрозненные пехотные подразделения, отступившие в ходе боев на границе, сил оставалось мало. Победа советских танкистов под Рассеняем и упорное танковое сражение за Алитус обескровили ударную мощь танковых клиньев вермахта на этом направлении, но остановить, а тем более повернуть вспять врага не удавалось. Подтянув резервы, немецкие танковые группировки снова поползли вперед. 3-я танковая группа генерал-полковника Германа Гота грозила в ближайшие дни опрокинуть оборону Каунаса. А 4-я танковая группа генерал-полковника Эриха Гепнера, куда входил и 56-й моторизованный корпус генерала фон Манштейна, рвалась к Риге.

Удар фон Лееба, командующего всей немецкой группой армий «Север», на Шауляй, предусмотренный планом «Барбаросса», удалось парировать, заранее отведя туда армейские части от границы, что не позволило противнику стремительно окружить их. И теперь эти части, закрепившись на оборонительных рубежах, при поддержке заранее размещенной артиллерии, оказывали серьезное противодействие наступающему противнику. Силы Краснознаменного Балтийского флота смогли сорвать и штурм Либавы, но хитрый и опытный фон Лееб отлично умел импровизировать на поле боя. Наткнувшись на хорошо организованную оборону, он неожиданно двинул свои войска в обход между Шауляем и Либавой, чего планом «Барбаросса» предусмотрено не было. И уже через пару суток ему удалось перерезать железную дорогу между Либавой и Ригой.

Обойдя Мажейкяй западнее через Жидикай, войска немецкой группы армий Север взяли под контроль станции Скрунда и Салдус, и развивали успех вдоль железнодорожного полотна в направлении Риги. В Прибалтике быстро возникла ситуация, угрожающая столице советской Латвии. Усугублялась она и тем, что войска вермахта, прорвавшиеся к железной дороге, создавали угрозу выхода в тыл советских войск, прикрывающих линию Мажейкяй-Шауляй-Рассейняй-Каунас-Вильнюс. Потому что фланг от Мажейкяя до Риги ничем не прикрывался, и в нем зияла оперативная пустота. Единственная возможность попытаться хоть как-то заткнуть образовавшуюся дыру в обороне возникала только в том случае, если на ее закрытие срочно перебросить войска генерал-майора Дедаева, обороняющие Либаву. Что и было сделано по предложению маршала Тимошенко. Но все равно так быстро отступить от Либавы войска не могли. Потому, чтобы хотя бы немного задержать немцев, пришлось бросать в бой те силы, которые формировались на следующей оборонительной линии, проходящей по реке Даугаве. Все, что имелось под Ригой, руководители РККА задействовали для отражения неожиданного прорыва фон Лееба.

Саму Ригу и оборонительный рубеж по Даугаве Жуков и Тимошенко рассчитывали удерживать при помощи войск второго эшелона. И важно было выиграть немного времени, чтобы дать этим войскам, спешно подходящим из глубины страны, время на полное развертывание. В самое ближайшее время возле Риги должны были развернуться до ста тысяч бойцов 25-й армии, которая, оснащенная всем необходимым вооружением, начиная с 20-го июня, перебрасывалась с Дальнего Востока для противодействия немцам в Прибалтике.

Пока же, со стороны Либавы выдвигались силы Дедаева, усиленные бригадой морской пехоты, недавно успешно десантировавшейся в Паланге. А со стороны Елгавы выдвинулись силы защитников Риги, состоящие из двух мотострелковых полков и полка НКВД. Отрезок железной дороги на пути к Риге защищал 83-й железнодорожный полк. Кроме того, в столице советской Латвии спешно формировались рабочие батальоны ополченцев. Для помощи в обороне самой Риги в Рижский залив командованием РККА предполагалось в ближайшее время направить и Краснознаменный Балтийский флот.

Первого июля в сторону Риги выдвинулась оперативная группа первого армейского корпуса восемнадцатой армии вермахта в составе трех пехотных дивизий под командованием полковника Отто Бернарда Лаша: первой, одиннадцатой и двадцать первой. Полковник был старым и опытным офицером и, хотя до генерала не дослужился, но занимал генеральскую должность, командуя целым войсковым корпусом. Родившись в 1893-м, Отто Лаш всю жизнь прослужил в армии, прошел Первую мировую, принимал участие в Польской кампании вермахта осенью 1939-го года. Участвовал он и во Французской кампании 1940-го года.

Многие бойцы под командованием полковника тоже имели значительный боевой опыт. Не случайно командующий группой армий «Север» Вильгельм фон Лееб выдвинул вперед именно этот армейский корпус. Генерал-фельдмаршал предполагал, что, прорвавшись вдоль железной дороги, войска полковника Лаша возьмут Ригу стремительным броском. И, действительно, первому армейскому корпусу к концу июня удалось сломить сопротивление защитников железной дороги, нанести поражение полку из 3-й железнодорожной дивизии войск НКВД, уничтожив два бронепоезда и вклинившись в боевые порядки 48-й стрелковой дивизии, заставив ее разрозненные части спешно отступать на Куляндский полуостров и к Юрмале.

Но, с немецким наступлением далеко не все шло гладко. Днем первого июля сначала правый фланг корпуса Лаша, состоящий из сил первой дивизии, ощутил серьезное противодействие со стороны Елгавы, когда два красноармейских стрелковых полка при поддержке артиллерии оказали неожиданно сильное сопротивление, закрепившись на реке Лиелупе и взорвав все мосты через нее. Потом центр наступающего корпуса уперся в пятый мотострелковый полк двадцать второй дивизии НКВД, который не дал возможности переправиться передовым немецким частям через ту же речку Лиелупе ниже по течению у местечка Тирели. Это подразделение НКВД отличалось высокой стойкостью и дисциплинированностью, всего один полк сдерживал атаки целой одиннадцатой дивизии вермахта, взорвав мосты через речку и не давая наводить переправы больше суток. Поддерживаемый летчиками советской фронтовой авиации на штурмовиках Ил-2, которые немцы быстро прозвали «бетонными самолетами» (Betonflugzeug) за их высокую живучесть, полк НКВД упорно держал оборону по правому берегу Лиелупе, выигрывая время для подхода резервов.

Пока центр немецкого наступления оказался связан боем под Тирели, а правый фланг застрял под Елгавой, левый фланг, на котором пыталась наступать двадцать первая пехотная дивизия, что называется, на плечах отступающей советской 48-й стрелковой дивизии, подвергся неожиданному удару. Днем первого июля со стороны местечка Кулдига в наступление по направлению к станции Салдус внезапно пошли морские пехотинцы бригады полковника Тимофея Михайловича Перфилова. И двадцать первой пехотной дивизии вермахта пришлось задержаться и развернуться, чтобы эту фланговую атаку отразить. Жестокий бой шел до вечера. Положение немцев усугублялось тем, что советские морские пехотинцы пытались соединиться с силами отступающей 48-й стрелковой дивизии. И только подошедшие к немцам резервы позволили стабилизировать оборону на этом участке.

Тем временем, основные силы 67-й стрелковой дивизии генерал-майора Николая Алексеевича Дедаева покидали базу флота, отступая из Либавы на Вентспилс. К тому моменту все ценное промышленное оборудование, запасы продовольствия, архивы, боеприпасы и военное имущество, а также всех больных и раненых бойцов, ценных специалистов, партийных и советских работников вместе с семьями из города уже вывезли силами флота. Все оставшиеся в Либаве гражданские, кто хотел эвакуироваться, тоже имели такую возможность, уходя с военным обозом на Вентспилс. Колонны техники и людей растянулись вдоль дороги, идущей параллельно береговым дюнам. Немецкие самолеты пытались их бомбить, но получалось у них плохо, потому что «ишачки», вызываемые по радио, в последние дни июня научились вовремя появляться для воздушного прикрытия своих наземных частей и успешно отгоняли летчиков люфтваффе от перемещающихся воинских колонн, используя свое численное преимущество в воздухе.

Город под липами опустел, над улицами повисла тревожная тишина. Но немцы не торопились идти на штурм, хотя отход из Либавы оставались прикрывать только два батальона НКВД и береговые батареи флота вместе с приданным им батальоном морских пехотинцев. Ночью на второе июля эти силы должны были взорвать уже заминированные военные объекты базы, все городские мосты и предприятия, после чего им тоже предписывалось двигаться вдоль побережья на север, к Вентспилсу. Туда же перемещались по воде и все остающиеся плавсредства. Последними следовало взорвать береговые батареи. Оперативное прикрытие отступления из Либавы возлагалось на авиацию флота. Первого июля частям Красной армии пришлось также оставить и Мажейкяй. Чтобы не попасть в «котел» и прикрыть тыл частям, обороняющим Шауляй, войска отводились к дороге, ведущей из Шауляя в Елгаву.

Тяжелое положение для защитников советской Прибалтики сложилось и в полосе наступления 56-го механизированного корпус Эриха фон Манштейна, который обходил Каунас с севера, стараясь выйти на шоссе, ведущее из Каунаса в Даугавпилс. В советских картах этот городок обозначался как Двинск. А река Даугава именовалась Западной Двиной. Первого июля 56-й механизированный корпус вермахта, подавив сопротивление частей РККА, прорвался к этому шоссе между местечками Йонава и Укмерге. Манштейна поддерживала шестнадцатая полевая армия, а чуть южнее действовал второй армейский корпус, который наступал на сам Каунас и взял его уже в полукольцо с запада и юга.

Днем первого июля на шоссе на Даугавпилс произошло очередное встречное сражение механизированных корпусов противоборствующих сторон. Против пятьдесят шестого мехкорпуса Манштейна выдвинулся шестой механизированный корпус РККА в котором имелось больше тысячи танков, половину которых составляли Т-34 и КВ. Также корпус располагал собственной артиллерией, автотранспортом и даже тысячей мотоциклистов. В состав корпуса входили: 4-я и 7-я танковые дивизии, 29-я моторизованная дивизия, 4-й мотоциклетный полк, 185-й отдельный батальон связи и 41-й отдельный мотоинженерный батальон.

Заранее отведенный по распоряжению Жукова из Белостокского выступа, доукомплектованный всем необходимым и радиофицированный, этот корпус представлял собой достаточную резервную силу на случай вражеского прорыва. С первого дня войны он пока в бой не вступал, выполняя боевую задачу по недопущению обхода противником Вильнюса, прикрывая Минск с севера, со стороны Прибалтики. Жуков собирался использовать шестой механизированный корпус для блокирования немецкого прорыва на Двинск по плану «Барбаросса», и этот час настал.

Обойдя Каунас с севера и выйдя на шоссе, ведущее к Двинску, между Йонавой и Укмерге, Манштейн, к тому же, угрожал окружением Каунасу, защитники которого держались из последних сил. Поэтому шестому мехкорпусу приказали выдвигаться навстречу противнику немедленно. Как только танки Манштейна приблизились к Укмерге, они попали в огневую ловушку, устроенную артиллерией советского механизированного корпуса по обеим сторонам от дороги. Командир шестого мехкорпуса генерал-майор Михаил Георгиевич Хацкилевич приказал подготовить заранее и танковые засады.

Сначала по шоссе проехал передовой немецкий мотоциклетный батальон. Несколько километров его продвижению никак не препятствовали. И только уже на подъезде к Укмерге расстреляли немецких мотоциклистов из танков, внезапно выехавших из засад, устроенных в перелесках, а потом еще почти целый час танкисты давили немецкие мотоциклы гусеницами, уничтожая разбегающиеся мотоциклетные экипажи пулеметным огнем, не желая брать в плен никого из захватчиков.

А первые танки противника показались на шоссе только в полдень. Манштейн бросил в наступление на Укмерге свою восьмую танковую дивизию (8-Panzer-Division). Она располагала на тот момент тридцатью танками Pz-IV, полусотней машин Pz-II, десятком Pz-I и ста тридцатью чешскими Pz-38. Упорный танковый бой на подступах к Укмерге шел до самого вечера. Генерал-майор Хацкилевич заманил танки Манштейна в ловушку, дав им прорваться к городку, а потом атаковал одновременно с двух сторон.

Конечно, советские танки были обнаружены разведывательными самолетами люфтваффе. И вскоре для бомбардировки налетели «лаптежники», но «сталинские соколы» на «ишачках», вызванные по радио танкистами, весь день уверенно отражали последовавшие воздушные атаки.

К четырем часам дня восьмая танковая дивизия вермахта почти перестала существовать, остатки ее спешно пытались отходить к Йонаве, преследуемые советскими танками. Но, у Йонавы ловушку приготовил уже Манштейн. Опираясь на оставшиеся в его распоряжении силы 3-й моторизованной дивизии и 290-й пехотной, он выстроил на подходах к Йонаве хорошо организованную противотанковую оборону, задействовав против советских танков КВ и Т-34 зенитные 88-мм орудия «Ахт-Ахт» и, подобно Хацкилевичу, маневрируя танковыми резервами по обеим сторонам от дороги.

В результате, к исходу первого июля шестому мехкорпусу РККА вернуть Йонаву под советский контроль не удалось. Потери во встречном сражении оказались весьма значительными. Если Манштейн потерял две сотни танков, то Хацкилевич лишился почти четырех сотен машин. Зато Укмерге и дорогу на Двинск Михаил Георгиевич сумел удержать, а немецкий танковый клин на этом направлении удалось обескровить и остановить. Генерал пехоты Манштейн, закрепившись в Йонаве, для дальнейшего продвижения вынужден был запрашивать подкрепления у командующего всей четвертой танковой группой вермахта генерал-полковника Эриха Гепнера.

К вечеру все три десятка километров шоссе от Йонавы до Укмерге оказались завалены уничтоженными танками обеих сторон и трупами танкистов. В перелесках вдоль дороги повсюду попадались сгоревшие автомашины, подвозившие боеприпасы и горючее, разбитые пушки и мертвые бойцы. В некоторых местах скопления сгоревшей техники полностью перекрыли не только саму ленту шоссе, но заполонили все прилегающие обочины и даже придорожные пашни. Какое-либо движение транспорта по шоссе в сторону Даугавпилса в этих местах сделалось невозможным, его полностью заблокировала подбитая техника. Повсюду стелился дым. Пахло горелой плотью и горящей резиной.

Эскадра главных сил Краснознаменного Балтийского флота подошла к Моонзунду утром первого июля. Острова этого архипелага, расположенные к западу от Эстонии, имели важное стратегическое значение. Базы, береговые батареи и аэродромы, находящиеся на этих островах, позволяли держать под контролем весь водный район Рижского залива, а также устье залива Финского. С точки зрения обороны, острова имели серьезное значение и как аэродромы не только фронтовой, но и дальней авиации. Именно отсюда вылетали эскадрильи дальних бомбардировщиков бомбить столицу Третьего Рейха. Опираясь на эти острова, советский Балтфлот мог контролировать большую часть Балтийского моря и эффективно поддерживать весь приморский фланг сухопутных сил. В октябре 1917-го года героическая оборона островов моряками Балтийского флота уже имела место. Но тогда немцы, в ходе операции «Альбион», острова захватили.

Впрочем, Александр Лебедев знал, что и в том 41-м году, который он помнил, немцы тоже, в конце концов, захватили эти острова до конца октября, несмотря на весь героизм их защитников. А, что будет на этот раз, никому пока не было ведомо. В той истории с этих островов советская дальняя авиация летала в августе и сентябре 1941-го года бомбить Берлин. В этой истории она начала бомбить Берлин уже в конце июня. И такой факт сам по себе Александра обнадеживал. Лебедев констатировал, что Краснознаменный Балтийский флот в этот раз оборудовал позиции на Моонзунде значительно быстрее. Например, гораздо раньше закончили строительство аэродрома для тяжелых бомбардировщиков.

Конечно же, в этом помог сам Александр, рассказавший своему отцу корпусному комиссару и члену Военного Совета Балтфлота, еще в начале июня, о бомбежках Берлина с этих островов и их важном стратегическом значении в предстоящей войне. И теперь острова архипелага уже выполняли функцию непотопляемых авианосцев для советской авиации.

Как бы там ни было, а перемены радовали. Наступило уже первое июля, а части вермахта все еще не только не взяли Ригу, а еще и не подошли к ней. Да и Либаву пока немцам не сдали, как не сдали и еще много других населенных пунктов. Значит, есть вероятность, что и Моонзунд продержится в этот раз подольше. Тем более, что на этот раз оборонять архипелаг готовились основательней.

На островах быстро отстраивали береговые батареи с сотнями орудий, сооружали доты, возводили противодесантную оборону с минными полями, проволочными заграждениями, с позициями минометчиков и пулеметчиков. Строили дополнительные аэродромы для истребительной и штурмовой авиации. К тому же, гарнизон островов быстро усиливался частями, прибывающими из глубины страны по плану развертывания. Теперь же войска архипелага получили и мощное военно-морское прикрытие в виде эскадры главных сил Балтфлота и сюда, фактически, переехала вся база флота из Либавы вместе с оборудованием и рабочими судоремонтного завода «Тосмаре». Даже плавучий док сумели благополучно провести в порт Куресааре.

Сразу же после начала войны на Моонзундском архипелаге Военный Совет штаба Краснознаменного Балтийского флота создал особое соединение обороны островов под командованием генерал-майора Елисеева. В это соединение входили не только части береговой обороны, но и 3-я стрелковая бригада, переброшенная из Кингисеппа. По замыслу Ставки Верховного Главнокомандования, флоту предстояло с базы на островах Моонзунда бороться не только за Балтийское море, а и поддерживать весь фланг Красной армии в Прибалтике. Потому меры по обеспечению принимались беспрецедентные.

Георгий Константинович Жуков, как Главнокомандующий Западным Стратегическим направлением, придавал Моонзундскому архипелагу гораздо большее значение, как базе флота, нежели Таллину. Потому он выдал распоряжение вице-адмиралу Трибуцу перебрасывать все необходимое для обороны островов из столицы Эстонии. А, поскольку Евгений Лебедев, с которым Жуков советовался по всем флотским вопросам, от сына знал, что Таллин долго продержаться против немцев не сможет, то поддерживал подобное решение главкома укреплять острова Моонзунда, используя любые имеющиеся возможности.

В архипелаге имелись четыре крупных острова: Сааремаа, он же Эзель; Хийумаа, он же Даго; Муху, он же Моон и Вормси, он же Вормс. А количество маленьких островков достигало пяти сотен. Потому, конечно, укреплять, в первую очередь, собирались крупные острова. Стратегически важен был и полуостров Сырве, примыкающий к Ирбенскому проливу со стороны острова Сааремаа. На этом полуострове располагались артиллерийские батареи, простреливающие весь Ирбенский пролив. Проливы между островами тоже простреливали береговые батареи. А, в случае необходимости, можно было быстро перекрыть все эти проливы минными заграждениями и отбиваться от немецкого флота на минных позициях, как уже пытались делать в битве за Моонзунд моряки русского флота в 1917-м году. Только где он, этот немецкий флот? Пока что он почти никак не проявил себя. С самого начала войны его преследовали неудачи и потери. Минные заградители, несколько тральщиков и подводных лодок, да еще и десяток торпедных катеров уже пошли ко дну. А немецкий флот словно бы затаился и затих. Но это, разумеется, совсем не значило, что такое затишье не предвещает бурю.

На рассвете 2-го июля линейный крейсер «Шарнхорст» покинул гавань французского Бреста и взял курс на Готенхафен. За последнюю неделю ремонтники сделали просто невозможное, быстро подлатав корабль, попавший под очередную английскую бомбежку. Хотя, до конца произвести все необходимые восстановительные работы в полном объеме, разумеется не удалось, потому что гросс-адмирал Эрих Редер торопил капитана цур зее Курта Хоффмана и начальство базы в Бресте, заставляя их как можно скорее сворачивать ремонт линейного крейсера, в очередной раз поврежденного британскими бомбами, с тем, чтобы отправить его в поход на Балтику против большевистского флота. Но, после неоконченного ремонта, кое-как залатанный после попадания авиабомб, полный ход корабль все еще не развивал, выдавая лишь 26 узлов максимальной скорости вместо плановых 31,5. Впрочем, его мореходность хоть как-то удалось восстановить, а вооружение находилось в относительном порядке. Почти две тысячи моряков «Шарнхорста» готовились к предстоящей битве. Экипаж был опытным, пройдя, к тому моменту, значительный боевой путь.

Имея сварной корпус двухсот тридцати пяти метров в длину и полное водоизмещение в тридцать семь тысяч тонн, «Шарнхорст» обладал габаритами и бронированием вполне сопоставимым с линкорами Великобритании. Но, из-за недостаточного для полноценного линкора главного калибра, состоящего из девяти одиннадцатидюймовых орудий, расположенных по три в двух носовых и одной кормовой башнях, корабль те же англичане классифицировали, как линейный крейсер. Построенный на верфи Вильгельмсхафена и принятый в состав флота в начале 1939-го года, "Шарнхорст" к началу войны, также, как и его систершип "Гнейзенау", являлся одним из самых современных и мощных боевых кораблей Германии, который с первых же дней военных действий активно применялся в немецких военно-морских операциях.

Условия Версальского мирного договора, заключенного после проигрыша Германии в Первой мировой войне, помимо всего прочего, запрещали немцам иметь боевые корабли свыше десяти тысяч тонн водоизмещения. Но, в начале 1930-х годов, с приходом к власти Гитлера, руководство немецкого военно-морского ведомства решило на эти договорные ограничения втихаря наплевать и начать строительство полноценных линкоров.

Проектируя «Шарнхорст», немецкие кораблестроители решили, что сочетание девяти одиннадцатидюймовых орудий главного калибра с броней, способной выдерживать попадания снарядов калибром до тринадцати дюймов, вполне достаточно. Проект и постройку корабля курировал лично Эрих Редер. В ходе разработки первоначальное проектное водоизмещение в двадцать шесть тысяч тонн значительно увеличили и применили в качестве силовой установки три турбоагрегата, которые вместе выдавали до ста шестидесяти тысяч лошадиных сил, благодаря чему огромный корабль на испытаниях показал максимальную скорость 31,65 узла, сопоставимую со скоростями легких крейсеров и даже эсминцев.

Помимо главных орудий модели С/34, корабль имел и противоминную артиллерию, состоящую из двенадцати шестидюймовых орудий 55-SK C/28. Зенитная артиллерия состояла из четырнадцати 105-мм пушек 65-SK C/33, шестнадцати 37-мм 83-SK C/30 и восьми 20-мм автоматов. Для управления огнем главного и среднего калибра имелись три поста и еще четыре отдельных поста управляли огнем ПВО корабля. Еще корабль оснастили ангаром, тремя гидросамолетами «Arado-196» и авиационными катапультами. В сентябре 39-го года установили и радар. Кроме того, в ходе модернизации весной 41-го года установили по бортам два трехтрубных 533-мм торпедных аппарата.

С началом Второй мировой, 4 сентября 1939 года «Шарнхорст» вместе с линейным крейсером «Гнейзенау» в устье реки Эльбы подвергся воздушной атаке. Четырнадцать бомбардировщиков ВВС Великобритании нанесли бомбовые удары по немецким кораблям, но попаданий в тот раз не добились. 21 ноября 39-го года немецкая эскадра, состоящая из линейных крейсеров «Шарнхорста» и «Гнейзенау», легких крейсеров «Кельн» и «Лейпциг» и трех эсминцев вышла в Северную Атлантику, имея боевую задачу наносить удары по британским кораблям. Впрочем, по причине тяжелых погодных условий, все легкие корабли эскадры вскоре вынужденно вернулись на базу в Вильгельмсхафене.

Находясь в условиях шторма, днем 23-го ноября наблюдатели с «Шарнхорста» обнаружили британский вспомогательный крейсер «Рэвалпинди», переделанный в военный корабль из пассажирского лайнера и слабо вооруженный. Он и стал первой жертвой немецких линейных крейсеров, быстро запылав и утонув под их огнем. Узнав о произошедшем из радиосообщений погибающего корабля, англичане быстро организовали погоню собственных линкоров и крейсеров за немецкими рейдерами, но не догнали их.

Оба немецких корабля 27 ноября без происшествий добрались до своей базы в Вильгельмсхафене. Желая отомстить, англичане атаковали Вильгельмсхафен с воздуха 17-го декабря. Но двадцать четыре бомбардировщика королевских ВВС Великобритании и на этот раз не добились успеха, не попав сброшенными бомбами по немецким кораблям, отстреливающимися плотным заградительным огнем ПВО, подкрепленным зенитками самой базы. От этой бомбежки пострадали лишь несколько кранов и второстепенные здания верфи.

Переждав холодную зиму на базе, «Шарнхорст» в апреле 1940-го года в составе немецкой эскадры принял активное участие в захвате Норвегии. 7-го апреля эскадра была обнаружена англичанами. Вскоре оба линейных крейсера «Шарнхорст» и «Гнейзенау», тяжелый крейсер «Адмирал Хиппер» и все четырнадцать эсминцев, сопровождающие их, следуя вдоль побережья Норвегии, подверглись атаке с воздуха. Двенадцать английских бомбардировщиков из 107-й эскадрильи пытались разбомбить корабли. Впрочем, попаданий и на этот раз британским пилотам добиться не удалось, но они сообщили по радио точные координаты немецкой эскадры и ее курс. И английское командование срочно направило на перехват свои корабли, хотя и ошибочно полагало, что немцы собираются снова устроить рейдерство на севере Атлантики, чтобы мешать сообщению Великобритании с Америкой. В половину пятого утра 9-го апреля радар на «Гнейзенау» определил надводную цель, находящую на дистанции в двадцать пять километров, и по эскадре объявили боевую тревогу. Немецкие линейные корабли заняли позиции западнее норвежского Вест-фьорда для прикрытия, а остальная часть эскадры продолжила движение.

Дождевая пелена и плотная облачность не способствовали хорошей видимости. Визуально цель удалось обнаружить только ровно в пять часов утра, когда на «Шарнхорсте» заметили у горизонта вспышки выстрелов тяжелых орудий. Оказалось, что британский линейный крейсер «Ринаун» первым заметил немцев, успев навести орудия и обстрелять немецкую эскадру с двенадцати километров из своих пятнадцатидюймовых пушек главного калибра до того, как немцы только начали готовиться к стрельбе. Но, минутой позже немецкие корабли начали отвечать. Перестрелка длилась два с лишним часа. Причем обнаружилось, что английский линейный крейсер сопровождают восемь эсминцев. Потому немецкие корабли предпочли оторваться при плохой видимости, увеличив скорость до максимальной и уведя за собой англичан в сторону Ледовитого океана. Преследуя немецкие линейные крейсера и обстреливая их, англичане в тот раз не добились никаких успехов. Впрочем, моряки кригсмарине тоже стреляли неточно. 12-го апреля «Шарнхорст» и «Гнейзенау» благополучно вернулись на базу в Вильгельмсхафен.

Пройдя плановый ремонт, 4-го июня 40-го года «Шарнхорст», «Гнейзенау» и «Адмирал Хиппер» вновь отправились к берегам Норвегии, чтобы начать операцию «Джуно» под командованием генерала-адмирала Вильгельма Маршала. Эскадру сопровождали четыре эсминца, два тральщика и два миноносца, а также танкер с горючим. Боевым заданием предстоящей операции кригсмарине предусматривалась атака английских кораблей в водном районе, примыкающем к городу Харстаду.

8-го июня тяжелому крейсеру «Адмирал Хиппер» удалось обнаружить и потопить английский траулер, а «Гнейзенау», действуя совместно с эсминцами, отправил на дно британский танкер. Поскольку небо прояснилось, для разведки с немецких кораблей запустили гидросамолеты и обнаружили новые цели, как на севере, так и на юге. Эскадра разделилась. «Адмирал Хиппер» с эсминцами ушел севернее, где вскоре потопил большое пассажирское судно «Орама», после чего проследовал в Тронхейм для заправки.

Ближе к вечеру наблюдатели с «Шарнхорста» обнаружили дымы на горизонте, а через некоторое время увидели британский авианосец, сопровождаемый двумя эсминцами. Оба линейных крейсера начали преследование. Причем, сначала немецким морякам казалось, что преследуют они авианосец типа «Арк Ройял» и лишь спустя некоторое время выяснилось, что это «Глориес», сопровождаемый эсминцами «Ардент» и «Акаста». Авианосец в этот момент занимался эвакуацией из Норвегии истребительных эскадрилий и не был готов к морскому бою. Из-за сильного ветра с него не запускали самолеты даже для воздушной разведки, а торпедоносцы, имеющиеся на борту, не были подготовлены к вылетам.

Немецкие корабли, делая 29 узлов при довольно значительном волнении, постепенно догоняли британский авианосец. К половине шестого бой уже начался. «Шарнхорст» главным калибром стрелял по «Глориесу» с дистанции двадцать пять километров, а «Гнейзенау» с четырнадцати километров отгонял противоминным калибром британский эсминец «Ардент», отправленный навстречу немецким кораблям для их распознавания. Уже на десятой минуте боя очередной залп «Шарнхорста» удачно поразил цель. Одиннадцатидюймовый снаряд пробил полетную палубу, взорвавшись в самолетном ангаре и вызвав пожар, что сделало запуск самолетов невозможным. А те самолеты, которые уже готовились к старту на полетной палубе взрывная волна смела за борт.

Таким образом, авианосец остался без своего главного оружия, которое составляли ударные самолеты. Без самолетов авианосец мог противопоставить преследователям только свои восемь пятидюймовых пушек. Такое же число орудий имели и оба эсминца вместе. Но, у эсминцев были еще и торпеды. «Акаста» спешно ставил дымовую завесу, а «Ардент» попробовал провести атаку на немецкие корабли, выпустив четыре торпеды. Но немцы их вовремя заметили и смогли уклониться. «Ардент», при этом, получил попадание снаряда в котельное отделение и, потеряв скорость, выставил дымовую завесу, укрывшись за ней.

Дым, поставленный «Акастой», мешал стрельбе, но немецкие линейные крейсеры применили новый метод прицеливания, используя радары, помимо оптических приборов, что позволило добиться следующих попаданий. Второе попадание оказалось смертельным для командования авианосца. Одиннадцатидюймовый снаряд разорвался прямо на мостике, разворотив всю надстройку и убив всех офицеров, находившихся там, включая командира авианосца Ойли-Хьюза. К шести часам вечера весь «Глориес» уже охватило пламя пожаров, хотя он все еще пытался спасаться бегством. Командование взял на себя старший офицер Ловелл.

В этот момент командир эсминца «Ардент» лейтенант-коммандер Баркер решил провести атаку последними четырьмя торпедами. Выскочив из-за дымовой завесы, эсминец произвел пуск торпед по немецким кораблям, подойдя ближе, чем в прошлый раз. Но, и от этого торпедного залпа линейным крейсерам тоже удалось уклониться. А сам эсминец попал в зону уверенного поражения противоминной артиллерией. Получив несколько попаданий, он потерял ход, и, охваченный пожарами, в 18:22 затонул.

Командир эсминца «Акаста» коммандер Гласферд, наблюдая гибель «Ардента» тоже предпринял торпедную атаку, на полном ходу перерезая курс немецких кораблей. Пытаясь точно попасть торпедами, эсминец сблизился с линейными крейсерами на критическую для себя дистанцию. Дав два залпа по четыре торпеды, «Акаста» получил множество попаданий, загорелся и, потеряв ход, начал тонуть, но продолжал стрелять из кормовых пушек до самого конца, пока не скрылся под водой в начале восьмого, через несколько минут после того, как на дно пошел «Глориес».

«Гнейзенау» снова удалось от торпед уклониться. Но, одна из торпед «Акасты» попала в правый борт «Шарнхорста» возле кормовой башни. Сорок восемь моряков при взрыве торпеды погибли, а две с половиной тысячи тонн воды хлынули в пробоину. Торпеда ударила в то место, где гребной вал проходил сквозь противоторпедную защиту. Затопленными оказались три десятка отсеков, а вал правого винта оказался поврежден очень сильно, часть его просто была уничтожена. Средний гребной вал тоже получил повреждения. Все это привело к тому, что линейный крейсер осел на корму на три метра и получил крен в три градуса на правый борт. Башня «Цезарь» тоже перестала действовать, а ее погреба затопило.

Поскольку британские корабли до самой своей гибели сообщали координаты, запрашивая помощь, «Шарнхорст» и «Гнейзенау» поторопились убраться с места боя в Тронхейм. На одном левом валу «Шарнхорст» мог выдавать не более двадцати узлов, но до порта дошел. К счастью для линейного крейсера, там имелся ремонтный корабль «Хаскаран», специалисты которого смогли временно подлатать «Шарнхорст».

Отбиваясь от английских бомбежек, за десять суток удалось отремонтировать приводы среднего гребного вала, после чего на двух валах со скоростью не более двадцати четырех узлов уйти в Киль, сделав по пути остановку в Ставангере. В Германии линейный крейсер долго ремонтировали. В новый поход «Шарнхорст» смог отправиться только в самом конце декабря под командованием адмирала Гюнтера Лютьенса. Но, из-за сильного шторма, когда вода заливала не только носовые оконечности, но и надстройки, а очень высокие волны угрожали повредить корпуса, начало рейдерской операции «Берлин» пришлось отложить. Однако, в конце января немецкие корабли уже находились в Северной Атлантике.

В проливах Каттегат и Скагеррак немецкую эскадру заметила английская агентура. И королевский флот в ночь на 26-е января вышел из Скапа-Флоу, чтобы не допустить прорыв немцев между Фарерскими островами и Исландией. Но, моряки кригсмарине вовремя обнаружили английские корабли с помощью радаров, что позволило им изменить курс и проскользнуть на океанский простор. Впрочем, до 22-го февраля успехов не было. Только в этот день в полутысяче миль к востоку от острова Ньюфаундленд «Шарнхорст» и «Гнейзенау» наткнулись на транспортный конвой. Суда пытались разбежаться, но, обнаруживая их при помощи гидросамолетов, линейные крейсера потопили некоторые из них. «Гнейзенау» отправил на дно четыре судна, а «Шарнхорст» потопил только один танкер.

Чтобы избежать возмездия от британских боевых кораблей, рейдеры отправились южнее, пытаясь блокировать маршрут из Кейптауна к Гибралтару севернее мыса Верде-Айлендс. Заправившись с танкеров у Азорских островов, 7-го марта неподалеку от африканского берега с «Шарнхорста» удалось обнаружить английский линкор «Малайа», имеющий восемь пятнадцатидюймовых орудий, охраняющий дюжину торговых судов. Это был конвой SL-67, который шел в метрополию.

Адмирал Лютьенс принял решение не вступать в бой с линкором, и распорядился навести на конвой подводные лодки, после чего U-124 и U-105, находящиеся поблизости, в ночь с 7-го на 8-е марта потопили несколько судов. Тем не менее, англичане обнаружили немецкие рейдеры с помощью гидросамолета, и линкор «Малайа» подошел на двадцать четыре километра. Орудия немецких кораблей уже вполне могли добивать до противника, но адмирал Лютьенс снова не решился вступать в боевое столкновение с линкором. Приказав увеличить ход до максимального, адмирал увел корабли в Центральную Атлантику. Попутно рейдеры потопили 9-го марта случайно подвернувшийся греческий пароход «Марафон».

12-го марта линейные крейсера пополнили горючее, боезапас и припасы с кораблей снабжения и взяли курс на север. Через три дня рейдеры обнаружили британские танкеры. «Гнейзенау» пустил на дно один из них, а еще три захватил в качестве военных трофеев. «Шарнхорст» потопил еще два танкера. После чего рейдеры пытались настичь конвои, идущие в метрополию из Галифакса. Между тем, английские линкоры «Родней», «Нельсон» и «Кинг Джордж V» уже поджидали их, предполагая, что вскоре немецкие рейдеры исчерпают запас автономности и будут пытаться прорваться к своим базам. 16-го марта «Гнейзенау» потопил еще шесть судов, а «Шарнхорст» пустил ко дну еще четыре. Но, радиосигнал о нападении был услышан, после чего «Родней» и «Кинг Джордж V» выдвинулись на перехват. Всего за 15-е и 16-е марта 41-го года «Шарнхорст» и «Гнейзенау» потопили 16 транспортов.

Ускользнув от британской погони, рейдерам удалось дойти до Бреста во Франции, где англичане принялись яростно их бомбить. Требуемый серьезный ремонт не позволил обоим линейным крейсерам принять участие в последней операции адмирала Лютьенса, погибшего в бою на линкоре «Бисмарк» в мае 1941 года. «Гнейзенау» пострадал от английских бомбежек сильнее и требовал еще долгого ремонта. А «Шарнхорст», кое-как завершив работы, отправлялся по приказу гросс-адмирала Редера на Балтику.

К началу июля Советский Союз уже напряг для отражения немецкой агрессии все свои силы. Промышленность ускоренно переводилась на военный лад и начинала усиленно пополнять запасы боеприпасов и вооружений. Все, что было спасено от приграничного разгрома первых дней войны, уже было пущено в дело. СССР бросал в бой все свои запасы, нещадно потроша те арсеналы и военные склады, которые находились в пределах радиуса относительно быстрой доставки на фронт. А из глубин постепенно начинали выдвигаться резервы.

С началом мобилизации в тылах разных концов огромной страны формировались новые воинские части, которые собирались в дивизии и армии. Но, процесс этот пока оставался слишком медленным. Не хватало не только транспорта для перемещения больших масс войск, но и снаряжения и продуктовых запасов. В некоторых областях на воинских складах не имелось в достаточном количестве даже винтовок. И потому в сторону фронта двигались иногда такие подразделения, где одна старая «трехлинейка» с пятью патронами приходилась на трех бойцов, как и одна банка тушенки на пятерых, а артиллеристы имели по пять снарядов на три орудия. Внезапно выяснялось, что некоторые руководители способствовали в мирное время не пополнению стратегических запасов, а их разворовыванию. Виновные вредители выявлялись органами НКВД, многих расстреливали, но легче от этого не становилось.

Чтобы преодолеть такое положение дел, Государственный Комитет Обороны без промедления учредил специальную трофейную службу, отделения которой располагались в каждом воинском формировании, действующем на фронте. И теперь на переднем крае не пропадало зря ничего. Все оружие и амуниция погибших или даже раненых и выбывших на лечение бойцов тут же собиралось и перераспределялось. Точно также в дело шли и любые трофеи, за взятие которых бойцам новыми инструкциями определили не порицание, а поощрение руководства. Это приводило к тому, что не только трупы немцев, но и те из них, кто сдавался в советский плен, на совершенно законных основаниях обирались до нитки. У них сразу изымалось все, включая добротные немецкие кальсоны, а взамен выдавалось самое простое советское тряпье, чтобы только могли чем-то прикрыться. Пока стояло лето, и опасности обморожений отсутствовали.

Но, это не значило, что все бойцы РККА внезапно превратились в мародеров. Просто в ГКО прагматически просчитали, что собственная промышленность, даже переведенная на военное положение и работающая круглосуточно и без выходных не сможет быстро обеспечить стремительно растущие потребности армии. И не только потому, что имеющиеся заводы и фабрики не обладали необходимой мощностью и достаточным количеством промышленного оборудования, а и из-за того, что страна и ее армия постоянно с самых первых часов войны несли потери не только в людях, но и в территориях. И остановить военную машину вермахта пока не удавалось.

Получая чувствительные удары на главных направлениях продвижения, военная машина Третьего Рейха страшно надвигалась. Правда, неся потери, она немного притормаживала, но все равно неумолимо катилась на восток, с каждым днем поглощая все новые километры площадей советской страны. Красная армия упиралась, не трепетала в страхе перед грозным противником и не бежала, ожесточенно сопротивляясь и огрызаясь по всем направлениям, предусмотренным планом «Барбаросса».

Руководство Советского Союза, зная из данных разведки реальную немецкую мощь, надвигающуюся с запада, и вполне трезво ее оценивая, уже не рассчитывало отделаться малой кровью и вести войну с помощью неподготовленных контрударов с наскока на вражеской территории. Противостояние обещало стать тяжелейшим испытанием не только для рабоче-крестьянской Красной армии, а для всего населения СССР, потому что от такой войны никто в стороне остаться не мог. Даже те граждане, которые сами не уходили на фронт, отправляли туда детей и братьев, родных и близких, а сами были вынуждены вести настоящую войну в тылу за собственное выживание, потому что, в не слишком сытой и без того стране, в условиях войны почти не оставалось ресурсов для забот о мирном населении.

С первых же дней продовольственное обеспечение населения перешло на карточную систему распределения, а цены на черном рынке взлетели в разы. И теперь те, кто хотел выжить сам и прокормить собственную семью, видели выход для себя лишь в том, чтобы показывать чудеса трудовых подвигов на производстве, лишь бы получить немножко больше хлеба или крупы, которые выдавали передовикам в виде дополнительных пайков.

Еще звучали хвастливые бравурные речи политработников на местах о том, что враг будет быстро разбит. Но многие простые люди помнили прошлую войну с немцами, Первую мировую, и своим чутьем глубинного народа уже начинали догадываться, что война с Германией и на этот раз будет не менее долгой и кровавой. И превратится не только в противостояние армий и флотов, а и в затяжную войну нервов, ресурсов, логистики и экономики двух разных общественных систем.

В июне 1941-го года Германия начала войну против СССР, будучи абсолютно уверенной в своих силах. На Третий Рейх к тому времени работали заводы и фабрики почти всей Европы. Даже формально не воюющие нейтральные Швеция, Швейцария, Испания и Турция поставляли свои товары в Германию, поддерживая ее. Они начали менять свою ориентацию только после разгрома немцев под Сталинградом. Турки подкармливали немцев фруктами и овощами, швейцарцы продавали им шоколад и обеспечивали банковскими услугами, испанцы предоставляли свои порты в виде перевалочных пунктов, а шведы поставляли руду. Советский Союз на начало войны, напротив, не получал почти ничего извне и мог надеяться только на себя. Знаменитый ленд-лиз начал реально действовать только к концу 1941-го года, после того, как Япония напала на Соединенные Штаты.

А пока вся мощь военной машины целой Европы, фактически объединенной под властью Гитлера, обрушилась против СССР. Конечно, какие-то военные ресурсы немцы отвлекали и на противостояние с англичанами, но они даже не шли в сравнение с силами, задействованными на восточном фронте. Руководство Рейха намеривалось доказать силой оружия, что место недочеловеков, живущих на территории Советского Союза, лишь в рабстве у великой германской нации или на том свете.

Вермахт являлся уже отмобилизованной армией с боевым опытом почти двух лет ведения войны, потому Красная армия безнадежно опаздывала и с мобилизацией, и с развертыванием. В полосе противостояния паритет никак не складывался. Даже все принятые меры не могли изменить того, что развертывание советских сил происходило слишком медленно. Потому в передовых порядках немцы и имели большое преимущество, что отмобилизованные резервы не успевали подходить из глубины страны до того, как передовые части будут разгромлены. А, разгромив передовые части РККА, немцы немедленно обрушивались и на подходящие резервы, не давая им закрепляться на позициях и перемалывая их, тем самым, постоянно имея преимущество. На этом командование Германии и строило свой расчет молниеносной войны. Руководители Рейха прекрасно знали все логистические и транспортные проблемы СССР и, более того, через свою агентуру делали все возможное для саботажа.

В немецком передовом эшелоне, брошенном в наступление по всему фронту, имелись сто пятьдесят дивизий, тогда как РККА могла противопоставить на всех направлениях немецкого вторжения только пятьдесят шесть дивизий. С момента вторжения в приграничной полосе вермахт имел почти трехкратное преимущество. И, конечно 56 дивизий РККА не могли задержать 150 дивизий немцев, но они могли их хорошо потрепать, что и пытались делать, как умели, пока из глубины тылов подтягивались резервы. Но, и у Германии в резерве на восточном фронте имелись сорок дивизий второго эшелона. Так что совсем остановить продвижение вермахта на восток в начале июля 1941-го года Красная армия никак не могла, но она, следуя плану стратегической обороны, огрызалась, упираясь всеми силами и истекая кровью.

И одна из главных угроз на прогибающемся фронте нависла над Ригой. Контр-адмирал Ралль собирался защищать Моонзунд, Рижский залив и саму столицу Латвии. Но тут, как нарочно, вспыхнула война еще и с Финляндией. На совещании комсостава на линкоре «Марат» вечером первого июля до всех командиров соединений довели новые боевые задачи, полученные из штаба флота. Эскадра главных сил разделялась. Линкор «Октябрьская революция» и соединение эсминцев ПВО должны были немедленно выйти в Таллин навстречу эскадре легких сил, возглавляемой крейсером «Максим Горький», для того, чтобы принять участие в десантной операции против Финляндии. А линкор «Марат», вместе с крейсером «Киров» и с новыми эсминцами, оставался для прикрытия Риги и Моонзунда. Вместо эсминцев ПВО воздушное прикрытие в этом районе возлагалось на авиацию флота, базирующуюся непосредственно на островах. Такое дробление сил не одобрил никто из командиров, присутствовавших на совещании, но приказы не обсуждали. Их выполняли.

Едва вернувшись с флагманского линкора, Сергей Платонович Малевский приказал готовиться к походу. Прежде, чем уходить с Моонзунда, эсминцы на острове Сааремаа в гавани Роомассааре вблизи бывшего Аренсбурга, загружались всем необходимым, пополнив запасы пресной воды, продуктов, топлива и боеприпасов, а также приняв на борт эвакуируемых по распоряжению командира эскадры.

Помимо простых гражданских специалистов, на «Яков Свердлов» подсадили семью какого-то важного деятеля, эвакуировшуюся сначала на Моонзунд из Либавы, а теперь на попутном эсминце отправляющуюся в столицу Эстонии. Более значительные персоны эвакуировались на линкоре «Октябрьская Революция», но Малевский все же решился для размещения семейства этого партийца временно предоставить доступ в адмиральский салон эсминца. Идти предстояло ночью, а его четверо детей выглядели очень усталыми, и Малевский их просто пожалел.

Когда двери адмиральского салона открыли, убирать и готовить помещение к приему гостей почему-то прислали не вестовых, а подносчиков снарядов первого орудия Денисова и Егорова. Наверное, все остальные свободные матросы уже были задействованы для погрузки припасов на корабль. Эти двое парней, косясь на старшего лейтенанта, рассматривающего убранство флагманского салона, старательно вычищали щетками старый красный ковер, а потом чистили бра с шелковыми абажурами, укрепленные на переборках, и протирали панели из красного дерева, дополняющие отделку.

Из мебели во флагманском помещении находились два мягких дивана и большой стол посередине. А еще имелся запертый буфет, надежно закрепленный, в котором в деревянных ящиках, привинченных друг к другу, чтобы не побились во время качки, хранилась посуда для адмиральской сервировки, каким-то чудом оставшаяся на эсминце с царских времен. Именно эти сокровища и берег Малевский, не допуская никого в адмиральский салон, опасаясь, что старые реликвии, бытовавшие на эсминце с момента его принятия в эксплуатацию в 1913-м году, могут быть утрачены. Корабль много раз ремонтировался и модернизировался, но беречь корабельные реликвии каждый командир считал своим долгом. И даже сам вице-адмирал Трибуц, который командовал этим эсминцем, первым «Новиком», с 34-го по 36-й год, имея звание капитана второго ранга, берег эти реликвии.

Малевский про Трибуца и отца Александра Лебедева знал, что с февраля 1918-го они вместе служили в отряде балтийских моряков под командованием председателя революционного комитета Балтийского флота Павла Ефимовича Дыбенко. Причем, служба Евгения Лебедева на флоте началась гораздо раньше, чем служба Трибуца. В отличие от Трибуца, Евгений Лебедев лично поучаствовал в обороне Моонзунда против немцев в Империалистическую войну, потому, наверное, придавал сейчас такое большое значение обороне этих островов.

Теперь же, с появлением пассажиров, в салон вносили их багаж те же Денисов с Егоровым. Глава семейства был немолод, полноват и медлителен. Он носил какую-то литовскую фамилию и занимал должность второго секретаря горкома. При нем находились жена, две дочки и двое мальчиков. Самому младшему едва ли исполнилось пять, средний выглядел на десять, младшей дочке навскидку можно было дать лет шестнадцать, а самая старшая казалась лет восемнадцати. Жене на вид было под сорок, но она вся уже поседела. Женщина выглядела располневшей, а обе ее дочки отличались, наоборот, стройными фигурами и имели симпатичные мордашки. И теперь получалось, что во время перехода в Таллин гражданские постоянно находились рядом с каютой, которую командир выделил Александру Лебедеву. Дети, возбужденные погрузкой на военный корабль, шумели и не давали спать. А из-за большого числа пассажиров в адмиральский гальюн попасть почти не представлялось возможным.

Наконец-то с мостика раздались команды и звонки, машины заработали и загудели, передавая мощность на винты, тихонько задребезжал металл, за бортом зажурчала вода, отдали швартовы, и эсминец отвалил в темноте от причальной стенки. Погрузка прошла спокойно. За все время пребывания в гавани Роомасааре эскадру ни разу не бомбили. Александр слышал разговоры во время стоянки, что немцы два раза с начала войны и сутки назад уже пытались устроить серьезные авианалеты на Куресааре несколькими десятками бомбардировщиков, но зенитчики порта и истребители с аэродромов архипелага их всех отогнали, не давая сбрасывать бомбы на сушу, в результате чего немецкая бомбардировка пришлась по прибрежной акватории, где от разрывов утонули несколько рыболовецких шаланд.

Александр лежал без сна и думал о том, как бы организовать отряд подводных боевых пловцов-диверсантов, оснащенных аквалангами, а еще лучше, имеющих специальные средства передвижения под водой, хотя бы в виде управляемых торпед, чтобы захватить вражескую подводную лодку вместе с шифровальной машиной «Энигма». Еще им понадобится и специальное оружие, стреляющее под водой.

Лебедев знал, что, на 41-й год наиболее продвинулись в подобных разработках итальянцы, наработав немалый опыт. Еще во время Первой мировой, в 1918-м году, итальянские боевые пловцы пробрались на военно-морскую базу Австро-Венгрии и заминировали там линкор «Вирибус Унитис», который затонул от взрыва. И теперь итальянцы, действуя совместно с немцами, уже вовсю разрабатывали тему боевых пловцов и даже проводили боевые операции против сил королевского флота Великобритании.

Например, майор-инженер Тезео Тезеи, разработавший управляемые торпеды для подводных диверсантов, и командир 10-й флотилии Витторио Моккагатта с апреля готовились напасть с помощью группы боевых пловцов на британские корабли, стоящие на Мальте. Диверсанты собирались пройти на катерах в бухту Марса-Машет, взорвать мост Сант-Эльмо и подорвать англичан. Впрочем, 25-го июля атака у итальянцев сорвалась из-за преждевременного взрыва, а многие участники операции, в том числе и сами ее руководители Витторио Моккагатта и Тезео Тазеи погибли.

В Советском Союзе попытки создания экипировки для боевых пловцов тоже предпринимались в конце тридцатых. На базе водолазной службы экспедиции подводных работ особого назначения (ЭПРОН) проблемой занимался военврач 3-го ранга Николай Кривошеенко. На Тихоокеанском флоте он начал разрабатывать методики выхода подводников из торпедных аппаратов субмарин для спасения их экипажей. Вскоре подобные эксперименты начали проводить на Балтике и на Черном море. Но, в конце тридцатых ни ласт, ни акваланга, ни, тем более, управляемых торпед, в СССР не изготовили, и мину водолазам приходилось тащить пешком по дну. До «морских дьяволов» было еще очень далеко. Прогресс наметился в начале войны, когда в конце июля выборгская водолазная школа послужила базой для формирования водолазной роты особого назначения (РОН), которая, кстати, подчинялась разведотделу Балтфлота. С этого Лебедев и решил начать.

Александр Лебедев долго думал про подводных боевых пловцов, слушая, как орут дети высокопоставленного партийца в адмиральском салоне напротив его каюты, перекрывая все другие привычные звуки корабля и моря. Когда-то этот салон, куда сейчас Малевский разместил семью важного пассажира, был совсем другим, но, в процессе модернизаций отделку снимали, а потом монтировали заново.

Первую модернизацию на «Новике», переименованном в «Яков Свердлов», начали в конце 1926-го. Командованием флота предписывалось переделать эсминец в штабной, пригодный для руководства дивизионом кораблей. И с конца 20-х годов старый адмиральский салон упразднили, сделав флагманское помещение, флагманскую каюту и даже флагманский гальюн в специально расширенной для этих целей надстройке юта, куда и перенесли отделку из прежнего адмиральского салона. Потом эсминец пережил еще две модернизации. Последняя превратила его в корабль ПВО. Так что далеко не вся прежняя отделка, обстановка и утварь из старого адмиральского салона уцелели и сохранились. Многое оказалось утраченным безвозвратно, как безвозвратно утрачивается само время, которое с каждой прожитой секундой перемещается в категорию прошлого, оставаясь лишь в воспоминаниях.

Лебедев чувствовал себя все еще не совсем здоровым, его рана в боку ныла, и, поскольку никаких тревог пока на корабле не объявляли, он решил поскорее лечь спать, чтобы хоть немного восстановить силы после нескольких последних тяжелых ночей. Но, из-за беспокойных пассажиров уснуть Александру все не удавалось. Когда детские вопли затихали, начинали разговаривать старшие. Наконец, кое-как задремав под тихую вибрацию корабельных турбин, Саша слышал сквозь сон, как девушки смеются где-то совсем близко от его каюты. И, засыпая, он представлял себе, что это его Наташа где-то там, совсем рядом. Он скучал по своей молодой жене и хотел побыстрее прижаться к ней. Во сне он видел, что бежит за Наташей, но догнать ее никак не может. А эсминец, между тем, выбрался из проливов Моонзунда и пошел вперед курсом на восток, на Таллин. Машины работали ровно, выдавая всего 23 узла крейсерского хода, потому что линкор «Октябрьская революция», который сопровождали эсминцы ПВО, не мог идти быстрее.

К началу войны с Третьим Рейхом, Советский Союз обладал только тремя старыми линкорами дредноутного типа «Севастополь», построенными перед Первой мировой войной. Эти линкоры-дредноуты проектировали с учетом итогов русско-японской войны, весьма плачевных для отечественного флота. Имперских дредноутов на Балтике было четыре: «Севастополь», «Гангут», «Полтава» и «Петропавловск». Они находились в составе военно-морского флота, но поучаствовали в Первой мировой лишь формально, так и не побывав ни в одном серьезном сражении. Только в Гражданскую, в 1919-м, «Петропавловск» помог в отражении интервентов, придя на помощь эсминцу «Азард». И вместе они отразили нападение со стороны семи эсминцев королевского флота Великобритании.

Линкоры берегли еще и потому, что бронирование их оказалось недостаточным для полноценных кораблей этого класса. Например, если у линкоров Соединенных Штатов типа «Вайоминг» верхняя броневая палуба имела толщину 57–76 мм, то у «Севастополя» — 37 мм, а на корме и того тоньше, — всего 10 мм. Вертикальный бронепояс в 225-мм тоже утончался к кормовой оконечности. И флотоводцы принимали во внимание такой существенный недостаток брони, не бросая свои линкоры в бой, а придерживая их на самый крайний случай, тем более, что в Первую мировую немецкий флот на Балтике обладал значительным численным преимуществом, в том числе и по тяжелым кораблям.

Русские линейные корабли имели чуть больше ста восьмидесяти метров в длину при наибольшей ширине в двадцать семь. Их проектное водоизмещение в двадцать три тысячи тонн в процессе строительства увеличили еще на пару тысяч. Двадцать пять паровых котлов выдавали мощность в сорок две тысячи лошадиных сил, что позволяло держать скорость хода до двадцати трех узлов. Котлы топились углем, хотя предусматривалась техническая возможность использовать и нефть.

Главный калибр каждого из кораблей составляли двенадцать 305-мм орудий, размещенных по три в четырех башнях. Их расположение нельзя было назвать удачным, потому что для того, чтобы дать залп из всех главных орудий, линкору приходилось поворачиваться к противнику бортом. Противоминное вооружение из шестнадцати 120-ти мм пушек конструкторы тоже расположили не слишком удобно, установив их побортно в довольно низких казематах средней палубы, вследствие чего эти орудия часто заливало водой при движении. Линкоры дредноутного типа имели обводы корпуса, делающие их больше похожими на прибрежные артиллерийские мониторы, нежели на океанские корабли. Даже при небольшом шторме они на ходу зарывались носами в волны по первую башню. Мореходность этих дредноутов оставляла желать лучшего.

После революции «Севастополь» переименовали в «Парижскую коммуну», «Петропавловск» — в «Марат», «Гангут» — в «Октябрьскую революцию», а «Полтаву» — в «Михаил Фрунзе». Последний имел несчастье сильно выгореть изнутри в ноябре 1919-го года из-за пожара, возникшего в котельном отделении и распространившегося на половину корабля. Начальство долго решало, что же делать с «погорельцем». Имелся даже проект переделки в авианосец, способный нести полсотни самолетов. По другому проекту предлагалось переделать дредноут в линейный крейсер с тремя башнями. Но, в итоге, не сделали ничего и приняли решение разбирать «Михаил Фрунзе» на металл. К лету 1941-го года линкор стоял в Угольной гавани Ленинграда уже без вооружения, со снятыми механизмами и с носом, разобранным до 15-го шпангоута. А «Парижская коммуна» находилась на Черном море.

Конечно, в советское время старые дредноуты модернизировали. С 1927-го по 38-й годы переделки и дооборудования произвели на всех трех линкорах, остающихся в строю. Силуэты линкоров изменились за счет увеличения носовых оконечностей, что частично помогло решить проблему заливания первых башен. Надстройки и первая труба поменяли форму. Энергетические установки полностью перевели с угля на нефтяное питание. Установили новые командно-дальномерные посты, системы управления огнем, средства связи, а также значительно усилили ПВО. Но радиолокаторы на линкорах не предусмотрели.

Зато совсем недавно успели оснастить радиолокационной станцией эсминец «Яков Свердлов». Что и повлияло на решение командования направить соединение каперанга Малевского сопровождать "Октябрьскую революцию". Линкор «Марат», остающийся в Рижском заливе, имел возможность пользоваться целеуказаниями с РЛС крейсера «Киров», на котором тоже смонтировали радар в самые последние предвоенные дни.

На рейд Таллина они прибыли к рассвету. Их никто не бомбил и не атаковал. Столица Эстонии выглядела пока совсем мирной. Корабли по очереди швартовались к причалам и выгружали эвакуированных. Вскоре настала очередь и «Якова Свердлова» подойти к пирсу.

Александр Лебедев уже давно проснулся. Нормально поспать во время перехода ему удалось всего часа три. И виноватыми оказались не столько шумные пассажиры, размещенные во флагманском салоне, сколько все остальные эвакуируемые, которых, в отличие от важного партийца с семьей, не пустили даже внутрь корабля. Отчего они, вынужденно расположившись на палубе эсминца, всю ночь напролет не спали, а разговаривали возле двери каюты Лебедева, стоя в очередях во флагманский гальюн, который оказался для них единственным доступным туалетом.

Таллин встретил эскадру облачным небом и дождиком. Но, вскоре выглянуло утреннее солнце, в лучах которого крыши и башенки старого города заблестели, а в небе появилась радуга. Беженцы уже сошли на берег, а Лебедев все любовался пейзажем, старым городом, морем, и радугой над акваторией. День обещал быть хорошим. Внезапно Александр заметил, что по пирсу, навстречу прибывшим, к кораблю направляется знакомая фигура в морской форме. И Саша не ошибся. Его пришел встречать дядя Игорь собственной персоной. Когда он поднялся на борт, первое, что бросилось в глаза Лебедеву перед тем, как они обнялись, что дядя теперь носил форму каперанга, точно такую же, как и у Малевского. От родственных объятий рана на боку сразу заболела, и Александр непроизвольно скривился.

— Ты чего? Рана болит? — спросил Игорь Добрынин.

— Есть немного, — кивнул Саша. Он не докладывал о собственном ранении, но дядя уже откуда-то знал о нем. Возможно, Малевский предупредил дядю, а, может быть, кто-то еще на эсминце, кроме Лебедева, работал на флотскую разведку?

Впрочем, Добрынин сразу развеял сомнения:

— Малевский мне сообщил о том, что тебя ранили. Все, племяш. Пока отвоевался. Повоевал немного и хватит. Так что, с возвращением на берег!

Добрынин улыбался и не скрывал своей радости снова видеть племянника рядом с собой. Они говорили у трапа, когда к ним спустился с мостика сам командир эсминца.

— Я сразу послал шифрограмму о твоем ранении, Саша. Так что иди освобождай адмиральскую каюту. Отпуск тебе для лечения положен, — сходу сказал Сергей Платонович, поздоровавшись с Игорем.

Оказалось, что оперативное руководство флотом теперь осуществлялось именно из Таллина, и на эту базу, которую совсем недавно собирались сделать главной на Балтике, переехало много начальства, хотя самая верхушка командования пока, все же, оставалась в Ленинграде. Там же остался и отец Александра. Но, присутствие дяди радовало не меньше. Забрав свой чемоданчик из каюты, попрощавшись с кораблем и с его командиром, сопровождаемый дядей, Лебедев сошел на пирс. Уходя, он еще раз оглянулся и посмотрел туда, где на рейде стоял линкор в окружении эсминцев.

— Я все твои донесения получил. Но, о делах службы потом поговорим. А сейчас поедем в госпиталь, чтобы твою рану осмотрели хорошие врачи и назначили нормальное лечение, — сказал Игорь племяннику, пока они вдвоем шли к машине.

— Да, ничего страшного, я чувствую себя уже нормально, — попытался возражать Саша, но дядя был непреклонен и, действительно, первым делом повез племянника к врачам.

Во флотской поликлинике при госпитале Лебедеву наконец-то сделали рентген. И, точно убедившись, что ребра не сломаны, заново обработали рану и перевязали, а потом заполнили медицинские бумаги и назначили лечение. Назавтра нужно было сдать утром анализы и потом регулярно приходить на прием к врачу и к медсестре на перевязки. К счастью, амбулаторно. Все это медицинское обслуживание заняло, наверное, целый час. Хорошо еще, что не больше. В коридорах госпиталя уже выставили дополнительные койки для раненых, прибывающих с фронта, но поликлиника пока работала в обычном режиме. Дядя все это время терпеливо дожидался племянника, сидя в машине возле входа в поликлинику. Он приехал за рулем «Эмки» сам, без водителя.

— Поздравляю с повышением, — сказал Саша Добрынину, вернувшись в машину.

— Спасибо, племяш. Но, без твоих сведений никакого повышения не было бы, сам понимаешь. Так что я тебе этим обязан. Скажу больше, если бы мы с тобой не подсуетились вовремя и не придумали весь этот «Красный септет», то вообще могли наш разведывательный отдел расформировать. Разговоры уже ходили, что из Москвы какого-то назначенца на мое место готовят. Но, обошлось. Потому что твои сведения перевернули все. И даже в Москве много чего переиграли и не только на нашем уровне, а и на самом верху должности многие перетасовали. Вон, наркомов даже поснимали. Кузнецова отправили командовать флотом на Черное море, а Тимошенко понизили до Главкома фронта. Да и главного начальника разведки Голикова отстранили.

— Про Голикова я не знал, а про наркомов и другие перестановки в правительстве по радио услышал, — сказал Александр. И тут же задал давно мучивший его вопрос:

— А что там с моими родителями и с женой?

— Да, все с ними в порядке, Наташа твоя в больнице сутками дежурит в последние дни. Даже домой возвращаться перестала. Людей у них не хватает, потому что тяжелые раненые с фронта в Ленинград прибывать начали, — ответил Игорь. Потом добавил:

— А к мнению твоего отца теперь сам Жуков прислушивается, советуется с ним по поводу всех флотских дел. Получается, что теперь на Балтике флотом, фактически, не Трибуц руководит, а именно твой отец. А Трибуц с Пантелеевым только умный вид демонстрируют, да поддакивают. Боятся они отца твоего, а Жукова боятся еще больше и пикнуть против его воли даже не смеют. Конечно, Георгий Константинович флоты рассматривает только как придатки армии, предназначенные защищать приморские фланги. Но, нет худа без добра. Зато флот наш сильно активизировался. Сам видишь.

— Это, уж, точно, — согласился Александр. И добавил:

— То, что я знаю об этой войне, так это, например, что к сегодняшнему дню немцы уже должны были взять Ригу, а, тем более, Либаву. А тут получается, что к Риге они только подходят, а Либаву мы сами оставляем, причем спокойно и планомерно, почти без потерь проведя полную эвакуацию. Да и в других местах все не так плохо складывается, по сравнению с тем, как в прошлый раз было. Причем, двигаются немцы, похоже, по тем же направлениям и теми же силами. Только вот, до сих пор не понимаю, почему они в этот раз Ленинград бомбили, да и эскадру торпедоносцев на Балтику перекинули. Значит, все-таки, что-то уже пошло по-другому.

Добрынин кивнул:

— Вполне может быть, что и не так пошло. Хотя бы потому, что ты ничего в тот прошлый раз не знал, а теперь знаешь, наоборот, слишком много. Немцы, конечно, импровизируют, как могут. Но, основной свой план нападения уже изменить не могут. Военная машина уже набрала обороты, и разворачивать ее тяжело. Потому твои сведения, я считаю, еще долго будут полезны. Урановый проект, ракеты, реактивные самолеты, новое оружие и еще множество полезнейших сведений — все это в твоей голове. Так что я, как начальник разведки, обязан тебя беречь, как самый главный источник ценнейших сведений. И не позволю тебе погибнуть на фронте. Я тут, кстати, места себе не находил, когда ты с десантом пошел. Только сделать ничего не мог. Формально ты же находился на своем месте службы, как и положено. А когда я к отцу твоему кинулся, чтобы тебя немедленно отозвали, так он сказал только, что рад, что ты наконец-то стал нормальным командиром. Беспокоился, конечно, но вида не показал. Кстати, тебе за поимку шпиона дали медаль «За отвагу». В штабе базы вручат. А за участие в десанте и боевое ранение я на тебя представление к «Красной звезде» напишу. Только не лезь больше в самое пекло. Стране твои знания нужны. Тем более, что ты уже на переднем крае побывал и во врагов пострелял.

Пока они ехали, Саша слушал доводы своего дяди. Он был, конечно, согласен, что есть еще много чего полезного в тех воспоминаниях, которые он принес из будущего. Так что Игорь Добрынин, наверное, прав. Может быть, и не надо ему лезть на передовую, а вот правильно организовать тех же подводных боевых пловцов необходимо. Нужно их срочно готовить, хотя бы ради того, чтобы захватить шифровальную машинку немцев с музыкальным названием «Энигма». Одно это уже принесет родной стране облегчение, потому что расшифровка немецких сообщений резко снизит число потерь, хотя бы на море, если похитить вражескую субмарину. А можно и надводный корабль захватить. А то и штаб какой-нибудь. Там тоже используют «Энигмы». И вообще, если хорошо подготовить подводных диверсантов, то можно хоть ракету «Фау» попробовать притащить из Пенемюнде вместе с ее конструктором Вернером фон Брауном. Да и годный уран можно попытаться утащить у тех же американцев из-под носа.

Александру Лебедеву было странно снова увидеть Таллин без объемных спальных районов, предприятий и спортивных объектов, построенных в советское время. И без тех заметных высоких зданий из стекла и бетона, в которых размещались торговые центры и гостиницы в начале двадцать первого века. В июне 41-го панорама города имела гораздо меньший объем. В сущности, если смотреть с моря, то доминировал старый центр, расположенный на холмах и украшенный старинными башнями, древними стенами и высокими колокольнями, окруженный жиденьким поясом предместий.

Когда-то Таллин немцы называли Реваль. Но самое древнее название Калеван, родина Калева, мифологического предка всех эстов. Поселение на этом месте возникло очень давно. Когда арабский географ Ал-Идриси впервые упомянул о нем в 1154 году, город уже существовал. Таллин за многие века видел разное. Город пережил чуму и многие войны. Он побывал под властью датчан, сменившейся в 1227-м году нашествием немецких рыцарей ордена Меченосцев. Впрочем, в 1238-м датчане вернули себе эти земли Эстляндии еще на сотню лет, а потом продали их Тевтонскому ордену. До середины шестнадцатого века город входил в Ганзейский торговый союз. А в 1561-м году перешел под власть шведской короны. После победы в Северной войне Петр Первый присоединил прибалтийские территории к своей империи. Городу дали имя Ревель, а в 1719-м образовалась Ревельская губерния. Только в 1919-м город получил эстонское наименование Таллин. Эстонская Советская Социалистическая Республика вошла в состав Союза 6-го августа 40-го года.

Когда в сентябре 1939-го с нападения Германии на Польшу и последовавшего быстрого разгрома поляков началась Вторая мировая, правительство Советского Союза срочно озаботилось принятием мер для обеспечения безопасности на Западном направлении. Разумеется, сразу же вспомнили о создании буферных зон вдоль границ. А поскольку Эстония, Латвия и Литва географически располагались между Восточной Пруссией и СССР, то на них внимание обратили в первую очередь.

Даже подписав акт о ненападении с Германией, разграничивший сферы влияния, Сталин не собирался безучастно наблюдать, как немецкая военная машина подползает все ближе и ближе к границам Союза. А в Прибалтике, в том числе и в Эстонии, имелось немало политиков, которые выступали за скорейшее сближение с Третьим Рейхом, хотя формально прибалты провозглашали свои страны нейтральными. Под давлением советской стороны, осенью 39-го года правительства Эстонии и Латвии подписали с Советским Союзом пакт о взаимопомощи на десятилетие, в котором обязались поддерживать друг друга в случае военного нападения. В приложениях к этим договорам значилось, что Эстония разрешает СССР арендовать территории для военных баз на островах Моонзунда Эзель и Даго, а также в городе Палдиски, а Латвия не будет возражать против размещения баз в Лиепае, Вентспилсе, а также вдоль Ирбенского пролива для его защиты.

И дипломаты ведущих стран тогда признали эти договора. Даже Великобритания не оспаривала тогда того факта, что наличие военных баз в Прибалтике стратегически очень важно для безопасности СССР. Это только в двадцать первом веке англосаксы настолько обнаглели, что перестали признавать, что у России могут быть какие-то свои стратегические интересы и под предлогом защиты прибалтов от русских сами разместили там военные базы, а тогда в 1939-м даже Черчилль вполне признавал интересы Советского Союза, и это Александр Лебедев хорошо помнил.

Помнил он и о том, что базы на территории Эстонии и Латвии начали оборудовать именно согласно договорам осени 39-го, еще до так называемой «советской оккупации Прибалтики», начавшейся только летом 40-го. Но, где же ужасы такой оккупации, если вместо аграрных территорий в итоге создали развитые промышленные центры, а производство возросло многократно? Советские власти полностью реконструировали порты, построили многочисленные больницы и школы, вложили огромное количество народных денег в ту же Эстонию. Прибалты после войны жили намного лучше, чем другие народы Союза. Да, была депортация недовольных приходом советской власти, но в то время неблагонадежных депортировали по всему СССР, а не только из Прибалтики.

Впрочем, для воплощения всех планов глубокой модернизации старых прибалтийских баз, оставшихся еще с периода Российской Империи, уже не хватало времени. Это объяснялось тем, что базы пришли в полный упадок и, фактически, оказались заброшенными, потому что у прибалтов просто не имелось денег, чтобы их содержать. Для восстановления и реконструкции их требовался огромный объем работ и финансовых затрат. Потому перед войной с Третьим Рейхом базы в Прибалтике оказались подготовленными не полностью. В том числе, база в Таллине.

Кое-что, конечно, удалось сделать в Прибалтике за полтора года. Построили посты наблюдения, вышки радиостанций, создали службу охраны водных районов, возвели береговые батареи на Моонзунде и в Палдиски, организовали места для стоянки кораблей в Таллине в гавани Уус Кауба и Каравани, а также отвели якорный рейд недалеко от створа Екатеринентальских маяков. Построили портовые молы, новые причалы, здания служб обеспечения флота и казарм личного состава, судоремонтные мастерские, склады и железнодорожные пути к ним. Провели доноуглубительные работы на фарватерах. Разместили зенитные дивизионы, прожекторные станции, звукоулавливающее и даже радиолокационное оборудование.

Уже в октябре 39-го флотскому руководству поступил отчет главного специалиста Военно-морской комиссии, флагмана первого ранга Ставицкого о создании системы артиллерийской и противодесантной обороны побережья Прибалтики. Причем, в выводах этой комиссии особо указывалось, что основную сухопутную оборону должны взять на себя части РККА, а не флота. Отмечалась и важнейшая роль архипелага Моонзунд в обороне Прибалтики. Острова предлагалось защищать не только береговыми орудиями, но и силами морской пехоты, которые собирались удваивать в военное время.

Предлагалось построить пять новых укрепрайонов для обороны Рижского и Финского заливов. На Моонзунде планировалось разместить островной укрепленный район для защиты полуострова Сворбе и порта Куресааре, бывшего Аренсбурга. Также УРы должны были разместить в Хаапсалу, в Вентспилсе, в Палдиски и в Лиепае. И эти укрепленные районы к войне удалось построить. Только вот оборонительные сооружения, которые должны были прикрывать морские крепости с суши, оказались не готовы. Да и всю ту артиллерию, сто пятьдесят тяжелых орудий и двести легких, которой предполагалось оснастить укрепленные районы, изготовить и смонтировать не успели. Потому и оборону от немцев, наступающих по суше, хорошо организовать не смогли.

«Эмка» проехала по брусчатке городского района Кесклинни и остановилась возле одного из старых трехэтажных домов. Никакой таблички при входе не висело, но будка поста охраны и краснофлотец с СВТ, несший караульную службу у парадной, указывали на то, что в здании размещается нечто важное. Собственно, так и оказалось. Тут находился флотский разведывательный отдел.

Лебедев следом за Игорем Добрыниным поднялся на второй этаж. В просторной приемной Александр, к своему удивлению, увидел все ту же секретаршу своего дяди, молодую шатенку Любочку, которая занимала эту должность в Ленинграде. Люба, разумеется, сразу узнала Сашу. Она тут же широко улыбнулась и поздоровалась. Несмотря на начавшуюся войну, выглядела девушка вполне жизнерадостной. Получалось, что дядя потащил ее вместе с собой в командировку. Похоже, это означало, что в их отношениях вполне могла присутствовать любовная интрижка. Впрочем, какое ему дело до личной жизни своего дяди?

Здешний кабинет начальника разведки флота выглядел несколько меньшим, чем в Ленинграде. Но, зато отделка была заметно богаче. Стены украшали панели из красного дерева, на окнах висели роскошные бордовые атласные шторы с ламбрекенами, а с потолка свисала большая хрустальная люстра. Похоже, раньше в здании жил какой-то богач, который смылся подальше от советской власти в Англию или Америку. Или же размещалось какое-то важное правительственное учреждение.

— Садись, — предложил Игорь, заняв огромное кожаное коричневое кресло во главе массивного письменного стола, который переходил в длинный стол для совещаний с многочисленными старинными тяжелыми стульями по обе стороны. И Александр, поставив свой чемоданчик рядом на пол, устроился на одном из раритетов.

— Первым делом, я выпишу тебе специальный пропуск. Его нужно будет показывать вместе с удостоверением, чтобы пройти на объекты базы. А то время военное, и разные шпионы просочиться норовят. Поймали недавно здесь одного эстонца, который с поддельным удостоверением везде проходил и все вынюхивал. А качество подделки документа оказалось таким высоким, что и не распознать на глаз. Шпионом он оказался немецким. Потому теперь особые пропуска ввели. Вот, распишись за получение.

Игорь протянул Александру номерной пропуск из картона, выполненный без фотографии, а имеющий только ссылку на номер удостоверения Лебедева и печать начальника с подписью и каким-то цифровым кодом.

— Вот, это я сам придумал, и контрразведка тоже одобрила. Убедил и их. Будем менять код в пропусках комсостава каждую неделю. Шпионы о таком нововведении пока не знают. Значит, у нас есть какое-то время для спокойной службы, — сказал дядя. Потом поведал:

— Знаешь, я получил твой рапорт о десантных баржах с реактивными минометами. Леша как раз такие штуки изготовил. Их уже устанавливают на новые баржи, которые построили для десанта на Хельсинки. Отсюда десант и пойдет. Сам понимаешь, от Таллина идти через Финский залив совсем недолго. Хельсинки же прямо напротив. Потому и половину главных сил флота сюда отозвали. Скоро начнется операция «Северный песец».

Лебедев выслушал Добрынина и высказал то, что собирался:

— Меня другое смущает. Прослушивая радиоэфир на эсминце, я обнаружил, что обмен шифровками на частотах немецкого флота заметно усилился. Этого, вроде бы, не должно быть, потому что флот противника на Балтике, как я это помню, оставался в это время довольно пассивным. Тем более, сейчас немцы понесли значительные потери. Десяток потопленных минзагов и десяток катеров — это уже существенно, даже без учета потопленных подлодок и тральщиков. Значит, радиопереговоры, наоборот, должны идти гораздо менее интенсивно. А тут просто какие-то почти непрерывные потоки сообщений. Потому, есть у меня подозрение, что немцы готовят какую-нибудь военно-морскую операцию.

Дядя кивнул и проговорил:

— Мне вся эта активность тоже не нравится. Подводники сообщили, что видели на горизонте крупные немецкие военные корабли, идущие курсом на Гданьский залив. Вполне возможно, что они собирают где-то там свою эскадру.

— Так нужно послать разведывательный самолет, — предложил Саша.

— Посылал уже два. Так, оба сбили, гады, — сказал начальник РОШ.

— Значит, подлодку надо туда поближе подвести для наблюдения, — посоветовал Лебедев.

Дядя сказал ему:

— Там водный район хорошо охраняется. Вход в Гданьский залив постоянно патрулируют вражеская авиация и торпедные катера, так что подводники боятся близко лезть. Шифровки немцев прочитать невозможно. А никакой агентуры у нас там нет. Потому точно понять, что там кригсмарине готовят, пока не получается. Я только надеюсь на то, что ты рассказывал о слабости их флота на Балтике в прошлый раз.

— Так это в прошлый раз они флот на Балтике не наращивали, потому что и угрозы для них не было. Она почти исчезла, когда немцы вместе с финнами успешно наш флот минными заграждениями в Финском заливе заперли. А сейчас у них акваторию заминировать не получилось, и ситуация резко поменялась. Наш флот вышел на оперативный простор и представляет серьезную угрозу для коммуникаций, да и для их сухопутного фланга. Немцы это четко понимают, раз даже торпедоносцы с Крита перебросили сюда, — объяснил Александр.

Игорь проговорил:

— А что они могут выставить? Насколько я знаю, все основные надводные силы флота они задействовали против англичан. Перед самой войной я получил сообщение от своего агента в Польше, что у них в Гдыне только два старых броненосца стоят. Да и ты сказал то же самое. Конечно, я согласен, что, наблюдая нашу активность на воде, они могут пытаться менять ситуацию. Не удивлюсь, конечно, если и правда эскадру собирают против нас. Так что вспоминай, племяш, что там старина Редер может поближе к нам перебросить?

— Так, во-первых, новейший линкор Тирпиц у Редера есть. Линейный крейсер Шарнхорст, вроде бы, чинился во французском Бресте в это время, но немцы могут и ускорить завершение работ, ради такого случая, как подготовка к сражению на Балтике. Еще у них три или четыре относительно свободных крейсера, которые легко могут использовать. Ну, и несколько эсминцев. Например, те, которые в Норвегию предполагали отправить на помощь Бему, чтобы немного компенсировать разгром при Нарвике. Еще все те же два старых броненосца имеются. Вот и получается сильная эскадра. Их Тирпиц с Шарнхорстом легко могут потопить наши старые линкоры. Да и броненосцы все еще опасны. А по остальным силам, вроде подлодок и эсминцев, наверное, будет наше преимущество. Но, немцы, как всегда, будут надеяться победить за счет технического превосходства, — высказался Лебедев.

— И где по-твоему они могут ударить? — спросил Добрынин.

— Логично для них попробовать сходу захватить Моонзунд. Думаю, вполне могут попытаться. Тем более, что вся наша оборона Риги на этот раз, похоже, будет опираться на силы флота, базирующиеся на этих островах. Опять же, от немецких территорий недалеко. Кригсмарине вполне смогут обеспечить охрану коммуникаций своей эскадры, базируясь в Либаве, — высказал свое мнение Лебедев.

— А почему ты не думаешь, что они могут и на Кронштадт пойти? — спросил Игорь.

Александр продолжил:

— Мне кажется, что эскадра кригсмарине так далеко не пойдет, потому что, во-первых, чем ближе к Ленинграду, тем больше шансов у них нарваться на мины, а во-вторых, они наверняка учитывают наше преимущество в подводных лодках. А на узких фарватерах их большие корабли станут отличными мишенями не только для торпед, но и для снарядов береговых батарей, а также для авиабомб нашей авиации. А возле Моонзунда немцы, наоборот, вполне могут организовать эффективное авиационное прикрытие своей эскадры.

— Значит, снова будет битва за Моонзунд, как и в Империалистическую, — задумчиво протянул дядя.

— Но, все это пока на уровне гадания на кофейной гуще, — возразил Лебедев.

— А что ты предлагаешь? — спросил Игорь.

Александр ответил:

— Предлагаю задействовать боевых пловцов, чтобы точно выяснить, что готовят немцы в Гданьском заливе.

— И как ты себе такое представляешь? — удивился начальник РОШ.

Саша не смутился, развив мысль:

— Очень просто представляю. Нужна подводная лодка. Желательно, небольшая и малошумная. На нее погрузим боевых пловцов со снаряжением из Выборгской водолазной школы, которая подчиняется РОШ. Ночью лодка всплывет в заливе и выпустит пловцов. Они проникнут во вражеские гавани и визуально определят, что там находится. Им даже близко подплывать не нужно, а только на расстояние визуального контакта определения кораблей в бинокль. Светлое время пловцы переждут, сидя под каким-нибудь мостом, или внутри любой береговой сточной трубы, а в темноте выйдут в заданную точку, где их заберет подлодка. После чего мы сразу будем знать состав флота противника.

Дядя посмотрел на него скептически. Потом сказал:

— Да, есть у нас такая школа водолазная в Выборге. И она, действительно, подчиняется разведке флота. Но только готовят там именно водолазов, а не пловцов. Как они по-твоему будут плавать на километры от подлодки, если обучены только ходить по дну в тяжелом водолазном снаряжении?

— Не беда! — возразил Александр. Потом добавил:

— Мы выдадим им акваланги, ласты и управляемые торпеды.

— Так, где же мы все эти замечательные вещи возьмем? — удивился дядя. И добавил:

— Я, конечно, видел твою докладную записку про акваланг, но ничего такого пока не изготовили. Война началась, не до этого стало. Какое к черту подводное плаванье хоть с аквалангами, хоть без них? Я бы уже выяснил и сам, что там в Гданьском заливе немцы затевают. Да только после начала войны невозможно сделалось связаться с агентурой в Польше. Там у меня был один лоцман прикормленный. Не знаю, что с ним теперь.

Лебедев такого поворота не ожидал. Строя свои планы о применении подводных пловцов, он, разумеется, надеялся на то, что тот подробный чертеж акваланга, ласт и торпеды для доставки аквалангистов, который он оставил дяде перед своим отправлением в первый военный поход на эсминце из Ленинграда, уже изготовлен. Потому Александр расстроенно проговорил:

— Тогда дело, конечно, сильно усложняется. Придется с нуля все создавать.

Но, Игорь Добрынин немного ободрил его:

— Изготовить акваланг не успели. Это да. Но, я консультировался по этому вопросу с самим начальником ЭПРОНа, с контр-адмиралом Фотием Ивановичем Крыловым. Мне он сказал, что акваланги и ласты по твоим эскизам сделать для них не так уж и долго. Я-то, конечно, рассказал адмиралу, что это мои разведчики секретные немецкие чертежи перерисовали. Так вот, ЭПРОНцы сумеют собрать подобный акваланг, потому что мастерские по изготовлению водолазного снаряжения у них есть, и опыт кое-какой имеется. Да и баллоны со сжатым воздухом для дыхания и редуктор к ним — тоже изготовят. Уверен, что и управляемые торпеды сделают, если надо. Там нет ничего сверхсложного. Но, сделать мало. Надо еще людей обучить всем этим пользоваться. Вот, в чем проблема. А компетентных кадров у нас в этой области мало. Есть водолазы, привыкшие ходить по дну со свинцовым грузом на поясе, а вот именно подводных пловцов пока нету.

— Эх, жалко, дядя, что не изготовили ничего. Был бы хоть один готовый комплект аквалангиста, да я бы сам нырнул в Гданьском заливе, — разочарованно пробормотал Лебедев, который когда-то, в прошлой своей жизни, занимался подводным плаванием, конечно, как простой любитель. Но, как командир ракетного крейсера при Брежневе, в семидесятые, Александр Евгеньевич прекрасно был осведомлен о том, кто такие боевые пловцы, знал тактику их применения и хорошо представлял себе экипировку этих подразделений. И, тем более, понимал их важнейшее значение для обеспечения разведки морского театра военных действий.

— Нет уж, самого тебя я не пущу. Помимо, того, что ты у нас кладезь ценнейших военных сведений, мне сестра, то есть, твоя мама Аня, строго наказала тебя теперь беречь, и больше на передовую ты у меня не отправишься, — сказал начальник РОШ резко, как отрезал.

И Саша понял, что без его мамы, конечно, ничего не обошлось. Похоже, это именно она подбила дядю поскорее забрать его с эсминца на берег. Совсем раздосадованный, он произнес:

— А я-то рассчитывал создать при нашем разведывательном отделе не просто водолазные силы, а специальное подразделение настоящих подводных боевых пловцов, которые смогли бы решать разведывательно-диверсионные и противодиверсионные боевые задачи в любом месте прибрежной зоны и даже, если потребуется, то и на реках. Они могли бы минировать вражеские корабли и мосты, а также захватывать секретные объекты. Например, я собирался с их помощью организовать захват вражеской подводной лодки с шифровальной машиной «Энигма» и даже немецкой ракеты «Фау» в Пенемюнде.

Да и уран высокого качества можно попытаться утащить у американцев из-под носа. Он же долго будет невостребованным копиться на складе на Стэйтен-Айленд в Нью-Йорке. Руду с 75-ти процентным содержанием урана американцы вывозят из Конго с шахты Шинколобве по железной дороге в направлении Порта-Фрэнки, где перегружают на баржи и доставляют по рекам до Киншасы, которая, кажется, сейчас называется Леопольдвиль. А потом грузят урановую руду на поезд, который везет ее до порта Матади. Вот там можно пытаться перехватывать. В самом Нью-Йорке будет сложнее, но можно и там попробовать выйти из-под воды и захватить.

— Ты знаешь, племяш, звучит это все немного фантастически как-то. Какие-то подводные пловцы против бронированных кораблей и портов с тысячами вражеских бойцов, — проговорил начальник разведки, глядя на Лебедева, как на малыша, которому хочется пошкодить. И долг взрослого, конечно, его вовремя одернуть.

Но Александр попробовал убедить дядю:

— Совсем нет в этом ничего фантастического. Как раз эти легководолазные военные технологии имеют отличную перспективу. Они позволят малой ценой достигать впечатляющих результатов. И их сейчас уже отрабатывают, например, итальянцы из десятой флотилии «MAС». Они же лучше всех и продвинулись в этом деле, на данный момент. 26-го марта итальянцы провели успешную атаку на Крите в бухте Суда. Им удалось серьезно повредить английский тяжелый крейсер «Йорк». Боевые пловцы использовали взрывающиеся катера, направив которые в цель, сами спрыгнули в воду на безопасном расстоянии.

На Мальте, правда, у итальяшек в ночь с 25-го на 26-е июля ничего не получится, но в Александрии в конце этого года, 19-го декабря, под командованием Юнио Боргезе итальянские боевые пловцы взорвут человекоуправлемыми торпедами английские линкоры «Куин Элизабет» и «Вэлиент». И нам необходимо не отстать от итальянцев, а то в прошлый раз у нас серьезно боевых подводных пловцов организовывать и подготавливать начали только после того, как те же итальянцы подорвали линкор «Новороссийск» в октябре 1955-го года. Им не понравилось, что итальянский линкор «Джулио Чезаре» оказался передан после войны нашему Черноморскому флоту по репарациям. Да и на Балтике эти итальянские «люди-лягушки» отметились. Перебрасывали их в 42-м и в 43-м в захваченную Стрельну для устройства диверсий против нашего флота и Ленинграда. А еще и на Ладоге они побывали, пытаясь мешать снабжению осажденного города через озеро. Так что и противодиверсионные задачи наши боевые пловцы должны научиться решать. Кстати, имея такое подразделение подводных пловцов, можно многие разведывательные сведения, во всяком случае, касающиеся дислокации вражеского флота, получать и без всякой агентуры.

— И что же ты предлагаешь? — все еще скептически проговорил каперанг Добрынин.

Подумав с полминуты, Лебедев сказал:

— В принципе, для той разведывательной операции, которую я предлагаю, хватит того, что уже имеется у нас. Я знаю, что еще с 31-го года, после того, как погибла наша субмарина с номером девять, мастерские экспедиции подводных работ особого назначения начали разрабатывать специальные дыхательные аппараты. «Э-3» и «Э-4» уже приняты для оснащения подлодок на случай их покидания экипажем при затоплении. К тому же, у нас есть еще аппараты «ВИА», «ОСВОД-1» и «ОСВОД-2», «ИПА» модификаций 1, 2 и 3», «ВАП» и «ИСА». Особенно хорош, как я помню, «ИСА-М». А в 1934-м году появился отечественный гидрокостюм, который уже доработан и принят в 39-м с обозначением «Ту-1». Есть и рейдовая маска к нему. Все это пока не слишком удобное, но пойдет. А дорабатывать снаряжение до необходимых кондиций можно и по ходу подготовки бойцов.

Между прочим, даже необходимые учения уже проводились на флотах, и учебные бассейны есть. Физиологию дыхания и пребывания человека под водой изучают академик Орбели и его ученые коллеги Быков, Крепе, Черниговский. А также флотские врачи Савичев и Кривошеенко. А значит, и научно-теоретическая база уже имеется. Так что можно, руководствуясь научными методами, быстро отобрать из состава водолазов и перевести несколько подходящих человек в легкие аквалангисты. Например, тех, кто имеет спортивные достижения по плаванию.

Нам для этой первой разведывательной операции вполне хватит аппарата «ИСА-М». С ним больше получаса под водой не просидеть, но если взять несколько аппаратов с собой, например, поместив на той же управляемой торпеде, то можно будет их менять по мере расходования. Кстати, и подлодка маленькая есть, например, «Пигмей». Жаль только, что на Черноморском флоте она сейчас. Ну, не беда. И обыкновенная подводная лодка сгодится. Вон, на Тихоокеанском флоте в октябре 38-го уже обучали легких водолазов не только покидать субмарину «Щ-122», находящуюся в подводном положении, но и потом возвращаться обратно. Так что справятся, если потренируются. В любом случае, надо немедленно начинать серьезное обучение боевых пловцов, хотя бы потому, что в предстоящей войне флотской разведке нужен действенный инструмент добычи разведывательных сведений, проведения диверсионных операций и контрдиверсионной борьбы. А подготовить такую группу я смогу.

Выслушав племянника, Добрынин сказал серьезно:

— Что же, что-то рациональное в этой твоей затее есть. Но, тут пробовать надо. Отобрать людей и потренировать их в новом снаряжении и с новыми задачами. А сейчас натренированы они, как мне известно, больше на обычные водолазные работы, чем на диверсионные операции. Конечно, может быть, кто-нибудь уже есть с такой подготовкой, как тебе нужно, в запасе у контр-адмирала Крылова. Только я об этом не знаю, а знаю только про наличие обычных водолазов, которые погружаются с тяжелым снаряжением и ходят по дну. Они могут, кстати, ставить мины и или их снимать, но вот быстро плавать под водой не обучены. Потому, даже не знаю, что тебе сказать.

— А если, все-таки, попробовать набрать из этих водолазов группу боевых пловцов? — предложил Лебедев.

— Знаешь, что, племяш, я собирался тебя вытащить с переднего края войны и подлечить, а ты вон чего задумал, — проговорил Добрынин.

— Да я себя уже вполне нормально чувствую. Бок не болит, если специально не трогать и сильно не шевелить левой рукой, а на перевязки буду ходить, даже неважно здесь, в Таллине, или в том же Выборге, — уверил Александр своего дядю.

Начальник разведки внимательно посмотрел на племянника, потом проговорил:

— Ладно. Давай сделаем так. Я напишу приказ о назначении тебя командиром особой разведывательно-диверсионной группы боевых пловцов, а ты сам подберешь себе нужных людей.

— А ничего, что я сейчас пока командир особой группы корабельных диверсантов-корректировщиков? — спросил Лебедев.

— Ничего страшного. Я переведу тебя по причине ранения на другую должность. Имею полное право. Тем более, раз формируется новая служба при разведке флота, — объяснил племяннику Игорь Добрынин.

— А кто командиром корректировщиков тогда будет вместо меня? — спросил Саша.

— Кого ты порекомендуешь, того и назначу, — сказал начальник РОШ.

— Вот мичман Полежаев наиболее опытный. Он справится, — подсказал Лебедев.

— Отлично. Тогда, так в приказе и напишу прямо сейчас, что этот Полежаев назначается начальником службы корректировщиков с повышением звания до лейтенанта, — подтвердил Добрынин.

Лебедев приободрился. Он считал, что сделал очень доброе дело для Полежаева, раз тому теперь дадут командирское звание, о котором он даже и не мечтал. А еще, конечно, затея с подводными боевыми пловцами, вроде бы, налаживалась. Дядю Игоря все-таки удалось убедить.

Начальник РОШ написал соответствующие бумаги. И вскоре его секретарша Любочка уже напечатала готовые приказы.

— Только давай сразу же договоримся, что на передовую ты лично не полезешь, — строго проговорил каперанг, ставя свою подпись и заверяя ее печатью. На что Александр кивнул в знак согласия. Закончив канцелярскую работу, Игорь сказал:

— Значит, вот что мы сделаем, чтобы не терять время. Сейчас я позвоню на аэродром и договорюсь, чтобы тебя взяли на ближайший транспортный самолет, который полетит в Ленинград. Там зайдешь на часик родню повидать и к жене сходишь в больничку на перевязку. А потом до Выборга доберешься. Я за это время свяжусь с контр-адмиралом Крыловым, и попрошу, чтобы он необходимое содействие тебе оказал. Думаю, что Фотий Иванович подскажет тебе, кого лучше взять на такое дело из его подчиненных. И снаряжение в водолазной школе Выборга получишь. Там же проведешь первую тренировку личного состава. Если получишь удовлетворительный результат на этих учениях, то сразу доложишь мне шифрограммой. Получив которую, я организую транспортный самолет, чтобы группа могла погрузить все необходимое снаряжение и вылететь сюда, в Таллин. А тут уже и подлодку найдем для разведывательной операции. А пока иди в столовую на первом этаже и поешь. Потом можешь прогуляться немного. Думаю, часа полтора у тебя есть до самолета. Отправляться будешь отсюда. Из моей приемной тебя заберет наш водитель. А сейчас извини, у меня через десять минут совещание начинается.

Проходя мимо дядиной секретарши, Лебедев хотел переброситься с девушкой парой слов, спросить, как так получилось, что и она оказалась здесь вместе со своим начальником, но Любочка сделала вид очень занятой особы, непрерывно печатая на пишущей машинке. А тут еще и какие-то важные чины начали входить в приемную, торопясь на совещание к начальнику разведотдела. Так что пообщаться с Любой не удалось.

Спустившись на первый этаж, Александр последовал совету дяди и плотно пообедал эстонскими щами, сваренными на жирном мясном бульоне с копчеными ребрышками. А на второе он съел мульгикапсад. Так называлось традиционное эстонское кушанье, представляющее собой обычную перловку с тушеной капустой и овощами, сваренную со свининой и заправленную пряностями. Запив это дело чаем и взглянув на часы, Лебедев решил, что времени пешком пройтись по Таллину у него достаточно.

Он поднялся в Верхний город, известный как Вышгород, и прошел мимо древних крепостных стен и башен замка Тоомпеа, полюбовался Домским и Александро-Невским соборами, старинными домами и узкими улочками, вышел на Ратушную площадь, прошел мимо церкви Святого Олафа. Александр Лебедев любил всю эту старинную экзотику Таллина и много раз бывал в этом городе в своей прошлой жизни, которая оборвалась где-то там, далеко отсюда, в новом приморском квартале высоких однотипных домов из стекла и бетона будущего города, уже не Ленинграда, а Санкт-Петербурга. Где-то там, в недосягаемой дали времени развивался и вырастал его внук, жили сын и невестка. Было ли все это? Снова находясь в начале войны с Германией, иногда ему начинало казаться, что ничего этого и не могло быть с ним. Словно бы вся его прежняя жизнь являлась ничем иным, как странным сном, приснившимся после контузии. И только сейчас он и начинает по-настоящему жить. Он отчетливо чувствовал себя молодым, как будто бы и не был никогда седым ветераном, которому исполнилось без малого сто лет.

Ему самому казалось сейчас это почти невероятным, но он прекрасно помнил и оборону Таллина в тот раз, и эвакуацию базы, закончившуюся так печально, подрывом многих кораблей на минах и гибелью тысяч людей. Помнил Александр Таллин и в мирные послевоенные годы. И даже в начале двадцать первого века, будучи уже стариком, он бывал в этих местах. Из тех времен он запомнил толпы туристов на старых улицах. А теперь повсюду улицы выглядели пустыми. Даже в самом центре старого города не было не только никаких туристов, а и местные жители не гуляли. И от этого городское пространство казалось непривычно пустым и неуютным. В конце своей прогулки Саша поднялся на смотровую площадку и взглянул на суету, царящую вокруг порта. Там явно что-то затевалось. На боевые корабли начинали грузиться войска.

В этот раз финны официально вступили в войну на стороне Третьего Рейха немного позже. Правительство Финляндии объявило войну СССР 28-го июня, вместо 25-го. Боевые действия на отдельных участках границы начались в ночь на 29-е июня. Но, в масштабное наступление финские дивизии при поддержке немецких войск перешли только на рассвете 1-го июля, подтянув резервы.

Причем, получилось, что финны теперь в глазах мирового сообщества выглядели не жертвами, а настоящими агрессорами, что в полной мере политически оправдывало намеренно замедленную реакцию советского правительства на бомбежки Ленинграда с финской территории. Но, как только финны начали боевые действия, тут же последовали и ответные советские бомбежки. В Хельсинки, в Котке и в Турку советские бомбы летели на головы финнов регулярно по несколько раз за сутки, а аэродромы, с которых немцы вылетали бомбить Ленинград, оказались под бомбовыми ударами самыми первыми.

Пока Александр Лебедев рассматривал красоты Таллина, советское руководство уже приняло решение о развертывании операции «Северный песец». Ставка Верховного Главнокомандования решила, что финны с немцами за уже достаточно втянулись в бои на Карельском фронте, чтобы можно было попробовать нанести внезапный удар по столице Финляндии. Если в «Зимней войне» использовать флот мешали ледяные поля, образовавшиеся на Балтике, то в разгар лета не мешало ничего, да и активность Краснознаменного Балтийского флота привела к тому, что прямые морские коммуникации между Германией и Финляндией быстро оказались почти полностью разорванными.

Но главным успехом на театре военных действий против финнов, пока стало потопление советскими подводниками двух самых больших финских военных кораблей «Вянимяйнен» и «Ильмаринен». Когда эти два броненосца береговой обороны попытались возглавить наступательную операцию финского флота против советской базы на полуострове Ханко, наперерез им вышла эскадра легких сил КБФ. Операция по противодействию флоту Финляндии не была спонтанной. Она готовилась в штабе КБФ отдельно и тщательно. Руководствуясь данными, предоставленными РОШ, эскадрилья самолетов-разведчиков заранее выследила вражеские броненосцы, стоящие в шхерах. И на рассвете первого июля, когда они выдвинулись из своих природных укрытий, чтобы начать обстреливать советскую базу на Ханко, крейсер «Максим Горький» и лидеры эсминцев «Минск» и «Ленинград» подошли в указанный квадрат совсем не случайно и к нужному времени. Против финских броненосцев силы КБФ успешно провели тактическую операцию с кодовым наименованием «Волна», которая являлась малой частью большой стратегической операции «Северный песец».

А, если бы все не закончилось так быстро и удачно, потоплением кораблей противника эскадрой легких сил КБФ, в дело должны были вступить подводные лодки «Стаи красных акул», которые уже двигались на перехват целей. Вообще же, эта подводная эскадра оказалась очень результативной. Не случайно в ее состав, с подачи Александра Лебедева и его отца, включили самых лучших подводников.

Как только война с Финляндией началась, подводники оправдали доверие, сразу же потопив три финские субмарины из имеющихся пяти. Также финский флот, стараниями экипажей советских субмарин, лишился всех минных заградителей и тральщиков. Соответственно, после потерь начала войны у финнов во флоте остались только пара подлодок, четыре канонерки, семь торпедных и четырнадцать сторожевых катеров. И этих сил, конечно же, было уже совершенно недостаточно, чтобы помешать предстоящему советскому десанту.

Правда, у противника имелась еще и система артиллерийской береговой обороны. Все пляжи, пригодные для десантирования, финны укрепили заранее, возведя заминированные проволочные заграждения и установив вдоль своего побережья двести пятьдесят легких пушек и примерно столько же орудий калибром от трех до шести дюймов. Были у них и сорок пять тяжелых пушек с калибром до двенадцати дюймов, в основном, оставшиеся от царских времен. Кроме того, имелись несколько дивизионов зениток и железнодорожных орудий. Но все эти силы размещались разрозненно, учитывая значительную протяженность побережья Финляндии. Конечно, Хельсинки, бывший российский Гельсингфорс, считался наиболее укрепленным, но и его систему обороны РОШ Балтфлота вскрыла наиболее полно, благодаря сведениям от Александра Лебедева, переданным Игорем Добрыниным наверх под видом информации от «Красного септета».

Десант планировался еще и потому, что разведданные полностью раскрывали секретную оборонительную линию Салпа, подготовленную финнами во время «Зимней войны» и существенно модернизированную и дооборудованную после нее вдоль всей границы с СССР. Линия Салпа представляла собой цепь укрепленных районов протяженностью тысячу двести километров. В ее составе имелись более семи сотен железобетонных долговременных огневых точек и три тысячи древесно-земляных оборонительных сооружений, каждое из которых самым выгодным образом использовало рельеф местности. А на отдельных участках задействовались и природные объекты, такие как пещеры и скалы. Вооружение финской оборонительной линии состояло не только из амбразурных орудий и пулеметов в ДОТах. Применялись и наружные вращающиеся танковые башни с пушками, а также отдельные бронеколпаки с пулеметами. Перед всеми сооружениями имелись минные поля, проволочные заграждения, каменные надолбы и противотанковые рвы. И штурмовать такую преграду в лоб не имело особого смысла.

Руководство Красной армии помнило большие потери, понесенные в «Зимней войне» во время преодоления линии Маннергейма. Поэтому тактика на этот раз применялась другая: постепенно отступать от границы с боями и с наименьшими потерями, оставляя повсюду на путях наступающего противника засады, минные ловушки и выжженную землю. Целью такой новой советской тактики было заманить все основные силы врага на собственную территорию, где связать их боями, а в это время нанести мощный удар с моря по вражеской столице.

Конечно, финское руководство опасалось советского прорыва с моря и высадки десанта. Потому Хельсинки укрепляли, как могли. Первая финская береговая бригада, охраняющая подступы к столице с моря, располагала двумя артиллерийскими полками, в распоряжении которых имелись на стационарных позициях четыре двенадцатидюймовых орудия, дюжина десятидюймовок, шесть восьмидюймовых пушек и дюжина шестидюймовых, которые должны были наносить огневое поражение вражеским кораблям. Кроме того, против высадки десанта на всех опасных направлениях выставлялись на первой линии пять десятков орудий небольших калибров, от 37-ми до 75-мм. Имелся и резерв, состоящий из трех железнодорожных батарей и шестнадцати трехдюймовок второй линии.

Финны установили на подходах к Хельсинки с моря два двенадцатидюймовых орудия в бронированной башне на острове Куйвасааре, и еще два на острове Мякилуото, что позволяло простреливать всю акваторию перед столицей Финляндии. Удивительно, но своей относительной артиллерийской мощью Финляндия была обязана России. Почти все орудия крупного калибра и фортификационные сооружения береговой обороны достались финнам, как наследство Российской Империи.

Еще в 1912-м году царское правительство утвердило проект строительства Ревель-Порккала-Уддской позиции. А само возведение батарей на острове Мякилуото начали в 14-м году. Из-за трудностей военного времени стройка шла медленно. Под руководством военного инженера-подполковника Сергея Фердинандовича Ланге только к концу 17-го года удалось закончить бетонные работы и смонтировать внутренний барабан первой башни, которых по проекту предусматривалось установить три. Башни должны были располагаться треугольником всего в сотне метров от береговой линии острова. Но революционные события помешали закончить монтаж даже первой башенной установки, хотя уже были доставлены все необходимые конструкции вращающейся части, кроме самих пушек. Для второй башни успели сделать фундамент и начать возведение стен. А на месте третьей лишь вырыли котлован.

Когда в марте 1918-го русские инженерные части эвакуировались с острова, то взорвали достроенную на том же острове восьмидюймовую батарею. А недостроенные мощные орудийные башни просто бросили. По проекту их надлежало оснащать новейшими 14-ти дюймовыми орудиями, которые так и не изготовили. Впрочем, финны пришли к выводу, что такие мощные пушки им и не понадобятся, да и технической возможности изготовить подобные орудия у них не имелось. Потому решили ограничиться калибром в двенадцать дюймов, используя стволы русских орудий, оставшихся на финской территории. В 1926 году инженер-полковник Йохан Рикама, возглавлявший техотдел штаба ВМФ Финляндии предложил проект береговых батарей для защиты фарватеров, ведущих к Хельсинки. Однако денег у финского правительства в тот момент не нашлось.

Но, в 1929-м году, обеспокоенные усилением Советского Союза и его флота на Балтике, Финляндия, Швеция и Эстония провели секретные переговоры по вопросу сдерживания СССР в Финском заливе. Тогда три страны договорились создать минно-артиллерийский рубеж обороны от флота большого восточного соседа. Швеция обязалась помогать в строительстве и посылать вооружение и войска Финляндии и Эстонии, в случае войны с русскими. Тогда эстонцы собрались использовать тоже доставшиеся им от Российской Империи 12-ти дюймовые батареи на островах Аэгна и Нарген, а финны снова вспомнили про свои береговые батареи большой мощности, а их Генеральный штаб утвердил строительство тяжелых береговых батарей на островах Куйвасаари и Мякилуото.

К 1931-му году в распоряжении финнов имелись девять двенадцатидюймовых стволов от русских батарей имперского времени разной степени сохранности. Четыре ствола с острова Эри и пять с форта Ино. При эвакуации русских войск в 1918-м году затворы сняли, но полностью взорвать батареи не смогли. Их стволы не пострадали. А недостающие части финская промышленность изготовила. К 1936-му году обе однобашенные двуствольные двенадцатидюймовые батареи на Куйвасаари и Мякилуото наконец-то достроили, а дополнительно к ним установили на тех же островах восьмидюймовые пушки.

Собирались финны построить для береговых батарей, защищающих собственную столицу, и вторые башни главного калибра на островах Мякилуото и Куйвасаари, а также возвести еще одну тяжелую батарею на острове Исосаари, но не успели. Хотя подходящие стволы им как раз передала Франция в 1940-м году. То были пушки с флагманского линкора Белого флота «Генерал Алексеев», разоруженного в Бизерте. Этот линкор-дредноут, который изначально носил название «Император Александр Третий», представлял собой один из кораблей типа «Императрица Мария», построенных для Черноморского флота.

Кроме артиллерийских батарей, береговую оборону Хельсинки обеспечивали пехотинцы береговой обороны и морские батальоны, оснащенные легкими полевыми орудиями, пулеметами и минометами. В каждой роте имелись артиллерийский, пулеметный и стрелковый взводы и они придавались дивизионам береговой артиллерии для ее защиты. Морские роты выполняли такую же функцию, но имели еще катера и инженерные взводы.

В предстоящей десантной операции батарею на Мякилуото предполагалось проигнорировать, потому что на расстоянии свыше тридцати километров ее огня, практически, можно было не опасаться. Перед тем, как высаживать десант с моря, предполагалось огнем линкора «Октябрьская революция» подавить двуствольную двенадцатидюймовую башню на Куйвасаари. Линкор, имеющий двенадцать таких же орудий и, кроме того, возможность маневрирования, должен был справиться против всего двух финских крупнокалиберных пушек, расположенных в единственной бронебашне на островке. После чего предполагалось подключение к обстрелу крепости Свеаборг и оставшихся береговых орудий крейсера «Максим Горький» и лидеров эсминцев «Минск» и «Ленинград». А атаки на корабли и десантников с воздуха, помимо собственной истребительной авиации флота, должны были отбивать эсминцы ПВО.

Сигналом к началу десантной операции как раз и должно было явиться подавление береговой батареи на Куйвасааре. Первому эшелону десанта ставилась боевая задача взять под контроль этот островок и соседние с ним, обеспечив безопасный проход кораблей по фарватеру к самой столице Финляндии, на которую, к тому времени, после массированной бомбардировки, планировал обрушиться советский воздушный десант, что должно было привести к дезорганизации всей обороны противника в районе Хельсинки. Фактор внезапности на этот раз предполагался на советской стороне.

Единственное, что вызывало серьезное беспокойство руководства КБФ, так это торпедные катера, как финские, так и немецкие. В условиях прибрежной части Финляндии, где наличествовало множество островков, заросших лесом, вражеские торпедные катера имели все возможности атаковать стремительно, внезапно выскакивая в атаки на крупные корабли из-за этих естественных препятствий. Потому на эсминцы ПВО в предстоящей операции возлагалась еще и защита от этой напасти. Тем более, что соединение под командованием каперанга Малевского уже отлично показало себя в противостоянии со «шнельботами».

Разумеется, при планировании десантной операции имели в виду и наличие минных заграждений вблизи столицы Финляндии. Но, зоны размещения мин тоже, в основном, оказались известны, благодаря РОШ КБФ. Гавани Хельсинки, в случае опасности, должны были перекрываться минными постановками, поэтому то, что все минные заградители и тральщики финнов удалось отправить на дно, очень радовало. Планировали нанести первый удар, закрепиться в Хельсинки и организовать для десанта постоянное рейсовое снабжение из Таллина. Боеприпасы и прочее снабжение собирались подвозить вовремя с помощью транспортных конвоев. Все это становилось возможным при том, что в Финском заливе к началу десантной операции Краснознаменный Балтийский флот уже имел подавляющее преимущество.

Большие надежды для успешного завершения штурма столицы Финляндии советское командование возлагало на воздушно-десантные силы. Воздушно-десантные войска начали создавать в СССР с 1931-го года. Но лишь в августе 1938-го их вывели из подчинения военно-воздушных сил и передали под командование сухопутных войск. Еще в марте 41-го года в Прибалтийском особом военном округе сформировали пятый воздушно-десантный корпус, включающий три бригады, 201-ю, 9-ю и 10-ю, которые дислоцировались севернее Даугавпилса. В составе только одного этого корпуса имелись десять тысяч десантников. Для их переброски из состава сороковой авиационной дивизии дальнего действия подготовили два полка, 7-й и 323-й. Для усиления воздушного десанта предполагалось использовать и четвертый воздушно-десантный корпус, сформированный весной в Западном особом военном округе из 7-й, 8-й и 214-й бригад.

В отличие от других частей РККА, все воздушные десантники вооружались автоматическим оружием и отличались хорошей физической подготовкой. Да и кое-какой боевой опыт применения воздушного десанта у Красной армии уже имелся. Еще во время пограничного конфликта в Монголии на реке Халхин-Гол в 1939 году применялись парашютные десанты. Тогда отлично проявила себя 212-я воздушно-десантная бригада, триста пятьдесят бойцов которой получили за проявленное мужество ордена и медали. В «Зимней войне» тоже имели место десантирования парашютистов из 201-й, 202-й и 214-й воздушно-десантных бригад. Хотя и не все высадки оказывались удачными, тем не менее, решать боевые задачи советским воздушным десантникам было вполне по силам.

Когда Александр, прогулявшись по Таллину, вернулся в приемную своего дяди, тот еще находился на совещании, но секретарша Люба с очень серьезным видом вручила Лебедеву пакет с документами для предстоящей командировки, среди которых находился и приказ о его новом назначении начальником особой разведывательно-диверсионной группы боевых пловцов. А также имелся пакет от начальника РОШ, запечатанный сургучной печатью, который нужно было передать лично начальнику ЭПРОНа контр-адмиралу Крылову. Дядин водитель тоже не заставил себя ждать и отвез Александра на военный аэродром, где на транспортный самолет, летящий в Ленинград, как раз завершалась погрузка тяжелораненых, которым требовалось немедленное лечение в тылу.

Потери в людях нарастали с каждым днем войны. Бойцов с легкими ранениями лечили в медсанбатах, расположенных недалеко от линии фронта. А тяжелораненых отправляли в тыловые госпиталя. С приморского участка передовой Северо-западного фронта серьезно пострадавшие бойцы прибывали в Таллин. Их везли из районов боевых действий, как наземным транспортом, так и по морю небольшими судами, предназначенными для каботажных перевозок, но реквизированными в военное время для нужд Балтфлота. А уже в столице Эстонии врачи направляли тех, кого вылечить на месте не могли, в Ленинград. Да и коечный фонд больниц в прифронтовой зоне быстро оказался переполненным.

Часть тяжелых раненых эвакуировали не только в Ленинград, но и в другие города советского тыла, где в госпиталях врачи старались вернуть в строй как можно больше бойцов. Но, если медикам предписывалось в первую очередь массово возвращать в строй легкораненых, восемьдесят процентов которых быстро шли на поправку, то с тяжелыми дела обстояли совсем не так хорошо. В случае сильных повреждений конечностей их ампутировали в прифронтовых госпиталях, но глубокие ожоги тканей, проникающие ранения в живот, грудь, в голову или шею требовали серьезных операций, соответствующего оборудования и опытных хирургов. Да и быстро все делать нужно было в этих случаях, пока не возникли необратимые изменения в организме.

Потому тяжелораненый комсостав отправляли на лечение самолетами, в то время, как обычные тяжелораненые бойцы тряслись в эвакуационных эшелонах, умирая по дороге. Командиров старались спасать в первую очередь еще и потому, что командных кадров в РККА не хватало после репрессий и реорганизаций предвоенных лет. Издали даже специальную директиву, предписывающую задействовать транспортные самолеты для эвакуации тяжелых раненых, начиная с младших лейтенантов, потому что с первых же дней боев выяснилось, что немцы стараются выбивать командирский состав в первую очередь. Из-за чего лейтенант жил на передовой, в среднем, трое суток.

Попрощавшись с шофером, который подкатил на эмке прямо к трапу, Лебедев разместился в хвосте салона двухмоторного «Дугласа», переоборудованного для перевозки по воздуху раненых, на откидном сидении. Кроме него, раненых сопровождал пожилой врач, который тоже расположился на точно таком же откидном стуле, только поближе к кабине пилотов. Все остальное пространство занимали лежачие на носилках.

Закупки самолетов «Douglas DC-3» у американцев Советским Союзом начались еще в 1935-м году. За это время не только приобрели сами самолеты, но и купили лицензию на их производство, наладив строительство этих летательных аппаратов на авиазаводе в Химках, который в апреле 1941-го уже выпустил сотый самолет этой модели с обозначением «ПС-84». Транспортник для того времени был неплохим, при крейсерской скорости в триста километров в час, он мог доставлять на две тысячи километров полторы тонны груза или два десятка пассажиров.

Повсюду внутри самолетного салона были установлены носилки с лежащими на них бойцами, половина из которых находилась без сознания. Но тот раненый, который лежал на носилках прямо рядом с Александром, вполне мог говорить. Он оказался тоже старшим лейтенантом, как и сам Лебедев, только танкистом, командиром танкового взвода из шестого механизированного корпуса генерал-майора Хацкилевича. Свои ранения этот храбрый танкист, назвавшийся Михаилом Кондратьевым, получил во время встречного боя с танками Манштейна, произошедшим первого июля на шоссе, идущем к Даугавпилсу. И всю дорогу, пока самолет летел в Ленинград, он рассказывал подробности той танковой мясорубки.

— Значит, слушай сюда, морячок, расскажешь там своим флотским, как танкисты дерутся, — хриплым, но довольно громким голосом начал вещать Кондратьев, едва завидев рядом с собой Лебедева. Как этот Михаил выглядел в обычной жизни, понять не представлялось возможным, потому что он весь был забинтован. Повязки казались совсем свежими, но кое-где из-под бинтов на голове танкиста уже проступали капли сукровицы. Свободными от бинтов на лице оставались лишь левый глаз серого цвета и рот с опухшими губами. Все тело его, вероятно, тоже было забинтовано, но полностью или нет, разглядеть Лебедев не мог, потому что раненый был накрыт одеялом в пододеяльнике, плотно подоткнутым со всех сторон. Наверное, когда танкист говорил, ему становилось немного легче. Во всяком случае, так Саша объяснял для самого себя потребность раненого высказаться. Потому слушал внимательно и не перебивал.

— Нас в тридцатьчетверке четверо было. Я, мой механик-водитель старшина Валера Ушкевич, стрелок-радист Боря Багрянский и заряжающий Володя Михайленко. А с нами еще два экипажа во взводе. Танк младшего лейтенанта Семы Ройзмана слева от нас, а танк лейтенанта Гриши Рокотова — справа. Наш взвод занял позицию в перелеске, справа от шоссе, чтобы атаковать немцев с фланга по приказу. Сначала немцев специально немного пропустили вперед, а потом уже команду я по радио получил и своим приказал выдвигаться из-за деревьев и открывать огонь. Все мои три танка начали высовываться потихоньку из перелеска на дистанции метров сорок друг от друга. А по дороге немецкие панцеры катили, тройки. Ну, мы им и влепили в борта метров с двухсот по бронебойной болванке, только башни слетали. Сразу три танка подбили. А по нам их задние ударили, только не видно было им нас с дороги хорошо, мы же замаскированные в перелеске находились.

Так по вспышкам наших пушек немцы стреляли. Опытные, сразу видно. И подбили, гады, танк Гриши Рокотова сразу. Я из своей командирской башенки видел, что гусеница левая от первого попадания слетела, а от второго — движок задымился. Произвели и мы следующий залп. Подбили еще один танк у немцев. А тут они разглядели уже получше, где мы прячемся, и давай по нам прицельно лупить. А их танков на шоссе еще много оставалось целых. Задели три раза мой танк, прежде, чем серьезные повреждения начались.

Сначала, как и у Рокотова, гусеницу разнесло. А потом такой удар последовал, что лопнула броня. Вспышка произошла, и я на несколько секунд сознание потерял. Но, быстро очнулся от жара, потому что танк уже горел. Надо выбираться было. И сам бы я не выбрался, если бы механик не помог. Он быстро меня вытащил через свой люк, а то башенный заклинило после удара болванки. Нашего заряжающего, Володю, сразу убило, кусками брони всего посекло. А стрелок-радист Боря Багрянский сильно обгорел и не дышал уже.

Я в первый момент даже и не понимал, что со мной. Вылез с помощью старшины из танка. Осмотрелся и вижу, что и оставшийся танк из нашего взвода тоже подбили, и горит он уже. Так силы я еще нашел, чтобы рвануть туда под пулеметным огнем немцев, чтобы помочь выбраться ребятам. Ну, и спаситель мой Валера Ушкевич тоже за мной увязался. Так и попал он под пулеметную очередь. И замертво упал. Я один остался. Смотрю, а весь экипаж Ройзмана тоже погиб. Мехвод его Фарид Магомедов в люке наполовину торчит и горит весь, мертвый уже, а сам Ройзман из командирского люка свесился, изрешеченный весь не то пулями, не то осколками так, что и живого места на нем не осталось.

Тут плохо мне сделалось. А немцы все из пулеметов поливают наши подбитые танки, на всякий случай, наверное. Так что спрятаться мне пришлось за собственный танк и залечь, а вокруг стрельба не утихает. Тогда только и заметил, что весь обожжен, а левую руку мне оторвало, оказывается, и кровища так и хлещет. Тут подскочил ко мне Гриша Рокотов. Ему повезло выбраться, обгорел только немного, а из его экипажа выжил только стрелок-радист, но и тот потом под пулемет немецкий попал и погиб глупо, как и мой мехвод.

Если бы не Рокотов, не знаю, кто перевязал бы меня. Сам я уже сознание терять начал. Но Гришка вовремя подоспел, перевязал бинтом из индивидуального пакета мне руку. А бой все не прекращался. Снаряды летели в обе стороны, взрывалось все вокруг, пулеметы били отовсюду. Только мы успели отойти от танков в перелесок, как снаряды в боеукладках начали рваться. Но Гришка вовремя заставил меня лечь в какую-то воронку, так и спаслись.

Дотащил меня Гриша до санитаров, а там и до медсанбата дошли. Вскоре нас всех раненых посадили в кузов грузовика и повезли в составе санитарной колонны уже с передовой, но тут налетели самолеты, немецкие пикировщики. И начали нас бомбить. Тогда и ранило меня во второй раз в живот осколками бомбы. Это повезло еще, потому что Гришке Рокотову, который рядом со мной сидел, половину черепа оторвало. А всего лишь ожоги у него были, мог бы и не ехать в тыл, жив бы остался. Эх, жалко парня! Спас он меня, теперь вот в Ленинград везут и операцию делать будут. Может, жив останусь. А Гришка погиб. Да и весь мой взвод погиб.

Лебедев даже не знал, что и сказать этому танкисту, который выжил в ужасном бою, но оказался дважды тяжело ранен. Впрочем, таких, как он, был целый самолет. Не только младшие командиры, но даже полковник, раненый в грудь. Но, никто из них не разговаривал, лишь некоторые стонали, а половина и вовсе летела в беспамятстве. Этот же танкист разговаривал громогласно, стараясь перекричать гул самолетных моторов, видимо, так он старался заглушить свою боль. Вскоре они попали в плотную облачность, и началась болтанка, которая продолжалась почти до самой посадки. Подняться над толстыми слоями облаков самолет не мог, потому что максимальная высота для этого транспортника конструкторами предусматривалась менее шести километров.

На аэродроме раненых уже встречали два санитарных автобуса с бригадой санитаров, которые сразу, едва подвели трап, начали ловко перегружать раненых из самолета в машины. Лебедев спросил врача, вместе с которым летел, куда следуют раненые. Оказалось, что каждый из автобусов поедет в свое медицинское учреждение. К удивлению Саши, во втором случае прозвучало то самое название больницы, где работала его жена. Потому Лебедев попросил врача пустить его в этот автобус. Доктор не стал возражать. Ему сказали перед вылетом, что этот молодой морской командир летит с санитарным бортом не просто так, а выполняет важное задание флотской разведки. Пока грузили раненых, оказалось, что тот танкист, который во время рейса все время говорил, Миша Кондратьев, внезапно умер. Врач констатировал смерть. Тем не менее, его тоже погрузили в автобус вместе с живыми, чтобы потом сразу сдать в морг.

Ленинград встретил Александра низким серым небом и мелким дождиком. Глядя в окно санитарного автобуса, Саша обратил внимание, что на улицах встречалось гораздо меньше транспорта, а пешеходы почти не гуляли. Окна домов, заклеенные газетами для светомаскировки, выглядели странно. Кое-где стояли зенитки. Но самыми заметными выглядели аэростаты заграждения, похожие на больших серых китов, висящих в небе. Тем не менее, улицы города по-прежнему выглядел привычно, ведь после первой бомбежки, которую застал Лебедев перед отправлением на эсминце, никаких других разрушений пока не последовало. Наконец-то автобус приехал во двор медучреждения.

Саша еще не успел выйти наружу, как увидел в окно, что раненых встречает и распределяет какая-то толстая врачиха, которой помогает его жена в белом халате и медицинской шапочке. Прихватив свой чемоданчик, он тут же выскочил из автобуса и бросился к Наташе. Она даже не успела удивиться, как Саша уже сгреб ее в объятия. А она рыдала, уткнувшись ему в грудь, тихонько приговаривая:

— Дождалась! Живой! Живой!

Потом отстранилась от него на мгновение, широко улыбнулась и, обняв за шею, страстно поцеловала в губы.

— Это что еще за аморалка? — грозно произнесла толстая врачиха прямо под ухом.

Но, Наташа не растерялась, сказав:

— А это, Анна Петровна, мой муж вернулся прямо с войны!

— А он что, тоже раненый? Что он тут делает? — не растерялась врачиха. Но тот пожилой врач, который прилетел вместе с Лебедевым из Таллина, к счастью, тоже оказался в этом автобусе. Он отвел начальницу Наташи в сторону и что-то сказал ей, после чего начальница просто занялась своим делом дальше, не обращая внимания на Наташу и ее мужа.

Следом за Наташей Лебедев прошел в сестринскую. По дороге он обратил внимание, что больница, где работала жена, все больше напоминает тот переполненный госпиталь в Либаве, который все же удалось эвакуировать. А куда эвакуировать раненых из Ленинграда? К тому же, сюда привозили только тяжелых. Все указывало на то, что медицина справляется с большим трудом.

Тут же и выяснилось еще, что жена не живет у родни на Зверинской улице, а постоянно находится с самого начала войны в своей больничке. Оказывается, она уже даже попросилась на передовую, в госпитали первой прифронтовой линии. А мужа уже мысленно чуть ли не похоронила. Такое известие огорошило Александра. Ведь он, несмотря на все обилие событий последних дней, отсутствовал в Ленинграде всего десять дней. А Наташа уже так переживала за него, что места себе не находила. И почему-то совсем не хотела жить у Добрыниных. Похоже она не нашла общего языка с дядиной женой Ниной.

Александр прямо спросил Наташу, из-за чего поссорились женщины? Но, ответ удивил его еще больше. Потому что они не только не ссорились, но и вообще почти не виделись с момента выхода Александра в море. Наташа просто сразу объявила Нине, что из-за большого наплыва раненых ей придется пока пожить на рабочем месте. Она забрала свои вещи, совсем немногочисленные после разрушения их дома, и съехала на работу. Теперь живет в сестринской, как настоящая бомжиха.

Да что же такое с ней происходит? Саша не решил, что делать, но что-то предпринимать нужно было немедленно. Он мог, конечно, понять, что его отец с первого дня войны перешел на казарменное положение. Но, ведь он старый моряк, а Наташа совсем молодая девушка. Ей-то зачем все это? Какой может быть госпиталь первой линии? Ему совсем не хотелось, чтобы жена и на этот раз погибла под немецкой бомбежкой, только, например, где-нибудь под Смоленском.

— Вот что, Наташка, сейчас дорабатывай смену, и чтобы вечером уже была у Добрыниных, — сказал он.

— Да у меня выходной сегодня должен быть по графику, — сообщила жена.

— Тем более. Значит, поедем туда прямо сейчас, — сказал Лебедев.

Он принял решение «разруливать» эту странную семейную ситуацию немедленно, этим же вечером, пока у него было немного времени, хотя, конечно, ему нужно было попасть в Выборг, как можно скорее. Но, все равно, сначала он, по поручению дяди Игоря, должен был встретиться с начальником ЭПРОНа контр-адмиралом Крыловым, который находился там же, где и его отец, в штабе флота.

А в это время линкор «Октябрьская революция» снимался с рейда Таллина и в сопровождении эсминцев ПВО выходил в сторону Куйвасаари для обстрела финской береговой батареи.

Лебедев очень соскучился по жене. Не думая о том, что кто-нибудь в любой момент может войти, они начали целоваться прямо в сестринской. Наташа сообразила запереть дверь изнутри прежде, чем они, сорвав одежду друг с друга, повалились на неудобную узкую и жесткую медицинскую койку. Но все обошлось. Их никто не потревожил. Потому что весь персонал больницы в это время бегал по этажам и палатам, подыскивая места для размещения очередной партии тяжелых раненых, прибывших из Таллина.

Одевшись, Александр попросил жену собираться домой, но сначала провести его к телефону. Выяснилось, что в большом здании всего несколько аппаратов. И ближайший находился в кабинете главного врача. Пришлось очень вежливо попросить и предъявить удостоверение разведчика, чтобы седой солидный главврач Павел Петрович разрешил воспользоваться телефоном.

Саша позвонил из больницы отцу, и ему очень повезло, что Евгений Лебедев находился в тот момент где-то поблизости от аппарата. И, когда корпусному комиссару сказали, что звонит сын, то к телефону он подошел сразу. Голос отца звучал в трубке бодро. Лебедев-старший обрадовался, конечно, что с единственным сыном все в порядке, но, в то же время, чувствовалось, что отец на взводе. Саша не знал, что в эти минуты его отец, можно сказать самолично, управлял всей десантной операцией, осуществляемой КБФ ради захвата столицы Финляндии, а адмиралы Трибуц с Пантелеевым были у Евгения Лебедева на подхвате, другие же высшие флотские начальники и вовсе пребывали в роли простых помощников и исполнителей.

Проведение операции постоянно координировалось Евгением Лебедевым с Тимошенко и даже с самим Жуковым. Еще бы! Событие предстояло масштабное. Впервые в истории Советским Союзом планировалось применить сразу десять тысяч парашютистов с одновременным ударом с моря пятитысячного десанта при поддержке половины кораблей Балтфлота, флотской и сухопутной авиации. К тому же, советские войска, находящиеся на полуострове Ханко, должны были предпринять отвлекающий маневр, имитировать наступление с полуострова вглубь страны.

Быстрый разговор закончился фразой отца:

— Оставайся на месте. Я сейчас вышлю машину к больнице, чтобы тебя доставили в штаб.

Пока Наташа собралась и попрощалась с коллегами, черная «Эмка» за ними уже приехала. Лебедев попросил водителя сначала заехать на Зверинскую. Он дал Наташе денег из тех, что выдал ему дядя Игорь, отправляя в командировку, чтобы она купила продукты и приготовила ужин на всю семью. После чего «Эмка» покатила в штаб. Пока ехали, день уже вовсю перешел в вечер.

В штабе флота царила суета. Адъютанты носились по коридорам, отовсюду из-за полуоткрытых дверей кабинетов слышались телефонные звонки и начальственная ругань, а многочисленные машинистки непрерывно что-то печатали. В начальственной приемной скопилось много народа, причем, в немаленьких чинах, но о прибытии сына корпусному комиссару все же доложили. Правда, сам он не вышел с совещания, но послал адъютанта, который передал на словах, что отец приказал Александру пока идти к себе в разведывательный отдел и там ждать, когда он освободится.

Комсостав в эти минуты совещался, и мешать ему не полагалось. Контр-адмирал Крылов, начальник ЭПРОНа, которому Саше следовало доложиться, тоже находился на том же совещании. Так что ничего другого пока и не оставалось, как следовать в разведотдел. Впрочем, там тоже необходимо было побывать, потому что Игорь Добрынин передал пакет и для своего заместителя.

В приемной начальника РОШ теперь вместо Любы сидела какая-то сухощавая темноволосая мымра с усиками над верхней губой. Она проинформировала, что и заместителя начальника на месте нет. Он, оказывается, тоже находился на том самом совещании. Женщина, представившаяся, как Раиса Николаевна, попросила подождать в приемной.

Сидя на неудобном стуле, Лебедев думал о том, что немцы при захвате Норвегии в апреле 1940-го задействовали не так уж много сил и средств. Тем не менее, Германии удалось захватить все побережье страны, а не только ее столицу. А для обеспечения захвата Осло немцы выставили только две тысячи десантников. При этом, стремительным овладением норвежской столицей немцы собирались обеспечить себе не только военную, но и политическую победу. Хотя десантная операция должна была проводиться в нескольких местах.

Норвегию немцы считали зоной своих стратегических интересов. Базирование в ее портах позволяло успешно противостоять англичанам в Северном море и обеспечивать транзит шведской руды, который имел важное значение для обеспечения военной промышленности Германии сырьем. Главком военно-морского флота Третьего Рейха Эрих Редер лично принимал участие в разработке плана операции.

В конце января 1940-го года начал действовать особый штаб для разработки операции «Учения на Везере» (Weserübung). В ходе этой операции планировалось одновременно и стремительно высадить десанты в ключевых точках Норвегии, но позже высадки в разных местах побережья немного разнесли по времени, добавив в операцию захват Дании. Предполагалось задействовать все возможности флота Германии. Транспорты загружали боеприпасами и отправляли заранее. Их предполагалось разгружать уже после захвата портов противника. Шестого апреля началась погрузка войск на тяжелый крейсер «Адмирал Хиппер». Десантные корабли сопровождали и субмарины.

Немецкие ВВС в ходе операции должны были обеспечить высадку парашютистов и воздушное прикрытие кораблей и десантников. Для этих целей выделялся десятый корпус люфтваффе под командованием генерал-лейтенанта Гайзлера. Кроме Осло, десанты планировались в Кристиансане, Ставангере, Бергене, Тронхейме и Нарвике.

В ночь на седьмое апреля корабельная группа направилась в Северную Норвегию. Линейные крейсера «Шарнхорст» и «Гнейзенау» прикрывали десантный конвой, возглавляемый тяжелым крейсером «Адмирал Хиппер» и имеющий в своем составе дюжину эсминцев, на которых также размещались десантники. Англичане, обнаружив немецкие корабли, решили, что они собрались прорываться в Атлантику, даже не подумав про возможность высадки немецкого десанта на севере Норвегии.

Утром восьмого апреля «Адмирал Хиппер» тараном потопил британский эсминец «Глоуолм». Тяжелый крейсер и четыре эсминца направились в Тронхейм. А восемь эсминцев ушли в Нарвик. Норвежцы погасили все береговые огни и отключили радиомаяки, что, впрочем, их не спасло. А англичан задержали немецкие линейные крейсера, вступив в бой с линейным крейсером «Ринуан», а потом, получив повреждения, ретировавшись. Таким образом, соединение из восьми немецких эсминцев благополучно дошло до цели. Они потопили норвежские броненосцы береговой обороны «Эйдсвольд» и «Норге», и, высадив третью горнострелковую дивизию генерал-майора Эдуарда Дитля, к восьми утра девятого апреля взяли Нарвик.

Вторая десантная группа, состоящая из тяжелого крейсера и четырех эсминцев, в четыре утра преодолела заграждение Тронхейм-фьорда, подавив огнем береговые батареи. К шести часам 138-й полк горных стрелков высадился и взял город Тронхейм. Хотя аэропорт и оставшиеся батареи немцы заняли только через двое суток.

Третья группа десанта шла на Берген. Она состояла из легких крейсеров «Кельн» и «Кенигсберг», двух миноносцев, пяти торпедных катеров и двух сторожевых кораблей. В половине пятого они высадили десантников у входа в Би-фьорд для захвата береговой батареи форта «Кварвен». В этом форте имелись три 240-мм гаубицы, три 210-мм орудия и три 457-мм торпедных аппарата. И форт пытался сопротивляться, повредив огнем немецкий сторожевик «Карл Петерс». В ходе трехчасового боя береговые батареи немцам удалось захватить, но город Берген сдался только к полудню.

На Ставангер устроили налет немецкие пикировщики, а следом высадились парашютисты, которые быстро захватили город и аэродром. Норвежский эсминец «Аэгер» открыл огонь, потопив в гавани Ставангера германский теплоход «Рода». Но атаки самолетов люфтваффе эсминец не выдержал и затонул. А в порту высадился с тральщиков и транспортов 193-й пехотный полк 69-й дивизии вермахта, который и взял Ставангер.

Четвертая десантная группа немцев шла на Кристиансан. В нее входили легкий крейсер «Карлсруэ», три миноносца и восемь торпедных катеров. Подавив сопротивление береговых батарей «Одерее» и «Глеодин», но потеряв во время перестрелки немецкий пароход «Сиэтл», корабли высадили 310-й пехотный полк вермахта, который к полудню захватил береговые батареи, а к вечеру полностью контролировал город.

Конечно, главным событием всей немецкой десантной операции должен был стать захват столицы Норвегии. Германское командование планировало захватить столичный аэродром Форенбю ротой парашютистов, а потом высадить там с приземлившихся самолетов два батальона триста двадцать четвертого полка из 163-й пехотной дивизии. Другую половину полка собирались высадить с кораблей прямо в порт Осло. Для этого пятая десантная группа ВМФ, в которую входили два тяжелых крейсера «Лютцов» и «Блюхер», легкий крейсер «Эмден», три миноносца, восемь тральщиков и несколько сторожевиков, переоборудованных из китобойных судов, должна была миновать береговые батареи и заграждения.

Береговая оборона столицы Норвегии состояла из двух крепостей Оскарборг и Осло-фьорд. В крепости Осло-фьорд форты имели довольно мощные пушки. Форт «Мокере» располагал двумя двенадцатидюймовыми гаубицами. Форт «Хаеа» имел две восьмидюймовых пушки. В форте «Рауей» стояли четыре шестидюймовки, а в форте «Болэрне» размещались еще три.

В Оскарборге имелись форты «Зюйд-Кахольм» с тремя одиннадцатидюймовками, «Копос» с тремя шестидюймовками, «Нессет» с тремя 57-мм пушками и «Хусвик», где 57-мм пушек стояло всего две. Но была еще и торпедная береговая батарея «Норд-Кахольм» с тремя аппаратами по 457-мм. Противовоздушную оборону обеспечивала зенитная батарея «Сейерстен», вооруженная 40-мм автоматами «Бофорс», а также зенитки, стоящие на фортах. И все это прикрывалось противодесантными орудиями небольших калибров и многочисленными пулеметами. Потому прорваться в столицу Норвегии командирам немецких кораблей представлялось весьма непростой задачей. В узкостях под прицелом береговых батарей нужно было пройти почти полсотни миль.

Однако, флагманский крейсер пятой десантной группы «Блюхер», на котором шел командир соединения контр-адмирал Оскар Куммец, успешно преодолел прожекторное заграждение между фортами «Рауей» и «Болэрне». Норвежцы только осветили головной корабль прожектором и сделали один предупредительный выстрел из орудия. Они ждали от трех немецких крейсеров обстрела береговых батарей, готовясь уничтожить противника ответным огнем. Но, никакого обстрела не последовало, крейсера тихо прошли мимо в плотном тумане. А то, что начинается вражеская десантная операция, норвежцы не поняли.

Таким образом, немецкое корабельное соединение в кильватерной колонне благополучно миновало форты «Рауей», «Болэрне» и «Мокере» без боя. Только когда корабли военного флота Германии уже прошли, им вслед норвежцы выстрелили несколько раз с этих фортов, но не попали. Около часа ночи девятого апреля десантников начали перегружать с кораблей на катера. Каждая десантная группа грузилась на два катера. Первая шла на «Рауей», вторая на «Болэрне», а третья должна была захватить военный порт Хортен при поддержке миноносцев «Альбатрос» и «Кондор». Четвертая группа выполняла боевое задание по высадке на восточном берегу Осло-фьорда в районе Мосса. При этом, основные силы контр-адмирала Куммеца продолжали продвигаться по фарватеру фьорду на север. Они двигались в тумане совсем медленно, делая семь узлов и отставая от графика десантной операции, но по-прежнему никто в немецкие корабли не стрелял.

Возле крепости Оскарборг ширина фьорда составляла полкилометра. Это место называлось Дребак. Пока немецкие корабли медленно шли по фьорду, норвежцы успели привести в боевую готовность орудия. Командовавший крепостью пожилой полковник Биргер Эриксен в пять утра приказал открыть огонь из одиннадцатидюймовок. Старые орудия имели ограниченные сектора обстрела, но два снаряда сразу попали во флагманский крейсер. Один угодил в надстройку, а другой уничтожил ангар с самолетами. Крейсер ускорил ход и вышел из зоны обстрела одиннадцатидюймовой батареи, но открыла огонь батарея шестидюймовок из форта «Копос». За двадцать минут обстрела с близкого расстояния в головной крейсер попали двадцать снарядов, вызвав многочисленные пожары и выведя из строя посты управления огнем. А дело довершили торпеды, выпущенные из береговых аппаратов с «Норд-Кахольма». После попаданий торпед в левый борт вышли из строя турбины и электрогенераторы. К половине восьмого «Блюхер» перевернулся и затонул возле острова Аскхольм, причем, открыть огонь своим главным калибром тяжелый крейсер так и не успел.

Командир «Лютцова», идущего за флагманом, не мог развернуться на узком фарватере, а потому приказал отступать задним ходом, отстреливаясь. Но, в утреннем тумане снаряды немцев уходили мимо целей, а норвежцы добились трех попаданий, выведя из строя первую башню главного калибра на «Лютцове». Кое-как задним ходом оставшиеся немецкие корабли ретировались из секторов обстрела и высадили десантников в бухте Санбуктен, затребовав поддержку авиации. К началу десятого высадка благополучно завершилась. Гарнизон Санбуктена не оказал сопротивления и сдался.

За это время десантной группе, посланной для захвата порта Хортен, главной базы ВМФ Норвегии, удалось выполнить боевую задачу. Немцы потеряли только один катер. Им не сильно помешало даже то, что в гавани военно-морской базы стояли норвежские броненосцы береговой обороны «Харальд Хаарфагре» и «Торденскельд», минный заградитель, субмарина и два тральщика. Возле форта «Болэрне» немецкие катера захватили норвежскую подлодку «А-2».

В аэропорту Форнебю зенитное прикрытие оказалось таким плотным, что немецкие парашютисты не сумели десантироваться. Но, после атаки бомбардировщиков люфтваффе на зенитные батареи, транспортные самолеты смогли приземлиться на летное поле и высадить пехотинцев, которые и захватили аэродром, а после полудня вошли в Осло.

Силы люфтваффе, вызванные для поддержки с воздуха, весь день бомбили Оскарсборг, который еще крепко держался. Даже к вечеру ни один форт этой крепости немцам захватить не удалось, а при попытке штурма погиб миноносец «Альбатрос». Но, после очередной бомбежки и эта крепость сдалась. Дольше всего держался форт «Мокере», который сдался только через несколько суток. Кроме этого островного форта, к утру десятого апреля столица Норвегии полностью оказалась в руках немцев. К полудню немецкие корабли уже спокойно ошвартовались в столичном порту, а солдаты вермахта прошли с оркестром по главным улицам города. Норвежские дивизии на выручку подойти не успели. А правительство и король Норвегии сбежали в Англию. Одновременно немцы захватили и Данию вообще без особого труда: потери датской армии составили тринадцать человек, а потери вермахта — двенадцать.

Несмотря на то, что уже десятого апреля англичане разгромили немецкую эскадру эсминцев в битве у Нарвика, десантная операция достигла цели. К середине июня 1940-го года немцы уже заняли всю Норвегию. Данию они тоже оккупировали. Таким образом, Германия получила очень важный плацдарм, который позволил угрожать северным морским коммуникациям. Именно из портов Норвегии выходили немецкие корабли и подлодки, которые нападали на конвои, идущие из Англии в Мурманск. Да и норвежские аэродромы очень помогали немцам держать под контролем передвижения англичан в Северном море. Потому, когда Александр Лебедев ждал отца в приемной, то, вспоминая все эти факты, думал о том, что раз у немцев десантная операция одновременно против двух стран и многих городов получилась, то уж наша операция против одного единственного города Хельсинки, тем более, должна удаться.

Прошло довольно много времени, когда издали послышались шаги, потом в ближнем коридоре затопали несколько человек, и в приемную вошел отец Александра, сопровождаемый двумя мужчинами. Саше один из них, капитан второго ранга, заместитель дяди Игоря, Анатолий Евгеньевич Орлов был знаком, а второй — нет. Впрочем, отец, быстро обняв сына, сразу же представил ему этого немолодого человека. Им оказался сам начальник ЭПРОНа контр-адмирал Крылов. Фотий Иванович был ровесником отца Саши. К сорока пяти годам голова его блестела сединой, но он выглядел деятельным и подтянутым.

Получилось так, что в первый же день войны Экспедицию подводных работ особого назначения включили в состав Военно-Морского Флота, причем, основные силы и средства этого подразделения вместе с самим командиром оказались именно на Балтике. И теперь, после упразднения наркомата ВМФ, получалось, что ЭПРОН перешел в подчинение штаба Краснознаменного Балтийского флота. Что, само по себе, делало планы Александра по организации группы боевых пловцов-диверсантов вполне осуществимыми. Теперь ЭПРОН способен бросить все имеющиеся силы и средства в помощь воюющим морякам Балтфлота.

Про самого Фотия Ивановича Саша Лебедев помнил, что еще в 1914-м году он закончил обучение в школе юнг Кронштадта, а потом обучался в отряде школы комендоров и участвовал в обороне Моонзунда от немцев в Империалистическую. В 17-м ему присвоили звание прапорщика и назначили командовать подготовкой пулеметных рот. С 1920-го его назначили начальником порта Архангельска. А затем, когда организовали управление Госсудоподъем, Крылов стал командовать им. С 31-го года Фотий Иванович был назначен начальником Южного ЭПРОНа. В Черном море он руководил спасением субмарины «АГ-16», а также подъемом башен главного калибра с линкора «Императрица Мария». После успешного проведения этих операций, через год Крылов возглавил весь ЭПРОН. Помимо всего остального, он лично руководил спасением ледокола «Малыгин» и подъемом затонувшего ледокола «Садко». В 37-м под руководством Фотия Ивановича ЭПРОН спас ледокол «Сибиряков», который сел на камни возле Новой Земли. Кроме того, Крылов активно поддерживал развитие водолазного дела в СССР. Инициатива организовать ту самую водолазную школу в Выборге тоже принадлежала ему. Так что Крылов был отличным профессионалом своего дела и в 40-м получил звание контр-адмирала вполне заслуженно.

Еще Саша помнил, что в августе 41-го Фотий Иванович сдал должность начальника Аварийно-спасательного управления наркомата ВМФ, отказавшись эвакуироваться в Москву, а остался в Ленинграде. В блокадном городе он возглавил оперативную группу, проводившую спасательные работы на Ладоге, обеспечивая подъем затонувших под немецкими бомбежками грузов и техники, перевозимых по Дороге жизни. Участвовал он и в наведении переправы через Неву на Невский Пятачок, где был сильно ранен. После чего долго лечился, а потом получил должность начальника аварийно-спасательного речного управления военно-морского флота, которым и руководил до 46-го, а в 1948-м году умер от последствий ранения.

И теперь Александр смог лично познакомиться с таким героическим человеком. К удивлению Александра, адмирал оказался совсем не напыщенным, поздоровался с ним за руку и даже улыбнулся. Все вместе они прошли в просторный кабинет начальника РОШ, где, в отсутствие дяди Игоря, хозяйничал Анатолий Орлов, который тоже воспринял появление Саши очень доброжелательно. Александр, конечно, относил такое расположение начальников к себе на счет того, что рядом присутствовал и его собственный отец, самый главный флотский руководитель. Лебедев тут же и доложил обо всем, о чем собирался, и передал соответствующие пакеты всем трем начальникам от Игоря Добрынина.

Первым, ознакомившись с содержимым пакета, заговорил контр-адмирал:

— Насчет боевых пловцов-диверсантов с легким водолазным оснащением идея, конечно, хорошая, но только это все отрабатывать надо, начиная от основ работы с новым снаряжением. Даже отработка четкого одевания легких комплектов с этими ластами займет какое-то время. А главное, людей нужно готовить к таким новым условиям плавания под водой, а не хождения по дну. Они же не научатся плавать с этими новыми дыхательными баллонами за один день, даже если мы комплекты снаряжения этих «аквалангов» за сутки изготовим. Испытывать же нужно, в любом случае. Потому, идею Добрынина об организации новой службы подводных пловцов-аквалангистов мы, конечно, в нашем ЭПРОНе одобрили. Но, подготавливать эту группу надо постепенно. И времени для решения текущих боевых задач с помощью нового подразделения легководолазных пловцов у нас уже нет. А нам прямо сейчас нужно организовать диверсию против финской береговой батареи на Куйвасааре. Потому, пока будем использовать те водолазные силы, которые имеются в нашем распоряжении. Такое принято решение.

А вам, молодой человек, сейчас не нужно лететь в Выборг. Мы уже все обсудили с Игорем Добрыниным по телефону, пока вы добирались. Рота боевых водолазов уже готова, и с самым необходимым снаряжением вышла по моему приказу из Выборга на остров Гогланд на специальных водолазных судах. Остальное оснащение и вооружение подготовлено для них здесь, в Ленинграде и уже погружено на торпедные катера.

На совещании в штабе мы немного переиграли решение Добрынина. Вы назначаетесь не только командиром боевых водолазов, а начальником всей особой диверсионно-десантной группы в составе особого дивизиона торпедных катеров, пяти водолазно-спасательных судов и одного танкера обеспечения. А для того, чтобы вступить в командование, вы встретитесь с моими водолазами на Гогланде и организуете их переброску в район проведения десантной операции торпедными катерами. Все машины и материальные средства для предстоящей операции уже выделены. В порту вас ожидают два десятка торпедных катеров, вооруженных и заправленных.

Время не терпит. Этой ночью десантная операция должна начаться. И вы должны успеть принять командование особым дивизионом и выйти на задание к финской батарее к назначенному времени. Скажу честно, я поначалу был против вашего назначения, потому что у вас нет никакого водолазного опыта, но меня убедила успешная подготовка вами, Александр, за короткий срок диверсионно-корректировочных групп, которые обеспечили успешную высадку морской пехоты в Паланге и способствовали успеху всей десантной операции «Нерпа». Потому что именно четкая корректировка артиллерийского огня кораблей позволила быстро подавить оборону противника.

А еще, учитывая опыт прошлой войны с Финляндией, мы не очень надеемся на точность наших артиллеристов с линкора при подавлении хорошо замаскированных финских батарей. Потому, если у комендоров не получится поразить цели, хотя координаты всех объектов противника на этот раз хорошо известны, благодаря отличной работе нашего разведотдела, то вам надлежит, помимо подрыва финской батареи, помогать корректировать огонь линкора и крейсера с торпедных катеров.

Как только дадите команду, мои водолазы погрузятся в воду, протащат приготовленные заряды по дну и взорвут прибрежные укрепления. После чего на остров с разных сторон будете высаживать десант с катеров. На ваших корабликах разместится целая водолазная рота. Мои люди обучены не только водолазному делу, но и умеют неплохо стрелять. Пока противник, уже дезорганизованный обстрелами с линкора «Октябрьская революция» и с крейсера «Максим Горький», отвлечется на ответную стрельбу и развернет свои батареи в сторону кораблей, водолазы выйдут из-под воды с другой стороны острова Куйвасааре и взорвут стволы двенадцатидюймовок, если к тому времени корабельная артиллерия их не подавит. Таков наш запасной план. А, если артиллерия флота успешно подавит вражескую батарею, то водолазы будут аналогичным образом помогать захватывать крепость Свеаборг. Вам же ставится и задача зачистки подавленных батарей от противника, а также противодействие финским торпедным катерам и немецким плавсредствам, если таковые встретятся.

— А можно задать вопрос, товарищ контр-адмирал? — спросил разрешение Александр.

Новое неожиданное назначение его сильно удивило. Одно дело готовить несколько боевых пловцов-диверсантов и учиться грамотно применять их, а совсем другое — сразу начать командовать целым десантно-диверсионным дивизионом в ответственной операции. Такая должность предполагает, как минимум, большой опыт и звание капитана третьего ранга. Впрочем, ведь он когда-то имел и первый ранг, командуя ракетным крейсером. Значит, должен справиться. Тем более, что самими торпедными катерами управляют другие командиры, которые будут просто выполнять его распоряжения. Но неизвестно, как они воспримут его назначение на такую серьезную должность? Да и будут ли рады катерники, многие из которых капитан-лейтенанты, подчиняться какому-то старлею? Да и водолазы непонятно, как такое воспримут. Опять, наверное, скажут, что, мол, выскочку и папенькиного сынка сверху прислали? Надо бы познакомиться со всеми и провести сначала учения. Но, времени на раскачку совсем нет. Придется сразу идти в бой.

— Задавайте свой вопрос, — кивнул Фотий Иванович.

— А как же разведка Гданьского залива, провести которую я предлагал?

Ему ответил Анатолий Орлов:

— В Гданьский залив лезть на разведку необходимость отпала. Потому что с наших передовых подводных лодок сегодня был замечен линкор «Тирпиц», направляющийся туда. Была произведена торпедная атака с подлодки Маринеско, и, как докладывают, одна из торпед попала в цель. Но, линкор смог уйти в сторону Готенхафена. А до этого в том же направлении замечали перемещение немецких крейсеров. Удалось и сфотографировать базу немецкого флота с нового высотного истребителя «МиГ-3», вылетевшего с Моонзунда. Это был наш первый опыт использования такого самолета в качестве разведывательного, и вполне удачный. После того, как два старых самолета, «Р-зет» и «Р-10», пытавшиеся выполнить это задание, были сбиты немцами. Так что догадка о том, что Эрих Редер собирает там эскадру, подтвердилась.

— Тем более, мы должны провести десантную операцию на Хельсинки этой же ночью, пока немецкая эскадра не вышла из польской Гдыни. Для наблюдения за акваторией возле выхода из Гданьского залива уже и так задействован целый дивизион наших подлодок. Да и самолеты там постоянно патрулируют. Так что, вряд ли противник сможет выдвинуться из своей базы в Готенхафене незамеченным, — резюмировал Евгений Лебедев.

Они вчетвером еще некоторое время обговаривали детали предстоящей операции и согласовывали проведение всех этапов по времени, а также взаимодействие с флотом и с другими десантными подразделениями. Тогда Александр впервые узнал, что в предстоящей операции будут использованы не только морские пехотинцы, но и воздушные десантники. Прошло больше часа, пока все обсудили.

— А вот это тоже тебе, сын. Заслуженная награда, — неожиданно сказал отец после того, как Александру вручили приказ о назначении, списки личного состава, десантных средств, карты, таблицы частот и позывных. Встав из-за стола, Евгений Лебедев прикрепил Александру на китель медаль «За отвагу». Потом обнял его и сказал:

— Мы все очень надеемся на тебя и оказываем большое доверие. Так что не подведи. Я когда-то оборонял Моонзунд и брал Зимний дворец. И верю, что мой единственный сын сумеет взять береговую батарею финнов. На очень серьезное дело тебя посылаем. Надеюсь, понимаешь?

Александр кивнул. Он смутился, не зная, что и сказать. Видя, как он покраснел, когда отец обнял его, и поцеловал в макушку, словно малыша, контр-адмирал Крылов тут же засобирался и ушел, сказав, что едет в порт, чтобы еще раз лично проверить, все ли необходимое для боевых водолазов снаряжение и вооружение погрузили на торпедные катера. А Анатолий Орлов вдруг вспомнил, что в фотолаборатории, должно быть, уже проявили фотографии Готтенхафена, привезенные летчиком разведывательной эскадрильи. И он удивлялся, что их почему-то еще не принесли. Значит, нужно было поторопить спецов фотодела лично, чтобы скорее увидеть расположение противника на аэрофотоснимках и составить по ним список кораблей немецкой эскадры и, если позволит четкость снимков, то рассмотреть и береговую оборону немецкой базы.

Когда заместитель начальника разведки вышел из кабинета следом за руководителем ЭПРОНа, Александр наконец-то остался с отцом наедине. Было похоже, что Крылов и Орлов, как люди деликатные, побыстрее ушли специально, чтобы дать возможность отцу и сыну немного пообщаться друг с другом по-семейному.

Когда дверь захлопнулась, отец строго сказал:

— Мне Игорь пожаловался по телефону, что ты ранен в грудь, а от врачей сбежал. Так что показывай, что там у тебя за ранение.

Александр безропотно снял китель с прицепленной к нему новенькой медалью и поднял тельняшку, продемонстрировав свежую повязку на груди, которую совсем недавно сменила ему Наташа. Но, в том месте, куда угодила вражеская пуля, до сих пор выступало пятнышко сукровицы.

— И сильно болит? — спросил отец, убрав из голоса строгость.

— Уже нет. Только немного побаливает, когда левой рукой шевелю, — ответил Саша.

Отец посмотрел на него с сочувствием и проговорил:

— Сашка, ты только не подумай, что я не жалею тебя. Еще как жалею. Но, пойми, что мне больше некого послать на это задание. Представь, что у меня в подчинении полно дураков. Есть и умные, конечно, но они все либо хитрые карьеристы, либо узкие специалисты в чем-то одном. Кто-то прекрасно водит корабль, кто-то отлично умеет стрелять, кто-то превосходно знает материальную часть, но, поверь, таких людей чтобы разбирались сразу во многих вопросах и еще умели, при этом, руководить, очень мало. Да еще надо, чтобы не абы как руководили, а с умом. И чтобы на войне в бою и под обстрелом не растерялись. Таких разносторонних командиров, да еще и не трусов у нас на флоте сейчас по пальцам пересчитать можно. А тебе я доверяю, как себе, потому что вижу в тебе самого себя в молодости. Да и поумнел ты за последнее время сильно. Даже признаю, что ты умнее меня, конечно же, раз еще одну жизнь прожить умудрился и ракетным крейсером покомандовал. Вот потому и посылаю тебя, что если не справишься ты, то никто другой не справится, тем более. А если все у тебя получится, то сразу капитана-лейтенанта получишь и орден. Так что давай, езжай в порт, принимай командование дивизионом и спеши на встречу с водолазами.

Выслушав отца, Александр набрался храбрости и высказал просьбу:

— Я хотел тебя попросить устроить нам с Наташкой какую-нибудь квартирку. А то она с Ниной Добрыниной совсем не поладила. Не знаю почему. Не признается, но вижу, что не то что-то. Ушла Наташка от Добрыниных жить в больничку и на фронт санинструктором просится. А я люблю ее, и не хочу, чтобы попала на фронт. Потому и прошу тебя, как родителя, поговорить с ней и помочь с отдельным жильем.

Евгений Лебедев немного удивился, но не разозлился, а сказал:

— Пойми, Сашка, я с самого первого дня войны на казарменное положение перешел. Живу при штабе круглосуточно. С мамой твоей мы теперь всего два раза в неделю видимся по два-три часа. Потому не знаю о делах домашних почти ничего. Но, не думаю я, что всему виной в этой ситуации Нина. Ты уж извини, сынок, но твоя Наташа обладает не самым покладистым характером. Она гордячка. И собственная гордость может ее погубить. Я, конечно, попробую поговорить с невесткой, да и на начальство ее выйду, переговорю, постараюсь сделать так, чтобы на фронт ее не отправляли. Должность могу подыскать ей получше в нашей флотской поликлинике или в морском госпитале. Только вот, не знаю, захочет ли она моей помощи. А, что касается жилья, так обещают дать нашей семье новую квартиру в доме для комсостава. На очередь поставили. Только потерпеть нужно немножко. Мать твоя вон, терпит и ничего. Да и Добрынины очень приличные люди. Они никогда не упрекнут. Так что зря твоя жена себя повела таким образом.

Получив от отца разрешение позвонить, Александр связался с Ниной Добрыниной, которая оказалась в квартире на Зверинской и сняла трубку. Он попросил позвать к телефону свою супругу, но выяснилось, что Наташа ушла в магазин за продуктами к ужину, который женщины собирались приготовить по случаю прибытия Саши с фронта. Ему пришлось тут же разочаровать тетю, объяснив, что он немедленно отправляется на новое неожиданное задание, а Наташе попросил передать привет. Что еще мог он сказать? Простившись с отцом, и выслушав последние напутствия, Лебедев выехал на служебной машине с шофером в порт.

Там, у трех разных причалов стояли торпедные катера особого дивизиона, поступающие под его командование. А на пирсе его встретил контр-адмирал Крылов с каким-то высоким и широкоплечим парнем и еще с одним, наоборот, маленьким и щупленьким.

— Это командир катерников, капитан-лейтенант Андрей Дубилов, он теперь подчиняется вам, — представил контр-адмирал парня поменьше.

— А это старший лейтенант Василий Прихватилов. Он командует той самой водолазной ротой, которая поступает в ваше распоряжение, Лебедев, — представил Крылов большого парня.

И тут же Фотий Иванович представил и Сашу:

— А это старший лейтенант из разведотдела Александр Лебедев. Он имеет боевой опыт, и решением штаба флота назначен командиром особого диверсионно-десантного соединения. Прошу любить и жаловать.

Они пожали друг другу руки. Лапища Прихватилова была огромной, как и ее обладатель, мощной фигурой напоминающий шкаф. Несмотря на свои размеры и грозный вид, главный водолаз, в отличие от главного катерника, посмотрел на Сашу вполне дружелюбно, остановив внимательный взгляд на новенькой медальке. К тому же, он оказался бойким парнем и тут же внес предложение:

— Нас тут товарищ контр-адмирал ввел в курс предстоящего дела. Так вот, что я думаю. В предстоящей операции тяжелые водолазы нам не понадобятся. Да и снаряжение для них требуется слишком громоздкое, например, компрессор, находящийся на водолазном судне. Это само по себе всю нашу скрытность нарушит, да и саму операцию сильно замедлит, что может пагубно сказаться на результате. Потому предлагаю использовать имеющиеся дыхательные аппараты. В них наши водолазы тоже обучены ходить под водой. И это будет гораздо быстрее и самим водолазам удобнее. Они постараются скрытно спуститься с катеров на дно и дойдут до батареи противника под водой, а потом заложат заряды и снова уйдут в воду. Нужно только, чтобы артподготовку хорошую наши провели перед этим по острову. Тогда противник будет дезорганизован.

Лебедев не стал возражать, ведь такая идея Прихватилова полностью совпадала и с его собственным представлением о предстоящем решении боевой задачи водолазами. Потому он сказал весомо, подражая командирской манере своего отца:

— Я ваше предложение одобряю.

На что командир водолазной роты довольно кивнул.

— Ну, что ж, вижу, что вы поладите, — сказал контр-адмирал. И добавил:

— Под командованием Прихватилова мы собрали наших самых лучших водолазов. Они обучены не только спускаться под воду, а и стрелять из любого оружия. Также умеют и работать со взрывчатыми веществами, отлично знают взрывотехнику. Владеют они и холодным оружием. Но, могут и голыми руками врагов давить, если придется. Потому что каждый из них готов умереть за Родину и за товарища Сталина. Так что смелей вперед, старлей!

Крылов хлопнул Лебедева по плечу, кивнул остальным и направился к служебной машине, которая ожидала начальника ЭПРОНа неподалеку от пирса. И Саша остался наедине с Прихватиловым и с командиром двадцати торпедных катеров. Формально теперь они оба подчинялись Лебедеву. Но, если Прихватилов воспринял это, вроде бы, доброжелательно, то Дубилов доброжелательным не выглядел. Его маленькие карие глазки так и бегали, перекидывая обзор из стороны в сторону и избегая встречаться взглядом с Лебедевым. А еще он молчал, как рыба, что тоже не способствовало налаживанию контакта.

Советские торпедные катера сильно отличались от немецких «шнельботов». Уже первая советская программа судостроения для ВМФ, утвержденная в 1926-м году, предусматривала строительство более трех десятков торпедных катеров, но концепция их применения подразумевала возможность отражения ударов с моря с наименьшими затратами. В конце двадцатых КБ Туполева, которое уже имело опыт проектирования речных глиссеров в начале 20-х годов, спроектировало реданный глиссирующий катер из дюраля, названный «Первенец» и получивший индекс «ГАНТ-3». Этот первый катер имел два мотора, вооружался одним пулеметом и одной торпедой калибром 533-мм.

Редан представлял собой специальный уступ днища, уменьшающий площадь контакта с водной поверхностью. При движении такой катер приподнимался над поверхностью воды, опираясь лишь уступом редана и оконечностью кормы. В 1927-м году катер начали испытывать. Быстро выяснилось, что если волнение моря составляет более трех баллов, то вода сильно заливает открытую рубку. Корпус же испытывал постоянные резкие колебания, ударяясь о волны. Управление задним ходом было затруднено из-за конструкции кормы. А прицельно стрелять из единственного пулемета на большой скорости не удавалось из-за постоянного подпрыгивания катера. Тем не менее, скорость и маневренность сочли соответствующими техническому заданию. Поскольку на испытаниях удалось добиться скорости в 56 узлов, изделие одобрили к производству. А уже на следующий год в составе советских флотов появились первые соединения этих катеров.

Только вот, в реальных условиях эти катера оказались не слишком удобными. Они могли применяться лишь в ближней морской зоне и в хорошую погоду. Туполев, создавая конструкцию, сделал свой катер очень похожим на поплавок от гидросамолета. Что и не удивительно, потому что Андрей Николаевич и был, в основном, конструктором самолетов. Установить обычный трубчатый торпедный аппарат на такой катер не представлялось возможным. Потому торпеды размещали сзади, в кормовых желобах. А при торпедной стрельбе их сбрасывали назад, хвостом вперед. После сброса торпеда запускала свой двигатель и норовила поразить сам катер, который должен был резво уходить в сторону, влияя на направление торпедного пуска своей кильватерной струей. Потому точность торпед, выпущенных с этих катеров, оставляла желать лучшего.

Экипаж состоял из четырех человек: командира, моториста, торпедиста и стрелка-радиста. Но обитаемость была ужасной. Надстройку катера сделали неудобной, маленькой, полуоткрытой и приплюснутой со стороны бортов. А верхняя палуба оказалась выпуклой и изогнутой. На ней трудно было стоять, даже когда катер находился у причала, а на ходу на палубу и вовсе не выходили, иначе сразу смывало за борт. Для десанта подобные катера тоже подходили плохо. Десантников можно было размещать только в торпедных желобах, поверх торпед или вместо них, потому что никакого отделения для грузов и пассажиров предусмотрено не было.

Конечно, над решением проблем работали. Корпус усилили, носовую часть расширили, а рубку закрыли. Вскоре модификацию «ГАНТ-4» одобрили к серийному производству с обозначением «Ш-4». Вместо одной торпеды 533-мм, этот катер оснастили двумя калибром по 450-мм. В ходе дальнейшей модернизации туполевское конструкторское бюро разработало катер «Г-5» с более мощными двигателями. А, когда применили итальянские авиационные моторы «Изотта-Фраскини», то на испытаниях достигли рекордной скорости: свыше шестидесяти пяти узлов. Конечно, в серию катер пошел с моторами отечественного производства, марки «ГАМ-34», мощностью по 850 лошадиных сил.

Несмотря на то, что катер по-прежнему оставался небольшим, имея 19 метров в длину, 3,3 — в ширину и водоизмещение в 15 тонн, на «Г-5» применялось более мощное вооружение. Имелась пара торпед калибром 533-мм и пара пулеметов калибром 7,62-мм. В 41-м стали устанавливать 12,7 мм пулемет ДШК. Соответственно, прибавилось и людей в экипаже, штатную численность которого довели до шести краснофлотцев. За вторую пятилетку, с 1933-го по 37-й, советская промышленность выпустила этих катеров больше сотни. И именно они к началу войны с Германией составляли большую часть «москитного флота» СССР. Причем, на основе этих катеров делали и радиоуправляемые катерные мины, то есть катера без экипажа, начиненные взрывчаткой для тарана и подрыва кораблей противника. Расчет делался на скорость «Г-5», но при этом не учитывалась низкая мореходность реданных катеров, теряющих свои преимущества при волнении моря больше четырех баллов. А при более высоких волнах их корпуса просто трескались. Потому те же немцы и не строили катера на редане, а делали килевые, пусть и уступающие в скорости, но зато более мореходные.

Конечно, зная недостатки «Г-5», с конца тридцатых годов в Советском Союзе пытались строить и другие торпедные катера. У ленинградцев, на заводе № 5, получился неплохой килевой катер «Д-3», основные элементы которого, как и на немецких «шнельботах», сделали из древесины. Водоизмещение катеров этого типа составляло 36 тонн. При длине двадцать два метра, они имели наибольшую ширину в четыре метра. Три бензиновых двигателя мощностью по 800 л. с. обеспечивали скорость до 35-ти узлов и дальность в три с половиной сотни миль. Они вооружались двумя торпедами бортового сбрасывания калибром 533-мм, авиационной пушкой 20-мм, двумя пулеметами и глубинными бомбами.

Экипаж составляли восемь человек, но условия службы были значительно лучше, чем на «Г-5». Прямая плоская палуба позволяла свободно перемещаться по катеру, а также давала возможность перевозить грузы и десант. Закрытая ходовая рубка с остеклением обеспечивала хороший обзор и нормальные условия службы. Для экипажа предусматривались кубрик и камбуз, а командир имел даже отдельную каюту. Корпус разделялся на пять отсеков: форпик, жилое отделение, машинное отделение, кладовая и румпельная. Катерок был неплохим, и на флоте его быстро полюбили. Но, до начала войны с немцами, этих катеров построили мало. К началу боевых действий в составе КБФ, в основном, имелись «Г-5», которых насчитывалось почти шесть десятков. В то время, как «Д-3» только недавно начали выпускаться.

Потому каплей Дубилов держал свой маленький брейд-вымпел командира дивизиона торпедных катеров именно на «Д-3», разместившись там со всеми удобствами. И он совсем не горел желанием пускать на свой новенький катер, только что полученный с завода, кого-то еще. А все остальные катера в соединении и были теми туполевскими быстроходными «Г-5», условия службы на которых считались ужасными. Особенно страдал там командир, обязанностей у которого имелось столько, что расслабиться, находясь в этой должности, не представлялось возможным. Нужно было все время держать верткий катер на курсе и самому вести его в атаку, при необходимости. Одновременно делая штурманские расчеты и расчеты торпедных пусков, если таковые проводились.

Причем, на этом катере не было никакой командирской каюты, да и место для сна имелось прямо возле двигателя, который все время так ужасно ревел, что вся команда несла службу в танковых шлемах. Надевали и летные очки, потому что встречный ветер на скорости всегда кидал в лицо колючие брызги. И это при спокойном море. А в плохую погоду в лицо летели уже не брызги, а потоки воды, и выйти на палубу просто было опасно для жизни. Чуть зазеваешься и сразу окажешься за бортом. И таких случаев отмечалось немало. Потому катерников краснофлотцы из других флотских служб между собой называли смертничками.

Когда торпедный катер «Г-5» разгонялся, пена и брызги окатывали его палубу даже в самую хорошую погоду. А в четыре балла это уже был настоящий водный ад, потому что катер зарывался даже в эти не слишком большие волны целиком, пролетая сквозь них. Спутниками всех, кто служил на таком катере, всегда были бешенная тряска во время движения, сырость, пронзительный ветер, запах бензина и рев двигателей до потери слуха. Потому экипажам выдавали такое же утепленное белье, как и водолазам, кожаное обмундирование и дополнительный паек «за вредность». Но это мало спасало. Через несколько часов похода все равно люди становились полностью мокрыми. Надо было иметь богатырское здоровье, чтобы служить на таких катерах. Потому, каждый катерник всегда пребывал не в лучшем расположении духа. Кому же охота постоянно мокнуть? А все знали, что мокнуть придется еще и еще, снова и снова, с каждым выходом в море.

Поэтому от злобы мокрых и вечно простуженных катерников Александра Лебедева на этот раз спасло лишь то, что стояла середина лета, а за последние дни распогодилось и наконец-то стало тепло. Да и Балтика пока оставалась спокойной. Несколько водолазов вместе со старлеем Прихватиловым уже находились на катерах. Они сидели прямо в торпедных желобах, на собственном грузе, потому что больше на «Г-5» разместиться где-либо места не имелось.

Несколько катеров специально шли без торпед, чтобы взять на Гогланде водолазную роту. На каждый катер в желоба вместо торпед можно было бы разместить до двух десятков человек. А для перевозки водолазной роты в сотню человек зарезервировали, на всякий случай, восемь катеров. Хотя и эти восемь катеров не были беззащитными. На них установили новые экспериментальные реактивные минометы системы Алексея Добрынина. А остальные двенадцать торпедников имели на борту свое обычное штатное вооружение, состоящее на каждом катере из двух торпед и пулемета ДШК.

Прихватилов и его водолазная команда почему-то не вызывали никаких опасений у Александра. Он сразу почувствовал, что ребята они серьезные и свое дело знают. Но они будут действовать только на конечной точке. А успех похода катеров зависел от их командиров. А все эти парни посматривали на Лебедева косо и молчали. Конечно, все здесь зависело от командира соединения. Именно этот капитан-лейтенант должен был суметь организовывать четкие совместные действия маленьких корабликов в предстоящем бою. Александр имел право давать указания этому каплею. Но исполнит ли он приказы старшего по должности так, как надо? В этом пока у Лебедева уверенности не имелось. Не знал он ничего и о выучке этого командира. Никогда и нигде после войны каплей Андрей Дубилов не упоминался. Тем не менее, Саша занял место в ходовой рубке рядом с ним.

Внутри ходовой рубки Лебедев осматривал приборы управления. И, хотя он никогда не ходил на таком кораблике, оборудование для него было вполне узнаваемым. Тут имелись небольшой штурвал, машинный телеграф, три тахометра для трех двигателей, рычаги приводов дросселей регулировки газа. Отдельно размешались планшет с картами и коробка управления пуском торпед. Посередине рубки располагался магнитный компас модели «КИ-6», а справа у стенки находилась двадцативаттная радиостанция «Штиль», которая добивала на два десятка миль и могла обеспечивать телефонный режим связи.

Если Александру поручалось общее руководство действиями соединения, как катерами, так и водолазами в рамках предстоящей десантной операции, то Дубилов должен был осуществлять только руководство своим дивизионом торпедных катеров, выполняя то, что прикажет ему Александр. Все катера, подготовленные к походу, выглядели новыми и блестели свежей покраской. Наконец, водолазы закончили погрузку. И Александр дал команду начать движение. Дубилов подчинился ему без лишних слов, приказав дивизиону запускать двигатели, отдавать швартовы и выходить на фарватер позвенно. После чего, взревев моторами, маленькая эскадра торпедных катеров устремилась из порта вперед, держа курс на запад, в морскую даль наступающего вечера.

К вечеру облачность, которая висела над Ленинградом днем, когда Александр Лебедев только прилетел из Таллина, вместе с моросящим дождиком ушла куда-то на восток, и с запада открылось чистое небо. Торпедные катера шли курсом на Гогланд, разрезая воду и разбрасывая брызги. Покинув акваторию порта, катерный дивизион прошел мимо Кронштадта на скорости в тридцать два узла. Для туполевских реданных глиссеров «Г-5» такая скорость хода являлась экономичной, а для килевого командирского катера «Д-3» была почти предельной, потому что, если туполевцы легко выжимали 55 узлов, то «Д-3» первой серии был способен выдавать полным ходом лишь 35. Но, как и положено командирскому катеру, он шел головным.

Им повезло, что на море установился к вечеру почти полный штиль. За флагманом соединения в кильватерной колонне шли остальные кораблики. Пеня воду, туполевские катера даже на спокойной воде поднимали тысячи брызг, заливая узкие окошки собственных ходовых рубок. Потому многие катерники, ради лучшего обзора высовывались из рубочных люков, и брызги летели им в лица. И этому соединению еще повезло, потому что все катера им выделили новые и с закрытыми рубками. А во флоте к началу войны оставалось и множество туполевских катеров ранних серий, где рубки были полуоткрытыми и заливались водой на скорости чуть ли не полностью.

На командирском «Д-3» имелся даже собственный боцман, который находился позади ходовой рубки, постоянно наблюдая за морем и небом, готовый в любой момент организовать палубную команду или задействовать вооружение катера по команде. А акселераторами газа управлял целый старшина, начальник мотористов. Его задачей было поддерживать постоянную скорость и следить за расстоянием между катерами. Если нужно было уменьшать или же увеличивать ход, то командир, который сам стоял у небольшого штурвала, левой рукой подталкивал его правую руку назад или вперед. У стойки с рацией, расположенной справа в углу рубки, нес вахту радист в наушниках. Внизу, в машинном отделении, размещались мотористы. Торпедист тоже находился где-то в глубине катера, ожидая команду готовить торпеды к пуску.

Александр стоял между командиром катера и радистом. Глядя на поверхность моря по курсу, он вспоминал, что за годы войны советские торпедные катера, которых было во флоте немало, не сильно повлияли на обстановку на Балтике. Хотя и имели немагнитные корпуса и малую осадку, что позволяло катерникам практически не бояться минных заграждений. Но, ТКА использовались, в основном, для высадки десантных и разведывательных групп, для несения дозоров и прикрытия крупных кораблей. Вместе с тем, быстроходные туполевские торпедные катера создавались именно для стремительных атак. Они отличались прекрасной маневренностью. Но, недостатком их авиационных моторов была большая топливная прожорливость. Правда, в ходе военных действий, авиамоторы постепенно начинали заменять высокооборотными дизелями, которые, работая на солярке, обеспечивали вдвое больший боевой радиус при том же литраже топливных цистерн.

Как помнил Александр, среди катерников Балтфлота в ходе боевых действий выделился результативностью старший лейтенант Владимир Поликарпович Гуманенко, который во 2-м дивизионе торпедных катеров «Г-5» командовал катерным отрядом из четырех боевых единиц и за 41-й год потопил два миноносца, пару вражеских транспортов, баржу с танками и вспомогательный немецкий тральщик «Люнебург» с бортовым номером «М-1707». Всего же за время войны на боевом счету катерников под командованием Гуманенко значились три десятка потопленных вражеских транспортных судов и небольших военных кораблей. Но, когда, защищая Моонзунд в конце сентября, катера Гуманенко предприняли встречную атаку на немецкую эскадру в составе легких крейсеров «Эмден» и «Лейпциг», трех миноносцев и тральщика, то результатов не добились, выпустив торпеды мимо целей и потеряв от огня крейсеров один свой катер. Хотя катерники и рапортовали после боя, что повредили немецкий крейсер и миноносец, на самом деле ничего подобного им сделать в тот раз не удалось, немецкие источники успешность атаки катеров не подтверждали. Тем не менее, Гуманенко получил звание Героя. И сейчас этот старлей, которому пока до героя было далеко, шел под командованием Александра Лебедева в качестве командира второго отряда особого дивизиона. Что внушало Саше некоторый оптимизм, хотя с Владимиром Поликарповичем лично познакомиться он пока не успел.

Боевая организация особого дивизиона состояла из трех отрядов. Первый отряд шел под руководством самого каплея Дубилова. Вторым руководил старлей Гуманенко. А третьим командовал старлей Сергей Градусов. В первом и во втором отрядах имелись три звена по два торпедных катера. А в третьем отряде шли четыре звена катеров без торпед, вооруженных реактивными минометами. А их пустые торпедные желоба использовали для переброски десантников-водолазов.

Лебедев помнил, что и в прошлой его жизни с середины 42-го часть туполевских катеров переделывали из торпедных в реактивно-минометные. На их рубку устанавливали пусковое устройство «М-8-М», которое позволяло стрелять восьмью 82-мм ракетами «М-8» на пять с половиной километров. Таким образом, получили прообраз ракетных катеров, которые показали свою эффективность, например, при поддержке десанта в Новороссийске в сентябре 1943-го года.

На этот раз подобные нововведения сделали сразу, благодаря Алексею Добрынину и отцу Александра. Причем, ракеты на катера поставили даже помощнее, марки «РД-2», что означало ракету конструкции Добрынина второй модификации. Эти экспериментальные ракеты калибром 120-мм имели в длину полтора метра и весили по сорок килограммов. Их реактивные двигатели обеспечивали начальную скорость полета триста пятьдесят метров в секунду. Ракеты размещались по четыре на двух установках, выполненных в виде пусковых ящиков, закрепленных по бортам рубки торпедного катера. Причем, угол возвышения пусковых установок можно было изменять для прицеливания посредством специального рычага. И сплюснутая с бортов рубка «Г-5» при таком размещении ракет подходила как нельзя лучше. Создавалось впечатление, будто бы ракетные установки и были предусмотрены конструкцией этих катеров изначально.

Как значилось в формуляре, который Александр Лебедев изучил еще в штабе флота, эти новые ракеты «РД-2» могли поражать цели фугасными зарядами на расстоянии восьми километров, что примерно соответствовало дальности ракет знаменитой «Катюши». Насколько помнил Саша, ракета «М-13» калибром 132-мм, которую применяли для «Катюш», имела дальность всего на полкилометра больше. Также, как и на ракетах «Катюш», на «РД-2» стояла боеголовка фугасно-осколочного типа. Но, хвостовые стабилизаторы у этой новой ракеты имели другую форму, а часть реактивных газов, как явствовало из формуляра, использовалась для получения момента вращения, что должно было положительно повлиять на точность пусков.

Новые установки уже прошли испытания на полигоне, но в реальном бою их впервые надлежало испытывать именно Саше. Поскольку его отец знал, что в будущем сын уже командовал ракетным крейсером, то и организовал все таким образом, чтобы первое ракетное морское оружие испытало по врагам именно соединение под командованием Александра Лебедева.

Эскадра маленьких корабликов прибыла к Гогланду вовремя, когда солнце уже садилось. Командир катерников четко выполнял все распоряжения Александра, но по-прежнему не разговаривал с ним. Возле острова их уже поджидали водолазные буксиры и танкер, с которого нужно было дозаправиться. Гогланд охраняли две береговые батареи, а над ним барражировали «ишачки». Пока Прихватилов руководил пересадкой водолазов с легким подводным снаряжением, с оружием и взрывчаткой на катера, Лебедев опасался, что с наблюдательных пунктов в районе Котки или с самолетов финны или немцы могут заметить приготовления советских катерников.

Этим же днем единственный настоящий немецкий линкор «Тирпиц» наконец-то пришел в Готенхафен. В отличие от «Шарнхорста» и «Гнейзенау», он представлял собой полноценный линкор, вооруженный восьмью 380-мм пушками, размещенными в четырех башнях, обладающий мощным бронированием и хорошими ходовыми качествами. Являясь однотипным утонувшему «Бисмарку», «Тирпиц» мог выдержать противостояние один на один с любым линкором. Но его командир, капитан цур зее Фридрих Карл Топп, как и гросс-адмирал Эрих Редер, пребывали в глубокой печали. И было отчего. Перед самым окончанием перехода, когда линкор находился уже у входа в Гданьский залив, его атаковала советская подводная лодка. И одна из торпед попала в корабль. Она взорвалась по левому борту около трех часов дня в районе кормовой 380-мм башни «Цезарь».

Сила взрыва разворотила подводную противоторпедную защиту, а на корпусе корабля образовалась огромная пробоина размерами десять на пять метров. Линкор принял внутрь три с лишним тысячи тонн морской воды и получил крен в четыре градуса на левый борт и дифферент на корму около двух метров. От торпедного взрыва пострадали несколько десятков моряков, из которых почти половина погибли.

От подлодки линкору удалось спастись только бегством, на его счастье взрыв торпеды не повредил жизненно важные системы, а начавшийся пожар залило забортной водой, хлынувшей в пробоину. Но, в порт Готенхафена «Тирпиц» так и вошел с креном и дифферентом, потому что ни то, ни другое быстро восстановить не удавалось. Всему виной был экипаж советской подводной лодки, которую преследовали четыре миноносца, сопровождающие немецкий линкор, но потопления так и не добились. Подлодке, похоже, удалось уйти безнаказанно. А повреждения линкора быстро исправить не представлялось возможным. Вся операция «Ход ферзем» оказалась под угрозой.

Накануне подводная лодка «С-13», которую приняли в состав флота в первый же день войны, получила боевое задание скрытно патрулировать вход в Гданьский залив. Эта субмарина, заложенная осенью 38-го года на заводе «Красное Сормово» в Горьком, в июне 41-го совершила переход по рекам и как раз к началу войны прибыла в Ленинград. Она находилась в испытательном походе, когда поступило распоряжение выдвинуться к Гданьскому заливу. По распоряжению Евгения Лебедева, эту подводную лодку сразу же передали под командование Александру Маринеско. До получения «С-13» он командовал «Малюткой» с бортовым номером «М-96», на которой принял активное участие в разгроме немецко-финских группировок минных заградителей «Кобра» и «Норд».

Но, субмарина типа «Малютка», действительно, была очень небольшой, длинной 45 метров и с водоизмещением в подводном положении всего 258 тонн. Автономность плавания на ней составляла только десять суток, скорость в надводном положении не превышала четырнадцати узлов, а экипаж состоял из восемнадцати человек. Имелись всего два носовых торпедных аппарата без запасных торпед. А командование флота желало, учитывая результативность подводника Маринеско, выдать ему, как можно скорее, такой корабль, на котором этот командир был бы способен совершать еще много подвигов. И субмарина «С-13» для этого подходила как нельзя лучше, потому что именно на этой субмарине в прошлый раз он отправил на дно самые большие вражеские корабли из всех советских подводников, потопив в начале 1945-го года немецкие транспорты «Вильгельм Густлоф» и «Генерал Штойбен» общим тоннажем в сорок тысяч тонн, переоборудованные из пассажирских лайнеров и предназначавшиеся для эвакуации немцев, бегущих из Восточной Пруссии под ударами Красной армии.

«С-13» относилась к классу средних подводных лодок проекта «IX-бис». В основе лодок этого проекта лежала совместная разработка с голландской компанией «Дешимаг» и немецкими специалистами начала 30-х годов. Голландское конструкторское бюро «Инженерскантур вур шипсбоу» («Ingenieurskantoor voor Scheepsbouw»), входящее в концерн «Дешимаг», занималось усовершенствованием имеющихся проектов перспективных подлодок Германии, оставшихся после Первой мировой. Сама же Германия по условиям Версальского договора строить подлодки не имела права. Этим и воспользовалась советская сторона, заказав в 32-м году разработку проектной документации на новую подлодку для советского ВМФ. Техническое задание предполагало достижение хорошей скорости хода, большой глубины и быстроты погружения. Новая лодка должна была отличаться от имеющихся у СССР на тот момент улучшенной конструкцией корпуса и цистерн, удобной компоновкой механизмов, надежной системой продува балласта, а также достаточно длительной автономностью плаванья. В 1933-м году «Союзверфь» и «Дешимаг» заключили контракт и проект утвердили. Поначалу лодки первой серии, построенные по этому проекту, хотели обозначать индексом «Н», что означало «немецкие», но потом передумали, утвердив в названии индекс «С», что означало «средняя».

Но, в 35-м году, в процессе строительства этих подлодок быстро выяснилось, что советское промышленное оборудование не позволяет изготавливать такие субмарины точно по иностранному проекту. Потому проект «IX» переработали, и он получил обозначение "IX-бис". Немецкие дизельные установки «MAN М6-V49/48» заменили на советские дизеля «1Д». Вместе с заменой самих дизелей пришлось изменять и системы смазки, топливного питания, впускных коллекторов и охлаждения. Внесли и другие изменения, но не столь значительные. Серию "IX-бис" начали выпускать с 1936-го года.

В итоге подводная лодка «С-13» получилась более дешевой в производстве при сохранении, практически, тех же параметров. Ее надводная скорость составляла почти двадцать узлов, хотя в подводном положении она могла выжимать всего девять. Зато предельная глубина погружения предусматривалась в сотню метров. Автономность плавания тоже казалась весьма неплохой, до месяца. Управляли субмариной 42 человека. Лодка имела в длину 77 метров, а ее подводное водоизмещение составляло 1090 тонн. Но, по сравнению с огромным линкором двести пятьдесят метров длинной и полным водоизмещением в полсотни тысяч тонн, субмарина, на которой шел Маринеско, выглядела все той же малюткой. Ее основное вооружение составляли четыре носовых и два кормовых торпедных аппарата, рассчитанные под торпеды калибром 533 мм. Шесть торпед находились в аппаратах и еще столько же имелось запасных.

Сначала гидроакустик услышал шумы приближающихся кораблей. Затем лодка подвсплыла на перископную глубину, и Маринеско увидел сквозь брызги немецкий линкор. Командир подлодки не растерялся, сразу приказал готовить аппараты и произвел пуск с двадцати кабельтовых на сходящихся курсах. Три торпеды из четырех прошли мимо, но одна попала в линкор. А сама лодка погрузилась и прошла встречным курсом под кораблями противника, затаившись на дне сзади них. В результате чего, найти ее вражеские миноносцы так и не смогли, только зря потратив свои глубинные бомбы. Тем не менее, повторную атаку Маринеско производить не рискнул, и подбитый линкор благополучно добрался до базы в Готенхафене. И теперь немецкие инженеры-судоремонтники ломали голову, как поскорее вернуть его в строй? Гросс-адмирал кричал на них и торопил, потому что операция «Ход ферзем» срывалась, а самого Эриха Редера нещадно торопил и ругал по телефону фюрер, остервенело изливая на престарелого адмирала бурный поток всех тех ругательств, которые позволяет произносить немецкий язык.

Десантная операция с кодовым наименованием «Морж», проводимая Ставкой Верховного Главнокомандования в рамках стратегической операции «Северный песец», начиналась по плану, с авиаударов. Сначала жители Хельсинки услышали гул со стороны моря, как будто разом зажужжали все финские пчелы. И этот звук быстро приближался, на глазах превращаясь в целую тучу, составленную из самолетов с красными звездами. И при их приближении, казалось, что задрожало небо над столицей Финляндии.

В десять часов вечера второго июля на Хельсинки обрушилась первая волна советской атаки. Штурмовики «Ил-2», вылетевшие с аэродромов, расположенных вокруг Таллина, прикрываемые истребителями «И-16», знаменитыми «ишачками», обрушили удары на систему противовоздушной обороны города, расположение батарей которой подсказала разведка Балтфлота, а вернее, лично Александр Лебедев. Реактивные снаряды, подвешенные под крыльями советских штурмовиков, проносясь с воем, рвали в клочья расчеты зенитных орудий, подавляя возможность сбивать советские самолеты. А также уничтожали самолеты противника на аэродромах, что позволило быстро подавить вражескую авиацию и получить господство в небе над финской столицей. А «ишачки» прикрытия в это время вступили в воздушный бой с теми немногочисленными финскими и немецкими истребителями, которые все же сумели подняться в воздух. Следом за первой, последовала вторая волна воздушной атаки. Семьдесят бомбардировщиков «ДБ-3» обрушивали пятисоткилограммовые бомбы на батареи береговой обороны и на командные пункты. А бомбы поменьше сбрасывали на прибрежные противодесантные укрепления и на казармы личного состава.

Если бомбардировщики «ДБ-3» выпускались с 1937-го года, и к началу войны с Германией их имелось уже полторы тысячи, то «Ил-2» на тот момент являлся новейшим советским самолетом. Производство штурмовика началось только в апреле 41-го. А к началу боевых действий выпустили всего 180 машин. Из них сотня машин поступила на фронты, а из восьми десятков самолетов образовали ударно-штурмовую авиадивизию особого назначения, сформированную Ставкой специально для предстоящего в рамках операции «Северный песец» удара по Хельсинки. Хотя опыта боевого применения «Ил-2» пока еще имелось крайне мало. Но, другого подобного штурмовика, способного быстро решить задачу подавления вражеского ПВО, в ВВС просто не было. Потому решение принимали на самом верху, исходя, в том числе, из данных разведки Балтфлота, которые сообщали о том, что немцы очень интересовались этой советской разработкой и уже заранее боялись массового применения этих штурмовиков на фронте, потому что считали их очень эффективным оружием.

Воздушную атаку сразу поддержал и флот. Одновременно с самолетами, по батарее на Куйвасаари ударили орудия линкора «Октябрьская революция». Корабль заранее вышел из Таллина, пересек Финский залив, прибыл на траверз острова и начал обстрел с дистанции в сотню кабельтовых. Линкор поддерживал огнем крейсер «Максим Горький», стоящий на несколько миль подальше от финской батареи, вне зоны ее прицельного огня, и способный посылать свои снаряды главного калибра дальше старого линкора. 180-ти миллиметровые орудия «Б-1-П», установленные на крейсере, добивали на тридцать семь километров.

Этот корабль, созданный по проекту «26-бис», приняли в состав флота не так давно, только в декабре 40-го. Новый крейсер представлял собой немного модернизированный вариант «Кирова» и считался вполне современным, по своим тактико-техническим характеристикам он занимал промежуточное положение между легкими и тяжелыми крейсерами, имеющимися на тот момент у ведущих морских держав. Новый советский корабль, имея полное водоизмещение почти в десять тысяч тонн и длину сто девяносто метров, являлся, скорее, средним крейсером. Его главный калибр, состоящий из девяти 180-мм орудий, размещенных по три в трех башнях «МК-3-180», находился между шестидюймовым главным вооружением легких крейсеров, вроде немецкого «Лейпцига» и восьмидюймовыми пушками крейсеров тяжелых, вроде «Адмирала Хиппера». А сочетание брони бортов, нижней палубы и башен, толщина которой варьировалась от пятидесяти до семидесяти миллиметров, и приличной ходовой скорости в 36 узлов, тоже ставило «Максим Горький» в промежуточное положение между легкими быстроходными крейсерами, совсем не имеющими брони, и прилично бронированными, но более медленными тяжелыми.

На крейсере имелся собственный гидросамолет, запускаемый с катапульты. С него и корректировалась стрельба по финской береговой батарее на первом этапе операции, после того, как советские самолеты отбомбились по ней не слишком прицельно. Погода благоприятствовала началу операции «Морж». Отличная видимость и почти полный штиль, установившийся к вечеру в Финском заливе, позволяли стрелять с кораблей довольно точно и даже корректировать стрельбу в светлых сумерках летнего вечера. После второго залпа корректировщик, находящийся в воздухе на гидросамолете, заметил первые попадания по батарее противника. Через некоторое время разрывами корабельных снарядов орудия среднего калибра, находящиеся на Куйвасаари в открытых капонирах и прикрывающие подходы к основной батарейной башне, удалось вывести из строя. Но, крупнокалиберные орудия подавить не удавалось, хотя по самой башне с самолета фиксировались попадания снарядов крейсера, но они не пробивали броню и пока не повредили ни приводы орудий, ни их стволы.

Линкор же стрелял совсем не так точно, как крейсер. На точность его стрельбы плохо влияло еще и то, что после обороны Лиепаи и поддержки корабельным огнем десантной операции «Нерпа», следовало бы поменять лейнеры внутри орудий. Но, по причине отсутствия времени, сделать этого не смогли, хотя износ нарезных орудийных каналов уже сильно чувствовался. Тяжелые снаряды ложились вокруг злополучной башенной установки, но никак не хотели попадать по ней самой. Впрочем, это тоже имело смысл. Разрывы тяжелых «чемоданов» разбрасывали далеко в стороны все, что находилось поблизости от мест их падения.

С каждым разрывом на маленьком островке взлетали в воздух стволы деревьев, пласты земли, куски бетона, проволочные заграждения, части орудий и пулеметов, а также фрагменты тел вражеских военнослужащих. Внутри батарейных казематов чувствовали неслабое землетрясение. От этих сотрясений, должно быть, крошился бетон, а личный состав получал контузии. Но, упорные финны продолжали стрелять. И даже добились попадания в линкор. Двенадцатидюймовый снаряд разорвался между вторым и третьим орудиями, снеся дымовую трубу и убив десяток краснофлотцев. И эсминцам ПВО под командованием каперанга Малевского, прикрывающим линкор от возможных атак торпедных катеров и вражеских самолетов, пришлось срочно закрывать поврежденный корабль дымовой завесой. Линкор начал отходить, маневрируя. Крейсер перенес огонь на крепость Свеаборг, находящуюся немного севернее. А батарея 130-мм орудий на острове Исосаари уже была подавлена успешной бомбардировкой и стрельбой лидеров «Минск» и «Ленинград», которые тоже участвовали в операции.

В этот самый момент к Куйвасаари с юго-востока подходили советские торпедные катера. Особый дивизион под командованием Александра Лебедева охватывал остров с двух сторон. Лес, ранее покрывавший его плотной стеной, создавая хорошую маскировку для орудий, огнем корабельной артиллерии оказался значительно прорежен, а строения, имевшиеся на Куйвасаари, оказались разрушенными. Бомбардировкой с самолетов, огнем линкора и крейсера были повреждены многие укрепления и все открытые капониры. Осмотр островка в бинокль не показал на его поверхности ничего живого. Пушки, стоящие на открытых площадках, оказались перевернутыми, расчеты орудий, предназначенных для обороны от десанта, погибли, а пулеметные бронеколпаки приняли на себя удары бомб и снарядов и представляли собой разбитые железяки, внутри которых не осталось никого из защитников острова.

Но сама главная башенная установка уцелела. Хотя на ее броне и образовались каверны от попаданий, но башня с двумя стволами все еще крутилась, и обе ее двенадцатидюймовки могли стрелять. Огибая остров, Лебедев приказал поставить дымовую завесу, чтобы финны не заметили, как в воду спускаются советские водолазы. Катера шли на скорости, и тяжелые береговые орудия не успевали развернуться в их сторону, даже при всем желании наводчиков.

Наконец, катера с водолазами застопорили машины за дымовой завесой, в паре кабельтовых от берега. И водолазы пошли в воду одновременно с двух сторон от острова. Сначала по дну пробрались на остров водолазы-разведчики. Они обнаружили в воде противодесантные заграждения из металлической сетки. Но, поскольку корабельные снаряды взрывались и у берега острова, заграждения оказались достаточно прореженными для того, чтобы водолазы прошли через них без помех. Мины, если они и были, от корабельной стрельбы тоже все уже сдетонировали. Потому передовые водолазы, пройдя по дну, благополучно вышли на берег. И их никто не встречал. Вокруг зияли и еще дымились огромные воронки от снарядов линкора и воронки поменьше от снарядов крейсера.

По проводной линии связи, которую водолазы сразу же наладили, протянув по дну провод от катера и принеся с собой телефонные аппараты в резиновых водонепроницаемых мешках, они сообщили, что живых на поверхности острова не видно. Оставшиеся финны попрятались в уцелевших казематах главной башни. А все наблюдательные башенки представляли собой сплошные руины, кроме одной, расположенной на южной оконечности островка. По этой почему-то корабельные артиллеристы не попали. По-видимому, оттуда стрельба башенной установки и корректировалась.

Доложив обстановку, водолазы-разведчики затаились. Сняв водолазное снаряжение и расставив на треноги ручные пулеметы, из которых вылили воду, они приготовились к бою. А следом за ними на берег перебрались водолазные группы взрывников. Протащив по дну заранее заготовленные заряды, они тихо подошли к уцелевшей наблюдательной башне со стороны ее слепой зоны и заложили заряд.

Все происходило достаточно быстро, и финны, выжившие на батарее после бомбежки и обстрела корабельной артиллерии, по-прежнему не спешили выходить наружу из железобетонных казематов. Они не знали, что на поверхности их острова уже вовсю хозяйничают советские водолазы, которые успели заложить и второй заряд. Они подсунули взрывчатку прямо в погон главной башни с ее тыльной стороны. Взрыватели имели часовые механизмы, а сами мины крепились на магнитах к вражеской броне.

Водолазы ушли в укрытие за скалы, а через пару минут прогремел сначала первый взрыв, от которого железобетонная башенка вздрогнула и рассыпалась на куски, подняв в воздух пыльное облако строительного мусора. Второй взрыв последовал через несколько секунд следом за первым. Произошла яркая вспышка, от которой огромная бронированная орудийная башня вздрогнула и перекосилась. Больше поворачиваться она не могла. Но ее стволы все еще оставались исправными.

Старший лейтенант Прихватилов, который тоже уже перешел с катера на берег, дал команду своим бойцам подорвать и стволы. Но, тут финны начали вылезать из всех щелей, словно тараканы. Они, по-видимому, до последнего думали, что в их батарею все-таки попали снаряды линкора, разнеся последнюю дальномерно-наблюдательную башенку и заклинив главную башню. Они ничего толком не видели, потому что все перископы разбило взрывами. И финские военнослужащие испытали настоящий шок, увидев перед собой на Куйвасаари водолазов, вооруженных ручными пулеметами.

Поняли враги или нет, что два последних взрыва были делом рук этих водолазов, казалось уже неважным, потому что финны сдавались. Их оказалось внутри батареи тридцать девять бойцов. Хотя, по штату на одно двенадцатидюймовое орудие полагалась обслуга численностью двадцать пять военнослужащих. Наверное, финны сэкономили на количестве личного состава, а, может быть, часть орудийной прислуги погибла при взрыве наблюдательно-дальномерной башни. Так или иначе, из оставшихся многие были контужены, из ушей и носов у них текла кровь. Водолазы согнали их к кромке берега.

На всякий случай на стволы орудий наложили заряды. И водолазы-разведчики по команде Прихватилова полезли внутрь вражеских казематов. Прихватилов шел на риск, желая теперь уже не взорвать вражескую бронебашню, а захватить ее. Потому что с Куйвасаари легко можно было обстреливать крепость Свеаборг и даже всю финскую столицу. Если заклиненный взрывом поворотный механизм возможно восстановить, то пятидесятитонные стволы так просто не починишь. Только старлей не подумал, что прежде, чем сдаваться, финны свою орудийную башню заминировали.

Когда двое разведчиков исчезли в глубине казематов, прогремел взрыв такой силы, что показалось, будто на воздух взлетел весь островок. Все люди, стоящие в этот момент на ногах, как водолазы, так и пленные финны не только попадали, но и подверглись удару взрывной волны, хотя находились метрах в ста от нее за бруствером бетонных капониров. Бронированная башня весом восемьсот тонн подпрыгнула в столбе пламени, а толстые броневые листы слетели с нее, словно листья с осеннего дерева под порывом ветра. Взрывом стальные плиты и куски орудийных механизмов разбросало по острову на десятки метров, а на месте подземного укрепления вспучился изнутри мощный железобетон.

Старший лейтенант находился в этот момент на берегу за выступом прибрежной скалы у телефона, соединенного с командирским катером третьего отряда, застопорившим машину в паре кабельтовых от островка. Он как раз отдавал распоряжение на катера о том, чтобы прекратить высадку водолазов на остров, потому что и того взвода, который уже высадился, оказалось вполне достаточно. Потому сам Прихватилов не пострадал от взрывной волны. Но, увидев гибель своих разведчиков, командир водолазной роты пришел в ярость и, схватив ручной пулемет, самолично перестрелял всех пленных финнов. Это было, наверное, очень жестоко, потому что финны лежали на земле безоружные и контуженные, после взрыва они попадали и их контузило еще раз. Они закрывали головы руками, когда старлей стрелял в них почти в упор. Но Прихватилов в тот момент не думал о гуманизме и человеколюбии. Жажда мести за погибших товарищей застилала ему глаза. Впрочем, в рапорте он потом указал, что все финны погибли во время боя на островке. И никто из его подчиненных не опроверг этого факта. Боевые водолазы умели хранить тайны своего подразделения и не стучали друг на друга. И даже намного позже никогда никто из них не обсуждал этот случай.

А с торпедных катеров происходящее на острове не видели из-за дымовой завесы, долго висящей в воздухе над водой в отсутствии ветра. Она начала рассеиваться только после того, как прогремел взрыв и по акватории от острова прокатилась взрывная волна. Так что на катерах слышали пулеметные очереди, но кто там кого убивал не видели. Как бы там ни было, а боевую задачу Прихватилов выполнил. Береговая батарея на острове Куйвасааре была уничтожена, а сам остров зачищен от противника и захвачен.

Пока Прихватилов со своими водолазами зачищал Куйвасааре, Александр Лебедев, Андрей Дубилов, Владимир Гуманенко и два отряда катеров, которые не высаживали водолазов-десантников, решали иную боевую задачу. Финские и немецкие торпедные катера попробовали атаковать, неожиданно выйдя встречным курсом от Свеаборга, в то время, как крейсер и лидеры были заняты обстрелом самой крепости, а эсминцы ПВО охраняли поврежденный линкор.

Финский «москитный флот» к началу новой большой войны выглядел весьма скромно. Финляндия не могла выделить достаточные средства для оснащения флота современными торпедными катерами, потому первые финские деревянные торпедники «Хуръя» («Hurja») и «Сису» («Sisu»), купленные у Италии еще в 1920-м и получившие бортовые номера MTV-1 и MTV-2, к 1941-му году представляли собой довольно обветшалые суденышки шестнадцати метров длинной и водоизмещением тринадцать тонн с экипажами по семь человек. Из вооружения имелись две торпеды калибром 450-мм в бугельных аппаратах и четыре глубинные бомбы, вместо которых могли при необходимости устанавливаться две морские мины. Пулемет винтовочного калибра не мог обеспечить сколько-нибудь серьезное противодействие вражеским боевым кораблям. Да и скорость этих катеров была очень низкой, всего 25 узлов.

В 1926-м году финны построили на верфи «Порвоо» («Porvoo») на основе того же итальянского проекта деревянный катер «Иску» («Isku»), получивший бортовой номер MTV-3. Размерами он не превышал «Хуръя» и «Сису», но имел уже два пулемета винтовочного калибра, а за счет применения двух более мощных бензиновых двигателей суммарной мощностью в 600 л. с., при идентичном торпедном вооружении, достигал скорости в 31 узел.

Развитием «москитных сил» Финляндии стала покупка у Великобритании двух 55-футовых катеров в 1928-м году и постройка по лицензии еще двух идентичных в 1929-м. При, примерно, тех же размерах, что и «Хуръя», за счет применения более мощной двигательной установки, они могли разгоняться до сорока узлов. Вооружение их тоже усилили, установив 20-мм автоматическую пушку вместо пулемета. Эти торпедные катера получили бортовые номера от четвертого до седьмого и вошли в состав флота с названиями «Суксы», что означало бубновый туз, «Винья», что означало туз треф, «Нуоли», что значило червовый туз и «Раджу» — туз пик. Должно быть, кто-то в руководстве финского ВМФ очень любил перекинуться в картишки. Как бы то ни было, но кроме этих семи ТКА, никаких других торпедных катеров в распоряжении финнов к лету 1941-го года не имелось.

Финские торпедные катера базировались неподалеку от Хельсинки и вышли навстречу советским торпедным катерам в сторону острова Куйвасаари. Но, финны прекрасно понимали, что их семь старых и не слишком скоростных катеров мало что могли сделать против одиннадцати туполевских «Г-5» и командирского «Д-3». И потому они вряд ли пустились в атаку, если бы их не поддержали немцы на «шнельботах», кинув в бой все свои четыре катера, которые в этот момент стояли возле Хельсинки. Таким образом, силы сторон сразу уравнялись. Вражеские катера представляли серьезную угрозу, в первую очередь, для неподвижных катеров третьего отряда с которых как раз шла высадка водолазов-десантников на Куйвасаари. И соединение под командованием Александра Лебедева немедленно выдвинулось наперерез.

Саша никогда раньше не командовал торпедными катерами, но из наставления по тактике помнил, что корабли огневой группы при ведении огня должны маневрировать в едином строю и, как правило, применялся строй «в кильватер». А, в процессе выполнения огневых задач, ударным группам, по мере подавления ими огневых средств противника, необходимо сокращать дистанцию для повышения эффективности стрельбы и добивания неприятеля. Этому наставлению он и решил последовать, дав команду выстроить каждый из отрядов в отдельную кильватерную колонну.

Враги выскочили из-за острова Валлисааре и тоже шли навстречу двумя отрядами, построенными в две кильватерные колонны, расходясь для атаки. Семь финских катеров сближались со вторым катерным отрядом, которым командовал старший лейтенант Владимир Гуманенко, а четыре «шнельбота» пошли против первого отряда, возглавляемого катером «Д-3», на котором находился Лебедев в компании каплея Андрея Дубилова. Расстояния между отрядами составляли два десятка кабельтовых. Отряд Гуманенко обошел Куйвасаари с востока, а отряд Дубилова обогнул островок с запада.

Если у финских катерников имелось численное преимущество в один старый деревянный тихоходный катер над отрядом Гуманенко, то немцы в количественном отношении уступали первому отряду, имея четыре катера против шести. Но только каждый стотонный «шнельбот» был гораздо крупнее даже «Д-3», самого большого из катеров советского соединения. Впрочем, тот, кто имел большие размеры, в этом бою на спокойной воде представлял собой и более заметную мишень.

Едва завидев неприятеля, Лебедев дал указание по радио катерам третьего отряда, которые выгружали водолазов на Куйвасаари, готовиться применить ракетное оружие по вражеским катерам в случае, если они прорвутся к острову. На встречных курсах, разбрасывая фонтаны брызг, маленькие кораблики стремительно сближались. Бой обещал быть скоротечным. Командирский катер увеличил ход до самого полного и летел на форсаже в фонтанах пены. Но, молчаливый каплей Дубилов выглядел хладнокровным и собранным, крепко сжимая штурвал. Его команда стояла по местам у машин и оружия, готовая умереть, если потребуется за Сталина, маленький портрет которого висел в рубке.

Командирский торпедный катер шел в реве моторов, словно самолет, вставая на дыбы в вихре пены, а водная гладь летела навстречу, кидая в плексигласовые окошки маленькой ходовой рубки не только брызги, но и пули. Потому что немецкие катера открыли огонь с пятнадцати кабельтовых, и первые попадания не заставили себя ждать. К тому же, боцман мельтешил перед носом у командиров, тоже стреляя в ответ по противнику из пушки, закрепленной на носовой турели.

«Шнельботы» совсем не были быстроходнее, но, кроме того, что они выглядели значительно длиннее, чем советские катера, немецкие ТКА имели на вооружении, помимо двух пулеметов винтовочного калибра, по двадцатимиллиметровой автоматической пушке. Правда, огонь четырех пушек и восьми пулеметов немецкого отряда катерников, как и огонь 20-мм пушки и ДШК с «Д-3», и пяти ДШК с катеров «Г-5» первого отряда, при больших скоростях мало что значил и не давал немедленной победы, несмотря, даже, на попадания, которые получались у обеих сторон. Они дырявили обшивку друг другу, но, пока что не попадали в жизненно важные узлы оборудования.

У немецких катеров торпеды выпускались из аппаратов по курсу. Потому советским катерам нужно было четко маневрировать, чтобы не попасть под возможный торпедный залп. Вообще-то торпеды предназначались для стрельбы по крупным плавающим целям. Против торпедных катеров их, обычно, не применяли. Но, как известно, лучшая атака всегда совершается неожиданно, когда ее меньше всего ожидает противник. Потому Лебедев, который руководил боем, приказал дать торпедный залп по «шнельботам» на сходящихся под шестьдесят градусов курсах и сразу уходить влево, резким поворотом «все вдруг».

Устройства ввода глубины на торпедах торпедисты установили на минимум и дали залп менее, чем с семи кабельтовых. Немцы удивились и тоже произвели ответный торпедный залп, только немного запоздали, потому что советские катера уже успели не только выпустить свои торпеды по противнику, но и отвернуть с курса немцев и их торпед. Да и осадка у «шнельботов» была побольше. Если у гораздо более легких «Д-3» и «Г-5» она едва ли дотягивала до метра, то у немецких торпедных катеров осадка доходила до полутора метров. Наверное, потому торпеды немцев прошли мимо, а одна из торпед первого отряда советских катерников подняла на воздух второй «шнельбот», идущий за головным, который наскочил на торпеду и исчез в облаке разрыва, мгновенно разлетевшись в щепки.

Враги проскочили мимо, но сближение с катерами противника не прошло даром. В этот момент «Д-3» сразу попал под огонь немцев. В его рубку угодили одновременно несколько очередей. И одна из них убила радиста, совсем молодого паренька. Кровь из его пробитой шеи брызнула по всей рубке, испачкав приборы. Но, рация пока работала. И Александр Лебедев приказал пяти скоростным «Г-5» первого отряда преследовать три оставшихся немецких катера, которые прорывались к Куйвасааре, параллельным курсом. Не давая противнику подходить к острову. При этом, огонь всего отряда Лебедев распорядился сосредоточить по головному катеру противника.

Как выяснилось, боцман суетился перед рубкой не зря, он стрелял из двадцатимиллиметровой авиационной пушки «ШВАК», точно такой же, как на штурмовике Ил-2, только с удлиненным стволом, установленной ради эксперимента на катер «Д-3» впереди рубки, совсем неплохо. Во всяком случае, при сближении боцману удалось подавить стрельбу вражеского катера, убив или ранив немецких стрелков на головном «шнельботе». К тому же, он, похоже, попал и в рулевого, потому что немецкий командирский кораблик резко вильнул в сторону и неожиданно начал описывать циркуляцию. И остальные два немецких катера, идущие за головным в кильватер, были вынуждены нарушить строй и сбавить скорость. Но, если катер, идущий за первым, проскочил вперед, то замыкающий «шнельбот» сходу врезался в головной на циркуляции, не успев вовремя отвернуть и протаранив его. В этот момент на каком-то из этих двух катеров сдетонировали запасные торпеды. И, после мощного взрыва, от отряда из четырех «шнельботов» остался только один.

Но и два туполевских катера, простреленные ниже ватерлинии огнем немецких автоматических пушек, тоже уже тонули. Лебедев приказал еще одному из катеров, простреленный двигатель которого уже не выдавал полную скорость, остаться и эвакуировать экипажи двух тонущих катеров на Куйвасаари. А еще два туполевских катера и «Д-3», уже простреленный во многих местах, но все еще не получивший никаких критических повреждений, продолжили преследование противника.

Последний немецкий катер все еще пытался оторваться и уже выходил к Куйвасаари, когда навстречу ему со стороны острова вылетели еще два «Г-5» из третьего отряда, вооруженные ракетами. Но, немцы про ракеты на катерах ничего не знали, начав сближение, в надежде прострелить дюралевые корпуса советских катеров из своей автоматической пушки ниже ватерлинии, чтобы отправить их на дно. Потому «шнельбот» сблизился слишком сильно для того, чтобы катерники старшего лейтенанта Сергея Градусова могли бы промазать. С расстояния меньше трех кабельтовых они запустили ракеты. Экспериментальные «РД-2», действительно, вращались в полете и оказались довольно точными. Через мгновение огненный шар накрыл последний немецкий торпедный катер. «Шнельбот» вспыхнул и взорвался. И никто из моряков кригсмарине даже не успел выскочить с него в воду. Экипаж погиб в полном составе.

У второго отряда, которым командовал старший лейтенант Владимир Гуманенко, бой с финнами шел по-другому. Финские катерки выглядели никак не больше советских. Да и осадка их была гораздо меньшей, чем у «шнельботов». Потому атаковать их торпедами Гуманенко даже не собирался. Он решил использовать преимущество в скорости, маневрируя и не давая финнам прицельно стрелять. И маневрировать получалось хорошо, а вот точно стрелять, при этом, не удавалось. Впрочем, финны тоже стреляли не прицельно. Хотя против шести ДШК, установленных на катерах советского отряда, у них имелись четыре пулемета на трех стареньких катерах и четыре 20-мм автоматических пушки на четырех более новых катерах «карточной серии».

Финские моряки делали все возможное. Они даже произвели залп торпедами, которые, впрочем, прошли мимо советских катеров. Но, финские моряки мало что могли противопоставить высокой скорости туполевских изделий. «Г-5» кружились вокруг, стреляя из ДШК по небольшим деревянным скорлупкам до тех пор, пока «Хуръя» не загорелся. «Сису» начал медленно погружаться, потому что его корпус оказался прострелен ниже ватерлинии. А на «Иску» удалось перестрелять весь экипаж.

Четыре оставшихся финских катера «карточной серии» в сгустившихся сумерках пытались прорваться к Куйвасаари. Но, советские катерники не давали противнику подойти к острову, постоянно преследуя и обстреливая. Финны огрызались из своих пушек. В пылу боя катерники обеих сторон не замечали ни пробоины, ни даже собственные раны. Когда один из «Г-5» начал тонуть, Гуманенко приказал таранить оставшиеся вражеские катера. Он принял такое решение, исходя из того, что на двух из пяти катеров его отряда заклинили крупнокалиберные пулеметы, а на других трех финны уже вывели из строя своей стрельбой половину экипажа. Потому первым на таран пошел он сам, протаранив головной финский катер «Раджу». Его примеру последовали еще два экипажа, протаранив «Нуоли» и «Суксы». Увидев, что советские моряки не остановятся ни перед чем, оставшаяся «Винья» застопорила машины и сдалась на траверзе Куйвасаари, тем более, что пушку этого торпедного катера заклинило от перегрева. Сам Владимир Гуманенко не погиб. При столкновении катеров его выбросило в воду, откуда старшего лейтенанта вскоре вытащили краснофлотцы. Два катера из его отряда остались в строю.

Когда бой уже закончился, Александр Лебедев внезапно заметил, как побледнел капитан-лейтенант Дубилов. Он все еще вел катер, вцепившись в штурвал, но ему явно становилось как-то нехорошо. Лебедев обратился к нему, приказав стопорить машины, но он, как будто, не слышал. Тогда Александр случайно посмотрел вниз и увидел там, под ногами каплея кровавую лужу. Быстро выяснилось, что одна из пулеметных пуль попала в каплея, но в угаре боя этого никто не заметил. И Андрей Дубилов держал штурвал до последнего. Старшина, который все это время стоял слева от своего командира, управляя акселераторами газа, помог положить Дубилова на пол рубки и снять с него кожаную катерную куртку. Приподняв на нем белье, Александр и старшина увидели входное отверстие от пули в районе желудка. Они попробовали его перевязать, используя индивидуальные пакеты. Но, он неожиданно пришел в себя и пробормотал:

— Не надо. Я умираю уже. Прости, Саша. Я думал, что ты ничего не понимаешь в нашем деле. Думал, что ты папенькин сынок и не понимаешь ничерта в катерах. Считал, что зря тебя к нам назначили. Потому не хотел с тобой говорить. Но, я в этом бою все увидел и понял… Что не зря…

Недоговорив, капитан-лейтенант умер. Глаза его остановились и больше не двигались, а дыхание прекратилось. Сам Александр в этот момент внезапно заметил, что тоже был весь в крови. Но Лебедеву повезло, его даже не ранило. Только его белая летняя форма, в которой он прибыл на торпедный катер из штаба флота, оказалась безнадежно испорченной, потому что кровь убитого радиста забрызгала весь белый китель и фуражку. Теперь в ходовой рубке командирского катера находились два мертвеца. Радист с перебитой шеей полулежал возле комингса, а командир катера распростерся посередине.

Как выяснилось чуть позже, погиб еще и моторист, когда снаряд, выпущенный из немецкой 20-мм пушки влетел в машинное отделение, а всего катер «Д-3» получил почти двести пробоин, но сохранил мореходность. Потери соединения в ходе боя с вражескими торпедными катерами оказались немаленькими. Первый отряд особого дивизиона потерял два катера, а второй лишился четырех. Треть личного состава экипажей оказалась раненой, а почти четверть погибла. Но, тем не менее, это, конечно, была уверенная победа. Вражеские торпедные катера высадке водолазов-десантников на Куйвасааре помешать так и не смогли.

Мощнейший взрыв, разрушивший двенадцатидюймовую бронебашенную батарею, стал своеобразным финальным аккордом боя за остров Куйвасаари. Башня взлетела на воздух как раз в тот момент, когда бой с вражескими торпедными катерами только-только закончился. Связавшись с оставшимися в строю катерами и с водолазами, Александр Лебедев подробно выяснил обстановку. После чего доложил начальнику корабельной группы десанта, контр-адмиралу Валентину Петровичу Дрозду, который находился на крейсере «Максим Горький», шифровкой о том, что финская береговая батарея уничтожена, остров Куйвасаари занят взводом водолазов-десантников, атака вражеских торпедных катеров отбита, а сами катера противника уничтожены. Перечислил Александр и немалые потери собственного дивизиона. Через несколько минут контр-адмирал прислал короткий ответ шифрограммой: «Ваши действия одобряю. Переходите ко второму этапу». Расслабляться и праздновать победу время еще не пришло. Десантная операция «Морж» продолжалась. И соединению под командованием Александра Лебедева предстояло реализовать следующую часть плана.

На командирском торпедном катере «Д-3» спешно заколотили пробоины, угрожающие затоплением, деревянными пробками, а трупы каплея и радиста из ходовой рубки отнесли вниз. В данный момент не было времени даже для того, чтобы оказать героям почести, достойно похоронив. График десантной операции требовал продолжать движение. За «Д-3» дальше на север от Куйвасаари в первом отряде последовали четыре катера с оставшимся боезапасом в одну торпеду, и еще шесть катеров оставались в третьем отряде с водолазами на борту и нерастраченными ракетами. Они шли отдельной кильватерной колонной. Второй отряд дивизиона после боя, фактически, существовать перестал. А два оставшихся катера из его состава заняли место в первом отряде. Один из туполевских катеров первого отряда, потерявший ход из-за вражеских попаданий в двигатели, но в остальном поврежденный не сильно, Лебедев оставил для патрулирования возле Куйвасаари.

Следующим объектом, который предписывалось нейтрализовать передовой группе, являлась финская крепость Суоменлинна, которая до 1918-го года звалась Свеаборгом на шведский манер или Виапори на финском, потому что укрепления построили шведы в восемнадцатом веке. В 1809-м году по Фридрихсгамскому мирному договору Финляндия вошла в состав Российской Империи. И во второй половине девятнадцатого века, а также в начале века двадцатого, укрепляли и реконструировали фортификационные сооружения, прикрывающие Гельсингфорс, уже русские военные строители, которые, фактически, отстроили крепость Свеаборг заново, вооружили ее и придали до 1918-го года тот самый вид, который имелся у ее оборонительных сооружений и в 1941-м году. Над крепостью на бывшем Комендантском острове до сих пор торчала бывшая православная церковь русского гарнизона, построенная в 1854-м году.

Форты этой крепости, располагались на скалистых островах, называемых «Волчьими шхерами», прикрывая ближние подступы к столице Финляндии с моря. Острова Сусисаари (бывший Инженерный), Ланси-Мустасаари (бывший Стрелковый), Исо-Мустасаари (бывший Комендантский), Пику-Мустасаари (бывший Госпитальный) и Кустанмиекка (бывший Артиллерийский) соединялись косами и мостиками, создавая крепостную цитадель из пяти укрепленных островов. А Харакка (бывший Николаевский), Лонна (бывший Договорный) и Саркяя (бывший Ключевой) располагались отдельно, уже на ближней к берегу линии. К востоку находились Васекасаари (бывший Опасный) и Сантахамина (бывший Лагерный)

Остров Валлисаари (бывший Александровский) и примыкающий к нему Кюнинкансаари (бывший Михайловский), расположенные южнее островов крепостной цитадели, тоже входили в позицию крепости. На Валлисаари находились пороховые и снарядные склады, а также батареи старых орудий, изготовленных еще в девятнадцатом столетии. Но, использовать остров к началу новой войны было затруднительно, потому что в июле 1937-го года на Валлисаари на территории завода боеприпасов Куолеманлааксо («Долина смерти») произошел мощный взрыв. В результате не только погибли люди, но и тысячи снарядов разлетелись по острову. А финские военные власти не располагали квалифицированными саперами, чтобы их обезвреживать. Да и просто боялись, что саперы могут погибнуть. Потому территория острова к 1941-му году оставалась как бы самозаминированной и заброшенной, кроме трех батарей со старыми русскими пушками, охраняющими узкий пролив Густав-Сверт.

В центре крепости располагался остров Сусисаари с бастионами и зданием таможни. С юга к нему примыкал Кустанмиекка, охраняя самыми мощными крепостными бастионами главный фарватер, ведущий с юга в порт столицы Финляндии через пролив Густав-Сверт. Эти два островка, сердце цитадели, огораживал оборонительный вал, внутри и наверху которого находились капониры и казематы с орудиями, нацеленными на фарватер с севера на юг, в то время, как батареи на Валлисаари, находящиеся на противоположной стороне пролива, смотрели с юга на север.

Впрочем, бомбардировка и продолжающийся обстрел с крейсера и лидеров, заметно приблизившихся к Свеаборгу после подавления батареи на Куйвасаари, делали свое дело. Все старые орудия крепости, расположение которых было хорошо известно в штабе КБФ, подверглись массированному обстрелу корабельной артиллерии. Потому старые крепостные орудия, находящиеся в открытых капонирах и поврежденные в той или иной степени разрывами корабельных снарядов, уже вышли из строя, а их прислуга вынужденно пряталась в казематах, где еще оставались уцелевшие пушки.

Крепость затачивалась на оборону главного и достаточно глубоководного фарватера, проходящего по проливу Густав-Сверт между островами Кустанмиекка и Валлисаари. Но, Лебедев и не собирался прорываться через узкий пролив, ведущий в гавани главного порта Хельсинки. Планом десанта предусматривалось высадить десантников с плоскодонных барж через прибрежные мели на юг города, прямо на пляж Святой Бригитты, расположенный возле набережной Эйранранта. А торпедные катера тоже прекрасно могли действовать на мелководье. Потому главной боевой задачей для диверсантов-водолазов было взорвать казематы орудий, направленных со стороны Свеаборга в сторону предполагаемого места высадки. Из крепостных казематов сектора обстрела были ограниченными, и потому торпедные катера проскочили их без потерь. Поставив дымовую завесу, они начали высадку боевых водолазов в трех кабельтовых от крепости, с ее западного фаса.

Старший лейтенант Прихватилов на этот раз вел своих людей сам. Несмотря на то, что один взвод водолазной роты оставили на Куйвасаари для контроля этого островка, сил в распоряжении Прихватилова имелось еще предостаточно. Его люди прошли по дну и в наступившей уже темноте без помех вышли на берег в северной части Сусисаари, сразу же оказавшись во вражеской крепости.

К тому моменту крейсер и лидеры продолжали бить по южному форту. Снаряды ложились в районе Королевских ворот. И финнам казалось, что русские корабли вот-вот собираются прорываться по главному фарватеру. Они делали все, что могли, спешно минируя узкий пролив с оставшихся в их распоряжении миноносцев и сторожевиков. Впрочем, это только заперло остатки финского флота в столичной бухте.

Защитники крепости никак не предполагали, что под покровом темноты, да еще и прикрытые дымовой завесой, боевые водолазы Краснознаменного Балтийского флота уже не только опустились на дно возле крепости, но и, пройдя под водой, вышли на берег в тылу крепостных бастионов, там, где разрывами авиабомб и корабельных снарядов уже было уничтожено все, что представляло опасность для высадки. Уцелевшие защитники крепости в это время сидели по казематам, пытаясь стрелять в ответ из старых орудий по советским кораблям и, ожидаемо, никуда не попадая, потому что те находились на слишком большом расстоянии от крепости, вне зоны прицельного огня ее старой артиллерии.

Все прожектора в крепости тоже пострадали от бомбежки и обстрела, а потому высветить приготовления водолазов на берегу было просто нечем. Под покровом темноты водолазы-диверсанты расползались по крепости. И финны очень удивились, когда через какое-то время начались взрывы уцелевших дальномерно-наблюдательных башенок и казематных амбразур, возле которых водолазы заложили взрывчатку. Не знали они и того, что напротив всех выходов из казематов водолазы установили по несколько ручных пулеметов. Потому, когда контуженные взрывами, они пытались выбираться на поверхность из своих бетонных катакомб, то сразу попадали под пулеметный огонь.

Как только водолазы начали действовать внутри крепости, Лебедев доложил контр-адмиралу Дрозду об успешной высадке водолазной роты Прихватилова, и крейсер с лидерами перенесли огонь на непосредственное место предстоящей высадки основных сил десанта, пытаясь заранее подавить все береговые средства противодействия. Сигнал к началу движения десантных барж контр-адмирал дал сразу же после того, как Лебедев доложил о взятии острова Куйвасаари. И теперь в темноте под конвоем «морских охотников», двадцати катеров МО-4, десять плоскодонных самоходных барж специальной постройки, наполненных сотней морских пехотинцев первой волны десанта каждая, подходили к Хельсинки с юга.

МО-4 представляли собой малые артиллерийские кораблики с корпусами из многослойной сосновой фанеры, среди краснофлотцев называемые «мошками». До войны эти катера несли службу по охране границ в составе морской пограничной охраны НКВД, а в военное время использовались в составе флота. Их применяли для патрулирования, а также для борьбы с подлодками противника. Но, имея малую осадку, подходили они и в качестве катеров десанта. Эти катера имели размеры немного побольше, чем советские торпедные, и обладали лучшей мореходностью. При длине почти 27 метров и осадке в полтора, их водоизмещение составляло 55 тонн. Три бензиновых двигателя «ГАМ-34» обеспечивали мощность в две с половиной тысячи лошадиных сил, позволяя набирать скорость в двадцать семь узлов. Причем, дальность плавания экономичным ходом при шестнадцати узлах составляла до восьмисот морских миль. Экипаж состоял из шестнадцати человек, а на вооружении имелись два 45-мм орудия «21-К» и два пулемета ДШК. Для борьбы с субмаринами имелся шумопеленгатор и два бомбосбрасывателя с боекомплектом по двенадцать глубинных бомб на каждый. В бортовой боекомплект входили и две морские мины «КБ-3». И в тот вечер на каждой «мошке» разместились еще по два десятка морпехов.

Пока они подходили к берегу, была отдана команда, и воздушные десантники вылетели с аэродромов возле Таллина на старых транспортных самолетах «ТБ-3». Несмотря на то, что эти самолеты уже сняли с вооружения с 1939-го года в качестве бомбардировщиков, как транспортные они все еще применялись. Машины конструкции Туполева считались довольно надежными и обладали хорошей живучестью под вражеским огнем.

Самолеты этой модели с размахом крыльев почти в сорок метров были большими и медлительными, их максимальная скорость не дотягивала и до двухсот километров в час. Но, «ТБ-3» имелось много. Для транспортировки воздушных десантников эти тихоходные самолеты с гофрированной алюминиевой обшивкой вполне годились, потому что каждый такой большой четырехмоторный самолет мог нести нагрузку до пяти тонн или тридцать пять десантников со всем вооружением и оснащением. Сто пятьдесят туполевских самолетов, выделенных Ставкой для проведения десантной операции, должны были обеспечить высадку на Хельсинки десяти тысяч парашютистов за два раза. И первая волна самолетов с воздушными десантниками подходила с юга в то время, когда водолазы-диверсанты взрывали укрепления крепости Свеаборг, а баржи и катера с морскими пехотинцами шли к берегу.

Чтобы наверняка избежать поражения самолетов с воздушным десантом зенитным огнем финнов, перед транспортниками летела еще одна волна воздушной атаки, осуществляемая все теми же штурмовиками «Ил-2» и бомбардировщиками «ДБ-3» при поддержке «ишачков». И все, что еще стреляло из Хельсинки по небу, было атаковано вновь во второй раз за вечер. Заодно самолеты проутюжили бомбовыми ударами и другие объекты обороны. От разведки Балтфлота было известно, что вокруг финской столицы располагается линия укреплений. Туда на этот раз и падала основная часть бомб, чтобы ничего не помешало советским десантникам оседлать все дороги, ведущие в город.

Уже наступила ночь, когда Прихватилов по радио доложил, что гарнизон, защищающий цитадель крепости Свеаборг сдался. К этому моменту вторая волна самолетов отбомбилась по городу, и при свете многочисленных пожаров, возникших на берегу, морские пехотинцы начали сходить с барж на пляж Святой Бригитты. Оставшиеся немногочисленные огневые средства противника успешно подавлялись запуском ракет с катеров. Причем, на десантных баржах тоже стояли подобные пусковые установки. И от ракетных залпов с моря пожары в городе разгорались еще больше. С берега, конечно, продолжали стрелять, но, под огнем торпедных катеров, двадцати «мошек», двух лидеров и крейсера сопротивление постепенно дробилось, все больше приобретая очаговый характер.

Через четверть часа после второго авиаудара со стороны моря в небе вновь загудели сотни моторов. Самолеты «ТБ-3» оснащались четырьмя двигателями «АМ-34», мощностью в семьсот пятьдесят лошадиных сил каждый. А полторы сотни самолетов, идущих на высоте чуть более километра, одновременно гудели шестью сотнями таких моторов. Отчего казалось, что все небо дрожит.

После двух массированных атак советских штурмовиков и бомбардировщиков, в Хельсинки не должно было оставаться исправной зенитной артиллерии. Но, несколько пушек еще, все же, стреляли. И разрывы их снарядов повреждали некоторые самолеты. Загорелся сначала один борт, потом другой, а третий просто сразу взорвался и упал на город. Только это не имело уже решающего значения, потому что сотни советских парашютистов уже спускались на окраины города. Они быстро отбрасывали парашюты, собирались во взводы и, действуя по плану операции, перерезали дороги вокруг города, атакуя весь транспорт, пытающийся проехать, и быстро создавая на дорогах опорные пункты. Также воздушные десантники захватили и финский столичный аэропорт.

Между тем, морские пехотинцы, заняв всю набережную Эйранранта, продвигались по улицам Телаккакату и Лайвуринкату в северном направлении. На перекрестках с Техтаанкату их встретили финские такни. Но, новые гранатометы системы Добрынина позволили быстро расправиться с ними и продолжить движение. После удачного уничтожения танков противника, морпехи еще увереннее продвигались вглубь финской столицы, вскоре заняв железнодорожный вокзал.

Многие дома после бомбежек лежали в руинах. Повсюду валялись трупы и что-то горело. Звучали взрывы и выстрелы. Жители финской столицы куда-то попрятались. Похоже, кто мог, тот уже сбежал из города, а остальные затаились в подвалах и иных подземных убежищах, куда спустились еще с момента первой бомбежки. К двум часам ночи на городских улицах еще сопротивлялись финские пехотинцы и полицейские, но, под натиском советских морпехов они быстро откатывались к кварталу правительственных зданий на Сенатской площади. Кроме Сената, на этой площади находились и многие другие важные правительственные учреждения: Банк Финляндии, почтовая дирекция, таможенный департамент и Национальный архив. На море тоже шел бой. Остатки финских ВМФ, базировавшиеся в Поркалла, пытались противостоять советскому десанту.

Финляндия не имела экономической возможности строить большой и сильный флот. Потому потери, уже понесенные ее ВМФ к моменту советской десантной операции против Хельсинки, были критичны. Рискнув ввязаться в начавшуюся битву сверхдержав на стороне Германии, финны в первые же дни этой новой войны с СССР потеряли все минные заградители и почти все тральщики, кроме одного, три подлодки из пяти, а теперь еще и все свои торпедные катера, не выдержавшие столкновения с особым дивизионом катеров под командованием Александра Лебедева.

Но, разумеется, самым тяжелым ударом для всего финского флота стала потеря двух броненосцев береговой обороны. И несчастливым для финнов вечером среды второго июля пресечь высадку советского морского десанта прямо на южный пляж финской столицы оказалось нечем. Конечно, финны, как всегда, делали все возможное, бросив в бой остатки своего военного флота. С опозданием, когда советские боевые водолазы уже взрывали казематы Свеаборга, а морские пехотинцы начинали высаживаться на пляже Святой Бригитты, оставшиеся финские военные корабли вышли из базы в Порккала, пытаясь атаковать морские силы, поддерживающие огнем советский десант.

Финским морякам еще очень повезло, что линкор «Октябрьская революция», после артиллерийской дуэли с береговой батареей на Куйвасаари, лишившись второй трубы, покинул позицию. И соединение эсминцев ПВО тоже ушло, сопровождая линкор на ремонт в Ленинград. Но и против нового советского крейсера и двух лидеров эсминцев тихоходные и слабо вооруженные кораблики, оставшиеся от военного флота Финляндии, мало что могли сделать. Тем не менее, финские моряки храбро выдвинулись из базы наперерез неприятелю.

Возглавлял соединение единственный уцелевший тральщик «Пуккио» («Pukkio») водоизмещением 162 тонны и длинной 27 метров. На нем стояли две пушки, 75 и 20 мм. Он шел самым полным ходом. Со скоростью десять узлов. За тральщиком ползли канонерские лодки «Хомеенмаа» (Homeenmaa) и «Уусимаа» («Uusimaa»), построенные для царского русского флота еще в 1917-м году, но, по причине революции в России, оставшиеся в Финляндии. Обе они имели по 52 метра в длину и водоизмещение в четыре сотни тонн. Каждая канонерка вооружалась двумя четырехдюймовыми орудиями главного калибра, двумя 40-мм пушками и тремя 20-мм автоматическими зенитками.

За канонерками в кильватерном строю шли четыре сторожевика: «Турсас», «Уиско», «Аура-1» и «Аура-2». Впрочем, ни настоящих эсминцев, ни полноценных сторожевиков у военно-морского флота Финляндии не имелось. Потому приходилось импровизировать, используя переоборудованные гражданские пароходы, буксиры или даже траулеры. Они имели небольшой тоннаж и развивали скорость не более двенадцати узлов. При этом на них, обычно, устанавливали одно трехдюймовое орудие главного калибра и 45-мм зенитку. «Турсас» и «Уиско» перед войной удили рыбу, будучи рыболовецкими траулерами. «Аура-1» представлял собой небольшой сорокаметровый ледокол, постройки 1908-го года, а «Аура-2» когда-то был маленьким каботажным пароходиком постройки 1884-го года и водоизмещением всего в 134 тонны.

Это было все, что командование финского ВМФ смогло кинуть в бой для защиты своей столицы. Потому что несколько финских сторожевиков и два немецких миноносца заперли сами себя в порту столицы, выставив мины на фарватере, надеясь таким образом защитить порт Хельсинки от вторжения советских кораблей. А две уцелевшие финские подлодки, еще несколько сторожевиков и военных катеров прятались в шхерах возле Турку. В районе Котки тоже что-то из маленьких военных корабликов еще оставалось, но это уже никак не влияло на расклад сил.

Едва заприметив вражескую эскадру, идущую с запада, наблюдатели на крейсере «Максим Горький» немедленно доложили контр-адмиралу Дрозду. И корабельное соединение, выстроившись в кильватер, выдвинулось для отражения атаки. Но, крейсер и лидеры не спешили развивать высокую скорость. Валентин Петрович Дрозд понимал, что враги, скорее всего, задумали выманить советские корабли под огонь своей двенадцатидюймовой береговой батареи, расположенной на острове Макилуото и идентичной той, которую с таким трудом удалось подавить на Куйвасаари. Потому, вместо того, чтобы стремительно двигаться вперед, советские корабли неспешно маневрировали на траверзе того же Куйвасаари, оставаясь вне зоны досягаемости тяжелых береговых орудий. Контр-адмирал приказал открыть огонь по противнику с сотни кабельтовых, перерезая огневым воздействием курс вражеского соединения и не давая ему близко подходить к акватории финской столицы, где в это время продолжалась высадка десанта.

Сначала от огня крейсера и лидеров загорелась одна из канонерок. Потом какой-то снаряд угодил в пороховой погреб другой, и она взорвалась. Затем под огонь попал тральщик и вскоре затонул. А четыре сторожевика попытались повернуть обратно в Порккала, но уйти из-под огня так и не смогли. Два из них выбросились на прибрежные мели, а еще два затонули. Так что поход остатков финского флота, запоздало предпринятый для спасения столицы Финляндии, закончился неудачно. А «Максим Горький», «Минск» и «Ленинград», успешно предотвратив вражескую попытку прорыва, снова вернулись к подавлению очагов сопротивления, еще остающихся на территории Хельсинки.

Подойдя к сдавшейся крепости Свеаборг, где уже успела хорошо похозяйничать водолазная рота старшего лейтенанта Прихватилова, взорвав все оставшиеся орудия и согнав всех уцелевших финнов в здание церкви, лидеры и крейсер открыли огонь по стоящим в порту вражеским кораблям. Причем, по кораблям, застрявшим в главной гавани финской столицы, уже стреляли и морские пехотинцы с берега прямой наводкой из своих штурмовых 45-мм пушек. Сопротивление оказывали только два немецких девяностометровых тысячетонных миноносца, вооруженных 105-мм орудиями и 20-мм зенитками. Но, после обстрела с советских боевых кораблей, они тоже быстро затонули.

Таким образом, сопротивление и в порту удалось подавить. Но, чтобы начать разминировать гавань, дожидались подхода тральщиков, которые тоже вышли из Таллина с подкреплением для десанта. А пока морские пехотинцы зачищали портовые сооружения и городские районы от неприятеля, который все еще не хотел сдаваться и отстреливался. Так что бой на улицах финской столицы продолжался всю ночь.

Особенно интенсивной перестрелка была в районе Эспланады. За мосты через залив Кайсаниеменлахти тоже бой вышел жестоким, потому что там оказались не только танки противника, но и полевые орудия. Эту преграду даже не стали брать в лоб. А просто обошли водоем Тееленлахти вокруг, чтобы ударить с тыла. Тут с противоположной стороны подоспели и парашютисты, заставив противника сдаться и на этом участке.

Нелегко шел бой и на западе города, в районе кладбища, где сражались финские пехотинцы. А в районе порта оборону довольно долго держал морской батальон. Но и там удалось победить. Весь север города захватили воздушные десантники. Но только к утру совместно с морскими пехотинцами они взяли комплекс зданий Сенатской площади. А еще воздушные десантники плотно заблокировали все пути, ведущие, как в город, так и из него. Вскоре после рассвета сопротивление в столице Финляндии стало угасать. А к половине восьмого и вовсе прекратилось.

После этого городские улицы тщательно прочесывались отрядами НКВД, высаженными со второй волной десанта подошедшими тральщиками. По всему городу искали уцелевших финских военнослужащих, полицейских и чиновников. Их брали в плен и уже начинали сгонять во временный лагерь под открытым небом, устроенный на городском стадионе, чтобы потом провести фильтрационные мероприятия.

Большая часть финского правительства тоже оказалась арестованной. В том числе, арестовали президента Финляндии Ристо Рюти и премьер-министра Йохана Рангелла, которые не покинули свою столицу до последнего. А вот главнокомандующего фельдмаршала Густава Маннергейма арестовать так и не получилось. Люди из НКВД искали его везде, но, похоже, хитрому старому вояке удалось вовремя ускользнуть из Хельсинки. Как бы там ни было, а десантная операция «Морж» завершилась удачно. Город силы десанта сумели взять и очистить от противника. От залива Лааялахти на западе и до залива Вантаа на востоке советскими десантниками был установлен полный контроль. При этом, общие боевые потери участников десанта не превышали тысячи убитыми и ранеными.

Утро третьего июля Александр Лебедев встретил в виду финской столицы, на рейде. Он смотрел в бинокль на город и видел, что на набережных уже развевались красные флаги. Ночной бой закончился. После разрывов бомб, грохота пушек, пулеметных очередей, выстрелов и взрывов, наступила долгожданная тишина, и жители начинали потихоньку выбираться из своих убежищ. Вообще-то финнам было не привыкать к власти русских. До 1918-го года вся их страна являлась частью Российской Империи, и многие обитатели бывшего Гельсингфорса еще даже не совсем забыли русский язык.

После боя командирский катер «Д-3» все-таки протекал и требовал ремонта. Но, трюмная помпа пока справлялась с забортной водой. На рейде стояли и другие катера, а подальше от берега возвышались силуэты крейсера и двух лидеров. В восемь утра по радио Саша получил приказ ошвартоваться в западной гавани Хельсинки. Оказалось, что на торпедные катера соединения нужно было погрузить тяжелых раненых, чтобы быстро эвакуировать их обратно в Таллин. А водолазной роте Прихватилова предписывалось пока оставаться в Хельсинки, потому что планировался подъем вражеских кораблей, затопленных в порту во время боя.

Таким образом, приказом из штаба флота особое диверсионно-десантное соединение, созданное в рамках операции «Морж», пока расформировывалось. На пирсе уже ждали санитары с носилками, а в финских грузовиках с тентами, уже успешно где-то реквизированных, лежали раненые. Их погрузили по три-четыре на катер. И все они поместились. Тяжелых на этот раз оказалось не настолько много. В состоявшемся сражении за город больше было убитых, чем раненых, потому что финские снайперы, которые отстреливались до последнего, целились по головам.

Пока раненых грузили на катера, Саша поймал по радио сообщение из Москвы о том, что столица Финляндии взята советскими войсками, а финское правительство капитулировало. И только тут он почувствовал, насколько же вымотался за эту ночь. Он не смог поспать ни минуты. Впрочем, в азарте боя ему этого и не хотелось. Но после сражения тяжелая усталость навалилась на него. Александр Лебедев понимал, что вполне мог бы погибнуть в этой битве, как погибли каплей Дубилов и молодой радист, которые находились рядом с ним, стояли плечом к плечу на боевом посту в ходовой рубке катера. А в машинном отделении погиб один из мотористов. Так что, помимо раненых десантников, они везли в Таллин и геройски погибших краснофлотцев.

Сам катер оказался простреленным насквозь автоматическими пушками и пулеметами немецких «шнельботов». Но его деревянный корпус, наспех подлатанный пробками, сохранял мореходность. По спокойной воде обратно «Д-3» должен был дойти без помех. Тем более, что нос, который пострадал больше всего, на скорости приподнимется из воды, а в корме отверстий почти не наблюдалось, во всяком случае, ниже ватерлинии их не обнаружилось.

Но, как только торпедные катера покинули Хельсинки, погода начала портиться. Обратно шли тяжело и сурово. Сначала подул ветер, а следом за ним на небе появились плотные серые облака, идущие с запада. Вскоре небо заволокло и черными тучами, а воды Балтики преподнесли сюрприз в виде небольшого шторма. Чтобы не зарываться в волны, катера вынужденно снижали скорость.

Командирский катер резал форштевнем волну за волной, скрепя и подпрыгивая. Деревянные пробки, забитые в простреленные места, начинали давать течь. Море кидало маленький израненный кораблик, словно скорлупку. К тому же, началась гроза. Пошел сильный дождь, а молнии заметались по небу в раскатах грома. Единственное, что радовало Сашу в этой ситуации, так это почти полная невозможность быть обнаруженными вражеской авиацией.

После гибели капитана-лейтенанта Александр Лебедев принял командование оставшимися катерами. И теперь он сам стоял у штурвала на том самом месте, где совсем недавно очередь, выпущенная из немецкого пулемета, убила Дубилова. Все, вроде бы, было задраено, но вода все-равно проникала в ходовую рубку через отверстия, проделанные в ней пулями. Сквозь пробитые плексигласовые окошки брызги летели прямо в лицо. Палуба буквально плясала под ногами. И при этом Саша должен был сам прокладывать курс, ведь штурмана на маленьком катере не имелось.

Но, Лебедев справился. Катера прорвались сквозь грозовой фронт и вышли на более спокойную воду уже у самого Таллина. Им повезло, что гроза оказалась быстротечной. Когда пришвартовались, то солнце снова выглянуло, высветив над морем красивую разноцветную дугу яркой радуги. А еще через четверть часа тучи улетели, и летнее небо вновь сделалось ясным, словно и не было никогда никакой грозы.

Александр не успел даже переодеться. Он выбрался на пирс все в той же летней форме, забрызганной кровью, да еще и мокрой насквозь. Его мутило от пережитого, рана на груди разболелась, голова тоже трещала, наверное, от того, что он больше суток не спал. А еще он ничего и не ел. Впрочем, он понимал, что не один такой, что все люди на катерах не спали и не ели, отдав все силы в этом походе. А тем лежачим тяжелораненым, которых они привезли в Таллин, преодолев по пути грозу, было, конечно же, еще хуже.

В порту Таллина тоже царила суета, грузились транспорты, отправляющиеся для поддержки десантников в Хельсинки. Ведь снабжение десантировавшейся группировки шло именно отсюда, из столицы Эстонии. Лебедев получил по радио указания ждать на пирсе санитарные машины. А пока его подчиненные своими силами выносили с катеров носилки и ставили их на пирс в ряд. Неожиданно кто-то тронул его за плечо и сказал:

— А здорово мы их все-таки раскатали!

Александр обернулся. Перед ним стоял катерник с одного из туполевских торпедных катеров. Он был в танковом шлеме, в больших летных очках и в кожаной куртке. И все равно с него капала вода. Катерник представился:

— Старший лейтенант Владимир Поликарпович Гуманенко.

Они пожали друг другу руки. Перед Александром стоял настоящий герой, который совершил катерный таран, да к тому же, каким-то чудом не пострадал при этом. Вот это подвиг, так подвиг! И не он один такой, ведь вслед за командиром на таран финских катеров пошли и другие экипажи из его отряда. Жаль только, что они все погибли. А вот этому старлею повезло просто упасть в воду. Наверное, он такой везучий. Лебедев вспомнил, что он, вроде бы, и в тот раз благополучно пережил всю эту войну.

Глядя на Гуманенко, Александр подумал, что существуют же такие необычные люди, которым удача благоволит. Например, вот этот катерник. Или же подводник Маринеско. Да много кто еще. Просто бывает иногда так, что удача на твоей стороне, что ты попадешь во врага в бою, а он промажет. А бывает так, что пули пролетают в паре сантиметров, но не причиняют вреда. Вот, как в недавнем бою, когда капитана-лейтенанта рядом с ним убило, да и радист погиб, а ни Александр, ни старшина не пострадали. И почему бы тогда не быть такому явлению, как военная удача, Фортуна, которая, как говорят, переменчива? А вдруг она действительно живет по каким-то собственным законам, словно погода и природа? А что если она выбирает чью-нибудь сторону не просто так? И, если, например, в прошлый раз она была в этой войне на стороне Германии, то почему бы на этот раз ей не переметнуться на сторону Советского Союза?

К тому моменту, когда санитарные машины въехали на территорию порта, катерники уже самостоятельно выгрузили носилки с эвакуированными тяжелоранеными со своих катеров на пирс. К этим раненым, в ожидании санитарного транспорта, по распоряжению Лебедева, присоединились и краснофлотцы, получившие ранения во время похода. Тем, кому повезло больше, кто остался цел и невредим, пришлось вытаскивать на берег и тела своих убитых товарищей, погибших в схватке с финскими и немецкими торпедными катерами. Убитых собирались похоронить в Таллине, как героев.

Эти ребята и были, конечно, самыми настоящими героями. И Александру Лебедеву предстояло написать представления к награждению посмертно их всех. А для каждого из тех краснофлотцев, которые погибли при катерных таранах, Саша решил добиваться присвоения звания Героя Советского Союза. И Гуманенко, разумеется, заслужил золотую звезду. Прихватилов и его водолазы тоже, без сомнения, заработали ордена. Так что бумажной работы Александру предстояло очень много.

После того, как гроза ушла дальше на восток, в сторону Ленинграда, погода над Таллином выправилась. И к полудню день сделался теплым и ясным. Но, вместо обычных туч, с запада налетели облака немецких самолетов. Три десятка бомбардировщиков, сопровождаемых двумя десятками «Мессершмидтов», быстро приближались к городу, чтобы бомбить столицу Эстонии.

Получив донесения, что большевики ночью высадили многочисленный десант в Хельсинки, да еще и успешно взяли к утру всю столицу Финляндии, Гитлер немедленно созвал совещание, во время которого впал в истерику и яростно орал больше часа. Вождь немецкой нации презирал собственных генералов. При малейшей неудаче он устраивал военачальникам разносы. Причем, не имея специального военного образования, он упорно считал, что разбирается в вопросах стратегии и тактики лучше всех, навязывая генералам свое мнение с помощью крика и угроз.

Выслужив в Первую мировую всего лишь звание ефрейтора, Гитлер считал, что генералы проявляют высокомерие по отношению к нему. И это высокомерие необходимо постоянно пресекать, чтобы поддерживать свой авторитет вождя. Если случались просчеты в развитии боевых операций, а они случались где-нибудь на обширном театре военных действий постоянно, то виноваты у Гитлера всегда были генералы. Своих собственных ошибок он никогда не признавал. Фюрер искренне считал, что всегда нужно сваливать неудачи на генералов для того, чтобы постоянно иметь повод снять любого из них с поста и поднять, тем самым, собственный авторитет. Гитлер самоутверждался за счет генералитета.

И многие немецкие генералы, со своей стороны, тоже совсем не питали к фюреру личной симпатии. Они знали, что Гитлер не любит представителей армейской элиты, но вынуждены были подчиняться «великолепному стратегу». Как лидер национал-социалистической партии, Гитлер всюду продвигал идею «сверхчеловека», и самого себя относил к этой категории. И потому он считал свое мнение непогрешимым, а собственные идеи — гениальными. А виноватыми в любых промашках фюрером всегда назначались все остальные, но только не он сам. Еще Гитлер имел талант громко и очень долго кричать.

На утреннем совещании третьего июля, едва адмирал Канарис доложил обстановку, первым на себе гнев фюрера ощутил Геринг, который был обвинен в преступном бездействии и попустительстве большевикам, потому что люфтваффе никак не смогло помешать советскому десанту на Хельсинки. Вторым под горячую руку вождя Третьего Рейха попал начальник штаба Верховного главнокомандования вооруженными силами Германии генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, которому было поставлено в вину преступное промедление с развитием блицкрига против СССР и, фактически, его срыв. Что дало возможность большевикам высвободить немалые силы для атаки столицы Финляндии. Следующим Гитлер вспомнил командующего флотом.

Но, поскольку Эрих Редер не присутствовал на утреннем совещании в берлинской рейхсканцелярии, а находился на базе ВМФ в Готенхафене, фюрер немедленно громко отругал гросс-адмирала по телефону, сказав, что Редер со своими морскими корытами прячется от большевиков, как позорная мышь. Вместо того, чтобы немедленно вывести немецкие боевые корабли навстречу неприятелю, Редер малодушно скрывается в Готенхафене. И в том, что русские сумели занять столицу Финляндии, есть огромная доля вины лично командующего кригсмарине. Обвинив гросс-адмирала, фюрер тут же приказал ему выдвигаться из Готенхафена немедленно. Никакие возражения Эриха Редера о том, что линкор «Тирпиц» поврежден русской торпедой и нуждается в ремонте, а «Шарнхорст» тоже не до конца отремонтирован после английской бомбежки, бесноватым руководителем Третьего Рейха уже не принимались.

В результате утренней взбучки, Геринг выискал дополнительные силы люфтваффе и послал самолеты бомбить Таллин. Кейтель перегруппировал войска на фронтах и усилил натиск по всем направлениям резервами. А Редер устроил смотр эскадры перед походом.

Из Финляндии, между тем, в Берлин продолжали поступать противоречивые и неутешительные донесения. Все немецкие представительства в Хельсинки, включая посольство Германии, за ночь были разгромлены красными, а все граждане Третьего Рейха оказались под арестом. Немногочисленный немецкий военный контингент, размещенный в столице Финляндии, был частично уничтожен во время ночного боя, а частично взят в плен.

Немецкие миноносцы и торпедные катера, базировавшиеся в Хельсинки, пытались организовать сопротивление советскому десанту, но были потоплены превосходящими силами большевиков. Немецкие самолеты, размещенные на аэродромах в непосредственной близости от финской столицы, попали под бомбовые удары, а сами аэродромы захватил советский парашютный десант. Но, немецкая агентура в городе еще продолжала действовать. И адмирал Канарис докладывал фюреру о реальном положении, сложившемся в финской столице и вокруг нее к утру третьего июля.

Уже было известно, что большевики по радио из Москвы заявили, что финское правительство капитулировало, но в действительности это было не совсем так. Советские десантники просто силой взяли все правительственные учреждения, находящиеся в финской столице, и арестовали большинство первых лиц Финляндии. И теперь под диктовку людей из НКВД Ристо Рюти и Йохан Рангелла составляли и подписывали любые указы, в том числе и безоговорочную капитуляцию всей финской армии. Но, финский главнокомандующий Густав Маннергейм оказался вне столицы. В момент советского штурма он находился с инспекцией в войсках. И теперь обращался к руководству Германии за поддержкой из города Лаппенранта.

Но, оказывать какую-либо поддержку финнам становилось для Германии весьма затруднительно, потому что все воинские части, находящиеся в непосредственной близости от Хельсинки, подчинившись указу правительства, сразу сдались и разоружились. Таким образом, русские без боя захватили большой кусок финского побережья и все острова, прилегающие к городу. Военно-морская база в Порккала, как и батарея на острове Мякилуото, тоже достались им без единого выстрела. А кроме десантной операции против Хельсинки, русские одновременно двинули войска еще и с полуострова Ханко. И последствия этого тоже были ужасны.

Советский Союз получил полуостров Ханко, бывший Гангут, примыкающую акваторию и острова вокруг в аренду на три десятка лет от правительства Финляндии по итогам «Зимней войны». На полуострове находились одноименный городок и порт, а географическое положение у входа в Финский залив отлично подходило для размещения там военной базы. С лета 1940-го года на территории началось активное военное строительство советских укреплений.

Но, одновременно, со стороны материка, за деревней Лаппохья финнны начали строить свою оборонительную линию, чтобы блокировать советских военных на полуострове в случае вооруженного конфликта. Финны словно бы чувствовали, что вскоре такой конфликт случится. И через год война между Финляндией и СССР, действительно, снова началась. К тому времени финские военные строители подготовили линию обороны Харпарскоге (Harparskogin linja) длинной четыре десятка километров. Четыре оборонительных рубежа с бетонными ДОТами перегородили перешеек на дюжину километров в глубину. Укрепленные позиции построили и на всех примыкающих с востока и с запада участках побережья. Таким образом, финны пытались предотвратить возможный прорыв советских войск с полуострова в сторону Турку или даже на Хельсинки.

К июню 1941-го года на территории советской базы находились двадцать шесть тысяч военнослужащих и четыре тысячи вольнонаемных гражданских специалистов. База располагала дивизионом тяжелой железнодорожной артиллерии, в который входили три двенадцатидюймовых орудия и четыре семидюймовых. Имелись два артиллерийских дивизиона из трех 100-мм и десяти 130-мм орудий. Кроме того, укрепления на полуострове защищали две дюжины легких полевых пушек-сорокапяток. С воздуха базу прикрывали три дивизиона зениток, полсотни 76-мм орудий. Имелся и аэродром, на котором базировался авиаполк старых истребителей-бипланов И-153 и эскадрилья гидросамолетов МБР-2. К началу войны на полуострове размещался пограничный отряд, четыре строительных батальона и стрелковая бригада, состоящая из артполка, из пары стрелковых полков, саперного батальона, батальона связи и автомобильной роты. Были еще отдельная пулеметная и отдельная прожекторная роты. Имелся даже танковый батальон с тридцатью Т-26. В порту базировались торпедные и сторожевые катера, а также подлодки «малютки».

Немецкое командование планировало быстро завладеть полуостровом. Для этого немцы организовали ударную группу «Ханко». Атаковать немцы начали до объявления войны Финляндией Советскому Союзу. Еще 26-го июня они предприняли артобстрел и попытались высадить десант на полуостров. Но, силы вермахта, задействованные в наступательной операции против базы, были отбиты. Понеся потери, немцы отступили. Поняв, что с ходу на полуостров не пробиться, противник начал интенсивно бомбить советскую базу. Но и многократные бомбежки укреплений не приносили быстрого успеха. Финны выжидали, не принимая участия в действиях немцев. Они пошли вперед только 28-го июня, когда Финляндия официально вступила в войну. Но, после перестрелки, откатились от советских укреплений точно также, как и немцы до этого.

В марте 1941-го года военно-морской базой на полуострове Ханко назначили командовать генерал-майора Сергея Ивановича Кабанова. К вечеру второго июля он получил шифрограмму от начальника штаба КБФ контр-адмирала Пантелеева. В шифрограмме сообщалось, что операция «Морж» начинается. Впрочем, все к ее началу генерал-майор уже подготовил. Цели разведали и определили заранее.

Огнем тяжелых орудий были выведены из строя наблюдательные пункты противника на островах Моргонланд и Юссааре. Эскадрилья самолетов Ил-2, заранее передислоцированная на аэродром Ханко, нанесла удары по скоплениям финской пехоты за оборонительной линией Харпарскоге. Потом тяжелая артиллерия отработала по укреплениям противника. От огня тяжелых орудий взлетели на воздух финские склады мин и снарядов. И ровно в десять часов вечера советские части предприняли решительный штурм вражеских позиций всеми имеющимися силами.

Бой шел всю ночь, советская пехота и танки предпринимали атаку за атакой. При этом, тяжелая артиллерия била по финским ДОТам, не жалея стволов. Двенадцатидюймовые снаряды быстро превращали железобетонные сооружения в груды строительного мусора, мешая с землей их защитников. Ночное сражение выдалось жарким. А утром финны начали сдаваться. Им пришло распоряжение правительства из Хельсинки немедленно капитулировать. Самолетом финских ВВС специальный курьер правительственной службы связи привез секретный пакет и лично вручил его под расписку командующему финскими войсками в районе Ханко, генерал-полковнику Вало Нихтиля.

Впрочем, когда финские солдаты уже сложили оружие и пропустили советские части, сразу же окружившие группировку немцев и ринувшиеся вглубь материка, генерал-полковнику Вало Нихтиля пришел по радио и приказ прямо противоположного содержания от фельдмаршала Маннергейма. Он требовал сражаться и не сдаваться. Но, генерал-полковник этот приказ проигнорировал, потому что в указе правительства о капитуляции, пришедшем раньше и заверенным подписями первых лиц страны, президента Рюти, премьер-министра, а также начальника Генерального штаба Акселя Эрика Хейнрикса, с правительственными печатями, сообщалось, что Маннергейм предатель, который продался немцам. И потому правительство Финляндии немедленно отстранило его от командования и объявило в розыск, как предателя финского народа, милитариста и опасного государственного преступника.

А еще указывалось, что это именно Густав Маннергейм виноват в том, что Финляндия снова вступила в военные действия против Советского Союза, а президент Ристо Рюти и премьер-министр Йохан Рангелла этого совсем не желали. Еще в правительственном указе говорилось, что теперь оккупационными признаются все войска Германии, находящиеся в Финляндии, а финским войскам надлежит всячески помогать Красной армии в выдворении немцев с территории страны, после чего страна выйдет из этой войны, но будет обязана компенсировать Советскому Союзу издержки.

Конечно, Вало Нихтиля не знал, что инициатива этой специальной политической операции, успешно проведенной силами осназа НКВД, принадлежала лично Павлу Судоплатову. А он сам принимал непосредственное участие в аресте правительства в Хельсинки. Финским правительственным чиновникам, согнанным под усиленной охраной осназа НКВД в один из залов большого здания на Сенатской площади, он сказал, направив на них автомат:

— Вы все очень виноваты перед советским народом. И, если вам хочется пожить еще, то пишите то, что буду диктовать вам я от имени и по поручению товарища Сталина.

Когда финны сдались, немецкая штурмовая группа, предназначенная для захвата полуострова Ханко совместно с финнами, сразу оказалась в очень трудном положении. В сущности, она состояла только из одной 163-й пехотной дивизии под командованием генерала пехоты Антона Достлера. Дивизия имела три пехотных и один артиллерийский полк и два саперно-инженерных батальона. Части дивизии участвовали в высадке немцев в Норвегии, а к июню 1941-го ее перебросили из Норвегии в Финляндию. Теперь, из-за внезапной капитуляции финнов, немцы попали в окружение, а советские тяжелые орудия перенесли всю мощь своего огня на их позиции. Потому к вечеру третьего июля Достлер тоже принял решение капитулировать следом за финнами.

Впрочем, Александр Лебедев не знал пока об успехах советских частей на Ханко. Как не знал он, конечно же, и о том, какие решения принимались на утреннем совещании у Гитлера. Саша наблюдал только то, как на старый город Таллина с немецких самолетов посыпались бомбы, потому что зенитная артиллерия и появившиеся советские истребители не давали немецким бомбардировщикам прорваться к порту. И бомберы люфтваффе вываливали свой смертоносный груз прямо на старинные здания. Саша с ужасом смотрел на то, как в разрывах бомб рушились башни старого города, как, объятая пламенем, упала колокольня Домского собора. Как загорелась церковь Святого Олафа. А на месте древних улочек буквально за считанные минуты оставались лишь дымящиеся развалины и остовы домов.

Бомбежка эстонской столицы закончилась также быстро, как и началась. Затихли зенитки, а самолеты с черными крестами и с красными звездами еще какое-то время покружились в небе в воздушном бою, обстреливая друг друга, а потом разлетелись в разные стороны от города, пропав где-то за горизонтом. Но, исторический центр Таллина от немецких бомб пострадал очень сильно. Как будто немцы выместили всю свою злобу за капитуляцию финнов на эстонцах, отомстили таким образом за взятие советским десантом Хельсинки.

От разрывов бомб разрушения имелись и в Нижнем городе, и в Вышгороде. Кроме Домского собора и церкви Святого Олафа, подверглись бомбовой атаке башни Длинный Герман и Толстая Маргарита, как и вся улица Пикк, проходящая между ними. А многие дома и старинные постройки оказались разрушены в разной степени. Самолеты улетели, словно воздушного боя и не было, а старый город лежал в руинах, горел и дымился.

Несмотря на бомбежку, санитарные машины прибыли в порт, и погрузка раненых прошла успешно. Саша вместе со всеми катерниками помогал грузить носилки с тяжелоранеными бойцами. Все, прибывшие вместе с санитарным транспортом врачи, медсестры и санитары, видя белую летнюю форму Лебедева, сильно испачканную кровью, постоянно спрашивали, не ранен ли он.

Когда уже заканчивали погрузку, на пирс въехала черная «эмка». И дядя Игорь, едва вылез из машины и увидел Александра, тоже решил, что он ранен и, словно малыша, начал при всех громко спрашивать, куда зацепило и сильно ли болит. Начальник разведки привез катерникам новый приказ штаба флота, которым командиром дивизиона торпедных катеров, вместо погибшего Андрея Дубилова, назначался старший лейтенант Владимир Гуманенко, а Александр Лебедев возвращался обратно в разведывательный отдел.

Уверениям Александра, что он совсем не пострадал в походе, Игорь Добрынин, видя многочисленные пятна крови на форме племянника, никак не хотел верить. Только когда Лебедев снял китель, садясь в машину, оставшись в тельняшке, дядя убедился, что новых ранений на теле молодого родственника, действительно, не появилось. Правда, то ли от пережитого стресса, то ли от тряски на катере, рана на груди у Саши опять закровила и нуждалась в срочной перевязке.

Потому, как и в прошлый раз, дядя первым делом отвез Лебедева в ту самую поликлинику при госпитале, куда его еще до отлета в Ленинград записали на перевязки. В этот раз никаких бумаг уже оформлять не требовалось, и Александр надеялся, что процедура не займет много времени.

Но, флотская поликлиника оказалась переполненной, как и сам госпиталь. И раненых постоянно подвозили. И были это не фронтовики и не краснофлотцы, а обычные горожане, жертвы недавней немецкой бомбежки, женщины, старики и даже дети. Весь медицинский персонал оказался загружен, и Александра перевязали только тогда, когда Игорь Добрынин вмешался и лично переговорил с главным врачом, которого хорошо знал. После поликлиники дядя приказал водителю заехать на флотский склад, где Александру выдали новую летнюю форму. И только после этого они поехали в разведотдел.

— Как же ты снова меня напугал, маленький засранец, — сказал дядя Игорь племяннику, едва они остались вдвоем в кабинете. И тут же добавил, обняв Сашу:

— Но ты, черт возьми, молодчина! Выполнил боевое задание, обеспечил проход десанта к Хельсинки.

— Так это водолазы старлея Прихватилова молодцы, это они прошли с катеров под водой и взорвали финские пушки к чертовой матери, — сказал Лебедев.

— Они, само собой, отличились. Но, потопленные «шнельботы», — это твоих рук дело. Да и успех всего катерного похода ты обеспечил. Я знаю. Доложили мне уже. Так что не отпирайся, — проговорил дядя.

— Со «шнельботами» просто повезло нам одну из торпед удачно сбросить. А вот катерники Гуманенко тараном финские катера топили. Вот это да, настоящий героизм. Причем, все погибли, а Гуманенко за борт при ударе выкинуло. Потому и спасся. Даже не поранился. Вымок только. Повезло ему, удача улыбнулась, — рассказал Саша обстоятельства боя.

— А что там с экспериментальными ракетными установками? Как применили? — поинтересовался каперанг.

— Последний немецкий торпедный катер поджарили ракетами, а еще десант ими поддержали. Нормально прошло, — поведал Александр.

— Значит, годное оружие у Лехи получилось? — спросил Игорь.

— Отличное! Бьет поточнее «катюш». Так что пусть Леша развивает его. Хорошие ракеты. И пусковая установка достаточно удобная. Я бы даже на катера побольше таких поставил. На «Г-5» отлично смотрятся, как будто там и были всегда, — высказался Лебедев.

— А ты знаешь, Леха добился, чтобы Сергея Королева к нему на «Арсенал» в ракетную лабораторию перевели. Так что наш Алексей теперь вместе с этим Королевым, которого ты так расхвалил, ракеты разрабатывать будет, — сообщил дядя.

— Вот это новость! А как удалось Сергея Павловича из лап НКВД вытащить? Насколько я помню, он в прошлом году был осужден вторично на восемь лет за троцкизм и отправлен в московскую «шарагу» ЦКБ-29, — произнес Саша.

— Так ведь, сам товарищ Сталин ракетным проектом очень заинтересовался. А ракеты конструкции нашего Алексея, на данный момент, одни из самых лучших считаются, какие у нас в стране есть. Вот товарищ Сталин и приказал организовать при заводе «Арсенал» специальную лабораторию, куда Леша имеет право набирать любых необходимых специалистов, хоть даже осужденных, — объяснил Игорь. И тут же, что-то вспомнив, взглянул на часы и сменил тему:

— Ты это, племяш, иди-ка сейчас поешь, отдохни немного и рапорт напиши, укажешь там, как все прошло, а я пока совещание провести должен. Потом об остальном переговорим.

Лебедев с радостью последовал дядиному совету, поскольку в животе у него, действительно, уже очень давно совсем ничего не было, отчего живот громко урчал, возмущаясь. Он спустился в столовую комсостава и начал наворачивать борщ со сметаной. А в это время немецкая эскадра выдвигалась из Готенхафена.

На линкоре «Тирпиц» пробоину от торпеды наскоро заварили. Только за такой короткий срок, конечно, ни о каком восстановлении брони в этом месте не было и речи. Бронеплиты взрывом сорвало и выбросило в море. Работая без отдыха, ремонтники наспех подвели кессон, откачали воду, обрезали выгнутые взрывом края обшивки и кое-как заварили дыру довольно тонкими стальными листами, какие нашлись на складе. Внешне повреждение, вроде бы, ликвидировали и даже закрасили. Через сутки снаружи, особенно издалека, место взрыва уже почти не просматривалось. Но, последствия встречи с советской торпедой, выпущенной с подлодки Маринеско, которая угодила в кормовую часть левого борта, одной лишь дырой в корпусе не ограничивались.

Конечно, корабль после торпедной атаки добрался до Готенхафена своим ходом, а основные его узлы не пострадали, но, помимо самой пробоины, имелись и другие довольно неприятные последствия. Башню «Цезарь» взрывом капитально заклинило, и она полностью утратила боеспособность, перестав поворачиваться. Башня «Дора» тоже после взрыва поворачивалась с трудом, рывками, ужасающе скрипя металлом. Левый гребной вал, после срабатывания взрывателя торпеды, работал с недопустимой вибрацией, что вынуждало значительно снижать скорость корабля. А коридор вала получил течи. Нарушилась и герметичность продольных и поперечных переборок в районе взрыва, что привело к затоплению вспомогательных электрогенераторов и выходу их из строя. На ликвидацию всех повреждений времени не давали. И теперь в поврежденных отсеках постоянно работали трюмные помпы.

В таком состоянии линкор должен был отправляться на ремонт, а не в бой. И гросс-адмирал Эрих Редер это прекрасно понимал, но против приказа Гитлера возражать уже не мог, потому что на кону стояла честь всего немецкого флота, который Редер лично так долго и кропотливо поднимал из руин после поражения в Первой мировой и выращивал, как собственного ребенка. Тем более, что и самого гросс-адмирала бесил тот факт, что русские под самым носом у кригсмарине провели успешную десантную операцию стратегического уровня, заняв Хельсинки. А значит, недавний десант большевиков в Литве был для них только пробой сил. К тому же, возле финской столицы погибли еще четыре немецких торпедных катера и два миноносца, что тоже являлось для Редера чувствительным ударом. Но, самым болезненным стало то, что большевики после капитуляции Финляндии контролировали не только Финский залив, но и половину Балтики. А их корабли никак не давали силам вермахта занять Ригу.

Несмотря на то, что линкор советская торпеда повредила, гросс-адмирал поднял на нем свой флаг: черный адмиральский крест с двумя скрещенными гроссадмиральскими жезлами с желтым орлом посередине на белом поле с синей каймой по краю. Несмотря на повреждения, «Тирпиц» все еще был достаточно мощен. Его отличное бронирование призвано было защитить экипаж в две с половиной тысячи человек от двенадцатидюймовых снарядов русских линкоров, а тем более, от обстрела с крейсеров. Прочнейший броневой пояс из крупповской стали прикрывал две трети длины корабля по ватерлинии, достигая в высоту пяти метров. А толщина брони цитадели доходила до тридцати двух сантиметров. Кормовая и носовая оконечности тоже имели броню, но не столь толстую. Нос защищался броней толщиной в шесть сантиметров, а корма — в восемь. Суммарная масса корабельной брони составляла почти половину водоизмещения линкора.

И пусть даже башня «Цезарь» стрелять не могла, но оставшиеся шесть пятнадцатидюймовых орудий представляли собой огромную силу. Ведь корабль, помимо них, имел и еще множество пушек более мелких калибров. Потому Эрих Редер чувствовал себя на этом корабле вполне защищенным. К тому же, гросс-адмирал даже не думал назначать какой-нибудь другой корабль своим флагманом, потому что ни одного сравнимого по мощи корабля в кригсмарине и не имелось. «Шарнхорст» во многом проигрывал «Тирпицу». А его одиннадцатидюймовки все-таки были слабоваты и не гарантировали расстрела советских линкоров издалека, на что очень надеялся Редер, ведь орудия «Тирпица», при сходной скорострельности, стреляли дальше, чем пушки советских линкоров на целых шесть километров. Хотя «Шарнхорст» стрелял еще быстрее и дальше, до сорока километров, но от его одиннадцатидюймовых снарядов броня советских линкоров могла защитить большевистских моряков, а от снарядов «Тирпица» — нет. Потому что броня их рассчитывалась на противостояние двенадцатидюймовым снарядам, а никак не пятнадцатидюймовым.

Линейный крейсер «Шарнхорст» покинул французский Брест на рассвете второго июля. Но, он безнадежно опаздывал. Недалеко от Датских проливов он снова попал под английскую бомбежку. Три бомбы угодили в корабль, вызвав неприятные повреждения. По странному стечению обстоятельств, там тоже после взрывов бомб заклинило башню «Цезарь» и разворотило корму, правда, надводную ее часть. Тем не менее, пожар, начавшийся после бомбежки, оказался довольно серьезным, и кормовые артпогреба пришлось затапливать. И в таком состоянии корабль продолжал движение в сторону Готенхафена. С этим нужно было что-то решать. Но, Редер уже не хотел принимать никаких решений, идущих вразрез с волей фюрера. Старому гросс-адмиралу надоело выслушивать тирады Гитлера о его, якобы, трусости. Он решил, что пойдет в бой с русским флотом, как есть, на израненных кораблях, раз того требует глава Третьего Рейха. Редер был пожилым человеком. Он уже достаточно пожил и многое видел. И терять ему было нечего. Он решил, если надо, погибнуть в бою вместе со своим флотом.

Стоя на ходовом мостике «Тирпица» и переваривая очередное неприятное известие, Редер вспоминал, что «Шарнхорст» уже с самого начала стал жертвой неудач. Когда еще только строили его корпус, корабль неожиданно перевернулся внутри сухого дока, задавив насмерть больше сотни судостроителей, а двум сотням причинив серьезные травмы. Да и потом строительство не шло гладко, аварии происходили почти ежедневно. Из-за постоянного риска специалисты даже стали отказываться от работы на верфи в Вильгельмсхафене, и пришлось повышать заработную плату.

Когда корабль спускали на воду, трос лопнул, и «Шарнхорст» протаранил две баржи, экипажи которых оказались в воде. Когда линейный крейсер испытывали, во время учебных стрельб дульные газы повредили ангар и гидросамолет. В самом начале войны, при обстреле Данцига, произошел взрыв ствола носового орудия от чего погибли почти два десятка моряков. А еще дюжина задохнулись внутри носовой башни. Потом корабль слишком часто попадал под бомбежки. А еще он страдал перегревом трубок системы охлаждения, отчего на нем опасались долго поддерживать полный ход. «Шарнхорсту» просто не везло. И вот несчастливый корабль снова попал под бомбы англичан…

Опаздывал не только линейный крейсер, но и все эсминцы, отозванные из Норвегии, куда их сначала направили в качестве подкрепления. Но, немецкая эскадра, тем не менее, выходила из Готенхафена. Фюрер желал скорее бросить в бой немецкие корабли, и Редер не собирался на этот раз перечить ему. Первым шел отряд из трех крейсеров. Головным был «Нюрнберг». За ним в кильватер следовал «Кельн», а замыкал «Эмден». «Тирпиц» шел за крейсерами, а следом за ним, прикрывая линкор сзади, в арьергарде двигались оба броненосца «Шлезвиг-Гольштейн» и «Силезия». Справа по борту шли два миноносца и эсминец «Z-26». А левый борт линкора прикрывали три миноносца. Вместе с «Шарнхорстом» должны были прибыть еще пять эсминцев и, хотя они опаздывали, Эрих Редер надеялся, что к моменту генерального сражения с флотом большевиков они подойдут в заданный квадрат.

По мысли фюрера, бой с большевистской эскадрой должен был состояться где-нибудь возле Риги. Потому что эскадра красного флота в этот момент стояла в Рижском заливе и била всеми своими орудиями по наступающим частям вермахта, не давая немецким сухопутным силам штурмовать город. От огня корабельной артиллерии противника немецкие войска несли ощутимые потери.

Но, гросс-адмирал, конечно, не знал, что в потерях под Ригой виноват не только Краснознаменный Балтийский флот, а и новые силы, заранее переброшенные Ставкой Верховного Главнокомандования с Дальнего Востока и вступившие в бой. Сотня тысяч бойцов двадцать пятой армии успела развернуться под Ригой и теперь сильно осложняла продвижение врага в Прибалтике. Именно благодаря своевременному развертыванию этой армии на пути наступления немцев, советскому командованию и удалось высвободить силы для взятия столицы Финляндии.

К третьему июля части РККА полностью оставили Либаву и отошли на Курляндский полуостров, предпринимая атаки на левый фланг немцев, рвущихся к Риге. Подкрепленная тысячами новых бойцов, прибывших с Дальнего Востока, оборонительная линия по Двине-Даугаве держалась крепко. Во всяком случае, немцам никак не удавалось форсировать реку и создать хоть какой-нибудь плацдарм для того, чтобы закрепиться для дальнейшего прорыва. Потому вермахту приходилось напрягать все свои силы, чтобы продвинуться хотя бы вдоль берега. К третьему июля фон Лееб уже завяз в штурмовом сражении. Он послал в бой всех, кого только мог и постоянно запрашивал новые резервы.

Саму Ригу и оборонительный рубеж по Даугаве Жуков и Тимошенко спешно укрепили, вовремя приказав оборудовать многочисленные огневые точки. Оборона строилась эшелонированной и достаточно труднопреодолимой для противника. Помимо водных преград и огневых точек, вокруг города быстро создавались противотанковые рвы и минные поля. К тому же, имелась и вторая линия обороны, которую должны были удерживать не только рабочие батальоны, но и части НКВД. А весь правый фланг прикрывал своим огнем Краснознаменный Балтийский флот. Линкор «Марат», крейсер «Киров» и новые советские эсминцы почти непрерывно били по противнику из Рижского залива, не давая немцам ворваться в город.

Плотно пообедав, Александр Лебедев поднялся из столовой в приемную дяди и попросил секретаршу Любу выделить ему какое-нибудь место для написания рапорта. Приткнувшись за пустой стол в углу просторной приемной, Саша приступил к написанию не только рапорта, но и представления к награждению на всех краснофлотцев, отличившихся в катерном походе. Совещание в кабинете у его дяди начальника разведки флота Игоря Добрынина тянулось долго. В кабинет и из него мимо приемной постоянно сновали вестовые и адъютанты. Поэтому даже с Любой общаться не получалось. Тем более, что девушка делала очень серьезный и занятой вид и постоянно то печатала на пишущей машинке, то отвечала на звонки по телефону. Может быть, это было и к лучшему, потому что Саше ничто не мешало подробно описывать в рапорте все обстоятельства боя на катерах и составлять наградные листы. А еще он собирался написать отдельные отчеты о применении боевых водолазов и ракетного оружия.

Пока Лебедев составлял документы, не так уж и далеко от Таллина, в столице соседней Латвии, боевые действия принимали все более ожесточенный характер. В Риге, помимо угрозы с фронта, обнаружились и силы «пятой колонны». Оказалось, что город наводнен вражеской агентурой, действующей совместно с националистическим подпольем айзсаргов. Опираясь на эту «патриотическую» организацию, желающую скорейшей немецкой оккупации всей Латвии, вражеские шпионы разворачивали активную подрывную деятельность. Они пытались сеять панику среди жителей города, перерезали телефонные линии, нападали на красноармейцев, саботировали эвакуационные мероприятия. Вредили, как могли. Они даже пытались устанавливать на доминирующих городских высотах, вроде колоколен церквей и чердаков высоких зданий, пулеметы и располагали своих снайперов, стреляющих в спину бойцам Красной армии, защищающим город.

В борьбу с подрывными элементами активно включился пятый стрелковый полк двадцать второй мотострелковой дивизии НКВД. А еще один полк этой дивизии выдвинулся в Ригу из Таллина. Вскоре бойцами НКВД были взяты под усиленный контроль все важные учреждения и предприятия, вокзал, порт, почта и телеграф. А на улицах выставили многочисленные посты и ввели патрулирование. На каждый вражеский выстрел в спину срочно принимались контрмеры. Бойцы НКВД выявили и расстреляли более двух сотен вражеских агентов-диверсантов и националистов-саботажников. Благодаря вовремя принятым мерам, активность врагов внутри осажденного города удалось существенно ослабить.

Но, вскоре начались регулярные бомбежки и артиллерийские обстрелы, потому что к третьему июля фронт придвинулся вплотную к Риге. Немецкие войска уже занимали предместья на левобережье Даугавы, а силы люфтваффе активно поддерживали их. Особенно результативным для противника оказался налет, предпринятый на рассвете 3-го июля. Фугасные бомбы падали на штабы и казармы. Была уничтожена главная дежурная часть городской милиции, погибли двадцать восемь милиционеров, накануне переведенные на казарменное положение. При этом, сгорело больше двух десятков автомашин. Весь личный состав милиции Риги поклялся мстить немецким оккупантам за погибших товарищей.

Части 22-й дивизии НКВД к 3-му июля были усилены 83-м железнодорожным полком, и 155-м конвойным батальоном НКВД. В городе срочно создавались и рабочие батальоны. Кроме этого, к городу отходили с боями части восьмой армии Северо-3ападного фронта. Дальневосточная двадцать пятая армия препятствовала переправе немецких войск через Западную Двину-Даугаву, а отступление частей РККА за реку прикрывала огнем.

К утру третьего июля 83-й железнодорожный полк, совместно с конвойным батальоном и двумя стрелковыми полками, держали оборону по правому берегу Западной Двины. Мосты не взрывали до самого последнего момента, потому что по ним продолжали отходить части РККА, принявшие участие в приграничном сражении с войсками вермахта. Городская милиция, усиленная комсомольским батальоном, продолжала выявлять диверсионные группы противника. В девять часов утра немцы попытались высадить на севере города авиадесант, но эту попытку удалось предотвратить. Благодаря своевременно принятым мерам, немецких парашютистов расстреляли из пулеметов еще на подлете к земле.

К половине девятого противник вышел к городским переправам. С целью захвата мостов немцы подтянули свою бронетехнику. Но, возле самих мостов немецкие танкисты напоролись на советские танковые засады и мины, в результате чего понесли значительные потери. Пять танков противника сходу удалось уничтожить, а еще три отползли обратно. Но, вместо них к Рижскому мосту подошли пять штурмовых орудий, «штурмгешутцев» из 3-й батареи 185-го полка, которыми командовал обер-лейтенант Рудольф Гейслер. Немецкие самоходки прикрывала десятая рота 43-го пехотного полка, имеющая полевые орудия и зенитки.

В десять часов утра третьего июля штурмовые части противника попытались сходу прорваться через Рижский мост. Основные силы 185-го пехотного полка вермахта пошли вперед. Но, мост был давно уже заминирован. Когда части неприятеля втянулись на него, прозвучала команда на подрыв взрывчатки. Во время взрыва немцы потеряли на мосту еще два танка и четыре САУ. До половины роты солдат противника оказалось уничтожено. Взрыв обрушил концевые мостовые пролеты, и немцы, уцелевшие в середине моста после взрыва, пытались отстреливаться, но с правого берега продолжали бить по ним огневые точки и танки РККА. Обер-лейтенант Гейслер был вытащен из воды возле берега красноармейцами и попал в плен.

Но и части Красной армии, защищающие Ригу, несли потери. В результате артиллерийского огня оказались уничтожены четыре танка Т-34 обороняющихся. Штурмовые силы вермахта под командованием полковника Лаша быстро подтягивали свою артиллерию к Риге. К полудню немцы интенсифицировали артиллерийский и минометный обстрел города и переправ. Несмотря на все усилия милиции, НКВД и комсомольских батальонов, в городе по-прежнему действовали группы националистов-айзсаргов, которые вышли из подполья, как только вермахт предпринял штурм Риги. Снайперы стреляли с тыла по защитникам мостов. Помимо всего прочего, айзсарги начали поджигать дома и предприятия Риги.

Части РККА и НКВД, обороняющие столицу Латвии, стойко держались, но все же на помощь были вызваны силы Краснознаменного Балтийского флота. Если до этого корабли били по скоплению противника в районе Юрмалы, то теперь перенесли огонь непосредственно на штурмующих. От сильного артиллерийского огня кораблей строения на левом берегу Даугавы, за которыми накапливались для штурма части вермахта, быстро превращались в груды щебня. А все вокруг горело.

Под корабельным огнем для немцев стремительно исчезала всякая возможность переправиться через реку, чтобы захватить центр города. За это время и оставшиеся мосты взлетели на воздух. Земгальский и Понтонный взорвали саперы 305-го батальона Дальневосточной 25-й армии. Все мосты взрывались четко по приказу, когда на них заходили штурмовые части вермахта, или же немецкие саперы. Несмотря на строгий порядок в немецких войсках, некоторые молодые командиры штурмовых подразделений пренебрегали высылать на разведку мостов сначала саперов, за что и поплатились.

Все попытки немцев форсировать Западную Двину в районе столицы Латвии были отбиты, благодаря огневой поддержке кораблей Балтфлота. Ни немецкая полевая артиллерия, ни танковые части не имели возможности противостоять огню кораблей. Несколько раз немцами вызывались на подмогу и самолеты, но и они улетали ни с чем, отгоняемые от эскадры «сталинскими соколами» на «ишачках». К обеду стало понятно, что попытка вермахта взять Ригу лобовым штурмом провалилась.

Конечно, предвидя трудности штурма, полковник Лаш одновременно пытался действовать и в обход. Механизированные части немцев старались прорваться на другой берег Даугавы выше по течению, возле городка Крустпилс, вне зоны поражения советской корабельной артиллерией. Но и там у немцев ничего не получалось, потому что бойцы 25-й Дальневосточной армии прочно удерживали хорошо подготовленные позиции на правом берегу реки. Частям этой армии была поставлена боевая задача не допустить обхода города противником.

Сто тысяч бойцов двадцать пятой армии распределились по всему правому берегу Даугавы, от предместьев Риги, до Даугавпилса-Двинска. И они явились для вермахта неожиданным и досадным препятствием, ставящим под угрозу быстрое развитие наступления в северо-восточном направлении. Немецкая группа армий Север попросту застряла. Стремительный захват всей Прибалтики, запланированный командованием вермахта, не получался. Потому что каждый лишний день сдерживания противника на берегу Даугавы давал возможность Советскому Союзу подтягивать все больше резервов из глубины страны к фронту. Немецкие группы армий Центр и Юг тоже продвигались на восток с большим трудом.

Между тем, совещание у начальника разведки флота закончилось, и Игорь Добрынин позвал Лебедева к себе в кабинет. Каперанг просмотрел рапорт и прочие бумаги, составленные Александром, потом сказал:

— Вот что, племяш. Сейчас положение, в двух словах, такое. Штурм Риги отбили, по Западной Двине пока держимся. В Белоруссии бои идут на старой границе, немцы рвутся к Минску, но и Брест пока не сдается. Там выступ длинный на карте образовался, но обороняется еще. Южнее танкисты в Луцке и Дубно еще сражаются. Дальше до Черного моря пока пограничные бои происходят. Черноморский флот активно действует против Румынии. Финны выбиты нами из войны. И весь юг Финляндии теперь наш. Правда, фельдмаршал Маннергейм вместе с немцами в Лапенранте объявил создание независимой Северной Суоми, а себя провозгласил Верховным Главнокомандующим и не собирается сдаваться. Но, дело не в этом.

С нашего нового самолета-разведчика «МиГ-3» пару часов назад удалось заметить, что немецкая эскадра построилась в боевой ордер и направляется к выходу из Гданьского залива. Потому мы срочно принимаем меры. Необходимо проинспектировать систему обороны Моонзунда. Немцы вполне могут направиться туда, потому что эта наша позиция им сильно мешает, как было и в Первую мировую войну. Потому штаб флота подготовил приказ о твоем назначении туда инспектором от командования. Ты должен срочно проверить боеспособность позиций береговой обороны на островах и затребовать все, что необходимо там для усиления.

На Моонзундском архипелаге уже много чего подготовлено, но далеко не все оборонительные сооружения удалось достроить. Там создано особое соединение береговой обороны под командованием генерал-майора Елисеева. Но, генерал сам по себе, а нам нужен человек, который может независимо оценить все сделанные приготовления и боеготовность объективно. И мы с твоим отцом решили, что, кроме тебя, никто на это не способен.

— Ну, дядя Игорь, я же не военный инженер все-таки. Что-то пойму, конечно, в системе обороны. Но, служба инспектора, по-моему, состоит в написании горы технической документации, а мне бы не хотелось марать бумагу, когда другие воюют, — сказал Лебедев.

Добрынин посмотрел на него и проговорил:

— Да, о марании бумаг и речи нет. Важно посмотреть на месте все нюансы обороны островов и доложить об упущениях. И что нужно доделать в первую очередь. Потому что времени совсем мало. А вдруг, действительно, немецкая эскадра направится именно туда?

— А, может, они Хельсинки попробуют назад отвоевать? — предположил Саша.

— К финской столице немцам подойти рискованно будет. Мы же теперь весь Финский залив контролируем. Можем их эскадру просто минными постановками запереть, как в ловушке. Да перетопим подлодками. А еще мы теперь получили от финнов береговую батарею на Мякилуото в исправном состоянии и со всеми боеприпасами. И эстонскую двенадцатидюймовую батарею тоже восстановили. Потому получается, что фарватер с запада в направлении к Хельсинки мы простреливаем насквозь. И немцы тоже это понимают. А вот то, что наши оборонительные сооружения на Моонзунде готовы не в полной мере, они могут знать от агентуры. Ну, и куда они пойдут? Скорее всего, Моонзунд и атакуют в первую очередь. Там аэродромы нашей авиации, с которых и бомбим Берлин. Тем более, что в Рижском заливе наши корабли мешают немцам штурмовать Ригу. Потому ты там можешь не зарыться в бумагах, а, наоборот, попасть на самое острие атаки вражеской эскадры, — объяснил дядя Игорь.

Лебедев сказал:

— Раз немцы вышли из Готенхафена, то можно ожидать всего, чего угодно. Но, предположим, дядя, что ты прав. И пойдут они на штурм Моонзунда. Тогда нам нужно и флот выставлять против немцев на минной позиции, как это уже и было в Первую мировую. И один линкор «Марат» с «Тирпицем» не справится. Кстати, а какой состав их эскадры?

— Пилот разведывательного самолета, кроме линкора, заметил три крейсера и два броненосца. Еще и шесть эсминцев, или миноносцы вместе с эсминцами. Непонятно. Да и снимок, который летчик сделал, нечеткий получился. Поэтому, будем считать, что шесть эсминцев у них. Но, это ничего. Против немецкой эскадры мы можем выставить два крейсера, два лидера, два линкора, пять эсминцев ПВО и десять новых эсминцев. А еще у нас есть подлодки, тральщики и катера, — сообщил каперанг.

— Ну, предположим, два наших крейсера и два лидера примерно равны по огневой мощи их трем крейсерам. Предположим, что наши шесть новых эсминцев справятся против их шести. А остальные наши эсминцы всей толпой набросятся на два старых броненосца. Но, наши дредноутные линкоры никак нельзя сопоставить с новейшим «Тирпицем». Да и «Октябрьская революция» нуждается в ремонте. Финны на нашем линкоре трубу сбили. С этого линкора, кстати, в бронебашню на Куйвасааре попасть так и не смогли. Если бы водолазы Прихватилова не подложили взрывчатку, то эта вражеская батарея вполне могла бы бить по нашему десанту, — высказался Саша.

На что дядя сказал ему:

— Да, знаю я про это. Но, там в орудиях лейнеры надо менять. Это длительная работа. Хотя, раз немцы вышли из своей базы, то и менять уже ничего не успеем. Значит, так и пойдет линкор в бой, как есть. Трубу только приварят ему какую-нибудь. Линкоры наши, конечно, давно устарели. Это факт. Потому и хорошо бы, чтобы немцы в Рижский залив сунулись под пушки Моонзунда, да под наши самолеты. Там на островах, если с умом, можно неплохо обороняться в узких проливах. Мины наши тральщики выставляют в Ирбенском проливе прямо сейчас. В конце концов, сражался же броненосец «Слава» в ту войну Империалистическую против нескольких немецких дредноутов.

— Ну, ладно, поеду на Моонзунд, — согласился Лебедев. Но, поставил условие:

— Только, вот что. Дайте мне под командование торпедные и ракетные катера, примерно такое же соединение, как и для поддержки десанта было собрано.

— Это еще зачем? — удивился Игорь Добрынин.

Александр ответил:

— Затем, чтобы атаковать немецкий линкор с Моонзунда «москитным флотом». В крайнем случае, конечно, если все остальные справляться не будут. А, кроме того, посмотрю, какое на островах состояние работ и что еще можно там успеть улучшить. Если вообще что-то успею. Из Гданьского залива до Моонзунда немцы дойдут быстро. Да, и каплея мне за успешное проведение десантной операции отец обещал.

— Ишь ты, племяш, губу раскатал. Не треснет? — прищурился каперанг.

— Не думаю. И еще, пожалуйста, дядя, проследи, чтобы ребят моих наградили. А тех, кто погиб на катерах, чтобы похоронили с положенными почестями. И семьям их, чтобы обязательно довольствие погибших переслали.

Беседу Игоря Добрынина с племянником прервал телефонный звонок аппарата правительственной высокочастотной связи. Испытали подобную аппаратуру еще в 1926-м году в Ленинграде, проведя первую линию в сторону Бологого. Такая система проводной связи использовала высокую несущую частоту и огибающий сигнал, что делало невозможным подключившемуся к линии постороннему услышать разговор без специальной дешифрующей аппаратуры. В начале 1930-х годов систему связи ВЧ внедрили в органах ОГПУ. Но, постепенно, такой связью оснащали важнейшие гражданские и военные учреждения. В мае 41-го вышло распоряжение Совнаркома СССР, в котором эту связь уже определили именно, как «Правительственную ВЧ связь». К началу войны с Германией в Советском Союзе уже сложилась развитая сеть этой закрытой связи. Линиями ВЧ перед войной были оснащены важнейшие командные пункты РККА и ВМФ Советского Союза.

А поскольку разведывательный отдел штаба флота теперь располагался в Таллине, то и линию ВЧ в дядин кабинет провели. Сейчас по этой закрытой линии связи звонил из Ленинграда Евгений Лебедев. Поговорив с ним с полминуты, Игорь Добрынин передал трубку племяннику. Шифрованная связь еще оставалась несовершенной. И Саше казалось, что голос отца в трубке дрожал:

— Сын, поздравляю! Горжусь тобой! Ты справился на «пятерку». Я очень рад, что в тебе не ошибся. Трибуц с Пантелеевым до последнего не верили и боялись, что ничего у нас с десантом на Хельсинки не выйдет. Тряслись даже от страха. Но, все вышло! Вот я с ними обоими и поспорил на твое звание. Они убеждали меня, что ты, почти наверняка, не справишься, провалишь дело, а потому грозились приказом тебя обратно в лейтенанты понизить. А сейчас тоже очень радуются, конечно, что все получилось у тебя. И сразу приказ подписали. Так что приказ о присвоении тебе по итогам операции «Морж» внеочередного звания капитана-лейтенанта в штабе флота уже лежит. На орден тоже представление написали. А потому получишь ты скоро и «Красную Звезду». Я слов на ветер не бросаю. Обещал и сделал.

— Спасибо! — только и пробормотал Александр. А его отец продолжал говорить:

— Теперь о делах. Ты же знаешь, что я участвовал в обороне Моонзунда. И я считаю, что этот архипелаг имеет огромное стратегическое значение. И там наши моряки славно сражались. Хотя, конечно, немцы тогда нанесли нам поражение. Но, все-таки мы в тот раз противостояли очень сильному врагу. Флот у них тогда огромный имелся, не чета нашему. Но, и своими малыми силами мы в тот раз нанесли существенный урон немчуре. Российский флот не мог биться осенью семнадцатого в полную силу из-за начинающихся революционных событий. Потому и не вводились в бой главные наши резервы. А ведь была у нас тогда линейная бригада мощных кораблей-дредноутов, которую так и не задействовали!

А теперь положение совсем другое. У немцев нет подавляющего преимущества в кораблях, как в прошлый раз. Потому мы можем их встретить получше. Навалимся всем нашим флотом. Да и береговой артиллерией разнесем. Я сам укрепление Моонзунда весь последний месяц курировал. Как только ты сказал мне, когда война начнется, так я все работы на архипелаге сразу активизировал. Помимо наших флотских военных специалистов, двадцать тысяч заключенных мы привлекли к строительству. Договорились с Главным Управлением лагерей. И нам немало удалось сделать за месяц.

Но, не все, конечно, доделали. Хотя, ждут там немцев интересные сюрпризы, если сунутся. Три четырнадцатидюймовых пушки одиннадцатой железнодорожной батареи мы туда перевезли на острова из-под Ленинграда. И еще всякое разное вооружение. Ну, и мины тоже не забыли выставить. А еще береговые торпедные аппараты в проливах поставили. Фарватер, опять же, углубили, чтобы наши линкоры могли свободно подходить с востока. А немецкие, если сунутся, то торпеды под борта получат. Аэродромы оборудовали. Много чего сделали. Из Либавы почти все полезное на острова перетащили. И бойцов там достаточно, чтобы отбиваться. И вот сейчас этот комплекс срочно нужно приводить в боевую готовность. Так что ты вылетай туда. Игорь все необходимые бумаги тебе выдаст. Ознакомишься и посмотришь на месте сооружения береговой обороны. Может, совет еще какой-нибудь дельный вспомнишь из будущего.

— Мне бы дивизион такой катерный, с которым на Хельсинки сейчас ходил. Так я бы смог, если что, на «Тирпиц» атаку провести с архипелага, — вставил Александр.

— А это хорошая мысль, Сашка! Сейчас тут в штабе подумаем и над таким вариантом. В любом случае, ты пока на острова собирайся. Все. Дай мне Игоря.

— Маме и жене моей приветы передавай! — сказал Саша напоследок отцу и отдал телефонную трубку дяде.

Добрынин со старшим Лебедевым еще какое-то время решали что-то по телефону, а Александр в это время переваривал новую ситуацию с собственным назначением. Он, конечно, радовался, что отец уже организовал ему и повышение в звании, и даже награждение орденом. Но, с другой стороны, он не очень понимал пока ту роль, которую предложил ему отец в предстоящей обороне архипелага Моонзунд.

Должность штабного инспектора, которую Александру навязали родственники, предполагала какую-то неопределенность. Рассуждая, он ловил себя на мысли, что такая его роль будет просто бесполезна для обороны. Ну, что там инспектировать и какие советы давать, когда, во-первых, времени совсем не осталось? Ночью немецкая эскадра уже подойдет к архипелагу. И хорошо еще, если до подхода вражеских кораблей удастся рассмотреть собственные позиции и разобраться в них. Не доверяет отец этому генерал-майору Елисееву, что ли? А, если даже и так, что сможет сделать он, пусть даже теперь и капитан-лейтенант, инспектор от штаба флота, против мнения целого генерала? А во-вторых, отец уже и сам все продумал и организовал береговую оборону. Причем, он же не понаслышке позиции на островах знает, раз сам принимал участие в оборонительных боях осени семнадцатого года против немецкой операции «Альбион».

А сам Александр на Моонзунде, хоть и бывал, но, конечно, никогда там не воевал. Знал, разумеется, много чего про оборону островов осенью 41-го в прошлый раз. Да, что толку сейчас с этого знания, раз система обороны архипелага значительно усилилась? Вот, если бы торпедные катера ему под командование снова выдали, то можно было бы попробовать изменить хоть что-то еще, неожиданно атаковав немецкие корабли из-за островов. А так остается только уповать на военную удачу, причем, на коллективную, поскольку лично от Александра дальнейшее развитие событий почти никак не зависело. Так он считал.

Впрочем, перемены вокруг, обусловленные его вмешательством в ход истории и изменившие картину боевых действий, и без того происходили очень значительные. Одна только внезапная победа над Финляндией меняла весь стратегический расклад сил на северном фланге театра военных действий. Теперь блокада вряд ли будет грозить Ленинграду. А вот остатки немецких и финских войск, не сложивших оружие, вполне реально уничтожить и выйти в Норвегию. Тогда и северным конвоям из Англии немцы не смогут помешать, да и без руды останутся. И это Саша Лебедев как раз понимал.

Переговорив со старшим Лебедевым, Игорь Добрынин сказал:

— Вот что, племяш, иди пока полежи в комнате отдыха. Ты же не спал всю ночь. Можешь подремать немного. Самолет на Моонзунд только через час. А я пока быстренько все бумаги для тебя оформлю.

С этими словами дядя встал из-за стола и отпер дверь в соседнее помещение, смежное с его кабинетом, где стоял приличный кожаный диван, имелось одеяло и даже подушка.

— Я сам тут частенько подремываю, не получается бодрствовать сутки напролет, — поведал дядя. И добавил:

— Давай, ложись и устраивайся поудобнее. Минут сорок поспи. Я разбужу.

Каперанг закрыл плотную плющевую штору на единственном узком окне небольшой комнаты и вышел обратно в собственный кабинет. Александр только тут понял, что на самом деле очень хочет спать. Прошедшие сутки прошли в сплошном напряжении, и о сне ему некогда было даже подумать. Еще вчера он обнимал Наташу в Ленинграде и уверял ее, что на фронт больше не поедет, но, уже через несколько часов участвовал в сражении торпедных катеров, где запросто мог бы погибнуть. А теперь он полетит на Моонзунд, еще дальше от своей любимой, чтобы встречать там вражескую эскадру. Но, ничего не поделаешь, такова его служба. Раз может он помочь родной стране, значит, будет помогать, пока может. Так он решил для себя.

Засыпая, Александр вспоминал подробности сражения за Моонзунд в котором участвовал его отец. И он, как сын своего отца, разумеется, в свое время интересовался ходом того сражения. Сейчас ему казалось особенно важным вспомнить ход той битвы за архипелаг, проигранной русскими, чтобы извлечь уроки и не наделать ошибок на этот раз. Да, Лебедев-старший был прав, осенью 1917-го флот немцев, брошенный против архипелага, был мощен, состоял из трех с половиной сотен кораблей, вспомогательных и транспортных судов, и представлял собой настоящую армаду. А еще и воздушные силы у немчуры имелись уже тогда: сотня самолетов и даже шесть боевых дирижаблей. Кроме того, на архипелаг высадились двадцать четыре тысячи десантников.

Им противостояли сто шестнадцать русских кораблей императорского Балтфлота, двадцать четыре самолета, пятнадцать батальонов пехоты и пять эскадронов кавалерии, а также береговые орудия. Тогда командование русских сил видело основную задачу в недопущении прорыва немцев в сторону Кронштадта. Потому основной считали Поркалаудско-Наргенскую позицию. А Аландская позиция и позиция Моонзундская играли роль передовых форпостов обороны. Моонзундская позиция защищала побережье Балтики от Палдиски на севере и до Ирбенского пролива на юге, как и прикрывала Рижский залив. Но, для ее обороны в тот раз не были задействованы все силы флота.

Артиллерийское вооружение распределялось на островах архипелага неравномерно. Главная роль в обороне отводилась двенадцатидюймовой четырехпушечной батарее на мысе Церель, он же Сырве, защищающей Ирбенский пролив. Тяжелая батарея состояла из двух двуствольных бронебашенных установок. Кроме того, на острове Даго, он же Хийумаа, имелись шестнадцать пушек средних калибров. А на острове Эзель, он же Сааремаа — двадцать. Еще шесть орудий прикрывали подход к архипелагу с севера. А с юга орудий установили два десятка.

Закончить инженерное оборудование оборонительных позиций не успевали. На Даго к началу боевых действий подготовили только окопы на берегу. На Эзеле тоже вырыли окопы. У Оррисарской дамбы на острове Моон, он же Муху, оборудовали огневые точки пулеметчиков. Результаты оборонительных работ оказались неудовлетворительными. Вырытые траншеи годились только для стрельбы с колена. В акватории, прилегающей к архипелагу, произвели минные постановки. Заминировали Ирбенский пролив, а потом производили минирования в Тагалахтской бухте, на северо-западной оконечности Эзеля, в Соэлозунде и у северного мыса. Но, передовая минная позиция оказалась оборудованной не полностью по причине нехватки мин.

Силы русского флота, собранные для защиты Рижского залива и Моонзундской позиции, состояли из двух броненосцев и двух броненосных крейсеров. Кроме того, имелись крейсер, три канонерских лодки и двадцать шесть эсминцев. Еще в оборонительной операции участвовали семь миноносцев, три подлодки, минные заградители, а также другие более мелкие военные корабли и суда обеспечения. Они занимали позиции на рейдах Кувайст у острова Моон и Рогекюль у Даго.

Еще в ночь на 25-е сентября три дирижабля сбросили почти шесть тонн бомб на бронебашенные батареи на Цереле. А с первого по десятое октября бомбежки продолжались. Десятого октября из Либавы вышла первая группа вторжения. Операция «Альбион» начиналась. Двенадцатого октября немецкий флот под командованием вице-адмирала Эрхарда Шмидта подошел к острову Эзель в три часа утра. Пять линкоров-дредноутов, пять броненосцев и линейный крейсер «Мольтке» открыли огонь по русским укреплениям. Основные силы эскадры поддерживали девять легких крейсеров и шесть десятков эсминцев. Мины тралили почти три десятка полноценных тральщиков и еще шестьдесят катерных. Водный район патрулировали семь миноносцев, шесть подлодок и четыре специальных прорывателя минных заграждений. Кроме того, в операции немцы задействовали шесть десятков патрульных судов, десяток кораблей поддержки и больше трех десятков транспортов.

Первой боевой задачей немецких кораблей являлось подавление русских береговых батарей. Затем миноносцы должны были пройти проливом Соэлозунд и овладеть Кассарским плесом для обеспечения высадки десанта на Моон. Линкоры «Кайзер», «Принц-регент Луитпольд» и «Кайзерин» открыли огонь по русским батареям, подавив огнем тяжелых орудий главного калибра русскую оборону на Эзель. А в пять утра немцы начали высаживать десант. Более тысячи десантников пошли к берегу на моторных лодках. Следом, не дожидаясь подхода тральщиков, продвигались вглубь бухты Тага транспорты с двумя тысячами десантников. Один из транспортов, «Корсика», подорвался на мине. Но эсминцы, находящиеся поблизости, быстро сняли солдат с тонущего судна. В половину шестого десантники вышли на берег. Десант сходу захватил две русские батареи и начал продвигаться к Ориссарской дамбе, соединяющей острова Эзель и Муху, он же Моон.

Линкор «Гросс Курфюрст», ведя огонь, подорвался на мине, но не получил достаточно серьезных повреждений и из боя не выходил. Около семи утра на транспортах подошла вторая волна немецкого десанта. Линкоры «Фридрих дер Гросс» и «Кениг Альберт» при поддержке эсминцев и тральщиков начали отвлекающую операцию, демонстрируя активность в направлении полуострова Сворбе. Немецкие эсминцы обстреливали аэродромы в Папенсхольме и Кильконде. Разбитые русские батареи уже не могли противодействовать высадке второй волны немецких десантников.

За это время на Кассарский плес с востока, из залива Соэлозунд, проникли немецкий миноносец и три тральщика. В половину двенадцатого по ним открыли огонь российские эсминцы «Генерал Кондратенко» и «Пограничник». Немцы поспешно отступили под прикрытием дымовых завес и огня с крейсера «Эмден» и с линкора «Байерн», который, подорвавшись на мине, принял тысячу тонн воды, но остался на плаву, выправив дифферент на нос затоплением отсеков в корме.

В половину четвертого пять немецких эсминцев и миноносец атаковали канонерку «Грозящий» и эсминец «Разящий», которые отстреливались от неприятеля из кормовых орудий, пытаясь оторваться и часто меняя курс. Продержавшись в бою почти час, «Грозящий» получил три попадания четырехдюймовых снарядов. В половину шестого на помощь подошел эсминец «Десна» под флагом контр-адмирала Георгия Старка, двумя залпами ему удалось отогнать немецкий миноносец А-32. После чего продолжил обстрел эсминцев противника. На помощь прибыли эсминцы «Изяслав», «Гром», «Забияка», «Самсон» и «Новик». Когда удалось достичь попаданий, немецкие эсминцы отступили.

12-го октября пал Аренсбург, где русские взорвали все важные объекты и склады. 13-го октября произошла перестрелка из корабельных орудий у западного входа в Соэлозунд. Крейсер «Эмден» и линкор «Байерн» обстреляли русские эсминцы и вынудили их отойти. Утром 14-го октября линкор «Кайзер» повредил российский эсминец «Гром», который лишился хода. Канонерская лодка «Храбрый» пыталась помочь эсминцу, но не смогла. Немцы тоже не смогли забрать трофей, потому что «Гром» затонул. Русские корабли отступили, а немцы заняли Соэлозунд и Кассарский плес, прикрыв левый фланг своего десанта. Немцы потеряли в Соэлозунде четыре эсминца, один из которых сел на мель, а три других сломали гребные винты о грунт.

Для обстрела тяжелых береговых батарей на мысе Церель, немцы направили линкоры «Кениг Альберт», «Кайзерин» и «Фридрих дер Гросс» с эсминцами. При поддержке огня линкоров, немецкие тральщики постепенно расчищали фарватер в Ирбенском проливе. Одновременно русские позиции на полуострове атаковали немецкие десантники. К 15-му октября немцы взяли полуостров. Батареи 305-мм орудий русским удалось вывести из строя. Но, батареи 120-мм и 130-мм орудий стали немецкими трофеями. К этому моменту исход сражения уже был ясен. И героическая попытка броненосцев «Слава» и «Гражданин» вместе с броненосным крейсером «Баян», запоздало посланным 17-го октября по приказу вице-адмирала Михаила Бахирева противостоять неприятелю, уже ничего не могла изменить в той битве.

Когда эскадра главных сил кригсмарине благополучно вышла из Гданьского залива, Эрих Редер спустился с ходового мостика линкора, предоставив делать свое дело командиру «Тирпица», капитану цур зее Карлу Фридриху Топпу. Чтобы не повышать вибрацию на левом валу гребного винта, слегка погнутом взрывом русской торпеды, да и для того, чтобы оба старых броненосца и три подводные лодки, которые присоединились к силам эскадры у входа в Гданьский залив, успевали, все корабли шли со скоростью всего семнадцать узлов. Для большинства кораблей эскадры такая скорость казалась очень экономичной, а для броненосцев это был тот верхний предел, самый полный ход, который только могли выжать их изношенные машины.

Гросс-адмиралу в этот момент необходимо было побыть одному, чтобы тщательно обдумать ситуацию. Он устроился в удобном кожаном кресле в своей адмиральской каюте, отделанной полированными панелями светлого дерева в стиле бидермейер, подчеркивающем желание типичного немца жить в практичной и комфортабельной обстановке, пил двойной очень крепкий кофе с коньяком и размышлял. Его сильно тревожил тот факт, что эскадра, по настоянию Гитлера, немедленно вышла из Готенхафена, в то время, как план операции «Ход ферзем» еще даже не был подробно проработан на штабном уровне.

Вместо детального плана операции с четко расписанными целями, со скрупулезно рассчитанными силами и средствами для их выполнения, имелся только приказ фюрера о немедленном подавлении активности флота большевиков в Рижском заливе силами кригсмарине. И, для выполнения этой боевой задачи, предполагалось пройти Ирбенским проливом. Но, как же пройти этим проливом, если не подавлена вражеская оборона на Моонзунде? И если Ирбенский пролив заминирован? А большевики совсем не глупы, и они, наверняка, заминировали его. Значит, нужно не допустить, чтобы немецкие корабли, пытаясь атаковать, подорвались на минах. Это была та еще задача. И Редеру предстояло немедленно найти решение и придумать не провальный, а победный план действий эскадры. Потому позволить себе расслабляться гросс-адмирал никак не мог. Иначе весь поход превращался в какую-то глупую авантюру, в которую заставил Главнокомандующего немецким флотом ввязаться истеричный вождь Третьего Рейха.

Отхлебнув бодрящий напиток, Эрих Редер сразу же вспомнил, какие силы флота кайзеровской Германии были задействованы в Первую мировую для штурма того же самого Моонзунда и Ирбенского пролива. И старому адмиралу сделалось совсем не по себе. Ведь тогда была собрана такая грозная сила, которой у нынешнего кригсмарине и близко не имелось.

Несмотря на все усилия самого Редера, за все годы перед войной подобный флот построить Германия так и не смогла. Гордость кайзермарине, линкоры «Бавария», «Баден», «Кениг», «Гросс Курфюрст», «Маркграф», «Кронпринц», «Кайзер», «Кайзерин», «Фридрих дер Гросс», «Кениг Альберт», «Принц-регент Люитпольд», — все оказались на дне английской бухты Скапа-Флоу вместе с другими немецкими кораблями по итогам проигрыша Германии в Первой мировой. А после недавних досадных потерь, нанесенных англичанами уже в этой войне, сил у немецкого флота оставалось и вовсе немного.

На этот раз никто не давал Редеру для штурма вражеской морской крепости на Моонзунде ни достаточного количества эсминцев, ни многих десятков тральщиков. А полноценный линкор у кригсмарине имелся всего лишь один. И где те двадцать четыре тысячи десантников, которые высаживались на архипелаг в семнадцатом году, поддерживаемые огнем кораблей? И где та сотня самолетов и подготовительные бомбардировки? Сейчас все силы вермахта и люфтваффе завязли в боях на сухопутном фронте.

Конечно, перед тем, как отправиться в поход с эскадрой, гросс-адмирал разговаривал с Герингом по телефону несколько раз. Но все, что удалось вытребовать у толстяка для проведения морской атаки, так это остатки эскадры торпедоносцев «Крылатые львы», двадцать истребителей поддержки и пятнадцать пикирующих бомбардировщиков. Правда, главный летчик обещал организовать, по возможности, еще и бомбежки аэродромов большевиков на островах. Но, Редер хорошо знал, что Геринг был совершенно неуправляемым, тщеславным и самолюбивым неисправимым лжецом.

С тральными кораблями положение оказалось тоже весьма сложным. После потерь, нанесенных большевистскими моряками немцам и финнам, при попытках запереть флот красных минными постановками в Финском заливе, гросс-адмиралу с трудом удалось собрать только два десятка исправных тральщиков. И сейчас они плелись где-то позади эскадры. Радовало Редера только одно. Через сутки ожидалось прибытие «Шарнхорста» с эсминцами. И это должно было немного помочь в противостоянии с большевистскими кораблями.

Но, сумеют ли силы немецкой эскадры быстро справиться с береговыми батареями Моонзунда? Ведь адмирал Канарис, с которым Эрих Редер тоже разговаривал перед выходом из Готенхафена, предупредил, что русские установили на архипелаге достаточное количество орудий. Конечно, после присоединения Прибалтики к СССР, времени у большевиков, для полноценного восстановления укреплений Моонзунда и строительства новых, имелось не так уж и много. Но, год у них в запасе точно был.

А за год можно понастроить черт знает чего. Особенно, если использовать бесплатный труд заключенных, как это повсеместно и делают красные. Редер, конечно, знал, что и немцы тоже так поступали, хотя во всеуслышание говорили плохое только про большевиков. Ну, не себя же прилюдно ругать, в самом деле? Для народа, ведь, необходима пропаганда, подпитывающая военный угар. А то воинственный дух бойцов Рейха может и уменьшиться. Они могут забыть про то, что они арийцы и вспомнят внезапно, что являются точно такими же людьми, как и все остальные. И мало чем отличаются от тех же русских. И это станет катастрофой, которую никак нельзя допускать руководству Третьего Рейха. Так что, с точки зрения политики фюрера и нацистской пропаганды, Геббельс делал полезное для победы Германии дело, подпитывая воинственные настроения немцев, возвеличивая нацию арийцев тем, что принижал всех остальных.

Эрих Редер совсем не разделял мнение фюрера, что русские как-либо расово неполноценны или в чем-то глупее немцев. Он совсем не верил ни в какие расовые теории. Вместе с тем, гросс-адмирал не любил ни большевиков, ни вообще каких-либо русских. Просто потому, что для него они являлись врагами не лучше и не хуже англичан. Русские были не менее упорны и имели все технические условия для оборудования хорошо защищенных позиций береговой артиллерии на Моонзунде. И лезть туда, разумеется, было рискованно. Но, Редер прекрасно понимал, что и какая-либо внятная альтернатива действиям немецкого флота против этого архипелага, в данный момент, на Балтике практически отсутствовала.

Идти в длинный и достаточно узкий Финский залив с не слишком сильной эскадрой было бы самоубийственно, особенно после того, как русские победили финнов. Конечно, фельдмаршал Маннергейм еще не сдался и где-то там в Лапландии собирал дополнительные войска, но вся южная часть страны уже легла под большевиков. Финны своим проигрышем нанесли Рейху неожиданный удар в спину. И поделать с этим что-либо Германия не могла. Все, на что были способны те немецкие части, которые еще оставались на территории этой страны на границах Карелии и на севере, так это постараться пустить большевистским войскам еще немного крови прежде, чем красные их смогут окончательно перемолоть.

Попытаться захватить Аландские острова, конечно, было бы вполне возможно. И, наверное, это даже получилось бы довольно легко, потому что пока большевики там еще не успели хорошо закрепиться. Но, в данный момент, тот архипелаг не играл в ведущихся боевых действиях никакой роли, потому что вопрос дальнейшего продвижения вермахта в сторону Ленинграда решался именно под Ригой, а не где-то еще. А значит, вскоре немецким морякам предстояло сразиться не только с береговыми батареями Моонзунда, но и с русским флотом.

Редер знал, что линкор «Марат», крейсер «Киров» и новые советские эсминцы уже находятся в Рижском заливе, а остальные большевистские корабли могут подойти в течении суток. Конечно, старые русские линкоры, хоть и модернизированные, представляли собой все те же устаревшие дредноуты. Ни по бронированию, ни по артиллерии, ни, тем более, по маневренности, они не могли сравниться даже с английским линейным крейсером «Худ», введенным в эксплуатацию в 1920-м году, который был успешно потоплен линкором «Бисмарк», однотипным «Тирпицу». Но, двенадцатидюймовые снаряды этих устаревших дредноутов все равно представляли существенную опасность. К тому же, орудий на борту каждого старого советского линкора имелось целых двенадцать.

Если такой залп точно попадет в «Тирпиц», и все снаряды взорвутся, то, даже при всем отличном бронировании линкора, последствия могут возникнуть самые непредсказуемые. Тут, вон, всего одна торпеда попала, а гребной вал уже погнулся и башню главного калибра заклинило. А что с кораблем будет, если в него одновременно прилетят двенадцать тяжелых снарядов? Прочнейшая броня, может быть, выдержит, защита цитадели, возможно, устоит, но, что случится со всем остальным оборудованием корабля? Ясно, что ничего хорошего.

Значит, надо было постараться, чтобы красные моряки из своих пушек в немецкий линкор не попали. И, отталкиваясь от этой здравой мысли, в голове у Редера постепенно начал рождаться план действий на Балтике против Моонзунда и большевистского флота. Гросс-адмирал предположил, что необходимо начать бой с больших дистанций. Он понял, что первым пунктом нужно будет не переть напролом в Ирбенский пролив, а попытаться, маневрируя на траверзе архипелага на безопасном расстоянии, начать обстреливать русские береговые укрепления.

Красным флотоводцам обстрел, разумеется, не понравится. А значит, они вышлют навстречу свои корабли. И, конечно, медлительные вражеские линкоры, пытаясь приблизиться к «Тирпицу», станут хорошими мишенями. И по ним можно будет бить главным калибром, используя преимущество в дальности стрельбы пятнадцатидюймовых орудий немецкого линкора, даже не подпуская большевистские корабли на дистанцию прицельных залпов их двенадцатидюймовок.

И, если все остальные корабли немецкой эскадры в это время будут достаточно тщательно выполнять функцию боевого охранения «Тирпица», то успех очень возможен. Редер решил, что, при такой тактике, шансы на победу есть весьма неплохие. Ведь, если удастся выиграть сражение с большевистскими дредноутами, то потом можно будет подойти линкору и остальным кораблям поближе к вражескому архипелагу почти беспрепятственно и массированным артиллерийским обстрелом с эскадры подавить береговую оборону на островах Моонзунда.

А за это время можно будет подтянуть дополнительные тральщики и начать разминирование Ирбенского пролива. После чего немецкие корабли смогут прорваться к Риге. Да и на сам архипелаг, после подавления русской береговой артиллерии, можно будет, более или менее спокойно высаживать десант. Правда, никакой десант пока даже не обсуждался, но организовать его, если оборона архипелага будет подавлена огнем кораблей, можно, конечно, довольно быстро. Для этого есть новые, сравнительно быстроходные и неплохо вооруженные баржи-паромы типа «Зибель», катера и транспорты. А уж кого на них перебросить из восточной Пруссии, расположенной не так далеко от театра военных действий, всегда найдется. Да хоть береговые экипажи морских курсантов, в конце концов, если больше никого не дадут.

План, который придумал Эрих Редер, казался ему самому вполне разумным. Конечно, этот новый план кардинально отличался от того, что там разрабатывали педантичные штабные немецкие аналитики. Но, их тщательно выверенный, казалось бы, план по нейтрализации большевистского флота минными заграждениями Финского залива полностью провалился.

А теперь, раз весь этот поход эскадры являлся импровизацией фюрера, то почему и план Редера не мог быть импровизацией? Редер считал себя самостоятельным, опытным и грамотным флотским командиром. Если он принимал решения, то всегда ответственность брал на себя и не боялся этого. Допив свой кофе, гросс-адмирал испытал такое облегчение, словно бы только что решил сложнейшую головоломку. Он немедленно вызвал адъютанта и стенографистку, чтобы с их помощью побыстрее красиво и понятно изложить на бумаге все свои мысли по поводу предстоящей операции и оформить их в приказы и директивы, которые потом быстро зашифруют с помощью шифровальной машинки «Энигма» и разошлют всем подразделениям немецкого флота через мощные радиопередатчики линкора.

Только Редер начал диктовать свой план, как в каюте зазвонил телефон экстренной связи с мостиком. Командир корабля докладывал, что гидроакустики засекли шумы вражеской подлодки.

— Ну, так разберитесь с этим сами, черт возьми! Вы что, Карл, думали, что большевики не будут патрулировать у входа в Гданьский залив? Да они же нас совсем недавно именно здесь и торпедировали. Или вы забыли уже? Немедленно пошлите миноносцы, чтобы отогнать субмарину русских, да противолодочную авиацию вызовите, — раздраженно бросил гросс-адмирал в трубку.

Ему надо было подниматься на мостик. «Столько лет угроблено на подготовку морских специалистов, а ничерта без гросс-адмирала до сих пор сами решить не могут!» — думал он.

Но, все же решил, что сначала закончит диктовать хотя бы основные тезисы собственного плана, пока он не вылетел из головы. А память все чаще подводила Редера. Все-таки его преклонный возраст начинал сказываться.

Но, про Карла Топпа он пока еще все помнил. Этот офицер был назначен на должность командира линкора прямиком из технического отдела главного командования Кригсмарине, потому что Редер в тот момент посчитал, что, для доведения до боеспособного состояния всех систем только что построенного линкора в кратчайшие сроки, как нельзя лучше подойдет именно такой командир-инженер. И в январе 1941-го Топпу был поручен надзор за достройкой и испытаниями «Тирпица». До этого он занимал должность начальника группы в Главном конструкторском управлении флота.

Редер сначала собирался сменить Топпа сразу после завершения всех испытаний. Но, когда достроечные мероприятия завершились и все огрехи, выявленные после монтажа оборудования, исправили, а найденные недостатки довели до ума, линкор вышел в испытательный поход на Балтийское море. Экипаж линкора незамедлительно приступил к боевой подготовке. И Карл Топп лично уделял много внимания деталям обучения экипажа. С упорством педагога он следил за тем, чтобы каждый член экипажа подготовился к встрече с врагом. Он стремился добиться того, чтобы каждый моряк отлично знал собственное место службы, чтобы четко действовал и во время обычной вахты, и по боевому расписанию. Топп регулярно устраивал проверки корабельным специалистам на знание всех систем, контролируемых ими. И, в этом отношении, Редер одобрял деятельность Топпа.

Но, наибольшее впечатление на гросс-адмирала произвела гонка на скорость на испытаниях с «Бисмарком» на мерной миле. Оба корабля вышли из Киля и шли наперегонки до Готенхафена. По условиям соревнования тот линкор, который достигал пункта назначения первым, должен был по праву победителя занять место у пирса. А проигравшему приходилось оставаться на рейде. И победил в той гонке именно «Тирпиц».

Эрих Редер лично наблюдал, как ловко Карл Топп тогда ошвартовал у пирса огромный линкор. Сначала подвел к пирсу нос, а когда швартовы закрепили, четко подработал машинами, быстро подведя к пирсу и корму. Он сделал это так элегантно, словно то был вполне обычный корабль среднего водоизмещения, а не морской исполин в двести пятьдесят метров длинной. В тот момент Редер понял, что и как судоводитель Топп очень грамотный. Потому и не стал его менять на должности командира этого нового корабля.

И, если с многочисленными недоделками, выявленными на корабле в ходе испытаний, Топп, действительно, постепенно справился, экипаж обучил, да и судоводителем оказался хорошим, то на роль настоящего решительного боевого командира он, к сожалению, не слишком годился. Хотя и заменить его было сейчас не кем. Потому Редер, все же, чертыхнулся, но сам поднялся на мостик, чтобы командовать.

Пока Александр Лебедев летел в самолете из Таллина на Моонзунд, командующий эскадрой главных сил КБФ, контр-адмирал Рааль, находящийся в Рижском заливе на флагманском линкоре «Марат», получил из штаба сведения, что немецкая эскадра во главе с линкором «Тирпиц» выдвинулась из Готенхафена. И он начал принимать меры. Корабли, оставшиеся в его распоряжении после того, когда часть эскадры ушла поддерживать десант на Хельсинки, линкор, крейсер и новые эсминцы немедленно выдвинулись к Моонзунду, где собирались принять бой на минных позициях, которые уже выставили за это время тральщики вокруг архипелага, установив две тысячи мин.

Контр-адмирала Юрия Федоровича Ралля на флоте уважали. И было за что. Он участвовал в Первой мировой войне, командовал эсминцем, сражался с англичанами, организовавшими интервенцию на Балтике против сил революционного флота в 1919-м, а потом несколько лет командовал линкором «Марат». Его долгая служба на флоте позволяла изучить все нюансы морского дела, накопить очень важный опыт и стать настоящим «морским волком», человеком, который живет морской службой и ради задач этой службы готов пожертвовать и собственной жизнью, если Отечество окажется в опасности. Юрия Федоровича краснофлотцы знали именно как командира, способного сражаться до конца, но сделать все, что можно для победы в морском бою.

Юрий Федорович стоял на ходовом мостике линкора, гордо выпятив небольшую испанскую бородку и задумчиво глядя в даль, хорошо воспитанный и сдержанный в общении даже с теми, кто занимал должности гораздо ниже его. Он никому не хамил, ни на кого не орал, но умел и строго спросить, если нужно. А, самое главное, он был очень неплохо образованным морским командиром. Будучи 1890-го года рождения, он еще в 1912-м году, при царе, окончил Морской кадетский корпус, а через три года завершил обучение в Штурманской офицерской школе. В 17-м году он прошел обучение тральному делу. А уже при советской власти, в 26-м, окончил Военно-морскую академию.

Он был из тех офицеров, кто поддержал революцию в России с самого начала. Доносы Ралль ни на кого не писал, кулуарную борьбу за «теплые» должности не вел, в связях с контрреволюционными элементами замечен не был. Дорогу никому из начальства не переходил. Просто честно служил. Потому, наверное, его и не тронули во время репрессий, хотя рабоче-крестьянским происхождением он похвастаться совсем не мог. Из-за этого ему неохотно доверяли командные должности. Кадровые решения часто принимались не в его пользу просто потому, что корни его восходили к дворянам, да еще и к иностранцам. Из-за этого он не стал ни комфлота, ни начштаба. Да и эскадры под его командование не давали, отправив на преподавательскую работу. Но, перед «Зимней войной» с финнами о нем вспомнили, правда, опять же, не как о флотоводце, а как об отличном специалисте минного дела.

Родоначальником русской ветви фамилии фон Ралль являлся Иоахим Георг, шведский дворянин с древней генеалогией. Прапрадед Юрия Федоровича Христиан Фридрих поступил на российскую службу, покрестившись в православие и приняв имя Федор Григорьевич Ралль. Прапрадед адмирала дослужился до генерал-майора, дожил до шестидесяти и умер в Смоленске. От брака с немкой Амалией Кюммель у него родились шестеро сыновей, которые тоже поступили на русскую военную службу. Один из них, Федор Федорович, полковник артиллерии, прадед Юрия Федоровича, в начале девятнадцатого века приобрел имение в селе Первитино Тверской губернии, которое сделалось на долгие годы родовым гнездом Раллей.

Дед будущего адмирала Александр Федорович женился на княжне Варваре Волконской. А отец Юрия Федоровича, родившийся от этого брака, Федор Александрович, выучился на юриста и дослужился до чина действительного статского советника. Он женился на Екатерине Ляховой, дочери владельца конных заводов и доходных домов в Уфе. Там и родился Юра. Семья была многодетной, одиннадцать детей. Вскоре они всем семейством перебрались в Москву, где Юра окончил ремесленное училище, а в 1909 году он решил стать моряком, приехал в Санкт-Петербург и поступил в Морской кадетский корпус.

К началу июня 1941-го года Ралль занимал должность начальника минной обороны Краснознаменного Балтийского флота. В первую же неделю месяца штаб флота внезапно поручил ему организовать переброску на остров Эзель нескольких тысяч авиационных бомб, подготовить план минных постановок для защиты Моонзунда, а также оснастить все проливы между островами этого архипелага береговыми торпедными аппаратами. Начальство не говорило, для чего это все нужно, и никто тогда не знал, что скоро начнется война. Но, экстренные решения уже принимались. Моонзунд укреплялся рекордными темпами. А когда уже в первые дни войны с архипелага начались бомбардировки Берлина, тогда Юрий Федорович сразу понял, для чего нужны были те авиабомбы.

Как только разразилась война с Германией, руководство флота внезапно вспомнило, что когда-то Ралль командовал линкором и назначило его командиром эскадры главных сил. И Юрий Федорович совершенно не подозревал, что обязан этим неожиданным повышением по службе ни кому-нибудь, а самому флотскому комиссару Евгению Лебедеву. И что именно этот комиссар являлся тем движителем, в результате деятельности которого к началу июля 41-го флот уже очень сильно активизировался. Даже в Первую мировую, как помнил Юрий Федорович, Балтфлот не действовал настолько активно.

Пройдя всю ту прошлую мировую на Балтике, Рааль прекрасно знал, как тогда развивались события. В кампанию 1914-го года Балтийский флот вступил еще не полностью оправившись после разгрома Цусимы, а должен был противостоять очень сильному противнику. А тогда флот Германии по своей мощи уступал только королевскому флоту Великобритании. Россия же к началу войны лишь едва восстановила свой флот после разгрома японцами в сражении при Цусиме. Тогдашний командующий, адмирал Николай Оттович Эссен, не торопился с атаками и десантами. Он планомерно осуществлял мобилизацию флота и его развертывание, а также руководил минными постановками.

Центральная минно-артиллерийская позиция Нарген — Порккала-Удд, рассматривалась штабом флота, как основой оборонительный рубеж на Балтике, призванный перегородить вражеским кораблям путь к Кронштадту и Санкт-Петербургу. Таким образом, главная операция, которую проводил Балтфлот в 14-м году заключалась в постановках минных заграждений. В результате образования минных позиций, правый фланг Северо-Западного фронта, конечно, оказался прикрыт от военно-морских сил Германии, но и никакой особой помощи со стороны флота сухопутным силам не оказывалось.

Все же, кое-какие активные действия были. Корабли Балтфлота пытались выставлять мины и на коммуникациях противника, потому что в ту войну Германия тоже возила руду из Швеции. Но, никаких настоящих наступательных действий флот в то время не предпринимал. Осуществлялись лишь демонстративные выходы кораблей в море, крейсерские и патрульные действия. Тогда просто повезло, что немецкий крейсер «Магдебург» при попытке прорыва в Финский залив 13-го августа сел на камни возле острова Осмуссаари. Он был расстрелян крейсерами «Богатырь» и «Паллада», и взорван собственным экипажем. Но, несмотря на это, русским морякам удалось захватить флаг, важные документы, сигнальную книгу, секретные карты и шифры, что сразу сильно повысило разведывательные возможности всей Антанты.

Минная война против немцев в ту войну оказалась довольно эффективной. В начале ноября броненосный крейсер «Фридрих Карл» подорвался и затонул, а легкий крейсер «Эльбинг», который вышел ему на помощь, тоже подорвался, получив повреждения. На минах подорвались и четырнадцать немецких транспортов. Регулярные подрывы на минах привели к тому, что немецкий флот почти прекратил операции против русских кораблей и сосредоточился против других стран Антанты, в основном, против Англии. Даже свою основную базу Балтийского моря немцы перенесли из Данцига в Свинемюнде из-за мин.

Были, конечно, у русских моряков в 14-м году и неудачи. 28-го сентября в устье Финского залива броненосный крейсер «Паллада» торпедировала немецкая субмарина «U-26». Корабль быстро затонул, на нем погибли почти шестьсот русских моряков. Но, никакого разгрома русского флота, которого все так боялись после Цусимы, за первые полгода войны не произошло.

И в 1915-м году российский Балтийский флот продолжал успешно действовать. В начале года, наскочив на русские мины получили повреждения немецкие легкие крейсера «Аугсбург» и «Газелле». А 19-го июня недалеко от острова Готланд состоялся бой между отрядами крейсеров. Немецкая армия к тому времени выбила русские войска из Восточной Пруссии. И назрела необходимость задействовать флот для помощи сухопутным силам. Крейсера «Адмирал Макаров», «Баян», «Богатырь», «Олег», «Рюрик», эсминец «Новик», а также восемь старых эсминцев вышли для обстрела Мемеля, он же Клайпеда, под командованием контр-адмирала Бахирева. А отряд немецких крейсеров под командованием капитана цур-зее Корфа из крейсера «Рун», «Аугсбург» и «Любек», минного крейсер «Альбатрос» и семи миноносцев возвращался с постановки мин в Або-Аландском квадрате. Причем, Корф неосторожно сообщил по радио на базу о выполнении боевого задания. Но, радиограмму перехватили русские связисты, быстро расшифровали ее с помощью шифровальных ключей с крейсера «Магдебург» и передали Бахиреву, после чего контр-адмирал приказал идти на перехват. У Готланда русская эскадра настигла крейсер «Аугсбург», «Альбатрос» и три эсминца, а крейсера «Рун» и «Любек» с остальными эсминцами уже ушли дальше. В результате боя «Богатырь» и «Олег» попаданиями подожгли «Альбатрос» и, преследуя его, заставили выброситься на берег.

Но, как помнил Юрий Федорович, самые главные сражения той войны для флота были связаны именно с обороной Рижского залива и позиций на Моонзунде. Тогда и совершил свой подвиг эскадренный броненосец «Слава», смело противостоявший немецким тяжелым кораблям. А ведь броненосец, который вошел в строй в 1905-м году, был к тому моменту немолод, да и морально он полностью устарел с появлением дредноутов. «Слава» был линейным кораблем старой формации, одним из пяти броненосцев проекта «Бородино». Однотипными ему были печально знаменитые эскадренные броненосцы, участвующие в конце мая 1905-го года в Цусимском сражении во время русско-японской войны: «Бородино», «Орел», «Император Александр III» и «Князь Суворов».

Первая атака немецкого флота против Моонзунда состоялась 8-го августа 15-го года, когда крупные военно-морские силы из семи тяжелых кораблей, шести крейсеров, двадцати четырех эсминцев и четырнадцати тральщиков пытались прорваться в Рижский залив через Ирбенский пролив. В тот день немцам противостояли эскадренный броненосец «Слава», канонерские лодки «Грозящий», «Храбрый» и «Сивуч», минный заградитель «Амур», шестнадцать эсминцев и дивизион подлодок.

В четыре утра тральщики немцев попытались проделать проход через минное заграждение в Ирбенский пролив. Их заметили с патрульных самолетов, после чего подошли канонерские лодки «Грозящий» и «Храбрый» вместе с эсминцами и открыли огонь по вражеским тральщикам. В половину одиннадцатого броненосец «Слава» подошел к месту боя и начал артиллерийскую дуэль с немецкими броненосцами «Эльзас» и «Брауншвейг». Крейсер «Тетис» и миноносец «S-144» получили существенные повреждения от подрыва на минах и вышли из боя. Потеряв еще и два тральщика, немцы в тот раз отступили.

Но, 16-го августа они повторили попытку прорыва. Броненосец «Слава», прикрывающий позицию, вынужденно отошел под огнем немецких линкоров «Нассау» и «Позен». В течение дня немцам, потеряв еще один тральщик, удалось протралить пролив. И ночью эсминцы «V-99» и «V-100» вошли в Рижский залив. Но, навстречу им вышел тот самый эсминец «Новик», который теперь носил название «Яков Свердлов». Его огнем «V-99» был поврежден, а потом напоролся на мину, получив критические повреждения, после чего экипаж затопил свой корабль.

Днем 17-го августа эскадренный броненосец «Слава» снова вступил в бой с линкорами «Нассау» и «Позен». Броненосец получил три попадания и отошел к Моонзунду. Но и немцы отступили в тот раз из Рижского залива, поняв, что не слишком хорошо подготовились. После этого новую операцию против Моонзунда, названную «Альбион», немцы готовили целых два года с особой тщательностью, задействовав в ней огромные силы.

Теперь же, как явствовало из указаний штаба флота, Юрию Федоровичу предстояло оборонять Моонзунд в новой войне с Германией. Оборону самой Риги приходилось оставить на сухопутные силы. Только вот, смогут ли защитники столицы Латвии долго продержаться без поддержки корабельных орудий? Но, больше всего беспокоило контр-адмирала даже не это и не грядущее противостояние линкору «Тирпиц», а то, что в любую минуту в ясном летнем небе могли появиться «юнкерсы», «мессершмитты», а то и торпедоносцы противника. А ПВО советский линкор имел явно недостаточное. Эсминцы ПВО, перевооруженные из стареньких «Новиков» специально для того, чтобы защищать линкоры в предстоящей войне от атак с воздуха, тоже отсутствовали, сопровождая «Октябрьскую революцию». И только чудом вражеские бомбежки и торпедные атаки пока не причинили «Марату» особого вреда.

Из-за предстоящего противостояния с немецкой эскадрой, на своем старом линкоре Ралль чувствовал себя подобно тому, как, наверное, должен был чувствовать себя командир эскадренного броненосца «Слава», контр-адмирал Сергей Сергеевич Вяземский, бросаясь летом пятнадцатого в почти безнадежные атаки против превосходящих немецких сил. Сам Вяземский пережил Цусимскую битву в качестве старшего офицера крейсера «Жемчуг», но погиб на «Славе» в сентябре пятнадцатого, когда четырехдюймовый снаряд немецкой береговой пушки с мыса Рагоцем попал в нижнюю кромку визирной прорези боевой рубки во время попытки подавить немецкую батарею. Броненосец же погиб только осенью семнадцатого. Он очень стойко и долго держался против немцев, имеющих подавляющее преимущество. И Ралль знал, что «Слава» находился тогда против немецких броненосцев и дредноутов даже в еще более худшем положении, чем сейчас «Марат» против «Тирпица».

Главный калибр немецких броненосцев «Эльзас» и «Брауншвейг» и дредноутов «Нассау» и «Позен», с которыми вел бой русский корабль летом пятнадцатого, имел меньший калибр, одиннадцать дюймов, против двенадцати у «Славы». Но, стреляли немецкие орудия дальше, как минимум, на двадцать кабельтовых. И, разумеется, у немцев имелось значительно больше стволов. В то время, как у «Славы» были только четыре орудия главного калибра, как и у каждого из немецких броненосцев, то вражеские дредноуты «Носсау» и «Позен» располагали каждый восьмью пушками. Потому, чтобы хоть как-то увеличить дальность стрельбы своих орудий, русские моряки на «Славе» проделывали небольшой «фокус». Они затапливали маловажные отсеки, создавая искусственно крен своему броненосцу до трех градусов, что позволяло увеличивать угол возвышения орудийных стволов, повышая дальнобойность еще на пять, а то и на восемь кабельтовых. Но, даже такое «усовершенствование» помогало мало, потому что немецкие корабли все равно стреляли дальше.

Потому бесстрашное противостояние русского эскадренного броненосца превосходящим немецким силам имело очень большое психологическое воздействие. Немцы, увидев, что на бой с ними вышел одинокий броненосец русских, строили различные предположения, почему он один, и не ловушка ли это? А когда «Слава» не открывал огонь, они терялись в догадках, чего же он ждет? Наверное, ждет подхода подкрепления? А, может быть, русские уже выслали подводные лодки, и они подходят к немецким дредноутам с тыла? И потому уже само наличие «Славы» явилось очень сильным аргументом для немецкого командования, чтобы прекратить операцию против Моонзунда летом пятнадцатого года, посчитав ее проведение не подготовленным в должной мере.

Но, разумеется, вместе со «Славой» тогда против немцев сыграли серьезную роль и сами минные заграждения. Несомненно, что даже сам факт присутствия русского броненосца за минными позициями произвел на немцев гнетущее впечатление, раз даже кайзер требовал немедленно потопить этот русский корабль любыми средствами, хоть с помощью тех же подлодок. «А чем же линкор «Марат» хуже броненосца «Славы»? Да ничем. А значит, немцам новая головная боль в морском районе Моодзунда обеспечена», — рассуждал контр-адмирал Ралль.

Александр Лебедев перелетел из Таллина на Моонзунд довольно быстро. Городок Куресааре, столицу острова, Саша больше помнил, как Кингисепп. Так назывался этот городок с 1952-го года по 1988-й, когда Лебедев по делам службы бывал в нем. Название советские власти дали столице Моонзунда в честь эстонского революционера. И в те годы получалось, что Кингисеппа в СССР было два. Один находился на месте прежнего Ямбурга, на западной границе Ленинградской области, а другой располагался на эстонском острове Сааремаа, на месте прежнего царского Аренсбурга, который эстонцы переименовали в 1917-м году в Куресааре, а потом, когда советская власть ослабла, после 1988-го года переименовали городок обратно, вернув национальное название.

Штаб особой группы береговой обороны находился в крепости Аренсбург, в старом епископском замке. В нем когда-то располагалась резиденция епископов эзельских. Ведь и сам остров Сааремаа раньше назывался Эзель. Старую крепость построили на этом месте еще тевтонские рыцари. В 1380-м году укрепление уже упоминалось в хрониках. Отсюда немецкие рыцари вели свои крестовые походы, обращая жителей Прибалтики в христианство. Это была довольно обширная крепость с внутренним двором, защищенным высокими и достаточно толстыми зубчатыми стенами со стрелковыми галереями. Но, башен в этом замке имелось всего лишь две. Та, что пониже называлась Стурвольт, а та, что повыше, носила название Длинный Герман.

Александр в последний раз побывал в этом месте в 1968-м, когда только еще начиналась новая реставрация. Замок в впервые реставрировали в 1912-м году, закончив работы накануне Первой мировой войны. Но, во время боевых действий крепость сильно пострадала от обстрела с немецких кораблей и от бомбежек с немецких самолетов и даже с военных дирижаблей. А потом, во время Великой Отечественной, замок тоже нещадно бомбили, как и весь городок. Потому верхушки башен замка оказались сбиты, а стены светились проломами. Теперь же, внезапно выяснилось, что замок к 1941-му году полностью отремонтирован и выглядит гораздо лучше, чем в 1968-м. И его не просто отреставрировали, а серьезно укрепили для военных целей.

С обеих башен сняли шатровую кровлю. На одной установили зенитки, а на второй возвышалась антенная решетка радиолокатора. Вся стена тоже была утыкана антеннами связи и зенитными крупнокалиберными пулеметами ДШК. Помещения второго этажа замка, где когда-то располагались жилые покои епископа, приспособили под штабные кабинеты. Первый этаж отвели под казармы. На третьем этаже разместили мешки с песком для дополнительной защиты от бомбардировок. Имелись в замке и подземные ходы, а также подвалы, которые использовались, как убежища и хранилища боезапаса.

Александра, которого с аэродрома привезли прямо в этот замок-штаб, сразу удивило то, что старинное укрепление на этот раз не просто хорошо подлатали, а укрепили старые камни толстым бетоном. Вокруг, на всех четырех бастионах древнего крепостного вала, который окружал замок почти правильным квадратом, возвышаясь над широким рвом с водой, поставили орудия в капонирах. Даже один этот факт укрепления старой крепости, расположенной в центре главного островного городка, указывал на то, что к обороне Моонзунда, действительно, готовились основательно. Да и аэродром, на который Саша прилетел из Таллина на «Дугласе», тоже порадовал более или менее нормальной бетонной взлетно-посадочной полосой и многочисленными зенитками вокруг нее.

Лебедева на аэродроме встретил армейский немолодой майор инженерной службы Тимофей Григорьевич Широкин. Хотя официально должности адъютантов давно были упразднены, но, фактически, помощники высших командиров никуда не делись. Просто они стали после революции официально называться просто помощниками или заместителями. Тем не менее, функции их остались все теми же адъютантскими. Ну, что же будет делать любой командующий без штабных помощников?

Вот такой помощник, а фактически адъютант, генерал-майора Елисеева, командующего обороной островов Моонзунда, и приехал встречать штабного посланца прямо к самолету на обычной черной «Эмке». Сам Елисеев в этот момент объезжал вверенные под его командование войска. Тем не менее, генерал дал своему помощнику Тимофею Широкину ясные указания. Ему предписывалось повсюду сопровождать Александра, как инспектора штаба флота, отвечать на все его вопросы и предоставлять любую запрашиваемую документацию, а также немедленно доводить советы и замечания, сделанные этим инспектором, до руководства оборонительного района. Сразу по прибытии в замок-штаб, Александр попросил подробно ознакомить его с диспозицией.

Должность майора именовалась солидно. Заместитель начальника особой группы береговой обороны по инженерному обеспечению. Тимофей Широкин несколько скептически смотрел на молодого человека в форме морского капитан-лейтенанта. Долго рассматривал он и блестящую медаль «За отвагу», висящую на груди парня поверх красивого летнего белого кителя, совсем не поношенного. Ведь заботливый дядя Игорь распорядился, чтобы со склада племяннику выдали все новенькое. Сам майор был невысокий, полноватый, грузный, медлительный в движениях, седой и усатый. По возрасту он вполне годился Александру в отцы. Конечно, внутренне майор, скорее всего, возмущался, что ради серьезной проверки прислали к ним такого молокососа. Но, внешне виду не показывал. И, вроде бы, ничего не собирался скрывать от инспекции, направленной из штаба. А потому, тут же провел Сашу по винтовой лестнице на верхний этаж замковой башни Длинный Герман.

На один уровень выше, прямо над ними, находилась аппаратная, над которой вращалась антенна радиолокатора. А в помещении под верхней площадкой расположился наблюдательный пункт, откуда просматривался весь Аренсбург-Куресааре. Остров Эзель-Сааремаа раскинулся от штабной крепости на три стороны, на северо-восток, на северо-запад и на юго-запад, а на юго-востоке за гаванью городка далеко разлилась широкая водная гладь Рижского залива. На главном штабном НП было довольно людно. Тут находились не только наблюдатели, но и связисты, а также операторы новенькой радиолокационной станции.

Когда они с майором спустились из башни в помещение штаба, Тимофей Григорьевич разложил на большом столе секретную карту. Все позиции береговой обороны и расположение воинских частей были на ней тщательно вычерчены. Архипелаг Моонзунд со всеми своими островами, действительно, оказался укреплен значительно лучше, чем то, что представлял себе Александр. По количеству инженерных сооружений и огневых точек нынешняя оборона сильно превосходила ту, что помнил Лебедев из истории войны. Даже в Первую мировую на этих островах столь продуманной обороны не имелось. Саша поразился, какая огромная организационная работа была проведена в кратчайшие сроки его собственным отцом и всеми его подчиненными, результатом которой стало оборудование на архипелаге не просто отдельных позиций, а настоящей морской крепости с достаточно мощным вооружением.

Военный инженер объяснял дислокацию:

— Вы меня простите, Александр Евгеньевич. Я службу начинал как раз на Моонзунде еще в царское время, в Ревельском ударном батальоне служил. Потому буду говорить вам не эстонские новые названия этих островов, а старые, те, что помню со времен своей молодости. Начнем с фарватеров. Вот, посмотрите сюда, Александр Евгеньевич, возле острова Моон, между ним и Эстонией, пролив Большой Зунд углублен. Там завершены значительные взрывные и доноуглубительные работы, позволившие проводить этим фарватером даже наши линкоры. На обоих берегах этого пролива, на случай появления неприятеля, установлены береговые торпедные аппараты и железнодорожные шестидюймовые орудия, по четыре на каждом берегу. Пролив между островами Вормси и Даго подготовлен таким же образом и оснащен идентичным вооружением. В случае попытки атаки противника, пролив легко блокируется боновыми заграждениями с противолодочными сетями. А если противник и прорвется в пролив, то артиллерия и береговые торпедные аппараты не дадут ему развить атаку. В качестве противодесантных мер побережье пролива заминировано и простреливается из железобетонных дотов перекрестным пулеметным огнем. Так что, восточный фарватер для прохода наших кораблей успешно создан. И мы имеем возможность маневрировать кораблями на этом направлении.

— Неплохо. А что у вас с Соэлозундом и Кассарским плесом? — задал вопрос Лебедев, вспомнив, что там происходило основное сражение с немецкими кораблями и вражеским десантом в 1917-м году. Именно туда враги и предприняли в тот раз прорыв.

Тимофей Григорьевич ответил:

— Фарватер Соэлозундского пролива мелководен. Как мелок и сам Кассарский плес. Потому оборона там выстроена против десанта и кораблей не больше эсминцев. Да и эсминцам там непросто маневрировать. Но, Кассарский плес важен тем, что оттуда удобно высаживать десант на маломерных судах, вроде плоскодонных барж или катеров, сразу и на Эзель и на Даго, да и на тот же Моон. Можно сказать, что Кассарский плес является ключом ко всему нашему архипелагу. Потому командованием было принято решение наглухо перекрыть Соэлозунд пятикилометровой грунтовой дамбой. Которая в большей своей протяженности почти полностью построена. Пролив запечатан. Семьдесят процентов готовности, но фарватер уже перекрыт, и движение каких-либо судов там невозможно. Новую дамбу охраняют две семидюймовые артиллерийские батареи по три орудия. Одна из них расположена на мысе Панга на Эзеле, а вторая находится на Даго, на мысе Сору. Так что враг и там не пройдет. А если и попадет туда каким-то образом, то его встретят четыре батареи шестидюймовых орудий. Две из них оборудованы на Даго и две на Эзеле. Они простреливают Кассарский плес насквозь. Каждая батарея состоит из четырех орудий, установленных в железобетонных капонирах. Кроме того, береговые полосы и подходы к дамбе заминированы, оборудованы проволочными заграждениями и простреливаются перекрестным огнем пулеметов, установленных в железобетонных дотах.

— А с Ирбенским проливом что? — спросил Александр.

— Он тоже укреплен. Но не так, как в Империалистическую. Тогда ошибкой было разместить батареи тяжелых орудий без прикрытия и без маскировки на мысе Церель. Сейчас наше руководство такой глупости не допустило. Орудия большого калибра доставлены на железнодорожных транспортерах. Четырнадцатидюймовые пушки, установленные на бетонных круговых разворотных площадках, имеют радиус обстрела до сорока километров и могут стрелять в любом направлении. Каждое из этих орудий защищено с суши собственным укрепрайоном с батареями полевых и зенитных орудий, с минометными и пулеметными позициями. Два орудия размещены в центральной части полуострова Сворбе, а еще одно находится посередине мыса Тага. Так что неприятелю атаковать архипелаг с запада и пытаться пройти морем к Ирбенскому проливу будет весьма затруднительно. Кроме трех тяжелых орудий, все подходы с этого направления защищают и батареи шестидюймовок. А непосредственно Ирбенский пролив простреливает и четырехорудийная семидюймовая батарея. Все побережье, опять же, защищено и от десанта колючей проволокой, минами и пулеметными дотами. Кроме того, на каждом из больших островов архипелага имеются и внутренние укрепрайоны на случай, если неприятельский десант все-таки прорвется через береговую линию. Между береговой линией противодесантной обороны и внутренними укрепленными районами созданы минные поля.

— А что с морскими минными заграждениями? — поинтересовался Александр.

— Вот они, — показал майор штриховку на карте. Потом пояснил:

— Перед Ирбенским проливом уже выставлены две тысячи мин. И сейчас постановка продолжается. Западный подход к проливу полностью заминирован. Еще примерно столько же мин выставлено вдоль берегов острова Эзель от Ирбена до Соэлозунда. Подход к Соэлозунду заминирован еще тысячей мин между Эзелем и Даго.

Лебедев вновь спросил:

— А как укреплены острова Даго и Вормси с севера?

— Кроме тех батарей, которые охраняют восточный фарватер, на Даго доставлены два железнодорожных транспортера с двенадцатидюймовыми пушками. Они простреливают радиус в тридцать километров. К тому же, есть две шестидюймовые батареи и противодесантные укрепления.

Александр еще долго расспрашивал майора обо всех аспектах обороны архипелага. О количестве и расположении личного состава, о достаточности боеприпасов, о ситуации со снабжением, об аэродромах и о средствах ПВО. И, вроде бы, со слов майора, все выглядело довольно гладко. Но, как обстоят дела на самом деле можно было узнать только побывав во всех этих местах, на всех тех позициях, которые так аккуратно обозначались на большой разноцветной карте.

Пока Лебедев разговаривал с майором, приехал и сам генерал-майор береговой службы. Алексей Борисович был немолод. Служил он на флоте давно, хотя в последние годы и считался сухопутным командиром. Родившись в 1887-м году, Октябрьскую революцию он встретил уже тридцатилетним мичманом, командиром тридцать третьей батареи на Моонзунде. За сражения на архипелаге Елисеев был награжден Георгиевскими крестами III и IV степеней. Участвовал он и в Гражданской, а после той войны побывал и комендантом морской крепости Севастополя, и комендантом Кронштадта, и начальником береговой обороны Дальнего Востока. В 1937-м он попал под репрессии и провел в тюрьмах полтора года, но, нарком ВМФ Кузнецов вступился за Елисеева, того выпустили и назначили в 1940-м начальником береговой обороны Ханко, а в мае 41-го он принял должность командира береговой обороны Прибалтийской базы. В начале июня он уже сделался начальником БОБР, береговой обороны Балтийского района, как называли Моонзунд. И Лебедеву казалось, что этот опытный человек находится на своем месте. И Саша пока не мог даже понять, зачем отец послал его для проверки деятельности такого заслуженного командира.

— Вот что, молодой человек, времени рассуждать у нас уже не остается. Немецкая эскадра движется в нашу сторону. Надеюсь, что отчет, предоставленный Тимофеем Григорьевичем, вас удовлетворил. А, если нет, то придется вам смотреть на наши объекты уже во время боя. Потому что скоро он начнется.

Их общение прервала сирена воздушной тревоги. Но, генерал-майор не спешил в бомбоубежище. Елисеев считал, что замок укреплен достаточно. К тому же, самолеты с красными звездами на крыльях с ближайшего аэродрома уже поднимались на перехват немецких «лаптежников». Затявкали зенитки, но воздушный бой шел в стороне, над водой. Налет немцы предприняли на линкор «Марат», подходивший к Куресааре-Аренсбургу со стороны Риги в сопровождении крейсера «Киров» и новых эсминцев. А со стороны открытого моря, с запада, радиолокатор на холме Раунамяги засек немецкие корабли. Они находились на расстоянии меньше восьмидесяти километров от холма, следовательно, уже подходили к Ирбенскому проливу. И возглавлял вражескую эскадру линкор «Тирпиц».

В этот момент, услышав про вражеский флагманский корабль, Александр почему-то вспомнил, как убеждал своего невоспитанного внука Алешку, что немецкому линкору «Тирпиц» нечего делать на Балтике. Ведь этот разговор, казалось бы, состоялся так давно! Где-то там, в будущей спокойной и мирной жизни, откуда Лебедев, умерев, почему-то снова попал прямиком в собственную молодость. Ему казалось, что с того момента прошла уже целая вечность.

Но, на самом деле, прошел с того разговора с внуком всего лишь один месяц. А сколько всего произошло с тех пор с самим Александром! И как многое вокруг него изменилось! И то не была какая-нибудь компьютерная игра, а настоящая реальность, которая менялась под влиянием умных и деятельных людей, таких, как его отец и дядя. Эти двое каким-то чудом смогли, опираясь на сведения, которые принес им из будущего сын и племянник, по-настоящему изменить ход страшной войны в лучшую для Советского Союза сторону.

А изменить, на самом деле, удалось много чего. Поменялась вся стратегия советской обороны, да и применение флота получилось совсем другим. Успехи на северном фланге, выход из войны Финляндии, уже кардинально меняли баланс сил. Да и все остальные военные действия на всем протяжении фронта от Балтики и до Черного моря, хоть и шли тяжело, но уже перестали быть для страны той ужасающей катастрофой разгрома, какой они оказались в прошлый раз. Благодаря разумным действиям, экстренным принятым мерам и, конечно, военной удаче, перешедшей на сторону РККА, блицкриг у немцев не получился. И фатального разгрома Красной армии в приграничном сражении добиться врагам не удалось.

Вермахт все еще напирал и пытался рваться вперед, но, обливаясь кровью и неся потери, вполне сопоставимые советским, все больше увязал в красноармейской обороне. И Александру Лебедеву совсем не было страшно, что вскоре нагрянут немецкие корабли и разнесут позиции на Моонзунде ко всем чертям, как это уже случилось однажды, осенью 1917-го. Как было и в том сорок первом. Саша видел, что к встрече неприятеля на архипелаге наконец-то неплохо подготовились. И Александр начинал понимать, что отец послал его на эти острова совсем не потому, что кому-то не доверяет, а для того, чтобы сын своими глазами увидел, какую мощь можно выставить против врага, если подойти к делу с умом.