Двадцать первый век давно перевалил на второй десяток. Несмотря на все экономические и политические кризисы, город Святого Петра и трех революций по-прежнему рос, строился и развивался. Там, где лет пятнадцать назад находились лишь пустыри, теперь вширь расползались кварталы, ввысь стремились многоэтажные новостройки, разбегались во все стороны новые улицы. Большие дома, хороший асфальт, строгость линий и аккуратность фасадов придавали новым районам вполне европейские очертания.

Александр Евгеньевич отложил книгу, снял очки для чтения, надел другие очки для дали, охнув, с трудом поднялся из кресла и, придерживаясь за стену, вышел на балкон. Апрельский день выдался ясным. В прозрачной свежести весеннего воздуха по тусклому северному небу медленно плыли редкие облачка. С застекленного балкона новой трехкомнатной квартиры на пятнадцатом этаже открывался потрясающий вид. Налево, за торговым комплексом, виднелось Петергофское шоссе и все пространство за ним до Дудергофских высот, направо открывалась панорама Финского залива до самого Кронштадта, прямо находились Стрельна и Петергоф, а за ними, где-то вдали, угадывался городок Ломоносов, он же когда-то назывался Ораниенбаум.

Годы неумолимо брали свое. Все-таки ему осталось лишь несколько лет до сотни, а это слишком, наверное, много для человеческого организма. Но Александр Евгеньевич, хоть и схоронил уже всех друзей, сам еще был способен кое-как бороться с возрастом. Старая закалка давала возможность стоически преодолевать боли в суставах, слабость, одышку и головокружение. Хотя, последние месяцы гулял Александр Евгеньевич, преимущественно, по квартире, на балконе, да по врачам в сопровождении невестки или сына.

Первая жена его погибла в войну, а детей от нее не было. Второй раз Александр Евгеньевич женился только после сорока. Сын, Сергей Александрович, пошел в отца самостоятельностью и самодостаточностью, женившись в первый раз еще позже, чем отец во второй. Потому и внук появился только, когда деду уже давно перевалило за восемьдесят.

Как и многие люди старой закалки, Александр Евгеньевич всю жизнь проявлял, как по отношению к окружающим, так и к себе, излишнюю требовательность, был разборчив. Трагедия первого брака и упорное желание строить семейную жизнь лишь с самой достойной женщиной, с истинной королевой домашнего очага, порядочной, любящей и заботливой, каких во все времена исчезающе мало, привело его в итоге к небольшой семье и позднему ребенку. Все имеет свою обратную сторону, и теперь, на склоне лет, вместо того, чтобы наслаждаться общением с кучей правнуков, Александру Евгеньевичу приходилось довольствоваться единственным внуком.

Вторая жена Александра Евгеньевича, Лена, вместе с которой прожили больше сорока лет, и которую он любил всем сердцем, родила только одного мальчика. Лена, хоть и была на двенадцать лет младше мужа, полжизни страдала целым букетом заболеваний и несколько лет тому назад умерла от женской онкологии. Глупая мучительная смерть, а еще говорят, что по статистике женщины живут дольше мужчин!

Отогнав грустные воспоминания, Александр Евгеньевич подумал о внуке. Маленький Алешка родился под счастливой звездой. Семья, в которой он появился на свет, не была бедной, не влачила существование от получки до получки, не снимала чужое жилье. За собственную отличную квартиру в новом доме им не нужно было, как большинству соседей, выплачивать огромный ипотечный кредит.

Александр Евгеньевич, конечно, внес в семейную копилку свой скромный вклад. Поддавшись на уговоры сына и невестки, он, пожертвовав тишиной уединения, в которой пребывал все годы после смерти жены, продал свою двухкомнатную квартирку в «хрущевке» и съехался с детьми, у которых до этого тоже имелась «двушка» в районе станции метро «Проспект ветеранов». Теперь минул почти год с тех пор, как трудности переезда остались позади, а дедушка, его сын с невесткой и внук поселились все вместе.

После одиноких лет пожилому человеку нелегко было приспосабливаться к семейному укладу, к сложному характеру взрослого сына и к капризам неуравновешенной невестки. Но больше всего выбивал из колеи размеренной старческой жизни взрывной темперамент внука. Алешка был непоседливым и неусидчивым избалованным ребенком. К своим одиннадцати годам он не любил читать, не занимался спортом, зато любил вкусно кушать и много болтать громким голосом, имея обо всем на свете свои суждения, подчерпнутые, по большей части, из американских блокбастеров, мог долгими часами играть в компьютерные игры, переписываться с одноклассниками через интернет или разговаривать по телефону.

В очередной раз, оглядев красивый вид с балкона, очень пожилой человек вернулся в свою шестнадцатиметровую комнату. При переезде, не взирая ни на какие возражения сына и невестки, Александр Евгеньевич настоял на перевозе в новую квартиру своих любимых вещей, предметов обстановки и книг библиотеки. Конечно, когда он умрет, наследники выкинут его старую мебель. Но, пока он жив, его вещи останутся при нем. Так он решил, и точка.

В серванте шестидесятых годов прошлого века в металлической рамке под стеклом покоилась большая черно-белая фотография, на которой молодой статный морской лейтенант в летней светлой форме обнимал стройную блондинку в красивом платье. Александр Евгеньевич еще раз посмотрел на эту любимую старую предвоенную фотографию. Он всегда помнил первую жену молодой и красивой, радующейся жизни. И себя он, глядя на фото, вспоминал бодрым и активным. Его фотография со второй женой, красивой брюнеткой с тонкими чертами лица, висела над сервантом. Там он уже был в форме капитана первого ранга и совсем не столь молод, но еще полон сил. Он засматривался на фотографии подолгу, и его разум в это время гнал от себя воспоминания о тяжелых годах войны, о трудном послевоенном быте, о болезнях и скорби от потерь близких, о пришедшей старости. Долгая жизнь почему-то мелькала в памяти очень быстро, слишком стремительно по сравнению с количеством прожитых лет.

Зуммер домофона заставил старика вздрогнуть и прислушаться. Несколько коротеньких сигналов извещали о том, что внизу, на входе в подъезд, сработал электронный ключ. Значит, внук возвращается из школы. Александр Евгеньевич перевел взгляд на часы. Действительно, почти два. Пора бы уже. Старик вышел из своей комнаты в коридор, ведущий в прихожую.

Ключ повернулся в замке, и дверь в квартиру открылась. Возле зеркального шкафа-купе для верхней одежды затопали маленькие ножки внучка, полетел в угол прихожей и шлепнулся на пол школьный рюкзачок с учебниками, брошенный с размаху.

— Эй, деда! Ты тут не спишь? — вместо приветствия прокричал из прихожей Алешка. Александр Евгеньевич до сих пор не мог привыкнуть к циничности и невоспитанности внука. Ну, как же можно не поздороваться с домашними, войдя в квартиру, особенно с пожилым человеком? В годы юности ветерана ни один ленинградец такого себе не позволял.

— Не сплю. Что в школе нового? — поинтересовался дед.

— Да ничего. Вот про войну сегодня опять рассказывали и про немцев. Надоели уже с этой древней, как говно мамонта, войной. Просто майские праздники скоро, вот училка и задала сочинение писать на тему побед и героизма, — сообщил Алексей.

— Ну, ты это, внучек, не выражайся. Та война тебе не говно мамонта. Благодаря победе в той войне, ты сейчас на свете живешь. А не было бы победы, не только тебя, но ничего из того, что вокруг, не было бы. Питера, как такового, не было бы. Разрушили бы немцы город, сравняли с землей, как они того и желали, — строго сказал дед.

Алешка ухмыльнулся, повесил куртку на вешалку и, не разуваясь, побежал на кухню. Там он открыл большой холодильник и начал нетерпеливо шарить внутри него в поисках еды.

— Только не надо мне сказки рассказывать, я большой уже. Если бы победили немцы, то мы жили сейчас в Германии, вот бы было круто! — выкрикнул с кухни Алешка, ставя кастрюльку с супом на плиту.

— Дурак ты. Леха — дуреха. Вот ты кто. Никого бы немцы не пощадили, уморили бы всех нас. Кого в лагерях бы сгноили, кого в рабы в Германию на работы отправили до самой смерти трудиться за еду, а кого и просто расстреляли бы. Не было бы здесь никого. Если только одни немцы, может еще финны, а русских убили бы всех. Такой у них был план, хотели они сгубить все славянские народы, а наш город полностью разрушить.

— Да ладно, деда, иди лучше супчик есть, составь компанию, а то одному мне скучно, — позвал Алешка, пропустив слова старика мимо ушей. И добавил:

— Вот сейчас поем и буду в сети с ребятами тусоваться. Мы договорились сегодня попробовать отрядом в корабли поиграть. А уроки вечером сделаю.

Александр Евгеньевич вошел в просторную кухню и сел за стол напротив внука. Есть не хотелось, аппетита в последнее время почти совсем не появлялось, но он налил себе тарелку грибного супа из шампиньонов, который накануне сготовила невестка. А, надо сказать, что при всей своей взбалмошности, жена сына готовила неплохо. Это умение составляло одно из немногих ее достоинств. Стервой невестка оказалась отменной, с мужем она постоянно ссорилась, воспитанием сына почти не занималась, да еще и самого Александра Евгеньевича пыталась «строить».

Но жизнь научила Александра Евгеньевича, что на еду не обижаются. Потому он взял ложку и хлеб и, наблюдая за тем, как неаккуратно кушает его невоспитанный внук, у которого суп время от времени выплескивался из ложки и капал с подбородка, начал молча есть.

Но Алешка молчать не любил, болтливостью и суетливостью он пошел в мать, а потому продолжал тему:

— Вот я сейчас в компьютерную игру про корабли играю, так там немецкий линкор «Тирпиц» самый крутой корабль. А до этого в танки играл, так там немецкие панцеры, вообще, супер. Не понимаю я, как это немцы могли проиграть нам войну с такой техникой. Мы победили, мне кажется, только потому, что нам Штаты и Англия помогали и немцев от нас отвлекали. А то подогнали бы немцы к Ленинграду свои линкоры «Тирпиц» с «Бисмарком», да «Гнейзенау» с «Шарнхорстом», да и разнесли тут все ко всем чертям. Да и вообще, город надо было сдать вовремя, тогда и блокадники не померли бы от голода.

Дед перестал есть и отложил ложку. Сказал сурово:

— Вижу, что дорос ты до сознательного возраста, балаболишь вовсю, а ничего, дурак, не знаешь и не понимаешь. А раз не знаешь, то и не говори на эту тему. Потому что несешь ты полную околесицу. Ерунда одна у тебя получается. И чему только вас в школе теперь учат? Ты даже есть нормально не научился, чтобы суп по подбородку не тек, а уже рассуждаешь, как либерал из «пятой колонны». В интернете своем бреда всякого набрался.

— Ну да, в интернете так и пишут, что надо было вовремя объявить Ленинград открытым городом, как французы объявили Париж, тогда бы и блокадники от голода не умерли, — согласился Алешка, закончив есть суп и вытерев салфеткой подбородок.

А дед продолжал:

— Дурачок ты, Лешка, да таких же дураков, как сам, читаешь и к их мнению дурацкому прислушиваешься. Не правы они очень сильно. Немцы то от нас этого и добивались, они мечтали, чтобы мы открыли им свой город без боя, потому что были мы у них почти три года войны, пока они вокруг Ленинграда находились, как большая кость в горле. И немцы не смогли проглотить нас. Больше скажу: их наша ленинградская кость и сгубила. Фрицы оказались не в силах подойти к городу ближе. Фашисты натолкнулись на такую оборону, которую они не встречали ни в каких франциях. Они зарылись в окопы и от бессилия писали в своих листовках, которые с самолетов на головы нам бросали, чтобы мы сдали Ленинград, как Париж сдали им французы. Да только не на тех напали. Не французы мы. Стояли мы насмерть. От голода, холода, бомбежек и обстрелов горожане умирали, но не сдались, выстояли в осаде и победили немцев, прогнали их, в конце концов, от нашего города. Заводы в Ленинграде всю блокаду работали и отправляли на фронт оружие и боеприпасы. И вот такие пацаны, как ты сейчас, эти снаряды делали в холоде и голоде.

Ленинград, Кронштадт и Ораниенбаум немцы не только не смогли ни взять, ни уничтожить, несмотря на всю их хваленую технику, а и продвинуться даже на километр в сторону города нигде не смогли. После первоначального рывка, когда с наскока взяли ближние пригороды: Пушкин, Красное Село, Стрельну, Петергоф, Мгу, Синявино и Шлиссельбург немцы выдохлись, и как встали, так и стояли. Да и ближние пригороды, кстати, во многом из-за нашей собственной расхлябанности и разгильдяйства фрицы взяли. Отступали наши не организованно, в панике перед немцами. Вместо того, чтобы укрепляться и обороняться на местах, многие командиры бросали позиции, технику, оружие и людей и бежали от немцев первыми, как последние трусы.

Запаниковали и партийные наши чинуши, город и флот минировать начали, к бегству уже готовились, а не к обороне. Но в самый критический момент приехал суровый Жуков и навел порядок твердой рукой, расстрелял некоторых паникеров, наладил дисциплину и взаимодействие флотских с сухопутными, определил линии обороны, уплотнил позиции вокруг города. С того момента наши войска укрепились на рубежах и крепко держались. И ни танки, ни мощные осадные пушки не помогли немцам. И их знаменитый немецкий четкий порядок против нас не помог.

Между прочим, внучек, самый мощный немецкий линкор «Бисмарк», к моменту прихода немцев на нашу землю, уже давно был потоплен англичанами, а остальные корабли кригсмарине, не только большие и заметные линкоры, но и малые катера немецкие, идти в сторону Кронштадта не решались. Флот их не мог пройти в Финский залив, потому что все фарватеры перегородили минные поля, и все квадраты на карте были пристреляны тяжелыми орудиями фортов Кронштадтской базы, а наши подлодки и катера постоянно патрулировали акваторию. Балтфлот и береговые батареи держали под прицелом пространство вокруг города на десятки километров.

— Так было же слишком много жертв. По десять наших убитых на одного убитого немца, — вставил свое слово внук.

— Да, потери были большие, Леха. Конечно, не десять за одного, но много наших полегло от немецких пуль, снарядов, бомб и мин, особенно, в начале войны. В первую зиму очень много горожан умерло от холода и голода. Зато крепко завязли фашисты здесь, вот, даже, на этом самом месте, где наш дом стоит. И не смогли они пройти дальше никуда, потому что выдохлись. Не хватило у них силенок. Обломали они о нашу оборону свои зубы. Поперхнулось фашистское чудище костями наших мертвецов. Большую часть войны немцы возле Питера проторчали без толку, пока мы не прогнали их назад в Германию.

Дед разнервничался, закашлял, и, выйдя на балкон, нервно теребил край теплой домашней пижамы. На глазах у него выступили слезы. В этот момент он вспомнил близких, друзей и знакомых, и даже малознакомых случайных людей, кого он когда-то видел лишь мельком, погибших на той войне. От нахлынувших воспоминаний сердце ветерана сжалось, а глаза увлажнились. Внук что-то почувствовал, вышел следом и, взяв деда за руку, вдруг совсем другим тоном тихо попросил:

— Деда, ты не обижайся. Может, я и правда, мало знаю, так ты расскажи мне, а то только в интернете я про войну читал, да в учебниках скучных. Ты же сам на той войне был, но ты никогда про то время почему-то не говоришь. Так расскажи, а я послушаю и знать буду. Потом и сочинение правильно смогу написать.

Старик перестал теребить пижаму, прокашлялся, вытер глаза носовым платком, внимательно посмотрел на внука и начал рассказывать:

— Даже не знаю, с чего и начать. Наверное, вот с этого места, где мы стоим. Наш балкон, как наблюдательный пункт на нейтральной полосе. Представь, что мы осматриваем позиции. Совсем близко за нашей спиной, где проходят улицы Партизана Германа и Авангардная, располагался пригородный поселок Урицк, по которому проходил передний край обороны. В Южном Приморском парке, что сразу за нами, между Петергофским шоссе и заливом начиналась передовая линия наших окопов, которая тянулась влево по речке Дудергофке до Пулковских высот и дальше, в обход Пушкина, по речке Кузьминке к Колпино, оттуда шла к Неве и там продолжалась по правому берегу реки до самой Ладоги. Прямо перед нами, по берегу Финского залива, немцы стояли до конца Петергофа, а дальше начинался Ораниенбаумский плацдарм. Справа впереди в Кронштадте и сзади в гаванях, на реках и каналах располагался флот и стрелял по врагу всеми своими крупнокалиберными орудиями из глубины нашей обороны. Мощный у нас тогда был флот на Балтике.

Немцы подошли сюда уже в начале сентября первой военной осени и застряли надолго. Фронт уплотнился, наши укрепились, фрицы тоже окопались. К первой военной зиме на большое наступление под Ленинградом сил ни у врагов, ни у нас уже не было, потому бились на небольших участках в тактических позиционных стычках. То они захватывали пару наших позиций, то мы контратаковали, выбивали немцев из занятых окопов и захватывали небольшие участки их траншей. Местность, где наш дом стоит, много раз переходила из рук в руки. Возможно, что под самим нашим домом и вокруг него в толще грунта до сих пор лежат убитые с остатками оружия и униформы. В войну тут болотце было, которое пытались и наши, и немцы переходить под огнем, потом, через много лет, еще при Брежневе, метра два земли над болотом насыпали и вот, несколько лет назад, начали дома эти строить. Котлованы глубоко не рыли, сваи бетонные вбивали. Так что, весь прах там, в глубине, до сих пор покоится. И в парке тут неподалеку, под слоем дерна погибшие до сих пор лежат. Да и по всей линии обороны лежат, потому что далеко не всех тогда хоронили. И не только мы, а немцы тоже.

Часто бывало, что не могли вытащить убитых и даже раненых из-под обстрела. Иногда просто прилетали на позиции тяжелые снаряды или авиабомбы и, взрываясь, закапывали солдат лучше любых могильщиков, разрывали бойцов на мелкие кусочки и перемешивали с землей так, что ничего потом от этих людей не находили. Раскопки, конечно, на передовой не проводил никто, только траншеи выравнивали и дальше воевали. Осматривали после боя командиры воронки, записывали своих потерянных воинов в списки пропавших без вести и навсегда о них забывали. Очень страшное время было, потому и говорить про него тяжело.

К удивлению Александра Евгеньевича, внук не перебивал его, слушал внимательно, с умным и серьезным видом.

— Вот что, Алешка. Вижу, что интересно тебе. Давай, нальем чаю и сядем на кухне, рассказ этот не быстрый, — предложил дед.

Так они и поступили. Старик рассказывал, а мальчик ловил каждое слово, даже принес свой смартфон и включил программу диктофона, чтобы все зафиксировать и написать потом сочинение. А в памяти ветерана всплывали картины из прошлого, из времени его далекой молодости. Многое поблекло и забылось за долгие годы, но какие-то эпизоды помнились так ярко и четко, как будто все те события происходили только вчера. Эх, если бы можно было, отмотать время назад! Да где же она, молодость?

Ветеран вспомнил про войну, расчувствовался, да сердце как схватило, что в глазах померкло. Больше Александр Евгеньевич ничего не помнил, а только очутился снова на палубе своего эсминца…

Александр Евгеньевич огляделся. Он действительно снова стоял на корме корабля и смотрел на набережную Кронштадта. И, несомненно, корабль был тот самый, эсминец типа «Новик», на который он получил назначение незадолго перед войной. Что это? Галлюцинация угасающего сознания? Бредовое состояние, вызванное внезапным повышением сахара в крови на почве стресса? Или просто он находится в коме, а всплывшие из подкорки мозга воспоминания создают вокруг весь этот мираж? Но как быть с тем, что он не чувствует больше ни одышки, ни боли в суставах? Да и голова больше не кружится. Словно бы ему действительно снова двадцать три?

Александр Евгеньевич осмотрел себя, одетого по летней форме комсостава. Все было на месте, как и положено, от ботинок до фуражки. Он посмотрел на свои руки и удивился отсутствию старческих пигментных пятен и морщин на них. Кожа и ногти выглядели молодыми и здоровыми. Затем потрогал свой левый рукав и ощутил фактуру хлопчатобумажной ткани белого кителя. Стоячий воротничок которого упирался в шею. Ощущения были совершенно реальными. К тому же, пахло дымом. Но не тем, жирным и с копотью, который выходил из машин корабля, а тем нежным легким дымком с запахом еды, который возвещал, что на камбузе готовится нечто вкусное.

Он повернул голову, посмотрел сначала на набережную, затем на акваторию. Этот Кронштадт, который он видел вокруг себя, больше не принадлежал двадцать первому веку. На берегу не было ни рекламных вывесок, ни разноцветных автомобилей, ни новых фонарей. Даже светофоров не имелось. Нигде не возвышалось ни единого высотного здания. А воды залива вокруг, вместо мощных кораблей, бороздили утлые суденышки, изрыгающие в атмосферу густой черный дым. И, самое главное, не было дамбы. По всем признакам, вокруг находился Кронштадт предвоенной поры.

Что он снова оказался во времени своей молодости Александр Евгеньевич больше не сомневался. Неужели Господь услышал его пожелание и отмотал ему время жизни назад? Но зачем? И тут пронзительная мысль вспыхнула в сознании: он послан сюда не просто так, а затем, чтобы предотвратить гибель людей! Чтобы спасти от гибели всех, кого сможет!

В этот июньский день погода выдалась отличная. Облаков и ветра почти не было. Ярко светило солнце, радостно искрясь бликами на спокойной глади залива. Старый эсминец типа «Новик» покоился на якоре на рейде Кронштадта. При полном штиле корабль стоял на воде как вкопанный, даже не покачивался.

Два молодых человека, одетые в матросскую робу, возились на баке с носовым сто двух миллиметровым орудием, производства Обуховского завода, чистили его, смазывали, подкрашивали где надо шаровой краской и разговаривали.

— Скажи, Ваня, — проговорил, матрос Денисов, — как ты думаешь, они попрут?

— Ты о чем, Саня? — переспросил матрос Егоров.

— Да я все о немцах, — Денисов криво усмехнулся и показал рукой на запад, в сторону Германии.

Иван Егоров вопросительно посмотрел на друга и высказал свое мнение:

— Задиристые они гады, эти немцы, и жадные очень. Половину Европы уже себе отхватили. Война там идет уже давно, скоро, в сентябре, два года будет. Польшу сожрали, Францию разгромили, Чехию и Австрию забрали себе, Лондон бомбят. Конечно, и до нас доберутся, как только с англичанами покончат.

— Вот то-то и оно, жадные они. Под себя подминают все, до чего дотянуться могут, — согласился Александр Денисов. Он кивнул головой и добавил:

— Но, вряд ли немцы пойдут против нас, не разделавшись с англичанами. В самом деле, не станут же они повторять ошибки Наполеона, который, не победив Англию, напал на Россию?

Матрос Егоров нахмурился и проговорил:

— Да кто их знает, этих немцев? Они, вон, в четырнадцатом году на два фронта воевали, и ничего. Победили они нас тогда.

— Разве? — удивился Денисов.

Собеседник настаивал на своем:

— Ну, да. Германцы Англии и Франции войну ту проиграли, а нас победили. Мы же немцам сдались, сепаратный мир в Бресте подписали. Сильные они вояки, что и говорить. Мне батя рассказывал, что наши в ту войну целыми дивизиями с фронта бежали от немцев. А батя мой мужик суровый и командир серьезный, те две войны прошел, да еще и финскую. Врать он не будет.

— Может и так, но ты об этом не говори громко. Не любят у нас признавать никаких проигрышей. Кто про проигрыши говорит, тот, значит, враг народа, сам понимаешь. Да и в то время гражданская война началась, не до немцев стало. Вот и подписали с ними Брестский мир, чтобы они не мешали нашим с белыми разбираться, — сказал Александр, озираясь, нет ли поблизости комсорга, особиста или еще какого-нибудь стукача.

Егоров и Денисов драили пушку по приказанию старпома, который, вчера, проходя по палубе, заметил на станине орудия копоть, потеки машинного масла и местами облупленную краску. Что и не мудрено, ведь эсминец был уже старым. Больше двух десятков лет для корабля — это возраст. А тут надо готовиться к какому-то смотру, начальство, говорят, может пожаловать на эсминец со дня на день.

Денисов и Егоров оба были из вчерашних ленинградских десятиклассников, попавших на флот по призыву, а потому сразу сдружились, как только познакомились на корабле. Денисов проявлял себя старательным парнем и очень осторожным. Поняв, что сболтнул, возможно, лишнего, он умолк и сосредоточенно соскребал железной щеткой старую краску со станины орудия. На лице его, при этом, читалось движение мысли.

— Ты сам этот разговор затеял, но только не могу я понять, к чему ты клонишь? — перебил мысли друга Егоров.

— Ваня, я просто хочу знать: готовы ли мы встретить их достойно, если попрут? — осмотревшись вокруг, никого не заметив, и, потому, немного успокоившись, произнес Саша.

— Сейчас, наверное, отобьемся, — неуверенно проговорил Иван.

— Что значит «наверное»? Ты, по-моему, сомневаешься? — задал вопрос Денисов и уставился на друга, ожидая ответа.

— Опять будешь про врагов народа, да только я думаю, что у немцев за спиной половина Европы уже, и порядок их немецкий в войсках, а у нас, сам знаешь, какой порядок. Одни стукачи, воры, дураки, да пьяницы. Умных и трезвых людей маловато. И ладно бы, если только солдаты с матросами, а то ведь и комсостав такой. На людях они Сталина хвалят и партию, а втихаря воруют и безобразничают, пьют, да жрут, врагов народа всюду выискивают, доносы строчат, чтобы только от себя подозрение отвести, — серьезно произнес молодой матрос, у которого недавно по анонимке о троцкистской деятельности арестовали двоюродного дядю, штурмана на крейсере.

— Ваня, дорогой, помолчи-ка ты лучше, вон наш комсорг Лебедев идет, — тихо сказал Денисов.

Александр Евгеньевич Лебедев был круглолицым белобрысым голубоглазым парнем с простоватыми крестьянскими манерами, двадцати трех лет от роду, не так давно окончившим военно-морское училище, но уже получившим «хлебную» должность второго помощника и, по совместительству, корабельного комсорга, начальника всех молодых матросов, мичманов и старшин, которые составляли большую часть экипажа. Комсорг решал все вопросы молодежи, суждений и поведения молодых людей на эсминце, и руководствовался, при этом, не только военно-морским уставом и прописанными в должностных инструкциях нормами, но и своими собственными резонами. Говорили, что его отец занимает высокое положение в штабе флота. Даже командиры боевых частей и корабельных служб побаивались молодого комсорга Сашку Лебедева, считая его «засланным казачком». А вдруг, как что-то не понравится, так отцу и настучит?

Двигаясь со стороны кормы, выйдя из-за надстройки, Лебедев подошел тихо, крадущейся походкой леопарда, думая, что матросы его не видят, желая, скорее всего, застать их врасплох и подслушать, о чем они говорят, но эффекта неожиданности не получилось. Его на этот раз приметили загодя.

При появлении лейтенанта парни быстро отложили инструменты и вытянулись по стойке «смирно». Лебедев подошел к матросам и в своей обычной, слегка высокомерной манере спросил:

— Ну, молодежь, чем вы тут занимаетесь?

Матросы поприветствовали лейтенанта по уставу и доложили:

— Товарищ лейтенант, матросы Егоров и Денисов, чистим орудие по приказанию старпома.

— Вольно, — небрежно бросил им судовой комсорг и задал еще вопрос:

— О чем беседуете?

Они ответили почти хором:

— Да мы про немцев беседуем.

— С чего это вдруг? — насторожился Лебедев.

— Так просто, рассуждаем, что готовыми надо быть и бдительными, когда они нападут на нас, — сказал Денисов.

— Еще чего придумали, рассуждать на службе не положено, — улыбнулся лейтенант и, сощурившись, задал очередной вопрос:

— А почему вы считаете, что немцы должны непременно на нас напасть?

— Так они ведь воюют со всеми, половину Европы заняли, Англию бомбят, — сказал Егоров.

— Ну что ж, правильно вы подметили, товарищи матросы. Немцы, действительно, собираются напасть. Но мы должны быть готовыми их встретить. Так что, отставить разговоры и за работу! — строго проговорил лейтенант и пошел вдоль борта дальше по своим делам.

Ни Егоров и ни Денисов даже не догадались, что перед ними уже не прежний беспечный папенькин сынок лейтенант, а умудренный огромным опытом жизни человек, вернувшийся в собственную молодость с порога смерти для особой миссии.

Ваня Егоров и Саша Денисов попали на флот по осеннему призыву 1940 года. Оба жители Ленинграда, они закончили десятилетку, но не успели поступить в институт, вернее, пытались, но «срезались» на экзаменах. Ваня плохо сдал математику и завалил поступление в Политех, а Саша не смог сдать русский язык, написал диктант с ошибками и не поступил в Университет. Иван собирался стать инженером, а Александр хотел изучать юриспруденцию, но их мечтам пока не суждено было сбыться, вместо студенческих аудиторий они попали в учебный флотский экипаж, а после учебки оказались на стареньком эсминце.

Вроде бы, служить матросом и не так плохо, не надо совершать марш-броски с полной боевой выкладкой, не надо ползать на брюхе по грязи или сидеть в засаде в болоте. На флоте по строевой подготовке не сильно гоняют, больше, к приезду начальства или к праздникам. Вроде бы романтика, корабли и путешествия, девчонкам нравится морская форма, но все хорошо в меру, а море, сырость, ветер и тяжелый труд морехода теперь постоянные спутники парней на долгих пять лет.

Эсминец типа «Новик» представлял собой боевой корабль стандартным водоизмещением полторы тысячи тонн с клепаным корпусом длинной сто два и шириной девять с половиной метров. Стройный силуэт с четырьмя трубами, две надстройки и две мачты, высокий полубак, простирающийся от форштевня на четверть длины корабля, сплошная главная палуба и палуба полубака, четыре торпедных аппарата, четыре главных орудия, три зенитки, четыре крупнокалиберных пулемета. Имелись даже десять глубинных бомб для борьбы с подводными лодками и пятьдесят морских мин.

Задумывался проект еще при царе, как основной эскадренный миноносец Российского флота. Проектирование началось в 1909 году на Путиловском заводе, совместно с германской промышленной компанией «Вулкан», которая обязалась оснастить корабль котлотурбинной установкой, передающей крутящий момент на три вала с гребными винтами. В результате эсминец оснастили тремя паротурбинными двигателями и шестью котлами высокого давления, отапливаемыми жидким топливом. С 1910 года по 1916 на отечественных верфях заложили более пятидесяти таких эсминцев. Правда, достроили не все.

К началу Первой мировой войны корабли типа «Новик» считались лучшими в своем классе, и даже служили образцом при создании эсминцев других стран. Но к 1941 году, несмотря на все модернизации, корабль уже устарел. Если изначально двигательная установка мощностью 42000 лошадиных сил позволяла развивать максимальную скорость в тридцать семь узлов, то к 1940 году корабль был способен дать не более тридцати двух. Износ котлов, магистралей и прочих механизмов давал о себе знать. «Все стареют, даже эсминцы», — шутили матросы.

По сравнению с другими кораблями, «Новик» имел довольно удобное разделение жилых помещений. Каюты капитана, судовых офицеров и кают-кампания находились под полубаком, в непосредственной близости от носового мостика, а также боевой и ходовой рубок. К офицерским помещениям относились буфет, ванная и отдельный офицерский гальюн. Каждая офицерская каюта оснащалась койкой, шкафом, умывальником, письменным столом, стулом и вешалкой.

Простые матросы располагались в двух кормовых и одном носовом кубриках. Там спальные места состояли из рундуков, в которых матросы хранили личные вещи, коек и гамаков. Мичманские и старшинские помещения располагались в кормовой части и были рассчитаны на шесть человек. В них находились койки в два яруса, рундуки, шкафы для одежды и книг, обеденные столы и стулья. Большая часть мебели, шкафы, столы, рундуки и умывальники, во избежание возгорания, изготавливались из металла. Все жилые помещения имели иллюминаторы.

Камбуз был довольно просторным и находился под кормовым мостиком. Его плиты имели нефтяное отопление. Отдельно на камбузе располагались офицерская плита и командный самовар. К услугам корабельного повара-кока имелись холодильные шкафы, кладовые для провизии длительного хранения, разделочный стол, большая мойка и полки с посудой.

Внутри жилых помещений корабля борта обшивались пробковыми пластинами с воздушной прослойкой, а переборки окрашивались белой глянцевой краской. Полы покрывались пятимиллиметровым линолеумом, а в гальюнах и ванных пол состоял из красивых кусочков колотого мрамора, вмурованных в цемент. Так что условия службы могли считаться весьма неплохими.

Как и на других кораблях Краснознаменного Балтийского флота, организация службы на эсминце подчинялась решению основной задачи военного корабля — максимальному повышению боевой подготовки. В случае военных действий корабль должен был сопровождать основные силы флота, как в составе малого дивизиона, так и при плавании с большой эскадрой при любом состоянии моря. Эсминец был обязан прикрывать основные силы флота и вести разведку, наносить удары по противнику торпедами, орудиями и глубинными бомбами. В боевые задачи корабля входили также защита коммуникаций и конвоев, противовоздушная оборона, постановка дымовых завес, минных заграждений и противодействие минным заградителям противника, дозорная служба и одиночные рейдовые действия.

Как известно, лишних людей на боевых кораблях не бывает, а вся служба подчинена штатному расписанию. Кают-компания эсминца объединяла нескольких офицеров. И главным среди них был командир корабля, капитан второго ранга Сергей Платонович Малевский. Высокий темноволосый мужчина, худой и поджарый, с серыми глазами, прямым тонким носом и тяжелой челюстью спокойного бульдога, внушал подчиненным трепет и благоговение одним своим видом. К нему никто, даже старпом, не обращался иначе, а только официально «товарищ командир».

Малевский являлся высшей властью для всех, кто служил на эсминце, отвечал за безопасность корабля и его действия перед флотским начальством, а за подготовку и моральное состояние экипажа — перед партийным руководством. За глаза командира называли «наш суровый старик», хотя его возраст еще даже не перевалил за 38 лет. Был Сергей Платонович угрюмым, разговаривал мало, обычно, только по делу. Говорили, что он стал нелюдимым, после того, как его бросила жена. Но никто не рисковал тревожить командира расспросами. Для команды было главным, что дело свое капитан корабля знал хорошо, служил на флоте с 17 лет, происходил из семьи потомственных мореходов, отец его, мичман, погиб в сражении на Моонзунде осенью 1917 года.

К команде капитан был требователен, но зря ни к кому никогда не придирался, несправедливости не любил и старался не допускать. И Лебедев очень надеялся на него. Он видел в Малевском потенциального союзника для осуществления своих планов. А союзники в его деле необходимы. Ну, не может же он в одиночку изменить ход предстоящей войны, хотя бы касаемо роли в ней эсминцев? Конечно, в союзники предстояло взять и собственного отца, служившего при штабе флота в немаленькой должности, но, учитывая его характер, даже Малевского, наверное, убедить будет проще.

Для начала Лебедев хотел поговорить со старшим помощником. В отличие от хмурого командира эсминца, старпом, капитан третьего ранга, тридцатипятилетний Валерий Петрович Синицын, напротив, был весел и разговорчив, всегда отпускал шуточки и рассказывал анекдоты офицерам и даже матросам. Его рыжие волосы и усы, круглое лицо с курносым носом и с пухлыми щеками, покрытыми веснушками, всегда выглядело довольным и добродушным, а яркие синие глаза таили улыбку. Он почти не злился и редко кричал на подчиненных. Он слыл «главным управляющим» на корабле. Потому что отвечал за снабжение всем необходимым, за содержание корабля в исправности, а экипажа — в готовности.

Синицын, в силу своей общительности и родственных связей, имел налаженные контакты на берегу со снабженцами, судоремонтниками и с другими очень нужными людьми. Экипаж ценил Валерия Петровича, все его уважали, что помогало ему всегда четко обеспечивать выполнение приказов капитана. А еще Синицын в любой момент мог заменить капитана на мостике, поскольку был опытным мореходом. Он отлично знал корабль, людей на нем и обстановку вокруг, выполняя функцию боевого информационного центра.

Вот с этого человека Лебедев и решил начать деятельность по убеждению флотских в приближении войны и необходимости срочно принимать меры для организации крепкой обороны. И не той обороны, что была организована в прошлый раз в последний момент и кое-как, а настоящей и продуманной, подготовленной заранее. Которая будет эффективной и не приведет к таким трагедиям, как, например, гибель кораблей и множества людей во время эвакуации из Таллина, как уничтожение немцами десантов в Стрельне и Петергофе вместе с танкистами, прорывавшимися на танках КВ по Петергофскому шоссе на помощь десантникам без поддержки пехоты, как разгром вражеской авиацией Бадаевских складов, оставивший город без продовольствия. Да и сам захват куска берега между южной окраиной Петергофа и городом вполне можно предотвратить силами флота. Достаточно установить взаимодействие с сухопутными войсками не тогда, когда клюнет жареный петух, и немцы уже надежно окопаются, а заранее, и квадраты на берегу пристрелять флотскими пушками. Особенно те самые места, где будут немцы накапливать силы и ставить свои орудия и опорные пункты.

А нынешний Лебедев прекрасно знал все эти места. Все позиции немцев под Ленинградом были ему хорошо известны. Все годы после войны Александр Евгеньевич тщательно изучал эти вопросы. И он хорошо понимал, что Балтфлот сможет гораздо больше, если им правильно распорядиться, а не запирать в Маркизовой луже своими же минами. Да и город в обороне сможет гораздо лучше держаться, если, например, начать прямо сейчас эвакуацию всего того, что потом захватят и уничтожат немцы в Ленинградской области.

С южного берега Финского залива можно заранее вывезти сельское население, продовольствие и оборудование в относительно безопасные северные пригороды Ленинграда, куда артиллерия немцев не достанет, даже если фашисты займут те же позиции, что и раньше. Можно спасти не только янтарную комнату, но и все имущество уникальных пригородных дворцов. Да, в конце концов, можно спасти огромное количество людей от смерти, если уже сейчас начать эвакуацию всех тех, кто не будет задействован в обороне, например, в безопасную Вологду. Ведь Ленинград в кольце блокады представлял собой по территории и количеству населения целое небольшое государство, которое, теоретически, могло бы прокормиться и согреться само. Вот только не сумело руководство использовать эффективно ни оставшиеся под контролем сельскохозяйственные земли, ни огромные лесные ресурсы, чтобы нормально организовать обогрев жителей элементарными дровами. Что-то делать пытались, но, как всегда, получалось кое-как, да и то не в первую блокадную зиму. А, по-хорошему, надо бы прямо сейчас делать теплицы в северных пригородах и сажать в них овощи, чтобы снять урожай перед зимой и прокормить население не поставками с «большой земли» по «дороге жизни», а своими собственными ресурсами. А те поставки на других участках обороны пригодились бы.

Да и рубежи обороны начинали строить слишком поздно, можно сказать, перед самым носом у врага. И, потому, не успевали. А если начать строить Лужский рубеж обороны прямо сейчас, не дожидаясь нападения немцев, то и не прорвут его немцы так легко. А если за Лужским, построить еще несколько мощных рубежей и опорных пунктов с артиллерией на перекрестках дорог? Тогда вряд ли враги так легко прорвутся к городу. А если и прорвутся, то блокаду замкнуть у них сил уже не хватит, потому что город уже успеет организовать свою оборону. Вон на северном направлении финны уперлись в укрепрайоны старой границы и простояли там всю войну.

А, если немцев под Ленинградом разгромить, то на северном фланге можно было бы и наступление начать от Ленинграда прямо в тыл немецкой группы армий «Центр», стремящейся к Москве. И тогда можно будет учинить немцам разгром уже в декабре. И не просто отбросить их от Москвы, а разбить военную машину вермахта очень серьезно.

Он знает многое, и планы разгрома противника под Ленинградом в голове имеются. Но как все это осуществить в нынешних условиях, где он всего лишь комсорг на эсминце? Это потом он станет комиссаром, когда выйдет соответствующий приказ. А пока просто штурман и комсорг. Впрочем, это лучше, чем рядовой в окопе. Он может хоть на что-то влиять непосредственно. На то и занимает такую должность, что способен работать с личным составом. А война, это и есть деятельность личного состава, бойцов и их командиров. И Александр Лебедев не сомневался, что сможет мотивировать матросов, старшин и мичманов на победу. Только, как вышестоящих командиров убедить? Многие из них строптивы и нерешительны, безынициативны и панически боятся свое, еще более высокое, начальство. Потому и делали многие ошибки, что боялись начальство прогневать. Да и как не бояться, если перед войной прокатилась волна репрессий?

Было самое начало июня, и в запасе оставалось до войны еще двадцать дней. Хоть Александр Лебедев и был снова самим собой, молодым и здоровым, только вот второй раз переживать войну, конечно, совсем не хотелось. Но раз судьба так распорядилась, то придется. Или, все-таки, бог существует и послал его сюда специально?

В любом случае, он ощущал себя попаданцем из многочисленных книжек начала двадцать первого века, обладающим послезнанием событий и способным их переиграть. Только много ли сможет он один? В книжках попаданцы убеждали Сталина или Берию в своей правоте и меняли ситуацию на фронтах кардинально. Но такое у него не получится. Попробуй он сказать любому особисту, что знает дату нападения немцев и ход войны, как тут же его арестуют, как провокатора. И какие там Сталин с Берией? Да к ним и пробиться невозможно обыкновенному лейтенанту. И нет у него с собой никакого ноутбука из будущего, заранее заполненного нужными сведениями, чтобы предъявить правительству СССР неопровержимые доказательства. Есть только он сам, молодой комсорг на эсминце, и без доказательств никто не поверит его словам.

Что он им скажет? Расскажет все, как есть, что Хрущев похерил все начинания Сталина, а Берию расстреляли свои? Да уже за один этот рассказ к стенке поставят. А о том, что СССР развалится вообще не стоит упоминать. Обвинят в пораженческих настроениях, в неверие в коммунизм, да много можно обвинений предъявить попаданцу, не имеющему никаких доказательств своих слов. Запрут где-нибудь в камере и доказывай потом, что не провокатор. В самом мягком варианте в дурдом отправят.

А когда события свершатся, то уже поздно будет. Забьют к тому времени в застенках НКВД, инвалидом сделают, если не расстреляют. И в чем тогда от него польза? Нет. Он будет действовать по-другому. На уровне руководства Балтийского флота и города у него имеются кое-какие родственные связи. Вот их и нужно использовать, чтобы предотвратить блокаду. Да в эскадре эсминцев с личным составом работу организовать. А это ему по силам.

Он поднялся на мостик, где стоял старпом и, решившись начать «прощупывать ситуацию» сказал ему:

— Валерий Петрович, я тут с личным составом сейчас беседовал. Матросы озабочены возможной войной с немцами.

— Так и я озабочен тем же вопросом, Саша, — сказал старпом.

— Так вот, что получается. Все озабочены, а меры не принимаются на упреждение. Нужно же готовиться. Мало осталось времени до войны, — сказал лейтенант.

— А ты откуда знаешь? — спросил старпом, прищурившись.

— А я, Валерий Петрович, каждый день политинформацию для экипажа провожу. А если делать это как положено, а не для галочки в журнале, то нужно анализировать, что пресса пишет, да что радио сообщает.

— И что ты там проанализировал? — улыбнулся Валерий Петрович.

— А вот то, что немцы на нас нападут дней через двадцать. И народ это чувствует. Вон, матросы все об этом только между собой и говорят. Чувствует трудовой народ все своим глубинным чутьем, Валерий Петрович.

— Да и сам я чувствую подобное, недоброе предчувствие у меня, — кивнул старпом.

— Так готовиться надо немедленно. Нужно начинать цели на берегу определять. Все места, где немцы могут к городу прорваться и где узлы снабжения могут организовать, заранее пристрелять флотской артиллерией, — сказал комиссар.

— Не знаю по поводу артиллерии, зачем ей берег пристреливать, вряд ли немцы так далеко от границы зайдут. А вот мины на фарватере у входа в залив обязательно выставить нужно, — высказал свое мнение старпом.

— Ага, но только мины с умом надо выставлять, а не так, чтобы потом самим на них же и подорваться. А берег на всякий случай пристрелять нужно обязательно. А если враг все-таки прорвется? У немцев танки быстрые. Вон, как они половину Франции стремительно захватили танковыми прорывами, — сказал лейтенант.

— Ну, не знаю. Как только приказ будет, так и начнем к войне готовиться. А пока приказа командования нет, так и на якоре постоим. Командованию виднее, чем нам, — проговорил старпом, всем своим видом давая понять, что разговор окончен. Не хотел Валерий Петрович разговаривать на подобные темы. Побаивался.

Молодой лейтенант в раздумьях спустился с мостика и пошел обедать. По дороге он размышлял, что его мнение о безынициативности флотского руководства только что подтвердилось. Старпом явно без приказа не шевельнется, да и другие флотские тоже. Так и будут до самого приближения немцев к городу готовить флот к военным действиям в устье залива на минных позициях, а не для обороны города и поддержки войск на побережье, а потом сами на своих минах начнут подрываться. Значит, нужно попытаться организовывать соответствующие приказы.

А пока хотелось есть, запах обеда, идущий с камбуза, манил, и нужно было подкрепиться. Война войной, а обед по расписанию. Лебедев поймал себя на мысли, что давно уже у него, глубокого старика, не было такого аппетита, чтобы даже слюнки текли в предвкушении еды. Да и еда, судя по всему, довольно простая. Пахло борщом и гречневой кашей с тушеным мясом. Впрочем, какой он старик теперь, если ему снова двадцать три года? Он снова абсолютно здоров, полон сил и планов. И это было единственное, что радовало его. Надвигающаяся на него во второй раз война с немцами вселяла большую озабоченность и заставляла постоянно усиленно думать, как бы минимизировать будущие потери.

По пути на обед, глядя вокруг, Александр заново привыкал к эсминцу. Он думал о том, что корабль чем-то напоминает живое существо, со своим сложным организмом, внутренности которого состоят не только из металлических механизмов, а и из живых людей, которые этими механизмами управляют. Без команды корабль мертв, он сам по себе предмет неодушевленный, напоминающий большое железное корыто. Пока жив экипаж, жив и корабль.

И сейчас Лебедеву нужно было срочно вспомнить всех членов экипажа. Хотя память молодого человека никуда не исчезла, но она словно бы затуманилась и размылась. Сознание умудренного старика наложилось на нее, и теперь, чтобы актуализировать текущие события из жизни молодого лейтенанта, приходилось прикладывать некоторые умственные усилия для восстановления всех деталей.

Для удобства управления эсминец от носа к корме был поделен на боевые части: БЧ-1 — штурманская; БЧ-2 — артиллерийская; БЧ-3 — минно-торпедная; БЧ-4 — сигнализации и связи; БЧ-5 — электромеханическая. Были еще и службы: снабжения и медицины. У каждой боевой части и службы имелись собственный командир и персонал.

Командир БЧ-1, старший помощник командира корабля, капитан третьего ранга Синицын отвечал за все навигационное оборудование и местоположение эсминца. Он в любой момент должен был знать, где находится корабль и куда он идет. Помимо всех остальных обязанностей, он делал навигационные расчеты, прокладывал курс, наносил его на карту, вел бортовой журнал и боевой дневник корабля.

Вторым помощником, штурманом по специальности и комсоргом по совместительству был сам Лебедев. Он неплохо разбирался в навигации, а еще выполнял обязанности командира аварийной партии и начальника службы строительства и ремонта на корабле. Он же отвечал за материальную часть при подготовке корабля к бою, за исправность ремонтного оборудования, спасательных средств и эффективность ремонта. От грамотности его действий зависела живучесть корабля в бою. Еще он всегда помогал старпому с повседневной организацией службы и при проведении учений.

Командир БЧ-2, старший артиллерист, капитан третьего ранга, Степан Семенович Михайлов, усатый широколицый мужчина 35 лет, лысеющий и немного полноватый, отвечал за содержание и использование всех корабельных орудий, их боеприпасов и систем управления огнем. Ему помогали мичманы, командиры отдельных орудий, наводчики, заряжающие и подносчики снарядов.

БЧ-3, торпедистами, метателями глубинных бомб и установщиками мин руководил сухой высокий капитан-лейтенант 30 лет от роду Алексей Иванович Сомов.

Начальник БЧ-4, старший лейтенант Ашот Акопович Габарян, невысокого роста, черноволосый мужчина, 29 лет от роду, заведовал радиорубкой. Он и его помощники отвечали за все радиооборудование, выполняли обязанности не только радиста, связиста и радиотехника, но и гидроакустика, помогали электрикам из машинной команды. Габарян регистрировал в специальном журнале все входящие и исходящие сигналы и сообщения. В его ведении находились шифры и секретные документы.

БЧ-5 возглавлял старший механик Сергей Иванович Штейн. Он являлся самым старым по возрасту на всем корабле — ему недавно перевалило за сорок. При этом дослужился он почему-то только до капитана-лейтенанта. Штейн обладал вспыльчивым характером, не однажды излишне резко высказывался при начальстве, за что, видимо, получал взыскания. Большую часть времени он проводил в машинном отделении в глубине корабля, а если и появлялся на палубе, то чаще в рабочей робе, измазанной машинным маслом, чем в офицерском кителе. Штейн отвечал за содержание в исправности машинной установки, электрооборудования и всех остальных корабельных механизмов, кроме вооружения. Ему помогали специалисты механики, электрики, котельные машинисты, турбинисты и машинная команда матросов-мотористов. По национальности Штейн был немцем.

Еще на эсминце имелся судовой врач, руководивший медицинской службой. Михаил Моисеевич Гринберг, еврей, брюнет среднего роста. Он не так давно окончил военно-медицинскую академию и к 28 годам успел дослужиться до старшего лейтенанта. Гринберг заведовал медпунктом и лекарствами, отвечал за здоровье экипажа, за питание и качество пищи, за гигиену личного состава, за санитарное состояние всего корабля. И, конечно, он должен был уметь оказывать помощь раненым в боевой обстановке.

Службой снабжения на корабле заведовал мичман Гиви Георгиевич Монтадзе, чернявый, активный, верткий и пронырливый тридцатилетний человек небольшого роста, уроженец Грузии. Он отвечал за доставку и хранение всех корабельных припасов. Под его руководством наполнялись провизионные кладовые и топливные цистерны, распределялось шкиперское имущество, тросы, канаты, одеяла, белье, униформа и прочее. Он также отвечал за денежное довольствие экипажа, хранил судовую кассу и был одновременно бухгалтером и казначеем. Под началом у Монтадзе служили пара коков, баталеры и стюарды.

К каждой службе по боевому расписанию был приписан дивизион борьбы за живучесть из состава экипажа корабля. В подчинении командира каждого дивизиона находились мичманы, старшины и матросы, прошедшие специальную подготовку. Первый и второй палубные дивизионы были составлены из боцманских команд, рулевых, плотников, строевых матросов и так далее. Боцманом на корабле был главный старшина Игорь Викторович Мочилов. Суровый тридцатилетний мужик, которого все матросы боялись.

В рассуждениях о эсминце и людях, его населяющих, Александр Лебедев пришел в кают-компанию и принялся за обед.

В кают-компании за обедом офицеры эсминца, которые пока официально назывались не офицеры, а командиры-краснофлотцы, тоже говорили о предчувствиях скорого начала войны. Все были озабочены успехами немцев и ждали их вторжения. Никто особенно не верил в пакт о ненападении, подписанный с Германией. Послушав такие разговоры, Лебедев попробовал продвигать свои взгляды на необходимость срочных мер для подготовки к боевым действиям. Но его никто не слушал. Все спорили о минных позициях и защите баз. Об усилении противовоздушной обороны, о подготовке к активным действиям на коммуникациях врага и к взаимодействию с сухопутными силами речь даже и не шла.

Побеседовав с несколькими моряками после обеда, Лебедев отправился к себе в маленькую каюту. Был «адмиральский час», послеобеденное время, когда, по флотской традиции можно немного отдохнуть. В каюте он нашел фотографию своей молодой жены Наташи, свадьбу с которой они сыграли в марте. С небольшой черно-белой фотографии на него смотрела большеглазая блондинка с модной прической. Подумать только! У него же есть красивая молодая жена, которая ждет его на берегу, в городе, в квартире на Петроградской стороне. Жаль только, что она погибнет под бомбежкой. Впрочем, в этот раз он постарается сделать все возможное, чтобы она не погибла. Но, после разговоров в кают-компании, сомнения начали терзать Лебедева. Сумеет ли он убедить тех, кого собирался, в неотвратимости войны и в необходимости скорейшей подготовки к обороне?

Ровно в 16:00 Александр поднялся на мостик и заступил на вахту, приняв ее от старпома. Уже при Петре Первом в морском уставе 1720 года вахты были определены. Всю корабельную команду делили на три части и приписывали к какой-нибудь вахте. Первую вахту несли с восьми утра до полудня и ночью с восьми вечера до полуночи. Эта вахта считалась, самой удобной и легкой, и совсем не сонной. Потому ее стоял сам капитан. Вторую вахту, самую сложную, потому что днем она разбивала день пополам с полудня и до четырех, а ночью приходилась на самое сонное время с полуночи до четырех утра, нес старпом. Третью вахту с четырех и до восьми дня и с четырех до восьми утра, на эсминце, обычно, доверяли малоопытным молодым мореходам, каким пока считался Лебедев. И, разумеется, его действия тщательно контролировали старшие товарищи.

Вахта обещала быть не совсем простой. Эсминец готовился сняться с якоря и встать у пирса судоремонтного завода для небольшого ремонта. Несколько дней назад, во время перехода из базы в Ханко, расположенной в устье Финского залива на его северном берегу и построенной после войны с финнами, согласно мирному договору, эсминец попал в небольшой шторм, и вышел из строя один из генераторов. Сгорели провода распределительного щита, и чуть было не начался большой пожар в машинном отделении. Который, к счастью, трюмная команда вовремя потушила.

Теперь нужно было поменять сгоревшее электрооборудование. Утром они пришли в Кронштадт и встали на якорь, потому что возле судоремонтного завода оказалась небольшая очередь. Другой однотипный эсминец занимал место на траверзе у заводского причала. Впрочем, он, закончив мелкий ремонт, должен был отвалить в самое ближайшее время. И через полчаса Лебедев наблюдал, как на противоположном эсминце запустили машины, о чем говорил дым, который пошел из труб.

Вскоре Александру, как вахтенному, предстояло командовать проводкой своего корабля от рейда к пирсу и швартовка там. Давненько он корабли не водил, если считать, что он старый, а, если считать, что он молодой, то совсем недавно, в прошлую вахту. Александру Евгеньевичу было странно, что он и старый, и молодой одновременно. Физически он ощущал себя молодым, но вот психологически, скорее, старым. Хотя, получив снова свою молодость, он все меньше чувствовал себя именно стариком, а все больше ощущал себя молодым, но мудрым не по годам человеком.

Неожиданно на мостик поднялся командир корабля. Он не слишком доверял молодому второму помощнику с репутацией папенькиного сынка и хотел проконтролировать, как тот будет выполнять маневрирование в узкостях и швартовку. Капитан Малевский был не просто внешне суровым, а, на самом деле, очень ответственным и опытным мореходом. Он участвовал в недавней «Зимней войне» с финнами и хорошо помнил ее опыт.

Помнил он и директиву наркома ВМФ Кузнецова в начале ноября 1939 года, в которой Балтийскому флоту вменялось в обязанности прикрывать собственные силы, чтобы не допустить нападения на них шведского флота и блокировать вражеское побережье. Вменялся в обязанности флота и захват островов в восточной части Финского залива, и высадка десантов, и оказание огневой поддержки войскам Красной Армии. Малевскому нравился молодой нарком Кузнецов, потому что и сам он был сторонником активных действий флота, и считал, что эсминец на войне должен действовать в атакующей манере.

И в той войне флот действовал довольно решительно. Тогда, в течение первых четырех дней военных действий, силы Балтийского флота успешно захватили острова в восточной части Финского залива. В конце ноября 1939 взяли острова Сейскари и Лавенсари, а в начале декабря — Нерви и Сомери, Сур-Тютярсари, и Гогланд.

Армейские части, наступавшие вдоль побережья Финского залива, поддерживали огнем канонерские лодки. Авиация Балтфлота тоже действовала активно. Она успешно подавляла береговые батареи противника, устраивала налеты на острова, наносила бомбовые удары по финским военно-морским базам, по гражданским портам, по аэродромам, оборонным предприятиям и коммуникациям противника. А еще авиация флота эффективно прикрывала собственные базы.

Из баз, расположенных в Эстонии и в Латвии действовали две бригады подводных лодок и корабли легких сил. Эсминцы вели активные действия, догоняя и досматривая иностранные суда, конвоировали собственные транспорты, и обеспечивали безопасность собственных соединений, интенсивно патрулировали в устье Финского залива и в Ирбенском проливе. В результате интенсивной морской блокады противник вынужден был отказаться от использования коммуникаций в открытом море и ходить только в прибрежных шхерах внутренними фарватерами. Причем, кораблям Балтфлота приходилось действовать в очень сложных метеорологических условиях. В ходе «Зимней войны» температура воздуха опускалась до двадцати градусов мороза, а сила ветра иногда составляла все десять баллов.

Но и бардака в той войне выяснилось очень много. Малевский вспомнил, как для подавления финской батареи на острове Бьерк, оснащенной десятидюймовыми орудиями, эскадра Балтфлота совершила несколько небольших, но неудачных походов. Два раза линкор «Октябрьская Революция», сопровождаемый эскортом из сторожевиков, тральщиков и эсминцев, подходил к острову для обстрела финской батареи. Как рассказывал потом Малевскому его двоюродный брат, служивший на этом линкоре заместителем начальника артиллерии, в первый подход линкор отстрелял из своих двенадцатидюймовок по финским артиллеристам шесть десятков снарядов, но не попал. Во второй заход линкор выстрелил уже двести раз, но тоже не попал. Правда и финны, которые отвечали с берега стрельбой из своих пушек по линкору, тоже не попали ни разу.

Получалось, что линкор боевую задачу не выполнил, и вражеская батарея так и не была его огнем подавлена. Пришлось на следующий день операцию повторять. На этот раз командование прислало для обстрела берега линкор «Марат», который сделал главным калибром почти сорок залпов и даже попал, повредив одно из орудий вражеской береговой батареи. Хотя, полностью подавить батарею противника не удалось и на этот раз. Для продолжения обстрела снова, вместо «Марата», направили «Октябрьскую Революцию». Но, близился Новый год, акватория Кронштадта покрылась льдом, и, несмотря на все усилия ледоколов, линкор выйти на задание так и не смог. Увидев тщетность попыток, военный совет флота отменил операцию.

Капитан Малевский до сих пор с содроганием вспоминал, как ему приказали перед началом операции по подавлению финской батареи вывести свой эсминец в качестве приманки. Вместе с двумя другими эсминцами, рискуя быть потопленным десятидюймовками финнов, он вывел корабль к вражеской батарее на прямую видимость и долго маневрировал там на виду у неприятеля, вызывая огонь на себя, ради того, чтобы начальство на линкоре смогло засечь выстрелы финских орудий. Финны выстрелили несколько раз по эсминцу, но снаряды ложились далеко от него. Попаданий вражеская батарея не добилась, а корабли, к счастью, остались целыми и невредимыми.

Но, даже после проведения рискованной разведки боем с приманками в виде эсминцев, у командования линкоров оставалось весьма смутное представление о расположении орудий той береговой батареи, которую линкор обстреливал. Точные координаты выявлены не были. Потому пришлось стрелять «на глазок», почти вслепую, по площадям. В итоге получилось, что двенадцатидюймовки линкоров выпустили больше четырех сотен снарядов, а точно попасть и уничтожить, или хотя бы серьезно разрушить вражескую батарею, так и не смогли. Орудия линкоров оказались плохо пристрелянными, наводчики сработали неудовлетворительно, а морская разведка не смогла заранее достать точные координаты расположения финских орудий, не говоря уже о том, чтобы высадить на вражеский берег группу диверсантов-корректировщиков артиллерийского огня линкоров.

Боевые действия той недавней войны показали многие недоработки в подготовке и комплектовании флотских соединений. Быстро выяснилось, что в составе флота недостаточно тральщиков. Из-за их нехватки не проводилась разведка минных заграждений, опасных для маневрирования кораблей в водах противника. Разведка флота оказалась совершенно не подготовленной к боевым действиям и не смогла добыть даже информацию о вражеских минных заграждениях. По этой причине крейсер «Киров» чуть не погиб, когда едва не налетел на вражескую мину и чудом обошел ее всего в нескольких метрах от своего корпуса.

У флота не имелось и специализированных кораблей, предназначенных для высадки десантов. При взятии финских островов приходилось высаживать бойцов на берег на шлюпках, а технику с кораблей грузить стрелами бортовых кранов на плоты, спешно сделанные чуть ли не из подручных средств.

В ходе «Зимней войны» выяснились и недостатки противовоздушной обороны флота. Скорострельных зенитных пушек на кораблях имелось явно недостаточно, а пулеметные установки не обеспечивали необходимую плотность огня. Да и их тоже не хватало. Но самое ужасно было в другом. Зенитные расчеты оказались плохо подготовленными. Корабельные зенитчики даже не различали силуэты самолетов в воздухе. Они не могли понять, какие летят самолеты, где свои, а где вражеские. В декабре зенитчики эсминца «Сметливый» сбили собственный самолет.

Выяснилось и другое безобразие, связанное с воздушной войной. Оказалось, что и летчики авиации Балтийского флота не изучили силуэты кораблей. И не отличали сверху свои корабли от кораблей противника! Вот и получилось, что в конце ноября в районе острова Сейскари самолет Балтфлота атаковал свои эсминцы, а эсминцы тоже решили, что их атакует противник и начали стрелять из зениток. Еще имели место случаи, когда истребители ошибочно атаковали свои же бомбардировщики.

А сами бомбардировщики всю войну охотились за финскими броненосцами береговой обороны с названиями «Вяйнямяйнен» и «Ильмаринен». Самолеты вылетали большими группами на поиски этих крупных кораблей, но никак не могли их найти, а когда находили, то бросали бомбы мимо. Сбросив за время войны на финские броненосцы больше двух сотен бомб, советские бомбардировщики так и не добились попаданий. Всего авиация флота потеряла в той недавней войне восемь десятков самолетов. И это при том, что в воздушных боях и от огня средств ПВО противника погибли только двадцать пять самолетов, а все остальные разбились из-за плохой подготовки экипажей при взлете и посадке, по причине неисправностей и «дружественного огня».

Похоже, учесть просчеты финской компании и устранить недостатки до начала войны с Германией флотские начальники не собирались. Такой вывод делал для себя Сергей Платонович Малевский. А то, что война скоро начнется, он даже не сомневался. Но вслух капитан эсминца не говорил ничего, тем более, никогда и ни с кем не обсуждал ни начальство, ни приказы. Он был молчалив. Репутация замкнутого в себе нелюдимого буки спасала его и от репрессий, и просто от недоброжелателей.

Его лично предстоящая война с немцами не слишком пугала. Успешно пройдя финскую кампанию, он был вполне готов к войне морально. Хотя и четко осознавал все недостатки не только самого флота, но и всего стратегического планирования. Смерти он не боялся. В конце концов, для чего же становиться командиром эсминца, долго учиться морскому делу и идти многие годы вверх по карьерной лестнице? Не для скучной же жизни на пенсии, в самом деле? А любой боевой корабль, конечно, предназначен для войны, и каждый военный моряк прекрасно знает, что может погибнуть на своем корабле.

К 37 годам капитан Малевский являлся отличным специалистом военно-морского дела и даже имел государственные награды. Но в мирной жизни его ничто не держало, ему нечего было терять на берегу. Он был одиноким сиротой без близких родственников, брошен женой, бездетен, нелюдим, мрачен и замкнут, вся жизнь его крутилась только вокруг службы, корабля и экипажа. На эсминце он казался незаменимым, все его уважали и даже боялись. Хотя он постоянно чувствовал на себе давление тяжелого груза ответственности за экипаж и корабль, но этот груз был посилен ему, и такое положение капитана Малевского вполне устраивало. Ведь когда-то он мечтал превзойти своего погибшего отца-мичмана, героя Моонзунда, и стать командиром боевого корабля. И мечта его сбылась. Потому на своем эсминце он всегда чувствовал себя уверенным, удовлетворенным жизнью и нужным людям, находился в зоне комфорта, что называется «в своей тарелке». А на берегу, напротив, терялся и маялся, не зная, чем бы себя занять.

И сейчас он поднялся на мостик, чтобы проконтролировать швартовку корабля к стенке судоремонтного завода. Малевский не слишком доверял молодому второму помощнику. Лебедев казался ему «зеленым» и неопытным вчерашним курсантом, еще толком ничего и не умеющим, но уже занявшим неплохую должность на флоте, благодаря родственным связям. И сейчас капитан желал посмотреть, как этот папенькин сынок справится со сложным маневрированием в акватории завода и со швартовкой.

Малевский сильно удивился, когда молодой лейтенант лихо подвел эсминец к заводскому пирсу и пришвартовал его с первого захода. По большому счету, Сергей Платонович Малевский привык судить о людях по их делам, а не по сплетням. Наблюдая, как уверенно вчерашний курсант управляет кораблем, капитан вдруг понял, что из этого парня выйдет отличный мореход. Он, конечно, не мог знать, что рядом с ним стоит, по сути, очень опытный судоводитель, командовавший кораблями гораздо большими, чем эсминец типа «Новик». А Александр, между тем, своим сознанием ветерана вспоминал, как, спустя многие годы после войны, швартовал у этого самого пирса ракетный крейсер.

— Лебедев, ты делаешь успехи, — немногословно похвалил капитан второго помощника, когда швартовка закончилась, а машины эсминца застопорились.

Тут лейтенант решился и рассказал капитану свое мнение о необходимости готовиться к войне немедленно. К его удивлению, капитан выслушал его доводы о необходимости организовать обучение экипажа взаимодействию с армейскими спокойно. Как внимательно выслушал и предложения провести учебные стрельбы по берегу и организовать ударную группу корректировщиков-диверсантов, которых можно будет отправить на берег, в случае необходимости, чтобы направлять огонь орудий корабля непосредственно по целям на берегу или для взаимодействия с морским десантом. А еще капитан ничего не имел против усиления противовоздушной обороны эсминца и проведения отдельных учений для зенитчиков. Даже одобрительно покивал головой и проговорил:

— В твоих словах есть смысл. Будем учения проводить и к войне хорошо подготовимся. Не сомневайся. Вот отремонтируемся и сразу же начнем.

Окрыленный благосклонностью командира, Александр сдал вахту и отпросился на берег до своего следующего дежурства. До четырех часов утра времени у него имелось достаточно. Разговор с капитаном вселил в Сашу некоторый оптимизм. Но, все же, даже на уровне командиров кораблей повлиять на ситуацию будет очень сложно, если вообще возможно. Ведь все готовились именно к пассивной войне на минных позициях. Но, если бы удалось хотя бы ПВО кораблей усилить, да артиллеристов научить стрелять по береговым целям с использованием корректировки огня по радио, уже появилась бы надежда на лучшее. Возможно, помогла бы интенсивная боевая учеба. За три недели можно отработать четкие действия кораблей в различных ситуациях боевых действий. Но даже на это флотские сами по себе вряд ли решатся. Нет, учения они, конечно, проводят и даже, возможно, их интенсифицируют за это время. Вот только учат экипажи, опять же, минной войне, ни о каких активных действиях по прерыванию коммуникаций врага, по захвату акваторий и блокировке вражеских портов речь на этих учениях даже не идет. Потому, самую большую надежду на изменение предвоенной подготовки города и флота к обороне, Александр Евгеньевич возлагал на своего собственного отца и семейные связи.

Его отец, корпусный комиссар Евгений Андреевич Лебедев, занимал должность заместителя командующего флотом и был членом Военного совета. В начале двадцать первого века считалось, что комиссар и замполит — это одна и та же должность. Но это было не совсем так. Это совершенно разные должности. Замполит был заместителем командира, а вот комиссар не подчинялся командиру, а, напротив, контролировал его. Без подписи комиссара ни один приказ командира не имел юридической силы. Командир не имел права снять с должности комиссара, а вот комиссар такое право в отношении командира имел. Потому любой командир от своего комиссара зависел и побаивался его прогневать. Часто комиссары не имели необходимых военных знаний, но отец Александра считался вполне компетентным военно-морским специалистом, вся его молодость прошла на флоте, и флотские его уважали. Потому отец Александра имел большое влияние на командующего, вице-адмирала Владимира Филипповича Трибуца и водил дружбу с Юрием Александровичем Пантелеевым, начальником флотского штаба. А еще отец лично хорошо знал Жданова и второго человека после него в руководстве обкома, второго секретаря Алексея Александровича Кузнецова, и еще, как ни странно, самого генерала Жукова. Того самого, Георгия Константиновича. Кроме того, один двоюродный брат отца занимал должность начальника особого отдела флота, а другой ведал снабжением города продовольствием.

На свою маму Александр тоже надеялся, потому что ее родной брат возглавлял флотскую разведку, а сама она работала в Смольном бухгалтером. Вот с родителями Александр и собирался поговорить первым делом. Тем более, что он знал, что сегодня застанет дома их вместе, потому что отец только что вернулся из командировки в Москву и до завтра будет отдыхать дома. Александр считал, что о произошедшем с ним удивительном событии, когда, прожив всю свою жизнь до глубокой старости, он снова вернулся в молодое состояние, можно рассказать лишь самым близким людям. Еще он намеревался все рассказать своей жене Наташе, но знал, что в этот раз не застанет ее дома, потому что она работает медсестрой и сегодня уйдет на ночное дежурство до того момента, как он доберется до квартиры. Так что дома ему предстоял разговор только с родителями.

Заканчивался день 2 июня 1941 года, понедельник. Этот день был летним и длинным, потому смеркалось поздно. Когда Лебедев покинул в начале девятого свой эсминец, погода стояла ясная, но летнего тепла совсем не чувствовалось. Александр помнил, что и весна оказалась в этом году холодной и дождливой. Да и вся первая половина июня не побалует теплом, только вместе с началом войны начнется настоящее лето, это он хорошо помнил. Днем в летней форме он не замерз, но к вечеру сделалось зябко, особенно на воде. Но, несмотря на довольно-таки прохладный вечер и бриз, воздух был прозрачен, и видимость в акватории имелась отличная.

Стоя на носу маленького разъездного катера, Лебедев рассматривал город. По сравнению с началом двадцать первого века, он, как бы, сразу сильно съежился. Не было ни башни газпрома в Лахте, ни высокой жилой застройки Приморского района. Не имелось никаких намывных территорий Васильевского острова, да и просто его спальных районов с высокими домами. Да и всего того, что было настроено за многие послевоенные годы на городском юго-западе тоже не имелось. Город как будто обрезали с двух сторон и уменьшили посередине.

И жителей в предвоенном Ленинграде имелось всего три с небольшим миллиона. Странно, конечно, было снова наблюдать родной город в его старом виде. И Лебедев удивлялся не столько городскому пейзажу, поскольку для молодого Александра он был вполне обычен, а больше самому себе. Он все еще не мог до конца свыкнуться с мыслью, что ему дали второй шанс прожить еще раз свою жизнь. «Это что же получается, что я почти двести лет проживу, если сложить две жизни и, если только на войне в этот раз не убьют?» — думал он, пока катер, слегка покачиваясь и рассекая небольшие волны, шел к порту. На попутном катере Лебедев добрался из Кронштадта до порта в Ленинграде за час с небольшим, а потом доехал до Петроградской стороны на трамвае с одной пересадкой.

Александру Евгеньевичу было интересно снова наблюдать старый трамвайный вагон. Он казался очень маленьким и убогим в сравнении с теми трамваями, на которых он ездил в конце своей прежней жизни. А еще умиляло то, что многие улицы не имели асфальтного покрытия и были вымощены брусчаткой. На улицах почти не встречались светофоры, ими оборудован был только центр города и важные развязки дорог. В тусклом свете фонарей мелькали знакомые фасады зданий постройки девятнадцатого и начала двадцатого столетия, но состояние их не было лучшим, нежели в двадцать первом веке. Напротив, без красивой подсветки и обновленной отделки они выглядели менее ухоженными, хотя сами дома и были гораздо моложе.

Когда он позвонил в квартиру, было уже почти десять вечера.

Дверь ему открыла мама, и Александр не удержался, чтобы обнять и расцеловать ее. Она даже не представляет, как он рад ее снова видеть!

— Ты чего, сынок? Не напился ли? Ну, нет, вроде, не пахнет, — сказала мама, вырываясь из сыновних объятий.

— Не напился, просто я счастлив видеть тебя снова, дорогая мамочка! — Искренне воскликнул Александр.

— Чего там такое? Сашка, что ли, пришел? — Крикнул с кухни отец.

— Да, да, папаня, это я и есть! И очень хочу тебя обнять! — Прокричал Александр, снимая обувь в прихожей.

— Ну, точно, опять пьяный пришел, балбес! Я сколько раз говорил тебе, чтобы пьяным больше не смел домой приходить! — Грозно прокричал родитель, едва выйдя из кухни. В руках отец держал бутерброд с колбасой и жевал откушенный от него кусок. Похоже, они с мамой как раз пили чай.

— Нет, я не пьяный. Я пить бросил. И даже не курю теперь. Просто соскучился по дому и семье, — объяснил Александр, подошел к отцу и обнял его.

— Да, ну молодец тогда, — недоверчиво проговорил Евгений Андреевич Лебедев.

Потом, внимательно понюхав воздух, выдыхаемый отпрыском, сказал:

— Вот и посмотрим, сколько на этот раз продержишься.

Был за ним такой грех. В училище с ребятами стали к бутылке прикладываться. И несколько раз отец вытаскивал его из очень щекотливых ситуаций, в которые Александр попадал по пьяному делу. Однажды и отчислить его хотели за пьянку и драку, но пожалели. А дрался он в тот раз за свою Наташку с другим курсантом, который к ней лез, будучи тоже выпившим. Дело на Новый год случилось. Не женаты они с Наташкой тогда еще были. Эх, жаль, что она сейчас на дежурстве!

Родители пригласили Александра ужинать. Тут, за чаем с бутербродами, он им и выложил суть своего преображения.

Услышав произнесенное им, они молча смотрели на него и какое-то время молчали, остолбенев.

Первой нарушила молчание мама и спросила:

— Как такое вообще возможно, чтобы старик жил второй раз? И почему не начал жизнь с рождения, как все нормальные люди, а сразу таким вот взрослым? Но ты то молодой тоже никуда не делся, как я посмотрю. Вон, обниматься кинулся. Старик так бы делать не стал. Может быть, это какая-то болезнь?

— Точно, Аня. Наш сын умом тронулся. Шизофренией такая болезнь называется, раздвоением личности. Это, наверное, у него на почве алкоголизма, — поддержал жену Евгений Андреевич.

— А вот и не тронулся, — возразил Александр. И выпалил:

— Пусть про будущее не верите, но я все секретные директивы знаю, которые на данный момент выданы наркомом Кузнецовым и даже высшим руководством страны. А еще знаю расположение сил и средств не только нашего флота, но и немецкого. И армейские директивы и расположение армий наших и противника знаю. И все имеющиеся планы по развертыванию мне известны в подробностях. Известно, что флот готовится к обороне на минных позициях, а не к активным действиям против вражеских коммуникаций и портов. И что армейские ни черта не делают для того, чтобы реально укрепиться вдоль границ и создать заранее эшелонированную оборону на путях наступления немцев, а вместо этого дробят механизированные части, я тоже знаю. И то, что авиация беспечно размещена в радиусе ударов противника знаю. Вот откуда я могу все это знать?

— А, ну ка, Аня, выйди. Я сам с ним поговорю, — строго проговорил отец.

— Да, это мужской разговор, — подтвердил Александр.

Мать вышла из кухни и закрыла за собой дверь. Александр и Евгений Андреевич остались вдвоем, и сын подробно пересказал отцу все то, что знал о текущем положении флота и армии. Поняв, что сын действительно знает слишком много для своего положения, отец начал проявлять интерес. Он достал из буфета бутылку армянского коньяка и разлил в две стопки. Потом, уже спокойно, попросил рассказать о том, что ждет город и флот после начала войны.

И Александр рассказал, что ничего хорошего при существующем раскладе не будет. Победим, конечно, но война продлится очень долго, погибнут лучшие люди, многие миллионы. А цена победы будет такой высокой, что СССР не сможет оправиться от потрясений войны и залечить раны, нанесенные в ней, уже никогда, до самого момента своего развала. Но и потом еще долго будет ощущаться демографическая яма, вызванная военными потерями.

Что же касается Ленинграда и флота, то они устоят, переживут голод, холод и осаду, но потеряют огромное количество мирных жителей и бойцов. Оборона поначалу будет неэффективной и не сможет помешать немцам прорвать наспех возведенный Лужский рубеж, выйти на оперативный простор, прорваться почти к самому городу, выйти на берег залива между Урицком и южной окраиной Петергофа, и укрепиться вокруг, замкнув кольцо блокады в Шлиссельбурге. После чего, когда уже положение в сентябре сделается критическим, Жуков приедет наводить порядок, выровняет и укрепит линии обороны по южным пригородам и на Ораниенбаумском плацдарме, предотвратит форсирование противником Невы и наладит взаимодействие флота и берега. Но будет уже поздно что-то изменить кардинально.

Десанты, спешно собранные и отправленные флотом, не помогут отбить Петергоф, Стрельну и берег, а почти все десантники погибнут, как погибнет и целый полк танков КВ, отправленных им на выручку без поддержки пехоты. Война под Ленинградом приобретет позиционный характер на долгие 900 дней. Город будет отрезан от страны, подвергнется постоянным бомбежкам и обстрелам с ближних высот дальнобойной осадной артиллерией, и будет постепенно вымирать без тепла и еды.

А все попытки прорвать блокаду ничего не дадут. Зато потери увеличатся еще больше, особенно на Невском пятачке, где, на полностью простреливаемом врагом и ничем не защищенном куске берега будут пытаться создавать плацдарм для прорыва. Только в январе 43 года блокаду прорвут у кромки Ладожского озера, но снабжение не будет еще полностью восстановлено по узкому коридору, простреливаемому врагами с высот, выбить немцев с которых не получится еще долго, целый год, до самого снятия блокады в январе 44-го.

А флот с огромными потерями от мин в последний момент эвакуируется из базы в Ханко и из Таллина и бесславно простоит большую часть войны в Маркизовой луже. А потеряет только в текущем году 174 корабля. И только единственная радиолокационная станция, в возможности которой никто из начальства сейчас особо не верит, поможет вовремя обнаружить самолеты противника, идущие бомбить оставшиеся от флота корабли. А немецкий летчик-ас Ганс-Ульрих Рудель 23 сентября разбомбит линкор «Марат», и от взрыва бомбы взлетит на воздух артпогреб первой башни, что приведет к полному отрыву носовой части, к разрушению надстройки и к гибели комсостава и множества матросов. Короче говоря, будет все очень плохо. И вот поэтому Александр и обратился к отцу. Потому что вся надежда что-то изменить сейчас только на него.

Евгений Андреевич опрокинул еще одну стопку, закусил коньяк куском колбасы, потом подумал и проговорил:

— Ты вот что, сын. Никому не распространяйся о своих знаниях, а меры принимать буду я сам. Завтра же на военном совете флота попробую протолкнуть идею о вывозе из передовой базы в Лиепае всего, что может пригодиться, в Кронштадт, включая ремонтирующиеся корабли. Обоснование имеется. Эта база плохо укреплена. Пока не укрепят, силы и средства надо отвести, чтобы не потерять их в случае начала боевых действий. Оставить там пока можно только самое необходимое на случай обороны и то так, чтобы можно было и оставшееся быстро эвакуировать. Если ты правду говоришь, все равно эту базу не удержать, а все запасы там взорвут на вторые сутки войны. Кстати, а что еще ты можешь сказать такое, чтобы я перестал сомневаться в твоих словах?

— Дедушка мой Андрей умрет послезавтра от инфаркта, то есть твой отец, — произнес Саша.

— Старый он, конечно, да и сердце больное у моего отца, так что все может с ним случиться. Что ж, вот и увидим, — проговорил Евгений Андреевич, — а сейчас иди поспи пару часиков, а то засиделись мы. Я своему ординарцу позвоню, чтобы он потом отвез тебя на катере в порт.

Была половина третьего ночи, когда Александр отправился обратно к месту службы. На вахту опаздывать нельзя ни в коем случае. С дисциплиной тут строго. А мосты ночью разведены. Хорошо еще, что ординарец его отца Аркадий подвез Александра прямо с Петроградской стороны на маленьком служебном катере прямо к портовому пирсу, где его взяли на борт небольшого буксира, идущего в нужном направлении. Моряки всегда помогали друг другу, так было заведено на флоте, а флотские традиции — они почти священные. Потому еще ни разу за время его службы не случилось, чтобы Лебедев не смог добраться из Ленинграда в Кронштадт тогда, когда ему это было необходимо, или наоборот, из Кронштадта в Ленинград.

После нелегкой беседы с отцом, Лебедев плыл обратно на эсминец. Начиналось время белых ночей. Хоть ночь и была довольно светлой, но первое, что бросалось в глаза в ночном городе — это полное отсутствие яркой подсветки. Электрическое освещение улиц кое-где, особенно в центре, присутствовало, но оно не было ярким и выглядело не насыщенным, а довольно жидким и тусклым. На месте, где стоял тот новый жилой комплекс, откуда Лебедев «провалился» в собственное прошлое, не светилось почти ничего. Огромного жилого района на юго-западе просто не существовало. Вместо него южнее Угольной гавани светились несколько домиков в пригородном поселке Урицк, а дальше на побережье залива находился большой неосвещенный участок до самой Стрельны. Да и там почти ничего не светилось. Свет был дальше, в Петергофе. Вот на этот темный участок от Урицка до Петергофа и встанут немцы уже в сентябре, если он не сможет предотвратить такое плачевное развитие событий.

Лебедев вернулся на эсминец за четверть часа до начала вахты, и все, что он успел на корабле до нее, так это посетить гальюн. Он поднялся на мостик за две минуты до пересменки и поздоровался со старпомом. Синицын кивнул ему сонно, расписался в судовом журнале и, спустившись по трапу, пошел в свою каюту спать. Лебедев тоже не выспался, проспав дома лишь пару часов. Но, из-за обилия впечатлений и эмоций, в сон его не клонило. Он был рад, что сонный старпом не заметил, что он заступил на вахту не совсем трезвый. Ведь накануне они с отцом прикончили вдвоем поллитровую бутыль коньяка. Вот как ему отец поверит, если сказал, что бросил пить, но тут же опрокинул за разговором с отцом несколько стопок? К счастью, коньяк оказался качественным, и голова после него не болела. А вообще-то, надо было с этой привычкой завязывать, как можно скорее, пока печень не угробил. Пора преодолеть свою инфантильность. Ему, обладающему теперь сознанием и мудростью старика, было очень неловко за все свои нелицеприятные поступки, связанные с злоупотреблением алкоголем в училище. Сейчас он сознавал, что своим поведением мог сильно помешать отцу в карьерном росте. К счастью, все обошлось. Теперь же он бросит пить. В прошлой реальности он избавился от привычки к пьянству только тогда, когда после тяжелого ранения жизнь его уже висела на волоске. Но избавился же! Иначе, наверное, не прожил бы так долго.

Стоя на мостике, лейтенант молча наблюдал, как борется со сном рулевой, старший матрос Женя Мисютин, как через каждые несколько минут белобрысая голова парня начинает клониться к штурвалу. И как потом, когда тело заснувшего уже начинает сползать на сам штурвал, матрос тут же вздрагивает и, мгновенно просыпаясь, выпрямляется, принимает стойку бравого морехода и озирается по сторонам, не заметил ли вахтенный командир его слабости?

Но лейтенант не собирался делать рулевому замечание. Он знал, что этот краснофлотец вскоре погибнет во время перехода из Таллина, когда корабль подорвется на минах напротив мыса Юминда, как погибнут и многие другие из экипажа корабля вместе с ним, как погибнет и сам эсминец. И самое ужасное было то, что Александр прекрасно знал, где и когда это минное заграждение будет установлено и что можно сделать, чтобы предотвратить постановку мин противником. Надо только заранее выслать корабли в те районы, где будут действовать вражеские минные заградители и топить их за постановку мин на фарватерах, если даже война еще и не начнется официально. Цель немцев как раз и состоит в том, чтобы опередить наш Балтийский флот в развертывании морской минной войны. А если не дать им этого сделать? Если не получится у них поставить мины? А если устроить поход нашей эскадры на их базы и заминировать их акваторию? Ведь для этого все имеется, и большие запасы мин, и силы флота. Но кто решится? Вот в чем вопрос!

Лебедев надеялся на своего отца, как надеялся он и на дядю, на брата матери. Все же разведка флота многое сможет, если захочет. Например, с подачи Александра сможет предоставить сведения наверх, не высвечивая его лично, а, допустим, представив их, как полученные от собственной агентуры. Но все это нужно будет делать как можно скорее, потому что времени остается с каждым днем все меньше. Как говорили в двадцать первом веке: «времени на раскачку у нас нет!» А, когда начнется сама мясорубка войны, будет уже не до того, чтобы к чему-то готовиться. Потому что враг навяжет инициативу, начнет активно давить и напирать со всех сторон и придется отбиваться имеющимися средствами. А они, после потерь первых дней войны, сильно сократятся. И, если он не сумеет предотвратить катастрофу флота и блокаду города, то грош ему цена, как человеку и командиру.

Мрачные мысли терзали Лебедева. Он не сказал еще родителям, что ждет их собственную семью в надвигающейся войне. Не рассказал он матери, что его жена Наташа, будучи беременной, погибнет под бомбежкой в конце сентября, а саму маму убьет осколком немецкого снаряда на остановке в центре города в начале октября. Не рассказал он и отцу, что после прорыва флота из Таллина, его снимут с должности, обвинив в некомпетентности, понизят в звании и отправят на фронт. Где отец и погибнет на передовой в начале 42-го года. А дядя, брат мамы, возглавляющий сейчас разведку, потонет на тральщике при эвакуации флота из Таллина.

Да и с остальными родственниками судьба распорядится не лучше. Всю войну до конца из их большой, дружной и влиятельной семьи пройдет только он сам. И, в данный момент, Александр не знал, что же предпринять, чтобы постараться хотя бы немного сгладить предстоящую трагедию не только для семьи, а ради всей страны и, в особенности, родного города.

О многом еще он должен, просто обязан рассказать родным. Про трагедию Бадаевских складов, про зимнюю «Дорогу жизни», которая для многих стала ледяной дорогой смерти, про Мгу, Мясной Бор и Синявинские высоты. Да мало ли трагедий в этой войне? Бабий яр, Севастополь, Аджимушкай, Сталинград, Ржев, Хатынь, лагеря смерти. Всех трагедий войны и не перечислить. И в каждой тысячи и миллионы жертв. И он бы рассказал все, но даже нет пока возможности поговорить с близкими. Вчерашняя увольнительная на берег была последней перед выходом корабля в море. Завтра после обеда эсминцу предстоял переход из Кронштадта в Таллин. И капитан обещал устроить учения по дороге. Возможно, что экипаж научится точно стрелять и даже сбивать вражеские самолеты. Но что толку от учений на отдельно взятом старом эсминце? На что он может повлиять в боевых действиях своими устаревшими четырехдюймовыми пушками? Если только потопить пару вражеских минных заградителей? Впрочем, при текущем положении, даже такое действие было бы очень полезным и большой удачей. В тот раз, который он помнил, на этой войне наш флот оказался неспособен даже на такое.

Александр Евгеньевич все годы после войны изучал силы сторон и их планы по документам, и хорошо знал, чем располагают немцы и какие у них имеются планы на начало войны. Знал он и точные направления всех главных ударов, нанесенных врагом в начале войны на суше и на море. И не в виде больших стрелок на мелкой карте, а досконально, по населенным пунктам и дислокации воинских частей. Знал точно, как пошел противник, куда нанес удары и какими силами. Какие рубежи советской обороны взял за каждый день боевых действий, насколько продвинулся, где сосредоточился и как укрепился.

Он, хоть и был уже в конце жизни глубоким стариком, но эту тему не забывал никогда. Потому что эта тема была слишком уж болезненной, чтобы забыть ее. И он давно четко понимал, что немцы выставили на Балтике против советского флота основные минные силы. У них имелись десять единиц больших заградителей водоизмещением от двух до пяти с половиной тысяч тонн, способных развивать скорость до двадцати узлов.

В распоряжении немецких флотоводцев адмирала Хуберта Шмундта и капитана цур зее Ганса Бютова находились пять подводных лодок, тридцать торпедных катеров, шесть тральщиков, и восемь противолодочных охотников. Кроме того, у немцев были четыре плавбазы, одиннадцать эскортных кораблей, почти три десятка разнообразных мобилизованных вспомогательных тральщиков и десять стотонных тральщиков-катеров, так называемых «раумботов».

Из всего этого разнообразия, как показала война, основную угрозу надводным кораблям представляли именно торпедные катера водоизмещением под сотню тонн, которые имели хороший запас хода и отличную маневренность. Именно они атаковали конвои и решались действовать в Финском заливе.

Только к сентябрю немцы смогут собрать на Балтике флот тяжелых кораблей, в который войдут линкор «Тирпитц», крейсера «Адмирал Шеер», «Емден», «Кельн», «Лейпциг» и «Нюрнберг», а также несколько эсминцев и вторая эскадра торпедных катеров. А пока ничего из тяжелых сил в распоряжении немецких флотоводцев на театре предстоящих военных действий не имелось.

Две группы минных заградителей «Норд» и «Кобра», которые прятались в шхерах возле побережья Финляндии с середины июня и начали свою смертоносную работу в ночь за сутки до начала войны, — вот кто ставил все эти проклятые мины, на которых погибло столько наших людей! И Александр знал дислокацию обеих групп вражеских заградителей. Никакая маскировка не помогла бы им, будь он хоть командиром эсминца, потопил бы нафиг! А так оставалось только надеяться на кого-нибудь. Может быть, хоть выходы из шхер удастся в этот раз заминировать нормально, чтоб вражеские заградители оттуда не высунулись?

А, если бы Балтфлоту удалось собрать нормальную ударную эскадру, то можно было попытаться перехватить инициативу и навязать сражение легким силам врага с хорошими шансами на успех. Только кто же разработает такой план?

В раздумьях незаметно прошли несколько часов вахты. Капитан взошел на мостик точно по графику, в 8:00, и сменил Александра. Лебедев быстро позавтракал и удалился в свою каюту. Стоя на вахте, он пришел к выводу, что должен записать все то, что ему известно о предстоящей войне. Только вот, известно было слишком даже много. В небольшую общую тетрадь, которую достал Александр из своего рундука, такая обширная информация не могла поместиться. Ему пришлось бы писать многотомный труд, чтобы выложить все имеющиеся знания на бумагу.

Потому, Александр решил пока очень подробно записать только то, что касалось начала войны до Таллинской эвакуации, и ход самой этой трагической эвакуации. А дальнейшее развитие боевых действий думал изложить в общих чертах, особо остановившись на блокаде Ленинграда и дислокации немцев в его пригородах. Он надеялся, что, все-таки, сможет передать эти записи руководству флота, что поможет изменить ход войны. И, если это произойдет, то тогда дальнейшее описание утратит первоначальный смысл, потому что развитие событий изменится. Описывая известные ему факты, особое внимание он, конечно же, уделял обстановке вокруг родного города и действиям Балтийского флота.

Зная о том, что эсминец отправится в переход к Таллину в 16:30, как раз в его вахту, Александр писал простым карандашом до самого обеда. Потому что потом времени на описание предстоящих событий у него будет крайне мало. Тем более, если капитан Малевский все же соберется проводить учения личного состава, о которых они говорили вчера. Лебедев дописался до того, что правая рука стала неметь с непривычки. В 13:00 он, все же, вышел из каюты на обед. На этот раз кок приготовил наваристые щи и пюре с котлетами, а на десерт раздавали компот. Но Александр не успел его выпить, когда вестовой матрос передал ему распоряжение командира корабля срочно подняться на мостик.

Когда он явился, на баке эсминца было довольно многолюдно. Там, судя по добротным кителям, собрались несколько флотских начальников и еще какие-то люди в гражданском, скорее всего инженеры с судоремонтного завода. Командиры что-то оживленно обсуждали между собой и с капитаном эсминца. Он не знал этих людей с седыми усами и волосами. Но понял по их манерам, что начальники немаленькие. Только одного человека из понаехавшего внезапно начальства он сразу узнал, это был его родной дядя по матери, начальник флотской разведки, капитан второго ранга Игорь Борисович Добрынин. Он как раз повернулся и смотрел с бака в сторону мостика.

— А, вот и Лебедев. Пойди-ка сюда, — поманил его старпом Синицын. И добавил:

— Тут тобой интересуется начальник разведки. Похоже, в разведчики тебя забрать хотят от нас. Иди давай, поздоровайся со своим родственником.

Лебедев кивнул, быстро спустился по трапу, прошел мимо носового орудия и встретился с дядей лицом к лицу. Он поздоровался, и все командиры на секунду повернулись к нему, кто-то из них даже кивнул молодому лейтенанту. Многие знали, чей он сын.

— Пойдем, сказал ему дядя, с этого момента ты служишь в разведке. Ты же немецкий язык знаешь на пять. Вышел приказ по флоту, чтобы младших командиров, знающих немецкий хорошо, немедленно перевести в помощь разведывательному отделу. На эсминце тебя заменит лейтенант Василий Мальцев, он уже прибыл на эсминец. Вон он, на юте стоит. Давай, сдавай ему быстро дела и каюту, и спускайся на пирс с вещами. Я тебя на катере буду ждать, — произнес родственник.

Как потом сказал ему дядя, в том небольшом совещании на борту эсминца участвовали начальник боевой подготовки, капитан первого ранга Сергей Валентинович Кудрявцев, помощник флагманского артиллериста по зенитной артиллерии, капитан третьего ранга Баринов, и заместитель начальника тыла, капитан третьего ранга Щукин. Оказалось, что утром вышло новое постановление Военного совета флота, о дооснащении кораблей средствами ПВО и о проведении дополнительных мероприятий по учебному маневрированию и отражениям воздушных атак. И комиссия, посланная советом флота, прибыла рассматривать ближайший эсминец на предмет возможностей для установки на кораблях подобного типа, которых у флота имелось целых семь единиц, дополнительных зенитных установок. И это был первый хороший признак. В прошлой жизни Лебедева такого постановления не выходило. Тем более, не было подобного совещания. Значит, отец постарался. Интересно, что же они придумали совместно с дядей? А то, что что-то придумали, Лебедев уже и не сомневался!

Он быстро прошел в свою каюту, достал из рундука свой маленький чемоданчик, собрал в него личные вещи, сверху кинул ту самую тетрадку с важными сведениями, исписанную накануне, прибрался и пошел искать своего сменщика. Тот так и стоял на юте и, опираясь на леера, любовался силуэтом линейного корабля, медленной стальной громадой надвигающегося издалека на рейд. Линкор «Марат» не был еще ни поврежденным вражеским бомбометанием, ни обгоревшим. Солнечные блики, отражаясь от воды, создавали на его бортах причудливые узоры. Огромный корабль возвышался над акваторией величественно и шел гордо, словно властелин мира, демонстрируя окружающему пейзажу свою мощь и предоставляя покровительство и защиту. Василий Мальцев был худощавым, уже в плечах, но выше Александра. По виду казалось, что он ровесник Лебедеву, такой же вчерашний курсант. На самом же деле он был на три года старше и уже повоевал в Финскую компанию. И ему на днях должны были присвоить старшего лейтенанта. Они поздоровались и вдвоем пошли смотреть каюту. Потом Александр расписался в журнале и, попрощавшись с сослуживцами, отдал честь флагу и сошел по трапу на пирс, прошел вдоль эсминца и за его кормой спустился в командирский катер, блестящий свежей краской.

День снова был ясным, но прохладным, ярко сверкали брызги, поднимаемые по бортам форштевнем командирского катера, солнце делало поверхность акватории ослепительной и переливающейся. Александр с раннего детства любил смотреть на воду и на корабли, наверное, потому и стал моряком. Вот и сейчас он смотрел на кильватерную струю, расходящуюся за катером, и видел, как на рейд Кронштадта встает линкор. Глядя на дядю, который отстранил рулевого и самостоятельно лихо управлял катером, он вспоминал, как в детстве дядя иногда катал их с мамой на небольшой яхте по акватории залива. В командовании Балтфлота многие были яхтсменами. А начальник штаба Юрий Александрович Пантелеев даже достиг звания мастера парусного спорта.

На командирском катере, кроме них с дядей, находились и члены той самой неожиданной комиссии. Потому, поговорить наедине пока не получалось. Но было понятно, что все происходит не просто так. Катер шел прямиком к адмиралтейству, где находился штаб флота. И Александр, вдруг, ясно осознал, что все происходящее сейчас — к лучшему, и что мир вокруг него постепенно начинает меняться. Пока совсем незаметно, но изменения уже начались с простого факта появления самого Александра-старика в этой реальности.

В половине пятого Александр и его дядя Игорь вошли в здание и поднялись в кабинет начальника разведки. Кабинет не выглядел слишком большим, но не был и маленьким. На просторном письменном столе начальника оставалось мало свободного места, папки с бумагами громоздились на нем в несколько рядов, а между ними торчала настольная лампа, несколько телефонов и письменные принадлежности. А почти всю поверхность стола для совещаний, пристыкованного к начальственному столу торцом, занимали разложенные карты. Вдоль стен стояли шкафы с документацией и деревянные картотеки, а в углу громоздился большой сейф. Все свободное место на стенах тоже занимали карты.

Дядя Игорь пригласил племянника сесть на стул за стол для совещаний, а сам уселся с другой стороны, напротив. Какое-то время он внимательно разглядывал своего племянника, как бы пытаясь увидеть изменения, произошедшие с ним. А Лебедев, между тем, рассматривал своего дядю по матери. Перед ним находился кареглазый брюнет тридцати шести лет с небольшими усиками, с умными карими глазами, начавший седеть. Дядя был женат на Нине, дочери генерал-лейтенанта Поленова, начальника штаба Прибалтийского Особого военного округа. У них росла дочь Настя, которой недавно исполнилось восемь лет. Неужели же тетя Нина и маленькая Настя снова умрут от голода в блокадном городе? А отца тети Нины снова арестуют уже в июле и расстреляют, как врага народа за то, что не сумел должным образом организовать оборону, и припомнив, что служил штабс-капитаном в царской армии?

Дядя нарушил молчание и серьезно сказал:

— Твой отец поделился со мной информацией, которую ты рассказал ему вчера вечером. Кое-что совпадает с моими сведениями. Например, места, где, по данным разведки, базируются корабли немцев и финнов. Потому, мы с Женей придумали пока взять тебя ко мне в разведывательный отдел. Я пока не знаю, откуда ты получил такие сведения. В историю о том, что ты, как бы, прожил жизнь и начал жить еще раз, я не очень верю. Так что прости, племяш, но я буду пока считать, что сведения эти тебе приснились, как, например, гениальному ученому Дмитрию Ивановичу Менделееву приснилась во сне его знаменитая таблица химических элементов.

Но ты должен понимать, что несешь огромную ответственность, выдавая информацию подобного характера. И мы с твоим отцом очень сильно рискуем, веря тебе. Так что, прежде, чем мы начнем что-либо серьезное предпринимать, ты должен изложить на бумаге все, что знаешь. Что же касается твоего нового статуса сотрудника разведки, то, в любом случае, в свете подготовки к войне, толковый лейтенант, хорошо знающий немецкий, мне очень пригодится. И даже не один. Так что, все необходимые документы о своем новом статусе получишь сегодня же. А пока начинай работать.

— Есть, начинать работать, — сказал Лебедев и, улыбнувшись, открыл свой маленький чемоданчик и протянул дяде исписанную с утра тетрадку.

Дядя перелистнул страницы, потом вчитался внимательно. Александр наблюдал, как на его лице меняется выражение от простого удивления до озабоченности. Пробежав взглядом страницы, исписанные простым карандашом, дядя сказал:

— Такое, племяш, меняет не только тактику, но и всю нашу стратегию обороны. А ну ка, вот тебе наточенные карандаши, вот чистая бумага и карты Балтики и всех прилегающих территорий. Немедленно приступай. Все подробнейшим образом излагай, что знаешь. Помечай дислокацию на картах. Не стесняйся. Кабинет в полном твоем распоряжении. Только, извини, но я пока закрою тебя здесь на ключ, уж слишком секретные сведения ты откуда-то знаешь. И я прекрасно понимаю, что от этих сведений может зависеть судьба всей страны. А потому, пока пойду с твоей тетрадкой к отцу твоему. И решим, что со всем этим делать дальше. А ты посиди и поработай.

Дядя быстро встал и ушел, заперев за собой дверь, как и обещал. А на единственном окне его кабинета имелась решетка. Смутное подозрение закралось в душу Александра. А не пошел ли дядя стучать на него куда следует? Еще примет его за завербованного иностранной разведкой ради распространения ложной информации, подсунутой специально командованию Балтфлота?

Всего можно ожидать, время неспокойное, брат на брата стучит. Ладно, была не была. Александр взял красный карандаш и сделал первую пометку на карте. Он помечал координаты, ставил номер сноски и писал по каждой сноске отдельное пояснение на бумаге, пронумеровывая каждый лист и параллельно составляя указатель. К бумажным документам и прочей канцелярии он был привычен. Последним местом его службы, уже в отставке, на пенсии, была должность начальника военно-морского архива.

Много лет занимаясь изучением обстановки на Прибалтийском театре военных действий для написания серьезного исторического аналитического научного труда по заказу военной академии, все сведения Александр Евгеньевич знал не понаслышке и не из интернета, а из первоисточников, из документов, многие из которых даже в начале двадцать первого века оставались секретными. И вот сейчас все изученные сведения, удивительным образом, всплывали из памяти в мельчайших подробностях, стоило только начать работать с картой. Его молодой мозг выдавал мысли четко и ясно, а память была почти фотографической. И, удивительное дело, даже то, что старик начал подзабывать, сейчас легко восстанавливалось в мозгу молодого Александра. Так что, и без ноутбука он обойдется.

Часа через два в коридоре послышались шаги. И шел не один человек. У Александра екнуло сердце. Ну вот, его уже идут арестовывать. Ключ в замке медленно повернулся. Но на пороге, к счастью, появился не наряд НКВД, а, опять же, дядя в компании отца, одетого по форме с тремя ромбами в петлицах и большими красными звездами на рукавах кителя.

Первым делом вошедшие взглянули на карту и описания к ней. И остолбенели. На карте уже были обозначены не только дислокация кораблей и все береговые батареи с точными координатами, но и все оперативные штабы немцев и финнов. В данный момент, Александр рисовал вражеские аэродромы и в описании к каждому указывал количество и типы самолетов, а также структуру ПВО и наличие материально-технических средств. Война еще и не началась, но ее туман уже начал рассеиваться, обнажая все нюансы вражеского оборонительно-наступательного комплекса.

— Ну ты, сынуля, и даешь! — осмотрев карту, воскликнул отец.

— Женя, такие сведения только генерал или адмирал могут знать. Да и то, вряд ли, чтобы сразу по всем родам войск. А планы развертывания есть только в главных штабах. Да только сомневаюсь, что, уж, настолько подробнейшие. Эти сведения на уровне генерального штаба, не меньше. Просто невероятно.

— Так и оперативную обстановку по дням я нарисую со всеми описаниями. Дайте только пару дней, — вставил свое слово Саша.

— А ты говоришь, что приснилось ему, — сказал отец дяде.

— Просто другого логического объяснения, откуда у него эти сведения, не существует. Ну, не подкинули же нам через него дезинформацию немцы или финны? Надо проверять, конечно. Но только дезинформация тогда уж очень больших масштабов получается, что невероятно не менее, чем сами эти сведения. Так что я настаиваю, что ему просто приснилось. Осенило, так сказать, — проговорил дядя Игорь.

Александр, между тем, закончил с аэродромами и перешел к исходной дислокации немецких танковых групп. А отец с дядей продолжали обсуждать его работу и даже подшучивать над ним, так, как будто его самого здесь и не было. Им казалось странным и то, что он умеет так аккуратно и точно чертить условные обозначения и делать к ним систематизированные описания.

В конце концов, он не выдержал и сказал:

— Вообще-то, я по последнему месту службы начальник военно-морского архива.

— А я думал, что ты на эсминце служил, — рассмеялся отец.

— Да, снова стал лейтенантом на эсминце, после того, как умер. Не знаю, почему так получилось, но вот получилось. Умер я, но живу дальше, опять с молодости, — проговорил Александр.

— И от чего умер? — поинтересовался отец.

— Сердце подвело. Инфаркт случился, когда внуку про войну эту проклятую рассказывал, — ответил Александр.

— Это что же получается? Что мы с мертвецом разговариваем? — встрял дядя.

— Даже не знаю, кто здесь больше мертвец, — признался Александр.

— В каком смысле? — насторожился отец.

— А в таком, что эту войну пережил из всей семьи только я. И потому, у меня свой собственный счет к врагам. Кровная месть, — сказал Саша.

— Расскажи, — попросил отец.

Александр рассказал пока очень коротко, без подробностей. Отец и дядя были ошарашены. Они долго пребывали в задумчивости, лишь нервно теребили свои фуражки.

— Я не понимаю, это что же, в будущем, получается, такую машину времени изобрели, что человек, умирая, опять начинает жить где-то в прошлом? — нарушил неловкое молчание дядя.

— Это не машина времени, а явление попаданчества. А я получаюсь попаданцем в свое собственное тело, — объяснил Александр, как есть.

— И что это за явление такое?

— Попаданчество — это, дядя Игорь, когда кто-нибудь, куда-нибудь неожиданно попадает и дальше вынужден существовать там, куда попал. Вот я умер и попал сюда, сам в себя. А другой, кто-нибудь, например, умер или впал в кому и попал в тело Наполеона или царя Ивана Грозного, или в Юлия Цезаря, да хоть в Емелю из сказки. Или даже попал на другую планету в тело какого-нибудь разумного слона. Неважно, куда попал, главное, что раз попал, значит, стал попаданцем, — поведал Саша.

— Получается, что у вас там, в будущем, это, так называемое, явление «попаданчества» довольно-таки распространенное? — не понял дядя.

— Ну, если считать, что на эту тему, начиная с последней трети двадцатого века, выпущены миллионы книг, то да, наверное, очень даже распространенное явление, раз об этом столько пишут. Дыма ведь без огня не бывает! Но я раньше в наличие такого явления абсолютно не верил. Пока, вот теперь, на себе его не испытал, — сказал Саша.

— Ну, и в каком звании ты там в отставку вышел, сынуля? — спросил отец.

— До капраза дослужился, — поведал Александр.

— Не сильно и преуспел на службе, получается, — констатировал отец, комиссарское звание которого соответствовало генерал-лейтенанту.

— Может, и до контр-адмирала дотянул бы, вот только флот и комсостав сокращать стали, и резать на металл корабли. И какие корабли! Не чета нынешним. Великолепные океанские эсминцы размером побольше крейсера «Киров» и крейсера ракетные, которые больше нынешних линкоров, на металлолом раздербанили! Вот бы их сюда сейчас. Да, мы бы за пару часов Германию раскатали в пыль! Долбанули бы с ракетных крейсеров и с подлодок ядрен-батонами так, что пепел бы один от Гитлера остался. Да что там от Гитлера, от всего Берлина сразу и от всех их баз! — выпалил Саша.

— А чего это у вас там такой бардак на флоте творился, что годные корабли списали? И что это за батон такой ядреный? — поинтересовался дядя.

— Да там у нас вообще все разваливаться начало. Потому что люди измельчали и стали жить только собственными шкурными интересами, а на страну им стало наплевать. Управляли кое-как, служили и работали тоже кое-как, а воровать стали все, что плохо лежало. Вот бардак потихоньку и начался уже лет через пятнадцать после этой войны, а страна развалилась постепенно к концу века.

— А коммунисты куда смотрели? — спросил отец.

— Давай, лучше про это я тебе потом отдельно расскажу. Этот рассказ слишком обширный, — попытался уйти от ответа Александр.

Но отец настаивал:

— А если в двух словах?

Сын кивнул и проговорил:

— Если в двух словах, то лучшие люди страны именно на этой войне погибли. Двадцать семь миллионов.

— Сколько? — переспросил дядя, не поверив.

Александр еще раз назвал страшную цифру.

Родственники снова были потрясены. Никто в 1941 году не ожидал таких потерь в предстоящей войне.

За разговорами Александр продолжал работать с картами и рисовать танковые позиции вермахта.

— Так получается, что количество танков у них меньше, чем у нас, — сказал дядя, посмотрев на нарисованные позиции и прочитав их описание.

— Это так и есть, — кивнул Александр. И добавил:

— Но немцы используют плотные танковые клинья, а мы дробим свои механизированные части. Потому мы не сможем прорвать их боевые порядки своими танками, а они нашу оборону прорывать еще как смогут. И количество танков тут не поможет. К тому же, большинство наших танков устаревшие. Надо было давно всех танкистов пересадить на Т-34 или на КВ, хотя бы, но не успели, не сделали этого. А остальные танки, хоть и много их, покажут себя в боях с немцами почти бесполезным хламом. Да и мотопехоты у нас нет, а у немцев есть. Потому, наша пехота за нашими танками не успевает, а немецкая — успевает.

— Так ты не ответил, что за батон ядреный?

— Это так у нас называют ядерное оружие, — пояснил Александр.

Но, дядя опять не понял, и пришлось объяснить подробнее:

— Это оружие массового поражения. При взрыве ядерного боеприпаса используется энергия цепной реакции атомных ядер оружейного плутония или урана-235. А сила взрыва одной такой бомбы эквивалентна десяткам, а то и сотням тысяч тонн тротила. Сносит за раз города целиком.

— Так давай, скорее рисуй конструкцию такого боеприпаса, — сказал отец.

Александр взял чистый лист и быстро набросал схему атомной бомбы. Потом сказал:

— Схема, вроде, несложная, да сделать непросто. И нету пока таких технологий. Технологию обогащения урана еще не придумали. Да и урановую руду нужного качества сначала найти надо. Только в конце года американское правительство выделит деньги на начало проекта, а сделают первую бомбу тогда, когда война с немцами уже закончится, в 45-м году.

— А против кого применят? — спросил отец.

— Против Японии, американцы сбросят одну бомбу на город Хиросиму, а другую — на Нагасаки и разбомбят оба города в пепел.

— А что, еще и с Японией война будет? — спросил дядя.

— Будет, — кивнул Александр. И добавил:

— Но уже после победы над немцами.

— А там кто победит? — спросил отец.

— Тоже мы и американцы, которые будут нашими союзниками, а потом начнут той самой бомбой нас стращать. А мы только в 49-м году свою такую сделаем, — поведал Александр.

— А чего это мы так отстанем? — спросил дядя.

— Да, много причин. Например, свою разрабатывать начнут только тогда, когда узнают, что американцы близки к успеху в этом проекте. А раньше средства вкладывать в это не рискнут. Да и ограничены наши ресурсы будут из-за войны и потерь в ней, опять же. А, по-хорошему, конечно, прямо сейчас начинать делать нужно такое оружие, — сказал Саша.

— Так давай полное описание, и начнем, — сказал дядя.

— Я исчерпывающее описание дать не смогу, потому что не физик-ядерщик, но знаю, каких ученых можно задействовать для этого. Я же могу только общую схему расписать, и знаю, как такой спецбоеприпас конструктивно выглядит. На моем ракетном крейсере были такие боеголовки для ракет, — произнес Александр.

— А что за ракетный крейсер и ракеты с боеголовками? — спросил дядя.

— Это крейсер, на котором основным вооружением являются не артиллерийские установки, а пусковые ракетные. Вместо пушек главного калибра ракеты установлены. А на ракетах можно менять боевую часть. Можно обычную поставить со взрывчаткой, а можно и ядерную, да и химические были, — объяснил племянник.

— А разве ракеты так уж эффективны, чтобы от артиллерии отказаться на крейсерах? — спросил дядя.

— Сейчас не особенно, потому и не применяют их пока в качестве основного вооружения, а только в качестве реактивных систем залпового огня и неуправляемых реактивных самолетных снарядов. А вот, когда ракеты доработают, тогда они и станут очень эффективным оружием. Немцы первыми начнут делать неплохие ракеты Фау. Уже в следующем году разрабатывать начнут. А мы после войны собственные разработаем. А через 12 лет после войны в космос ракеты запускать начнем. Сначала аппараты-спутники, а потом и люди летать в космос будут. Наш Юра Гагарин первым полетит вокруг земли на космическом корабле, выведенном на орбиту ракетой 12 апреля 1961 года. И такие мощные ракеты баллистическими будут называться и применяться, как носители тех самых ядрен-батонов. Страшное оружие. На расстоянии более десяти тысяч километров врага под прицелом можно держать, — сообщил Александр.

Незаметно пролетел день, отец и дядя куда-то еще пару раз отлучались, каждый раз запирая Александра в кабинете. Дядя объяснил это тем, что не может допустить, чтобы кто-то из коллег случайно заглянув к нему в кабинет, увидел там дислокацию всех неприятельских сил и не только на Балтийском театре предстоящих военных действий. И, тем более, не хотелось, чтобы видели, что рисует всю эту дислокацию какой-то лейтенант, да еще и племянник начальника разведки. Сразу возникнут тысячи вопросов, коллеги начнут предполагать подлог. И настучать тогда могут запросто в особый отдел.

Дядя тоже предполагал устроить что-то вроде подлога. Но не напрямую, а проведя некую комбинацию. Они с отцом решили, что лучше всего будет выдать информацию, выложенную Александром, за поступившую от агентов, якобы завербованных разведкой флота. Допустим, агент Клаус имеет отношение к флоту и сообщает о дислокации кораблей противника. А агент Карл имеет отношение к штабу сухопутных сил и передает сведения о планах развертывания армий вермахта и армейской артиллерии у сухопутных границ СССР. А агент Ульрих передает про развертывание авиации. А агент Ральф информирует о развертывании танков. А финский агент Ронимяйнен докладывает о дислокации финского флота и береговых батарей. И, главный агент Ганс, внедренный в немецкий Генеральный штаб, сообщает о планах продвижения, направлениях и сроках ударов. И для каждого агента можно придумать легенду, почему он предоставляет такие сведения советской разведке. Предположим, некоторые агенты сочувствуют коммунистическим идеям, а другие просто ненавидят политику Гитлера по отношению к евреям, как и его самого.

— Да, Штирлиц просто отдыхает, — сказал Саша, услышав такой план.

После этого ему пришлось долго пересказывать фильм про советского разведчика во вражеском логове. Но фильм фильмом, а здесь реальная разведка работала неважно. И, потому, дядя собирался убить сразу двух зайцев. И невероятно полезные сведения руководству предоставить, и бурную деятельность и результативность своего разведывательного отдела изобразить. А то уже ходили слухи, что его заменить хотят на этой должности каким-то засланцем из Москвы. В сущности, ничего особенного в этом не было. Приписки и имитация бурной деятельности начались на Руси задолго до войны. Вот только, если раскроется, что никаких агентов на самом деле нет, тогда точно расстреляют, причем, всех троих.

Но рискнуть придется. Другого выхода подать информацию наверх более или менее легитимно, просто не существует. В конце концов, даже если начнут какое-то разбирательство, да пока реально разберутся, сведения уже подтвердятся. А, если сведения подтвердятся, то и не верить донесениям разведки Балтийского флота у руководства в Москве оснований не будет.

Вот только надо продумать, каким образом, несуществующие агенты будут выходить на связь. Ведь в отчетах разведки необходимо указывать, когда и каким образом получены сведения. Это только в фильмах про разведчиков никакой бюрократии нет. А, на самом деле, нужно заполнять кучу формуляров для отчетности. И не имело значения, была ли это радиопередача, либо личная встреча с агентом, в отчетности необходимо подробно указать, где и когда она состоялась. А все радиопередачи тоже контролируются. К тому же, должна иметься целая цепочка людей, связанных с этим. Это, во-первых, радист, принимающий передачу и ведущий ее запись, а во-вторых, шифровальщики, расшифровывающие содержание передачи, потому что шпионская информация всегда передается с помощью шифров. Да и, в-третьих, переводчики. Потому что агент немец или финн вряд ли станут донесения на русском языке передавать. Потому дядя предлагал отправлять Александра на быстром корабле к одному из необитаемых островков в водах Балтики, чтобы члены экипажа этого корабля могли подтвердить, что сотрудник разведки сходил на берег и из тайника на островке доставил пакет с донесениями от агентов.

В целом, дядин план был неплох. Хотя нюансы предстояло еще обсудить. Единственным большим минусом являлись сроки. Дело о передаче информации, принесенной из будущего Александром, грозило затянуться. И это в то время, когда каждый день теперь был невероятно дорог, потому что мирных дней, отпущенных им, оставалось все меньше. Но лучше так, чем никак. Потому Александр Евгеньевич с планом своего дяди согласился.

— Но ход всему этому мы начнем давать только завтра, в том случае, если умрет твой дед, как ты это предсказал. Как говорил Ленин, доверяй, но проверяй, — строго сказал отец.

— Недолго ждать осталось. Наш Андрей Васильевич умрет в шесть утра, — произнес Александр.

— Посмотрим. Сейчас домой поедем, поедим и поспим, хватит на сегодня работать, а то мозги закипят, — сказал отец.

Время, между тем, приближалось к одиннадцати вечера. Дядя закрыл кабинет и опечатал его кусочком шпагата, вставив его кончики в паз на специальной круглой плашке, он налепил коричневый пластилин поверх и сделал на нем оттиск личным латунным штампом. Получилась большая пластилиновая печать с запечатанным внутри нее шпагатом. Теперь открыть дверь, не повредив эту печать, было невозможно.

Водитель отца быстро довез их на черном автомобиле ГАЗ — М1, именуемом в народе «Эмкой», прямо до дома на Большом проспекте Петроградской стороны, который с 1918-го года назывался проспектом Карла Либкнехта, в честь немецкого теоретика марксизма. Александр Евгеньевич помнил, что историческое название проспекту вернут только в 44-м, когда, наконец, через три года после начала войны с немцами, до начальства дойдет, что немецкие названия надо бы убрать. Дядя попрощался с ними и вышел по дороге на другом конце этого же проспекта, возле своего дома.

Едва отец начал открывать дверь ключом, как сразу же изнутри квартиры послышались торопливые шаги. Наташа кинулась Александру на шею, едва он ступил на порог. Он ощутил прилив нежности, обнял жену, притянул к себе и поцеловал в губы, даже не успев сообразить, что отец рядом разувается в прихожей. Увидев их нежности, отец пробормотал с сарказмом: «кажется, голубки в доме завелись», и прошел на кухню, где мама разогревала ужин, приготовленный пожилой приходящей домработницей Екатериной Ивановной.

Александр не мог налюбоваться на свою Наташу. Жена была молода и красива. Моложе его на полтора года. И в ней не чувствовалось никакой фальши, даже косметики на лице имелся самый минимум. Она разительно отличалась от красоток из двадцать первого века с накачанными филлерами губами, с силиконовыми грудями и попами. Тут все имелось натуральное. И отличная стройная фигура, и длинные ноги, и грудь красивой формы и губы сердечком, и волосы волнами. Наташа их даже не красила. Она от природы имела золотистый цвет волос. Как имела она от рождения и большие голубые глаза. От жены пахло свежестью и чем-то родным. Несмотря на усталость от напряженного дня, Александр едва дотерпел до конца ужина, чтобы оказаться с женой наедине.

Они жили вместе с родителями, но квартира в доме дореволюционной постройки была очень просторной, трехкомнатной, с большой кухней и широкими коридорами, и даже с отдельной ванной комнатой. И места в ней двум парам, молодой и пожилой, вполне хватало. В самом деле, не переезжать же в маленькую комнату в коммуналке, в которой ютились родители Наташи вместе с ней? Было вполне логичным то, что, выйдя замуж, Наталья переехала к мужу. Поначалу родители Александра, особенно мама, не радовались выбору сына. Они хотели, чтобы он женился на дочке какого-нибудь влиятельного человека, партийного чиновника или военного, да и не так рано, а сделав сначала приличную карьеру. К тому же, родители Наташи совсем не принадлежали к влиятельным людям. Они были, всего лишь, простыми рабочими на Путиловском заводе, который после убийства Кирова, в конце 1934-го года переименовали в Кировский.

Но, отговорить сына от женитьбы на бесприданнице родители так и не смогли. И, постепенно, им пришлось смириться с его выбором. Тем более, что Наташа оказалась очень заботливой не только женой, но и невесткой. Она сумела найти подход к свекрови и, через пару месяцев, обе женщины, можно сказать, подружились. Во всяком случае, внешне их отношения выглядели именно так. Никто ни с кем не ссорился, а, если и возникали какие-то трения по бытовым вопросам, Наташа всегда уступала и никогда не перечила ни свекрови, ни свекру. Александр женился на Наташе совсем недавно, в самом конце марта. А до этого они встречались почти два года, с тех пор, как случайно познакомились на танцах.

И сейчас Александр не понимал, что происходит с ним. Чувства его находились в смятении. Он одновременно и помнил Наташу и, в то же время, считал ее давно погибшей и, вместе с тем, старался предотвратить ее гибель. Но, как бы там ни было, он вдруг отчетливо понял и вспомнил своим сознанием старика, что именно Наташа была самой большой любовью и самой лучшей женщиной, встреченной в жизни. И его молодое тело реагировало на такое понимание со всей страстью. Такой ночи любви, которую Наташе устроил Александр, припомнив весь свой долгий опыт общения с женщинами в постели, у них еще никогда не было. И это было настоящее счастье. Обнимая Наталью, Александр вдруг понял, что ради вот этого счастья быть с ней и любить ее, он легко расстанется со всеми преимуществами жизни в будущем.

Да и что ему с тех будущих преимуществ? Политика после развала СССР его нервировала, и он, сколько не пытался, никак не мог ее толком понять. Больше всего вызывали раздражение бывшие республики и ближайшие союзники СССР, которые, мало того, что разбежались как крысы с тонущего корабля, так еще и переметнулись в стан противников и теперь гадили России, как могли. Даже, как будто, соревнуясь в этом между собой, кто больше нагадит. Шкурные интересы в двадцать первом веке преобладали во всем. Экономика рынка, когда цены росли, а курс родной валюты скакал время от времени, обесценивая сбережения, тоже его не радовала. А лозунг капитализма, что человек человеку волк, он не приемлел вообще. Еда к концу его прежней жизни сделалась невкусной и наполовину фальсифицированной, когда большая часть молочных продуктов стала производиться из пальмового масла. Интернет он считал большой помойкой, куда сливают кучи вранья и непроверенных сведений, и где водятся хакеры, кибермошенники, пираты и форумные тролли. А автолюбителем, чтобы заценить разноцветные иномарки, он никогда не был. Телевизор с многочисленными ток-шоу, где перемывались кости и обсуждалось грязное белье знаменитостей он не смотрел. Зато видел, что стало с его любимым флотом. И это Александра Евгеньевича категорически не устраивало и расстраивало больше всего.

А потому в эту самую ночь, рядом с молодой женой, он решил для себя, что совершенно не следует волноваться из-за своего попаданчества, а, напротив, нужно радоваться, что он снова молод и снова обладает такой женщиной! И в этот миг он чувствовал себя абсолютно счастливым. Наташа принимала его таким, какой он есть. Она по-настоящему любила его и все терпела. А ведь он раньше, до момента попаданчества, был тем еще подарком, избалованным, эгоистичным, пьющим, да и гуляющим иногда на сторону молодым оболтусом. К тому же, жил он делами службы, а полноценные встречи с женой мог позволить себе только тогда, когда появлялось свободное «окно» в его расписании моряка. А теперь он изменится, бросит пить и будет любить ее одну. И он сделает все, чтобы спасти ее от гибели в предстоящей войне. Он ничего не имел против того, чтобы жить в этом времени, если бы не эта проклятая война.

Наташа, конечно, заметила некоторую перемену, происшедшую с мужем, но для нее он оставался все тем же милым Сашей, каким она его видела неделю назад, перед рейсом его эсминца в Таллин. Остальное она приписала тому, что он просто соскучился по женской ласке. Она даже не представляла, что муж переменился кардинально и теперь он не только молодой Александр, но и старый Александр Евгеньевич одновременно. Чтобы не расстраивать жену, он ничего не сказал Наташе о предстоящей войне. Ведь, если он изменит ход ее начала на Балтике, то немцы могут и не дойти до Ленинграда. На это он и надеялся.

Наслаждаясь любовью, они заснули только под утро. Разбудил их стук в дверь. Отец колотил кулаком и кричал:

— Собирайся, Сашка! Дедушка умер!

Он быстро оделся, поцеловал жену и выскочил в коридор. Часы-ходики, висевшие там на стене, показывали половину седьмого. Отец стоял тут же с опасной бритвой в руке и брился напротив большого зеркала. Он сказал:

— Твое пророчество сбылось. Только что позвонил врач из больницы, что мой отец умер от обширного инфаркта. Спасти его медики не смогли.

Мама еще спала, а Наташа тоже пока лежала, потому чай на кухне они пили вдвоем с отцом. И отец озвучил свой план:

— Значит так. Отец мой умер. Мрачное пророчество, конечно, но оно сбылось. Теперь я склонен верить тебе, Саша. Хоть ты и сын мой, но сперва, прости, полностью я тебе не поверил. Подумал, что свихнулся немного, заболел шизофренией. А шизофреники, знаешь, иногда гениальные вещи могут рассказать. Но, когда поговорил с дядей твоим Игорем, понял, что сведения-то, скорее всего, верные, и здравый смысл в твоих словах перевешивает. А потом, когда ты карту нарисовал со всеми немецкими позициями, я уже почти перестал сомневаться. Сейчас же, с фактом смерти твоего деда, в моих сомнениях поставлена точка. И я говорю тебе, как своему сыну, что доверять мне ты можешь полностью, как и я теперь полностью доверяю твоим сведениям. И, конечно я, также, как и ты, ни в коем случае не желаю гибели нашей семьи. И совсем не хочу видеть фашистов на окраинах родного города. Потому готов сделать все возможное, чтобы предотвратить это. И понимаю, что времени терять нельзя.

Пока вы там с Игорем в разведотделе флота будете подводить формальную базу под твои сведения, я буду действовать, как коммунист. Я переговорю со всеми влиятельными людьми, до кого только смогу дотянуться. И начну прямо с утра с Совета штаба флота, где буду проталкивать Трибуцу и Пантелееву тезис о необходимости менять стратегию, не сидеть за минными заграждениями, а срочно создать боеспособную рейдерскую эскадру и навязать фашистам инициативу на Балтике, чтобы вовремя потопить все их минные заградители, а не ждать, когда они на наших фарватерах мины накидают.

А как только вы с Игорем подведете формальную базу под твои сведения, я начну с обкома, со Жданова и Кузнецова. Как коммунисты, они должны принимать меры для подготовки к войне, так пусть принимают немедленно, а не сидят на задницах в неведении до последнего. А потом я поеду в Москву и, если повезет, выйду на самый верх.

Тебе же, предстоит сегодня отправиться в рейд на корабле во вражеские воды, где в тайниках на маленьких островках будут ждать портфели с картами, которые ты сам и нарисовал. И нужно, чтобы как можно больше людей видели, как ты эти портфели с островков приносишь, якобы их там наши немецкие и финские агенты оставили. Потому мы задержали твой эсминец в Кронштадте. Он уже начал поход к Таллину, но его вернули на рейд. Так вот, пойдешь на нем до черты нейтральных вод, а там в моторной лодке, спущенной с эсминца, будешь нелегально высаживаться на вражеский берег и забирать материалы из тайников.

— Но кто же эти карты туда положит? — спросил Александр.

— Сам Игорь. Он поспал часа два, а потом вышел на быстроходном катере, чтобы лично сделать закладки. У него, в отличие от меня, сомнений в твоих сведениях не возникло. Он сразу тебе поверил, хоть и разведчик. Прежде, чем отчалить, он позвонил мне и сказал, что оставил для тебя пакет с координатами тайников.

— Но, как же я смогу убедить капитана Малевского изменить курс эсминца?

— Нет необходимости. Ему уже поступил приказ из штаба флота всемерно содействовать проведению разведывательной операции с кодовым названием «Морской лис». Пока ты кувыркался с Наташкой, мы работали. Так что давай, немедленно дуй на свой эсминец. Пакет от Игоря ждет тебя там.

Вместе с отцом и его шофером Александр на служебном автомобиле быстро добрался до порта. Прощаясь, отец протянул сыну новенькое удостоверение сотрудника флотской разведки, подготовленное дядей еще вчера вечером. Фотографию вклеили запасную, из личного дела Саши. Еще, пока ехали, отец устно передал кое-какие дядины указания, непосредственно касающиеся выполнения предстоящей миссии.

В порту Александр быстро нашел буксир, следующий в Кронштадт. В 7:30 суденышко запустило машины и, вибрируя всем корпусом, отшвартовалось от пирса. Пыхтя черным дымом из довольно высокой единственной трубы, буксир покидал акваторию порта. Начинался очередной летний день, четвертое июня. Но лета, как такового, не было. Накануне вечером, пока Александр работал с картами в дядином кабинете, погода совсем испортилась, налетел порывистый ветер, пошел сильный дождь, а ночью похолодало и даже выпал мокрый снег. Вот такое грустное начало лета выдалось в 41-м году. Казалось, что сама природа скорбит, чувствуя неминуемое приближение кровавой бойни войны.

К утру ветер начал стихать, дождь перестал, а выпавший мокрый снег растаял, но облака все еще нависали слишком низко, а воды Балтики налились свинцом и волновались. Не слишком сильный, по шкале Бофорта балла на четыре, умеренный, но неприятный северо-западный ветер кидал буксир на метровых волнах в килевой качке и раскачивал из-стороны в сторону. И без того довольно медленный буксир, при таких неблагоприятных погодных условиях, полз по волнам, подобно черепахе.

Чтобы не промокнуть на палубе от летящих брызг, Александр попросился в рубку к шкиперу. Немолодой портовый моряк пустил его, но не был ни приветлив, ни разговорчив. Потому Александр поставил свой маленький тревожный чемоданчик возле комингса и просто стоял в рубке, глядя сквозь закопченное стекло бокового иллюминатора на волны. Он думал о своем дяде Игоре. Как же он на небольшом катере преодолел ночной шторм? Смог ли в такое волнение подойти к финским островкам и сделать необходимые закладки? Конечно, Игорь Добрынин был и опытным яхтсменом, и хорошим пловцом, но со стихией трудно спорить. А если испортившаяся погода нарушит их план? Но небо, кажется, начинало понемногу светлеть. Когда буксир подходил к Кронштадту, волны уже сделались значительно меньше, а ветер почти прекратился. Буксир шел в гавань, а не на рейд, потому Александру пришлось воспользоваться своим новым положением флотского разведчика и, предъявив удостоверение капитану буксира, заставить его идти к эсминцу.

Когда до эсминца осталась всего пара кабельтовых, Александр вышел на бак и, взяв комплект сигнальных флажков, лично просигналил вахтенным на эсминце: «Примите человека на борт». Он хорошо знал и помнил эту сигнальную азбуку телодвижений. Радиостанции на старом портовом буксире не имелось. В связи с этим, Александр вспомнил, чему его учили в академии уже после войны, что боевые возможности соединения всегда определяют не столько даже вооружения этого соединения, сколько оперативное управление и хорошая связь. И что потеря связи неизбежно приводит и к потере управления. А, оставшись без управления, соединение обязательно приходит к поражению. А тут на многих кораблях даже радиостанций не имелось, или же они не работали. А команды часто передавались постаринке, в прямой видимости, с использованием сигнальных флажков или световых телеграфов.

Буксир не стал швартоваться, просто на мгновение подвалил к борту эсминца. Но этого Александру хватило, чтобы ловко зацепиться за шторм-трап и подняться на боевой корабль. На борту его встретил свободный от вахты Вася Мальцев, который, немного подремав после дежурства, вышел из каюты подышать свежим воздухом на палубу полубака, откуда и увидел буксир с приближающимся Александром. Он сразу пожаловался, что Александр, уходя с эсминца, забыл сдать свои комсомольские дела комсорга. И теперь Василия донимает расспросами комсомольский активист старшина второй статьи Павел Березин, думая, что раз Мальцев назначен вместо Александра, то и комсоргом быть обязан. На что Саше пришлось сказать, чтобы Мальцев прислал этого старшину к нему. Потому что, действительно, необходимо было провести комсомольское собрание и избрать нового комсорга.

На самом деле Александр не слишком любил все эти общественные обязанности, вроде комсомольской работы, но, раз уж поручили, проголосовав за его кандидатуру на прошлом собрании, то относился серьезно. Делал регулярно политинформацию, проводил разъяснительные беседы с молодежью, следил за судовой стенгазетой и собирал членские взносы. Но до того ли ему будет сейчас?

Да и не останется он, наверное, на этом корабле, первом эсминце типа «Новик», с названием «Яков Свердлов». Александр Евгеньевич помнил флотскую легенду, что этот корабль героически погиб 28 августа во время злополучного перехода из Таллина, спасая крейсер «Киров», на котором шло командование, от вражеской торпеды. Но вот откуда там взялась торпеда, никто толком сказать так и не смог. По трофейным документам выходило, что вражеской подводной лодки там не было, да и вражеские самолеты-торпедоносцы в тот момент не пролетали. Виноваты и в этом случае были проклятые минные заграждения Юминды. Но, может быть, этих мин теперь не будет?

И если, все-таки, Трибуца и Пантелеева смогут убедить вот эти самые «разведданные» за которыми сейчас идет корабль, и они, все же, сформируют рейдерскую эскадру для активных действий на Балтике, то она будет состоять из быстроходных эсминцев, а не из «Новиков». Потому что, если рассуждать объективно, то устаревший эсминец мало что сможет в противостоянии с немецкими и финскими кораблями и береговыми батареями.

Четыре старые четырехдюймовые пушки эсминца не отличались особой точностью, а калибр их был слишком мал, чтобы наносить врагам серьезный урон. К тому же, эти пушки не имели щитов. Расчет крутился возле них на виду у неприятеля, окажись он в прямой видимости. А если прилетал снаряд и разрывался достаточно близко, то осколками секло сразу всех комендоров. Расположение орудий тоже оставляло желать лучшего. Всего одно на носу и три на корме. Это хорошо, чтобы удирать от неприятеля, а вот атаковать, имея на носу всего одну небольшую пушку, довольно сложно. К тому же, старые снарядные элеваторы, оснащенные электромоторами, часто ломались, и подача снарядов осуществлялась матросами из артиллерийских погребов, по большей части, вручную. Артиллерия ПВО на эсминце тоже была слабенькой. Две зенитные трехдюймовки системы Лендера и четыре пулемета ДШК, которыми заменили изначально стоящие на эсминце «Максимы», не могли обеспечить достаточную плотность огня и отразить серьезный авианалет.

С торпедным вооружением тоже имелись проблемы. При постройке оно состояло из двухтрубных торпедных аппаратов, расположенных последовательно, которых имелось четыре штуки. Но эти торпедные аппараты, произведенные на Путиловском заводе, имели существенные недостатки. Они слишком медленно наводились на цель и часто отмечались дефектами затвора. Быстро перезарядить их не представлялось возможным. Впрочем, запасные торпеды даже не предусматривались. Потому, когда корабль проходил ремонт в 40-м году, старое торпедное вооружение заменили. Сняв кормовой торпедный аппарат, поставили три трехтрубных образца 1913 года. Основные недостатки прежних торпедных аппаратов, вроде бы, устранили. Даже появилась возможность стрелять торпедами веером. Но и в модернизированном варианте запасные торпеды снова не предусматривалась. Потому что перезарядить аппараты в бою на открытой незащищенной палубе представлялось почти невозможным и очень опасным занятием.

Но хуже всего было то, что устаревший корабль уже не выдавал достаточно быструю для эсминца скорость. К счастью, на Балтийском флоте перед войной имелись и гораздо более современные и скоростные эсминцы. И Александр мечтал, чтобы все получилось, и рейдерская эскадра была бы сформирована. Тогда он обязательно попросится, чтобы его перевели туда из разведки.

Очень уж хотелось ему своими руками уничтожить проклятые минные заградители фашистов и их друзей финнов. Да и его информация будет полезна только на начало войны, а потом, если ход военного противостояния пойдет по-другому, то и сведения от него о ходе военных действий станут не актуальными, хоть они и из будущего. Но здесь-то тогда уже другое будущее наступит! А все, что он знает по перспективным вооружениям и общей обстановке, он уже изложит к тому времени. По крайней мере, Александр на это надеялся. Не хотел он становиться при жизни неким музейным экспонатом, с которого будут сдувать пыль. Раз ему предоставлен второй шанс жить, то он использует его так, чтобы потом не было стыдно перед внуками.

А за выборную должность комсорга он теперь совсем не держался. Так что пусть лучше переизбирают. Тем более, что этот Березин очень хочет стать комсоргом сам. Вот и пускай. А он поддержит кандидатуру старшины. И кто он тут сейчас? Бесполезный пассажир? В любом случае, о своем прибытии ему предстояло доложить капитану. И Александр решительно поднялся на мостик, где как раз нес вахту сам Малевский.

Сергей Платонович, обычно угрюмый и нелюдимый, с жесткими повадками морского волка, встретил его, на удивление, дружелюбно. Даже слегка улыбнулся уголками рта. Он выдал Лебедеву под расписку в журнале пакет, переданный дядей. И назначил Александру временное место для сна на диване в кают-компании.

Кают для простых пассажиров на эсминце не было предусмотрено. Имелась, конечно, запасная «адмиральская» каюта, где, обычно, размещался командир дивизиона эсминцев, если держал флаг на «Свердлове». Только вот эсминец старел, возраст его неумолимо приближался к тридцати годам. Прошли те времена, когда на нем ходил сам будущий командующий Балтийским флотом Трибуц. Теперь же, в последнее время, дивизионами легких сил командовали не с этого эсминца. Так что «адмиральский салон» оставался пустым. Но не селить же туда лейтенанта, даже если он и сын комиссара всего Балтфлота?

Пакет Лебедев вскрыл, только добравшись до своего нового места пребывания, выделенного ему капитаном. Кают-компания комсостава на этом эсминце располагалась под полубаком, недалеко от мостика. Но уединиться в ней получалось с трудом, потому что там почти постоянно находился кто-нибудь свободный от вахты. Улучив момент, когда не было никого, Александр прочитал записку от дяди. В ней имелись все необходимые координаты закладок и официальное предписание, которое необходимо было вручить капитану лично. Но не сразу, а только тогда, когда корабль окажется на траверзе острова Гогланд.

На месте предполагалось отвлечь пограничников обеих сторон учениями эсминца со стрельбой в районе северной оконечности Гогланда у самой морской границы, и под покровом ночи проскользнуть к финским приграничным островкам архипелага в окрестностях Котки на моторной лодке, чтобы забрать пакеты с документами из условленных мест. Обязательным условием миссии было наличие в моторной лодке нескольких членов команды эсминца, которые потом, в случае разбирательств и осложнений, могли бы свидетельствовать о получении пакетов с вражеской территории.

Между тем, эсминец запустил машины, снялся с рейда и двинулся в поход, держа курс в сторону Гогланда. Не успел Александр спрятать документы в свой маленький чемоданчик, как в сопровождении Мальцева явился Березин. Старшина сразу же вызвал Сашу на разговор о комсомольских делах. Казалось, что его больше всех остальных вопросов службы беспокоило, кто же теперь будет комсомольским организатором на корабле. Впрочем, это так и было. Паша Березин представлял из себя типичного карьериста, готового не только служить, но и выслуживаться ради продвижения по карьерной лестнице. А, поскольку, будучи в свои двадцать четыре года сверхсрочником и не имея никакого специального флотского образования, кроме десяти лет обучения в общеобразовательной школе, рассчитывать на многое Паша не мог, то пытался изо всех сил сделать карьеру, хотя бы, по комсомольской линии. А по этой линии даже очень можно было в те годы продвинуться, имея бойкий характер, хорошо подвешенный язык и прославляя при каждом удобном и неудобном случае вождей и коммунистическую партию.

И вот сейчас Березин готовился проводить комсомольское собрание. В кают-компании место имелось мало, а комсомольцев на корабле служило больше половины экипажа. И многие были свободны от вахты. Потому общее отчетно-выборное собрание комсомольцев проводилось прямо на кормовой части палубы. К счастью, тучи на небе разошлись, ветер стих, а море успокаивалось. Эсминец шел ровно, почти не рыская.

Когда Лебедев поднялся на ют, на всей корме эсминца, держась за леера, стояли слушатели, рядовые участники будущего действа. Хотя такое столпотворение на корме во время движения боевого корабля вовсе не предусматривалось уставом, но и запретить подобное мероприятие никто из командиров не рискнул бы. Раз коллектив комсомольцев так решил, то пусть проводят собрание как хотят, хоть сидя на мачтах или на трубах. Иначе можно было легко записаться во враги народа. Тем более, что за собранием внимательно наблюдал с юта главный судовой радист, начальник БЧ-4, старший лейтенант Ашот Акопович Габарян. Помимо заведывания радиорубкой и сигнальщиками, он еще выполнял работу для особого отдела. Стучал на кого надо, если что не так. Неспроста именно в его сейфе находились шифры и секретные документы. Особисты ему доверяли.

Повестка собрания выглядела весьма простой. Первым пунктом значилось переизбрание комсорга. Вторым стоял вопрос приема в ряды комсомольцев двух матросов-срочников. И третьим пунктом предполагалось проголосовать за исключение из комсомола матроса Ивана Егорова за пропаганду пораженческих настроений. Вступительную речь произнес Паша Березин. Говорить он умел превосходно. В начале он сделал пространное вступление, упомянул Ленина и Сталина, как самых мудрых и прозорливых вождей не только мирового пролетариата, но и всей пролетарской, крестьянской и военной молодежи советской страны, а также не забыл сказать, как мудро продолжил дело Ленина товарищ Сталин.

Затем Березин перешел к сути вопроса и сообщил, что их замечательный комсорг Александр Лебедев покидает корабль, потому что его руководство флота переводит на более ответственную службу. И, в связи с этим, он просит собрание выдвинуть кандидатуру на выборную должность комсомольского вожака. Далее он передал слово самому Лебедеву. И Саше ничего не оставалось, как, во-первых, подтвердить свой уход с эсминца, а, во-вторых, объявить, что считает самым достойным кандидатом на место комсорга именно Павла Березина. Поскольку других кандидатур в комсорги выдвинуто не было, поставили вопрос на голосование и единогласно избрали новым комсомольским лидером Пашку.

Вторым пунктом быстро обсудили кандидатуры двух матросов, сочли несение ими службы и поведение достойным, после чего проголосовали за их принятие в ряды Ленинского коммунистического союза молодежи. А вот третий пункт повестки вызвал серьезную дискуссию. Потому что он прямо ставил вопрос: будет война с немцами, или нет? И тут мнения разошлись. Одни комсомольцы высказывались, что Иван Егоров, скорее, прав, и стоит опасаться скорого начала войны. Другие, которых было большинство, считали, что Егоров зря нагнетает панику, и никакой войны с немцами быть не может, потому что Советское правительство подписало с Германией Пакт о ненападении. А еще это большинство считало, что, в случае войны, доблестные советские Краснознаменный флот и Красная армия быстро отразят агрессию и переведут военные действия на территорию противника. Тут Лебедев счел своим долгом вмешаться и, как бывший комсорг, заявил, что бдительность проявлять необходимо. И боевую учебу нужно усилить, потому что, по его мнению, война будет, но не прямо завтра, а недели через три. Фактически, он встал на сторону матроса Егорова. Собрание притихло. И тут Березин разрядил обстановку, он предложил, раз бывший комсорг Лебедев допускает точку зрения Вани, поставить на голосование вопрос не об исключении, а об испытательном сроке для комсомольца Егорова, как раз на три недели. Все участники собрания одобрительно загудели и проголосовали «за». Но Лебедев увидел, как старлей Габарян сделал какую-то пометку в своем блокноте.

Комсомольское собрание заняло не больше часа. И Лебедев порадовался тому, что время он зря не потерял, а заронил в умы команды мысль о надвигающейся войне. Ведь, некоторые из экипажа уже знали о его назначении в разведку. А раз разведчик говорит, что недели через три ожидается война, значит, она действительно ожидается. Только вот, не думали комсомольцы эсминца, что даже и трех недель мирного времени у них уже не остается.

К полудню, когда «Яков Свердлов» уже подходил к Гогланду, Лебедев передал капитану пакет с инструкциями из штаба флота. Малевский о наличии секретных инструкций, которые ему передадут в районе Гогланда, был заранее предупрежден шифрограммой из штаба флота. И потому, не удивился, а внимательно их прочитал. И сразу же приступил к исполнению. Он сделал запись в судовом журнале, подозвал ближайшего матроса и дал ему указания. Парень побежал выполнять. Первым на мостик был вызван старший боцман, который появился перед командиром корабля буквально через пару минут. Главстаршина Игорь Викторович Мочилов был выше капитана почти на голову и шире в плечах.

Мочилов мнил себя большим корабельным начальником. Все матросы на эсминце подчинялись старшему боцману. И вахтенные боцманы тоже ему подчинялись. Он знал в лицо и помнил по именам всех матросов корабля. А также знал то, кого можно поставить на какую работу и у кого какие наклонности. Он делил для себя матросский коллектив на толковых и бестолочей. А также на сильных и хлюпиков. Сильным Мочилов поручал такелажные работы, подъем грузов, их выгрузку и погрузку, уборку и постановку якорей. А хлюпиков заставлял убирать и надраивать палубы, красить и полировать корабельный металл. Старший боцман регулярно проводил учения по борьбе за живучесть эсминца, по тушению пожаров и подведению пластырей на пробоины. И, разумеется, он лично нес вахту. Причем, тяжелую, ночную, вместе со старпомом. Тем не менее, каждое утро Игорь Викторович лично осматривал состояние корабля, якорное и такелажное оборудование, и приходил контролировать своих подчиненных вахтенных боцманов.

Мочилов начинал обычным матросом срочной службы, потом остался сверхсрочником, был послан на курсы флотских старшин и, вот, к тридцати годам дослужился до старшего боцмана, начальника палубной команды. Его все матросы эсминца ценили и уважали. А попробуй не уважь и не зацени, так и в морду дать может. Прецеденты бывали время от времени. Водился за ним такой грешок. Тренировал иногда боцман свои кулаки на особо нерадивых подчиненных.

— Значит, так, Мочилов, учения начинаем проводить. Объявляй аврал. Мне твоя палубная команда сейчас понадобится. Мишень нужно быстренько сделать из парусины для стрельбы по берегу. И змея воздушного, — сказал капитан боцману.

— Не понял, товарищ капитан, а зачем воздушный змей? — переспросил Мочилов.

Капитан посмотрел на него снисходительно, потом отошел к стойке компаса, и сказал оттуда:

— Затем, что ни самолета, который сможет буксировать на тросе мишень для стрельбы, ни аэростата в качестве мишени у нас нет. Значит, зенитчики будут по змею стрелять для отработки стрельбы по самолетам. Надеюсь, твоя команда сможет сделать им такого змея?

Мочилов перестал сомневаться. Он решительно произнес:

— Есть! Раз надо сделать змея, значит сделаем!

Боцман спустился с мостика на полубак и подал своей братии команду: «Свистать всех наверх!» Для пущей важности и лучшей слышимости он еще и громко засвистел в свой свисток. И начался праздник свистопляски. Матросы выскакивали отовсюду и собирались на палубе. При этом, они поначалу галдели, смеялись и перешучивались, словно дети. С дисциплиной экипажа оказалось все не настолько хорошо, как казалось на первый взгляд. Мочилов, чуть ли не ежеминутно, вынужден был орать на матросов и громко давать им указания, как, из чего и что именно следует делать. Быстро подняли из трюма куски парусины и деревянные рейки, заготовленные для сооружения пластырей и, вооружившись инструментами, приступили к изготовлению мишеней. Но не стали их доделывать полностью, чтобы потом влезли в шлюпку.

Убедившись, что начальник боцманов организовал работу, Малевский посмотрел на свои командирские часы. Близилось время обеда. Он собирался дать людям поесть, прежде, чем объявит начало учений. А пока вызвал на мостик старшего артиллериста. Командир БЧ-2 Степан Семенович Михайлов, хоть и был свободен от вахты, но явился быстро.

Капитан сказал ему:

— Ты вот, что, Семеныч, готовь своих орлов к стрельбам. Приказ из штаба флота получен на проведение учений. Начальство с берега наблюдать будет. Не подведи нас.

Полноватый капитан третьего ранга потеребил усы и спросил:

— А куда стрелять надо и из чего?

— Из всего. Все вооружение эсминца, кроме минно-торпедного, приказали проверить сегодня в деле. Пристрелять главный калибр и зенитки. А особое внимание нужно отражению воздушных атак уделить. Вот такой приказ, — объяснил капитан.

— А мишени какие будут? — спросил артиллерист.

— А мишени не дали. Сами сделаем, вспомним старые времена. Вон Мочилов и матросы мастерят их уже из тряпок и палок. Нам выделили сектор для обстрела на берегу. Там поставим парусиновый щит. А зенитчикам придется стрелять по воздушному змею. Им, по условиям учений, нужно учиться сводить стволы на воздушной цели при маневрировании. Так что корабль будет маневрировать. И стрелять твоим людям придется как с ближнего, так и с дальнего расстояния. Еще и ночью будем стрелять. Ты сможешь такое организовать?

— Так точно, — подтвердил Михайлов не слишком уверенно.

Потом почесал в затылке и протянул:

— М-да, давненько подобных стрельб у нас не проводилось. К войне готовятся в штабе флота, не иначе.

Но капитан проигнорировал предположение главного корабельного артиллериста.

— Ты своим людям указания дай на подготовку, да обедать иди. После обеда и начнем, — сказал Малевский и отошел от Степана Семеновича на другую часть мостика, давая понять, что разговор окончен.

Перед обедом эсминец остановился на рейде, на траверзе северной оконечности острова Гогланд. Погода, к счастью, наладилась. Ветер стих, и волн почти не было. Хотя день оставался пасмурным и не жарким. Температура к полудню поднялась лишь до двенадцати градусов. На борту продолжалась суета подготовки к учениям.

Во время обеда Лебедеву принесли шифрограмму. Ключ к шифру был вместе с другими бумагами в том пакете, подготовленном дядей, который ему передал капитан. Поскольку все принимали пищу, Александру пришлось выйти из кают-компании в гальюн, где он в уединении, используя список с ключом от шифра, смог быстро расшифровать сообщение. От сердца у него отлегло. В сообщении говорилось всего несколько слов: «морской лис вошел в нору». Таким образом, дядя сообщал, что закладки успешно заложены в условленных местах.

Теперь дело оставалось за малым. Нужно было дождаться темноты, пройти на моторной лодке около десяти миль на север к финским островкам, взять закладки и вернуться на эсминец. Только вот сделать это предстояло под самым носом у финских и советских пограничников. Впрочем, для того и были задуманы корабельные учения со стрельбой, чтобы отвлечь внимание пограничной службы обеих стран. Радиолокаторов пока в этих местах не имелось, и маленькая моторка могла спокойно проскользнуть в ночи через условную линию морской границы незамеченной.

В качестве основных средств спасения на эсминце имелись командирский катер, довольно большой моторный баркас на десять весел, маленький ял с шестью веслами и моторная лодка средних размеров. Еще были спасательные плотики и круги, но на них особой надежды на спасение бывалые моряки не возлагали. Они хорошо знали, что долго в холодной воде Балтийского моря не продержаться. Даже если не утонешь, то вскоре замерзнешь и все равно умрешь. После обеда спустили на воду с помощью шлюп-балок моторный баркас. Туда погрузили сделанные заготовки мишеней, и боцман с матросами отправились к берегу. Матросы доделывали мишень и воздушного змея уже на берегу. Пока на берегу доделывали мишени, артиллеристы готовили орудия к стрельбам. А сами стрельбы должны были начаться ровно в 16:00.

Лебедев стоял на носу эсминца и рассматривал в бинокль панораму острова. Вытянутый на одиннадцать километров с юга на север, он хорошо просматривался вместе со всеми своими четырьмя холмами, заросшими хвойным лесом. На оконечностях возвышались башенки маяков, Северного и Южного. Возле небольшой бухты в северной части примостилась финская деревня Сууркюля, разрушенная и брошенная финнами. А в южной части острова имелась еще одна финская деревушка, впрочем, тоже покинутая. Гогланд вошел в состав СССР в 1940-м году, по итогам войны с Финляндией. В самом конце ноября 1939 года к острову подошли советские корабли и долго били по нему из корабельных орудий, зря отстреляв множество снарядов по пустым деревням, заранее покинутым местным финским населением, и даже вызвав самолеты, чтобы эти пустые деревни еще и побомбить, перед высадкой десанта, сбросив на них больше тысячи бомб. Итогом операции стал захват десантниками развалин, трех десятков старых винтовок и пары неисправных катеров, которые финны бросили на Гогланде при эвакуации.

После победы в Финской компании, на Гогланде начали создавать сектор береговой обороны Кронштадтской военно-морской базы. Комендантом этого сектора был назначен полковник Иван Анисимович Большаков. К лету 41-го года на острове уже установили три артиллерийские батареи. Некоторые пушки даже взяли с крейсера «Аврора». Александр Евгеньевич помнил, что осенью число батарей увеличат до шести, но это не поможет удержать остров. Его полностью сдадут врагу в декабре. А потом начнут пытаться отвоевать Гогланд обратно с большими потерями. Грустная история, как и все другие истории, связанные с этой войной, в которой, особенно на первом ее этапе, беспримерный героизм советских людей перемешался с чудовищными ошибками в управлении и планировании операций.

Сейчас, в июне, Гогланд использовался как опорный пункт для стоянки кораблей в светлое время суток и для заправки пограничных катеров топливом. А также, как небольшая база аварийно-спасательного отряда Балтийского флота с несколькими буксирами и отрядом водолазов экспедиции подводных работ особого назначения. Кроме того, на острове находилась небольшая погранзастава. Продолжалось и строительство береговых батарей. А возле Северного маяка располагалось стрельбище. Вот по этому стрельбищу и предполагалось провести учебную стрельбу с эсминца.

Фарватер, проходящий перед северной оконечностью острова, считался опасным. Он изобиловал банками мелей и подводными рифами, состоящими из фрагментов гранитных скал, обкатанных волнами. Но в способностях капитана Малевского ходить по непростому фарватеру Лебедев не сомневался. Он больше сомневался в себе.

От северной оконечности Гогланда до финского города Котка было ровно сорок километров. И Лебедеву предстояло преодолеть в ночи на моторной лодке почти половину этого расстояния туда, и столько же обратно, обходя по пути скалы, торчащие из воды, и мели. Не зря эти места считались наиболее опасными для судоходства на Балтике. Но, если его дядя Игорь смог пройти там в шторм, то и он пройдет по спокойной воде, тем более.

Наконец, запустили машины, выбрали якорь и корабль начал движение. Ровно в 16:00 взвыли сирены, зазвенели звонки и эсминец начал стрелять главным калибром по мишени, установленной на берегу на расстоянии десяти кабельтовых. Развернувшись к берегу правым бортом, сделали три залпа на малом ходу и ждали сигнала световым телеграфом от старшего боцмана, оставшегося на берегу вместе с матросами для проверки попаданий. К морякам присоединились и сухопутные. Сам комендант острова полковник Иван Анисимович Большаков, получив распоряжение из штаба флота зашифрованной радиограммой, должен был вместе со своим заместителем по артиллерии курировать стрельбы эсминца с берега и отмечать время, количество залпов и результативность.

Но, после первых залпов попаданий в мишень комендоры эсминца не добились. После паузы сделали еще два залпа и снова промазали. А слегка задели мишень только следующим залпом. Стреляли учебными болванками, так что с эсминца не слишком хорошо было видно, как ложатся снаряды, ведь разрывов не имелось. Более или менее пристрелялись только к девятому залпу с начала стрельб. Наконец, белую парусиновую мишень размером три на три метра разнесли в клочья. И на какое-то время обстрел берега главным калибром прекратился.

Главный артиллерист распорядился дать остыть орудиям, а потом почистить их стволы перед следующим этапом учебной стрельбы. Пока орудия главного калибра остывали, в дело вступили зенитки. Воздушного змея боцман Мочилов и его матросы изготовили знатного, в виде большой белой птицы. В потоках ветра змей поднялся на длинной бечевке довольно высоко и не стоял на месте, а попеременно то опускался, то поднимался под порывами ветра, который снова начал усиливаться. Обе зенитные трехдюймовки системы Лендера и четыре крупнокалиберных зенитных пулемета ДШК подняли оглушительный шум, выпустив в воздух кучу настоящих трассирующих пуль и учебных пушечных снарядов, но поразить змея никак не могли. Сбили его только через полчаса стрельбы из пулеметов. Если бы это был настоящий самолет, например, массовый немецкий пикировщик Ю-87, он бы давно разбомбил эсминец.

Лебедев смотрел на стрельбы и ужасался подготовке судовых артиллеристов. Скорее всего, виноватой была редкость занятий по практической стрельбе. Ведь каждый снаряд стоил денег. И их в мирное время экономили. Зато в Финскую войну не жалели снаряды. Да только неумелые артиллеристы, необученные в мирное время, не умели нормально попадать в цели, зря расходуя боеприпасы в боевых условиях. И поделать с этим мало что было возможно. Проблема являлась «системной», как на памяти Александра Евгеньевича говорили в двадцать первом веке.

За короткое время комендоров не переучить. Но учить все равно надо. И хорошо, что артиллеристы эсминца хоть теперь постреляют в мишень из главного калибра и потренируются сводить стволы зенитного оружия на одной точке. А, в идеале, надо бы такие учения проводить перед войной ежедневно на всем флоте, чтобы довести действия орудийных расчетов до автоматизма. А то и снаряды подают совсем не в том темпе, который предписан инструкциями. И наводят на цель слишком медленно и не точно, хотя главный артиллерист с помощью системы управления огнем, вроде бы, дает верные указания. Но разброс снарядов получается слишком большим. И не то, чтобы ленятся матросы орудийных расчетов, а просто не умеют грамотно действовать. Не отработана у них четкость и слаженность.

Пока все шло по плану. На горизонте уже маячили финские пограничные катера, привлеченные стрельбой советского эсминца. А со своими пограничниками удалось договориться, чтобы не мешали и не совались близко к эсминцу, чтобы шальной снаряд случайно в них не попал. Теперь следовало провести пристрелку личного оружия экипажа. На корме установили мишень в рост человека и заставляли матросов поочередно по одному подходить к огневому рубежу «пятьдесят метров» и стрелять из винтовки «трехлинейки» из положения «стоя» с середины эсминца вдоль борта по пять раз. Выяснилось, что и из такого оружия матросы за время службы толком стрелять не научились. Процент промахов оказался слишком большим.

За стрельбами незаметно время шло к вечеру. После ужина предстояло подготовить экипаж моторной лодки. Лебедев решил, что с ним пойдут трое. Причем, выбрать людей для предстоящего дела должен был не он сам, а капитан корабля.

Вечерело. Александр стоял на шкафуте возле лееров правого борта и смотрел вдаль, в сторону финской акватории. Его интересовала погода. Метеосводка обещала к утру усиление ветра и дождь. Но пока дождя не было. Балтийская погода переменчива и любит преподносить людям сюрпризы. Начало июня — это время белых ночей на широте Ленинграда и севернее, но, поскольку небо к вечеру снова затянуло серыми облаками, слишком светло этой ночью не будет. Хотя, не должно стать и слишком темно, чтобы удалось вовремя увидеть в воде опасные камни. Лебедев считал, что для предстоящей операции по извлечению «шпионских» закладок время выбрано вполне удачное. И погода, вроде бы, благоприятствовала. Над заливом нависали низкие облака, но волн почти не имелось. Ветер тоже пока был несильный, лишь легкий бриз.

Лейтенант поднялся на мостик и, переговорив с командиром корабля, попросил его выделить моторную лодку и трех надежных людей для выполнения важного разведывательного задания. Обязательно нужно было, чтобы людей, идущих с Александром, назначил кто-то другой, чтобы потом невозможно было обвинить в сговоре. Предупрежденный шифрограммой из штаба, Малевский кивнул и, отправив вестового, вызвал на мостик трех моряков, находящихся на хорошем счету у начальства и свободных от вахты. Одним из них оказался новый комсорг Павел Березин. Вторым был моторист, старший матрос Дмитрий Степанов. А третьим отправлялся с Александром мичман Вадим Полежаев. Последний заведовал корабельной оружейкой и умел хорошо обращаться с оружием. Это он учил днем краснофлотцев стрелять из винтовок.

Ведь, дело могло закончиться и стрельбой, если они, например, все же, напорются на финских пограничников. Потому капитан, на всякий случай, решил организовать Лебедеву вооруженный эскорт. Чтобы, в случае чего, никто не смог бы упрекнуть Малевского в безответственности. В оружейной эсминца нашелся ручной пулемет ДП с запасным диском, который взял сам Полежаев. Березину и Степанову выдали по винтовке, а Лебедеву дали старый револьвер «Наган», образца 1895-го года. Хотя Александр и не считал, что действительно дойдет до стрельбы, но оружие зарядил и привесил в кобуре на ремень. Он провел со своей группой небольшой инструктаж, после чего моторную лодку проверили и заправили, а потом спустили шлюпбалками на воду с левого борта.

Эсминец находился возле самой границы и прикрывал лодку своим корпусом от любопытных взглядов финских пограничников с катера, болтающегося в водах соседней страны примерно в двадцати кабельтовых от эсминца, как раз за довольно узкой в этом месте нейтральной зоной. Все это хорошо было прорисовано на картах, но в реальности морскую границу обозначали лишь редкие красные буйки. Впрочем, штормами их часто срывало и уносило, и пограничникам обеих стран приходилось время от времени выставлять новые, чтобы, в первую очередь, самим ориентироваться, где проходит граница.

С командиром эсминца условились, что когда моторка отойдет на достаточное расстояние, эсминец продолжит учебные стрельбы в темное время суток. К продолжению артиллерийских учений на корабле все снова было подготовлено. А на берегу матросы уже соорудили новую мишень из белой парусины, которая хорошо виднелась в бинокли даже в сумерках белой ночи. Сделали и нового воздушного змея, чтобы потренироваться стрелять по самолетам в темное время. Хотя, впрочем, настоящей темноты белая ночь не обещала.

Когда время приблизилось к одиннадцати вечера, Лебедев дал команду, и лодка отвалила от эсминца. Сначала они должны были уйти в противоположную сторону от границы, вглубь своей акватории, а потом, когда эсминец начнет стрелять в темноте и отвлекать внимание пограничников, моторная лодка должна обогнуть его по широкой дуге и идти через границу в сторону архипелага Котки.

Минут через пятнадцать, когда моторка отошла достаточно далеко, «Яков Свердлов» запустил машины и начал маневрирование. А потом, выполнив циркуляцию, подсвечивая учебную цель прожектором, стал на ходу палить из орудий в наступающей сероватой ночи. Звуки залпов небольшого главного калибра эсминца напоминали отдаленные раскаты грома, а вспышки от выстрелов походили на красные молнии далекой грозы. Почти плоскодонную лодку бросало даже на небольших волнах, но все же, пока эсминец маневрировал и стрелял, а финские пограничники наблюдали, как бы он не залез на их территорию, границу моторка прошла без проблем.

Лейтенант вел суденышко по карте и компасу, сидя на носу лодки и внимательно вглядываясь по курсу, чтобы не наскочить на камни. Иногда он подносил к глазам бинокль, но больше полагался на собственное зрение. Он должен был замечать камни заранее, чтобы успеть дать правильные команды мотористу Степанову, сидящему на корме и выполнявшему функцию рулевого, поворачивая румпель. Именно камни, торчащие местами из воды, представляли сейчас наибольшую угрозу для лодки. А еще больше нервировали те из них, которые скрывались под водой, но находились слишком близко к водной поверхности. Впрочем, многое из препятствий на карте было обозначено.

Мели Александра не так волновали. Очень маленькая осадка моторки позволяла ей скользить над песчаными банками почти без риска задеть дно. Воды архипелага между Коткой и Гогландом всегда считались опасными для судоходства и представляли собой зону кораблекрушений. Тут часто на скалы выбрасывало корабли. Кто-то из капитанов сажал корабль на мель по недосмотру, а кого-то насаживало на камни штормом. И сейчас предстояло найти две подобные жертвы обстоятельств.

И все бы ничего, вот только мотор лодки работал неуверенно, то и дело чихая и кашляя. Но, тем не менее, моторка пока шла довольно быстро в сторону острова Хаапасаари. На самом этом острове размещалась как раз застава финских пограничников, но туда лодка и не направлялась. Цель была южнее и западнее, пара выброшенных на необитаемые скалы и разбитых волнами судов. Именно внутри них и были сделаны дядей, а по легенде, иностранными агентами флотской разведки, закладки «ценных разведывательных сведений». Осторожно огибая торчащие из воды камни, моторная лодка подбиралась к разбитым кораблям, ставшим давно уже жертвами кораблекрушения.

Первое разбитое судно лейтенант разглядел без бинокля. Его единственные труба и мачта далеко просматривались даже в этих сумерках. Вблизи корпус казался еще крепким, краска на бортах еще держалась и не давала морской воде разъедать металл обшивки. Только в некоторых местах наблюдались серьезные очаги и потеки ржавчины. Пока было даже вполне возможно прочитать название «Santa Emilia». Вот только широкая и длинная пробоина под ватерлинией откровенно говорила о том, что судно больше не удержится на воде. И, если бы не мель и торчащие из воды камни, на которых прочно сидел киль, разбитый корабль давно бы потонул. А так, будучи уже давно мертвым, покинутым командой и заброшенным, этот железный хлам издали все еще казался настоящим транспортным судном, стоящим даже без перекоса на ровном киле.

Когда лодка ткнулась форштевнем в песок возле камней, на которых застряла несчастливая «Святая Эмилия», Лебедев дал указание своей лодочной команде:

— Березин и Степанов со мной. Полежаев, остаешься в лодке. Если что, прикроешь нас огнем пулемета.

— Есть, — ответил мичман и, подняв ручной пулемет из лодки, начал расставлять его сошки на маленьком баке моторки.

Степанов и Березин подхватили свои винтовки и, выпрыгнув из утлой посудины, пошли следом за командиром. Им предстояло забраться на брошенное судно, наверху которого, в ходовой рубке, находился тот самый пакет. Они беспрепятственно проникли внутрь останков корабля через большую пробоину. Когда-то это был каботажный теплоход-сухогруз, чуть больше шестидесяти метров в длину. Единственная его мачта, оснащенная балками судовых подъемных устройств, находилась посередине грузовой палубы между двумя трюмами. А единственная надстройка с трубой была максимально сдвинута к корме. Ходовая рубка, находящаяся перед трубой, сейчас являлась первой целью экспедиции. Со стороны камней они вошли через пробоину прямо в машинное отделение.

Раньше Александру казалось, что охота за металлом и корабельное мародерство — это явления конца двадцатого и начала двадцать первого века. Но, оказалось, что и в 1941-м году с разбитых кораблей тоже снимали все, что только можно. В машинном отделении сухогруза осталась лишь станина дизеля. Все остальное, включая валы гребных винтов, было демонтировано и вывезено. А по проржавевшему дну плескалась вода.

Но, самым неприятным оказалось открытие, что и трап, ведущий наверх, тоже срезан и увезен. Хорошо еще, что в корму корабля были вделаны снаружи обшивки металлические скобы штормтрапа. Сделан такой штормтрап был специально, потому что в прибрежных водах, где ходил каботажник, очень часто попадались рыболовные сети, которые наматывались на гребной винт. И команде приходилось нырять в воду, чтобы пытаться снять накрутившуюся сеть с винта своими силами. Сейчас Лебедеву повезло, что корма не висела высоко, а сидела в воде почти до половины ватерлинии. Но, чтобы зацепиться за нижнюю из скоб, нужно было все равно войти в воду почти по пояс. А было совсем не жарко, градусов шесть или семь тепла, да и ветерок дул свежий.

Лебедев мог бы попросить забраться наверх, например, Степанова. Но ему не хотелось, чтобы парень промок и потом заболел. Поэтому он стал раздеваться сам. В конце концов, он же живет уже вторую жизнь, а его подчиненные еще и первую не прожили.

— Я сейчас сам полезу наверх, а вы оставайтесь на карауле, — сказал он краснофлотцам и решительно вошел в воды Финского залива.

«Моржом», спокойно окунающимся в ледяную прорубь в мороз на крещение, он никогда не был. Едва он полностью разделся и ступил в воду, ноги обожгло холодом, а икроножные мышцы могло начать сводить судорогой, если в такой водичке постоять несколько минут, но Лебедев не стал медлить, а сразу, поднимая брызги вокруг себя, резко кинулся к штормтрапу мертвого судна, зацепился за нижнюю скобу, подтянулся и, на одних руках, перехватывая ржавые перекладины, ловко полез наверх, пока ноги его не обрели опору на проржавевших скобах. Молодое тело позволяло ему подобную эквилибристику. «Может быть, так даже и к лучшему, что я голый полез, уж точно никто не скажет, что пакет сам подложил», — подумал Александр, ступив на палубу ржавого сухогруза. Только вот, идти голыми ногами по проржавленному металлу палубы — то еще удовольствие. Он старался ступать очень осторожно, но, все-таки, слегка порезал стопу правой ноги в паре мест, пока поднялся в рубку.

Пакет находился там, где и условились с дядей Игорем. Он лежал за стойкой штурвала и сразу не бросался в глаза. Самого штурвала давно на корабле не имелось. Его тоже забрали мародеры. Впрочем, они забрали из рубки компас и даже, зачем-то, выдрали машинный телеграф. Раздербанили почти все, только стекла рубки пока не вытащили. Но, может быть, они еще за ними вернутся? А еще и листы обшивки с бортов можно срезать и продать на металл. Впрочем, какое ему дело до чужого мертвого корабля? Главное, что пакет был на месте. Значит, половина дела сделана. Другой подобный «подарок» ждал на втором разбившемся судне, в паре миль от первого. Александр поднял пакет, который оказался объемистым и тяжелым. Это был набитый под завязку кожаный портфель, завернутый в кусок прорезиненного брезента и замотанный сверху бечевкой.

И как только дядя в одиночку умудрился сюда его затащить? Ну, допустим, Игорь был в гидрокостюме, а пакет положил в большую сумку, которую перекинул через плечо. Но, даже если и так, то все равно, скорее всего, кто-то ему помогал. Потому что, кто-то обязательно должен был следить за катером. Ведь волнение моря прошлой ночью было весьма приличное. Так просто ткнуться в песочек носом не получилось бы. Нужно было поддерживать ход носом к волне и постоянно лавировать в этих опасных местах.

— Эй, внизу! — крикнул Лебедев своему маленькому экипажу с борта разбитого сухогруза.

Березин и Степанов подняли головы и уставились на него раздетого снизу вверх.

— Кто из вас может пакет поймать? Он довольно тяжелый. Мне с ним трудно будет по штормтрапу спускаться, — сказал он краснофлотцам.

— Давай, кидай, товарищ лейтенант. Я в баскетбол играл. Первый разряд имею. Пакет поймаю, — пробасил высокий Дима Степанов.

— Тогда лови! — кинул пакет вниз Лебедев.

И Дима, действительно, поймал без особых усилий, как будто бы всю жизнь только и ловил портфели с документами.

Лебедев слез с погибшего судна, снова искупался и весь дрожал на ветру.

— На, лейтенант, вытрись. А то простынешь, — неожиданно протянул ему свой бушлат Паша Березин.

— А ты как? Сам-то не простудишься? — заботливо спросил Лебедев.

Саша поймал себя на мысли, что в нем проснулась жалость к окружающим людям, граничащая с сентиментальностью. Все-таки давало себя знать мировосприятие старого человека.

— Нет, не простужусь. Мы, комсомольцы, закаленный народ. Наше дело больше о других думать, чем о себе. Сам погибай, а товарищей выручай, — произнес комсорг.

Возможно даже, что Пашка был вполне искренним, и сам полностью верил в свою же пропаганду. И сколько таких парней, готовых погибнуть ради товарищей, действительно погибнет в предстоящей войне? Александр Евгеньевич хорошо знал, что их будут многие миллионы. А после их гибели в комсомольских структурах, как, впрочем, и в партийных, останется слишком мало людей, искренне верящих в свою идею равенства и братства, а все больше начнет появляться тех, кто, хотя и произносит все те же лозунги, но, на самом деле, верует только в свой собственный карман.

Лебедев не стал возражать, как следует, насухо, вытерся бушлатом Пашки, оделся, положил взятый пакет на дно лодки и уселся в нее. Мичман убрал с бака пулемет. Березин и Степанов оттолкнули моторку и ловко запрыгнули в суденышко. Моторист завел лодочный мотор. Со звуками кашля и чихания тот, тем не менее, заработал и поволок лодку к следующему тайнику.

Пока они забирали первый пакет, сумерки белой ночи сгустились, и рассматривать фарватер сделалось гораздо труднее. Лейтенанту приходилось до рези в глазах всматриваться в воду впереди, по курсу лодки. Они выполнили поворот на два румба влево и через несколько минут увидели впереди силуэт довольно длинной полузатопленной самоходной баржи. Там, в рубке, их ждал следующий «подарок».

Если название предыдущей жертвы морской катастрофы вполне читалось, то название баржи уже давно сошло с нее вместе с краской, а борта выглядели полностью заржавленными. Эта жертва кораблекрушения лежала на мели перекосившись, с заметным дифферентом на корму и креном на правый борт. Хотя пробоин над поверхностью воды видно и не было. Торчащих из воды камней здесь тоже не наблюдалось. Баржа просто села днищем на банку. Пришлось осторожно подводить лодку к правому борту ржавой посудины и пришвартоваться к барже.

Баржа предназначалась для насыпных грузов и возила когда-то уголь. На это красноречиво указывали черные следы с внутренней стороны длинного трюма, занимающего большую часть баржи и наполовину затопленного. Пройти вдоль борта к рубке по узкому борту баржи, стоящей на мели неровно, нужно было осторожно, чтобы не свалиться ни в трюм, ни за борт. Никаких лееров здесь не имелось. Как назло, пошел дождь, и ржавый металл быстро сделался скользким. Да и ветер начал усиливаться. Помогло то, что они пришвартовались довольно близко к корме. Ближе было нельзя, потому что под кормой, совсем близко к водной поверхности просматривались камни, которые четко виднелись только вблизи.

Лебедев прошел по ржавой палубе в не менее ржавую рубку, напрочь лишенную не только всех приборов управления, но и стекол, и сразу нашел там второй пакет. Дело было сделано. Теперь можно было спокойно отправляться в обратный путь. Лебедев вышел из рубки мертвой баржи в хорошем настроении, держа пакет обеими руками. Но настроение его тут же омрачилось, потому что он услышал звук мотора приближающегося катера.

Звук мотора настораживал. И Лебедев попросил краснофлотцев подать ему из лодки бинокль. Очертания приближающегося катера не походили на известные суда финской пограничной охраны. Этот был мельче и больше напоминал разъездной или даже гражданский. Да и выкрашен в белый цвет. Вот только непонятный катер почему-то шел прямо к полузатопленной барже.

Что же делать? Уйти на моторной лодке они не успеют, потому что у катера скорость значительно выше. Это ясно видно по тому, как быстро катер приближался. Может быть, затаиться на барже? Авось, катер проскочит мимо и не заметит их. Тем более, что он приближался с борта, противоположного тому, у которого пришвартована их моторка. Только вот, в самой моторке они останутся полностью беззащитными, прояви экипаж катера агрессию. Может, все же, затаиться на самой барже? В рубке хватит места, чтобы спрятаться всем четверым. Лебедев принял решение и прокричал краснофлотцам:

— Сюда идет какой-то финский катер, но не пограничный. Приказываю всем укрыться в рубке баржи. Давайте мне второй пакет и оружие, и поднимайтесь на борт.

Краснофлотцы выполнили команду, забрались на баржу и уселись внутри ее рубки на корточках, держа заряженные винтовки на коленях. А мичман поставил пулемет на сошки рядом с собой. Он и Степанов закурили.

— Отставить курение! Вы же нас демаскируете! — воскликнул Александр.

— А мы в кулачок, — возразил пожилой мичман молодому лейтенанту, нагло глядя ему прямо в глаза.

Полежаев уже приближался к возрасту отставника, наверное, потому и относился ко многому на службе не очень серьезно, можно сказать, даже наплевательски. Во всяком случае, на субординацию ему было начхать. Но свое дело мичман знал твердо, оружие содержал в полном порядке, да и сам стрелял лучше всех из экипажа, за что начальство его и ценило. И он этим пользовался.

«М-да, с дисциплиной, действительно, не ахти», — подумал Александр. Но больше он ничего не сказал мичману, чтобы не сеять раздор в коллективе перед ответственным моментом.

А катер, между тем, сильно приблизился и в паре кабельтовых от баржи перешел на малый ход. Его экипаж явно баржей заинтересовался. Саша лихорадочно соображал: «Может, это очередные мародеры? Но что ценное может иметься на полностью проржавевшем корыте? А вдруг, это финская контрразведка что-то унюхала? Что если кто-то вчера засек, как дядя Игорь делал закладки? Может, рыбаки какие-нибудь настучали, заметили его, или даже нас сейчас видели?» А финских рыбаков в этих краях имелось совсем немало. Когда подходили к «Святой Эмилии», вдали, в стороне крупных островов архипелага, расположенных ближе к Котке, Лебедев наблюдал в бинокль несколько шаланд. Он решил для себя, что, скорее всего, на катере именно контрразведчики.

— Приготовиться к бою, проверить оружие, — тихо подал он команду, решив, что сдаваться финским контрразведчикам ни при каких обстоятельствах не собирается.

Иначе произойдет ужасный международный скандал. Ведь война еще не началась. Следовательно, краснофлотцы нарушили границу независимого европейского государства, да еще и с оружием. Тем более, финнам ни при каких обстоятельствах не должны попасть портфели с документами о развертывании войск и начальном этапе предстоящей войны. Потому, если контрразведчики высадятся на баржу, их лучше всего сразу ликвидировать, чтобы не успели ничего передать по радио. Лишь бы они, в таком случае, все сошли с катера на баржу. Пока вражеский катер швартовался к носу баржи, Лебедев, выглядывая из-за комингса рубки, люки которой тоже были давно кем-то сняты и унесены, считал противников.

Катер был открытым и не имел тента, потому вся его команда находилась перед глазами. Их было всего трое. Один, рыжий здоровяк в теплом шерстяном свитере коричневого цвета стоял за штурвалом катера. Второй, чернявый, худой и верткий в видавшей виды черной кожанке запрыгнул на борт баржи и крепил швартовы. А третий, седой и грузный, одетый в вязанный свитер, почти как у шкипера, только покрасивее, с фигурной узорчатой вязкой, синий и с высоким горлом, подтаскивал к борту катера какие-то деревянные ящики. Говорили катерники между собой на финском. Закончив со швартовкой, чернявый начал принимать с катера эти ящики и ставить их на бак баржи. Шкипер, при этом, продолжал стоять за штурвалом, мотор катера не глушил и настороженно озирался вокруг.

— Это, скорее всего, финские контрразведчики, — шепотом сообщил лейтенант, отвечая на немой вопрос своих бойцов, кто же находится перед ними.

Закончив выгрузку ящиков, седой тоже перебрался на баржу. Он подошел к люку, который имелся под баком и вел в кладовую, расположенную под его палубой. Как оказалось, этот ржавый люк не только находился на своем месте, а был даже закрыт на подвесной замок. Седой отпер его и пролез внутрь. Чернявый теперь подавал ящики седому, а тот ставил их куда-то внутри кладовки. Когда чернявый подал все ящики, и седой уже начал вылезать из кладовки, Паша Березин неожиданно громко чихнул. Похоже, комсомольский вожак, все же, простудился, оставшись в мокром бушлате, который Лебедев недавно использовал вместо полотенца.

И все бы ничего, но комсомольский богатырский чих был услышан. Тотчас финны насторожились и извлекли оружие. Чернявый и седой достали из карманов пистолеты, а шкипер вытащил откуда-то из-под штурвала пистолет-пулемет «Суоми», внешне очень похожий на ППШ. И тут Березин чихнул еще раз. То ли нервы у финнов не выдержали, то ли они приняли громкий чих за выстрел, но они открыли огонь с носа баржи по кормовой рубке из всех своих стволов. Лебедев сразу понял, что дело плохо. Пули пробивали ржавое железо рубки навылет. И только чудом никого из краснофлотцев не задело первыми выстрелами. Если они будут сидеть и бездействовать, то скоро их неминуемо пристрелят.

— Открыть огонь! — дал команду Лебедев и сам, высунувшись из-за ржавого комингса, выстрелил пару раз в сторону противников из своего «Нагана».

Пашка Березин храбро высунулся с другой стороны рубки и выстрелил из «трехлинейки». Впрочем, в финнов попасть не удалось. В ответ прилетела очередь из «Суоми» и пара пистолетных пуль. Пули чиркнули по металлу, пробив ржавое железо над головой краснофлотцев, но не задели их и на этот раз. Прежде, чем снова спрятаться в рубку, лейтенант успел заметить, что седой и чернявый пятятся к катеру.

— Не дайте им уйти! — прокричал он.

Тут Полежаев не выдержал и проявил героизм. Он схватил свой пулемет двумя руками и, стремительно выскочив из рубки, дал по противникам длинную очередь. Пулемет и решил исход короткого боя. Больше никто из финнов не стрелял и даже не шевелился. Рыжий шкипер обвис на штурвале, уронив свой «Суоми», чернявый упал вниз головой, и теперь над водной гладью затопленного трюма виднелись только его ступни в черных ботинках. А седой лежал возле входа в кладовку под баком, раскинув руки и немигающим взглядом покойника смотрел в хмурые небеса. Полежаев, действительно, стрелял очень хорошо. Даже из ручного пулемета с диском наверху, точно стрелять из которого с рук считалось большой проблемой из-за веса оружия и отдачи. Сразу было видно, что не зря Вадим в «Зимней войне» поучаствовал. Боевой опыт мичман имел, и страх перед врагами у него отсутствовал. Молодец, конечно, мичман, хоть и недисциплинированный. Лебедев понимал, что, если бы не Вадим, перестрелка могла закончиться для краснофлотцев плохо. Но выстрелы, особенно пулеметную очередь, в тишине ночи могли услышать, и надо было срочно убираться с финской акватории.

Лебедев дал команду грузиться в моторку, а сам решил быстренько проверить, что же находилось в тех ящиках, перегруженных на баржу с катера. Балансируя, он прошел между трюмом и бортом наклонившейся баржи и оказался на ее носу. Переступая через мертвеца, он нагнулся и обыскал его. Как Саша и предполагал, никаких документов у седого не имелось. Зато в кармане лежала солидная пачка финских денег. В мертвой руке он сжимал «Люгер». Александр взял деньги и вражеское оружие, чтобы потом предъявить доказательства перестрелки.

Внутри кладовки Лебедев обнаружил лом и вскрыл им несколько ящиков. В них он нашел бутылки водки «Московская особая» и папиросы «Казбек». Александр понял, что убитые оказались обыкновенными контрабандистами, которые нелегально возили советские товары в Финляндию. И у них, однозначно, имелись сообщники на советской стороне, которые и поставляли товар. Скоро эти сообщники сильно удивятся внезапному исчезновению подельников. А кто-нибудь другой, кроме подельников, вряд ли начнет разыскивать пропавших контрабандистов. Едва ли, кроме этих троих, кто-то еще знал про схрон на ржавой барже. Да и когда найдут их, то, скорее всего, решат, что контрабандисты убиты в разборке с конкурирующей бандой.

Так что Полежаев застрелил троих контрабандистов. Только вот ни мичману, ни Березину со Степановым Лебедев об этом сообщать не собирался. Пусть считают, что застрелили финских контрразведчиков. А в рапорте он напишет о перестрелке с неизвестными лицами и предъявит трофейный «Люгер» и финские купюры. Может быть, поощрение какое-нибудь дадут? С трудом поборов сильное искушение забрать с собой хотя бы ящик водки, или блок папирос, Лебедев скинул тело седого в трюм, поближе к его товарищу и захлопнул люк кладовки. Катер контрабандистов, между тем, заглох и постепенно наполнялся водой. Пулеметная очередь прострелила ему дно и борта.

Когда они отвалили от баржи, пошел довольно сильный дождь, небо потемнело от туч, и ночь сделалась почти настоящей, и совсем не белой. А мотор лодки натужно гудел, чихал и кашлял, но не особо хорошо тянул посудину по поднявшимся волнам. Мощности движка явно не хватало. Они старались идти носом к волнам, но всякий раз море снова норовило развернуть лодку бортом. Потому обратный путь занял гораздо больше времени. Когда они уже подходили к границе, дождь опять прекратился, а небо начало быстро светлеть. К тому же, с севера, с финского острова Килписаари начал светить прожектор. Пограничные катера тоже рыскали вдоль водной границы, включив свои прожектора. Видимо, стрельбу, все же, кто-то услышал.

На подходе к границе моторку заметили, и за ними все-таки увязался финский пограничный катер. И так просто от него было не оторваться. Он почти догнал моторную лодку уже у нейтральной воды. Но, когда казалось, что финны вот-вот их настигнут, впереди показался силуэт эсминца. Боевой корабль, светя прожектором, полным ходом шел наперерез финскому катеру, своим корпусом отсекая от него моторную лодку. Финны вынужденно прекратили погоню. Им не оставалось ничего иного, как убраться обратно на свою акваторию. Попав в кильватерную струю эсминца, лодка раскачалась и начала зачерпывать бортами воду, но «Яков Свердлов» уже сбавил ход и, выполнив циркуляцию, лег в дрейф в паре кабельтовых, поджидая моторку.

На борту их поприветствовал сам командир корабля. Оказалось, что лодку давно заметили сигнальщики с марса фок-мачты, и корабль шел специально к ним навстречу. Лебедев сразу же попросил передать шифрограмму в штаб флота. В ней было всего три слова: «Морской лис пойман». Добытые пакеты он уговорил положить Малевского в командирский сейф вместе с трофейным «Люгером» и финскими деньгами. Начальнику радиорубки, старлею Габаряну, который, несмотря на ночное время, околачивался рядом с момента их возвращения на эсминец и предлагал убрать добытые пакеты с разведданными к нему в сейф, Лебедев совсем не доверял.

Березина, Степанова и Полежаева, едва те поднялись на эсминец, сразу обступили вахтенные матросы и начали расспрашивать, как прошла разведка. Но Лебедев запретил разглашать подробности. Сам он коротко пересказал произошедшее лично Малевскому с глазу на глаз. Он не был обязан делать и этого, потому что разведчики перед моряками не отчитываются, а лишь перед собственным начальством. Но Лебедев посчитал, что командир корабля, который, фактически, только что спас их от финских пограничников, имеет право знать, что же случилось на самом деле.

Лебедев улегся в кают-компании на диван и долго не мог заснуть. Возбуждение после происшествия со стрельбой и погоней не отпускало его, а мысли вертелись в голове волчком и не давали ему покоя. Он думал о разведке и разведданных. О том, что высшему руководству СССР, на самом деле, многое было известно перед войной. Разведывательное управление Генштаба, которое в это время именовалось пятым управлением Красной армии, регулярно обращало внимание на подготовку немцев к войне.

Александр Евгеньевич хорошо знал, что уже с марта о военных приготовлениях Германии начала поступать разведывательная информация. И подготовка к войне с советской стороны велась. Да и про примерные сроки начала войны тоже было известно. Только вот, до последнего не верили высшие руководители, что Гитлер решится пойти ва-банк и начать войну на два фронта и, не покончив с Англией, напасть на СССР. Хотя лично Жуков, назначенный постановлением Политбюро от 14 января начальником Генерального штаба и вступивший в должность с первого февраля 1941-го года, делал все, что мог, хотя опыта подготовки к подобной войне у него и не было. Но у кого такой опыт тогда был? Жуков, например, разработал План прикрытия на случай войны и постепенно выводил войска из внутренних округов к западным границам. К началу войны некоторые армии успели по этому плану доотмобилизоваться и получить все необходимое для боевых действий, а некоторые — нет. Но тут, скорее, виноват был не сам Жуков, а царящий повсеместно бардак.

Именно Жуков, руководивший Генштабом, увеличил состав приграничных дивизий до 12 тысяч бойцов, чтобы, в случае начала боевых действий, эти дивизии смогли противостоять вражескому вторжению, не дожидаясь мобилизации. Они должны были быстро подняться по боевой тревоге и развернуть боевые порядки. И эти приграничные дивизии имели задачу сдержать первый удар врага, чтобы, согласно планам прикрытия, вторые эшелоны войск и механизированные корпуса успели занять запланированные для обороны рубежи.

А в начале июня, наблюдая сосредоточение и усиление войск Германии у границы с Советским Союзом, Военные советы приграничных округов начали запрашивать Народный комиссариат обороны и Генеральный штаб о подводе армий из внутренних округов поближе к границам, согласно утвержденному плану прикрытия. Используя разведданные, в начале июня, по поручению Жукова, Генштаб начал регулярно посылать в приграничные округа сведения о концентрации немецких войск у границ СССР.

К пятому июня все мобилизационные пункты обязаны были представить списки подлежащих мобилизации лошадей и механизированных транспортных средств, чтобы подготовить их перемещение в действующую армию. В плане прикрытия, который разработал Генштаб перед войной, четко указывалось, что, в случае нападения немцев, приграничные дивизии вступят в бой и сдержат натиск первого удара, давая время резервам выдвинуться из округов и занять оборону. Но, план Генштаба, верный по сути, воплотить в жизнь не получилось. Во-первых, недооценили силы врага и его стратегию «блицкрига», а во-вторых, недооценили собственный бардак, существующий в армии к началу войны. Конечно, Жуков действовал с оглядкой на наркома обороны Тимошенко и на Сталина лично. Но, если бы не Жуков, то не было бы сделано и таких приготовлений.

Так что, именно на Жукова нужно сейчас делать ставку и доводить сведения о реальных силах и планах противника до него лично. К счастью, отец Александра с ним хорошо знаком. На реке Халхин-Гол в Монголии они сражались бок о бок с японскими самураями летом 1939-го и отлично ладили. Отец находился там в качестве комиссара, а Жуков, как командир 57-го особого стрелкового корпуса. Так что Александр не сомневался, что Генштаб скоро получит исчерпывающую информацию о противнике и обо всех его ближайших планах.

Флот, по крайней мере, Балтийский, тоже будет не только предупрежден, а и сможет сменить концепцию обороны. На Прибалтийский особый военный округ тоже выходы имелись. Осталось только выйти на руководство летчиков. Потому что авиация будет очень важна в предстоящей войне. Конечно, Жуков может помочь и с этим, например, в его власти, как начальника Генштаба, отвести авиацию от границ, чтобы не дать немцам разбомбить самолеты на аэродромах в первые часы войны.

Наконец, Александр заснул мертвым сном. Ему снилось, что он снова командует своим ракетным крейсером и распоряжается, стоя в боевой рубке: «Ракеты к бою! Спецбоеприпасами по Берлину, огонь!»

Александр проснулся за полчаса перед завтраком. На эсминце уже началась утренняя суета. К тому же, подходили к Кронштадту. Эсминец расстрелял на учениях все учебные снаряды и почти половину боезапаса зенитных пушек и пулеметов, и командир корабля собирался восполнить убыль с кронштадтских складов. Пока Лебедев завтракал в кают-компании, корабль маневрировал и швартовался у пирса. Закончив трапезу, Александр поднялся на мостик, и, ожидая Малевского, разговорился с вахтенным командиром Васей Мальцевым. Тот рассказал ему, что и наши артиллеристы, и финские в «Зимнюю войну» стреляли неточно, а вот финские лыжники, набранные из охотников, били из своих винтовок наверняка. И потому финны постреляли много наших бойцов. А наши пехотинцы неважно стреляли. Да и за прошедшее после той войны время вряд ли научились стрелять хорошо. Потому что слишком мало уделяется внимания в боевой учебе именно обучению рядового состава меткой стрельбе. И, если будет большая война с Германией, то неизвестно, как будет отбиваться от врагов наша пехота. Если только в штыковую на врага пойдет. Впрочем, все это Лебедев знал и без Мальцева.

Саша дождался командира эсминца, взял у него из сейфа добытые в разведке пакеты и доказательства перестрелки и положил все это в большую парусиновую сумку, которую накануне выпросил у Пашки Березина. Лебедев перекинул сумку на широкой лямке через плечо, прихватил свой тревожный чемоданчик и, простившись с Малевским и Мальцевым, отдав честь флагу корабля, покинул эсминец в начале девятого. Неподалеку его уже ждал разъездной катер, присланный за ним дядей. А прямо у трапа эсминца его встретил дядин ординарец и с ним двое незнакомых краснофлотцев с винтовками. Это был вооруженный эскорт, ведь добытые флотской разведкой сведения были очень ценными. Конечно, на самом деле эскорт из незнакомых матросов был нужен для того, чтобы особисты не смогли потом придумать, будто Лебедев пакеты со сведениями от агентов подменил по дороге от эсминца к штабу флота.

Катер шел по заливу в сторону города с трудом, потому что, едва они вышли на фарватер, как опять налетел ветер и поднял волну. Небо полностью затянули низкие облака серого цвета. Температура воздуха тоже не радовала и упорно не желала подниматься выше десяти градусов, хотя на календаре уже значилось пятое июня. Изрядно промокнув по дороге, Лебедев, сопровождаемый краснофлотцами, добрался до здания штаба только без четверти десять.

Наконец, он вошел в кабинет дяди, а эскорт был отпущен. Дядя находился один в своем кабинете и явно ждал появления племянника. Игорь встал Александру навстречу, и они обнялись. Общее дело, напоминающее заговор, связало их за последние пару дней сильнее, чем даже кровные родственные узы. Брат матери выглядел неважно, под глазами залегли тени. Было видно, что со времени прошлой их встречи Игорь почти не спал и много работал.

— Ну, давай сюда свою поклажу, — попросил дядя, взял парусиновую сумку, вытащил из нее пакеты, разрезав ножницами веревочки, развернул их, убрал прорезиненную ткань на соседний стул, раскрыл портфели и выложил их содержимое на край стола.

К удивлению Александра, никаких карт в портфелях не оказалось. Там были какие-то папки, а внутри них лежали бумаги, отпечатанные на немецком языке.

На немой вопрос Лебедева дядя сказал:

— А ты что думал? Что я заложу в тайники на чужой территории все то, что ты здесь нарисовал на советских картах, да еще и написал на русском языке? Нет, конечно. Я положил там только то, что не вызвало бы подозрения ни у кого, провались наша операция «Морской лис». Это копии формуляров от немецких корабельных орудий с их характеристиками и инструкциями по боевому применению и эксплуатации. И это то, что действительно добыла разведка флота. Как видишь, я рисковал только в тот момент, когда делал сами закладки. А если бы копии и пропали, то оригиналы все равно здесь, в кабинете лежат.

Александр не выдержал и сказал:

— Так значит, получается, что вы не поверили мне? И все мои сведения вы с моим отцом проигнорировали? А я вчера, между прочим, под пули финнов попал из-за этого вашего цирка.

— Все наоборот, дурачок, — снисходительно проговорил дядя. И, улыбнувшись, добавил:

— Вот же все то, что ты принес только что из разведки. На середине стола. А эти папки про немецкие пушки, вроде бы, тут так и лежали.

И дядя хитро подмигнул племяннику.

Только сейчас Лебедев обратил внимание на солидную кучу сложенных карт и бумаг в папках, занимающую всю середину стола для совещаний. Он схватил ближайшую папку и открыл ее. Он читал свой же собственный текст о дислокации частей вермахта, только переведенный на немецкий и отпечатанный немецким шрифтом на бумаге хорошего качества, явно импортной.

Он положил папку и выхватил из стопки одну из карт. Она явно была финской. Во всяком случае, на этом языке обозначались все названия, а красным карандашом указывались позиции всех финских береговых батарей с координатами и указанием калибра, типа и количества орудий и секторов ведения огня. Пояснения к карте, опять же, были на финском.

Просмотрев еще пару бумаг из стопки, Александр понял, что дядя все это время, пока племянник ходил на эсминце забирать закладки, ни то что не терял времени даром, а провернул грандиозную работу, за одни сутки довольно правдоподобно сфабриковав разведданные. Теперь так просто придраться у особистов не получится. Осознав это, Лебедев сказал:

— Да, разумеется, именно это все я только что притащил из финской акватории.

Александр подмигнул дяде в свою очередь, и они оба расхохотались. Когда отсмеялись, племянник спросил:

— Можно поинтересоваться, как такое удалось?

— Я и Нина. Нина, кстати, и с катером помогла. Я ходил к архипелагу с ней.

Теперь Александру стало все понятно. Жена Игоря, тетя Нина, преподавала немецкий в университете, а сам Игорь получил назначение во флотскую разведку во время подготовки к «Зимней войне», потому что отлично знал финский. И их любимым отдыхом уже многие годы были прогулки на небольшой яхте по Финскому заливу. Ничего удивительного, что Нина могла управиться и с катером, также, как и могла перевести все записи, сделанные Александром, на немецкий.

— Остается еще вопрос, кто там это все положил? — спросил Саша, продолжая играть с дядей в шпионскую игру.

— Как ты говорил там у вас было? «Красная капелла», кажется, международная агентурная организация называлась? Ну, а наши агенты входят в другую организацию с названием «Красный септет». Да, все, не только немцы Клаус, Карл, Ульрих, Ральф и Ганс, а даже финны Ронимяйнен и Виртанен. Все они служат в штабах и сочувствуют коммунистам и евреям. Я на каждого соответствующий формуляр подготовил с легендой. Впрочем, это уже только моя головная боль, как я на них вышел.

Но тебе скажу. По легенде, с Гансом, их главным в «Септете», я на яхтенной регате познакомился в прошлом году. Он сам вышел на меня, и вот сведения собрал и прислал, потому что критический момент наступает, война уже Германией подготовлена против Советского Союза, и все подробнейшие планы по продвижению войск имеются, аж до конца сентября. Медлить нельзя. Потому Ганс собрал и передал все эти сведения именно сейчас. А закладки сделали Карл и Ронимяйнен. Где эти закладки, они сообщили мне запиской, переданной через контрабандиста.

Так что очень хорошо, Санек, что ты тех троих на барже укокошил. На них и свалим. А саму записку я, ясное дело, сразу уничтожил и тебя послал привезти закладки. Но ты, племяш, про агентов знать ничего не должен. По должности тебе не положено. Твое дело выполнять приказы и задания начальства. Потому, объявляю благодарность, пока устную, от имени руководства разведывательного отдела за проявленное мужество и героизм при проведении очень ответственной операции «Морской лис», — проговорил дядя, по-прежнему, улыбаясь.

— И какое следующее задание? — спросил Саша.

— Бери бумагу и письменные принадлежности и пиши рапорт-отчет о выполненном задании. А потом продолжишь писать дальше сведения из своего будущего. Сейчас для нас любая мелочь полезна. Все по вооружению, по кораблям, по ракетам, по атомным боеприпасам, по средствам связи и обнаружения, по технологиям и всему остальному, то что знаешь. Вся информация из будущего для предстоящей обороны очень важна. Так что пиши все, что вспомнишь. А мы с твоим отцом сегодня же развернем бурную деятельность. Сейчас я распоряжусь, и со всех сведений, полученных от «Красного септета» будут сделаны копии и разосланы в Наркомат ВМФ и в Генштаб. И вручены лично Жукову и Кузнецову уже сегодня. Ну, и нашим Трибуцу с Пантелеевым, разумеется. Так что пиши дальше.

— Есть, — сказал Александр и принялся за бумажную работу.

Он уселся за стол для совещаний, найдя пустое место на столешнице возле кучи бумаг, якобы привезенных им только что, и начал писать рапорт. Дядя же распахнул дверь своего кабинета, судя по звуку шагов, прошел в соседний и громко распорядился там:

— Начальника канцелярии ко мне!

Через пару минут вместе с дядей в кабинет явился не очень молодой мужчина в кителе капитана-лейтенанта, и вдвоем они быстро составили опись бумаг, а потом эти бумаги куда-то понесли. Видимо, в канцелярию. Впрочем, Александра бюрократический процесс сам по себе волновал мало. Главное, что передача его сведений военному руководству страны началась, и вполне официально. Теперь и дядя поднимет свою репутацию, раз именно разведка Балтийского флота вышла на этот «Красный септет». А что он не существует, доказать почти невозможно. Да и кто станет доказывать? И как проверят? Александр Евгеньевич точно знал, что ни у НКВД, ни у внешней разведки своих людей в тех вражеских штабах, где, по легенде, окопались высокопоставленные офицеры, противники Гитлера, составляющие «Красный септет», на данный момент не имеется.

А, если даже и зашлют кого-нибудь туда для проверки, что само по себе очень непросто сделать, то начавшаяся война, все равно, не даст уже ничего проверять быстро. А пока внедрятся, так уже и сведения эти устареют. Война, как он надеялся, по-другому пойдет. Хотя трудно будет столкнуть военную машину на иной путь. Ох, как трудно! Но он уже начал пробовать сделать это. И, к счастью, не один он. Например, сегодня Александр четко почувствовал, что дядя Игорь преданный его союзник в этом непростом деле. И, похоже, ему удалось привлечь на свою сторону жену Нину. Ну и отец, конечно. Так что у них, буквально за пару дней, сформировался семейный клан, этакая мафия, объединенная общей идеей помешать фашистам и обладающая тайным знанием будущих событий войны. И имеющая кое-какое влияние на известных персон.

Вот, взять отца Нины. Так он же генерал-лейтенант, начальник штаба Прибалтийского особого военного округа. И от него тоже немало зависит. Александр Евгеньевич вспомнил, что 11 июня начальник отца Нины, командующий ПрибОВО генерал-полковник Федор Исидорович Кузнецов прилетит в Москву и встретится там с самим Сталиным. И прилетит он как раз ради того, чтобы запросить инструкции и помощь в развертывании по плану прикрытия, спущенного в округа из Генштаба. Конечно, начальник Генштаба Жуков фигура неоднозначная, он, скорее, военный практик, нежели теоретик, и не он один разрабатывал все эти планы прикрытия в Генеральном штабе. Разумеется, он работал над ними совместно с настоящим теоретиком военного искусства, маршалом Борисом Михайловичем Шапошниковым. Причем, звание маршала Шапошников получил до второй войны с немцами, в 1940-м. В то время, как Жуков оставался генералом армии.

Но, и совсем бездарным, как теоретик, Жуков тоже не был. В январе 41-го он участвовал в штабных оперативно-стратегических играх, проводимых по картам. И он победил в этих играх. Конечно, Шапошников имел больше влияния на Сталина. Вождь даже называл его Борисом Михайловичем, а не по фамилии, как всех остальных, но, на самого Шапошникова выходов у семьи Лебедева, в данный момент, не имелось. Да и не было бы от Бориса Михайловича в дни начала июня особого толку, потому что Шапошников находился в отпуске по болезни и вовсю лечился от туберкулеза. И только с 29 июля он вновь будет назначен начальником Генштаба РККА, после того, как Жуков не справится с прорывами вермахта вглубь страны. И будет Шапошников разрабатывать планы по подготовке и проведению контрнаступления под Москвой и зимней компании. А пока военная власть находилась в руках именно у Жукова. И что там будет к концу июля? А, может быть, изменится ход войны, и Сталин не прогонит Жукова с должности начальника Генштаба?

Разумеется, Жуков наделал много ошибок. Но кто из генералов их не делал в те дни? С другой стороны, он умел и навести порядок, если того требовали обстоятельства. Да, он бросал плохо вооруженные и почти не подготовленные воинские формирования в бой, и многие тысячи солдат вынужденно погибали. Но, часто в те дни других формирований для того, чтобы срочно латать дыры, проделываемые в нашей обороне немцами, под рукой у командования просто не имелось. Вот Жуков и затыкал бреши тем, что мог. И, в конце концов, какой бы он не был, и как бы его потом не ругали, но именно решимость Жукова смогла стабилизировать фронт под Ленинградом, когда немцы уже взяли Стрельну и Петергоф и прорывались к городу с юга, а Жданов, запаниковав, начал готовить предприятия Ленинграда к взрыву, а корабли флота — к затоплению в акватории порта.

Именно Жуков дал распоряжение выбить немцев из Стрельны и Петергофа силами флотского десанта. И, если бы флот заранее был бы готов к подобным операциям, то такое решение вполне могло сработать. Вот только флот оказался не готов высадить нормально свой десант. А высадил так, что люди сразу оказались в холодной воде, намокли и замерзли. Как не был готов флот к взаимодействию с сухопутными силами и танкистами, брошенными тем же Жуковым на помощь флотскому десанту. Да даже нормально поддержать собственный десант огнем своих многочисленных артиллерийских кораблей флот оказался не готов. А, если бы десант у флота был наготове, обученный, хорошо вооруженный и оснащенный нормальными десантными плавсредствами и эффективной огневой поддержкой, а еще и хорошей связью, то и трагедии не случилось. Да, Жуков слишком уж решительно погнал неподготовленные десанты на врага. Но, в тот критический момент действовать нерешительно под Ленинградом уже было невозможно, иначе немцы ворвались бы в город. Провалившаяся десантная операция хотя бы немцев отвлекла, и они оттянули часть штурмовых сил к Стрельне и Петергофу в ожидании новых десантов. Что дало возможность оборудовать позиции на юге города и укрепить их для обороны.

И вот это качество решительности, а не жевания соплей, и нравилось Лебедеву в Жукове. На решимость Георгия Константиновича он сейчас и надеялся больше всего. А еще очень надеялся, что, получив исчерпывающие сведения о противнике от разведки Балтийского флота, Жуков сделает правильные выводы и предпримет все возможное, чтобы помешать планам врага. Ведь, весь немецкий план с названием «Барбаросса» Лебедев изложил со всеми подробностями, причем, подкорректировав его именно к фактическому развитию немецкого наступления, обозначив все основные населенные пункты, которые будут захвачены по дням и даже по часам, а также действия немецкой авиации и флота.

Был еще один выдающийся деятель, какие-то выходы на которого у семьи Лебедева тоже имелись, Нарком военно-морского флота Николай Герасимович Кузнецов. На него Александр тоже надеялся, но меньше. Потому что в решительности Жукову он, конечно, сильно уступал. И исповедовал он, опять же, оборонительную стратегию минных позиций. Кузнецов, конечно, первым приказал открывать флотам огонь по противнику, сохранил в войне костяк флота, да вот только никаких флотских наступательных операций не провел, Севастополь сдал, а Балтийский флот посадил на всю войну в Маркизову лужу. Так что от Трибуца нарком флота, в плане решительности, далеко не ушел. И вот, как быть с этим? Ответа на этот вопрос у Александра Лебедева пока не имелось. «Так что, пока ставка будет на Жукова, однозначно», — решил Лебедев.

Лебедев, разложив вокруг себя на столе карты и стопки бумаг, продолжал, в первую очередь, записывать те сведения, которые он считал важными именно для начального периода войны. Страшной и кровавой войны, в которой почти вся Европа, объединенная Гитлером, где путем захвата, а где, как в случае с Италией, путем политики, ждала расправы над славянами-варварами и дележки советской территории и ресурсов, обещанной фюрером «тысячелетнего рейха», просуществовавшего, в итоге, всего двенадцать лет. Потому Гитлером и был провозглашен поход на восток, а русские были объявлены недочеловеками, что Европе уже тогда не хватало собственных ресурсов для развития. Гитлеровская Европа тех лет, активно подталкиваемая к войне на два фронта Британией, жаждала превосходства и расправы над русскими варварами. Конечно, Евросоюз под властью Гитлера дорого потом заплатил за преступные амбиции. Но недостаточно дорого, наверное, раз в двадцать первом веке подобные идеи о европейской исключительности снова начали появляться в головах европейских политиков.

Сначала Лебедев еще раз более подробно написал про план «молниеносной войны» и предусмотренные в нем не более двух месяцев для полного разгрома СССР. Потом он изложил поступательное развитие событий на трех направлениях, развиваемых тремя немецкими группами войск, из которых группа «Север» наносила удар на Ленинград, группа «Центр» — на Москву, а группа «Юг» — на Киев. Затем перешел к потерям наших летчиков, танкистов и пехоты, написал про массовую сдачу красноармейцев в плен, когда целые дивизии предпочитали не обороняться, не биться до конца, как Брестская крепость, а сдаваться, едва попав в окружение. Бардак был повсеместным, если даже в самой стойкой Брестской крепости укрепления на берегу Западного Буга не были заняты советскими войсками вовремя. Из-за чего немцам удалось занять в первый же день всю юго-западную часть этой крепости, в то время, как северо-восточная часть крепости еще долго оставалась под контролем красноармейцев.

Были, разумеется, поначалу и паника, и хаос. Так что не удивительно, что не только из-за внезапности немецкого удара, но и по причине собственного организационного бардака треть всех потерь в войне пришлась на 41-й год. Это потом уже, когда руководство страны сильно клюнул жареный петух наступающего вермахта, начали принимать настоящие меры, в результате которых организационный и снабженческий бардак удалось, хотя бы, сильно уменьшить. Но искоренить его полностью так и не смогли, и именно такой непобедимый бардак привел в дальнейшем СССР к краху. Так что Лебедев упомянул в своих записях и об этом.

А вот, стоит ли писать про предательство генерала армии Дмитрия Григорьевича Павлова, командовавшего в первые дни войны Западным особым военным округом, Лебедев сомневался. Но подробно описал, как немцы с самого начала войны, с ее первого дня, провели ряд успешных ударов и быстро победили в Белостокско-Минском сражении. И что уже 28 июня противником был взят Минск, а армии генерала Павлова практически перестали существовать. Но виноват был не столько сам этот генерал, о общая неподготовленность к войне и, конечно, отсутствие связи штабов с войсками в критический момент. Потому что немцы позаботились о том, чтобы перерезать почти все проводные линии связи Красной армии в приграничной полосе накануне войны. Для этого они успешно использовали диверсантов из полка особого назначения «Бранденбург-800». Вот об этих диверсантах и их действиях, о том, как они, переодевшись в советскую форму, проникали на железнодорожные станции, захватывали мосты и узлы связи, Лебедев написал очень подробно.

Хотя, конечно, фигура генерала Павлова являлась неоднозначной. Ведь, именно он выступал за расформирование механизированных корпусов и за распыление таковых сил по частям. Еще в ноябре 39-го Павлов предложил эти мехкорпуса, созданные репрессированным маршалом Тухачевским, расформировать, как бесполезные и небоеспособные. Но он не один вынес это предложение. Его поддержал тот же начальник Генштаба Борис Шапошников, да и Семен Тимошенко и замнаркома обороны Григорий Кулик тоже поддержали. Но и хорошее дело Павлов сделал, когда поддержал создание танка Т-34. Именно он обосновал, зачем армии понадобится подобный танк.

Да и когда Минск сдавали, Павлов там находился не один из высшего командного состава РККА. Уже с 23 июня к нему были прикомандированы тот же Шапошников, срочно отозванный с началом войны из отпуска по болезни, а также маршалы Кулик и Ворошилов, пытавшиеся в обстановке хаоса координировать действия западных фронтов. Но виноватым оказался только Павлов с заместителями.

Вместо того, чтобы обвинять Павлова, Лебедев подробно описал, что немцы сосредоточили свои силы для ударов в сторону Бреста и Минска, в то время, как Красная армия собиралась обороняться на киевском направлении, а на брестском не было даже противотанковой артиллерии. И командование РККА совсем не ожидало, что армия бывшей независимой Литвы, преобразованная в 29-й стрелковый корпус, почти не окажет сопротивления немцам. И она не оказала противодействия на вильнюсском направлении третьей танковой группе из состава немецкой группировки «Центр». Да и мятеж литовцы подняли. Что, впрочем, легко можно было предугадать, как, аналогично, можно было предугадать предательство латышей и эстонцев. С чего бы всем этим прибалтам воевать за «Советы»? Ведь эти независимые до того момента республики присоединили к СССР совсем незадолго перед войной, согласно печально известному пакту Молотова-Риббентропа.

Наступление группы армий «Север» поначалу вообще происходило для немцев довольно легко. Литовские националисты подняли мятеж сразу же, как только война началась. Целые города быстро переходили под их контроль. Они грабили отступающие обозы Красной армии и убивали красноармейцев. Потому Литву удержать, буквально с первого дня войны, для РККА уже не представлялось возможным. Тем более, что в составе группы «Север» действовали две мощные танковые группы. Если основная ударная сила этой группы войск продвигалась в сторону Ленинграда, то четвертая танковая группа шла на Даугавпилс. Конечно, образованный из ПрибОВО Северо-Западный фронт попытался нанести контрудар силами целых двух мехкорпусов, имеющих в своем составе почти тысячу боевых машин, но сражение около городка Расейняй завершилось разгромом советских танкистов. Потому 25-го июня остатки войск все же решили спасти, отведя их к берегам Западной Двины.

Но толку было мало. Отходить не успевали. И уже 26-го июня четвертая танковая группа немцев под командованием Манштейна форсировала Западную Двину у Даугавпилса, а 27-го июня была оставлена Лиепая-Либава. К 1 июля немцы заняли Ригу и вышли на юг Эстонии. Между тем, третья танковая группа из группировки немецких армий «Центр», проведя уничтожение советских сил под Алитусом, 24 июня вошла в Вильнюс. И тут же повернула на юго-восток в тыл советскому Западному фронту.

Именно бездействие литовских сил привело к тому, что немцы смогли, проскочив через Литву и сходу заняв Каунас и Вильнюс, почти без всякого сопротивления, стремительно выйти в тыл всей советской минской группировке. Потому и пришлось спешно сдавать Минск, а также линию укрепрайонов по прежней границе Советского Союза. Враг эту линию укреплений прошел тоже очень легко, потому что, после присоединения прибалтийских республик к СССР, укрепрайоны старой границы были разоружены и, фактически, заброшены. Вот на этом моменте Лебедев и сделал акцент. Не забыл он и указать, что враг использовал тактику «двойных клещей» и «танковых клиньев» не только в атаке на Белоруссию, а и в других операциях 41-го года.

Главной особенностью немецких тактических приемов, тех самых «клиньев» и «клещей» была способность быстрой концентрации наступающих войск на решающих направлениях. Немецкий «блицкриг» основывался как раз на тактике внезапных для противника прорывов фронта и окружения его войск по сходящимся направлениям, как в оперативном, так и в тактическом плане. Немцы и ставили перед собой именно такую задачу в начале войны — прорыв оборонительных советских рубежей «клиньями», последующий охват войск противника в «клещи», быстрый выход, таким образом, за спину противника и закрепление на важных рубежах. А уже потом решалась задача планомерного уничтожения окруженных войск. Что, впрочем, в июне у немцев вполне получилось. Хотя внезапность удара и сыграла большую роль, но, еще большую роль сыграло то, что, фактически, немцы напали на неготовые к войне войска. Именно за первый год той войны немцы захватили большую часть пленных красноармейцев, чем они захватили потом за все оставшееся время войны.

Красноармейцы массово сдавались в плен не только потому, что многие набирались в армию из крестьян, а страна все еще была крестьянской, и по натуре крестьяне были людьми миролюбивыми, не желающими никакого убийства и не слишком любящими товарища Сталина. Но и потому сдавались в плен, что в армии царил организационный бардак, и не было организовано эффективного материального обеспечения. При том, что склады ломились от запасов, во многих частях не хватало даже патронов к винтовкам. И бойцам попросту нечем было обороняться. Потому немцам часто доставались грандиозные трофеи в виде тех самых складов военного имущества и вооружения, которые вовремя советским войскам не раздали. Про бесхозяйственность армейских снабженцев первого этапа войны Лебедев тоже упомянул. Может быть, хоть какие-то меры примут?

Не скрыл Александр и того факта, что в Москве поначалу не могли реально оценить масштаб вражеского вторжения и положение собственных войск в приграничных районах. А потому отдавали бессмысленные приказы и выдвигали постоянные требования войскам наносить по немцам контрудары, в то время, когда силы, оставшиеся после разгрома первых часов войны, имелись уже только для обороны. И эту оборону недалеко от границ еще можно было попытаться нормально организовать, чтобы укрепиться на позициях и попробовать сдержать врага, но командование подгоняло потрепанные формирования в бессмысленные атаки, в результате чего положение приграничных армий только постоянно ухудшалось.

В то время, как Красная армия понесла на первом этапе войны огромные потери, сотни тысяч, в основном, пленными, к 10 июля 41-го начальник Генерального штаба вермахта Франц Гальдер сообщал о потерях всего шестидесяти четырех тысяч немецких солдат и офицеров ранеными, убитыми и пропавшими без вести. Причем, убитых было лишь около пятнадцати тысяч. Если бы советские войска в приграничных районах были полностью укомплектованы вооружением и боеприпасами, у немцев бы не получилось столь легкой прогулки. Вон, пограничные заставы, укомплектованные по линии НКВД всем необходимым, как героически держались! Многие бились чуть ли не целый месяц в полном окружении. А, если бы и все другие подразделения сражались также упорно? Какие потери понесли бы тогда немцы?

Вермахту в тот раз просто очень повезло, что, воспользовавшись внезапностью, ему удалось отделаться малой кровью, и разгромить на чужой территории огромные советские силы. А, кроме того, захватить в плен большие людские ресурсы и земельные площади. Теперь же надо постараться, чтобы каждый шаг армиям гитлеровцев давался с трудом. Необходимо отвести самолеты на безопасные аэродромы, поставив макеты на тех же местах, вместо них. Нужно эвакуировать заранее все население из приграничных районов. А также все материальные ценности из тех, которые можно успеть эвакуировать, а остальное подготовить к уничтожению взрывами и огнем. Отходя, минировать все перекрестки на маршрутах продвижения немцев, взрывать все мосты и устроить на каждой водной преграде линию обороны. Чтобы танковые и автомобильные колонны немцев везде попадали в заторы. А эти заторы атаковать сохраненными от уничтожения на аэродромах самолетами. К тому же, заранее расставить и пристрелять по главным перекресткам на пути движения немцев артиллерию. А, зная любовь немцев вклиниваться танками по дорогам в тыл нашим войскам, можно спокойно пропускать их вглубь, отрезать от снабжения, а затем окружать и уничтожать огнем артиллерии. И, конечно, нужно вовремя занять укрепрайоны на старой границе, где и встретить противника по-настоящему с подошедшими, развернувшимися и полностью оснащенными силами второго эшелона, получившими необходимое время на свое развертывание. А, уцелевшие после первого удара немцев приграничные части планомерно отводить за этот оборонительный рубеж и пополнять, сразу же формируя вторую стратегическую линию обороны.

Впрочем, что там решит Жуков, пока неизвестно. Тактику немцев он знает, да она и не новая, уже применялась ими и во Франции, и в Польше. А напрямую Жукову не посоветуешь, потому что слыл он в общении форменным хамом, амбициозным и грубым. Оставалось надеяться только на его талант полководца и на здоровые амбиции, которые помогут ему, имея исчерпывающие данные о развертывании противника, выданные разведкой Балтфлота, принять правильные меры для предупреждения приграничного разгрома первых военных дней.

Пока Лебедев излагал подробности первых дней предстоящей войны на бумаге, прошла половина дня. Его дядя сходил вместе с ним на обед в столовую, а потом отправился на совещание руководства Балтфлота. Игорь сообщил, что отец Александра после утреннего военного совета с Трибуцем и Пантелеевым уже вылетел в Москву, чтобы там встретиться с наркомом флота Кузнецовым и с начальником Генштаба Жуковым лично. И сейчас от этой встречи зависело то, как закрутятся колеса войны с советской стороны на этот раз. Для подготовки есть чуть больше, чем пара недель. И что-то поменять еще вполне возможно. Если Жуков очень постарается, то он сможет, хотя бы, перегруппировать силы в приграничной полосе и принять меры к обороне на главных направлениях вражеских ударов, точно зная эти направления и сроки. Во всяком случае, Лебедев был уверен, что настоящее противодействие немцам начнется в этой истории гораздо раньше, а ни тогда, когда фашисты окажутся уже под Смоленском, и Ставка Верховного Главнокомандования, наконец, начнет вырабатывать более или менее адекватные решения.

Из рассказанного дядей за обедом, больше всего Лебедева порадовало, что Игорю с отцом Александра на сегодняшнем утреннем военном совете флота, с помощью имеющихся «разведданных», удалось убедить Трибуца и Пантелеева в необходимости активных действий на Балтийском море. Главным событием, способным изменить многое в раскладе сил, стало официальное решение о создании оперативной корабельной группы легких сил, задачи которой ставились не просто в рамках охраны водного района, а предусматривали своевременное выявление и уничтожение минных кораблей противника, а также усиление противовоздушных сил в районах предполагаемого выставления противником мин с самолетов. Для последней задачи предполагалось как использовать истребительную авиацию флота, так и в кратчайшие сроки создать специализированный флотский дивизион ПВО, а еще увеличить количество радиолокационных станций.

То есть, руководством флота давалось «добро» на утопление всех вражеских минных заградителей и на техническое перевооружение всей системы противовоздушной обороны флота и берега. Кроме того, было принято решение о выводе из баз в Лиепае, Риге и Таллине всего лишнего и избыточного для обороны в Кронштадт и Ленинград. Только вот, для этого решения требовалось получить визу от наркома Кузнецова. Встретиться с наркомом лично и довести до него позицию руководства Балтийского флота и должен был отец Александра, отправленный этим самым руководством в Москву, как представитель флотского Военного совета. Если Кузнецов завизирует решение начальства Балтфлота, то сегодняшние постановления флотского руководства уже могут изменить расклад начала войны на Балтике. Потому что немцам не дадут возможности расставить свои мины и, следовательно, минные заграждения не смогут парализовать наш флот, заперев его в Финском заливе!

Когда дядя Игорь вернулся с совещания в свой кабинет, Лебедев как раз рисовал большой чертеж автомата Калашникова. Несмотря на то, что Александр Евгеньевич всю прошлую жизнь прослужил моряком, а не стрелком, но, как грамотный офицер, он всегда интересовался стрелковым оружием и схему основного армейского автомата прекрасно знал наизусть. И, конечно, такой автомат очень пригодится защитникам Ленинграда. Ведь, технически нет ничего сложного в том, чтобы попытаться начать его производство на одном из военных заводов города прямо сейчас. Патрона нет? Так не беда, сделают по чертежам и промежуточный патрон 7,62 мм, который должен только в 43-м году появиться. Только вот, как там со станками подходящими?

Ну, а на случай, если, все же, слишком сложным в производстве такое оружие, как калашниковский автомат, инженерам покажется, нарисовал он простенький, компактный и надежный израильский пистолет-пулемет «Узи» под распространенный, правда импортный, патрон 9×19 мм «Парабеллум». Зато появился этот боеприпас еще в 1903 году. Уж, всяко лучше, чем неудобный ППШ с его индивидуальной подгонкой дисков. А еще и автоматический пистолет Стечкина нарисовал. Тоже может пригодиться. Главное, чтобы плотность огня пехоты повышали, хоть чем-нибудь.

А еще Лебедев закончил рисовать два варианта противотанкового ружья, Симонова и Дегтярева. И два варианта ручного противотанкового гранатомета. РПГ-2, считающегося, правда, довольно примитивным, выпуск которого начался в 1947 году, и РПГ-7, гораздо более совершенного, считавшегося довольно удачным, но и более сложного, производимого уже в шестидесятых. Разумеется, схему кумулятивного боеприпаса к этим РПГ он тоже нарисовал и подробно описал. Только вот не знал, сможет ли химическая промышленность выдать такой заряд. В любом случае, это вам, господа немцы, не фугасные гранаты и «коктейли Молотова», которыми была оснащена наша пехота против танков в тот раз.

Даже те самые противотанковые ружья, которые так любили показывать потом в кино о войне, появились только к концу года, и их впервые применили лишь в битве за Москву 16 ноября. А до того немецкие танки шли сквозь советскую пехоту, почти, как ножи сквозь масло. Противотанковое вооружение советских солдат, встретивших немцев в июне, было чрезвычайно неэффективным. Издалека поразить танк боец был просто не в состоянии. Либо приходилось бедняге жертвовать своей жизнью, как и делали многочисленные герои, подпускающие вражеские танки поближе и бросающиеся под них со связками гранат просто потому, что другой возможности остановить вражескую бронетехнику для бойцов-пехотинцев не существовало.

Правда, имелись еще у пехоты легкие противотанковые пушки-сорокапятки, но их тоже катастрофически не хватало в войсках. И не потому что их не было. Они изготавливались заводами и находились на складах. Да только в войска к началу войны их снабженцы в положенном количестве не выдали, придержали. Ценная вещь пушка, денег немалых стоит, да и снаряды к ней тоже не бесплатные. А вот солдат, сам по себе, бесплатный, бабы же еще нарожают. Так рассуждали снабженцы перед войной. Потому и нормальным снабжением не обеспечили приграничные армии. А потом пришли немцы и захватили многие склады, которые даже взорвать не успели. Вредительство, конечно, самое настоящее.

Теперь же, если даже ручной противотанковый гранатомет сделают не сразу, то противотанковые ружья заводы смогут воспроизвести очень быстро. Потому что удачный патрон 14,5 мм уже был разработан и поставлен в производство промышленностью. Испытания этого патрона начались еще в 39-м году. И испытывали его тогда именно, как боеприпас для противотанкового ружья системы Рукавишникова. Вот только само ружье Рукавишникова не стали производить, не столько потому, что конструктивно оно получилось не слишком удачным, а из-за того, что артиллерийский конструктор Василий Гаврилович Грабин, который пользовался поддержкой наркома Орджоникидзе, да и самого Сталина, забраковал и счел совершенно ненужным подобное оружие. В результате чего Артиллерийский комитет Главного артиллерийского управления и его начальник маршал Кулик вынесли решение полностью свернуть разработку противотанковых ружей, как неэффективного оружия. А когда в начале войны спохватились руководители, что вражеские танки нечем пехоте останавливать, кроме артиллерии, то оказалось, что противотанковых ружей в армии не имеется. Но производство патрона, к счастью, не прекратили, а доработали его под перспективный крупнокалиберный пулемет.

Да и над РПГ работали еще задолго до войны. Еще в начале 1930-х годов руководитель Газодинамической лаборатории, ленинградец Борис Сергеевич Петропавловский, тот самый, который внес большой вклад в разработку реактивных снарядов «Катюши», успешно испытал свое «реактивное ружье» калибром 65-мм. Конструкция этого оружия содержала много новшеств. При изготовлении «реактивного ружья» использовались легкие сплавы, запал был электрическим, а двигатель реактивного снаряда _ твердотопливным. Имелся даже щиток для защиты бойца от потока газов при пуске ракеты с плеча. Но, в 32-м году Петропавловский попал под следствие, как сын священника, а значит, неблагонадежный элемент, не имеющий право занимать руководящую должность, с которой его сразу же «попросили». Вскоре он заболел и умер. А его разработки были прекращены.

И сейчас, пока дядя Игорь с интересом рассматривал только что нарисованные чертежи оружия, Александр рассказал ему всю эту невеселую историю. Дядя выслушал и сказал:

— А, знаешь, что? Я вот все эти чертежи своему двоюродному брату Лешке сегодня же вечером покажу. Он как раз по специальности инженер-оружейник, а недавно назначен директором завода вооружений номер семь. Вот я ему и скажу под большим секретом, что, по данным разведки, немцы сейчас вот такое разрабатывают. А Лешка — парень толковый. Придет, посмотрит и суть быстро ухватит. И, главное, надежный он человек, стучать не пойдет. Да и продвинуться парню надо. Вот пусть срочно изобретет новые виды вооружения. А мы пока с тобой все это на немецком подадим, как, опять же, посылку нам от агентов из «Красного септета» о перспективных немецких разработках.

— Ну, тогда я и «Фаустпатрон» нарисую. Это тоже РПГ, только попроще, одноразовый. Такой немцы к августу 43-го года сделают, — сказал Александр.

— Рисуй. И не только стрелковое вооружение, а и тяжелое тоже. Подадим под тем же соусом, дескать, немцы активно разрабатывают. И ракету их изобрази вот ту большую, которую «Фау», ты говорил, кажется, назовут? И системы залпового огня «Град» не забудь. Скажем, что тоже немцы изобрели.

— Есть. Все перспективные технические разработки немцев изображу, вернее, «Красный септет» нам передаст, — подыграл Александр дяде.

Имея в виду эту шпионскую легенду, удачно придуманную дядей, Саша теперь писал все описания и пояснения к картам и чертежам только на немецком языке. Его молодой мозг помогал припомнить все нюансы немецкого, который он углубленно изучал не только в специализированной школе до войны, но и после войны на языковых курсах для командного состава, там же изучал и английский, как язык вероятного противника, да и просто международный язык судоходства. А потом, спустя долгие годы, уже служа в архиве, он очень много работал с трофейными немецкими документами. Поэтому имел отличное представление, как их следует правильно составлять, чтобы ни один особист не подкопался.

Несмотря на то, что день заканчивался, они с дядей продолжали работать. Игорь спрятал в сейф трофейный «Люгер» и финские деньги, и написал представление на награждение мичмана Полежаева за личное мужество и храбрость, проявленные в разведке медалью «За отвагу». Лебедеву полагалось другое поощрение. Дядя написал ходатайство о присвоении ему очередного воинского звания. Несколько раз дядя звонил куда-то и о чем-то договаривался, а также отвечал на телефонные звонки.

А Лебедев в это время нарисовал зенитную установку под тот самый патрон 14,5 мм, используемый для противотанковых ружей. Уж, морские станковые зенитные установки на основе крупнокалиберного пулемета Владимирова, который тут разработают только в 44-м, а примут на вооружение уже после войны, в 49-м, Александр Евгеньевич знал досконально. А сколько жизней такие пулеметы и зенитные установки на их основе могут спасти, если их произвести прямо сейчас? Вот, кстати, чем хорошо бы переоснастить ПВО флота! Да и наземное ПВО тоже переоснастить не помешает. А сколько разных вариантов этого крупнокалиберного пулемета можно было бы использовать в различных родах войск! Ведь существовали и варианты для танков, и для БТР, и для кораблей делали четырехствольные зенитки, еще и облегченные переносные варианты для пехоты были. А пулемет мощный, с дульной энергией 31 кДж, в то время, как у авиационной 20 мм пушки ШВАК — только 28.

В восемь вечера дядя заторопился, сложил чертежи, нарисованные Александром, в свой портфель, запер и опечатал кабинет, и они отправились на дежурной «Эмке» к дому Игоря.

— Зайди, пожалуйста, к нам с Ниной на чай, — попросил дядя.

Александр не стал возражать, и они поднялись в квартиру, которая располагалась на втором этаже старого дома дореволюционной постройки. Их приветливо встретили тетя Нина, довольно молодая худая русоволосая женщина в очках и маленькая двоюродная сестра Саши Настенька, которая тоже носила очки, потому что близорукость передавалась в семье по женской линии. Они уселись пить чай на просторной кухне, и тетя Нина угостила всех большим, только что испеченным пирогом с капустой. А еще имелись и пирожки с мясом. Все оказалось очень вкусным, потому что тетя Нина, помимо преподавания в университете, была дома замечательной хозяйкой с отличными кулинарными способностями. Саша уже знал, что она посвящена в его тайну и, более того, включилась в ту шпионскую игру, которую ведет Игорь, фабрикуя данные от Александра в виде сведений от агентурной сети «Красный септет».

Двухкомнатная квартира дяди имела площадь поменьше, чем трехкомнатная у Лебедевых, но тоже была довольно просторная, а кухня выглядела даже больше. Пить чай в совершенно мирной и приятной обстановке, сидя в гостях у родни, Александру, конечно, было очень приятно. Здесь ничего не напоминало о предстоящей ужасной войне. Тем более, что за окном снова пошел дождь, и капли тихонько барабанили по стеклу, расслабляя и усыпляя своим звуком. Но, ведь его дома ждала Наташа. Потому, проглотив кусок капустного пирога и закусив двумя мясными пирожками, Саша заторопился. Но Игорь остановил его.

— Подожди немного, племяш. Сейчас должен подойти Леша, тот самый оружейный инженер, директор завода номер семь, мой двоюродный брат. И я хочу, чтобы ты подтвердил ему мои слова о немецких разработках и уточнил, если я упущу что-нибудь, — сообщил Игорь.

Да, это, разумеется, было очень важно. Если начать, например, выпуск противотанковых ружей прямо сейчас, а еще лучше, наладить выпуск РПГ и удобных автоматов, то это должно неплохо помочь в сухопутной обороне. А зенитками на основе крупнокалиберного пулемета Владимирова можно переоснастить ПВО. И не только флота. Так что стоит поговорить с родственником.

Настраиваясь на беседу, Александр вспоминал, что пару раз общался с Алексеем. Только не слишком близко, потому что он был юношей, в то время, как Саша еще даже не пошел в школу. Тогда это был высокий и худощавый темноволосый парень. И он угостил в тот раз маленького Сашу конфетой, и этот момент запомнился. Правда, с тех пор они встречались лишь пару раз, да и то мельком. Только вот Александр Евгеньевич помнил, что погибнет этот родственник под бомбежкой еще до установления блокады, когда немцы разбомбят состав с эвакуированным оборудованием того самого завода номер семь, которое Алексей будет сопровождать.

Тут раздался звонок в дверь, и Игорь пошел открывать. Через минуту на кухню явился солидный мужчина в добротном гражданском костюме, который мало походил на того юного Алексея, который когда-то угостил конфеткой маленького Сашу. Тем не менее, как только дядя его представил, Алексей заулыбался и вспомнил ту самую ситуацию с конфетой. Они обнялись по-родственному, и Алексей уселся за кухонный стол между Игорем и Александром. А Нина поставила на стол новую порцию пирогов и, разлив чай по чашкам, пошла в комнату к маленькой Насте, оставив мужчин одних для мужского разговора.

— Ну давай, показывай. Чем ты там обещал меня удивить? — сказал Алексей Игорю.

Тот убрал все угощение и посуду с кухонного стола, а потом раскрыл свой портфель и достал чертеж автомата Калашникова с немецкими надписями. Алексей аж приподнялся со стула. С полминуты он вглядывался в чертеж и водил по нему пальцем, как бы прикидывая кинематику газоотводного механизма, потом озабоченно спросил:

— И давно немцы такое мастерят?

— Нет. Еще не мастерят. Но собираются, как видишь, — сказал Игорь.

И дядя положил на стол чертежи «Узи» и «Стечкина».

— Эти проще сделать, — вынес вердикт Леша.

Потом на стол легли чертежи РПГ.

— Сами установки несложные. Только вот этот заряд для них кумулятивный, даже не знаю, как быстро можно разработать.

Когда на стол легли схемы крупнокалиберного пулемета Владимирского и зенитной установки на его основе, Алексей сказал:

— Очень интересная вещь. Конечно, быстро не сделать такую, но попробовать можно.

— Так, пробуй, — сказал дядя.

И положил на стол следующие чертежи. На этот раз противотанковых ружей, самозарядного ружья Симонова и однозарядного, конструкции Дегтярева. Алексей внимательно посмотрел, почитал немецкие пояснительные надписи и вынес вердикт:

— А вот такое вооружение мы можем сделать хоть завтра.

— Вот и делай, Леша. И быстренько делать начинай. Потому что до войны осталось нам пара недель всего, — проговорил Игорь.

— А это уже точно, что война будет? — спросил Алексей, и на лбу его проступила испарина.

— Совершенно точно. Говорю тебе, как разведчик. Вот, Саша подтвердит, он со мной теперь служит. Кстати, он тоже эксперт по вооружениям, так что можешь и советоваться с ним, — сказал Игорь.

— Да, я бы почти все из этого без проблем сделал на своем заводе. Пожалуй, кроме кумулятивных зарядов. Но это же немецкий патент, ты говоришь, — с сомнением проговорил Леша.

— Никакого патента открытого нет. Это сверхсекретные разработки. И никто не узнает про авторство немцев, если ты сам, например, прямо сейчас все и изобретешь. Только времени не теряй, армии все это необходимо. А пока доклад разведки по инстанциям пройдет, да пока где-то там наверху эксперты оценят, да комитеты одобрят, война уже начнется вовсю. И каждый день, Леша, на этой войне будут гибнуть тысячи наших людей. Так что, если начнешь делать прямо сейчас, может быть, к началу войны что-нибудь из этого на вооружении появится. — пояснил Игорь.

— Тогда, можно, я возьму эти чертежи? — попросил Алексей.

— Ну, ты что? Нет, конечно. Это же секретные материалы разведки. Но, ты можешь прямо сейчас взять и перерисовать все в подробностях, с пояснениями на русском и всем завтра сказать, что ты сам все это изобрел. Да хоть, как Менделеев во сне увидел. И тогда не возникнет никаких вопросов с твоим авторством. Начинай делать опытные образцы. Тем более, что у тебя в подчинении целый завод теперь. Вот и озадачь свои конструкторские бюро. Пусть по твоим эскизным чертежам делают весь чертежный комплект и изготавливают потихоньку. Ну, а как стрелять все это начнет, так начальству и представишь. А я через отца Сашки попробую сделать так, чтобы твои образцы обком одобрил. Тогда и на вооружение примут. И сразу станешь ты известным оружейным конструктором. Только резину не тяни и нас с Сашкой не пали. Если что, так мы тебя сегодня и не видели, — проинструктировал инженера дядя.

Когда Лебедев-старший прилетел в Москву, то, первым делом, направился в Наркомат военно-морского флота. Николай Герасимович встретил его настороженно. Настороженно нарком Кузнецов воспринял и сведения, переданные флотской разведкой. Он считал передачу подобных сведений советской стороне целенаправленной провокацией немцев. И, потому, прочитал комиссару Балтфлота целую лекцию о вреде провокаций и о политических последствиях активных действий флота в столь сложной международной обстановке. В итоге, Лебедев ушел от него ни с чем. Теперь ему оставалось надеяться только на Жукова.

После совещания у Сталина, Жуков был не в духе. Он обматерил адъютанта и распахнул дверь собственного кабинета ногой. Его нервировала очевидность приближающейся войны, но еще больше нервировало наплевательское отношение руководства к ее приближению. Который уже день Сталин, как заведенный, твердил о том, что ни в коем случае нельзя поддаваться на провокации немцев.

И дело было совсем ни в том, что Иосиф Виссарионович исключал саму возможность войны с немцами. Наоборот, он считал, что такая война обязательно будет. Но только не прямо сейчас, а лишь тогда, когда Германия победит Англию. Он искренне верил, что Гитлер совсем не такой дурак, чтобы в точности повторять ошибку Наполеона. Потому он рассматривал договор с Германией «О ненападении», подписанный в 39-м, как гарантию отсрочки, необходимой больше даже Гитлеру, для того, чтобы покончить с Британией. И Сталин думал, что все пограничные провокации готовит та самая Британия для того, чтобы столкнуть лбами его, Сталина, и немецкого фюрера. А Америка, действуя в интересах своих английских союзников, тоже пытается способствовать такому развитию событий. Потому, чем больше Сталину докладывали о концентрации немецких войск на советских границах, тем больше увеличивалась его подозрительность, что все эти «разведывательные сведения» инспирированы англичанами и американцами. Дошло до того, что вождь стал с недовериям относиться не только к донесениям разведки, но и к сообщениям от официальных лиц, и не только от иностранных, но и от собственных послов и военных атташе. И везде видел провокации, подстроенные англичанами.

А какие там провокации, когда разведка ежедневно доносит, что немцы концентрируют на нашей границе большую часть всего вермахта? Эх, знать бы еще, где и какие они готовят удары? Пока же ничего про это Жукову толком известно не было. Как и дата начала войны разнилась. Сначала разведывательное управление докладывало о начале 20-го мая, потом 1-го июня, но ничего не происходило. Сейчас говорили уже про конец июня.

А Сталин все твердил про мелкие провокации. Ага, станут немцы половину вермахта выводить к границам ради провокаций. Они точно пойдут на нас. Только вот, как они пойдут? Где ждать главный удар? На Киев? На Одессу? Или на Минск? Или Прибалтику сначала захотят захватить? Может, два удара сразу готовят? Вот и приходилось пока Генштабу держать силы Красной армии рассредоточенными вдоль границ в приграничных районах.

Эх, если бы только знать! Тогда силы можно было бы сконцентрировать против главных ударов противника. А так приходилось полагаться на авось. И выслушивать доводы товарища Сталина о провокациях. А собственных доводов, что готовится именно война, у Жукова имелось совсем немного. Для Сталина беспрецедентная концентрация немецких сил вдоль границ СССР, почему-то, доводом не являлась. И Жуков даже догадывался, почему.

Дело в том, что Сталин переоценивал умственные способности Гитлера. Он считал фюрера гораздо умнее и мудрее, нежели тот являлся в действительности. И Сталин перед войной не допускал мысли, что руководитель немецкой нации сумеет повторить ошибку Наполеона и, не разделавшись с Англией, пойти войной еще и на восток. И вот теперь Жуков сидел в своем огромном кабинете и лихорадочно соображал, что же следует делать в первую очередь? Ведь приграничные округа, наблюдая немецкое развертывание в непосредственной близости, уже начали требовать от Генштаба срочных директив и развертывания по плану прикрытия.

Тут Жукову доложили, что прибыл корпусный комиссар Евгений Лебедев. Генерал сразу вспомнил его. Это же тот самый Женя, с которым они вместе воевали на Халхин-Голе. Хороший мужик, хоть и комиссар, из тех самых питерских революционных матросов, которые всю эту революцию и сделали. Правильный и умный мужик. Это был один из немногих людей, кто не вызывал сейчас у Жукова раздражение. Московские аппаратчики, напротив, его сильно бесили. Интересно, зачем этот Женя пожаловал?

— А, Женька, чего приперся? — спросил Жуков, когда посетитель вошел к нему в кабинет.

— Да вот, товарищ Жуков, пришел я помощи просить, — сказал Лебедев.

— Ну, выкладывай сразу, за кого просить хочешь. Не тяни, а то времени мало у меня. К войне надо готовиться. Война скоро будет, Женька. Понимаешь? Война с немцами надвигается, — произнес Жуков.

— Да, я как раз о подготовке к войне и пришел просить, Георгий Константинович, — проговорил Евгений Лебедев.

— Удивительное дело, все за кого-то просят из родственников, а ты о подготовке к войне. Ну, тогда садись, рассказывай, что там у тебя, — Жуков предложил Евгению сесть за стол для совещаний и сам уселся напротив него.

— А у меня сообщение от разведки нашего флота. И оно настолько важное, что я лично в Москву приехал. Делегировал меня Военный совет Краснознаменного Балтийского флота, потому что дело чрезвычайной важности, — поведал Евгений генералу.

— Так выкладывай. Я слушаю тебя внимательно, — сказал Жуков.

И Лебедев достал из объемистого портфеля и разложил перед генералом карты немецкого блицкрига с названием «План Барбаросса».

— Ни хрена себе! — воскликнул Жуков, вглядевшись в карты.

И, едва окинув взглядом предоставленные материалы, он сразу увидел цельную картину предстоящего немецкого вторжения. Хоть многие и ругали Жукова, что он бездарный солдафон, но, на самом деле, был он совсем не бездарен, а наоборот, считался довольно талантливым командиром. Особенно на фоне других генералов и маршалов. И даже сам Сталин верил в его талант. Потому что товарищ Сталин никогда не назначил бы никого просто так на столь важную должность, какой является должность начальника Генерального штаба.

— Откуда такие карты у вашей разведки? — спросил Жуков, серьезным взглядом уставившись на Евгения Лебедева так, словно видит его впервые.

— На разведку нашего флота вышла немецкая антифашистская организация «Красный септет», в которую входят заместители начальников штабов в вермахте, в кригсмарине и даже у финнов. Все они противники Гитлера. И вот, передали нам все немецкие планы войны. И они скоро начнут. Блицкриг назначен на 22 июня, на 03:00. А до этого планируют разбомбить все наши приграничные аэродромы и закидать все фарватеры в Финском заливе минами, чтобы запереть там наш флот, — поведал комиссар.

— Значит, точно не какие-то там провокации немцы готовят, — проговорил Жуков.

И сразу же спросил:

— А, насколько ты уверен, как коммунист, что сведения эти верные? Поручиться можешь?

— Уверен, да и поручиться могу за нашу флотскую разведку, — кивнул Евгений Лебедев.

— Да, Женя. Ты вот даже не представляешь, что вот сейчас мне последний главный кусок мозаики принес. Теперь все в четкую картину складывается. И меня, знаешь ли, подобный план немцев не удивляет. От немцев я как раз чего-то такого и ожидал. Дерзкие они. Я еще указывал на подобные планы немцев, когда в штабные игры играли на картах в январе. А вот Шапошников меня все время убеждал, что они удар на Киев нанесут. А они вон, как готовятся. Чтобы сразу рвануть по трем направлениям.

Если все это верно, я срочно начну принимать меры. Завтра же лично вылечу в приграничные войска. Минировать прикажу все направления немецких ударов. Пушки поставлю в засады. Сконцентрирую пехоту для контратак. Танки по сходящимся направлениям пущу, чтобы сразу отрезать клинья немцев от снабжения, а потом окружать и крушить. Покажу я этим немцам Кузькину мать!

— Надо бы самолеты отвести от первого удара, а то на аэродромах разбомбят, — вставил Лебедев.

— Не учи ученого! Самолеты уберу сразу же подальше с тех аэродромов, что немцы бомбить собрались. Но дам директиву не бездействовать нашим летунам, а сразу же ударить навстречу. Пусть не ждут, когда их разбомбят и разгромят, а сразу встречают врага огнем в воздухе. Директиву нашему командующему авиацией выдам, не беспокойся. И зенитчиков усилим. А вы с вашим Балтфлотом что, сидеть будете ровно и ждать, когда немцы мины вам подкинут на фарватеры?

— Не собираемся сидеть и ждать. Выработали план активных действий на Военном совете флота с Трибуцем и Пантелеевым. Собрались создавать рейдерский отряд легких сил, для противодействия минным постановкам немцев и финнов. А еще собираемся с баз флота в Прибалтике все лишнее заранее отвести, что в обороне там не пригодится. И с Прибалтийским особым военным округом собираемся установить тесное взаимодействие, а также создать на каждом корабле десантную команду, которая могла бы высаживаться на берег для корректировки огня корабельной артиллерии и для диверсий в тылах противника. Да и десантные плавсредства заранее приготовим, чтобы высаживать беспокоящие десанты в тыл наступающего вермахта. И поддержку десантам организуем артиллерией кораблей. Для этого проводим уже сейчас учения со стрельбой по берегу. Еще у нас разработан план укрепления Моонзунда и других важных береговых объектов. Да, только вот, нарком ВМФ Кузнецов не дает добро на все эти мероприятия. Не решается такие директивы принимать без одобрения Генштаба и лично товарища Сталина, — рассказал Лебедев генералу.

— А ты откуда знаешь, что Кузнецов не решается? — спросил Жуков.

И Лебедев пожаловался:

— Так я только что от него. Два часа беседовали, а толку нет. Нерешительный он. Еще и сказал, что, если мы минные заградители немцев и финнов потопим до того, как официально войну объявят, то будем считаться международным сообществом агрессорами. И топить ни в коем случае нельзя, хоть десять тысяч мин нам на фарватер поставят. Это же нейтральные воды, говорит.

— Да и насрать, что он там говорит нарком Кузнецов. Мямля он. Топи, Женя, всех этих гадов с их минами. Только так, чтоб ни одна крыса пикнуть не успела. Отслеживай их и торпедами бей с подлодок. И не спасай никого, чтоб свидетелей не было. И пусть возмущаются, сколько хотят, а мы ничего не знаем. Сами они, наверное, взорвались от своих мин. Нечего столько мин возить в нейтральных водах. Так что, на дно их, и делу конец.

Короче. Я тебе и флоту твоему все активные действия разрешаю. И даже приказываю, устно пока, не допустить вражеских минных постановок, усилить ПВО флота, создать эскадру для уничтожения немецкого грузопотока по Балтике и подготовить не только отдельные десантные группы, но и отдельный десантный дивизион флота, поддерживаемый артиллерийскими кораблями, способный захватывать вражеские острова и порты. Мне, как начальнику Генштаба, понадобятся активные действия флота на Балтике. И я совсем не желаю, чтобы флот заперли в заливе враги.

А потому, я тебе директиву Генштаба выдам. И твой этот нарком Кузнецов, нерешительный такой, будет, как миленький, директиву Генерального штаба исполнять. И спрошу я с него. А что он там одобряет или не одобряет, да мне начхать и растереть. Вот только товарища Сталина сначала уговорить надо. А то наш вождь все о провокациях твердит, а войны настоящей готовящейся немцами, может так и не заметить. Вот только я его предметно теперь со всеми немецкими планами познакомлю. Вовремя ты мне их приволок, Женя. Я ведь и так собирался в приграничные округа директивы завтра начинать слать о плане развертывания. Только вот, вижу теперь, что этот план сильно корректировать придется. Так что, вместо того, чтобы директивы слать, сам поеду и порядок там наведу. Вот только с Иосифом Виссарионовичем переговорю сначала, — сказал Жуков.

Евгений Лебедев собрался уже уходить и начал вставать из-за стола, когда Жуков остановил его:

— Ты это куда собрался, Женька? Сейчас к Сталину вместе поедем. Сам ему все эти немецкие планы покажешь. А я поддержу и скажу все, что думаю о необходимости приготовлений к войне.

Жуков тут же позвонил Поскребышеву и договорился с Александром Николаевичем о встрече со Сталиным через два часа. К назначенному времени Жуков и Лебедев приехали в Кремль. Сталин сразу узнал Лебедева. Вождь народов хорошо запоминал людей. Он сразу вспомнил, что общался с этим комиссаром, который тогда был просто выборным командиром флотского экипажа революционных матросов в Петрограде. А сам Сталин вовсе еще не был никаким «вождем народов», а выполнял роль одного из порученцев Ленина, заседая в Петроградском совете народных депутатов. Ленин же тогда скрывался в шалаше в Разливе. А Сталин регулярно приезжал к Ленину в Разлив пару раз в неделю. Именно через верного Сталина, которого тогда больше называли Кобой, Ленин и руководил подготовкой революции. И, подготавливая вооруженный переворот, Сталин, разумеется, контактировал и с революционными матросами. В том числе и с этим вот Женей Лебедевым, который сейчас неожиданно явился к нему вместе с генералом Жуковым.

Удивительно было даже не то, что какой-то революционный матрос вырос в своей карьере до корпусного комиссара, а, скорее, то, что Лебедев не попал под каток репрессий, организованных против старых революционных кадров Ежовым и Ягодой. Но, раз не попал, значит, наверное, настолько преданный делу партии коммунист, что и подкопаться не смогли. Интересно, с чем он пришел? Поскребышев сказал, что Жуков с корпусным комиссаром принесут какие-то важные сведения. Что ж, поглядим.

Сталин долго нервно крутил в руках свою трубку, когда Лебедев выложил перед ним карты предстоящих немецких ударов с полной дислокацией всех немецких дивизий и флотов.

— А ви нэ думаете, товарищ Лебедев, что все это очередная провокация? — наконец, прищурившись, спросил вождь.

— Нет, товарищ Сталин. Провокация таких масштабов называется «война». А указанную дислокацию немецких войск легко проверить на любом участке, — произнес Лебедев.

— А ви, товарищ Жуков, что думаете? — задал вождь вопрос генералу.

— А я, товарищ Сталин, вам давно уже говорил, что немцы собираются осуществить в отношении нас нечто подобное. Так что этот план-блицкриг с названием «Барбаросса» выглядит очень правдоподобно, — сказал Жуков.

— Кажется, ви у нас решаете сейчас все военные вопросы? — спросил Сталин генерала, снова прищурившись.

— Так точно, товарищ Сталин, — ответил тот, еще не понимая, куда клонит вождь.

— Тогда проверяйте сведения, товарищ Жуков. И, если подтвердятся, то действуйте, как считаете нужным, под вашу личную ответственность. Только учтите, что враг должен обязательно получить по зубам, если вторгнется.

После этих слов Сталина, как у Жукова, так и у Лебедева отлегло от сердца. Тяжесть и страх, что вождь их станет высмеивать и говорить о провокациях англичан, исчезли. Потому что вождь явно перешел на их сторону. Обширнейший вражеский план, предоставленный во всех деталях Лебедевым, подействовал и на отца народов. Дураком Сталин никогда не был, и в картах разбирался совсем неплохо.

Так что в Ленинград Евгений Лебедев возвращался окрыленный не только поддержкой Жукова, но и благосклонностью самого вождя, главного человека страны советов.

Пока инженер Алексей Петрович Добрынин перерисовывал образцы оружия с «чертежей», якобы предоставленных разведчиками из немецких конструкторских бюро, он задавал кучу вопросов Александру, которого дядя зачем-то представил двоюродному брату экспертом по вражескому перспективному вооружению. Конечно, экспертом он был, но, совсем иного рода, предсказателем событий войны. Ведь, на самом деле, все вот эти, якобы, немецкие чертежи, нарисованные им, были, конечно, простыми эскизами с пояснениями и примерными размерами деталей, как он их помнил. Но Алексей отнесся к этим эскизам вполне серьезно, словно бы это были настоящие, выверенные чертежи, нарисованные с помощью кульмана. Похоже, его заинтересовали необычные для этого времени образцы вооружений. И Алексей спрашивал и даже, можно сказать, выспрашивал про все «немецкие» разработки, о которых откуда-то знает разведка Балтийского флота. Расспрашивал Леша и про баллистику новых промежуточных немецких патронов для нарисованного «немецкого» автомата Калашникова, и про реактивный ракетный двигатель, который Александр тоже изобразил, и про перспективные немецкие самолеты и даже про танки. Правда, ни самолетов, ни танков Саша не рисовал, но вот дядя Игорь зачем-то сказал от себя, что их новые модификации немцы разрабатывают, и пришлось по ходу беседы выкручиваться.

И, если про патроны и поршневые самолеты Александр знал совсем немного, зато помнил кое-что про вертолеты, а про реактивный двигатель и про ракеты пересказал инженеру большой пласт информации. Про сопла порассказал, что они быстро прогорают и потому изготавливать их нужно из специальных сплавов, да и про стабилизацию и разгонные ступени не забыл. И приврал, конечно, что немцы уже свою крылатую ракету «Фау» готовят и второй вариант сразу же разрабатывают с названием «Фау-2». А еще про сложность систем наведения для ракет ввернул.

Вспомнил и про турбовинтовой, а также про турбореактивный самолетные двигатели. И даже про перспективные разработки немцами корабельных и зенитных ракет соврал, на самом деле рассказав про первые отечественные ракетные комплексы. По системам залпового огня тоже прошелся. Еще и про танки не забыл упомянуть, раз уж дядя Игорь про них вспомнил. Сообщил, что, по данным разведки, готовят, дескать, немцы «Тигры» и «Пантеры» уже сейчас, разрабатывают вовсю их отдельные узлы. И большой колесный БТР делают для своей мотопехоты.

Да еще и целое семейство самоходок немцы выпускать собираются, штурмовые орудия StuG III и StuG IV на базе танков типа III и IV, а также проектируют самоходные истребители танков «Фердинанд», чтобы не только экономить металл и производственное время на изготовлении башен, а и сделать свою артиллерию намного более мобильной. И тут Саше даже врать не пришлось. Последняя информация почему-то очень понравилась инженеру. Он закивал головой и сделал несколько пометок в своем блокноте. Что-то он, вероятно, уже придумал такое интересное про САУ. Во всяком случае, тема самоходных артиллерийских установок, разрабатываемых немцами, очень зацепила его.

Алексей особенно заинтересовался тем, что, в отличие от танка, который вооружается специальной танковой пушкой, подогнанной к конфигурации башни, на самоходку можно поставить обычное артиллерийское орудие. И получится, значит, у немцев полноценная пушка на гусеничном шасси. А почему бы и нам срочно не сделать подобное? Тем более, что ничего сложного в этом, вроде бы, нет. Шасси танковые имеются, пушки тоже есть подходящие. Да еще немного брони и пулемет. Вот и получится грозная боевая машина без особых затрат.

А еще про простой массовый пистолет-пулемет Судаева из штампованных деталей вдруг Александр вспомнил, нарисовал эскиз по памяти и рассказал Алексею, как о еще одной новой немецкой разработке. Да и много чего еще порассказал он инженеру в тот вечер. Например, про радиолокацию и радиосвязь.

Так что нашли они общий язык с инженером Лешей, который Алексею двоюродным дядей приходился. Они хорошо понимали друг друга и даже договорились, что, если разведка добудет еще интересные эскизы, то пусть сразу Саша их Алексею показывает, а уж он найдет им применение. И не собирается он «резину тянуть». Наоборот, прямо завтра же он будет делать противотанковое ружье. Оказывается, уже имелись и у него на заводе наработки по этой теме.

Гранатомет ручной тоже, сказал, что сделать в самое ближайшее время попробует. Со взрывателем, возможно, проблема будет, но разобраться обещал. И очень благодарил, конечно, за интереснейшую секретную информацию. Уверял, разумеется, что никогда никому не проболтается. И что давно уже не знал, где взять свежие технические идеи, а тут такой неожиданный подарок родственники преподнесли.

Засиделись они у дяди Игоря в гостях часа на три. Игорь предлагал коньяк, но Алексей не пил совсем. А Саша поборол желание опрокинуть стопку-другую и тоже отказался. Вышли вместе с Лешей уже далеко после одиннадцати. За это время они съели все хозяйские пирожки и выхлебали по три кружки чая. И теперь тете Нине придется печь для семьи заново. Ведь домработницы у Добрыниных не имелось.

В самом конце разговора поговорили с инженером и про наши советские зенитки, имеющиеся в войсках на данный момент. Сошлись во мнениях, что значительная часть орудий ПВО были безнадежно устаревшими и не имели систем управления зенитным огнем, пулеметные установки винтовочного калибра не обеспечивали необходимую пробиваемость атакующих самолетов, а крупнокалиберных ДШК имелось маловато. Как маловато имелось и неплохих пушек, вроде 37-мм автоматической зенитки 61-К образца 1939 года, сделанной на основе шведской 40-мм Bofors. Эта зенитка могла сбивать вражеские самолеты на высоте до трех километров и на удалении до четырех. Да и по наземным целям сгодилась бы. Может, можно такую спаренную установку на шасси какое-нибудь поставить для мобильности? Да даже если на обыкновенный грузовик? Ведь такая пушка может сопровождать войска и использоваться для стрельбы по тем же танкам. Еще Александр подсказал инженеру, что вместо неудобного 25-мм автомата 72-К с ручным обойменным заряжанием, хорошо бы использовать в качестве зениток 23-мм авиационные пушки конструкции Волкова-Ярцева. Потому что эти пушки имеют ленточное питание и отличную скорострельность. Он знал, что на штурмовиках Ил-2, эти пушки себя прекрасно проявили. Так что нужно подумать, как делать из этих пушек зенитные системы, которые подошли бы и для флота. Ведь, как помнил Александр Евгеньевич, спаренный вариант этих авиапушек использовали в войну на торпедных катерах, а после войны именно под патрон этих пушек сделали зенитные автоматы ЗУ-23 и зенитную самоходку «Шилка». Причем, установки не потеряли актуальность и к началу двадцать первого века. Хорошо бы, если что-то похожее Леша придумал. Потому Александр подвел разговор к тому, что проклятые немцы уже и что-то подобное разрабатывают, только чертежи еще разведчики не добыли. Но наша разведка и их обязательно добудет, конечно, в скором времени. Ну не выкладывать же Леше прямо все сразу? Пусть пока первую порцию технической информации переварит.

После разговора, когда уже попрощались с Игорем, Алексей предложил подвезти Сашу на своей собственной машине, стареньком черном «Форде» модели «Т» выпуска начала двадцатых годов, завезенном в страну еще во времена НЭПа. Но Александр вежливо отказался от поездки на раритете. Он просто помог Леше завести двигатель крутильной ручкой. Машинка оказалась весьма прихотливой и долго почихивала, пока, наконец, завелась. Леша пару раз открывал капот, копался и что-то поправлял в моторе. Потом, когда уже завели, сказал, что виноват недостаточно качественный бензин. И поведал, что его машину ласково зовут «Жестянкой Лиззи», и это первый в мире массовый автомобиль, экземпляров которого выпустили миллионы. Потому что машина относительно дешевая и простая. И именно поэтому стало возможно собирать ее на конвейере, а не делать вручную. Первую такую машину американцы произвели еще в далеком 1908-м году на заводе в Детройте, а потом эту модель собирали во многих странах. Например в той же Германии, во Франции и даже в Австралии.

Леша искренне считал, что его «Model T», хоть и простенькая, но зато очень удобная и неприхотливая машина. Еще он рассказал, что на ней применен четырехцилиндровый движок, объемом 2,9 литра, имеется отдельная головка блока цилиндров и двухступенчатая коробка передач. Инженер свою старенькую машинку очень любил и ездил за рулем самостоятельно, хотя ему, как директору предприятия, полагался автомобиль с шофером. Так что были и тогда уже автолюбители. Но Александр к ним не относился, а потому, посмотрев вслед Алексею, под громкий звук выхлопов выкатившемуся на своей жестянке со двора через арку, от дядиного дома до квартиры своих родителей Саша в этот раз решил пройтись пешком. Тем более, что дождь кончился, небо прояснилось, а ветер утих.

Хотя теплым этот июньский вечер было не назвать, но стояло время белых ночей, и по проспекту гуляли люди. По дороге Саша разглядывал гуляющих горожан. По большей части, навстречу попадались влюбленные парочки, но встречались и просто группы молодых людей, подружек или друзей. После того, как Александр Евгеньевич снова очутился в собственной молодости, у него еще не было случая, чтобы внимательно рассматривать ленинградцев, многие из которых не должны были в той, прежней, истории пережить блокаду.

Между тем, прохладным летним вечером, довольно промозглым после только что закончившегося дождя, вокруг себя Александр наблюдал обыкновенных беспечных прохожих, одетых, в большинстве своем, довольно скромно, но аккуратно. Мужчины в светлых рубашках и серых, или даже черных, костюмах, кто-то и в плащах и многие с головными уборами в виде шляп классической формы, кепок или фуражек.

Женщины в демисезонных плащиках светлых тонов, кто-то в свитерах или в кофтах ручной вязки, надетых поверх платьев в горошек, или блузок в полоску с кружевными воротничками и рукавами-фонариками в сочетании с расклешенными юбками чуть ниже колен. Некоторые гражданки с косынками на головах, кто-то в небольшой шляпке или в беретике, а многие совсем без головных уборов. Последние, скорее, из гражданок помоложе, демонстрирующих собственные прически публике.

Косметики на женских лицах почти не видно. Правда, у некоторых подведены глаза темным карандашом, а губы напомажены. Но это и весь макияж, еще и ногти тут дамы не красят. Высоких каблуков тоже нигде не заметно. Большинство женщин обуты в ботиночки со шнуровкой или в туфли-лодочки на среднем каблучке. И никаких вам «Лабутенов» и восхитительных штанов. И никаких надувных губ и грудей. Все девушки исключительно натуральные.

И курят тут многие, кто хочет и как хочет. Да и с «Жигулевским» пивом в стеклянных бутылках ходят парни совершенно свободно, где хотят. А у пивных ларьков полно пьяненького народа околачивается. Хотя уже время позднее, и сами ларьки закрыты. Но продолжают возле них в сквериках находиться пьющие люди. Наряды милиции прохаживаются вдоль проспекта по двое, смотрят, конечно, за порядком, но замечания пьяным никто не делает, если только человек не дебоширит и не падает посреди улицы. Вот такая «тюрьма народов».

Глядя на беспечных парней, Александру тоже очень сильно захотелось холодного пива. Эх, взять бы сейчас «Жигулевского», да смешать с водкой, чтобы расслабиться и забыться! Да только нельзя. Если он уйдет в запой, то кто же Ленинград от немцев будет спасать? Нет, нельзя сейчас напиваться. «Ну, может быть, хотя бы маленькую?» — звала привычка. И только большим усилием воли Александр подавил в себе позыв организма к алкоголю. И решил, что придет на этот раз домой трезвым.

Чтобы отвлечься от своей зависимости, Саша продолжал внимательно смотреть вокруг и думал о том, что невероятно жалко, что многим ленинградцам суждено погибнуть. Только вот, пока никто из гуляющих граждан ничем не напоминал тех самых несчастных блокадников, гибнущих от голода, холода, бомбежек и обстрелов. Обыкновенные городские жители со своими заботами и радостями. И, возможно, никакой блокады они никогда и не испытают. Вот как наделает Леха гранатометов да самоходок, а, может, еще и ракеты какие забацает. И будет немцам тогда кровавая каша из их собственных кишок!

Минут за двадцать Александр дошел до квартиры, где его ждала вся светящаяся от счастья при его появлении улыбающаяся молодая жена, которая сразу кинулась ему на шею и поцеловала. Она была рада еще и тому, что муж пришел домой совершенно трезвый. А мама уже легла спать. Потому молодые заперлись в своей комнате и предались чувствам, эмоциям и сексу. Только вот долго наслаждаться друг другом им помешал приезд отца из Москвы. Оставив голую Наташку отдыхать под одеялом, Саша оделся и вышел встречать родителя. Ему не терпелось узнать, как прошла командировка.

Вроде бы, отец приехал в хорошем настроении. На кухне за скромным ужином, состоящим из бутербродов с колбасой и чая, отец рассказал Александру, что встретился в Москве не только с наркомом флота и с начальником Генштаба, но и с самим товарищем Сталиным. И что вождь дал добро Жукову на развертывание войск. А также завтра должен быть подписан приказ о начале мобилизации в приграничных округах, но пока ограниченной и секретной, которая на первом этапе будет проводиться по предприятиям, которые способны предоставить войскам транспорт. А еще вождь подписал новую директиву о срочном развертывании войск второго эшелона по линии старой границы с занятием соответствующих укрепрайонов и дал указание начинать эвакуировать ценное оборудование, склады и архивы из приграничной полосы, а остальное готовить к уничтожению на случай оккупации немцами территории. Приграничное население тоже в течение двух недель будет вывозиться. Первыми, конечно, позаботятся об эвакуации семей командного состава и партийных работников. А еще Жуков сказал, что отведет авиацию с тех аэродромов, которые немцы собираются бомбить. А там поставит макеты самолетов из фанеры и устроит засады зенитчиков. Да и летчиков пошлет во встречный воздушный бой.

На вопрос про Балтфлот, отец ответил, что Кузнецов на активные действия разрешения не дал. Зато такое разрешение дал Жуков, который пообещал заставить Кузнецова действовать соответствующей директивой. И скоро у наркома военмора не останется выбора. А Жуков, наоборот, хочет, чтобы флот вел себя очень решительно, топил вражеские минные заградители до того, как те поставят мины, мешал вражеским грузоперевозкам и угрожал портам, высаживал десанты в тылы противника и надежно держался на стратегически важных островах. И Жуков должен прислать на флот директиву Генштаба о взаимодействии флота и сухопутных сил, в рамках которой флот и будет, без оглядки на Кузнецова, переходить к активным действиям. И все это произойдет, как только сведения по дислокации немцев и финнов, поступившие от «Красного септета» перепроверят за ближайшие сутки.

За разговором отец и сын съели бутерброды, выпили по стакану чая и пошли спать. На завтра предстоял напряженный день. Обнимая молодую жену, которая уже спала, сам Александр долго не мог заснуть. Он думал о том, что известная ему история начинает меняться, а шансы на то, что отечественным армии и флоту удасться встретить врага по-другому, растут. Он еще не знал, как это будет, но чувствовал, что прошлое разгромное и позорное для Советского Союза начало войны уже вполне может не повториться.

Просыпались в семье Лебедевых рано. В шесть утра, раньше всех, вставал отец. За ним мама, а потом Наташа. А уже следом за женой, позже всех, просыпался Саша. Он рос единственным ребенком в очень обеспеченной, по советским понятиям, семье и потому получился довольно избалованным молодым человеком. Детство и юность он провел беззаботно. Да и повзрослевшему, все давалось ему в жизни, по-прежнему, довольно легко.

От мамы он унаследовал хорошую память и математические способности, а от отца перенял любовь к морю. Запомнить и выучить учебный материал для него никакого труда никогда не составляло. И, если бы он был в должной мере усидчивым и трудолюбивым, то мог бы далеко пойти в своем развитии и сделать великолепную карьеру. Но, ни к какой карьере он особо не стремился. Жил так, как будто плыл по течению. Обычно, все за него решали родители. Они и решили, что надо бы сыну пойти по стопам отца и поступить в военно-морское училище. Он и поступил. Причем, с большим удовольствием, потому что корабли ему всегда очень нравились. А вот о трудностях морской службы, о дисциплине и субординации он как-то сразу не подумал. Потому приспосабливался с трудом, уже в процессе обучения.

Единственным твердым и самостоятельным решением Александра, когда он смог пойти против воли родителей, пока оказалась только женитьба на Наталье. Во всем остальном он продолжал полагаться на авось. Училище и служба немного дисциплинировали его, но не до конца. И, к тому моменту, когда Александр Евгеньевич начал вторую жизнь, попав снова в свое собственное молодое тело, Саша продолжал свой жизненный путь почти беззаботного молодого лейтенанта, беспечного балагура, выпивохи и бабника.

Александр Евгеньевич знал, что молодой Саша продолжал бы жить так и дальше, пока не подхватила бы его мясорубка войны, да не окунула в кровавую кашу по самые уши, когда вокруг один за другим погибали все родственники, друзья и знакомые, а он сам только чудом избегал смерти. И только тогда, наконец-то, он взялся за ум. Но сейчас все изменилось. Теперь он больше не был просто Сашей, моряком-оболтусом, а сделался в один момент внутри себя Александром Евгеньевичем, мгновенно повзрослев собственным разумом почти до ста лет. Хотя с привычками молодого тела, например, к алкоголю, бороться было не так уж и просто.

На этот раз он проснулся и побежал на кухню ставить чайник самым первым, опередив даже отца. Потому что Александр Евгеньевич прекрасно знал, насколько дорого время человеческой жизни, особенно в эти дни, когда война надвигается неумолимо, и бесповоротно занесена уже над страной страшная коса смерти, которая готова в едином взмахе скосить миллионы человеческих жизней, словно простую траву. И только он один способен, хотя бы попытаться, как-то смягчить удар этой чудовищной смертоносной косы.

Через несколько минут на кухню подошел и отец.

Пока ждали, когда закипит чайник, и подойдут женщины, отец с сыном немного поговорили. Отец сказал:

— Ты вот что, сын, сегодня сам до службы добирайся. А я в Смольный поеду. Мне нужно начать день со встречи в обкоме. Будет совещание у Жданова по вопросам снабжения. Мне вчера мандат дали от Военного совета флота наладить взаимодействие с городскими властями по подготовке к войне. Вот и выскажу там все, что думаю о бездействии этих обкомовских увальней. Столкновение с Германией на носу, а они любой ерундой занимаются, кроме подготовки к этой самой войне. А после обеда намечается у меня встреча с командованием Прибалтийским особым военным округом. С ними тоже взаимодействие наладим.

Саша сказал отцу:

— Сегодня, 6 июня, кстати, в Берлине главнокомандующий Сухопутными войсками Германии генерал-фельдмаршал Вальтер фон Браухич подпишет «Директиву об обращении с политическими комиссарами». Там будет сказано, что в войне против большевиков не нужно считаться ни с какими «правами человека», а расстреливать всех политработников РККА. Гитлер же крестовый поход против большевизма еще в конце марта объявил. И вот теперь в директиве сказано, что комиссаров надо отделять от других пленных и уничтожать.

— Жуков мне обещал, что немцам «Кузькину мать» покажет. И я ему верю. А мы здесь, на Балтике, тоже дадим им прикурить. И мы будем их уничтожать, а не они нас, — проговорил отец.

Сын пропустил самоуверенное бахвальство отца мимо ушей и сказал про другое, про то, что считал действительно важным:

— Отец, ты вот что имей в виду, когда с командованием ПрибОВО говорить будешь. Во-первых, там мятежи намечаются всех этих прибалтийских народностей. Литовцев, латышей и эстонцев надо бы срочно разоружить и куда-нибудь на Дальний Восток или в Казахстан отправить. От них ни то, что толку не будет, но и опасный мятеж поднимут, как только немцы вторгнутся. Комиссаров вот, они как раз первыми расстреливать начнут. Да и базы наши, особенно Лиепаю, не удержать будет. Да и Ригу вряд ли удержим. Потому, пусть семьи комсостава вывезут подальше, да хоть на отдых в Крым отправят. Там пока еще, поначалу, более или менее спокойно будет. Но потом немцы и туда к концу сентября подойдут и Перекоп начнут штурмовать. А до сентября там семьи могут пересидеть. К тому моменту уже видно будет, как война в этот раз пойдет. И вообще, лучше все ценности, какие возможно, эвакуировать. Да и население вывезти, да хоть пешком вывести, пока не поздно. А то немцы на себя всех работать заставят, кто на оккупированной ими территории окажется. Да и набирать дивизии СС из местных начнут.

Во-вторых, надо иметь в виду, что группа армий «Север» слабее двух других немецких ударных групп. Да и ее командующий фельдмаршал Вильгельм Йозеф Франц фон Лееб, не такой уж решительный и в действиях крупных танковых соединений разбирается неважно. Это не Гейнц Гудериан. У Лееба две армии и одна танковая группа. И они будут довольно плохо взаимодействовать с соседями, с группой «Центр», а танки Гепнера будут действовать, как бы, сами по себе. Чтобы избегать лишних рисков, Лееб будет Гепнера придерживать, постоянно одергивать и осаживать. Потому наши войска, несмотря на все усилия группы «Север», даже в тот раз, кое-как смогли отойти, не попав в котлы, как в центре, где был Минский котел, и на юге, где получился котел Киевский. Только вот, командующий ПрибОВО, который с началом войны переименуют в Северо-Западный фронт, генерал Федор Исидорович Кузнецов не воспользовался слабостями Лееба и действовал неудачно. За что потом Кузнецова убрали и Ворошилова вместо него назначили. Так вот, Ворошилов действовал против Лееба еще хуже, чем Кузнецов, совсем неграмотно и нерешительно.

На самом деле, никаких хитростей фон Лееб не предусматривает. На первом этапе наступления ему поможет мятеж прибалтов, а дальше он будет гнать войска тупо по кратчайшему пути на Ленинград. И он не предпримет даже никаких попыток использовать свои танковые силы, чтобы ударить, например, на Ригу и окружить наш Северо-Западный фронт. Да, и, кстати, 23 июня будет большое танковое сражение. Наши 3-й и 12-й мехкорпуса с 1400 танками атакуют немецкий танковый корпус Рейнхардта, где боевых машин будет впятеро меньше. При этом, наши потерпят поражение, потому что плохая координация действий приведет к потере управления. И драться с немцами будут, фактически, отдельные разрозненные танковые группы. Без общего командования, без связи, без поддержки артиллерии и пехоты. Ну, и немцы всех наших танкистов поодиночке перебьют. У них-то с координацией действий все хорошо. Артиллерия и пехота их тоже четко поддерживает. Там три дня битва танков продлится, после чего немцы сокрушат остатки наших танковых мехкорпусов и спокойно двинутся к Двине. Да и мост в Даугавпилсе наши почему-то не взорвут, а пустят на него корпус Манштейна. Немцы быстро продвинутся и за четыре дня пройдут 350 километров. И не только одни танки, а и мотопехота с ними. Вот потому очень важно в этот раз не допустить такое.

И еще одно. 16-я армия Буша будет постоянно отставать от Манштейна. И Буш не сможет организовать взаимодействие с северным флангом группы «Центр». И там, в районе Великих Лук, образуется огромный разрыв в немецких боевых порядках. Этим нужно будет обязательно воспользоваться и ударить в этот разрыв. И обязательно нужно минировать, и вовремя взрывать все мосты на пути немцев. А то они, в прошлый раз, без труда захватывали все важные мосты, хоть через Даугаву, хоть через Двину, хоть через реку Великая. Прошли немцы сходу почти все водные преграды по мостам.

Да, вот еще. В начале июля корпус Манштейна застрянет в болотах в окрестностях Опочки. Немцы неважно знают нашу местность. И этой заминкой Манштейна в болотах надо тоже воспользоваться. А то он дальше на Старую Руссу пойдет. И вот только на совещании с Браухичем 9-го июля Лееб и Гепнер решат, что их четвертая танковая группа пойдет на Ленинград сразу по двум направлениям. Корпус Рейнхарда будет наступать через Псков и нижнюю Лугу, а корпус Манштейна попробует продвигаться через Новгород. Так вот. Эти маршруты разделяются очень топкими болотами, и там появится возможность окружить и уничтожить эти немецкие корпуса поодиночке. К тому же, до того момента они уже понесут существенные потери. И надо будет в этот момент навалиться на них всеми силами, а не сидеть в обороне, как было. Правда, 11-я армия Ватутина наносила встречный удар по танкам Манштейна под Сольцами, но Манштейн удержался, хотя с 14-го по 18-е июля понес немалые потери. Но у Ватутина сил додавить Манштейна не хватило. И у других наших тоже. Потому немецкие армии «Север» выполнили свои наступательные задачи в тот раз. А чтобы в этот было по-другому, надо, хотя бы, мосты все повзрывать, да артиллерийские засады ставить там, где немецкие танки застрянут, перед взорванными мостами и болотами. И желательно в этих болотах убить или взять в плен Манштейна, а то он потом Севастополь возьмет. Когда немцы Ленинград блокируют, командование фашистов Манштейна на Крым бросит.

— Я с отцом Нины сегодня потолкую. И, думаю, он, как начальник штаба ПрибОВО, примет меры. С взаимодействием наших танков с пехотой и артиллерией необходимо разобраться срочно. Да и с авиацией неплохо бы координацию наладить. Постараемся что-то придумать. Не получится у германцев на этот раз такой легкой прогулки, — проговорил Евгений Лебедев, внимательно выслушав сына.

Теперь, после того, что с сыном произошло, он стал относиться к нему, как к равному. Совсем не так, как раньше. Не так, как относится строгий родитель к непослушному ребенку-оболтусу. А, скорее, теперь Лебедев-старший начал относиться к сыну с неким уважением, вызванным, во-первых, тем, что он уже одну жизнь прожил и жил теперь вторую, значит, и мудрости понабрался за свои почти сто прожитых лет. А, во-вторых, само по себе большое уважение вызывало знание Александром последующих событий. И, даже, если война пойдет немного по-другому, эти его знания все равно останутся востребованными, потому что он знает и развитие тенденций не только в науке, но и в политике на всю вторую половину текущего века.

Кроме личных и военных вопросов, Евгению Лебедеву очень хотелось подробнейшим образом расспросить сына о дальнейшем развитии страны и о действиях коммунистов, чтобы понять, что же именно, помимо военных потерь, привело СССР к развалу в 1991 году и попытаться как-нибудь предотвратить тот самый развал. Но этот разговор все откладывался, а Лебедев-старший, разумеется, понимал, что сейчас важнее не развал Советского Союза в далеком пока 1991-м предотвращать, а прямо вот сейчас предотвращать разгром, нанесенный немцами Красной армии на первом этапе страшной войны, которую потом назовут Великой Отечественной. А уже от того, насколько можно будет уменьшить тяжесть немецких ударов, зависит то, сколько погибнет в войне на этот раз лучших советских людей. Евгений Лебедев, как участник и Первой мировой, и Гражданской хорошо знал, что именно лучшие люди, самые храбрые и бескорыстные, всегда оказываются на переднем крае, первыми идут в атаку на неприятеля, поднимая своим примером других, и, потому, первыми погибают. А тыловые крысы, которые прячутся в километрах от линии фронта, потом получают награды за боевые заслуги в то самое время, когда те, кто эти заслуги на самом деле заслужил, уже погибли и лежат в земле.

Между тем, чай вскипел, женщины проснулись и пришли завтракать. На завтрак снова ели бутерброды с «Докторской» колбасой. Эта колбасная марка появилась в 1936-м и с тех пор сделалась любимым лакомством отца. И все остальные члены семьи тоже переняли такую привычку. Даже Наташа, которая раньше предпочитала на завтрак простые каши на воде, теперь, пожив у Лебедевых, с удовольствием уплетала бутерброды с «Докторской» за обе щеки.

Женщины за завтраком молчали. Они уже знали от мужей, что война с немцами не просто приближается и произойдет обязательно, но и будет неимоверно кровавой, с огромными потерями для страны. Хотя знали они уже и то, что все равно, в этой войне Советский Союз победит. Только вот, доживут ли они до победы? Этого пока никто не знал, даже Александр Евгеньевич. В прошлый раз все его родственники погибли. А в этот, может быть, повезет?

Утро 6-го июня опять не порадовало теплом. Дул промозглый северный ветер, а температура не поднималась выше девяти градусов. Хорошо еще, что дождь накануне закончился. Александр долго прождал на остановке трамвай и продрог. С целой толпой рабочих и служащих, спешащих на работу и службу, Александр с большим трудом втиснулся в подошедший трамвай, который долго полз по городским улочкам прежде, чем, наконец-то, доехал до нужной остановки рядом с Гостиным двором. Потом еще пришлось прилично идти до здания Адмиралтейства пешком.

Самый центр города не выглядел таким нарядным, блестящим и разноцветным, как в двадцать первом веке. Но и не производил впечатление запущенного. Прохожие со всех ног спешили на работу. Опаздывать было нельзя. За опоздание могли объявить строгий выговор, а то и возбудить дело о нарушении трудовой дисциплины. Машины ехали не в плотном потоке, пробок никаких нигде не было. Правда, сами машины выглядели, как парад раритетов. Были даже раритетные автобусы и, что удивительно, троллейбусы, которые ходили в городе с 1936-го года. А на перекрестках регулировщики встречались чаще, чем светофоры. Метро пока еще не имелось, его только начали строить перед войной. На Невском, который с 1918-го по 1944-й назывался «Проспектом 25-го Октября», витрины магазинов оформлены были довольно простенько, а вывески над ними не отличались изысканностью. И все равно, это был его, Александра Лебедева, любимый город.

Недалеко от входа в штаб флота возле черной «Эмки» стояли трое в гражданском и кого-то поджидали. Как видно, именно его. Детина в пальто шагнул навстречу Александру, загородил ему путь, вытащил красную книжицу и представился:

— Сержант Государственной Безопасности, оперуполномоченный контрразведки Зубилин. Пройдемте с нами, лейтенант.

Александр не успел даже пикнуть, как его зажали с боков, взяли под локти, затолкали в «Черный воронок» и два мордоворота уселись на заднее сидение по обеим сторонам. Конечно, он много был наслышан о подобном, но вот самому попадать к сотрудникам НКВД еще никогда не приходилось. Кто-то настучал. Не иначе. И тут Саша вспомнил, как начальник радиорубки эсминца делал в своем блокноте какие-то пометки. Теперь он понял, кто же был тот «дятел-стукач». Но легче на душе не становилось. Потому что его явно везли на допрос в «Большой дом» на Литейном проспекте.

Сразу же после встречи с корпусным комиссаром из Ленинграда Женей Лебедевым, генерал Жуков начал действовать. Сначала он очень внимательно рассмотрел привезенные Лебедевым карты и прочитал пояснения к ним. Просмотрев план «Барбаросса» и запомнив основные моменты, к себе в кабинет Георгий Константинович вызвал своего заместителя, начальника Разведывательного управления генерал-лейтенанта Филиппа Ивановича Голикова.

Это был довольно хитрый аппаратчик, хорошо поднаторевший в лавировании между главными фигурами страны. Он занимал свою должность уже почти целый год и за это время более всего преуспел в поддержке мнения товарища Сталина о провокациях, хотя рядовые разведчики постоянно сообщали и о немецких приготовлениях, и о возможных сроках войны, и, даже, о направлении предполагаемых главных ударов на Ленинград, Минск и Киев.

Филипп Голиков регулярно делал доклады, примерно раз в неделю его канцелярия готовила спецсообщения для первых лиц СССР: Сталина, Берии, Молотова, Маленкова, Тимошенко, Ворошилова, Жданова, Жукова и даже для наркома ВМФ Кузнецова. Только вот, в этих сообщениях доклады разведчиков с мест почему-то комментировались словами о возможных провокациях. Просто Голиков старался подгонять получаемую разведывательную информацию к концепции товарища Сталина. Потому на сводках о возможных сроках немецкого вторжения и подготовительных мероприятиях фашистов, Голиковым делались пометки: «информация неподтвержденная» или «не заслуживает доверия». Или даже: «слухи и донесения, в которых сообщается о неизбежности войны Германии против СССР в самое ближайшее время, нужно расценивать как дезинформацию, инспирированную разведкой Британии». Так что, Голиков, с одной стороны, вроде бы важные разведывательные сведения руководству страны предоставлял вовремя, а с другой — он же и нивелировал значение самих этих сведений. Сам же Голиков искренне разделял мнение Сталина о том, что Гитлер не начнет войну с СССР до тех пор, пока не победит Англию. Он же не дурак, этот Гитлер, чтобы на два фронта воевать?

И Георгий Константинович, разумеется, хорошо знал ту линию лизоблюдства и угодничества, которую Голиков гнул, подыгрывая Сталину в вопросе мнимых провокаций и потока, якобы, дезинформации от советских разведчиков. Потому, едва начальник разведки вошел в кабинет, Георгий Константинович встал из-за стола навстречу ему с суровым выражением на лице и, указав на разложенные на огромном столе для совещаний карты, привезенные комиссаром Лебедевым, произнес громогласно:

— Взгляни-ка, Филя, что ты со всей твоей разведкой проворонил! И за что тебе только государственные деньги платят? А проворонил ты все районы сосредоточения и всю дислокацию немцев и финнов. И все планы их ударов по нашей территории и запланированные маршруты движения их войск тоже. Мышей ты не ловишь, Голиков. А вот разведка Краснознаменного Балтийского флота смогла вскрыть немецкий план «Барбаросса» и предоставить исчерпывающую картину. И это уже не подготовка провокаций, а самая настоящая подготовка войны с планом блицкрига по трем стратегическим направлениям танковыми клиньями. И даже товарищ Сталин, увидев этот немецкий план своими глазами, больше про провокации не говорит. Наоборот, дал мне все полномочия принимать меры. И я, уж, их приму, не сомневайся!

Филипп Иванович сначала потупился и смутился, но тут же нашелся. Цепким умом аппаратчика, поднаторевшего в интригах, он мгновенно понял, что раз сам Сталин дал полномочия Жукову, то лучше не перечить, а подыгрывать начальству. Мог бы, конечно, рогом упереться и сказать, что все это тоже большая дезинформация и провокация. Но, какой смысл упираться, раз Сталин уже дал Жукову «добро»? Да и укладывалась немецкая диспозиция на этих картах в имеющиеся сведения от разведчиков. Потому Голиков кивнул и сказал спокойно:

— Так и я о том же, Георгий Константинович! Вот, только сейчас подготовил новую сводку на основании этих материалов. Мне же они тоже сегодня с Балтфлота поступили. И я не бездействую. Картина подготовки немцев к войне с нами лишь только теперь прояснилась окончательно, а я с апреля, между прочим, регулярно пишу в разведывательных сводках о том, что немцы стягивают силы к нашей западной границе. И про их разведывательные полеты над нашей территорией я докладываю постоянно. Я даже сообщал об отдельных дивизиях вермахта очень подробно. Я и численность, и состав некоторых немецких соединений указывал. Но такой полной картины не имелось у меня, конечно же. Потому и думал, что провокации немцы и разведка англичан готовят. А раз разведчики Балтийского флота сумели поработать лучше других и выявить немецкие и финские приготовления к войне со всеми подробностями, так их, значит, этих разведчиков, надо наградить. Ну и меры, соответственно, необходимо срочно принимать против немцев и их друзей.

— Это мне предоставь. А сейчас можешь идти. Только не пиши больше на разведданных эту свою ерунду про провокации, — сказал Жуков.

— Есть, — коротко ответил Голиков и поспешил убраться подальше с глаз начальника.

Едва главный разведчик ушел, Жуков вызвал адъютанта и приказал срочно готовить самолет. Его решение навести порядок в приграничной полосе и перегруппировать силы РККА для отражения немецких ударов, теперь уже известных заранее, было непреклонным. А, если уж Жуков что решал, то к своей цели он был способен идти напролом, подобно тяжелому танку.

И, бывало, конечно, что шел Жуков прямо по тысячам трупов собственных солдат, за что и прозвали его «Мясником». Но это имело место в той истории, где не появилось перед самой войной такого мудрого ветерана Александра Евгеньевича Лебедева, сумевшего не только начать жить вторую жизнь, но и, используя родственные связи, сдвинуть машину предстоящей войны немного в другую сторону.

В этой же истории Жуков собирался идти к своей цели победы над врагом по немецким трупам. Правда, как там оно получится, Георгий Константинович и сам еще в тот момент не знал, но наметки планов противостояния фашистам у него уже имелись. Как только от разведки Балтфлота поступила информация о немецком развертывании, Жуков, получив разрешение от Сталина на свободу действий, отправил директивы на вывод войск по Плану прикрытия из внутренних округов, а также о начале мобилизации, пока с транспортных средств. Приграничным же войскам Жуков приказал перегруппировываться, занимать позиции на путях вероятного движения неприятеля и привести в боевую готовность мехкорпуса.

Пока готовили самолет, Жуков позвонил командующему авиацией, начальнику Главного управления Военно-воздушных сил РККА генерал-лейтенанту Павлу Федоровичу Жигареву, назначенному на должность после печально известного Павла Рычагова, который посмел сказать Сталину, что советские летчики летают на гробах, потому аварийность в ВВС СССР такая высокая. В сущности, правду Рычагов тогда сказал. И знал, что говорил, потому что сам был отличным летчиком, за один вылет мог выполнить до двухсот пятидесяти фигур высшего пилотажа. Советские самолеты перед войной не отличались надежностью. На многих из них даже не имелось навигационного оборудования, а только несколько приборов, показывающих количество горючего, высоту и масло. От чего пилотам приходилось полагаться лишь на собственные зрение и слух. Да и радиостанций у летчиков почти не имелось. От того и качали друг другу крыльями или знаки руками показывали. Все это Жуков, разумеется, знал. Как знал он теперь и то, что немцы сосредоточат к 22 июня против СССР почти пять тысяч боевых самолетов и сразу с началом войны предпримут массированные удары по аэродромам приграничной полосы. В результате, если не принять меры немедленно, будут огромные потери в самолетах. Потому самолеты необходимо передислоцировать в безопасные места, а на тех аэродромах, которые немцы собрались бомбить, организовать макеты и засады ПВО, дополненные воздушными ударными эскадрильями, укомплектованными новыми самолетами и опытными летчиками-истребителями, способными вести с немецкими асами Люфтваффе встречный воздушный бой. Вот об этом Жуков и сказал Жигареву в телефонном разговоре. После чего выехал на аэродром и вылетел в Белоруссию, в Западный особый военный округ.

Именно там должны были разыграться основные события противостояния с немецкой группой армий «Центр». Жуков уже знал, что эта армейская группа немцев имела две танковые группы. И 3-я танковая группа под командованием Германа Гота собиралась к 24 июня выйти в район Вильнюса, а 2-я группа танков под командованием Гейнца Гудериана, наступавшая, согласно немецкому плану, южнее, должна была ударить в район Слонима. Таким образом, немцы собирались рассечь советскую оборону сразу в нескольких местах. И Жуков собирался подготовить контрудары на всех угрожаемых направлениях. А еще вывести войска из Белостокского выступа, который удержать никакой реальной возможности не имелось, да и стратегического смысла долго держаться там не было, зато войска легко могли попасть в котел. Еще необходимо срочно закрепиться вторым эшелоном войск в укрепрайонах по старой границе и усилить эти укрепрайоны вооружением, предназначенным для недостроенной линии УРов новой границы. Да и все неисправные танки, неспособные самостоятельно двигаться, но имеющие возможность стрелять, там же, на старой границе вкопать.

А то танковые группы Гота и Гудериана рванут прямо к Минску. И надо, во-первых, чтобы с тылу не обошли, а во-вторых, подготовить им такую встречу, чтобы дальше никуда уже не прошли. Нужно попробовать отрезать танковые клинья немцев фланговыми ударами, а потом окружить и уничтожить. И еще нужно много чего: провести мобилизацию, перегруппировать артиллерию, заминировать мосты и перекрестки, эвакуировать предприятия, архивы и склады, вывести гражданских людей из прифронтовой полосы, принять меры против диверсантов, наладить взаимодействие родов войск и связь между ними. Все это Жуков намерен был обсудить с генералом Дмитрием Григорьевичем Павловым завтра. С ним они и решат, как противостоять немецкому генерал-фельдмаршалу Федору фон Боку, командующему группой вторжения «Центр». Самой сильной и хорошо подготовленной, имеющей в своем составе, согласно плану «Барбаросса», к 22 июня, полсотни дивизий, почти полтора миллиона солдат и офицеров, тысячу семьсот танков, почти тысячу самолетов и три тысячи пушек. А прямо сейчас начальник Генерального штаба собирался лично проинспектировать войска.

Утром 6-го июня в штаб Краснознаменного Балтийского флота поступила директива из Генерального штаба о развертывании сил флота и подготовке его к активным действиям. В директиве говорилось о необходимости недопущения минных постановок противником. Для чего предписывалось срочно создать отряд подводных лодок-охотников, которые будут постоянно наблюдать за минными заградителями противника, начиная с 15-го июня. А при попытках постановки мин, имелось распоряжение топить вражеские заградители даже в нейтральной воде.

Той же директивой предусматривалось усиление ПВО флота и его береговых объектов, а также создание рейдерской эскадры для уничтожения вражеского грузопотока по Балтике. Предписывалось подготовить десантный дивизион специального назначения, оснащенный соответствующими плавсредствами и артиллерийскими кораблями поддержки для захвата вражеских островов и портов, а также для высадки беспокоящих десантов в тылах противника. Даны были указания и по налаживанию взаимодействия флота с сухопутными войсками в прибрежной полосе и организации службы морских диверсантов-корректировщиков, способных эффективно направлять огонь артиллерии флота по сухопутным целям.

Стратегической задачей флота в предстоящей войне Генеральным штабом определялось недопущение морских перевозок противника по Балтийскому морю, разгром вражеских военно-морских сил и завоевание господства на Балтике. Под документом стояли подписи Жукова, Тимошенко и Сталина.

— А что же наш нарком Кузнецов не подписал? Наверное, он сразу понял, что такой план невыполним! — недоумевал вице-адмирал Владимир Филиппович Трибуц.

Командующий Балтфлотом Трибуц, будучи, как и наркомвоенмор Кузнецов, партийным выдвиженцем, стремительно взлетевшим по карьерной лестнице, в то время, как другие, гораздо более опытные флотские командиры подвергались репрессиям, всегда боялся резких и непродуманных решений. Еще и потому боялся, что его отец служил когда-то при царе околоточным надзирателем в Петербурге. А вдруг это ему припомнят?

Да и как решать флоту такие грандиозные задачи, когда в «Зимнюю войну» линкоры даже не смогли попасть по неподвижным финским береговым батареям, хотя обстреливали их довольно интенсивно, а подводные лодки и эсминцы не сумели прервать финское судоходство в Ботническом заливе? Как и не смогли обнаружить и потопить финские броненосцы береговой обороны «Ильмаринен» и «Вяйнямяйнен». Что и не удивительно, потому как радиолокаторов нет у флота, и все гидроакустическое оборудование устаревшее, а торпеды на подлодках и эсминцах с плохими характеристиками, да и средств ПВО сильно не хватает. И какие могут быть беспокоящие десанты, если у флота нет ни одного специального десантного судна и не налажено взаимодействие морской пехоты с кораблями?

Хотя, на первый взгляд, Балтийский флот на бумаге выглядел достаточно хорошо и грозно. В своем составе он имел два линкора и два крейсера, девятнадцать эсминцев, целых шесть с половиной десятков подводных лодок и много береговых батарей. Имелись еще тральщики, сторожевики, торпедные катера, катера «морские охотники» и семь сотен самолетов. Но, были большие проблемы, в том числе, со связью, например, кораблей с самолетами. Потому что на большинстве самолетов рации или отсутствовали, или же, стояли неисправными. К тому же, авиаразведка действовала крайне неудовлетворительно, раз даже финские броненосцы не смогли засечь в той «Зимней войне», после которой мало что поменялось в лучшую сторону.

— А, может быть, в немилость впал Кузнецов и снять его хотят? — предположил контр-адмирал Юрий Александрович Пантелеев. И добавил:

— Вот провалит наш флот эти боевые задачи, которые Жуков нам прислал, тут-то и будет повод у них там в Москве отстранить Николая Герасимовича.

Начальник штаба Балтийского флота тоже не мог похвастаться рабоче-крестьянским происхождением. Да и потомственным мореходом он не являлся, а родился в семье актеров. И тоже, как и комфлота, не был уверен в стабильности своего положения. Хотя, его отец и считался хорошим яхтсменом, и именно увлечение отца яхтенным спортом послужило тем толчком, который привел Юру Пантелеева во флот. Вот только, во все времена, а особенно при советской власти, актеры считались людьми не слишком благонадежными. Потому в вопросах осторожности принятия решений начштаба всегда поддерживал Трибуца. И оба они очень приветствовали назначение молодого и не слишком опытного Кузнецова наркомом ВМФ, потому что видели в нем родственную душу, такого же не слишком решительного служаку, действующего всегда с оглядкой на то, как бы чего не вышло боком.

На утреннем совещании Военного совета флота командующий и начальник штаба остались только вдвоем в огромном кабинете, увешанном картами Балтики. Потому и беседовали они друг с другом довольно откровенно. А комиссара Евгения Лебедева они побаивались и никогда при нем не решились бы обсуждать директиву высшего начальства. Но, в этот момент Лебедев встречался с руководством Ленинградского обкома и лично со Ждановым.

— Знаешь, что, Юра, пока Лебедева нет, составим-ка мы с тобой докладную записку наркому нашему Кузнецову, что на флоте у нас не имеется сил и средств в достаточном объеме для решения задач, поставленных перед нами Генеральным штабом, ведь, до этого совсем другие задачи ставились перед нашим флотом. И готовились мы к обороне на минных позициях, а никак не к активным действиям, — предложил Трибуц.

— И будем выглядеть трусами и предателями? — не понял Пантелеев.

— Вовсе нет. Мы обоснование напишем, что, для выполнения новых задач, поставленных перед нами в сегодняшней директиве Генштаба, нам понадобится то-то и то-то. А уж, если не поставят нам со складов и предприятий запрашиваемое, то мы же уже не будем в этом виноваты! Вот и спихнем с себя ответственность на руководство снабжения и промышленности, — пояснил командующий.

— Неплохо придумано, Владимир Филиппович, — поддержал начальник штаба.

— Тогда бери бумагу и пиши. Черновик составим, а потом машинистки отпечатают нам, как положено, — повелел Трибуц.

— Может быть, стенографистку позвать? — предложил Пантелеев.

— Никого не надо звать, не нужны нам никакие свидетели. Мы сегодня тут вдвоем, стенографистка Люся заболела, а Лебедев у Жданова, вот и воспользуемся этим. Лучше ты записывай, а я диктовать буду. А, если что не так, то сами же и исправим прежде, чем в канцелярию отнесем, — проговорил командующий. И начал перечислять все, в чем на самом деле нуждался вверенный ему флот:

— Начнем с линкоров. Они у нас оба старые, постройки начала века. Но, других нет. Потому, чтобы хоть как-то противостоять немецким тяжелым кораблям, необходимо оснастить наши линкоры радиолокаторами и новой системой управления огнем. Потому что существующая ПУАЗО «Планшет», установленная в 1932-м, не обеспечивает приемлемую точность, что наглядно продемонстрировано еще в «Зимней войне» неудачными обстрелами финских береговых батарей. Что там еще? Ах да, противоторпедная защита никуда не годится, палубное бронирование слабое, корпус изношен. И ПВО необходимо кардинально усилить. Пусть дают нам на линкоры еще по восемь, а лучше, по десять зенитных автоматов.

Командующий сделал паузу и отпил пару глотков воды из граненного стакана. Затем продолжил:

— Теперь крейсера. У нас тяжелый крейсер имеется, правда, недостроенный. Тот самый «Лютцов», который у немцев в прошлом году купили. Так пусть его достроят в кратчайшие сроки. Так и напиши. Необходимо достроить и передать в состав флота в кратчайшие сроки для усиления тяжелый крейсер.

По легким крейсерам «Киров» и «Максим Горький» тоже не все хорошо, хотя они и не старые. Во-первых, опять же, нужны радиолокаторы. Во-вторых, стреляют тоже неважно. В войне с финнами «Киров» обстреливал вражескую береговую батарею на острове Руссарэ, попал в пристань, в маяк и даже в казарму, но только не в саму батарею. Может, тоже СУО модернизировать? Или просто руки кривые у наводчиков? Ладно. Напиши на крейсера дополнительное ПВО установить. Да, и торпеды плохого качества. Помнишь, Юра, в 1938-м случай был, что во время торпедных стрельб с крейсера «Киров», одна из торпед сделала циркуляцию и угодила в борт самого крейсера? Хорошо еще, что тогда торпеда учебная была. А если боевые начнем пускать, то куда попадем? Во вражеский корабль или в свой собственный? Так что, пусть срочно делают нормальные торпеды.

С эсминцами у нас неоднозначно все. Старые «Новики», которых семь, годятся только для охраны водного района. Медленные они уже, как эсминцы. Рейдеры из них точно не получатся. Может быть, на них зенитное вооружение усилить и сделать что-то вроде маневренных крейсеров ПВО, которые, кстати, смогут и десант поддержать огнем, если надо?

— Неплохая идея, Владимир Филиппович! — согласился с командующим Пантелеев.

Начальник штаба уже устал записывать, а Трибуц все продолжал диктовать:

— Есть у нас и два лидера эсминцев «Минск» и «Ленинград». Неплохие корабли, скорость у них отменная и артиллерия ничего себе. Но, опять же, радиолокации нет, да и ПВО слабовато. Надо усиливать. Да и мореходность не слишком хороша. В августе прошлого года «Минск» в шторм попал между Кронштадтом и Таллином и только недавно с капитального ремонта вышел. «Ленинград» тоже не слишком надежный, после финской кампании уже раз десять ремонтировался. То клепка у него расползается, то котлы текут, то винты не крутятся. Но сойдут оба корабля, наверное, для рейдерства на торговых путях противника. И к этим двум лидерам добавим остальные наши эсминцы проектов 7 и 7-У. Они тоже ничего, если, опять же, ПВО усилим и балласт для лучшей мореходности уложим. А то они из-за узкого носа слишком сильно в шторм в волны зарываются и скорость теряют. Ну, это мы переживем.

Потому пиши, Юра. Утвердить рейдерскую эскадру легких сил в следующем составе: крейсера «Киров» и «Максим Горький», лидеры эсминцев «Минск» и «Ленинград», эскадренные миноносцы «Гордый», «Грозящий», «Гневный», «Сметливый», «Стерегущий», «Сторожевой», «Стойкий», «Сильный», «Сердитый» «Славный», «Суровый», «Смелый». Сюда же, достроить и ввести в строй в кратчайшие сроки эскадренные миноносцы «Скорый» и «Статный». Вот такая у нас будет рейдерская эскадра. Плюсом к ней половину подлодок запиши.

Теперь напиши отряд тяжелых кораблей. Линкоры «Марат» и «Октябрьская революция», тяжелый недостроенный крейсер, который пусть срочно достраивают, и их охранение из всех наших «Новиков», переделанных в крейсера ПВО. Ну и вторая половина подлодок им в помощь. Так вот и пойдем на врага. Пусть только довооружат и дооборудуют все корабли, согласно нашей заявке. Если нужно будет, то этими же силами и десант поддержим. А охрану водного района возложим на сторожевики, тральщики, торпедные катера и «морские охотники». Да, не забудь написать, что судостроительной промышленности необходимо в кратчайшие сроки построить для нашего флота специализированные десантные корабли.

— А если немцы пригонят против нас свои тяжелые силы? — спросил Пантелеев.

— Значит, примем бой. Мы же с тобой не трусы? — утвердился в своем решении Трибуц.

Он был почти полностью уверен, что, получив его запрос на довооружение флота, наверху отменят директиву об активных действиях на Балтике и вернутся к такой привычной, и ставшей уже даже какой-то уютной и комфортной, концепции пассивной обороны на минных позициях. Потому, он мог позволить себе немного порассуждать об активных действиях. Ведь, говорили, что и стены, иногда, имели уши. Так пусть слышат все, какой он храбрый моряк. И командующего прорвало:

— Но, наши разведчики говорят, что ничего подобного пока опасаться не следует. Кригсмарине понесли довольно большие потери от англичан. Линкор «Бисмарк», крейсера «Адмирал граф Шпее», «Блюхер», «Карлсруэ» и «Кенигсберг» потоплены, как отправлены на дно и многие их подлодки. Хотя, у немцев остался один полноценный и новый линкор «Тирпиц» и два линейных крейсера «Шарнхорст» и «Гнейзенау», а также четыре тяжелых и столько же легких крейсеров, а еще два старых броненосца, два десятка эсминцев, и шесть десятков подводных лодок. Но, надо иметь в виду, что это вообще весь их флот. И они не смогут использовать его целиком против нас, потому что есть еще и англичане.

А сейчас у них тут в портах Польши стоят старые броненосцы «Шлезиен» и «Шлезвиг-Гольштейн». Они особой угрозы не представляют. У них на двоих всего восемь одиннадцатидюймовок.

Потому, если мы усилим ПВО и поставим на корабли радары, как у противника, а разведка сообщила, что немцы уже на все свои корабли радиолокацию ставят и даже учатся стрелять по данным радаров, то, думаю, сможем вполне потягаться с немецким флотом, при условии прикрытия наших кораблей авиацией. А еще мы можем попробовать заминировать датские проливы. У немцев-то главная база в Вильгельмсхафене. И как они пройдут на Балтику тогда через мины?

Вот, напиши, Юра, в бумажку эту, что, в рамках активных действий, после довооружения, наш флот намерен провести минные постановки в Датских проливах, чтобы ограничить проход немецких кораблей на Балтику. И тогда мы, действительно, будем иметь все шансы захватить стратегическую инициативу, разгромить порты и базы немцев и финнов на всей Балтике и не допустить никаких морских перевозок противников.

Таким образом, директива Генерального штаба будет нами выполнена. Но только после довооружения. Вот пусть там в Москве и подумают, как нас оснастить получше всем необходимым, ПВО усилить и радары на половину кораблей, хотя бы, установить. А, если не смогут, то и у нас будет повод не рыпаться, а спокойно сидеть за минными позициями, как нас и настраивали все эти годы. Пока же, мы изобразим активные действия, как они там, в Москве, и хотят. И все лишнее имущество из баз в Прибалтике будем вывозить потихоньку. Ну, и учения проводить станем соответствующие, чтобы в документах ни к чему придраться не смогли. А вдруг, действительно, флот дооснастят? Или, например, наркома Кузнецова с должности попрут? Так что настраиваться надо, пока, в любом случае, вражеские минные заградители топить. А дальше посмотрим, куда нас волнами жизни выбросит.

Ты, Юра, разберись потом, какие именно подлодки на охоту следует посылать, а какие надо для прикрытия водного района использовать. Это я тебе поручаю. И с кадрами разберись, кто чем командовать будет. Например, если в рейдерство эскадра легких сил пойдет, то там решительный командующий потребуется и помоложе. А на тяжелые силы можно и кого-то из стариков поставить. Так что сам уже с этим разбирайся. Да, и Лебедеву расскажешь о наших решениях, но без особых уточнений обойдись. Думаю, ты понял меня, Юра?

Пантелеев кивнул и отрапортовал:

— Так точно, все понял, Владимир Филиппович! Разрешите идти выполнять?

— Нет, дай, я сам сначала почитаю, что ты там за бумаженцию состряпал, — сказал недоверчивый Трибуц, взял у начштаба несколько исписанных страниц бумаги и принялся внимательно их изучать.

Тут старинная широкая и высокая дверь просторного кабинета неожиданно распахнулась, и стремительно вошел Евгений Лебедев, и не один, а вместе с начальником разведки флота Игорем Добрыниным. Оба выглядели весьма озабоченными и даже не поздоровались с адмиралами, лишь Игорь слегка кивнул им. Едва подойдя к столу, Лебедев схватил трубку телефона правительственной связи и начал куда-то звонить.

— Что произошло? — испуганно спросил Трибуц у начальника разведки.

— Сына его утром арестовали, — объяснил Игорь.

Конвоир провел Александра через галерею между административным зданием и изолятором временного содержания. Пока открывали решетку, перегораживающую этот длинный коридор, Сашу заставили повернуться лицом к стене. Потом повели дальше, спустились по лестнице и, наконец, впихнули в маленькую камеру. За ним с лязгом захлопнули тяжелую железную дверь.

Свет падал из крохотного окошка под потолком, зарешеченного двойной решеткой. В камере стояла жесткая железная койка, наподобие больничной, и цинковое ведро в углу, которое, похоже, использовалось вместо унитаза. Больше ничего в крошечном помещении не имелось. В воздухе стоял запах хлорки. То, что Сашу поместили в одиночную камеру, наверное, было и к лучшему, потому что Лебедеву совсем не хотелось общаться с другими арестантами. Он даже плохо представлял, о чем бы смог говорить с ними.

Сидя в камере, Лебедев невольно вспоминал все страшные легенды, рассказываемые про этот «Большой дом». В 90-х читал он даже такую байку, что, якобы, когда строили этот дом в 1932-м, то специально для отделки цокольного этажа использовали гранитные надгробные плиты с монастырских могил, для того, чтобы создать соответствующую защитную энергетику. И, вроде бы, из-за этого в блокаду ни один снаряд и ни одна бомба в это здание не попали. Была и другая версия, что на верхних этажах держали пленных немецких офицеров, и потому фашисты, которые знали от своей разведки о таком живом щите, по зданию не стреляли и не бомбили его. А еще Александр читал, что людей здесь расстреливали в глубоких подвалах, а потом размалывали трупы мощными электрическими мясорубками и спускали кровавую кашу прямо в Неву. Слышал он и легенду, что кабинеты следователей были оборудованы специальными пыточными шкафами. Только вот у Сушилина в кабинете никакого шкафа не имелось. А еще Александр вспомнил, что Литейный с 1918-го и до 44-го назывался «Проспект имени Володарского».

Время шло медленно. Иногда Александр слышал шаги конвоиров за дверью и какие-то отдаленные окрики в коридорах. Учитывая репутацию заведения, он все ждал, когда же его придут «прессовать». Наручные часы у него тоже отобрали, потому он не знал, сколько точно прошло времени после допроса, но, по ощущениям, прошло уже часа четыре, наверное. А никто к нему не приходил. И ни еды, ни воды ему не приносили. Он все собирался справить малую нужду в ведро, но терпел до последнего, потому что на ведре не имелось никакой крышки, и моча начала бы вонять.

Сидя в камере, Александр думал о том, что если даже его расстреляют или насмерть замучают, то все равно, не зря он здесь пропадет. План «Барбаросса» во всей красе уже стал известен высшему руководству страны, а значит, какие-то меры принять успеют, и война пойдет по другому сценарию. Александр верил, что теперь советских людей в предстоящей войне с фашистами погибнет меньше. А вот насколько меньше, это уже зависит от того же Жукова и прочих руководителей. Конечно, не успел он еще рассказать очень многое, из того, что хотел бы и мог сообщить о будущем. Не рассказал пока даже о немецком плане «Ост», которым предусматривалось принудительно переселить не только из оккупированных территорий Советского Союза, но и из Польши до 85 процентов всего населения в Сибирь. Не успел поведать про бесчеловечное обращение немцев с военнопленными красноармейцами и о лагерях смерти. Не написал еще подробности про проект «Манхэттен». Да и имена наших специалистов, способных создать ядерное оружие и хорошие ракеты пока не назвал. Но он не сомневался, что и предоставленной на данный момент информацией ему удалось немного столкнуть беспощадное колесо истории в сторону. Да и прожил он уже свой век. Так что Александр, почти что, смирился со своей новой участью «жертвы кровавой гэбни», когда, вдруг, железная дверь камеры открылась, скрипнув толстыми приваренными петлями, и конвоир прокричал:

— Лебедев! С вещами на выход!

Он взял с койки единственную свою вещь, которую не отобрали — летний, белого цвета, хлопчатобумажный форменный китель командира-краснофлотца, и пошел за конвоиром. Сперва он подумал, что его снова ведут на допрос, но, когда опять прошли через галерею в само административное здание, то повернули в другую сторону и, пройдя длинной чередой коридоров и лестниц, вместе с конвоиром оказались в незнакомом и довольно большом кабинете, явно какого-то начальника.

Введя его в кабинет, конвоир мгновенно ушел, а Саша узнал своего дядю Игоря, который тут же обнял его и сказал, улыбаясь:

— А вот и наш арестант нашелся! Благодари, Саша, Николая Степановича, что так быстро тебя отыскал и выпустил.

Только тут Александр заметил еще одного человека и, как он понял, хозяина кабинета, плотного лысеющего брюнета, одетого по форме с одним большим ромбом на петлицах, что соответствовало званию майора государственной безопасности. Лебедев, конечно, сразу поблагодарил майора ГБ, специальное звание которого соответствовало целому комбригу. Тот в ответ улыбнулся, пожал Александру руку и протянул ему большой бумажный сверток, развернув который, Саша нашел свой ремень, фуражку, часы, документы, ключи от квартиры, шнурки и даже кошелек с деньгами. Ничего чекисты не украли. Когда Александр привел себя в порядок, они с дядей, получив от Николая Степановича бумажный пропуск, вышли из зловещего здания и пошли пешком по набережной в сторону адмиралтейства. Дядя, пока ждал освобождения племянника, отпустил водителя вместе с машиной на обед.

По пути Игорь рассказал Саше:

— Утром, когда тебя взяли, и ты на службу не пришел вовремя, я начал опрашивать караул, не видел ли кто-нибудь тебя. И мне сообщили краснофлотцы из патруля, что увезли какого-то лейтенанта на черной машине прямо от входа в штаб флота. Ну, я стал всех обзванивать, конечно, кого знаю из этого «Большого дома». А кто еще, кроме них, людей на черных машинах среди бела дня увозит? Я сразу понял, что они тебя прихватили. Вот только зачем, почему и в какой отдел отправили не знал. Тут-то мне и взялся помочь Николай Степанович, мой двоюродный шурин, то есть, двоюродный брат моей супруги. Он заместитель начальника контрразведки, между-прочим.

А отец твой, когда от Жданова приехал и узнал, что произошло, словно взбеленился и начал по всем большим начальникам сразу звонить, в НКВД звонил, в прокуратуру и, даже, в Москву какому-то начальнику из контрразведки. Кричал, что, мол, наградить тебя надо за принесенные разведывательные сведения особой важности, а не дело на пустом месте шить. Так что, отпустили бы тебя по любому, только вот, пока эти большие начальники запросы бы послали, ты бы в камере еще сутки-другие просидел, и всякое могло бы случиться. А так, родственник мой довольно быстро тебя вызволил. За что ему, конечно, огромное спасибо. Доказательств-то, у следователя, как обычно, нету. Просто молодой, на анонимку реагирует, карьеру сделать желает, понимаешь ли.

— А знаешь, дядя, мутная какая-то история получается с этой анонимкой. Следователь Сушилин предъявлял мне, ни много ни мало, пособничество контрабандистам. И, мол, я их ликвидировал, чтобы не настучали на меня, что я финский и немецкий шпион. Какое-то странное обвинение. Во-первых, это мичман Полежаев их застрелил из пулемета, а не я. Во-вторых, непонятно, откуда следователь вообще про финских контрабандистов узнал? А, тем более, откуда у них сведения, если я никому из экипажа моторки не сказал, что это контрабандисты были, хотя я сам и догадался, потому что, когда трупы пошел осматривать на предмет документов, нашел их тайный склад на барже? — поделился Александр.

Игорь высказал свое мнение:

— Тут одно из двух имеет место. Либо, кто-то из экипажа моторки действительно был связан с этими контрабандистами, а когда контрразведка начала его трясти, он и настучал, чтобы от себя отвести обвинения и стрелки перевести на тебя. Либо, кто-то из экипажа эсминца с ними был связан и настучал на тебя, опять же, чтобы с себя подозрения снять.

— И как же это установить? — спросил Александр.

— Установить можно. Вот скажи, а ты сам кого подозреваешь? — проговорил Игорь.

— Я думаю, что начальник радиорубки настучал, потому что он, во-первых, почему-то не спал, когда я среди ночи вернулся на корабль после рейда на моторке, хотя вахта не его была, а, во-вторых, только он и видел, как я передавал Малевскому «Люгер» и финские деньги. Да и пакеты с документами я Малевскому передал, а не начальнику радиорубки, как тот настаивал. А Сушилин об этом эпизоде спрашивал, значит, точно радист всему причиной, — сказал Лебедев.

— Тогда немного не сходится. Откуда радист мог узнать про перестрелку на барже? — произнес дядя.

— Он мог слышать, когда я Малевскому про перестрелку с неизвестными рассказывал, — пояснил Саша.

— Или же, кто-то из экипажа моторки был его сообщником и рассказал ему про эту перестрелку, — сказал Игорь.

— Нет, точно стукач — это радист, старший лейтенант Ашот Акопович Габарян. Потому что любой на моторке знал, что это именно Полежаев из пулемета стрелял. А еще, я точно вспомнил, что, рассказывая Малевскому про инцидент, забыл тогда сразу упомянуть, что Полежаев финнов убил. Я сказал дословно так: «на полузатопленной барже состоялась перестрелка с тремя неизвестными лицами, все трое ликвидированы», а Габарян поблизости околачивался и мог легко подслушать, — уточнил Лебедев.

— Тогда нужно последить за этим старлеем, чтобы с поличным его взять. Похоже, что он сам и был подельником контрабандистов, раз знал про них, а когда про перестрелку на притопленной барже услышал твой разговор с Малевским, то понял, что застрелили именно их, и на тебя подумал. Может, отомстить хотел, таким образом? Подумаем, как бы нам организовать за этим радистом слежку, — проговорил дядя.

— Так я могу на эсминец вернуться и попробовать вывести этого радиста-стукача на чистую воду, например, каюту его обыскать. Не хочу просто так спускать этому гаду то дерьмо, в которое он меня окунул, — предложил Лебедев.

— А это неплохая мысль! Я тогда организую для «Якова Свердлова» новое разведывательное задание, — одобрил дядя.

Пока разговаривали и шли по набережной, Лебедев оглядывал знакомый пейзаж красивейшей городской панорамы. Сразу бросалось в глаза, что крейсера «Аврора» на привычном месте не было. Его поставят там только в 48-м. А пока «Аврора» являлась учебным кораблем и находилась в Ораниенбауме. Шпиль Петропавловской крепости выглядел тусклым и не блестел. Ограда «Летнего сада» оказалась обшарпанной, с облезшей краской. На самой набережной никакого плотного потока транспорта не наблюдалось.

Они прошли мимо Марсова поля, которое с 1918-го по 44-й называлось площадью «Жертв революции» и вышли на Миллионную, которая в 41-м звалась улицей Халтурина в честь какого-то народовольца. Там, по дороге, перекусили в первой попавшейся «Пирожковой». Впрочем, пирожки в ней оказались довольно вкусными. Потом, подкрепившись и запив пирожки чаем, дошли до Эрмитажа. В 1934 году его выкрасили масляной краской в оранжевый цвет, потому смотрелся дворец весьма странно. Наконец, около четырех, отмахав пешком километра три, Лебедев и его дядя добрались до штаба флота и поднялись в кабинет начальника разведывательного отдела.

В приемной, которая в предыдущие дни пустовала, на этот раз находилось несколько посетителей. На своем месте имелась и секретарша, довольно молодая шатенка, которую раньше Лебедев не видел. Правда, он и служил в разведке всего лишь третий день и никого из новых коллег, кроме дяди, еще и не знал. А их было немало.

Вообще, разведывательный отдел штаба флота, РОШ, представлял собой довольно большую контору, занимающую несколько просторных кабинетов в здании адмиралтейства и обладающую весьма значительной материальной частью. РОШ организовался в более или менее нормальном виде только в 1940-м, по итогам войны с Финляндией. Во время которой предыдущая разведструктура флота показала себя весьма неважно. Разведка действовала в отрыве от боевых задач, ставящихся, как перед флотом в целом, так и перед отдельными соединениями. Разведданные в мирное время никак не систематизировались, не хранились и не анализировались. Потому подготовка операций не могла быть эффективной. Ведь не имелось даже регулярных разведывательных сводок.

Теперь же, когда старую разведывательную структуру преобразовали, у разведотдела Балтфлота имелось целых три отделения. Общее, которое занималось агентурной разведкой и организационными вопросами. Отделение радиоразведки, которое занималось радиоперехватом и пеленгацией. Причем, у этого отдела имелся собственный береговой отряд и пять пунктов радиопеленгации, а также радиоузел особого назначения. И отделение шифровально-дешифровальное вместе со службой переводов и канцелярией. Начальнику РОШ также подчинялась служба авиационной разведки флота, а еще служба наблюдения за перемещениями кораблей, самолетов и соединений потенциальных противников.

Оперативные разведывательные сведения собирались ежедневно по мере обычных перемещений флота. Радисты с кораблей слали шифрограммы об изменениях обстановки и о замеченных кораблях. Потому особых планов оперативной разведки и не имелось, она производилась в рамках дозорной деятельности флота. Для вскрытия перемещений кораблей, самолетов и группировок потенциальных противников, в качестве которых рассматривались Германия и Финляндия, использовалась информация радиоперехватов и средств наблюдения флота, береговых служб и ПВО.

На агентурном направлении особых успехов до сих пор не отмечалось. Если не считать нескольких завербованных финских рыбаков, пары моряков торгового флота Швеции, да одного немецкого яхтсмена, никаких особенных «штирлицев» у флотской разведки, на самом деле, не имелось. Все понимали, что создание полноценной разведывательной агентурной сети возможно лишь за долгие годы. И тут такая невероятная удача! Совершенно неожиданно флотская разведка вышла на антифашистскую организацию «Красный септет» и получила важнейшие стратегические сведения! Но, это не обсуждалось, потому что разные отделения между собой не пересекались.

Не имелось пока и специализированного аналитического центра, как не имелось и должностей аналитиков. Потому, такую функцию выполнял сам начальник разведотдела собственной персоной. Все было засекречено, а поток данных шел лично к начальнику РОШ, а уже от него в Военный совет флота. А важные сведения, добытые разведкой флота, регулярно отправлялись в Москву в виде сводок для наркомата ВМФ и Генштаба. И начальники соответствующих отделений и служб ежедневно докладывали Игорю Добрынину все добытые за сутки сведения. Обычно, делалось это утром, но сегодня начало докладов было назначено как раз на 16:00. Потому в приемной и собрались несколько командиров, незнакомых Александру. И каждый из них держал папку с документами.

— Вот, наш новый молодой сотрудник, Александр Лебедев, — представил его дядя собравшимся.

Все дружно повернули к нему головы и дядя по очереди представил собравшихся:

— Валерий Иванович Савельев, начальник отделения радиослужбы. Василий Михайлович Агдамов, начальник шифровально-дешифровального отделения. Анатолий Евгеньевич Орлов, мой заместитель по общей разведке. Дмитрий Сергеевич Богданов, начальник авиационной разведки. Андрей Григорьевич Петровский, начальник службы наблюдения. Ну, и моя секретарша Любочка.

Жуков был в ярости. Он кричал на адъютантов, стучал по столу кулаком, ругался матом по телефону и бросал трубку с таким остервенением, что сломал уже не один аппарат. Виной плохого настроения генерала были результаты инспекции в Западном особом военном округе. Еще вчера с вечера он начал проверку не только самолично, но и привлек всех инспекторов Генерального штаба, которые быстро разъехались по воинским частям. И теперь, когда с начала проверочных мероприятий прошли почти сутки, и поступили подробные доклады от инспекторов, Жуков во всей красе наблюдал безрадостную картину головотяпства, граничащую с форменным идиотизмом, и халатного, невероятно пренебрежительного отношения на местах к обязанностям.

Ну, как можно отправить половину всей техники в ремонт одновременно из всех частей? И, как только можно было додуматься расположить стратегически важные армейские склады так близко к границе? И почему горючее и смазочные материалы отправлены подальше от танков? И почему изъяты не только фураж и почти весь боезапас, но и оружие? Например, с самолетов снято вооружение с формулировкой «Во избежание провокаций».

Как такое вообще возможно? Ну, бывают, конечно, дураки в войсках, а, тем более, среди снабженцев, но, чтобы столько и сразу? Очень, уж, все это напоминало то самое, пресловутое, вредительство. Ох, как не любил Жуков произносить это слово! Оно просто пропахло НКВД, Берией и репрессиями. Только, на этот раз, похоже, что без них не обойтись. Пусть разбираются, кто виноват. Это же надо, какой учинили в округе бардак! Да еще в приграничной полосе! Да еще перед началом войны! Ведь разгром этого очень важного в стратегическом отношении округа может повлиять на устойчивость всей обороны СССР на западном направлении! Так почему бы немцам, раз уж они решили начать войну, не стараться изо всех сил вербовать этих самых вредителей и предателей на направлении собственного главного удара?

И Жуков не сомневался, что немцы, наверняка, заслали шпионов с целью организовать саботаж. Потому, наверное, даже не особо хитрили они в своем плане молниеносной войны с названием «Барбаросса». Из информации от разведки Балтийского флота, Жуков уже знал, что немцы совершенно бесхитростно планировали очень быстро создать в районе Белостокского выступа для РККА большой котел, а основные силы группы «Центр» двинуть на Минск, чтобы, вслед за Белостокским, создать второй огромный котел, Минский. Удивительная по своей наглости самоуверенность. Значит, немцы считают, что удастся запланированное им довольно легко, раз уже 28-го июня они планируют Минск взять. Конечно, рассчитывают они на предательство литовцев, раз 3-ю танковую группу через Вильнюс посылают в обход наших сил с тыла. Да еще и планируют быстро разгромить под Гродно наш 6-й механизированный корпус, в котором танков побольше, чем в немецких танковых группах. Что за наглость такая? Тут явно какое-то предательство. Сам Павлов продался немцам, или кто-то в его окружении, это не так уже и важно. Потому что необходимо срочно поменять все руководство округа. А там уже с ними пусть отдельно разбираются, хоть Берия, хоть Мехлис, или оба сразу.

И с прибалтами пусть немедленно разбираться начинают. А то немцы очень, как видно, надеются на разрыв в советских силах, созданный предательством литовцев. 3-ю танковую группу Германа Гота туда направляют, на Вильнюс, понимаешь ли. Разбежались. Так мы литовцам это предательство и позволим! А наши 8-ю и 11-ю армии, которые немцы сходу хотят разгромить, мы усилим. Жуков уже отправил приказ о немедленном разоружении и расформировании 29-го территориального корпуса РККА и его передислокации на Дальний Восток. Потому что этот корпус представлял собой ни что иное, как бывшую армию Литовской республики.

Понимая, что он один сразу во всех ключевых местах находиться не может, Жуков выехал на инспекцию не один. В ней, с согласия товарища Сталина, он задействовал и других военачальников, из тех, кому Жуков доверял. Но картина везде была выявлена сходная. Войска совершенно не выглядели готовыми к предстоящей войне. А немцы всюду рассчитывали на предательство. Что группа армий «Север», которая планировала очень легко проскочить всю Прибалтику, явно рассчитывая на предательство ее народов по отношению к СССР, что группа «Юг».

В немецкую группу армий «Юг» на 22 июня должны были входить полтора миллиона солдат и офицеров, почти тысяча двести танков и почти тысяча восемьсот самолетов. По численности она, вроде бы, почти не уступала группе армий «Центр», но качественный ее состав сильно отличался. Если костяк группы центр составляли элитные немецкие части, то «Юг» комплектовался не самыми лучшими немецкими частями, да еще и румынскими армиями, которые сильно уступали немцам, как в боевой подготовке, так и в вооружении. Но, несмотря на это, на юге немцы тоже рассчитывали на огромные успехи. Группа армий «Юг» собиралась разгромить части Киевского особого военного округа в приграничных боях, занять Галицию, прорвать советскую оборону по линии Рава-Русская — Ковель, и провести наступление на Киев. А потом, заняв столицу Украины, немецкие армии должны были развернуться на юго-восток, чтобы отсечь силы РККА на Правобережной Украине и уничтожить их.

На начальном этапе немцы собирались в Западной Украине разгромить в танковом сражении, в районе Дубно-Луцк-Броды, целых шесть советских механизированных корпусов. Как такое может быть, что в крупнейшей танковой битве немцы, в треугольнике между городами Дубно, Луцк и Броды, рассчитывают перемолоть в течение недели три с половиной тысячи наших машин? Как такое возможно? Нужно срочно перетрясти все эти шесть корпусов. Раз немцы рассчитывают их довольно легко победить и пойти дальше по трупам советских танкистов, то тому, разумеется, должны иметься причины. А с 7 июля немцы планируют перебросить на юг танковую группу с центрального направления. В наших мехкорпусах заговор или предательство? Или виной все тот же беспредельный бардак? Вот, что нужно выяснить немедленно! И вообще, какой умник прикажет пойти нашим танкам, танкистов которых не учили навыкам встречного танкового боя, в лобовую атаку на немецкие танки? Ведь, военные теоретики перед войной считали, что танки не должны воевать против друг друга, а являются инструментами прорыва. Но, немцы уверены, что такой приказ нашим танкистам дадут. Однозначно, шпионы проникли в руководство и Киевского ОВО. И где же наша противотанковая артиллерия? Почему она почти не учитывается немцами в их планах? Или же они точно знают, что наши снаряды к противотанковым пушкам бракованные? Вот это саботаж! Да, прямо сейчас нужно срочно принимать самые жесткие меры для устранения всего этого армейского бардака, в целом, а вести тщательные расследования и выискивать каждого шпиона-саботажника времени уже просто нет. Мирных дней и так осталось очень мало. Потому надо приказать расстрелять самых нерадивых, а остальные побоятся действовать какое-то время, даже, если немцам продались. И, чтобы выиграть это самое время на развертывание и мобилизацию, действовать придется от обороны с организацией хорошо подготовленных контрударов.

Да, о концепции яростных атак и войне на чужой территории, которая провозглашена политическим руководством СССР, придется пока что забыть. Но Жуков не даром считался мастером контрударов, за что в начале двадцать первого века его, вместе с прозвищем «Сталинский мясник», окрестили еще и «Кризисным менеджером Красной армии».

Сейчас, когда руководству СССР удалось не просто заполучить немецкий план вторжения, а и полную информацию о том, как, какими путями и силами оно пойдет на первом этапе предстоящей войны, немцы безвозвратно утратили свой главный козырь, на который они так уповали, внезапность. Теперь командование РККА могло принять меры. Не слишком обширные, но довольно действенные. Жуков прикинул, что, если укрепиться в обороне, имеющихся в приграничных округах сил, вместе с резервами развертывающегося второго эшелона, должно было хватить для первого этапа противостояния.

Основываясь на том, что потери наступающих будут больше, чем обороняющихся, Жуков понимал, что, как минимум, миллионом красноармейцев придется пожертвовать в любом случае. Он всегда считал, что главное предназначение командира любого ранга, от ротного до маршала состоит в том, чтобы уметь заставить бойцов выполнять боевые задания, даже если это сулит им гибель. Да, Жуков не боялся посылать людей на смерть. Но, он считал, что нужно не просто тупо погнать людей на вражеские пулеметы, а так, чтобы боевая задача, пусть не на этом, а на другом участке фронта, но была бы выполнена. И он не жалел людей во имя достижения тех тактических и стратегических целей, которые сам ставил перед войсками.

На войне просто ничего не бывает, а приказ должен выполняться. И в этом плане Жуков, конечно, людей не берег. Но, если не посылать людей в бой, на вражеские танки и пулеметы, чтобы отвлечь силы врага на одном участке, зато победить на другом, то не будет и победы. А, если никто не захочет рисковать жизнью, и все сдадутся, то победить не удастся никакими усилиями. Вон, у французов была возможность готовиться к войне с немцами несколько месяцев, но немцы разделались с ними довольно быстро. Потому что французский солдат дрожит за собственную жизнь, а советский жизнью жертвует ради того, чтобы могли жить другие. Потому что советский солдат воспитан на пионерском принципе: «сам погибай, а товарищей выручай»! В этом и разница. И именно на мужество и самопожертвование советских солдат Жуков всегда рассчитывал. И он знал, что любой успешный в военных делах командир в какой-то степени тоже, как и он, был мясником. Потому что без жертв войны не бывает.

Но, как начальник Генерального штаба, он не только умел посылать в бой армии, но и умел считать. И он четко видел, что с ходу немецкую армию вторжения победить и обратить в бегство не удастся. Да и без больших потерь не обойтись, особенно, учитывая то состояние вооруженных сил в приграничных округах, которое выявила вот эта инспекция. Значит, борьба предстоит долгая и кровавая. Потому, чтобы уменьшить потери в предстоящей войне на первом ее этапе, придется переходить к обороне. И Жуков был полон решимости отстоять свою точку зрения перед товарищем Сталиным.

В первые часы немецкого вторжения необходимо оказать все возможное сопротивление силами прикрытия границы. А до вторжения склады успеть бы раздать в войска, остальное эвакуировать, а что не смогут, то взорвать. Мирных людей из приграничной полосы вывести. Транспорта нет? Так пешком пусть идут жители вглубь страны. Лето сейчас, а не зима. Не отморозят ноги. А то, если выход людей не организовать, немцы захватят себе бесплатную рабочую силу.

Все приграничные войска довооружить. Из Белостокского выступа отвести все боеспособные части, а оставить только прикрытие. Части прикрытия немного замедлят немцев, но они, конечно, все равно прорвут оборону и быстро погонят вперед свои танковые клинья. Это очевидно, и тут особо им не помешать. Гот и Гудериан рванутся на своих танках по дорогам на Минск и на Вильнюс. Так заминировать все на их пути, и устроить нашими танками засады в лесах с обеих сторон дорог. А, когда немецкие танкисты оторвутся от снабжения, то можно пройтись и по их тылам. На что же еще пригодится кавалерия? Для этого заранее ее в лесах и поставим.

Но главное, это успеть насытить армиями и укомплектовать вооружением старую границу, чтобы устроить там немцам на мощной линии укрепрайонов второй Верден с авиационным прикрытием и хорошим ПВО. А, пока они остановятся напротив этого препятствия под огнем нашей артиллерии и бомбами наших летчиков, подтянем дивизии из глубин своей большой страны, проведем всеобщую мобилизацию, скопим силы и сами возьмем немцев в клещи и котлы. А ждать нельзя, необходимо немедленно действовать, организовывать стратегическую оборонительную операцию, в которой надо суметь объединить всю приграничную военную силу Советского Союза, находящуюся на западном рубеже от Балтики до Черного моря. И потому, чтобы согласовать неотложные меры и получить все официальные полномочия, Жуков, обдумав свой оборонительный план начального этапа войны с немцами еще раз, позвонил товарищу Сталину.

Иосиф Виссарионович тоже не сидел без дела в Москве. Заполучив немецкий план «Барбаросса», он, почему-то, почувствовал огромное облегчение. Большая гора ответственности свалилась с него. То чувство неизвестности и постоянное нервное напряжение последних месяцев в бесконечном ожидании провокаций, наконец, его отпустили. Теперь же, осознав, что войны уже не миновать, и даже оттянуть ее невозможно, «отец народов» смог успокоиться, собраться внутренне и начать действовать. Первым делом, он приказал немедленно эвакуировать все, что можно и всех, кого возможно из предполагаемой зоны военных действий, из полосы шириной три сотни километров вдоль всей западной границы СССР. Причем, двигаться только ночами и в обстановке секретности. А еще Сталин приказал всех сколько-нибудь неблагонадежных жителей Прибалтики грузить в товарные вагоны и отправлять на юг Сибири и в Казахстан, с тем, чтобы оборудовать там эвакуационные пункты, в которых должны были вскоре начать размещаться беженцы и заводы, вывозимые по причине войны. А благонадежных прибалтов следовало мобилизовать и отправить с семьями на Дальний Восток. Сталин подписал секретный приказ, который назывался: «Не оставлять врагу ничего». По этому приказу все имущество, которое не удастся эвакуировать, подлежало уничтожению, а все люди, добровольно остающиеся на оккупированной территории, подлежали репрессиям за сотрудничество с врагом.

Пока Жуков находился с инспекцией в западных округах, Сталин вместе с Тимошенко, Молотовым, Буденным, Ворошиловым и наркомом флота Кузнецовым разрабатывал план по недопущению участия в войне Финляндии. План назвали «Северный Песец», по этому плану предполагалось, сразу же после начала войны с немцами, занять столицу Финляндии советским войсками и взять под контроль все ее стратегически важные населенные пункты. Причем, Хельсинки предполагалось штурмовать двумя сходящимися ударами. Первый должен был наноситься от границы по суше армейской ударной группой, а второй, наносимый одновременно, наносился с моря подготовленным десантом.

И именно подготовить морской десант на Хельсинки Краснознаменному Балтийскому флоту вменялось первоочередной задачей. Для высадки предполагалось сначала массированными ударами бомбардировочной авиации и обстрелом с линкоров подавить береговую оборону финской столицы, а затем высадить десант с кораблей. Благо, теперь от разведки Балтфлота совершенно точно стали известны координаты всех финских береговых батарей, казарм, военных предприятий, стратегических складов и даже то, где стоят их оба броненосца береговой обороны.

В качестве десантной эскадры предполагалось использовать старые эсминцы, переоборудованные в универсальные крейсера ПВО. Их решено было быстро переоснастить, демонтировать старые пушки и торпедные аппараты, а вместо этого вооружения установить множество зенитных автоматов и полуавтоматов. С тем, чтобы эти корабли могли обеспечивать, во-первых, хорошую защиту от вражеских самолетов, а во-вторых, значительную плотность огня по берегу. К тому же, предполагалось быстро переоснастить пару десятков самоходных барж под нужды десанта. Нарком Кузнецов пытался что-то возражать, но товарищ Сталин неумолимо гнул свою линию про необходимость десанта и его неотвратимость для финнов. И наркому ВМФ пришлось согласиться.

И тут раздался звонок от Жукова.

Пока дядя Игорь заслушивал доклады от начальников отделений РОШ, секретарша Любочка показывала Александру его новое рабочее место. Хоть и числился он оперативным сотрудником разведки, но сидеть должен был в архиве РОШ, который только начал создаваться, так что никакого архивариуса пока не имелось. Бумаги приносила и относила секретарша. Теперь, по задумке дяди, в свободное от оперативных заданий время, Лебедев должен был перебирать папки с бумагами. Но, не просто тупо их перекладывать, а систематизировать и составлять картотеки и каталоги.

Такое решение дядя принял, исходя из того, что Александр уже работал в архиве ВМФ целым начальником и, значит, имел большой опыт в организации архивного дела. И, правда, Саша необходимый опыт архивной работы имел, да еще какой! Только вот, было это в его прошлой жизни, в самом конце двадцатого и в самом начале двадцать первого веков. Но, ничего, действительно, дело знакомое, потому что не так уж много изменилось в архивном деле, если не считать оцифровку документов и создание электронных баз. Так что, справится он с новой работой, конечно же.

Под архив отвели большую комнату, площадью не менее тридцати квадратных метров, расположенную за поворотом коридора, в тупичке. В ней имелись два высоких окна с зарешеченными окнами, выходящих во внутренний дворик, и много книжных стеллажей, большая часть из которых пока пустовала. Еще имелся письменный стол средних размеров, примостившийся поближе к входной двери, оборудованный настольной лампой, черным телефоном и всеми необходимыми письменными принадлежностями. Возле стола стояли два неказистых стула. Обстановку дополняли две громоздкие деревянные картотеки у стены и небольшой сейф.

Любочка выдала Лебедеву ключи от двери и от сейфа, печать с надписью «Архив РОШ», личный латунный штемпель, которым следовало пломбировать дверь, уходя, и, даже, кусок шпагата и комок коричневого пластилина для изготовления пломбы. Еще она сообщила, что служебная инструкция для Александра находится в сейфе.

Люба была в самом соку. Заметил Лебедев и тот факт, что, крутясь вокруг него, Любочка вовсю строила глазки. Было очевидно, что он понравился девушке, и она не упустила бы случая познакомиться с ним поближе. От нее пахло духами «Красная Москва». Груди девушки торчали призывно, а аппетитная задница так и вертелась из стороны в сторону при каждом шаге под облегающим летним платьем в горошек. Да и круглое лицо с серыми глазами, курносым носиком и пухлыми губками имело вид вполне соблазнительный. И, если бы он оставался прежним беспечным моряком, то обязательно потискал дядину секретаршу в укромном уголке. Но теперь, старик Александр Евгеньевич, поселившийся внутри него, не давал волю шаловливым ручкам. Наоборот, специально постукивал по столу правой рукой, демонстрируя золотое колечко «женатика». Люба, разумеется, заметила этот жест, поджала губки и убежала к себе, оставив Сашу наедине со своими новыми обязанностями. Проскользнув мимо Лебедева очень близко, девушка обдала его волной женского тепла, и Саша не смог удержаться, чтобы не посмотреть вслед на красивую фигуру и стройные ноги. Впрочем, его Наташка ни в чем Любе не уступала, да и помоложе была.

Оставшись один, Лебедев прикрыл дверь и сел за письменный стол. Посмотрел вокруг, на унылую обстановку архива и загрустил. Ему так хотелось быть на переднем крае, топить вражеские корабли, стоять на мостике эсминца и вдыхать морской воздух, а не бумажную пыль. Впрочем, надо посмотреть, что там за инструкция оставлена в сейфе дядей.

Лебедев повернул ключ и открыл толстую железную дверцу. Сейф оказался не совсем пустым. В нем, поверх конверта, опечатанного сургучом, лежала кобура с пистолетом «ТТ» и запасной обоймой. Он поднял оружие и вскрыл конверт. Там дядиным почерком было написано совсем немного. «Пиши, что должен. Ночью предстоит продолжение операции «Морской лис». И табельный пистолет возьми». Александра внезапно осенило, почему дядя выделил для него это сонное и спокойное место архивариуса. Тут, в тишине и вдали от посторонних глаз, Александр мог продолжать записывать важные сведения из будущего. Чем он тут же и занялся. Причем, продолжая начатую шпионскую игру, теперь писал он сразу на немецком, стилизуя написанное под донесение немецкой разведки, Абвера, в Генеральный штаб.

Первым делом нужно было обозначить необходимых специалистов атомного и ракетного проектов. Управление Абвера, якобы, в аналитической записке сообщало Генштабу вермахта, какие специалисты могут быть задействованы американцами, англичанами и русскими в подобных разработках «супероружия». Естественно, Александр перечислил всех, кого помнил, включая тех ученых и инженеров, которые подверглись репрессиям и находились сейчас под следствием или в лагерях ГУЛАГа. Еще он указал, что, по прогнозам «аналитиков Абвера», первыми к созданию ядерного оружия способны приблизиться именно американцы. Также, в записке перечислялось все необходимые для создания такого оружия компоненты, разработки которых, будто бы, уже ведутся в Америке.

Хотя сам проект «Манхэттен» стартовал только в августе 1942-го, но Александр знал, что до него работы и исследования велись американцами в, так называемом, «Урановом комитете» с октября 1939-го года. А началось все с того, что Нильс Бор на конференции по теоретической физике, проходившей в Вашингтоне в январе того же года, заявил об открытии деления ядер урана. После этого многие выдающиеся физики начали проверять метод Бора в своих лабораториях. Убедившись, что метод работает, американское правительство выделило средства и создало соответствующий комитет. Вот про этот «Урановый комитет», якобы, немецкая разведка сведения и раскопала.

В «аналитической записке» говорилось, что американцы уже финансируют несколько направлений по разработке атомного оружия. Они пытаются найти качественные месторождения урановой руды, причем, поиск ведется в таких местах, где им не смогут помешать другие державы, например, в Южной Африке. Американцы работают над созданием реакторов для управляемых реакций деления ядер и пытаются синтезировать изотопы. Также разрабатываются промышленные технологии получения обогащенного урана-235 и оружейного плутония. Ведется и работа над конструкцией атомных бомб.

Ко всему этому описанию Александр добавил схемы работы ядерного реактора, простейшего, Ф-1, который реально заработает уже в 46-м году в Москве, газовых центрифуг и их каскадов для обогащения урана, и, разумеется, самих атомных бомб, довольно примитивных, самых первых, вроде РДС-1, таких, которые смогли сделать в 49-м году и начале 1950-х. Саша подробно изобразил конструкцию фокусировки взрыва, детонационную систему, указал необходимый размер критической массы урана и плутония. А также, якобы предполагаемую немецким аналитиком на основании сведений, будто бы добытых немецкой разведкой из американского «Уранового комитета», последовательность операций при сборке и при приведении бомбы в боевую готовность.

Александр Евгеньевич когда-то, когда командовал ракетным крейсером в конце своей морской карьеры, интересовался не только ракетной, но и атомной темой, много читал по вопросу создания ядерного оружия и даже запомнил кое-какие формулы, и их сейчас тоже написал. Вот, пусть Курчатову покажут это все, тогда работы над созданием советской бомбы, наверняка, пойдут быстрее. Не надо будет догонять американцев, а можно попытаться опередить их.

Александр Евгеньевич знал, что работы по созданию атомного оружия в Советском Союзе могли бы идти значительно быстрее сами по себе, без всяких сведений от попаданца, если бы в 1940-м году вовремя обратили внимание на работы ученых Харьковского физико-технического института. Тогда Фридрих Ланге, Владимир Шпинель и Виктор Маслов сделали целый ряд открытий и описали комплекс работ, необходимый для создания бомбы. И даже подали заявку на изобретение «уранового боеприпаса». Но их заявка поступила к директору Радиевого института, академику Виталию Хлопину, который оценил ее как фантастическую и оторванную от реальности, после чего проект «завернули». Конечно, сейчас Александр перечислил и ученых из Харькова, как очень важных специалистов для атомного проекта СССР, «по мнению аналитика Абвера».

По поводу ракетного проекта, Александр тоже постарался вспомнить и воспроизвести на бумаге полезные сведения. Он указал, что «по мнению немецких аналитиков Абвера» самыми перспективными разработками ракет в СССР занимались московские конструкторы из ГИРД (Группы изучения реактивного движения) под руководством Сергея Королева. Немцы, как будто бы, знали о том, что экспериментальная ракета ГИРД-09 достигла высоты в четыре сотни метров. «Немецкий аналитик» писал, что, к счастью для немцев, в 38-м году работы по ракетам на жидком топливе в СССР прекратились из-за ареста Королева. Александр Евгеньевич хорошо знал, что в действительности Королев смог продолжить исследования только в 45-м. И сейчас такое допустить нельзя. Пусть немедленно освобождают. Александр решил, что потом отдельно на эту тему еще и с отцом поговорит. Ведь, и не только Королева, а и многих других талантливых людей надо срочно выпустить и привлечь к разработкам оружия. Он составил большой список всех, кого «немецкая разведка» считала перспективными и опасными для немцев специалистами ракетного проекта СССР. Сюда же и Якова Таубина отнес, хотя он над гранатометами работал.

Еще по ракетному проекту привел кое-какие схемы и описания, якобы, секретных ракет, разрабатывающихся американцами, а на самом деле, первых удачных послевоенных отечественных. У американцев-то, как раз, с разработкой ракет все как-то не складывалось, пока фон Брауна к себе не заполучили. Был у них, конечно, довольно талантливый ракетный конструктор Роберт Годдард, который первым запустил жидкотопливную ракету еще в 1926-м году. Вот только его ракеты летали плохо, потому что двигатели, разработанные им, не выдавали необходимой тяги, а камеры сгорания прогорали слишком быстро. Зато Годдард разработал знаменитую противотанковую «Базуку». Он же первым предложил гироскоп в системе наведения ракеты. А его самым большим успехом явился запуск ракеты L-13 в 1937-м, которая достигла высоты почти три километра. Правда, к началу войны, он переключился на изготовление реактивных ускорителей для самолетов. Так что, пусть в руководстве СССР думают, что американцы уже и удачные ракеты разрабатывают. Это и простимулирует собственные ракетные разработки.

А то, на самом деле, пока не узнали, что немцы сделали «Фау-2», и она успешно полетела, так не почесались, а Королев всю войну в ГУЛАГе проторчал и здоровье потерял. Также, впрочем, и с атомной бомбой, пока успехи американцев не увидели, сами не начинали подобный проект. Фантастикой считали, понимаешь ли! Ох, не зря существует поговорка, о том, что «нет пророков в своем Отечестве». А вот на иностранцев равняться — так это у нас любят завсегда.

Кстати, надо и о немецких разработках написать, ну, и не только о немецких, разумеется, а о советских, просто более поздних. Но, это пойдет уже другим «документом». Тут уже аналитика будет, не перехваченная от Абвера, а собственная, от «Красного септета», агенты которого добыли, значит, перспективные сверхсекретные немецкие разработки и имеют большое желание передать их товарищам-коммунистам в СССР ради обороны от мирового фашизма.

И Александр, спрятав в сейф бумагу «от Абвера», начал писать донесение агентов «Красного септета» о перспективном немецком вооружении. В этом, втором, «документе», он еще раз описал все те образцы оружия, якобы разрабатываемого немцами, схемы которых они с дядей уже показывали Леше, директору завода номер семь. Там и про ракеты «Фау», кстати, было. Так что пояснительные схемы ко второму «документу» рисовать почти не пришлось, потому что многие уже лежали в сейфе у дяди. Александр только добавил описание и схему противокорабельной крылатой ракеты «Комета-снаряд» КС-1, выдав ее за еще один разрабатываемый вариант «Фау». На самом деле, «Комету» начнут разрабатывать в конце 40-х, а примут на вооружение в начале 50-х. Еще Саша не удержался и нарисовал самолет Миг-15, который, выполнил первый полет в 1949-м году, описав его, как разрабатываемый немцами перспективный реактивный истребитель. Еще, в плане авиации, упомянул про «разрабатываемую немцами» систему дозаправки самолетов в воздухе, в сущности, не слишком сложную, которую можно было бы внедрить для дальней авиации довольно быстро.

Составил он и третий «документ» про немецкий план «Ост». И про то, как собираются немцы расстреливать комиссаров и бесчеловечно обращаться с военнопленными красноармейцами. Здесь же про «лагеря смерти» и про геноцид еврейского населения упомянул. И приписал вывод «аналитика» о том, что лучше бы, пока есть немного времени перед войной, Советскому Союзу присоединиться к Женевской конвенции 1929 года «Об обращении с военнопленными». Еще написал про готовящиеся мятежи не только литовцев, но и остальных прибалтов. Не забыл и про эстонскую диверсионную группу «Эрна».

Еще одну бумагу, уже четвертую, написал про радиосвязь и радиолокацию. Изложил все, что помнил про ранние радары и рации.

Пятая бумага была посвящена положению на Дальнем Востоке. В ней сообщалось, что Япония придерживается «Пакта о нейтралитете» от 13 апреля 41-го года, не собирается нападать на Советский Союз, а готовится к нападению на Соединенные Штаты. И предполагают начать японцы с внезапной атаки на Перл-Харбор в начале декабря. Пока же, только план разработали и готовятся потихоньку. А это означало, что руководство СССР может смело перебрасывать весьма немалые силы, выставленные против возможного вторжения самураев, на запад. Теперь только необходимо пустить эту важную информацию на самый верх. Впрочем, для того и нужна вся эта шпионская игра. Разумеется, найдет РОШ новые закладки от «Красного септета» в самое ближайшее время. Тем более, что операция «Морской лис» будет продолжена уже этой ночью.

Александр едва закончил пятую бумагу, как в коридоре послышались шаги, и в архивное помещение вошел дядя Игорь. Выглядел он немного уставшим, но пребывал в хорошем настроении. Сразу поинтересовался:

— Ну, племяш, какие сведения добыл?

— Вот, пять бумаг от немцев.

И Александр подал дяде пачку листов, которые только что исписал. Дядя отодвинул племянника, сел за стол и начал внимательно читать, даже включив настольную лампу, хотя из окна света, пока что, падало достаточно.

— Это тоже крайне важные сведения. Особенно про атомный и ракетный проекты, и даже про Японию. Ты вот что. Сейчас дуй на свой эсминец. Он опять в Кронштадте стоит. Не волнуйся, никуда без тебя не уйдет. Вышла директива штаба флота о переоборудовании всех наших стареньких «Новиков» в крейсера ПВО. А еще и другая директива, о создании на каждом корабле группы диверсантов-корректировщиков. И подготовка этих групп возложена на нас, на флотскую разведку. Потому, вот тебе официальное предписание. Будешь теперь ответственным за создание подразделений корабельных диверсантов, пока на «Новиках». Сегодня же и начнешь практическую тренировку. Вот конверт для Малевского. А этот для тебя. Откроете, когда Гогланд пройдете. В этот раз подальше немного закладка будет. В конвертах указаны координаты. Малевский эсминцем снова прикрывать тебя будет, финских пограничников отвлекать. А ты со своими диверсантами на моторке сходишь, как в прошлый раз.

Александр взял предписание с печатью и два конверта, запечатанные сургучом и спросил:

— А закладка что, уже там будет?

— Я организую. Пока эсминец выйдет из Кронштадта, да пока дойдет до места, пусть даже, на тридцати узлах, я смотаюсь на катере, который сорок пять узлов делает, к одному финскому рыбаку-одиночке. Это мой настоящий агент, не выдуманный. Его зовут Матти, и живет он на маленьком безлюдном островке архипелага Пеллинки. Там оставлю пакет. А Матти тебе отдаст, когда пароль скажешь «Ильмаринен». Запомнить очень легко, так один из двух финских броненосцев называется, — сказал Игорь.

— Запомнил уже. А, если рыбак посмотрит, что в пакете? — поинтересовался Лебедев.

— Не волнуйся. Там будут не эти бумаги, что ты написал, а, опять же, те копии артиллерийских немецких формуляров, что и в прошлый раз. Так что, если и посмотрит, не велика беда. Бери пистолет и вперед.

— А пистолет зачем? — спросил Лебедев.

— Так ведь там твой стукач-радист на эсминце. Ты же сам за ним проследить собирался, — напомнил дядя.

— Ну да, прослежу, ясное дел, не оставлю так его стукачество, — кивнул Александр.

— Вот тебе пистолет и может понадобиться. Потому что, всего можно ожидать от этого старлея. Навел я о нем справки, так вот, он из большой семьи. А один из его братьев бакалейным складом заведует. Так что, действительно, какая-то связь с контрабандистами у радиста, возможно, имеется.

Получив все необходимые инструкции и привесив на пояс кобуру с пистолетом, Александр вышел из здания штаба, спустился по широким ступеням к Неве и направился к одному из пришвартованных служебных разъездных катеров. Шкипер катера с номером 112, предупрежденный ординарцем Игоря, уже ждал Сашу. И тут же, при его появлении, запустил движок. Июньская погода, по-прежнему, теплом не баловала. Катер бежал по воде, преодолевая небольшое волнение. Лебедев устал после напряженного дня, первая половина которого прошла в застенках НКВД. Он думал о том, что сегодня даже не сможет вернуться домой. Хотя, конечно, родители волноваться не будут, ведь Игорь предупредит их. А Наташа, все равно, сегодня должна дежурить в своей больнице.

Только вот, с отцом Александр хотел поговорить еще о многом, о репрессиях, о невинно осужденных и арестованных очень талантливых людях, которые могли бы принести огромную пользу стране, а пострадали ни за что. Как тот же Яков Григорьевич Таубин, который разработал автоматический гранатомет с магазинным питанием. Только вот маршалу Григорию Ивановичу Кулику, заместителю наркома обороны, этот гранатомет не понравился, потому что Кулик считал гранатометы совсем неперспективным оружием. И в мае 1941-го Таубина арестовали по абсурдному обвинению, придравшись к тому, что он не устранил все недостатки своих конструкций в установленные сроки. А ведь он еще 23-х миллиметровую авиационную пушку разрабатывал и крупнокалиберный пулемет. И в НКВД собирались беднягу расстрелять к концу октября. И расстреляют, если мер не принять.

А история с арестом гениального конструктора ракет Сергея Павловича Королева и его коллег из Реактивного научно-исследовательского института Клейменова, Лангемака и Глушко, против которых сфабриковали дело о создании троцкистской организации? А авиаконструкторы Николай Поликарпов, Владимир Петляков и, даже, Андрей Туполев, которых обвиняли во вредительстве и сажали под разными предлогами? А Николай Иванович Вавилов и другие выдающиеся ученые? Многих уже и не вернуть. Зачем, например, расстреляли Валериана Ивановича Баженова, который руководил кафедрой радиотехники Московского авиационного института и являлся основоположником отечественной радионавигации и радиопеленгации, а также сделал много изобретений в области радиодела? И чего теперь удивляться отсутствию радиомаяков и локаторов?

А сколько разных позорных тюремных «шарашек», куда собирали невинно осужденных талантливых специалистов, ученых и инженеров было создано в системе наказаний? Что это, беспредел НКВД? А куда смотрели коммунисты и комиссары? А потом еще удивляются, что Советский Союз развалился. С такими «перегибами», допущенными коммунистами, скорее, непонятно, почему он не развалился раньше. Впрочем, держалась Страна Советов как раз на энтузиазме простых людей. А вот, когда этот народный энтузиазм иссяк, то СССР и не стало. И никто из многочисленной армии советских коммунистов не встал на его защиту, наоборот, массово побросали свои партийные билеты. Потому что понимали, что сами же и провалили дело Ленина. Как сами же, своим бессовестным поведением жадных и лицемерных карьеристов дискредитировали идею всеобщего равенства и братства. Возможно, конечно, что лучшие, самые преданные делу Ленина коммунисты, действительно, погибли на войне. Но, так ли это? Ведь весь этот бардак с репрессиями начался задолго до войны.

Потому, тяжелый разговор с отцом можно пока и отложить. Хотя, всех гениальных людей необходимо выпускать и реабилитировать просто немедленно. Только вот, что может сделать корпусной комиссар, пусть и обладающий связями в верхах? Ведь, Александр Евгеньевич хорошо помнил, что на многих документах о репрессиях стояли подписи не только членов Политбюро, Берии, Молотова, Кагановича и Ворошилова, но и самого Сталина. А в 44-м лично Сталин отказал тому же Королеву в реабилитации, хоть и выпустил его из тюрьмы, поняв, что без него за немцами в создании ракет не угнаться. Официальную реабилитацию гениальный конструктор получил только в апреле 57-го, когда его баллистические ракеты уже вовсю готовились покорять космос.

Со всеми этими грустными мыслями Лебедев добрался на катере до Кронштадта. «Яков Свердлов» ждал его на прежнем месте, пришвартованный к пирсу завода. Хотя, прошло совсем немного времени, но что-то в силуэте эсминца уже изменилось. С него демонтировали два торпедных аппарата из трех, оставив пустое место, по-видимому, под зенитное вооружение. Также были сняты два из четырех орудий главного калибра, а оставлены только самые ближние к оконечностям пушки, по одной на носу и на корме.

Еще бросалось в глаза, что Морской завод Главвоенпорта Балтийского моря перешел на трехсменную работу. И, если совсем недавно бурная деятельность к вечеру замирала, то сейчас вокруг эсминца сновали рабочие и крутили своими стрелами на пирсе большие рельсовые краны. «Яков Свердлов» значился первым в утвержденном списке на переоборудование в крейсера ПВО.

Малевский поприветствовал лейтенанта довольно любезно. Командир эсминца даже изобразил на своем угрюмом лице какое-то подобие улыбки, когда читал предписание о создании диверсионной группы. Работы по демонтажу должны были завершиться в течение ближайшего часа. А вот монтировать пока что, было нечего. Потому что зенитное вооружение, которое собирались на эсминец устанавливать, со склада вооружения на завод еще не поступило. Бардак, как всегда, имел место. В двадцать первом веке такое называлось обтекаемо «нестыковками». А здесь, случись война уже завтра, эсминец бы встретил ее без половины вооружения. Как объясняли инженеры завода Малевскому, они демонтировали вооружение заранее для того, чтобы потом не терять времени при монтаже.

Лебедеву снова было позволено занять диван в кают-компании, где он и расположился. На этот раз эсминец выходил не на учебные стрельбы, а, именно, ради отработки разведывательно-диверсионных действий группы корректировки огня. Малевский сообщил, что во время стоянки на корабль для этой цели доставили переносную радиостанцию РБ. И теперь задача Лебедева состояла в том, чтобы эту радиостанцию не только освоить, но и научить ею пользоваться диверсантов-корректировщиков. Естественно, радиостанция находилась в радиорубке. А вахта была как раз того самого старлея Габаряна, который, предположительно, настучал на Лебедева в НКВД. Прямых доказательств, что это именно он автор кляузы, все же, пока не имелось.

Теоретически, послать анонимку мог и любой из экипажа моторки, специально, по каким-то неизвестным мотивам, подставив Лебедева. Только вот, зачем кому-то из них такое могло понадобиться? А за Габаряном просматривался какой-то мотив, хотя, пока, тоже смутно и, лишь, предположительно. Кроме того, что он сделал какую-то пометку в блокноте на комсомольском собрании и не спал в ту ночь, когда Лебедев вернулся на мотроке с первого разведывательного задания, больше пока ничего старлею не предъявить. Так что, надо, конечно, более тщательно разобраться в этой истории. А то, дяде пообещал вывести Габаряна на чистую воду, а сам, поразмыслив еще раз на эту тему, вовсе уже и не был уверен, что автор анонимки именно начальник радиорубки. «Вот и посмотрим на его поведение», — решил Александр и направился через шкафут туда, где за последней трубой эсминца, ближайшей к корме, примостилась радиорубка.

Дверь в нее была задраена изнутри и пришлось громко стучать. Наконец, в проеме показался недовольный старлей. Лебедеву в первый момент показалось, что, увидев его, Габарян очень удивился, зло зыркнул своими черными глазами и что-то пробурчал себе под нос ругательное на армянском, но, быстро справился с собой и, поздоровавшись, пригласил в радиорубку для вручения рации под расписку. На рабочем столе радиста, среди радиодеталей и радиомонтажных инструментов, Саша увидел пачку сигарет «Казбек», а в уголке на полке приметил пустую бутылку из-под водки «Московская особая». Впрочем, мало ли подобной водки и сигарет повсюду?

Габарян с усилием извлек из-под стола довольно большой металлический ящик, выкрашенный в цвет «хаки». Потом еще один. Затем положил сверху толстый кабель питания с массивными круглыми разъемами, телефонную трубку со штекером, радиоключ, большой деревянный пенал с запасными лампами и необходимыми инструментами связиста и длинную, почти двухметровую, антенну с проволочной звездочкой на конце. А сверху накрыл все это объемистым формуляром, в котором описывалось, как таким богатством пользоваться.

— Вот твоя рация. Весь комплект. Расписывайся в журнале и забирай. А то, у меня тут места много занимает, — сказал Габарян.

Да, это был совсем не мобильный телефон. Блок приемопередатчика весил больше десяти килограммов, а ящик с аккумуляторами — еще в полтора раза больше. И вот с этим громоздким радиооборудованием предстояло отправляться на берег в боевой обстановке, да еще и корректировать стрельбу под вражеским огнем. Незавидная задачка. Но надо постараться научиться общению с данным прибором связи, потому что другого никто не даст. Отечественных получше и нету пока, да и эти рации тоже в дефиците. Тут еще повезло, что дали с алюминиевым корпусом, а не со стальным. Та еще тяжелее.

Весь увешанный частями рации, с антенной, зажатой под мышкой, Лебедев направился обратно в кают-компанию. И там поставил свою тяжелую ношу возле дивана. Потом прилег на него и начал изучать формуляр. Диапазон частот рации значился от полутора до шести мегагерц, то есть, рация коротковолновая. Выходная мощность передатчика в половину ватта разочаровывала. Режима работы предусматривалось два — с помощью ключа и телефона. Работать с ключом надо довольно долго учиться, чтобы быстро отстукивать морзянку и понимать ее на звук, еще и сквозь помехи. Так что, остается использовать телефонный режим. С такой мощностью передатчик достанет километров на пять, в лучшем случае. Хотя, в технических характеристиках и написали дальность связи вдвое больше, но там же имелась приписка, что для усиления сигнала надо расставлять огромную, семиметровую антенну-диполь на растяжках. В комплекте с принадлежностями даже выдавались специальные колышки и молоток, чтобы их вбивать в грунт. Только какой диверсант будет это делать? Да такой диполь демаскирует сразу же. Значит, попробуем работать на штыревой антенне. Еще и через каждые полчаса работы рацию рекомендовалось выключать, чтобы остыли лампы. Единственное, что радовало в характеристиках, так это запас питания, якобы, на целых двадцать шесть часов работы. А вот никакого зарядного устройства предусмотрено не было. Когда батарея «сядет», ее нужно будет сдать на узел связи, где обязаны выдать замену. Не слишком удобно, как и почти все в этой рации.

После предварительного ознакомления с аппаратурой связи, предстояло собрать самих диверсантов и познакомить с новинкой уже непосредственно их. Да еще всех обучить основам радиодела. Потому что каждый диверсант должен уметь пользоваться рацией. А потом опробовать, надо бы, этот странный аппарат в работе. Диверсантами, конечно же, были зачислены все те же: старшина Павел Березин, мичман Вадим Полежаев и матрос-моторист Дмитрий Степанов. Тем более, что ночью они все свободны от несения вахты. А сейчас как раз вахту несут. Значит, надо пойти их проведать. Александр нашел каждого из них на своем месте. Березина и Степанова в машинной команде, для чего пришлось спускаться в машинное отделение и снять предварительно китель, чтобы не испачкать его машинным маслом. Впрочем, кителем он накрыл рацию от любопытных взглядов случайных посетителей кают-компании. Время приема пищи уже прошло, но свободные от вахты моряки в кают-компанию все равно постоянно заходили.

Все удивлялись, увидев на поясе у Лебедева кобуру с пистолетом. И он уже устал разъяснять, что теперь назначен начальником диверсантов, и ему положено все время иметь оружие при себе. Сами же кандидаты в диверсанты восприняли известие о своем новом назначении по-разному. Березин даже обрадовался, потому что назначение в диверсанты могло положительно отразиться на его карьерном росте. Степанов, наоборот, совсем не обрадовался лишней нагрузке, но и не отказался. А Полежаев, который нес вахту, заведуя носовым погребом боеприпасов, ухмыльнулся и сказал только одно слово: «Постреляем». Еще Саша переговорил со всеми про историю с анонимкой. Оказалось, что их никто не то, что не арестовывал, а даже и не допрашивал. Странная получалась история. Выходило, что копали целенаправленно под него. Почему не опросили свидетелей? Может быть, следователь Сушилин просто не успел добраться до них, пока дело не закрыли?

Между тем, Малевский закончил общение с заводчанами, подписал акт демонтажа орудий и торпедных аппаратов, приказал запустить машины и дал команду отчаливать. Швартовая команда заняла места по расписанию, трап подняли, отдали концы. И корабль медленно начал отходить от пирса. Эсминец отправлялся в поход. На этот раз на полсотни километров дальше, чем в прошлый.

Александр Евгеньевич никогда не был никаким диверсантом. Но представление об этой службе имел достаточно неплохое. Только, конечно же, слишком общее и поверхностное, почерпнутое, не столько из собственных наблюдений за время службы на флоте, сколько, опять же, из прочитанных документов. Но, одно дело — читать бумаги в кабинете, и, совсем другое, — самому организовывать подобную службу с нуля. На первом этапе он ставил перед начинающими диверсантами задачу достаточно простую: овладеть собственной рацией и научиться с ее помощью налаживать взаимодействие корректировочной группы с артиллеристами корабля. Причем, все это нужно было отработать сначала на «Якове Свердлове», а потом собрать и оснастить подобные группы на других кораблях. И им, конечно, необходимо было помещение, где можно не только проводить инструктажи, но и держать диверсионное снаряжение.

Пока что, такую проблему удалось решить довольно легко. Мичман Полежаев, как начальник оружейки эсминца, выделил в ней угол под имущество диверсантов. И туда сразу перетащили радиостанцию для изучения. Собственно, с устройством рации разобрались довольно быстро. Осталось только согласовать с радистом пробный сеанс связи. Его время и несущую частоту, на которую нужно было настроиться. Рация РБ имела две шкалы, что позволяло настраивать частоты для передачи и приема отдельно. И, конечно, они должны быть заранее согласованы. Вот и пришлось Александру снова идти к радисту.

До конца вахты Габаряна оставалось еще около часа. Дверь радиорубки опять была заблокирована изнутри. Александр тихонько постучал, но ответа не последовало. Не желая снова стучать громче, припомнив, с каким злым лицом выскочил старлей на громкий стук в прошлый раз, Саша решил обойти рубку вокруг и привлечь внимание радиста, постучав в иллюминатор. Ашот Габарян сидел за своей рацией в наушниках и записывал какую-то радиограмму.

Саша не стал его сразу звать, а, убедившись, что старлей поглощен своим занятием, решил понаблюдать немного за радистом. Закончив прием, тот, почему-то, не записал полученную информацию в журнал радиосообщений, а достал из ящика своего стола какую-то книжку стихов на немецком языке и стал сличать записанные цифры со строфами. Это же шифровка! А, раз Габарян принимает шифровки на немецком, значит, он немецкий шпион! Осознав такой, вроде бы, невероятный, но совершенно очевидный факт, Александр решил немедленно действовать. Только вот как, если дверь в радиорубку задраена изнутри?

Поднялся резкий холодный ветер. Гудя машинами и пуская клубы дыма из труб, эсминец шел против волн, разрезая их форштевнем, отчего по бортам высоко взлетали пенные брызги. На этот раз по плану похода предполагалось сначала доставить разведывательную группу в заданный район акватории, потом найти и подобать разведчиков, а после этого отработать слаженность действий артиллеристов корабля с группой диверсантов-корректировщиков, засланной на берег.

Притаившись рядом с надстройкой, и заглядывая в иллюминатор радиорубки, Александр не заметил, что со стороны мостика вдоль противоположного борта торопился вестовой матрос Ваня Савельев, который нес радиограмму от командира корабля. Срочно нужно было передать сообщение на остров Гогланд, чтобы оповестить береговую службу о предстоящих ночных стрельбах эсминца по полигону.

И, в этот момент, вестовой как раз принес радиограмму и постучал в закрытую дверь радиорубки. Сквозь мутноватое стекло иллюминатора, наполовину прикрытое изнутри шторкой, Саша увидел, как Ашот Габарян тут же заложил принятой щифровкой нужную страницу своей немецкой книги. И быстро сунул ее в ящик стола. В последний момент Лебедев прочитал на обложке маленького томика название на немецком: «Иоганн Вольфганг фон Гете. Фауст». Не теряя времени, Александр оббежал радиорубку и, улучив момент, когда радист открывал дверь посланцу капитана, ворвавшись внутрь, оттолкнул вестового и накинулся на Габаряна, пытаясь заломить ему правую руку за спину. При этом он прокричал вестовому:

— Срочно беги к Малевскому за подмогой! Пусть тревогу объявит! Я шпиона поймал!

Матрос Савельев сначала опешил, но тут же оправился и побежал выполнять приказ лейтенанта. А Габарян вырвался и ударил Александра свободной рукой по шее. Удар не получился слишком сильным, но и этого хватило, чтобы Саша на мгновение потерял ориентацию и выпустил старлея. Тот воспользовался этим и провел серию боксерских ударов. Александр парировал большую часть, закрывшись локтями. Но, один из них, в висок, пропустил. В глазах у него все поплыло и он, в нокауте, стал сползать по переборке на пол. Габарян же расстегнул его кобуру и выхватил из нее «ТТ». Потом перепрыгнул через лейтенанта и попытался вытащить из ящика стола немецкую книгу с шифрограммой. Но, Саша уже очухался и, поймав Габаряна за ногу, попытался уронить его на пол. Да, не тут-то было. Ашот извернулся, передернул затвор, дослав патрон в ствол и, нацелив пистолет в грудь Александру, зло проговорил:

— Малевскому скажешь, чтобы катер спускали, мол, сдать меня на берег ты должен срочно. А я буду тебя на мушке держать, если только дернешься, то сразу убью. Потом, на катере, если мои указания выполнишь и доставишь, куда скажу, то, может быть, я тебя и пощажу. Жаль, что мой шурин Сушилин выпустил тебя. Ведь это ты, засранец, моего родного брата Сурена застрелил на той барже.

И тут Александр вспомнил, что чернявый вертлявый контрабандист, действительно, весьма походил на Ашота. То-то Саша все не мог припомнить, кого же из знакомых этот человек, а теперь покойник, застреленный Полежаевым, напоминал внешностью. Сейчас, после неосторожной фразы радиста, все сразу встало на свои места. И понятно, почему Сушилин действовал, с подачи Ашота, целенаправленно против Лебедева. Потому что мотив самый простой: кровная месть. И, если бы не родственные связи самого Лебедева, то у Габаряна с Сушилиным вполне могло бы получиться сгноить его в лагерях ГУЛАГа.

Тем временем, Габарян схватил с вешалки свой китель и повесил на правую руку, прикрыв оружие от посторонних глаз. Продолжая держать Лебедева под прицелом, левой рукой он начал доставать из ящика шифровальную книгу. Но не знал Ашот, что Александра пистолетом напугать не удастся. Пожил он уже свой век, да и этот мир немного изменил, успев изложить много важных сведений из будущего. Потому Александр, который уже отошел от нокаута, рывком вскочил и со всей силы ударил Ашота по руке с пистолетом. Грохнул выстрел, но пуля прошла мимо и, пробив тонкую переборку, вылетела наружу, откуда уже слышались голоса и топот бегущих моряков. Сразу же после выстрела завыла сирена авральной тревоги. И, одновременно с этим, в дверях показалась боцманская команда во главе с главстаршиной Мочиловым. Лебедев навалился на Ашота и крепко, двумя руками, держал его правую руку подальше от себя, прижав ее к переборке. Но Габарян упорно не выпускал оружие и левой уже нащупал пустую бутылку из-под «Московской особой», собираясь огреть Сашу по затылку. Но, в этот момент, боцман Мочилов с двумя здоровенными матросами из палубной команды ворвался в радиорубку. Через мгновение старший лейтенант был скручен и связан собственным ремнем. А пистолет вернулся в кобуру к Лебедеву.

Александр ругал себя, что допустил такую досадную промашку, дал себя обезоружить, вместо того, чтобы самому пригрозить оружием Габаряну. А еще командир диверсантов! Хорошо еще, что обошлось без трагических последствий, если не считать дырку в переборке и синяков, которые непременно возникнут на месте ушибов. Но, в целом, Саша был доволен, что удалось не просто вывести Габаряна на чистую воду, как обещал дяде Игорю, а и поймать радиста с поличным, как немецкого шпиона. И доказательства имелись железные. В книге Гете на том самом листочке, который пытался припрятать начальник радиорубки между страниц, под рядами записанных цифр шифрограммы, был написан его рукой и расшифрованный текст: «Собранные сведения передать Шварцу на том же месте в обычное время». То, что предатель успел расшифровать полученную шифровку до появления Вани Савельева, было к лучшему. Теперь не отвертится. Потому что коротенькое сообщение содержало огромный смысл. Получалось не только, что Габарян завербован немецкой разведкой, но и систематически собирает и передает какому-то агенту по кличке Шварц важные сведения. Значит, задержание старлея поможет выявить целую шпионскую сеть. А это еще одно полезное мероприятие накануне войны.

Другое дело, что из Ашота получился не слишком осторожный шпион. Иллюминатор он закрыл шторкой лишь наполовину, использовал немецкую книгу для расшифровки, которая сама по себе могла привлечь внимание и выдать его. Да, еще и сам же Габарян вывел на самого себя Александра, настучав на него своему шурину-следователю из-за необдуманного желания немедленно отомстить за убитого брата. Да и эта, последняя, угроза пистолетом неумная, на что Ашот рассчитывал? Неужели, посчитал Лебедева настолько трусливым? Глупо все это, конечно. Да и удача, явно, была на стороне Александра. В любом случае, шпион обезврежен, уведен под конвоем и заперт под охраной в одной из корабельных кладовок. А в радиорубку, по распоряжению Малевского, прибыл старпом Синицын для проведения обыска.

Вместе с боцманом Мочиловым они перевернули в радиорубке все вверх дном. После обыска различные инструменты, паяльники, катушки с проводами, резисторы, конденсаторы и прочие радиодетали покрывали пол помещения толстым слоем, к великому ужасу двух помощников арестованного главного радиста, которые были срочно вызваны на место. Только вот ничего интересного найти не удалось. Зато в каюте Габаряна обнаружились не только два ящика водки «Московская особая» и пять блоков папирос «Казбек», но и портфель с документами, в котором оказались не только схемы передвижения кораблей Балтийского флота и переписанные от руки копии нескольких последних директив штаба флота, но и немецкий фотоаппарат «Лейка-2» с отснятыми пленками, доказательства шпионажа совершенно неопровержимые. Да и связь с контрабандистами подтвердилась. Что там говорил Игорь? Один из братьев заведует бакалейным складом? Тогда понятно, откуда шел товар. Александр тут же изложил в рапорте основные моменты, и соответствующую шифрограмму о задержании шпиона сразу передали в штаб.

На всю эту возню вокруг персоны Габаряна потратили почти все то время, пока эсминец шел к Гогланду. И только, когда миновали уже сам остров и начали подходить к району проведения очередного этапа операции «Морской лис», Лебедев и Малевский вскрыли пакеты с указаниями координат района, где должен был курсировать эсминец и места, где производилась передача «закладки». Когда корабль вышел в заданный квадрат, Александр провел короткий инструктаж, а Полежаев раздал то же самое оружие, что и в прошлый раз. Только от «Нагана» Лебедев отказался, потому что у него теперь был «ТТ». Моторку заправили, проверили и спустили на воду.

Ветер продолжал гнать волну, но, пока, к счастью, небольшую. И моторная лодка кое-как продвигалась в неверном свете «белой» ночи. Пограничники, вроде бы, не заметили их. По карте и компасу через полчаса добрались до нужного островка архипелага Пеллинки. Он представлял собой кусочек суши пару сотен метров в поперечнике, густо поросший лесом. С воды хорошо просматривалась маленькая пристань и домик рыбака с развешенными рядом сетями. Над домиком из печной трубы тянулся по ветру легкий дымок. Лодка ткнулась в песок рядом с пристанью. И, оставив своих диверсантов, вооруженных пулеметом и двумя винтовками, охранять суденышко, Александр пошел к домику.

Он постучал в дверь, сколоченную из широких необструганных досок. Но никто не открыл. А изнутри не доносилось ни звука. И Саша попробовал дверь толкнуть. Она почему-то оказалась незапертой и, скрипнув несмазанными петлями, распахнулась. Осторожно, постучав еще раз у притолоки, он вошел в полумрак небольшого помещения. У стены возле печки стояла железная кровать. А на ней лежал хозяин. Это был Матти, как его описал Игорь, рыжий, краснолицый и с бородой. Вот только он был мертв.

Кто-то застрелил беднягу, причем, совсем недавно, раз в печке еще не погас огонь. Рыбак лежал на спине, раскинув руки, а в его груди зияла окровавленная дыра. Вокруг была кровь, а рядом на полу валялась винтовка. Вряд ли он застрелился самостоятельно, кто-то, похоже, помог ему умереть. Возможно, что убийца все еще на острове. Но пакет, кажется, был на месте, спокойно лежал рядом с убитым на тумбочке.

Лебедев схватил сверток левой рукой и, вытащив пистолет, осторожно двинулся к выходу, прислушиваясь к каждому звуку. Прежде, чем выйти из дома рыбака, он осторожно высунулся из-за притолоки и осмотрелся. Вокруг рос хвойный лесок, в котором вполне могла таиться засада. Ветерок шевелил ветки, создавая иллюзию движения. Если там, под деревьями, в густом подлеске кто-то притаился, вряд ли его можно будет разглядеть со стороны домика. Впрочем, Александру совсем не хотелось разбираться в том, почему и за что убили этого финна. Главное, что уцелел пакет. А про смерть Матти он доложит Игорю. Лишь бы это не было засадой. Лишь бы из леса не выстрелил в него какой-нибудь финский снайпер. Впрочем, раз пока никто не выстрелил, значит, скорее всего, и не выстрелит. Толку выжидать дальше не было. Сказав про себя: «Была не была!», Саша выскочил из рыбацкой хижины и бросился обратно к лодке через открытое пространство, на бегу делая знаки команде заводить мотор.

Но, никого видно не было, никто не стрелял, и никто, вроде бы, не преследовал группу. Моторист спокойно завел мотор, и диверсанты пошли на лодке обратно к нейтральным водам. Лебедев, глядя в бинокль, видел далеко в стороне финский пограничный катер, но, похоже, их не заметили. Они уже миновали пограничные буйки, когда, внезапно, мотор зачихал и заглох, а все попытки моториста «оживить» его ни к чему не привели. Хорошо еще, что на такой случай в лодке имелись весла. Их быстро вставили в уключины, и моторная лодка, превратившаяся в обыкновенную шлюпку-четверку, медленно поползла дальше. Между тем, ветер крепчал, волны увеличились, да и с неба начало капать. Плоскодонку мотало и раскачивало. Вдруг, в сумраке «белой» ночи Лебедев заметил еще один катер, похожий на пограничный. Он предупредил экипаж, и они вчетвером налегли на весла изо всех сил, стараясь одновременно держаться против волны и, в то же время, грести в ту сторону, где их должен был встретить эсминец.

Через несколько минут стало понятно, что лодку заметили с катера. На нем увеличили ход, включили прожектор и начали шарить лучом по воде. Уйти от пограничного катера на веслах никакой возможности не имелось. Но они продолжали упорно грести. Единственное, что могло смягчить их положение, так это то, что они следовали теперь в нейтральной воде и даже, кажется, успели подойти почти вплотную к водам Советского Союза. Так что финны, скорее всего, не посмеют их задерживать.

Наконец, гребя веслами на приделе возможностей, они достигли одного из пограничных буйков. Но катер продолжал неумолимо приближаться и уже почти нагнал их. За пару кабельтовых им начали что-то кричать в мегафон. Но слова слышались против ветра неразборчиво. Расстояние продолжало сокращаться, и, вскоре, удалось расслышать, что кричат им по-русски:

— Нарушители границы! Приказываю остановиться! В противном случае, открываю огонь!

Все оказалось предельно просто. Диверсионная группа благополучно миновала финских пограничников, но напоролась на своих. Лебедев приказал сушить весла. Они ждали подхода эсминца, и, чтобы потянуть время, начали громко кричать, что, мол, свои. А вдали с противоположной стороны уже показался силуэт «Якова Свердлова». В этот раз корабль не устраивал стрельбы, а просто курсировал в районе прохода группы. Александр надеялся, что прожектор катера привлечет внимание впередсмотрящего на эсминце. А пока, пограничный катер быстро шел к лодке, нацелив на них крупнокалиберные пулеметы. На отдалении меньше кабельтова катер перешел на малый ход и с него продолжали кричать:

— Нарушители границы! Поднять руки вверх! Принять досмотровую команду!

Когда катер подвалил вплотную к лодке, с него спрыгнули двое. Один закрепил на баке лодки буксирный конец, а второй, угрожая автоматом, заставил их всех перелезать на борт катера. Увидев в лодке оружие, пограничники заголосили:

— Еще и с оружием через границу прут! Совсем обнаглели!

— Ну, вы чего? Свои мы, краснофлотцы с «Якова Свердлова». Разведка штаба флота, — сказал Лебедев и показал удостоверение ближайшему моряку пограничной флотилии НКВД.

Тот взял документ и ушел с ним в рубку катера. А оттуда вышел вместе с лейтенантом, командиром пограничного кораблика. Молодой, не старше Лебедева, командир произнес недовольно:

— Лейтенант Колесников. Почему пересекаете границу с оружием?

— Выполняю особое задание, — ответил Лебедев.

— Сейчас разберемся, — сказал пограничный командир и опять скрылся в рубке. Было слышно, как там он с кем-то пытается связаться по рации.

Между тем, эсминец подходил все ближе и включил прожектор. По-видимому, лодку с него заметили. Во всяком случае, луч направили в их сторону. Не сговариваясь, диверсанты замахали руками своему кораблю. Пока лейтенант что-то там выяснял, «Яков Свердлов» подошел к ним почти вплотную и лег в дрейф. С него в мегафон прокричали:

— Эй, на пограничном катере! Отпустите наших людей!

Убедившись, что экипаж лодки не соврал, пограничники оставили их в покое, отпустив лодку. И вскоре все четверо уже были на палубе эсминца. Добытый пакет был передан Малевскому и помещен в командирский сейф. Отправили и шифрограмму о выполнении задания. Теперь их диверсионной группе предстояло высаживаться на Гогланд и пробовать отладить корректировку стрельбы по береговой цели.

После драки с Габаряном, левая половина лица Лебедева, куда пришелся самый сильный удар, отекла и болела. А по внешнему краю левого глаза проступил огромный припухлый синяк. У Габаряна имелся первый разряд по боксу, и потому его удары оказались такими сильными. Сам же Александр тоже боксом немного занимался, еще в школе, но его успехи не продвинулись дальше второго разряда. А надо бы приводить себя в форму. Война на носу, да и предстоит корабельными диверсантами командовать. А физическая подготовка в этом нелегком деле имеет большое значение. Так что надо подумать о том, как бы занять себя и своих людей полезными в боевых условиях видами спорта, рукопашным боем, плаванием и стрельбой.

Задержание немецкого шпиона наглядно продемонстрировало, что при менее благоприятных обстоятельствах, Лебедев может и не справиться с подобной задачей. Не достаточно он, все-таки, физически подготовлен. Потому, обязательно нужно уделить внимание занятиям по развитию быстроты реакции. Понадобится особая методика, подобная той, по которой готовят бойцов сил специальных операций в двадцать первом веке. Нужно отработать автоматизм действий не только в рукопашной подготовке, но и во владении оружием. И научиться точно стрелять из любого положения. А то, вот, собираясь ловить шпиона, пистолет вовремя не вытащил, и чуть сам не стал жертвой, а надо, чтобы выхватывал оружие, в подобных ситуациях, «на автомате», да еще и стрелять нужно уметь быстро и метко. Потому что без всех этих навыков пистолет будет почти бесполезен, а то и опасен для самого себя.

Сделав некоторые предварительные выводы из происшествия с радистом и написав рапорт про убитого агента разведки, финского рыбака Матти, Александр готовился к высадке своей группы на берег. Эсминец подошел на рейд Гогланда с западной стороны острова и встал на якорь на траверзе северной оконечности. Диверсанты еще раз проверили рацию, снаряжение и оружие. Затем погрузились в лодку, мотор которой за это время моторист починил.

Близилось уже утро седьмого июня, но небо не посветлело, его, наоборот, затянуло облаками еще сильнее, а вскоре усилился и дождь. Все диверсанты устали и очень хотели спать, но выполнить намеченное учебное задание было необходимо. На первый раз предстояло отработать простейшие действия по высадке и корректировке огня эсминца.

Стрелять предстояло всего одному носовому орудию. Огонь береговые власти разрешили вести по остаткам какой-то финской постройки, которую, все равно, собирались сносить, так что мишень, хотя бы на этот раз, делать не придется. Только вот радистам, так внезапно оставшимся без своего арестованного начальника, пришлось повозиться, чтобы подать по внутренней сети на пост управления артиллерией корабля сигнал от судовой радиостанции, для того, чтобы начальник артиллеристов мог слышать сообщения корректировщиков и подправлять орудийную наводку. Никаких специальных приборов, кроме карты с компасом, бинокля и рации у корректировщиков-диверсантов не имелось. Потому, корректировку приходилось производить «на глазок». Вот и кричали корректировщики после каждого выстрела в трубку рации, то про перелет на пятьдесят метров, то про недолет на сорок, пока, наконец, орудие не начинало попадать в цель.

Но все у них получилось. Радиостанция работала нормально. Связь шла без помех. Часа через два, усталые и промокшие, но довольные тем, что смогли скорректировать стрельбу корабельной пушки, корректировщики-диверсанты вернулись на эсминец и завалились спать. Полежаева, Березина и Степанова, приказом командира корабля освободили от очередной вахты, а Лебедев просто улегся на диван в кают-компании и сразу заснул, а проснулся лишь тогда, когда уже начинался завтрак, и сразу принялся за еду. Пока Саша спал, эсминец благополучно прибыл обратно в Кронштадт и снова пришвартовался у заводского пирса, потому что сегодня обещали подвезти и установить зенитное вооружение.

Корабль уже встречала целая делегация на двух катерах. Едва опустили трап, на борт поднялись люди из НКВД во главе с тем самым майором ГБ из контрразведки, Николаем Степановичем, который помог выпустить Лебедева из «Большого дома». С ними прибыл и дядя Игорь с двумя краснофлотцами, вооруженными винтовками. Увидев на лице племянника большой синяк, начальник РОШ сперва присвистнул, а потом дружески хлопнул Сашу по плечу, сказав:

— Досталось же тебе, парень! Но, молодец! Не каждый шпиона поймать может, да еще и с поличным. Теперь тебе точно звание повысят.

Между тем, контрразведчики проводили на эсминце необходимые мероприятия, еще раз осмотрев радиорубку и дырку в переборке, оставленную пистолетной пулей, а также каюту Ашота Габаряна. Составив опись доказательств шпионской и контрабандной деятельности старшего лейтенанта и официально изъяв их с подписанием капитаном и старпомом соответствующих протоколов, чекисты вывели пойманного шпиона с корабля в наручниках, посадили вместо «черного воронка» в разъездной катер с пограничным зеленым флажком НКВД и отправились в свой «Большой дом». Попутно Николай Степанович сообщил Игорю, что в отношении следователя Сушилина уже начата служебная проверка, а сам он арестован, на всякий случай, как возможный пособник в шпионаже.

Вслед за контрразведчиками из НКВД, разведчики штаба флота, забрав добытый Лебедевым пакет у Малевского, тоже покинули эсминец. Александр и его дядя шли из Кронштадта на том самом быстроходном катере, с помощью которого Игорь Добрынин и делал свои «закладки». Катер представлял собой построенный по специальному заказу глиссер, который, был способен развивать очень приличную скорость в 45 узлов, как у торпедных катеров. Кроме дяди и племянника на борту находились и краснофлотцы с оружием, которые охраняли «важный пакет», добытый разведкой. Потому, поговорить удалось только тогда, когда добрались до дядиного кабинета.

Дядя поведал много чего интересного. Оказывается, отец не зря встречался вчера с руководством обкома. Были приняты важные решения по обеспечению продовольственной и топливной безопасности Ленинграда на случай войны, а также высказана готовность начать строить мощный оборонительный рубеж по реке Луге, сразу, как только будет получено одобрение от высшего руководства и согласование с военными. Ну и, конечно, обещали снабдить флот всем необходимым.

Еще, накануне вечером, когда Александр отправился на эсминец, его отец встречался на квартире у дяди с отцом жены Игоря Нины, начальником штаба Прибалтийского особого военного округа, который заезжал из Прибалтики, чтобы навестить дочку перед поездкой в Москву. Туда его вызывали на совещание начальников штабов военных округов, которое собирал Жуков. Предполагалось выработать и утвердить срочные решения по устранению безобразий, обнаруженных комиссией Генштаба, а также принять новую концепцию стратегической обороны и утвердить план, предложенный Жуковым. И Евгений Лебедев пересказал отцу Нины не только сведения про планы немецкой группы армий «Север», поведанные Александром, но и информацию про предательство прибалтийских народов. На что начштаба обещал принять неотложные меры.

Произошли изменения и на Балтийском флоте. Все старые эсминцы типа «Новик» постановили срочно переделать в крейсера ПВО. Начали готовить подводные лодки к охоте за минными заградителями, а морскую пехоту — к десанту на Хельсинки, для которого уже заказали специальные десантные баржи, которые предполагалось сделать за пару недель, переоснастив их из гражданских самоходных. Из Либавы и Риги выводили большую часть припасов, ремонтирующиеся корабли и персонал вместе с семьями. Приняли решение хорошо укрепить острова Финского залива. А еще на военном совете флота решили утвердить собственную службу радиолокации, и установить радиолокаторы, хотя бы, на некоторые корабли.

Нельзя сказать, что средств радиолокации в СССР совсем не имелось. Были, например, системы РУС-1 «Ревень», принятые на вооружение в 1939-м году и обеспечивавшие обнаружение самолетов на дистанции в три или четыре десятка километров, в зависимости от погодных условий, но большинство из этих радиолокационных станций почему-то отправили перед войной с западного направления на Дальний Восток и на охрану Бакинских нефтяных промыслов. Руководству Балтийского флота уже было известно, что на крейсер «Молотов», находящийся на Черноморском флоте, установили радиолокатор РУС-2 модификации «Редут-К» с формулировкой «в качестве эксперимента», так почему же нельзя начать установку локаторов и на Балтфлот, тем более, что производили их в Ленинграде?

Уже в 34-м году на Ленинградском радиозаводе начали изготавливать опытные экземпляры радиолокационных станций, а в 38-м в Ленинградском физико-техническом институте создали РЛС «РУС-1», а позднее и «РУС-2». И разработаны они были под руководством Павла Кондратьевича Ощепкова. Но, в 37-м Ощепкова арестовали по делу Тухачевского и обвинили во вредительстве и контрреволюционной деятельности. Дали пять лет, отправили в лагеря на работы, но в декабре 39-го освободили и заставили заниматься совсем другими разработками, связанными с созданием приборов ночного видения. Впрочем, 1 июля 41-го его опять арестуют за антисоветскую деятельность, сошлют в Саратов, где он будет сидеть в камере вместе с академиком Николаем Вавиловым. Опять же, грустная история. Да и сам по себе радиолокатор разработки Ощепкова не слишком совершенный, но лучше такой, чем полное отсутствие РЛС.

А ведь Александр Евгеньевич знал, что параметры РЛС «Ревень» можно было заметно улучшить и без больших затрат довести до возможностей «Редута», что позднее, в 1943-м году, доказал на практике старший техник-лейтенант Константин Владимирович Голев, тот самый, что в 44-м разработает РЛС «Гюйс». Так вот, под руководством Голева старые РЛС «Ревень» успешно переделывались в локаторы с параметрами близкими к «Редуту», то есть, после небольшой переделки они могли обнаруживать вражеские самолеты за сотню километров. Отличное решение.

Пока что, перед войной, на Балтике у Советского Союза имелись только три радиолокационные установки «Редут». Одна располагалась в новой главной базе флота в Таллине, вторая в Агалатово и третья в Токсово. Почему так странно были расположены две последние? Во-первых, они принадлежали не флоту, а 72-му отдельному радиобатальону войск наблюдения оповещения и связи (ВНОС), оснащенному, в основном, устаревшими «Ревенями», установленными на Карельском перешейке. А новых РЛС «Редут» у радиобатальона имелось всего две. Та, что в Агалатово, отслеживала самолеты, летящие со стороны Финляндии, а та, которая в Токсово, как бы дублировала ее и, заодно, прикрывала дачу Жданова, расположенную в 15 километрах, во Всеволожске. Кстати, и большая группировка ПВО была оттянута от города туда же. И повод, разумеется, был: прикрытие аэродромов. А вместе с аэродромами охранялся и важнейший, конечно, стратегический объект — дача Жданова, где Андрей Александрович частенько отдыхал в блокаду подальше от обстреливаемого центра города. И что только Ленинград без товарища Жданова стал бы делать? Сдаваться немцам, не иначе?

Но, на самом деле, это как раз Жданов паниковал больше всех и готовил город и флот к подрыву, когда немцы подошли вплотную. Никаким ленинградцем он никогда не был, родился в Мариуполе, а в Ленинград был назначен на замену убитому Кирову, в декабре 1934-го года, как типичный партийный выдвиженец от ЦК ВКП(б). Конечно, проблемы обороны и снабжения неродного города такой человек вряд ли сможет решить эффективно. Зато очень хорошо сможет решить вопросы защиты и обеспечения собственной персоны всем необходимым даже в блокаду. А, когда горожане начнут умирать от голода и холода тысячами, сможет спокойно кушать икру и мять телефонисток в теплом кабинете.

А та единственная РЛС, которая чудом сохранится в ведении флота на южном берегу Финского залива после эвакуации из Таллина на транспорте «Казахстан», будучи развернутой в Большой Ижоре, в сентябре вовремя предупредит о начале немецкой операции по массированной бомбардировке кораблей, в ходе которой летчик Рудель сбросит на линкор «Марат» ту самую роковую бомбу, весом в тонну. И это будет самый главный успех многодневного налета, а, если бы не имелось на южном берегу залива РЛС, то немцы могли бы и весь наш флот потопить.

Так что очень хорошо, что оператор РЛС вовремя засек в тот раз больше двух сотен вражеских бомбардировщиков на расстоянии двухсот километров и правильно определил направление движения целей. Благодаря чему зенитчики успели зарядить и навести свои пушки по заданным азимутам, сбить двадцать пять немецких машин, а повредить еще больше. А многие из тех, которые не были сбиты, испугавшись плотного заградительного огня ПВО, сбросили бомбы неточно. Так что радиолокаторы нужны флоту и городу обязательно!

И все соображения о радиолокации, только, как бы, с точки зрения немцев, Александр заранее изложил на бумаге, сидя в архиве РОШ, как сведения, добытые немецкой разведкой о средствах радиолокации противников. Потому что описал он и характеристики английских радаров и, даже, американских и немецких, конечно же, тоже. И все это, вместе с бумагами, про атомный и ракетный проекты, про план «Ост», лагеря смерти и предательство народов Прибалтики, и про планы Японии напасть на Перл-Харбор, вместе с аналитическими записками о перспективных вооружениях теперь незамедлительно пойдет наверх, в Москву. Потому что разведкой флота получен и доставлен очередной пакет сведений от «Красного септета».

Александр отдал дяде рапорт и рассказал ему, что нашел агента Матти мертвым. На что начальник РОШ поведал, что это он вынужден был убить финна, потому что рыбак, будучи пьяным, внезапно начал угрожать винтовкой и кричать, что Игорь мало своему агенту платит, потому он немедленно сдаст русского финским властям. Особого выбора и не имелось. Пришлось застрелить пьяного дурака. А пакет Игорь оставил на видном месте специально, правильно рассудив, что племянник скоро появится, заметит «закладку» и заберет. Что и произошло. Служба в разведке, — она такая, опасная. Иногда и убивать приходится, чтобы не убили тебя, или, чтобы не арестовали. Что уж тут поделаешь?

Еще дядя передал просьбу от отца, который опять с утра находился на совете флота, подготовить лично для него список перспективных флотских командиров, тех, кто должен хорошо себя проявить в предстоящей войне. Потому что кадровый вопрос о назначении командующих создаваемыми флотскими корабельными соединениями и службами будет решаться уже сегодня после обеда. Так что, пока дядя будет утрясать вопросы с канцелярией и отправлять «добытые сведения» куда надо, Александру предстояло посидеть в комнате архива и подумать, как имеющихся командиров, с учетом их будущих военных заслуг, распределить наиболее эффективным образом.

Пока Александр Лебедев исписывал в помещении архива РОШ листки бумаги, первым делом составив рапорты о поимке шпиона, о выполнении разведывательного задания и о проведении учебных мероприятий с группой диверсантов-корректировщиков эсминца «Яков Свердлов», руководство страны тоже не теряло времени. Жуков готовил стратегическую оборонительную операцию «Красный штык» с опорой на рубеж укрепрайонов старой границы, уже занимаемых войсками второго эшелона. Берия с группой руководителей НКВД выехал в приграничные округа сразу после инспекции, проведенной Генеральным штабом. Он не просто выявлял и наказывал инициаторов бардака, а и руководил секретной пока эвакуацией оборудования важных предприятий, архивов и складов, а также специалистов, партийных и советских активистов и их семей. Буденный с Ворошиловым разрабатывали план «Тачанка», которым предусматривалось отрезать немецкие танковые группы от снабжения, действуя по тылам силами кавалерии, заранее спрятанными в лесах. Нарком обороны Тимошенко предложил товарищу Сталину сместить с поста маршала Кулика, а нарком ВМФ Кузнецов внес предложение заменить командующего Черноморским флотом Филиппа Сергеевича Октябрьского и отправить его обратно, командовать флотилией на Амур.

Перед обедом к Александру в помещение архива явился отец. Оказалось, что он пришел за тем самым списком моряков, о котором уже говорил дядя. Дело, действительно, оказалось срочным и не предусматривало отлагательств, потому что многое уже менялось на флоте. И изменения концепции применения Краснознаменного Балтийского флота происходили буквально на глазах. И не только в составе корабельных соединений, которые, можно сказать, переформировывались заново, но и кардинально менялась кадровая политика и состав командиров.

Решением отца и военного совета флота, пассивные и не в меру осторожные командиры кораблей теперь назначались на менее ответственные должности, а инициативные и деятельные выдвигались в руководство. Первым делом, речь шла о создании рейдерских соединений подводных лодок и легких сил флота, в задачу которым ныне ставилось не сидение на минных позициях в охране водного района, а активная охота на коммуникациях противника.

И первостепенной боевой задачей, которая вменялась в обязанности подводной рейдерской эскадре, значилось срочно готовиться к походу и, начиная с 12-го июня, отслеживать все перемещения немецких и финских минных заградителей и иных плавсредств, способных устанавливать мины. А, в случае обнаружения минных постановок, быть готовыми топить такие вражеские корабли без предупреждения и наверняка. Если же мины успели поставить, их сразу же необходимо было обозначать буйками желтого цвета и немедленно вызывать тральщики для устранения минной опасности. Причем, подводные лодки, по замыслу командования, должны были дублировать и подстраховывать действия друг друга. Не зря Саша рассказал отцу о немецкой тактике «волчьих стай». А в том, что наши подводники ничем не хуже немецких и способны на подвиги, он не сомневался. Если только не «зажимать» их, не отстаивать их лодки в «Маркизовой луже», а дать инициативу и предоставить карт-бланш на неограниченные боевые действия на морских коммуникациях противника.

Александр Евгеньевич помнил, что много имелось славных командиров-подводников на Балтийском флоте. И немало из них получили звание Героя Советского Союза. Причем, награждались они, как правило, не по разнарядке, а по настоящим боевым заслугам. Действовали подводники, на самом деле, героически в той страшной обстановке, когда противник заминировал, практически, все фарватеры в Финском заливе. И это при том, что Балтийское море и в мирное время представляется сложным местом для подводных лодок. В море преобладают малые глубины, имеется множество отмелей, а также островов и шхер со сложными фарватерами. Но, несмотря на эти, не слишком подходящие для подводного флота природные условия, и на все меры противолодочной обороны, принятые противником, наши подводники умудрялись не только преодолевать минные заграждения и противолодочные сети, но и пускать на дно вражеские корабли. Сейчас Александру предстояло делать прямой выбор, от которого зависели не только судьбы этих героических людей, командиров подводного флота, а и та польза для победы, которую они принесут в предстоящих уже совсем скоро боевых действиях.

В памяти Александра Евгеньевича первой, почему-то, всплыла фамилия Маринеско. Он прославился тем, что не только успешно прошел всю войну на подводном флоте, а и отправил на дно самый крупный вражеский тоннаж. В самом конце войны, в январе 1945-го, его подлодка С-13 потопила лайнеры «Вильгельм Густлофф» и «Штойбен», на которых суммарно находились около пятнадцати тысяч немцев. Правда, Александр Иванович любил выпить и поиграть в картишки, за что время от времени вокруг его персоны вспыхивали скандалы. Но первый серьезный инцидент подобного рода случится только в октябре 41-го, когда Маринеско исключат из кандидатов в члены ВКП(б) за картишки и пьянство, а комиссар дивизиона подводных лодок, за то, что подобное допустил, получит десять лет лагерей, но будет направлен на фронт «искупать вину кровью». Так что, пока капитан-лейтенант Маринеско находился во вменяемом состоянии. Ему исполнилось 28 лет, он командовал подводной лодкой М-96 и характеризовался начальством как решительный, смелый, находчивый и сообразительный подводник, умеющий хорошо ориентироваться в сложной обстановке и принимать правильные решения. И Александру Ивановичу Маринеско, конечно, вполне можно поручить потопление минных заградителей.

Вспомнился и Сергей Прокофьевич Лисин, имеющий подводный боевой опыт еще с войны в Испании. Сейчас ему был 31 год, и он командовал подлодкой С-7. До сентября 42-го Лисин совершит четыре успешных боевых похода, и отправит на дно четыре вражеских транспорта. А еще возьмет в плен капитана и матроса с одного из судов, отправленных на дно. Еще он не побоится всплывать под самым носом у врага и производить обстрелы из четырехдюймового орудия своей подлодки вражеских береговых объектов. Решительный и результативный командир, однозначно. И довольно удачливый, когда его лодку 21-го октября 42-го года торпедировала финская субмарина «Морской черт», Лисин выжил, хотя и попал в плен.

Вспомнилась и счастливая «Щука», подлодка «Щ-307», которая удачно прошла всю войну и отметилась неплохой результативностью. 10 августа 41-го эта «Щука» первой проведет возле острова Даго в проливе Соэлозунд успешное и подтвержденное торпедирование подводной лодки немцев с бортовым номером U-144. Командовал той лодкой капитан-лейтенант Герт фон Мительштадт, который на второй день войны потопил советскую «подлодку-малютку» М-78. После успешного торпедного залпа «Щ-307» погиб не только сам Мительштадт, но и весь его экипаж. «Малютка» была отомщена, а боевой счет наших подводников открыт.

А еще эта «Щука» успешно преодолела печально знаменитый эвакуационный переход из Таллина в Кронштадт. Причем, она не погружалась, чтобы огнем своих полуавтоматических пушек защищать суда конвоя от немецких налетов. При этом, лодка подверглась множеству атак, довольно близко от ее корпуса рвались десятки бомб, но она не спасалась погружением, а упорно продолжала отстреливаться и защищать корабли с эвакуируемыми. Во время этого трагического перехода экипаж «Щуки» под огнем вражеских самолетов спас из воды десяток человек с потопленных кораблей.

Потом, до конца войны эта подлодка «Щ-307» отправила на дно два вражеских парохода, финский «Бетти» и немецкий «Генриетта Шульц» и продолжала службу после победы. Сейчас, в июне 41-го, счастливой лодкой командовал капитан-лейтенант Николай Иванович Петров. И это именно он откроет боевой счет нашим успехам в войне против немецких подводников на Балтике. Жаль, что тоже пьющий товарищ. Правда, сильно запил он уже после Таллинского перехода. Только, в отличие от Маринеско, для Петрова все закончилось еще хуже. Если Маринеско был разжалован и осужден уже после войны, в 49-м, да и то только на три года по обвинению в разбазаривании социалистической собственности, то Петрова арестуют уже в конце сентября 41-го, обвинят в пораженчестве и дадут 10 лет лагерей. Находясь в заключении, он устроит голодовку в знак протеста и умрет. А ведь решительный командир. Только вот, наблюдая бардак Таллиннского разгрома, сорвался. С кем не бывает? Так что, Петрова тоже нужно зачислить в список перспективных подводников «Стаи красных акул», как решили в штабе флота назвать создающееся соединение.

Вспомнился командир «Щуки» с номером 323, капитан-лейтенант Федор Иванович Иванцов, который имел боевой опыт войны с Финляндией, потопив в ходе той «Зимней войны» финский транспорт.

Еще имелся тридцатидвухлетний подводник, капитан 3-го ранга с очень хорошим образованием Петр Денисович Грищенко. Он не только окончил Военно-морское училище имени Фрунзе в 31-м году, послужил на подводном флоте перед войной, но и закончил в 40-м году Военно-морскую академию Рабоче-Крестьянского ВМФ имени Ворошилова. Причем, он являлся именно практикующим командиром-подводником больше, нежели теоретиком подводной войны. Окончив академию, он отказался от сытной штабной должности и несколько месяцев добивался своего назначения на действующий боевой корабль. В конце концов, его назначили на довольно старую, постройки 31-го года, подлодку Л-3 «Фрунзовец», которая тогда стояла на модернизации в Либаве. Там он и встретил войну. Проявил Грищенко себя неплохо, совершив несколько успешных торпедных атак и минных постановок. Да и сама лодка Л-3 оказалась весьма успешной. Она несколько раз подрывалась на минах и выдержала столкновение с немецким транспортом в ноябре 42-го, когда Грищенко впервые на нашем подводном флоте применил бесперископную атаку вражеского конвоя по приборам. Подлодка «Фрунзовец» прошла всю войну, а в конце ее, в апреле 45-го, потопила, уже под командованием Коновалова, большой немецкий транспорт «Гойя» с тысячами немцев, уступив по тоннажу отправленных на дно неприятельских судов только подводной лодке Маринеско.

Сам же Петр Грищенко оказался единственным из командиров подлодок на Краснознаменном Балтийском флоте, имеющим академическое образование. При этом, он обладал достаточной решимостью, чтобы не соглашаться с командованием в оценке ситуации и спорил с начальством, считая, что использование подводного флота в оперативном и тактическом планах неграмотное, а командующий Трибуц, фактически, посылает подлодки поодиночке на убой, вместо того, чтобы целенаправленно действовать оперативными соединениями. Этот спор Грищенко с Трибуцем, в свое время, дошел даже до Ставки Верховного Главнокомандования и тогда лично Сталин был вынужден запретить Трибуцу действовать подобным образом. Поскольку, Грищенко имел поддержку в верхах, Трибуц смог отомстить ему только очень своеобразно. Он отстранил Грищенко от походов, вроде бы, повысив, назначив Петра Денисовича в марте 43-го на должность начальника противолодочной обороны Балтфлота. Хотя, никакой опасности прорыва вражеского подводного флота в Финский залив в тот момент не существовало. Умный, конечно, моряк этот Грищенко. Вот его и надо рекомендовать в командиры подводного рейдерского отряда.

Александр Евгеньевич помнил, что перед самым началом войны несколько немецких подводных лодок были выведены на позиции, пытаясь перекрыть подходы к советским базам на Балтике и мешать судоходству в Финском заливе. А еще они должны были прикрывать те самые печально известные минные заградители, да и ставить мины самостоятельно. И это были мины с магнитными взрывателями. А Балтийский флот не располагал нужным количеством магнитных тралов. Так что, подводникам «Стаи красных акул» совсем скоро придется бороться не только с надводными минзагами, но и с подводными постановщиками мин. А из шестидесяти пяти имеющихся у СССР на Балтике подлодок, только сорок семь способны вести боевые действия и достойно встретить противника. Остальные стоят на ремонте и в резерве, разукомплектованные в разной степени. До новых директив, принятых штабом флота за последние два дня, подлодки Балтфлота организационно имели три бригады. Причем, первая и вторая были в действующем боевом составе, а третья бригада являлась учебной. Первой командовал капитан первого ранга Николай Египко и находилась она в Либаве, Усть-Двинске, Вентспилсе и на севере острова Сааремаа в заливе Триги. Первая бригада должна была действовать южнее параллели, проходящей по южной оконечности острова Гогланд. А вторая бригада должна была, соответственно, действовать севернее этой условной линии. Возглавлял вторую бригаду подлодок, которая базировалась в Таллине и в Палдиски капитан второго ранга Александр Орел.

Причем, как помнил Александр Евгеньевич, подводные лодки обеих боевых бригад и тогда, в том июне 41-го, имели задачи искать, преследовать и атаковать отдельные корабли и транспортные караваны судов противника. Еще они должны были выявлять все передвижения вражеского флота и своевременно докладывать о них. И в рамках этого плана к 25-му июня наши подлодки должны были занять позиции у восточного побережья Швеции, возле острова Борнхольм, у Аландских островов, между Мемелем и Килем и даже в акватории Данцигской бухты. Но, развертыванию мешали все те же вражеские мины. Уже на следующий день войны на минах в Ирбенском проливе подорвалась подлодка М-80. И все же, советские подводные лодки развертывались в тот раз, в основном, вдоль побережья республик Прибалтики, ожидая приход крупных немецких кораблей в воды Финского залива, что, разумеется, ослабляло действие подводного флота на вражеских коммуникациях. Но, крупные надводные корабли немцев тогда так и не появились. А вот минные вражеские силы в тот раз упустили. Теперь же, положение надлежало исправлять. Потому что в тот раз из-за бессмысленного патрулирования берегов Прибалтики, сил для активных действий на юге и западе Балтийского моря почти не осталось. Потому, на этот раз нужно обязательно отправить подлодки к острову Рюген и к югу Швеции, ведь, именно там проходили основные немецкие морские грузы.

Еще в прошлый раз была очень плохо организована воздушная разведка. Разведывательные самолеты даже не вылетали на обнаружение вражеских караванов, ограничиваясь облетами береговой полосы, да и то, только там, где не наблюдались силы вражеского ПВО. Потому проведение разведки возлагалось на сами подлодки, которые, разумеется, не имели возможности охватывать широкие участки акватории моря, из-за чего постоянно упускали «добычу». А специальная разведка с воздуха именно для наведения подводных лодок вообще отсутствовала в тот раз. Теперь же, положение намеревались исправить, создав специальный отдел воздушной разведки и прикрытия подлодок в составе авиации флота. Ну и, разумеется, предстояло решить вопросы со связью. Имелось крайне мало аппаратуры, обеспечивающей прием и передачу с подводных лодок, находящихся в погруженном положении. Потому незаметно выслеживать врагов у подводников плохо получалось. Для передачи информации в штаб большинству подлодок необходимо было всплывать.

К тому же, в прошлый раз была выбрана неверная пассивная тактика ожидания в жестко заданном секторе. И, если немецкие корабли не появлялись, подлодка вынужденно шла обратно на базу ни с чем. Так что, на самом деле, никто вражеские караваны особо и не искал, не охотился на них и не преследовал. Все ждали, когда они сами пройдут мимо. Да и когда неприятель, все же, иногда появлялся, торпеды старались экономить. Пускали одну, реже две. Если не попадали, то уходили, а не гнались за жертвой, чтобы повторить атаку. В бой с эскортными кораблями старались не вступать. А трофеи могли быть значительными, потому что грузопоток на Балтике из Швеции в Германию, только по железной руде, составлял до двух миллионов тонн в месяц. К несчастью, немецкие транспортные конвои защищали не только военные корабли, но и авиация. У нас же, с авиацией все обстояло неважно, особенно после потерь первых военных дней. В тот раз. Теперь посмотрим, как будет в этот.

Кроме списка перспективных подводников, Александр передал отцу и список перспективных командиров надводных кораблей. И Евгений Лебедев согласился, что на должность командира соединения эсминцев типа «Новик», срочно переоборудуемых в крейсера ПВО, вполне можно рекомендовать Малевского, который имел боевой опыт «Зимней войны» и проявил себя в ней достаточно решительным и храбрым командиром, не побоявшись оказаться мишенью-приманкой для финской береговой батареи. Тем более, что Малевскому, как раз, должны были присвоить очередное звание, получив которое, он бы вполне соответствовал такой новой должности.

Лебедев поинтересовался у отца, что означает такое странное решение штаба флота о переделке эсминцев в крейсера ПВО? Это что же, собираются, каким-то образом, увеличить тоннаж эсминцев до размеров крейсеров? На что отец только улыбнулся и объяснил, что эту хитрость придумал Трибуц, чтобы записать в документах эсминцы, как крейсера. Тогда и снабжение на них можно будет получать, как на крейсера. А оформлено все это будет, как переоборудование старых эсминцев в корабли противовоздушной обороны. Зенитное вооружение собираются устанавливать вполне неплохое, которое будет более или менее соответствовать оснащению кораблей нового класса «малый легкий крейсер ПВО», утвержденного вчера наркоматом ВМФ. Размеры «Новиков» вполне позволят произвести намеченную модернизацию, если демонтировать с них торпедные аппараты и старые пушки. Проект переоборудования готов и утвержден. Да и первая партия вооружения сегодня получена с заводов. Сейчас все быстрее делается, потому что оборонные предприятия по всей стране, указом Сталина, заработали со вчерашнего дня в три смены и без выходных.

Проектом модернизации «Новиков» предусмотрены даже РЛС и новая система управления огнем. Только, вряд ли успеют их поставить на корабли до начала боевых действий. А вот орудия заменить должны успеть на всех семи старых эсминцах. Главный калибр уменьшится на дюйм, зато увеличится количество стволов в полтора раза и будет состоять из шести зенитных пушек 34-К, оснащенных щитами. Два орудия поставят на баке, а четыре разместят на корме. Дальность эффективной стрельбы, по сравнению со старыми демонтируемыми четырехдюймовыми орудиями, снизится с шестнадцати до четырнадцати километров. Но зато, можно будет уверенно стрелять по самолетам, летящим на высоте до восьми километров.

Вместо двух торпедных аппаратов установят две платформы с четырьмя полуавтоматическими 37-мм зенитными установками 70-К, к тому же, на носу и корме разместят еще по одной. Всего их будет тоже шесть, как и стволов главного калибра. Также планируется разместить и шесть пулеметов ДШК. По два на крыльях мостика, на шкафуте по бортам и на юте. К тому же, один торпедный аппарат оставят на всякий случай. Еще останутся глубинные бомбы и оснащение для постановки дымовых завес. Конечно, до настоящего крейсера огневая мощь не дотянет, но, чтобы прикрывать конвои от вражеских самолетов и поддерживать десант на береговой линии этого должно хватить. Тем более, если действовать будут все семь кораблей совместно.

После обеда Александр начал писать про развитие мировой политики. И начал с того, как поведут себя крупнейшие мировые державы. Что Англия предложит помощь СССР. Об этом скажет Черчилль уже вечером 22 июня, выступая на «Би-би-си». И первый конвой «Дервиш» под номером PQ-0, состоящий из 7 транспортных судов и охранения из двух эсминцев, четырех корветов и трех тральщиков, англичане пошлют в СССР только 21 августа. А Соединенные Штаты на помощь не поспешат, а только к ноябрю одобрят ленд-лиз для Советского Союза, когда уже всем станет понятно, что немецкий блицкриг провалился. А в первые месяцы Рузвельт будет выжидать, заявляя, что не даст втянуть свою страну в войну.

Англичане будут в начале войны считать, что немцы выйдут на Кавказ уже к осени. И потому начнут беспокоиться из-за возможной угрозы своим поставкам нефти из Персии и Ирака. Еще англичан тревожили Северная Африка и Дальний Восток. Все эти вопросы представители Америки и Англии обговорят на встрече в августе между Черчиллем и Рузвельтом, которая состоится в бухте Ардженшия острова Ньюфаундленд. Но американцы не захотят обсудить проблему Дальнего Востока. Зато примут Атлантическую Хартию. Так что проблемы Советского Союза, истекающего кровью в борьбе с Германией, этих двух главных акул мирового капитализма, поначалу, будут беспокоить мало. Хотя они пошлют приветствия Сталину и будут говорить о помощи СССР, но, ограничатся словами, а реально не сделают ничего долгое время. До тех пор, пока не убедятся, что немцы так просто и быстро, как им хотелось бы, победить не смогут. И они даже не подумают до самого конца ноября, когда немцы проиграют сражение под Москвой, что Советский Союз сможет разгромить Германию.

Как только Черчилль скажет свою речь в поддержку СССР, Советский Союз по дипломатическим каналам начнет запрашивать военную помощь. Сталин потребует незамедлительного открытия второго фронта. Будет добиваться высадки англичан во Франции или, хотя бы, на Балканах. Но, не получив ничего от Черчилля, кроме поддержки на словах, Сталин попросит послать два-три десятка английских дивизий для усиления обороны Кавказа. Черчилль отклонит и такую просьбу Сталина. На самом деле Англия сама находится в трудном положении. Но зачем же тогда обещать помощь? Политический ход, не более. Черчилль же станет убеждать Сталина, что немцы отвлекают на противостояние с Англией огромные силы. Хотя, на самом деле, не более сорока немецких дивизий, в то время, как против Советского Союза гитлеровцами будет задействовано двести дивизий. Так что, на первом этапе войны вся помощь от союзников представляет собой сплошную фикцию.

Политическое соглашение тоже будет готовиться трудно и «со скрипом». Сталин захочет от Англии большего, чем просто военный союз, он будет настаивать на признании границ СССР на момент перед нападением немцев, то есть, включая области востока Польши и всю Прибалтику. Но Черчилль не согласится на такое. Рузвельт и вовсе не пожелает обсуждать вопрос о границах до окончания войны. Дискуссия затянется. А реальной военной помощи для СССР долго не будет. Уже тогда подует легкий ветерок будущей «Холодной войны». Так что, если бы не разгром РККА в начальной фазе войны, так и помощь от этих союзников может не пригодиться.

Правда, как подать такую информацию, Лебедев пока не придумал. Мифом о немецкой разведке и «Красном септете» тут не обойдешься. Смахивает уже просто на какие-то пророчества бабы Ванги. Александр задумался и не закончил политический обзор, потому что пришел дядя Игорь и велел собираться. Они, оказывается, должны были спешить на очередную встречу с инженером Лешей. А еще, Игорь объявил, что завтра командование предоставляет Александру Лебедеву выходной, потому что он заслужил отдых, поймав шпиона. С понедельника же должна начаться бурная деятельность по подготовке корабельных диверсионных групп. Потому, необходимо отдохнуть полноценно. И они поехали к дяде на квартиру.

На этот раз Нина не пекла пироги, а угощала всех наваристым борщом, аромат которого Саша почувствовал еще с порога. Алексей тоже не заставил себя долго ждать. Он успел как раз к тому моменту, когда Нина начала разливать только что приготовленный борщ по тарелкам. К основному блюду хозяйка выдала сметану и вкусный хлеб, намазанный маслом. А на улице снова пошел дождь. Они сидели за столом по-родственному, шутили и говорили о разной ерунде. И никто не произносил страшное слова «Война». Но, ощущение надвигающейся беды уже витало над ними. Потому что каждый из них знал, что война скоро начнется. Ни Нина, ни Леша, кажется, не обратили внимания на синяк на физиономии Александра, оставленный Габаряном. А, если и обратили, то не показали виду. Потом, выпив чаю с пампушками, Нина ушла в комнату, а мужчины опять остались на кухне втроем.

Алексей рассказал, что, получив от родни важные технические сведения о новейших немецких разработках, он сразу же приступил к работе. Информация о скором начале ужасной войны подгоняла его лучше любых кнутов и пряников. Теперь, когда он узнал подробности оружейных разработок не только немцев, а и англичан с американцами, да и почитал немецкую секретную аналитику про отечественные изделия и разработки, он извлек из собственной памяти все то, что могло понадобиться прямо сейчас. Ведь разрабатывал седьмой машиностроительный завод имени Фрунзе много интересного, специализируясь именно на оружии и системах артиллерии. Не даром предприятие еще совсем недавно называли «Арсенал». В прошлом году на заводе создали минометно-конструкторское бюро, где сейчас разрабатывали и испытывали перспективные минометы калибрами от 50-мм до 120-мм. Делали на заводе и очень секретные пока «Катюши».

Будучи технически грамотным специалистом, Алексей просмотрел весь список зарубежных новинок, эскизы и характеристики которых ему удалось в общих чертах скопировать с документов разведки. Теперь же, по настоянию родственников, он выдавал их за плоды собственного технического творчества. Дескать, ночами не спит, но придумывает новое вооружение для Родины. Помня о сроках начала войны, все то, что быстро его завод не мог выпустить, что требовало тщательной проработки и изучения, Добрынин пока откладывал в сторону.

Листая блокнот, Алексей рассуждал, что несколько вещей можно попробовать изготавливать сразу. Что там, Игорь сказал, немцы планируют? Танковые прорывы? Значит, первая задача выпустить массовые и эффективные противотанковые средства. Вот и эскизы противотанковых ружей в помощь.

Особенно вот это, самое простое приглянулось, однозарядное, под патрон 14,5. Оно должно быть очень надежным и легким в производстве. Ничего сложного. Ствол с цилиндрической ствольной коробкой и коробчатым дульным тормозом, продольно-поворотный затвор, ударный и спусковой механизмы и приклад. Ну, еще сошки и прицел. Даже приписано, что 8 нарезов в стволе имеются и их ход указан в 420 мм. Такое ружье хоть завтра в производство. Алексей нарисовал нормальный чертеж со всеми подробностями, как он их додумал, потому что на эскизе, конечно, всех нюансов не имелось. И распорядился отдать в КБ на доработку чертежей и изготовление опытного образца. Разумеется, как собственную идею, «Противотанковая винтовка Добрынина» (ПТВД).

Вторая интересная вещь, которая очень понравилась, называлась «противотанковый гранатомет с кумулятивным зарядом». Тоже ничего сложного конструктивно. Берем трубу с ручкой, вставляем туда небольшой реактивный снаряд и пуляем во вражеские танки. В полете стабилизатор раскрывается пружинками. Можно для удешевления и массовости пока вместо гранаты с кумулятивным зарядом, которую еще предстоит разработать, оснастить этот гранатомет трапециевидными жестяными ампулами. Всяко будет получше, чем существующий громоздкий ампуломет, ненадежный и тяжелый, стреляющий шарами. А тут можно и фугасный вариант боевой части сделать, раз пока нет кумулятивной. В любом случае, в производстве особых сложностей возникнуть не должно. Что же касается кумулятивного заряда, то, как явствовало из описания, необходим был гексоген и особый быстрый взрыватель, правильно формирующий кумулятивную струю. Алексей тоже нарисовал чертеж на основании эскиза и отправил новый гранатомет собственной конструкции в КБ. Обозначил его, как «Переносной реактивный гранатомет Добрынина» (ПРГД).

Посмотрел и три модели немецких перспективных стрелковых автоматов. Приглянулся самый простой вариант, из штампованных деталей и под патрон от ТТ, и с раскладным прикладом. Такой можно сделать довольно легко и быстро. Нарисовал со своего рисунка эскизный чертеж. Кое-какие детали додумал. Тоже в КБ на доработку. И пусть пробный экземпляр выпускают. Оружие назвал «Автомат Добрынина» (АД).

Две следующие штуковины были посерьезней. Первая называлась боевая самоходная артустановка. Вот, значит, немцы какую делают. А мы нашу пушку 76 мм на нее применим и шасси от массового легкого танка возьмем. От Т-26, например. И никакой башни не нужно делать. Да и зачем она, если можно на месте развернуться гусеницами и выстрелить, куда надо? А вторая машина была похожей, только оснастил ее Леша спаренным зенитным автоматом 37 мм. Это тоже пойдет в работу. Его же можно и против пехоты и легкой бронетехники использовать. Сложностей для производства вообще никаких. Все узлы имеются. Нарисовал чертеж, отнес в КБ. Подписал чертежи: «Самоходное орудие Добрынина» (СОД) и «Самоходная зенитка Добрынина» (СЗД).

Что там еще было? Варианты тяжелого пулемета под 14,5? Можно попробовать. Но позже. Пока с этими надо разобраться. Вон сколько уже изобретений: ПТВД, ПРГД, АД, СОД и СЗД. Вот, пусть эти пять образцов пока сделают. Как директор, он дал техническое задание инженерам предприятия.

И к сегодняшнему дню на заводе уже сделали первые опытные образцы противотанкового ружья, реактивного гранатомета и автомата. Причем, все стреляют! Даже и дорабатывать особо не нужно. И это, несомненно, был большой успех. Вот и напросился Алексей снова в гости к двоюродному брату, чтобы поделиться радостью и узнать, не принесла ли разведка еще каких-нибудь интересных новостей. Лебедев к этой спонтанной встрече с Лешей заранее не готовился. Тем не менее, разговор ему было чем поддержать. Войдя в роль оружейного эксперта, он начал рассказывать про сведения, полученные о немецких ракетах.

Леша слушал внимательно и сказал, что ракетами тоже планирует заняться.

— Завод «Катюшу» делает, значит и этот хваленный немецкий «Град», тоже сможем освоить. «Фау» пока вряд ли изготовим, но думать будем, как сделать подобную ракету. А вот про реактивные и турбированные самолеты, так это надо мне с их разработчиками потолковать. Не наш профиль, — проговорил инженер.

Дальше разговор перешел на танки. Саша рассказал Леше, что, по мнению немецких аналитиков, КВ и Т-34 имеют с трансмиссией серьезные проблемы и им тягачи нужны, а то моторесурс самих танков маловат. Еще Александр Лебедев сказал, что немецкие аналитики наши танки тщательно изучают перед войной. И, конечно, подумать стоит над улучшением трансмиссии. А еще мотопехота у немцев есть, а у нас нет, потому что не на чем ее возить.

Алексей сказал по этому поводу:

— Я свяжусь с друзьями с завода имени Кирова. Да и над тягачами для танков стоит, конечно, задуматься. Впрочем, с танковыми тягачами вряд ли сейчас что-нибудь выйдет быстро, потому что пока и для пушек тягачей у нас не хватает. Да и над боевыми машинами для мотопехоты думать предстоит. Тут проходимость очень понадобится. Можно, конечно, опять же, попытаться взять шасси от легких танков.

— А колесное? — спросил Александр.

— А колесного шасси подходящего нету. Его разрабатывать тогда нужно, а это долго.

Еще Саша сказал, что выяснили немцы, гады, как со связью в войсках у нас все плохо и с радарами. И что радиотехника наша никуда не годится. Потому нужно срочно исправлять положение. А когда Леша спросил, какую перспективную радиотехнику немцы осваивают, Саша ввернул, что немцы полупроводники и пальчиковые лампы изучают и хотят на микроэлектронику переходить на основе кремния и германия. И не только радиолокаторы с отличными параметрами, но и приборы ночного видения собираются мастерить.

Алексей задумался и проговорил:

— Тогда мне нужно обсудить это с моим знакомым Олегом Лосевым, он специалист по полупроводникам, да и с друзьями с завода «Светлана», например, с Валей Авдеевым, который, вроде, разработкой пальчиковых ламп занимается. Может быть, они что-нибудь придумают. И еще, надо на нашем заводе радиолабораторию создать. Артиллеристам радиолокаторы и радиосвязь тоже пригодятся. И приборы ночного видения. Я же не только автомобилист, но и радиолюбитель! Так что, может быть, и я смогу что-то придумать. А что, если поднять РЛС на дирижабле? Радиус обнаружения сразу сильно увеличится!

— Только они очень уязвимы, все эти дирижабли и аэростаты, — вставил свое слово Игорь.

— Так сделаем их из нескольких секций и газом инертным наполним, — предложил Алексей.

— И поставить на них вооружение можно, чтобы от самолетов противника отбиваться, — предложил Игорь.

— Но, все равно, мишень очень большая и заметная для противника получается, — сказал Александр. И добавил, вспомнив американский летающий радар АВАКС:

— А вот немцы пробуют локаторы на самолетах поднимать.

— Да, надо бы мне как-то на разработчиков авиатехники выходить. И об авиапушке с Ил-2, может, договорюсь, чтобы дали мне ее переделать в зенитку для флота, — резюмировал Алексей.

Так родственники и просидели за разговорами часа три. После чего Леша предложил подвезти Сашу домой на своем автомобиле. Старая машина снова чихала мотором и долго не хотела ехать, но Александр в этот раз не отказался от предложения инженера. Просто идти по улице с синяком в треть лица ему не очень хотелось. К его удивлению, внутри машины оказалось чисто и имелся даже кожаный диванчик. Лебедев благополучно добрался до дома, где сразу оказался в объятиях Наташи. Так и закончилась для него суббота 7 июня.

В воскресенье, восьмого числа, Александр не случайно получил выходной. Это был день рождения его отца. И, конечно, дядя Игорь позаботился о том, чтобы сын своего папашу поздравил, как следует. Ему, как-никак, исполнялось сорок пять лет. Можно сказать, юбилей. И вся родня готовилась к такому важному событию. Отмечать дни рождения в семье было принято. Вечером в субботу Екатерина Ивановна, домработница Лебедевых, задержалась дольше обычного и весь вечер занималась приготовлением праздничных блюд: холодца, салатов и пирогов. Наташа и мама Александра ей активно помогали.

По семейной традиции, чествовать именинника предполагалось дома, в семейном кругу ближайших родственников. Празднование намечалось начать в четыре часа дня. Сам виновник торжества уехал с утра на службу, но обещал обязательно вернуться к празднованию. А женщины рано встали и крутились на кухне, доделывая к празднику все то, что не успели накануне. Благодаря тому, что в семье имелся недавно приобретенный холодильник ХТЗ-120, производящийся в Харькове, приготовленные с вечера салаты не портились, а холодец хорошо застыл.

Саша, действительно, очень устал за неделю, потому будильник не заводил, проснулся поздно и отца не застал, а Наташа уже давно поднялась с постели и помогала маме готовиться к семейному мероприятию. Синяк на лице почти не болел и уменьшился, а опухоль спала. Помог компресс, который вечером перед сном сделала ему жена. Не зря же она работала медсестрой, руки у нее были теплые, целебные. Погода за окном, вроде бы, улучшилась, дождь не капал, да и облака разошлись, и, под предлогом того, что нужно купить любимому родителю хороший подарок, Александр решил сбежать из квартиры, чтобы провести вместе с супругой этот выходной. Возможно, он будет последним настоящим днем отдыха перед войной. Ведь Александру предстояло за оставшиеся мирные две недели сделать еще очень многое. И больше возможности пообщаться с Наташей в спокойной обстановке может и не представиться. С этой мыслью он вышел завтракать. По дороге в коридоре встретил любимую жену, обнял ее и поцеловал, а заодно рассказал на ушко свой маленький тайный план сбежать на волю, хотя бы, на полдня. Наташа обрадовалась и быстренько пошла собираться. Перед выходом она припудрила синяк мужу. Теперь последствия драки с Габаряном особо в глаза не бросались.

Они придумали поехать в Центральный парк культуры и отдыха имени Кирова, чтобы погулять там. Им обоим совсем не хотелось думать в этот день о войне, и они решили развеяться, чтобы забыть о страшной угрозе, нависшей над страной, хотя бы, на время. Но, долго гулять по парку не пришлось, потому что погода оказалась, хоть и ясной, но очень холодной. Температура воздуха никак не хотела подниматься выше семи градусов, да еще задул промозглый северный ветер, и Наташа замерзла в тоненьком летнем плащике. Да и самому Александру было совсем не жарко в своей летней морской форме. Так что прогулка не задалась.

Зато они поговорили о многом. Наташа впервые попросила мужа рассказать не о предстоящей войне, и даже не о космических ракетах и атомных субмаринах, а о каких-то более понятных в житейском плане вещах из реалий далекого будущего. Ведь он теперь такой всезнайка, что даже страшно. Спрашивала, каким станет город? Что в нем изменится? Как будут выглядеть и во что одеваться женщины? И Саша рассказал жене, чтобы удивить ее, про тощих женщин двадцать первого века в коротких юбках, с губами, грудями и даже попами, накачанными специальными препаратами для увеличения объема. И о толстых тетках, в не менее коротких платьях, которые делают себе процедуры липосакции, откачивают лишний жир, чтобы казаться стройнее, но, при этом, не ограничивать себя диетами. И Наташа долго смеялась, услышав такой абсурд с ее точки зрения.

Поведал Александр и о кардинально изменившейся к началу двадцать первого века городской среде, о сверкающих витринах и потоках блестящих разноцветных автомобилей, похожих прилизанными формами на огромные леденцы, заполонивших все улицы, и о высоченных домах-человейниках, целые жилые массивы которых вырастут по всему городу. Упомянул он и спешащих прохожих, многие из которых не идут, а несутся на моноциклах, на досках и самокатах. Рассказал о множестве станций метро и красивой подсветке городских фасадов, а также про дамбу через Кронштадт и про скоростные дороги на высоких опорах, пересекающие город, и про огромные плоские цветные телевизоры, развешанные на улицах для показа рекламы, и про объемное изображение в кинотеатрах, и про гипермаркеты и торгово-развлекательные комплексы, где можно гулять целыми днями и покупать уйму вещей, если есть деньги. Пытался он рассказать и про интернет, про смартфоны и гаджеты, но замолчал, поняв, что жена вряд ли сможет постичь суть всего этого.

— Так тебе же посчастливилось жить при коммунизме! — сказала Наташа.

И Александр отметил, как засверкали ее глаза, после его рассказа. Но, боясь разочаровать ее, сказал правду:

— Нет, Натуся, милая, не было в той реальности коммунизма, а победил чертов капитализм, стяжательство, бездуховность и моральное разложение. И Советский Союз распался на отдельные республики. Россия осталась там сама по себе, и многие дружественные, якобы, страны ее предали. А Ленинград переименовали в Санкт-Петербург.

— Да ты что! Не может такого быть! — воскликнула она.

Потом как-то странно на него посмотрела и спросила:

— А ты был там счастлив, Саша?

И он честно ответил:

— Нет. Несчастен я был многие годы.

— Ну, почему же? Если вокруг тебя находился такой сверкающий мир?

— Да потому, родная, что тебя не было там со мной! — сказал Александр и, вдруг, обнял жену сильно и поцеловал в засос прямо посередине парковой аллеи.

Они вернулись в квартиру, когда гости уже рассаживались за большим полированным столом, который ломился от угощений, сервированный дорогим фарфоровым сервизом. На поверхности стола расположились несколько видов салатов, холодец и горячее мясо с картошкой под подливой в огромной утятнице. Между основными блюдами лежали на небольших блюдечках разные закуски: колбаса, сыр, ломтики красной рыбы и осетрины, соленые огурцы и грибы. В отдельных мисочках стояли красная и черня икра. В плетенной корзинке лежал нарезанный хлеб: белый, черный и серый. Всю эту красоту подготовила мама Александра совместно с Екатериной Ивановной.

Несмотря на наличие многочисленной родни, на семейное торжество к Лебедевым были приглашены лишь те родственники, которые уже были посвящены в тайну о скором начале войны. Потому пришли только Добрынины. Дядя Игорь с тетей Ниной и Алексей. Причем, свою супругу директор завода не взял, потому что у них недавно родился очередной, третий малыш, и Ирина, жена Леши, постоянно находилась при детях. Она была очень заботливой мамой. К Ире на время празднования Игорь с Ниной отвезли и свою дочурку. Александр не сказал никому, что жена и дети инженера погибнут под бомбами во время эвакуации. Зачем пугать родню заранее? Тем более, что этого теперь может и не произойти.

Виновник торжества немного задержался, но прибыл в хорошем настроении. Перемены на флоте за неделю произошли большие, и это радовало Евгения Лебедева, как старого моремана, хотя служба и сделалась очень напряженной. Без его присутствия в штабе не могли обойтись даже в воскресенье. Но и другие командиры активизировались. Началась бурная деятельность. Из передовых баз выводили все лишнее, что не пригодится для обороны и передислоцировали ремонтирующиеся там суда в Кронштадт. Укрепляли Моонзунд и другие острова в Финском заливе. Создавали ударные корабельные соединения, усиливали ПВО и учились координировать действия с сухопутными войсками и авиацией. Готовились к десантным операциям и к активному противодействию вражескому судоходству на море.

Он чувствовал, что все происходящее делается к лучшему, и войну теперь флот встретит достойно. Да и вся страна к войне подготовится гораздо лучше. Ведь главное, что товарищ Сталин, заполучив план «Барбаросса», поверил, что немцы готовят не провокацию, а полномасштабное вторжение. Он дал очень широкие полномочия Жукову. И теперь необходимые меры принимаются. Принята новая стратегия обороны. Идет эвакуация из приграничной полосы, ценное оборудование предприятий вывозят ночами, а семьи партийных и советских работников, а также командиров, отправляются на отдых в Крым и на Кавказ на все лето. Склады раздают в войска. Укрепляются и вооружаются оборонительные сооружения старой границы, создается эшелонированная оборона на путях наступления всех трех немецких ударных групп, готовятся засады в лесах, минируются мосты и перекрестки дорог. Выявляются шпионы и вредители, высылаются в дальние края жители Прибалтики и Западной Украины, враждебные к советской власти. Заменяются безответственные снабженцы и командиры, а вороватые сразу отправляются осваивать просторы тайги, где-нибудь возле Колымы и Магадана. Проводятся учения в армии и на флоте по взаимодействию. Создаются десантные и диверсионные силы. Повсеместно усиливается ПВО. А авиация передислоцируется от границ в глубину территории страны и, в обязательном порядке, осваивает радиосвязь и координацию с сухопутными войсками и флотами. Все мехкорпуса заново переформировывают, исключая неисправные танки, оснащая ремонтными парками и радиосвязью. А промышленность работает в три смены, и технический контроль на всех предприятиях усилен, чтобы исключить производство бракованных изделий, например, негодных снарядов.

Да и в Ленинграде принято решение обкома делать стратегические продовольственные запасы, рассредоточив их в различных местах, а не храня большими партиями в каких-нибудь отдельно взятых Бадаевских складах. А с десятого июня уже начнут возводить Лужский рубеж обороны, создание которого поддержал Жуков и убедил Сталина. А еще Жуков дал указания Новгород укрепить и поставить укрепрайон на реке Мста. На всякий случай, начальник Генштаба готовил сразу не только второй, а и третий эшелон обороны. Так что, для достойной встречи немцев делается все, что возможно.

А с неизбежностью предстоящей войны глава семейства уже смирился, как, впрочем, и остальные члены семьи, посвященные в тайну. Только Леша, пожалуй, знал меньше всех. Про предстоящую войну ему сказали, но про перерождение Саши из старика снова в молодого, инженер пока не был в курсе.

Все остальные присутствующие знали и эту тайну перерождения, но тоже смирились с ней. Ну, раз такое природное явление, как попаданчество, появится в двадцать первом веке, то никуда от этого и не деться. Зато теперь каждый тайно надеялся, что после смерти не умрет окончательно, а тоже куда-нибудь попадет и продолжит жить дальше. Впрочем, ничего удивительного, ведь столько есть разных теорий на эту тему в религиях о жизни после смерти. И, хоть в бога верить среди коммунистов не принято, но, как видно, дыма без огня не бывает, раз вот он Саша, перед ними. Прожил почти сто лет и по второму кругу живет. Так что и умирать теперь совсем не страшно. Что, конечно, само по себе вселяло оптимизм.

Семейное торжество началось, как обычно, с поздравлений имениннику и выдачи ему подарков. Наташа с Сашей, хотя сказали, что отправляются за подарками, ничего отцу не купили, потому что в воскресный день большинство магазинов не работали. Впрочем, это не помешало подарок выдать. Просто Саша заранее приготовил его и сейчас от себя и Наташи поздравил родителя, вручив ему новенький фотоаппарат «ФЭД», купленный по случаю пару месяцев назад. Игорь и Нина подарили отличный цейсовский бинокль, а Леша принес великолепную модель парусника-клиппера «Катти Сарк». Ну и, конечно, подняли тосты за именинника. Тут уж Александр не сдержался и пил алкоголь вместе со всеми. Мужчинам разлили армянский коньяк, а женщины пили вино из Грузии с названием «Хванчкара». Говорили, что именно такое предпочитает товарищ Сталин. И, разумеется, за здоровье товарища Сталина тоже подняли тост.

Когда все немного захмелели, то начали петь песни. В гостиной стояло пианино марки «Красный октябрь», и дядя Игорь играл на нем мелодии романсов, а Нина пела приятным сильным голосом, почти как настоящая певица. Понемногу стол опустел и перешли к чаю с большим тортом. Когда его открывали, все увидели на картонной крышке белых медведей, эмблему знаменитой кондитерской «Север», которая перед войной называлась на английский манер «Норд».

Алкоголь ударил в голову и Александру и, выпив чай из серебряного подстаканника с барельефом в виде серпа и молота на фоне восходящего солнца, он закусил куском вкуснейшего торта, потом снял со стены гитару и начал петь песни Высоцкого. Когда-то, еще не будучи старым, он этими песнями очень увлекался. И начал про корабли:

— Корабли постоят и ложатся на курс,

Но они возвращаются сквозь непогоды.

Не пройдет и полгода — и я появлюсь,

Чтобы снова уйти, чтобы снова уйти на полгода…

Все родственники застыли и слушали неизвестные песни, буквально, открыв рты, так слова подействовали на них. Просили спеть еще. И Саша спел про пиратов:

— Четыре года рыскал в море наш корсар,

В боях и штормах не поблекло наше знамя,

Мы научились штопать паруса

И затыкать пробоины телами.

За нами гонится эскадра по пятам,

На море штиль и не избегнуть встречи!

Но нам сказал спокойно капитан:

«Еще не вечер, еще не вечер…»

А потом спел про самолет:

— Я «Як», истребитель,

Мотор мой звенит,

Небо — моя обитель,

Но тот, который во мне сидит,

Считает, что он истребитель.

В этом бою мною «Юнкерс» сбит,

Я сделал с ним, что хотел.

А тот, который во мне сидит,

Изрядно мне надоел…

Спел Александр и про подводную лодку:

— Уходим под воду

В нейтральной воде.

Мы можем по году

Плевать на погоду,

А если накроют —

Локаторы взвоют

О нашей беде…

После каждой песни все аплодировали. А захмелевший отец даже сказал, что надо бы изучить какие там песни Сашка еще знает и выбрать из них репертуар для передач по радио с целью поднятия боевого духа краснофлотцев и красноармейцев, и что он, как комиссар, об этом обязательно позаботится.

А Леша подсел поближе, положил руку Саше на плечо и проговорил немного заплетающимся языком, выпившего с непривычки человека:

— Кстати, про локаторы. Я вот, тут сегодня утром с ребятами поговорил. Так обещают сделать образец новой радиолокационной станции на «Светлане» и экспериментальную радиолабораторию помогут мне создать на «Арсенале». Тогда и у меня эти ребята-электронщики смогут устроиться и делать электронную технику. А вот, на «Путиловском» уже по моим чертежам самоходки начали изготавливать. Да, еще новость есть, на моем заводе в экспериментальном цехе попробовали многозарядное противотанковое ружье тоже смастерить. И оно стреляет! Назвал его «Противотанковая автоматическая винтовка Добрынина», сокращенно ПТАВД. Так что, давайте, ребята, мне еще информацию. Все техническое пригодится в моей работе.

Услышав, что Леша, обычно непьющий, выпив на семейном празднике несколько стопок коньяка, начал уже разбалтывать военные тайны, дядя Игорь стал прощаться. А именинник отошел ненадолго, потом вернулся в гостиную и сказал, что вызвал по телефону своего шофера, который на служебной машине развезет гостей по домам. Условились, что сначала поедут отвезут Лешу, который сегодня, предвидя, что от выпивки отвертеться будет невозможно, явился в гости не за рулем, а пешком, и Игорь поможет подняться двоюродному брату на его третий этаж и заберет из его квартиры своего ребенка. Так семейное торжество и закончилось, а, вместе с ним заканчивался и воскресный день. До начала войны оставалось две недели.

За две недели Александром Лебедевым на всех эсминцах были подготовлены группы диверсантов-корректировщиков, которые после интенсивных тренировок к двадцатым числам июня уже могли справляться с задачей скрытной высадки на берег и корректировки корабельной артиллерии с помощью рации. С нужными инструкторами помог отец. Его знакомые, опытные ветераны Первой мировой и Гражданской, которые все еще находились в строю, учили начинающих диверсантов навыкам стрелкового и рукопашного боя, а также минно-взрывному делу.

Бумагу, составленную Трибуцем и Пантелеевым о преобразованиях на Балтийском флоте, задуманную ими первоначально, как отписка, Евгений Лебедев воспринял всерьез. И сразу начал принимать меры по реализации всего перечисленного. Трибуц зря надеялся, что наверху, получив обширный список требуемого для активизации флота, бумагу завернут и оставят все, как есть. Произошло обратное. Поскольку Жуков всерьез намеревался использовать флоты в предстоящей войне активно, в качестве полноценного прикрытия флангов сухопутных войск, едва получив бумагу с Балтфлота, он разослал директивы о немедленной модернизации кораблей всем наркоматам и управлениям, от кого она зависела.

При заводе вооружений номер семь за неделю создали не просто радиолабораторию, а опытный радиоцех особого назначения, в который собрали лучших специалистов в области электроники, тех, кого порекомендовал директор завода Алексей Добрынин, получив информацию от Александра. И результат не заставил себя ждать. Буквально за три дня была немного переделана и доработана конструкция старой радиолокационной станции РУС-1, которая, после модернизации, стала способна обнаруживать самолеты за две сотни километров. Мало того, приняли решение поднять ее на дирижабле, что сразу дало увеличение радиуса обнаружения еще в полтора раза.

Готового дирижабля не имелось, и пришлось импровизировать. Дирижабль изготовили сборной конструкции, связав вместе пять аэростатов заграждения и привесив под них гондолу, сделанную из части фюзеляжа списанного бомбардировщика. На обрубки крыльев установили два мотора, которые не только обеспечивали перемещение, а, вращая генераторы, выдавали электроэнергию. Спереди и сзади расположили по пулемету, на всякий случай. Электронную аппаратуру поставили внутри гондолы, а антенны РЛС подвесили снизу. Систему назвали «Полет». Единственным существенным недостатком оказалось то, что этот импровизированный дирижабль не мог садиться без риска сломать антенны РЛС. Впрочем, пока решили причаливать его к специальной вышке. Одновременно велись работы по установке радиолокационных станций на флагманский эсминец нового флотского соединения ПВО «Яков Свердлов». В ближайшее время планировалось оснастить подобными РЛС оба линкора, оба крейсера «Киров» и оба лидера эсминцев.

Вопреки тому, что идею Трибуца о переименовании старых эсминцев типа «Новик» в малые легкие крейсера ПВО, нарком ВМФ Кузнецов утвердил, в верхах такое переименование не поддержали. Нарком Обороны Тимошенко и Жуков потребовали решение о выделении перевооруженных эсминцев в новый класс кораблей аннулировать и оставить наименование «эсминцы ПВО». Так что бумажная комбинация с переименованием не удалась, зато реальное перевооружение получилось. А еще все семь старых эсминцев привели в порядок, подлатали и покрасили. Последним переоборудовали эсминец «Ленин». Он находился в самом плохом состоянии из всего соединения старых эсминцев. После того, как Государственная комиссия приняла корабли, прошедшие модернизацию, Трибуц даже решил провести смотр всех семи переделанных эсминцев на Неве 22-го июня, чтобы поднять боевой дух жителей Ленинграда.

Исходя из того, что немцы в самом начале войны бомбить Ленинград, вроде бы, не планировали, Генштаб распорядился передать половину имеющихся вокруг города сил ПВО в войска второго эшелона для усиления противовоздушной обороны укрепрайонов старой границы. Интенсивно готовили и зенитчиков. Особое внимание уделялось не только быстроте и точности захвата и сопровождения целей, но и различению своих и чужих самолетов по их силуэтам. Под руководством начальника Генерального штаба РККА генерала армии Жукова на картах были проведены командно-штабные учения по теме: «Ведение боевых действий в зонах ПВО крупных городов при отражении массированных ударов авиации противника, как в дневных, так и в ночных условиях». В учениях задействовали оперативные группы штабов ПВО и истребительной авиации.

Зная о том, что Финляндия объявила всеобщую мобилизацию с 17-го июня, Советский Союз объявил всеобщую мобилизацию днем позже, с 18-го. Официально было заявлено, что мобилизация проводится в ответ на враждебные действия Финляндии, объявившей мобилизацию первой. До этого, начиная с 10-го июня, в СССР уже были отмобилизованы все приграничные округа.

С 12 июня рейдерское соединение «Стая красных акул», состоящее из двадцати подводных лодок, под командованием Петра Денисовича Грищенко, теперь уже повышенного в звании до капитана 2-го ранга, вышло в море. 14-го июня подлодка под командованием капитана-лейтенанта Маринеско первой засекла шесть немецких минных заградителей, следующих в Финляндию. Спустя три дня, 17-го, подводники доложили, что в финские территориальные воды вошли три небольших немецких флотилии по шесть торпедных катеров с плавбазой. В тот же день обнаружили и соединение немецких тральщиков в составе дюжины кораблей и одной плавбазы. От разведки флота подводникам было известно, где немецкие и финские корабли дислоцированы. Потому с них не спускали глаз, отслеживая с подлодок любые перемещения. А, как только они начали минные постановки, так стали, почему-то, на этих минах сразу же сами и подрываться. «Стая красных акул» открыла боевой счет еще до начала войны, без лишнего шума потопив вражеские минные заградители.

Потеряв несколько минных заградителей непонятным образом во время постановки мин, их командование сразу же организовало комиссию. Только сложность расследования заключалась в том, что ни одного живого свидетеля потопления не имелось. На месте взрывов и затопления кораблей немцам с финнами удалось выловить из воды только трупы. Потому был сделан предварительный вывод о некачественных минах, что повлияло на решение временно, до конца расследования, прекратить все постановки мин в Финском заливе.

На заводе вооружения номер семь кипела бурная деятельность. Кроме организации особого радиоцеха, Алексей Добрынин не забывал и про остальное. За неделю первые образцы его «изобретений» довели до ума, разработали технологические карты и получили одобрение на производство опытных партий. Совместно с «Кировским» заводом произвели первые противотанковые и зенитные самоходки и успешно испытали их. Изучалась возможность сделать систему залпового огня крупного калибра с трубным запуском. Исследовалось повышение равномерности горения твердого топлива ракет для того, чтобы нарастить их дальность полета. Начали даже изучать возможность создания твердотопливной крылатой ракеты.

Немцы, разумеется, получали сведения от собственной разведки, что Советский Союз начал интенсивно готовиться к войне. Но Гитлер не собирался из-за этого менять свои планы. В час ночи 22-го июня в войсках и на флотах СССР объявили боевую готовность. Но, ночная бомбардировка советских аэродромов, баз и городов силами люфтваффе на этот раз оказалась не слишком эффективной. Самолеты явно ждали. Их встречал плотный зенитный огонь и эскадрильи «Красных соколов». А разбомбленные позиции советских авиаполков оказались простыми муляжами.

С первых минут продвижение вермахта встретило ожесточенное сопротивление по всей границе. От Балтийского моря до Черного. План устроить диверсии в тылах переднего края РККА силами полка «Бранденбург-800» потерпел крах. Танковые прорывы у немцев получались плохо. По всем маршрутам выдвижения у русских были заранее подготовлены артиллерийские засады и минные ловушки, а обозы снабжения атаковала кавалерия в самых неожиданных местах, внезапно нападая из придорожных лесов.

Едва услышав о том, что блицкриг сходу напоролся на эшелонированную оборону русских и увяз по всем направлениям, Гитлер потребовал массированными налетами сровнять Ленинград с землей. Потому что до Москвы он пока не был в состоянии дотянуться. Бомбежка Одессы не дала результатов, потому что, встретив плотное истребительное прикрытие и огонь ПВО, бомбы приходилось сбрасывать далеко за городом. Провалилась также и бомбардировка Киева. При попытке которой, силы люфтваффе, встреченные советскими истребителями, потеряли 24 бомбардировщика, а остальные были вынуждены сбросить бомбы с большой высоты и спасаться от советских летчиков бегством. В Минске для немецких пилотов сложилась ситуация еще хуже. Там они потеряли 29 бомбардировщиков. Да и бомбардировки других большевистских городов не принесли того эффекта, на который Гитлер рассчитывал. Но, хуже всего было то, что наземные войска застряли, и блицкриг не развивался. К 8:00 продвинуться вермахту удалось совсем незначительно. Уже были ощутимые потери не только в пехотных частях, но и в танковых. Да и люфтваффе постоянно трепали встречными воздушными боями. Большевики явно к войне подготовились. Эффект внезапности не сработал.

Гитлер скрипел зубами, ругался на генералов и обвинял в неудачах начавшейся компании против СССР кого угодно, но только не себя. Он жаждал мести. Фюрер верил в символы и потому решил, что в отместку за неудачу первых часов вторжения, надо разбомбить очень важный большевистский символ, город трех революций. В девять утра он сформулировал цель первого налета на Ленинград и отдал директиву Герингу: «Немедленно развернуть новое воздушное наступление. Нанести удар по крупнейшему центру большевистской промышленности Ленинграду и уничтожить главные символы русских побед: Казанский и Исакиевский соборы, здания Главного штаба и штаба Балтийского флота, комплекс дворцов Эрмитажа и Петропавловскую крепость. Произвести налет всеми имеющимися средствами с использованием аэродромов на территории Финляндии. Начать сейчас же».

Геринг директиву для своих подчиненных конкретизировал: «Срочно создать специальную авиационную группировку из состава лучших эскадр ВВС для бомбардировки Ленинграда, использовать финские аэродромы». Дополнительные эскадры придавались 1-му воздушному флоту, на командование которого было возложено руководство всей авиацией, предназначенной для бомбардировки Ленинграда. Многие из летчиков этих воздушных эскадр имели серьезный боевой опыт бомбардировок Польши, Франции и Англии.

Около четырех часов дня новая РЛС «Полет», поднятая на импровизированном дирижабле, наспех собранном из аэростатов заграждения, обнаружила воздушные цели еще на вылете из Финляндии и идентифицировала их. Две сотни немецких самолетов поднялись в воздух с территории соседней, нейтральной пока официально, страны. Истребительная авиация Балтийского флота и Ленинградского военного округа сразу взлетела навстречу. Причем, направления постоянно корректировали по радио. У всех ведущих пилотов первой волны атаки были новые самолеты, оснащенные рациями, а сами пилоты были обучены за две недели пользоваться радиооборудованием. Вопреки первоначальным ожиданиям, немецкие бомбардировщики прошли над водами Финского залива, проигнорировав Выборг и обойдя его ПВО. Не полетели они и в сторону Кронштадта, придерживаясь берега и обходя Сестрорецк с севера.

И хотя первые стычки с вражеской авиационной армадой произошли над самой границей, основные силы противоборствующих сторон встретились уже между Выборгом и Сестрорецком. В небе закипела настоящая воздушная битва, когда сотни машин сошлись в смертельной схватке. Летчики армейских ВВС и Балтфлота устраивали смертельные карусели вокруг немецких бомбардировщиков, одновременно ведя бой с мессершмидтами прикрытия. В этой фазе воздушного сражения немцы потеряли 21 самолет, а советские летчики не досчитались 35-ти машин. Многие немецкие самолеты, не будучи сбитыми, но получив повреждения, уходили в разные стороны, бросая бомбы, где придется и убегая.

Еще с десяток фашистских самолетов погибли на подлете к городу, когда в дело вступил второй эшелон воздушного прикрытия на старых истребителях и ПВО Лисьего Носа и Лахты. Пару бомбардировщиков на границе городской черты сбили дежурные аэронаблюдатели из своих корзин, подвешенных к аэростатам заграждения и оборудованных по новым правилам пулеметами. Но, около двадцати самолетов все же прорвались к центру города. И тут вся надежда оставалась на эсминцы, стоящие на Неве. Потому что многие армейские зенитки 2-го корпуса ПВО из тех, которые не отправили на фронт, еще развернуть не успели.

Но не зря Трибуц устроил смотр эсминцам перед походом. Чувствовал что-то, хитрый лис. А все думали, какой же он дурак, что эсминцы на Неву приволок перед самой войной. Отметить, понимаете ли, захотел модернизацию кораблей и подбодрить горожан их видом, украсив флажками. Не ждали пока никакого налета, а все вон, как обернулось.

Александр Лебедев, когда завыли сирены и объявили воздушную тревогу, находился не на своем корабле, а в штабе флота, где он рисовал схему акваланга для своих диверсантов. Но Александр не побежал в бомбоубежище, а кинулся на набережную, к разъездным катерам. Как назло, у причала напротив Адмиралтейства их не оказалось ни одного. Все уже расхватали другие командиры, спешащие, в связи с началом войны, на свои корабли.

Саша побежал вдоль набережной в сторону Эрмитажа, напротив которого стоял на якоре «Яков Свердлов», надеясь найти там какое-нибудь плавсредство. Впрочем, пока добежал, на корабле якорь уже выбрали, а машины запустили, и из всех труб пошел дым. А никакого катера или даже самой плохонькой лодочки поблизости найти никак не удавалось. Он махал руками и кричал, в надежде, что его услышат на борту. Но там никто даже не смотрел в его сторону. Выли сирены, метались люди по набережной, и на эсминце началась суета, там отдавали команды и спешно разворачивали орудия влево. Силуэт корабля изменился, над передней надстройкой возвышалась антенная конструкция радиолокатора.

Стоя на набережной в растерянности и не зная, как привлечь к себе внимание, чтобы с эсминца за ним отправили лодку, Александр слушал нарастающий гул авиационных моторов и наблюдал, как из-за кварталов Петроградской стороны вынырнули самолеты с черными крестами на крыльях и образовали в небе странную фигуру. «Вот же она, коса смерти! Занесена над Ленинградом!» — пронзила мысль. Но вражеские самолеты не торопились сбрасывать бомбы. Никаких сомнений, что стервятники люфтваффе шли бомбить именно центр города уже не оставалось. Поняв это, Александр скрестил руки на груди и повернулся к Эрмитажу, чтобы убедиться, что на его крыше развернуты зенитки. Но их там не было. И тут Саша вспомнил, что сам же он подсказал отцу убедить Жданова отдать пока половину орудий ПВО фронту. Ведь серьезные налеты на Ленинград должны были начаться только в сентябре. Как же так? Похоже, его сведения из будущего быстро теряли свою ценность, потому что мир вокруг менялся стремительно. Лебедев чувствовал себя обескураженным, стоял столбом, как дурак, на фоне своего корабля и не знал, что же предпринять.

И в этот момент заговорили орудия и пулеметы эсминца. Корабль дал первый залп по вражеским самолетам всем левым бортом. И свой флагман тут же поддержали другие эсминцы противовоздушной эскадры. «Ленин», стоящий напротив Адмиралтейства, «Карл Маркс», находившийся возле Кировского моста. Стрелял и «Калинин» возле Литейного. И «Энгельс», находящийся у моста Лейтенанта Шмидта. И «Володарский» с «Артемом», стоящие ближе к порту. От разрывов зенитных снарядов эскадры, казалось, задрожало над городом само небо.

И эффективность огня эсминцев, переоборудованных в корабли ПВО, спасла центр города. Загораясь и падая один за другим, немецкие бомбардировщики не могли подлететь близко. Корабельные зенитчики за несколько минут сбили почти половину прорвавшихся вражеских самолетов. А уцелевшие начали отворачивать в разные стороны и бросать бомбы куда ни попадя. Но, оставшихся уже преследовали и добивали советские истребители, появившиеся над центром Ленинграда с небольшим опозданием. Вражеские самолеты были отбиты. Но война только начиналась. И начиналась она совсем не так, как помнил это Александр Евгеньевич. Потому что в первый день войны никакого налета на Ленинград в тот раз не состоялось.

Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

https://author.today/work/126338