Молли Темплар уныло сидела возле загрузочной платформы в прачечной на Хэндсом-лейн. Рядом стояла причина ее уныния — пустая тележка, чей груз, целый ворох одежды, перекочевал внутрь кадки с пузырящейся мыльной водой. Или скажем так: Молли пыталась представить себе, что это такое — испытывать уныние, и под стать настроению страдальчески морщила веснушчатое личико. Но поскольку в конце концов за ней пришла Рашель, девочка из приюта, а не бидл, то попытки Молли придать лицу унылое выражение так никто и не оценил по достоинству.

Демсон Снелл, хозяйка прачечной, вышла посмотреть, кто пришел, и, увидев, что это еще одна девчонка из работного дома Сан-Гейт, была откровенно разочарована.

— Неужели бидл настолько занят, что у него нет времени следить за лентяйками, которых он против моей воли навязывает мне?

— Бидл приносит свои извинения, — поспешила заверить ее Рашель. — Он действительно ужасно занят.

— Тогда передай ему, что у меня нет места для таких никудышных работниц, как эта. — Демсон Снелл указала на Молли. — Знаешь, за каким занятием я ее застукала?

— Нет, мисс, — ответила Рашель, которая прекрасно обо всем догадывалась.

— За чтением! — От возмущения лицо хозяйки прачечной сделалось пунцовым. — Какой-то джентльмен оставил в кармане куртки трехпенсовую книжонку, и она… — возмущенный перст Демсон Снелл ткнул в Молли, — принялась, черт побери, ее читать! А когда я захлопнула ее книжонку, эта особа вздумала дерзить мне! Вот уж штучка! Скажи бидлу, что у нас тут место для работы, а не библиотека какая-нибудь! Когда нам понадобится дамочка-грамотейка, я попрошу, чтобы мне прислали барышню-клерка с лицензией, а не какую-то шваль из Сан-Гейта!

Рашель закивала головой, как бы выражая понимание, и увела Молли прочь прежде, чем хозяйка прачечной успела закончить свою гневную тираду.

— Прекрасный урок экономики получила я от этой дамочки! — призналась Молли, когда они удалились на почтенное расстояние, на котором их никто не мог подслушать. — Каждый месяц она сует бидлу двадцать шиллингов и получает от него бесплатных прачек из работного дома. Но забывает заплатить достойное вознаграждение тем, кому нечего продавать, кроме своего труда.

Рашель вздохнула.

— Ты рассуждаешь как юная карлистка, Молли. Удивительно, как это ты еще не попыталась создать рабочий союз. Трехпенсовая книжонка, которую ты нашла в сюртуке этого джентльмена, случайно не экземпляр «Общества и общего дела»?

— В кармане у одного из ее клиентов? — возмущенно фыркнула Молли. — Нет, это роман о морских приключениях. Про славный аэростат «Эффрей», и как на нем охотились за пиратом Самсоном Дарком, который плавал по морям на субмарине.

Рашель понимающе кивнула. Королевство Шакалия было буквально наводнено щелкоперами из издательских концернов Док-Ярда, которые только тем и занимались, что вынюхивали следы героев, бандитов, разбойников и пиратов. Эта колоритная толпа персонажей действовала потом на страницах карманных новостных листков вроде «Миддлстил иллюстрейтед ньюс», а также дешевых, по пенсу за штуку, бульварных романов, в которых причудливо переплетались правда и вымысел. Книжонки издавались сериями; новые выпуски являлись продолжением предыдущих, чтобы подцепить читателей на крючок. Более изобретательные авторы включали в свои истории легенды с участием богов из далекого прошлого, которым молились до того, как подданные Шакалии выбрали для себя круговистские медитации. По страницам их опусов кочевали таинственные Ловцы волков. Облаченные в черные плащи, с острыми хищными зубами, они рыскали по стране в поисках нечестивцев, которых затем похищали, наводя ужас на всех, за кем водились грешки.

Под крышей работного дома эти истории представлялись чрезвычайно увлекательными, поскольку уводили детей из суровой действительности, где царили голод и тяжелая работа, в яркий мир грез. Молли очень хотелось, чтобы они были правдой, чтобы где-то на самом деле существовали и ярко освещенные залы для балов, и красавцы-офицеры на грациозных скакунах. Однако она понимала: Самсон Дарк всего-навсего старый жестокий пьянчуга с мерзким характером, а его страсть к захвату чужих кораблей со всеми их грузами есть лишь свидетельство того, что он слишком ленив и глуп, чтобы честно зарабатывать себе на жизнь. Славный воздушный корабль «Эффрей» отнюдь не одерживал героической победы, а просто по ошибке наткнулся на пиратский флот, пока скармливал рыбам честных рыбаков. Затем, повиснув над субмариной Дарка, он принялся осыпать зажигательными бомбами ее мачты и палубы. Потеряв свое судно, несчастные пираты оказались брошены на милость океанских стихий и кровожадных хищников острозубое. Несколько дней спустя какой-то наемный писака из Док-Ярда случайно натолкнулся в какой-то таверне на подвыпивших членов экипажа прославленного аэростата. Угостив их бочонком рома, смешанного с патокой, бойкий щелкопер выудил у них историю о замечательной победе и рукопашной схватке с флибустьерами. После чего названный борзописец существенно приукрасил данный рассказ, и издатели с Док-стрит вроде «Торли Смит пресс» заполонили весь город грошовыми бульварными книжонками, воспевавшими доблесть мужественных воздухоплавателей.

— Обо мне уже известно бидлу? — полюбопытствовала Молли. Суровые повседневные заботы быстро вернули ее на землю.

— Неужели ты не знаешь наших порядков? — ответила Рашель. — Я тут ни при чем, я не доносчица. Тебя выгоняют с четвертого места работы за последние несколько месяцев. Он собирался выяснить, что с тобой случилось.

Молли нервным жестом растрепала свои рыжие волосы.

— Билл сильно разозлился?

— Еще как.

— Что же он со мной может сделать?

— Да ты, я смотрю, совсем без ума, Молли Темплар, — ответила Рашель, заметив в глазах Молли огонек неповиновения. — Ты лучше вспомни, чего с тобой не делали? Подвергали порке. Лишали выходных дней. Давали меньше еды. Неужели тебе хочется чего-то нового? Похоже, ты сама нарываешься на неприятности.

— Скоро ничего этого больше не будет.

— Тебе еще целый год ждать, прежде чем истечет срок действия бумаг по опеке, — возразила Рашель. — Срок очень долгий, и бидл успеет вволю поглумиться над тобой.

— Всего один год, и я уйду из работного дома.

— И куда же ты уйдешь? — спросила Рашель. — По-твоему, сиротам вроде тебя или меня светит попасть в высшее общество, чтобы лакомиться пирогом с начинкой из мяса куропатки и изысканным кларетом? Можно подумать, нас там ждут с распростертыми объятиями! Сомневаюсь, что тебе удастся найти средства для пропитания, так что скорее всего ты окажешься на улице в самой гуще городского отребья, будешь шарить по чужим карманам и срезать кошельки, а закончишь тем, что тебя поймают полицейские. После этого юную демсон Молли Темплар посадят на один из тех кораблей, что перевозят ссыльных поселенцев в Конкорцию, в тамошние колонии.

— Я не хочу закончить жизнь вон там, — ответила Молли и указала большим пальцем себе за спину в направлении прачечной на Хэндсом-лейн.

— Можно подумать, мне хочется до конца дней вкалывать в проклятой прачечной, — вздохнула подружка Молли. — Но там хотя бы кормят и есть крыша над головой, а это, согласись, лучше, чем подыхать с голоду на улице.

— Вообще-то к голоду мне не привыкать. Вернее, меня постепенно приучили к нему в работном доме, — призналась Молли, — если, правда, только…

Рашель осторожно прикоснулась к ее руке.

— Знаю. Я тоже скучаю по ней, по нашей демсон. Эх, если бы наши желания оборачивались шиллингами, мы бы давно жили не хуже принцесс!

Для сирот существовала лишь одна демсон — демсон Дарней; та, что возглавляла работный дом Сан-Гейт до прихода бидла. С тех пор, как она скончалась от сердечного приступа, прошло уже четыре года. Демсон Дарней была сторонницей реформ и потому убеждена, что богатый район Миддлстила мог позволить себе содержать образцовый работный дом. Приют, в котором детей станут обучать чтению и письму, где бездумный отупляющий труд будет вытеснен образованием и добрым круговистским воспитанием.

Одним холодным хмурым утром викарий Круговистской церкви отвез ее завернутое в плащ бездыханное тело на задке повозки на кладбище, и место славной демсон Дарней занял жестокосердный бидл. Поскольку дети зависели от карманов местных купцов, их содержание теперь оплачивалось в счет тех скудных средств, которые сироты получали за работу в лавках и прочих торговых предприятиях. Так возникла система обучения юных подопечных работных домов для подготовки благодарных сирот к будущей взрослой жизни.

Странно, но рабочие места для сирот почему-то никогда не включали в себя теплый кабинет в одном из новых фешенебельных гидравлических зданий на Гейт-стрит или хотя бы в конторе в одном из домов на Сан-лейн. Чистильщицей канализации? Пожалуйста. Или полоскать белье в прачечной, где стиральные порошки разъедают ногти. Такая работа находилась всегда. Находилась работа и в скудно освещенных мастерских, где приходилось горбиться за ткацким или токарным станком, где ничего не стоило обжечься брызгами расплавленного металла и терять каждый год по пальцу.

Молли была мала ростом для своего возраста, и когда ей было двенадцать-тринадцать лет, девочку использовали в качестве трубочиста, заставляя забираться в темные вентиляционные шахты миддлстилских пневматических домов, где она щеткой счищала со стенок труб сажу и копоть. Именно в такой шахте она оказались перед тем, как обрушилась башня пятидесятиэтажного Блимбер-Уоттс, первого сооружения подобного рода. В ее резиново-холщовой утробе вмещались тысячи клерков, мраморные атриумы и даже солярий. Однако проектировщики допустили ошибку, и водяные стены лопнули, в результате чего гидравлическое сооружение рухнуло на запруженные людьми улицы.

Молли находилась в шахте на уровне тридцать восьмого этажа, когда башня, потеряв устойчивость, устремилась вниз куда быстрее, чем когда-то росла верх. Девочка очутилась в темноте и целых пять дней пролежала между двумя протекающими водяными клетками, слизывая со стенок затхлую грязную воду, чтобы утолить жажду. От страха ее рвало, а еще она сорвала голос, постоянно, до хрипоты, призывая людей на помощь.

Девочка уже потеряла всякую надежду, по-прежнему оставаясь в тесных объятиях резины, которая сдавливала ее все сильнее и сильнее. Спасение пришло неожиданно: Молли почувствовала, как механический рабочий, паровик, прорезает останки здания как раз у нее над головой. Ее почему-то с самого раннего детства влекло к механической расе. Их полированные бойлерные сердца, их механические устройства, состоящие из шестеренок и силикатных призм, взывали к ней с просьбой посмотреть, повертеть в руках, собрать в сложные модели. Молли крепко зажмурила глаза, стараясь сделать так, чтобы механический рабочий услышал ее мысли — здесь, да, здесь, сюда, ниже, вот сюда!

Через несколько минут безмолвный паровик отодрал полоску резины толщиной в фут, и в темницу, в которой была заточена Молли, ворвался яркий, до рези в глазах, дневной свет. Железный исполин стоял молча, и Молли не сразу догадалась, что у него удалена голосовая коробка. Паровик кивнул головой и равнодушно ушел прочь, как будто окровавленные, черные от сажи девочки, выползающие из земли, встречаются механическим людям каждый день.

Как же проклинал ее, как осыпал ударами трости бидл, пытаясь снова загнать в дымоходы! Удалось ему это лишь единственный раз, но потом вслед за ней в трубу пришлось посылать двух других девочек-трубочистов, чтобы вытащить наружу дрожащую и безгласную Молли.

— Ну, пошли! — вернула ее из грез на землю Рашель. — Давай свернем на Блэкгласс-лейн. Когда я шла сюда к тебе, то заметила, что на проспекте Грамблбэнк будет парад.

— Неужто сам король? — спросила Молли.

— Еще лучше, подружка. Особая Гвардия!

И пусть в работном доме ее ожидали крупные неприятности за очередную потерянную работу, Молли все равно улыбнулась. Все были в восторге от Особой Гвардии, от славных гвардейцев. Какие они бравые! Какими щеголями смотрятся в своих мундирах. Какие они сильные и мускулистые — видно, не один день провели в спортивных залах, упражняя атлетически сложенные тела.

Чтобы срезать путь, подружки прошли через квартал городских трущоб, заваленный кучами зловонных отбросов, прежде чем вышли к широким и чистым проспектам, тянувшимся параллельно Сан-стрит. Там уже теснились толпы зевак, которых удерживала на мостовых цепочка констеблей из ближайших полицейских участков. Черные мундиры, на груди крест-накрест патронташи с блестящими на солнце стеклянными пулями. По главной улице города издали, чеканя шаг, двигалась колонна Особой Гвардии. Подошвы высоких сапог звучно впечатывались в дорожное покрытие. Сама земля, похоже, вибрировала от их приближения.

— Вот и твои гвардейцы! — воскликнула Молли.

— А вот и твой король! — отозвалась Рашель.

Его величество король Юлий, восьмой монарх Восстановленного Трона и король шакалийцев, восседал на мягком красном кресле, установленном на открытой повозке, в которую была запряжена четверка лошадей. С нескрываемой печалью во взоре он взирал на толпы зевак, заполонивших городские улицы.

Молли указала на кронпринца Алфея, сидевшего рядом с королем. Юноша был ненамного старше Рашели и Молли.

— Вид у него не больно счастливый!

— А с чего радоваться, ведь отец его подхватил болезнь лодочника! Теперь его папочка не протянет на троне и двух лет, и тогда принцу самому светит нож.

Молли кивнула. Одежды короля были скроены таким образом, чтобы тотчас бросалось в глаза, что у него ампутированы обе руки, и недолго осталось ждать того часа, когда и юного принца гвардейцы тоже отволокут к костоломному столу.

Такая традиция установилась после того, как Изамбард Киркхилл, пройдя походом через всю страну, залитую кровью и затянутую пороховым дымом, установил право парламента на главенство над только что созданной армией. Отныне ни один монарх не посмеет поднять руку на свой народ.

После той гражданской войны прошло пять веков, но гвардейцы по-прежнему неукоснительно следовали заветам Изамбарда Киркхилла, старого рубаки, как называли его когда-то враги. Каждую неделю на Парламентской площади проводился парад, который брал начало от дворца — этой огромной мраморной тюрьмы для искалеченного монарха. После символического снятия королевской маски-намордника король становился на одно колено и прилюдно подтверждал право Палаты Стражей властвовать над народом. В настоящее время единственными свидетелями церемониала была горсточка скучающих зевак, кучка любознательных иностранных гостей страны и длинная череда безмолвных статуй Почетных Парламентариев.

— Смотри! — произнесла Молли и указала куда-то позади повозки. — Капитан Флейр!

Рашель растолкала стоявших перед ней уличных торговцев фруктами и рыбой, чтобы получше разглядеть того, на кого указывала подружка.

— Это он! Молли, ты только посмотри на его мускулы. Да он задаст жару целому полку кассарабийских всадников!

Молли знала, что Рашель в восторге от пошлых бульварных романов, события в которых развивались под шорох шелков расположенных посреди песчаных дюн гаремов, под звон стальных клинков, доносящихся с полей сражений. Впрочем, Рашель права. Капитан Особой Гвардии был действительно чертовски хорош собой. Никакая книжная обложка, никакая иллюстрация не была способна передать его внешность. Плащ капитана Флейра развевался за его спиной словно некое живое существо и был подобен танцующей тени. Пронзительные голубые глаза, казалось, заглядывали людям прямо в душу.

— Ура Гвардии! — раздался откуда-то из гущи толпы почти истерический крик. Его тотчас подхватили сотни других голосов. Потом в толпе кто-то запел «Льва Шакалии», и вскоре патриотические строчки гимна уже звучали со всех соседних улиц.

Молли стояла рядом с Рашелью, чувствуя, как с каждым мгновением ее охватывает чувство гордости за собственную страну. Действительно, пусть крепнет во веки веков славная Гвардия! Королевство Шакалия, небо над которым оберегает Королевский аэростатический флот, а на земле на страже ее границ стоит героическая Особая Гвардия. Да здравствует самая могучая держава континента!

Другие нации пользовались своей мощью для строительства империи, запугивания, а то и порабощения соседей. Но только не шакалийцы. Народ Шакалии не страдал ни от тирании безумных королей, ни от охочих до власти калифов или алчных сенаторов. Спокойные и миролюбивые шакалийцы вырвали зубы у своих потенциальных властителей и вот уже несколько веков процветали — торговали, строили и спокойно и упорно внедряли в жизнь новинки науки и техники. Имейся у каждого шакалийца в городе палисадник перед домом, а в сельской местности — площадка для безмятежной игры в четыре шеста, и для полного счастья больше нечего было бы желать.

У других народов короли-узурпаторы, политические убийства, их сердца рвут на части вопли голодных детей, а сельские земли лежат под парами, в то время как крестьянские армии истребляют друг друга по прихоти местных полководцев. Иное дело шакалийцы. Своим излишне амбициозным глупцам они предоставили возможность спорить и всячески поносить друг друга в Палате Стражей.

У других народов недобрые боги и фанатичные пророки с безумными глазами, которые требуют повиновения, расчленения младенцев, рабства и нищеты для простых людей, и при этом богатство рекой течет в руки тех, кто принадлежит к касте жрецов. Шакалийцы и здесь пошли своим путем: свободная от богов круговистская философия, умиротворяющая медитация и широкая сеть молельных домов. Любой круговистский проповедник мог запросто зайти в любой дом и попросить быстро сварить ему каффиля, но никому бы и в голову не пришло требовать у родителей, чтобы те вырвали сердце живьем у своего ребенка-первенца.

Каждые несколько десятилетий какая-нибудь иностранная держава принимала спокойную приверженность шакалийцев к верховенству закона за отсутствие внешнеполитических амбиций. Принимала добровольную склонность к смиренному изоляционизму за признаки слабого и деградирующего общества. Такая держава обычно приходила к мнению, что нацию лавочников стоит заставить служить тем, кого она создала, вырастила и превратила в воинов и забияк. Враги королевства делали ошибочный вывод, что предпочтение не воевать равнозначно неумению воевать и отказу от войны. Все они в свое время жестоко поплатились за свою преступную наивность. Медленные на подъем шакалийцы на деле оказывались отнюдь не нацией увальней-лавочников, скупердяев-мельников и бестолковых батраков. Наивные иностранцы сталкивались с западней, полной свирепых львов — людей с твердым, неуправляемым характером, совершенно нетерпимых к всевозможным задирам — как иностранным, так и взросшим на нивах своего собственного королевства. Разумеется, не вредило положению королевства на мировой арене и то, что шакалийцы являлись единственной нацией на Земле, обладающей запасами летучего газа. Ни с чем не сравнимый воздушный флот Шакалии был предметом нескрываемой зависти всего мира и являл собой движущуюся стену смерти, готовую в любой момент гарантировать подданным королевства свободы, дарованные им несколько веков назад.

«Лучше быть лакеем в Шакалии, чем принцем в Квотершифте» — так пелось в широко известной застольной песне, и в данную минуту сердце Молли, оказавшейся в самой гуще обезумевшей от шовинистического угара толпы, переполнилось гордостью и восторгом. Затем девочка вспомнила, что в работном доме ее ожидает бидл с безжалостной тростью, и ее сердце упало. Впрочем, к ней довольно быстро вернулась решимость, укрепившаяся при воспоминании об одном из уроков истории в классе покойной демсон Дарней. Эти уроки были сродни драгоценным камням, и Молли их чрезвычайно высоко ценила. Еще бы, ведь они скрашивали безрадостную жизнь. И вот ей вспомнился один из них, вспомнился с удивительной яркостью, как будто не прошло несколько лет со дня смерти женщины, относившейся к Молли с сердечностью родной матери.

Урок проходил в форме изучения письма, написанного много столетий лет назад — это был отчет испуганного квотершифтского посланника в Шакалии своему королю. Дело было задолго до гражданской войны в Шакалии, когда большая часть континента все еще изнывала под тяжким гнетом абсолютистских режимов. Монарх старой королевской династии Шакалии находился в театре, когда публика по неведомой причине неожиданно возмутилась постановкой пьесы и принялась освистывать актеров. Затем, увидев в королевской ложе своего верховного правиле теля, принялась побивать его камнями. Изумленный посланник Квотершифта описывал своему монарху невероятное зрелище: королевская милиция вела на улице арьергардный бой, а разъяренная толпа тем временем гналась за своим дородным августейшим властителем, которому ничего не оставалось, как броситься наутек из подожженного мятежниками театра. Перепуганный посланник страны, где даже покорного раба избили бы до смерти за одно лишь непочтительное обращение к представителю благородного сословия, счел это зрелище возмутительным. Для шакалийцев же в подобном поведении не было ничего необычного.

Молли навсегда запомнила урок. Пусть сама она сирота, воспитанная не слишком ласковым государством, но она никогда не допустит заносчивого бахвальства. Ведь в глазах закона она такая же полноправная гражданка своей страны, как и любое официальное лицо работного дома или хозяйка миддлстилской прачечной.

Одна беда: не похоже, чтобы бидл разделял ее взгляды на равенство.

Поле для посадки и взлета аэростатов в Хандред-Локс медленно заполнялось пассажирами, ожидавшими прибытия «Леди Хоклайт». Оливер проверил карман брюк. Скомканный листок с описанием внешности гостя его дядюшки был на месте.

— Оливер! — прозвучал голос Таддиуса, чем отвлек юношу от мыслей о дядюшкином поручении. Таддиус — его школьный приятель. Вернее, приятель по тем временам, когда Оливеру еще было разрешено ходить в школу.

Как повсеместно водится среди мальчишек, паренек получил прозвище от противного — его называли Слим, Худыш. Прозвище было на редкость удачным, потому как резко контрастировало с его внешностью. Толстяк Таддиус имел в Хандред-Локс массу знакомых вроде Оливера. По крайней мере столько, сколько осталось приятелей у самого Оливера, после того как распространилась молва о том, кто он такой… или кем, возможно, станет.

— Следишь за хвостом? — поинтересовался Оливер.

— Слежу за хвостом, — подтвердил Таддиус, и его круглая физиономия расплылась в улыбке.

Он показал Оливеру открытую записную книжку, аккуратно расчерченную карандашом на квадратики.

— Смотри, на прошлой неделе я засек хвостовой код «Леди Даркмур». Обычно она летает на маршруте Медфолк-Калгнесс, но торговый флот для полетов на юг переходит на новые суда класса «Страж Каннингем», так что некоторые аэростаты, которые раньше летали на север, сейчас переводятся сюда.

Оливер вежливо кивнул, изображая понимание. Таддиус отчаянно мечтал попасть в ряды Королевского аэростатического флота. Увы, у его семьи было слишком мало денег, чтобы купить ему офицерский чин, но чуть-чуть многовато для того, чтобы одобрить его желание поступить на службу в качестве рядового авиатора. А посему толстяк Таддиус собирался следовать семейной традиции и стать мясником, как отец и братья, и в то же время проводил вчера на аэродроме, наблюдая за полетами воздушных кораблей. Мечтая о том, что может произойти сейчас и в будущем. Оставалось всего три месяца до того дня, когда Таддиус и его одноклассники в последний раз выйдут из ворот местной государственной школы.

— Персоналу летного поля построиться! — крикнул офицер, одетый в зеленую летную форму, и группа крепких, спортивного телосложения авиаторов заняла свои места, образовав вытянутый эллипс в форме сигары.

К голове строя подвели двух мощных тяжеловозов, и те встали рядом с похожим на тягач паровиком, обслуживавшим летное поле. Паровик не утруждал себя никакими приготовлениями. Прозвище его было Ржавый Болт, а трудился он на взлетном поле еще с тех времен, когда дядюшка Оливера сам был мальчишкой. Огромный, ростом с два вагона, с брюхом-котлом, на котором крепились шесть колес. Несмотря на преклонные годы, паровик все еще был способен любой из четырех своих рук подтянуть аэростат и вновь поставить его во взлетное положение.

— Пассажиры, ожидающие рейса, проверьте свои билеты! — обратился к присутствующим служащий.

Оливер вздохнул. Путешествия.

Таддиус посмотрел на него и как будто прочитал мысли товарища.

— Тебя не будут заставлять регистрироваться постоянно. Им придется или отпустить тебя, или, ну, ты сам знаешь… — Голос юного толстяка предательски дрогнул.

— Меня никогда не выпустят отсюда, — отрезал Оливер. — Им доставляет удовольствие держать меня здесь и видеть своим невольником.

Таддиус ничего не ответил. Перед ним маячило несчастье обучения семейной профессии, но что это по сравнению с тем, что ждало в будущем его друга. С перспективой навсегда оставаться изгоем. Нести на себе печать позора. Быть предметом обсуждений и сплетен. Не иметь возможности путешествовать дальше разрешенных государственными учреждениями расстояний и каждую неделю отмечаться в полиции. Таддиус бросил на Оливера полный сочувствия взгляд, после чего отправился к ангару, где возле дверей уже собралась группа таких же, как он, собирателей регистрационных кодов.

С юга донесся свистящий звук, сопровождавший рывок и падение четырех детандеров, в котором потонул шум толпы встречающих. Из-за леса близ дальнего края взлетного поля вынырнул воздушный корабль — точнее, верхняя часть его корпуса, выкрашенная зеленой краской, в отличие от брюха в яркую черно-желтую клетку.

«Леди Хоклайт» шла на снижение; распахнув люки вдоль боков гондолы, ее экипаж сбросил на землю канаты, утяжеленные на концах массивными свинцовыми грузилами. Их тут же перехватила аэродромная обслуга, и массивную оболочку воздушного корабля потянули к посадочной башне. Вскоре, соединив нос аэростата с башней, громко щелкнуло страховочное кольцо. Теперь аэростат был прочно закреплен; намотав канаты на специальные катушки, воздушное судно опустили на высоту десяти футов над поверхностью поля.

Посадочная башня покоилась на одной лишь металлической перекладине. Если полетный план воздушного корабля включал в себя остановку на ночь, то и саму башню, и корабль в конечном итоге затягивали обратно в ангар на дальнем краю поля, где их уже с нетерпением ожидали Таддиус и другие дети. К дверям гондолы подкатывали трап, а к правому борту судна подводили повозки, груженные водяным балластом и бесценными цилиндрами с летучим газом.

На землю начали сходить пассажиры, прилетевшие в Хандред-Локс по коммерческим делам. Половина путешественников были иностранцы из-за пределов Шакалии, одни — в белых тогах городов-государств Катосианской Лиги, другие — в ярких разноцветных пончо Священной империи Киккосико. Ни та, ни другая страна не позволяла воздушным кораблям Шакалии, обладавшей монополией на воздушные полеты, пролетать над своей территорией, подозревая их в возможной шпионской деятельности. Иностранцы обычно добирались до места на борту одного из судов, курсировавших по каналу к началу дамбы Тоби-Фолл-Райз, а оттуда возвращались домой на борту шхуны и парома по водам моря Сепии. В числе пассажиров были археологи одного из восьми знаменитых университетов — их было легко узнать по кожаным чемоданам, которые они брали в качестве ручной клади, не рискуя сдавать в багажный отсек из боязни повредить лежащие в них инструменты. Археологи продолжали спорить о том, является ли высившаяся над городом колоссальная дамба причудой природы или же это грандиозное сооружение — дело рук какой-то древней цивилизации.

Оливер засунул замерзшие руки в карманы и, нащупав записку, вспомнил о причине своего прихода на взлетное поле. Он должен встретить дядюшкиного гостя.

Большинство пассажиров уже успели разойтись. Очередь тех, кто прилетел на борту «Леди Хоклайт», уменьшилась до нескольких человек, высадившихся позже других. Местные мальчишки затеяли на взлетном поле игру в четыре шеста — некое подобие боулинга; за ними с улыбкой наблюдали офицеры аэростата, ожидавшие, пока закончится погрузка водяного балласта и запаса летучего газа.

К оставшимся пассажирам из Священной империи Киккосико прилип розничный торговец со стеклянной бутылкой на шее, заполненной дымом, предлагая всего за полпенса по шесть затяжек мамбла. Ряды ландо, запряженных четверкой лошадей, также опустели. Пожелавшие воспользоваться их услугами пассажиры последовали через небольшой оживленный городок к каналу «Ста шлюзов», Хандред-Локс, по имени которого и был назван сам город.

Среди отставших был лишь один человек, который подходил под описание, которым Оливера снабдил его дядюшка, когда утром передал ему лежавший на письменном столе листок. Человек этот был худым, чуть ниже Оливеровых шести футов. Волосы русые, коротко и неровно подстриженные. Единственное, что не совпадало с описанием — очки в темной металлической оправе у него на носу. Модель дешевая, фабричного производства, явно не с полки дорогого столичного магазина оптики.

Оливер давно привык провожать гостей с летного поля до дядюшкиного дома в Севенти-Стар-Холле, но, как правило, то бывали преуспевающие торговцы вроде самого Титуса Брукса. Его склад в Шипмен-Тауне был доверху набит бочонками заморского вина, хитроумными товарами из городов-государств и — по слухам — бренди, который все еще контрабандно ввозили из Квотершифта. Раньше, на протяжении четырехсот лет, этот вид торговли был законным, но ныне, по окончании Двухлетней войны, запрещен как в Квотершифте, так и в Шакалии.

Человек, на которого был устремлен взгляд Оливера, скорее выглядел как скверно одетый клерк из приходского совета. Оливер подошел к нему ближе.

— Мистер Стейв?

— Гарри, — произнес человек с внешностью клерка и протянул Оливеру руку. — Гарри Стейв. — В последний раз меня называли мистером, было… э-э-э… — Он посмотрел на Оливера и задумался. — Короче говоря, давно. Лучше называй меня Гарри.

— Мой дядя ждет вас, Гарри. — Мальчик указал в направлении города.

— Не сомневаюсь, что он ждет меня, приятель. Но мой багаж, если его можно назвать багажом, еще не выгрузили с борта «Леди Хоклайт».

Под люком грузового отсека гондолы была натянута частая сеть из пеньковых веревок; в нее сбрасывали мешки с королевской почтой. Эти алого цвета мешки украшала государственной печать королевства Шакалия с изображением льва, возлежащего под подъемной решеткой Палаты Стражей. От воздушного корабля паровик тянул тележку, доверху заваленную ящиками, свертками и дорожными сундуками.

— Смотрю, вы путешествует явно не налегке.

— У меня лишь это, — сказал Гарри и поднял видавший виды дорожный сундучок с ручкой из слоновой кости. — Ну что, пошли?

Все слова дядюшкиного гостя были тщательно интонированы, как будто Гарри, прежде чем их произнести, оттачивал каждый звук, что резко контрастировало с его грубоватой наружностью. Оливер предложил поднести сундучок, но Гарри отрицательно покачал головой.

— Ты работаешь на Титуса?

— Он мой дядя. Вообще-то, пожалуй, да, на него.

— Понятно. — Как только они покинули взлетное поле, Гарри остановился и посмотрел на Оливера. — Молодой мастер Брукс. Пожалуй, мне бы следовало узнать тебя. Хотя сейчас ты нисколько не похож на того ребенка, которого я когда-то видел.

Слова Гарри заставили Оливера встрепенуться.

— Вы знали моих родителей?

— Знал, Оливер. Род моих занятий был таков, что мои пути и пути твоего отца и матери пересекались. Как-то раз, лежа в пеленках, ты чуть не вывернул на меня содержимое своего крохотного желудка. Ты что же, совсем их не помнишь?

— Нет, совсем не помню, — Оливеру не удалось скрыть боль в голосе. — Мой дядя никогда не говорит о них.

— Потерять брата так же тяжело, как отца, приятель, — задумчиво произнес Гарри, однако, заметив, какое впечатление разговор произвел на Оливера, остановился. — Тогда давай и мы не будем говорить о них. Пусть те, кто отправился в движение по Великому Кругу, найдут успокоение в новой жизни.

Интересно, известно ли Гарри, что мальчишка, пришедший встретить его в летном поле, внесен в список меченых, подумал Оливер. Наверное, известно. Если он действительно, как говорит, знал его родителей, то скорее всего в курсе того, что с ними произошло. И с самим Оливером. Если этот факт и вызывал у Гарри обеспокоенность, то он искусно его скрывал и не показывал виду.

Вскоре они добрались до города. Севенти-Стар-Холл, Дом Семидесяти Звезд, куда они держали путь, располагался дальше, за городской чертой, у подножья холмов, что тянулись до Тоби-Фолл-Райз. Какая-то собака, привязанная к столбу возле рыбного рынка, заливистым лаем встречала докеров из Шипмен-Тауна, прибывавших сюда в надежде найти ночлег в дешевой гостинице и провести вечер в таверне. Их тяжелые, со стальными подковами сапоги звонко лязгали о брусчатку мостовой.

Упоминание о родителях сильно расстроило Оливера. Эх, вот какую жизнь уготовила ему его злосчастная судьба! Он не может сам выбрать себе ремесло по душе. Ему приходится раз в неделю отмечаться в регистрационной книге полицейского управления. Он наводит страх на большинство обитателей городка. Он вынужден выполнять несложные поручения дяди. Он не смеет покинуть пределы прихода, не будучи объявленным преступником. Не имеет даже тех простых свобод, которыми обладает обитающая в норе лисица или свившая на дереве гнездо ласточка. Для кого-то он предмет жалости; для дядюшки Титуса — объект благотворительности. Предмет отвращения для тех, кто когда-то считался его товарищами и друзьями.

Предаваясь скорбным размышлениям, мальчик наконец привел гостя в Севенти-Стар-Холл; на пороге дома их встретила демсон Григгс, служанка и великая мастерица на все руки. Она смерила пристальным взглядом Гарри Стейва — и его видавший виды дорожный сундучок, и дешевую одежду — и неодобрительно сморщила нос, как будто Оливер был котом, вернувшимся домой с дохлой мышью в зубах и положившим добычу на пол кладовой.

Демсон Григгс была особой крайне резкой и неуживчивой. И либо не находилось желающих работать рядом с такой, как она, либо жить под одной крышей с поднадзорным парнем вроде Оливера — так или иначе, но она была единственной постоянной прислугой в Севенти-Стар-Холле. Любой другой дом подобных размеров в Хандред-Локсе имел по меньшей мере пять или шесть слуг. Увы, Титус Брукс был кем-то вроде паршивой овцы в славном стаде, хотя существующее положение вещей его, возможно, вполне устраивало. Демсон Григгс считала предубеждение горожан против Оливера чушью и сущей бессмыслицей. Она знала его еще с младенчества, и даже будь в нем хотя бы унция гиблого тумана, за последние одиннадцать лет проклятие ни разу ничем не проявило себя.

Сам Оливер придерживался того же мнения, однако никогда не рассказывал ни дяде, ни домоправительнице о своих холодных, мрачных снах.

— Каким недобрым ветром тебя принесло к нашему порогу, Гарольд Стейв? — поинтересовалась демсон Григгс.

— Называйте меня просто Гарри, демсон Григгс, — попросил гость.

— Ну что ж, раз ты все-таки снова оказался здесь, то я лучше закрою на ключ хозяйский шкафчик с бренди. Не удивлюсь, если ты еще не покончил со своими грязными привычками, пьянками да гулянками по всему королевству и другим странам.

— Кто же это так усердно чернит мою репутацию? — поинтересовался Гарри, озадаченно почесав голову. — За последние две недели моих губ не коснулась ни одна капля старой доброй веселящей жидкости, демсон Григгс.

— Твои выходки просто невыносимы. Не удивительно, что во флоте не стали с тобой церемониться и быстро выставили вон. — Демсон Григгс ткнула в Гарри Стейва толстым как сосиска пальцем. — Так что даже не надейся встретить под этой крышей более радушный прием.

Вопреки суровым словам домоправительница распахнула дверь, впуская Стейва в дом. Приняв у гостя летний дорожный плащ, она повесила его в прихожей на похожую на бычьи рога вешалку. Просторный вестибюль был залит ярким солнечным светом. Ближе к вечеру, солнце скрывалось за гребнем Тоби-Фолл-Райз, тень исполинской дамбы падала на их дом, и тогда северный край Хандред-Локс соответствовал своему названию — Темный Угол. В это время суток демсон Григгс обычно начинала зажигать по всему дому масляные лампы, наполненные жирной кровью массивных морских чудовищ — острозубое. Этих тварей сотнями отлавливали в море Сепии и отправляли на переработку в расположенный на возвышенности Шипмен-Таун.

— Сердечно вам благодарен, демсон, — поблагодарил Гарри и заговорщически подмигнул Оливеру.

Откуда-то сверху послышался шум. Титус Брукс все еще находился в своем кабинете — похожем на купол просторном помещении, где прежний обитатель, отставной морской офицер, некогда установил телескоп. Ныне от сего мощного оптического инструмента осталась лишь бронзовая подставка в центре комнаты, поскольку сам телескоп после смерти любителя астрономии был снят и продан его наследниками.

Демсон Григгс отвела гостя наверх и спустилась вниз по лестнице уже одна.

— Помяни мое слово, Оливер Брукс. Держись от этого человека подальше. Он самый что ни на есть растленный тип.

— Он авиатор, демсон Григгс? — полюбопытствовал Оливер.

— Единственный воздушный корабль, на котором он летает, это «Леди Беда», — презрительно ответила домоправительница.

— А раньше он был моряком? Вы сказали, что…

— Запомните, молодой мастер Брукс, то, что я вам скажу. Единственное, на что был способен этот тип — беззастенчиво вылакать порцию рома из морского пайка. Когда-то давно, еще до того, как ты появился на свет, Гарри Стейв служил во флотской Продуктовой комиссии. Занимался закупками продовольствия, летучего газа и прочих припасов для Королевского аэростатического флота. Он знаком с твоим дядей еще с тех времен, когда заключал контракты на эти закупки. Но в один прекрасный день мистеру Стейву указали на дверь. Его застукали в тот момент, когда он слишком глубоко запустил руку в государственный карман.

— Так он теперь работает на дядю Титуса?

— Нет, молодой хозяин. Скорее всего нет. Он работает сам на себя, как и раньше.

— Тогда какое же дело могло привести его к нам?

— Неплохой вопрос. Если ты прямо задаешь его этому плуту, он вряд ли даст тебе честный ответ. Начнет плести лживые разговоры про то, что ему нужно что-то купить подешевле и продать подороже. Ничего другого ты от него не услышишь.

Оливер посмотрел на лестницу, что вела в кабинет дяди Титуса.

— Нет, молодой мастер Брукс, вам лучше избегать этого человека. Ваша шея слишком дорога мне, и я не хотела бы увидеть, как ваша голова будет украшать стены Боунгейта среди голов настоящих разбойников. И если вы будете слишком долго водить знакомство с этим проходимцем, то непременно ступите на преступную дорожку, это я вам точно говорю!

Разубедить демсон Григгс, коль она решительно против кого-то настроилась, было немыслимо, и Оливеру ничего не оставалось, как согласно кивнуть. Хотя, сказать по правде, преступная дорожка обещала в этой жизни ему куда больше, чем перспектива остаться мальчиком на побегушках, дарованная ему дядей из жалости и семейного сходства с покойным братом.

— Не путайся больше у меня под ногами с такими вопросами, молодой мастер Брукс! — скомандовала домоправительница. — Сегодня утром Миллвардс прислал муки и масла, и мне нужно испечь на ужин пирог. Не пирог даже, а пирожище, если пройдоха, что сейчас находится наверху у твоего дяди, собрался заночевать у нас.

Наблюдатель Номер Сорок Шесть при помощи педали повернул телескоп немного влево. Потребовалась пара секунд, чтобы транзакционное устройство сбалансировало комплект зеркал. Изображение на короткое мгновение утратило фокус, затем с легким щелчком обрело прежнюю резкость. Краем глаза Наблюдатель Номер Сорок Шесть видел других Наблюдателей, сидевших на красных мягких подушках за установленными на консолях массивными медными трубами, похожими на телескопы.

Наблюдательные приборы скользили по дуге мониторария, изгибавшейся вдоль внутренней стены сферы. Позади каждого телескопа располагалась платформа с ограждением. По металлическим пластинам пола расхаживали дежурные, одетые в серые шинели казенного образца. Холод, царивший в мониторарии, был почти зримым — никакого тепла, способного помешать наблюдениям.

— Ваш отчет, пожалуйста! — Это была дежурная по станции Номер Восемьдесят Один. Как всегда прямолинейная и деловитая. Проводки ее наушников уходили вниз, к помосту, вернее, к голосовой трубе, к которой Восемьдесят Первая наклонялась, когда возникала необходимость что-то сказать.

Дежурная работала здесь относительно недавно. Она только что получила профессиональную подготовку и была одной из тех, кто считал, что передать отчет через все равно что передать его кому-то. Наблюдатель многозначительно прочистил горло. Дежурной недоставало даже зачатков мастерства уорлдсингера, которыми обладали Наблюдатели. Она не могла согреться силой воображения и потому постоянно постукивала по платформе ногами, обутыми во избежание обморожений в меховые сапожки. Надень она кожаный костюм Наблюдателя, как превратилась бы в ледышку еще до окончания своей первой смены. Да что там! Она не способна даже модифицировать собственную кровь, и это после того, как перепробовала с десяток эликсиров, к которым Наблюдатели вынуждены прибегать, дабы оставаться в бодром, работоспособном состоянии всю смену, которая, как известно, порой длится несколько недель подряд.

— Прибор слегка отклоняется влево, — пожаловался Наблюдатель Номер Сорок Шесть. — А я-то думал, мехомант наконец отремонтировал телескоп!

— Прекратите скулить! — прошипела дежурная. — Это срочное наблюдение, и нас могут подслушивать! Похоже, оно проводится по требованию самой начальницы! Сорвете график работ, и тогда нам всем не поздоровится. На нас со всех сторон наползут эти чертовы аналитики. Просто отдайте мне ваш отчет!

Наблюдатель поспешил прикусить язык. Задание, может быть, действительно срочное, но не до такой степени, чтобы его телескоп выносили из мониторария, а затем передавали ремонтной службе.

— Наблюдаемый аэростат приземлился на летном поле Хандред-Локс в соответствии с расписанием. Наблюдаемого, как и предполагалось, проводили до дома контактного лица. Наблюдаемый остается там в течение последних семи часов. Имеются ли у вас какие-либо прогнозы и указания аналитиков?

— Существует восьмидесятисемипроцентная вероятность того, что наблюдаемый проведет в этом доме следующие шестнадцать часов. Продолжайте наблюдение.

Наблюдатель Номер Сорок Шесть вздохнул.

— Готовлюсь к ночному наблюдению.

С этими словами он подтянул к себе трубочку для питья и сделал несколько глотков оранжевой жидкости. Снадобье приятно ударило в голову; перед глазами вспыхнул фейерверк искр. Оранжевое варево снабдит его повышенным ночным видением до самого рассвета. Стоило чудодейственной жидкости разлиться по кровеносным сосудам, как Наблюдатель при помощи одного из уорлдсингерских заклинаний проник внутрь самого себя. Нужно было лишить снадобье активности, пока оно не попало в печень; в противном случае этот жизненно важный внутренний орган превратится в кашу.

Наблюдатель снова заглянул в окаймленный резиной стеклянный окуляр и сфокусировал изображение дымовой трубы Севенти-Стар-Холла, из которой не шел дым. Как и следовало ожидать, телескоп скользнул влево. Наблюдатель чертыхнулся в адрес бюрократов Суда. Естественно, про себя.

Оливер никогда не мог предсказать, когда в его сны придет Шептун. Иногда проходила целая неделя, а тот ни разу не появлялся. В иных случаях он мог посещать его сны четыре ночи подряд.

Оливер находился в каком-то дворце. Его дядя Титус, демсон Григгс и другие люди бегали по коридорам, пытаясь найти пропавшее кресло. Очевидно, кресло имело огромное значение. Оливер понимал, что это сон, потому что никогда не встречал короля. Не слишком веселый монарх заявил, что если они отыщут кресло, то парламент согласится пришить ему руки обратно. А потом в сон мальчика ворвался Шептун.

— Оливер, я тебя вижу. А ты меня видишь?

— Яне вижу тебя, Шептун, ступай прочь!

— Значит, все-таки видишь, Оливер! — прошипело бесформенное существо, появившееся перед мальчиком. — Я могу проникнуть в твое сознание. Я могу проникнуть в сознание почти к любому из таких, как мы с тобой.

— Я не такой, как ты, Шептун, — проговорил Оливер.

— Верно, не такой. Я понимаю тебя, Оливер. Ты самый лучший из нас. Я всю жизнь ждал твоего появления. Остальные считают себя совершенными, те, кто в отличие от меня и моих друзей, не заперт в темницу. Но они не встречались с тобой, Оливер. Потому что стоит им увидеть тебя, и куда только денется их гордость, тщеславие и самодовольство.

Оливеру было известно лишь то, что Шептуна держат взаперти где-то в темноте, глубоко под землей. Что он скован заклинаниями, а от мира его отделяют проклятые стены и мощные уорлдсингерские ворота. Его уродливое бугристое лицо не поддавалось описанию и казалось пародией на человеческую внешность. Когда Шептун появился на свет, его перепуганные родители, должно быть, бросились прочь от своего чада и пробежали не меньше трех миль.

— Ну почему не желаешь оставить в покое мое сознание? — умолял его Оливер. — Убраться навсегда из моей жизни?

— Ты — моя жизнь, Оливер! — прошипело жуткое создание. — Ты и те другие, с которыми я общаюсь. Неужели ты думаешь, что моя жизнь стоит того, чтобы жить? Меня держат одного в темнице, Оливер, в которой нет ни лучика света. Там нельзя выпрямиться во весь рост. Я даже не смогу броситься на моих тюремщиков, если те вдруг вздумают проверить, жив ли я. Ко мне приходят лишь крысы, их привлекает запах моего немытого тела и моих экскрементов. Иногда я ломаю зубы об их кости, когда мои стражи забывают принести мне еду.

Оливер почувствовал, что его сейчас стошнит.

— Какой же у них вкус?

Шептун рассмеялся. Смех его был похож на шипение воздуха, вырывающегося из детандера.

— Какой у них вкус, Оливер? Как у нежной курятины. Я позаимствовал определение этого вкуса из твоего сознания. Надеюсь, ты не имеешь ничего против. Потому что мне не с чем было сравнивать.

Оливер еле сдержал рвоту, и довольный Шептун сплясал перед ним джигу.

— Я старюсь не есть ту пищу, которую они мне приносят, Оливер. В нее добавляют разные снадобья, чтобы размягчить мой мозг, чтобы меня сморил сон и взяла усталость.

И снова во сне появился дворец, а в нем король. Бросив короткий взгляд на Шептуна, монарх поспешил отвернуться.

— Как печально, Оливер. Даже призраки, что приходят ко мне во сне, и те не могут смотреть на меня без омерзения. Кстати, напомни мне, что сейчас происходит — это ты мне снишься, или я снюсь тебе?

— Какая разница?! — крикнул мальчик. — Оставь меня в покое!

— Приближается твое время, мой великолепный друг! — произнес Шептун. — Скоро ты поймешь, насколько удивительна, гибка и подвижна жизнь. Стоит тебе это узнать, и ты обрадуешься тому, что я заползаю в твою голову. Да-да, ты будешь рад, обещаю тебе.

— Этого никогда не будет! — крикнул Оливер.

— Я бы не советовал тебе торопиться с подобными заявлениями, Оливер. Первые изменения уже начались. Возьмем, к примеру, вашего гостя, Гарри Стейва. Что ты о нем думаешь, мой мальчик? До известной степени его можно назвать темной лошадкой. И, наверно, еще сводником и бабником, верно я говорю?

— Я не…

— Ш-ш-ш! Тихо! — шикнул на него Шептун. — Через пару секунд ты проснешься.

Так и случилось.

Все уроки демсон Дарней, полученные Молли за несколько лет пребывания в работном доме, по своей интенсивности не шли ни в какое сравнение с месяцем обучения, проведенного леди Эммой Фейрборн и другими наставницами. Уроки этикета проводились в пустых комнатах размером со склад. Кроме ученицы и учительниц здесь не было никого, если не считать облаченных во все черное охранников, застывших в дверях. Светский протокол, умение держать правильную осанку, ходить, разговаривать, думать. Понимание разницы между колкостью и ответной репликой — а эта разница могла быть ох как велика! Различия между фракциями Дома Стражей — хартлендерами, пуристами, левеллерами, роарерами и круговистами — впрочем, на поверку эти были не столь велики.

Молли пока что не разрешалось бродить по всему огромному дому и огороженному высокими стенами двору, включая и небольшой водоем, по которому можно было кататься на лодке, поэтому она была ограничена пространством комнаты, которую ей приходилось делить с другой девушкой, вульгарной особой по имени Джустина. В воздухе явственно витали ожидание и какая-то угроза. Угроза того, что может произойти с Молли, если она разочарует свою наставницу — например, споткнется в присутствии учительницы танца, философии или хороших манер.

— Мы не грошовые потаскухи, что обитают на задворках Халк-сквер, — презрительным тоном сообщила ей леди Фейрборн, когда Молли попыталась уклониться от необходимости знакомиться с новыми текущими событиями. — Клиенты, переступающие порог заведения «Фейрборн и Джарндайс», даже если и не правят королевством, в подавляющем своем большинстве являются крупными землевладельцами или очень богатыми коммерсантами.

Молли недовольно сморщила носик.

— Успокойся, моя дорогая, — произнесла леди Фейрборн. — Не надо прикидываться передо мной скромницей. Я знаю, каково оно — провести детство в работном доме. Ты думаешь, что, отдавая тело мужчине или женщине, ты лишь доставляешь им удовольствие. Но это, скажу я тебе, лишь одна десятая умения быть хорошей любовницей. — Леди Фейрборн легонько похлопала себя по лбу. — Остальное делается при помощи этого органа.

— Значит, вы родились… — начала было Молли.

— Я не могу сказать, где я родилась, Молли. Это и не важно для того, кто желает провести остаток своих дней в другом месте. Ну хорошо, я подобно тебе выросла в детском приюте миддлстилского работного дома. Обрати внимание, не в стенах твоего ухоженного Сан-Гейта, а в Джанглсе, среди непролазной грязи и городских подонков.

— Но ведь у вас есть титул… — пролепетала Молли.

Ее слова вызвали у леди Фейрборн искренний смех.

— Ах, Молли, самые удачливые потаскухи Миддлстила — те, кого чаще увидишь в Палате Стражей, чем в любом другом месте. Мой титул — самое дешевое из всего, что только можно купить в Шакалии, были бы деньги.

Молли почувствовала, что ее мысли окончательно запутались.

— Твое обучение здесь, Молли, состоит не в том, чтобы ты запомнила какие-нибудь факты или узнала, где должна лежать на столе суповая ложка. Главное для тебя — умение правильно воспринимать окружающий мир. Умение приподнять над ним завесу лицемерия и распознать лживые слова, которые мы произносим каждый день. Неужели ты до сих пор полагаешь, что работа в моем заведении окажется неприятной? Ответь мне, пожалуйста, честно, если можешь…

Молли кивнула.

— Это потому, что тебе продали паутину лжи, предназначенную для того, чтобы удержать тебя в рабстве, Молли. Чтобы ты знала свое место, не задавала никаких вопросов, была покорной и нерассуждающей. Твоя красота, твоя привлекательность в глазах мужчин — сильное оружие, Молли. Научись правильно пользоваться ими и достигни того, чего достигла я. Наверняка кто-то постарается уверить тебя в том, что я жертва обстоятельств, Молли. Но когда клиенты входят в дверь моего заведения, они не что иное, как бараны, с которых сдерут шкуры. Сделки, которые заключаются здесь, ничуть не отличаются от тех, что заключаются где-нибудь на балу или перед Круговистским алтарем.

Гениальные писатели с Док-стрит могут с удовольствием живописать мою деятельность на страницах бульварных изданий и называть меня Королевой Блудниц, однако единственное отличие между мной и какой-нибудь купеческой дочерью, за которой на балах увиваются будущие женихи, состоит в том, что я сразу называю свою цену. — С этими словами леди Фейрборн наклонилась к Молли и быстро поцеловала ее в щеку. — В отличие от этих респектабельных замужних дам Миддлстила у меня больше возможностей для повторных торгов.

— А как же любовь? — робко поинтересовалась Молли.

— Величайшая в мире ложь, — парировала леди Фейрборн. — Биологическая потребность, напоминающая о том, что настала пора произвести на свет крошечные подобия самой себя. Но они лишь ослабляют твое здоровье и портят красоту. Поверь мне, я знаю, что говорю. Если где-нибудь и есть красавец-принц на коне, ожидающий нас, то он точно свернул не в том направлении, в котором следовало. Любовь — это что-то вроде зимней эпидемии гриппа, Молли. Наступает новое время года, и она бесследно проходит. Лучше научись искусно владеть ею, научись заворачивать в броскую упаковку, назначать хорошую цену и начинай с ее помощью строить для себя надежное будущее.

Верфей легонько похлопала Молли конечностью-манипулятором — короткой, расположенной под большой рукой с костью-клинком.

— Молли, за нами следят.

Крабианка никогда не видела ползучих растений в Лионгели, однако обладала чутьем истинного обитателя джунглей.

— Где началась слежка?

— Когда мы свернули на Уотеркорс-авеню.

Молли выругалась про себя. Получается, что убийцы расставили своих шпионов рядом с приютом. Черт бы побрал ее семью! Одно дело — с ранних лет знать о своей ненужности, понимать, что тебя выбросили на улицу, выплеснули как ведро кухонных помоев. И совсем другое — выяснить, что ближайшие родственники хотят избавиться от тебя при помощи наемных убийц, которые без всякой жалости зарежут тебя как цыпленка.

— Сколько их?

— Двое.

Молли на мгновение задумалась.

— Если они охотятся за мной и если они наконец выследили меня, то их точно будет больше, никак не двое. Наверное, та самая шайка, которая убила Рашель и увела наших детей.

Верфей указала рукой-клинком в направлении ближайшей улицы.

— Мы могли бы устроить засаду и разделаться с ними.

Молли отрицательно покачала головой.

— Ты славная пташка, Вер-Вер, но нам вдвоем ни за что не одолеть целую банду опытных убийц. Давай дойдем до конца улицы и простимся. Ты свернешь налево и пойдешь в сторону Шелл-Тауна. Я сверну направо и постараюсь оторваться от них в «Коже Ангела».

Верфей издала звук; означавший высшую степень отвращения. Подобно всем ее соотечественникам, увидеть крабианку в пивной можно было только в одном случае — в буквальном смысле мертвой. Напиток розового цвета оказывал на крабианцев только одно воздействие — вызывал безудержную рвоту, далее происходило существенное замедление сердечной деятельности, которое могло привести к фатальному исходу.

— Да посетит нас удача! — произнесла Верфей.

— Будь осторожна, Вер-Вер! — наказала ей подруга.

Как только они дошли до конца улицы, Молли рванула к Шэмблс-лейн, тогда как крабианка нырнула в один узких переулков пинчфилдских трущоб. Для того чтобы попасть в «Кожу Ангела» нужно было дойти до конца Шэмблс-лейн и свернуть налево, к трехэтажному храму миддлстилских грешников. Это была дешевая местная разновидность заведения «Фейрборн и Джарндайс». Два этажа предназначались для неотесанных грубых пьяниц, тогда как третий с номерами-спальнями — для неприхотливых плотских утех, которые здесь за деньги дарили женщины с низкими вырезами на платьях и с еще более низкой моралью. Ускорив шаг в направлении освещенных окон заведения, Молли успела заметить, как следом за ней метнулись две тени. Девушка мысленно похвалила себя за то, что решила идти одна, посоветовав Верфей свернуть в другую сторону. Крабианка могла быстро пройти лишь короткое расстояние, а вот перейти на марафонский забег массивный панцирь ей не позволил бы. Теперь никаких сомнений у Молли не оставалась — кто-то решил во что бы то ни стало лишить ее жизни. Перескочив через тела пьяниц, безмятежно храпевших перед входом в трактир, Молли юркнула в дверной проем. Двери в «Коже Ангела» не было. Девушка натолкнулась на какого-то любителя выпивки, и тот выплеснул джин на посыпанный опилками пол.

— Легавые! — безумным голосом закричала Молли. — Убегайте, это облава!

На первом этаже моментально возникла паника. Послышался скрип отодвигаемых стульев, в дверном проходе образовалась давка. Если и были среди посетителей «Кожи Ангела» честные люди, они явно забрели сюда по ошибке. Подобно многим девочкам из работного дома Сан-Гейт, Молли порой зарабатывала несколько пенсов, стоя на страже у входа в трактир.

Где-то возле выхода грохнул пистолетный выстрел, и с потолочного перекрытия что-то полетело вниз, и без того усилив нешуточную неразбериху. Оба преследователя находились в баре, и Молли поспешила пригнуться, пытаясь остаться незамеченной в бушующем потоке обезумевшей толпы. Один из барменов проскочил мимо нее, сжимая в руках старинный черный мушкетон. Нырнув под барную стойку, Молли бросилась через открытый люк в погреб и помчалась вперед мимо рядов с бочонками джина, на которых красовалось тавро кассарабийского поставщика.

Слава Великому Кругу! Старый спускной желоб оказался на прежнем месте, за изрядно потрепанной занавеской. Это был запасной выход, сделанный на тот случай, если какое-нибудь отребье из кабака-соперника неожиданно решило бы взять «Кожу Ангела» приступом. Молли осторожно вернула занавеску на прежнее место, и лишь затем соскользнула вниз и приземлилась в луже грязной воды и раскисших бутылочных пробок.

Лабиринт коридоров постоянно менялся по мере того, как обитатели этих убогих трущоб добавляли новые проходы или возводили новые стены, отгораживая себе новые закутки. Здесь ее вряд ли поймают. Молли ловко маневрировала в закоулках среди чудовищно перенаселенных домов, держа курс на дальний конец пневматической станции «Гардиан Рэтбоун». Молли почувствовала станцию раньше, чем увидела — две огромные выхлопные трубы, изрыгавшие в небо темный дым сжигаемого угля, благодаря чему в пневматических туннелях силой пара достигался вакуум.

Станция «Гардиан Рэтбоун» являла собой подобие замка из белого мрамора, испещренного черными пятнами сажи. Увенчанная куполами из стекла и стали над главным вестибюлем вокзала, она считалась одной из самых красивых станций пневматической подземки и была способна даже затмить величие станции «Гардиан Ферфакс» и, пожалуй, даже «Гардиан Кельвин», расположенную близ Палаты Стражей. Правда, сейчас здесь находиться опасно, подумала Молли, ей уже не влиться в толпу клерков, возвращающихся домой с работы. В этот час на станции было слишком малолюдно, всего несколько запоздалых гуляк, только что покинувших фешенебельные кафе и салоны, которые в изобилии разбросаны по всему Голдфиш-Парку.

Станционный вестибюль убирали три великана-паровика, которые собирали мусор и полировали мозаичный пол, изображавший битву при Клофут-Муре, последнюю победу парламента в гражданской войне. Молли нужно было как можно скорее убираться отсюда. Если ее засекут на станции пневматической подземки, вычислить варианты ее бегства будет проще простого. Девушка проверила, сколько у нее денег. Не хватало ровно одного пенса на поездку по самому дешевому тарифу. Черт побери, зря она не пересчитала деньги раньше — глядишь, еще успела бы запустить руку в карман к кому-нибудь из посетителей «Кожи Ангела». На дальнем конце огромного вестибюля замаячили две фигуры в темных сюртуках. Молли мгновенно юркнула в тень одного из паровиков, железной бадьи на двух толстых коротеньких ножках. Рассчитывать на то, чтобы проскользнуть через турникет и броситься к подземным платформам, не приходилось. Преследователи непременно заметят ее и тут же схватят. Впрочем, не исключено, что эти двое обычные пассажиры, ночные сторожа одной из башен Сан-Гейта. Украдкой выглянув из-за массивного корпуса паровика, Молли увидела, что незнакомцы разделились и принялись внимательно разглядывать жиденькую очередь запоздалых пассажиров. Нет, точно не ночные сторожа.

Девушка встала вплотную к краю бадьи, и, перевалившись через него, соскользнула на мешки с мусором. Голова паровика медленно повернулась и смерила ее пристальным взглядом.

— Ага, маленькая мягкотелая! Что ты делаешь среди моих побрякушек?

— Сделай тише свою голосовую трубку! — взмолилась Молли. — Меня ищут вон те двое. Они хотят причинить мне вред.

Железное веко паровика удивленно приподнялось над стеклом окуляра.

— Вред, говоришь? Этого не может быть.

— Может. Они обязательно причинят мне вред, если ты не будешь говорить тише!

Голос паровика понизился до еле слышного шепота.

— Мне кажется, я тебя откуда-то знаю, малышка мягкотелая.

— Не в этой жизни, — ответила Молли. — В работном доме Сан-Гейт паровиков не было.

Паровик начал двигаться на всех своих восьми коротких ногах, которые направлялись расположенным спереди колесом; Молли ехала в металлическом чреве его бадьи.

— Железные люди не отправляют своих собратьев в работные дома. Они никогда так не поступают.

— Мне нужно попасть в подземный город. Ты можешь спустить меня в пневматическую систему?

— В подземном городе очень высокий уровень физической опасности, — ответил паровик. — Под землей не соблюдают правил, принятых в обществе.

— Я знаю, это другое общество, общество изгоев, — прошептала Молли, — но мне больше некуда бежать.

— Спрячься под моими мешками, — скомандовал паровик. — Сюда идут твои преследователи.

Молли нырнула под мешки с мусором и в следующее мгновение услышала, как чей-то грубый голос обратился к какому-то пассажиру с вопросом, не видел ли тот пропавшую девушку-беглянку. Правда, негодяй не стал упоминать о том, откуда именно она сбежала. Вскоре голос остался позади, и теперь до слуха Молли доносилось лишь железное топанье паровика по мраморному полу вестибюля.

Девушка приподняла голову и осторожно выглянула наружу. Вестибюль закончился. Паровик зашел в закопченную кабину огромного служебного лифта.

— Теперь ты во власти всемилостивого Стилбала-Уолдо. Те, кто желали тебе зла, остались позади.

Стилбала-Уолдо? Понятно. Спаситель Молли имел в виду религию Гиэр-Джи-Цу. Паровики поклонялись предкам и пантеону машинных духов, которым приносили в жертву кокс для паровых котлов, машинное масло и мазут.

Молли выбралась из-под груды мешков.

— Спасибо за помощь, старый паровик. Пожалуй, ты спас мне жизнь.

— Меня зовут Слоукогс, — представился паровик. — Можешь называть меня этим именем.

Молли кивнула. Настоящее имя Слоукогса было кодом, серией цифр, известных только ему самому и владыке машинной расы, Королю-Пару. Ей было необязательно его знать. Старый лифт сильно вибрировал, спускаясь вниз.

— Ты можешь показать мне дорогу в подземный город, Слоукогс? Мне нужно попасть в Гримхоуп.

— Дорога эта известна железным людям, юная мягкотелая. Но это полный опасностей путь. Не знаю, имею ли я право подвергать тебя такому риску.

— В Миддлстиле мне оставаться опасно, Слоукогс. За мной гонится наемный убийца. Несколько моих друзей поплатились жизнями только потому, что были знакомы со мной. Мне больше некуда бежать. Лучше рискнуть и попытаться спастись, уйдя под землю.

— Ты такая молодая, — пробасила старая паровая машина. — Почему представители расы мягкотелых хотят твоей смерти?

— Сама не знаю, — призналась Молли. — Думаю, это как-то связано с моей семьей. Наверное, кто-то из родственников решил убить меня. Самый простой способ избавиться от нежеланной наследницы.

— Такое поведение особей, имеющих биологическое родство с тобой, бесчестно и позорно. Но все может оказаться совсем не так, как ты думаешь. Потому что существует много видов наследования.

Двери лифта распахнулась. Молли и ее железный спутник вышли в огромное помещение со сводчатым потолком. Прямо перед ними располагался ряд пустых металлических контейнеров вроде того, из которого состоял корпус Слоукогса. С громким скрежетом — словно кто-то разрывал на части металлический лист — передняя часть паровика отделилась от установленной на нескольких парах ног бадьи, и Слоукогс стал похож на черепаху, сбросившую панцирь. Новый маленький Слоукогс оказался ростом с Молли. Передвигался он на трех железных колесах, словно трехколесный велосипед.

— Наш путь пролегает по платформам пневматической системы. Воины без хозяина, которые желают твоей смерти, несомненно, прекратят поиски наверху и обязательно начнут искать тебя под землей.

— Я не стану мешкать, — пообещала Молли.

Вслед за паровиком она вошла в небольшой, освещаемый газовым светом туннель, в дальнем конце которого находилась запертая дверь, выходящая в главный коммутационный зал станции «Гардиан Рэтбоун». В центре огромного круглого помещения располагались несколько поворотных кругов, при помощи которых пневматические капсульные поезда направлялись на нужную линию. Огромные движущиеся рукоятки, заканчивавшиеся буферами, проталкивали вагоны без окон сквозь кожаные занавеси к платформам. Молли отчетливо слышала гул толпы пассажиров, усаживающихся в транспортные капсулы с другой стороны занавеса, затем до ее слуха донесся приглушенный хлопок, сопровождающий прохождение капсул через резиновый шлюз и отправочный клапан прежде, чем они заскользят под сильным давлением в вакууме пневматической системы.

Слоукогс провел свою спутницу через коммутационный зал. Затем по приподнятому вверх коридору они прошли в меньших размеров ремонтный зал, где рядами, словно дрова в поленнице, в специальных отсеках лежали капсулы.

— Это здесь находится вход в подземный город? — спросила Молли.

— Сначала мы должны посоветоваться с Редрастом, — ответил Слоукогс. — Он контролер станции и мастер Гиэр-Джи-Цу. Он узнает самый безопасный путь.

Они поднялись вверх по шаткой лестнице и оказались в кабинке, из окон которой открывался вид на ремонтный отсек. Внутри кабинки, следя за залом сквозь грязное окно, сидел паровик с огромной головой, из которой, напоминая украшенные бисером пряди волос, в разные стороны торчали резиновые трубки. Чуть ниже шеи располагались три голосовые трубы, расширяющиеся на конце.

— Контролер! — обратился к нему Слоукогс. — Мне требуется твое содействие. Нужно помочь этой юной мягкотелой.

Голос у Редраста был неприятный, похожий на скрежет проволоки по школьной грифельной доске.

— Скажи, Слоукогс, когда нам не бывают нужны советы тех, кто уже вернулся к великой модели?

— Сегодня мне особенно нужна помощь, контролер! — обратилась к нему Молли.

Редраст повернул массивную голову, чтобы лучше разглядеть девушку, и резиновые трубки пришли в движение.

— Особенно нужна, говоришь? Слышу в твоих словах воистину немалую спешку. Тебе лучше немного подождать и задуматься о своей роли в великой модели.

— События диктуют иное, старый паровик.

— Ну что ж, тогда давай бросим шестеренки и посмотрим, что откроет нам сегодня ночью Гиэр-Джи-Цу.

Слоукогс принес контролеру фарфоровую чашку, наполненную маленькими металлическими деталями самых разных размеров и форм. Редраст вылил из своих клапанов прямо на пол небольшую лужицу машинного масла. Бросив в нее шестеренки, он принялся водить по кучке железным пальцем.

— Я вижу девушку. Она выбирается из-под развалин рухнувшей башни.

— Пожалуй, это я, — согласилась Молли.

— Я вижу тени. Они движутся по всему городу. Смерть. Преследователь.

— В Миддлстиле умирает очень много людей, — откликнулась Молли.

— Я вижу твое желание отправиться в путешествие во чрево земли в надежде скрыться там от опасностей, что следуют за тобой по пятам, — сообщил Редраст.

— Таково мое желание, сэр, — призналась Молли.

— Понимаю… — Редраст остановился. — Ясно. Великая сложность. Много колес. Ты правильно сделал, что привел к нам мягкотелую, Слоукогс.

— Она известна нам, — произнес Слоукогс.

— Верно. Шестерни легли сначала так, а затем повернулись вот этак. — Контролер посмотрел на девушку. — Что ты видишь, юная мягкотелая? О чем говорят тебе шестеренки?

— Это ты мастер Гиэр-Джи-Цу, контролер, а не я.

— Не важно. Посмотри на эти шестеренки. Ощути модель своим разумом. Скажи мне, что ты здесь видишь.

Молли опустилась на колени, чтобы лучше рассмотреть расположение упавших в масляную лужу шестеренок. От крепкого запаха темного масла у нее слегка закружилась голова.

— История. Я вижу историю. Она вращается, крутится и возвращается к своему началу.

Редраст, похоже, остался доволен услышанным.

— Я прожил много лет. Видел не одно поколение мягкотелых, пролетавших мимо на своем собственном колесе, они спешили и были полны свойственного вашему роду честолюбия, но еще ни разу не видел такого из них, кто умел бы читать будущее по расположению шестеренок.

— Поразительно! — согласился с контролером Слоукогс.

— Но и не беспрецедентно, — поправил его Редраст.

— Ты видишь и кое-что еще, — заметила Молли. — Что-то такое, о чем ты не договариваешь…

— Верно, — согласился Редраст. — Часто бывает так, что, если ты что-то недоговариваешь, это означает, что порой лучше чего-то не знать. Зная нечто о будущем, ты можешь изменить его. Есть вещи, о которых я не стану ничего говорить.

— Значит, ты поможешь мне пробраться в подземный город, в Гримхоуп? — спросила старого паровика Молли.

— К сожалению, мы поможем тебе, — проскрежетал контролер. — Ваши пути и пути нашего народа часто пересекаются. Я лишь хочу, чтобы тебя сопровождал в этом опасном путешествии настоящий герой. Но наши рыцари-паровики находятся в пределах Свободного Государства Паровиков, и если послать за одним из них, то ждать придется слишком долго.

— Контролер, с ней пойду я. — заявил Слоукогс. — Это ведь я нашел ее.

— Ты, Слоукогс? — Легкий хрип, вырвавшийся из бойлерного сердца Редраста, можно было истолковать как смех. — Подобная задача под силу лишь молодому металлу. Твоя конструкция была создана Королем-Паром даже раньше, чем моя, а я — старейший паровик из всех, кто обслуживает пневматическую линию.

— Ты правильно сказал, контролер. Наши пути сплетены воедино великой моделью.

— Ты — неподходящая замена рыцарю, Слоукогс. Но пусть будет по-твоему. Старый металл сопровождает юную мягкотелую. Пойдем со мной!

Слоукогс приблизился к Редрасту. Из корпуса контролера высунулся тонкий хрустальный стержень, который скользнул в отверстие в торсе Слоукогса. Примерно минуту они оставались в сцепленном состоянии, после чего спаситель Молли с негромким хрустом высвободился.

— Спасибо тебе за твою мудрость, контролер.

— Спасибо тебе за твое мужество, Слоукогс.

Старый паровик взял девушку за руку, и они вместе покинули кабину контролера.

— Чем он с тобой поделился? — полюбопытствовала Молли.

— Теми знаниями, которыми мы располагаем о дорогах и переходах подземного города, — ответил Слоукогс. — Но туннели, по которым нам придется пройти, часто меняются. Изгои из Гримхоупа замуровывают пещеры, чтобы сбить с толку политическую полицию и солдат из форта Дерьмоу. Политическая полиция постоянно отправляет саперов уничтожать туннели. В таких случаях нередки выбросы огромных масс земли наружу. Это происходит под действием такой же мощной энергии, как и энергия силовых линий, вызывающая землетрясения.

Последняя фраза заставила Молли испуганно вздрогнуть.

Огромные участки поверхности, целые области, вырванные под действием мощных планетарных катаклизмов, взлетали в воздух вместе с теми, кто имел несчастье там в этот момент оказаться. Если судьба проявляла к этим бедолагам благосклонность, то воздушные островки зависали на довольно низкой высоте над землей, и тогда суда Королевского аэростатического флота еще могли их спасти. Если же фортуна обходила их стороной, то они взмывали ввысь и быстро пропадали из поля зрения, исчезая во тьме безвоздушного пространства, куда аэростаты не могли добраться. Там они превращались в обледеневшие могильники, чьи тени иногда проплывали над землей.

Геомантия была первой обязанностью ордена уорлдсингеров и состояла в бурении дыр и выпускании наружу смертоносных сил, бурлящих под поверхностью земли, раньше, чем те выходили из-под контроля и уничтожали значительные участки территории Шакалии.

— Мы сможем добраться туда пешком? — поинтересовалась Молли, пытаясь не думать о подобных несчастьях.

— В подземный город? Да, часть пути нам придется проделать пешком, — ответил Слоукогс. — Но первый отрезок мы преодолеем в капсуле пневматической системы.

Он приблизился к небольшой служебной капсуле и открыл круглую дверь на ее заднем торце. Внутри она оказалась гораздо скромнее транспортных пассажирских капсул — никаких мягких сидений, обтянутых бархатом, никакого газового освещения. Взгляду Молли предстали скромная деревянная скамья и кожаные ремни на стенах, на которых висели связки инструментов непонятного назначения. Слоукогс вошел в капсулу следом за девушкой, захлопнул дверь и крутанул колесо запора.

На какое-то мгновение в капсуле стало темно, однако вскоре она осветилась зеленоватым светом.

— Садись! — посоветовал паровик. — И возьмись покрепче вот за этот ремень.

После мощного рывка капсула проскользнула сквозь резиновый шлюз в отправочный клапан. Клапан захлопнулся, открылся другой край камеры, и капсула устремилась вперед. Этому предшествовал секундная пауза. Затем лишенное мотора транспортное средство начало набирать скорость, все быстрее и быстрее двигаясь по служебному туннелю под действием мощного давления.

Молли редко пользовалась пневматическим общественным транспортом, о чем особенно не жалела. А все потому, что путешествие в лишенной окон капсуле представлялось ей малоинтересным. Различие в скорости было незначительно и возникало лишь в тех случаях, когда капсула проходила через нагнетательные станции.

После получаса безмолвного путешествия служебная капсула неожиданно остановилась, и Слоукогс вытащил из ячейки в стене маску с застекленными отверстиями для глаз и при помощи ремней, что болтались впереди, подсоединил к бронзовому цилиндру, наполненному кислородом.

— Снаружи царит абсолютный вакуум. Надень это на лицо, а я помогу тебе надеть цилиндр.

Кислородный баллон оказался тяжелее, чем представлялось с первого взгляда, и спина Молли едва не прогнулась под его тяжестью. Слоукогс поправил ремни и равномерно распределил вес. Поле зрения Молли уменьшилось до размеров, которые допускали окуляры, однако через пару секунд она привыкла к маске. Правда, теперь все представлялось ей более далеким, чем на самом деле.

Удостоверившись в том, что его спутница может нормально двигаться и дышать, Слоукогс сравнял давление в капсуле с внешним давлением, и они с Молли шагнули на каменную платформу внутри одного из принимающих клапанов пневматической линии, заваленную всевозможным оборудованием, свинцовым припоем и мешками с песком. Платформа была залита тем же зеленоватым светом, что и внутренности самой капсулы. Казалось, весь туннель сияет этим светом. Молли прошла мимо буферов, которые остановили служебную капсулу, и провела рукой по холодной стене. Кончик ее большого пальца засветился, измазавшись обо что-то вроде лишайника.

Слоукогс повел Молли по платформе, и вскоре они очутились перед высеченной в толще камня дверью, которая, в свою очередь, привела их в небольшое помещение, где также имелась дверь. Дернув за цепочку какой-то машины, стоявшей в углу, паровик вернулся к ожидавшей его Молли. Послышалось непонятное шипение, и у девушки на мгновение заложило уши.

— Ты можешь дышать, — сообщил Слоукогс и снял с ее спины баллон с кислородом. — За этой дверью начинаются туннели подземного города.

От этих его слов с плеч Молли тотчас свалился тяжкий груз напряжения последних часов.

— Здесь им меня ни за что не найти. Мы свободны.

— Свобода от правил не означает полную безопасность, — отозвался паровик. — Я замечал, что с мягкотелыми очень часто происходит противоположное.

Слоукогс отворил вторую дверь, и Молли ахнула от восторга.

Перед ней внизу, куда вели ступени лестницы, простиралось огромное пространство, подобное исполинскому храму с подпирающими потолок колоннами. В гигантских нишах, подсвечиваемые слабым свечением фосфоресцирующих лишайников, стояли статуи размером с миддлстилские дома.

— Ничего не понимаю, — отозвалась Молли, ошеломленная представшей ее взору картиной.

— Теперь здесь живут изгои, подземные люди, — пояснил Слоукогс. — Но все это построили не они. Тысячи лет назад Шакалией правила могучая древняя империя чимеков. Перед нами руины возведенных ими сооружений.

Чимеки. Название их империи было связано с глубокой древностью. Молли смутно припомнила уроки, на которых им рассказывали о богах-насекомых, о жрецах культа саранчи и человеческих жертвоприношениях.

— Я думала, что подземный город это лишь старые развалины, на которых построили Миддлстил, развалины на уровне канализационных систем.

Слоукогс медленно покачал головой.

— Нет, ты не права. Так было всегда. В древние времена настала эра великого холода, и для того, чтобы выжить, чимеки построили города глубоко под землей. Говорят, что в эту эпоху появились первые священные машины, первые паровики Лоа.

Молли внимательно разглядывала летучих мышей, порхавших под сводами гигантского храма. Отсюда они казались крошечными черными точками.

— Я всегда удивлялась, почему политической полиции не удается газами выкурить здешних обитателей-изгоев. Теперь мне все понятно, полицейские понесли бы здесь неисчислимые потери.

— Нам, паровикам, известна лишь ничтожно малая часть проходов, — признался Слоукогс. — Большая их часть давно обрушилась. То, что ты видишь, уходит под землю очень глубоко и далеко. Целые подземные города погибали, когда земля вспучивалась и обрушивалась, пускаясь в путешествие по одной лишь ей ведомой великой модели бытия.

Молли посмотрела, на огромный кусок стены, когда-то свалившийся на лестницу внизу, примерно в полумиле от того места, где она стояла.

— Будем надеяться, что нас не засыплет камнями и землей, пока мы находимся здесь.

— Этот выход Редраст выбрал по двум причинам. Во-первых, он отличается устойчивостью, во-вторых, расположен на внушительном расстоянии от Гримхоупа, — сделал еще одно признание паровик. — Здесь не должно быть никакой стражи. О его существовании известно лишь работникам пневматической системы.

— Надеюсь, город изгоев стоит на своем прежнем месте? — уточнила Молли.

— Насколько мне известно, на прежнем. То есть, в материальном смысле, если не в духовном, — ответил Слоукогс. Его колеса стали перескакивать со ступеньки на ступеньку, и вскоре паровик и девушка оказались возле меньшей по размеру лестницы, скрытой нишей со статуей. — Этот коридор ведет к окрестностям гигантской пещеры Глубин Дуицилопочтли. Гримхоуп стоит посреди грибного леса. Путешествие от того места, где мы с тобой сейчас находимся, будет продолжаться целый день и целую ночь.

Молли и ее спутник начали долгий спуск вниз по боковому коридору. Час шел за часом. Местами путь им освещал фосфоресцирующий мох, однако чаще всего они двигались в кромешной тьме. Иногда ноги сами приводили их в некое подобие комнат для отдыха, где можно было полежать на вытесанных из камня плитах. Если бы они поднимались вверх, а не спускались, то возможность получить передышку наверняка бы их обрадовала. Однако Слоукогс уже заявил, что на отдых они остановятся только в грибном лесу. Наконец путники очутились в том месте, где тропинка разветвлялась в четырех направлениях. Паровик свернул на дальнюю развилку, ведущую влево.

Вдали яркой точкой блеснул выход, до которого оставалось не меньше двух часов пути. От бесконечного спуска вниз по лестнице у Молли уже сильно болели икры. Наконец они вышли из туннеля.

На мгновение девушке показалось, что произошла ошибка, вызванная силой притяжения, что они вновь вернулись на поверхность земли, и призрачное свечение лишайников сменилось ярким дневным светом.

Глаза, успевшие привыкнуть к темноте туннеля, заслезились. Смахнув слезы, Молли поняла, что стоит у подножия утеса, каменной стены, уходящей ввысь по меньшей мере на тысячу футов, вершина которой исчезала в тумане. Туман пронизывали лучи розового света — он буквально струился энергией, удивительно похожей на грозовую.

Под пеленой тумана тянулся, насколько хватало глаз, настоящий грибной лес. Грибы были высокими и кряжистыми, как дубы. В основном заросли были почти черными, однако кое-где перемежались пятнами более ярких оттенков. Многие грибы были покрыты красными, золотистыми и зеленовато-желтыми разводами.

— Клянусь Великим Кругом! — не удержалась от радостного восклицания Молли. — Как красиво! Как будто сюда опустилось солнышко!

— Смотри! — Слоукогс указал на прогалину в полосе тумана, стелившегося под сводами исполинской пещеры. — Не одно солнце, а несколько. Это кристаллы, оставленные колдунами империи чимеков. Они пользовались хрустальными машинами подобно тому, как в Шакалии пользуются уорлдсингерами, чтобы направлять и выпускать наружу поток энергии, возникающей вдоль силовых линий напряжения, чтобы их подземные города не раздавило силами, определяющими вращение планеты. Искры, которые ты видишь, это насилие мира, преобразованное в свет.

— Нам нужно поспешить? — спросила Молли, указав в сторону грибного леса.

— Сначала мы поспим, — ответил Слоукогс. — Мы сейчас на самом северном краю Глубин Дуицилопочтли. Город изгоев тщательнее всего охраняет свои южные окраины, где находятся самые легкие входы со стороны Миддлстила — канализационные стоки.

Слоукогс направился вперед мимо каменной громады утеса, и вскоре они с Молли очутились перед фасадом старого храма, высеченного в толще скалы. Возле входа с одной стороны застыла каменная скульптура — сидящая фигура человека с уродливой головой жука. С другой — такая же статуя, с той лишь разницей, что у сидящего человека была голова гигантского паука.

— Что-то не по душе мне это место, — призналась Молли. — Мне здесь совсем не нравится.

— После падения империи чимеков старые боги утратили былое могущество, — пояснил паровик. — Храмы и силы древних Уайлдкайотлей не представляют никакой угрозы таким, как ты. Лучше остановиться на ночлег в этих стенах. В лесу опаснее — там водятся стаи остроклювов.

Несмотря на недобрые предчувствия, Молли приняла предложение паровика. Однако стоило девушке войти под своды храма, как на нее нахлынула волна усталости. Молли невольно вздрогнула. Жрецы культа саранчи когда-то проводили здесь свои зловещие ритуалы… Молли едва ли не кожей чувствовала их ужас. В памяти остались отрывки сведений, полученных на уроках в приюте. Пантеон уродливых богов Уайлдкайотлей еще не скоро изгладится из памяти людей. Каждое последующее божество было еще хуже своего предшественника — от малых богов, таких как Хемчиутлик Кровопийца и Скоруэтеотля Сжигающего Заживо до самого Ксам-ку, старого Отца-Паука.

Когда Молли наконец погрузилась в насыщенный самыми невероятными сновидениями сон, наверху, в Миддлстиле, уже наступила полночь. Поговорить с девушкой пришел призрак Рашели; погибшая подруга предостерегла Молли, утверждая, что Гримхоуп — неподходящее место для приличной девушки из Сан-Гейта, и посоветовала выбрать всеми уважаемую профессию швеи. Затем к ней в сновидения явился бидл. Тело его было все в шрамах — дело рук бандитов, напавших на работный дом. Бидл кричал на Молли, предрекая ей эшафот возле Боунгейта. После чего ему отрубили голову. Это сделал благородного вида старый убийца из публичного дома, из трости которого, как у фокусника, ловко выскользнуло острое стальное лезвие.

— Где мой отец? — требовательно обратилась к убийце Молли.

— Я твой отец, — ответил убийца. — Ты — самая главная беда моей семьи. Я больше не могу терпеть твое существование.

— Только не убивайте меня! — взмолилась Молли. — Я хочу поговорить с моей матерью!

— Она умерла от стыда, — ответил убийца. — Сразу после того, как родила тебя.

— Это неправда!

Седобородый злодей толкнул ее на землю и схватил за волосы.

— Настал твой последний час, Молли Темплар!

— Не надо, прошу вас! — снова взмолилась девушка. — Я хочу увидеть лицо матери, прежде чем вы убьете меня!

— Стой здесь! Я сейчас скажу ей, чтобы она пришла к тебе.

В следующее мгновение вместо холодной стали она почувствовала прикосновение металлической руки разбудившего ее паровика. Молли застонала.

— В верхнем мире сейчас полдень, мягкотелая Молли. Пора отправляться в путь.

Оливер никак не мог взять в толк: если Гарри Стейв — закоренелый преступник, то почему его не поймали еще несколько лет назад? После бегства из полицейского участка в Хандред-Локс они успели лишь добраться до леса, раскинувшегося к югу от города, выйти на поляну и вывесить странный желтый флаг с черным кругом посередине.

— И что дальше? — спросил Оливер, наблюдая за тем, как флаг намокает под мелким моросящим дождем.

— Будем ждать, — коротко ответил Гарри Стейв.

— Чего?

— Трех часов, дружище, — последовал ответ.

— Я не то имел в виду.

— Знаю.

Больше мальчик ничего от него не добился. Прекратив дальнейшие расспросы, он стал ждать. К этому времени тела убитых в полицейском участке уже наверняка обнаружены. А вот убитых в Севенти-Стар-Холле найдут еще не скоро. Может быть, через несколько недель. Отсутствие демсон Григгс заметят ее шумные соседи, на которых она так часто жаловалась. Или же кто-то из компаньонов дяди Титуса пошлет посыльного, чтобы узнать, почему от него нет вестей.

Прошло три часа. Неожиданно на другой стороне поляны, окутанная пеленой дождя, который к этому времени сделался еще сильнее, появилась какая-то фигура.

— Кто это? — шепотом поинтересовался Оливер.

— Если нам повезет, то это наш спаситель. Он выведет нас отсюда, — ответил Гарри.

— Гарри! — воскликнула фигура.

Гарри Стейв остался стоять на месте, под кроной дерева, укрывавшей его от дождя.

— Монкс! Тебя же не должно быть здесь! Где Лэндлисс?

— Он получил другое задание, — ответил Монкс. — Что это за мальчик?

— Племянник свистуна. Нас нужно спрятать, Монкс. Мы спасаемся от погони.

Оливер собрался было спросить, почему его дядю назвали свистуном, но Гарри сделать ему знак молчать.

— Удалось тебе встретиться со связным, Гарри?

— Связной так и не появился. Вот я и был вынужден выставить сигнал. Прибыла группа противника и чуть не сцапала нас. Они следуют за нами по пятам, так что нужно поскорее выбираться отсюда.

— Вот потому-то я здесь, Гарри. Пошли!

Стейв закрыл глаза и остался на месте. Оливеру показалось, что от него отделилась тень и двинулась под дождем вперед через всю поляну. К изумлению мальчика, точно такая же тень отделилась и от его собственного тела и зашагала вслед за призрачной тенью Гарри.

«Спокойно! — предостерег Оливера Гарри. — Мы замаскировались под деревом. Здесь он нас не видит».

В центре поляны громыхнули два взрыва. Языки огня, лизнув призраков, перекинулись на деревья слева.

— Черт! — произнес Гарри. — Меткий стрелок. Не люблю те случаи, когда я оказываюсь прав.

Они бросились назад в лес. Человек по имени Монкс что-то крикнул им вдогонку.

— Это был ваш друг? — тяжело дыша, спросил Оливер, когда они очутились в чаще леса.

— Скорее партнер, — ответил Гарри. — Это была ловушка. Мои же люди пытались меня в нее заманить.

Рядом что-то громко хрустнуло. Кем бы ни был стрелок, сейчас он вел огонь вслепую.

Оливер метнулся к поваленному дубу и спрятался за ним.

— Похоже, вас это не слишком-то удивило.

— Скажем так, у меня имелись кое-какие подозрения.

Оливер указал на север.

— По-моему, город вон там.

— Теперь все подходы к нему перекрыты, — ответил Гарри, жестом показывая спутнику, что надо спешить. — Кроме того, я никогда не прихожу на новое место, не убедившись, что там имеется запасной выход.

Они зашагали по влажной лесной тропинке на запад, петляя и путая следы на случай возможной погони. Выстрелы прекратись.

— Похоже, они не стали нас преследовать, — произнес мальчик, пытаясь отдышаться.

— Это не в их стиле, — ответил его спутник. — Моим партнерам нравится держаться в тени. Они не любят спешки. Они рассчитывали на легкую поживу и вряд ли станут прочесывать из-за нас леса в половине графства.

Вскоре на пути беглецов стали встречаться следы, а также завалы из сучьев и листьев, и им пришлось замедлить шаг. Среди прочих были и следы лошадиных копыт. Оливер попытался отыскать в плотном пологе леса солнце. Судя по всему, близился вечер. Затем на фоне быстро движущихся облаков он разглядел нечто. Черный шар, взмывающий в небо.

— Смотрите. Гарри! Я еще никогда не видел таких воздушных кораблей.

Гарри закинул голову вверх.

— Чертов Монкс! Этот корабль должен был забрать нас отсюда.

— Но у него нет детандеров.

— Они не нужны для вертикальных взлетов и посадок, Оливер. А он преимущественно этим и занимается.

— Ничего не понимаю.

— Позже объясню. Сейчас самое главное — поскорее выбраться из леса.

Вскоре Гарри привел Оливера к воде, что на первый взгляд показалась похожей на реку. Приглядевшись внимательнее, Оливер заметил бечевник и понял: это дальний конец навигационного канала Хандред-Локс. Если они отправятся по каналу на север, то непременно доберутся до пресловутой сотни шлюзов, высеченных в дамбе Тоби-Фолл-Райз.

— Старайся не выходить из-под деревьев, — предостерег мальчика Гарри. — Нам нужно оставаться в темноте. Видишь вон тот туннель в горе? Мы отправимся к нему, все время оставаясь среди деревьев. Бечевник идет прямо в туннель. Мы попадем в канал; он находится вон за тем кустом слева.

Оливера поразила идеальная точность, с какой Гарри Стейв давал указания.

— Вы думаете, за нами могут следить?

— Доверься мне, — ответил Гарри. — Кто-то постоянно за нами присматривает. Глаз с нас не сводит. Пошли.

Они шли лесом до тех пор, пока не очутились перед входом в туннель. Вдоль ведущей в гору тропинки тянулись заросли кустарника. Пока Оливер шел, колючие ветки с небольшими оранжевыми цветками оцарапали ему шею. В туннеле оказалось прохладно. Впрочем, не только прохладно, но и сыро.

Гарри сел прямо напротив ниши, высеченной в стене землекопами, и свесил ноги вниз над водным потоком. Оливер опустился на землю рядом с ним.

— Будем ждать?

— Догадливый парнишка. Далеко пойдешь.

Через полчаса, когда в устье туннеля стало совсем темно, появились три яхты, почти как две капли воды похожие друг на друга. У каждой на корме находилось по одному гребному колесу.

— Когда под нами будет проплывать средняя лодка, — дал указание Гарри, — прыгай прямо на рубку.

Оливер поступил так, как ему было велено. Сделать это было легко: канал в туннеле был узок, а яхта проплывала медленно. Даже если сторож канала и заметил, что на яхте появилось два новых пассажира, он не подал виду.

Гарри затолкнул мальчика в крошечную каюту. Внутри она напоминала цыганскую кибитку, вроде тех, что приезжали в Хандред-Локс на праздник зимнего солнцестояния.

— Верно. Мы проведем здесь остаток дня. Даже не мечтай выйти отсюда до завтрашнего утра.

Неожиданно Оливер почувствовал, как в нем поднимается неприязнь к загадочному спасителю.

— Но почему, Гарри? Вы и впрямь считаете, что этот странный аэростат будет повсюду выискивать нас? Чушь собачья! Разве мыслимо — с такой высоты разглядеть нас на земле или на воде?

Гарри вздохнул.

— Хотел бы я ошибиться, дружище. Хотел бы, что ты оказался прав. Нам следует опасаться не обычных человеческих глаз. Тут дело куда более серьезное. Там, в воздухе, у тех, кто ищет нас, имеются транзакционные двигатели, но они могут фокусировать за один раз только один участок поверхности. Завтра мы скроемся из поля их зрения.

Оливер осторожно сел на трехногий табурет.

— Гарри, вам не кажется, что все это попахивает паранойей?

— Хотел бы я услышать, что ты скажешь, когда они поймают тебя, дружище. Судя по тому, какой прием нам оказали в лесу, они настроены очень серьезно.

— Кто такие они?

Гарри снова вздохнул и подтянул к себе свободную табуретку.

— И я, и мои партнеры из леса известны в народе под названием «Ловцы волков».

Оливер недоверчиво хмыкнул.

— Ловцы волков? Так, значит, вы демон, который…

— …ловит непослушных детишек, я правильно тебя понял, Оливер? Каждый миф имеет в своей основе нечто реальное. Эта сказка — лишь искаженная разновидность правды.

— Вы беглый каторжник, Гарри. В полицейском участке я видел плакат, на котором было ваше изображение.

— Что в известной степени соответствует истине, — согласился Стейв. — Хотя я бы предпочел, чтобы меня считали независимым, свободным предпринимателем, который не сходится во вкусах с морским ведомством в отношении всевозможных бюрократических формальностей.

— Тогда при чем здесь эта чепуха о Ловцах волков? Не удивлюсь, если дальше вы скажете мне, что в каждый праздник зимнего солнцестояния мне придется помогать Белой Кобылице раздавать детям подарки.

— Ловцы волков — такие же люди, как и все остальные, — произнес Гарри. — Послушай меня, Оливер. Когда Изамбард Киркхилл от имени парламента взял власть в свои руки, у него осталось лишь одно опасение — королевский трон. Армия и флот хотели видеть его королем. Старому Изамбарду пришлось отбиваться от их настойчивого желания сделать его новым монархом. Наши собственные роялисты-контрреволюционеры находились в изгнании в Квотершифте, лелея планы восстановления старого строя. Киркхилл знал: если правлению парламента суждено продлиться, он будет вынужден дать отпор заговорщикам из двух лагерей.

— Но какое отношение это имеет к детским сказкам? — спросил Оливер.

— Самое непосредственное, — ответил Гарри. — Киркхилл учредил в качестве последней линии обороны некий зловещий Суд, учреждение, которое наделялось правами верховной власти и главного гаранта народа. Но ему суждено было стать незримым судом. Палата Стражей знает о существовании Суда, но ей ничего не известно о его местонахождении, составе, методах или действиях. Как только какой-нибудь Первый Страж рискнет позариться на трон и пожелает его узурпировать, Суд тотчас даст наглецу возможность хорошенько поразмыслить над последствиями его действий.

— А как же эти истории про демонов?

— В глазах тех, кто желает зла шакалийцам, — последовал ответ, — мы — демоны. Если вдруг Стражи замыслят заговор и государственный переворот, то одним прекрасным утром они проснутся и узнают, что их главарь бесследно исчез. Если какой-нибудь купец начнет брать золото у кассарабийцев за контрабандный провоз летучего газа, то обнаружит, что в его палатке, разбитой среди песков, пусто, и весь товар пропал. Политическая полиция получает приказ сфальсифицировать результаты голосования, и в один прекрасный день яхту генерала полиции находят одиноко покачивающейся на волнах. Ее хозяина нигде нет — он тоже бесследно исчез. Это становится серьезным предупреждением. Мы призраки-невидимки, Оливер, мы поддерживаем правила справедливой игры и сохраняем чистые сердца. Единственное, что о нас известно — это название, данное нам Киркхиллом. Небесный Суд. Высший Суд на всей земле.

— Но те люди, что пытались убить нас, которые убили дядю Титуса?..

— Твой дядя был свистуном, Оливер. То есть сотрудником агентурной сети, работающей на Небесный Суд. Он обнаружил нечто такое, за что поплатился жизнью.

— Дядя Титус?

— Один из лучших наших агентов. Его люди были повсюду: команды моряков на клиперах и торговцы в Кассарабии, Квотершифте, Конкорции, в Катосианской Лиге и в Священной империи Киккосико, во всех графствах Шакалии от Чилтоншира до Фернитиана.

— Он ничего не рассказывал мне. Значит, все время…

— Это было частью его работы, Оливер. Его завербовал тот же человек, что спас мою шею от виселицы Боунгейтской тюрьмы, величайших Ловец волков всех времен, родной брат нашего Титуса.

— Вы хотите сказать?..

— Да, Оливер, твой отец. Он был Ловцом волков. Именно он обучил меня своему ремеслу. Он разглядел мои скромные таланты и направил их на нужную стезю. Чем помешал флотским галетам перекочевать из корабельных трюмов в лавки купцов на Пенни-стрит.

— Если вы работаете на этот суд, то почему они хотят вас убить? — удивился Оливер.

— Давнее недоразумение. Кто наблюдает за наблюдателями? Пару лет назад я наткнулся на свидетельства того, что кто-то в Суде работает, так сказать, на два фронта. Твой дядя тоже заподозрил измену. Когда мы с тобой при попытке эвакуации чуть не угодили в ловушку, эти подозрения подтвердились.

— Что такое эвакуация?

— Это такое слово на нашем профессиональном языке. Вывесить флаг — значит подать сигнал. Сигнал вызова воздушного корабля, который должен был переправить нас в безопасное место.

— А что, агенты Суда живут на воздушном корабле?

— Не на корабле, Оливер. Сейчас в небе над землей у нас висит целый город. Причем очень высоко, там, куда, не могут подняться аэростаты Королевского воздушного флота.

— И они хотят убить вас?

— Не все, только некоторые. Они, должно быть, расправились с Лэндлиссом и вместо него отправили сюда Монкса. Никогда не доверяй Монксу. Да и кому в наши дни можно верить, Оливер?! В этой грандиозной игре обязательно таится какой-нибудь подвох. Дай-ка подумать. Если они уже начали действовать открыто, то, по всей видимости, объявили меня изменником. Они не смогли осуществить эвакуацию и теперь надеются каким-то образом скрыть свой промах. Это означает вмешательство на уровне регулятора. О Великий Круг, измена в Суде даже серьезнее, чем я предполагал!

— А те ряженые полицейские в участке Хандред-Локс? — задал новый вопрос Оливер.

— Просто цепные псы какого-то неизвестного негодяя, — ответил Гарри. — Эти люди не из Суда. У нас есть военная организация для особых заданий. Настоящие убийцы. Если изменники задействовали именно их, нам с тобой несдобровать. Кому же тогда можно верить в этом мире?

— Могу я доверять вам, Гарри?

— Доверяй ему свою жизнь, но только не кошелек, малыш! — прозвучал в дверях каюты чей-то голос.

Посмотрев на незнакомца, Оливер решил, что тот похож на корабельного рулевого из былых времен. Безухий коротышка, ростом Оливеру по грудь. Продубленная морскими ветрами загорелая кожа, огромные бакенбарды. На вид настоящий граспер.

— Армирал, старый негодник! — Гарри встал, чтобы поприветствовать владельца яхты. — Найдется местечко для пары безбилетников?

— Он свистун? — шепотом поинтересовался мальчик.

— Армирал? О Великий Круг, нет. Он один из моих знакомых. Я в свое время не стал сдавать его Суду. Берегу его, так сказать, на черный день. Мало ли кто еще пригодится мне, если я надумаю удалиться на покой.

— Мы держим путь к каналу Джалкин-Уэй, — сообщил Армирал. — Завтра будем неподалеку от Тернхауса. Ты скажешь мне, куда после этого следует отправиться?

— Пожалуй, — коротко ответил Гарри.

Хозяин яхты как будто собрался что-то сказать, но, видимо передумав, покачал головой и вышел из каюты.

— За яхту «Утренняя песня», на борту которой мы сейчас находимся, было заплачено деньгами, полученными от продажи украденного флотского продовольствия. Разумеется, платеж был осуществлен сложным, запутанным образом.

— Кто-то пустил украденные галеты налево, — понимающе произнес Оливер.

— Точно. Ты сообразительный парень, Оливер Брукс. Впрочем, чему удивляться. Ты сын своего отца.

— Все это время я думал, что мой отец занимался торговлей, так же как и дядя Титус.

— Вообще-то, именно так оно и было, — подтвердил Гарри.

— Он был хорошим человеком? — спросил мальчик.

— Вполне, насколько я помню, — ответил его собеседник. — Не стану лгать тебе, Оливер. Филеас Брукс порой бывал очень жесток. Если он считал, что его обманывают, или видел, что перед ним настоящий враг, он забывал о том, что такое жалость. Но мы с ним ладили. У нас были лучшие отношения, которые только могут быть между Ловцами волков.

— Как много он всего видел, как много всего сделал, служа королевству Шакалия! — вздохнул Оливер. — И тут эта нелепая гибель при крушении аэростата, бессмысленный несчастный случай.

— Несчастный случай? Может быть, — задумчиво произнес Гарри. — У меня всегда имелись сомнения на сей счет.

— Что? Неужели вы думаете?..

— Это не более чем подозрения, Оливер. Ваш воздушный корабль разбился в самом начале бесславной революции 1566 года, за которой последовала Двухлетняя война с Содружеством Общей Доли. Небесный Суд был занят исключительно выяснением судьбы членов комитета Бенджамина Карла. Теперь мои отношения с флотом скорее всего ограничивались бы сотрудничеством с Продуктовой комиссией, но я все-таки кое-что смыслю в обязанностях аэромастера, и мне не нужно объяснять, что, если у вас в детандере есть огонь, вы вряд ли станете прокладывать курс рядом с проклятым занавесом.

— И я единственный, кто остался в живых?

— Ты единственный, кого тогда нашли, дружище. Или тебе известны иные факты?

— Я ничего не помню, Гарри.

— Давай проверим твою память, — предложил Гарри. — Титус никогда не рассказывал мне, что ему удалось выяснить про смерть брата и крушение аэростата. Прежде чем дать мне задание, он ожидал встречи с каким-то человеком с юга. Но вместо него дождался двух убийц, наряженных в форму полицейских из Хэм-Ярда. Мне кажется, того, кого он ждал, перехватила эта же самая шайка, которая охотилась и за Титусом, и за мной. У тебя нет соображений, кем мог быть гость твоего дяди?

Оливер задумался.

— Дядя еще на прошлой неделе попросил меня встретить вас на летном поле, но он не упоминал ни о каком другом госте. Следующий воздушный корабль должен был прилететь в Хандред-Локс только через четыре дня.

— Давай попробуем подойти к вопросу с другой стороны, — предложил Гарри, вернув на нос сползшие к самому кончику очки. — Это как если бы я разговаривал с моим внутренним голосом. Только в противоположном направлении. Тогда я смог бы немного покопаться в твоей памяти. Не возражаешь?

— Один их фокусов уорлдсингеров?

— Что-то вроде того. Хотя те, кто учили нас, не состоят в ордене. Там вряд ли бы обрадовались, узнай они об этом. Одна из тех причин, почему орден так не любит меченых — элементарная зависть. Там боятся любого соперничества.

С этими словами Гарри прижал левую руку ко лбу мальчика и закрыл глаза, пытаясь установить контакт с его мыслями. Оливер предполагал что-то почувствовать, давление, щекотку, может быть даже головную боль, но никаких ощущений не испытал.

— Впервые с таким сталкиваюсь, — признался соратник его отца и дяди. — Мне не удается установить сцепление с тобой. Но ведь ты слышишь эхо моих мыслей, верно?

— Мне кажется, будто вы говорите в дюйме от моего уха, Гарри.

Оливеру вспомнился бездействующий кристалл истины в полицейском участке. Похоже, что-то защищает его сознание от уорлдсингерских вторжений. Неужели в нем уже сидит какое-то уродство, опасное и агрессивное? Что, если оно вызревает в нем, словно опухоль, готовое взорваться и искривить его тело? Тогда прав старый Пуллингер: ему больше пристало носить на шее торк и постоянно находиться под самым пристальным наблюдением ордена.

— Чертовски странно, Оливер. Возможно, и существуют люди, способные сопротивляться колдовству, ноты первый, кого я встретил в реальной жизни. Значит, придется прибегнуть к старому испытанному способу. Тебе запомнился кто-нибудь из гостей твоего дяди, что приходили к вам в дом за последние несколько месяцев?

— Кое-кого помню, — ответил мальчик. — Например, шкипера из Священной империи Киккосико. Приходили посыльные со станции кристаллической связи. В начале месяца, как обычно, приезжал главный клерк из дядиной миддлстилской счетной конторы.

— Может, какой-нибудь необычный гость?

Оливер сделал над собой усилие и попытался вспомнить.

— В месяц Амбара к нам дважды приходил какой-то граспер. Первый раз в самом начале месяца, второй — в конце.

— Старый? Старше Армирала?

— Куда как старше! Волосы на лице белые, щеки похожи на снежное поле, правда, на правой щеке была отметина.

— Татуировка? — уточнил Гарри.

— Нет. Больше похоже на клеймо.

— Армирал! — позвал Стейв, и тот вскоре снова сунул нос в тесную каюту. — Дай мальчику карандаш. Оливер, нарисуй отметину, которую ты видел у него на лице.

Оливер нарисовал крут, перечеркнутый тремя наклонными линиями.

— Как ты думаешь, что это? — спросил Гарри у хозяина яхты.

— Горняк из Шэдоуклока. Работает на шахте, где добывают летучий газ.

— Я тоже так подумал, — признался Стейв.

Армирал встал в дверном проеме и задумчиво поскреб толстую щекастую физиономию.

— Каждая линия означает спасшегося из завала рудокопа. Три линии у наших люди встречается редко. Значит, парень у них за старшего, Гарри.

Оливеру вспомнилось, как человек с клеймом на щеке вошел в Севенти-Стар-Холл. Вернее, юркнул, как будто был рад вновь, наконец, оказаться в закрытом помещении.

— У дяди Титуса не было контрактов с шахтами, где добывают летучий газ. С какой стати ему было встречаться с представителем горняков?

— Здесь ни у кого нет прямых контактов с Шэдоуклоком, Оливер. Ими занимается только Государственная продуктовая комиссия. Это практически закрытый город — только здесь вместо избираемого горожанами мэра правит военный губернатор, которого назначает парламент. Сколько людей погибло, пытаясь добыть богатства, таящиеся в глубине гор Шэдоуклока! Контрабандисты, агенты практически всех великих держав континента и прочие. Если Титус узнал что-то о непорядках, творящихся в Шэдоуклоке, я не удивлюсь, что какие-нибудь мерзавцы вынесли ему смертный приговор, опасаясь, что их гнусные делишки выплывут на поверхность.

— Тебе доводилось бывать по делам в Шэдоуклоке, Гарри? — полюбопытствовал Армирал. — Я мог бы подкинуть тебя на юг как можно дальше, до канала в Юхеде. Но там понадобятся особые документы, чтобы войти в тамошние воды.

— Мне нужно по пути сделать остановку в Тернхаусе. После этого, если ты довезешь нас до границы в Медфолке, остаток пути до Шэдоуклока я проделаю пешком.

— Скажи, Гарри, тебе на самом деле нужно в Шэдоуклок? — спросил хозяин яхты. — Цитадель к северу от него — самая крупная крепость военно-воздушных сил королевства. Твои старые друзья могут тебя узнать. А даже если они не доберутся до тебя, это сделает полиция, охраняющая рудники. Не забывай о регулярной армии и гарнизоне Особой Гвардии.

— Королевство Шакалия знает, как защитить свою монополию на добычу летучего газа, Армирал. Даже от меня.

— Да будет так, — вздохнул Армирал. — Смотрю, ты любитель рисковать собственной шкурой, Гарри Стейв.

— Если не рисковать, то какой смысл вообще жить, старина? — парировал Гарри и, заметив выражение лица Оливера, добавил: — Не волнуйся, парень. После того, что мы с тобой пережили, путешествие в Шэдоуклок все равно, что приятная прогулка по парку.

Гримхоупское жилище Уанстэка состояло из нескольких маленьких комнатушек над мастерской, где отверженный паровик ремонтировал механизмы, которые ему приносило местное население.

— Послушать их, я должен распотрошить собственное тело, лишь бы отремонтировать рухлядь, которую они мне приносят, — вот и все, что он сказал в адрес своих клиентов-изгоев.

От Молли не скрылось, как мало людей на улицах Гримхоупа. Да и те немногие, кого можно было встретить за пределами домов, казались унылыми и испуганными.

— Ты все поймешь сама, мягкотелая Молли. Все поймешь сама.

Всю следующую неделю Уанстэк не выпускал Молли из мастерской. Он велел ей присмотреться к людям, что приходили к нему, чтобы, прежде чем выйти на улицу, побыстрее освоиться, привыкнуть к местным обычаям. То же самое касалось и Слоукогса. Паровик явно не спешил делиться новостями через кристаллическую связь, как бывало раньше, когда он общался с контролером на станции «Гардиан Рэтбоун». Похоже, статус осквернителя сделал Уанстэка нечистым для соплеменников во многих отношениях. Слоукогс относился к нему ровно, без видимого презрения, однако отношение паровика к своему злосчастному собрату отчётливо проявлялось в том, что он предпочитал как можно больше времени проводить в другой комнате, отдельно от Уанстэка. Слоукогс упорно занимался натиркой пола и всех поверхностей в комнатах над мастерской; вскоре те начали блестеть редкой для Гримхоупа чистотой.

Все клиенты Уанстэка были какими-то нервными. У Молли возникло ощущение, будто они изо всех сил стараются ничем не выделяться из толпы. Именно такое запуганное выражение ей часто доводилось видеть в глазах самых слабых детей из работного дома. Тех, кого окончательно сломили суровые жизненные обстоятельства. Страстное желание ничем не выделяться, слиться с улицами Миддлстила, стать невидимкой, призраком, лишь бы остаться незамеченным, избежать наказаний и насмешек. Гримхоуп — город изгоев, свободы и необузданного веселья — превратился в печальное, невыразительное место, где все старательно отводят взгляды, не желая быть узнанными.

Находясь в жилище Уанстэка, Молли ощущала нескончаемый шум и сильные запахи Гримхоупа. Лязг станков и машин на фабриках, гудение бесчисленных дымовых труб. Слоукогс выразил страстное желание осмотреть ближайшую фабрику, чтобы понять, что там производят, однако Уанстэк запретил ему покидать мастерскую, а в качестве предостережения указал на группу рабочих в зеленых плащах. Низко опустив головы, они время от времени проходили по улице, скованные цепью. Их охраняли солдаты в красных плащах — надежда и опора нового режима, которых граждане Гримхоупа прозывали «неустрашимыми».

Молли помогала Уанстэку по мастерской, удивляя его прирожденной ловкостью в обращении с механизмами и техническими приспособлениями.

— Скажи, ты никогда не училась у какого-нибудь мехоманта, мягкотелая Молли? — поинтересовался паровик.

Молли рассмеялась в ответ.

— В Миддлстиле семьи платят мастеру за то, чтобы их дети научились у него тому или иному ремеслу и получили хорошую профессию. Там не берут в ученики детей из работного дома.

— Жаль, что мехоманты не проявляют такой избирательности, когда проводят опыты над моими соплеменниками, мягкотелая Молли.

Молли никогда не обсуждала статус Уанстэка — нечестивца в глазах других паровиков. Она не осмеливалась обсуждать подобные вещи из опасения нарушить табу механической расы.

— Именно поэтому ты и живешь здесь?

— Я не такой, как остальные, мягкотелая Молли, — ответил механический изгой. — Король-Пар использует мою зрительную пластину и слуховой орган, когда ему нужно, однако моя модель не соответствует ни одному из исходных чертежей, созданных королевскими архитекторами в Свободном Государстве Паровиков. Там, наверху, ни один мой собрат ни за что не поделится со мной даже жалкой горстью кокса.

— Тебя построили в Миддлстиле? — спросила Молли.

— Я не был построен с нуля, мягкотелая Молли. Меня склепали из частей других паровиков, — ответил Сильвер Уанстэк. — Ваши мехоманты не могут строить нас, хотя и надеются, что когда-нибудь поймут наше устройство, оскверняя тела умерших. Во мне таятся души скончавшихся паровиков, слитые воедино и составляющие мою душу. Предаваясь размышлениям, я слышу их крики. Мольбу выпустить их на волю.

— Но для этого тебе придется умереть.

— Верно, мягкотелая Молли, — согласился Уанстэк. — Вернуться к великой модели. Я ношу в себе собственных предков, и каждый мой шаг увеличивает их бесчестье, но мне страшно умирать. Ведь жизнь так прекрасна, даже жизнь здесь, под землей. Здесь так красивы потолочные бури. Я восторгаюсь полнотой существования. Мне нравятся запахи леса, когда из грибных деревьев вылетают споры и осыпают землю подобно снегопаду. Поэтому я не умираю, а трусливо и одиноко влачу существование, забившись во чрево земли, опасаясь показаться перед своими металлическими собратьями.

Молли зажгла печку в углу комнаты.

— Как же мехоманту удалось отыскать такое количество железных тел?

— Случилось так, что рухнула одна башня, — ответил Уанстэк. — В башне Блимбер-Уоттс отказала пневматика.

Молли чуть не выронила из рук лопатку для угля.

— Сильвер Уанстэк, я там была! Я застряла в башне, и какой-то паровик спас меня.

— Тогда ты все понимаешь, мягкотелая Молли.

— Да, да, теперь понимаю.

— Паровик, который тебя спас, видимо, искал там останки своих железных собратьев, а также тех из них, кто мог остаться в живых, чтобы дать успокоение их душам, прежде чем мародеры разберут на части тела погибших. Клянусь Стилбала-Уолдо, мы как брат и сестра под одним панцирем. Ты должна увидеть мою работу. Тогда ты все поймешь.

Сильвер Уанстэк приблизился к занавеске — за ней оказалась деревянная дверь.

— Пошли!

Вслед за паровиком Молли поднялась по узкой лестнице на чердак. Расположенная там комната была заставлена холстами картин — все работы были черно-белыми и изображали неземные сюжеты. На них можно было увидеть лес, пронизанный хрустальным светом, и одинокую фигуру со скрещенными ногами, сидевшую под огромным грибом. Эта одинокая фигура присутствовала на всех картинах — возле окна, нарисованного снаружи, на фоне дома или на берегу подземного озера.

Молли провела рукой по поверхности одною из холстов.

— Ты всегда используешь одну и ту же модель.

— Она не модель, — отозвался Сильвер Уанстэк. — Я часто вижу ее, правда, с порядочного расстояния. Я даже не знаю, кто она такая. Может быть, тень какого-нибудь создания, погибшего в башне Блимбер-Уоттс. Или призрачный образ мягкотелого мехоманта, который собрал меня, сохранившийся в моей зрительной памяти.

— Эти картины прекрасны, — с искренним восхищением похвалила Молли.

— Насколько мне известно, я единственный паровик, который когда-либо брался рисовать картины, — сообщил ей Уанстэк. — Если мне когда-нибудь хватит мужества расстаться с жизнью, какие-нибудь из этих работ, возможно, переживут меня. Останется какая-то малая часть меня, которая не была похищена из душ моих соплеменников.

Молли поставила последнюю из просмотренных картин на прежнее место.

— Нет ничего позорного в желании жить, Сильвер Уанстэк.

— Моя жизнь не дает покоя трем мятущимся душам, так что у меня нет иллюзий относительно ее цены.

— Судя по всему, ни тебя, ни меня, Уанстэк, родственники не слишком-то жалуют.

— Верно, — согласился металлический живописец. — Тебе, наверно, тяжело приходилось жить в работном доме, без тех, чья модель соответствует твоей.

Молли вздохнула.

— В Сан-Гейте мы старались относиться друг другу так, будто мы одна семья. Но я не могу обманывать саму себя и не стану утверждать, что это было подобно настоящей семье, где тебя любят, а отец и мать готовы все для тебя сделать. Когда я гуляла по улицам Миддлстила, мне нравилось наблюдать за семьями, в которых есть дети. Я наблюдала за тем, как они прогуливаются, держась за руки, как обмениваются любящими взглядами, смеются. Я всегда задавала себе вопрос, почему у меня нет родителей, почему я такая несчастная. Наверно, со мной что-то не в порядке, раз от меня отказались. А почему ты рисуешь только одним черным цветом, старый паровик?

Сильвер Уанстэк указал на свою серебристую, куполообразную голову.

— Мехомант, который собрал меня, был не очень опытным и сделал что-то с моим зрением. Хотя благодаря частям старых тел я помню, что такое распознавать цвета. Иногда мне вспоминаются некоторые цвета, особенно красный. Яблоки ведь бывают красными, правда?

Молли кивнула. Сильвер Уанстэк открыл железную дверцу в своем сферическом теле, и взгляду Молли предстала мешанина кристаллов, пластинок, силиката и часовых механизмов.

— Я ходил к Королю-Пару и умолял его вернуть мне мой былой облик, но он не захотел. Мол, закон запрещает металлическим людям лишать меня жизни, но при этом он не потерпит, чтобы такому, как я, оказали помощь или ремонт.

Молли подумала, что ей понятно, что же не так внутри паровика. Эту его неправильность она ощущала подобно боли. Засунув руку в разверстые внутренности Уанстэка, она быстро поменяла местами несколько пластинок и переключила пару клапанных систем.

— Молли Мягкотелая, что ты делаешь? Остановись! — запротестовал паровик. — Посторонним запрещено менять что-либо во внутреннем устройстве металлических людей!

— Что ты делаешь, Молли?! — поддержал его Слоукогс, появившийся на пороге комнаты. — Это величайшее оскорбление в глазах Стилбала-Уолдо! Немедленно прекрати это возмутительное вмешательство в его жизнь!

Молли быстро вытащила руку и захлопнула дверцу.

— У него была поломка. Я не могла не помочь ему.

— Пол коричневый! — раздался изумленный голос Уанстэка. — Он сделан из высушенной древесины грибного дерева. А твои волосы, мягкотелая Молли, они рыжие, почти такие же, как красные яблоки. Я снова различаю цвета! Клянусь всеми святыми Паро-Лоа, ты восстановила мне зрение! Я снова различаю цвета!

— Не может быть! — удивился Слоукогс. — Молли мягкотелая, ты ведь не мехомант и не архитектор.

— Я просто заметила, что у него что-то не так, — пояснила Молли. — Мои руки сами знали, что нужно делать.

Сильвер Уанстэк повернул голову и посмотрел на Слоукогса.

— Скажи мне, Слоукогс, Молли мягкотелая умеет читать язык колес и шестеренок?

— Она сделала это в присутствии контролера, — признался паровик. — Модель Гиэр-Джи-Цу открылась перед Редрастом.

— Я просто знала, что мне делать, — произнесла Молли. — Меня всегда привлекали такие вещи.

— Какая-то странная привлекательность, мягкотелая Молли! — воскликнул Сильвер Уанстэк. — Эх, Слоукогс, бестолковый ты старый паровой котел! Нашел, куда привести мягкотелую! В гнездо злодейства и хаоса. Тебе следовало отправить ее к Королю-Пару под охраной рыцарей паровиков для защиты ее бесценной души.

— О чем вы говорите, два старых паровика? — удивилась Молли.

Три ноги Уанстэка разъехались, и его шарообразное тело упало на пол.

— Какой удивительный поворот модели! Бестолковый старый котел и ходячий металлический корпус вынуждены защищать юную мягкотелую!

— Я сама в состоянии защитить себя! — с обидой в голосе произнесла Молли. — Я только этим и занимаюсь, с тех пор как научилась ходить.

Молли собралась потребовать объяснений у своих собеседников, но тут раздался громкий стук в дверь. Уанстэк выпрямился, сделавшись похожим на паука, и, открыв световой люк в крыше, выглянул на улицу.

— Кто там? — спросил Слоукогс приглушенным голосом.

— Комитетчица с нашей улицы. Политический информатор. По улице прохаживалось еще несколько мужчин и женщин в красных плащах и стучали в двери всех соседних домов.

— Проснитесь, соотечественники! — снова крикнула стоявшая на улице женщина. — На главной площади сейчас состоится обязательное выражение лояльности. Выбрали наш район. Для нас это радостный день.

— Ничего не поделаешь, нужно идти, — вздохнул Уанстэк. — Солдаты обыщут все дома. Всех, кто не подчинится приказу, казнят.

На улицу высыпало несколько десятков местных жителей. С каждой минутой людей становилось все больше и больше, и они все как один были в зеленых плащах с надвинутыми на глаза капюшонами. Никто не произнес ни звука. Тишину нарушал лишь глухой стук станков, доносившийся с соседней улицы.

— Идемте! — позвала комитетчица.

Везде, где они проходили, можно было увидеть одну и ту же картину. Фигуры в красных плащах с капюшонами выгоняли жителей Гримхоупа из домов на улицу. Комитетчица привела своих подопечных по улицам подземного города прямо к центральной площади, способной потягаться размерами с миддлстилским Хоуп-Парком. Отличие состояло в том, что здесь, под землей, на главной городской площади, в глаза бросалось состояние вечной незавершенности. Повсюду лежала пыль от бесконечных строительных работ. Появилось несколько знаменосцев с красными флагами, на которых красовался золотистый треугольник. Вскоре явственная подавленность собравшихся сменилась тягостным, наэлектризованным ожиданием. Площадь заполняли все новые и новые горожане. Вскоре на ней стало настолько тесно, что, казалось, яблоку негде было упасть.

Чтобы не потеряться в толпе, Молли пришлось ухватиться за стальную руку Слоукогса. Сильвер Уанстэк сидел перед ними, частично втянув свои три ноги в корпус, и оттого напоминал выброшенного на берег острозуба.

— Он уже здесь? — спросила у Молли какая-то женщина из толпы.

— Кто?

— Тцлайлок, — пояснила женщина. — Кто же еще?

— Вот он! — послышался чей-то крик.

— Вот он! — крикнул еще кто-то. На возвышение в центре площади взошел какой-то человек и сбросил капюшон красного плаща. Затем он медленно воздел руки, и толпа тут же затихла.

— Мой народ! — прозвучал над площадью громкий голос. — Я смотрю на всех вас, собравшихся здесь, и вижу целую армию людей таких, как я, — братьев и сестер — моих соотечественников, объединенных общей целью. Посмотрите на того, кто стоит рядом с вами. Среди нас нет владельцев фабрик. Нет ни землевладельцев, ни королей, ни Стражей. Здесь нет никого, кто назвал бы вас своими работниками, батраками или рабами. Почему это так?

— Потому что мы равны! — разом закричала толпа.

— Здесь все принадлежит горожанам, то есть вам! — пророкотал человек по имени Тцлайлок. — И ты, соотечественник, тоже принадлежишь горожанам!

Толпа разразилась одобрительными криками. Молли не могла поверить, с какой быстротой собравшиеся на площади горожане из покорного стада превратились в полубезумную толпу готовых на все людей. Это было удивительно, как будто их околдовали какими-то чарами.

— Когда кто-то, будь то мужчина или женщина, предоставляет вам право голосовать, говоря при этом, что он или она дарит вам свободу, они преподносят вам подарок, который у вас уже есть, которым вы обладаете с рождения. Таким образом они превращают вас в благодарных рабов!

— Мы не рабы! — взревела толпа.

— Верно. Мы не рабы, компатриоты, мы — единый народ. Мы — прекрасное сообщество. Мы не потерпим, чтобы кто-то затмевал нам солнце, выкачивал богатства из наших недр, оставляя нам лишь одно право — умирать. Ведь мы все равны, я правильно говорю?

— Равны! — в унисон проревела толпа.

— Компатриоты! Позвольте мне представить героев нашего общества, с которых следует брать пример!

По его сигналу на помост поднялся какой-то человек. В красноватом свете подземного мира одна из его ног сверкнула сталью.

— Многие из вас знают меня, — произнес он. — Я — Айки Соломон, некогда самый проворный и ловкий карманник Миддлстила. Когда полицейские поймали меня, чтобы отправить в конкорцианские колонии, я сбежал в Гримхоуп.

Толпа разразилась одобрительными криками.

— Но я не имел равных прав с остальными. Я мог пробежать наши пещеры из конца в конец за восемь часов, а потом выпить прорву эля. Ни один из вас не смог бы сравниться со мной.

Толпа недовольно загудела, высказывая неодобрение подобным бахвальством.

— Поэтому я попросил, чтобы мне уравняли левую ногу. Смотрите! — Он поднял металлическую конечность. — Кости зафиксировали стальными штифтами. Теперь я равен с вами в скорости. Я такой, как вы, а вы — это я! Теперь, когда мы побежим, то побежим вместе, никого не обгоняя. Ни с кем не соперничая!

Толпа радостно загудела, выражая одобрение героическим поступком Соломона.

— Компатриот, ты показал славный пример! — похвалил бывшего карманника Тцлайлок. — Но он не одинок в своих славных устремлениях. Покажись нам, сестра Пегготи!

Какая-то низкорослая женщина прошествовала мимо обряженного в красные плащи караула, держа за руку мальчика лет десяти.

— Среди вас, наверно, немало тех, кто бывал в игровых домах в Стелсайде, — начала она. Толпа встретила ее слова оживленным смехом. — Те, кто там бывали, видели, как мой сын играл в настольные игры… в шашки, шахматы, рулетку. В давние времена владельцы игровых домов использовали моего мальчика как приманку для того, чтобы опустошать карманы азартных игроков. Они называли его вундеркиндом, способным обыграть любого в любой игре. Эксплуатировали его, как могли, использовали как приманку. Но вы только посмотрите на него теперь!..

Мальчик смотрел перед собой бессмысленным взглядом. По его подбородку стекала струйка слюны.

— Компатриоты, теперь его удалось излечить. Уравнять со всеми. Теперь он один из нас, такой, как мы. Благодаря нашим местным уорлдсингерам его разум удалось отрегулировать. Отныне любой из вас может сыграть с ним в любую игру и при желании победить.

Толпа взорвалась одобрительными возгласами.

— Кто из вас готов доказать свою преданность народу? — воскликнула счастливая мать. — Кто из вас способен проявить свою любовь к компатриотам?

Стоявшая неподалеку от Молли девушка принялась проталкиваться вперед.

— Я! Тцлайлок, возьми меня! Я красива, и моя красота — главное мое проклятие. Изуродуй мое лицо кислотой!

— Нет! — над толпой выросла чья-то гигантская фигура. — Тцлайлок! Посмотри, какой я сильный. Уравняй меня с остальными, перережь мои уродливые плечевые мышцы!

— Компатриоты! — Тцлайлок жестом успокоил будущих страстотерпцев. — Ваше желание влиться в Сообщество делает вам честь. Но не все разделяют наши священные убеждения. В то время как мы живем здесь в равенстве, наши братья и сестры по-прежнему томятся под игом миддлстилских баронов коммерции и наивной веры в справедливость мошеннического голосования, фальшивого спектакля, что разыгрывается каждые четыре года. Приведите сюда этих растленных типов, компатриоты!

Солдаты в красных плащах — неустрашимые — вывели на пост двух отчаянно сопротивлявшихся людей в белых тогах.

— Эти злобные гнусные кровопийцы… — прогрохотал над площадью голос Тцлайлока. — Эти злобные гнусные кровопийцы приехали к нам из далеких краев, из одного из городов-государств Катосианской Лиги. Зачем, спросите? Чтобы нажиться на нас! Получить прибыль!

Толпа ахнула.

— Прошу вас! — взмолился один из катосианских торговцев. — В прошлом году вам понадобились наши высокопрочные паровые котлы для ваших фабрик, запасные части и схемы автоматических устройств. Мы их вам поставили. Во имя милосердия, не убивайте меня! У меня есть семья, которая без меня пропадет! Трое дочерей и только что родившийся сын!

— Вы только послушайте этих философов! — усмехнулся Тцлайлок. — Для того, чтобы кормить своих детей, им необходимо высасывать нашу кровь! Разве не по этой причине бесчинствуют вампиры, живущие наверху? Немножко торговли, немножко крови, работай на меня, а не на всех остальных. Работай на меня, а не на народ. Сделай меня жирным. Сделай меня богатым. Давай я научу тебя новой философии, катосианец!

Тцлайлок втащил из складок одежды кинжал с обсидиановой рукояткой. Облаченные в красные плащи солдаты подтащили упирающихся катосианцев к алтарю, где уложили и привязали к камню.

Тцлайлок вскинул кинжал над головой.

— Пока вы были живы, вы сосали кровь из народа, о котором должны были заботиться. После того как вы умрете, ваша смерть поможет народу сплотиться воедино и приблизить светлое будущее. Ксам-ку, Отец-Паук. Услышь мою молитву, позволь принести тебе в жертву этих двух крыс, которых мы поймали в наших закромах. Да укрепится мощь твоя и да скорее настанет день возвращения твоего! Слишком долго изнывали мы под ярмом крепостников, купцов и презренного рынка, лишенные путеводного маяка Уайлдкайотлей!

— Не смотри, Молли мягкотелая, отведи глаза в сторону! — прошептал Уанстэк.

Молли последовала его совету, однако до ее слуха донеслись жуткие крики жертв, из груди которых Тцлайлок заживо вырезал сердца. Обагренные кровью, они все еще трепетали, когда Тцлайлок показал их толпе.

— Ксам-ку, насыться их душами!

Кристаллы на высоком потолке исполинской пещеры ожили, сверкнув вспышками красных молний.

Собравшаяся на площади толпа стала выкрикивать имя своего спасителя.

— Похоже, древние боги Уайлдкайотлей сильно изголодались, — заметил Слоукогс.

— Я чувствую их голод, — откликнулась Молли. — Они находятся под землей. Скормленные им души — лишь легкая закуска, вроде кусочка мяса для острозуба, которого не кормили целую вечность.

Кровь казненных начала стекать вниз по желобкам каменного алтаря.

— Своей смертью эти презренные кровопийцы принесли искупительную жертву, на которую никогда не решились бы при жизни, — пророкотал Тцлайлок. — Смотрите, я нашел их сердцевину, и теперь она накормит народные массы!

Молли попыталась отвернуться, однако это ей не удалось, потому что торжествующая толпа еще сильнее сдавила ее со всех сторон.

— Наши соотечественники в Квотершифте скармливают таких мироедов Гидеонову Воротнику, но в своем достойном восхищения стремлении к эффективности они забыли мудрость наших предков. Они понапрасну тратят добрые души, которые можно было бы принести в жертву Ксам-ку! — продолжил Тцлайлок. — И все-таки там, наверху, в Миддлстиле, на улицах полно эксплуататоров трудового народа. Наших врагов, которые все дальше и дальше отодвигают наступление рая от нас, голодающих, отчаянных, которым нечего терять. Сделаем ли мы эту страну страной равенства? Освободим ли народ?

— Да! Освободим! — завопила толпа.

— Сбросим гнусных кровопийц, паразитов трудового народа в сточную канаву и раздавим их как гнид, чтобы улиц Миддлстила покраснели от крови?

— Да! Да! Сбросим! Раздавим! — ревела толпа.

— Теперь ты видишь, — прошептал Сильвер Уанстэк, — почему я говорил, что ты допустила ошибку, придя сюда? Прежнего Гримхоупа больше нет, он приказал долго жить. От былой легенды остался лишь сгнивший каркас города.

Слоукогс склонил голову.

— Прости меня, Сильвер Уанстэк. Я не знал.

— Нет, — возразила Молли. — Ты ни чем не виноват, Слоукогс. Я не могла не придти сюда. Так суждено было судьбой. Я уже когда-то видела такое безумие или нечто подобное, вот только не помню где.

Слоукогс, устыдившись, опустил голову еще ниже.

— В твоей крови звучит великая песня, мягкотелая Молли и память клеток твоего тела подсказывает тебе путь, по которому ты должна следовать.

«Но где же раньше я могла видеть такое? — задавала себе вопрос Молли, покидая в людском водовороте площадь. — Где?»

Не успели Молли и два ее механических спутника войти в жилище Уанстэка, как появилась женщина — политический организатор, позвавшая их на митинг. Она постучала во входную дверь мастерской.

— День уплаты взносов, металлический компатриот, день уплаты взносов!

Сильвер Уанстэк открыл дверь.

— Входи, мягкотелая соотечественница.

— Какой сегодня был замечательный митинг, металлический компатриот. Какое превосходное проявление всеобщего равенства. Настанет день, и эти псы, спокойно разгуливающие по внешнему миру, жалобно заскулят под ногами нашего народа. Этот день непременно настанет.

— Конечно, настанет, — согласился с ней Уанстэк.

— Дай мне свою бухгалтерскую книгу, металлический компатриот.

Паровик прошел вглубь мастерской, взял толстую запыленную книгу и передал женщине, которая тут же принялась ее перелистывать. Он молча наблюдал за ее действиями.

— Превосходно, металлический компатриот! Взнос в общее дело теперь составляет девяносто процентов. Именно столько должно получить государство.

— Так много? — удивился старый паровик. — Теперь у меня два помощника. Девочке нужна пища. Нам нужен высококачественный кокс.

— Будь осторожнее со словами, металлический компатриот! — предупредила его женщина. — Такие высказывания попахивают уклонизмом и пораженчеством! Благодаря твоим талантам в обращении с механическими устройствами ты внесен в резервный список, но фабрикам по-прежнему отчаянно нужны работники.

— Прошу извинить меня, мягкотелая соотечественница, — отозвался Сильвер Уанстэк. — Но ты не могла бы замолвить за нас словечко в комитете снабжения и попросить две дополнительные продуктовые карточки?

Слоукогс протянул ей мешочек с монетами, и тон женщины немного смягчился.

— Я знаю, взносы в пользу народа даются тебе нелегко, металлический компатриот. Но борьба есть борьба. Всем приходится одинаково тяжело. Твой вклад в общее дело — помощь в выковывании молота свободы, которым мы сокрушим мерзких тиранов и гнусных эксплуататоров.

— Мы станем хорошо питаться, когда сокрушим тиранов, — вступила в разговор Молли.

Судя по всему, политический организатор не заметила сарказма, прозвучавшего в голосе девушки.

— Ты еще слишком молода, чтобы помнить голод шестьдесят шестого года, юная компатриотка. Я потеряла мужа в Хэггсвудском поле, когда полицейские схватили нас. Мои малолетние дети умерли от голода, потому что меня бросили в Боунгейтскую тюрьму, обвинив в нарушении закона о мятежах, и никто из соседей не поделился с ними едой. В Миддлстиле меня лишили всего того, что я больше всего любила на свете и чем больше всего дорожила. У меня нет ничего, кроме свободы. Настанет день, и мы увидим свет верхнего мира, и этот будет наш день!

— Сомневаюсь! — произнесла фигура в зеленом плаще, спустившаяся с лестницы, ведущей на чердак.

— Что? Как ты попал в мою мастерскую? — потребовал ответа у незваного гостя Уанстэк.

Незнакомец опирался на трость, при виде которой Молли стало нехорошо.

— Может быть, вы забыли закрыть дверь? — продолжил незнакомец и сбросил с головы капюшон. Это был он. Тот самый убийца с безупречными манерами, которого Молли видела в заведении «Фейрборн и Джарндайс». Каким-то уму не постижимым образом он выследил ее, сумел отыскать даже в Гримхоупе. — Если кому-то приходит в голову идея государства, в котором нет собственности, к чему тогда замки и запоры. Вы согласны со мной, компатриот?

— Из какого вы квартала? — осведомилась женщина-политорганизатор, не скрывая неприязни. — И кто вы такой, чтобы ставить под сомнение нашу революцию?

— Я из Вокстиона, — учтиво ответил убийца-джентльмен. — Когда-то я был обладателем маршальского жезла. Поэтому, надеюсь, вы простите мне мое маленькое замечание о том, что энтузиазм — не слишком мощное средство защиты от авиационных бомб, сбрасываемых с шакалийских аэростатов.

— Что ты такое болтаешь, старый козел?! — воскликнула комитетчица. — В Гримхоупе нет никакого квартала под названием Вокстион!

— Насколько я понимаю, демсон, ваши познания географии столь же скудны, сколь и ваши риторические способности. Вокстион был когда-то провинцией Квотершифта. Не сомневаюсь, что теперь он носит новое, мерзкое название. Например, двенадцатый округ Содружества Общей Доли или что-то в этом роде. Для меня это крайне непривычно и неудобно, поскольку я ношу титул графа Вокстиона.

— Аристократ!

Убийца положил трость на верстак и медленно приблизился к женщине.

— Да, верно, аристократ. Хотя ваши единомышленники-карлисты в моей стране приложили все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы избавиться от мне подобных. Я собственными глазами видел, как толпа ваших самодовольных компатриотов повела моих слуг, жену, детей и внуков к Гидеонову Воротнику.

Комитетчица наконец распознала опасность, исходившую от старого аристократа, и бросилась в переднюю. В то же мгновение в руках у графа появился газовый пистолет с похожей на перечницу насадкой на стволе. Секунду спустя женщина лежала на полу, окутанная облачком пахучего пара.

— Хочу дать вам совет, демсон, — произнес граф Вокстион, стоя над бесчувственным телом. — Лучший способ бороться с голодом — не делать того, что сделали вы, когда прибрали к рукам все продовольствие континента, забросили на два года революции пашни, истребили выстрелом стрелы в шею всех, кто мало-мальски разбирается в сельском хозяйстве!

Слоукогс попытался наброситься на убийцу сзади, однако граф опередил его. Опустившись на колени, он выхватил висящее у него за спиной двуствольное гарпунное ружье, из которого, напоминая черную когтистую лапу, вылетела стрела и вонзилась прямо в корпус паровика. Граф быстро шагнул в сторону, а Слоукогс отлетел к двери мастерской. Из его пробитого бойлерного сердца с шипением заструился пар. Капли воды закапали на пол.

Молли метнулась к раненому паровику. Граф быстро навел на нее ствол газового пистолета.

— Извини, мягкотелая Молли, — слабо прошептал Слоукогс. — Я подвел тебя.

— Нет, Слоукогс, ты ни в чем не виноват! — успокоила его Молли, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Это я тебя подвела, приведя сюда.

— О, прекратите! — произнес граф Вокстион и бросил на пол кучку заржавленных шестеренок Гиэр-Джи-Цу. — С тем же успехом ты могла бы обвинить во всем контролера станции «Гардиан Рэтбоун». М-да, нелегкая это вещь — пытать мага-паровика! Такие, как он, могут блокировать свои болевые центры. Мне пришлось искать специалиста, которому удалось разобрать вашего друга до такого состояния, что он сам захотел сообщить мне, где ты находишься.

— Ты мягкотелый варвар! — изрыгнул проклятие Сильвер Уанстэк. — Да покарают тебя Паро-Лоа за творимое тобой зло!

Граф Вокстион небрежно вскинул ружье, и, не целясь, выстрелил в одну из ног Уанстэка оставшимся гарпуном. Потеряв равновесие, старый паровик завалился на пол. Он попытался встать, но это ему не удалось, и он снова упал, потеряв сознание из-за болевого шока поврежденных клапанов.

— Вряд ли меня можно назвать варваром, — произнес граф, обращаясь к неподвижному телу паровика. — Контролер признался, что считает тебя безумным, давно отработавшим свое паровым котлом, малюющим картины при помощи грибной водицы и крови остроклювов. Вынужден признать, что он не смог ввиду своей эстетической убогости с надлежащей точностью описать твои живописные творения. Они превосходны, паровик. Признаюсь тебе как художник художнику и посему оставлю тебе руки и зрение. Можешь считать это профессиональной солидарностью, любезностью со стороны такой творческой натуры, как я. Я даже возьму на себя смелость и прихвачу одну из твоих миниатюр — девушку на фоне каменной стены каньона.

Молли сделал шаг в направлении лестницы, однако ствол пистолет быстро переместился и теперь был направлен прямо ей в голову. Резиновая трубка, торчавшая из его рукоятки, покачивалась подобно кобре, выглядывающей из рукава факира.

— Прошу тебя, Молли, воздержись от опрометчивых поступков. Мне поручено доставить тебя в нужное место живой. Да и нет в Гримхоупе каминных труб, в которые ты могла бы юркнуть.

— Живой! — презрительно процедила Молли. — Приглашение на ужин обошлось бы вам гораздо дешевле!

— Не стану вводить тебя в заблуждение, моя милая. У меня такое ощущение, что мой заказчик лишь ненадолго подарит тебе жизнь.

— Можете передать моему отчиму, чтобы он убирался ко всем чертям!

— Отчиму? — неподдельно удивился граф-убийца. — Может быть, дело обстоит и так, хотя лично я сильно в этом сомневаюсь. Впрочем, не важно. Я больше не участвую в таких делах. Я почти всю свою жизнь следовал этим курсом, однако он привел меня к кладбищу, где полным полно могил моих друзей, родных и боевых товарищей.

— Позвольте мне помочь Слоукогсу, — попросила девушка.

Граф отрицательно покачал головой.

— Уж слишком скользкая ты, милашка. Слишком проворная, легко выскальзываешь из рук. К тому же я целился в твоего друга с паровым котлом вместо туловища. Накинь капюшон и попрощайся с друзьями. Помни, если по пути из Гримхоупа ты попытаешься кого-нибудь позвать на помощь, то будешь мертва прежде, чем успеешь разомкнуть свои прекрасные губки. Мой заказчик за тебя живую выложит мне кругленькую сумму, но и за мертвую я получу почти столько, ну, скажем, чуть меньше.

Молли попыталась приблизиться к паровику, но граф бесцеремонно подтолкнул ее к двери.

— Слоукогс! — крикнула она.

— Следуй своей модели, мягкотелая Молли, — прошептал умирающий железный человек. — Куда бы она ни привела тебя.

Оказавшись за дверью, Молли попыталась с кулаками наброситься на убийцу.

— Ты убил его, мерзавец!

— Я повел за собой двадцать тысяч воинов на кровавую битву, вернее сказать, бойню при Маранго, — ответил граф. — Я любил этих людей. Одним существом больше, одним меньше, это лишь цифры, Молли Темплар. Всего лишь ничтожные цифры во всеми забытой бухгалтерской книге, в которой больше никто не сможет разобраться.

Вытащив из кармана ключ, граф закрыл дверь мастерской. На улице к ним приблизился какой-то толстяк.

— Металлический компатриот дома? — спросил он, тяжело дыша.

— Радость, охватившая его после митинга, оказалась слишком велика, компатриот, — ответил граф. — Сейчас он отдыхает.

— Но на двадцатой фабрике сломался конвейер! Что я скажу нашим комитетчикам?

— Что же вы им скажете? — задумчиво проговорил граф. — Скажите им, что металлический компатриот приводит в порядок свои ноги.

Аналитик Номер Девяносто Один сделала вид, что не заметила человека, стоявшего рядом с дверью, ведущей в кабинет леди Риддл. Она небрежно тасовала стопку перфорированных карт, предназначенных для дневной загрузки в транзакционный двигатель, пока Аналитик Номер Два-Восемьдесят просовывала их в щель контейнера пневматической трубы.

— Это он, — сказала, понизив голос, Номер Девяносто Один.

— Я думала, он будет повыше ростом, — прошептала в ответ Номер Девяносто Один, впрочем, без особого разочарования в голосе.

Они узнали его по знаменитой твидовой кепке. Виду у него был такой, будто он только что вернулся с охоты, проведя целый день в горах, где стрелял куропаток.

— Глаза вперед и по центру! — скомандовала Регулятор Номер Девять, проходя мимо станции обработки. Присутствующие сосредоточились на работе, и Регулятор направилась к нему.

— Лорд Вилдрейк, генеральный адвокат ждет вас!

Закрыв дверь вычислительного зала, Регулятор проводила гостя в отдельный кабинет, из которого сквозь окна из армированного кристаллического стекла открывался вид на бескрайние выси тропосферы. Здесь всегда было спокойно и тихо. Небесный Суд парил на слишком большой высоте над житейскими бурями и неурядицами королевства Шакалия. Вилдрейк на мгновение замер на месте, наблюдая за аэростатами малых размеров, патрулирующими воздушное пространство за пределами поставленных на прикол сфер. Они были оснащены острыми как бритва стабилизаторами и длинными вибрирующим шипами для отпугивания скрейперов, паривших слишком близко к городу.

Он снял плащ и повесил его на крючок рядом с мраморным бюстом Изамбарда Киркхилла. После чего щелкнул каблуками, оповещая леди Риддл о своем присутствии.

Светлый и просторный кабинет выгодно оттенял черную как эбеновое дерево кожу генерального адвоката. Но так, судя по всему, и было задумано.

— Присаживайтесь! — предложила леди Риддл.

Вилдрейк покачал головой, и, чуть подпрыгнув, ухватился за одну из труб пневматической почты, тянувшихся по потолку. Морщась от боли — давали о себе знать утренние упражнения, — он принялся на ней подтягиваться.

Леди Риддл выругалась про себя. Пристрастие Вилдрейка к чертову зелью становится просто опасным.

— Сколько шайна вы теперь принимаете, лорд Вилдрейк?

— Достаточно, чтобы сносно себя чувствовать, — ответил Вилдрейк. — Вернее, чтобы чувствовать себя человеком. Поговорите с вашими костоправами, пусть подкинут мне еще, про запас.

Теоретически предела мышечной массе, которую можно нарастить, пережевывая шайн, не существовало. Зелье легко можно было приобрести у стражников, охранявших границы городов-государств, где целые элитные полки превращались в этаких буйволов с раздутыми мышцами.

— Расскажите мне о «Беллерофоне», Вилдрейк.

Лорд Вилдрейк заговорил быстро, стараясь уместить каждое предложение между вспышками боли в натруженных руках.

— Я нашел его обломки в песчаных дюнах неподалеку от Дазбы. Аналитики, предсказавшие это, достойны самых высоких оценок.

— Продолжайте!

— Виновник — один из офицеров. Его семью взяли в плен и шантажом заставили изменить курс воздушного корабля. Затем он посадил «Беллерофон» по ту сторону кассарабийской границы. Там его перехватили местные племена.

— А наши авиаторы?

— Большую часть экипажа изменник отравил, добавив в грог яд. Мне удалось освободить несколько человек из числа тех, кто остался в живых. Женщин к тому времени успели передать калифским биотехникам.

— Они осмелели, — задумчиво проговорила леди Риддл. — Они становятся слишком самоуверенными. Пора что-то делать с этой Кассарабией.

— Весь имевшийся на корабле летучий газ они слили и отправили на завод, расположенный неподалеку от Дазбы, — продолжил лорд Вилдрейк. — Они используют чрева наших женщин для создания органического заменителя летучего газа.

— Наблюдатели сообщили, что вы уничтожили это место.

— В своих научных разработках они не достигли больших успехов — им не удалось сделать газ менее горючим, — ответил Вилдрейк. — Я просто воспользовался благоприятными сопутствующими обстоятельствами.

— Если им не нравится, пусть держатся как можно дальше от нашей кухни, Вилдрейк.

— Вы только что выразили мои мысли, генеральный адвокат.

— Теперь, после того как калиф немного обжег себе пальцы, я предлагаю вам новую работу, Вилдрейк.

— Я так и думал. — Кожа лорда Вилдрейка приобрела здоровый красноватый блеск. Насыщенный шайном пот наполнил помещение резким запахом, напоминающим аромат корицы. — Пропал еще один ваш воздушный корабль?

— Не корабль. Человек. Волк Номер Двенадцать совсем отбился от рук.

— Гарольд? — удивился Вилдрейк. Он на минуту прекратил подтягивания, но продолжал цепляться за трубу. — Так-так. Старый капризный мальчик Гарольд Стейв. Значит, Ловцу волков предстоит отловить другого Ловца волков.

— Совершенно верно, — подтвердила леди Риддл. — Я понимаю, вас с ним связывают воспоминания прошлого, я имею в виду, помимо вашей флотской службы. Проблем в связи с этим не возникнет?

— По моему мнению, перевозки бочонков с водяным балластом по всему королевству вряд ли можно считать флотской службой, мадам, — ответил лорд Вилдрейк.

— Но из всех тех, кто был схвачен, только вам и Гарри Стейву удалось выжить в лагере Флавстар, — заметила леди Риддл. — Да еще тому богатому парню, вольному стрелку.

— Шесть месяцев любезного гостеприимства Комитета Общественной Безопасности Содружества не могли не сказаться на нас. С трудом верится, что мы смогли пережить то, что выпало на нашу долю.

Леди Риддл откинулась на спинку кресла. К шайну Вилдрейк пристрастился именно в лагере. Он нарастил мощную мышечную массу — как будто специально для того, чтобы больше никогда никакой палач Содружества не посмел и пальцем прикоснуться к нему.

— После вашего побега, насколько мне помнится, мнения относительно того, чья ошибка привела к провалу операции в Квотершифте, разделились.

— Стоит ли тогда удивляться, что у меня возникло особое мнение на сей счет, генеральный адвокат. Гарольд Стейв — человек, у которого свой взгляд на то, что такое справедливость. От него можно ожидать чего угодно. Он отнюдь не джентльмен.

— Последнее, пожалуй, соответствует истине. Но если помнить о том, какие разрушения вы оставляете после себя, Вилдрейк, то вряд вы вправе делать подобные заявления.

— Мне кажется, мадам, что именно мои прежние разногласия с волком Номер Двенадцать побудили вас обратиться ко мне с вашим предложением. Считайте, что у меня есть стимул. Судя по всему, охота будет интересная.

— В таком случае, вы получаете свободу действий, Вилдрейк. И вот еще что…

— Да, мадам?

— Если можно, постарайтесь доставить его хотя бы в таком состоянии, чтобы наши маги-дознаватели смогли допросить его.

— Приложу все возможные усилия к этому, госпожа генеральный адвокат, — ответил лорд Вилдрейк и соскочил на пол, чувствуя восхитительную боль в мышцах. — Все мыслимые усилия.

Через два часа возле королевского дворца собралась огромная толпа. Напряжение достигло максимума; еще мгновение — и оно могла выплеснуться через край, вылиться в откровенное насилие. Безмолвие жиденького полицейского кордона за ограждением дворца, нервно сжимавшего кортики, заводило толпу еще больше. Вскоре толпа осмелела настолько, что перестала обращать внимания даже на расположенные позади полицейского оцепления пушки на подставках-треногах, заряженные щебенкой и картечью.

— Мы ждем человека из магистрата, чтобы зачитать собравшимся акт о мятеже, — сообщил капитану Флейру полицейский с нашивками майора. — Но эта дама никак не может добраться сюда из-за баррикад, возведенных в Гэдс-Хилл.

— И их возведению никто не додумался помешать, — заметил Флейр.

Майор бросил растерянный взгляд на Дворцовую площадь. Тяжелая кавалерия, укомплектованная крабианцами, за которой послали в полицейский участок Эко-стрит, пока так и не появилась. Экзоскакунов из конюшен за Хэм-Ярдом тоже пока не было видно.

— Там яблоку негде упасть, — произнес майор. — Союз портовых рабочих еще рано утром вывел своих людей на улицы, и владельцы порта попытались объявить им, что они уволены. Половина судов на Гэмблфлауэрсе в огне.

Флейр кивнул. Из окна пятого этажа дворца он уже успел увидеть, что надвигается буря. Для тушения охваченного огнем района Миддлстила, где находились склады, был вызван орден погодных колдуний. Над рекой вызревали тяжелые черные тучи.

— Будете открывать огонь? — поинтересовался Флейр.

— Они еще не сломали линии заграждения, — ответил майор. — Так что пока воздержимся.

Он мог и не объяснять. Если на Дворцовой площади прольется кровь, майору ни за что не сносить головы.

— Тут только что говорили об огне? — раздался голос одного из двух гвардейских лейтенантов Флейра, только что прибывших из дворцовых казарм. Вместе с ними был какой-то уорлдсингер, четырехцветочный бюрократ.

— А, это вы, Бонфайр и Хардфолл! — воскликнул капитан Флейр, демонстративно проигнорировав их спутника.

— Мы уже получили добро на разгон этого сброда? — поинтересовался Бонфайр.

— Палата Стражей еще не собрана, — ответил Флейр. — Полчаса назад я отправил Клаудсплиттера на поиски Первого Стража, чтобы заручиться официальным приказом. Если вы сможете найти там судью, от страха забившегося под магистратскую скамью, тащите его сюда. Пусть зачитает бунтовщикам акт о недопустимости мятежа.

Бонфайр подошел к одному из высоких окон тронного зала и выглянул наружу.

— Вы только посмотрите на них! Лик благоразумия, сердце демократии. Чертовы хэмблины.

Прошла целая неделя с тех пор, как Оливер и пройдоха Гарри Стейв сменили уют яхты на сырость и холод продуваемых всеми ветрами папоротниковых лесов и торфяников, протянувшихся через весь Энджелсет от Юхеда до окраин Шэдоуклока. Чтобы избежать анализаторов крови и полицейских кордонов, они держались в стороне от королевских дорог и застав, предпочитая двигаться по глуши и бездорожью.

Обработанной земли им встречалось на удивление мало. Граница с Квотершифтом проходила рядом, всего в нескольких милях к востоку. Присутствия проклятой стены, а также постоянного зловещего свиста, возникшего в результате магического искусства уорлдсингеров, густо напитавшего воздух, было достаточно, чтобы опустошить любую деревню, которую не разорили во время Двухлетней войны. Иногда Оливеру казалось, что теперь он настоящий изгой. Они с Гарри избегали человеческого общества и, едва заметив далекую тень патрульного аэростата, старались при возможности побыстрее нырнуть в какое-нибудь неприметное место, будь то лес, подлесок или овраг. Даже летом вересковые пустоши, по которым пролегал их путь, были унылыми и безлюдными. Ночами здесь холодно, а днем путникам лишь изредка попадалась одичавшая лошадь или вольный странник небес ястреб.

Когда они находили ручей, то пополняли запас пресной воды. Гарри кипятил ее и варил похлебку из солонины, которую положила в их дорожные сумки демсон Лоуд. Она также дала им в дорогу полную джина глиняную бутыль с серебряной пробкой в виде бычьей головы. Следовало отметить, что огненная вода немного помогала им согреться, прежде чем они засыпали в палатке, которую днем тащил в своей сумке Оливер.

Юноша также захватил с собой газету со статьей о жутких убийствах в Хандред-Локс. Когда Гарри отходил в сторону и занимался своими делами, он разворачивал газету, чтобы в очередной раз изучить следы своей прошлой жизни, запечатленные в газетных строчках. С трудом верилось, что монотонная работа по дому и незримые оковы принудительной регистрации относились к нему, а не к кому-то другому.

Палатка, которую тащил Оливер, представляла собой необычного вида изделие — нечто вроде огромного лоскутного одеяла из кусков зеленой, коричневой и черной материи. Гарри объяснил, что пестрый узор разработан при помощи транзакционного устройства специально для того, чтобы издали палатка производила впечатление нерукотворного предмета, полностью сливалась с окружающей местностью. При близком ее рассмотрении Оливер чувствовал, как у него начинает болеть голова. Как-то раз, когда они подошли к развалинам заброшенной деревушки, к которой почти вплотную придвинулся лес, юноша предложил заночевать под крышей одного еще довольно прочного на вид дома.

Гарри отрицательно покачал головой.

— Люди не просто так покинули это место, Оливер. К концу Двухлетней войны Содружество Общей Доли растеряло боевой дух. Вторжению был дан отпор, крупные города после бомбардировки королевскими аэростатами лежали в руинах. Атаки частей народной армии кончились неудачей. Восстание карлистов в Шакалии было подавлено. И тогда Квотершифт развязал войну с применением магических средств. Уорлдсингеры наводили чары на снаряды, начиненные спорами чумы и частичками вырвавшейся на поверхность земли. Они также задействовали свое тайное оружие. Длинного Тима.

— А кто такой этот Длинный Тим?

— Так звали изобретателя. Тим Престлон, мехомант, создатель длинноствольной паровой пушки. Одна такая махина выставлена возле казарм приграничного кавалерийского полка. Длина ее ствола равна высоте миддлстилского счетного дома. Во время военных действий Содружество вело обстрел Энджелсета из самого Перлеса.

— Война закончилась за восемь лет до моего рождения, Гарри, — заметил Оливер. — Вряд ли эти развалины представляют собой опасность.

— В планы Содружества не входило играть в детские игры, Оливер. Они заряжали снаряды не шрапнелью и не соком самострельных деревьев, а дьявольским зельем, сваренным уорлдсингерами. От него люди заболевали самыми разными болезнями, которые косили их, как эпидемия чумы. Ну а земляные частицы вызывали превращения — такие же, как при воздействии гиблого тумана, но при этом у тех, кто стал их жертвой, не оставалось ни малейшей надежды на выздоровление. Для того чтобы нейтрализовать действие заразы, ордену потребовались долгие месяцы, но за это время десятки тысяч жителей графства умерли в жутких мучениях. Какая-то ее часть могла сохраниться в этих развалинах. Так что лучше не рисковать.

— Но ведь шакалийцы победили в Двухлетней войне.

— Да, наши грехи помогли нам одержать победу. Особая Гвардия разнесла вдребезги Длинного Тима, а мои люди помогли Тимлару исчезнуть. Ему предоставили теплую уютную темницу в тюрьме Небесного Суда. Негодованию парламента не было границ, что позволило Первому Стражу протащить билль о пересмотре закона о войне от 1501 года. Королевские аэростаты сравняли с землей Рейдокс, второй по величине город отщепенцев. Говорят, будто исходившее от трупов зловоние чувствовал своим носом даже Бог-Император по ту сторону киккосианской границы. Парламент отправил в Первый Комитет список городов и деревень, которые каждые два дня следовало подвергать воздушным газовым атакам. Первым в списке стоял Рейдокс. На следующее утро мы согласились подписать перемирие, о котором нас спешно попросил противник.

— Это ужасно, Гарри.

— Что поделать, старина, Но ведь я скальпель, а не хирург. Что я мог знать об этом? Может быть, Небесный Суд действительно мог остановить войну, но мы всегда боялись проявлять излишнюю суровость за пределами Шакалии. Мир слишком велик, слишком сложен, чтобы мы могли позволить себе действовать с позиций всевластного жандарма в отношения всех этих крошечных королевств и малых народов. Когда имеешь дело с динамикой толпы, невозможно поймать волка, не покалечив стадо. Если бы наши мыслители достаточно рано уловили эту тенденцию, то нам, возможно, удалось бы заключить договор с Беном Карлом, и он стал бы преуспевающим журналистом Док-стрит. Как знать, может, мы смогли бы поставить том «Общества и общего дела» на заднюю полку в публичной библиотеке, и тогда Палате Стражей не нужно было бы включать эту книгу в список запрещенных.

— И все равно ее кто-нибудь написал бы. Не он, так кто-то другой.

— Что главнее — человек или поступок? — задал риторический вопрос Гарри. — У тебя острый ум, Оливер. Твое прозябание в тени Тоби-Фолл-Райз было пустой тратой времени. Если мы успешно выберемся из этого дерьма, я постараюсь что-нибудь для тебя сделать. Подумаю о твоем будущем.

— Неужели Небесный Суд берет под свое крыло меченых?

Гарри ободряюще подмигнул ему.

— Ты удивишься, когда узнаешь, какие люди значатся в расчетной книжке Ловца волков. Они даже меня приняли.

Путешественники отправились дальше. Они шли мимо заброшенных деревень и дорог, поросших высокой, по колено, травой и кустами ежевики, избегая тени маячившего вдалеке аэростата и силуэтов всадников в красных офицерских мундирах, что патрулировали горы и долины. На седьмую ночь путешествия Оливер устроился на ночлег, забравшись в теплый спальный мешок. Перед его мысленным взором плясал образ дяди Титуса, словно незримые кукловоды Небесного Суда дергали его за веревочки, заставляя дядюшку отплясывать джигу, вопреки его собственной воле.

В сон Оливера в очередной раз попытался проникнуть Шептун. Юноше казалось, будто на грудь ему всей своей огромной массой давит одиночество хоклэмского пленника. Сон еще не оформился окончательно, чтобы Шептун смог окончательно в него ворваться. Для этого требовалось обретение некой реальной субстанции, присущей пространству сновидения.

— Оливер! — прошипел Шептун. — Я не могу пробиться к тебе!

— Что ты сказал? — крикнул Оливер в пустоту.

— Она находится где-то рядом. Клянусь всем святым, она приближается сюда!

— Кто, Шептун? О ком ты говоришь? Кто приближается?

— Она! ОНА! По сравнению с ней я всего лишь капля воды в океане, песчинка в урагане. О, Великий Круг! Ее превосходство — делает меня — микроскопическим животным в желудке — вселенной. Таким крошечным…

— Ты исчезаешь, Шептун!

— Тень — в свете. — В следующее мгновение Шептун куда-то исчез.

Сильный порыв холодного ветра заставил Оливера проснуться. Гарри спал на другом краю палатки и, как обычно, громко храпел.

Первые лучи восходящего солнца нежно золотили далекий горизонт. Примерно в ста ярдах от палатки, осторожно нюхая воздух, стояли двое оленей, самец и самка. Похоже, они не обращали внимания на женщину, которая, скрестив ноги, сидела прямо перед ними. Несмотря на утреннюю прохладу на ней не было ничего, кроме белой тоги в катосианском стиле.

Оливер натянул на себя толстый шерстяной свитер и брюки, после чего вышел из палатки. Незнакомка показалось смутно знакомой. В ней было что-то магнетическое.

— Кто вы? — Юноша смело шагнул к ней.

— Неужели прошло так много времени, Оливер, что ты забыл меня? — Пока она говорила, вокруг ее головы, переливаясь разными оттенками, мерцал радужный свет.

— Это были вы, — вспомнил Оливер. — Это вы приходили ко мне по ту сторону занавеса.

Женщина улыбнулась.

— Вот видишь, я же говорила, что ты меня вспомнишь. Мне стоило немалых трудов убедить живущих в быстром времени, что твое место именно здесь, в твоем мире, с твоей настоящей семьей.

— Я спросил у вас, кто вы — ангел или богиня, — напомнил Оливер.

— И я ответила тебе, что будь у ангела молоток, а у молотка гвоздь, то я могла бы сойти за гвоздь.

— Я думал, все было во сне, — признался юноша. — Вы — это мое время внутри гиблого тумана. Все, что находится по ту сторону занавеса.

— Люди быстрого времени живут совсем в другом ритме, Оливер. Законы их существования, к сожалению, превосходят способности твоего разума. Мне было трудно убедить их дать согласие на твое возвращение домой. Надеюсь, ты не слишком скучаешь по своей приемной семье по ту сторону занавеса.

— Я, можно сказать, вообще ничего не помню. Но если принять во внимание мою жизнь в Шакалии, лучше бы вы оставили меня там.

— Я дала обещание твоим настоящим родителям, что спасу тебя, Оливер, — нежным голосом произнесла женщина. — Я заключила, если можно так сказать, сделку с твоим отцом. Забери я тебя слишком рано из колдовского тумана, ты скорее всего умер бы от великого потрясения. Но если бы я оставила тебя за занавесом на более долгий срок, ты изменился бы навсегда, и твой разум больше никогда не приспособился бы к жизни в Шакалии.

Оливер бросил взгляд на палатку, в которой в данную минуту похрапывал Гарри. Нет, ему нечего опасаться, что агент Небесного Суда проснется и увидит его гостью, ведь она невесома, словно туман, словно дуновение ветерка.

— Вы одна из тех, о ком рассказывал Шептун.

Женщина кивнула.

— Мы с ним ведем постоянное соревнование за сновидения жителей Шакалии. Бедный Натаниэль Харвуд, его уродливое тело заперто в грязной тюремной камере. Колдовской занавес — это мост, Оливер, и, похоже, что под каждым мостом прячется свой тролль.

— Натаниэль, так вот как его зовут, — произнес Оливер. — Жаль, что я не могу помочь ему.

— Меня называют Смотрящей, Оливер, но это не значит, что я имею право вмешиваться в то, что вижу. Разве что по мелочам. Я не заставляю моря расступиться, не насылаю на города армии насекомых или голод, не провоцирую мятежи. Для этого существует свобода воли, Оливер. Вы создаете здесь либо собственный рай, либо собственный ад. Не ищи помощи на равнодушных небесах, попытайся найти спасение в собственной душе.

— Что же вы тогда делаете в Шакалии? — спросил Оливер.

— Боюсь, это необходимо, Оливер. За пределами системы существуют некие силы, неприятные, чужеземные элементы, которым хотелось бы поселиться в нашей вселенной и паразитировать в ней, нагуливая жирок за наш счет. В их философии нет места для таких вещей, как свобода воли. Да что там свобода — просто воли! Вы и раньше встречали этих слуг зла. В свое время кто-то метко сказал, что этих чудовищ породила ваша собственная вера в них. Имя им Уайлдкайотли. Жуткие твари, и зло, которому они служат, по моим, да, пожалуй, и по вашим меркам, безгранично.

— Значит, вы здесь для того, чтобы спасти нас?

Женщина в белом громко рассмеялась, как будто слова Оливера позабавили ее до глубины души, как будто смешнее их в мире ничего нет.

— Нет, Оливер. Я ведь всего лишь гвоздь, обычный инструмент. Я могу прибить ставни к оконной раме, но не в моих силах предотвратить бурю. Я не в состоянии спасти деревню, не стерев ее с лица земли.

Оливера охватило тревожное чувство. Это было предвидение — слишком жуткое, чтобы пренебрежительно от него отмахнуться.

— Вы здесь не для того, чтобы спасти нас? Вы здесь для того, чтобы нас уничтожить!

— Набор правил нельзя изменить, воздействуя на них извне, Оливер. Мы просто этого не допустим. Никогда не допустим. Если дела примут скверный оборот, если разложение усилится и распространится вширь и вглубь, то будет уничтожено все. Любой, даже самый малый предмет материального мира, который вам известен, которого вы лишь когда-то случайно коснулись, будет превращен в ничто, стерт в пыль. Врагу не достанется ничего. Ничего!

— Но мы можем не допустить конца света, — возразил Оливер. — Не забывайте о свободе воли. Выбор остается за нами.

— Да, но твой народ вечно пытается уверовать во что-то неправильное, Оливер. Круговистская церковь была хороша. Она была ближе к истине, ближе, чем могли представить себе ваши викарии и пасторы. Но землевладелец не любит, когда его дольщики приглашают к себе беспокойных гостей. Ты понимаешь, кого я имею в виду — тех, кто забывает свое истинное место, кто мочится прямо на улице, кто тащит все, что плохо лежит, кто качает права и всем угрожает расправой. Когда владелец земли видит вокруг себя это безобразие, он требует изгнания наглецов. Поверь мне, Оливер, твой народ не желает знать, что такое жизнь без крыши над головой.

— Получается, что всю мою жизнь я был лишь пешкой в игре богов?

— Нет, Оливер, — ответила Смотрящая. — Ты — мой шахматный конь, который мне очень симпатичен. Ты волен делать собственные ходы. Мне будет очень приятно, если игра продолжится бесконечно. Но и в этом случае все зависит от тебя.

— Но вы все-таки вмешались, — заметил Оливер. — Что такое, по-вашему, этот наш с вами разговор, как не самое настоящее вмешательство? Иначе зачем, когда мне было всего пять лет, меня привезли обратно в Шакалию?

Женщина посмотрела мимо него на дерево, как будто заметила на нем нечто такое, что смутило ее, и светящиеся сферы, окружавшие ее голову, как будто стали вращаться с еще большей скоростью. Затем вновь перевела взгляд на Оливера.

— Лишь в той малой степени, чтобы исправить потерю равновесия, вызванную присутствием внешних сил, тех, кому нет места здесь, Уайлдкайотлей и их хозяев. Как я буду латать дыры — мое личное дело, на мой выбор никто не влияет. Но боюсь, мы слегка опоздали. Чтобы предохранить худую крышу от протекания уже недостаточно законопатить дыры, а сверху замазать глиной. Изменения приобретают необратимый характер. Когда это случится, мое желание или нежелание будет мало что значить. На мое место придет кто-то другой, Оливер. Никаких гвоздей больше не будет. Никаких ограничений ущерба тоже. Ты получишь опасное задание, и часовой механизм быстро начнет последний отсчет.

— С вами все в порядке? — неожиданно встревожился Оливер. — Мне кажется, что вы дрожите.

— Мне — нужно — идти, Оливер. Слишком большое разрешение. Я не привыкла действовать на столь детализированном уровне, будучи ограничена возможностями этого несуразного тела. Я — крупная девушка — в глубине души. Красота ветвей превращается — лист за листом — в простоту из сложности — сложность из простоты.

Женщина начала растворяться в окружающем пространстве, и лишь светящие сферы вокруг нее продолжали издавать гул.

— Прежде чем вы уйдете, я хочу узнать, почему здесь появился этот занавес, — обратился к ней Оливер. — Почему он тысячу лет назад появился в Шакалии, заражая детей, убивая взрослых, соприкоснувшихся с ним.

— Какой умный мальчик, — похвалила его женщина, и на ее глаза навернулись слезы.

— Страна, что находится по ту сторону занавеса, те, кто там живет — они ведь не будут уничтожены? Ведь они не часть этого мира, даже не часть нашей вселенной. Вот почему туман заражает некоторых из нас, избранных — чтобы хотя бы горстка людей выжила за пределами нашего мира, избежала уничтожения, потому что человеческая раса должна существовать и дальше. Это запасной выход, который вы пробили для нас в самом сердце Шакалии.

— Если до этого дойдет дело, Оливер, — отозвалась Смотрящая, — ты будешь знать, куда бежать. За занавесом смогут выжить лишь помеченные туманом. Приведи туда пары, Оливер, чтобы за занавесом они могли дать жизнь потомству.

В следующее мгновение она окончательно исчезла. Утренний ветер сделался холоднее прежнего.

В памяти Оливера всплыл образ пятилетнего мальчугана, одиноко стоящего возле деревни, расположенной в опасной близости от проклятого занавеса. Он пытается заговорить с толпой местных жителей, в равной степени удивленных и напуганных появлением загадочного ребенка. Он показывает им кулон-талисман, который ему подарила Смотрящая. Если приподнять крышечку, то можно увидеть миниатюрный портрет его матери.

Его старая жизнь в очередной раз закончилась.

Молли задрала голову вверх и посмотрела на башню. Та была не так высока, как счетные дома Сан-Гейта — этажей восемь, — но то, что здание вздымалось ввысь над обычным частным садом, придавало ему особое величие. Квадратную башню венчал часовой циферблат. На его фоне, подсвеченные желтым сиянием, две массивные чугунные стрелки вели неторопливый отсчет времени. В работном доме демсон Дарней как-то произнесла фразу, которая надолго запомнилась Молли. Даже сломанные часы дважды в день показывают правильное время.

— У вас здесь комнаты? — поинтересовалась Молли.

Никльби направил механическую повозку в каретный сарай рядом с башней.

— Ток-Хаус полностью принадлежит мне, точнее сказать, нам.

— Но вы ведь писатель, — сказала Молли. — Как такой огромный дом может быть вашим? Или вы принадлежите к королевской семье Квотершифта, и вам посчастливилось избежать казни от рук революционеров?

Никльби осторожно заехал в помещение с металлическими стенками, спрыгнул вниз и зажег стоявший в углу бойлер — необходимо было зарядить двигатель для новой поездки.

— Нет, Молли, в моих жилах не течет кровь благородной династии. Если, конечно, не считать благородной крови поэтов и театральных исполнителей.

— Вы заплатили за нее деньгами своего первого гонорара? — спросила Молли, кивнув в сторону башни.

— Похоже, ты не большая любительница прессы. Мне кажется, что ты не читала газетных статей, в которых я и мои коллеги рассказывали о крушении «Летающего павлина» на Исла-Нидлесс.

— Того самого королевского аэростата? Так это были вы?

Никльби отвесил церемонный поклон.

— Да, я освещал на страницах «Миддлстил иллюстрейтед ньюс» ход экспедиции, но мы не занимались поисками сокровищ. Университет оплатил нам путешествие по Огнедышащему морю.

— А я-то думала, что все участники экспедиции умерли, став жертвами проклятия, — задумчиво произнесла Молли.

— Тропическая болезнь, — пояснил Никльби. — Между прочим, в живых нас осталось довольно много, и парламент был вынужден применить к сокровищам на борту «Летающего павлина» закон о присвоении. Но даже после того, как Палата Стражей сунула свое рыло в эту лохань, причитающейся нам доли все равно оказалось достаточно, чтобы позволить себе кое-что из предметов роскоши.

С этим словами Никльби ласково похлопал по борту механической повозки.

Они вышли из каретного сарая на воздух. Над миром опускались сумерки. Молли посмотрела в сторону сада и увидела несколько металлических существ, похожих на крабов, которые выдергивали сорняки и подстригали траву. Девушка едва не споткнулась об одного из них, прежде чем поняла, что это такое.

— Здесь у вас обитает паровик-быстродум?

— Я уже говорил тебе, что живу здесь вместе с парой коллег. Пойдем, сейчас они должны быть дома. На Исла-Нидлесс мы выжили исключительно благодаря Аликоту Коппертрексу. Он может умереть от бойлерной болезни или кристальной гнили, но, слава великому Кругу, тропическая лихорадка ему, как и всем паровикам, совершенно не опасна.

Молли попыталась взять металлического краба в руки, однако тот ловко ускользнул от нее. Быстродумы редко встречались за пределами Свободного Государства Паровиков — обладая могучим разумом, они могли распределять сознание на массу своих миниатюрных копий. Ходили слухи, что даже Король-Пар и его королевские архитекторы не до конца понимают особенности их внутреннего устройства, в основе которого лежит принцип, заложенный еще в далекую камлантеанскую эпоху. Те из них, что не впали в безумие, подарили расе металлических существ великих шаманов и философов. Молли еще ни разу не видела быстродума.

В вестибюле дома-башни их встретил какой-то великан. Сначала Молли подумала, что это слуга, но потом заметила серебряный трезубец на его сюртуке.

— Ты вернулся, Сайлас Никльби! — пророкотал незнакомец. — А мы толком не знали, что с тобой, гадали, жив ты или погиб в недрах земли.

— Чтобы мне изменили звезды, одной лишь вылазки в недра земли на мини-аэростате мало, коммодор, — ответил Никльби. — Знакомься, это Молли Темплар. Она какое-то время побудет у нас в гостях. Молли, это коммодор Джаред Блэк. На его субмарине мы совершили путешествие, о котором я тебе только что рассказывал.

— Да, твои звезды верны, — произнес коммодор Блэк, задумчиво погладив бородку с многочисленными нитями седины. — Тебе крупно повезло, чего нельзя сказать о моей обожаемой субмарине, несчастной «Фее озера», которая ныне покоится в глубинах болота на другом краю света.

— Она потонула по причине своего преклонного возраста, — шепнул писатель на ухо Молли. — Все время путешествия она сильно протекала. Нам действительно повезло, что мы не превратились в бифштексы, проплывая на ней по Огнедышащему морю.

— Добро пожалось в Ток-Хаус, Молли! — объявил коммодор. — Здесь хорошо, но стены этого дома могут служить лишь слабой заменой славной жизни, проведенной на просторах морей. Бедняга Блэки, лишенный своего прекрасного подводного корабля и обобранный до последней нитки подлыми крючкотворами Шакалии! Полумертвые от тропической чумы, мы преодолели непролазные джунгли, но единственный дар судьбы, доставшийся нам милостью великого Круга, у нас отняли ничтожные и жадные людишки из счетных кабинетов Гринхолла. Позволь я отведу тебя на кухню, Молли. Надеюсь, что там найдется скудная еда, способная хоть как-то вознаградить нас за то, что мы вынуждены жить под гнетом воровской власти.

— Это можно сделать немного позже, Джаред! — остановил моряка Никльби. — Сначала нужно занести ящики для Аликота.

Вслед за странной парочкой Молли снова вернулась в каретный сарай, где писатель и моряк принялись выгружать из отделения в задней части механической повозки ящики, набитые чем-то вроде старых газет.

— Это пойдет в топку? — не удержалась она от вопроса.

Лицо коммодора покраснело от натуги, пока он выгружал тяжелые ящики.

— В топку? Если это и будет сожжено, то только в топке интеллекта Аликота Коппертрекса!

Вернувшись в вестибюль Ток-Хауса, мужчины загрузили поклажу в подъемник. Никльби потянул за шнурок, и ящики стремительно исчезли из вида. Следуя за писателем и его товарищем вверх по винтовой лестнице, Молли мысленно посетовала на то, что хозяева дома не удосужились построить в нем особый пассажирский подъемник для гостей. Однако в остальном дом производил благоприятное впечатление. Чувствовалось, что на него были потрачены немалые деньги: стены обшиты панелями из хаслингширского дуба, полы отделаны мрамором и отполированы звездным камнем. Освещали дом шикарные люстры с масляными лампами, в дополнение к летнему свету, проникавшему через высокие окна с цветными стеклами. Судя по тому, что на них, на фоне отряда солдат в старинных круглых шлемах, был изображен король, которому отсекали руки, дому было не менее шестисот лет. По всей видимости, его построил какой-то купец, епископ или парламентарий, вовремя решивший примкнуть к победившей в гражданской войне стороне.

Почти на самом верху башни Молли увидела торчавшие из подъемника ящики с газетами. Она помогла вынести их к дальней стороне коридора, где находилась полуоткрытая дверь. Ногой, обутой в матросский сапог, Джаред Блэк толкнул ее, и они втащили ящики внутрь.

— Новое зерно для мельницы, Аликот! — объявил Никльби.

Они очутились в зале, в котором был установлен механизм башенных часов. Сквозь стекло массивного циферблата свет падал на лабораторные столы, уставленные всевозможными приборами и химической посудой, дымящимися мензурками и змеевиками, в которых клокотала какая-то зеленая жидкость. Однако слабый запах серы исходил не от них, а от одного из находившихся в комнате паровиков. Это низкорослое создание покоилось на двух оранжевых лоснящихся гусеницах. Его голова представляла собой массивный прозрачный купол из кристаллического стекла, внутри которого беспорядочно метались голубоватые молнии ионизированной энергии. Были здесь еще несколько паровиков, небольших металлических существ размером с десятилетнего ребенка. Они были похожи как две капли воды — с головами в форме бутыли, в которых поблескивал похожий на телескоп глаз. Очевидно, это были миниатюрные клоны быстродума, наделенные частью его разума.

— Причем довольно тяжелое, — добавил коммодор Блэк. — Дерево, давшее жизнь этой бумаге, скорее всего смертельно обиделось на топор дровосека. От него сердце старого Блэки несколько раз чуть не выскочило из груди, пока он поднимался сюда.

— Газеты? — спросил гусеничный паровик. — Вы принесли газеты? Почему же вы сразу не сказали? Немедленно выкладывайте их на стол!

Его голосовая коробка производила легкое эхо.

Не успели Никльби и его спутник выложить газеты, как на бумажные кипы тотчас жадно набросились два металлических гоблина и, с головокружительной быстротой пробегая глазами одну за другой текстовые строки, принялись разрывать их на части.

Молли выхватила из стопки какой-то журнал.

— Неужели это «Филд энд ферн»? — удивилась она.

— Верно, девочка, — подтвердил коммодор. — Старый добрый Коппертрекс — истинный быстродум. Ему постоянно нужна новая информация, которую он перерабатывает в огромных количествах. В противном случае он начинает вести себя столь же странно, как танцующий заяц в месяц дождей. Газета для него — все равно что якорь для корабля, ее вес не дает этому блистательному уму заплесневеть от неведения. Но я не скуплюсь на газеты, потому что мы в долгу перед ним — и этот писатель, и я. Без него мы как пить дать погибли бы на Исла-Нидлесс. В его шипящей голове ума будет побольше, чем у половины транзакционных двигателей Гринхолла вместе взятых.

— Юная мягкотелая! — произнес Коппертрекс, не сразу обратив внимание на появление в лаборатории нового человека. — Та самая юная мягкотелая! Я тебя знаю, точно знаю.

— А я, если только мне не изменяет память, впервые встречаюсь с быстродумом, — ответила Молли, сопроводив свои слова вежливым кивком.

— Это память погибших, юная млекопитающая, — пояснил Коппертрекс, указав на стол, вплотную придвинутый к хрустальной поверхности циферблата. На нем стояла голова паровика, от которой отходили, свисая на пол, длинные провода.

— Контролер из подземки! — радостно воскликнула Молли.

— Паро-Лоа отправили одного из металлических людей к останкам Редраста, — пояснил Коппертрекс. — Убийцы контролера сбросили его тело в воды Старой Матери Гэмблфлауэрса, надеясь скрыть следы своего злодеяния в ее глубинах. Мне посчастливилось наткнуться на него прежде, чем оно попало в руки какого-нибудь ловца угрей, который попытался бы разобрать его и продать мехомантам. — Коппертрекс указал на безжизненную голову, лежащую на столе. — Безвестный убийца разъял его на части и попытался при помощи электромагнита стереть его силикатные платы, но проделал это крайне неумело. Теперь я обладаю многочисленными разрозненными воспоминаниями, включая и то, как Редраст попробовал предсказать тебе будущее, мягкотелая Молли.

— Он помог мне сбежать в подземный город, — призналась Молли.

— Его доброта стоила ему жизни, — сообщил Коппертрекс. — Редраст был сильным мистиком.

— Молли сильно переживала за судьбу двух своих друзей, Аликот, — пояснил Никльби. — Двух металлических людей, которые помогли ей пробраться в Гримхоуп.

— Верно, любезная млекопитающая, — проговорил Коппертрекс. — Я уже бросал колеса Гиэр-Джи-Цу для Слоукогса и Сильвер Уанстэка, пролил духам немного моего собственного масла. Король-Пар захочет узнать об их судьбе вместе с платой души контролера.

— Они были ранены, когда я видела их в последний раз. Мне пришлось их оставить, я ушла не по своей воле, — пояснила Молли.

— Это самое трудное, — вздохнул Коппертрекс. — Духи всегда знают, когда кто-нибудь их металлических людей присоединяется к их обществу. И все же брошенные мной шестеренки не смогли дать ясный ответ на вопрос об их судьбе. Как будто они одновременно и живы, и мертвы. С подобным мне раньше никогда не приходилось сталкиваться. При дворе Короля-Пара имеется много более сильных мистиков, чем я, и хочется надеяться, что кто-то из них сможет лучше разобраться в этой загадке.

— Слоукогс, контролер, мои друзья из работного дома, Сильвер Уанстэк, все, кто пытался помочь мне, закончили очень плохо, их или убили, или сильно изуродовали. Им приходится таким образом расплачиваться за знакомство со мной.

— Мы живем в странные времена, мягкотелая Молли, — задумчиво проговорил Коппертрекс. Его мысли продолжали вспыхивать разрядами молнии, хорошо видимые сквозь прозрачную оболочку его похожего на яйцо черепа. — В мире духов возникло смятение — наши предки и Паро-Лоа все никак не могут успокоиться. Кроме того, стало как-то тревожно в мире информации. Это наводит на предположение, что тут приложила руку некая сила, с которой мы пока еще не сталкивались. Судя по всему, контролер каким-то образом угадал твою причастность к этим делам и даже был готов пожертвовать собой, лишь бы уберечь тебя от всевозможных неприятностей.

— Да снизойдет на нас милость Великого Круга, Аликот Коппертрекс, — вмешался в разговор Джаред Блэк. — Не говори о таких ужасах. Предлагаю отправиться на кухню и раздавить бутылочку-другую джина, чтобы разыгрался аппетит перед ужином. Давайте не будем говорить о странных течениях и встревоженных духах. Ты вытащил нас троих, полумертвых от тропических болезней, из этих адских джунглей не для того, чтобы мы угодили в еще большую опасность в нашей родной Шакалии.

— Но Молли не просила Стражей назначать награду за свою голову, Джаред, — возразил ему Никльби. — Она не просила бомбить городские дома и порт, а жертвы душегуба из Пит-Хилл не просили их убивать.

Коммодор Блэк смутился и задумчиво почесал бородку.

— Эх, будь у нас наша славная субмарина, мы вышли бы на ней в море и отправились туда, где нам ничего не угрожает. Ты была бы в полной безопасности на борту моей «Феи озера», девочка. Я непременно показал бы тебе красоты подводного мира, паровое дно рядом с Огнедышащим морем, обрушившиеся каменные башни старого Лостанджелса, косяки острозубое в водах пролива Квот. К сожалению, ее обломки сейчас ржавеют на берегах того проклятого острова, а я гнию здесь, в растленной столице дряхлой Шакалии.

Никльби и паровик, похоже, давно привыкли к сетованиям морского волка. Коппертрекс продолжал собирать какой-то странного вида агрегат, в то время как его клоны пожирали один за другим ящики с газетами.

— Аликот, вряд ли убийцы, охотящиеся за юной Молли Темплар, знают, что она находится у нас, но на всякий случай… — сказал Никльби, подойдя к двери.

— Великий Круг! — присвистнул коммодор, и заковылял следом за писателем и его юной спутницей. — Не дай нам снова пробудить это металлическое чудовище. Пусть оно спокойно спит.

— Моя дорогая млекопитающая, — произнес Коппертрекс, прекратив работу и повернувшись на одной гусенице. — Означенное чудовище — не просто лишняя рука, которую можно подсоединить к моему телу. Это клон, часть моего тела, приводимая в действие моим «я»… можно сказать, что в некотором роде он — это я.

— Послушай Коппертрекс! — взмолился Блэк. — Я знаю, что твой могучий разум управляет различными механизмами подобно тому, как я обхожусь с парой старых башмаков, но чудовище, которое ты держишь в подвале, оно одержимое. Оно такое же злобное, как песчаный демон.

— Паро-Лоа лишь раз управляли им, хотя им ничто не мешало выбрать любое из моих тел, — ответил Коппертрекс и повернулся к Никльби. — Разожги для меня бойлер, мягкотелый Сайлас. Сегодня ночью я буду стоять на страже у входа в Ток-Хаус.

Оливер в ужасе смотрел на свою правую руку. Запястье раздулось, напоминая черный шар, и было похоже не на человеческую конечность, а на косматую медвежью лапу.

— Я же говорил тебе не подходить к развалинам! — сердито крикнул Гарри.

— Мне показалось, будто я услышал чей-то крик, — пояснил Оливер. — Похоже, что кто-то звал на помощь.

Беспутный Гарри Стейв вытащил нож, который матушка подарила Оливеру.

— Теперь помощь требуется не кому-то, а тебе, мой мальчик! Придется отрезать тебе руку ниже локтя, прежде чем зараза проникнет в кровь и распространится по всему телу. Это — последствие войны магов, Оливер. Частички токов земли попали в твой организм. Если я не отрежу тебе руку, через три минуты ты впадешь в кому.

Оливер поднял руку. Прямо на глазах плоть раздувалась все больше и больше, поднимаясь выше, к самому предплечью.

— Я согласен, отрезайте!

— Не делай этого! — подсказал Шептун. — Скажи, что сам справишься!

Гарри с отвращением смотрел на урода-меченого.

— Святой Круг, да кто ты такой?!

— Я настоящий, — ответил Шептун, проходя сквозь него. — Чего не скажешь о тебе.

Оливер продолжал кричать, а его рука все также дергалась и меняла форму, но Шептун потянулся вперед и удержал ее, и она тотчас вернулась в прежнее состояние.

— Ты теряешь власть над снами, — заметил Шептун. — Ну давай, Оливер, это самое простое!

— Шептун, Натаниэль, спасибо тебе.

— Ты говоришь Натаниэль, Оливер? Тебя околдовала наша Хозяйка Огней?

— Ты был там, — отозвался Оливер, — прежде чем она явилась мне.

— Она чиста, Оливер. Или, вернее сказать, первозданна, даже когда появляется здесь, чтобы пообщаться с разумными бактериями, обитающими на шкуре мира. Имея общий с ней разум, я подобен мотыльку, попавшему в световую камеру маяка.

— Верно, — согласился Оливер, — она чиста.

— Возьми себя в руки, мальчишка! Она подложит тебе свинью, вот увидишь!

— Что ты хочешь этим сказать, Натаниэль?

— Меня зовут не Натаниэль, — злобно прошипел Шептун. — Натаниэль это испуганный мальчишка, которого родной отец отдал уорлдсингерам за пару бутылок джина. Теперь у меня более благозвучные имена. В Лионгели крабианские племена почитают меня как Каментара, змея снов. Даже Шептун звучит лучше, чем глупое хэмблинское имя.

— Мне наплевать, какое имя тебе больше нравится, Шептун. Что ты имел в виду, говоря, что она подложит мне свинью?

— Твои воспоминания, Оливер. Твои самые первые воспоминания о том, что было с тобой до того, как ты попал в Хандред-Локс и стал жить у своего дяди. Они всегда были для меня закрыты. Сначала я думал, что это вызвано какой-то травмой, но дело оказалось в ней. После ее визита все стены внутри твоего разума рухнули. С той поры я проникаю в твое сознание, Оливер. Никогда я еще не видел ничего подобного твоим воспоминаниям. Даже разум паровиков обладает смыслом по сравнению с тем хаосом, что поселился в твоей голове, а я, поверь мне, знаю в этом толк.

Оливер почувствовал прикосновение его конечности — кожи, волосков, вен. Сны с Шептуном показались настолько реальными, что присутствие этого создания сделало его воображение необыкновенно живым и ярким.

— Не думаю, что ты сможешь понять их мир по ту сторону колдовского занавеса. Для этого ты должен побывать там — пожить с людьми быстрого времени.

— Оливер, ты можешь называть меня прирожденным пессимистом, если пожелаешь, — продолжил Шептун, — но мне кажется, что когда Хозяйка Огней попыталась заставить тебя повести за собой прекрасных людей к рассвету по ту сторону колдовского занавеса, бедному маленькому троллю не нашлось среди них места. Вот он и остался сидеть под мостом вместо того, чтобы пойти следом.

— Сомневаюсь, что она это имела в виду, — возразил Оливер.

— Разве? — издевательски прошипел Шептун. — Она — часть этого самого свода правил. Оливер. Когда какой-нибудь купец со Спенсер-стрит, вздыхая по поводу мер и весов, указывает пальцем на Гринхолл и жалуется на то, что бесполезно сопротивляться системе, она и есть та самая система, о которой идет речь. Эта самая чушь типа будь у ангела молоток, я стала бы гвоздем. Мы сейчас с тобой говорим, а тем временем она катит бочонок с маслом острозуба, размахивает спичкой и кричит «пожар!». Круг тому свидетель, Оливер, новый поворот колеса оказался для меня не совсем благоприятен, но тем не менее мне здесь нравится. В мои намерения не входит обменять жизнь в Шакалии на наркотические грезы, которые ты называешь детством, проведенным по ту сторону колдовского занавеса.

— У нас может не быть такой возможности, — заметил Оливер. — Если наш мир должен быть уничтожен, согласись, все-таки лучше жить в каком-то другом месте.

— Жизнь за занавесом — не для нас, — упрямо повторил Шептун и поднял руку, на конце которой были не пальцы, а уши. — Легкое прикосновение гиблого тумана — и человек навсегда становится уродом, если, конечно, ему повезет выжить. Твои дети не будут людьми в привычном смысле слова, да и ты сам, прожив по ту сторону занавеса десяток лет, не сможешь считаться человеком.

— Жизнь есть жизнь, — пожал плечами Оливер. — Я не допущу того, чтобы все наши люди вымерли.

— Наши люди? — язвительно прошипел Шептун. — Я умираю от смеха! Оливер — спаситель человечества! Да кто ты такой, старик Панкетцалитцли, которому явились боги и велели выкопать теплую пещеру под горами, чтобы спастись от наступления великих холодов? Может быть, ты и желаешь помочь собрать коллекцию редких особей для зверинца Хозяйки Огней, но я, клянусь все святым, и пальцем ради этого не пошевелю. Шакалия — моя родная страна, и наш мир — мой дом. Если его хозяйка желает, чтобы я убрался из него прочь, то ей лучше сообщить мне об этом в более конкретной форме, ты понимаешь меня? Пусть придет вместе с толпой подручных бандитов и будет готова помериться со мной силами.

— Натаниэль, Шептун, ты не ведаешь, о чем говоришь!

— Я все прекрасно понимаю, Оливер, — возразил Шептун. — Я просто никому не доверяю. Ты пробуждаешься, мой мальчик. Будет лучше, если ты крепко подумаешь о том, кто действительно на твоей стороне и к чему ты должен готовиться, если хочешь победить.

— Шептун! — позвал Оливер, но в следующее мгновение его бросило в самую глубину туннеля, и он вновь оказался на продуваемых холодными ветрами пустошах Энджелсета.

Станция «Гардиан-Освальд» была переполнена правительственными чиновниками, государственными служащими и управленцами в накрахмаленных рубашках с высокими воротничками и галстуками. Пестрота расцветок и фасонов несла в себе тонкие намеки на чины, ранги и звания. Красный цвет предпочитали те, кто имел дело с транзакционными двигателями, пирамида и глаз означали чиновника Департамента внутренних дел. Серебряные крылышки указывали, что перед вами служащий адмиралтейства. Продираясь через колышущуюся людскую массу, Молли, коммодор и паровик-быстродум прокладывали себе путь из подземной пневматической станции, стараясь при этом уберечь ноги от синяков, которые могли оставить трости франтов в высоких цилиндрах.

Напоминая танцующие ноги кузнечиков, трости гринхолловских функционеров взлетали то туда, то сюда, отбивая в коридорах и переходах станционных туннелей безумную чечетку. Это был настоящий деловой ритм. Импозантный ритм. Дела подлежат выполнению. Выполнять их нужно в самом срочном порядке. Информацию необходимо обрабатывать, совещания организовывать и проводить. Каждая трость, помимо всего прочего, указывала на политическую лояльность ее владельца. Их очертания слегка повторяли форму полемических дубинок, к которым в случае парламентских разногласий прибегали члены политических партий, — заостренные у крикунов-роареров, с тупым концом — у хартлендеров.

— Вы только взгляните на этих чертовых суетливых грызунов! — воскликнул коммодор Блэк. — Они чопорно кивают друг другу. Добрый день, демсон. Добрый день, сэр. Каждый божий день — подумать только! — они просиживают штаны в уютных теплых конторах, и этот уют и тепло оплачивается за счет ограбления честных людей вроде меня, у которого отняли большую часть найденного сокровища. Разве хотя бы одна такая холеная сволочь знает, какие опасности подстерегают путешественника на Исла-Нидлесс? Разве знает хотя бы одна такая чернильная душа, что такое джунгли? Ответь мне, Аликот Коппертрекс! Нет, не знает, потому что все только тем и заняты, что ломают головы, как бы похитрее лишить меня причитающегося мне богатства!

— Сокровище принадлежало короне, Джаред, — ответил Коппертрекс, стараясь не задеть никого из прохожих своими широкими гусеницами. — В данном случае были соблюдены королевские законы, касающиеся присвоения находки.

— Королевские, говоришь? А сколько золотых слитков и всяких там побрякушек в конечном итоге оказалось у бедного короля Юлия, у которого нет даже рук, чтобы их пересчитать? Нет, не корона, а грязная толпа этих скотов лишила меня моего богатства. Подозреваю, что моими денежками оплатили сладкую жизнь целой тысячи чиновников на предстоящее десятилетие. Заплатили за то, чтобы они придумывали еще более изобретательные способы воровства тех жалких крох, которые они оставили бедняге Блэки!

— Осторожно, коммодор! — шепнула Молли, пораженная роялистскими речами моряка. — Тут масса парламентариев и всяких демократов. Смотрите, накликаете на себя беду!

— Ты имеешь в виду дуэль, девочка? Не смеши меня! Ни одна из чернильных душонок Гринхолла в подметки не годится старине Блэки, если дело дойдет до поединка на полемических дубинках или саблях. Пусть только какой-нибудь паршивец в чиновничьем мундире посмеет сойтись со мной в поединке, я из него душу вытрясу. Вот тогда посмотришь, сколько украденных у меня монет вылетит из воровских карманов такой твари!

Хрустальный купол Коппертрекса раздраженно вспыхнул разрядом.

— Один мой знакомый, который здесь работает, пообещал оказать нам любезность, мягкотелый коммодор. Так что мысли об алчной натуре шакалийской бюрократии пока что не стоит выражать вслух.

Молли уже успела усомниться в мудрости Никльби, которому неожиданно взбрело в голову посетить место самого последнего убийства, совершенного душегубом с Пит-Хилл. Жертвой стала олдерменша из Вайнсайда, убитая в квартире жилой башни, окна которой выходили на воды реки Гэмблфлауэрс. Из несчастной женщины была выкачана до последней капли кровь, а мертвое тело убийца оставил болтаться на балке потолочного перекрытия. Внезапное решение Никльби вынудило их воспользоваться подземкой, но и само отсутствие писателя оставило Молли в обществе зануды-подводника и невозмутимого паровика-быстродума. Молли мысленно усмехнулась. Вынудило воспользоваться подземкой. Это ж надо! Всего пара недель в Ток-Хаусе, и она уже почти забыла о том, что, живя в работном доме, могла лишь мечтать о подобной поездке. А теперь верхом удобства и роскоши ей представляется езда на механической повозке Никльби.

Неизвестно, правда, все ли чиновники, заполонившие главный вестибюль станции «Гардиан Освальд», сохранили знание шакалийского просторечия, чтобы по достоинству оценить роялистские выпады коммодора. Бюрократы Гринхолла имели печальную славу пользователей старого дочимекского языка, асглийского, с удовольствием употребляя мертвый язык при составлении коммюнике, протоколов заседаний и прочих документов.

Государственные мужи устраивали совещания, где разглагольствовали о делах страны, используя при этом цветистые выражения и древние временные формы глаголов, отброшенные историей за ненадобностью еще тысячи лет назад. И хотя государственные служащие утверждали, что морфология и семантика асглийского значительно облегчает их работу, истинная причина заключалась в том, что использование древнего языка позволяло им заткнуть за пояс их хозяев в Палате Стражей, всячески затуманивая суть их обязательств перед электоратом.

Снаружи, за стенами станции пневматической подземки, улица была запружена пешеходами и двухколесными экипажами, которые, ловко маневрируя среди людских толп, доставляли сюда старших государственных служащих с другой стороны реки. Высившийся над мутными водами реки Гэмблфлауэрс комплекс дворцов, башен и подземных транзакционных залов, постоянно снабжался подвозимым на баржах льдом. И хотя охладительные трубы работали на полную мощность, Молли все равно чувствовала остаточное тепло, испускаемое гигантскими транзакционными двигателями. От них веяло жаром, как из открытой духовки. Сквозь пелену дрожащего над мостовой воздуха Молли были хорошо видны высокие, похожие на гигантские колокольни сооружения, частично скрытые от взгляда завесой пара. Но если в старой детской песенке пелось о семи шпилях, то здесь их было гораздо больше. В Гринхолле имелось больше материнских кристаллов, чем в любом другом узле системы кристаллосвязи; незримый поток информации требовал для ее обработки целые легионы крохотных передатчиков блю-скинов. Транзакционным машинам ежедневно скармливались акры перфорированных карточек. Потребность двигателей в картах была столь же острой, как и потребность бойлеров в коксе.

Молли направилась было к открытым дверям, перед которыми уже скопились длинные очереди людей, державших в руках какие-то записки или наполовину заполненные бланки — это были просители, готовые отдать себя на милость бюрократических жерновов, — но Коппертрекс осторожно взял ее руку своими железными пальцами.

— Не нужно вставать в очередь, мягкотелая Молли. У меня есть знакомые, которые здесь работают.

С этими словами Коппертрекс покатил дальше по Гринхолл-авеню, мимо рядов, где на прилавках были выложены угри и рыба дарт, которые в изобилии водились в реке рядом с теплообменниками. Паровик-быстродум отвел их в паб, расположенный напротив одного из служебных входов в Гринхолл. Назывался он «Танцор Джинго». Судя по обилию выцветших на солнце перфорированных карточек, засунутых в щели между стеклом и подоконником, главными его посетителями были механики, обслуживающие транзакционные машины. Это был дешевый двоичный юмор и записки, которыми обменивались завсегдатаи. Несмотря на раннее утро, таверна была полна рабочих ночной смены. Мода на дешевый джин заграничного производства еще не охватила мелких служащих Директората информации Гринхолла. Подносы с кружками эля торопливо передавались посетителям и попадали в грязные мозолистые руки, не чуравшиеся самой тяжелой работы. Официанты суетились вокруг механиков с бородами, заплетенными в косички на традиционный манер мехомантов. За этой суетой, меланхолично попыхивая трубками с мамблом и пребывая в мире наркотических грез, наблюдали с обтянутых кожей диванчиков операторы перфокарт, известные в народе как картежники.

Коммодор не удержался от театрального стона.

— Ради всего святого, только не он! Неужели нам придется довериться его мнению?

Какой-то худощавый рыжеволосый человек с лысой макушкой, похожей на монашескую тонзуру, жестом пригласил их к своему дивану и отодвинулся, явно старясь избежать соседства с корпулентным подводником.

— Значит, это та самая барышня? — спросил он, оглядывая Молли с головы до ног. — Самая обычная миддлстилская простушка.

— На себя посмотри, рабочий паренек! — не полезла за словом в карман Молли. — Лучше бы ты за руками своими следил!

— А ты, я смотрю, бойкая, — отозвался рыжеволосый ловкач. — Но не нужно важничать. Коппертрекс, ты принес то, о чем мы договаривались?

Паровик заговорил и его куполообразный череп осветил темный угол паба.

— Если ты сможешь организовать доступ к нужному нам месту, Бинчи мягкотелый.

— Разве старина Бинчи тебя когда-нибудь подводил? — вопросом на вопрос ответил карточный ловкач. — Правда, дело это не из простых, точно тебе говорю. Пришлось просить кое-кого об услуге. И сегодня друзья моих друзей будут делать вид, будто смотрят в другую сторону.

Коммодор Блэк наклонился к ловкачу.

— Это хорошие друзья, Бинчи? Такие же, как и те ловкие парни, которые прикарманили мои карты Огнедышащего моря?

Бинчи отпрянул назад.

— Я уже говорил тебе, Джаред. Их информация основывалась на данных топографических карт, составленных, в свою очередь, на основе данных, которые были получены при подъеме затонувшей имперской лодки. Неужели ты думаешь, что Бог-Император досконально разбирается в вождении субмарин?

— По крайней мере ему хватило имеющихся у него знаний, чтобы изжарить «Фею озера» и потопить ее у суровых берегов Исла-Нидлесс.

— Но ты же вернулся оттуда и вернулся с деньгами. Ты так любишь море, Джаред, что мог бы потратить часть своего богатства на новую лодку.

— Не строй из себя дурака! — заявил коммодор. — Сам знаешь, что бы из этого вышло.

Бинчи прикоснулся к кончику носа.

— Намек понял, капитан. Разве старина Бинчи тебе никогда не помогал? А так как Коппертрексу кое-чего не хватает по части департамента карманов, то, наверное, то, что мне нужно, принес ты или эта красотка, я угадал?

Коммодор Блэк кивнул и вытащил из кармана красного жилета тонкий сверток из коричневой бумаги. Бинчи погладил его, как будто опасаясь, что тот может в любую секунду исчезнуть, затем осторожно развернул оберточную бумагу. Взгляду предстали пять перфорированных карточек, черных, с окантовкой, сиявшей серебром в газовом освещении таверны. Молли немного подвинулась, чтобы получше их разглядеть. Дырочки образовывали рисунок кода транзакционной машины. Эх, взять бы их в руки! Ее так и тянуло прикоснуться к этому узору, пощупать эту информацию, подержать карточки в руке.

— Это сработает? Или хотя бы как-то поможет? — спросил Бинчи.

— По крайней мере поможет, — пообещал Коппертрекс. — Я же все-таки быстродум.

— Верно, — согласился Бинчи. — Ты ведь у нас голова. Еще какая светлая голова, Коппертрекс! Твои мысли — исключительно энергия и свет, мои — сырое мясо. Как тот кусок говядины на разделочной колоде мясника.

— Есть много носителей, хороших и разных, — произнес Коппертрекс. Это был знаменитый девиз расы паровиков.

— Верно, — вздохнув, повторил Бинчи. — Хороших и разных. Сейчас я вас покину. Подождите три минуты и тоже идите. Пройдете через ворота напротив таверны. На вас никто не обратит внимания. Я буду ждать вас внутри.

С этими словами он растворился в толпе посетителей паба и вскоре исчез из виду.

— Он может в два счета лишиться работы в Гринхолле из-за нескольких перфорированных карточек?

— Да, девочка. Но я сомневаюсь, что он перетруждает себя работой, — ответил коммодор. — Он глубоко закопался, совсем как ленточный червь. Им ни за что не выковырять его оттуда.

— Транзакционные машины внутри Гринхолла — это сложный, массивный комплекс, — пробасил паровик. — Система на системе, их добавляли веками. Примитивные, но очень мощные. Механики, обслуживающие машины, лишь частично разбираются в них, но никто не знает принципа действия всего комплекса. Подобно всем сложным системам, эти машины обзаводятся паразитами и страдают от болезней — информационных недугов. Жена Бинчи, также как и он, работала карточным оператором, однако заразилась от одного из паразитов. Ничего не поделаешь, профессиональное заболевание, от него не застрахован ни один картежник.

— Милая, славная Бекки, — вздохнул коммодор. — Как жаль, что теперь бедняжка день и ночь лежит в постели и несет в двоичном коде всякую околесицу.

— Эти карточки — они что-то вроде лекарства? — спросила Молли.

— Боюсь, что нет, — ответил Коппертрекс. — Экосистема транзакционной машины неизменна, мягкотелая Молли. Я могу вылечить такую болезнь у барабанов, плат и переключателей транзакционной машины. Но стоит информационной болезни перескочить в одну из ваших голов, как она развивается с бешеной скоростью. Я едва поспеваю за ней в своих попытках разработать математическую формулу-хищника, которая бы ее стерла. Эти карточки дадут мягкотелому Бинчи возможность хотя бы на день дать прозрение своей спутнице жизни. Затем информационный паразит снова вернется к ней, и она впадет в прежнее безумие.

Выждав названное картежником время, они вышли из «Танцора Джинго» и влились в толпу клерков и бюрократов, входящих в ворота здания напротив. Пока чиновники засовывали свои служебные удостоверения в считывающее устройство турникета, какой-то незнакомый человек, по всей видимости, вахтер Гринхолла, открыл расположенную рядом дверь и впустил Молли, Коппертрекса и Блэка. При этом он тайком огляделся по сторонам, проверяя, не заметил ли кто, что посторонние прошли через служебный вход, после чего вновь вернулся к выполнению своих обязанностей. На сей раз Бинчи скорее всего заранее позолотил нужные ручки.

По своему обыкновению, обитатели Гринхолла не ограничивали себя в удобствах. Перед тремя посетителями простирался просторный атриум, над которым, этаж над этажом, высился настоящий мраморных лабиринт уходивших вверх лестниц и галерей. Гринхолл сотрудничал с Палатой Стражей так же усердно, как до этого служил королям. Не приходилось сомневаться, что будь власть в руках у карлистов, а бульвары — украшены вздернутыми на фонари телами демократов и лордов-купцов, единственное, что осталось бы неизменным — бюрократы в храме бумаг и администрирования, расположенном в самом сердце Шакалии. Молли ничуть не сомневалась: обитатели Гринхолла с завидным усердием составили бы списки аристократов, которых надлежало скормить Гидеонову Воротнику, при условии, что это позволило им сохранить за собой непыльные должности и теплые местечки.

Из-за ряда бюстов, установленных на высоких гранитных постаментах, появился Бинчи. Он катил перед собой небольшую тележку, нагруженную стопками бланков, перевязанных зеленой лентой.

— Молли, я правильно запомнил имя? Ты толкаешь тележку. Коппертрекс, ты светишь своей головой. Что касается вас, капитан… — Бинчи сунул в руки коммодору трость. — Вы должны постоянно сохранять недовольный вид. Уверен, для вас это не составит никакого труда. Если кто-нибудь попытается заговорить с вами, ничего не отвечайте, а просто сердито посмотрите на него.

Коммодор Блэк внимательно рассмотрел трость.

— Роарерская? Никогда в жизни не голосовал за них!

— Может, и роарерская, но вид у вас такой, будто вы готовы любого хорошенько огреть этой штукой.

Странного вида компания двинулась вперед через многочисленные коридоры и залы. Странно, подумала Молли, никто даже не пытается остановить их или хотя бы спросить, куда они направляются. Впрочем, эти коридоры не знали той суматохи, которую она видела на фабриках, кожевенных заводах или прачечных, куда время от времени Совет по делам бедных направлял ее согласно заявкам нанимателей. Здесь никто не опасался, что отстанет от графика работ и не выполнит дневную норму. Здесь не было страха заболеть, потерять работу. Не было опасений, что экономика Шакалии может претерпеть очередной спад и ты лишишься своего места маленького винтика в ее сложной системе, и его с радостью займет любой другой из бесчисленной армии миддлстилских бедняков. Люди ходили по коридорам Гринхолла так, будто совершали утреннюю прогулку по тенистым аллеям и дорожкам паркам Голдхейр.

У Молли едва не остановилось сердце, когда мимо них прошествовал какой-то крабианец и приветственно им кивнул.

— Ке сеог ти нам машина!

— Хо тон ор маль, — ответил ему Бинчи.

— Какой интересный древний язык, — произнес Блэк, когда крабианец скрылся из виду в одном из залов. — И вы всегда здесь на нем общаетесь?

— Есть в нем некая элегантность, — ответил Бинчи. — Нужно только привыкнуть к нему. Кроме того, он подобен плащу волшебника.

— Плащу волшебника? — изумилась Молли.

— Мы говорим на нем по той же причине, по какой уорлдсингеры носят красные плащи, Молли. По какой члены магистрата и судьи надевают напудренные парики. В соответствии с ней же техники говорят, что вырубают транзакционные барабаны, а не выключают их. Представители любой профессии любят придавать своему занятию слегка мистический характер, спрятать истинную суть своего дела за ширмой слов, не понятных окружающим, делать простое сложным. — Бинчи кивнул в сторону проходившего мимо служащего. — Повышает жалование, придает важность всем вашим поступкам, не допускает прихода в вашу профессию новичков, готовых открыть на другой стороне улицы конкурирующую фирму. Впрочем, Джаред, зачем я вам это рассказываю. Вы и сами это знаете не хуже меня. Или вы забыли о том времени, когда отправили меня в колонии в вашем железном корыте, вы и ваши морские волки? Неужели у моряков мало словечек, понятных только вам одним? Все эти румпели, кабельтовы, баки и форштевни. Я за всю свою жизнь не слышал так много бессмысленных слов, как в те дни, когда плыл под волнами на борту вашей «Феи озера».

Череда широких лестниц и пандусов привела их вниз, в небольшой коридор, стены которого были обиты панелями из красного дуба. Здесь их ожидал подъемник без дверей. Несколько десятков кнопок из слоновой кости — по одной на каждый этаж — свидетельствовали о том, на какую глубину уходила под землю громада Гринхолла. Нижние этажи, должно быть, содрогались от грохота, когда где-то рядом пролетали капсулы пневматической подземки.

— Департамент анализа крови находится вот на этом уровне, — пояснил Бинчи. — Его транзакционные машины сегодня утром были остановлены по причине аварийного ремонта. Во всяком случае, такое объяснение получил обслуживающий персонал. Несколько верных мне людей делают вид, что заняты устранением неполадок.

— Эффективная уловка, мягкотелый Бинчи, — похвалил Коппертрекс.

— Некоторые наши медики — настоящие мехоманты, дружище паровик, — ответил Бинчи. — Но любой, кто хоть что-то смыслит в технике и мог бы помешать нам, получил приглашение от университета на семинар, который состоится сегодня днем. Совершенствование каталогизации анализов крови, такая у него тема. Можно сказать… — он постучал пальцем по голове, — новое мышление. Отличительная черта всех гениев.

Пол зала, в который вскоре привел их Бинчи, был завален зубчатыми колесами и вычислительными барабанами. Сюда уже поднимались техники в коричневых кожаных фартуках. Молли перегнулась через ограждавшие галерею перила. Вдаль уходили комплексы исполинских транзакционных машин размером с жилой дом. Вычислительные барабаны некоторых из них были ничуть не меньше бочонков с джином в таверне «Кожа ангела». В полумраке помещения было видно, что сотни таких барабанов вращаются. Их движение сопровождалось приглушенным пощелкиванием. Техники передвигались — вернее, парили — по подземному залу на веревках при помощи блоков, держа наготове банки с тавотом для смазки подшипников, которые уже начинали дымить.

Бинчи указал на лежащие на полу механизмы и контрольные барабаны.

— Эй, мне нужно, чтобы это заработало!

— Не бери в голову, Бинчер! — откликнулся один из техников. — Это запасные части, которые мы сняли с Бссси-98 в Департаменте тюрем и исправительных учреждений. Ты же сам нам сказал, чтобы у них был вид неисправных. Если просто повесить табличку, на которой написано, что они не работают, кто бы нам поверил, верно я говорю?

Бинчи заговорщически подмигнул Коппертрексу.

— Инициатива — хорошее дело, как считаешь? — С этими словами он подошел к пульту управления, который высился над машинным отделением, и вытащил из него переговорную трубку. — Говорит Департамент анализа крови, зал номер пять, уровень первый. Загрузите для нас все печи, мы до обеда будем проводить испытания.

Убрав переговорную трубу на место, Бинчи направился к перфоратору, где работали двое техников в кожаных фартуках.

— Бинчер, теперь у тебя есть доступ от имени главы департамента, — сообщил один из них. Второй рабочий выкатил вперед поддон с роликами, на котором был установлен комплект оборудования. Молли подтолкнула машину — та представляла собой массу миниатюрных приводов и переключателей, а на передней панели располагались ряд за рядом крошечные кубики, что-что вроде счет с тысячью мелких костяшек.

— Последняя модель, — пояснил Бинчи, похлопав по поверхности агрегата. — Только что поступила этим летом из королевских мастерских Эксуотера.

Молли покрутила в руках один из кубиков. Стороны чередовались — то черная, то белая.

— Похоже на заменитель ленточного печатающего устройства! Вращая кубики, можно получать самые разные сочетания — геометрические фигуры, слова, возможно даже рисунки.

— Чтоб мне провалиться! — воскликнул Бинчи. — Ты что, выписывала «Журнал философских транзакций»? Где ты могла видеть ротатор Раднеджа? Их всего четыре на весь Гринхолл!

— Я была в театре и сидела в партере. Показывали дагерротипные снимки экспедиций в далекие страны, — призналась Молли. — Похоже, что принцип тот же. С той лишь разницей, что эта машина предназначена для транзакционных машин.

— Разумеется, — повторил Бинчи и подозрительно посмотрел на девушку. — Послушай, Молли, ты схватываешь идеи прежде, чем видишь само устройство. Приходи ко мне. Я познакомлю тебя с моими друзьями из патентного бюро.

— Похоже, что мягкотелая Молли обладает интуитивным талантом в таких делах, — заметил Коппертрекс.

Бинчи с интересом посмотрел на девушку.

— И сейчас тоже?

Он загрузил стопку пустых карточек в перфоратор. Клавиатура у машины была такая же широкая, как у пианино в приюте, на котором обычно играла демсон Дарней, но более сложная — помимо цифр и букв, на многие клавиши были нанесены знаки логического языка, который картежники на своем жаргоне в шутку называли Простачком.

— Посмотрим, что мы имеем, — произнес Бинчи. — Молли ты помнишь свой гражданский номер?

Молли закрыла глаза и назвала двадцатизначный код, который прочно вколачивали в память любому шакалийскому ребенку. Бинчи ловко вбивал цифры, его пальцы легко порхали по клавиатуре.

— Хорошая у тебя память, детка!

— Мне часто приходилось называть его моим нанимателям, — призналась Молли. — А их у меня было много.

— Никак не могла подобрать себе профессию? — удивился картежник. — Я тоже долго не мог, пока мой двоюродный брат не определил меня сюда. — Блэк передал коммодору напечатанную карточку. — Капитан, не будете ли так любезны?

Коммодор Блэк засунул карточку в считывающее устройство и потянул вниз загрузочный рычаг. Внизу, в машинном зале, приглушенный шум вращающихся барабанов влился в механическую симфонию, напоминавшую хруст ломаемых деревьев, сквозь которые продирается неуклюжий великан.

— Ах, Бинчи, мне кажется, будто я снова на борту «Феи озера». Веду ее вслепую по Огнедышащему морю, и у меня нет ничего, кроме свернутых в трубку украденных карт.

Тысячи костяшек-кубиков ротатора Раднеджа пришли в движение, создавая цепочку пиктограмм.

— Да, подробностей не густо, — заметил Бинчи, переводя изображения в слова. — Стандартные данные переписи, которые работный дом должен был подать вместе с заявкой на выделение тебе пособия. Предположительная дата рождения, дата поступления в приют, согласие на то государственных органов, личные данные. — «Картежник» посмотрел Молли в глаза. — А ты, оказывается, не шутила. Неужели в Сан-Гейте осталась хотя бы одна фабрика или мастерская, в которой ты не поработала?

Коппертрекс внимательно изучил строки Простачка.

— В записи имеется какая-то аномалия. Насколько я понимаю, к этому файлу должен прилагаться образец анализа крови.

— Непременно, — согласился Бинчи. — О Великий Круг, почему его нет? Он же был здесь, посмотрите, об этом свидетельствуют соседние цифры. Если бы анализа не было, эта часть записи оставалась бы пустой.

— Но у меня в прошлом году брали кровь на анализ! Предварительная регистрация для участия в выборах. Ее брал какой-то дешевый лекарь, после него у меня еще целую неделю болела рука, — пожаловалась Молли. — Почему же тогда результата анализа нет в моем файле?

Бинчи удивленно присвистнул.

— Вот так дела! Если бы нас просто застукали здесь, не миновать нам высылки в колонии. Но изменение файла — за такое светит виселица. Выходит, кто-то залез в систему и здорово поковырялся в твоих файлах, Молли.

— Скверная история, — заметил коммодор.

— Наш брат картежник иногда занимается подобными делами, но лишь шутки ради, — сообщил Бинчи. — Попробуем во всем разобраться. Вдруг тот, кто это сделал, оставил след. — Его пальцы снова запорхали над клавиатурой, и через несколько минут он набил еще одну перфорированную карточку. Пока она загружалась, Бинчи нервно барабанил пальцами по столу, ожидая, когда ротатор считает последний набор команд. Вскоре агрегат стал выдавать новый поток символов, колонка за колонкой.

— Похоже, что удаление информации — побочный эффект нелегального поиска. Чтобы остаться незамеченным, тот, кто это сделал, был вынужден, фигурально выражаясь, выскользнуть через заднюю дверь. Поэтому он и уничтожил интересовавшую его запись. Из чего следует, что некто охотился за какими-то образцами крови, не исключено, что твоими.

— Кровь, опять эта чертова кровь, — пробормотал Блэк. — Все сводится к ней. Жертвы душегуба с Пит-Хилл были найдены на улице. Кровь из них выкачали всю, до последней капли. Никльби, как всегда, втянул нас в историю, в свой бестолковый поиск истины. За бедняжкой Молли гонится голодный вампир. Мне же хочется спокойно прожить те немногие годы, что отпущены мне судьбой.

— Твоя версия имеет свои достоинства, мягкотелый Джаред, — вступил в разговор Коппертрекс. — Извини меня. — Он подкатился к консоли и начал набивать на клавиатуре новый набор команд. Его железные пальцы были слишком велики для маленьких клавиш. Молли решила, что обычно для подобных целей паровик использует своих крошек-клонов. Однако сегодня не тот случай — было бы рискованно тащить их за собой в Гринхолл, ведь они непременно привлекли бы к себе внимание окружающих.

Бинчи вытащил готовую карточку и посмотрел на сотни аккуратных точек, пробитых паровиком.

— Как я понимаю, это какая-то разновидность записи элемента данных? — спросил он и засунул карточку в приемное устройство транзакционной машины.

— Хочу посмотреть, в скольких еще файлах имеется аномалия, сходная с аномалией файла Молли, — объяснил Коппертрекс. — Это даст нам перекрестную ссылку на данные нулевого поля и создаст таблицу совпадений.

В следующее мгновение ротатор выдал массу новых символов. Бинчи принялся водить пальцем по строчкам пиктограмм. При этом он беззвучно шевелил губами. Стоявший рядом с ним Коппертрекс делал то же самое; ритм его мыслей сопровождался разрядами энергии под куполом прозрачного черепа. Картежник поджал губы и шумно опустился на стул. Паровик также молчал, погруженный в размышления.

— Ну, что там? — не удержался Блэк. — Аликот Коппертрекс, что выявил твой гениальный мозг? Отвечай! Не молчи, не пугай малышку!

— Скажи ей! — повторил его просьбу Бинчи. — Пожалуйста!

— Ну, говорите! — потребовала Молли. — Неужели ты узнал, кто мои родители?

— Нет, этого я не узнал, — ответил Коппертрекс. — Дорогая млекопитающая, все эти учетные записи связывает кое-что другое. — Паровик указал на консоль ротатора. — Это — отсутствующее поле. К нему примыкают сведения, связанные с расследованием Хэм-Ярда. Молли мягкотелая, в списке имеется более семидесяти имен. Все люди, чьи учетные записи имеют сходную с тобой аномалию, были убиты или пропали без вести. Я по-прежнему не знаю, почему за ними охотятся, но какова бы ни была причина, я думаю, что ты осталась последней в списке живых.

Оливер находился на дне моря. Временами его поднимало на поверхность, и давление глубин ослабевало. Он приближался к свету и слышал голоса. Кто-то жаловался недовольным тоном:

— Я все-таки архитектор, а не ветеринар!

Вскоре голоса исчезли, и до его слуха донеслось пение. Странные мелодии, нечеловеческие, но восхитительно совершенные. Мелодии без слов, что-то вроде машинного кода. Он вновь погрузился в черноту, которая вызывала ощущение покоя и безвременья. Потом в дальнем конце темного зала возникла белая точка. Она росла на глазах и вскоре приняла вполне различимую форму, причем довольно уродливую.

Шептун.

— Оливер! — прошипел его давний знакомый. — Ты меня слышишь?

— Это не сон, — ответил Оливер. — Я не сплю.

— Сосредоточься на мне, Оливер. Останься со мной. Ты находишься в коме. Твое тело на прошлой неделе едва не умерло, причем даже не один раз, а дважды.

— Я испытываю удивительную легкость, Натаниэль. Мне кажется, будто я умею летать.

— Ты улетишь отсюда навсегда, мой мальчик. Ты получил отравление. В зубах двух кассарабийских охотников за рабами есть канал, соединенный с ядовитой железой. Архитекторы считают, что она досталась им от ядовитого угря.

— Архитекторы?

— Ты сейчас находишься в Свободном Государстве Паровиков, в горах Механсии. Личные хирурги Короля-Пара пытаются спасти тебе жизнь.

— Замечательно, — сказал Оливер. — Шептун, у тебя самого больной вид. Ты похудел и еще эти раны на твоем боку… что случилось?

— Я ничего не ел в последние дни, — закашлялся Шептун. — И я вошел в дверь, правда, сначала ее нужно было увидеть.

Оливер лег на бесконечный пол зала.

— Тогда давай спать. Сон — лучший лекарь.

— Не спи! — закричал Шептун. — Оливер, останься со мной! Уснешь и не проснешься! Твое тело плохо сопротивляется проникшей в него заразе — это не яд гиблого тумана и не яд уорлдсингерской магии, и та часть тебя, что не принадлежит этому миру, не собирается с ней бороться. Ей безразлично, что с ним случилось.

— Какая разница, — признался Оливер. — Пришло время отдыха.

— Не хочешь — как хочешь, — ответил Шептун и схватил его за руку. — Все равно тебе помирать! Не раньше, так позже.

Что-то выскочило из тела Шептуна и мгновенно проникло в руку Оливера, обжигая подобно кислоте. Юноша с криком откатился в сторону.

— Ну что, ускорили свой ток фейбридские соки, Оливер? Ты все еще хочешь спать?

Сплошная тьма. Бежать некуда. Оливер попытался высвободить руку, однако Шептун вцепился ему в лодыжку, и ногу тотчас пронзила огненная боль.

— Это реакция фея, Оливер, я имею в виду нас с тобой. В такие игры можем играть только мы, меченые. Именно из-за них меня на долгие годы упекли в Хоклэм.

По-прежнему пытаясь вырваться на свободу, тело Оливера забилось в конвульсиях. Казалось, в него со всех сторон вонзаются острые иглы боли.

— Умоляю тебя! Во имя любви к великому Кругу! Больно! Ты убиваешь меня!

— Нас обоих, тебя и меня! — засмеялся Шептун. — Забился на пенс, выкладывай гинею! Ну что, посмотрим, какой силы возбуждение выдержит твоя прекрасная человеческая оболочка, в которой ты прячешься, а?

Сухожилия затрещали, плоть задымилась, а черный зал рухнул — его стены пошли красными трещинами боли. Изо рта Оливера наружу вырвались расплывчатые, кроваво-красные силуэты безобразных демонов. Они то кружились над ним пчелиным роем, то пикировали прямо на его противника. Шептун качнулся назад, и часть его руки исчезла, превратилась в пар.

— Ну, наконец-то! Сколько еще можно было тянуть!

Словно вырвавшаяся из вулкана магма боль уносила Оливера все выше и выше. Дарившая умиротворение темнота осталась далеко позади, а его самого забросило в зал с белыми каменными стенами. Тело юноши изгибалось дугой, утопая в лужах пота.

Оливер часто дышал, лежа на столе, напоминающем гигантскую глыбу белого камня. Вообще-то вокруг все было белым, да и саму комнату заливал чистый белый свет, струившийся через стеклянный потолок. Заснеженные пики гор за окнами комнаты были единственным свидетельством того, что он не изгнан из ада и не заброшен в рай. Оливер закашлялся и схватился за маску, натянутую ему на лицо. Из-под нее вырвалось вещество, похожее на густой желтый пар с запахом морковного супа, который готовила демсон Григгс.

А что это за тяжесть в ноге? Оливер увидел, что у него на лодыжке сидит огромный паук. Видение было столь неожиданным, что не до конца очнувшийся от кошмара юноша вскрикнул.

— Успокойся! — раздался незнакомый голос. — Это всего лишь клон.

И тогда Оливер увидел паровика; от его полированного панциря десятками ярких звездочек отражался свет.

— Ты находишься в Архитектурном Доме, юный мягкотелый. Я — тот, кого можно назвать специалистом в области сравнительной медицины.

— Так это Механсия?

— Именно. Она самая. Тебя принес сюда твой друг, — ответил паровик. — Тебе повезло, ты снова сможешь функционировать. Твое тело было инфицировано в результате укуса существа, созданного биомантами. Соки твоей жизненной системы отравлены его токсинами, и твоя болезнь сильно напоминает хрустальную плесень, от которой страдают мои соплеменники. Я был занят тем, что пытался усовершенствовать фильтр для очистки жизненных соков быстрокровных, но твой организм сам изверг яд наружу. Я не предполагал, что твоя раса обладает подобной способностью. От ваших торговцев я получал журналы королевского института твоей страны, но еще никогда мне не приходилось читать о таком удивительном случае самоисцеления.

Оливер вспомнил, как Шептун прижигал его тело. Подняв руку, он вытер пот, заливавший ему глаза.

— Мне помогли.

— Конечно, тебе помогли, — ответил паровик и погладил клона, сидящего на лодыжке юноши. — В твою ногу вставили пробный фильтр. Я не буду вынимать его — в нужное время он сам растворится в твоих жизненных соках — или же лекарь удалит его, если ты согласен подождать еще один день.

— Оставьте, — согласился Оливер и добавил. — Я хочу видеть Гарри.

— Твой друг сейчас во дворце, — ответил паровик-архитектор. — Тебе же требуется отдых.

Юноша попытался встать со стола, но снова упал на спину, чувствуя себя слабым, как младенец.

— Мы сейчас высоко в горах. Твой мягкотелый организм не только отравлен ядом, но и не до конца приспособился к нашему разреженному воздуху. Для этого потребуется какое-то время.

— Пожалуйста, архитектор!..

— Архитектор Голдхед, — представился паровик. — Ранее мои умения лечить быстрокровных вроде тебя ограничивались чтением журналов, но теперь я могу с уверенностью утверждать, юный мягкотелый, что для поправки организма тебе нужен покой и усиленное питание. Прошу тебя лечь. Иначе я позову моих клонов, и они свяжут тебя.

При упоминании о пище желудок Оливера требовательно заурчал.

— Питание пришлось бы весьма кстати, архитектор Голдхед.

— Я уже оповестил наше посольство о том, что тебе нужна еда, — сообщил паровик. — Служащие посольства имеют богатый опыт приготовления органической пищи в том виде, в каком она пригодна для быстрокровных.

Интересно, какую пищу приготовят ему представителями механической расы? Ведь у них отсутствует чувство вкуса. Впрочем, судя по звукам, издаваемым пустым желудком, сейчас не тот момент, чтобы привередничать.

— Что это? — спросила Молли, пощелкав по толстым стенкам сосуда. — Похоже на каменный шар.

— Это и есть каменный шар, — ответил Коппертрекс и проехал на гусеницах через всю лабораторию на верхнем этаже Ток-Хауса. Его клоны освобождали путь, двигаясь грациозно и абсолютно синхронно, как балетные танцоры, между машинами, столами и инструментами, которыми до отказа было заполнено помещение.

— Коппертрекс, я бы не советовал тебе так легкомысленно отзываться об этой штуковине и тех проблемах, которые она для нас создала, я имею в виду загадочные смерти на острове! — взмолился коммодор Блэк.

— Дорогой млекопитающим, преодолей свои страхи. Эта, как ты выразился, штуковина была инертна все годы после того, как мы покинули Исла-Нидлесс.

— Тогда ее трудно было назвать инертной, — возразил Никльби, чье искаженное стеклом лицо возникло с другой стороны сосуда. — Там были создания, сделанные их этого материала, Молли. Проклятые твари вырывались из скал и бросались на нас. Из нашего лагеря исчезла половина экипажа субмарины, и лишь тогда нам стало понятно, кто охотится за нами.

— Несчастные мои матросики, — вздохнул коммодор Блэк. — Билли Топнот, Салли Голд, старина Хэггсайд Питер — мне никогда больше не встречались такие славные ребята. Я своими костлявыми от голода пальцами вырыл им могилы и засыпал жуткой землей того кошмарного места холодные, безжизненные лица.

Молли внимательнее присмотрелась к камню. Черный обломок поблескивал в газовом свете лаборатории. Сквозь стеклянные стенки сосуда были хорошо видны серебристые крошки и прожилки какого-то металла.

— Забавная штука, только зачем нужно хранить ее?

— Это чудо жизни, мягкотелая Молли, — ответил Коппертрекс, передавая поднос с кристаллами одному из своих клонов. — Неужели ты никогда не удивлялась тому, что некоторые предметы в нашей вселенной обладают искрой жизни, которая заставляет их передвигаться, думать, чувствовать? Размышлять и осознавать свое место среди прочих вещей — тогда как другие, даже более сложные системы вроде погоды или вот этого камня, такими качествами не обладают.

— Значит, это не имеет никакого отношения к твоему хитроумному изобретению, что находится там, Аликот Коппертрекс? — спросил Никльби.

Молли посмотрела туда, куда указал писатель, — вниз, на территорию, окружавшую Ток-Хаус, за пределы сада.

— Мой план остается неизменным, — ответил паровик и, обратившись к Молли, добавил. — Вибрации токов земли, юная мягкотелая. Мы — не единственное небесное тело, вращающееся вокруг солнца. Уверен, что существуют другие миры, подобные нашему. Их обитатели с нетерпением ждут возможности вступить в контакт с братьями по разуму.

Молли тотчас вспомнились рассказы про воздухоплавателей, публиковавшиеся в бульварных книжонках, где говорилось о том, какой холод царит на островках, выброшенных из недр земли высоко в небеса. Авиаторам приходится кутаться в теплую одежду, когда они на аэростатах устремляются в погоню за ними в небесные выси. Из них она узнала, каким разреженным становится воздух, когда они поднимаются в верхние слои атмосферы, надеясь отыскать на летающих островках тех, кому посчастливилось остаться в живых. Но ведь высоко в небесах нет никаких форм жизни, верно? Разве что люди изо льда, сумевшие приспособиться к низким температурам, горбатые как обитатели пустынь, бережно хранящие не воду, а воздух для дыхания. Какие все-таки интересные истории печатаются в таких книжках! Из них можно много всякого узнать о жизни за облаками. Возможно, в Шакалии когда-нибудь возникнет отдельный книжный рынок, который будет выпускать одни только произведения об освоении воздушного океана.

— Все понятно. Ты транжиришь на эту штуковину последние оставшиеся у нас гроши, — прокомментировал коммодор. — Искусственный материнский кристалл. Можно подумать, где-нибудь на луне сидит этакий оператор сети кристаллосвязи и ждет, когда ему доставят сыр, который он заказал великому Аликоту Коппертрексу. Возможно, в Миддлстиле отыщется пара отмеченных лунным светом придурков, которые шатаются по улицам и согласны заплатить несколько монет за возможность увидеть эту штуку, когда она будет готова… и защитит вас от мясника, требующего заплатить долг.

— Мой аппарат создавался не для того, чтобы кого-то развлекать, — рассердился паровик. — Равно как и тот, который мне вернули мои коллеги из Королевского общества — тот самый, который, осмелюсь напомнить вам, мягкотелый коммодор, вам придется помочь мне собрать!

Проворчав нечто невразумительное, коммодор Блэк вышел из лаборатории, чтобы принести последний ящик, остававшийся в подъемнике.

Вездесущие клоны скородума уже занимались сборкой какого-то агрегата в форме пирамиды — смазывали машинным маслом и устанавливали в нужных отверстиях медные поршни, вставляли в рамки стеклянные линзы.

Никльби закурил набитую мамблом трубку, и часовую комнату начал заполнять сладковатый запах, в принципе даже по-своему приятный, но от его избытка у Молли зачесалось в носу. Одному Кругу известно, что этот дым делает изнутри с организмом писателя.

— Ответ прямо передо мной, — произнес Никльби, не вставая с кресла. — За последние дни душегуб с Пит-Хилл не совершил ни одного убийства. Это идеально соответствует тем данным, что которые мы получили, порывшись в архивах Гринхолла. Цена, назначенная за твою голову, Молли — подтверждение тому, что чем бы ни руководствовались составители списка жертв, ты остаешься в нем последней, так что в покое они тебя не оставят.

— Когда человека подбрасывают на ступеньки работного дома, это означает, что вряд ли его потом будут искать, — возразила Молли.

— Злосчастные обстоятельства, связанные с твоим появлением на свет, на сей раз сыграли в твою пользу, — признал ее правоту Никльби. — Я нисколько не сомневаюсь в том, что, оставь тебя мать дома вместо того, чтобы подбросить к дверям приюта, я бы наверняка уже написал о твоем убийстве в криминальной хронике «Иллюстрейтед». Так что же еще может связывать тебя с другими именами списка?

— Ничего, — прохрипел коммодор Блэк, вернувшийся с последним ящиком оборудования. — Она — отмеченное высшими силами благословенное дитя. Печально, что в столь юном возрасте Молли уже стала участницей смертельных игр, в которые ты, Сайлас, втянул нас.

— Ты по-своему прав, коммодор. Молли — самая юная из тех, чьи имена упомянуты в списке убийцы. Но она уже не ребенок, она уже почти достигла возраста, определенного избирательным цензом.

— Это означает, что скоро Молли сможет поставить в избирательном бюллетене крестик рядом с именем какого-нибудь вороватого Стража. Не велика компенсация за то, что за ней по пятам гонится шайка безумных убийц.

— Здесь просматривается некая методика… — произнес Никльби. — Если бы мы только могли понять ее суть.

Писатель вот уже, наверное, в сотый раз посмотрел на список имен, копию которого после поисков, проведенных в машинных залах Гринхолла, сделал для них Бинчи. Имена, которые совпали с жертвами душегуба из Пит-Хилл, были отмечены крестиком. Часть жертв полиция не сочла нужным связать с расследованием, но таких оказалось совсем немного. Большинство же были людьми обеспеченными и в свое время получили хорошее образование. Средний возраст тридцать — сорок лет. Нескольким жертвам — всего двадцать с небольшим. Большая часть убитых — но не все — проживала в Миддлстиле. Молли пока что была самой юной из всех. Оба пола были представлены в равном количестве. И еще одна деталь: душегуб убивал исключительно людей — среди его жертв не значилось ни одного крабианца, паровика или граспера.

Молли села на стул напротив писателя.

— Что же связывает этих несчастных со мной?

— Пока что я не нахожу никакой связи, Молли. Ты можешь с таким же успехом спросить меня о том, что их с тобой не связывает. Ты — это ты, и какое ты имеешь к ним отношение, пока неясно. Мне нужно проверить кое-кого из людей, первоначально якобы не имевших отношения к убийствам в Пит-Хилл. Мне пока не хватает кое-каких деталей их биографий, но думаю, что один из них может иметь к тебе некое отношение. На Вентри-лейн, например, жил один мясник. Хэм-Ярд посчитал обстоятельства его смерти подозрительными, но в конечном итоге остановился на открытом вердикте. Должно быть, полицейские ждут, когда убийца напишет краской на стене какого-нибудь дома — «Здесь душегуб из Пит-Хилл нанес удар очередной жертве».

— Дедукция — это наука, — промолвил Коппертрекс. — Причем такая, которая существенно поможет нам в этом деле.

— Твоя наука чертовски тяжела, — подключился к разговору коммодор Блэк, ставя на пол последний ящик. — Если старые журналы, которые я притащил сюда, весили не меньше тонны, то эти твои диковинные аппараты, с их дымящимися трубами и вспышками энергии — как минимум две.

Старясь не наступать на своих малюток-клонов, Коппертрекс приблизился к наполовину собранному агрегату в центре комнаты.

— В данном случае научный метод докажет свою значимость, дорогой млекопитающий. Лорд Хартисберг любезно позволил нам воспользоваться своим органическим анализатором последней модели, и мне хотелось бы вернуть его в целости и сохранности.

— Мне бы тоже не хотелось, чтобы ты испортил отношения со своими безумными друзьями из Королевского общества. Но почему бы тебе не ставить эксперименты по изучению легких газов? Или же мы могли бы превратить весь этаж в обсерваторию для наблюдения за небесными телами. При условии, что пообещаешь делать это ночью и не беспокоить старого подводника или, вернее, то, что от него осталось?

— Членам института разрешается использовать оптику в Прайти-Хилл, — ответил паровик. — И если здесь разместить телескоп, то он вряд ли займет места меньше, чем этот агрегат. Кровь, мягкотелая Молли. Именно она приводит в действие это темное дело — кто-то жаждал твоей крови и крови тех, кто упомянут в списке. Из миллиона имен жителей Шакалии, выданных транзакционной машиной Гринхолла, только твое имя отвечает всем критериям, установленными твоими мучителями. Эта машина прольет яркий свет науки на тех, кто явно предпочел бы остаться в тени.

— Я ничуть не сомневаюсь в твоем таланте, Коппертрекс, — польстила ему Молли. — Я знаю все о научном методе расследований. Когда я жила в приюте, мы собрали всю серию книжек о Барклае и Гейм Чикене.

Никльби насмешливо хмыкнул.

— Твои книжонки — свидетельство неутолимого тщеславия этого человека.

— Неужели вы знакомы с Барклаем? — ужаснулась Молли.

— Наши дорожки когда-то пересекались, — ответил писатель. — Мои — с дорожками Барклая и его балбеса-помощника. Я уверен, Молли, тебе хватит смекалки обнаружить, что наш с Коппертрексом вклад в разгадку тайны пропавшего аббата был намеренно принижен высокомерием и самовлюбленностью Барклая и его связями на Док-стрит. Если я и могу в чем-то найти утешение, то разве лишь в том, что в данном случае ни Хэм-Ярд, ни семьи жертв не стали обращаться за консультациями к Барклаю и его пташке.

— А он такой же щеголь, каким его изображают на картинках?

— Реальность всегда разочаровывает, — коротко ответил Никльби и, нахмурившись, вновь склонился над списком.

Наконец машина была собрана, и череп Коппертрекса озарился ярким светом, означавшим, что паровик доволен. А как только клоны подсоединили выхлопную трубу агрегата к отдушине в одной из стен лаборатории, в верхней части этого новоявленного чуда техники закружились золотистые сферы. Одному лишь Кругу было ведомо, что скажут соседи Никльби, если, выглянув в окна, заметят, что из часовой башни наружу бьют струя пара. Но скорее всего они давно привыкли к эксцентричным выходкам писателя и наверняка видели куда более странные и ужасные вещи, решила Молли.

Деревянный пол задрожал — это в движение пришли барабаны транзакционного двигателя. За окном, на фоне вечернего неба были хорошо видны выхлопы отработанного пара. Перепуганные белые цапли сорвались с лужаек сада в поисках менее опасного места.

— Мягкотелая Молли! — позвал Коппертрекс. — Для моего исследования требуется твоя помощь.

Молли недоверчиво посмотрела на его машину.

— Вы уверены, что ею можно пользоваться?

— Лорд Хартисберг — признанный научный авторитет в своей области, и это его самое последнее изобретение.

— Но ведь он не врач.

— Дорогая млекопитающая, немногие врачи могут позволить себе такую дорогую машину, как эта. Приступим к делу. Если ты предоставишь мне небольшое количество твоих жизненных соков, то я смогу как можно раньше приступить к их анализу.

Молли закатала рукав, после чего один из клонов паровика взобрался на скамеечку, держа в металлических, похожих на щипцы ручках шприц.

— Аликот Коппертрекс, мне очень дороги мои жизненные соки. Это не машинное масло, которое я могу налить в блюдечко, чтобы вы смазали им гадальные шестеренки. Машина вашего состоятельного друга мне почему-то кажется не очень надежной.

— Ты не права, Молли мягкотелая, — возразил паровик, наблюдая за тем, как его клон шприцем набирает из вены девушки кровь. — Эта модель в целом сходна по своему устройству с анализаторами крови, применяемыми полицией для установления личности граждан. Ваши жизненные соки содержат уникальный биологический показатель, который позволяет Гринхоллу регистрировать вас. Этот показатель также дает возможность оценить вашу потенциальную предрасположенность к правонарушениям или инфекционным заболеваниям и даже выявлять латентных обладателей уорлдсингерских талантов. — Коппертрекс перелил кровь в стеклянную емкость. Она сразу же запузырилась и стекла в приемное устройство машины.

— Отлично! — прокомментировал Блэк, недоверчиво глядя на пыхтящий и пощелкивающий анализатор. — По крайней мере ты поступил разумно, одолжив эту штуку в своем клубе. Не хотелось бы, чтобы наши денежки уходили на сомнительного рода аппаратуру для твоих исследований.

— Королевское общество — никакой не клуб, — обиделся быстродум. — Сия почтенная организация занимается рассмотрением философских вопросов в высшей степени фундаментального и прикладного характера. Поверь мне, там никто не сидит в обтянутых кожей креслах, покуривая мамбл.

Молли прижала к ранке, оставленной уколом, комочек ваты, который тут же окрасился розовым.

— Выходит, это очень серьезное место.

— Именно, юная мягкотелая, очень серьезное.

Принтер за спиной паровика тотчас начал выдавать результаты анализа — под нежное постукивание молоточков печатного устройства из него медленно поползла узкая лента. Коппертрекс принялся изучать полученные сведения, и его череп сиял ровным светом. Вдруг в нем заметались яркие молнии — верный признак, что он недоволен тем, что ему стало известно.

— Аликот! — прозвал Никльби.

— Что случилось, Коппертрекс, скажите? — потребовала ответа Молли.

— О, борода Зака, Владыки Цилиндров! Моя бедная мягкотелая подруга, не стоит удивляться тому, что они желают твоей смерти!

— Великий Круг, да ты скажешь нам, что узнал, или нет?! — воскликнул коммодор Блэк. — Ну, что там выдала твоя чертова машина?

Лента едва не выскользнула из рук Коппертрекса, повиснув над полом.

— Что я узнал? Друзья мои, похоже, я понял, почему тот, кто ковырялся в архивах Гринхолла, изменил учетные записи. Теперь мне понятно, почему у многих состоятельных граждан нашей страны выкачивали живительные соки до последней капли. Теперь я знаю, почему юная Молли обречена на смерть!

Оливер посмотрел на обмотанную тканью конечность Стимсвайпа, оканчивающуюся боевым молотом. Затем выглянул из каменного сарая наружу, желая убедиться, что никто не видел, как они вошли внутрь. Рыцарь-паровик недовольно посмотрел на обернутую мешковиной руку и корзины с вещами, которые ему приладили на спину.

— Оскорблять мой статус таким образом — бесчестно, да и один слой такни — не слишком действенная уловка.

Гарри тем временем продолжал бинтовать Стимсвайпу металлическую конечность.

— А что имеется в виду — статус восстановленного в правах паровика-рыцаря или твой статус опозоренного воина, приговоренного к долгой деактивации?

— Не будь я связан клятвой защищать твою жизнь, мягкотелый, — пророкотал паровик, — я переломал бы тебе кости тем оружием, которое ты так неуклюже пытаешься скрыть этим жалким тряпьем!

— Это необходимо, — неожиданно произнес чей-то незнакомый голос.

Оливер посмотрел на огромную связку сена, на которой покоилось священное оружие рыцаря, Лорд Уайрберн. Нечто в голосовом аппарате древнего оружия заставило Оливера насторожиться. То были голоса всех душ, которых в этом мире Лорд Уайрберн лишил телесной оболочки, это они слышались в пронзительном искусственном тембре. К счастью для шакалийцев, Лорд Уайрберн говорил крайне редко.

Стимсвайп не ответил ему, но было ясно, что он готов последовать совету священной реликвии — если бы не ее вмешательство, его бы вновь погрузили в вечный сон без сновидений.

— Чертовски верное замечание, — прокомментировал Гарри Стейв. — Поскольку я единственный из нашего маленького отряда бывал раньше в Шэдоуклоке, то позвольте поведать вам о том, с чем мы там непременно столкнемся. Шэдоуклок — закрытый город и был обнесен стенами еще в годы гражданской войны. В нем имеется четверо ворот, где красномундирники несут караул круглые сутки. Внутри города расположен вход в шахты, где ведется добыча газа, за его пределами находятся огромные, тщательно охраняемые аэродромы. Всех, кто въезжает или выезжает из города наземными или водными путями, самым серьезным образом обыскивают для выявления возможных случаев контрабанды.

— Ищут газ? — полюбопытствовал Оливер.

— Точно. Палата Стражей просто сходит с ума, когда дело касается газовых месторождений. Тут нет ничего удивительного, ведь они считают, что мы единственные располагаем запасами бесценного газа.

— Но это действительно так, — подтвердил Оливер.

— Вообще-то, дружище, ты удивишься, когда узнаешь, где еще он имеется. Но я отвлекся. Следует понимать, насколько важен Шэдоуклок. Если ты контролируешь этот город, ты контролируешь и весь воздушный флот. Если контролируешь воздушный флот, то контролируешь весь континент. Это известно всем, но кто-то в городе играет в опасные игры. Твой дядя до чего-то докопался, до чего-то такого, что связано с этим городом и его тайнами. К несчастью все, кто каким-то боком был с ним связан, плохо кончили. Если выражаться точнее, их убили.

— Но ведь мы с тобой еще живы, Гарри.

— Это потому, что мы не спешим расставаться с жизнью. Скажи спасибо паровикам. Если бы не они, охотники за рабами из Кассарабии сейчас бы обгладывали на границе наши косточки. Да, печальный был бы конец для такого самородка, как я.

— Кто-нибудь вполне мог назвать это заслуженным концом, — проворчал Стимсвайп.

— Конечно, такие доброхоты нашлись бы, не сомневаюсь, — согласился Гарри. — Но если даже твои предки добровольно предложили свои услуги участникам этой веселой прогулки, то почему бы и тебе не использовать свой недюжинный интеллект паровика, чтобы придумать способ, благодаря которому мы смогли бы проникнуть в город, не вызвав к себе интерес армии, полиции и воздушного флота.

— У вас есть свои люди в Шэдоуклоке, Гарри? Ловцы волков или свистуны?

— Нет, таких, кому я мог бы доверять, никого, — признался Гарри. — Мой старый дружок Джейми и две его песчаные кошечки меня не ждали, потому что отправились на пикник в вересковые пустоши. Сеть моих агентов раскрыта. Даже если свистуны в Шэдоуклоке не были напрямую перевербованы, те, кто желают, чтобы мы с тобой исчезли, дали им на сей счет самые подробные инструкции. Пока что нас ожидает немало опасностей.

— Мы могли бы ночью пробить их стены, — предложил Стимсвайп. — Хитрость сослужила бы нам хорошую службу.

Лицо Гарри приняло задумчивое выражение.

— Ты ведь ночью видишь так же хорошо, как и днем, верно? Как знать, может, мы и прибегнем к этой уловке. Даже если теперь в Шэдоуклоке не на кого положиться, там есть один человек, достойный моего доверия. Впрочем, не совсем достоин.

— Неужели таков твой уровень стратегического мышления? — спросил Стимсвайп.

— Держи друзей близко к себе, но врагов еще ближе. Думаю, настала пора отправить записку Кругу и молиться о ниспослании помощи, — ответил Гарри, закончив, бинтовать боевую руку рыцаря.

— Другу, которому вы не можете доверять, Гарри?

— Узы товарищества со временем существенно слабеют, Оливер. Незначительный шантаж — вечен.

Оливер посмотрел на свою одежду, щедро присыпанную угольной пылью, Караван торговцев, к которому они присоединились, чтобы незаметно выехать из Свободного Государства Паровиков, должно быть, уже давно следовал своей собственной дорогой, но пыль, которой были покрыты их мулы, все еще липла к его штанам. Если бы он в Севенти-Стар-Холле в таком виде вернулся домой, дядя Титус велел бы демсон Григгс хорошенько вычистить его с головы до ног жесткой одежной щеткой.

— А твоя тайная полиция, прячущаяся за облаками, она будет нас искать? — поинтересовался Стимсвайп.

— Может быть, и будет, — ответил Гарри. — Но им придется сначала поискать нас, прежде чем они начнут слежку. Я не исключаю, что в Небесный Суд проникли лазутчики, но далеко не каждый из его людей сделался предателем. Не думаю, что там ведут наблюдение за Шэдоуклоком. Тот, кто стоит за этим делом, убивает тех, кто сует нос в шахты с газом. Вряд ли ради нас там наверху согласятся нести круглосуточную вахту. Слишком накладно.

— Спрячь меня в корзину! — попросил Лорд Уайрберн.

Оливер понял, что священное оружие обращается к нему. Юноше потребовалось напрячь все силы, чтобы поднять реликвию с сена и положить в один из коробов, привязанных к боку паровика. Когда же ранее ее поднимал Стимсвайп, она казалась не тяжелее абордажного пистолета, который ему вручила матушка Лоуд.

— Ты не похож на других людей, — заметил паровик.

— Ты тоже не слишком похож на старину Ржавого Болта из Хандред-Локс, — не остался в долгу Оливер. — Гарри, скажите, местная полиция будет искать нас?

— До Лайтшира отсюда далеко, Оливер. В городском гарнизоне наверняка имеются наши приметы, но анализаторов крови вроде тех, какими оснащен Хэм-Ярд, здесь, в этой южной глубинке скорее всего нет. Отныне мы станем передвигаться только днем, как и подобает почтенным и законопослушным гражданам Шакалии. Сегодня ночью будет полнолуние, так что лучше не рисковать — местные жители в два счета могут подстрелить нас, приняв за браконьеров или конокрадов.

Гарри Стейв оказался прав, когда принял решение передвигаться исключительно днем. Каждое утро путники видели на дорогах массу народа — гуртовщиков с собаками, гнавших на рынки сотни гусей; торговцев с телегами, груженными бочками со съестными припасами и товарами. Иногда Гарри, Оливер и Стимсвайп останавливались и устраивались на отдых в красного цвета придорожных ночлежках размером с хороший сарай, известных как Лиссакские общаги — по имени одного из Стражей, по инициативе которого их начали строить. Засыпая, Оливер слышал уханье сов в лесах и рассказы Гарри, которыми тот потчевал других путешественников и торговцев, остановившихся вместе с ними на бесплатный постой.

Вечера с приходом лета были теплыми и благоуханными, и на какое-то время тревоги последних дней немного отпустили Оливера. Даже Стимсвайп практически перестал привлекать любопытные взгляды прохожих, когда они проходили по изрезанным колеями улочкам попадавшихся им на пути деревушек. Местных жителей, похоже, больше всего интересовало время прибытия очередной почтовой кареты. Оливер порядком устал отвечать на их вопросы о том, когда он в последний раз видел таковую. Путников действительно часто обгоняли почтовые кареты; возницы явно не ленились лишний раз подхлестнуть убогих лошаденок. Иногда они забавы ради устраивали друг с другом состязания, кто кого обгонит, чтобы побить рекорды скорости. Сомнительно, чтобы кто-то в Шакалии стал возмущаться по этому поводу. Корреспонденция с оплатой в один пенни доставлялась аэростатами, а срочные письма — если позволяли средства — можно было доверить системе кристаллосвязи.

Время от времени, заметив в небе тень проплывающего аэростата, который направлялся на юг, в сторону Шэдоуклока, Оливер и его спутники отдыхали под сенью раскидистого пепельного дерева. Гарри не давал покоя вопрос, как часто воздушные корабли патрулируют небо, и вскоре на постоялом дворе узнал все необходимое от одного из кучеров. После каких-то беспорядков в столице военно-воздушный флот поставлен на прикол и не совершает вылетов. В небо теперь поднимаются только торговые аэростаты. Эта новость явно встревожила Стейва, хотя он и не объяснил почему.

На одном из постоялых дворов им встретилась компания кочевников-рови, очень похожих на цыган, приезжавших таборами в Хандред-Локс на праздник зимнего солнцестояния. Путешествовали они на сильных шестиногих лошадях. Лишняя пара ног была весьма кстати, потому животным приходилось тащить двухэтажные дома-фургоны. Оливер все глаза проглядел, рассматривая эти диковинные кибитки. Это были истинные произведения искусства, чем-то напоминавшие живописные деревянные галеоны на колесах. В кровавые дни революции многие из кланов рови бежали в Шакалию с равнин, расположенных восточнее Квотершифта. Новые хозяева страны объявили этот свободолюбивый народ паразитическим и не способным к созидательному труду. После того, как было объявлено об их высылке в организованные коммуны, начались репрессии, и в результате многие рови угодили в объятия Гидеонова Воротника.

Гарри решил, что цыгане станут идеальным прикрытием для преодоления оставшейся части пути до Шэдоуклока, и быстро сошелся с их бароном за столом одной из придорожных харчевен. Мужчины пили вино, чему-то смеялись и пели застольные песни, звучавшие неприлично, хотя и исполнялись на непонятном языке, вероятно, каком-то квотершифтском диалекте. В результате была заключена некая сделка, потому что Оливер и Стимсвайп переселились в один из домов-фургонов. Оказавшись в обществе паровика и безалаберных кочевников, язык которых он понимал с великим трудом, юноша пожалел о том, что не едет на кузлах вместе с Гарри Стейвом. По крайней мере в его речах был какой-то толк. У главы семьи, занимавшей кибитку, в которую попал Оливер, голова почти не имела шеи и по форме напоминала картофелину, и обычно была понурой. Когда хозяин кибитки не был пьян и безумно счастлив, то сидел, насупившись, и яростно чесал свои седые волосы. Лошади тем временем шли по дороге своим ходом.

А вот пища, предлагаемая кочевниками, была вкусна: нежная копченая ветчина, обсыпанная сильно наперченными хлебными крошками, и приятное на вкус вино из ягод терновника. Все это было настолько необычно, что Оливеру казалось, будто он пребывает во сне. Юноша сидел, покачиваясь в задней части кибитки, и слушал, как хрустят под колесами колосья, которых ветром принесло с ближайшего поля. Было солнечно и очень тепло, он пребывал в прекрасном настроении, хотя и помнил, что в Шакалии некие злые силы по-прежнему по неведомой ему причине не оставляют желания убить его. Наверно, так и жили другие дети в Хандред-Локс, которым не нужно было постоянно отмечаться в Департаменте по делам феев. На время учительских отпусков они отправлялись к родственникам, жившим в отдаленных уголках Шакалии, где собирали хворост для очага, лежали на спине на лесных опушках и разглядывали медленно плывущие в небе облака.

Время от времени цыганский караван, с которым путешествовали Оливер и Гарри, обгонял какой-нибудь новый обоз. К удивлению Оливера, хозяином одного из них оказался паровик, чьи конечности были обмотаны яркими лентами, как будто он собрался на праздник. Паровик не говорил ни на каком языке, кроме квотершифтского, и единственный комментарий, которого Оливеру удалось добиться от Стимсвайпа, состоял в том, что с точки зрения механического сознания его соплеменник был умственно отсталым.

Хотя неразговорчивый паровик был не слишком удачным спутником, его отношение к Оливеру немного смягчилось, и юноше разрешили — а точнее, потребовали — каждый вечер чистить оружие, выбравшее рыцаря для выполнения почетной миссии. Кстати сказать, юноша до сих пор не знал, к какому типу оружия следует отнести Лорда Уайрберна. Оливер смутно помнил, как когда-то читал одну из дядиных классических книг, посвященных истории военного искусства, в которой содержалась масса иллюстраций и стратегических схем. Паровики предположительно должны были предпочитать воздушные пистолеты, которые могли подсоединяться к их бойлерам для обеспечения идеального давления. Лорд Уайрберн, похоже, относился к подобному типу оружия. Его черный металл, внешне напоминавший боевую броню, сочился странным темным маслом, и Лорда Уайрберна следовало каждый день вытирать насухо.

После каждого часа такой чистки Оливеру приходилось стирать ветошь, которой он пользовался для протирки священного оружия.

Неожиданно внимание Оливера привлекло какое-то потрескивание. На другой стороне леса под пологом дубовых листьев горел костер. С кочевниками путешествовали колдуньи, прекрасные дикарки, удивительно ловко обращавшиеся с огнем. Им ничего не стоило превратить языки пламени в танцующие полотнища, обвивавшие их гибкие тела подобно шелковым покрывалам, пока они сами скользили по траве, взлетая так высоко, будто не подчинялись законам всемирного тяготения. Их лица были настолько прелестны, тела гибки и изящны, что от одного взгляда на них начинало щемить сердце.

Гарри уже предупреждал своего юного спутника, чтобы тот держался подальше от женщин-рови, неоднократно напоминая о том, что это может закончиться для Оливера весьма плачевно — ударом ножа ревнивого любовника либо вынужденной женитьбой беспечного зеваки на цыганке. Впрочем, Оливер не был даже уверен в том, хватит ли ему мужества просто приблизиться к этим очаровательным дьяволицам. Какое-то время назад он попробовал проявить интерес к юным особам женского пола у себя в Хандред-Локс, но над ним жестоко посмеялись. При этом на лицах девчонок он также замечал страх, смешанный с жалостливым любопытством. А все потому, что Оливер был не такой как все, и за эту непохожесть его так часто дразнили ровесники. Тем не менее он встречал не только насмешки. Нередко, когда мальчик проходил по улице мимо своих ровесниц, за его спиной слышалось неприятное и невнятное перешептывание. Эти воспоминания вынудили Оливера с удвоенной энергией продолжить чистку оружия. Подобное ни за что не повторится в ближайшем будущем. И вообще не повторится. Никогда.

Укрытый тенью дерева, Стимсвайп с шумом рассекал вечерний воздух, делая выпады и нанося удары воображаемому противнику.

Оливер вздохнул.

— Почему ты все-таки отправился вместе с нами, рыцарь?

Вопрос был скорее риторический, без надежды на ответ, однако к удивлению юноши из голосового аппарата Лорда Уайрберна донесся ответ.

— Потому что так было нужно.

Оливер потянулся за чистой тряпицей.

— Похоже, что ты один из немногих, кто так считает. Его собственный командир настаивал, чтобы он остался спать вечным сном в глубинах Механсии.

— Мастер Резак не ведает страха, он не понимает преступления рыцаря.

— А Стимсвайп ведает страх?

— Стимсвайпу довелось столкнуться с тем, к чему другие паровики не осмелились бы даже приблизиться. В разлагающемся сердце Лионгели живут существа, родственные нашей расе — сильтемптеры. Они питаются жизненной силой наших душ, они пьют машинное масло, вырывают у нас из груди компоненты, содержащие кристаллы, которые затем нанизывают на ожерелья и надевают на шею во время своих извращенных ритуалов и не слишком отягощают себя раздумьями. Кстати, как там мои стволы, они нагрелись?

— Они охладятся, когда я вытру с них эту черную жидкость, — ответил Оливер.

— Стимсвайп побывал в самом сердце тьмы и видел то, что неспособен узреть никакой разум, при этом он рисковал навечно утратить сознание. Мастеру Резаку страх неведом, но Мастер Резак сталкивался лишь с племенами крабианцев и с квотершифтскими полками на границе со Свободным Государством. Так что откуда ему это знать. Вот почему я выбрал этого рыцаря.

— Если ты это понимаешь, тебе ведомо и то, что такое страх, верно? — спросил Оливер.

— Верно, я знаю, что такое страх.

Юноша посмотрел на массивное оружие, лежащее у него на коленях, тяжелое и неудобное.

— Во имя великого Круга ответь мне, Лорд Уайрберн, ты боишься чего-нибудь?

— Я боюсь того, что я способен совершить, юный мягкотелый. Я также боюсь того, что когда-нибудь войду во вкус.

— Что же обнаружил твой анализатор, Аликот? — спросил Никльби.

— Это мои родители? — поспешила задать вопрос Молли. — Вы узнали, кто они такие?

— Боюсь, пока не существует таких сложных машин, которые могли бы это устанавливать, — ответил Коппертрекс. — Хотя теоретически, внеся некоторые изменения в конструкцию, я мог бы… впрочем, я отвлекаюсь от главного. Ты сможешь все увидеть сама, мягкотелая Молли. Прижмись глазами к этому увеличительному стеклу.

Молли послушно просунула голову в резиновый кожух, торчавший в передней части агрегата, и ощутила кожей лица холод увеличительного стекла. Ее взгляду предстала розовая река, по которой в огромном количестве проплывали странные создания, на вид вязкие, как желе.

— Неужели это моя кровь?

— Она самая, — подтвердил паровик. — Газовая компрессия выступает в роли мощных линз, тысячекратно увеличивающих образец твоих жизненных соков. То, что ты видишь под стеклом — микроскопические животные, составляющие твой единый биологический организм.

— Очень похоже… странно… похоже на реку, полную угрей и рыб.

— Полную других вещей, юная мягкотелая. Полную вопросов. Смотри! — Коппертрекс усилил увеличение. Это действие сопровождалось громким шипением машины, вследствие усиления внутреннего давления в газовых баллонах. — Ты видишь маленькие частички в твоих жизненных соках?

— Что, девочка? Что ты видишь? — вмешался в разговор коммодор Блэк и придвинулся ближе. — Что там такое можно увидеть в этот инфернальный перископ Аликота?

— Крошечные частички с вращающимися колесиками-шестеренками, они двигаются по моей крови будто лодочные винты. Это ведь ненормально, да? — Молли охватил неподдельный ужас. Неужели ее отравили, неужели она умирает?

Коппертрекс поднял вверх руку с бумажной лентой, выданной анализатором.

— В языке твоего народа, юная мягкотелая, этому имеется особое название. Болезнь Попэма. Если тебе вдруг придется сделать переливание крови, то при операции ты умрешь в агонии, если только твой донор не болен той же болезнью. Это и есть недостающее звено нашего расследования, именно оно связывает тебя с другими жертвами душегуба с Питт-Хилл. Упоминания о болезни Попэма не оказалось в твоих записях в Гринхолле, его попросту уничтожили. Я уверен, что все те, чьи имена значатся в списке жертв, были больны этой же самой болезнью.

— Но почему редкая группа крови сделала из Молли потенциальную жертву? — спросил Никльби. — Или этим недугом страдает некое важное лицо, и убийца решил уничтожить всех возможных доноров?

— Логика подсказывает мне, что в таком случае преступнику было бы проще сразу убить такое лицо, а не устранять доноров, — ответил Коппертрекс. — Думаю, что причина кроется в чем-то другом.

Один из клонов быстродума вернулся в часовую башню с массивной книгой в кожаном переплете, порыжевшем и потрескавшемся от времени. Паровик забрал ее и, осторожно положив на верстак, раскрыл. Страницы исписаны металлическими чернилами, которые до сих пор слегка светились, хотя бумага была, несомненно, очень старой. Девушка никогда еще не видела таких прекрасных иллюстраций, изящных и точных изображений. Рисунки сопровождались каллиграфическими подписями на неведомом ей языке. По сравнению с ними картинки из шакалийских газет и книжек казались жалкими творениями бездарных непрофессионалов. Что-то подсказало Молли, что тот, кто с великим тщанием создавал эти восхитительные иллюстрации, наверняка посвятив этому занятию едва ли не всю свою жизнь, — не принадлежал к человеческой расе.

Коппертрекс провел металлическим пальцем по странице, и Молли поняла, на что он указывает — радужное пятно, которое она поначалу приняла за абстрактный узор по краям страницы. На рисунках были изображены те же самые крошечные создания, которые плавали во внутренних кровотоках ее тела. Стрелки, указывавшие на рисунки и текстовые блоки, несомненно, подразумевали комментарии к иллюстрациям.

— Видишь, мягкотелая Молли? Ваш совет хирургов называет болезнь Попэма расстройством системы жизненных соков мягкотелых, но на самом деле это не так. Это — великий дар.

— Дар, из-за которого она умрет под скальпелем хирурга, — усомнился в словах паровика коммодор Блэк. — Такие благословенные дары ты уж лучше оставь при себе!

— Что вы имеет в виду, называя эту болезнь великим даром? — спросила Молли.

— Ты чувствуешь в себе склонность к мехомантике, мягкотелая Молли? В машинных залах Гринхолла ты угадала суть работы ротатора Раднеджа, лишь только взглянув на него. Слоукогс и Сильвер Уанстэк инстинктивно следовали за тобой по пещерам подземного царства изгоев, а контролер Редраст, прочитав будущее при помощи шестеренок Гиэр-Джи-Цу, отдал за тебя жизнь.

Молли вспомнила, как ее пальцы легко пробежали по кристаллам Уанстэка и вернули ему зрение.

— Не стану отрицать. У меня и впрямь имеется тяга к вашему народу и талант к ремонту машин, но это просто обычная сноровка, я всегда ею отличалась.

— Ты наделена ею с рождения. А все потому, что ты в равной степени принадлежишь и к племени быстрокровных, и к расе паровиков, юная мягкотелая. Эти вещички в твоей крови — крошечная часть моего народа. Это разновидность машинной жизни. Они сделаны из металла.

Молли испытала легкое головокружение — странное отличие от других, которое она постоянно, всю свою жизнь ощущала. Теперь все стало на свои места.

— Но как они попали в меня, Аликот Коппертрекс?

— Чтобы это понять, — пророкотал паровик, — следует вернуться к старинным книгам вроде этой, к давно забытым событиям истории. Книга была создана вскоре после того, как произошло падение Чимеки, в первый век свободы, после того, как в мире началось великое потепление. До того все королевства континента, включая и земли, на которых позднее возникла Шакалия, пребывали под игом Чимекской империи. Из своих подземных владений она правила руинами всего мира. Ты же видела развалины во время своего путешествия?

— Чимекские зиккураты и кристаллы сохранились до наших дней, — подтвердила Молли. — Их до сих пор можно увидеть в огромных пещерах.

— С приходом нового тысячелетия империя утратила былое могущество, — продолжил Коппертрекс. — Но мой народ все еще помнит о годах ее жестокого правления. Чимеки обретали энергию при совершении человеческих жертвоприношений, соединяя ее с мощью земных извержений, которые сегодня способен укротить один лишь орден уорлдсингеров. Разрушенные королевства на поверхности земли превратились в жалкие фермы по выращиванию рабов, чьи души нужны были чимекам для их ужасных ритуалов. В худшие годы долгого века холода они питались плотью людей, грасперов и крабианцев. Разобщенные народы, с трудом выживавшие на поверхности, на землях, наполовину покрытых слоем льда, были не в силах оказать сопротивление чимекским легионам. Многие туннели современной пневматической подземки были прорыты еще в те далекие годы. По ним армии жестоких и кровожадных воинов можно было быстро перебросить в любую часть континента, подавить там любые проявления недовольства со стороны местного населения и увести людей в плен, — так и делалось иногда с целыми городами, — чтобы затем принести их в жертву чимекским богам.

— Значит, эти штучки в крови у Молли — наследие чимекской империи? — спросил Никльби.

— Напротив, мой дорогой млекопитающий, — ответил Коппертрекс. — Когда вновь пришел период потепления и земли на поверхности начали оттаивать, льды стали уменьшаться в размерах и отступать на север, народы внешней земли обрели прежнюю уверенность в собственных силах. Они решили покончить с игом чимеков. В этой книге рассказывается о неком рабе по имени Виндекс, великом мыслителе и учителе, который был родом из тех мест, где сейчас находятся города-государства Катосйанской лиги. Ему стала известна одна жуткая тайна. Чимеки и их злобные боги-насекомые Уайлдкайотли знали о том, что повышение температуры на поверхности и общее потепление ослабит их правление, лишит плоти и душ людей. Поэтому для упрочения своей власти они задумали нечто ужасное, однако их замыслы не возымели успеха. Виндексу удалось бежать. Он собрал под свои знамена отряд героев, тех, кто может дать отпор чимекам, помешать им совершить задуманное. Под отступающими льдами Виндекс нашел отверстие, ведущее в древнюю подземную комнату, полную колдовских предметов и машин. Эти машины изменили человеческое тело, сделали его своим в царстве металла.

— И у него в крови было то же самое?

— Как говорится в этой книге и священных гимнах, которые мы сих пор исполняем в честь наших предков, его жизненные соки были полны живого металла. После того как Виндекс изменил свое тело, он создал семь священных машин, чтобы свергнуть чимекских богов — семь Гексмашин, — и повел их в бой против чимеков и их богов Уайлдкайотлей.

В рассказе паровика Молли послышалось нечто такое, что всколыхнуло в ней воспоминания о жутких сновидениях, посетивших ее в заброшенном храме в подземной пещере.

— Ну давай рассказывай, старый паровик, — попросил коммодор Блэк. — Расскажи нам старые байки про страшных богов и злобные империи, которыми потчуют школьников и археологов. Вот только какое отношение они имеют к Молли Темплар?

— Неужели ты не понимаешь? Мягкотелая Молли — далекий потомок Виндекса. Поэтому ее жизненные соки и полны всяких мехомантских штучек. Те, кто погибли от рук душегуба с Пит-Хилл — тоже его потомки.

— Но ведь он охотился за отдельными людьми, а не за семьями или детьми, — возразил Никльби. — Если кому-то требуется уничтожить древнюю династию, то для этого ему придется убить многие тысячи шакалийцев.

— Болезнь Попэма не всегда передается по наследству, а если и передается, то далеко не каждому, — сообщил Коппертрекс. — Ее механизм еще не до конца изучен и с первых же дней обнаружения неизменно ставит в тупик ваших врачей. Дело тут в том, что ваши лекари рассматривают ее исключительно как болезнь, хотя фактически она таковой не является. Им известно лишь, что она проявляется в юношеские годы. Почему этот недуг носит случайный, избирательный характер, они не знают.

— Выходит, что эти штучки случайно попали в мою кровь? — удивилась Молли. — Я родилась нормальной, как все остальные люди, правильно?

— Нет, это не случайность, мягкотелая Молли, а вполне определенная закономерность. Твой дар позволит тебе общаться с Гексмашинами, получить над ними власть. В общем, ты что-то вроде дуэлянта с точно бьющей в цель шпагой. Не все потомки Виндекса являются прирожденными операторами. Дар проявляется лишь у тех, кто способен контролировать работу Гексмашин. Те, кто обделен таким талантом, на всю жизнь остаются латентными носителями болезни. Они маскируют микроскопических животных, обитающих в их жизненных соках, под обычные кровяные тельца. Причем делают это так искусно, что их не различить даже при помощи современных органических анализаторов вроде моего.

— Понятно, — произнес подводник. — Бедняжка Молли, в твоем теле течет кровь какого-то древнего мага.

— Дело не в том, чья это кровь, — возразил Никльби. — Нам нужно выяснить другое: кто желает смерти потенциальному оператору Гексмашин?

— Ответа на вопрос в данной книге мы, разумеется, не найдем, — произнес паровик. — Но в нашем распоряжении уже имеется достаточно информации, чтобы составить мнение о возможных мотивах. Мы знаем, что кто-то убивает потенциальных операторов Гексмашин. Отсюда напрашивается вывод: кому-то очень не хочется, чтобы Гексмашины были приведены в действие.

— Неужели эти древние машины все еще существуют? — спросила Молли.

— Имейся у нашего народа ответ на этот вопрос, дух Стилбала-Уолдо спал бы спокойным сном в зале древних. Три Гексмашины точно были уничтожены во время войны против чимеков. Две из оставшихся четырех были потеряны и до сих пор не найдены. Я собрал столько сказок, легенд и слухов о том, что с ними случилось, что задумай я пересказать их вам, на это ушло бы много часов. По всей вероятности, они исчезли под приливной волной истории и бесчисленных событий прошедших веков.

— Но тогда две точно еще целы, — подытожил Никльби.

Коппертрекс передал книгу одному из своих клонов, и тот поспешил в библиотеку Ток-Хауса.

— Именно так, — продолжил он. — Одна якобы находится в Лионгели, сломанная и практически бесполезная, и представляет собой наследие злобной расы, которая, как я вынужден с сожалением признать, когда-то имела отдаленное родство с паровиками. О них я ничего не стану говорить. Другая Гексмашина, по слухам, спрятана где-то в подземных пещерах. Она затаилась в каких-то туннелях среди разрушенных городов на такой глубине, что даже грабители из Гримхоупа не осмеливаются заходить в те края. Одинокий призрак, обитающий там, она отгоняет богов Уайлдкайотлей в темноту за пределы стен этого мира.

— Зачем же тогда убивать меня? Какая от моей смерти будет польза? — удивилась Молли. — Судя по вашим словам, я не одна такая. В Шакалии немало детей, в которых разовьется эта болезнь, вернее, когда они станут старше, проявится дар.

— Замечательный вопрос, мягкотелая Молли. Последний оператор появляется — пусть всего на один день, месяц или год — прежде, чем другие потомки Виндекса с таким же даром станут взрослыми. И, возможно, последняя Гексмашина. Какую пакость можно сотворить, связав воедино два этих факта? Кто ответит мне?

— Думаю, что ничего хорошего, — подвел итог коммодор Блэк. — В этом я уверен на все сто. Если вспомнить, какую прорву денег пообещали за голову несчастной малышки, то можно лишь удивляться том, почему безумная толпа падких на обещанную награду подонков еще не ломится в наши ворота.

— В данном случае анонимность — наш союзник. — заметил Никльби.

Череп Коппертрекса вспыхнул пронзительно ярким светом.

— Дорогой млекопитающий, боюсь, что анонимность может напротив выдать нас. Я только что утратил контакт со всеми моими клонами, находящимися за пределами леса.

— Несчастный случай?

— Одновременно со всеми?

Клоны, находившиеся в часовой башне, немедленно пришли в движение, занявшись десятками синхронизированных заданий.

— Аликот Коппертрекс, скажи, что это не так! — взмолился коммодор Блэк.

— Боюсь, что я прав. К дому приближаются незваные гости. Их количества хватит, чтобы одновременно уничтожить десяток моих клонов.

Молли стало страшно. Теперь ей известно, почему безымянный враг устроил за ней охоту. Никакого претендента на наследство нет и в помине, интерес вызывает лишь ее кровь. Но сейчас уже слишком поздно. Ее друзья вновь попали в беду и снова из-за нее. Таинственный враг намерен вторгнуться в Ток-Хаус и учинить здесь то, что учинил в Сан-Гейте. Не исключено, что она закончит жизнь на столе мясника. Безвестный маньяк, одержимый событиями глубокой древности, вскроет ей вены, и она станет очередной жертвой душегуба с Пит-Хилл.

— Мой прекрасный дом! — простонал Никльби. — Я знал, что долго я в нем не проживу!

Коммодор Блэк бросился в кладовую в противоположной стороне зала и вышел из нее с целой охапкой ружей и патронташей, набитых стеклянными патронами. От него не ускользнуло недоуменное выражение на лице Молли.

— Эти штуки были когда-то на борту «Феи озера». Мне так и не хватило духу избавиться от них.

— О Великий Круг, так кто же вы — капитан субмарины или солдат?

— Видишь ли, девочка, в плавании всегда можно столкнуться с неприятностями.

Клоны Коппертрекса разобрали принесенное подводником оружие и быстро заняли позиции вокруг Ток-Хауса. Блэк закинул на плечо ремень уродливого восьмиствольного ружья. Молли вспомнились насмешливые высказывания о таком оружии, слышанные в «Коже ангела» — никто доброго слова не сказал в его пользу.

— Коммодор, но это оружие для самоубийц!

— Нет, девочка, ружье для самоубийц стреляет по отдельности из каждого ствола. Этот постреленок опустошает все восемь за один раз. Счастливое ружье! Оно было установлено на боевой рубке «Феи озера». Эх, сколько раз я пользовался им, чтобы отразить нападения абордажных команд в те часы, когда мы пополняли запасы воздуха для нашей субмарины.

На лестнице что-то неожиданно грохнуло, и Молли вздрогнула от испуга. Никльби положил руку ей плечо.

— Ток-Хаус был построен после гражданской войны, Молли. По улицам города, не зная, чем им заняться, бродили солдаты обеих армий. Как ты думаешь, почему на первых двух этажах дома нет окон? Там находилась транзакционная машина, приводившая в действие часовой механизм на броневом щите над дверью.

— Броневом щите?

— Двенадцать дюймов листовой стали, — пояснил Никльби. — Целой артиллерийской батарее королевской армии придется хорошенько потрудиться, прежде чем она сможет пробить ее.

От стен башни что-то с грохотом отлетело.

— Что-то тихо пока они работают, — заметил писатель.

Коммодор Блэк осторожно выглянул в окно.

— Значит, все-таки наемные убийцы. Ага, вижу глушители на пушках. Крутые ребята пришли попугать маленькую, и без того напуганную девочку. Ну давайте, гнусные негодяи, посмотрим, как вам понравится угощение, которое для вас приготовил старина Блэки!

Молли стало не на шутку страшно. Получается, что за ней пришли самые отъявленные головорезы, профессиональные убийцы Миддлстила. Молли соскользнула на пол и убрала с лица пряди рыжих волос. Черт побери, она в очередной раз навлекла беду на друзей! Лучше бы эти мерзавцы напали на нее на улицах Сан-Гейта возле ее работного дома, в таком случае все давно разрешилось бы само собой.

Никльби закурил трубку с мамблом, и комната наполнилась сладковатым дымом. Взяв ружье из принесенной подводником кучи, он протянул его Молли таким жестом, будто предлагал за обеденным столом тарелку с сыром.

— Я еще никогда не стреляла, — призналась она.

— Что ж, девочка, минут через десять ты точно приобретешь этот опыт, — произнес Блэк.

— Идут! — крикнул стоявший у окна Никльби.

На толстые стены Ток-Хауса обрушился залп приглушенных выстрелов. Молли нажала на спуск винтовки, и отдача приклада больно ударила ее в плечо. Она не увидела, попала в цель или нет — на улице было темно, а мундиры на убийцах были чернее штанов трубочиста.

— Крепче прижимай приклад к плечу, девочка, — посоветовал коммодор Блэк. — Тогда будет не так больно.

С этими словами он положил свой жуткий восьмиствольник на подоконник открытого окна и выстрелил. Клоны Коппертрекса принялись собирать отстрелянные гильзы, ломать их и высыпать разбитые кристаллы в каменные ведра. Один из них заново зарядил ружье и передал его Молли. Быстродум затаился рядом, скрытый анализатором крови и верстаком. Пока слуги помогали отразить нападение на дом, он предпочитал хранить молчание.

— Аликот! — позвал Блэк. — Займись делом, пока мы сражаемся за наши жизни!

Коппертрекс ничего не ответил. С улицы продолжали доноситься громкие крики. Острорукий бегал по темному саду, нанося нападающим удары руками-копьями. Пока они не появились, он прятался в тени деревьев, дожидаясь момента, когда налетчики соберутся перед домом в полном составе. И вот теперь он, темная совесть быстродума, неистовствовал вовсю, оставляя после себя растоптанные тела незваных гостей.

— Ты прекрасная смертоносная машина! — воскликнул коммодор Блэк. — Но я все-таки рад тому, что между нами и тобой еще есть четыре крепких надежных стены дома.

Убийцы попытались сгруппироваться и нанести мощный удар по Острорукому, но тот, с хрустом ломая ветки и размахивая конечностями, метнулся в тень деревьев. Выскочив из сада с другой стороны, он с прежней яростью набросился на тех, кто посягнул на покой обитателей Ток-Хауса. Молли, Никльби и Блэк тем временем обстреливали налетчиков из ружей. В результате удачных выстрелов убитые падали на посыпанные гравием дорожки и тщательно ухоженные клумбы. Коппертрекс встал за спиной у Молли и, слегка оттолкнув ее в сторону, принялся передавать своим клонам мензурки с пенящейся красной жидкостью. Те выплескивали их содержимое из бреши в разбитом циферблате прямо на атакующих, которые, в свою очередь, пытались тараном пробить входную дверь Ток-Хауса, что оказалось не так уж и сложно сделать, ведь наконечник тарана был наполнен соком самострельных деревьев. Вспыхнул густой, как желе, огонь, быстро переметнувшийся на деревья, кусты и бок каретного сарая.

— Во имя великого Круга, Аликот! — взмолился Никльби. — Осторожнее с моей самоходной повозкой!

Острорукий пронзил двух нападающих, одного левой, другого правой рукой, но тут из-за кустов позади паровика, размахивая над головой пращой с тремя шарами, выросла какая-то фигура. В отличие от других этот человек не был одет во все черное и скорее производил впечатление джентльмена, только что вышедшего из шикарного, залитого светом люстр ресторана где-нибудь в Голдхейр-Парк. Свет химического огня Коппертрекса на мгновение упал ему на лицо, и у Молли от ужаса перехватило дыхание. Это был он! Тот самый старый дьявол, что приходил в бордель, тот самый негодяй, от чьей руки погибли Слоукогс и Сильвер Уанстэк. Граф Вокстион. Сущий демон из старинной баллады. Каждый раз, когда девушке казалось, что она наконец убежала от него, жуткий старик словно вырастал из-под земли — этакий вездесущий посланник смерти.

Его праща медленно обвилась вокруг ног Острорукого. В этот момент паровик как раз уложил двоих наемников ударами своих боевых рук-копий, и похожая на шлем голова повернулась в сторону нового источника угрозы. Из-за деревьев на подмогу железному воину бросился один из его клонов. Он был уже почти рядом с Остроруким, когда грянул взрыв и отбросил миниатюрного паровика на садовую дорожку. В разрывах дымной пелены Молли увидела, что нижние конечности паровика бесследного исчезли. Острорукий попытался при помощи двух передних ног ползти вперед, однако на него набросились два налетчика и с помощью какого-то оружия, похожего на гарпун, вскрыли его броню. Стоявшее у Молли за спиной главное тело Коппертрекса дернулось, а сам паровик застонал от боли, которую испытывал сейчас его клон. Никльби и Блэк обрушили на злодеев, накинувшихся на Острорукого, винтовочный залп, но, увы, было слишком поздно. Страж Ток-Хауса недвижно лежал в луже темного машинного масла, и из него медленно выливались последние капли жизненной энергии.

— Они отступают! — крикнула Молли.

Нападающие действительно отступили, скрывшись в тени деревьев.

— Нет, девочка, — возразил коммодор Блэк. — Эти негодяи со злобными сердцами знают, что наши силы на исходе. Они просто решили перегруппироваться.

Старый подводник оказался прав — через несколько минут налетчики снова появились перед домом. В руках у них были странного вида ружья, похожие на метлы с маленькими бочонками на конце, привязанные к поясному ремню.

— Что это у них такое? — удивилась Молли.

— Ложись! — крикнул Никльби и толкнул ее на пол. Вовремя, потому что в пробоину в часовом циферблате со свистом влетел бочонок одного из нападающих. Оторвавшись от ружья, он был похож на огромную перечницу, из дырочек которой вырывались струи дыма.

— Аликот! — рявкнул Никльби. — Уводи отсюда девчонку!

— У меня разрегулировалось зрение! — ответил паровик. — Найдите кого-нибудь из моих клонов!

В часовую башню влетело еще несколько деревянных бочонков. Они покатились по полу, заполняя помещение удушливым дымом. Блэк тут же зашелся кашлем, перемежая приступы каскадом изощренных ругательств. Пелена дыма сделалась настолько плотной, что Молли потеряла подводника из вида. Дым имел сладковатый запах и щипал глаза, как уксус. Вдыхать его было все равно, что дышать ватой. Горло девушки болезненно сжималось, дышать с каждой секундой становилось все труднее и труднее.

Молли, ломая ногти, поползла по полу, в надежде отыскать Никльби и своих остальных друзей, но в задымленном помещении это оказалось невозможным. В следующее мгновение башня содрогнулась от взрыва, вслед за которым послышался металлический грохот — это с петель слетела бронированная входная дверь. Дрожа всем телом, Молли почувствовала, что ее окутывает темнота. Неудивительно, что она не услышала, как за оконную металлическую раму башни зацепился первый абордажный крюк.

— Что там завернуто в одеяло, которое он тебе дал? — поинтересовался Гарри Стейв.

— Я пока еще даже не успел развернуть сверток, — ответил Оливер. — Святой отец сказал, что это подарок. Что-то такое, чем он сам уже давно не пользуется.

— Лучше бы он попытался найти того самого горняка, которого мы ищем, пользы было бы куда больше, — заметил Гарри. — Старик сказал, что знаком с его сыном. Неужели это трудно, отыскать одного-единственного граспера?

На нижней лестничной площадке появился священник.

— Все зависит от того, насколько сильно этот самый граспер желает остаться ненайденным, Гарольд.

— Приятно удивлен тем, что у тебя по-прежнему острый слух, старина.

— Однако мое чувство гостеприимства в последнее время сильно пошло на убыль. К счастью для нас обоих, тот самый сын горняка только что зашел ко мне в церковь. Он ждет на заднем дворе вместе с вашим паровиком, но будь острожен, этот странник более чем просто напуган.

— Давно бы так, — ответил Гарри.

— Да будет тебе, Гарри, он ведь старик, — попытался смягчить прямолинейность своего спутника Оливер. — Просто он уверен, что совсем скоро отправится в вечные странствия по Кругу.

— Возможно, он прав, — согласился Ловец волков.

В хосписе при церкви он увидели граспера, о котором говорил священник. Тот явно нервничал, потому что стоял, раскачиваясь из стороны в сторону, отчего подошвы его башмаков громко скрипели. Увидев, что священник возвращается, он заметно успокоился.

— Знакомьтесь, это Мабвой, — представил его священник. — Его отец состоял в комитете горняков.

— Садитесь, друг мой, — предложил Гарри. — Мы не сделаем вам ничего плохого. Люди, которые убили вашего отца, сейчас пытаются убить меня и этого юношу.

— Вы только не обижайтесь, если ваши слова не слишком утешат меня, — произнес граспер. — Я пришел сюда лишь потому, что мне сказали, будто меня ищут друзья его преподобия. Совсем скоро эти узнают, что вы хотели увидеть меня. Тогда они убьют меня, так же как и моего отца… да и вас, пожалуй, тоже.

— Ваш отец приезжал к нам в Хандред-Локс, — сообщил Оливер.

— К вам? — Граспер посмотрел на Оливера так, будто только что обратил внимание на его присутствие.

— К моему дяде, — уточнил юноша. — Он приезжал повидаться с моим дядей Титусом.

— Понятно, да, он туда ездил пару раз. Хотел кое-кому поведать о том, какие безобразия творятся на здешних рудниках. Мне почему-то казалось, что он встречался с каким-то чиновником из Гринхолла.

— А почему он не хотел сообщить о том, что здесь происходит, местным властям? — спросил Гарри.

— Да ведь они и виноваты в здешних безобразиях, — ответил граспер. — И при этом делают вид, будто ничего дурного тут не происходит. В Шэдоуклоке даже волос с головы не упадет без ведома губернатора. Все здесь знают об этом. Жаловаться ему все равно, что жаловаться разбойникам на ограбление почтовой кареты. Один из торговцев, побывавших в наших краях, сказал отцу, будто знает кое-кого, кто помог бы решить наши проблемы. И это стоило ему жизни.

— Это стоило жизни и моему дяде, — признался Оливер. — Ваши убийцы приехали в Хандред-Локс и прикончили его.

— Соболезную твоему горю, парень. — В голосе граспера прозвучало искреннее сочувствие.

Гарри осторожно выглянул в окно. Стимсвайп стоял на страже возле церковной стены, внимательно наблюдая за прохожими. Его главной задачей было вовремя выявить в толпе зевак тех, проявляет излишний интерес к церкви. Лорд Уайрберн был пристегнут к его боку, и его мрачноватое присутствие напоминало о том, что древний рыцарь в любой момент готов отразить любое нападение.

— Расскажите о ваших проблемах, — попросил Стейв.

Граспер усмехнулся, однако в его улыбке не было ни малейшей тени юмора.

— Вы готовы слушать меня весь день? Вряд ли. Я попытаюсь объяснить покороче. Все началось три года назад. Комитет горняков пополнился новыми людьми, молодыми и энергичными. Радикалы. Они потребовали прибавки жалованья. В общем, ничего нового.

— Ваш отец пользовался там уважением.

— Он тоже состоял в комитете, — продолжил граспер. — Сначала они не соглашались с радикалами — те не проявляли должного уважения к старикам. Радикалы их не послушались и без их согласия отправились прямо к губернатору с требованием реформ. И тот уступил. Без всяких там стачек, без призывов к соблюдению правил труда. Он просто сказал «да», выразил свое согласие.

Гарри издал странный горловой звук, нечто среднее между стоном и возгласом недоверия.

— Похоже, вы знаете, как это бывает, — заметил граспер. — Каждый пенни достается у нас потом и кровью, его приходится буквально вырывать из карманов хозяев. В Шэдоуклоке нет такой общественной бани, которая не была бы построена в качестве уступки на массовую забастовку или уличные беспорядки. И вот радикалы просят, а губернатор безропотно дает им все, что они хотят.

— Представляю, какой это вызвало переполох, — высказал предположение Гарри.

— Со старым комитетом было покончено, — сообщил граспер. — После этого радикалов стало просто невозможно остановить. Они прибрали к рукам всю власть над горняками. Начали расхаживать по улицам будто истинные хозяева города.

— Но почему тогда я не вижу на улицах улыбок на лицах у тех, кто возвращается домой с рабочей смены? — спросил Гарри.

— Что ж, денег нам прибавили, — ответил сын убитого горняка. — Но при этом прибавилось и проблем. Неожиданно начали куда-то исчезать опытные горняки. Сначала считанные единицы, главным образом старосты гильдий. Прокладчики туннелей, установщики крепежа, инженеры. Лучшие люди города. Без них стало гораздо труднее следить за безопасностью работ в рудниках. — Граспер распахнул ворот рубашки, показывая присутствующим следы ожогов на поросшей жестким мехом груди. — Взрывами газа убило четырех парней из моей бригады. Раньше такие утечки газа тотчас же обнаружили бы и устранили. Теперь, пожалуй, не найти такого рабочего, который смог бы отличить один конец буровой трубы от другого. Новый комитет запретил систему ученичества — она якобы способствуют неизбежному усилению кастовых различий. Рабочих из города исчезло так много, что теперь в рудники отправляют даже сопливых мальчишек.

— А как же нормы выработки? Кто следит за их выполнением? — возразил Гарри. — Палате Стражей, может, и не наплевать на безопасность труда при проведении рудничных работ, но, клянусь Великим Кругом, количество добываемого газа им точно не безразлично.

— Я слышал, что губернатор пытается восполнить нехватку кадров за счет резервов, — сообщил граспер. — Он сейчас активно, рука об руку работает с комитетом. Теперь только попробуй открыть рот, чтобы пожаловаться, как тебя либо изобьют до смерти комитетские громилы, либо ночью арестуют красномундирники и уведут неизвестно куда.

— Куда же забирали пропавших горняков? — поинтересовался Оливер.

— Я точно знаю, куда подевались зачинщики, — ответил граспер. — Как-то раз я спустился в одну шахту, которую комитет объявил закрытой. Там лежали полуразложившиеся трупы. Они были навалены грудой высотой с жилой дом. Вероятно, я нашел бы там и тело моего отца, если бы у меня хватило мужества покопаться в этой ужасной куче.

Оливер почувствовал, как горлу подкатила тошнота. Неужели такое возможно — люди относятся к другим людям как к объедкам с обеденного стола, безжалостно выбрасывают их на свалку и оставляют гнить под землей без круговистского погребения.

Глаза Гарри Стейва сердито сузились.

— Это были лишь зачинщики недовольства?

Граспер кивнул.

— Красномундирники уводят рабочих. Моя сестра работает в шахтоуправлении, но даже она не знает, куда их забирают. Говорят о какой-то новой газовой шахте, открытой на новом, только что обнаруженном месторождении, ее нахождение никому не сообщается ради обеспечения государственной безопасности, но это полный бред. У нас все знают, что газ можно найти только под землей Шэдоуклока.

— Если даже и имеется какой-то новый источник газа, — сказал Гарри, — его вряд ли разрабатывают местные горняки. Что же тут у вас, во имя Великого Круга, происходит? Какая-то бессмыслица.

— Предположим, в здешних краях есть какая-то другая шахта, где добывают газ, Гарри, — возразил Оливер. — Но разве из-за этого стали бы убивать дядю Титуса?

— Еще как стали бы, Оливер. Людей убивают и из-за менее серьезных вещей, — ответил Ловец волков, однако в его голосе прозвучала легкая нота неуверенности в собственной правоте. — Он посмотрел в окно на Стимсвайпа. Тот по-прежнему стоял на посту возле церкви. — Но я не думаю, что Король-Пар стал бы бряцать оружием из-за какого-то месторождения газа, даже будь оно найдено в недрах гор Механсии.

Оливер почувствовал резь в глазах и энергично их потер. С тех пор, как они с Гарри прибыли в Шэдоуклок, ему казалось, что пыль постоянно покрывает лицо. Летучий газ, несметное богатство, за которое могут убить. Впрочем, Гарри Стейв прав, вновь открытое месторождение газа способно стать той искрой, от которой легко может вспыхнуть пожар войны. Однако этого явно недостаточно, чтобы вызвать даже малейший интерес у Хозяйки Огней или претворить в жизнь мрачные предсказания Короля-Пара. Шакалии угрожает опасность, однако истинная суть ее врагов по-прежнему остается непонятной.

— Может ли ваша сестра выяснить, когда власти собираются выслать из города новую партию горняков? — задал очередной вопрос Гарри.

— Я не намерен отвечать на ваши вопросы, — резко парировал граспер. — Достаточно одного взгляда на вас, на трех маньяков, чтобы понять, что можно легко угодить в беду. Я вынужден прятаться, и единственное, что мне остается — исчезнуть самому прежде, чем кто-то другой поспособствует этому.

— Подумайте о вашем отце! — напомнил ему Оливер. — Ему ведь было небезразлично, что происходило с вашими соотечественниками, и он был готов помочь им.

— Я боюсь, — честно признался граспер и поежился.

— Мне знакомо это чувство, — произнес Оливер. — Я вынужден спасаться бегством с того самого дня, как покинул свой родной дом в Хандред-Локс. Те, кто преследуют вас, покоя вам больше не дадут. В любом месте, где вы станете прятаться, вы каждый день будете удивляться тому, что все еще живы. Или в одно прекрасное утро просто не проснетесь. Вы же не хотите жить вот так, в вечном страхе. Подумайте о вашем отце, который, возможно, лежит под той грудой мертвых тел, которые вы видели глубоко под землей. Неужели вам не хочется отомстить за него? Тогда дайте им пищу для размышления… пусть они думают о нас.

— Хорошо, — согласился граспер. — Если вы узнаете, когда улетает следующий аэростат, я согласен рассказать вам подробности. Это может случиться уже через несколько дней. Здесь почти не осталось старых шахтеров — в шахты спускаются считанные единицы.

— Мы останемся здесь, — пообещал Оливер.

Перед ней кто-то стоял, загораживая свет в дальнем конце туннеля. Молли осторожно сделала шаг вперед. Она понятия не имела, как попала сюда, хотя знала: с ней наверняка случилось нечто такое, что она обязана помнить.

Фигура в конце коридора поманила ее. По мере того как Молли подходила ближе, стали вырисовываться новые детали. Во-первых, это была девушка. Причем из тех, кого она знала, кого уже видела раньше — ночью, в коридоре какого-то дома. Ток-Хаус, подсказал ей внутренний голос. Что-то должно было там произойти, она хорошо это помнила. Молли растерянно рассматривала девушку. Теперь та уже не казалась ей привидением, хотя по-прежнему хранила молчание.

Молли попыталась заговорить с ней, но не смогла произнести ни звука. Судя по всему, с привидением так просто не поговоришь, тем более что это призрак… паровика, Уанстэка. Это имя тотчас разбудило в Молли новые воспоминания, новые образы. Вот только теперь это был не паровик, а ее собственный призрак. Его силуэт словно весь светился, от него исходило тепло, и Молли тотчас сделалось легче на душе.

— Я пришла сюда в нужный момент? — спросила Молли. Похоже, она нашла правильный способ общения.

Призрак лишь улыбнулся и указал на свет.

— Это для меня?

Девушка кивнула.

Свет становился все ярче и ярче, плотно обволакивал Молли, слепил своей интенсивностью. Неожиданно он сделался тусклым, и Молли обнаружила, что стоит на грязном земляном полу тюремной камеры. Твердость пола под ногами, ломота во всем теле, зуд, который она ощущала по всей коже — все было настоящим.

— Молли! — произнес Никльби.

Она обернулась. Кроме нее самой в камере находились Никльби и коммодор Блэк.

— Я… — начала было Молли, но не закончила. Горло ей словно сдавила чья-то рука, и она закашлялась.

— Правильно, моя милая, — произнес коммодор, — давай кашляй, выкашливай эту заразу. Против нас применили газ, а ты среди нас была самая худенькая. Хорошо еще, что его, так сказать, намазали на бутерброд тонким слоем, иначе оставаться нашим легким в Ток-Хаусе.

Молли обвела взглядом камеру. Никаких нар, лишь ночной горшок — и тот скорее для удобства охранников, нежели обитателей камеры. Железная решетка от пола и до потолка. Сзади покатая каменная стена.

— А где Аликот?

— Его не было с нами, когда мы проснулись, — ответил Никльби. — Скорее всего он сумел убежать.

— Это точно, он или улизнул, или остался под развалинами Ток-Хауса, — добавил коммодор. — Грязевой газ вполне мог начисто стереть его кристаллы. Таким способом хорошо захватывать корабли, когда они появляются на поверхности и вы хотите взять их самым легким способом. Вспори трюм, закачай туда газа, и матросы сами повыскакивают наружу как кролики из норы. И пали тогда по ним из ружей, сколько душе угодно.

— Он мог бы запечатать воздуховоды к своей бойлерной системе, и остыть. Тогда ему удалось бы еще долгое время обходиться без воздуха.

— Может, и удалось, — согласился коммодор, — вот только мы здесь, как кролики, запертые в кладовке. Ждем своего часа, когда нам перережут шею.

Молли прижалась лицом к железным прутьям. Что это? Ей показалось, будто она услышала чьи-то шаги.

— И кто же их нам перережет? — поинтересовался Никльби.

— Резонный вопрос! — прогрохотал по коридору чей-то голос.

Это был граф Вокстион, а с ним целая свита: одетые в черное наемники и какая-то женщина, чьи седые волосы были собраны в узел. Граф вопрошающе посмотрел на свою спутницу.

— Вы можете подтвердить то, что это именно она?

— Могу, — ответила та. — Это она. Я уже отдала распоряжение, чтобы вам заплатили вознаграждение за ее поимку.

— Между прочим, у нее есть имя, — с вызовом бросила Молли и сильнее прижалась лицом к железным прутьям. — Так это вы платите за мою голову?

— Я всего лишь оценщица, дорогая моя, — ответила женщина. — Знала бы ты, какое количество обезображенных трупов попадает ко мне от самых разных непорядочных людей. И главное, все как один норовят заломить за твою голову, милочка, сумасшедшую цену, хотя на самом деле даже и пальцем не пошевелили для этого, не говоря уже о настоящем убийстве.

— Эх, сдается мне, честному преступнику нелегко найти себе жертву, — произнес коммодор.

— Именно, — согласилась женщина. — Но есть и хорошие новости, теперь нам обоим платят комиссионные.

С этими словами она обернулась к одному из наемников.

— Отомкните дверь. Если эта барышня выкинет какой-нибудь фокус, просто убейте ее спутников. Если же эти двое попробуют выкинуть какой-нибудь фокус — для начала отрежьте барышне ухо. Любое. Чтобы быть полезной нашему нанимателю, уши ей не нужны.

Граф обернулся к старому крабианцу и жестом велел ему идти, однако оценщица подняла руку.

— В контракте записано «к удовлетворению клиента», компатриот Вокстион. Я же пока не слышала, как он выразил свое удовлетворение.

— Похоже, вы информированы лучше, чем я, мадам, — ответил граф. — Я даже не был уверен в том, что клиент — это он.

— Мол, все это дешевый фокус, вы хотите сказать? — произнесла оценщица. — Ну что ж, позвольте мне удовлетворить ваше любопытство. Вот увидите, он произведет на вас самое благоприятное впечатление.

Крабианец наклонился и что-то прошептал графу на ухо. Тот кивнул. Наемник грубо подтолкнул Молли, после чего ее, а также двух ее товарищей по несчастью повели по коридору мимо пустых камер. Коридор заканчивался тяжелой железной дверью, правда, та была не заперта, более того — стояла распахнутой настежь.

Молли ахнула. Она ожидала увидеть подвал в доме какого-нибудь богатого миддлстилского сумасброда — но только не это. Широкие ступени уходили вниз, туда, где виднелись полуразрушенные зиккураты. Под сводом гигантской пещеры кровавым светом светились чимекские кристаллы, отчего открывавшийся взору ландшафт словно купался в вечных сумерках. В большинстве своем руины были заброшенными и поросли колючими шарами плесени и красной пещерной травой, издали напоминавшей море огня. В густой стене растительности были прорублены тропы, за оградами из металлической сетки сложены ящики с оборудованием. С одной стороны развалин Молли разглядела палаточный городок с рядами ровных, прямых улиц. Здесь явно жили люди. Горели огни, доносилось гудение станков. Круг замкнулся.

— Подземный город! — воскликнул граф.

— Верно, — согласилась оценщица, — мы с вами спустились вниз на частном пневматическом лифте. Ну, разве что чуть глубже, чем вы предполагали.

— Не поверю, что изгои Гримхоупа сбросились, чтобы заплатить за мою голову, — заметила Молли.

— Разумеется, нет, — согласилась оценщица. — Но до Гримхоупа отсюда не близко, моя милая.

— Это сомнительно с моральной точки зрения, — проскулил коммодор Блэк, однако один из наемников тотчас грубо пихнул его прикладом карабина, и Никльби пришлось помочь ему подняться на ноги.

Они обогнули ближайший зиккурат, и им навстречу попалась группа паровиков, колонной выходивших из палаточного городка. Каким-то внутренним чувством Молли поняла: с ними что-то не так. Это было заметно даже по их походке, напоминающей движения зомби, по одинаковому внешнему виду, словно их тела вышли из некоего парового инкубатора.

Молли подошла ближе, и один из паровиков остановился.

— Молли! — проскрипел голос из звуковой коробки, установленной в полом металлическом черепе. — Молли, неужели это ты?

Молли замерла на месте.

— Я…

— Молли, это я, Сейнти, из работного дома Сан-Гейт.

Молли пригляделась к механической фигуре, заклепанной неаккуратно, наспех, как говорится, на тяп-ляп.

— Но ведь ты…

— Это все они. Ты только посмотри, что они со мной сделали! — Голос Сейнти звучал глухо, скорее шипение и бульканье, нежели членораздельные звуки. — Они искали тебя, но увели нас с собой — тех, кого не убили, в отличие от Рашели. Они разрезали нас на куски и засунули в новые тела. Здесь, под землей, почти полностью находится весь наш работный дом. Вместе с другими… вместе с…

В их сторону, размахивая дубинкой, торопливо направлялся какой-то человек. Девочка, которая когда-то звалась Сейнти, рухнула на металлические колени, а из ее механического горла вырвался свистящий стон.

— Уравненным запрещено разговаривать. Наказание — две минуты боли.

Молли попыталась заступиться за подругу и даже набросилась с кулаками на надсмотрщика, гнавшего перед собой колонну металлических рабов, но один из наемников схватил за руку.

— Эй, ты, оставь ее покое. Я первой начала разговор. Что ты с ней делаешь?

— Она служит своей цели, — ответил надсмотрщик. — Когда тебя уравняют, ты все поймешь сама. А теперь ступай своей дорогой, или же я увеличу этому компатриоту уровень наказания. Надеюсь, тебя не запишут в мою бригаду после того, как ты пройдешь операцию уравнивания.

— Если она доживет до того момента, когда получит новое тело, считай, что ей повезло, — заметила оценщица.

— Успокойся, моя милая, — сказал коммодор Блэк, заметив, что головорезы готовы в любую минуту обрушиться на Никльби. — Эти демоны с черными сердцами не проявят по отношению к нам ни грана жалости. Оставь свою подруге в покое, и тогда ты избавишь ее от еще больших страданий.

После этого троица пленников, бесцеремонно подгоняемая охранниками, спотыкаясь, заковыляла вслед за оценщицей. Та вела их за собой между руин в самое сердце подземной столицы. Вскоре они приблизились к самому высокому из зиккуратов, выстроившихся вдоль растрескавшейся мостовой, по обеим сторонам которой тянулись ряды черных каменных ламп. Старые кристаллы давно отслужили свой срок, и лишь недавно их заменили на газовые фонари, прикрученные к верхушкам столбов железной проволокой. Затем пленники поднялись вверх по ступенькам зиккурата. С земли тот не казался таким высоким, однако вскоре от подъема у Молли заныли ноги. На ее счастье охранники тоже устали и запыхались. Они скомандовали остановиться, и пленники получили возможность немного отдохнуть.

С высоты вырубленных в камне ступеней подземный ландшафт простирался перед ней как на ладони. Справа виднелась гигантская разверстая яма, окруженная со всех сторон строительными лесами и деревянными сходнями. Судя по всему, там полным ходом шли работы по восстановлению древней чимекской столицы. Именно сюда были брошены бесчисленные легионы металлических рабов, а также гибридов людей и паровиков. Они шагали куда-то в темноту, откуда доносился гул и уханье механизмов, свист паровых двигателей, нагнетавших давление в вертящиеся регуляторы. Молли увидела заднюю стену пещеры, где располагалась, по всей видимости, их тюремная камера; перед ней, от пола и до теряющегося в тумане потолка, выстроились высеченные в камне фигуры, этакий парад уродов. Гологрудые воины человеческой расы — мужчины и женщины, в хрустальных шлемах, похожих на купола, с нижними конечностями, похожими на лапки саранчи. Молли заметила, что граф Вокстион смотрит в ту же сторону, что и она. Судя по любопытству, читавшемуся в его взгляде, ее жестокосердный охотник плохо представлял себе, что здесь творится. По крайней мере он был осведомлен не лучше своих пленников.

На верхушке зиккурата застыли стражники в красных плащах, наброшенных на некое подобие военной формы. Так называемые неустрашимые. Похоже, гримхоупские головорезы — активные участники творящихся здесь дел. Впрочем, этого и следовало ожидать. Оценщица прошла сквозь ряды солдат. Позади них на троне восседал черноволосый вождь Гримхоупа, повелитель этой несчастной страны.

Молли и ее спутников бесцеремонно подтащили к самому трону.

— Тцлайлок!

— Компатриот Темплар, — обратился к Молли предводитель беглых революционеров. — Какая, однако, головная боль от столь юной барышни. Даже не верится, что это все из-за вас.

— Ты с ним знакома? — удивился Никльби.

— Сайлас, это король Гримхоупа. Ты вытащил меня из его столицы в Глубинах Дуицилопочтли.

— Наше расставание было кратковременным, — произнес Тцлайлок. — Знай я тогда, что вы у меня в гостях… а вы, компатриот щелкопер, сдается мне, не столь уверены в этом…

— Я буду постарше Молли, — ответил Никльби, — и помню, что среди портретов, что печатались в дешевых газетенках, было одно исключение — портрет лидера карлистского мятежа по имени Якоб Вэлвин.

— А у тебя, я смотрю, зоркий глаз, — произнес Тцлайлок. — Но Вэлвин умер. Наивный последователь Бенджамина Карла отошел в мир иной во время восстания. Его кровь бежала по канавам вместе с кровью других карлистов, а все потому, что их сердца и методы борьбы оказались недостаточны для тех великих свершений, которых требовала от них история. Они были слишком мягки, в то время как их враги тверды и безжалостны. Кроме того, они были морально сломлены собственной слабостью. Поверь мне, Тцлайлок не допустит подобной ошибки.

— Если вы мой клиент, — произнес граф Вокстион, делая шаг вперед, — то должны быть удовлетворены тем, что я выполнил возложенную на меня миссию, и потому позвольте мне откланяться. Боюсь, что я нахожу хитросплетения шакалийской политики слишком для себя утомительными.

— Компатриот Вокстион, как приятно наконец видеть вас без всяких искажений и трещин в зеркале. Ваши слова задели меня. Думаю, вы будете следить за политическими хитросплетениями вашей новой родины с не меньшим интересом, нежели за судьбой прежней. Что касается вас как охотника за головами, то здесь вы доказали свою незаменимость, — произнес Тцлайлок. — Впрочем, так говорилось и в ваших рекомендательных письмах.

— Это от кого же?

Откуда-то из-за шеренги стражников показалась фигура в простой синей военной форме, увешанной, однако, множеством медалей. По обе стороны от него стояло по уорлдсингеру в одеждах, скроенных на заморский манер. При виде сломанного боксерского носа и звериных черт лица рука-шпага крабианского телохранителя графа моментально взметнулась вверх в возмущенном жесте.

— Капитан Ариндзе!

— Компатриот-маршал Ариндзе, — поправил его вояка с иконостасом наград на груди. — Впрочем, вы плохо знакомы со знаками отличия народной армии. Фасон тоже слегка осовременили с тех пор, как вы бежали из Содружества Общей Доли.

— Еще один перебежчик! — воскликнула Молли и посмотрела сначала на графа, потом на маршала. — Да я смотрю, здесь такими, как вы, кишмя кишит.

— С той разницей, что граф больше не гражданин Квотершифта, юная компатриотка, — ответил офицер. — Он утратил право называться им, когда бежал за границу. Надеюсь, граф, вы помните вашу речь перед генеральным командованием в ночь перед последней битвой. Полагаю, вы не забыли и мой совет. Судя по всему, приятель, мне посчастливилось примкнуть к нужным людям. И вот теперь я ношу маршальский жезл, в то время как вы, в некотором роде, служите под моим началом, при условии, конечно, что пересечь границу нашим компатриотам посодействовало золото Содружества Общей Доли. Старина, вы сохранили титул, но потеряли страну. Надеюсь, сделка того стоила.

— Вы же сохранили мундир, зато лишились всего остального, ради чего его стоит носить, — парировал граф. — Подозреваю, что эта сделка в ваших глазах оправдывает себя.

— Еще как оправдывает! — Маршал помахал своим солдатам, и те вытащили откуда-то массивный сундук. — Только давайте не будем говорить, будто мы не умеем держать данное слово. Как я уже сказал, Содружество Общей Доли спонсирует деятельность наших компатриотов в Шакалии. Значит, так будем поступать и мы. Пользуйтесь даровыми деньгами, пока есть такая возможность, компатриот. Скоро они станут анахронизмом, как, впрочем, и ваш титул, и жалкие остатки ваших владений. Обществу равных деньги не нужны, разве что для того, чтобы и дальше способствовать скорейшему успеху нашего дела.

Глаза коммодора округлились от удивления — он никак не ожидал увидеть в сундуке увесистые мешки, туго набитые деньгами.

— Вы что, совсем рехнулись? Что нужно вашему чудовищному государству от этой бедной девушки и усталого подводника, вроде меня? Какой вам от нас толк?

— Нам нужна добрая воля наших соседей, — ответил квотершифтский вояка.

— Это лишь вежливый способ сказать, что такова его плата за небольшой уголок в Шакалии, — произнес Тцлайлок. — Ничего особенного, так, пустячок… начиная от границы и далее на юг до Комломни, этакая узкая полоска длиной в шестьдесят миль, которая, разумеется, включает в себя равную часть Шэдоуклока и газовых месторождений с шахтами.

— Вэлвин, твое место в сумасшедшем доме! — не выдержал Никльби. — Неужели ты думаешь, что воздушный флот будет смотреть сквозь пальцы на то, как Содружество Общей Доли сметет проклятую стену и, выстроившись в колонны, ринется через границу? Знаешь, чего ты этим добьешься? Того, что на головы этим несчастным вновь обрушится Редокс. Горы трупов твоих соотечественников — вот цена, которую ты заплатишь за свою безумную войну.

— Ты гладко пишешь, — отозвался Тцлайлок. — По крайней мере мне всегда так казалось. Как я полагаю, ты всегда пользуешься левой рукой.

Стражники схватили Никльби и выволокли вперед.

— Тем не менее я нахожу твои статьи слишком витиеватыми. Позволь мне показать тебе, что я намерен сделать с Королевским воздушным флотом Шакалии, которым вы так гордитесь.

С этими словами он взял у одного из стражников саблю и рубанул ею по левой руке Никльби. Отрубленная кисть упала к ногам маршала.

— Трудно сосредоточиться, не правда ли, — ухмыльнулся Тцлайлок, когда журналист, вскрикнув от боли, ухватился второй рукой за окровавленную культю. — Безусловно, для того, чтобы ты все основательно для себя уяснил, мне следовало бы отсечь тебе голову, но тогда от тебя практические ничего не останется. А как, скажи на милость, ты в таком случае пройдешь уравнивание?

Тцлайлок указал на огнедышащую яму за их спинами. Стражники тотчас подтащили к ней стонущего Никльби и сунули брызжущие кровью остатки руки в горячие угли. К тому времени как кровотечение остановилось, журналист уже был без сознания.

Молли осыпала вождя мятежников проклятиями. Тцлайлок в ответ на ее гневные слова лишь провел пальцем по ее щеке.

— Не переживай, Молли Темплар. Скоро у него будут руки из нового материала.

— Неужели таким чудовищам неведомо человеческое сострадание?! — взревел коммодор Блэк.

— Мое сострадание распространяется лишь на тех, кто страдает под гнетом тирании на поверхности земли, — парировал Тцлайлок. — Жалости к военным преступникам и пропагандистам старого режима я не испытываю. Я вижу, что вы шокированы, коммодор. Мне все известно о вас и о ваших прихлебателях — в машинных залах Гринхолла трудится немало моих единомышленников, моих духовных братьев и сестер. И вообще, я бы советовал тебе вспомнить свои собственные темные делишки, когда ты промышлял как научный пират Самсон Дарк!

Молли перевела растерянный взгляд на коммодора.

— У тебя не все в порядке с головой, — произнес тот. — Я понятия не имею, о чем ты говоришь!

— Согласен, новый код крови, капитан Дарк, и новое лицо, которым снабдил тебя твой шарлатан-уорлдсингер, на какое-то время сбили с толку наших компатриотов в Гринхолле. Но Гринхолл — не единственное место, где занимаются проверкой происхождения старинных семейств.

Тцлайлок поманил пальцем, и вперед шагнул человек, по виду — истинный шакалийский эсквайр; его жилет буквально лопался по швам, обтягивая мощные грудные мускулы.

— Надеюсь, вы знакомы с вашим компатриотом из Небесного Суда.

Капитан Блэк в ярости набросился на человека в жилете, однако тот мгновенно превратился в размытое пятно и ловко подставил ему подножку. Подводник споткнулся, но стражи успели подхватить его и удержать на месте.

— Вилдрейк! — взревел коммодор, вырываясь из цепких рук конвоиров. — Вели им отпустить меня, и тогда мы с тобой померяемся силами один на один.

— Ты потерял форму, капитан, твои мышцы слишком одрябли, — ответил Джейми Вилдрейк. — Ты только взгляни на свою грудную мускулатуру — да это же позор для любого бойца. Правда, тебя можно поздравить хотя бы с тем, что столько времени у тебя ушло на то, чтобы довести себя до столь плачевного состояния. Четырнадцать лет Небесный Суд пребывал в уверенности, что ты погиб на острове.

— Коммодор, — подала голос Молли, — объясните, о чем, во имя Великого Круга, идет речь?

— Ах, значит, теперь он у нас коммодор, — язвительно произнес Ловец волков. — Какой, однако, жалкий титул для герцога Фернитианского. Вы якшались с последним представителем шакалийской аристократии, моя милая уличная барышня. С тех самых пор, как закончилась гражданская война, пираты-роялисты были последней занозой в нашем боку. Но пока не появился Дарк, они действовали разрозненно на своих украденных кораблях, плодясь как морские змеи. Самсон Дарк объединил их, заставил семьи эмигрантов забыть старые распри, сделал из них реальную силу, угрожавшую морским торговым путям.

— Ты смог потопить нас лишь благодаря предательству! — воскликнул коммодор. — Во всей Шакалии не было ни одного шкипера, способного оказать нам достойное сопротивление.

— Невозможно предать дело, в которое не веришь сам, — возразил ему Вилдрейк. — В чем вскоре убедятся и наши повелители в самой Шакалии.

— Так вы истребитель? — изумилась Молли. — И вы заодно с этими отступниками?

— Он самый худший из истребителей, — ответил коммодор Блэк. — Их там в небе целое гнездо. Они наблюдают за нами, словно мы не люди, а жалкие букашки. И когда кто-то из нас случайно бежит не туда, куда им нужно, они безжалостно давят нас как тараканов.

— В таком случае, Дарк, мне полагаются аплодисменты за то, чего я вот-вот достигну, — произнес Ловец волков. — То, чего за пятьсот лет ты и твои аристократы в изгнании не смогли достичь, несмотря на все ваши вылазки, грабежи, поджоги судов мирных торговцев. Больше никакого парламента — от продажного наследия Киркхилла мы не оставили камня на камне.

— Во всей Шакалии не сыщешь компатриота лучше, чем этот, — произнес маршал Ариндзе, погладив Ловца волков по спине, словно тот был его сыном. — Истинный сын революции, прекраснейший пример того, как наш брат способен открыть глаза навстречу правде, отречься от тяжкого наследия своего происхождения. Вы только взгляните на крепость его мускулов! Он — разящий меч истины, безжалостный разящий клинок, чье острие мы обязаны вогнать прямо в сердце врагу трудового народа!

— Будь ты проклят, изменник и предатель! — взорвалась Молли. — Твоя шея словно специально создана для того, чтобы болтаться в петле рядом с Боунгейтом.

Маршал Ариндзе с размаху ударил Молли по лицу. Девушка не удержалась на ногах и упала.

— Жаль, что не могу найти тебе место в одном из наших лагерей, красотка. Вот бы где тебе открыли глаза на суть карлизма — тебе, особе низкого происхождения, которая по идее должна была давно влиться в наши ряды, стать бойцом за правое дело. Ты же выбрала себе иной путь.

— Я никогда не буду служить вам, даже не надейтесь! И ты и твои предатели-друзья, вы все плохо кончите! — выкрикнула Молли. — Стоит вам только перейти границу, и наши люди похоронят всю вашу грязную армию, как случалось уже не раз!

Тцлайлок и маршал лишь рассмеялись и указали в сторону котлована, где копошились легионы рабов.

— Нашим соседям из Квотершифта незачем переходить границу, чтобы помочь нам. Скажем так, они пересекут ее, но только не по земле, а под землей. Этот город — не единственный секрет, которым древние тени Уайлдкайотлей поделились со мной. Они провели меня заповедными пневматическими тоннелями, наполовину разрушенными и обвалившимися от времени, однако нет такой преграды, какую бы не решили преодолеть те, кто стремится к свободе и равенству. Ваша тирания лавочников и фабрикантов вот-вот рухнет, ей не устоять перед напором истиной революции, компатриот Темплар. Через несколько дней целая бригада моей народной армии будет готова маршем подойти к границе Миддлстила. На этот раз все будет работать на нас. Мы не изнеженные философы, привыкшие предаваться праздным размышлениям, и не сентиментальные идиоты, павшие пятнадцать лет назад под залпами шакалийских пушек. Мы идем воевать за правое дело!

Молли вся дрожала. Это были пустопорожние, безумные речи, однако сердце подсказывало ей, что кровавая бойня, продолжающаяся в Квотершифте вот уже несколько десятилетий, вскоре перекинется и на ее родной Миддлстил. Старые пневматические туннели империи — мятежники расчистили никак не меньше двухсот миль подземных путей, чтобы подобраться к самой границе Содружества Общей Доли.

— Загляни к себе в душу, юная компатриотка, и ты увидишь, что я прав. И стоит нам избавить воздушный флот от кровососов-патрициев, как мы натравим наших славных авиаторов на остальную часть континента. Закоснелые мехоманты городов-государств, заплывший жиром божок Киккосико, Король-Пар с его хваленым интеллектом — все они падут под ударами моей светоносной армии. Мы сметем с лица Земли изжившие себя королевства, а на их месте возведем наш союз.

Молли пнула ногой сундук с деньгами — набитые монетами мешки громко звякнули.

— Почему ты охотился за мной, Тцлайлок? Зачем я тебе понадобилась? Я не вижу для себя места в твоей мерзкой новой стране.

— Из-за твоей красоты, компатриот Темплар, — ответил вождь мятежников. — А в моей стране все занимают равное место. Но ты, моя дорогая компатриотка, займешь в нашем новом мировом порядке особое место. Давай обойдемся без ложной скромности. Мы обнаружили в твоем новом обиталище остатки анализатора крови. Кроме того, мне все известно о твоем появлении в машинных залах Гринхолла. Думаю, мне не надо объяснять тебе, что это значит.

Стоявший позади Молли стражник из свиты графа принялся набивать шакалийскими гинеями армейский заплечный мешок.

— Компатриот Вокстион, — произнес Тцлайлок, — перед тем, как вы покинете нас, я позволю себе маленькую вольность — я отменил заказ на ваш билет на пароход, отплывающий в Конкорцию. В ближайшие месяцы мне, похоже, никак не обойтись без ваших услуг. Видите ли, нам предстоит выследить и обезвредить огромное число людей — Стражей, лордов и членов круговистского совета. Таланты такого уникального специалиста, как вы, требуются нам здесь и сейчас, так что колонии могут немного подождать.

Услышав его слова, Вокстион заметно сник. Но даже если его терзали какие-то сомнения, нахмурившемуся убийце хватило ума сдержаться и не произнести их в присутствии Тцлайлока.

— Тцлайлок, ты болен изнутри, — сказала Молли. — Чтобы это понять, мне не нужна в жилах кровь древнего воина. Ты весь прогнил.

— Кстати, о твоей крови. Она нам тоже пригодится. — С этими словами безумный предводитель нажал на каменную сферу в подлокотнике трона, и часть пола постепенно собралась складками, а в образовавшемся пространстве, навстречу искусственному свечению кристаллов, поднялось возвышение, увенчанное черным крестом. Его каменная поверхность была пронизана сетью серебристых желобков. Верхняя часть креста прямо на глазах начала принимать форму луковицы и вскоре превратилась в прозрачный пустотелый кристалл, каких Молли никогда не видывала прежде. Внутри него бурно клокотала кровь. Эта кровь производила впечатление живой. Казалось, она наделена щупальцами, которые бились о прозрачные стенки, словно пытаясь вырваться на свободу, после чего вновь ныряли в бурлящую алую жидкость.

Молли оцепенела от ужаса, не в силах даже сдвинуться с места. Этот кристалл — единственное, что осталось от ее дальней родни. Все они, и мужчины, и женщины, пали жертвами убийцы из Питт-Хилл, а их души и кровь смешались в этом алом море отчаяния.

— Я предлагаю тебе королевский трон, — произнес Тцлайлок. — Ты будешь восседать на нем рядом со мной, ты станешь священной матерью нашего дела, компатриот Темплар.

— Оставь ее в покое, чудовище! — крикнул коммодор. — Ах ты моя милая, моя несчастная, угораздило же тебя иметь в жилах такую кровь!

Тцлайлок расхохотался.

— Уберите отсюда этого жирного идиота и его дружка, замаравшего себя военными преступлениями! Отведите их назад в камеру. Приготовьте обоих к операции уравнивания. Не вижу никаких причин, мешающих герцогу трудиться наравне с нашими братьями и сестрами на наших военных заводах. Не переживайте по поводу крови моей младшей сестры, компатриот граф. Она не последняя в своем роде. В отличие от ее родни, я не намерен выпускать из тела компатриота Темплар всю кровь. У меня в отношении этой особы иные планы.

— Это какие же? — спросила Молли сдавленным от ужаса голосом.

— Полюбоваться на твою агонию, компатриот Темплар. Я хочу, чтобы твои мучения продлились как можно дольше. Твоя боль сделает нас всех свободными.

Бригадный генерал Шеппертон смотрел на одинокий аэростат, парящий в небе над аэродромом Фульвен-Филдс на окраине Миддлстила.

— Что за игры затеяло адмиралтейство? Мы не можем занять позиции без прикрытия воздушного флота. Ума не приложу, что случилось с нашими аэростатами. Где эти бездельники, которые должны подавать сигналы?

Майор Уэлсли развернул своего скакуна. Конь испугался при виде блестящих металлических корпусов, направлявшихся к летному полю по невысоким холмам на противоположной стороне. Они не издавали никаких запахов, и лошади командующих офицеров все утро вели себя беспокойно.

— Сэр, ни одни из наших разведчиков не сумел обнаружить ни единой станции кристаллосвязи, которая не подверглась бы вчера ночью обстрелу со стороны карлистов.

Майор поднял взгляд на аэростат. Это была старая машина класса «Гардиан Престер», которую давно полагалось списать и отправить на слом. Летали на ней в основной вышедшие в отставку авиаторы Королевского воздушного флота плюс горстка добровольцев-энтузиастов из миддлстилского отделения общества любителей летательных аппаратов легче воздуха. В бомбовом отсеке — с полдесятка воздушных разведчиков. Уэлсли мысленно передернулся и торопливо вознес молитву о том, чтобы эти ротозеи не забыли, на чьей стороне армия, находящаяся под ними на земле.

Верховой офицер галопом припустил своего скакуна, однако, будучи искусным наездником, в самый последний момент резко натянул поводья и остановил коня рядом со столом штабного офицера.

— Господин бригадный генерал, сэр, здание адмиралтейства охвачено огнем. Я разговаривал там с одним из штабных офицеров. Он сообщил мне, что некоторые из членов Совета адмиралтейства оказались мечеными. Им удавалось скрывать свою сущность под маской скайлордов. В городе царит хаос. Он наводнен лазутчиками. Повсюду карлисты. Они возводят баррикады. По улицам невозможно проехать.

— А где ваша шляпа?

— Ее сбили выстрелом, сэр.

— Тогда возьмите себе на складе новую, — распорядился бригадный генерал. — Я не позволю, чтобы мои подчиненные разгуливали в непотребном виде, независимо от ситуации. Меня уже и без того подвели ваши хваленые авиаторы. Их воздушные машины окружили Шэдоуклок словно никому не нужные небоскребы. Нам еще придется держать ответ перед Стражами.

Уэлсли поморщился. Бригадному генералу уже дважды докладывали, что Палата Стражей пала еще утром в результате нападения сил Содружества Общей Доли. Лишь по чистой случайности, когда случилась ночная атака, миддлстилские стрелки были в этот момент не у себя в казармах.

— Сэр, — произнес майор Уэлсли, указывая на стройные ряды войск. — Мы получили подтверждение, что Королевский воздушный флот не желает оказывать нам поддержку. Не кажется ли вам, что в таком случае для нас имеет смысл пересмотреть наши диспозиции?

— Вы в своем уме, сэр? — рявкнул бригадный генерал. — Армия нового образца не проиграла ни единого сражения с тех самых пор, как ее сформировал сам Изамбард Киркхилл. Наш боевой порядок был не раз испытан лучшими военными умами Шакалии на протяжении многих столетий.

Уэлсли нервно поерзал в седле.

— Сэр, я хочу лишь напомнить, что наша нынешняя диспозиция предполагает координацию действий с воздушным флотом. В нашем распоряжении имеется один-единственный аэростат. Нам же нужна как минимум эскадрилья. Нынешний противник — не те деревенские увальни, которых мы с треском выставили из страны в прошлом году.

— Это жалкий сброд, майор, — заявил бригадный генерал. — Квотершифтский сброд и карлистское отребье. Они двинутся на нас старым испытанным способом, и мы точно таким же старым испытанным способом покажем им, что с нами лучше не связываться. Сейчас не время для нового мышления, майор. С меня достаточно одного аэростата, чтобы разбить в пух и прах горстку иноземных нахалов и собственных предателей, которые прокрались к нам как тараканы из подземного города.

Уэлсли открыл было рот, чтобы возразить, однако, увидев выражение лица бригадного генерала, передумал. Ситуация грозила обернуться полным кошмаром. Еще пару часов назад он получил донесение, что форт Дерьмоу перешел в руки квотершифтских агрессоров. И вот теперь квотершифтские войска уже окопались на самых подступах к столице.

Бригадный генерал обернулся к верховому.

— Вы, сэр, тот самый офицер, который потерял шляпу. Скачите на другую сторону колонны и приведите ко мне одного из уорлдсингеров. Я хочу знать, что делали в адмиралтействе меченые. И пусть кто-нибудь узнает о судьбе Особой Гвардии.

— Смотрите, сэр! — указал штабной офицер.

Словно комета, прочерчивающая путь по темному небу, над полем описал ленивую дугу какой-то гвардеец — над боевыми порядками Содружества, над рядами пушек, и лишь затем устремился навстречу шакалийским войскам. Порывом сильного ветра с голов солдат едва не сорвало кивера и треуголки. В конечном итоге гвардеец замер над землей напротив заваленного картами походного столика.

— Давно бы так, — недовольным тоном произнес бригадный генерал. — Или вы не получили письменного приказа, который я лично отправил капитану Флейру.

— Получили, — подтвердил гвардеец.

— В таком случае, сэр, будьте любезны, объясните мне, где во имя великого Круга, находятся сейчас гвардейские роты?

Гвардеец вручил генералу письмо и, отсалютовав, снова взмыл в небо. Затем, описав над полем петлю, устремился в столицу. Бригадный генерал Шеппертон прочел послание, что заняло у него гораздо больше времени, нежели можно было предположить. После чего протянул бумагу Уэлсли.

Майор Уэлсли, не спешиваясь, зачитал послание всему штабу.

— Гвардия не станет сражаться за вас. Гвардия не станет сражаться против вас. Это унизительная война. Посмотрим, как справится с ней Шакалия без нашего вмешательства. Флейр.

— Неужели они пойдут на такое? — подал голос один офицер.

С левого фланга, ведя с собой уорлдсингера, вернулся верховой офицер. Мантия на волшебнике была точно такого же пурпурного цвета, что и генеральские щеки.

— Эй, вы! Гвардейцы подняли мятеж! Хотел бы я знать, что вы и ваши коллеги делали все это время? Живо отвечайте!

— Я вам докладывал, сэр, — ответил уорлдсингер. — Отправлял послания.

— Мне неинтересно, какие в вашем распоряжении имеются колдовские штучки-дрючки. Мне нужны факты, сэр, повторяю, факты.

— Торки у них на шеях не отвечают, контрольный гекс на месте, но не функционирует. Господин бригадный генерал, орден больше не властен над Особой Гвардией.

— И это вы говорите мне! — взревел Шеппертон. — Не кажется ли вам, что это уже слишком!

Вражеские пушки открыли огонь, и перед штабным столиком вверх взметнулся фонтан земли.

— Смею предполагать, что целились именно в нас, — заметил бригадный генерал.

— Похоже, что так, — поддакнул кто-то из штабных офицеров.

Майор Уэлсли пришпорил коня и поскакал к вверенному ему войску. Он несся галопом и потому не заметил, что облако, двигавшееся к последнему шакалийскому аэростату, было не дождевой тучей, а роем каких-то насекомых.

Битва за Миддлстил началась.

Коммодор Блэк пребывал в слезливом настроении с тех самых нор, как Оливер увел их от стен Ток-Хауса.

— Неужели до этого дошло? Неужели в моем доме поселили роту бездельников из Содружества Общей Доли? По всей видимости, теперь они только и делают, что опустошают мои винные погреба и воруют все более-менее ценное, набивают моими вещами свои походные мешки, чтобы было с чем вернуться домой.

— Они поджидали нас, — сказал Оливер. — Тцлайлок наверняка передал всем постам в Миддлстиле наши с тобой коды крови.

— Ах, милый юноша, только не говори мне этого! Давай сбежим с тобой к морю, и пусть Тцлайлок и его прихлебатели делают с Шакалией что хотят!

Оливер покачал головой. На какое бы расстояние они ни сбежали, спасения для них нет — Шакалия теперь во власти Уайлдкайотлей. В общем, им ничего другого не оставалось, как прокрасться мимо уборной в задний двор дома — одного-единственного дома во всей столице, где, по мнению Оливера, их могли встретить если не дружески, то хотя бы без враждебности. Он попробовал ручку двери. Заперто.

— Позволь мне, мой мальчик. У меня есть талант в обращении с замками.

С этими словами коммодор поднял с припорошенной снегом земли старый гвоздь и аккуратно ввел его в замочную скважину. — Слышишь, как внутри щелкает запорный механизм? Это, Оливер, куда лучший замок, чем та дверь, на которую его поставили.

— Не думаю, что от этого таланта вам была польза, когда вы плавали на борту подводной лодки.

— Бедный старый Блэки, его преследовали за благородное имя, и если что и светило ему в этой жизни, так только виселица или камера в королевской каталажке. Ты бы сам тоже в два счета подружился с замками, мой мальчик, окажись ты на моем месте.

Замок громко щелкнул еще раз, и дверь открылась. За ней оказалась темная комната. Место производило впечатление заброшенного, в нос бил лишь запах сока самострельных деревьев и ружейного масла.

— Шаг вперед, — раздался голос, — означает попытку к бегству, сделайте только шаг и я зарежу вас.

— Матушка, это вы? — удивился Оливер. — Это я, Оливер Брукс. Сын Филеаса.

В следующее мгновение зажглась небольшая масляная лампа. Мамаша Лоуд сидела в кресле, нацелив на них огромный ружейный ствол, — точно такие пневматические ружья Оливер видел у рыцарей-паровиков Механсии. На большом расстоянии от них было никакого толку, зато с малого они били наповал.

— Где Гарольд?

Оливер пальцем указал наверх.

— Его схватили.

— Что ж, похоже, удача на сей раз изменила ему, — вздохнула мамаша Лоуд. — Впрочем, какая теперь разница.

— Мы сначала попробовали войти через переднюю дверь, матушка. Вывеска с твоей лавки сорвана, окна заколочены. Если бы я не видел той рекламы в газете «Филд энд Ферн», мне бы ни за что не отыскать вашего дома.

— Как ты думаешь, почему? Как только в город вошла солдатня, мой дражайший бездельник-муженек сбежал к морю. Подмастерьев тоже как ветром сдуло. Так что если я теперь на что и гожусь, то разве что гнуть спину у конвейера на каком-нибудь военном заводике.

Оливер вопросительно посмотрел на потолок.

— Я получила послание от сына буквально за минуту до того, как отключили кристаллосвязь. Всего с одной фразой. «Пора спать». Как ты думаешь, что это значит?

— Всемилостивый Круг! — воскликнул коммодор. — Оливер, эта демсон, к которой ты привел старого Блэки, совсем не та, о ком я думал. Она заодно с Небесным Судом, я правильно понял?

Мамаша Лоуд перевела взгляд на коммодора.

— А вы кто такой?

— Затаись и не высовывай носа, вот что говорится в вашем послании. Как та лодка, за которой охотится шакалийский аэростат. С той разницей, что на сей раз охотники — ваши соседи из Квотершифта. А прятаться от них вынуждены Ловцы волков и свистуны.

Мамаша Лоуд прищурилась.

— А откуда вам это известно? Да кто вы такой?

— Ах, моя милая, бедный старый Блэки не игрок в эти жестокие игры, в отличие от вас и ваших друзей. Он лишь бедный старый лис, загнанный Ловцами волков, и все потому, что имел несчастье появиться на свет не тем, кем нужно.

— Ну, милок, вместе с вами здесь теперь нас трое таких, кто не хотел бы, чтобы к нему пристали с расспросами где-нибудь на баррикаде или на улице… — Увидев, что Оливер снял куртку, она не договорила — взгляд ее был прикован к пистолетам у него за поясом.

— У меня остался твой нож, — сказал юноша.

— Круг всемилостивый! — прошептала мамаша Лоуд. — Значит, они и вправду существуют!

Она протянула руку, и Оливер передал ей пистолеты. Взяв дрожащей рукой пистолет, женщина принялась любоваться зловещим отблеском ствола, восхищенно рассматривать серебряную гравировку, изображавшую львов Шакалии.

— Вот уж не думала, что мне когда-то в руки попадет такая игрушка. — Она подняла взгляд на Оливера. — Я не могу защитить тебя, мой мальчик. Даже ради светлой памяти твоего отца. В конце концов за тобой придут.

Оливер забрал у нее пистолеты и засунул за пояс.

— Насколько я понимаю, Гарри о них ничего не знал.

— Он не оружейник, — ответила мамаша Лоуд. — К тому же у него не было времени на какие-то там байки. Но в Небесном Суде оружейники есть. Причем из таких мест, какие ты даже не можешь себе представить. Они-то поймут, ведь им полагается знать. Они всегда все знают. — Думаю, у них сейчас и без того хватает дел, — возразил Оливер.

Не успел он договорить, как раздался громкий стук в переднюю дверь. Старая оружейница моментально подскочила со стула. Оливер обострил свои чувства и тотчас поник духом. За дверью стоял вражеский офицер в сопровождении роты уравненных. Коммодор Блэк заглянул в щелку между досками.

— В переулке позади лавки тоже полно солдат.

Мамаша Лоуд помахала в сторону полок с ружьями.

— Ну, кто бы мог подумать, что карлисты читают «Филд энд Ферн». Нам конец. Как по-вашему, какое наказание полагается тем, кто держит дома настоящий арсенал?

Оливер вынул из патронташа две стеклянные капсулы.

— Не думаю, что эти новые суды практикуют высылку осужденных.

— Это мы уже проходили, — сказала мамаша Лоуд и направилась в коридор. Труба-гармошка тянулась от ее пушки к самой печке. — Я слишком стара для подобных вещей.

— Открывайте! — рявкнул голос за дверью. — Во имя шакалийского Содружества Общей Доли!

— Не беспокойся, милок! — крикнула в ответ мамаша Лоуд. Ее гигантское ружье засвистело, словно закипающий чайник. — Одну минутку, сейчас открою.

Она нажала рычаг, и ружье завизжало, словно пила, с визгом и скрежетом вгрызающаяся в бревно. Дверь раскололась надвое, и всех, кто находился внутри, обдало дождем щепок. Мамаша Лоуд ногой оттолкнула в сторону сиротливо болтавшиеся на петлях половинки двери, после чего вернула рычаг на прежнее место. Сработал заряд, и из дула гигантского ружья на бешеной скорости полетели металлические ядра.

Офицера отбросило на другую сторону улицы, его голубая форма тотчас превратилась в месиво окровавленных лоскутов.

— Добро пожаловать в Миддлстил, милок! — Она повернулась к колонне уравненных революционеров и вновь приподняла рычаг. — Что касается вас, то вы опозорили нашу страну!

— Матушка Лоуд, нет! Только не это!

Видя, что та даже не повела ухом, Оливер затащил коммодора назад в лавку. К счастью, вовремя. Потому что в следующее мгновение на революционеров обрушился железный ливень, и уравненных солдат отбросило назад. Металлические шары вспарывали их железные бока, рикошетом отскакивали от стен, поднимая облака кирпичной пыли. В соседних домах мгновенно повылетали оконные стекла. Затем неожиданно наступила тишина. Увидев, что демсон Лоуд лежит ничком на земле, Оливер бросился к ней и перевернул. Из сотни ран, нанесенных рикошетом, сочилась кровь. Храбрая женщина из последних сил пыталась не закрывать глаза.

— Перед тем, как отправиться по Великому Кругу, я, надеюсь, увижу твоего отца, милок, и все расскажу ему.

— Я вам верю.

Он едва слышал, что она говорит. Демсон Лоуд подняла окровавленную руку и положила ее на пистолет Оливера. Оружие словно подпитывало ее энергией, необходимой для того, чтобы прошептать последние слова:

— Не доверяй им. Никогда не доверяй Небесному Суду.

С этими словами она испустила дух. Оливер положил ее на мостовую. Снег под ней тотчас обагрился кровью. Блэк окликнул его. Солдаты, шнырявшие позади лавки, нашли проход, ведущий из-за дома на улицу. До Оливера донеслись свистки. Похоже на полицию, однако крайне маловероятно, что констебли из Хэм-Ярда ответят на призыв.

И он, шатаясь, направился назад в лавку. Коммодор Блэк решил заполучить оружие мамаши Лоуд, но для начала ему предстояло вырвать его из мертвых пальцев старой оружейницы. Подводник потащил нагнетатель давления и трубу назад в дом. По улице к ним бежали вооруженные пиками уравненные, которых вели за собой квотершифтские офицеры.

— Прости меня, паренек, — произнес коммодор. — Похоже, это наш с тобой последний бой.

Оливер вздохнул. Матушка Лоуд наверняка хранила в подвале рядом с инструментами стеклодува банки с соком самострельных деревьев. Так может, взорвать их, следуя примеру Стимсвайпа? Уж если уходить из жизни, то почему бы заодно не прихватить с собой целую роту революционного сброда?

— И вы меня простите, коммодор. Зря мы не бежали к морю, как вы предлагали, там мы могли бы легко затеряться в толпе беженцев.

Оливер чувствовал, что устал, ему отчаянно хотелось спать, да так, чтобы проспать тысячу лет, не меньше. Впрочем, еще пара минут, и в его распоряжении будет целая вечность.

— Никаких зря, никаких могли бы, мой мальчик. За тобой охотились, потому что в твоих жилах течет кровь меченого, точно так же, как охотились за мной, потому что в моих жилах течет старая аристократическая кровь. Так давай продадим нашу кровь подороже!

В руках у Оливера снова оказалось колдовское лезвие, оно выскочило словно язык у ящерицы. У юноши тотчас возникли смутные воспоминания об отце, когда за тем гнались преследователи. Коммодор Блэк проверил дымящийся нагнетатель давления на прилавке и взял на прицел вход в лавку. Боевые возгласы революционеров раздавались все ближе и ближе. Оливер еще раз убедился, что оба пистолета заряжены. От паровой пушки исходил устойчивый жар.

Гарри Стейв находился в тюремной камере. Его сознание — вернее, то, что от него осталось, — разодрано в клочья жестокими пытками. Стимсвайп и Лорд Уайрберн бродят по далеким залам Паро-Лоа. Оливер едва ли кожей ощущал за спиной их тени.

— Ничего, скоро встретимся!

Враг был совсем рядом. Солдатня заполнила всю улицу, все близлежащие переулки, ломилась в заколоченные окна бывшей лавки «Лоуд и Лок».

— Зовите сюда Третью Бригаду! — выкрикнул Оливер, пытаясь перекричать скрежет паровой пушки. — Зовите всех!

Не обращая внимания на крики принца Алфея, его подтащили к кресту и привязали ремнями к холодному камню.

— Не трогайте мои руки, у нас ведь был уговор! Я помогал вам, неужели вы забыли!

— Сейчас ты поможешь нам снова, — произнес Тцлайлок. — Тебе не нужно переживать по поводу рук, компатриот, мы не собираемся их отрезать. Это был лишь символический жест, нужный старому режиму, чтобы отвлечь толпу от насущных проблем. У нас есть куда более эффективные методы сдерживания чересчур ретивых соотечественников.

Принц попытался повернуть голову, чтобы лучше разглядеть стеклянный резервуар, в котором булькала кровь.

— Это еще что такое? Что вы делаете?

— Это линза, которая обостряет чувствительность нервных окончаний. А теперь ни звука, если тебе дорога жизнь. Вскоре нам понадобятся все твои силы. Впрочем, мне почему-то кажется, что ты протянешь не так долго, как моя милая маленькая барышня.

— Но ведь вы сказали, что освободите меня!

— Как я мог такое забыть? — переспросил Тцлайлок. — Ирония судьбы состоит в том, компатриот, что именно вы своей кровью освободите всех остальных людей.

— Во мне больше нет королевской крови! — рыдал Алфей. — Я отрекся от трона, как и обещал. Можете взять трон себе. Дайте мне уехать отсюда в свободное государство феев.

— Твоя королевская кровь мне не нужна, — ответил Тцлайлок. — Как странно, однако, что в Гринхолле нет официальных свидетельств того, что ваша ветвь и ветвь Виндекса когда-то объединились. Но есть и куда более странные вещи. До тебя не было ни единого случая, чтобы королевский отпрыск нес в своих жилах меченую кровь. Вот что происходит, когда вы, как грязные крысы, спариваетесь без надлежащего надзора.

— Меченая кровь? На мне нет никакого проклятия! Отпустите меня! Прошу вас, ради Великого Круга!

— Твоя роль в истории страны будет исполнена совершенно иным смыслом, — заявил Тцлайлок. — Нет, ты не доблестный ангел из рядов пролетариата, готовый отдать жизнь ради правого дела. Ты последний оплот тирании, который народ сверг, чтобы окончательно поставить точку на старом режиме и открыть врата прекрасному новому миру.

Жрецы культа саранчи привязали принца к каменному кресту и кивнули председателю Первого Комитета.

— Позвольте мне уйти из дворца! — выкрикнул Алфей. — Я хочу покинуть Миддлстил!

— Вы больше не в Миддлстиле, компатриот. Когда мы закончим, мы найдем для вас подходящее место в музее, в виде чучела, рядом с каким-нибудь фабрикантом. Последний король Шакалии, который так и не был коронован.

— Прошу вас, ведь вы обещали мне!..

Тцлайлок посмотрел на жрецов культа саранчи.

— У меня к вам просьба, прекратите этот скулеж. У меня от него вот-вот заболит голова.

Жрецы проверили символы на панели управления, и в следующее мгновение подземное помещение наполнилось душераздирающим воем.

— Вот так лучше.

За спиной у принца, словно разделяя его муки, забулькал котел с кровью последних операторов. Тцлайлок удовлетворенно кивнул. Где-то далеко внизу эта чертова машина тоже сейчас корчится в муках. И даже если бедняжка Молли Темплар еще не отдала свою жизнь во имя правого дела, операторов осталось всего двое, и только на них двоих Гексмашина могла распространить свое влияние. Один из них сейчас в бегах, спасает свою шкуру, другой — того гляди расстанется с жизнью.

Стоило Тцлайлоку случайно увидеть в стеклянном сосуде свое отражение, как злорадство уступило место недовольству собой. За последнее время он слишком раздобрел. Он перевел взгляд на жрецов культа саранчи, и вынужден был отметить, что и те тоже прибавили в весе. Сказываются последствия уравнивания, а также урожай сердец, регулярно снимаемый при помощи Гидеонова Воротника. Уайлдкайотлям совершаются постоянные жертвоприношения, и как тут устоишь, как не попробуешь пищу, предлагаемую богам! На какое-то мгновение Тцлайлоку в голову закралась крамольная мысль: с его стороны и со стороны пастырей это знак неравенства, но она тотчас улетучилась из его головы. Вот ведь какую нелегкую ношу он взвалил на себя, вот каких сил требовала от него эта ноша! Не удивительно, что тело, чтобы оставаться крепким и сильным, нуждается в хорошем питании — таково требование революции. И все же странно: чем больше он ел, тем сильнее его мучил голод. Нужно переместить это чимекское приспособление на улицу, на Парламентскую площадь, подумал Тцлайлок. Куда приятнее будет наблюдать за мучениями последнего монарха Шакалии из окон Палаты Стражей.

В следующий момент помещение прорезал душераздирающий вопль — это машина решила испробовать на принце один из своих многочисленных сюрпризов: изменила характер его болевых ощущений. Тцлайлок взъерошил несчастному волосы. Фу, какие короткие и жидкие волосенки, не то что пышные огненные локоны компатриота Темплар. Что ж, каждый делает, что может. У каждого в новом порядке своя цель, свое назначение. Даже у мерзкого роялиста.

Стеклянные гранаты, которые бросали всадники, разнесли в щепы возведенную на мосту баррикаду. Лошади прорвались за заграждение и влились в ряды тех, кто до этого преодолел заслон вражеских штыков в немыслимо высоком прыжке. Оливер не глядя кромсал врага колдовским ножом налево и направо — лезвие, словно понимая, что ему нужно, превратилось в острую кривую саблю. Сидевшая перед ним колдунья-цыганка хлестнула ближайшего солдата Третьей Бригады кнутом из огня. Почувствовав, что в него несется пуля, Оливер пригнулся, вытащил пистолет и мгновенно уложил стрелявшего. Одновременно слева от себя саблей отбил чей-то штык, после чего ударом сапога свалил нападавшего на землю.

Странное это, однако, ощущение — сражаться верхом; один вид его шестиногого скакуна вселял ужас в пеших солдат. С высоты их было удобно крошить на куски саблей. Но имелся и минус — сидя верхом, Оливер подставлял себя под вражеские пули. С криком мщения цыганка соскочила с коня и подобно огненной комете ввязалась в рукопашную схватку. Сообщество Общей Доли когда-то согнало ее с насиженных мест в Квотершифте, и теперь захватчики дорого поплатятся за попытку повторить кровавые чистки в Шакалии.

Оливер бросил взгляд через парапет моста: коммодор Блэк как ни в чем не бывало плыл на барже по зеленым водам Гэмблфлауэрса. Не раздумывая долго, Оливер стукнул пятками по бокам скакуна и устремился вперед. Он промчался дальше, мимо значительно поредевших позиций Третьей Бригады, где компатриоты пытались оттащить раненых товарищей за линию огня. Еще мгновение — и картина боя осталась далеко за его спиной. Вскоре он уже был в самом сердце Миддлстила. Окна в домах темные, в морозных узорах; завидев его, те немногие, кто еще оставался здесь, поспешили спрятаться в домах.

Оливер шепнул лошади на ухо несколько слов по-цыгански, и кобыла ускорила бег. Оливер носом уловил запах Хоклэмского приюта даже прежде, чем увидел — дым костра, запах проклятого занавеса на холме. Ветром на него относило снежинки, отчего воздух, казалось, был наполнен легким мерцанием. Сначала это была обыкновенная стена, призванная защитить граждан Миддлстила, которые могли ненароком забрести за уорлдсингерский барьер. Впрочем, прок от нее был невелик. Любой, кого не путало злобное завывание стены, мог спокойно ее преодолеть. Оливер обострил свои чувства, которые сначала проникли за ворота приюта, а потом распространились по всему Хоклэмскому холму. По всей видимости, он перестарался, потому что вскоре почувствовал, что словно распадается на отдельные части. Усилием воли Оливер вновь собрал себя в единое целое, соединил разрозненные части картины. Он пощупал уорлдсингеров изнутри, изучил сознание каждого из них, отметил про себя тонкие различия. Шакалийский орден получил свежие силы в лице квотершифтских чародеев. Владение уорлдсонгом объединяло их крепче, чем принадлежность к одной расе, нации, государству. По всему Миддлстилу люди сражались за свободу, но здесь все шло своим чередом, словно ничего не произошло. Главное — не дать вырваться на волю меченым. Таково было соглашение обеих сторон.

В гневе Оливер не заметил, что преодолел забор, окружавший приют, и прошел сквозь проклятую стену, оставив после себя дыру в мерцающем барьере. Он тотчас ощутил гудение силовых линий земли, шесть великих потоков энергии, пересекавших вершину Хоклэмского холма. С самим холмом исстари — с тех самых пор как здесь поселились шакалийцы — были связаны самые разные суеверия. Древние возвели на нем вертикально стоящие камни, здесь проливалась кровь, здесь следили за танцем звезд, здесь хоронили вождей. Такова была мощная энергетика этого места.

Входная дверь приюта представляла собой металлический щит толщиной с корпус подводной лодки; Хоклэм запечатали с началом вторжения, чтобы никто из его обитателей не смог убежать, когда начнутся уличные бои.

Оливер постучал по двери рукояткой колдовского ножа, и в ней открылся глазок, в который в свою очередь можно было рассмотреть портал высотой в человеческий рост в более высокой черной стене.

— Как ты попал сюда? — спросил чей-то голос. — В ворота никто не проходил.

— Кому вы служите? — в свою очередь потребовал ответа Оливер.

— Что ты сказал? — Было слышно, что говорящий на той стороне сбит с толку.

— Я хочу знать, — ответил Оливер. — Орден уорлдсингеров изначально служил старым королям, затем перешел на службу Палате Стражей. В Квотершифте он служил монархии, затем переметнулся на сторону Содружества Общей Доли. Вот мне и хочется выяснить, есть ли хоть кто-нибудь, кому вы не станете лизать задницу, лишь бы сохранить свои привилегии.

Тюремщик оттолкнул караульного уорлдсингера и посмотрел в глазок.

— Живо убирайся отсюда, юный идиот! Потому что если ты вынудишь меня открыть дверь, я живого места на тебе не оставлю, а потом вышвырну обратно на улицу.

— Что ж, я дам вам шанс проверить силу ваших кулаков, но только один, — ответил Оливер. — Приведите ко мне заключенного по имени Натаниэль Харвуд. Приведите прямо сейчас, или я заберу его от вас силой.

— Ох, ты сейчас получишь у меня, парень! — крикнул тюремщик и позвал подкрепление. — Неужели ты думаешь, что у нас тут что-то вроде Боунгейта? Тут свидания с заключенными не положены — мы не впускаем внутрь никаких любопытных, никому не позволяем глазеть на то, как заключенные за пенни исполнят вам танец в клетке.

— Я пришел не за тем, чтобы посмотреть, как он танцует, — ответил Оливер и колдовским лезвием прорезал в барьере дыру. Черная сталь издала шипение, и кусок металла со звоном церковного колокола упал на каменный пол. — Я пришел посмотреть, как затанцуете вы.

С этими словами он вошел внутрь и тотчас оказался в плотном кольце колдовских чар, заклинаний, проклятий и огненного вихря энергии, направленного в его сторону стоявшими полукругом уорлдсингерами. Оливер не стал сопротивляться, предоставив им возможность показать свою силу. Он стоял, чувствуя, как на него накатывают мощные волны извлеченной из глубин земли энергии. Впрочем, сила этих волн вскоре ослабла; гнев и уверенность уорлдсингеров в собственном величии сменилась недоумением, место которого в свою очередь занял страх — еще бы, ведь хохот Оливера заполнил собой вестибюль. Сопротивление тюремщиков было сломлено.

— Оливер Брукс!

По коридору ему навстречу спешила знакомая фигура.

— Инспектор Пуллингер. Я решил проведать одного моего друга, а вместо этого встретил сразу двух.

— Я был прав, — ответил Эдвин Пуллингер. — Я не ошибся относительно тебя.

— Я последовал вашему совету, инспектор. Я прибыл в Миддлстил, чтобы вступить в ряды Особой Гвардии. Но, судя по всему, они сотрудничают с агрессорами, так же как и вы. Выходит, что я последний честный гвардеец.

Тюремщики в заколдованных доспехах уже бежали к нему, вытаскивая из-за пояса дубинки.

— Я всегда знал, что ты мерзкий меченый мальчишка, — произнес уорлдсингер. — Из тех, на кого трудно найти управу.

— Мой отец был Ловцом волков, а мать — полубогиней, так что моя судьба принадлежит мне. Для вас я Карающая рука правосудия.

— Ты слишком опасен, чтобы расхаживать с торком на шее, — ответил уорлдсингер. Он вытащил табакерку и втянул ноздрей щепотку перплтвиста. — А поскольку Шакалия теперь живет по законам Содружества Общей Доли, нам нет необходимости придерживаться занудных ограничений, наложенных на нас хартией Палаты Стражей.

— По законам железного кулака, — уточнил Оливер с нескрываемым отвращением. — По законам полной вседозволенности. В таком случае мы с вами оба свободны от законов, которые раньше связывали нас. И ваш уорлдсонг мне не помеха. Такова моя сила, инспектор. Я не помечен гиблым туманом. Я и есть тот самый гиблый туман.

— И за это ты умрешь!

Тюремщики взяли наизготовку дубинки. Кстати, в вестибюль их набежало уже человек пятьдесят, не меньше. В правой руке Оливера трепетал колдовской нож; с обеих сторон лезвия стекал металл. Издавая треск ломающейся кости, рукоятка прямо на глазах меняла форму. Оружие по-прежнему было неестественно легким — даже когда превратилось в двойной топор. Та часть души его отца, что была впечатана в клинок, осталась довольна его выбором. Оливер попытался отключить зло в душах тюремщиков — их черные дела он воспринимал как боль — избиения, колдовские эксперименты, бои, которые они заставляли разыгрывать своих пленников, а сами тем временем делали ставки, не говоря уже о жестокостях, которые творили походя, даже не замечая их.

Лезвие, извивавшееся в его руке, знало, как отключить это зло.

— Давайте, гордые люди Хоклэмского приюта! Покажите мне, как я умру!

Вокруг Молли возник золотистый нимб; Вайнсайдский Душитель, который только что торжествующе хохотал, моментально взвыл от боли. Черное поле, окружавшее его руки, исчезло, а пальцы, еще мгновение назад тянувшиеся к ее шее, резко отдернулись.

Услышав крик Душителя, второй каторжник бросился ему на помощь, однако Слоустэк громогласным ревом тотчас преградил ему дорогу. От трубных звуков осколки чимекского оружия разлетелись в разные стороны. Каторжник отпрянул назад, но тотчас выбросил вперед руку и в следующее мгновение грудь паровика вспороли черные щупальца. Застонав от боли, бедняга Слоустэк рухнул, как подкошенный; через дыру в корпусе из мягких трубок вытекало машинное масло, а вокруг самого отверстия запузырилась и вспенилась черная энергия.

— Слоустэк! — растерянно вскрикнула Молли. Вайнсайдский Душитель тем временем вновь бросился к ней. Его черная аура на мгновение смешалась с золотистым нимбом девушки, когтистые пальцы попытались проникнуть под защитный кокон, обволакивающий ее тело.

— То, что я сейчас с тобой сделаю! — прорычал душитель, но не договорил, потому что язык его раздвоился на две костяные челюсти, из глотки пахнуло горелой плотью. Запах был столь омерзителен, что девушку едва не вырвало.

Собрав энергию внутри тела в золотую пружину, Молли покатилась с Душителем по полу.

— Помоги мне! — крикнул тот напарнику. — Придержи ей ноги!

Второй каторжник оставил паровика и, словно гигантский паук, переместился на восьми черных ворсистых ногах ближе к своему подельнику. В следующее мгновение Молли взорвала накопленный в теле заряд. Душителя тотчас отбросило прочь от нее, и он полетел в бездну чимекской машины смерти. Скатившись в самую ее глубь, он наконец остановился. Сверху его обдал ливень кроваво-красных кристаллов.

Ощутив энергию Уайлдкайотлей, машина загудела, послышался треск перемалываемых костей, отчего содрогнулись стены, а с потолка посыпались куски штукатурки. То была песнь земли, какую никто не слышал вот уже тысячу лет, музыка насекомых, жуткие короткие ноты, которые умирали, едва возникнув. Молли видела исходящее от машины свечение в том месте, где должны были располагаться недостающие компоненты. В свое время у чимеков закончились родные и близкие, и было больше некого приносить в жертву во имя создания жуткой машины.

Молли не понадобились предостережения Слоустэка, тем более что тот прошептал их ей едва слышным голосом. Она обернулась и, словно лошадь за поводья, схватив второго каторжника за щупальца черной энергии, швырнула его туда же, куда мгновением раньше полетел Душитель. Внутри ямы Уайлдкайотли умерили свирепость обоих своих вместилищ из боязни повредить инструмент, который, как только его создание будет завершено, призовет мета-богов.

Чего нельзя было сказать о Молли. Видя, как оба каторжника пытаются вылезти из ямы и вновь подобраться к ней, она смело запустила внутрь машины руку. Та оказалась холодной на ощупь и непривычной, как сон саранчи. Но даже машина, созданная для того, чтобы вспарывать стены реальности, вынуждена функционировать по законам вселенной, по привычным правилам механики. Кровь закипала в жилах Молли, когда она формировала схемы, перебирала тысячи комбинаций кодов-замков, которые отомкнут смертельное оружие. Стоило ей добиться хотя бы небольшого успеха, как она тотчас шла дальше, подбираясь все ближе и ближе к активационному коду. Два убийцы вскарабкались уже почти к самому краю пропасти; глаза их были черны и смотрели рассеянным взглядом — это Уайлдкайотли временно смягчили их свирепые сердца. Они понимали, что пытается сделать Молли: восстановить соединения, привести в действие дремавшие доселе силы. Шершни будут истово охранять свое гнездо.

Только не смотри на них, делай свое дело! У нее была своя мелодия, и она намеревалась исполнять ее и дальше.

Наконец каторжники выбрались из пропасти и подняли руки, надеясь обрушить на девушку бурю адской энергии. Однако Молли изменила диапазон инструмента — она настроила его на Уайлдкайотлей, спрятанных внутри человеческих форм. За их спинами запульсировали потусторонние звуки, и коконы черной энергии, окружавшие обоих убийц, неожиданно истончились, стали полупрозрачными, словно туман над лугом, и древняя машина начала втягивать в себя этот туман. Духи Уайлдкайотлей поглотили человеческие тела. Лишившись черной силы, подпитывающей их мускулы и придающей крепость скелетам, оба каторжника забились в конвульсиях — столь невыносима была боль оттого, что бессмертные духи оставили их.

Молли повторила мелодию, с мрачным удовольствием наблюдая за тем, как темные призраки тают буквально на глазах.

— Ага, вам хочется поскорее встретить своих богов, гнусные тараканы! Когда увидите их, предайте привет от Молли Темплар!

Чимекский двигатель вибрировал как безумный — это в сотворенный из человеческой крови механизм затягивалось облако Уайлдкайотлей. Вскоре машина сменила диапазон издаваемых звуков, и под конец испустила едва ли не человеческий вздох. Рядом с краем пропасти на полу распростерлись тела двух каторжников — их кости обратились в прах, а сами они обуглились в тех местах, где Уайлдкайотли обожгли их пламенем. Вайнсайдскому Душителю больше уже никогда не стиснуть своих мерзких пальцев вокруг шеи очередной жертвы.

Из открытой двери в холодное помещение пахнуло теплом. Молли бросилась на помощь паровику. Нужно было вновь поставить его железное тело на гусеницы.

— Слоустэк, ты меня слышишь?

— Слышим, — прошептала голосовая коробка, вернее, натужно проскрипела, покореженная силой удара. — Мы также слышали твою мелодию. Она была отвратительна.

— Вот и Уайлдкайотли были того же мнения, — сказала Молли и оглянулась по сторонам — может быть, найдется что-то такое, что сошло бы за инструмент, с помощью которого можно починить пострадавшего паровика. Однако ничего подходящего не увидела. Это же надо! Она застряла в центре земли рядом с самой огромной машиной разрушения, какую только сумело создать за свою историю порочное человеческое сердце, зато под рукой у нее не оказалось даже обыкновенного молотка.

— Не бросай меня, Слоустэк. Не оставляй меня здесь одну, в этих жутких пещерах! Прошу тебя, не надо!

— Для нас настало время переместиться в другой зал, — произнес паровик. — Наша нить великого орнамента приближается к концу.

Молли крепко сжала железные пальцы руки-манипулятора паровика.

— Я не дам тебе умереть еще раз!

— Мы прошли деактивацию уже дважды, мягкотелая Молли. Это так просто. Куда сложнее та часть великого орнамента, которая называется жизнью. Не надо слишком долго скорбеть о нас.

— Мне страшно, Слоукогс, Сильвер Уанстэк!

— Не бойся за нас, юная мягкотелая. Если мы не страшимся тьмы до того, как нас запустят в действие, то почему мы должны страшиться ее после того, как нас не станет? Мы всего лишь ноты одной бесконечной мелодии. Каждая отдельная нота отзвучит, но сама мелодия продолжается вечно.

Бойлер Слоустэка дал течь, и на пол вытекла лужица воды; свет на его зрительной пластине тоже начал меркнуть. Молли не могла сказать, сколько просидела рядом с пустым металлическим корпусом, из которого ушла жизнь, прежде чем почувствовала позади себя жар. Над полом подрагивала белая сфера размером с батискаф, верхушку которой венчал один-единственный глаз. Вскоре на гладком металле проступили детские черты, словно через волшебный фонарь кто-то показывал живую картину.

— Ты не можешь спасти его еще раз? — спросила Молли Гексмашину.

«Там, где есть жизнь и желание, я могу показать способ живому металлу. Увы, он уже вне моей досягаемости. Слоустэк переместился в гимны людей и живет в бросании шестеренок Гиэр-Джи-Цу».

Молли расплакалась. Вскоре рядом с лужей воды из пробитого бойлера натекла новая лужица, меньших размеров.

«В его грудной полости находятся две хрустальные платы, две души, слитые воедино. Выломай их оттуда, Молли Темплар. Слоустэк наверняка пожелал бы, чтобы их вернули в залы Механсии».

Молли поступила, как ей было велено, — вынула из механической груди мертвого паровика две хрустальные пластины, легкие как перышко. Интересно, когда он был жив, они тоже были такими же легкими, или же все-таки потяжелей?

«А теперь встань передо мной, дитя Виндекса! Тебе предстоит работа».

Окруженная золотым сиянием, Молли сделала шаг вперед. С ее груди стекали два световых потока. Скручиваясь, они образовывали спираль, которая вращалась между ней и Гексмашиной. Точно такие же золотистые лучи протянулись от сферы и, окружив спираль, сплелись с ней в радостном танце, после чего вернулись назад в Гексмашину.

«Ты признана оператором».

Растекаясь в стороны, словно ртуть, сфера обнажила отверстие — ослепительно белое пространство, словно скроенное по мерке Молли.

— Враг силен и коварен, — задумчиво произнесла девушка. — Когда-то нас было семеро, семь операторов Гексмашины.

«Верно, — отозвалась Гексмашина. — Но Уайлдкайотли за тысячу лет совсем не изменились, Молли. Они столь самонадеянны, что пребывают в уверенности, будто настолько совершенны, что готовы заморозить нас вместе с собой на целую вечность, чтобы мы застыли как мухи в куске янтаря. Но мы с тобой способны к переменам, ты и я, чего наш враг боится больше всего на свете. Я провела целое столетие, слушая тайны земли, которые она нашептывала мне, и становилась сильнее, умнее, мудрее. И ты, Молли, замечательный человек. Думаю, на этот раз хватит одной Гексмашины и одного оператора».

Молли вступила внутрь Гексмашины, и за ее спиной тотчас закрылась дверь. Ощущение было такое, будто она парит внутри водяной сферы. Вскоре обе они — Молли и Гексмашина — слились в единое целое. Чувства Молли обострились настолько, что она стала видеть то, чего нельзя увидеть даже в самых удивительных снах: она ощущала на вкус звуки, видела цвет пульсирующих вен земли, крошечные детали в стенах пещеры, как будто кто-то положил их под окуляр микроскопа. Все вокруг вибрировало, музицировало и пело, исполняя песнь великого орнамента, о котором ей рассказывал Слоустэк. Но присутствовало и что-то еще. Безграничная боль. Гексмашина пыталась защитить от нее Молли, но, увы, слишком тесно были они сцеплены между собой, и теперь их тела — их общее тело — корчились в муках.

— Что это?

«Это еще один оператор, Молли. Тцлайлок пытает его, как когда-то мучил тебя, чтобы лишить меня сил и заманить в капкан к Уайлдкайотлям. Но пока что у меня два оператора, и мне есть между кем распределить мое сознание. Его работа приносит мне мучения, но она не в состоянии вывести меня из строя».

— На моем газоне вырос целый муравейник, подружка, может, попробуем растоптать его?

Из их сплавленных воедино тел к потолку устремился луч света. Гексмашина вздыбилась волнами жидкого огня и полилась на трубы чимекского органа, призванного оповестить мир о наступлении апокалипсиса. Как только море лавы заполнило пропасть, злокозненное устройство не выдержало и обрушилось; раскаленная магма, растекаясь дальше, через край, накрыла собой тела обоих каторжников и расплавила корпус мертвого паровика, который когда-то ходил по земле в образе Слоукогса и Сильвера Уанстэка.

Железо и расплавленный огонь с шипением соединились, и возлюбленная Гексмашины, земля, залечила шрам от старой-престарой раны, нанесенной ей в самое сердце.

Коммодор Блэк загородил дорогу двум фигурам, пытавшимся скрыться с поля боя. Один из двоих был настолько слаб, что второму в буквальном смысле слова приходилось тащить его на себе.

— Гляжу, Джейми, ты попал в такую же переделку, что когда-то и я.

Джейми Вилдрейк посмотрел в его сторону.

— Кого я вижу! Герцог Фернетианский!

Подводник указал на бесчувственное тело, которое Вилдрейк волочил на себе.

— Сейчас, когда за тобой гонятся твои дружки, Ловцы волков, ты, похоже, решил податься в роялисты!

Вилдрейк уронил тело принца Алфея на снег.

— Вот увидишь, Палата Стражей отвалит за него хороший куш. Я готов поделиться с тобой.

— Ты лучше скажи лучше, чего стоит король? Столько же, сколько и моя голова? Столько, сколько и старый морской волк Самсон Дарк? Неужели тебе предложат такие же деньги, как и за флот изгнанников? В наши дни король — редкая вещь. Ответь мне, сколько людей с королевской кровью в жилах ваш брат компатриот пропустил через Гидеонов Воротник?

Вилдрейк схватился за рукоятку сабли.

— Похоже, один еще остался и гуляет на свободе! Скажем так, за благородную родословную полагается награда, особенно после того, как Стражам станет известно, сколько народа королевских кровей прошло через Воротник. А теперь убирайся с моей дороги, толстяк!

Коммодор вытащил саблю.

— У тебя есть повод опасаться за свою шкуру, Джейми! По всему Ривермаршу валяются безжизненные тела уорлдсингеров. Глядя на их лица можно подумать, что они пытаются высосать сок из сухих ягод. Ты сражаешься на бесплодной земле, Джейми. Но даже без колдовских штучек ты все еще имеешь накачанные мышцы. Давай, покажи мне, чего они стоят!

Вилдрейк без предупреждения первым нанес удар, но коммодор ловко отбил его.

— Ну как, неплохо для толстяка? — спросил он. — Королевский флот не привык суетиться, да мы и не могли себе этого позволить. Ведь наши суда набирали команды отовсюду. Надеюсь, ты не забыл об этом?

Его противник нанес рубящий удар, однако коммодор в очередной раз оказался на высоте, легко отведя клинок Вилдрейка. Такой стиль поединка помогал экономить силы в условиях тесных коридоров подводной лодки.

— Конкорция, Катосианская лига, Священная империя Киккосико — у них у всех свой боевой стиль, вот и берешь что-то у одних, что-то у других.

Вилдрейк обрушил на Блэка град ударов, пытаясь пробиться сквозь защитные приемы коммодора за счет превосходства в физической силе.

— Я бы сказал, что фехтовальщики Небесного Суда испытывают на себе сильное влияние Востока.

Вилдрейк переложил саблю в левую руку и сделал выпад. И вновь лязгнула сталь, однако вряд ли кто услышал этот звук, за исключением разве что распростертого на снегу принца Алфея.

— Один удар, и противник мертв! — прокомментировал коммодор. — Быстрый удар, смертельный, ловкий. Вот чем привыкли восхищаться там, наверху. Ты, как я погляжу, мастер своего дела, Джейми.

— Заткнись! — рявкнул Вилдрейк. — Взялся сражаться — сражайся!

— Будь осторожен со своими желаниями, дружище.

Коммодор сделал резкий выпад, но Вилдрейк его отбил. Правда, Блэк успел разрезать Ловцу волков рукав. По белому шелку заструился красный ручеек крови.

— Джейми, тебе следовало остаться в куртке. Какая-никакая защита, — поддразнил его коммодор. — Впрочем, мне понято, почему ты предпочел ее сбросить. Военная форма Содружества Общей Доли никогда не пользовалась в этих краях популярностью. Теперь в Миддлстиле ее будут носить разве что самые бедные после того, как мародеры разденут твоих бывших дружков, вернее, их трупы. А прачки с Хэндсом-лейн перекрасят снятые мундиры в приличный зеленый или коричневый цвет.

Вилдрейк сделал ответный выпад. Затем, быстрым движением переложив саблю в правую руку, замахнулся, надеясь рассечь предплечье коммодора и точно таким же манером, как и тот ему, нанес рану.

— Смотрю, герцогская кровь на вид не отличается от моей, — усмехнулся он и медленно обошел вокруг Блэка.

— Понятно, тебя обучали сражаться и как левшу, и как правшу, — произнес коммодор, отступая на пару шагов. — Там у вас, за облаками, народ ушлый, знает, что делать. Прошло столько лет, а твоим друзьям все еще мерещится призрак Киркхилла.

Вилдрейк оскалился и несколько раз перебросил саблю из руки в руку.

— По крайней мере тебе от них никуда не скрыться, Самсон Дарк.

Вилдрейк сделал очередной выпад, топнув с такой силой, что обдал брюки противника снегом. Вечернюю тишину нарушал лишь лязг клинков. Блэк дважды короткими, экономными движениями отвел от себя удар. Раненая рука дала о себе знать тупой болью, ведь именно ею ему приходилось держать оружие. Накачанная мускулатура давала его противнику существенное преимущество — если не по части ловкости, то по части выносливости. Чертов выскочка Вилдрейк наверняка часами тренировался перед зеркалом, невзирая на боль и усталость, учился держать клинок ровно и при этом явно любовался своим отражением.

— Так сколько же, по-твоему, предложит парламент за принца Алфея? — прохрипел коммодор, размахивая саблей.

Вилдрейк ухмыльнулся.

— Вижу, ты тянешь время, толстяк, пытаешься восстановить силенки, верно? Тебе следовало меньше времени проводить в кладовке, набивая брюхо жратвой, и вместо этого побольше закалять тело.

— Верно, Джейми, следовало. Но тебе не кажется, что старому пирату просто не дает покоя мысль, сколько можно получить за голову этого парня?

Вилдрейк попытался нанести удар, но Блэк на долю секунды его опередил.

— Хочешь предать одного из своих, я правильно понял? Не думаю, герцог, что ты готов пойти на такое. Ты человек сентиментальный, все вздыхаешь по временам, которые ушли в небытие еще до того, как мы с тобой появились на свет.

Коммодор сделал выпад левой ногой, но замахнулся вправо. Его клинок скользнул под саблей Вилдрейка, поймав ее в капкан. После этого он ловким движением выбил оружие из руки Ловца волков. Сабля отлетела в сторону и вонзилась в припорошенную снегом землю.

— Я, по идее, должен дать тебе точно такой же шанс, какой ты дал нашим кораблям, когда подставил нас под аэростаты Королевского воздушного флота, — произнес коммодор. — Но ты прав. В душе я неисправимый романтик, Джейми.

Коммодор отступил на шаг и, указывая кончиком своего клинка на застрявшую в снегу саблю, отвесил шутливый поклон.

Вилдрейк покачал головой и, не спуская глаз с подводника, со злобной ухмылкой вытащил из снега оружие.

— Не иначе, как ты шутишь, Дарк! Раньше за тобой такого не водилось. Нет, из тебя никогда бы не получился Ловец волков!

— Ты такой же бесчувственный, как и твои друзья, Джейми. Я имею в виду и твоих дружков по Содружеству, и по Небесному Суду. Ты никогда не понимал, что кусок металла в твоей руке чего-то стоит, лишь когда в груди у тебя бьется человеческое сердце. У тебя есть все — техника, сила, крепкие мышцы, но они не заменят тебе сердца. Ты лишь оружие, Джейми, вот ты кто — разящий меч, но, увы, кривой и грязный от рук убийц, которые использовали тебя в своих интересах.

— А ты ископаемое, Дарк! Последний из королевских каперов! Музейный экспонат из давно ушедших времен! Тебя бы набить, словно чучело, и выставить в музее Миддлстила рядом с фигурами твоих возлюбленных монархов!

— То, что я там еще не стою, еще не значит, что этого не пытались сделать! Ты разбил мое сердце, Джейми, когда я узнал, что ты был шпионом Небесного Суда на наших кораблях, что именно ты уничтожил наш флот. А ведь из тебя вышел бы превосходный капитан! Для этого нужно было лишь починить твою душу — и ты обязательно покрыл бы себя славой!

Взревев, Вилдрейк ринулся на противника, однако подводник ловко увернулся и серией коротких, молниеносных, обманчиво легких ударов — раз! два! три! — парировал выпад Ловца волков. Его клинок порхал, как бабочка. Однако с каждым таким порхающим движением металла Блэк подступал все ближе и ближе, и наконец едва ли не с нежностью пронзил грудь предателя, поразив его прямо в сердце.

— Это тебе за старые времена, Джейми, за старые времена!

Вилдрейк, не веря глазам, уставился на торчащее в его груди лезвие.

— Я такой крепкий, мои мышцы… они как сталь, а ты… ты весь дряблый, как тряпка…

Блэк ударом сапога выбил у него из рук саблю.

— Джейми, ты самовлюбленный, хвастливый фанфарон, вот ты кто!

Вилдрейк рухнул в снег. Коммодор Блэк тем временем поднял с земли бесчувственное тело принца Алфея и указал на поле битвы, над которым все еще клубился дым.

— Ты ведь один из нас, Джейми. Шакалиец, в чьих жилах течет королевская кровь. Скажи, зачем тебе все это понадобилось?

— Я просто устал, старина. Устал от грязи, пошлости и страданий. Суд был слишком слаб. А у Содружества было все, чтобы изменить мир к лучшему. Я бы мог… я бы мог сделать из нашей страны идеальное государство.

— Мы с тобой слишком слабые люди, Джейми, чтобы воплощать в жизнь совершенные идеи. А сейчас, похоже, я оказал Суду неоценимую услугу — им больше не придется за тобой охотиться. Так что я беру парня себе в качестве платы. А теперь позволь откланяться.

— Они тебя все равно найдут.

Блэк подмигнул, и, хромая, пошел прочь, волоча за собой принца.

— Вспомни, разве не ты убил Самсона Дарка? А бедный старый Блэки — кто он такой? Герой войны 1596 года, сражался плечом к плечу с Первым Стражем в битве у Ривермарша. Разве не так? Ты убил Самсона Дарка, и теперь я отдал тебе услугу за услугу. Думаю, теперь мы с тобой квиты.

Когда Ловец волков наконец обнаружил тело Вилдрейка, обвинение в адрес Самсона Дарка, которое он, прежде чем испустить дух, кровью нацарапал на снегу, успело растаять и впитаться в зеленую луговую траву.

Фамилия Темплар (Templar) образована от слова «Темпл» (temple) — по-английски «храм». — Примеч. пер.