Перевод О. Колесникова

Когда Иисус из Назарета умирал на кресте, волкрины пронеслись мимо него на расстоянии менее светового года.

Когда на Земле свирепствовали Войны Пламени, волкрины парили вблизи Старого Посейдона, моря которого были еще не названы и не тронуты рыбацкими сетями. Ко времени, когда гиперпривод превратил Федерацию Народов Земли в Федеральную Империю, волкрины добрались уже до края пространства, занимаемого хранганийцами. Хранганийцы никогда об этом не узнали. Как и мы, они были детьми маленьких светлых миров, кружащихся вокруг разбросанных здесь и там солнц, и не очень–то интересовались теми, кто путешествовал сквозь космическую пустоту. Знали о них они еще меньше.

Война пылала тысячу лет, и волкрины пролетели сквозь ее центр, невидимые и неприкосновенные, в безопасном месте, где не могут вспыхнуть никакие огни. Потом Империя погибла в руинах, а хранганийцы исчезли во мраке Коллапса, однако для волкринов тьма не наступила.

Когда Клерономас вылетел с Авалона на своем исследовательском корабле, волкрины оказались в десяти световых годах от него. Клерономас открыл множество вещей, однако не открыл волкринов. Ни тогда, ни во время своего возвращения на Авалон поколение спустя.

Когда я была трехлетним ребенком, Клерономас был уже только пылью, таким же далеким и мертвым, как Иисус из Назарета, а волкрины пролетали возле Даронны. В тот год все чувственники крэев вели себя странно — сидели, глядя в небо светящимися мерцающими глазами.

Когда я выросла, волкрины были уже за Тарой, став неощутимыми даже для крэев, и по–прежнему летели к краю Галактики.

Теперь я уже стара и старею все больше. Скоро волкрины пробьют Вуаль Грешницы, висящую между звездами как черный туман, а мы летим за ними. Летим за ними… Сквозь заполненные тьмой уголки пространства, в которые никто не заходит, сквозь пустоту и тишину без конца мы преследуем их, мой «Летящий сквозь ночь» и я…

Они медленно спускались по прозрачной трубе, соединяющей орбитальную станцию с ожидающим кораблем.

Меланта Йхирл — единственная среди них не выглядевшая неуклюже в месте, лишенном гравитации, и, казалось, чувствовавшая себя совершенно свободно, — остановилась на минуту, чтобы взглянуть на висящий внизу пятнистый шар Авалона, величественного гиганта из черноты и янтаря. Улыбнувшись, она быстро поплыла в нижнюю часть трубы, с непринужденной грацией опередив своих товарищей. Каждый из них уже поднимался на борт корабля, но никогда — таким образом. Большинство кораблей стояли возле стен станции, однако этот, нанятый Кэроли Д'Бранином, был слишком велик и имел необычную форму. Он висел перед ними: три небольших, размещенных друг возле друга эллипсоида, ниже под прямым углом — два больших шара, между ними — цилиндр, в котором размещался привод, а все вместе соединялось секциями труб. Весь корабль в целом был очень функциональным.

Меланта Йхирл прошла сквозь воздушный шлюз первой, а остальные карабкались следом. И вот все оказались на борту — пять женщин и четверо мужчин, каждый с академическим званием; их прежние жизненные пути были такими же разными, как и области их научных интересов. Молодой щуплый телепат Тэйл Лесамер вошел последним. Пока остальные разговаривали, он нервно поглядывал по сторонам.

— За нами наблюдают, — сказал он наконец.

Наружная дверь закрылась, коммуникационный рукав отсоединился. Открылась внутренняя дверь.

— Добро пожаловать на борт «Летящего сквозь ночь», — донесся из–за двери мягкий голос. Однако за дверью никого не оказалось. Меланта Йхирл вошла в коридор.

— Привет, — сказала она, с интересом поглядывая по сторонам. Кэроли Д'Бранин вошел за ней следом.

— Привет, — повторил голос. Он доносился из–за сетки коммуникатора, расположенного под темным экраном.

— Говорит Ройд Эрис, хозяин «Летящего сквозь ночь». Я очень рад, Кэроли, что снова вижу тебя, как рад и тому, что могу приветствовать всех остальных.

— Где вы? — спросил кто–то.

— В своей квартире, в помещениях, занимающих половину жилой части корабля, — дружелюбно ответил голос Рой–да Эриса. — Вторая половина состоит из кают–компании, одновременно являющейся библиотекой и кухней, двух санитарных помещений, одной двухместной каюты и одной, довольно небольшой, одноместной. Боюсь, что тем, кто в них не поместится, придется повесить гамаки в грузовых трюмах. «Летящий» был запроектирован как грузовик, а не как пассажирский корабль. Однако я открыл все возможные проходы и соединения, поэтому везде, даже на складах, есть воздух, отопление и вода. Я подумал, что вам будет удобнее, если вы разместитесь подобным образом. Ваше снаряжение и компьютерная система также находятся в грузовом трюме, но уверяю вас, там еще много места. Предлагаю вам занять свои места, а потом встретиться в кают–компании за обедом.

— Вы присоединитесь к нам? — спросила Агата Марий–Блек, ворчливая женщина с узким лицом и острым подбородком.

— В некотором смысле, — ответил Ройд Эрис. — В некотором смысле.

Во время обеда появился призрак.

После того как гамаки были развешаны, а личные вещи разложены возле мест, на которых люди должны были спать, все отправились в кают–компанию. Это было самое большое помещение в этой части корабля. Одну его часть занимала полностью укомплектованная и снабженная большим количеством продуктов кухня, а в противоположном конце находились несколько удобных кресел, два читника, голониша и стенка, полная книг, лент и мемокристаллов. Центр кают–компании занимал длинный стол с приготовленными для десяти человек местами.

Их уже ждал горячий обед. Ученые сами наполняли свои тарелки и заняли места за столом, смеясь и разговаривая. Они расслабились, чувствуя себя гораздо свободнее по сравнению с тем состоянием, в котором находились только что. Искусственная гравитация была включена, и это в значительной мере поправило всем настроение. Собственная неловкость во время перехода на корабль была быстро забыта. Наконец все места, кроме стоящего во главе стола кресла, были заняты. Именно в нем и материализовался призрак. Разговоры мгновенно прекратились.

— Привет, — сказал призрак, похожий на светящуюся тень худой светлоглазый юноша с белыми волосами. Одет он был в вышедший из моды двадцать лет назад костюм — свободную пастельно–голубую рубашку с широкими, стянутыми в запястьях рукавами и узкие белые брюки, соединенные с ботинками. Они могли видеть сквозь него, зато его глаза не видели совершенно ничего.

— Голограмма, — сказала ксенотех Элис Нортвинд, низкая и полная.

— Ройд, Ройд, я ничего не понимаю, — пожаловался Кэроли Д'Бранин, широко раскрытыми глазами вглядываясь в призрачную фигуру. Дух слабо улыбнулся и поднял руку.

— Мое жилище находится по ту сторону этой стены, — сказал он, — Однако боюсь, что между половинами этой части корабля нет никакого соединения, никаких дверей. Большую часть времени я провожу в одиночестве, поскольку ценю уединение. Надеюсь, все вы отнесетесь к этому с пониманием и уважите мою волю. Однако я буду добрым и вежливым хозяином. Здесь, в кают–компании, вас будет сопровождать моя голограмма, в других же местах, если вам что–то понадобится или вы захотите со мной поговорить, просто воспользуйтесь коммуникатором. А теперь возвращайтесь, пожалуйста, к обеду и вашим разговорам. Уже очень давно у меня на борту не было пассажиров.

Они попытались продолжить еду и беседу, однако призрак во главе стола бросал длинную тень, и обед был закончен торопливо и в напряжении.

С тех пор как «Летящий сквозь ночь» перешел на гиперпривод, Ройд Эрис наблюдал за учеными.

Почти все из них в течение нескольких дней привыкли к бесплотному голосу, доносившемуся из коммуникатора, и го–лографическому призраку во главе стола, однако только Меланта Йхирл и Кэроли Д'Бранин чувствовали себя в его присутствии совершенно свободно. Остальные, напротив, то и дело оглядывались по сторонам: Ройд имел глаза и уши даже в санитарных помещениях.

Он смотрел, как они работают, едят, спят, занимаются любовью; постоянно прислушивался к их разговорам. За неделю он узнал их — всех девятерых — и начал замечать вещи, которые были их маленькими, стыдными тайнами.

Кибернетик Ломми Торн разговаривала со своими компьютерами и, казалось, предпочитала их общество обществу людей. У нее был живой ум, подвижное выразительное лицо и небольшое мальчишеское тело. Большинство членов группы считали ее привлекательной, однако она не любила, когда к ней прикасались. Она занималась сексом только раз — с Мелантой Йхирл. Носила юбки из мягкотканого металла и имела в запястье имплантат, позволявший ей непосредственно связываться с компьютерами.

Ксенобиолог Роян Кристоферис был озлобленным, сварливым мужчиной, циником, с трудом контролирующим свое презрение к коллегам. Напивался в одиночку. Был высоким, сутулым и некрасивым.

Двое лингвистов, Дэннел и Линдрен, были любовниками напоказ: в присутствии других они постоянно держались за руки и прижимались друг к другу. Когда же оставались одни, ссорились почти непрерывно. Линдрен испытывала нездоровое удовольствие, тыкая в наиболее уязвимое место Дэннела, — насмехалась над его профессиональной компетентностью. Оба они часто занимались сексом, но всегда только друг с другом.

Агата Марий–Блек, псипсих, была ипохондриком, переживающим черную депрессию, которая еще более усилилась в тесных замкнутых помещениях «Летящего сквозь ночь».

Ксенотех Элис Нортвинд постоянно ела и никогда не мылась. Ее квадратные ногти всегда имели ободки грязи, первые две недели путешествия она носила один и тот же комбинезон, снимая его только для занятий сексом, да и то ненадолго.

Телепат Тэйл Лесамер был нервным человеком, у которого постоянно менялось настроение. Он боялся всех вокруг, однако имел склонность к приступам дерзости, во время которых провоцировал своих товарищей обрывками мыслей, уловленных из их разумов.

Ройд Эрис наблюдал за всеми, изучал их, жил с ними рядом и смотрел сквозь них. Он не забывал никого, даже тех, кого считал наиболее отталкивающими, однако не прошло и двух недель движения «Летящего» в мутном потоке гиперпривода, как двое из них привлекли его наибольшее внимание.

— Из всех вопросов, которые можно задать о них, я больше всего хочу знать ПОЧЕМУ? — сказал ему Кэроли Д'Бранин искусственной ночью на вторую неделю после вылета с Авалона.

Светящийся дух Ройда сидел в затемненной кают–компа–нии возле Д'Бранина, наблюдая, как ученый пьет горький шоколад. Остальные члены группы уже спали. На корабле понятия дня и ночи утратили смысл, хотя «Летящий» поддерживал традиционный цикл и большинство пассажиров приспособились к нему. Старый Д'Бранин, администратор, координатор и глава экспедиции, был исключением. Он придерживался собственного расписания, предпочитал работать, а не спать и больше всего любил говорить о своей навязчивой идее — расе волкринов, за которой охотился.

— ЕСЛИ — не менее важно, Кэроли, — сказал Ройд. — Ты уверен, что эти твои чужаки действительно существуют?

— Я уверен, — ответил Д'Бранин.

Он был худощавым, невысоким мужчиной, с пепельно–серыми, всегда старательно уложенными волосами. Его туника отличалась идеальной чистотой, однако широкие жесты во время разговора и взрывы неконтролируемого энтузиазма противоречили его решительному и трезвому внешнему виду.

— Этого хватит, — продолжал он. — Если бы все прочие были так уверены, мы имели бы здесь вместо твоего маленького «Летящего» целый флот исследовательских судов, — Он глотнул шоколада и довольно вздохнул. — Ройд, ты знаешь что–нибудь о Нор Т'алуш?

Ройд никогда не сталкивался с таким названием, однако получение информации из бортовой библиотеки заняло у него лишь мгновение.

— Раса чужаков, живущая на противоположной — относительно занятой человеком — стороне пространства, за мирами Финдии и Дамуш. Скорее всего — легендарная. Д'Бранин захохотал.

— Нет, нет, нет! Твоя библиотека устарела, ты должен пополнить ее во время очередного визита на Авалон. Это вовсе не легенды. Они совершенно реальны, хотя и так далеки. У нас мало информации о Нор Т'алуш, но мы уверены, что они существуют, хотя ни ты, ни я, скорее всего, никогда не встретим никого из них. Они явились началом этого мира.

— Расскажи мне об этом, — сказал Ройд. — Мне интересно, чем ты занимаешься.

— Когда–то я кодировал для компьютеров Академии пакет информации, который после двадцати стандартных лет дошел с Дам Туллиан. Часть его составлял фольклор Нор Т'алуш. Я не знал и не знаю, как долго эта информация шла до Дам Туллиан, а также того, как она туда попала, но это не имело значения — так или иначе, фольклор находится вне времени, а это был пленительный материал. Ты знаешь, что я получил за него магистра по ксеномифологии?

— Да? Я не знал. Пожалуйста, продолжай.

— Один из мифов Нор Т'алуш содержал рассказ о волкринах. Он удивил меня — в нем говорилось о разумной расе, отправившейся из какого–то таинственного места в центре галактики, движущейся к ее границам, а затем, предположительно, в межгалактическое пространство, ранее не садившейся на планеты и редко приближавшейся к звездам ближе чем на световой год, — Серые глаза Д'Бранина сверкали, руки разошлись в стороны, словно он хотел обнять всю галактику. — И все это без гиперпривода. Ройд, это просто чудо! Они путешествовали на кораблях, которые двигались медленнее света! Это поразило меня больше всего. Насколько же они должны быть иными, мои волкрины, — мудрыми и терпеливыми, долговечными и дальнозоркими, не имеющими в себе ничего от торопливости и страстей, в которых сгорают низшие расы. Подумай, насколько старыми должны быть эти корабли волкринов!

— Очень старыми, — согласился Ройд, — Кэроли, ты сказал «корабли». Значит, их было больше одного?

— О да, — ответил Д'Бранин, — По данным Нор Т'алуш, они появились на внутренней границе их пространства, сначала один или два корабля, но потом прибыли другие. Их были сотни, и каждый двигался отдельно от других, а все вместе они летели наружу, всегда наружу. Направление их полета было всегда одно и то же. Они летели сквозь звездные системы Нор Т'алуш пятнадцать тысяч стандартных лет, а потом начали покидать их. Легенда говорит, что последний корабль волкринов покинул пределы этих звездных систем три тысячи стандартных лет назад.

— Восемнадцать тысяч лет, — сказал Ройд. — Неужели эти Нор Т'алуш такие старые?

— Не как звездные путешественники, — ответил Д'Бранин, улыбаясь, — Судя по их собственным записям, Нор Т'алуш цивилизованны всего половину этого времени. Когда–то это меня беспокоило, ибо явно превращало историю волкринов в легенду. Прекрасную легенду, это правда, но не больше. Однако я не мог оставить этого так. В свободные минуты я проводил исследования, сравнивая разные мифологии, чтобы проверить, появится ли этот фрагмент у других рас. Я считал, что, возможно, мне удастся сделать на этом докторскую работу, ибо эта линия поисков выглядела многообещающей. Я был удивлен тем, что обнаружил. У хранганийцев и подчиненных им рас не было ничего, но это вполне понятно. Они находятся вне пространства, занимаемого человеком, и волкрины не могли добраться до них, не пройдя перед этим звездных систем, населенных нами. Однако когда я заглянул внутрь, рассказы о волкринах оказались везде, — Д'Бранин наклонился, явно возбужденный. — Ах, эти рассказы, Ройд, эти рассказы!

— Я внимательно слушаю, — сказал Ройд.

— Финдии называют их «ий–вивии», что переводится как «орда из бездны» или «черная орда». Все племена финдии рассказывают одну и ту же историю, и только глупец может в нее не поверить. Рассказывают, что корабли у них огромные, гораздо больше известных в их или нашей истории. Военные корабли, говорят они. Существует история об исчезнувшем племени финдии, триста кораблей которого были уничтожены при встрече с ий–вивии. Разумеется, это случилось много тысяч лет назад, поэтому детали неясны. У дамуш есть другая история, которую они считают истинной, а дамуш, как ты знаешь, старейшая раса из всех, с которыми мы до сих пор сталкивались. Они называют моих волкринов народом из залива. Великолепные истории, Ройд, великолепные! Корабли как большие и темные города, спокойные и тихие, двигающиеся медленнее, чем вселенная вокруг них. Легенды дамуш говорят, что волкрины — это беглецы от какой–то невообразимой войны, которая велась со времен оных глубоко в ядре галактики. Они покинули планеты и звезды, на которых выросли, чтобы в пространстве между ними найти истинный покой. У гетсоидов есть подобный миф, но в нем говорится, что эта война уничтожила всех живых существ в галактике, а волкрины являются своего рода богами, сеющими жизнь на тех планетах, которые они миновали. Другие расы видят в них тени из ада или посланников Бога, предупреждающих нас, повелевающих бежать от чего–то страшного, что должно вскоре выйти из ядра галактики.

— Рассказы, о которых ты говоришь, Кэроли, противоречат друг другу.

— Да–да, конечно, но все они сходны в основном — волкрины движутся к границам галактики, минуя на своих стародавних, медлительных и несокрушимых кораблях наши недолговечные империи. И это главное. Остальное — не имеющие значения украшения. Скоро мы будем знать, сколько во всем этом правды. Я проверил информацию, которая есть у нас о расах, живущих еще ближе к центру галактики, чем Нор Т'алуш, о цивилизациях и существах, которые сами наполовину легендарны: дан'лаи, улиш, рохенна'кх. И везде, где мог вообще что–то найти, я снова находил истории о вол–кринах.

— Легенда о легенде, — сказал Ройд. Уголки широких губ призрака поднялись в улыбке.

— Верно, — согласился Д'Бранин. — Я обратился к экспертам, специалистам из Института изучения внеземного разума, и два года мы вели исследования. Все было там, в библиотеках, в памяти и матрицах Академии, однако до сих пор никто не потрудился взглянуть на эти материалы и сопоставить их. Волкрины двигались сквозь занимаемое людьми пространство на протяжении почти всей человеческой истории, со времен, предшествовавших космическим полетам. Пока мы учились свертывать структуру пространства, обманывая теорию относительности, они летели на своих больших кораблях через самое сердце нашей так называемой цивилизации, рядом с нашими густонаселенными мирами, летели с досветовой скоростью, направляясь к Границе и темноте между галактиками. Это чудесно, Ройд, чудесно!

— Чудесно! — согласился Ройд.

Кэроли Д'Бранин одним глотком осушил свою чашку и вытянул руку, чтобы схватить за плечо Ройда, но ладонь прошла сквозь световое пятно. На мгновение он смутился, но потом начал смеяться над собой.

— Ах, мои волкрины! Я, кажется, впадаю в чрезмерный энтузиазм, Ройд. Я уже близок к цели. Десять лет они целиком занимали мои мысли, а теперь через месяц я их встречу, буду наслаждаться их великолепием. А потом… потом, если только мои люди сумеют найти кого–нибудь такого же великого и удивительного, как они, такого отличающегося от нас, я надеюсь, Ройд, надеюсь, что найду ответ, по крайней мере, на вопрос — ПОЧЕМУ! Дух Ройда улыбнулся ему, глядя перед собой спокойными прозрачными глазами.

Пассажиры корабля, использующего гиперпривод, обычно быстро начинают скучать, тем более на таком небольшом и скромном корабле, как «Летящий сквозь ночь». К концу второй недели полета предположений было уже множество.

— Кто на самом деле этот Ройд Эрис? — спросил однажды ночью Роян Кристоферис, ксенобиолог. Они вчетвером играли в карты — Почему он к нам не выходит? Какой смысл изолировать себя от всех?

— Спроси у него, — посоветовал Дэннел, лингвист.

— А если это какой–то преступник? — сказал Кристоферис. — Мы же ничего о нем не знаем. Его нанял Д'Бранин, а он, как нам известно, просто старый, дряхлый глупец.

— Твой ход, — сказала Ломми Торн. Кристоферис с треском бросил карту.

— Блок, — объявил он. — Тебе придется снова тянуть. — Он

оскалился. — А возвращаясь к этому Эрису, какие у нас гарантии, что он не планирует нас перебить?

— Конечно, из–за наших огромных состояний, — сказала Линдрен, второй лингвист. Она положила карту на ту, которой сыграл Кристоферис.

— Бью. — И она мягко улыбнулась. Наблюдавший за этим Ройд Эрис тоже улыбнулся.

Приятно было смотреть на Меланту Йхирл.

Молодая, здоровая, жизнерадостная, она лучилась энергией, которую напрасно было искать в ком–то из остальных членов группы. Она была большой во всех отношениях — на голову выше всех на борту, крепко сложенная, длинноногая. Под ее черной, как уголь, кожей легко двигались сильные мышцы. Аппетит у нее тоже был огромный. Ела она в два раза больше, чем любой из ее коллег, и много пила, впрочем, никогда не напиваясь. Каждый день она четыре часа занималась гимнастикой на снарядах, которые привезла с собой и смонтировала в одном из грузовых трюмов. Первые две недели путешествия она занималась сексом со всеми четырьмя мужчинами, находящимися на борту, и с двумя женщинами. Даже в постели она всегда была активна, совершенно изматывая большинство партнеров. Ройд наблюдал за ней с растущим восхищением.

— Я — улучшенная модель, — однажды сказала она ему, интенсивно упражняясь на параллельных брусьях. Ее обнаженная кожа блестела от пота, тесная сетка стягивала длинные черные волосы.

— Улучшенная? — спросил Ройд. Он не мог посылать голограмму в грузовые трюмы, однако Меланта пригласила его поговорить с помощью коммуникатора, не зная, что все равно он был бы рядом с ней. Она прервала упражнение, силой мышц удерживая тело в стойке на руках.

— Измененная, капитан, — сказала она. Такова была у нее форма обращения к нему — «капитан». — Я родилась на Прометее среди элиты, как ребенок двух генетических чародеев. Я была улучшена, капитан. Мне нужно в два раза больше энергии, чем вам, но я целиком использую ее. У меня более эффективный обмен веществ, сильное и выносливое тело, предполагаемая продолжительность моей жизни в полтора раза больше, чем у среднего человека. Мои земляки совершили несколько страшных ошибок, пытаясь радикально перемоделировать человечество, но небольшие усовершенствования выходили у них совсем неплохо.

Она вновь занялась упражнениями, двигаясь быстро и без видимого усилия. Наконец, сделав в воздухе сальто, спрыгнула на пол и мгновение стояла неподвижно, тяжело дыша, потом сложила руки на груди, подняла голову и улыбнулась.

— Теперь ты знаешь историю моей жизни, капитан, — сказала она, стянула с головы сетку и распустила волосы.

— Наверняка в этой истории есть и многое другое, — произнес голос из коммуникатора. Она рассмеялась.

— Конечно. Хочешь ли ты услышать о моем бегстве на Авалон, о его причинах и обстоятельствах, о возникших после него осложнениях для моей семьи на Прометее? А может, тебя больше интересуют мои чрезвычайные достижения в области культурной ксенологии? Хочешь послушать?

— Лучше в другой раз, — вежливо ответил Ройд. — Что это за кристалл, который ты носишь?

Обычно он висел между ее грудями, но, раздеваясь для тренировки, она его сняла. Теперь она подняла его и повесила на шею небольшой зеленый камень, тронутый черными жилками, на серебряной цепочке. Коснувшись его, она на мгновение закрыла глаза, а открыв их снова, улыбнулась.

— Он живой, — сказала она. — Ты никогда не видел такого? Это шепчущий камень, капитан. Резонансный кристалл — псионически сформированная матрица, содержащая в себе какое–нибудь воспоминание или чувство. Прикосновение к кристаллу на мгновение воскрешает его.

— Сам принцип мне известен, но я еще не сталкивался с его практическим использованием. Значит, в твоем кристалле укрыто какое–то особенно дорогое тебе воспоминание? Может, семейное? Меланта подняла полотенце и принялась вытирать пот.

— Мой кристалл содержит впечатления от исключительно удачного сексуального сеанса, капитан. Это меня возбуждает. Или, точнее, возбуждало. Со временем шепчущие камни теряют свою силу, и чувства, записанные в моем, уже не так интенсивны, как когда–то. Однако временами — обычно после сексуального контакта или утомительных упражнений — они оживают с новой силой.

— О, — сказал голос Ройда. — Значит, сейчас ты возбуждена? Собираешься с кем–нибудь копулировать? Меланта улыбнулась.

— Я знаю, какую часть моих воспоминаний ты хотел бы выслушать, капитан. Ту, что касается моей бурной и полной страсти любовной жизни. Этого ты и не услышишь. По крайней мере до тех пор, пока я не узнаю историю твоей жизни. Среди моих скромных достоинств не последнее место занимает неудовлетворенное любопытство. Кто ты такой, капитан? Только честно.

— Несомненно, — ответил Ройд, — такой улучшенный человек, как ты, сможет и сам в этом разобраться. Меланта рассмеялась и бросила полотенце в сетку коммуникатора.

Ломми Торн большую часть времени проводила в грузовом трюме, предназначенном для компьютеров, монтируя систему, которая должна была служить для анализа данных о волкри–нах. Очень часто к ней приходила Элис Нортвинд, предлагая свою помощь. Кибернетик имела привычку свистеть во время работы; Нортвинд выполняла ее поручения в мрачном молчании. Время от времени они разговаривали.

— Эрис не человек, — сказала однажды Ломми Торн, глядя за установкой большого монитора.

— Что? — буркнула Нортвинд. Ее плоское неинтересное личико сморщилось — из–за Кристофериса и его теорий она начала очень нервно реагировать на упоминания о Ройде. Поставив на место очередную деталь, Элис повернулась.

— Он разговаривает с нами, но остается невидимым, — сказала кибернетик. — Здесь нет никакого экипажа; все, кроме него, похоже, автоматизировано. Почему бы тогда кораблю не быть автоматизированным до конца? Держу пари, этот Ройд Эрис просто сложная компьютерная система, может даже, настоящий искусственный разум. Даже скромная программа может вести псевдоразговор, который почти невозможно отличить от человеческого. Так что все это может быть обманом. Ксенотех кашлянула и вернулась к прерванной работе.

— Тогда зачем он изображает человека?

— Потому, — ответила Ломми Торн, — что большинство правовых систем не признает за ИРами никаких гражданских прав. Корабль не может быть хозяином себя самого, даже на Авалоне. «Летящий сквозь ночь», вероятно, боится, что будет схвачен и выключен. — Она свистнула. — Смерть, Элис, это конец ощущения собственного существования, конец сознательных мыслей.

— Я каждый день работаю с машинами, — упрямо сказала Элис Нортвинд, — Включение, выключение — какая разница? Они ничего не имеют против этого. Почему эта машина должна быть недовольна? Ломми Торн улыбнулась.

— Компьютеры — совсем другое дело, Элис. Разум, мысли, жизнь — большие системы имеют все это. — Ее правая ладонь сомкнулась вокруг левого запястья, большой палец начал бесцельно ощупывать неровности имплантата. — А также чувства. Я это знаю. Никто не хочет вдруг перестать чувствовать. Они не так уж сильно отличаются от тебя и меня. Ксенотех оглянулась и покачала головой.

— В самом деле? — повторила она бесцветным недоверчивым тоном. Ройд Эрис смотрел и слушал, но без улыбки.

Тэйл Лесамер был молод и хрупок, нервный, легко возбудимый, с редкими соломенными волосами и глазами, голубыми и водянистыми. Обычно он одевался как павлин, отдавая особое предпочтение кружевным, разрезанным спереди рубашкам без воротничка и облегающим трико с различными добавками — одежде, до сих пор модной среди низших классов его родного мира. Однако в день, когда он навестил Кэроли Д'Бранина в его тесной личной каюте, он был одет в скромный серый комбинезон.

— Я чувствую это, — сказал он, хватая Д'Бранина за руку и впиваясь в нее пальцами. — Что–то не в порядке, Кэроли, точно не в порядке. Меня охватывает страх. Ногги телепата царапали кожу, и Д'Бранин резко вырвал руку.

— Больно же, — запротестовал он. — В чем дело, дружище? Ты боишься? Чего, кого? Ничего не понимаю. Чего тут можно бояться? Лесамер поднес бледные ладони к лицу.

— Не знаю, — плаксиво скривился он, — не знаю. Однако оно здесь, я чувствую. Кэроли, я начинаю что–то принимать. Ты знаешь, я хорошо разбираюсь в своем деле, потому ты меня и выбрал. Перед тем как ухватить тебя ногтями, я чувствовал это. Кстати, я могу сейчас прочитать тебя — выборочно. Ты думаешь, что я слишком легко возбуждаюсь, что на меня воздействует это замкнутое пространство и что нужно меня успокоить. — Молодой человек рассмеялся коротким истерическим смехом, который стих так же внезапно, как и начался, — Видишь? Я хорош — первый класс, подтвержденный тестами, — теперь я говорю тебе, что я боюсь. Я выхватываю это, чувствую. Оно снится мне. Я чувствовал это, еще входя на корабль, и мой страх все усиливается. Это что–то враждебное. И чужое, Кэроли, чужое!

— Волкрины? — спросил Д'Бранин.

— Нет, это невозможно. Мы летим на гиперприводе, а они еще удалены на световые годы. — Он снова захохотал, — Видимо, я все–таки недостаточно разбираюсь в своем деле. Я слышал твой рассказ о крэях, но я всего лишь человек… Нет, это рядом. На корабле.

— Один из нас?

— Возможно, — ответил Лесамер и задумался, потирая щеку. — Я не могу этого локализовать. Д'Бранин по–отцовски положил руку ему на плечо.

— Тэйл, это твое воображение… Может, потому, что ты просто устал? Мы все здесь живем в постоянном напряжении. Бездействие может угнетать тебя.

— Убери свою руку! — рявкнул Лесамер. Д'Бранин быстро убрал ладонь.

— Все это правда, — упирался телепат, — и я не хочу, чтобы ты начал думать, что зря меня взял и так далее. Я так же уравновешен, как и все на этом… этом… как смеешь ты думать, что я неуравновешен?! Тебе бы заглянуть внутрь некоторых наших товарищей: Кристофериса с его бутылкой и маленькими грязными фантазиями, Дэннела, почти больного от страха, Ломми с ее машинами. Йхирл груба. Агата даже в мыслях непрерывно оплакивает себя, а Элис — пуста, как корова. Ты их не трогаешь, не смотришь в них, что ты можешь знать об уравновешенности? Это пропащие люди. Д'Бранин, тебе дали банду пропащих людей, я среди них один из лучших, и не смей думать, что я неуравновешен и болен, слышишь? — Его голубые глаза блестели, как в горячке. — Слышишь?

— Спокойно, — сказал Д'Бранин. — Спокойно, Тэйл, ты слишком возбужден. Телепат заморгал, и внезапно его возбуждение улеглось.

— Возбужден? — переспросил он. — Да, — Он смущенно огляделся. — Кэроли, я знаю, что это трудно, но поверь мне. Ты просто должен поверить. Я тебя предупреждаю. Мы в опасности.

— Я поверю, но только получив более точную информацию. Ты должен воспользоваться своим талантом, чтобы ее для меня получить. Хорошо? Ты же можешь это сделать? Лесамер кивнул.

— Хорошо, — сказал он, — хорошо. Они говорили еще около часа, после чего телепат вышел совершенно успокоенным.

Сразу после этого Д'Бранин пошел к псипсиху, которая лежала в своем гамаке, обставленная лекарствами, и жаловалась на непрекращающиеся боли.

— Интересно, — заметила она, когда Д'Бранин рассказал ей о визите Лесамера. — Я тоже чувствовала, что мне что–то угрожает, правда, это чувство было очень слабым, нечетким. Я думала, что причина во мне самой. Затворничество, скука… Мое настроение порой обращается против меня самой. Он сказал что–нибудь конкретное?

— Нет.

— Я постараюсь пересилить боль и немного походить; загляну в него, загляну в других, посмотрю, что можно выловить. Хотя если опасность действительно есть, он должен был почувствовать первым. У него первый класс, а у меня только третий. Д'Бранин кивнул.

— Похоже, он очень чувствителен. Рассказывал мне много вещей о других.

— Это ничего не значит. Иногда если телепат уверяет, что перехватывает все, это значит, что он ничего не перехватывает. Воображает какие–то мысли, чувства, чтобы заменить ими те, которые не хотят к нему приходить. Я буду внимательно следить за ним, Д'Бранин. Иногда талант может сломаться, скользнуть в подобие истерии и начать передавать, вместо того чтобы принимать. Это очень опасно, особенно в замкнутых системах.

— Конечно, конечно, — согласился Д'Бранин. Сидевший в другой части корабля Ройд Эрис нахмурился.

— Ты обратила внимание на одежду голограммы, которую он нам высылает? — сказал Роян Кристоферис, обращаясь к Элис Нортвинд.

Они были одни в грузовом трюме и лежали на мате, стараясь избегать влажного пятна посередине. Ксенобиолог закурил самокрутку, предложил ее своей партнерше, но Нортвинд отказалась, махнув рукой.

— Вышедшая из моды по меньшей мере уже десять лет назад, а может, и больше. Мой отец носил такие рубашки, когда был мальчиком на Старом Посейдоне.

— У Эриса старомодный вкус, — ответила Элис Нортвинд. — И что с того? Мне все равно, как он одевается. Я, например, люблю свои комбинезоны. Они очень удобны, и мне безразлично, что думают об этом другие.

— Тебе действительно все равно? — сказал Кристоферис, морща свой огромный нос, но она этого не заметила. — Впрочем, дело не в том. А если это вообще не Эрис? Проекция может быть какой угодно, даже составленной из различных элементов. Сомневаюсь, что он на самом деле так выглядит.

— Да? — В ее голосе появился интерес. Она перекатилась и склонилась над ним, прислонившись тяжелой белой грудью к его ребрам.

— А если он болен, деформирован и стыдится показать, как выглядит на самом деле? Может, он чем–то заражен? Медленная зараза может страшно изуродовать организм человека, но проходят десятилетия, прежде чем она его убьет. А ведь есть и другие заразные болезни — мантракс, новая проказа, болезнь Лангамена, много самых разных. Может, одиночество, навязанное себе Ройдом, является просто карантином? Подумай над этим. Элис Нортвинд нахмурилась.

— Все, что говорят об Эрисе, — сказала она, — бросает меня в дрожь. Ксенобиолог затянулся самокруткой и рассмеялся.

— В таком случае, добро пожаловать на борт «Летящего сквозь ночь». Все остальные уже там.

На пятую неделю полета Меланта Ихирл довела свою пешку до шестой линии. Ройд понял, что остановить ее невозможно, и сдал партию. Это было восьмое поражение подряд, нанесенное ему Мелантой на протяжении такого же числа дней. Девушка сидела, скрестив ноги, на полу кают–компании. Перед ней лежала доска с расставленными фигурами, за которой темнела плоскость экрана. Рассмеявшись, она сбросила с доски фигуры.

— Не переживай, Ройд, — сказала она. — Я — улучшенная модель. Всегда на три хода впереди противника.

— Нужно было воспользоваться помощью компьютера, — ответил он. — Ты никогда бы не узнала. Голограмма Ройда вдруг материализовалась перед экраном и улыбнулась ей.

— Я догадалась бы после трех ходов. Можешь попробовать.

Они были последними жертвами шахматной горячки, которая неделю назад охватила «Летящего сквозь ночь». Шахматную доску и фигуры сделал Кристоферис, он же уговаривал других поиграть. Однако всеобщий энтузиазм быстро испарился, когда начал играть Тэйл Лесамер и одного за другим победил всех. Каждый считал, что ему это удалось благодаря чтению мыслей противника, однако, поскольку телепат был в воинственном настроении, никто не решился вслух высказать подобное обвинение. Впрочем, Меланта выиграла у него без труда.

— Не такой уж он хороший игрок, — сказала она потом Рой–ду, — и если даже пытался прочесть мои мысли, то принял ничего не значащее бормотание. Улучшенные модели знают, как дисциплинировать свои мысли. Так уж получилось, что я могу успешно защищаться.

Позднее Кристоферис и остальные пробовали силы в од–ной–двух партиях с Мелантой, и все были наголову разбиты. В конце концов Ройд спросил, может ли сыграть и он. Только Меланта и Кэроли были склонны сесть с ним за доску, а поскольку Кэроли вечно забывал, как движутся фигуры, постоянной соперницей Ройда стала Меланта. Обоих, казалось, захватывала игра, хотя Меланта всегда выигрывала.

Теперь она встала и пошла на кухню, пройдя сквозь призрачную фигуру Ройда. Она упорно отказывалась принять общее стремление делать вид, что фигура эта реальна.

— А остальные всегда обходят меня, — заметил Ройд. Она пожала плечами и достала из холодильника банку пива.

— Капитан, — сказала она, — когда ты наконец сдашься и позволишь мне навестить тебя за этой стеной? Тебе там не одиноко? Нет ли у тебя сексуальной неудовлетворенности? Клаустрофобии?

— Я путешествую на «Летящем сквозь ночь» всю жизнь, — ответил он и выключил голограмму. — Будь у меня склонность к сексуальной неудовлетворенности, клаустрофобии и нелюбви к одиночеству, такое было бы невозможно. Это должно быть для тебя очевидно, раз уж ты улучшенная модель. Она выдавила в рот немного пива и засмеялась мягко и мелодично.

— Я еще раскушу тебя, капитан, — предупредила она.

— А пока, — ответил он, — расскажи мне еще несколько сказок о своей жизни.

— Вы когда–нибудь слышали о Юпитере? — вызывающе спросила ксенотех. Она была пьяна и раскачивалась в своем гамаке, висящем в грузовом отсеке.

— Это название как–то связано с Землей? — сказала Линдрен. — Кажется, обе планеты находились в одной мифической системе.

— Юпитер, — громко заявила ксенотех, — это газовый гигант из той же солнечной системы, что и Старая Земля. Вы этого не знали, правда?

— У меня есть более важные дела, чем засорять голову всякими мелочами, — ответила Линдрен. Элис Нортвинд улыбнулась, довольная собой.

— Эй, слушайте, я говорю вам. Когда был открыт гиперпривод, очень давно, как раз собирались исследовать этот Юпитер. Потом, конечно, никто уже не забивал себе голову газовыми гигантами. Достаточно было скользнуть в сверхскорость и найти миры, на которых можно было остановиться, а потом и заселить их, не обращая внимания на кометы, астероиды и газовые гиганты. Просто–напросто в нескольких световых годах есть следующая звезда, а вокруг нее подходящие планеты. Однако были люди, считавшие, что на газовых гигантах может существовать жизнь. Понимаете?

— Я понимаю только, что ты в дымину пьяна, — сказала Линдрен. Кристоферис, похоже, был чем–то раздражен.

— Если на газовых гигантах действительно существует разумная жизнь, она до сих пор не проявила желания покинуть свой дом, — буркнул он. — Все мыслящие виды, с какими мы до сих пор сталкивались, вышли из миров, подобных Земле, и большинство из них дышит кислородом. Или ты хочешь сказать, что волкрины родом с газового гиганта? Ксенотех медленно села и таинственно улыбнулась.

— Не волкрины, — ответила она, — Ройд Эрис. Проделайте дыру в стене этой кают–компании и увидите, как из нее начнут вылетать струи метана и аммиака. Она сделала плавный волнистый жест рукой и расхохоталась.

Компьютерная система была подключена и пущена в ход. Кибернетик Ломми Торн сидела у главной консоли — гладкой черной панели из пластика, на которой в голографическом танце появлялись и исчезали призрачные изображения наборов клавиш, изменявшиеся даже тогда, когда она ими не пользовалась. Перед ней и вокруг находились кристаллические блоки памяти, ряды экранов и читников с марширующими колонками цифр и вращающимися геометрическими фигурами, а также темные колонны абсолютно гладкого металла, содержащие разум и душу системы. Счастливая, она сидела в полумраке и насвистывала. Ее пальцы вслепую с ошеломляющей быстротой бегали по сверкающим клавишам, проводя компьютер сквозь последовательность простых проверочных программ.

— О, — сказала она, улыбаясь, потом добавила: — Хорошо.

И вот подошло время последней проверки. Ломми Торн подвернула металлическую ткань левого рукава, протянула руку под пульт, нашла разъем и сунула его в отверстие имплантата. Соединение… Экстаз…

На экранах завертелись, слились, а потом расплескались в стороны пульсирующие чернильные пятна. Мгновение спустя все кончилось.

Ломми Торн вынула руку. Улыбка на ее губах была несмелой и удовлетворенной, однако в ней было и кое–что еще: едва заметный след удивления. Она коснулась большим пальцем отверстий на своем запястье и отметила, что их края горячи и вызывают мурашки на коже. Она вздрогнула.

Система действовала великолепно, оборудование было в отличном состоянии, все наборы программ работали согласно плану, соединение прошло без всяких помех. Как всегда, это было очень приятно. Когда она подключилась к системе, то стала мудрой, могучей, полной света и электричества, а также неуловимых флюидов жизни. Холодная и чистая, она не была больше одинокой, не чувствовала себя маленькой и беспомощной. Все было, как всегда, когда она сливалась воедино с системой и разрасталась в ней и сквозь нее.

Однако на этот раз было некоторое отличие. На мгновение она почувствовала прикосновение чего–то холодного. Чего–то очень холодного и вызывающего ужас. Какое–то время и она, и система видели это отчетливо, а потом это что–то исчезло, отступило.

Кибернетик покачала головой, отгоняя абсурдные мысли, и вернулась к работе. Вскоре она уже снова посвистывала.

На шестой неделе полета Элис Нортвинд сильно поранилась, готовя какую–то закуску. Она стояла в кухне, нарезая насыщенное приправами мясо длинным острым ножом, и вдруг вскрикнула.

Дэннел и Линдрен подбежали к ней и увидели, что Элис с ужасом смотрит на лежащую перед ней доску. Нож отсек кончик указательного пальца ее левой руки точно на уровне первого сустава. Кровь лилась пульсирующей струйкой.

— Корабль дернулся, — сказала она бесцветным голосом, глядя на Дэннела. — Вы почувствовали? Он дернулся, и нож у меня соскользнул.

— Нужно чем–то остановить кровь, — сказала Линдрен. Дэннел в панике огляделся.

— О, я сама сделаю это, — сказала Линдрен. И сделала.

Псипсих Агата Марий–Блек дала Нортвинд обезболивающее, потом посмотрела на двух лингвистов.

— Вы видели, как это случилось?

— Она сама это сделала, ножом, — ответил Дэннел. Из коридора, издалека, до них донесся дикий истерический смех.

— Я дала ему супрессант, — доложила Марий–Блек Д'Бранину немного позже в тот же самый день. — Псионин–четыре. Это на несколько дней ослабит его впечатлительность. Потом я могу дать ему еще, если потребуется. Д'Бранин казался обеспокоенным.

— Мы разговаривали несколько раз, и я заметил, что Тэйл производит впечатление все более испуганного, но никогда не может мне этого ясно объяснить. Это средство было необходимо? Псипсих пожала плечами.

— Он был уже на грани нерациональных поступков. Если бы он ее перешел, то мог бы, учитывая уровень своего таланта, забрать нас всех с собой. Не следовало нанимать телепата с первым классом, они слишком неуравновешенны.

— Мы должны установить контакт с чужаками, а это вовсе не легко. К тому же волкрины будут более чужими, чем любая другая раса, с которой мы до сих пор сталкивались. Нам нужны способности первого класса, если мы хотим связаться с ними. Ведь они могут нас столькому научить!

— Правильно, — сказала она. — Но, принимая во внимание состояние твоего телепата, мы можем вообще потерять любые способности. Половину времени он проводит в гамаке в позе эмбриона, а оставшуюся половину пыжится или несет вздор и все время едва не умирает от страха. При этом он утверждает, что нам грозит реальная опасность, но не может сказать, откуда она исходит и почему. Хуже всего в этом то, что я не могу с уверенностью определить, действительно ли он что–то чувствует, или это всего лишь приступ паранойи. Он демонстрирует некоторые классические параноидальные симптомы. В числе прочего, он утверждает, что за ним постоянно наблюдают. Может, его состояние не имеет ничего общего с нами, волкринами и его талантом, но я ни в чем не уверена.

— А что с твоим талантом? — спросил Д'Бранин. — Ведь ты эмпат, правда?

— Не учи меня моей работе, — резко ответила она, — Я спала с ним на прошлой неделе. Невозможно достичь лучших условий для псионического изучения. Однако даже в таких обстоятельствах мне не удалось узнать ничего наверняка. Его разум — это хаос, его страх так силен, что им пропитываются простыни. И из остальных наших коллег мне не удалось ничего вытянуть, кроме обычных напряжений и неудовлетво–ренностей. Но у меня всего лишь третий класс, так что это ничего не доказывает. Мои возможности довольно ограниченны. Кроме того, ты же знаешь, что я плохо себя чувствую. Я едва дышу на этом корабле. Воздух кажется мне густым и тяжелым, у меня постоянно болит голова, и я вынуждена лежать в постели.

— Да, конечно, — поспешно согласился Д'Бранин. — Я и не собирался тебя критиковать. Ты делаешь в таких трудных условиях все, что в твоих силах. Сколько времени продлится возвращение Тэйла к нам? Псипсих утомленно потерла виски.

— По–моему, нужно держать его в теперешнем состоянии до конца путешествия. Предупреждаю тебя — телепат, впавший в безумие или истерию, становится действительно опасным. Тот случай с Нортвинд и ножом мог быть его делом. Как ты помнишь, вскоре после этого он начал верещать. Возможно, он коснулся ее, только на мгновение… О, я знаю, что это безумная мысль, но такое вполне возможно. Дело в том, что мы не можем позволить себе рисковать. У меня достаточный запас псионина–четыре, чтобы держать его в нужном состоянии до возвращения на Авалон.

— Но… Ройд скоро выключит гиперпривод, и мы будем устанавливать контакт с волкринами. Тэйл со своим разумом и своим талантом будет нам нужен. Неужели так необходимо подавлять его психику? Нет ли другого выхода? Марий–Блек скривилась.

— Другой вариант — это укол эсперона. Он полностью раскрепостит его и на несколько часов десятикратно усилит его чувствительность. Надеюсь, тогда он сможет локализовать опасность, которую пока только чует. Сможет отбросить ее, если она мнима, или расправиться с ней, если она реальна. Однако псионин–четыре значительно безопаснее. Эсперон — это дьявольское средство с массой побочных эффектов. Он резко усиливает кровяное давление, порой вызывает гипервентиляцию или апоплексический удар. Известны также случаи остановки сердца. Лесамер недостаточно стабилен эмоционально, чтобы вынести такую огромную мощь. Псионин тоже должен нам кое–что дать. Если признаки паранойи сохранятся, я буду знать, что они не имеют ничего общего с его телепатическими способностями.

— А если нет? — спросил Д'Бранин. Агата Марий–Блек двусмысленно улыбнулась.

— Если Лесамер успокоится и перестанет болтать об опасности? Это будет значить, что он перестал принимать какие либо сигналы, верно? А это, в свою очередь, будет означать — есть нечто такое, что можно принимать, и, следовательно, он с самого начала был прав.

Вечером за ужином Тэйл Лесамер был тих и, казалось, витал мыслями где–то далеко. Он ел автоматически, а его голубые глаза казались затуманенными. После еды он извинился перед всеми и отправился в постель, сразу провалившись в тяжелый сон.

— Что ты с ним сделала? — обратился Торн к Марий–Блек.

— Заблокировала его любопытный разум.

— Нужно было сделать это еще две недели назад, — сказала Линдрен, — Когда он послушен, его гораздо легче переносить. Кэроли Д'Бранин почти не притронулся к еде.

Наступила искусственная ночь, и призрак Ройда материализовался рядом с Кэроли Д'Бранином, задумчиво сидящим над своим шоколадом.

— Кэроли, — сказало видение, — возможно ли соединение компьютера, собранного твоей командой, с бортовой системой «Летящего»? Твои рассказы о волкринах очаровали меня, и я хотел бы иметь возможность изучить их в свободную минуту повнимательнее. Держу пари, что результаты твоих исследований введены в память.

— Конечно, — автоматически ответил Д'Бранин, как будто думая о чем–то совсем другом. — Наша система уже запущена. Соединение ее с «Летящим» не должно представлять трудности. Я скажу Ломми, чтобы завтра она этим занялась.

В кают–компании повисла тяжелая тишина. Д'Бранин прихлебывал шоколад и неподвижно вглядывался в темноту, почти не замечая присутствия Ройда.

— Тебя что–то тревожит, — сказал наконец Ройд.

— Что? Ах да, — Д'Бранин поднял голову. — Прости, дружище. Слишком много на меня свалилось.

— Это связано с Лесамером, правда?

Кэроли Д'Бранин долго смотрел на бледную светящуюся фигуру, потом сухо кивнул головой.

— Да. Можно спросить, откуда ты это знаешь?

— Я знаю обо всем, что происходит на «Летящем».

— Ты наблюдал за нами, — мрачно сказал Д'Бранин, с явным оттенком обвинения в голосе. — Так вот откуда взялось чувство, о котором говорил Тэйл, впечатление, что за нами наблюдают. Ройд, как ты мог? Шпионить недостойно тебя. Прозрачные глаза призрака были безжизненны и ничего не выражали.

— Не говори об этом другим, — сказал Ройд. — Кэроли, друг — если мне можно так тебя называть, — у меня есть причины, чтобы следить за вами, причины, познание которых ничего тебе не даст. Поверь, я не собираюсь вредить вам. Ты нанял меня, чтобы я довез вас до волкринов и обратно, и именно это я собираюсь сделать.

— Ты уходишь от ответа, Ройд. Почему ты следил за нами? Ты наблюдал за всем? Тебе приятно подглядывать? А может, ты наш враг и потому никогда лично не выходишь к нам? Подглядывание — это все, что ты собираешься делать?

— Твои подозрения ранят меня, Кэроли.

— А меня ранит твоя неискренность. Как ты ответишь мне?

— У меня везде есть глаза и уши, — сказал Ройд, — На «Летящем» нет места, где можно было бы от меня укрыться. А вижу ли я все? Нет, я смотрю не всегда. Я всего лишь человек, независимо от того, что думают обо мне твои коллеги. Мне нужен сон. Мониторы остаются включенными, но нет никого кто бы на них смотрел. Я могу сосредоточиться только на одном–двух изображениях или разговорах одновременно. Я наблюдаю за всем, Кэроли, но не вижу всего.

— А зачем? — Д'Бранин налил себе новую чашку шоколада, с трудом сдерживая дрожь в руках.

— Я не обязан отвечать на этот вопрос. «Летящий сквозь ночь» — мой корабль. Д'Бранин отпил шоколада, заморгал и кивнул.

— Ты меня огорчаешь, дружище. Не даешь мне выбора. Тэйл сказал, что за нами наблюдают, и, как я теперь вижу, был прав. Кроме того, он говорит, что мы в опасности, что здесь есть что–то чужое. Это ты? Голограмма осталась тихой и неподвижной.

— Ты молчишь… Ох, Ройд, что мне делать? Я должен верить ему. Мы в опасности, и, может быть, именно ты угрожаешь нам, поэтому я должен отказаться от полета. Возвращайся на Авалон, Ройд. Таково мое решение. Дух бледно улыбнулся.

— Так близко от цели, Кэроли? Мы вскоре выключим гиперпривод. Из горла Д'Бранина вырвался тихий, печальный стон.

— Мои волкрины, — всхлипнул он. — Так близко… Как мне жаль, что я должен их покинуть… Но я не могу поступить иначе, не могу.

— Можешь, — сказал голос Ройда Эриса. — Верь мне, это все, о чем я прошу. Поверь, что я не таю ничего против вас. Тэйл Лесамер может говорить об опасности, но до сих пор ни с кем не случалось ничего плохого, правда?

— Да, — признал Д'Бранин. — Да, если не считать Элис, которая поранилась сегодня.

— Что? — Ройд забеспокоился. — Поранилась? Я этого не видел. Когда это случилось?

— О, довольно рано. Кажется, перед тем, как Тэйл начал кричать.

— Понимаю, — задумчиво произнес Ройд, потом добавил: — Я смотрел, как тренируется Меланта. Расскажи, как это случилось? Д'Бранин рассказал.

— Послушай, Кэроли, поверь мне, и я дам тебе твоих волкринов. Успокой своих людей, убеди их, что я не представляю для вас опасности. И постарайся, чтобы Лесамер и дальше оставался спокойным, понимаешь? Это очень важно. Все дело именно в нем.

— Агата советует почти то же самое.

— Знаю, — сказал Ройд, — и полностью с ней согласен. Ты сделаешь, как я тебя прошу?

— Сам не знаю, — ответил Д'Бранин. — Ты не облегчаешь мою жизнь. Не пойму, что тут не в порядке, дружище. Может, скажешь мне больше? Ройд Эрис не ответил. Его дух ждал.

— Ну, хорошо, — вздохнул наконец Кэроли. — Ты не хочешь говорить и все затрудняешь. Когда это будет, Ройд? Когда мы увидим моих волкринов?

— Скоро, — ответил Ройд. — Я выключу гиперпривод примерно через семьдесят часов.

— Семьдесят часов… Это немного. Поворот назад уже ничего нам не даст. — Он облизал губы, поднял чашку и заметил, что она пуста. — Хорошо, летим дальше. Я сделаю, как ты просишь. Поверю тебе, прикажу давать Лесамеру наркотик и не скажу остальным, что ты за ними следишь. Этого хватит? Дай мне волкринов, я так долго ждал их!

— Знаю, — сказал Ройд. — Знаю.

Дух исчез, и Кэроли Д'Бранин остался один в темной кают–компании. Он попытался долить себе шоколада, но руки его так дрожали, что он облил пальцы и уронил чашку, ругаясь, удивляясь и страдая.

Следующий день был днем нарастающего напряжения и тысячи мелких раздражений. Линдрен и Дэннел устроили «личную» ссору, которую можно было слышать в половине корабля. Тройная стратегическая игра в кают–компании закончилась катастрофой после того, как Кристоферис обвинил Мелан–ту Йхирл в обмане. Ломми Торн жаловалась на необычайные трудности во время попыток соединения своей системы с бортовыми компьютерами. Элис Нортвинд полдня сидела неподвижно в кают–компании, с угрюмой ненавистью разглядывая свой забинтованный палец. Агата Марий–Блек бродила по коридорам, жалуясь, что на корабле слишком жарко, что у нее болят суставы, что ей трудно дышать, что на корабле слишком холодно. Даже Кэроли Д'Бранин был угрюм и раздражен.

Только телепат производил впечатление довольного всем человека. По уши накачанный псионином–4, он был вялым и сонным, но, по крайней мере, не прятался по укромным уголкам. Ройд Эрис не давал знать о себе ни голосом, ни гологра–фической проекцией.

Не появился он и на обеде. Ученые были беспокойны, каждую секунду ожидая, что он материализуется на своем обычном месте и включится в разговор. Когда на стол подали чашки с шоколадом, чаем и кофе, они поняли, что ждут напрасно.

— Кажется, наш капитан очень занят, — заметила Меланта Йхирл, откидываясь вместе со стулом назад и вертя в руках бокал с бренди.

— Скоро будет выключен гиперпривод, — сказал Д'Бранин. — Наверняка в связи с этим у Ройда есть важные дела. В душе он был раздражен отсутствием Ройда и гадал, следит ли он за ними. Роян Кристоферис откашлялся.

— Поскольку все мы здесь, а его нет, возможно, самое время обсудить кое–какие вопросы. Меня мало волнует, что его не было на обеде, ведь он не ест. Это просто паршивая голограмма. Но почему все–таки он отсутствует? Возможно, это вполне естественно, но нам следует задуматься. Кэроли, У многих из нас возникают странные предчувствия, связанные с Ройдом Эрисом. Что ты вообще знаешь об этом таинственном человеке?

— Что я знаю, дружище? — Д'Бранин наполнил чашку густым горячим шоколадом и начал медленно пить, стараясь выиграть немного времени на обдумывание. — А что тут вообще можно знать?

— Ты наверняка заметил, — сухо сказала Линдрен, — что он никогда не присоединяется к нам в своем естественном обличье. Прежде чем ты нанял этот корабль, кто–нибудь говорил тебе о такой его привычке?

— Я тоже хотел бы получить ответ на этот вопрос, — сказал Дэннел, второй лингвист. — Авалон — оживленный порт, и через него проходит масса кораблей. Почему ты выбрал именно этот? Что тебе о нем говорили?

— Что мне о нем говорили? Признаться, немного. Я разговаривал с несколькими портовыми чиновниками и представителями чартерных компаний, но никто не сообщил о Рой–де ничего конкретного. До сих пор он не использовал Авалон как порт приписки.

— Это довольно удобно, — сказала Линдрен.

— Это достаточно подозрительно, — добавил Дэннел.

— Откуда же он родом? — спросила Линдрен. — Дэннел и я слушали его очень внимательно. Он говорит хорошо, без заметного акцента и идиоматических выражений, которые могли бы выдать его происхождение.

— Порой его речь звучит несколько архаично, — вставил Дэннел, — и время от времени обороты, используемые им, вызывают у меня смутные ассоциации. Однако каждый раз другие. Вероятно, он много путешествовал.

— Блестящее наблюдение, — сказала Линдрен, похлопав его по руке, — Торговцам приходится путешествовать, дорогой. Для того они и обзаводятся кораблями. Дэннел косо посмотрел на нее, но она продолжала:

— А если серьезно, ты что–нибудь о нем знаешь? Откуда взялся этот корабль?

— Понятия не имею, — признался Д'Бранин. — Мне никогда не приходило в голову спрашивать его. Члены группы недоверчиво переглянулись.

— Тебе не приходило в голову спросить? — сказал Кристоферис. — Как же получилось, что ты выбрал именно этот корабль?

— Просто он был доступен. Административный совет утвердил проект и выделил мне персонал, однако ни один принадлежащий Академии корабль не был свободен. Были также бюджетные ограничения. Агата Марий–Блек кисло рассмеялась.

— Тем из нас, кто еще сам не додумался: Д'Бранин просто хочет сказать, что Академия была восхищена его исследованиями в области ксеномифологии и обнаружением мифа о волкринах, но с гораздо меньшим энтузиазмом приняла план обнаружения их самих. Ему выделили немного средств, чтобы он был доволен и работал дальше, одновременно предполагая, что его экспедиция будет совершенно бесплодной. И людей ему дали таких, о которых никто на Авалоне не вспомнит. — Она посмотрела по сторонам. — Взгляните на себя. Никто из вас не работал с Д'Бранином на ранних стадиях исследований, но все мы были свободны, когда подбирали персонал для этого полета. К тому же никто из нас не является высококлассным ученым.

— Говори о себе, — сказала Меланта Йхирл. — Я вызвалась добровольно.

— Не буду спорить. Суть в том, что выбор «Летящего сквозь ночь» не такая уж загадка. Ты просто нанял самый дешевый корабль, который смог найти. Верно, Д'Бранин?

— Некоторые из свободных кораблей сразу отклонили мое предложение, даже не обдумав его, — сказал Д'Бранин. — Признаться, выглядело это несколько странно. Впрочем, многие капитаны испытывают почти суеверный страх перед выключением гиперпривода в межзвездном пространстве, не имея рядом ни одной планеты. Из тех, что принимали мое предложение, Ройд Эрис согласился на минимальную цену, а кроме того, мог отправиться немедленно.

— А нам просто необходимо было вылететь как можно скорее, — сказала Линдрен. — Иначе волкрины могли бы удрать. Ведь они летят через этот район галактики всего лишь десять тысяч лет. Кое–кто засмеялся. Д'Бранин был явно смущен.

— Друзья, конечно, я мог отсрочить вылет. Признаться, я хотел поскорее встретиться с моими волкринами, увидеть их огромные корабли и задать им все те вопросы, которые так мучили меня, раскрыть их намерения и мотивы. Однако нужно признать, что опоздание не грозило нашей миссии. Хотя зачем ее откладывать? Ройд был бы для нас хорошим хозяином, он пилот высокого класса.

— Ты с ним встречался? — спросила Элис Нортвинд. — Ты видел его, когда обсуждал условия?

— Мы разговаривали много раз, но я был на Авалоне, а Ройд в корабле на орбите. Я видел только его лицо на экране.

— Это могло быть что угодно — проекция, компьютерная симуляция, — сказала Ломми Торн. — Я могу приказать компьютеру изобразить на твоем экране любое лицо, Кэроли.

— Никто и никогда не видел этого Ройда Эриса, — констатировал Кристоферис. — С самого начала он сделал из себя загадку.

— Наш хозяин хочет, чтобы его покой и одиночество не нарушались, — сказал Д'Бранин.

— Отговорки, — вставила Линдрен. — Что он скрывает?

Меланта расхохоталась, а когда глаза всех обратились к ней, покачала головой, все еще улыбаясь.

— Капитан Ройд идеален, странный человек для странного путешествия. Неужели никого из вас не привлекают тайны? Мы летим в такую даль, чтобы перехватить гипотетический корабль в самом сердце галактики, движущийся к ее границе дольше, чем человечество ведет войны, а вы все выходите из себя, поскольку не можете пересчитать прыщи на носу у капитана. — Она наклонилась над столом, чтобы вновь наполнить свой бокал, а потом небрежно добавила: — Моя мать была права: нормальные люди — ненормальны.

— Может, нам следует послушать Меланту? — задумчиво сказала Ломми Торн. — Фобии и неврозы Ройда — это его личная проблема, пока он не начнет их нам навязывать.

— Эта ситуация плохо действует на меня, — пожаловался Дэннел.

— Из того, что нам известно, — сказала Элис Нортвинд, — можно предположить, что мы летим с чужаком или преступником.

— Юпитер, — буркнул кто–то. Ксенотех покраснела до самых ушей, а вокруг стола послышались сдавленные смешки. Тэйл Лесамер украдкой взглянул поверх своей тарелки и захохотал.

— С чужаком, — сказал он. Его голубые глаза метались во все стороны, как бы в поисках угла, куда бы он мог скрыться. Они были блестящими и дикими. Марий–Блек выругалась.

— Кончается действие наркотика, — поспешно сказала она Д'Бранину. — Мне нужно сходить за новой дозой.

— Какого наркотика? — потребовала объяснений Ломми Торн. Д'Бранин старательно избегал говорить слишком много о бредовых видениях Лесамера, боясь роста напряженности на боргу. — Что здесь происходит?

— Опасность, — сказал Лесамер. — Он повернулся к сидящей рядом с ним Ломми и крепко схватил ее за руку, вонзив длинные накрашенные ногти в серебристый металл блузки. — Мы в опасности, говорю тебе, я отчетливо это чувствую. Это что–то чуждое, и оно хочет нашей гибели. Кровь, я вижу кровь… — Он рассмеялся. — Ты чувствуешь ее вкус, Агата? Я почти чувствую его. И это что–то тоже может чувствовать. Марий–Блек встала.

— Он не в себе, — заявила она. — Я подавляла его псиони–ном, стараясь избавить от видений. Пойду принесу еще дозу. И она направилась к двери.

— Ты его подавляла? — с ужасом спросил Кристоферис. — Он нас о чем–то предупреждал, ты разве не слышала? Я хочу знать, что это такое.

— Не псионин, — посоветовала Меланта Йхирл. — Попробуй эсперон.

— Не учи меня моей работе, женщина!

— Прости. — Меланта скромно пожала плечами. — Но мне кажется, я вижу чуть дальше, чем ты. Эсперон может помочь ему избавиться от этих видений, верно?

— Да, но…

— Он может помочь ему сосредоточиться на опасности, которую он якобы чувствует, так?

— Я хорошо знаю характеристику эсперона, — осторожно сказала псипсих. Меланта улыбнулась поверх бокала с бренди.

— Не сомневаюсь, и все же послушай. Похоже, всех вас здорово беспокоит Ройд. Вы не можете вынести того, что не знаете, какую тайну он скрывает. Роян неделями придумывает теории и уже готов поверить в любую из них. Элис так взволнована, что отрезала себе палец. Все мы постоянно ссоримся. Такой настрой не поможет нам в общей работе. Нужно с этим кончать, и это довольно легко. — Она указала на Леса–мера, — Вот сидит телепат первого класса. Усилим его мощь эспероном, и он опишет нам биографию капитана с такой точностью, что нам надоест его слушать. А при случае справится и со своими собственными демонами.

— Он на нас смотрит, — тихо сказал телепат.

— Нет, — сказал Кэроли Д'Бранин. — Тэйла нужно постоянно подавлять.

— Кэроли, — заметил Кристоферис, — это зашло уже слишком далеко. Некоторые из нас на грани нервного срыва, а этот парень в ужасе. По–моему, нужно прояснить ситуацию и покончить с тайной Ройда Эриса. На этот раз Меланта права.

— Мы не имеем права, — защищался Д'Бранин.

— Но это нам необходимо, — сказала Ломми Торн. — Я согласна с Мелантой.

— Да, — подтвердила Элис Нортвинд. Двое лингвистов кивнули головами.

Д'Бранин с грустью вспомнил об обещании, данном Рой–ду. Однако выбора у него не было. Глаза его встретили взгляд псипсиха.

— Сделайте это, — вздохнул он. — Дайте ему эсперон.

— Он хочет меня убить! — крикнул Тэйл Лесамер. Он вскочил на ноги, а когда Ломми Торн положила ладонь ему на плечо, пытаясь успокоить, схватил чашку с кофе и швырнул ей в лицо. Потребовалось три человека, чтобы его удержать.

— Скорее, — рявкнул Кристоферис. И Марий–Блек вышла из кают–компании.

Когда она вернулась, остальные подняли Лесамера на стол и заставили его лечь, откинув длинные светлые волосы и открыв артерию на шее. Марий–Блек подошла к нему сбоку.

— Перестаньте, — сказал Ройд, — Это ни к чему.

Дух появился, мерцая, в пустом кресле во главе стола. Псипсих, вставлявшая ампулу эсперона в зарядник шприца, замерла, а Элис Нортвинд вытаращила глаза и выпустила одну из рук Лесамера. Телепат не вырывался. Он лежал на столе, тяжело дыша и вглядываясь стеклянными глазами в голограмму Ройда, как будто парализованный его внезапной материализацией. … Меланта Йхирл подняла бокал с бренди.

— Фи, — сказала она. — Ты опоздал на обед, капитан.

— Ройд, — сказал Кэроли Д'Бранин, — мне очень жаль. Дух невидящим взглядом смотрел на противоположную стену.

— Отпустите его, — потребовал голос из коммуникаторов. — Я выдам свои великие тайны, если их существование так вас беспокоит.

— Он действительно следил за нами, — сказал Дэннел.

— Мы слушаем. — В голосе Нортвинд звучало подозрение. — Кто ты?

— Мне понравилась твоя идея насчет газовых гигантов, — сказал Ройд. — К сожалению, действительность менее драматична. Я обычный гомо сапиенс средних лет. Шестьдесят восемь стандартных, если быть точным. Голограмма, которую вы видите, является настоящим Ройдом Эрисом, по крайней мере таким, каким он был несколько лет назад. Теперь я старше, но пользуюсь старым компьютерным изображением, чтобы показываться гостям.

— Да? — Лицо Ломми Торн покраснело в местах, обожженных кофе. — А зачем эта таинственность?

— Я начну рассказ со своей матери, — ответил Ройд. — «Летящий сквозь ночь» был когда–то ее кораблем, построенным на заказ по ее проекту на одной из верфей Ньюхолма. Моя мать была свободным торговцем, довольно удачливым. Она родилась в трущобах мира с названием Весс, который находится очень далеко отсюда, хотя, возможно, некоторые из вас о нем слышали. Ступень за ступенью она поднималась вверх, пока не приобрела собственный корабль. Вскоре у нее уже было состояние, полученное за то, что она всегда была готова принимать необычные грузы, летать вдали от главных торговых путей и забирать посылки, адресованные на световые годы дальше областей, куда их обычно возили. Такого типа занятия более рискованны, чем полеты по почтовым трассам, но и лучше оплачиваются. Мою мать не заботило то, как часто она и ее экипаж появлялись дома. Ее домом были корабли. Она забыла о Вессе сразу после отлета и редко посещала один и тот же мир дважды, если этого можно было избежать.

— Авантюристическая натура, — сказала Меланта Йхирл.

— Нет, социопатическая. Видишь ли, моя мать не любила людей. Совершенно. Экипаж не дарил ее симпатией, и она отвечала им взаимностью. Ее мечтой было полное освобождение от необходимости иметь на борту людей, и, став достаточно богатой, она это сделала. Результатом явился «Летящий сквозь ночь». Войдя в Ньюхолме на его борт, она никогда больше не коснулась человека и не поставила ногу на поверхность планеты. Все свои дела она совершала с помощью визиофо–нов или лазерных коммуникаторов из помещений, которые теперь принадлежат мне. Вы могли бы назвать ее безумной и были бы правы. — Дух бледно улыбнулся. — Однако она вела интересную жизнь даже после добровольной изоляции. Кэроли, какие миры она видела! Она могла бы рассказать тебе о вещах, от которых твое сердце разорвалось бы. Однако ты не услышишь этих рассказов — она уничтожила большинство своих записей из страха, что другие люди после ее смерти воспользуются ее опытом. Вот такая она была.

— А ты? — спросила Элис Нортвинд.

— Ей пришлось коснуться по крайней мере одного «другого» человека, — улыбаясь, добавила Линдрен.

— Вообще–то, я не должен называть ее своей матерью, — сказал Ройд. — Я ее клон противоположного пола. После тридцати лет одиночных путешествий на корабле она почувствовала скуку. Я должен был стать ее товарищем и любовником. Она могла сформировать меня так, чтобы я стал идеальным разнообразием в ее жизни. Однако у нее не было терпения и желания лично меня воспитывать. Закончив клонирование, она поместила меня в инкубатор и подключила к компьютеру. Он и был моим учителем: до рождения и после. Собственно, рождения не было. Я оставался в инкубаторе еще долго после того времени, когда рождается обычный ребенок. Я рос и учился, остановленный во времени, слепой и полный снов, кормимый искусственными пуповинами. Меня должны были выпустить, когда я достигну периода созревания, поскольку она решила, что тогда я буду подходящим для нее спутником.

— Ужасно, — сказал Кэроли Д'Бранин, — Ройд, дружище, я ничего об этом не знал.

— Мне очень жаль, капитан, — сказала Меланта Йхирл, — У вас украли детство.

— Я никогда не тосковал о нем. Да и о матери тоже. Видагге ли, все ее планы пошли прахом. Она умерла через несколько месяцев после клонирования, когда я был еще плодом в инкубаторе. Однако она предвидела такую возможность и соответственно запрограммировала корабль. Компьютер выключил гиперпривод, корабль был закрыт и погашен. Одиннадцать стандартных лет он дрейфовал в межзвездном пространстве, и все это время компьютер делал из меня… — Он замолчал, улыбаясь. — Я хотел сказать, «компьютер делал из меня человека». Что ж, пусть будет так: компьютер делал из меня существо, каким я стал сейчас. Таким образом, я стал хозяином «Летящего сквозь ночь». А когда наконец родился, то провел несколько месяцев, учась управлять кораблем и знакомясь со своим происхождением.

— Восхитительно, — сказал Кэроли Д'Бранин.

— Да, — согласилась Линдрен, — но это не объясняет, почему ты отделился от нас.

— Именно объясняет, — сказала Меланта Йхирл. — Капитан, может, ты объяснишь это подоходчивее для менее улучшенных моделей?

— Моя мать ненавидела планеты. Ненавидела смрад, грязь и бактерии, изменчивость погоды и других людей. Она создала для себя идеальную среду, настолько стерильную, насколько это было возможно. Не любила она и гравитации. За годы, проведенные на старых кораблях, которые не могли позволить себе гравитационные сетки, она привыкла к невесомости и не хотела отвыкать от нее. В таких условиях я родился и вырос. Мое тело не имеет иммунологической системы, не обладает естественной сопротивляемостью. Контакт с любым из вас, вероятно, убил бы меня и уж точно вызвал бы тяжелую болезнь. Мои мышцы очень слабы, в некотором смысле они уже атрофировались. Гравитация на «Летящем» создается сейчас для вашего удобства, а не моего. Для меня это агония. В эту минуту мое настоящее тело помещено в висящем в воздухе кресле. И все–таки я страдаю, а мои внутренние органы могут быть повреждены. Это одна из причин, по которым я так редко беру пассажиров.

— Ты разделяешь мнение своей матери об остальных людях? — спросила Марий–Блек.

— Нет, совсем нет. Я люблю людей и примирился с тем, чем являюсь, но ведь это был не мой выбор. Нормальная человеческая жизнь доступна мне только с помощью заменителей. Я с жадностью поглощаю книги, ленты, топографические зрелища, беллетристику, драмы и всякого рода документы. Экспериментировал я и с наркотиками. А иногда, осмелев, беру пассажиров. В таких случаях я купаюсь в их жизни столько, сколько смогу.

— Ты мог бы делать больше рейсов с пассажирами, если бы все время поддерживал на корабле невесомость, — предположила Ломми Торн.

— Верно, — мягко ответил Ройд. — Однако я заметил, что большинство рожденных на планетах чувствуют себя одинаково плохо и в невесомости, и при нормальной тяжести. Хозяин корабля, не имеющего искусственной гравитации или сознательно ее не включающий, не может рассчитывать на популярность среди пассажиров. Те немногие, что попадаются, большую часть полета обычно болеют или одурманивают себя наркотиками. Да, я знаю, что мог бы тоже встречаться с пассажирами, если бы все время оставался в своем кресле и носил скафандр. И я уже делал так, отметив, что это скорее затрудняло, чем облегчало контакты с ними. Я сразу становился игрой природы, искалеченным существом, которому требуется особое внимание и от которого лучше держаться подальше. Все это не очень–то помогло моим целям. Поэтому я предпочитаю полную изоляцию. И так часто, как только могу, наблюдаю за чужаками, которых забираю пассажирами.

— Чужаками? — В голосе Элис Нортвинд прозвучало удивление.

— Вы все для меня чужаки, — мягко ответил Ройд. В кают–компании «Летящего сквозь ночь» воцарилась тишина.

— Очень жаль, дружище, что мы довели до этого, — сказал Кэроли Д'Бранин. — Мы не должны были вмешиваться в твои личные дела.

— Жаль, — буркнула Агата Марий–Блек. Нахмурившись, она вставила ампулу с эспероном в зарядник шприца. — Все это звучит очень гладко, но правда ли это? У нас по–прежнему нет доказательств, а только очередная сказочка. С тем же успехом он мог сказать нам, что является существом с Юпитера, компьютером или смертельно больным военным преступником. Нет никакой возможности проверить его рассказ. Хотя нет, один есть. — Она сделала два быстрых шага к лежащему на столе Лесамеру. — Ему по–прежнему требуется лечение, а нам нужно подтверждение истинности этой истории. Я не вижу смысла отступать сейчас, когда мы зашли уже так далеко. Зачем жить в постоянном беспокойстве и неуверенности, если мы можем сразу и навсегда с этим покончить? — Она повернула безвольную голову телепата набок, нашла на шее артерию и прижала к ней шприц.

— Агата, — сказал Кэроли Д'Бранин, — тебе не кажется… может, это не нужно теперь, когда Ройд…

— Нет, — сказал Ройд. — Не делай этого. Я приказываю. Это мой корабль. Прекрати или…

— Или что? — Шприц громко зашипел, и на шее телепата появилось красное пятно.

Лесамер, опираясь локтями, занял полусидячее положение. Марий–Блек придвинулась к нему.

— Тэйл, — сказала она своим самым профессиональным голосом, — сосредоточься на Ройде. Ты можешь это сделать, все мы знаем, что ты прекрасный специалист. Еще минута, и эсперон откроет для тебя все. Голубые глаза телепата затуманились.

— Слишком далеко, — пробормотал он. — Первый… у меня первый класс… проверенный… Да, я прекрасный профессионал, но мне нужно быть близко. — Он задрожал. Псипсих обняла его, погладила, прижала к себе.

— Эсперон даст тебе все, Тэйл, — сказала она. — Чувствуй это, чувствуй, как растет твоя сила. Чувствуешь? Все становится чистым и светлым, правда? — Голос ее успокаивающе гудел. — Ты можешь услышать мои мысли, конечно можешь, но не обращай на них внимания. И мысли других тоже, но прогони их, весь этот шум: мысли, желания, страх. Гони это все, Тэйл. Вспомни об опасности. Помнишь? Найди ее, Тэйл, иди и найди опасность. Загляни за эту стену и скажи нам, что за ней. Скажи нам о Ройде. Правду ли он говорил? Скажи нам. Ты болен, все мы это знаем, и ты должен нам сказать, — Фразы текли с ее губ, как песня. Он оттолкнул ее руку и сел.

— Я чувствую это, — сказал он. Глаза его вдруг стали чистыми. — Что–то… как болит голова… Я боюсь!

— Не бойся, — продолжала Марий–Блек, — Эсперон не сделает ничего плохого с твоей головой, просто усилит твои способности. Мы все здесь, с тобой. Тебе нечего бояться. — Она погладила его лоб. — Скажи нам, что ты видишь.

Тэйл Лесамер взглянул на призрак Ройда Эриса глазами испуганного маленького мальчика, язык его быстро облизнул нижнюю губу.

— Он… И в ту же секунду его череп взорвался.

Голова телепата разлетелась на части, обрызгав всех мозговым веществом, кровью, осколками костей и кусочками кожи. Еще довольно долго его тело конвульсивно дергалось на столе, кровь пурпурным потоком текла из шейных артерий, руки изгибались в страшном танце. Голова Лесамера попросту перестала существовать, но тело не успокаивалось. Агата Марий–Блек, находившаяся ближе всех к нему, выронила шприц и замерла с открытым ртом. Она была мокрой от крови, покрыта разбрызганным мозгом и клочками кожи. Длинный осколок кости воткнулся ей в щеку под правым глазом, и ее собственная кровь смешалась с кровью Лесамера. Она этого не замечала.

Роян Кристоферис откинулся на спинку кресла, потом неловко встал и прижался к стене. Дэннел кричал и кричал, пока Линдрен изо всех сил не ударила его по измазанному кровью лицу и велела заткнуться. Элис Нортвинд упала на колени и принялась бормотать молитву на каком–то странном языке. Кэроли Д'Бранин сидел неподвижно, держа в руке забытую чашку с шоколадом.

— Сделайте что–нибудь, — простонала Ломми Торн. — Да сделайте же что–нибудь…

Одна из рук Лесамера дернулась и коснулась ее. Ломми отскочила с пронзительным криком. Меланта Йхирл отодвинула бокал с бренди.

— Успокойся, — твердо сказала она. — Он мертв и ничего тебе не сделает.

Все, кроме Кэроли Д'Бранина и Марий–Блек, которые, казалось, окаменели, посмотрели на нее. Меланта вдруг поняла, что голограмма Ройда в какой–то момент исчезла. Она принялась распоряжаться.

— Дэннел, Линдрен, Роян, найдите простыню или что–то, во что можно завернуть тело, и уберите его отсюда. Элис, вы с Ломми принесите воду и губки. Здесь нужно убрать.

Когда все зашевелились, чтобы выполнить порученное, Меланта села рядом с Д'Бранином.

— Кэроли, — сказала она, мягко кладя руку на его плечо. — С тобой все в порядке, Кэроли? Он поднял голову и взглянул на нее.

— Я… да, да, со мной ничего не случилось… Меланта, я говорил ей, чтобы она этого не делала. Я говорил ей!

— Да, говорил, — ответила она, утешительно хлопнув его по плечу, обогнула стол и подошла к Агате Марий–Блек.

— Агата, — окликнула она.

Псипсих не ответила даже тогда, когда Меланта схватила ее за плечи и сильно встряхнула. Глаза ее словно остекленели.

— Она в шоке.

Меланта скривилась, увидев осколок кости, торчащий из щеки Агаты. Вытерев ей лицо салфеткой, она осторожно вытащила его.

— Что делать с телом? — спросила Линдрен.

Они завернули его в найденную где–то простыню. Труп уже не дергался, хотя кровь еще сочилась, пятная красным белое полотно.

— Положим в пустой грузовой трюм, — предложил Кристоферис.

— Нет, — ответила Меланта, — это негигиенично. В трюме тело сгниет. — Она на мгновение задумалась. — Наденьте комбинезоны и отнесите его в двигательный отсек. Пронесите через шлюз, а там как–нибудь привяжите. Если будет нужно, порвите простыню. В той части корабля — вакуум, и там ему будет лучше всего.

Кристоферис кивнул, и все трое ушли, неся свой страшный груз. Меланта повернулась к Агате Марий–Блек, но только на секунду. Ломми Торн, вытиравшую тряпкой кровь со стола, вдруг начало рвать. Меланта выругалась.

— Кто–нибудь, помогите ей! — крикнула она.

Кэроли Д'Бранин наконец зашевелился. Он встал и вынул из рук Ломми пропитанную кровью тряпку, потом проводил ее в свою каюту.

— Я не могу делать это одна, — плаксиво сказала Элис Нортвинд, с отвращением отворачиваясь от стола.

— В таком случае помоги мне, — сказала Меланта. Вместе они вывели, или, точнее, вынесли, псипсиха из

кают–компании, раздели ее и вымыли, а потом, введя одно из ее собственных лекарств, уложили спать. Позднее Меланта взяла шприц и сделала обход. Нортвинд и Ломми Торн хватило слабого успокаивающего, Дэннелу потребовалось гораздо более сильное. Прошло три часа, прежде чем они снова смогли встретиться.

Они собрались в самом крупном грузовом трюме, где трое из них повесили свои гамаки. Пришли семеро из восьми. Агата Марий–Блек все еще была без сознания — может, просто спала, а может, впала в кому или была в шоке. Никто не знал этого наверняка. Казалось, что остальные пришли в себя, хотя лица их были бледны и сосредоточенны. Все переоделись, даже Элис Нортвинд, которая натянула новый комбинезон, похожий на предыдущий.

— Не понимаю, — сказал Кэроли Д'Бранин, — Не понимаю, что…

— Его убил Ройд, вот и все, — с горечью заметила Нортвинд, — Его тайна оказалась под угрозой, и он просто… просто разорвал ему голову. Мы все это видели.

— Я не могу в это поверить, — сказал Кэроли Д'Бранин голосом, полным муки. — Не могу. Ройд и я… мы разговаривали много ночей, когда вы спали. Он мягкий, любознательный впечатлительный. Это мечтатель. Он понимает все, что я говорю ему о волкринах. Он не сделал бы ничего подобного, просто не смог бы.

— Помните, его голограмма, когда это случилось, в тот же момент исчезла, — сказала Линдрен, — И заметьте, с тех пор он с нами не разговаривал.

— Мы и сами были не очень–то разговорчивы, — заметила Меланта Йхирл. — Не знаю, что думать обо всем этом, но инстинктивно я на стороне Д'Бранина. У нас нет доказательств, что капитан ответствен за смерть Лесамера. Здесь есть что–то такое, чего никто из нас еще не понимает. Элис Нортвинд фыркнула.

— Доказательства, — сказала она.

— Честно говоря, — продолжала Меланта, не давая сбить себя с толку, — я даже не уверена, что кто–то в этом виноват. Ничего не случилось до тех пор, пока мы не дали ему эсперон. Возможно ли, чтобы виноват был этот наркотик?

— Побочное действие, — буркнула Линдрен. Роян Кристоферис нахмурился.

— Это не моя область, но я бы сказал, что нет. Эсперон — необычайно сильное средство, имеющее побочные действия как в психической, так и физической сферах, но они не такие страшные.

— Так что же его убило? — спросила Ломми Торн.

— Смерть, вероятно, была вызвана его собственным талантом, — сказал ксенобиолог, — в ту минуту здорово подхлестнутым наркогиком. Кроме усиления телепатической чувствительности, эсперон мог пробудить другие псионические способности, которые до сих пор не проявлялись, были скрыты.

— Какие же? — спросила Ломми.

— Биоконтроль. Телекинез. Меланта Йхирл соображала быстрее всех.

— Эсперон всегда усиливает давление крови. Если поднять давление в голове, перекачав туда кровь из тела, одновременно понизив давление воздуха вокруг головы, с помощью телекинеза создав вакуум, то… Подумайте об этом. Они подумали, и никому из них это не понравилось.

— Но кто мог сделать такое? — сказал Кэроли Д'Бранин, — Это могло быть сделано только им, только его уже не поддающимся контролю талантом.

— Или навязано ему талантом еще большим, — сказала Элис Нортвинд.

— Ни один телепат–человек не обладает такой мощью — мощью, которая позволила бы ему хоть на секунду взять контроль над кем–то другим, над его телом, разумом и душой.

— Вот именно, — откликнулась ксенотех. — Ни один телепат–человек.

— Опять жители газовых гигантов? — Ломми Торн явно провоцировала. Элис Нортвинд надменно взглянула на нее.

— Я могла бы напомнить о чувственниках крэев или о ги–туанках, высасывающих души, могла бы назвать дюжину других рас, но в этом нет нужды. Я назову только одну: Хранга–нийский Сверхразум.

Это была довольно тревожная мысль. Все замолчали и начали беспокойно крутиться, размышляя об огромной, непримиримо враждебной мощи Хранганийского Сверхразума, скрытого в командных помещениях «Летящего сквозь ночь». Наконец Меланта Йхирл расхохоталась коротким ироническим смехом, разрушив чары.

— Ты пугаешь сама себя, Элис, — сказала она. — То, что ты говоришь, абсурдно, и ты сама это поймешь, если немного подумаешь. Надеюсь, это не очень большое требование. Кажется, ты ксенолог, а остальные — специалисты по языкам нечеловеческих рас, их психологии, биологии и технике. В это трудно поверить. Мы воевали со старым Хранганом тысячу лет, но ни разу нам не удалось установить контакта с Хранганийским Сверхразумом. Если Ройд Эрис — хранганиец, значит, за несколько столетий, прошедших после Коллапса, они изрядно продвинулись в искусстве общения. Элис Нортвинд покраснела.

— Ты права, — признала она. — У меня сдают нервы.

— Друзья, — сказал Кэроли Д'Бранин, — мы не можем позволить, чтобы паника или истерия диктовали нам образ действий. Произошло страшное событие: один из наших коллег умер, а мы не знаем почему. Пока мы этого не узнаем, мы можем делать только то, что делали до сих пор. Сейчас не лучшее время начинать поспешные действия против невинных. Когда мы вернемся на Авалон, следствие выяснит, что, собственно, произошло. Тело будет сохранено, верно?

— Мы пронесли его через воздушный шлюз в двигательный отсек, — сказал Дэннел. — Оно выдержит.

— И его можно будет внимательно изучить после нашего возвращения, — закончил Д'Бранин.

— Которое должно начаться немедленно, — сказала Нортвинд. — Прикажи Эрису повернуть корабль. Д'Бранин был потрясен.

— А волкрины?! Если мои расчеты верны, еще неделя, и мы их увидим. Возвращение заняло бы шесть недель. Стоит потерпеть еще несколько дней и убедиться, что они существуют. Неужели смерть Тэйла оказалась напрасной?

— Перед смертью Тэйл почти спятил, он постоянно говорил о чужаках и опасности, — настаивала Нортвинд. — И мы как раз летим навстречу чужакам. А если это они являются той опасностью? Может, эти волкрины сильнее даже Хранганийского Сверхразума и не хотят, чтобы с ними встречались, наблюдали и изучали? Что скажешь, Кэроли? Ты когда–нибудь думал об этом? Эти твои мифы… не говорится ли в них о страшной судьбе рас, столкнувшихся с волкринами?

— Легенды, — сказал Д'Бранин, — суеверия.

— В одной из этих легенд исчезает целое племя финдии, — добавил Роян Кристоферис.

— Мы не можем верить историям, рожденным страхом других, — упирался Д'Бранин.

— Может, эти истории действительно ничего не значат, — продолжала Нортвинд, — однако хочешь ли ты рисковать? Я, например, не хочу. Да и зачем? Данные, на которые ты опираешься, могут быть фальсифицированными, преувеличенными или попросту ошибочными, твои выводы и расчеты могут быть неверны, а волкрины, возможно, сменили курс, и их не окажется в радиусе нескольких световых лет от места, где мы выйдем в обычное пространство.

— Ага, понимаю, — сказала Меланта Ихирл. — Мы не должны туда лететь, потому что их там не будет, а кроме того, они могут быть опасны. Д'Бранин улыбнулся, а Линдрен громко рассмеялась.

— — Это вовсе не смешно, — запротестовала Элис Нортвинд, но больше к своим рассуждениям не возвращалась.

— Сомневаюсь, — продолжала Меланта, — что опасность, которая нам угрожает, может усилиться за время, необходимое для выхода из гиперпространства и осмотра на месте. Мы и так должны вернуться в обычное пространство, чтобы перепрограммировать корабль на возвращение домой. Кроме того, ради волкринов мы проделали огромный путь, и, признаться, они интересуют меня. — Она по очереди взглянула на каждого, но никто ей не ответил. — Итак, летим дальше.

— А Ройд? — спросил Кристоферис. — Что делать с ним?

— А что мы можем с ним сделать? — буркнул Дэннел.

— Относитесь к капитану, как прежде, — решительно сказала Меланта. — Мы должны связаться с ним и поговорить. Может, уже сейчас мы сумеем выяснить часть тайн, которые нас волнуют, конечно если Ройд захочет говорить с нами откровенно.

— Друзья мои, он, вероятно, так же потрясен и испуган, как и мы, — сказал Кэроли Д'Бранин. — Быть может, он боится, что мы возложим на него всю вину и будем пытаться отомстить.

— По–моему, мы должны разрезать эту стену, войти в его помещения и вытащить его оттуда, даже если он будет орать и пинаться, — заметил Кристоферис. — У нас есть нужные инструменты. Это быстро покончило бы с нашими опасениями.

— Это могло бы убить Ройда, — сказала Меланта. — И он имел бы полное право сделать все, чтобы нас остановить. Он контролирует корабль и может сделать действительно многое, если решит, что мы его враги. — Она энергично покачала головой. — Нет, Роян, мы не можем атаковать Ройда. Скорее, нужно заверить его, что у нас нет враждебных намерений. Я сделаю это, если никто из вас не хочет с ним разговаривать, — Желающих не было, — Хорошо. Но я не хочу, чтобы кто–то предпринимал какие–либо идиотские действия. Занимайтесь своим делом и ведите себя спокойно. Кэроли Д'Бранин утвердительно кивнул.

— Выбросим Ройда и бедного Лесамера из наших мыслей и сосредоточимся на работе. Датчики должны быть готовы к размещению сразу после выключения гиперпривода и возвращения в нормальное пространство, чтобы мы могли найти нашу цель. Кроме того, нужно еще раз просмотреть все наши записи о волкринах.

Он повернулся к лингвистам и начал обговаривать предстоящие приготовления. Вскоре разговор сосредоточился на волкринах, и страх медленно начал исчезать.

Ломми Торн сидела неподвижно, прислушиваясь к разговору. Большой палец ее машинально гладил имплантат на запястье. Никто не обратил внимания на ее глубокую задумчивость. Даже наблюдавший за ними Ройд Эрис.

Меланта Йхирл вернулась в кают–компанию одна; кто–то уже выключил свет.

— Капитан? — мягко сказала она.

Он тут же появился, бледный, слабо светящийся, с ничего не выражающими глазами. Его одежда, легкая и давно уже вышедшая из моды, переливалась всеми оттенками белого и голубого.

— Привет, Меланта, — сказал голос из коммуникаторов. Одновременно губы духа шевельнулись, произнося те же слова.

— Ты слышал, капитан?

— Да, — ответил он. В его голосе звучало едва уловимое удивление. — Я слышу и вижу все, что происходит на моем «Летящем сквозь ночь». Не только в кают–компании и не только тогда, когда включены коммуникаторы и экраны. Давно ли ты это знаешь?

— Знаю? — Она улыбнулась. — Я уверена в этом с тех пор, как ты похвалил Элис за теорию о газовых гигантах, объясняющую тайны Ройда Эриса. В тот вечер, когда она ее расписывала, коммуникаторы были выключены. Ты не мог ее слышать, разве что…

— Никогда прежде я не совершал таких ошибок. Я рассказал все Д'Бранину, но сделал это умышленно. Прости. Я был в стрессе.

— Верю, капитан, — сказала она. — Впрочем, неважно. Я же улучшенная модель, помнишь? Догадалась неделю назад. Некоторое время Ройд молчал, потом сказал:

— Когда начнешь меня успокаивать?

— Именно это я и делаю. Ты еще не чувствуешь себя успокоенным? Призрак пожал плечами.

— Я рад, что вы с Кэроли не верите, что это я убил того человека. Однако я действительно испуган. События выходят из–под контроля, Меланта. Почему она меня не послушала? Я сказал Д'Бранину, что Лесамера нужно постоянно подавлять. Говорил я и псипсиху, чтобы она не делала этого укола. Предупреждал ее.

— Они тоже боялись, — ответила Меланта. — Боялись, что ты хочешь их только испугать, что таким образом собираешься скрыть какие–то страшные намерения относительно нас. Я сама точно не знаю. В некотором смысле это моя вина, ведь это я предложила использовать эсперон. Я думала, это ослабит Лесамера и позволит нам узнать кое–что о тебе. Мне было интересно. — Она нахмурилась. — Пагубное любопытство. Теперь на моих руках кровь.

Глаза Меланты привыкли к темноте кают–компании. В слабом свете, идущем от голограммы, она могла уже видеть стол, на котором все произошло, а на его поверхности, между тарелками, чашками и остывшими чайниками с чаем и шоколадом, темные пятнышки, словно от засохшей крови. Слышно было, как что–то капало, и она не могла понять, кровь это или кофе. Она вздрогнула.

— Не нравится мне здесь.

— Если хочешь отсюда выйти, я могу быть с тобой везде, куда бы ты ни пошла.

— Нет, — ответила она, — Я останусь. Ройд, было бы лучше, если бы ты не находился с нами везде, куда мы направляемся. Если бы ты — если можно так выразиться — закрыл свои глаза и уши. Если я тебя попрошу, ты выключишь свои мониторы по всему кораблю? Ну, может, за исключением этой кают–компании? Уверена, это поправило бы самочувствие всей группы.

— Но они же не знают.

— Узнают. Мы все слышали твое замечание о газовых гигантах. Кое–кто, вероятно, уже догадался.

— Даже если я скажу, что все выключил, ты никак не сможешь проверить, правда ли это.

— Я могла бы тебе поверить. На минуту воцарилась тишина. Призрак смотрел на нее.

— Как хочешь, — сказал наконец голос Ройда. — Я выключаю. С этой минуты я вижу и слышу только здесь. Но ты, Меланта, должна обещать, что будешь их контролировать. Никаких тайных планов или попыток ворваться в помещения, которые я занимаю. Ты можешь это сделать?

— Думаю, да, — ответила она.

— Ты поверила в мою историю? — спросил он.

— О, это была странная и удивительная история, капитан. Если это неправда, я охотно посоревнуюсь с тобой во лжи. Делаешь ты это действительно мастерски. Если же она истинна, то ты удивительный и странный человек.

— Я говорил правду, — тихо сказал дух, — Меланта…

— Да?

— Тебе не мешает, что я… что я за тобой следил? Следил, когда ты этого не знала?

— Немного мешает, — ответила она, — но, думаю, смогу это понять.

— Я смотрел, как ты занимаешься любовью.

— О, я прекрасно умею это делать. — Она улыбнулась.

— Я не мог оценить этого, — сказал Ройд, — Но мне было приятно на тебя смотреть. Он снова замолчал.

Она старалась не слышать постоянного тихого капанья, доносящегося откуда–то справа.

— Да, — сказала она наконец.

— Да? А что?

— Да, Ройд, вероятно, я пошла бы с тобой в постель, если бы это было возможно.

— Откуда ты знаешь, о чем я думаю? — Голос Ройда стал вдруг неуверенным, полным удивления и страха.

— Это просто. Все–таки я улучшенная модель. Догадаться было нетрудно. Я всегда на три хода впереди тебя. Помнишь, я говорила?

— Ты не телепат, правда?

— Нет, — ответила она. — Нет. Ройд долго думал над этим.

— Думаю, что успокоился, — сказал он наконец.

— Это хорошо.

— Еще одно, Меланта, — добавил он. — Иногда не следует опережать других на слишком много ходов. Понимаешь?

— Нет, не очень. Ты меня испугал и сейчас должен успокоить. Твоя очередь, капитан Ройд.

— Очередь на что?

— Расскажи, что здесь произошло. Только честно. Ройд молчал.

— Я думаю, ты что–то знаешь. Ты выдал нам свою тайну, чтобы удержать от введения Лесамеру эсперона. Однако даже после того, как твой секрет раскрылся, ты запрещал нам этот эксперимент. Почему?

— Эсперон — очень опасное средство.

— Это отговорки, капитан. Тут что–то большее. Что убило Лесамера? Или, может, кто?

— Не я.

— Один из нас? Волкрины? Ройд молчал.

— На борту твоего корабля есть чужаки, капитан? Он ничего не ответил.

— Мы находимся в опасности? Я в опасности? Я не боюсь. Разве это не глупо?

— Я люблю людей, — сказал он наконец, — люблю иметь на борту пассажиров, когда могу это выдержать. В конце концов, это не так уж страшно. Особенно я люблю тебя и Д'Бранина и не позволю, чтобы с вами что–то случилось.

— А что может с нами случиться? Ройд опять не проронил ни звука.

— А как с остальными, Ройд? С Кристоферисом и Нортвинд, с Дэннелом и Линдрен, как с Ломми Торн? Их ты тоже опекаешь или только меня и Д'Бранина? Ответа не было.

— Ты сегодня не очень разговорчив, — заметила она.

— Я встревожен, — ответил его голос. — Кроме того, тебе безопаснее не знать того, о чем ты спрашиваешь. Иди спать, Меланта. Мы уже долго говорили.

— Хорошо, капитан, — сказала она.

Меланта улыбнулась духу и вытянула руку. Призрачная ладонь поднялась навстречу. Теплая черная кожа и бледное сияние сошлись, слились, стали одним целым. Потом Меланта повернулась и направилась к дверям. Только выйдя в коридор и снова оказавшись в полном свете ламп, она начала дрожать.

В полночь разговоры прекратились, и ученые один за другим разошлись спать. Лег даже Кэроли Д'Бранин, потягивавший шоколад, чтобы заглушить в себе воспоминания о происшедшем в кают–компании.

Лингвисты перед сном шумно и бурно занимались любовью, как будто после ужасной смерти Лесамера хотели убедиться, что еще живы. Роян Кристоферис слушал музыку. Но теперь все уже спали. «Летящий сквозь ночь» затих.

В темноте самого большого грузового трюма висели друг против друга три гамака. Меланта Йхирл то и дело ворочалась с боку на бок, словно ее мучили кошмары. Элис Нортвинд лежала на спине и громко храпела. Ломми Торн не спала и размышляла.

В конце концов она встала и спрыгнула на пол, легкая и осторожная, как кошка. Натянув тесные брюки, она надела через голову блузку с широкими рукавами из черной металлической ткани, стянула ее в поясе серебряной цепочкой и, встряхнув головой, распустила короткие волосы. Обуваться она не стала — пошла босиком. Ступни у нее были маленькие и мягкие, как у ребенка. Подойдя к среднему гамаку, она потрясла Элис Нортвинд за плечо. Храп стих.

— Что такое? — спросила ксенотех.

— Идем, — прошептала Ломми Торн и махнула рукой.

Нортвинд тяжело поднялась, опустила ноги и, сонно моргая, пошла вслед за Торн к двери, а потом в коридор. Она спала в комбинезоне, просто раздвигая замок почти до паха. Сейчас она нахмурилась и застегнулась.

— Что, черт побери? — буркнула она, заспанная и недовольная.

— Есть способ проверить, была ли история Ройда правдивой, — медленно сказала Ломми Торн. — Однако Меланте это бы, наверное, не понравилось. Решишься попробовать?

— Какой способ? — спросила Нортвинд. На ее лице появилось выражение любопытства.

— Идем, — сказала кибернетик.

Они тихо прошли по кораблю к помещению, где стояли компьютеры. Система была включена, но бездействовала. Они осторожно вошли внутрь — там было пусто. Лучи света плавно текли вниз по кристаллическим каналам в сетках памяти, встречаясь, сливаясь, снова расходясь, — потоки бледного многоцветного сияния, пересекающие темный пейзаж. Помещение было темным, и единственным звуком в нем было высокое гудение, почти на пределе слышимости. Оно утихло, когда Ломми прошла через комнату и начала касаться клавишей, передвигать выключатели, управлять тихими светящимися потоками. Машина просыпалась, контур за контуром.

— Что ты, собственно, делаешь? — спросила Элис Нортвинд.

— Кэроли велел мне соединить нашу систему с компьютерами корабля, — ответила Ломми, не прерывая работы. — Мне было сказано, что Ройд хочет познакомиться с данными относительно волкринов. Хорошо, я сделала это. Ты понимаешь, что это значит? При каждом движении ее блузка издавала мягкий металлический звук. На плоском лице Элис Нортвинд появилось возбуждение.

— Эти две системы сейчас одно целое!

— Именно. То есть Ройд может знакомиться с данными о волкринах, а мы можем знакомиться с данными о нем. — Она нахмурилась. — Мне хочется знать побольше о снаряжении, которое есть на борту «Летящего», но, думаю, я найду нужный путь. Д'Бранин заказал систему с неплохими возможностями.

— Ты можешь взять управление всем?

— Взять управление всем? — Ломми удивилась. — Ты снова пила, Элис?

— Нет, я спрашиваю совершенно серьезно. Используй свой компьютер, чтобы вломиться в контрольную систему корабля, убери блокировку, отмени данные Эрисом приказы и заставь «Летящего» реагировать на наши, идущие отсюда, распоряжения. Разве не окажемся мы в большей безопасности, если будем сами управлять этим кораблем?

— Возможно, — неуверенно сказала кибернетик. — Я могу попытаться, но зачем?

— На всякий случай. Нам не обязательно использовать полученные возможности. Хватит, если мы будем иметь их, если возникнут чрезвычайные обстоятельства. Ломми Торн пожала плечами.

— Чрезвычайные обстоятельства и газовые гиганты. Я хочу только успокоиться, узнать, повинен ли Ройд Эрис в смерти Лесамера. — Она подошла к пульту, состоящему из полудюжины метровых экранов, полукругом окружающих консоль, и включила один из них. Ее длинные пальцы затанцевали на голографических клавишах, появляющихся и исчезающих, как только она их касалась, объединяющихся в клавиатуру, которая постоянно менялась. Ее красивое лицо стало задумчивым и серьезным.

— Вошли, — сказала она.

По экрану поплыли цифры, красные искорки в стеклянной черной глубине. На втором экране появилась схема «Летящего», которая вращалась, делилась, составляющие ее части меняли размер, положение, послушные желаниям пальцев Ломми, точно описываемые линией высвечиваемых ниже данных. Некоторое время кибернетик смотрела, потом остановила оба экрана.

— Здесь, — сказала она. — Здесь находится ответ на вопрос, касающийся оборудования. Можешь попрощаться с мыслью о перехвате управления, разве что нам помогут твои жители газовых гигантов. Система «Летящего» гораздо больше нашего мальца. И это имеет смысл, если над этим подумать. Корабль полностью автоматизирован, и только Ройд является исключением.

Пальцы ее снова шевельнулись, и в ответ ожили два следующих экрана. Ломми Торн начала посвистывать и подбадривать поисковую программу теплыми словами.

— Похоже, что Ройд действительно довольно важен. Здесь ничто не согласуется с классической конфигурацией программ для автоматических кораблей. Черт возьми, это может быть что угодно. Буквы и цифры снова поплыли по экранам. Ломми внимательно смотрела на них.

— Здесь характеристика системы жизнеобеспечения. Может, это нам что–то скажет. Палец ее ударил по клавише, и один из экранов замер.

— Ничего особенного. — Элис была явно разочарована. — Стандартная печь для сжигания мусора. Устройства для очистки воды. Преобразователь продуктов со сменным запасом протеина и витаминов. — Ломми снова начала посвистывать. — Контейнеры со мхом Ренни и неотравой, удаляющими двуокись углерода. Система замкнутого обращения кислорода. Никакого метана или аммиака. Мне очень жаль.

— А–а, да трахайся ты с этим своим компьютером! Кибернетик улыбнулась.

— А ты пробовала? — Пальцы ее снова шевельнулись, — Что еще нужно искать? Ты знаешь технику — за что тут можно уцепиться? Подкинь какую–нибудь идею.

— Проверь списки и описания инкубаторов, клонирующих камер и тому подобного, — сказала ксенотех. — Это должно сказать нам, была ли история Ройда правдой.

— Не уверена. Это было давно. Он мог все это выбросить как ненужное оборудование.

— Проверь записи его болезней, — сказала Нортвинд. — Или болезни его матери. Получи список проведенных операций, всей этой их торговли. У них должны быть какие–нибудь записи. Торговые книги, сопоставление прихода и расхода, заказы на перевозки и тому подобное. — Внезапно она обняла

Ломми сзади и возбужденно крикнула: — Журнал! Бортовой журнал! На каждом корабле должен быть бортовой журнал! Найди его!

— Хорошо. — Ломми Торн посвистывала, счастливая и свободная, уносимая вихрем данных и управляющая им уверенной рукой.

В какой–то момент экран напротив нее вспыхнул ярко–красным светом и начал мигать. Она улыбнулась и нажала призрачную клавишу, клавиатура расплылась и изменилась под ее руками. Она попыталась пойти другим путем. Еще три экрана стали красными и начали мигать. Она перестала улыбаться.

— Что это значит? — спросила Элис.

— Защита. Я обойду ее мгновенно. Смотри. — Еще раз она изменила клавиатуру, ввела другую поисковую программу, добавила к ней петлю, защищающую от блокировки. Очередной экран вспыхнул красным. Она приказала машине обработать собранную информацию и поискать другой путь. Опять краснота, пульсирующая, мерцающая.

— Очень хорошая защитная программа, — удивленно сказала она. — Бортовой журнал великолепно охраняется. Элис Нортвинд что–то пробормотала.

— Мы заблокированы? — спросила она.

— Время реакции слишком растянуто, — ответила Ломми Торн, задумчиво покусывая нижнюю губу. — Однако есть способ исправить это. Она улыбнулась и подвернула мягкий черный металл рукава.

— Что ты делаешь?

— Смотри внимательно. Она сунула руку под консоль, нашла контакты, подсоединилась.

— О… — сказала она низким гортанным голосом. Пульсирующие красные прямоугольники экранов гасли

один за другим по мере того, как ее разум двигался сквозь систему «Летящего сквозь ночь», ломая всякие блокады.

— Ничего нет подобного, что бы сравнилось с прохождением сквозь защиту незнакомой системы. Это так, словно входишь в человека.

Записи бортового журнала мчались по экрану слишком быстро, чтобы Элис Нортвинд могла их прочесть. Однако для Ломми это было нормально. Внезапно кибернетик замерла.

— Холодно, — сказала она и тряхнула головой. Ощущение холода исчезло, однако внезапно раздался вой, страшный пронзительный вой.

— Черт возьми, — выругалась она, — это разбудит всех. Она взглянула вверх, чувствуя, как ногти Элис вонзаются в ее плечо.

Серая стальная плита двигалась почти беззвучно, закрывая вход в коридор и отсекая вой сирен.

— Что происходит? — спросила Ломми.

— Это перегородка, защищающая внутренности корабля от утечки воздуха, — мертвым голосом ответила Нортвинд. Она знала космические корабли. — Перегородку закрывают, когда грузовой трюм должен быть заполнен или опорожнен в космосе.

Взгляды их устремились к огромному круговому воздушному шлюзу вверху. Внутренняя перегородка была почти полностью открыта, и теперь, когда они смотрели, открылась до конца и остановилась. Во внешних дверях появилась щель шириной в полметра, и щель эта продолжала расширяться, а за ней было только скрученное ничто, пылающее так ярко, что больно было смотреть.

— О! — сказала Ломми Торн, чувствуя, как холод ползет по ее рукам. Больше она не посвистывала.

По всему кораблю выли сирены, и пассажиры беспокойно зашевелились. Меланта Йхирл выкатилась из своего гамака и выскочила в коридор голая, испуганная. Заспанный Кэроли Д'Бранин сел на постели. Псипсих, погруженная в усиленный лекарствами сон, что–то пробормотала. Роян Кристоферис предупреждающе крикнул.

Где–то далеко раздался звук скручиваемого, разрываемого металла, и по кораблю прокатилась резкая дрожь, выбросив лингвистов из гамаков и сбив Меланту с ног.

В центре управления «Летящего сквозь ночь» находилось сферическое помещение с белыми гладкими стенами, посредине которого висел небольшой шар — главный пульт управления. Когда корабль летел на гиперприводе, стены были слепыми, поскольку смотреть на кружащуюся, сверкающую изнанку пространства–времени было слишком болезненно.

Однако теперь в помещении ожила голографическая панорама, возникли звезды — острые ледяные бриллианты и холодная тьма без верха, низа и направлений, с поднимающимся посередине главным пультом как единственным отличительным элементом в этом симулированном океане ночи. «Летящий сквозь ночь» вернулся в нормальное пространство.

Меланта Йхирл поднялась и стукнула по выключателю коммуникатора. Аварийные сигналы выли по–прежнему, и трудно было что–либо услышать.

— Капитан, — крикнула она, — что происходит?

— Не знаю, — ответил голос Ройда. — Сам стараюсь понять. Подожди.

Меланта ждала. Кэроли Д'Бранин вышел в коридор, протирая заспанные глаза. Вскоре там появился Роян Кристоферис.

— Что это? Что случилось? — спросил он, но Меланта только покачала головой.

Затем подошли Линдрен и Дэннел. Марий–Блек, Элис Нортвинд и Ломми Торн все еще не подавали признаков жизни. Ученые с беспокойством поглядывали на переборку, блокирующую вход в грузовой трюм номер три. Наконец Меланта поручила Кристоферису пойти посмотреть. Он вернулся через несколько минут.

— Агата все еще без сознания, — сказал он, пользуясь всей мощью своего голоса, чтобы пробиться сквозь вой сирен. — Она до сих пор под воздействием порошков, но уже двигается и кричит.

— А Элис и Ломми? Кристоферис пожал плечами.

— Я не мог их найти. Спроси у своего друга Ройда. Аварийные системы замолчали, и коммуникатор снова ожил.

— Мы вернулись в обычное пространство, — сказал голос Ройда. — Однако корабль поврежден. Третий трюм, то есть ваше компьютерное помещение, был пробит, пока мы летели в гиперпространстве. Корабельный компьютер автоматически вывел нас в обычное пространство, и очень хорошо сделал, поскольку действующие силы могли бы разорвать на куски весь корабль.

— Ройд, — сказала Меланта, — мы не можем найти Нортвинд и Торн.

— Кажется, — осторожно ответил Ройд, — в момент, когда пробило трюм, ваш компьютер был включен и использовался. Не могу утверждать с уверенностью, но, по–моему, обе женщины мертвы. По требованию Меланты я выключил большинство своих мониторов, оставив только те, что в кают–компании, поэтому не знаю, что случилось на самом деле. Однако это небольшой корабль, и если их нет с вами, надо ожидать худшего. — Он помолчал. — Если это может вас утешить, они наверняка умерли быстро и безболезненно.

— Ты убил их, — сказал Кристоферис. Лицо его было красным и гневным. Он хотел продолжить, но Меланта решительно закрыла ему рот ладонью. Лингвисты обменялись долгими многозначительными взглядами.

— Известно, почему это случилось, капитан? — спросила Меланта.

— Да, — ответил он, поколебавшись.

Ксенобиолог понял наконец, что от него требуется, и Меланта убрала ладонь, чтобы он мог дышать.

— Ройд? — спросила она.

— Это звучит неправдоподобно, Меланта, — ответил голос, — но, кажется, твои коллеги открыли грузовые ворота трюма. Конечно, я сомневаюсь, что они сделали это сознательно. Они пытались использовать факт соединения обоих компьютеров, чтобы получить доступ к базе данных «Летящего» и его контрольным системам. При этом нейтрализовали все предохранительные системы.

— Понимаю, — сказала Меланта. — Страшная трагедия.

— Да. Может, еще страшнее, чем ты предполагаешь. Мне нужно определить размеры повреждений, которые получил корабль.

— Не станем тебя задерживать. Все мы потрясены, и сейчас трудно разговаривать спокойно. Проверь состояние корабля, а к этому разговору вернемся в более подходящее время. Хорошо?

— Да, — ответил Ройд.

Меланта выключила коммуникатор. Теперь, по крайней мере теоретически, устройство было мертво — Ройд не мог ни слышать, ни видеть их.

— Ты ему веришь? — рявкнул Кристоферис.

— Сама не знаю, — сказала Меланта Йхирл. — Однако я знаю, что оставшиеся три грузовых трюма могут быть вычищены с тем же успехом, что и этот. Я переношу свой гамак в каюту. Предлагаю спящим во втором трюме сделать то же самое.

— Это разумно, — сказала Линдрен, быстро кивнув головой. — Мы можем немного потесниться. Будет неудобно, но сомневаюсь, чтобы после случившегося мне удалось бы спать сном праведника на прежнем месте.

— Нужно также забрать со склада в четвертом наши скафандры, — предложил Дэннел, — и держать их под рукой. Так, на всякий случай.

— Как хочешь, — сказала Меланта, — Вполне возможно, что все четыре трюма откроются внезапно и одновременно. Ройд не может иметь к нам претензий за то, что мы принимаем меры предосторожности, — Она невесело усмехнулась, — После сегодняшнего дня мы заслужили право действовать нерационально.

— Сейчас не время для твоих шуточек, Меланта, — сказал Кристоферис. Лицо его было по–прежнему красно, а голос полон страха и гнева, — Трое людей мертвы. Агата, возможно, впала в кататонию, а остальным грозит серьезная опасность.

— Да. А мы до сих пор не знаем, что происходит, — подчеркнула Меланта.

— Ройд Эрис убивает нас! — рявкнул Кристоферис. — Не знаю, кто или что он такое, не знаю, правда ли рассказанная им история, и не хочу этого знать! Может, он Хранганийский Сверхразум, ангел мести волкринов или второе воплощение Христа. Да и какая нам разница? Он нас убивает! — Он по очереди взглянул на каждого. — Следующим может быть любой из нас. Любой! Разве что… Мы должны разработать какой–нибудь план, что–нибудь сделать, чтобы раз и навсегда положить этому конец.

— Надеюсь, ты понимаешь, — тихо сказала Меланта, — что мы не можем быть уверены, действительно ли наш добрый капитан выключил свои мониторы. Именно в эту минуту он может разглядывать нас, слушая наши разговоры. Но, конечно, он этого не делает. Он сказал, что не будет, и я верю ему. Однако у нас есть только его слово. Роян, ты, кажется, ни на грош ему не веришь и, если так, не должен принимать всерьез его обещания. Из этого следует, что с твоей точки зрения неразумно говорить то, что ты только что сказал. — Она хитро улыбнулась. — Понимаешь, о чем я говорю?

Кристоферис открыл рот и быстро закрыл его снова. При этом он выглядел как большая некрасивая рыба. Он ничего не сказал, но глаза его украдкой поглядывали по сторонам, а румянец на лице еще более усилился. Линдрен слабо улыбнулась.

— Кажется, до него дошло, — сказала она.

— Так, значит, компьютер пропал? — сказал вдруг Кэроли Д'Бранин тихим голосом. Меланта взглянула на него.

— Боюсь, что да. Кэроли пригладил волосы пальцами.

— Волкрины… — буркнул он. — Как мы будем работать без компьютера? — Он кивнул головой, — У меня в каюте есть небольшой — переносная модель, — может, его хватит. Должно хватить, должно! Я возьму данные от Ройда, узнаю, в каком месте мы прервались. Простите, друзья, но я должен идти. — И он ушел, бормоча что–то себе под нос.

— Он не слышал ни слова из сказанного нами, — недоверчиво констатировал Дэннел.

— Наверное, погибни мы все, он из–за своей рассеянности этого даже не заметит, — добавила Линдрен, — Но кто бы ему тогда помог в поисках волкринов?

— Оставьте его в покое, — сказала Меланта, — Он страдает, как и все мы, может, даже сильнее. Просто он иначе реагирует на это. Его мания — его защита.

— Ага. А что будет с нашей защитой?

— Терпение, — ответила Меланта, — Все погибшие перед смертью пытались разгадать загадку Ройда. Мы этого не делали и живем до сих пор, гадая теперь, что стало причиной их смерти.

— Тебе не кажется, что все очень подозрительно? — спросила Линдрен.

— Да, очень. Есть даже способ проверить подозрения. Кто–нибудь из нас может предпринять еще одну попытку узнать, говорил ли капитан правду. Если он или она умрет, мы узнаем истину и обретем уверенность. — Она пожала плечами. — Однако простите, но я не буду ставить этот эксперимент. Впрочем, у кого есть желание, можете не стесняться и попробовать. Я с интересом посмотрю на результат. А пока займусь переносом своих вещей из грузового трюма и немного посплю, — Она повернулась и ушла, оставив их одних.

— Наглая шлюха, — почти бесстрастно заметил Дэннел, когда Меланта скрылась из виду.

— Вы действительно думаете, что он может нас слышать? — прошептал Кристоферис.

— Каждое наше слово, — сказала Линдрен и улыбнулась, видя его смущение. — Идем, Дэннел, переберемся в безопасное место и ляжем в постель. Дэннел кивнул.

— Но мы должны что–то делать, — настаивал Кристоферис, — Составить план. Защищаться.

Линдрен окинула его напоследок уничтожающим взглядом и потащила Дэннела за собой.

— Меланта? Кэроли?

Услышав свое имя, даже произнесенное шепотом, Меланта проснулась мгновенно, почти сразу обретя полноту сознания.

Села на краю узкой односпальной кровати. Кэроли Д'Бранин, лежавший рядом, охнул и повернулся на спину.

— Ройд? — спросила она. — Что, уже утро?

— Меланта, мы дрейфуем в пространстве в трех световых годах от ближайшей звезды, — проник сквозь стены мягкий голос. — В таких обстоятельствах термин «утро» лишен смысла. Хотя да, уже утро. Меланта засмеялась.

— Дрейфуем, говоришь? Насколько серьезны повреждения?

— Они серьезны, но не опасны. Третий трюм полностью разрушен и свисает с корабля, как половина раздавленного яйца, однако повреждения локальны. Главный привод не пострадал, а компьютеры «Летящего», похоже, восстановили работоспособность после аварии вашей системы. Я боялся именно этого, потому что слышал о явлениях типа электронного болевого шока.

— Что? Ройд? — спросил Д'Бранин. Меланта ласково похлопала его рукой.

— Я потом расскажу тебе, Кэроли. Спи дальше, — сказала она. — Ройд, ты, кажется, обеспокоен. Что–то еще?

— Меня беспокоит наше возвращение, — ответил он. — Когда я снова введу «Летящего» в гиперпространство, наружные приливные силы будут действовать на части корабля, не подготовленные к воздействию таких усилий. К тому же форма нашего корабля теперь изменилась. Я могу показать вам его математический образ, однако самое главное сейчас — приливные силы. Особое внимание следует обратить на воздушную переборку у входа в третий грузовой трюм. Я проиграл ситуацию на компьютере, но по–прежнему не знаю, выдержит ли эта переборка ходовое напряжение. Если нет — весь мой корабль распадется на части. Даже если не будет повреждена система жизнеобеспечения, все мы скоро умрем.

— Понимаю. Мы можем что–то с этим сделать?

— Да. Открытые части можно довольно просто усилить. Внешняя оболочка, конечно, достаточно прочна. Мы можем закрепить ее в самых ненадежных местах — это будет примитивная защита, но, согласно моим расчетам, этого должно хватить. Если сделать все именно так, это одновременно улучшит и геометрические характеристики корпуса. Крупные куски оболочки были сорваны, когда трюм открылся, но по–прежнему находятся рядом, на расстоянии километра или двух. И их можно использовать. Во время этих объяснений Кэроли Д'Бранин окончательно проснулся.

— У моей группы есть вакуумные скутеры, — сказал он. — Мы можем доставить тебе эти куски, дружище.

— Отлично, Кэроли, но не это тревожит меня сильнее всего. Мой корабль обладает способностью к саморемонту, но на сей раз повреждения на порядок превзошли эту способность. Мне придется делать ремонт лично.

— Тебе? — Д'Бранин был явно удивлен. — Ройд, ты же говорил… твои мышцы, слабость… эта работа будет тебе не под силу. Мы наверняка сможем сделать это за тебя.

— Кэроли, я калека только в гравитационном поле, — спокойно ответил Ройд. — В невесомости я чувствую себя в своей стихии. Через минуту я выключу гравитационную сетку «Летящего», чтобы собраться с силами для ремонтных работ. Ты неправильно меня понял — я вполне способен работать. У меня есть необходимые инструменты, а также свой собственный тяжелый скутер.

— Думаю, я знаю, что тебя беспокоит, капитан, — сказала Меланта.

— Очень рад, — ответил Ройд, — Тогда, возможно, ты сможешь ответить на мой вопрос. Если я выйду за пределы своего помещения, сможешь ли ты удержать коллег от нападения на меня? Кэроли Д'Бранин был явно шокирован.

— О, Ройд, как ты мог такое подумать? Мы ученые, а не… не преступники, солдаты или… звери. Мы люди — как же ты можешь думать, что мы станем угрожать тебе, нападем на тебя?

— Вы — люди, но для меня вы — чужаки, — повторил Ройд, — И вы не доверяете мне. Не давай легкомысленных обещаний, Кэроли.

Д'Бранин был оскорблен в своих лучших чувствах. Меланта сжала его плечо, упреждая взрыв.

— Ройд, — сказала она, — я не стану тебе лгать. Разумеется, подобная опасность существует. Но, по–моему, показавшись в своем настоящем виде, ты их буквально осчастливишь. Они воочию убедятся, что ты говорил правду, увидят, что ты человек. — Она улыбнулась. — Они увидят это, верно?

— Да, увидят, — ответил Ройд, — но хватит ли этого, чтобы развеять их подозрения? Ведь они уверены, что это я ответствен за смерть тех троих.

— Уверенность — это слишком сильно сказано. Они подозревают это, боятся этого. Они перепуганы, капитан, и для этого есть серьезные основания. Даже я боюсь.

— Не сильней меня.

— Я была бы менее испугана, если бы знала, что произошло на самом деле. Ты скажешь мне? Ответа не последовало.

— Ройд, если…

— Я совершил несколько ошибок, Меланта, — сказал Ройд замогильным голосом, — но в этом я не одинок. Я сделал все, чтобы предотвратить введение Лесамеру эсперона. Не удалось. Я мог спасти Ломми и Элис, если бы их видел, слышал, знал, к чему они стремятся. Я не могу помочь, не зная об опасности, а ты заставила меня выключить мониторы. Почему? Предвидела ли ты такой результат — ведь ты всегда на три хода впереди? Меланту Йхирл на мгновение охватило чувство вины.

— Моя вина, капитан. Поверь, мне это известно. Однако тяжело предвидеть три следующих хода, если не знаешь правил игры. Объясни мне их.

— Я слеп и глух, — сказал Ройд, игнорируя ее слова. — И это меня расстраивает. Я ничем не могу помочь, пока не вижу и не слышу. Меланта, я собираюсь снова включить мониторы. Очень жаль, если ты с этим не согласна. Мне нужно твое согласие, но я сделаю так, как сказал, с ним или без него. Я должен видеть.

— Включай, — задумчиво сказала Меланта. — Я была не права, капитан. Нельзя было просить, чтобы ты ослеплял себя. Я не понимала ситуации и переоценила свои способности контроля за другими. Моя вина. Улучшенные модели слишком часто считают, что могут все. — Мысли ее мчались галопом, она чувствовала себя почти больной. Она просчиталась, ошиблась, и теперь на руках у нее оказалось еще больше крови. — Думаю, что теперь я понимаю лучше.

— Что понимаешь? — спросил Кэроли Д'Бранин.

— Неправда, не понимаешь, — сурово сказал Ройд, — Не делай вид, что все по–другому, Меланта. Нет! Неумно и опасно быть на слишком много ходов впереди. — В голосе его было что–то пугающее. Меланта понимала и это.

— Что? — сказал Кэроли. — Я ничего не понимаю.

— Я тоже, — осторожно сказала Меланта. — Я тоже, Кэроли. — Она легонько поцеловала его, — Никто из нас ничего не понимает, правда?

— Вот и хорошо, — сказал Ройд. Она кивнула и успокаивающе обняла Д'Бранина.

— Ройд, — сказала она, — вернемся к вопросу о ремонте. Мне кажется, ты должен заняться им лично, невзирая на любые обещания с нашей стороны. Нельзя рисковать, переводя корабль в таком состоянии на гиперпривод, а единственной альтернативой этому является дрейф в пустоте до самой смерти. Какой же у нас выбор?

— У меня есть выбор, — сказал Ройд, — Я мог бы вас всех убить, будь это единственный способ спасти себя и корабль.

— Можешь попробовать, — ответила Меланта.

— Пожалуйста, не будем говорить о смерти, — вмешался Д'Бранин.

— Ты прав, Кэроли, — сказал Ройд. — Я не хочу убивать никого из вас, но я должен быть уверен в своей безопасности.

— И будешь, — заверила его Меланта. — Кэроли может отправить остальных за кусками обшивки. Кроме того, я буду тебя охранять. Я все время буду рядом с тобой. Если кто–нибудь захочет на тебя напасть, сначала ему придется расправиться со мной. И убедиться, что это не так–то просто. К тому же я могу помогать тебе в работе. Дела пойдут в три раза быстрее. Ройд старался быть вежливым:

— Я по опыту знаю, что большинство рожденных на планетах в невесомости довольно неуклюжи и быстро устают. Мне кажется, один я буду работать эффективней, но я с удовольствием приму твои услуги как личного телохранителя.

— Хочу напомнить, что я улучшенная модель, капитан, — сказала Меланта. — В невесомости я так же хороша, как в постели, и буду действительно полезна.

— Ты упряма. Ну хорошо, как хочешь. Через несколько секунд я отключу питание гравитационной сетки. Кэроли, пойди подготовь своих людей. Переоденьтесь в скафандры и выводите наружу свои скутеры. Я покину «Летящего» через три часа, когда приду в себя после вашей гравитации, и хочу, чтобы к этому времени все находились снаружи. Это условие понятно?

— Да, — ответил Кэроли, — Все, кроме Агаты. Она еще не пришла в сознание, дружище, и с ней не будет проблем.

— Нет. Я имею в виду всех вас, вместе с Агатой. Забирайте ее с собой.

— Но, Ройд! — запротестовал Д'Бранин.

— Капитан здесь ты, — твердо ответила Меланта. — Будет, как ты сказал, — все выйдем. Вместе с Агатой.

Картина, которая предстала перед путешественниками, когда они покинули корабль, была потрясающей: все выглядело так, словно какой–то чудовищный зверь выгрыз часть звезд.

Меланта Йхирл ждала на своем скутере у борта «Летящего» и смотрела на звезды. Отсюда, из глубины космической пустоты, они вовсе не казались какими–то особенными. Холодные, замерзшие точки света, неподвижные и суровые, как будто в них было меньше тепла, чем тогда, когда атмосфера заставляла их мерцать и танцевать. Однако именно отсутствие четких ориентиров напомнило Меланте, где она находится: в пространстве «между», там, где не останавливаются люди и их корабли, где в своих древних звездолетах летят волкрины. Она хотела найти солнце Авалона, однако не знала, где его искать. Созвездия были ей незнакомы, и она не имела понятия, в какую сторону смотреть. Со всех сторон ее окружали бесконечные поля звезд. Она посмотрела вниз, точнее в ту сторону, которая в эту минуту казалась низом, мимо своих ног и скутера, мимо «Летящего сквозь ночь», ожидая увидеть очередную бесконечность чужих звезд. И выгрызенная пустота ударила ее почти с физической силой.

Меланта с трудом справилась с головокружением. Она висела над зияющей бездной, расщелиной во вселенной, черной, беззвездной, огромной. И пустой.

Потом она вспомнила — Вуаль Грешницы. Это просто облако темных газов, ничего страшного, галактическая свалка, поглощающая свет звезд Границы. Однако с такого близкого расстояния Вуаль казалась гигантской, ужасающей, и Меланта хотела заставить себя отвести взгляд, как вдруг ей показалось, что она падает в раскрытую пасть под ней. Эта пасть словно собиралась проглотить хрупкую серебристо–белую раковину корабля.

Меланта коснулась одной из кнопок управления и развернулась так, чтобы Вуаль была сбоку, а не под ней. Это немного помогло. Не обращая внимания на стену тьмы, она сосредоточилась на «Летящем». Это был самый большой объект в ее вселенной, светлая игрушка в черном океане.

Она видела другие скутеры, описывавшие круги в темноте, собиравшие части разорванной обшивки корабля и тащившие их за собой. Лингвисты, как обычно, работали вместе, в одном скутере. Роян Кристоферис отказался от чьей–либо помощи. Меланта пригрозила, что силой заставит его присоединиться к остальным. Ксенобиолог был уверен, что все это — очередная ловушка, что, когда они окажутся снаружи, «Летящий сквозь ночь» включит гиперпривод и улетит, оставив их на верную смерть. Его подозрения еще больше подогрел алкоголь: когда, подгоняемый Мелантой и Д'Бранином, он надевал скафандр, от него так и несло перегаром. У Кэроли тоже был скутер, а также молчаливый пассажир — Агата Марий–Блек, спавшая в пилотном кресле после очередной порции лекарств.

Пока ее коллеги работали, Меланта ждала Ройда Эриса, время от времени разговаривая с ним по радио. Лингвисты плохо переносили невесомость и почти непрерывно жаловались, находя, однако, время для ссор. Кэроли приходилось то и дело успокаивать их. Кристоферис почти не говорил, а если и открывал рот, то изрекал что–нибудь язвительное. Он все еще был зол. Меланта проводила его взглядом, когда он пролетал мимо нее, — прямая фигура в облегающем черном скафандре, крепко держащаяся за руль скутера.

Наконец круговой шлюз на вершине ближайшей из главных сфер «Летящего» открылся, и из него вылетел Ройд Эрис.

Она следила за его приближением и думала о том, как он выглядит на самом деле. Воображение рисовало дюжину противоречащих друг другу обликов. Его изысканный, культурный и, пожалуй, чересчур формальный голос, а также манера говорить напоминали ей темнокожих аристократов ее родного Прометея, волшебников, жонглировавших человеческими генами и забавлявшихся странными и сложными играми в иерархию и этикет. В другой раз его наивность вызывала образ неопытного юноши. Голограмма, которой он пользовался, изображала молодого мужчину, однако, по его собственным словам, он был значительно старше. Впрочем, когда он говорил, Меланте было трудно представить, что она слушает старого человека.

Она почувствовала дрожь возбуждения, когда он приблизился. Его скутер и скафандр разительно отличались от тех, которыми пользовались они. Их сделали чужаки, подумала она и быстро отогнала эту мысль. Такие отличия ничего не доказывали. Скутер Ройда был большим — длинная овальная плоскость с восемью многосуставными манипуляторами, торчавшими из–под этой плоскости, как ноги металлического паука. Под пультом управления был смонтирован мощный лазер, грозно выдвигавший вперед свое длинное рыло. Скафандр Ройда был гораздо массивнее, чем старательно спроектированные Академией вакуумные костюмы, которые носили они, с горбом между лопатками, скрывавшим, вероятно, усилитель, и стрелками на руках и шлеме. Из–за всего этого фигура Ройда выглядела тяжелой, горбатой и деформированной.

Когда он приблизился, Меланта смогла увидеть его лицо, и оказалось, что оно совершенно обычное.

Белое, очень белое — таково было первое впечатление. Белые, коротко подстриженные волосы, белая щетина на резко очерченном подбородке, почти невидимые брови, под которыми беспокойно бегали глаза, большие и ярко–голубые, — лучшее из всего того, что было в его облике. Кожа его была бледной и без морщин, почти не тронутая временем. Он выглядит скованным, подумала она, и, возможно, немного испуганным.

Ройд остановил свой скутер возле нее, среди искореженных руин, в которые превратился грузовой трюм номер три, и внимательно осмотрел разрушения — хаос мусора, который когда–то был телами, кровью, металлом, стеклом, пластиком. Теперь их было трудно различить, они перемешались, сплавились и замерзли.

— У нас много работы, — сказал он. — Можно начинать?

— Сначала поговорим, — ответила она, подвела свой скутер ближе и вытянула руку в его направлении, но расстояние было слишком велико: их разделяла ширина корпусов двух скутеров. Меланта отлетела немного назад и повернулась вверх ногами, потом снова направилась в его сторону, остановив скутер прямо под его экипажем. Их руки в перчатках встретились, соединились, разошлись. Меланта уточнила высоту, и их шлемы соприкоснулись.

— Я прикоснулся к тебе, — сказал Ройд дрожащим голосом. — Никогда прежде я никого не касался, и никто не прикасался ко мне.

— О Ройд, это не прикосновение, не настоящее прикосновение. Нас разделяют комбинезоны. Но я еще прикоснусь к тебе. Клянусь.

— Ты не сможешь. Это невозможно.

— Я найду какой–нибудь способ, — уверенно ответила она. — А сейчас выключи свой коммуникатор. Наши голоса будут слышны через шлемы. Он заморгал и передвинул языком выключатель.

— Теперь мы можем поговорить, — сказала она. — Наедине.

— Мне это не нравится, Меланта. Это слишком очевидно. И опасно.

— Другого способа нет, Ройд, я знаю.

— Да, — ответил он. — Я это понял. На три хода впереди, верно? Я помню, как ты играешь в шахматы. Но эта игра гораздо серьезнее, и ты была бы в большей безопасности, делая вид, что ничего не знаешь.

— Я отлично понимаю это, капитан. Однако я не уверена в другом. Можем ли мы об этом поговорить?

— Нет. Не проси меня. Просто делай так, как я говорю. Вы все в опасности, но я могу вас защитить. Чем меньше вы будете знать, тем надежнее будет моя защита. — Его лицо, видимое сквозь прозрачное стекло шлема, было печально. Она заглянула ему в глаза.

— Это может быть другой член экипажа, но я в это не верю. Это сам корабль, правда? Нас убивает твой корабль. Не ты, а он. Правда, это не имеет смысла. Ты отдаешь «Летящему сквозь ночь» приказы, как же он может действовать самостоятельно? И зачем? По какой причине? И как был убит Тэйл Лесамер? Случай с Элис и Ломми — дело простое, но псио–ническое убийство?.. Космический корабль, наделенный способностями пси? В это я поверить не могу. Это не может быть корабль. С другой стороны, это не может быть ничто иное. Помоги мне, капитан. Он заморгал, в глазах его была мука.

— Я не должен был принимать предложение Д'Бранина, потому что среди вас был телепат. Это было слишком рискованно. Но я хотел увидеть волкринов, а Кэроли говорил о них так увлекательно. — Он вздохнул. — Ты и так уже слишком много поняла, Меланта. Большего я тебе сказать не могу, иначе окажусь бессилен тебя защитить. Деятельность корабля нарушена, и это все, что тебе нужно знать. Слишком упорные поиски правды опасны. Думаю, что до тех пор, пока управление в моих руках, я смогу защитить от опасности тебя и остальных. Верь мне.

— Доверие должно быть взаимным, — сказала Меланта. Ройд поднял руку и оттолкнул женщину, а потом вновь включил свой коммуникатор.

— Хватит этой болтовни, — сказал он. — Нас ждет работа. Пошли посмотрим — действительно ли ты улучшена. Меланта тихо выругалась в скафандре.

С искореженным куском металла, покоящимся в магнитном захвате его скутера, Роян Кристоферис полетел к «Летящему». Он видел издалека, как Ройд появляется из корабля на своем слишком большом скутере. Он успел заметить, как Меланта Йхирл повернула скутер и прижала свой шлем к шлему Ройда. Кристоферис слышал начало их разговора, как Меланта поклялась коснуться Эриса — этого нечеловека, этого убийцы! Он подавил нарастающую ярость. А потом они отключились, отрезали его и всех остальных. Однако Меланта продолжала висеть там, возле этой загадки в горбатом скафандре, и лица их были прижаты друг к другу, как у целующихся любовников.

Кристоферис подлетел ближе и толкнул пойманную плиту так, чтобы она двигалась в их сторону.

— Держите, — сказал он. — Лечу ловить следующую.

Он выключил коммуникатор и описал круг вокруг «Летящего» и его соединительных труб.

Каким–то образом, с горечью подумал он, они все в этом замешаны: Ройд, Меланта, а может, и старый Д'Бранин. Меланта с самого начала защищала Эриса, удерживала их, когда они могли вместе что–то предпринять, словно знала, кто или что такое этот Эрис. Он был прав, что не верил ей. Мурашки побежали у него по спине, когда он вспомнил, что ложился с ней в постель. Она и Эрис — одно и то же, что бы это ни означало. А теперь мертвы бедная Элис, эта дурная Торн и даже этот проклятый телепат, но Меланта по–прежнему с ним и против всех остальных. Роян Кристоферис был напуган и разозлен.

Лингвисты и Д'Бранин гоняются где–то за кружащимися в пустоте плитами металла. Ройд и Меланта занимаются друг другом, значит, корабль пуст и не охраняется. Это его, Роя–на, шанс. Неудивительно, что Эрис настаивал, чтобы все вышли в пространство раньше него. Отделенный от управления «Летящего сквозь ночь», он был просто человеком. И к тому же слабым.

Мрачно улыбаясь, Кристоферис повел скутер вдоль грузовых сфер и, скрытый от чьего–либо взгляда, исчез в открытой пасти цилиндра, в котором располагались двигатели. Это был длинный туннель, открывавшийся прямо в вакуум. Как большинство кораблей, «Летящий сквозь ночь» имел тройную двигательную систему: антиграв для посадок и стартов, действующий только вблизи массивных объектов, ядерный привод для досветовых маневров в космическом пространстве и, наконец, гиперпривод. Лучи фар скутера скользнули по кольцу ядерных двигателей и длинными яркими полосами легли на корпуса цилиндров гиперпривода, опутанных металлическими сетями, машин, которые изгибали ткань пространства–времени.

В конце туннеля находились большие круглые двери из усиленного металла — главная воздушная переборка.

Ксенобиолог слез со скутера, с некоторым трудом освободив ботинки из магнитного захвата, и подошел к переборке. Это самое трудное, подумал он. Обезглавленное тело Лесамера было привязано к соседней стойке и казалось мрачным стражником, охранявшим проход. Что–то заставляло Крис–тофериса не отрываясь смотреть на него, пока он программировал вход. Сколько бы он ни отводил взгляд, в следующее мгновение глаза его упрямо возвращались к трупу. Тело выглядело почти естественно, как будто никогда не имело головы. Кристоферис хотел вспомнить, как выглядел Лесамер, но черты лица телепата ускользали от него. Он был очень рад, когда двери наконец открылись и он смог войти в шлюз.

И вот он оказался на борту «Летящего сквозь ночь» один. Будучи человеком осторожным, Роян не снял скафандра. Он лишь открыл шлем и стянул с головы ставшую дряблой металлическую ткань, откинув ее за спину, как капюшон. Если возникнет необходимость, он сможет достаточно быстро надеть шлем снова. В грузовом трюме номер четыре, где члены экспедиции сложили свое снаряжение, он нашел то, что искал, — переносной режущий лазер, заряженный и готовый к использованию. Мощность у лазера была небольшая, но и ее должно хватить. Цепляясь руками за стены, он кое–как добрался до кают–компании.

В ней было очень холодно, и воздух леденил его щеки. Кристоферис старался не обращать на это внимания. В дверях он собрался с силами и оттолкнулся ногами от стены. Пролетел над мебелью, к счастью крепко закрепленной на полу. Во время этого полета что–то холодное и мокрое коснулось его лица. Он вздрогнул, но ощущение исчезло прежде, чем он понял, что было его причиной.

Когда это повторилось, Кристоферис быстро поднял руку к лицу и что–то схватил. Почти тут же он почувствовал приступ тошноты. Он совсем забыл, что никто не убрал кают–компанию. Здесь до сих пор были… останки, плавающие теперь в воздухе: кровь, клочки кожи, осколки костей, мозг телепаха. Повсюду вокруг него.

Добравшись до противоположной стены, он притормозил руками и спустился вниз, к месту, которое искал. Перегородка. Стена. В ней не было дверей, но вряд ли металл будет очень толстым. За ним пульт управления, выходы компьютера, безопасность, могущество. Кристоферис не считал себя мстительным человеком и не собирался причинять Ройду никакого вреда. Не ему судить его. Он только возьмет управление над «Летящим сквозь ночь», нейтрализует Эриса и убедится, что тот закрыт в своем скафандре. Потом он доставит их всех обратно, без всяких новых загадок и очередных трупов. Арбитры Академии выслушают всех участников истории, изучат Эриса и решат, кто был прав, а кто виноват, кто ошибался, а кто нет, и что со всем этим делать дальше.

Лазер выпустил тонкий карандаш рубинового огня. Кристоферис улыбнулся и направил его на стену. Эта работа потребует много времени, но он терпелив. Они не заметят его отсутствия, он был сегодня неразговорчив, а если и заметят, то подумают, что он забрался куда–то за очередным обломком металла. Для окончания ремонтных работ Эрису потребуется несколько часов, а то и целые сутки. Из места, где светлое острие лазера касалось металла, пошел дым. Кристоферис наклонился ниже.

Что–то шевельнулось на краю его поля зрения — небольшое, едва заметное движение. Кусок мозга, подумал он, или осколок кости. А может, окровавленный лоскут кожи с волосами. Отвратительно, но бояться этого незачем. Он был биологом и привык к виду крови, мозгов и кусков кожи. И даже к худшим вещам, гораздо более худшим. В свое время он вскрывал множество чужаков, прорезал хитин, продирался сквозь слизь, открывал пульсирующие и вонючие желудки и мешки с ядом, видел все это и касался этого.

Снова движение. Кристоферис чувствовал, что должен взглянуть в ту сторону, хотя ему этого не хотелось. Каким–то образом он не мог не смотреть, так же как не мог отвести взгляда от безголового тела у шлюза. Он посмотрел. Это был глаз.

Кристоферис вздрогнул, и луч лазера ушел в сторону. Он с трудом вернул его в прорезаемый в стене канал. Сердце колотилось как бешеное. Он попытался успокоиться. Бояться нечего, здесь никого нет, и если даже вернется Ройд, что ж, у него есть лазер и скафандр на случай открытия воздушных шлюзов.

Он снова взглянул на висящий в воздухе глаз, силой воли отгоняя страх. Это всего лишь глаз, один из двух глаз Лесамера, светло–голубой, искривленный, но целый, тот самый водянистый глаз, что сидел в голове парня, пока тот был жив. Ничего сверхъестественного. Кусочек мертвого тела, висящий в кают–компании среди других кусков. Все–таки кому–то придется здесь убрать, со злостью подумал он. Оставлять здесь все это было неприлично, недостойно цивилизованных людей.

Глаз висел неподвижно. Другие останки дрейфовали, подталкиваемые воздушными потоками, но глаз был неподвижен. Высота, на которой он висел, не менялась. Он смотрел на ксенобиолога.

Кристоферис выругался и сосредоточился на лазере и на своей работе. Он уже прожег в стене вертикальную линию почти метровой длины и начал резать следующую, под прямым углом к первой.

Глаз бесстрастно смотрел на него, и ученый вдруг понял, что больше этого не вынесет. Он вытянул руку, схватил глаз и швырнул его в глубь помещения. Это привело к тому, что он потерял равновесие и полетел назад, размахивая руками, словно гигантская уродливая птица. Наконец он ухватился за край стола и остановился.

Лазер висел в центре кают–компании между кофейными чашками и обрывками человеческой плоти, продолжая излучать рубиновый огонь. При этом он медленно вращался. Странно, лазер должен был автоматически выключиться, вылетев из его рук. Испортился, нервно подумал Кристоферис. От линии, которую тонкий луч света рисовал на ковре, поднимался дым. С внезапной дрожью Кристоферис понял, что лазер поворачивается в его сторону.

Он поднялся, уперся руками в стол и, оттолкнувшись, поплыл к потолку, убегая от дымящейся полоски. Теперь лазер начал поворачиваться гораздо быстрее.

Кристоферис ударился о потолок, отскочил и заметался по кают–компании, размахивая ногами. Лазер быстро вращался, преследуя его. Кристоферис вытянул руки, готовясь к очередному отскоку от потолка. Луч описал круг, но человек двигался быстрее. Метнувшись в сторону, ксенобиолог приблизился к лазеру, вытянул руку… И увидел глаз. Он висел над лазером, глядя на ученого.

Роян Кристоферис тихо заскулил, и рука его на мгновение замерла — только на мгновение, но этого было достаточно. Рубиновый луч поднялся и повернулся к нему. Его прикосновение к шее показалось Рояну легкой горячей лаской.

Прошло больше часа, прежде чем они заметили, что Кристофериса с ними нет. Первым заметил его отсутствие Кэроли Д'Бранин, вызвавший ксенобиолога по коммуникатору и не получивший ответа. Он и сообщил остальным.

Ройд Эрис отодвинулся от стальной плиты, которую монтировал. Сквозь прозрачное стекло шлема Меланта заметила, как твердеют черты его лица. И именно в эту минуту послышался шум.

Пронзительный крик страха и боли, потом стоны и бульканье. Чудовищные, хлюпающие звуки, как будто человек, издающий их, давился собственной кровью. Это слышали все — звуки заполнили их шлемы. И среди этой какофонии прозвучало что–то, похожее на слово «Помогите!».

— Это Кристоферис, — воскликнула Линдрен.

— Что–то с ним случилось, — добавил Дэннел. — Он зовет на помощь. Не слышите, что ли?

— Где… — начал кто–то, но тут заговорил Ройд Эрис:

— Глупец! Я же предупреждал…

— Хочу его поискать, — заявила Линдрен.

Дэннел освободил зацепленный кусок обшивки, который, крутясь, улетел в пространство. Скутер лингвистов направился к «Летящему сквозь ночь».

— Остановитесь, — приказал Ройд. — Если хотите, я вернусь к себе и проверю все оттуда, но вам нельзя сейчас входить в корабль. Вы должны оставаться снаружи, пока вам не разрешат войти. Страшные звуки не умолкали.

— Иди к черту! — рявкнула Линдрен.

Кэроли Д'Бранин тоже развернул свой скутер, спеша за лингвистами, но он был гораздо дальше от корабля.

— Что ты хочешь сказать, Ройд? Мы должны ему помочь, неужели ты не понимаешь? С ним что–то случилось, послушай.

— Нет, — ответил Ройд, — Кэроли, остановись! Если Роян вернулся на корабль, то он уже мертв.

— Откуда ты знаешь? — крикнул Дэннел. — Ты это подстроил? Расставил ловушки на случай, если мы не будем послушны?

— Нет. Послушайте меня. Вы не сможете ему помочь. Только я мог бы его спасти, но он не хотел меня слушать. Поверьте мне и остановитесь. — В его голосе звучало отчаяние. Скутер Д'Бранина притормозил. Однако машина лингвистов продолжала двигаться.

— Я бы сказала, что мы слишком долго слушались тебя, — заметила Линдрен. Ей приходилось почти кричать, чтобы ее услышали сквозь раздающиеся в их шлемах рыдания и стоны, отвратительное мокрое хлюпанье, сдавленные призывы о помощи. Агония заполнила всю вселенную.

— Меланта, — продолжала Линдрен, — задержи Эриса там, где он есть. Мы будем осторожны и посмотрим, что там делается, но я не хочу, чтобы он добрался до своего пульта управления. Поняла?

Меланта Йхирл колебалась. Звуки били по ушам, и ей трудно было собраться с мыслями.

Ройд повернул скутер и очутился прямо перед Мелантой. Она почувствовала тяжесть его взгляда.

— Останови их, — проговорил он, — Меланта, Кэроли, прикажите им остановиться. Меня они не послушают. Они не понимают, что делают, — Он явно страдал. Выражение его лица помогло ей принять решение.

— Быстро возвращайся внутрь, Ройд, и сделай, что в твоих силах. Я постараюсь их задержать.

— На чьей же ты стороне? — с упреком спросила Линдрен.

Ройд кивнул ей, но Меланта уже послала свой скутер вперед. Выбравшись из района работ, усеянного обломками корпуса и прочим мусором, она резко увеличила скорость, облетела корабль и направилась в сторону двигательного отсека.

Однако еще издалека она увидела, что опоздала. Лингвисты были ближе к кораблю и двигались гораздо быстрее.

— Не делайте этого, — приказала она. — Кристоферис мертв.

— Может, это его дух зовет на помощь? — ответила Линдрен. — Когда тебя конструировали, шлюха, наверное повредили ген, ответственный за слух.

— Корабль опасен!

— Шлюха… — Это был единственный ответ, который она получила. Скутер Д'Бранина напрасно преследовал их.

— Друзья, остановитесь, прошу, умоляю вас об этом. Обговорим все вместе. Ответом ему были только ужасные звуки.

— Я ваш начальник, — говорил Д'Бранин, — я приказываю от имени Академии Человеческого Знания! Я приказываю вам оставаться снаружи! Вы слышите? Прошу вас, друзья, прошу!

Меланта беспомощно наблюдала, как Линдрен и Дэннел исчезли в отверстии туннеля. Минутой позже ее скутер затормозил перед ждущими черными губами тоннеля, и она задумалась, стоит ли ей лететь за ними. Возможно, она успеет перехватить их, прежде чем откроется воздушный шлюз. Голос Ройда, хриплый на фоне криков, ответил на ее невысказанный вопрос:

— Останься, Меланта. Не двигайся дальше. Она оглянулась — скутер Ройда приближался к ней.

— Что ты здесь делаешь? Иди через свой вход. Тебе же нужно попасть к себе!

— Не могу! — спокойно ответил он, — Корабль не реагирует на мои распоряжения. Шлюз не хочет открываться. Главная переборка в двигательном отсеке — единственная, которую можно открыть вручную. Меланта, я не хочу, чтобы вы входили на корабль прежде, чем я доберусь до пульта управления, — ни ты, ни Кэроли. Меланта Йхирл заглянула в отверстие туннеля, где исчезли лингвисты.

— А что будет…

— Убеди их вернуться любой ценой. Может, еще не поздно.

Она попыталась. Попробовал и Кэроли Д'Бранин, однако это никак не повлияло на решение Дэннела и Линдрен.

— Выключили коммуникаторы, — с яростью в голосе сказала Меланта, — Не хотят нас слушать. Нас или… эти звуки. Скутеры Ройда и Д'Бранина подлетели к ней одновременно.

— Я ничего не понимаю, — сказал Кэроли. — Почему ты не можешь попасть внутрь, Ройд? Что здесь происходит?

— Это просто, Кэроли, — ответил Эрис. — Меня не пустят внутрь корабля до тех пор, пока…

— Ну? — поторопила его Меланта.

— Пока моя мать не расправится с ними.

Лингвисты оставили свой скутер возле машины Кристофе–риса и прошли через шлюз, даже не взглянув на мрачного безголового мертвеца. Внутри они остановились на минуту, чтобы снять и забросить за спину шлемы.

— Я по–прежнему слышу его, — сказал Дэннел. Внутри корабля звуки стали заметно тише.

— Это из кают–компании. Быстро!

Цепляясь руками и ногами, они одолели коридор меньше чем за минуту. Звуки становились все более отчетливыми и близкими.

— Он там, внутри, — сказала Линдрен, когда они добрались до входа.

— Да, — согласился Дэннел, — но один ли он там? Нам нужно какое–нибудь оружие. Что, если… Нет, Ройд, конечно, лгал. На борту этого корабля есть кто–то еще. Возможно, нам придется защищаться. Линдрен не хотела ждать.

— Нас двое! — сказала она. — Идем наконец.

Она оттолкнулась и влетела в кают–компанию. Там было темно. Свет проникал только из коридора, и глазам ее потребовалось время, чтобы привыкнуть к сумеркам. Стены, пол, потолок были такие же, как всегда, и Линдрен растерялась.

— Роян! — неуверенно крикнула она. — Где ты?

— Иди на звуки, — предложил Дэннел, висевший в дверях. Он внимательно огляделся, а потом осторожно, ощупью, двинулся вдоль стены.

Как бы в ответ на его предложение, жалобные крики стали вдруг громче. Однако казалось, что они шли сначала из одного угла комнаты, потом из другого.

Линдрен нетерпеливо оттолкнулась и пролетела через все помещение, оглядываясь по сторонам. Она добралась до стены в районе кухни, и это напомнило ей об оружии и опасениях, высказанных Дэннелом.

— Эй, — сказала она через некоторое время, поворачиваясь в его сторону. — У меня есть нож, и это должно придать тебе отваги.

Она воинственно помахала ножом, случайно задев пролетавший мимо пузырь жидкости размером с ее кулак. Он разлетелся на сотни маленьких шариков. Один из них пролетел перед ее лицом, и Линдрен лизнула его языком. Кровь! Но ведь Лесамер уже давно мертв. Его кровь должна уже засохнуть, подумала она.

— Боже милосердный, — сказал Дэннел.

— Что? — спросила Линдрен, — Ты нашел его? Дэннел неуклюже двигался к выходу, цепляясь за стену, словно большое насекомое.

— Беги отсюда, Линдрен, и чем быстрей, тем лучше, — крикнул он ей, — Быстро!

— Почему? — Она вздрогнула, — Что случилось?

— Эти вопли. Их издает стена, Линдрен, стена…

— Плетешь какую–то ерунду, — рявкнула она. — Возьми себя в руки!

— Неужели ты не слышишь? — пробормотал он почти нечленораздельно. — Эти звуки идут из–за стены. Коммуникатор… Они подделаны… Это имитация!

Дэннел добрался до выхода и нырнул в него, громко вздохнув. Он не стал ждать Линдрен и вскоре исчез в глубине коридора, торопливо перебирая руками и неловко отталкиваясь от стен. Линдрен двинулась за ним. И тут из дверей раздался крик.

— Помогите мне, — умолял Роян Кристоферис. Затем послышался страшный захлебывающийся звук. Линдрен остановилась. Сбоку донесся хриплый стон.

— А–а–а… Помогите мне… Помогите, помогите, помогите, — умолял Кристоферис из темноты за ее спиной. Затем кто–то зашелся кашлем и снова застонал.

— Помогите мне, помогите, помогите, помогите, — звучал целый хор голосов.

Голоса становились выше, набирали силу, слова перешли в крик, окончившийся мокрым захлебывающимся хрипом, свистом, смертью. Потом все стихло, просто стихло и все. Линдрен оттолкнулась ногой и поплыла в сторону двери, сжимая нож.

Что–то темное выползло из–под стола и поднялось, преграждая ей дорогу. Это был Роян. Он по–прежнему был в своем вакуумном скафандре, но со снятым шлемом. Кристоферис что–то держал в руках, направляя это в ее сторону. Лазер, догадалась она, обычный режущий лазер.

Она двигалась прямо на него, размахивая руками, чтобы остановиться, но все было напрасно.

Оказавшись достаточно близко, она увидела, что под подбородком у Кристофериса есть вторые губы — длинный почерневший разрез — и что губы эти смеются и при каждом его движении из них вылетают маленькие капли крови…

Дэннел, охваченный диким страхом, мчался вдоль коридора, ударяясь о стены и проходы. Паника и невесомость сковывали его движения, делали неуклюжим. Время от времени он оглядывался через плечо, надеясь увидеть спешащую за ним Линдрен и одновременно ужасаясь тому, что может увидеть вместо нее. Поворачивая, он каждый раз терял равновесие, переворачивался и летел в сторону.

Воздушная переборка открывалась долго, очень долго. Он ждал, дрожа всем телом, но пульс его начал постепенно успокаиваться. Душераздирающие звуки прекратились, за ним никто не гнался. С трудом он взял себя в руки, а когда оказался внутри шлюза, отделенный от кают–компании закрытыми внутренними дверями, почувствовал себя в безопасности. Сейчас он никак не мог вспомнить, почему он так перепугался.

Ему было стыдно — удрал, бросил Линдрен. И почему? Что его так испугало? Пустая кают–компания? Шум из–за стен? Тут же ему пришло в голову вполне рациональное объяснение. Звуки означали, что бедный Кристоферис находится где–то в другом месте, но, видимо, еще жив и очень страдает.

Дэннел печально покачал головой. Он знал, что Линдрен не простит ему предательства. Она и без этого его третирует, а теперь и подавно не простит, что он бросил ее одну. Надо сейчас же вернуться и все ей объяснить. Это ему зачтется. Приняв решение, Дэннел протянул руку к рычагу, остановил цикл перехода и повернул его вспять. Воздух с шипением вернулся в камеру шлюза.

Когда открывалась внутренняя дверь, Дэннела вновь на мгновение охватил страх — короткий укол ужаса, вызванный мыслью о том, что могло появиться из кают–компании и ждать его в коридорах корабля. Он поборол этот страх. Линдрен ждала его.

Он не заметил ни гнева, ни презрения на ее удивительно спокойном лице и направился к ней, пытаясь вымолить у нее прощение.

— Сам не знаю, почему я… — начал он.

Сонным, замедленным движением она подняла руку. Описывая убийственную дугу, сверкнул нож, и только в этот момент Дэннел заметил прожженную в ее скафандре дымящуюся дыру, точно между грудями.

— Твоя мать? — недоверчиво спросила Меланта Йхирл.

— Она слышит все, что мы говорим, — ответил Ройд, — но сейчас это уже не имеет значения. Роян сделал что–то очень глупое и страшное. Теперь она решила убить вас всех.

— Она, она! Что ты хочешь этим сказать? — В голосе Д'Бранина звучало искреннее удивление. — Может, твоя мать до сих пор жива? Ты же говорил, что она умерла еще до твоего рождения.

— Умерла, Кэроли, — сказал Ройд. — Я не лгал.

— Конечно нет, — согласилась Меланта. — Я была в этом уверена. Но ты не сказал нам всей правды. Ройд кивнул.

— Мать умерла, но ее… ее дух по–прежнему живет и заполняет моего «Летящего». — Он вздохнул. — А может, лучше сказать — ее «Летящего». Мой контроль над кораблем весьма ограничен.

— Ройд, — сказал Д'Бранин, — духов не существует. Жизни после смерти не бывает. Мои волкрины более реальны, чем какие–либо духи.

— Я тоже не верю в духов, — жестко добавила Меланта.

— Называйте это как хотите, — сказал Ройд. — Мое название так же хорошо, как и любое другое. Действительности не изменишь терминологией. Моя мать или какая–то ее часть по–прежнему живет в «Летящем сквозь ночь» и будет убивать вас всех по очереди, как перед этим убивала других.

— Ройд, в твоих словах нет смысла, — упирался Д'Бранин.

— Спокойно, Кэроли. Позволим капитану объяснить все до конца.

— Да, — сказал Ройд. — Как вы сами видите, «Летящий сквозь ночь» очень… очень современен. Автоматизированный, саморемонтирующийся, большой. Он должен быть таким, если мать хотела избавиться от необходимости иметь экипаж. Если помните, он построен на Ньюхолме. Я никогда там не был, но полагаю, что и наука, и техника там очень развиты. Подозреваю, что Авалон не смог бы построить такой корабль.

— И в чем же суть, капитан?

— Суть… суть заключается в компьютерах, Меланта. Мать хотела, чтобы они были исключительными. И они действительно такие. Центральные системы на кристаллических матрицах, лазерная память, сенсорные периферические устройства и другие… дополнения.

— Ты хочешь сказать, что «Летящий сквозь ночь» является Искусственным Разумом? Ломми Торн догадывалась об этом.

— Она ошибалась, — продолжал Ройд. — Мой корабль не является Искусственным Разумом в том смысле, какой вы в него вкладываете. Но это нечто родственное ему. Мать потребовала встроить в компьютер устройства для копирования человеческой личности. Она заполнила центральный кристалл своими воспоминаниями, желаниями, извращениями, своей любовью и… ненавистью. Именно потому мое воспитание она целиком доверила компьютеру, понимаете? Она знала, что он воспитает меня так, как сделала бы это она, хвати ей терпения. Ввела она в него и некоторые другие программы.

— А ты можешь сам программировать компьютер, дружище? — спросил Д'Бранин. В голосе Ройда звучало отчаяние:

— Я пробовал, Кэроли. Но я плохо разбираюсь в компьютерах, а программы необычайно сложны. По крайней мере трижды мне казалось, что я ее ликвидировал, но каждый раз она возникала снова. Это как компьютерный вирус, и я не могу ее локализовать. Она является, когда хочет, и уходит тоже. Как дух, понимаете? Ее воспоминания и личность так переплетены с программами, которые поддерживают жизнь «Летящего», что я не могу избавиться от них, не уничтожив центральный кристалл. А это было бы моим концом. Я никогда не смог бы записать новые программы, а без компьютеров мой корабль перестанет функционировать — двигатели, системы жизнеобеспечения, вообще все. Мне придется покинуть «Летящий», и это убьет меня.

— Ты должен был нам рассказать это раньше, дружище, — заметил Кэроли Д'Бранин. — На Авалоне есть много кибернетиков, и некоторые из них — выдающиеся умы. Мы могли бы тебе помочь. Могли бы дать тебе высококвалифицированных советников. Ломми Торн могла бы тебе помочь.

— Кэроли, я уже пользовался услугами экспертов. Дважды я приглашал на борт специалистов по компьютерным системам. Первый из них сказал мне то, что я повторил вам сейчас: избавление от вируса невозможно без ликвидации всех программ. Второй учился на Ньюхолме и считал, что, возможно, сумеет мне помочь. Мать убила его.

— Ты постоянно что–то скрываешь от нас, — сказала Меланта Йхирл. — Я понимаю, каким образом твой кибернетический дух может в нужный момент открывать и закрывать воздушные переборки. Но как ты объяснишь происшедшее с Лесамером?

— В конце концов, вина ложится на меня, — ответил Ройд. — Одиночество подсказало мне решение, которое оказалось страшной ошибкой. Я думал, что смогу обеспечить вам безопасность, даже если среди вас будет телепат. Я уже перевозил других пассажиров, наблюдая за ними и предотвращая опасные поступки. Если мать пыталась вмешаться, я нейтра–лизовывал ее действия из главного центра управления. Обычно это помогало. До этого полета она убила только пять человек, причем трое из них погибли, когда я был еще молод. Именно так я и узнал о матери, узнал о ее существовании на моем корабле. В той группе тоже был телепат. Однако я должен был предвидеть, Кэроли. Моя жажда жизни обрекла вас всех на смерть. Я переоценил свои возможности и недооценил страх матери быть обнаруженной. Она наносит удар, оказываясь в опасности, а телепаты — это непрерывная угроза. Они чувствуют ее. Чье–то больное мрачное присутствие, говорят они, что–то холодное, враждебное и нечеловеческое.

— Да, — сказал Кэроли Д'Бранин, — именно это говорил мне Лесамер. И это было что–то чуждое, он не сомневался в этом.

— Ничего удивительного, что моя мать казалась чужаком телепату, привыкшему к знакомым образцам органических разумов. У нее ведь не человеческий мозг. Я даже не могу сказать, что она такое — комплекс кристаллической памяти или дьявольская сеть взаимосвязанных программ, контуров и души. Да, я могу понять, почему она казалась ему чужой.

— Ты все еще не объяснил, каким образом компьютерная программа может привести к взрыву человеческого черепа, — сказала Меланта.

— Ты носишь ответ на груди, Меланта.

— Мой шепчущий камень? — удивилась она, и в этот момент почувствовала под скафандром и одеждой холодное прикосновение камня. Смутное воспоминание заставило ее задрожать. Неужели камень ожил от одного упоминания о нем?

— Я ничего не знал о шепчущих камнях до тех пор, пока ты не рассказала мне о своем. Принцип здесь тот же самый. Псионическое воплощение, сказала ты. Значит, тебе Известно, что псионическую силу можно аккумулировать. Центральная система моего компьютера является резонирующим кристаллом, гораздо большим, чем твой маленький бриллиантик. Я думаю, что на смертном одре мать впечатала в этот кристалл свой узор.

— Только одаренный псионическим талантом может впечатать свой узор в шепчущий камень, — сказала Меланта.

— Никто из вас никогда не спросил о причинах всего этого. Вы не спросили, почему моя мать так ненавидела людей. Видите ли, она родилась с даром, талантом. На Авалоне она, пожалуй, имела бы первый класс, ее талант берегли бы и хорошо вознаграждали. Думаю, она могла бы стать знаменитой. Возможно, она была даже сильнее первого класса, но не исключено, что получила такую силу только после смерти, оказавшись в компьютере «Летящего». Однако она родилась не на Авалоне. На Вессе ее дар сочли проклятием, чем–то чуждым и ужасающим, и решили от него вылечить. Для этого использовали наркотики и электрошок, а также постгипнотическое внушение, после которого ее рвало каждый раз, когда она пыталась воспользоваться своим даром. Впрочем, были и другие, менее деликатные методы. Разумеется, она не утратила своих способностей, она потеряла лишь умение эффективно использовать их, рационально контролировать. Талант остался ее неотъемлемой частью, как источник стыда и боли, проявляющийся в минуты эмоционального напряжения. Пять лет постоянной опеки привели ее почти к безумию. Ничего удивительного, что после этого она возненавидела людей.

— А в чем состоял ее талант? Телепатия?

— Нет. Ну, может, в какой–то зачаточной форме. Я читал, что все псионические таланты обладают несколькими, как бы спящими, способностями в дополнение к своей основной. Однако мать не могла читать мыслей. У нее были некоторые эмпатические способности, но процесс лечения повернул их так, что все принимаемые ею эмоции вызывали у нее рвоту. Однако ее главным талантом, силой, которую пять лет пытались разбить и уничтожить, был телекинез. Меланта Йхирл выругалась:

— Ничего странного, что она ненавидела гравитацию! Телекинез в невесомости, это…

— Да, — закончил Ройд. — Поддержание гравитации на «Летящем» является для меня пыткой, но ограничивает мою мать.

В тишине, воцарившейся после этих слов, каждый посмотрел в глубину темного туннеля. Кэроли Д'Бранин неловко шевельнулся на своем скутере.

— Дэннел и Линдрен еще не вернулись, — сказал он.

— Вероятно, они мертвы, — бесстрастно заметил Ройд.

— Что же нам делать? Нужно составить какой–то план. Мы не можем ждать здесь без конца.

— Основной вопрос звучит так: что делать мне? — сказал Ройд. — Заметьте, я говорил совершенно открыто. Вы заслужили право знать. Мы уже прошли точку, до которой незнание было защитой. Дела зашли слишком далеко. Чересчур много смертей, и вы были свидетелями каждой из них. Мать не может позволить вам вернуться на Авалон живыми.

— Это правда, — сказала Меланта, — Но что она сделает с тобой?

— В том и заключается проблема, — согласился Ройд, — Ты всегда на три хода впереди, Меланта, но я не знаю, хватит ли этого. В этой игре противник предвидит четыре хода, а большинство твоих фигур уже сбиты. Боюсь, что мат в таких условиях неизбежен.

— Разве что мне удастся подбить на сотрудничество короля моего противника, правда? Ройд слабо улыбнулся.

— Если бы я решил перейти на вашу сторону, она, вероятно, убила бы и меня. Собственно, я ей не нужен. Кэроли Д'Бранин, похоже, никак не мог понять всего.

— Но… но что еще можно…

— Мой скутер снабжен лазером, а ваши — нет. Я мог бы убить вас обоих, сейчас же, и тем самым вернуть себе благосклонность «Летящего сквозь ночь».

Глаза Меланты встретились с глазами Ройда. Руки ее спокойно лежали на рычагах управления.

— Можно попробовать, капитан. Только помни, что убийство улучшенной модели — не такая простая штука.

— Я никогда не убью тебя, Меланта Йхирл, — серьезно ответил Ройд, — Я прожил шестьдесят восемь стандартных лет и за все это время не попробовал жизни. Я устал, а ты изобрела великолепную ложь. Ты правда коснешься меня?

— Да.

— Я многим рискую ради твоего прикосновения. Однако в некотором смысле я не рискую ничем. Если мы проиграем, то умрем все, а если победим, я все равно умру, когда «Летящего сквозь ночь» уничтожат на Авалоне. Или это, или жизнь калеки в орбитальном госпитале. Уж лучше смерть.

— Мы построим для тебя новый корабль, капитан, — пообещала Меланта.

— Лгунишка, — сказал Ройд, однако тон его голоса стал значительно мягче. — Это неважно. Мне и так уже осталось немного. Смерть не пугает меня. Если мы победим, тебе придется рассказать мне о волкринах, Кэроли. А ты, Меланта, сыграешь со мной в шахматы, найдешь способ коснуться меня и…

— И лечь с тобой в постель? — закончила она, улыбаясь.

— Если захочешь, — тихо сказал он и пожал плечами, — Мать наверняка все слышала и будет в курсе любых планов, которые мы сможем разработать, поэтому нет смысла вообще что–то планировать. Теперь уже нет никакой надежды, что я смогу пройти через свой шлюз, потому что он управляется прямо из компьютера. Придется нам последовать за остальными через двигательный отсек, войти через главный шлюз и максимально использовать шанс, который у нас будет. Если мне удастся добраться до моего пульта и вернуть гравитацию, мы можем победить. Если же нет… Его прервал глухой стон.

В первое мгновение Меланте показалось, что «Летящий сквозь ночь» начинает бомбардировать их звуками, и ее удивила глупость повторения одной и той же тактики. Потом стон зазвучал снова, с задней части скутера Д'Бранина. Забытая четвертая участница их группы начала возиться с креплениями.

Кэроли Д'Бранин торопливо повернулся, чтобы освободить Агату Марий–Блек. Она попыталась встать и почти вылетела из скутера. Д'Бранину пришлось схватить ее за руку и притянуть обратно.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил он. — Ты меня слышишь? У тебя что–то болит?

Испуганные глаза за прозрачной пластиной перескочили с Д'Бранина на Меланту, потом на Ройда и поврежденный «Летящий». Меланта засомневалась, что женщина в своем уме, и уже хотела предостеречь Д'Бранина, когда Агата Марий–Блек заговорила.

— Волкрины! — сказала она. — О–о–о… Волкрины!

Вокруг выхода из туннеля засветилось кольцо атомных двигателей. Меланта услышала, как Ройд резко втянул воздух, и повернула рукоять, управляющую ускорением скутера.

— Быстрее, — крикнула она, — корабль готовится к отлету.

На трети пути через туннель Ройд догнал Меланту и полетел рядом, грозный в своем черном массивном скафандре. Бок о бок они миновали цилиндры и сети гиперпривода, и перед ними в слабом свете показалась главная воздушная переборка со своим кошмарным охранником.

— Когда доберемся до переборки, переходи на мой скутер, — сказал Ройд, — Я хочу быть вооружен и иметь экипаж, а два скутера не поместятся в камере шлюза. Меланта Йхирл быстро оглянулась.

— Кэроли, — позвала она. — Где ты?

— Снаружи, дорогая, — донесся ответ. — Я не могу лететь с вами. Простите меня.

— Нам нужно держаться вместе!

— Нет, — сказал Д'Бранин. — Я не могу рисковать, когда мы так близко к волкринам. Моя жизнь потеряет всякий смысл. Подлететь так близко и в последнюю минуту отступить! Я не боюсь смерти, но сначала должен их увидеть.

— Моя мать собирается улететь отсюда, — вмешался Ройд. — Кэроли, останешься здесь — погибнешь.

— Я подожду, — ответил Д'Бранин. — Мои волкрины летят, и я должен встретить их.

Разговор прервался, так как они были уже почти у переборки. Оба скутера затормозили и остановились. Ройд Эрис вытянул руку, чтобы запрограммировать проход, а Меланта перескочила на его скутер. Наружная дверь открылась, они влетели в камеру шлюза.

— Все начнется после открытия внутренних дверей, — сказал Ройд равнодушным голосом. — Меблировка корабля вделана в пол или прикреплена к нему, но вещи, которые принесла с собой ваша группа, не закреплены. Мать использует их как оружие. И берегись дверей, воздушных переборок — всего, что соединено с компьютером корабля. Надеюсь, не нужно говорить, чтобы ты не расстегивала скафандр?

— Не нужно, — ответила она. Ройд снизился, и рабочие руки скутера заскрежетали, коснувшись пола камеры. Внутренняя дверь с шипением открылась, и Ройд рванулся вперед.

Внутри они увидели Дэннела и Линдрен, плававших в облаке капель крови. Дэннел был распорот почти от паха до горла, и его кишки покачивались, как клубок белых змей. Линдрен по–прежнему держала нож. Мертвецы поплыли навстречу Ройду, двигаясь с грацией, которой никогда не обладали при жизни.

Ройд поднял рабочие руки скутера и, не останавливаясь, отбросил мертвые тела в стороны. Дэннел, как бильярдный шар, отскочил от стены, оставив на ней широкий мокрый след, и из его распоротого живота опять полезли внутренности. Линдрен выпустила из руки нож. Ройд прибавил скорости и промчался мимо, направляясь сквозь облако крови в глубь коридора.

— Я буду смотреть назад, — сказала Меланта, повернулась и оперлась о его спину. Два мертвых тела остались позади, нож плавал в воздухе. Она хотела сказать Ройду, что все в порядке, как вдруг нож повернулся и полетел за ними, управляемый невидимой силой.

— Поворачивай! — крикнула она. Скутер вильнул в сторону. Нож промахнулся на метр и со звоном отскочил от стены. Однако он не остановился и снова полетел к ним. Впереди появилось темное отверстие входа в кают–компанию.

— Двери слишком узкие, — сказал Ройд. — Нам придется оставить… — В этот момент они ударились о раму прохода. Ройд ввел скутер прямо во фрамугу, и резкий рывок скинул их в воздух.

Какое–то время Меланта беспомощно кувыркалась в коридоре, пытаясь определить, где низ, а где верх. Нож мгновенно нашел ее, пробив скафандр, и располосовал ей предплечье почти до кости. Она почувствовала резкую боль и тепло текущей крови.

— Проклятье! — выругалась она. Нож снова повернулся к ней, разбрасывая красные капли.

Меланта выбросила руку вперед и схватила рукоять ножа. Что–то пробормотав про себя, она вырвала нож из невидимых пальцев, которые держали его.

Ройд уже добрался до пульта управления скутера и начал что–то делать. Внезапно Меланта заметила, что под ними поднимается какая–то фигура. Это был мертвый Кристоферис.

— Ройд! — предостерегающе крикнула она.

Мертвец включил небольшой лазер, который держал в руках, и тонкий луч света ударил Ройда прямо в грудь.

Эрис нажал на спуск. Мощный лазер, смонтированный на скутере, полыхнул огнем. Его луч ударил прямо в оружие Кристофериса, испепелив его и отрезав правую руку и часть грудной клетки трупа. Кристоферис повис в воздухе, а из места, где луч коснулся противоположной стены, начал подниматься дым. Ройд ввел по приборам какие–то поправки и начал резать дыру.

— Мы пробьемся минут за пять или еще быстрее, — сказал он.

— С тобой все в порядке? — спросила Меланта.

— Да. Мой скафандр защищен гораздо лучше ваших, а этот лазер — всего лишь игрушка небольшой мощности. Меланта вновь сосредоточила свое внимание на коридоре.

Мертвые лингвисты медленно приближались, двигаясь вдоль стен, чтобы напасть с обеих сторон одновременно. Она сжала руку. Предплечье пульсировало болью, но она чувствовала себя сильной, почти непобедимой.

— Трупы снова собрались нас атаковать, — сообщила она Ройду, — Я займусь ими.

— Разумно ли это? — спросил Ройд, — Их двое.

— Я улучшенная модель, — ответила она, — а они мертвы.

Она оттолкнулась от скутера и поплыла к Дэннелу по высокой траектории. Он поднял руки, чтобы ее остановить, но она отбила их и выгнула одну далеко назад, слыша, как хрустит кость. Потом, уже понимая, что это бесполезно, вонзила ему нож в горло. Кровь хлынула из шеи Дэннела все расширяющимся облаком, но руки не переставали колотить ее. Зубы трупа страшно клацали.

Меланта выдернула нож, схватила Дэннела и, собрав все силы, швырнула его в глубь коридора. Дико размахивая руками и ногами, он исчез в облаке собственной крови. Меланта отлетела назад, медленно кувыркаясь, и тут ее схватили руки Линдрен.

Ногти принялись яростно царапать шлем, из–под них показалась кровь, оставлявшая на пластике красные полосы.

Меланта повернулась, чтобы оказаться лицом к лицу с нападающей, схватила ее за руку и швырнула вслед за товарищем. Отдача закрутила ее волчком, и, только широко раскинув руки, ей удалось остановиться.

— Я пробился, — сообщил Ройд.

Меланта повернулась, чтобы взглянуть. В одной из стен кают–компании была вырезана квадратная дыра. Ройд выключил лазер, ухватился за две противоположные стороны прохода и протиснулся в кают–компанию.

Внезапно наушники взорвались какофонией звуков. Меланта сжалась, потом быстро высунула язык и лизнула выключатель коммуникатора. Воцарилась благословенная тишина.

В кают–компании шел дождь. Столовые приборы, стаканы и тарелки, куски человеческих тел — все летело через комнату и отскакивало от бронированного скафандра Ройда, не причиняя ему никакого вреда. Меланте, хотевшей пойти за ним следом, пришлось беспомощно отступить. В своем легком тонком скафандре она была бы рассечена на куски этим дождем смерти. Ройд добрался до стены и исчез в таинственной части корабля. Меланта одиноко уселась на пол.

«Летящий сквозь ночь» рванулся, и внезапное ускорение на секунду создало что–то, напоминающее гравитацию. Меланта перевернулась на бок, раненая рука больно ударилась об основание скутера. Вдоль всего коридора открылись двери. Дэннел и Линдрен снова приближались к ней.

«Летящий сквозь ночь» быстро удалялся и скоро превратился в звезду, сверкавшую выхлопами атомных двигателей. Оставшихся в бездне пассажиров окружали темнота и холод, под ногами была бесконечная пустота Вуали Грешницы, но Кэроли Д'Бранин не испытывал страха. Он чувствовал себя странно изменившимся. Бездна оживлялась надеждой.

— Они подлетают, — шепнул он. — Даже я, не имеющий никаких пси–способностей, чувствую их. Рассказ крэев должен касаться именно этого — их можно чувствовать даже с расстояния в несколько световых лет. Великолепно! Агата Марий–Блек казалась маленькой и скрюченной.

— Волкрины, — пробормотала она, — Что они могут для нас сделать? Мне больно, а корабль улетел. Д'Бранин, у меня страшно болит голова. — Она вдруг испуганно запищала, — Так сказал Тэйл сразу после укола, и перед… перед сам знаешь чем. Он сказал, что у него болит голова. Страшно болит.

— Успокойся, Агата, и ничего не бойся. Я с тобой. Подождем. Подумай только, что мы увидим их, подумай об этом!

— Я чувствую, что они приближаются, — сказала псипсих. Д'Бранин дрожал от возбуждения:

— Покажи мне волкринов. У нас есть наш маленький скутер, и мы можем полететь к ним навстречу. Веди меня!

— Да, — согласилась она. — О да.

Гравитация вернулась, и в одно мгновение вселенная вновь стала нормальной.

Меланта упала на пол, быстро перевернулась и, как кошка, поднялась на ноги. Предметы, зловеще вылетавшие через открытые двери в коридор, с грохотом падали вниз. Кровь из тумана превратилась в скользкий покров на полу коридора. Два мертвеца тяжело рухнули на пол и уже не шевелились. Из коммуникаторов, встроенных в стены, донесся голос Ройда:

— Получилось.

— Я вижу.

— Я у главного пульта управления. Мне удалось вернуть гравитацию, перейдя на ручное управление, и сейчас я включаю большую часть функций компьютера. Однако опасность еще не миновала. Она попытается найти способ обойти то, что находится под моим контролем. Пока я преодолеваю ее приказы силой. Мне нельзя ничего пропускать, и если мое внимание ослабнет хоть на секунду… Меланта, твой скафандр поврежден?

— Да. Разрез на предплечье.

— Поменяй его. Немедленно! Надеюсь, программы, которые я сейчас ввожу, не дадут воздушным переборкам открыться, но рисковать мы не можем.

Меланта уже бежала по коридору к грузовому трюму, где лежали скафандры и другое снаряжение.

— Когда переоденешься, — продолжал Ройд, — засунь тела погибших в преобразователь материи. Камера находится возле шлюза в двигательный отсек, слева от пульта управления. То же самое сделай со всеми незакрепленными предметами, которые не являются необходимыми: научными приборами, книгами, лентами, столовыми приборами…

— Ножами, — подсказала Меланта.

— Безусловно.

— Капитан, телекинез по–прежнему угрожает нам?

— В гравитационном поле мать неизмеримо слабее, — ответил Ройд. — Ей приходится преодолевать его. Даже используя мощь «Летящего», она может двигать только один предмет за раз, и лишь с долей силы, которой располагает в невесомости. Но она по–прежнему может это делать, не забывай. Возможно, она найдет способ обойти мою защиту и вновь выключить гравитацию. С места, где я нахожусь, я могу вернуть ее почти в ту же секунду, но не хочу, чтобы даже такое короткое время где–нибудь рядом лежали предметы, которые можно использовать как оружие.

Меланта добралась до грузового трюма. Молниеносно она скинула с себя старый скафандр и надела новый, кривясь от боли в руке. Рана кровоточила, но она не обращала на это внимания. Подняв брошенный скафандр, она набрала полные руки научных приборов и сунула все в камеру преобразователя. Потом решила заняться телами. С Дэннелом не было никаких проблем, зато Линдрен ползла за ней по коридору, когда Меланта проталкивала тело Дэннела через отверстие, а потом слабо сопротивлялась, когда пришла ее очередь, — кошмарное напоминание, что не вся мощь «Летящего» исчезла. Меланта легко подавила сопротивление погибшей и втолкнула ее в камеру.

Обожженное тело Кристофериса извивалось в ее руках и тянулось к ней зубами, но серьезных проблем с ним не было. Когда она очищала от предметов кают–компанию, в сторону ее головы полетел кухонный нож. Однако он приближался медленно, и Меланта просто отбила его в сторону, а потом подняла и присоединила к куче вещей, ждущих отправки в преобразователь.

Она как раз осматривала кабины, неся под мышкой брошенные лекарства и шприц–пистолет Агаты Марий–Блек, когда услышала крик Ройда.

Секундой позже чудовищная сила, как рука невидимого гиганта, навалилась ей на грудь, сжала и пригнула к полу.

Что–то двигалось среди звезд.

Неясное и далекое, но четко видимое, хотя Д'Бранин не мог еще различить деталей. Но оно было там, было наверняка — какой–то большой силуэт, заслоняющий часть звездного пейзажа. Оно летело прямо к ним.

Как бы хотел он иметь сейчас с собой свою группу, компьютер, своего телепата, экспертов, приборы! Добавив мощности двигателям, Д'Бранин полетел навстречу своим волкринам.

Меланта Йхирл, придавленная к полу, рискнула включить вмонтированный в скафандр коммуникатор. Нужно было поговорить с Ройдом.

— Ты там? — спросила она. — Что… что происходит?

Давление было ужасно и постепенно становилось все сильнее. Она едва могла двигаться. В голосе Ройда слышалась боль.

— …пере… хитрила… меня, — прошептал он. — …Больно… говорить…

— Ройд…

— …передвинула… телекинезом… рычаг… вверх… два g… три… больше… здесь… на пульте… я должен… пере… ставить… его… обратно… попытаюсь.

Он замолчал, потом, когда Меланта была уже почти сломлена, чуть слышно прошептал снова:

— …не… могу…

Меланта чувствовала себя так, словно на грудь ей положили тяжесть, десятикратно превосходящую ее собственный вес. Можно было представить агонию, которую переживал Ройд, для которого гравитация даже в один g была болезненна и опасна. Она знала, что даже если рычаг находится на расстоянии вытянутой руки, его слабые мускулы никогда не смогут до него дотянуться.

— Зачем, — начала она (разговор не представлял для нее такой трудности, как для него), — зачем ей… увеличивать гравитацию… ведь это и ее… еще больше… ослабляет… верно?

— Да… но… через секунду… минуту… час… мое сердце… не… выдержит… лопнет… и тогда… тогда ты… одна… она… выключит… гравитацию… убьет тебя… Кривясь от боли, Меланта вытянула руку и немного передвинулась по полу.

— Ройд… держись… я иду к тебе…

Она снова подтянулась. Набор лекарств Агаты по–прежнему висел у нее на плече, невероятно тяжелый. Сняв ремешок, она принялась отталкивать его. Казалось, контейнер весит по крайней мере сто килограммов. Потом к ней пришла другая мысль, и Меланта открыла крышку.

Все ампулы были старательно обозначены. Она быстро просмотрела их, ища адреналин или синтастин — что–нибудь, что могло дать ей силы доползти до Ройда. Она уже нашла несколько стимуляторов, выбрала самый сильный и неуклюже вкладывала ампулу в зарядник шприца, когда взгляд ее случайно остановился на запасе эсперона.

Меланта не знала, почему заколебалась в эту секунду. Эсперон был лишь одним из дюжины находящихся в контейнере псионичееких стимуляторов, и ни один из них не принес бы ей никакой пользы, однако что–то в его присутствии здесь беспокоило ее, напоминало о чем–то, чего она не могла до конца осознать. Она пыталась решить этот вопрос, когда услышала шум.

— Ройд, — сказала она, — твоя мать… может… нет, наверное, не может… ничего сдвинуть… в такой высокой гравитации?.. Верно?

— Не знаю… — ответил он, — если сосредоточит… всю мощь… сосредоточится… возможно… сумеет… А почему… ты…

— Потому, — мрачно ответила Меланта, — мне кажется, что–то… проходит через… воздушный шлюз…

— Это не корабль, — говорил Кэроли Д'Бранин, — не такой корабль, которого я ждал. — Его комбинезон, спроектированный специалистами Академии, имел встроенное кодирующее устройство, и сейчас Д'Бранин записывал для потомков свои комментарии, чувствуя себя странно спокойно перед лицом надвигающейся неизбежной смерти. — Его размеры трудно вообразить и трудно оценить. Он огромен… У меня нет ничего, кроме наручного компьютера, никаких инструментов, и я не могу выполнить точных замеров, но сказал бы, что он имеет… э–э… сто, может, даже триста километров в диаметре. Разумеется, это не однородная литая масса. Он изящен, воздушен, не похож на корабли, которые мы знаем, не является также и городом. Он… он прекрасен! Это хрустальная паутина, живущая своей собственной жизнью, гигантская сложная сеть, немного похожая на старые, движимые солнечным ветром корабли, какие использовали перед открытием гиперпривода, но эта огромная конструкция не сплошная и не могла бы разгоняться давлением солнечных лучей. Она вообще не является кораблем. Она вся открыта в пространство, не имеет никаких кабин или систем жизнеобеспечения, во всяком случае, ничего похожего не видно, разве что устройства подобного типа находятся за пределами моего поля зрения. Хотя нет, я не могу поверить в это, все слишком открыто и хрупко. Движется он довольно быстро. Хотел бы я иметь приборы, которые позволили бы мне измерить его скорость, но достаточно быть здесь, чтобы видеть — она значительна. Я веду скутер под прямым углом к линии его полета, желая уйти с дороги, но не могу сказать, удастся мне это сделать или нет. Он движется гораздо быстрее нас. Не со скоростью света, нет, гораздо медленнее, однако быстрее «Летящего», использующего свои атомные двигатели. Но это лишь догадка.

Корабль волкринов не имеет никаких видимых двигателей. Честно говоря, мне интересно, каким образом он движется, — может, это все–таки солнечный парус, запущенный тысячелетия назад, а теперь порванный и уничтоженный какой–то невообразимой катастрофой? Хотя нет, он слишком симметричен и красив.

Я знаю, что должен его описать и быть при этом очень точным. Это трудно, поскольку я взволнован. Как я уже говорил, он имеет много километров в диаметре. Форма его приблизительно… минуточку… да, приблизительно октагональная. Центральная часть светится — это небольшое темное пятно, окруженное значительно большим пространством света. Только темная часть кажется сплошной, освещенные же места прозрачны. Я могу видеть сквозь них звезды, правда, цвет их смещен в сторону красного. Вуали — я буду называть их так. От центра и вуалей отходят восемь длинных — очень длинных! — ответвлений через неравные углы, так что это неправильный многоугольник… О, теперь я вижу лучше, одно из ответвлений меняет положение, очень медленно… вуали идут волнами… Значит, они подвижны, между ними и вокруг них натянута паутина, но какая–то странная. Это не простая сеть паука. В образующих ее линиях я не могу заметить никакого порядка, но чувствую, что в этом есть какой–то смысл, который ждет своей разгадки.

Там есть и огни. Я уже упоминал о них? Самые яркие около центральной оси, однако нигде они не выглядят очень яркими. Хотел бы я получить ультрафиолетовую картину этого корабля, но у меня нет нужных приборов. Огни движутся. Вуали идут волнами, и огни непрерывно движутся вверх и вниз по ответвлениям, с разными скоростями, а порой можно заметить, как сквозь паутину движутся другие огни. Понятия не имею, что это такое. Может, какая–то форма общения. Не могу сказать, находится их источник внутри корабля или снаружи. Я… О! Появилось что–то новое: между ответвлениями короткая вспышка, взрыв света. Сейчас его уже нет — исчез. Он был гораздо интенсивнее остальных. Я чувствую себя совершенно бессильным, ничего не понимаю. Однако они прекрасны, мои волкрины…

Легенды… не очень–то согласуются с ними… не до конца. Размеры, огни… Волкрины часто связывались со светом, но свидетельства об этом были неоднозначны и могли описывать что угодно, начиная от лазерного двигателя до простой наружной иллюминации. Я не мог знать, что их источником было именно это. Но до чего же они таинственны! Корабль по–прежнему слишком далеко, чтобы я мог видеть детали. Он так велик… Сомневаюсь, что нам удастся уйти с его дороги. Мне кажется, что он повернул в нашу сторону, но я могу ошибаться. О, мои приборы! Будь они здесь, со мной! Возможно, темное пятно в центре и есть сам корабль, жилая капсула. Волкрины должны быть внутри него. Хотел бы я, чтобы со мной была моя группа. И Тэйл, бедняга Тэйл… У него был первый класс, мы могли бы установить контакт, могли бы с ними поговорить. Сколькому они могли бы нас научить! Сколько они видели! Как подумаю, насколько стар этот корабль, как долго они летят… Меня переполняет суеверный страх. Понимание между нами было бы таким даром, таким невероятным даром, но они такие чуждые!..

— Д'Бранин, — низким голосом сказала Агата Марий–Блек, — ты ничего не чувствуешь? Кэроли Д'Бранин взглянул на нее так, словно видел впервые в жизни.

— Ты их чувствуешь? У тебя только третий класс, но ты можешь их теперь чувствовать, правда?

— Уже давно, — ответила псипсих.

— А передавать ты можешь? Поговори с ними, Агата. Где они находятся? Там, в центре, в темном пространстве?

— Да, — ответила она и рассмеялась. Смех ее был пронзительным и истерическим, и Д'Бранин вспомнил, что она больна. — Да, там, в центре, Кэроли. По крайней мере, оттуда приходят волны. Вот только ты совершенно не прав относительно них. Это вообще не они. Твои легенды были нагромождением лжи! Я бы не удивилась, окажись мы первыми существами, которые увидели волкринов и подошли к ним так близко. Остальные — эти твои чужаки — чувствовали их смутно и издалека, видели в своих снах и видениях кусочек природы волкринов и додумывали остальное, как им нравилось. Корабли и войны, раса вечных скитальцев, все это… все…

— Да? Что ты имеешь в виду, Агата? Ты говоришь совершенно бессмысленно. Я ничего не понимаю.

— Действительно не понимаешь? — Голос ее вдруг стал мягким. — Ты не чувствуешь этого так, как я. Так отчетливо. Как должен чувствовать человек, накачанный эспероном.

— Что ты чувствуешь? Что?

— Это не они, Кэроли. Это оно. Живое и совершенно безмозглое, уверяю тебя.

— Безмозглое? — спросил Д'Бранин. — Нет, ты ошибаешься, не понимаешь того, что чувствуешь. Я могу согласиться, что это одна особь, огромный, великолепный звездный странник, но как он может быть безмозглым? Ты чувствовала его — его разум, его телепатические эманации. Ты, и каждый из чувственников крэев, и все прочие. Может, его мысли для тебя слишком чуждые, чтобы ты могла их правильно прочесть?

— Возможно. Но то, что я читаю, вовсе не такое чужое. Оно просто животное. Его мысли медленны и темны, это скорее не мысли, а импульсы. Холодные и далекие завихрения. Его мозг действительно огромен, можешь в этом не сомневаться, но не служит для формулирования рациональных мыслей.

— Как же так?

— Это двигательная система, Кэроли. Ты ничего не чувствуешь? Не чувствуешь этих волн? А мне кажется, что они вот–вот взорвут мой череп. Ты еще не понял, что толкает этих проклятых волкринов через галактические просторы? И почему они избегают гравитационных полей? Ты еще не знаешь, как они движутся?

— Нет, — ответил Д'Бранин, но, пока он выговаривал это слово, лицо его озарилось светом понимания. Он повернулся и вновь взглянул на волкрина, на приближающегося гиганта, полного движущихся огней, тронутых волнами вуалей, летящего все вперед и вперед сквозь световые годы, световые века и тысячелетия. Когда он снова взглянул на Агату, губы его произнесли всего одно слово:

—– Телекинез. Она кивнула.

Меланта Йхирл напрягла все силы, чтобы поднять шприц и воткнуть его в вену. Она нажала спуск, послышалось громкое шипение, и содержимое ампулы влилось в ее организм. Меланта легла, чтобы отдохнуть и обдумать ситуацию. Эсперон, эсперон — почему он так важен? Он убил Лесамера, сделав из него жертву собственных, дремавших до поры, способностей, усилил его мощь и его слабость. Пси — все упорно возвращалось к пси. Внутренняя дверь шлюза внезапно открылась, и сквозь нее прошло безголовое тело.

Оно двигалось резкими неестественными толчками, ни на секунду не отрывая ног от пола, изгибалось и обмякало, почти раздавленное собственной тяжестью. Каждое движение ступней было быстрым и неуклюжим — какая–то сила буквально дергала вперед сначала одну ногу, потом другую. Тело приближалось медленно, руки мертвеца безжизненно свисали вниз. Меланта призвала на помощь все резервы своего организма и поползла вперед, не спуская глаз с кошмарного преследователя.

Мысли кружились в ее голове, ища недостающий элемент картины, решение шахматной задачи и ничего не находя. Труп двигался быстрее, чем она. Он явно догонял ее.

Меланта попыталась встать. С бьющимся сердцем, постанывая, она поднялась на колени. Потом на одно колено. Попыталась поднять огромный груз, лежащий на ее плечах, словно была спортсменом, выжимающим штангу. Снова и снова повторяла она себе, что является улучшенной моделью и достаточно сильна для такой задачи.

Однако едва только она оперлась на одну ногу, мышцы не выдержали, и Меланта неуклюже повалилась вниз. Удар о пол был как падение с высокого здания. Она услышала громкий треск и почувствовала взрыв боли в руке — той неповрежденной, которой хотела смягчить падение. Боль была страшной, парализующей. Она заморгала, борясь со слезами и почти давясь рвущимся из горла криком.

Тело Лесамера было уже на середине коридора. Меланта заметила, что обе ноги у него сломаны — но ему было все равно: его поддерживала сила, гораздо большая, чем та, что содержалась в сухожилиях, костях и мускулах.

— Меланта… я слышал… уже все… Меланта?

— Тихо, — рявкнула она на Ройда. Нельзя было терять дыхание на разговор.

Она использовала все виды самоконтроля, которым когда–либо училась, чтобы преодолеть боль. Бессильно дергала ногами, ботинки царапали пол, ища опоры, потом начала подтягиваться, пользуясь рукой, которая не была сломана, и не обращая внимания на жжение в предплечье. Тело мертвеца неуклонно приближалось к ней.

Меланта переползла через порог кают–компании, пробравшись под разбитым скутером. Она надеялась, что хоть на какое–то время задержит жуткую погоню. Нечто, называвшееся когда–то Тэйлом Лесамером, было от нее всего в метре. В темноте кают–компании, где все это началось, силы окончательно покинули ее.

Дрожа, она прижалась к влажному ковру, зная, что не сумеет передвинуться даже на сантиметр.

По другую сторону двери тело замерло неподвижно. Скутер задрожал, а потом со скрежетом начал короткими, резкими рывками отползать назад, освобождая проход.

Пси–способности… Меланта прокляла их и заплакала. Как бы она хотела иметь эту силу, оружие, которое позволило бы ей взорвать оживленный телекинезом труп, освободиться от опасности. Я была улучшена, с отчаянием подумала она, но недостаточно. Родители подарили ей все, что было им доступно, но пси–способности были вне их досягаемости. Гены, которые отвечали за это, были астрономически редкими, рецессивными и… …и вдруг ее осенило.

— Ройд, — сказала она, вкладывая в слова остатки своей воли. Лицо ее было мокрым от слез, — Рычаг… используй… телекинез… Ройд… передвинь его… телекинезом! Его ответ был почти неслышим:

— …не могу… не я… мать… только… она… а я… нет…

— Да, не мать… — с отчаянием сказала она. — Ты всегда говоришь… мать. Забудь о ней… забудь… слушай… это не мать… ты ее клон… те же самые гены… у тебя они тоже есть… сила…

— Нет, — ответил он. — Никогда… должен быть… тот же самый пол…

— Неправда! Ты должен. Я знаю… я с Прометея. Ройд… не говори… прометейцу… о генах… передвинь его! Скутер прыгнул почти на полметра и повалился на бок. Дорога в кают–компанию была свободна. Тело Лесамера снова двинулось вперед.

— …пытаюсь, — сказал Ройд, — Нет… не могу!

— Она тебя вылечила, — с горечью сказала Меланта. — Успешней… чем ее… лечили… перед рождением… но это просто… подавлено… ты можешь!

— Я… не… знаю… как…

Труп подошел к ней, остановился. Бледные руки задрожали, подпрыгнули вверх. Длинные накрашенные ногти, кривые… Они потянулись к ней. Меланта выругалась.

— Ройд!

— Про… сти… Она плакала, дрожала и бессильно сжимала кулаки…

А потом вдруг гравитация исчезла. Где–то далеко раздался крик Ройда, а затем наступила тишина.

— Вспышки света становятся чаще, — диктовал Кэроли Д'Бранин, — а может, это только кажется, потому что я теперь ближе и могу их лучше видеть. Это вспышки синего и темно–фиолетового цвета, короткие и быстро гаснущие. Между нитями паутины. Думаю, это что–то вроде силового поля, а вспышки — частицы водорода, разреженной материи межзвездных пространств. Они касаются поля и на секунду вспыхивают видимым светом. Преобразование материи в энергию, по–моему, это именно оно. Мой волкрин кормится. Он заполняет уже половину вселенной и продолжает приближаться. Нам не удастся уйти. Агата покинула меня, она затихла, и кровь забрызгала ее шлем изнутри. Я почти вижу темное ядро, почти вижу. Странное дело, там, в центре, есть лицо, маленькое, крысоподобное, без губ, носа или глаз, но в некотором смысле это лицо, и оно смотрит на меня. Вуали движутся так пленительно! Вокруг нас повисает паутина. О, свет, свет!

Труп взлетел в воздух, руки его бессильно обвисли. Меланту, крутящуюся в невесомости, начало вдруг рвать. Она сорвала с головы шлем, позволила ему упасть. Потом отодвинулась от рвотных масс, готовясь к неизбежной теперь атаке.

Однако тело Лесамера обмякло и застыло, в темноте кают–компании тоже ничто не двигалось.

Наконец Меланта немного успокоилась, неуверенно подплыла к трупу и толкнула его, легонько и осторожно. Он поплыл к противоположной стене.

— Ройд? — позвала она. Ответа не было. Тогда она протиснулась сквозь вырезанное в стене отверстие.

И нашла Ройда. Он висел в воздухе, по–прежнему в черном массивном скафандре. Она встряхнула его, но он не шевелился. Дрожа, она осмотрела скафандр, потом начала его расстегивать.

— Ройд, — говорила она, — ты чувствуешь? Я здесь, Ройд, ты чувствуешь? — Скафандр поддавался легко, и она отбрасывала в сторону его части. — Ройд, Ройд!

Он был мертв. Его сердце не выдержало. Она сжимала его, била, пытаясь вселить в него новую жизнь, но все напрасно — он умер.

Меланта отодвинулась от него, ослепленная слезами, оперлась о пульт и взглянула вниз. Он был мертв. Однако рычаг гравитационной сетки был установлен на ноль.

— Меланта, — позвал мягкий голос из стены.

Я держу в руках хрустальную душу «Летящего сквозь ночь».

Она темно–красная, многогранная, большая, как моя голова, а на ощупь ледяная. В ее пурпурной глубине пылают, а иногда кружатся две маленькие искорки.

Я вползла внутрь системы, ничего не повредив, осторожно обошла все предохранители и кибернетические сети и положила ладони на этот большой кристалл, зная, что именно в нем живет она. Я не могу решиться стереть ее душу с этого кристалла. Дух Ройда просил, чтобы я этого не делала.

Прошлым вечером мы снова разговаривали на эту тему в кают–компании, сидя за бренди и шахматами. Ройд, конечно, не может пить, но присылает свою голограмму, которая улыбается мне и говорит, как ходить его фигурами.

В тысячный раз он предложил отвезти меня на Авалон или в какой–то другой мир. Если бы только я вышла наружу и закончила ремонт, заброшенный столько лет назад, «Летящий сквозь ночь» мог бы безопасно перейти на гиперпривод. И в тысячный раз я отказалась.

Теперь он, без сомнения, сильнейший. Их гены идентичны, и сила тоже. Умирая, он также нашел способ записать свой жизненный код в большом кристалле, и сейчас корабль живет ими обоими. Они часто борются между собой. Иногда она обманывает его, и тогда «Летящий» совершает странные, непредсказуемые вещи. Гравитация падает, растет или полностью исчезает, по ночам одеяла обертываются вокруг моего горла, из темных углов в меня летят различные предметы.

Однако такое случается все реже, и когда все–таки начинается, Ройд ее в конце концов нейтрализует или это делаю я. «Летящий сквозь ночь» — наш корабль: его и мой.

Ройд утверждает, что достаточно силен, что я ему, собственно, уже не нужна и он сам может держать ее в узде. Может, и так, хотя сомневаюсь. Я все еще выигрываю у него девять из десяти шахматных партий.

Есть и другие вещи, которые нужно принимать во внимание. Во–первых, наша работа. Кэроли был бы доволен нами. Скоро волкрин нырнет в облако Вуали Грешницы, а мы летим за ним, изучая его, записывая, делая все то, чего ждал бы от нас старый Д'Бранин. Все находится в компьютере, а также на ленте и на бумаге, на случай, если система будет когда–нибудь уничтожена. Интересно будет посмотреть, как волкрин отреагирует на Вуаль. Материя там значительно гуще в сравнении с убогой диетой из межзвездного водорода, которая была его уделом бесконечные века.

Мы пытались с ним связаться, но без результата. Не думаю, чтобы он вообще был разумным. Кстати, Ройд в последнее время решил последовать его примеру и напрягает все силы, пытаясь двигать «Летящего» с помощью телекинеза. Хоть это и странно, но иногда его мать помогает ему в этом. До сих пор все их усилия кончались ничем, но мы будем продолжать пробовать.

Так и идет наша работа. Мы знаем, что результаты ее дойдут когда–нибудь до людей. Ройд и я обсудили этот вопрос, и у нас есть планы. Перед смертью, зная, что мое время кончается, я уничтожу центральный кристалл и вычищу память компьютеров, а потом вручную направлю «Летящего» так, чтобы курс его пролег рядом с обитаемой планетой. Тогда «Летящий» станет действительно кораблем–призраком. Это должно получиться. У меня много времени, а кроме того, я улучшенная модель.

Я стараюсь не думать о другом решении, хотя для меня многое значит, что Ройд снова и снова предлагает его. Несомненно, я могла бы закончить ремонт, и, возможно, Ройд мог бы контролировать корабль и продолжать работу без меня. Но не это важно.

Я сделала много ошибок: эсперон, мониторы, мой контроль за всеми — это мои поражения, цена моего высокомерия. Эти поражения мучат меня. Когда я наконец коснулась его — первый, последний и единственный раз, — тело было еще теплым, но сам он уже ушел. Он никогда не чувствовал моего прикосновения — я не смогла выполнить это обещание. Но я выполню другое. Не оставлю его с ней одного. Никогда!

Перевод О. Колесникова

Моя башня построена из маленьких черно–серых кирпичей, связанных раствором из блестящей черной субстанции, которая удивительно похожа на обсидиан, хотя, наверное, не может им быть. Она стоит над заливом Долгого Моря, имеет двадцать футов высоты, наклонена, и от края леса ее отделяет лишь несколько шагов.

Я нашел эту башню почти четыре года назад, когда вместе с Белкой покинул Порт–Джемисон в серебристом автолете, лежащим теперь очищенным от всего в высокой зелени возле порога. До сего дня, я почти ничего не знаю об этом странном сооружении, но у меня на этот счет есть несколько теорий.

Прежде всего, сомневаюсь, что она построена людьми. Она явно старше Порт–Джемисона, и мне часто кажется, что ее построили до начала космической эры. Черно–серые кирпичики (удивительно маленькие–каждый в четверть нормального кирпича), очень стары, имеют неровную поверхность и лопаются у меня под ногами. Везде лежит пыль, и я хорошо знаю ее источник, поскольку не раз вынимал расшатавшиеся кирпичи из парапета на крыше башни и лениво давил их в руке, превращая в мелкий темный порошок. Когда дует ветер с востока, башня выбрасывает вверх столб пепла.

Внутри эти черно–серые кирпичи в более хорошем состоянии, поскольку ветер и дождь обрабатывает только поверхность, но, несмотря на это, башня не относится к красивым строениям. Ее внутренность — это единое помещение, лишенное окон, полное пыли и эха; свет проникает туда лишь через круглое отверстие в центре крыши. Спиральная лестница, сделанная из таких же древних кирпичей, как и все остальное, является частью стены и поднимается, как резьба на винте, пока не достигает крыши. Белка, который довольно мал для кота, легко взбегает по ступеням, но для человека они слишком узки и неудобны.

И все же, я поднимаюсь по ним. Каждую ночь я возвращаюсь из холодных лесов со стрелами, черными от засохшей крови пауков сновидений, и сумкой, полной их мешочков с ядом. Отставив лук в сторону, я мою руки, а потом выхожу на крышу, чтобы провести там последние часы перед рассветом. По другую сторону узкого морского залива, на острове, горят огни Порт–Джемисона — сверху он совсем не похож на хорошо знакомый мне город. Ночью черные квадратные здания окружает романтическое сияние: серо–оранжевые и бледно–голубые огни города заставляют думать о тайнах, молчаливых песнях и одиночестве, когда космические корабли взлетают и опускаются на фоне звезд, как неутомимые светлячки времен моего детства на Старой Земле.

— Там кроется множество историй, — признался я как–то Корбеку, прежде чем научился не делать этого. — За каждым огнем скрываются люди, а что ни человек, то иная судьба. Но они живут, не соприкасаясь с нами, поэтому мы никогда не узнаем их историю. — Полагаю, что при этом я помогал себе жестами — само собой, я был пьян в стельку.

В ответ Корбек широко улыбнулся и отрицательно покачал головой. Это был высокий, полный темноволосый мужчина с бородой, торчащей во все стороны, как моток колючей проволоки. Каждый месяц он прилетал из города на своем черном обшарпанном автолете, чтобы доставить мне продукты и забрать яд добытых мною пауков сновидений, каждый месяц мы поднимались на крышу башни и напивались. Корбек был всего лишь водителем грузовика, торговцем второсортными сновидениями и бывшими в употреблении радугами, но считал себя философом и исследователем человеческой природы.

— Не обманывайся, — сказал он мне тогда с лицом, покрасневшим от вина, — ты ничего не теряешь. Рассказы о судьбах людей ничего не стоят. Настоящие рассказы обычно имеют какую–то фабулу. Они начинаются, продолжаются какоето время, а когда заканчиваются, то это действительно конец всего, разве что автор пишет целый цикл. В жизни так не бывает, люди блуждают без цели, без толку говорят — и так без конца. Ничто и никогда не кончается.

— Люди умирают, — вставил я. — По–моему, это и есть конец. Корбек громко рыгнул.

— Конечно, но слышал ли ты, что бы кто–то умер в нужную минуту? Нет, так не бывает. Одни уходят, так и не начав жить по–настоящему, другие на середине лучшей своей роли, а третьи продолжают возиться, когда все уже кончилось.

Часто, сидя наверху с Белкой на коленях, я вспоминаю слова Корбека и то, как он их произнес — удивительно мягким голосом. Корбек не очень–то смышлен, но, думаю, в ту ночь, помимо своей воли, сказал правду. Впрочем решительный взгляд на жизнь, который он мне тогда указал, является единственным противоядием против снов, которые плетут пауки. Однако, я не Корбек и никогда им не буду, поэтому, хоть и вижу его правду, не могу жить с нею в согласии.

Когда они прилетели, я находился возле башни и стрелял по мишени, имея на себе только штаны и колчан. Уже опускались сумерки, и я готовился к ночному походу в лес — с самых первых дней изгнания я жил от заката до рассвета, как пауки сновидений. Под ногами я чувствовал мягкую траву, двойной лук из серебристого дерева как никогда хорошо лежал в моей руке. И стрелял я в тот день тоже здорово.

Тогда я и услышал, как они подлетают. Оглянувшись через плечо в сторону пляжа, я увидел в небе быстро растущий темно–синий автолет. Конечно это был Джерри, я узнал его по звуку мотора — сколько себя помню, его машина всегда громко шумела.

Повернувшись к ним спиной, я вынул из колчана другую стрелу, и рука у меня не дрогнула, когда я впервые за этот день попал в десятку.

Джерри посадил автолет в зелени, растущей возле башни, лишь в нескольких футах от моего. С ним была Кристалл, стройная и серьезная, а заходящее солнце зажгло красные искры в ее золотых волосах. Они вышли и направились ко мне.

— Не подходите к мишени, — предупредил я, вынимая очередную стрелу и натягивая лук. — Как вы меня нашли? — жужжание стрелы, вибрирующей в центре мишени, подчеркнуло мои слова. Они подошли, далеко обогнув линию выстрела.

— Когда–то ты говорил, что заметил это место с воздуха, — ответил Джерри. — Мы знали, что тебя нет в Порт–Джемисоне, и решили, что стоит поискать здесь. — Он остановился в нескольких футах от меня, уперев руки в бедра. — Выглядел он таким, каким я его помнил — высокий, темноволосый и всегда в отличном настроении. Кристалл подошла и положила руку ему на плечо. Я опустил лук и повернулся к ним лицом.

— Ах, вот оно что. Итак, вы нашли меня. А зачем?

— Я беспокоюсь за тебя, Джонни, — тихо сказала Кристалл. Однако, она избегала моего взгляда, когда я смотрел не нее. Джерри властно обнял ее за талию, и я почувствовал, как во мне нарастает ярость.

— Бегство не решает никаких проблем, — заметил он. В его голосе звучала та же странная смесь дружеской заботы и дерзости, с которой он обычно обращался ко мне.

— Я не убегал, — ответил я напряженным голосом. — Черт возьми, вы не должны были сюда прилетать.

Кристалл взглянула на Джерри. Лицо ее было печально и я вдруг понял, что она подумала то же, что и я. Джерри только нахмурился. Не думаю, что когда–нибудь он понял, почему я говорил и думал так, а не иначе. Каждый раз, когда мы обсуждали это, а такое случалось не часто, он говорил, что сделал бы он, если бы наши роли поменялись. У него в голове не укладывалось, что кто–то может поступить иначе на его месте.

На меня не произвело впечатление его недовольное выражение–но все–таки мне удалось вывести его из себя. Целый месяц своего добровольного изгнания в черной башне я пытался понять мотивы, руководящие моими поступками и настроением, а это не так уж и легко. Кристалл и я были вместе очень давно — почти четыре года, когда прилетели на планету Джемисона в поисках редких серебряных артефактов, которые раньше находили на Бальдуре. Я любил ее все это время и люблю даже сейчас, несмотря на то, что ради Джерри она бросила меня. Когда я хорошо себя чувствовал, мне казалось, что это благородный и лишенный эгоизма импульс велел мне покинуть Порт–Джемисон. Я просто хотел, что бы Крис была счастлива, а это было невозможно, пока там находился я. Она глубоко ранила меня, и я не смог скрыть терзающих меня чувств, мое присутствие рождало у нее чувство вины и бросало тень на счастье, которое она нашла с Джерри. А поскольку у нее не было сил порвать со мной, я сделал это сам. Для них. Для нее.

Впрочем, возможно, я просто убедил себя в этом. Бывали и такие минуты, когда эта хрупкая конструкция лопалась, уступая место отвращению к самому себе. Таковы ли были истинные причины моих поступков? А может, в приступе гнева я хотел ранить себя, и тем самым покарать их — как капризный ребенок, рассуждающий о самоубийстве, как о своеобразной мести.

Этого я действительно не знал. Весь месяц я колебался между этими двумя решениями, пытаясь понять самого себя и решить, что делать дальше. Я хотел выглядеть героем, готовым растоптать свои чувства ради счастья любимой женщины. Но слова Джерри говорили о том, что он видел мои поступки в совершенно ином свете.

— Зачем тебе все так драматизировать? — спросил он. С самого начала он решил вести себя очень вежливо, и постоянно казался раздраженным, потому что я не мог взять себя в руки и забыть об обидах, чтобы мы снова подружились. Ничто не злило меня так, как его раздражительность, я считал, что очень хорошо справлялся с ситуацией, и чувствовал себя задетым позой Джерри, утверждавшей, что это вовсе не так.

Однако Джерри был настроен наставить меня на путь истинный и делал вид, что не замечает моих гневных взглядов.

— Мы останемся здесь и обговорим все, пока ты не согласишься вернуться с нами в Джемисон, — заявил он своим лучшим тоном типа не–уступлю–ни–на–шаг.

— Никогда! — выпалил я, отворачиваясь от них, и вырвал из колчана стрелу. Я наложил ее на тетиву, прицелился и выстрелил, но слишком быстро. Стрела пролетела в добром футе от мишени и воткнулась в мягкую и темную стену моей башни.

— А вообще–то, что это за место? — спросила Крис, глядя на башню, словно увидела ее впервые в жизни. Может, именно так оно и было, и только абсурдное зрелище моей стрелы, вонзившейся в камень, привлекло ее внимание к древнему строению. Но, скорее всего, она намеренно сменила тему разговора, чтобы не допустить ссоры между Джерри и мной. Я вновь опустил лук и подошел к мишени, чтобы вытащить из нее стрелы.

— У меня нет полной уверенности, — отозвался я, несколько успокоившись и желая подхватить тему разговора, которую она подсказала. — По–моему, это — охранная башня, но построена она не людьми. Планета Джемисона никогда не была детально изучена. Может, когда–то здесь жили разумные существа. — Я обошел мишень, подошел к башне и вырвал последнюю стрелу из рассыпающегося кирпича. — Может, они до сих пор здесь. Мы очень мало знаем о том, что происходит на континенте.

— А по–моему, ты живешь в дьявольски мрачном месте, — вставил Джерри, разглядывая башню. — Она выглядит так, словно в любую минуту может рухнуть. Я глуповато улыбнулся.

— И мне пришла в голову эта мысль. Но когда я явился сюда впервые, то мне это было вс„ равно. — Однако, произнося эти слова, я уже пожалел о них: на лице Джерри появилась гримаса боли. Такова вся правда о последних неделях моего пребывания в Порт–Джемисоне. Как бы ни ломал я себе голову, путь у меня, похоже, был один: или обмануть ее, или причинить ей боль. Ни одна из этих возможностей меня не устраивала, поэтому я и оказался здесь. Но теперь они тоже были здесь и, значит, вся невыносимая ситуация повторилась.

Джерри уже хотел что–то сказать, но не успел, потому что именно в это мгновение Белка выскочил из гущи зелени прямо на Кристалл.

Она улыбнулась ему и присела. Секундой позже кот оказался у ног девушки, он лизал ей руки и кусал пальцы. Белка явно был в хорошем настроении. Он любил жизнь вокруг башни. В Порт–Джемисоне его свободу ограничивали, поскольку Кристалл боялась, что его могут сожрать ворчуны, поймать собаки или повесить местная детвора. Здесь я позволил ему бегать сколько угодно, и это ему очень нравилось. В зарослях вокруг башни кишели хвостатики — местные грызуны с голыми хвостами, в три раза превышающими длину их тела. На конце хвоста находилось жало со слабым ядом, но Белка не отказывался от охоты, хотя после каждого соприкосновения с этим оружием распухал и становился злым. Он всегда считался великим охотником, а ожидание миски кошачьей похлебки не требовало никаких охотничьих талантов.

Он был со мной еще дольше, чем Кристалл, но девушка очень привязалась к нему за время нашей совместной жизни. Часто мне казалось, что она ушла бы к Джерри намного раньше, если бы не мысль, что тем самым придется покинуть и Белку. Впрочем, это не значило, что он обладал какой–то особенной красотой. Это был маленький худой кот, производивший впечатление запаршивевшего, с лисьими ушами, коричневым мехом и большим пушистым хвостом, раза в два длиннее, чем ему пристало. Друг, который подарил мне его на Авалоне, со всей серьезностью заявил, что Белка — это потомок тощего обитателя крыш и генетически сформированной кошки–телепатки. Но даже если кот и умел читать мысли своего хозяина, это его мало волновало. Когда он хотел, чтобы его ласкали, то мог забраться на книжку, которую я читал, выбить ее из рук и кусать меня за подбородок, но если он желал одиночества, то осыпать его ласками было далеко небезопасно.

Присев возле кота и лаская его, Кристалл очень напоминала женщину, с которой я путешествовал, которую любил, с которой разговаривал бессчетное количество раз и спал каждую ночь. Внезапно я понял, как сильно мне ее не хватает. Кажется, я улыбнулся, ее вид даже в таких условиях доставил болезненную радость. Может, я вел себя глупо и неловко, пытаясь отослать их после того, как они проделали такой путь, чтобы увидеть меня. Крис осталась сама собой и, если она его любила, то, возможно, Джерри был не таким уж плохим.

Молча глядя на нее, я вдруг решил, что позволю им остаться. Посмотрим, чем это кончится.

— Наступает вечер, — услышал я свои слова. — Вы голодны? Кристалл, по–прежнему лаская кота, подняла голову и улыбнулась, а Джерри кивнул.

— Конечно, да.

— Хорошо, — сказал я, обошел их, потом остановился в дверях и жестом пригласил вовнутрь. — Добро пожаловать в мои руины.

Я включил электрические фонари и принялся готовить обед. В те дни моя кладовка была полна, поскольку я еще не начал жить только лесом. Я разморозил трех больших песчаных драконов, раков с серебристыми раковинами, которых постоянно ловили рыбаки на Джеми, и подал их с хлебом, сыром и белым вином. За едой мы вели вежливый и сдержанный разговор. Вспомнили друзей из Порт–Джемисона, а Кристалл рассказала мне о письме, которое получила от пары, с которой мы познакомились на Бальдуре. Джерри рассуждал о политике и усилиях джемисонской полиции ликвидировать торговлю ядом снов.

— Городской совет финансирует исследования какого–то суперпестицида, который полностью уничтожит пауков сновидений, — сказал он мне. — Думаю, интенсивное опыление прибрежных районов отсекло бы большинство поставок.

— Конечно! — согласился я, уже слегка пьяный и раздраженный глупостью Джерри. Слушая его, я вновь начал сомневаться во вкусе Кристалл. — Невзирая на то, как это может может повлиять на экологию, верно? Джерри пожал плечами.

— Это же континент, — просто ответил он. Он был джемисонцом до мозга костей, и его ответ следовало понимать так: «А кого это волнует?» Каприз истории привел к тому, что жителей планеты Джемисона характеризовало беззаботное отношение к единственному большому континенту их мира. Первые колонисты в своем большинстве были родом со Старого Посейдона, где доминировал образ жизни, неразрывно связанный с морем. В новом мире их больше привлекали кишевшие жизнью океаны и спокойные архипелаги, чем мрачные леса континента. Их дети унаследовали те же взгляды, за исключением горстки, наживающейся на нелегальной торговле сновидениями.

— Не отметай всего этого, не задумываясь, — с нажимом сказал я.

— Будь реалистом, — ответил он. — Континент не нужен никому, за исключением торговцев сновидениями. Кому же это может повредить?

— Черт побери, Джерри, посмотри на эту башню! Как по–твоему, откуда она здесь взялась? Говорю тебе, в этих лесах могут жить разумные существа. Ведь джемисонцы никогда не пытались это проверить. Кристалл утвердительно кивнула.

— Не исключено, что Джонни прав, — заявила она, взглянув на Джерри. — Вспомни, зачем именно я сюда прилетела: ради артефактов. Торговец на Бальдуре сказал, что они были привезены с Порт–Джемисона. Все следы вели только сюда, и никуда больше. Что касается выделки, то я давно торгую искусством неземлян, Джерри. Я знаю вещи финдии, дамуш, видела и другие артефакты. Но те были совершенно иные. Джерри только улыбнулся.

— Это ничего не доказывает. Есть и другие расы, миллионы рас, живущих ближе к ядру галактики. Расстояния слишком велики, поэтому мы редко слышим о них, да и тогда имеем дело с известиями из вторых рук. Однако, это не исключает попадания к нам единичных экземпляров их произведений искусства. — Он покачал головой. — Нет, держу пари, что эту башню возвел один из первых поселенцев. Кто знает, может, до Джемисона здесь был еще один разведчик, который никогда не сообщал о своей находке? Не исключено, что именно он построил это. Меня никто и ничто не убедит в существовании разумной жизни на континенте.

— Что ж, подожди, пока эти чертовы леса будут дезинфицированы и они выйдут, размахивая копьями, — кисло ответил я.

Джерри расхохотался, а Кристалл улыбнулась мне. И вдруг меня охватило неудержимое желание выиграть этот спор. Вино придало моим мыслям легкость и ясность и все казалось так логично… Несомненно, я был прав, и видел в этом возможность показать Крис, что за деревня этот Джерри. Я наклонился к нему.

— Если бы вы, джемисонцы, хоть раз хорошо поискали, вы могли бы найти разумную расу, — заявил я. — Хоть я на континенте всего месяц, зато многое уже обнаружил. Вы и понятия не имеете о красоте этой земли, которую так беззаботно хотите уничтожить. Здесь имеется уникальная экологическая система, отличная от островов — множество видов, все еще не открытых. Но что вы об этом знаете? Что знает об этом хоть один из вас? Джерри кивнул.

— Так покажи мне. — Он неожиданно встал. — Я всегда готов учиться, Боуэн. Почему бы тебе не взять нас с собой и не показать все чудеса континента?

Я думаю, Джерри тоже пытался что–то доказать. Вероятно, ему никогда не приходило в голову, что я приму его предложение, но именно этого я и хотел. На дворе было уже темно и мы разговаривали при свете фонарей. Над нашими головами, сквозь отверстия в крыше, светили звезды. В это время лес кишел жизнью, странный и прекрасный, я вдруг захотел пойти туда с луком в руке, оказаться в мире, где был хозяином и другом, а Джерри — просто неопытным туристом.

— Что скажешь, Кристалл? — спросил я. Она, казалось, заинтересовалась.

— Это звучит заманчиво, конечно, если это безопасно.

— Будет, — заверил я. — Я возьму лук. — Мы оба встали и кажется выглядела довольной. Я вспомнил времена, когда мы вдвоем пробирались через бальдурианские пустоши, и вдруг почувствовал себя очень счастливым, обретя уверенность, что все пойдет как по маслу. Джерри был просто частью плохого сна. Невозможно, чтобы она его любила.

Для начала я нашел отрезвляющие таблетки. Я чувствовал себя хорошо, но не настолько, чтобы идти в лес, когда голова кружиться от выпитого вина. Мы с Кристалл сразу проглотили по штуке и секундой позже я почувствовал, что алкогольное упоение пропадает. Джерри, однако, отказался принять предложенное средство.

— Я выпил не так уж много, — уперся он. — Мне это не нужно.

Я пожал плечами, думая, что пока все идет хорошо. Если Джерри начнет шарахаться по лесу, это наверняка отвратит от него Крис.

— Как хочешь, — сказал я.

Ни у кого из них не было подходящей одежды для путешествия по лесу, однако я надеялся, что это не причинит неприятностей, поскольку не собирался вести в лес слишком далеко. Это будет короткая экскурсия, подумал я. Мы пойдем по моей тропе, я покажу им ту кучу черной пыли и расщелину пауков, возможно, подстрелю для них паука сновидений. Ничего серь«зного, только туда и обратно.

Я надел темный комбинезон и тяжелые полевые ботинки, повесил через плечо колчан, подал Крис фонарь на случай, если мы уйдем от мест, поросших голубыми мхами, и взял в руки лук.

— Это действительно тебе нужно? — с сарказмом спросил Джерри.

— Для защиты, — ответил я.

— Это не может быть настолько опасным. И не является, если знаешь, что делаешь, подумал я, но не сказал ему этого.

— Почему тогда вы, джемисонцы, остаетесь на своих островах? Джерри улыбнулся.

— Я бы предпочел положиться на лазер.

— А я развиваю в себе желание совершить самоубийство. Кроме того, лук дает животному некоторый шанс. Крис, мысленно вернувшись к нашим общим воспоминаниям, улыбнулась мне.

— Джонни охотиться только на хищников, — объяснила она Джерри. Я поклонился.

Белка согласился последить за моей крепостью. Я был спокоен и уверен в своих силах. Повесив на пояс нож, я повел свою бывшую жену и ее любовника в глубь лесов планеты Джемисона.

Мы шли гуськом с небольшими интервалами, я впереди с луком, за мной Крис, а в конце Джерри. Уже в самом начале Крис включила фонарь, освещая им дорогу, когда мы продирались сквозь заросли шипострела, стоявшие стеной над берегом моря. Деревья эти, высокие и прямые, с серой неровной корой, некоторые большие, как моя башня, поднимались на удивительную высоту, прежде чем выпускали ветви. Они росли группами, затрудняя проход, и не раз казалось, что непроходимая стена загораживала нам дорогу. Однако, Крис всегда находила проход.

Примерно через десять минут после выхода из башни вид леса резко изменился. Земля и сам воздух стали более сухими, ветер холодным, но без привкуса соли, поскольку жадные до воды шипострелы высасывали большую часть влаги из воздуха. Деревья росли теперь реже, и не такими высокими, а промежутки между ними стали большими и легче находимыми. Появились и другие виды деревьев: карликовые гоблинцы, раскидистые псевдодубы, полные прелести эбеногневки, чьи красные жилы пульсировали в темном лесу, когда их касался луч света из фонаря Крис. И голубые мхи.

Поначалу их было немного: тут толстая паутина, свисающая с гоблинца, там небольшое пятно на земле, часто коварно вползающее на ствол эбеногневки или одинокого сохнущего шипострела. Потом все больше: толстые ковры под ногами, мягкие навесы, свисающие с ветвей и танцующие на ветру. Кристалл освещала лучом наше ближайшее окружение, находя все более толстые и красивейшие гроздья голубых растений, а на границе темноты я начал замечать их свечение.

— Хватит, — сказал я, и Крис погасила фонарь.

Темнота воцарилась только на секунду, пока наши глаза привыкали к более бледному свету. Вокруг нас лес окутался мягким блеском, когда голубые мхи залили все пространство призрачной фосфоресценцией. Мы стояли на краю небольшой поляны, под черной блестящей эбеногневкой, но даже пламя ее красных жил казалось холодным в бледно–голубом сиянии. Мхи захватили весь подлесок, изгнав местные травы и превратив ближайшие кусты в голубые косматые шары. Они поднялись на стволы большинства деревьев, а взглянув на звезды сквозь путаницу ветвей, мы заметили, что другие колонии мхов окружили вершины деревьев светящейся короной.

Я осторожно прислонил лук к стволу эбеногневки, наклонился и подал Крис горсть света. Когда я поднес руку к ней, она вновь улыбнулась мне, а черты ее лица смягчились в волшебном сиянии. Помнится, я был очень счастлив, что могу показать ей такую необычайную красоту. Джерри, однако, только рассмеялся.

— Это и есть то, что находится в опасности, Боуэн? — спросил он. — Лес, полный голубых мхов? Я выпустил мох.

— Ты не считаешь их красивыми.

— Конечно, считаю, — пожал он плечами. — Но ведь это просто грибы–паразиты, имеющие опасную склонность к вытеснению всех прочих форм растительной жизни. Знаешь, когда–то этих голубых мхов было полно на Джолостаре и Барбисанском Архипелаге. Мы полностью их вывели, поскольку в течении месяца они могли уничтожить урожай кукурузы. — Он покачал головой. А Кристалл поддакнула:

— Знаешь, он прав.

Я долго смотрел на нее, совершенно трезвый, забывший о выпитом вине, и понял, что помимо своей воли создал себе иную фантазию. Здесь, в мире. который я считал своим, в мире пауков сновидений и волшебных мхов, я каким–то образом убедил себя, что сумею вернуть давно утраченные мечты — мою смеющуюся хрустальную подругу жизни. В древнем лесу континента она должна была увидеть нас обоих в новом свете и вновь понять, что любит только меня.

И вот я соткал прекрасную паутину, светящуюся и привлекательную, как ловушки пауков сновидений, а Крис одним словом уничтожила это видение. Она принадлежала ему, и не будет моей ни сейчас, ни когда–либо еще. А если Джерри казался мне глупым, бесчувственным или слишком практичным — что ж, может, именно эти черты его характера определили выбор, который она сделала. А может, и нет — я не имел права умалять ее любви; возможно, я вообще никогда ее не понимал.

Я стряхнул с рук последние куски светящегося мха, а Джерри взял у Кристалл фонарь и вновь зажег его. Моя голубая страна чудес растаяла, исчезла в яркой действительности луча света.

— Что теперь? — с улыбкой спросил он. Значит, все–таки он был не так уж и пьян. Я поднял лук с того места, где его положил.

— Идите за мной, — лаконично бросил я. Оба они выглядели заинтересованно, но мой настрой совершенно изменился. Внезапно вся прогулка показалась мне лишенной смысла. Я хотел, чтобы они наконец ушли, мною вновь овладело желание оказаться в башне с Белкой. Я был удручен и чувствовал себя с каждой секундой все хуже. Зайдя глубже в лес, мы наткнулись на быстрый поток, и яркий свет спугнул одинокого железорога, пришедшего утолить жажду. Бледный и испуганный, он быстро поднял голову, а потом прыжками исчез среди деревьев. На мгновение он напомнил мне единорога из легенд Старой Земли. Я по привычке взглянул на Крис, но когда она рассмеялась, взгляд ее искал глаза Джерри.

Потом, во время подъема на скальное возвышение, мы на расстоянии вытянутой руки увидели отверстие пещеры: судя по запаху, это была нора лесного ворчуна.

Я повернулся, чтобы предупредить их, но обнаружил, что лишился слушателей. Они находились шагах в десяти от меня, у подножия возвышенности. Они шли медленно и спокойно разговаривали, держась за руки.

Разозлившись, я отвернулся и молча продолжил подъем по склону. Мы не разговаривали до тех пор, пока я не нашел знакомую мне кучу пыли.

На краю ее я остановился, а ботинки мои на дюйм погрузились в мелкую черную пыль. Они медленно присоединились ко мне.

— Выйди вперед, Джерри, — сказал я, — и воспользуйся своим фонарем.

Сноп света скользнул по окружающему. За спиной поднималось скальное возвышение, тут и там испятнанное огнем растительности, задавленной голубым мхом, но перед нами тянулась пустошь: большая, черная и мертвая равнина. Джерри подвигал луч света взад–вперед, проведя им по краю черного поля. Свет бледнел, когда он направлял его в серую даль. Слышен был только шум ветра.

— И что? — спросил он наконец.

— Потрогай пыль, — сказал я ему. На этот раз мне не хотелось нагибаться. — А когда вновь окажешься в башне, раздави один из моих кирпичей и потрогай то, что останется. Это та же субстанция, что–то вроде мелкого пепла. — Я сделал широкий жест рукой. — Полагаю, когда–то здесь был город, но теперь все рассыпалось в прах. Понимаешь ли ты, что моя башня могла быть выдвинутым вперед аванпостом народа, который ее построил?

— Вымершей расы из этого леса, — с улыбкой ответил Джерри. — Что ж, должен признать, что на островах нет ничего подобного. И не без причины. Мы не позволяем лесным пожарам безумствовать у нас.

— Лесные пожары?! — Надеюсь, ты не шутишь. Пожар никогда не превращает все в мелкую пыль, всегда остается несколько почерневших стволов или чтонибудь подобное.

— Вот как? Вероятно, ты прав! Но во всех разрушенных городах, которые я знаю, всегда по крайней мере несколько кирпичей лежат друг на друге, чтобы туристы могли их фотографировать, — парировал Джерри. Луч света скользнул по куче пепла, потом удалился. — А здесь просто куча пыли. Кристалл молчала.

Я повернул обратно. Они шли молча за мной. С каждой минутой его превосходство надо мной увеличивалось; я поступил опрометчиво, приведя их сюда. Сейчас я хотел только одного: поскорее вернуться в свою башню, отослать их в Порт–Джемисон и остаться в своем добровольном изгнании.

Когда мы спустились с возвышения и вернулись в лес, поросший голубым мхом, Кристалл остановила меня.

— Джонни, — позвала она. Я замедлил шаг, они догнали меня и Крис указала на что–то.

— Погаси свет, — приказал я Джерри. В бледном сиянии мхов, легче было увидеть тонкую, опалесцирующую сеть паука сновидений, наискось шедшую к земле от нижних ветвей псевдодуба. Светящиеся пятна мха не могли сравниться с ней: каждая нить была толщиной с мой мизинец и маслянисто поблескивала, переливаясь всеми цветами радуги. Крис сделала шаг вперед, но я взял ее за руку и остановил.

— Пауки где–то рядом, — объяснил я. — Не подходи слишком близко. Папапаук никогда не покидает паутину, а мама кружит в ночи среди окружающих деревьев.

Джерри с легким беспокойством взглянул вверх. Его фонарь не горел, и вдруг оказалось, что уже нет ответов на все вопросы. Пауки сновидений — грозные хищники; думаю, до сих пор он не видел ни одного, разве что в клетке зоопарка. На островах они не водились.

— Исключительно большая сеть, — заметил он. — Эти пауки должны быть довольно больших размеров.

— Да, — согласился я, и тут мне пришла в голову одна мысль. Я мог бы еще более смутить его, коль скоро обычная сеть вроде этой испортила ему настроение. Он и так играл мне на нервах всю ночь. — Идите за мной. Я покажу вам настоящего паука сновидений.

Мы осторожно обошли сеть, но не заметили ни одного из ее охранников. Я подвел их к расщелине пауков.

Она имела форму большой буквы «У», вырытой в песчаном грунте. Возможно, когда–то это было русло небольшой речки, но теперь оно высохло и заросло кустарником. Днем видно, что расщелина не очень–то глубока, но ночью она выглядит достаточно грозно, особенно если смотреть с одного из холмов. Днем ее покрывает густая путаница кустов, среди которых мерцают призрачные огни, а выше, различные деревья, склоненные вниз почти соединяются на середине пропасти. Одно из них практически касается другой стороны расщелины. Какойто старый, трухлявый шипострел, высохший из–за отсутствия влаги, рухнул, образовав своеобразный мост. Этот мост оброс голубыми мхами и слабо светился.

Мы втроем поднялись на этот фосфоресцирующий искривленный ствол и я указал рукой вниз.

Там от одного склона до другого раскинулась многоцветная поблескивающая сеть. Каждая ее нить имела толщину каната и блестела от липких выделений. Сеть захватывала все растущие ниже деревья, образуя сверкающую волшебную крышу над пропастью. Она была очень красива — хотелось вытянуть руку и коснуться ее.

Именно для этой цели и соткали ее пауки сновидений. Они являются ночными хищниками и яркие цвета их сети, пылающей во мраке, служат приманкой.

— Смотри, — прервала молчание Кристалл, — паук. — Она показала вниз.

Он сидел в одном из темных уголков сети, наполовину скрытый гоблинцом, растущим из скалы. В блеске сети и призрачном свете мхов его было плохо видно. Это было крупное восьминогое создание размером с большую дыню. Он сидел неподвижно — ждал.

Джерри вновь беспокойно огляделся, подняв взгляд на ветви искривленного псевдодуба, частично нависшего над ним.

— Самка где–то рядом, верно?

Я кивнул. Пауки сновидений с планеты Джемисона не совсем похожи на пауков со Старой Земли. Самка действительно грознее самца, но не съедает его, а образует и ним пожизненный союз. Именно этот крупный вялый самец смазывает паутину липкими выделениями и оплетает добычу, привлеченную светом и красками. Тем временем меньших размеров самка бродит во мраке по ветвям деревьев с мешочком, полным клейкого яда сновидений, обеспечивающего жертвам отчетливые видения, экстаз и, наконец, окончательное забвение. Она жалит животных во много раз больше себя самой и затаскивает их безвольные тела в сеть, чтобы пополнить запасы.

Несмотря на все это, пауки сновидений — мягкие и милосердные охотники. Что с того, что они предпочитают живую дичь, ведь жертва, вероятно, испытывает удовольствие, когда ее пожирают. Популярная джемисонская пословица гласит, что жертва паука стонет от радости, когда тот ест е„ живьем. Как и все подобные сентенции, эта серьезно искажает действительность, но правда здесь в том, что жертвы никогда не пытаются освободиться. Однако в ту ночь что–то билось в сети под нами.

— Что это такое? — спросил я, щурясь. Переливающаяся всеми цветами радуги сеть вовсе не была пуста — прямо под ними лежало полусъеденное тело железорога, а чуть дальше — большой темный нетопырь, связанный светящимися нитями, но не на них я смотрел. В углу сети, напротив укрытия самца возле деревьев западной стороны расщелины какое–то создание попало в сеть и отчаянно билось в ней. Помню, что на мгновение передо мной мелькнули дергающиеся бледные конечности, большие светящиеся глаза и что–то похожее на крылья. Но все это я видел смутно. И именно тогда Джерри поскользнулся.

Может, дело было в вине, а может, во мхе или кривизне ствола, на котором мы стояли. Возможно и то, что он просто пытался меня обойти, чтобы увидеть, на что я смотрел, вытаращив глаза. Во всяком случае, он поскользнулся, потерял равновесие, крикнул и внезапно оказался в двадцати футах под нами, запутанный в сеть. Под тяжестью его тела вся сеть задрожала, но не порвалась — сети пауков сновидений достаточно прочны, чтобы удержать железорогов и лесных ворчунов.

— Проклятье! — воскликнул Джерри. Выглядел он прекомично: одна нога пробила светящиеся нити, руки безнадежно запутались в них, и только голова и плечо были свободны. — Эта мерзость липкая. Я с трудом могу двигаться.

— Даже не пытайся, — сказал я. — Ты только все ухудшишь. Я найду способ спуститься вниз и освободить тебя. У меня есть нож. — Я осмотрелся по сторонам, ища взглядом ветку, по которой мог бы добраться до Джерри.

— Джон! — в голосе Кристалл чувствовалось напряжение.

Самец покинул свое укрытие за деревом и тяжелыми шагами направился к человеку: толстое белое тело, тихо движущееся по сверхъестественно красивой сети.

— Черт возьми! — выругался я. Я не был всерьез обеспокоен, но и мне было не по себе. Белый самец был самым большим пауком сновидений, которого я когда–либо видел, и жалко было его убивать, но иного выхода я не видел. У самца нет мешка с ядом, но это хищник, и его первый укус может оказаться последним, особенно, если он так велик. Я не мог подпустить его на такое расстояние, чтобы он смог укусить Джерри.

Медленно, осторожно я вытащил из колчана длинную серую стрелу и натянул тетиву. Я не беспокоился, хотя вокруг было темно. Стрелок я был хороший, и к тому же отлично видел цель на фоне светящийся сети. И тут Кристалл закричала.

Я опустил лук, разозленный тем, что она паникует, когда я полностью контролирую ситуацию. Однако, я знал, что в обычных обстоятельствах она никогда не стала бы вести себя так. Ее испугало что–то другое. Поначалу я не мог понять, что это может быть, но потом увидел — там, куда она смотрела.

Толстый белый паук размером с кулак взрослого мужчины спустился с псевдодуба на мост в десяти футах от нас. Слава Богу, Крис была за моей спиной, в безопасности.

Не знаю, как долго я так стоял. Если бы я просто действовал, не задумываясь, то справился бы со всем. Сначала нужно было заняться самцом — лук у меня был готов к выстрелу, а потом осталось бы достаточно много времени, чтобы второй стрелой убить самку.

Однако, я замер без движения, парализованный этим страшным и великолепным мгновением, мимолетным и бесконечным, с луком в руке, но не в силах ничего сделать.

Все так внезапно осложнилось. Паучиха бежала ко мне быстрее, чем я предполагал, и казалась гораздо грознее вялого белого создания внизу. Может, следовало избавиться от нее первой? Ведь я могу промахнуться, и тогда нужно будет время, чтобы вытащить вторую стрелу или схватиться за нож.

Но тогда я оставил бы Джерри, запутанного в сети и безоружного, на милость неумолимо приближающегося самца. Он мог погибнуть, мог умереть. Кристалл не смогла бы винить меня в этом. Она наверняка поняла, что я должен был спасти себя и ее. И я снова вернул бы ее себе. Да? НЕТ!

Кристалл пронзительно кричала, и вдруг все стало ясным, я понял, что это значит, зачем я оказался здесь, в лесу, и что нужно сделать. Эта была чудесная и необыкновенная минута. Я утратил способность дарить счастье моей Кристалл, но теперь, не долгое, как вечность мгновение, сила эта вернулась ко мне, и я снова мог дать ей доказательство любви, на которое Джерри никогда не осмелился бы. Думаю, что улыбнулся тогда. Даже уверен в этом.

Стрела моя помчалась сквозь ночную тьму и вонзилась в цель — толстого белого паука, бежавшего по сверкающей сети.

Паучиха бросилась на меня, но я не сделал ни малейшего движения, что бы отшвырнуть ее пинком или раздавить каблуком ботинка. Острая боль пронзила лодыжку. Ярки и многоцветны сны, которые ткут пауки сновидений.

Ночью, возвращаясь из леса, я старательно чищу стрелы и открываю большой нож с узким крючковатым лезвием, чтобы разрезать собранные мною мешочки с ядом. Я вскрываю их по очереди, как до этого вырезал из неподвижных белых тел пауков сновидений, а потом выжимал яд в бутылку, где он будет ждать дня, когда за ним прилетит Корбек.

Потом я достаю миниатюрную чашу, искусно сделанную из серебра и обсидиана, украшенную светящимися рисунками пауков, и наполняю ее крепким темным вином, которое привозят мне из города. Затем я мешаю вино своим ножом, пока лезвие не снова не становится чистым и блестящим, а вино более темным, чем прежде, и поднимаюсь на крышу.

При этом я часто вспоминаю слова Корбека, а вместе с ними и свою историю, мою любимую Кристалл и Джерри, и ночь, полную огней и пауков. В то краткое мгновение, когда я стоял на поросшем голубым мхом стволе, с луком, готовым к выстрелу, мне казалось, что я совершенно прав, и я принял решение. Но все обернулось для меня плохо, очень плохо, с тех пор, как после месяца бредовых видений я очнулся в башне, куда забрали меня Крис и Джерри, чтобы заботливым уходом вернуть мне здоровье. Мое решение, мой великолепный выбор не был таким решающим, как могло показаться.

Иногда я думаю, действительно ли это был ВЫБОР? Мы часто говорили об этом, когда я выздоравливал, и история, которую рассказала мне Крис, вовсе не та, которую помню я сам. По ее словам, мы не замечали паучихи до тех пор, пока не стало слишком поздно; она тихо опустилась мне на шею в ту самую секунду, когда я выпускал стрелу, убившую самца. А потом, говорила мне Крис, она раздавила самку фонарем, который Джерри дал ей подержать, а я свалился в паутину.

И действительно, рана у меня на затылке, а не лодыжке и рассказ Крис звучит вполне достоверно, поскольку за годы прошедшие с той ночи, я успел хорошо узнать пауков сновидений и знаю, что самки — это коварные убийцы. Они неожиданно прыгают на свои жертвы, а не атакуют по поваленным деревьям, как обезумевшие железороги. Это не в обычаях пауков.

И ни Кристалл, ни Джерри не помнят бледного крылатого существа, бившегося в сети.

Но зато я помню его превосходно… как помню паучиху, несущуюся в мою сторону в течение бесконечно долгих лет, когда я стоял, парализованный… Впрочем, говорят, что укус паука сновидений вызывает странную реакцию разума жертвы. Разумеется, так могло получится и в моем случае.

Порой, когда Белка взбирается за мной по ступеням, царапая черные кирпичи когтями своих восьми белых ног, меня поражает несправедливость происшедшего, и я понимаю, что слишком много жил сновидениями. Ведь сны часто лучше действительности, а рассказы — гораздо красивее жизни.

Кристалл не вернулась ко мне ни тогда, ни позже. Они улетели, когда я выздоровел, и счастье, купленное мной ценой выбора, который выбором не был, и жертвы, которая жертвой не была, мой дар для нее на вечные времена — длилось меньше года. Корбек сказал мне, что Кристалл и Джерри порвали между собой, и что вскоре после этого она покинула планету Джемисона.

Полагаю, это настолько отвечает действительности, насколько можно верить такому человеку, как Корбек. Однако, это мало тревожит меня.

Я просто убиваю пауков сновидений, пью вино, осыпаю ласками Белку и каждую ночь поднимаюсь на башню пепла, чтобы вглядываться в далекие звезды.

В то утро первого дня после посадки я вышел к завтраку довольно рано, однако Сандерс уже ждал на балконе, где были накрыты столы.

Он стоял в одиночестве у самого края, вглядываясь в укрывший юры туман.

Я подошел и негромко поздоровался. Он не ответил на приветствие и, не оборачиваясь, произнес:

— Красиво, да?

Красиво было невероятно.

Всего в нескольких футах под балконом перекатывался туман, и его призрачные волны разбивались о замок Сандерса. Плотное белое одеяло протянулось от горизонта до горизонта, полностью скрывая от взгляда поверхность планеты. Лишь к северу виднелся пик Красного Призрака — проткнувший небо шипастый кинжал красного камня. И все. Остальные юры по-прежнему прятались под разлившимся туманом.

Но мы стояли выше уровня тумана. Сандерс построил свой отель на самой высокой скале этого горного кряжа. Мы словно плыли в беспокойном белом океане — одни, на летающем острове в окружении облаков.

«Облачный Замок». Именно так Сандерс и назвал свой отель. Нетрудно догадаться, почему.

— Здесь всегда такая красота? — спросил я Сандерса, вдоволь насмотревшись.

— Каждый мистфаль, — ответил он, поворачиваясь: толстяк с добродушным румяным лицом и мечтательной полуулыбкой на губах, какую не часто увидишь у людей его склада.

Он махнул рукой на восток, где поднимающееся над туманом солнце Призрачного Мира разливалось по утреннему небу алым с полосами оранжевого заревом.

— Солнце, — сказал он. — Когда встает солнце, жар загоняет туман обратно в долины, отбирает у него захваченные ночью горы. Туман садится, и пики один за другим появляются на свет. К полудню весь этот кряж будет виден на многие мили вокруг. Ничего подобного на Земле нет, да и нигде нет. — Он снова улыбнулся и подвел меня к одному из столиков, беспорядочно расставленных по балкону. — А на закате все повторяется, только наоборот. Обязательно посмотрите сегодня мистрайз.

Мы сели и, когда кресла подали сигнал о присутствии людей, к столику подкатил сверкающий робот-официант.

— Это война, понимаете, — продолжал Сандерс, не обращая на робота внимания. — Вечная война между солнцем и туманом. И туману всегда достается все лучшее. Долины, равнины, побережья, У солнца — лишь горные пики, да и то только днем.

Он повернулся к роботу и заказал для нас кофе, чтобы было чем заняться до прибытия остальных. Разумеется, свежезаваренный, из только что помолотых зерен. Сандерс из принципа не держал у себя в отеле ни синтетических продуктов, ни суррогатов.

— Вы, похоже, любите эти места, — сказал я, пока мы ждали кофе.

— Отчего же их не любить? — засмеялся Сандерс. — В «Облачном Замке» есть все. Хорошая пища, развлечения, азартные игры и прочие удовольствия родного мира. Но тут есть еще и эта планета. Таким образом, у меня все лучшее от двух миров.

— Пожалуй. Но большинство людей этого не понимают. Никто не прилетает на Призрачный Мир ради азартных игр или хорошей пищи.

Сандерс кивнул.

— Здесь иногда бывают охотники. Гоняются за скальными кошками и луговыми дьяволами. И время от времени кто-нибудь прилетает полазить по руинам.

— Может быть, — сказал я. — Но это все исключения из правила. В основном, ваши гости прилетают сюда по одной-единственной причине.

— Верно, — согласился Сандерс, ухмыляясь. — Призраки.

— Призраки, — откликнулся я, словно эхо. — Здесь красиво, хорошая охота, рыбалка, отличные горы для скалолазов. Но совсем не это привлекает людей. Они летят сюда ради призраков.

Робот доставил кофе, две большие чашки, от которых поднимался ароматный пар, и кувшинчик густых сливок. Очень крепкий, очень горячий и очень хороший кофе. После нескольких недель той синтетической бурды, которой нас поили в космолете, я словно впервые проснулся.

Сандерс пил кофе маленькими глотками и изучающе поглядывал на меня над краем чашки. Затем медленно поставил ее на стол.

— И вы тоже прибыли сюда ради призраков?

Я пожал плечами.

— Разумеется. Моих читателей не особенно интересуют красоты природы, пусть даже такие редкостные. Дубовски и его люди прилетели, чтобы поймать призраков, а я должен буду написать об их работе.

Сандерс хотел было что-то сказать, но ему помешали. Совсем рядом прозвучал жесткий, сильный голос:

— Если тут вообще есть призраки.

Мы повернулись к входу. В дверях, щурясь от света, стоял доктор Чарлс Дубовски, руководитель научной экспедиции на планету Призрачный Мир. Каким-то образом ему удалось на этот раз избавиться от свиты ассистентов, которые обычно сопровождали его повсюду.

Дубовски постоял еще несколько секунд, затем подошел к нашему столику, отодвинул кресло и сел. Из своей ниши тут же выкатился робот.

Сандерс глядел на ученого с нескрываемой неприязнью.

— А почему вы думаете, что их здесь нет? — спросил он.

Дубовски пожал плечами и улыбнулся.

— Просто мне кажется, что доказательств их существования недостаточно. Однако пусть вас это не беспокоит. Я никогда не позволяю чувствам влиять на результаты работы. Как и другим, мне прежде всего нужна истина, и моя экспедиция проведет самое объективное расследование. Если ваши призраки существуют, я их найду.

— Или они сами вас найдут, — сказал Сандерс с мрачным выражением лица. — Что, может быть, окажется не очень приятным сюрпризом.

Дубовски рассмеялся.

— Право же, Сандерс, хоть вы и живете в замке, но зачем столько мелодраматизма?

— Вы напрасно смеетесь, доктор. Вам ведь известно, что они уже убивали людей.

— Доказательств этому нет, — сказал Дубовски. — Совсем нет. Так же как нет доказательств существования самих призраков. Но затем мы сюда и прилетели. Чтобы доказать. Или опровергнуть… Однако я здорово проголодался. — Он повернулся к роботу-официанту, что по-прежнему стоял рядом и нетерпеливо гудел.

Мы с Дубовски заказали бифштексы из скальной кошки и корзиночку горячего, только изготовленного печенья. Сандерс, отдавая должное земным продуктам, что доставил наш корабль предыдущей ночью, заказал на завтрак огромный кусок ветчины и яичницу из полдюжины яиц.

Мясо скальной кошки имеет какой-то особый привкус, которого у земного мяса нет уже многие века. Мне бифштекс очень понравился, но Дубовски оставил свою порцию почти нетронутой: он был слишком занят разговором.

— Не следует воспринимать призраков столь легкомысленно, — сказал Сандерс, когда робот отправился выполнять заказы. — Доказательства есть. Много доказательств. Двадцать две смерти с тех пор, как открыли эту планету. И более десятка показаний очевидцев.

— Верно, — согласился Дубовски. — Но я бы не назвал это настоящими доказательствами. Гибель людей? Да. Однако в большинстве случаев это просто исчезновения. Кто-то мог сорваться в пропасть, кого-то еще сожрали скальные кошки и так далее. В тумане почти невозможно найти тела. На Земле за один день людей пропадает даже больше, но никто не выдумывает ничего лишнего. Здесь же, каждый раз, когда кто-то исчезает, сразу начинаются разговоры, что это, мол, опять виноваты призраки. Нет уж, извините. Для меня это не доказательства.

— Однако тела все же находили, доктор, — спокойно заметил Сандерс. — Разорванные в клочья. Ни роковые ошибки при восхождении, ни скальные кошки в данном случае ни при чем.

Тут я решил, что пришла и моя очередь сказать что-нибудь.

— Насколько я знаю, было найдено только четыре тела.

Готовясь к экспедиции, я довольно тщательно изучил все имеющиеся о призраках сведения.

Сандерс нахмурился.

— Допустим. Но эти-то четыре случая, на мой взгляд, вполне убедительное доказательство.

Робот расставил тарелки с завтраком, но, пока мы ели, Сандерс продолжал гнуть свое:

— Например, самый первый случай. Ему до сих пор нет убедительного объяснения. Экспедиция Грегора…

Я кивнул. Действительно, Грегор был капитаном космолета, что открыл Призрачный Мир почти семьдесят пять лет назад. Он проверил туман сенсорами и посадил корабль на прибрежной равнине. Затем отправил несколько групп осмотреть окрестности. В каждую группу входило по два человека, все хорошо вооружены. Но одна из групп вернулась лишь в половинном составе, причем вернувшийся был на грани истерики. Они с напарником случайно разошлись в тумане, и вдруг он услышал душераздирающий крик, а когда наконец нашел своего товарища, тот был уже мертв. И над телом убитого стояло какое-то существо.

По словам этого участника экспедиции, убийца походил на человека футов восьми ростом, но выглядел как-то зыбко, призрачно. Когда землянин выстрелил, заряд бластера прошел сквозь него, не принеся странному существу никакого вреда, а затем оно задрожало и растаяло в тумане.

Грегор послал на поиски еще несколько групп, но они лишь вернули на корабль тело. Без специальной аппаратуры даже найти в тумане то самое место дважды было нелегко. Не говоря уже об описанном существе.

Короче, этот случай так и не получил подтверждения. Но когда Грегор вернулся на Землю, сообщение о происшедшем вызвало сенсацию. На планету послали еще одну экспедицию для более тщательной проверки, но и она не дала результатов. Однако один из участников экспедиции бесследно исчез.

Так родилась легенда о живущих в тумане призраках. С годами она лишь обрастала подробностями. Посещали Призрачный Мир и другие корабли, прилетали колонисты — совсем немного, причем значительная часть их спустя какое-то время покинула планету. Прилетел Пал Сандерс и воздвиг свой «Облачный Замок», чтобы публика, желающая увидеть планету призраков, могла жить в безопасности и комфорте.

Случались и другие смерти, и новые исчезновения, и многие уверяли, что им удалось заметить бродящих в тумане призраков. А затем кто-то обнаружил руины: всего лишь нагромождение каменных блоков сейчас, но когда-то давным-давно это были строения. Дома призраков, говорили люди.

Мне казалось, что доказательства все-таки есть. От некоторых из них просто нельзя было отмахнуться. Но Дубовски только качал головой.

— История с Грегором ничего не доказывает, — сказал он. — Вы не хуже меня знаете, что тщательным исследованием планеты никто не занимался. Почти без внимания остались равнинные области, где и садился корабль Грегора. Возможно, участника его экспедиции убил какой-нибудь зверь. Редкий зверь, обитающий в тех местах.

— А как же быть со свидетельством напарника? — спросил Сандерс.

— Истерика в чистом виде.

— А другие очевидцы? Их было немало, и далеко не все они впадали в истерику.

— Это ничего не доказывает, — сказал Дубовски, качая головой — На Земле до сих пор полно людей, которые уверяют, что видели привидения или летающие тарелки. А здесь, с этими проклятыми туманами, ошибиться или представить себе то, чего нет, еще проще.

Он ткнул в сторону Сандерса ножом, которым только что намазывал на печенье масло, и продолжил:

— Все дело в тумане. Без туманов миф о призраках давно бы уже развеялся. Просто до настоящего времени ни у кого не находилось ни оборудования, ни денег, чтобы провести действительно тщательное исследование этого феномена. Но у нас есть и то и другое. Мы непременно разберемся и выясним истину раз и навсегда.

Сандерс скорчил недовольную мину.

— Если останетесь до тех пор живы. Может быть, призракам не понравится, что их исследуют.

— Я вас не понимаю, Сандерс, — сказал Дубовски. — Если вы так боитесь и так уверены, что они существуют, то как вам удалось прожить здесь столько лет?

— В конструкцию «Облачного Замка» заложено множество систем безопасности, — ответил Сандерс. — В брошюре, что мы рассылаем для рекламы, все это описано. Так что здесь никому ничего не угрожает. И самое главное, призраки никогда не выходят из тумана, а мы почти весь день на солнце. Но внизу, в долинах, — там совсем другое дело.

— Чушь! Суеверия! Я подозреваю, что все эти ваши призраки не что иное, как переселенные с Земли привидения. Чьи-то беспочвенные фантазии. Но сейчас я гадать не буду, подожду результатов. Вот тогда посмотрим. Если призраки существуют, им не удастся от нас спрятаться.

Сандерс взглянул на меня.

— А вы как думаете? Вы тоже с ним согласны?

— Я — журналист, — ответил я осторожно, — и прилетел сюда, чтобы рассказать об экспедиции. Многие слышали о здешних призраках, и наших читателей эта тема интересует. Скажем так, у меня нет своего мнения. Во всяком случае, такого, которым я был бы готов поделиться с другими.

Несколько расстроившись, Сандерс замолчал и с удвоенной энергией накинулся на ветчину с яйцами. Теперь говорил один Дубовски — разумеется, о деталях запланированной работы. До самого окончания завтрака мы только и слышали, что про ловушки для призраков, планы поисков, поисковые автоматические зонды и сенсоры. Я внимательно слушал, запоминая подробности для первой статьи.

Сандерс тоже внимательно слушал. Но по выражению его лица можно было заключить, что все это ему очень не нравится.

В тот день ничего особенного больше не случилось. Дубовски почти до самого вечера следил за разгрузкой оборудования на посадочной площадке, построенной чуть ниже замка. Я написал небольшую статью о планах экспедиции и передал ее на Землю. Сандерс занимался другими своими гостями и выполнял всяческие обязанности, из которых, видимо, и состоит день управляющего отелем.

На закате я снова вышел на балкон посмотреть мистрайз.

Да, как сказал Сандерс, это действительно была война. При мистфале я видел, как солнце победило в первой из двух ежедневных битв. Теперь же сражение возобновилось. Когда температура воздуха упала, туман снова пополз вверх. Вьющиеся белые языки тумана бесшумно поднимались из долин и обволакивали острые горные пики, словно призрачные пальцы. Эти пальцы становились все толще, все сильнее и вскоре подтягивали за собой основные силы тумана.

Один за другим иные изъеденные ветром пики скрывались в белизне до следующего утра. Красный Призрак, гигант к северу от отеля, исчез в колышущемся белом океане последним, а затем туман выплеснулся на балкон и накрыл «Облачный Замок».

Я пошел внутрь. Сандерс ждал у дверей — видимо, он за мной наблюдал.

— Вы были правы, — сказал я. — Это и в самом деле красиво.

Он кивнул.

— Знаете, я думаю, Дубовски так и не удосужился взглянуть.

— Наверно, занят.

— Слишком занят, — вздохнул Сандерс. — Идемте. Хочу вас угостить.

В баре отеля было тихо и почти темно — такая обстановка располагает к хорошему разговору и серьезным напиткам. Чем больше я знакомился с замком, тем больше мне нравился Сандерс. Наши вкусы здорово совпадали.

Мы выбрали столик в самом темном и уединенном углу комнаты и сделали заказы — спиртное было на выбор с целой дюжины планет. Как-то сам собой завязался разговор.

— Похоже, вы не очень рады, что прилетел Дубовски, — сказал я, когда перед нами поставили бокалы. — Почему бы это? Ведь почти весь отель теперь заполнен.

Сандерс оторвал взгляд от своего бокала и улыбнулся.

— Верно. Сейчас не сезон. Но мне не нравятся его планы.

— И вы пытаетесь его напугать?

Улыбка Сандерса исчезла.

— Неужели это было настолько заметно?

Я кивнул.

— В общем-то я не думал, что у меня получится, — сказал он, вздыхая, потом задумчиво пригубил из бокала. — Но я должен был сделать хоть что-то.

— Почему?

— Потому. Потому что он разрушит этот мир, если ему позволить. Если он и ему подобные доведут свое дело до конца, во Вселенной не останется тайны.

— Но он лишь пытается отгадать загадки этой планеты. Существуют ли призраки? Руины… Кто строил эти здания? Разве вам самому никогда не хотелось это узнать, Сандерс?

Он осушил свой бокал, оглянулся и, поймав взгляд официанта, заказал еще. Здесь уже не было никаких роботов — только люди. Сандерс умел создавать обстановку.

— Разумеется, хотелось, — ответил он, когда официант принес новый бокал. — Это всем интересно. Поэтому-то люди и прилетают на Призрачный Мир и попадают сюда, в «Облачный Замок». Каждый, кто оказывается на этой планете, в глубине души надеется, что ему повезет, что он увидит призраков и сам отгадает все загадки. Пока это никому не удавалось. Человек цепляет на пояс бластер и бродит по туманным лесам дни, а то и недели напролет, но ничего не находит. Ну и что? Он всегда может вернуться и начать снова. Ведь мечта, романтика, тайна — все остается по-прежнему. И потом, как знать, может быть, в один из таких походов ему посчастливится и он увидит мельком призрака. Или что-то такое, что он сочтет за призрака. Не важно. Он улетит домой счастливым, потому что приобщился к легенде. Он прикоснулся к маленькой доле мироздания, с которой люди, подобные Дубовски, еще не сорвали покров очарования и тайны.

Он надолго замолчал, глядя в свой бокал, потом наконец продолжил:

— Дубовски! Черт бы его побрал! У меня просто кипит все внутри, когда я о нем думаю. Прилетел охотиться на призраков! И тебе корабль, набитый аппаратурой, и целая свита лакеев, и миллионный бюджет на исследования! Ведь он своего добьется — вот что меня пугает. Или докажет, что призраков не существует, или найдет их, и они окажутся какими-нибудь животными, примитивными гуманоидами или…

Он одним махом допил содержимое бокала.

— После этого все рухнет. Рухнет. Понимаете? При помощи своих электронных ящиков он ответит на все вопросы, и остальным уже ничего не останется. Это просто несправедливо.

Я сидел и молча потягивал свой коктейль. Сандерс заказал еще. У меня невольно зародилось черное подозрение, и в конце концов я не выдержал.

— Если Дубовски ответит на все вопросы, тогда никто больше сюда не полетит. Вы останетесь не у дел, прогорите. Может быть, именно в этом причина вашего беспокойства?

Сандерс впился в меня яростным взглядом, и на мгновение мне показалось, что он вот-вот меня ударит.

— Я думал, вы другой. Вы видели мистфаль, вы поняли. Во всяком случае, мне так показалось. Но, видимо, я ошибся. — Он мотнул головой в сторону выхода и добавил: — Убирайтесь.

Я встал.

— Ладно. Извините, Сандерс. Но задавать неприятные вопросы вроде этого — моя работа.

Сандерс никак не отреагировал, и я направился к выходу. Остановившись в дверях, я обернулся и взглянул на хозяина «Облачного Замка». Он снова сидел, уставившись в свой бокал, и громко разговаривал сам с собой.

— Ответы! — В его устах это прозвучало как ругательство. — Ответы! Вечно им нужны ответы… Они просто не понимают, что сами вопросы куда изящнее… Боже, почему они никак не оставят их в покое?

Я вышел, и он остался один. Наедине со своим бокалом.

И для участников экспедиции, и для меня самого следующие несколько недель были заполнены до предела. Дубовски, надо отдать ему должное, подошел к проблеме очень серьезно. Атаку на Призрачный Мир он спланировал предельно тщательно.

Прежде всего, картографирование. Из-за туманов существовавшие до сих пор карты Призрачного Мира, мягко говоря, высокой точностью не отличались. Дубовски выслал на разведку целую флотилию небольших автоматических зондов — они скользили над белым океаном и с помощью мощного сенсорного оборудования выведывали скрытые туманом секреты. Собранная вместе информация с зондов дала детальную топографическую карту региона.

Затем Дубовски и его помощники старательно нанесли на карту все имеющиеся сведения о встречах с призраками, начиная с экспедиции Грегора. Разумеется, значительная часть этих данных была собрана и проанализирована задолго до отлета с Земли. Однако собранная в библиотеке «Облачного Замка» информация тоже нашла свое применение. Как участники экспедиции и ожидали, наиболее часто появление призраков отмечалось в долинах, прилегающих к отелю, единственному постоянному поселению людей на планете.

Когда эта работа была закончена, Дубовски расставил в местах с наибольшим числом появлений свои ловушки. Еще несколько штук его люди установили в удаленных районах, включая и прибрежную равнину, где впервые сел корабль Грегора.

На самом деле, конечно, это были никакие не ловушки: невысокие колонны в твердосплавной оболочке, набитые всевозможной сенсорной и записывающей аппаратурой. Тумана для них словно не существовало, и, если бы какой-нибудь невезучий призрак оказался в радиусе действия такой ловушки, его появление было бы непременно замечено.

Одновременно с этим автоматические зонды вернули на базу, перепрограммировали и отправили каждый по своему маршруту. Теперь, когда топография местности стала известна до мельчайших подробностей, появилась возможность высылать зонды в полеты на небольшой высоте сквозь туман, не опасаясь, что они наткнутся на скрытое препятствие. Сенсорная аппаратура зондов была, конечно, проще, чем в ловушках, но зато они имели гораздо больший радиус действия и за день могли обследовать по несколько тысяч квадратных миль.

И наконец, когда все ловушки уже стояли на местах, когда все зонды вылетели по заданным маршрутам, Дубовски и его люди отправились в туманные долины сами. Каждый нес тяжелый рюкзак с сенсорным оборудованием: такие группы обладали большей мобильностью по сравнению с ловушками, а приборы у них были даже лучше, чем те, что имелись на зондах. День за днем они старательно прочесывали все новые и новые участки.

Я несколько раз отправлялся в эти пешие походы — тоже с грузом аппаратуры. И хотя мы ничего не нашли, материал получился чрезвычайно интересный. Кроме того, за время походов я буквально влюбился в туманные леса.

В рекламных буклетах для туристов их часто описывают как «жуткие туманные леса таинственного Призрачного Мира», но ничего жуткого в них нет, ей-богу. Есть странная, удивительная красота — для тех, кто в состоянии ее оценить.

Тонкие и очень высокие деревья с белой корой и бледно-серыми листьями. Но не подумайте, что там совсем нет цвета. В этих лесах очень распространены паразитические растения, что-то вроде висячих мхов, которые спускаются с верхних ветвей каскадами зеленого и алого цветов. А еще камни, лианы и низкорослые кусты, буквально увешанные фиолетовыми плодами самых причудливых форм.

Но солнца, конечно, нет. Туман прячет все вокруг. Языки тумана вьются и скользят вокруг, путаются под ногами, ласкают вас невидимыми руками.

Время от времени он словно играет с вами. По большей части вы идете в плотной пелене и видите окружающее лишь в пределах нескольких футов — даже сапоги тают порой в стелющейся у земли белизне. Но иногда туман вдруг сгущается, будто набрасываясь на вас со всех сторон сразу, и вы не видите вообще ничего. Со мной это случалось неоднократно, и я каждый раз обязательно врезался на полном ходу в дерево.

А иногда туман без всякой видимой причины откатывается назад и оставляет вас одного в прозрачном пузыре внутри облака. Вот в такие мгновения лес виден во всей его удивительной красе. Краткие, захватывающие мгновения сказки. Случается такое редко и очень ненадолго, но в памяти остается навсегда.

Да, остается.

В те первые недели у меня было не так много времени для прогулок — разве что когда я ходил с группами по выработанным маршрутам, чтобы ощутить на себе, каково это. В основном я писал. Подготовил серию очерков по истории планеты, немного приукрасив ее рассказами о наиболее известных встречах с призраками. Затем серия очерков об участниках экспедиции из числа тех, кто достоин особого внимания. Очерк о Сандерсе и проблемах, с которыми ему пришлось столкнуться, когда он строил свой «Облачный Замок». Научные очерки о плохо пока изученной экологии планеты. Художественные серии о лесах и юрах. Очерки-догадки о руинах. Очерки об охоте на скальных кошек, о перспективах местного альпинизма, об огромных и опасных болотных ящерицах, что водились на островах неподалеку…

И разумеется, я написал о Дубовски и его поисках. Много написал. Однако в конце концов поиски приобрели рутинный характер, и я почти исчерпал запас тем, которые мог предложить Призрачный Мир. Работы стало меньше, и у меня появилось свободное время.

Вот тогда только я и начал наслаждаться Призрачным Миром по-настоящему. Пристрастившись к ежедневным прогулкам по лесам, я с каждым днем заходил все дальше и дальше. Побывал среди руин и даже слетал за полконтинента, чтобы самому увидеть болотных ящериц, которых до того видел лишь на голографиях. Подружился с группой охотников, чей маршрут пролегал неподалеку от отеля, и умудрился подстрелить скальную кошку. Затем, уже с другими охотниками, побывал на западном побережье, где меня самого чуть не прикончил луговой дьявол.

И мы снова начали разговаривать с Сандерсом.

Все это время он практически игнорировал меня, Дубовски и всех остальных, кто был связан с поисками призраков. Если и разговаривал с кем-то, то ворчливым, недовольным тоном, здоровался коротко, очень сдержанно и по большей части проводил время с другими гостями замка.

После нашего разговора в баре в тот вечер, когда он высказал свое отношение к Дубовски, я, признаться, поначалу беспокоился, что он наделает каких-нибудь глупостей. Мне легко представлялось, как он убивает кого-нибудь в тумане, чтобы потом свалить это на призраков. Или, может быть, просто уничтожает ловушки. Я не сомневался, что он придумает что-нибудь, чтобы испугать Дубовски или как-то еще помешать экспедиции.

Видимо, я насмотрелся дрянных передач по головидению. Сандерс ничего такого не делал. Он лишь дулся, стрелял в нас сердитыми взглядами, встречая в коридорах отеля, и затруднял жизнь по мелочам, отказывая в советах и вообще в какой-нибудь помощи.

Однако спустя некоторое время он все же потеплел. Правда, не к Дубовски и его людям, а только ко мне.

Скорее всего из-за моих прогулок по лесам. Дубовски забредал туда, лишь когда этого требовала работа. Да и то с большим нежеланием и очень ненадолго. Остальные участники экспедиции следовали его примеру. Я оказался вроде как белой вороной. Впрочем, я с самого начала был из другой стаи.

Сандерс это, конечно, заметил — из происходящего в замке вообще мало что ускользало от его внимания — и снова стал со мной разговаривать. Поначалу вежливо, на нейтральные темы, но в конце концов он даже пригласил меня в бар.

Экспедиция работала уже около двух месяцев. На Призрачном Мире наступала зима, воздух вокруг «Облачного Замка» стал колким и холодным. Мы с Дубовски сидели на балконе, неторопливо потягивали кофе после очередного замечательного ужина. Сандерс и какие-то туристы расположились за столиком неподалеку.

Я уже не помню, о чем мы тогда говорили с Дубовски, но он вдруг перебил меня, передернув плечами, и заявил недовольным тоном:

— Здесь становится холодно. Почему бы нам не перейти внутрь?

Ему, я думаю, и раньше не нравилось сидеть на балконе.

— Ну не так уж и холодно, — возразил я. — И кроме того, скоро закат, чуть ли не самое красивое время.

Дубовски снова передернул плечами и встал.

— Как хотите. Но я пойду внутрь. Мне совсем не хочется простудиться из-за того, что вы решили посмотреть еще один мистфаль.

Он двинулся к дверям, но не сделал и трех шагов, когда Сандерс вскочил на ноги, взвыв, словно раненая скальная кошка.

— Мистфаль! Нет, вы только подумайте! Мистфаль! — закричал он и выпалил в адрес Дубовски длинную бессвязную очередь ругательств. Я еще ни разу не видел, чтобы Сандерс так злился, даже когда он выгнал меня самого из бара в тот первый вечер. Лицо его налилось краской, и он буквально дрожал от ярости, сжимая и разжимая кулаки. Я торопливо поднялся и встал между ними. Растерянный и немного напуганный, Дубовски повернулся ко мне.

— В чем… — начал было он.

— Идите к себе, — перебил его я. — В свою комнату. Или на веранду. Куда угодно. Только уходите отсюда, пока он вас не убил.

— Но… но в чем дело? Что случилось? Я не понимаю.

— Мистфаль бывает по утрам, — объяснил я. — Вечером, на закате, это называется мистрайз. А теперь идите!

— И это все? Из-за чего он так…

— ИДИТЕ!

Дубовски покачал головой, будто хотел дать понять, что все равно не понимает происходящего, но ушел.

Я повернулся к Сандерсу.

— Успокойтесь. Остыньте.

Он перестал дрожать, но его взгляд по-прежнему жег спину Дубовски бластерными импульсами.

— Мистфаль… — пробормотал Сандерс. — Этот ублюдок здесь уже два месяца, и до сих пор не понял, чем мистфаль отличается от мистрайза.

— Он просто не удосужился посмотреть ни то, ни другое, — сказал я. — Его подобные вещи не интересуют. Впрочем, ему же хуже. Не стоит из-за этого волноваться.

Сандерс уставился на меня хмурым взглядом, затем кивнул.

— Да. Может, вы и правы. — Он вздохнул. — Но мистфаль! Черт бы его побрал! — Короткая пауза. — Мне нужно выпить. Присоединитесь?

Я просто кивнул.

Мы устроились в том же темном углу бара, что и в первый вечер — видимо, это был любимый столик Сандерса. Прежде чем я справился с одним коктейлем, Сандерс одолел три. Три больших бокала. В «Облачном Замке» все было большое.

На этот раз мы ни о чем не спорили, просто говорили о мистфале, о лесах и руинах. Вспомнили и призраков: Сандерс с большой любовью пересказывал мне истории о знаменитых встречах. Я, конечно, все их уже знал, но Сандерс рассказывал гораздо интересней.

По ходу разговора я упомянул, что родился в Брэдбери, когда мои родители проводили свой отпуск на Марсе. Глаза у Сандерса загорелись, и еще около часа он травил анекдоты про землян. Их я тоже уже все слышал, но к тому времени мы здорово набрались, и анекдоты казались очень смешными.

После этого я стал проводить с Сандерсом больше времени, чем с кем-либо еще из живущих в отеле. Мне казалось, что я уже знаю Призрачный Мир достаточно хорошо. Оказалось, что я заблуждаюсь, и Сандерс легко это доказал. Он показал мне несколько укрытых от посторонних глаз лесных уголков, и я до сих пор не могу их забыть. Затем взял меня с собой на болота, где растут совсем другие деревья — они жутко раскачиваются при полном безветрии. Мы летали с ним далеко на север, где я увидел еще один горный кряж с очень высокими заледеневшими горными пиками, и на юг, где в одном месте туман непрерывно льется с обрыва, словно призрачная имитация водопада.

Я, конечно, продолжал писать статьи о Дубовски и его поисках. Однако новостей было мало, и почти все время я проводил с Сандерсом. То, что материалов стало меньше, не очень меня беспокоило: моя серия очерков о Призрачном Мире была встречена очень хорошо как на Земле, так и на большинстве планет. И я не сомневался, что все в порядке. Оказалось, это не так. Когда я пробыл на Призрачном Мире чуть больше трех месяцев, руководство моего синдиката прислало мне новое задание. На планете Нью-Рефьюдж, что расположена за несколько звездных систем от Призрачного Мира, разразилась гражданская война, и мои боссы хотели, чтобы я занялся этой темой. Все равно, напомнили они, информации с Призрачного Мира пока что не будет: экспедиции Дубовски работать еще больше года.

Призрачный Мир, конечно, очаровал меня, но я был рад такой возможности. Очерки мои потеряли привлекательность новизны, идеи тоже иссякли, а события на Нью-Рефьюдж сулили большие новости.

Я попрощался с Сандерсом, Дубовски и «Облачным Замком», прогулялся в последний раз по туманному лесу и заказал место на ближайшем пролетающем мимо корабле.

Гражданская война на Нью-Рефьюдж затухла, едва начавшись. Я провел на планете меньше месяца, и все это время помирал от тоски. Планета была колонизирована религиозными фанатиками, но у них произошел раскол, и обе стороны принялись обвинять друг друга в ереси. Тоска зеленая! А в самой планете было столько же очарования, сколько в марсианских трущобах.

Я улетел оттуда при первой же возможности и, прыгая с планеты на планету, от одной истории к другой, спустя шесть месяцев оказался на Земле. Приближались выборы, и мне поручили политическую проблематику, что меня вполне устраивало: кампания проходила бурно, и достойных пристального внимания новостей было множество.

Однако все это время я не забывал следить за редкими сообщениями, поступавшими с Призрачного Мира. В конце концов, как я и ожидал, Дубовски объявил о пресс-конференции. Как самый главный специалист по призракам, я, конечно, добился назначения и вылетел на Призрачный Мир самым быстрым кораблем, который только мог найти.

Прибыл я за неделю до пресс-конференции, раньше всех остальных. Еще до отлета я успел послать Сандерсу сообщение, и он встретил меня прямо в космопорте. Мы уединились на балконе, куда робот-официант принес наши бокалы.

— Ну как? — спросил я, когда мы обменялись любезностями. — Вы уже знаете, что собирается объявить Дубовски?

— Догадываюсь, — ответил Сандерс с мрачным видом. — Он еще месяц назад вернул на базу все свои ловушки и зонды с аппаратурой и с тех пор перепроверял на компьютерах их данные. После того, как вы улетели, у нас тут было двое очевидцев, которые утверждали, что повстречались с призраками. В обоих случаях Дубовски оказывался на месте буквально через несколько часов и ползал там чуть ли не с микроскопом, но безрезультатно. Я думаю, именно об этом он и собирается объявить. Призраков, мол, не существует.

Я кивнул.

— Но, может быть, не все так плохо. Грегор тоже ничего не нашел.

— Это разные вещи, — сказал Сандерс. — Грегор не искал так тщательно. Люди поверят Дубовски, что бы он ни сообщил.

У меня такой уверенности не было, и я только хотел об этом сказать, когда появился сам Дубовски. Должно быть, кто-то передал ему, что я уже прилетел. Он быстрым шагом, улыбаясь, вышел на балкон, высмотрел меня, подошел к столику и сел.

Сандерс кольнул его горящим взглядом и снова уставился в свой бокал. Не обращая на хозяина «Облачного Замка» внимания, Дубовски заговорил со мной. Похоже было, что он очень собой доволен. Расспрашивал, чем я занимался все это время, я отвечал, и он то и дело говорил: «Да. Хорошо. Замечательно».

Наконец я решил спросить его о результатах поисков.

— Пока ничего сообщить не могу, — ответил он. — Результаты будут объявлены на пресс-конференции.

— Да полно вам, — сказал я. — Ведь я писал о вашей экспедиции, еще когда все остальные ее попросту игнорировали. Надо полагать, я заслужил фору. Каковы результаты?

— М-м-м… ладно, — после некоторых колебаний ответил он. — Но только не передавайте ничего прямо сейчас. Вы сможете сделать это за несколько часов до пресс-конференции и все равно опередите своих коллег.

Я согласился.

— И каковы же результаты?

— Призраки… С ними все ясно. Их просто нет. У меня достаточно данных, чтобы доказать это, не оставив даже тени сомнения, — сказал Дубовски и заулыбался.

— Только лишь тем, что вы ничего не нашли? — спросил я. — Может быть, они избегали вас. Если призраки разумны, у них, возможно, хватило ума спрятаться. Или их просто невозможно обнаружить с помощью вашей аппаратуры.

— Право же, — сказал Дубовски, — вы и сами в это не верите. Мы установили в ловушках все существующие виды сенсорных приборов. И если бы призраки здесь были, хотя бы один прибор их зарегистрировал. Но их просто нет. Мы установили ловушки и в тех двух новых местах, где, по словам Сандерса, якобы видели призраков. Ноль. Никаких результатов. Без всяких сомнений доказано, что этим «очевидцам» призраки лишь померещились. Именно померещились.

— Но ведь люди тут и погибали, и бесследно исчезали, — настаивал я. — Как насчет экспедиции Грегора и других классических случаев?

Улыбка Дубовски стала еще шире.

— Я, конечно, не могу опровергнуть все подобные предположения, но наши зонды и поисковые группы нашли четыре скелета. — Он принялся загибать пальцы. — Двое погибли при обвалах, у третьего на костях обнаружены следы когтей скальной кошки.

— А четвертый?

— Убийство, — ответят Дубовски. — Тело было захоронено в неглубокой могиле, и это явно дело рук человека. Могилу размыло, когда ручей неподалеку вышел из берегов. Погибший числился среди исчезнувших. Я не сомневаюсь, что и все остальные тела можно найти, если искать достаточно долго, но окажется, что ничего сверхъестественного в смерти этих людей нет.

Сандерс оторвал взгляд от бокала.

— Грегор, — упрямо напомнил он. — Грегор и другие классические случаи.

Улыбка Дубовски превратилась в презрительную ухмылку.

— А, да. Мы обследовали тот район довольно тщательно, и — как и предполагали — обнаружили неподалеку поселение обезьяноподобных существ. Здоровые твари. Похожи на огромных бабуинов с грязным белым мехом. Не очень, впрочем, успешная ветвь эволюции. Мы нашли лишь одну стаю, но и они постепенно вымирают. Совершенно очевидно, что человек Грегора видел именно их. И преувеличил увиденное сверх всякой меры.

Наступило тяжелое молчание, и нарушил его Сандерс. Тихим, убитым голосом он произнес:

— Один только вопрос. Ради чего все это?

Улыбка на губах Дубовски растаяла.

— Вы так ничего и не поняли, Сандерс? Ради истины. Ради того, чтобы освободить планету от невежества и суеверия.

— Освободить Призрачный Мир? — переспросил Сандерс. — А разве он был порабощен?

— Безусловно, — ответил Дубовски. — Порабощен дурацкими мифами. Страхом. Но теперь эта планета свободна и открыта для людей. В конце концов мы откроем и тайну руин тоже — теперь нам не будут мешать невнятные легенды, заслоняющие факты. Мы откроем Призрачный Мир для колонизации. Люди уже не будут бояться прилетать сюда, жить здесь и работать. Мы победили страх.

— Колония? Здесь? — Сандерс даже удивился. — Вы собираетесь разгонять туман вентиляторами или как? Сюда уже прилетали колонисты. С тем же и улетели. Почва не та. Да и юры кругом — не очень-то развернешься тут с фермами. По крайней мере на серьезной коммерческой основе. Фермерствовать на Призрачном Мире просто невыгодно, тем более что сотням других колоний позарез нужны рабочие руки. Ну зачем вам еще одна планета? Зачем превращать Призрачный Мир в еще одну копию Земли?

Сандерс печально покачал головой, осушил свой бокал и продолжил:

— Это вы ничего не поняли, доктор Дубовски. Не надо обманывать себя. Вы не освободили Призрачный Мир. Вы его уничтожили. Украли призраков и оставили пустую планету.

Дубовски встрепенулся.

— Я думаю, вы не правы. Люди найдут, как выгодно эксплуатировать эту планету. Но даже если бы не прав был я, это не имеет значения. Знания — вот что нужно человеку. Люди вроде вас пытались затормозить прогресс с незапамятных времен. Им это не удавалось так же, как не удалось вам. Человеку необходимы знания.

— Может быть, — сказал Сандерс. — Но разве человеку нужны только знания? Сомневаюсь. Я думаю, человеку нужны и тайны, и поэзия, и романтика. Ему нужны неразгаданные загадки — чтобы размышлять и удивляться.

Дубовски резко встал, нахмурился.

— Этот разговор лишен смысла. Так же, как и ваша философия, Сандерс. В моей вселенной нет места неразгаданным загадкам.

— Тогда вы живете в очень скучной вселенной, доктор.

— А вы, Сандерс, погрязли в нечистотах собственного невежества. Если вам так хочется, найдите себе другое суеверие. Но не пытайтесь убедить меня в чем-то сказками и легендами. У меня нет времени гоняться за призраками. — Он взглянул на меня. — Увидимся на пресс-конференции.

Дубовски повернулся и быстрым шагом ушел с балкона. Сандерс молча смотрел ему в спину, затем повернулся в кресле к юрам и сказал:

— Туман поднимается.

Как выяснилось позже, Сандерс был не прав насчет колонии. Колония на Призрачном Мире появилась, хотя и не Бог весть какая: виноградники, перерабатывающие заводы, мастерские — от силы на несколько тысяч человек, причем это хозяйство принадлежало всего двум большим компаниям.

Коммерческое земледелие действительно не могло принести тут выгоды. Исключением оказался лишь местный виноград — круглые серые плоды размером с лимон. Поэтому Призрачный Мир экспортирует один-единственный продукт — дымчатое белое вино с мягким устойчивым привкусом.

Разумеется, его называют миствайн, и за последние годы я как-то к нему пристрастился. Вкус напоминает мне о мистфалях и навевает мечтательное настроение. Но, может быть, дело не в вине, а во мне самом. Особой популярностью оно не пользуется.

Однако какую-то минимальную прибыль это вино приносит. Поэтому на Призрачном Мире до сих пор регулярно останавливаются космолеты. Во всяком случае грузовые.

А вот туристов на Призрачном Мире теперь практически не бывает. Здесь Сандерс оказался прав. Удивительные пейзажи можно найти поближе к дому, да оно и дешевле. Люди прилетали сюда из-за призраков.

Самого Сандерса тоже уже нет. Он был слишком упрям и непрактичен, чтобы войти в долю на производство вина, когда это дело только зарождалось. Сандерс предпочел держаться до последнего, укрывшись в своем «Облачном Замке». Я до сих пор не знаю, что с ним стало, когда отель в конце концов прогорел.

Замок по-прежнему стоит на месте. Я видел его несколько лет назад, когда останавливался на Призрачном Мире по пути на Нью-Рефьюдж, куда снова забросила меня журналистская судьба. Однако он уже рушится. Поддерживать замок в приличном виде получается слишком дорого. Еще несколько лет, и его невозможно будет отличить от тех, старых, руин.

А в остальном планета не сильно изменилась. Туман по-прежнему поднимается на закате и садится по утрам. И голый пик Красного Призрака по-прежнему красив в лучах утреннего солнца. Леса все еще стоят, и в них все так же бродят скальные кошки.

Только призраков уже нет.

Только призраков.

Когда он, наконец, умер, Шон к своему стыду не смогла даже похоронить его.

Ей нечем было копать — вместо нужного инструмента только руки, длинный нож у бедра и малый нож в сапоге. Да и в любом случае, земля под скудной снежной пеленой смерзлась в несокрушимый камень. Шон по счету ее семьи было шестнадцать лет, и половину своей жизни она знала землю только такой. Тянулось глубокозимье, и мир сковала стужа.

Но и понимая, что ничего не добьется, Шон попыталась копать. Выбрала место возле шалашика, который построила, чтобы у них было укрытие, разломала тонкий наст, разгребла его руками и принялась долбить промороженную землю малым ножом. Но земля была тверже ее стали, и лезвие сломалось. Она тоскливо смотрела на обломки, зная, что скажет Крег. И начала царапать бесчувственную землю ногтями, пока не разболелись руки, а слезы под лицевой маской не превратились в катышки льда. Оставить его непогребенным не подобало: он был ей отцом, братом, возлюбленным. Он всегда был добр к ней, а она всегда его подводила. И вот теперь даже похоронить не сумела.

Наконец, не зная, что можно сделать еще, Шон поцеловала его в последний раз (в бороде и волосах у него замерз лед, боль и холод изуродовали лицо, но все равно он был из семьи) и опрокинула шалашик на мертвое тело, укрыла под неказистым настилом из сучьев и снега. Только что пользы? Вампиры и ветроволки легко разбросают их и доберутся до его плоти. Но покинуть его, ничем не укрыв, она не могла.

Еще она оставила ему лыжи и большой лук из сребродрева с тетивой, лопнувшей от холода. Меч и толстый меховой плащ она взяла с собой, однако ее тюк почти не стал тяжелее, чем в начале пути. Ведь после того, как его ранил вампир, она ухаживала за ним почти неделю, и эта долгая задержка в шалашике истощила их запасы. Зато налегке она побежит быстрее, подумала Шон. Привязав к ногам лыжи перед укрывшим его несуразным погребальным покровом, Шон оперлась на палки и произнесла слова «прощания. А потом побежала по снегу через лес, погруженный в жуткую тишину глубокозимья, туда, где ждали кров, огонь и семья. Как раз наступила середина дня.

С приближением сумерек Шон поняла, что не доберется до Каринхолла.

К ней уже вернулись спокойствие и ясность мысли. Горе и стыд она оставила позади себя — рядом с его мертвым телом, как ее учили. Вокруг нее смыкались безмолвие и холод, но от долгих часов бега на лыжах она раскраснелась, и под защитными слоями кож и меха ей было почти тепло. Мысли были прозрачными и хрупкими, как длинные копья льда, свисающие с голых искривленных сучьев у нее над головой.

Когда на мир опустилась тьма, Шон выбрала укромное место с подветренной стороны кряжистого чернодрева метров трех в поперечнике. Меховой плащ она расстелила на проплешине в снегу, а в свой, тканный, завернулась точно в одеяло, защищаясь от задувшего ветра. Прислонясь спиной к стволу, крепко сжимая в руке под плащом длинный нож (на всякий случай), она заснула чутким сном, а в середине ночи пробудилась и задумалась над своими ошибками.

Звезды давно зажглись: она видела, они подглядывают за ней сквозь сплетение ветвей. В небе царила Ледяная Повозка, привозящая в мир холод — как на памяти Шон привозила его каждую ночь. Голубые глаза Возницы смотрели на нее со злой усмешкой.

Лейна убила Ледяная Повозка, с горечью подумала Шон, а не вампир. Вампир сильно помял его в ту ночь, когда он натянул лук, чтобы защитить их, а тетива лопнула. Но в другую пору Шон его выходила бы. А в глубокозимье для него не было надежды. Холод пробирался через все преграды, которыми она его окружала, холод выпил всю его силу, всю его яростность. Холод превратил его в съежившееся белое тело, окостеневшее, с посинелыми губами на изнуренном лице. А теперь Возница Ледяной Повозки заберет его душу.

И ее душу тоже. Ей бы следовало оставить Лейна его судьбе. Так поступил бы Крег, и Лейла, и все они. Ведь никакой надежды, что он выживет не было с самого начала. Только не в глубокозимье. В эту пору всякая жизнь замирала. В глубокозимье деревья стояли обнаженные и замерзшие, трава и цветы погибали, животные замерзали или засыпали глубоко под землей. Даже ветроволки и вампиры становились тощими, только крепла их свирепость. И многие погибали от голода.

Как погибнет от голода Шон.

Когда вампир напал на них, они и так уже припоздали на три дня, и Лейн вдвое урезал их дневной паек. А в шалашике он совсем ослабел. На четвертый день он доел свой запас, и Шон делилась с ним своим, держа это от него в тайне. Теперь ее запас почти иссяк, до надежного же приюта Каринхолла оставалось еще две недели тяжелого пути. А две недели глубокозимья требуют сил, как два года.

Свернувшись под своим плащом, Шон взвесила, не разжечь ли костер. Огонь привлечет вампиров — они улавливают тепло на расстоянии в три километра. И сбегутся, шумно скользя между деревьями — тощие черные тени, выше, чем был Лейн. Не скрепленная с плотью кожа колышется широкими складками, маскируя когти. А что если устроить засаду и сразить одного врасплох? Взрослого вампира ей хватит, чтобы добраться до Каринхолла. Она поиграла с этой мыслью во тьме и с неохотой отвергла ее. Вампиры бегут по снегу с быстротой стрелы в полете, почти не касаясь лапами земли, а ночью они почти невидимы. Зато ее они хорошо разглядят благодаря теплу, которое испускается ее телом. Горящий костер только принесет ей быструю и относительно безболезненную смерть.

Шон вздрогнула и крепче сжала рукоятку длинного ножа. Внезапно каждая тень стала вампиром, укрытием, в котором он затаился перед последним броском, а в свисте ветра она словно различала хлопки их кожи, болтающейся на бегу.

Вдруг ее слух поразил настоящий громкий звук — пронзительный вой, какого она еще никогда не слышала. И тут же черный горизонт озарило призрачное голубое сияние, обрисовало черные кости деревьев и затрепетало в небе. Шон судорожно вздохнула, ледяной воздух обжег горло. Она поднялась на ноги, ожидая нападения. И ничего. Мир был холодным, черным, мертвым. В нем жил только свет, смутно мерцая в отдалении, маня, призывая ее. Она долго смотрела на него и вспоминала старика Иона, страшные истории, которые он рассказывал детям, когда они собирались у большого очага Каринхолла. «Есть такое, что пострашнее вампиров», — говорил он, и, припоминая, Шон опять стала маленькой девочкой — вот она сидит в толстом меховом коврике спиной к огню и слушает, как Ион повествует о призраках, и живых тенях, и людоедских семьях, обитающих в огромных замках, построенных из костей.

Столь же внезапно непонятный свет померк и исчез, и сразу оборвался вой. Однако Шон точно запомнила, где вспыхнул свет. Она взяла тюк, закуталась еще и в плащ Лейна, чтобы тепло лучше сохранялось, и начала привязывать лыжи к ногам. Она же больше не ребенок, и свет этот не был пляской призраков. И, может быть, он знаменует ей единственный шанс на спасение. Она схватила палки и заскользила туда.

Она знала, как опасно быть в пути по ночам. Крег повторял ей это сотни раз, да и Лейн тоже. В темноте, которую не рассеивал смутный свет звезд, так легко заблудиться, сломать лыжу, или ногу, или шею. К тому же от движения выделяется тепло — тепло, которое притягивает вампиров из глубин леса. Лучше тихо лежать до зари, прогоняющей ночных хищников в их логова — так ее учили, так требовали все ее инстинкты. Но теперь было глубокозимье, и, пока она не двигалась, холод пробирался сквозь самый теплый мех, а Лейн лежит там мертвый, а ее мучает голод, а свет замерцал так близко, маняще близко! И она пошла к нему, пошла медленно, пошла осторожно, и, казалось, в эту ночь на нее было наложено заклятие. Местность вокруг была ровной, а снежная пелена такой тонкой, что не прятала ни корней, ни камней, о которые она могла бы споткнуться, будь они спрятаны от ее глаз. Из мрака не выскользнул ни единый ночной хищник, и слышалось только легкое похрустывание наста под ее лыжами.

Лес по сторонам все больше редел, и час спустя Шон вышла на огромный пустырь, заваленный каменными плитами и искореженным ржавым металлом. Она знала, что это. Ей уже приходилось видеть развалины: там прежде жили и вымирали семьи, а их замки и жилища ветшали и рушились. Но только те были меньше. Семья, жившая тут, как бы давно это ни было, когда-то отличалась редкой многочисленностью: развалины эти вместили бы сотню Каринхоллов. Она начала осторожно пробираться между разбитыми, припорошенными снегом камнями. Дважды ей встречались почти целые строения, и оба раза она колебалась, не укрыться ли ей до рассвета в их древних каменных стенах, но в них не оказалось ничего, что могло бы послужить источником того сияния, а потому она после беглого осмотра продолжала идти дальше. Река, к которой она вскоре вышла, задержала ее немногим дольше. С высокого берега она разглядела остатки двух мостов, в былое время переброшенных через узкое русло, но они рухнули давным-давно. Однако река замерзла и перейти через нее было нетрудно: в глубокозимье лед выдерживает любую тяжесть, и она могла не опасаться полыньи.

Взбираясь на противоположный крутой берег, Шон обнаружила цветок.

Он был очень маленьким, на толстом черном стебле, пробившемся между двух камней. Ночью она бы его не заметила, но ее правая палка сдвинула камень, он со стуком покатился под обрыв, она посмотрела туда и увидела цветок.

Он так ее поразил, что она взяла обе палки в одну руку, а другой порылась под слоями одежды, решившись рискнуть. Спичка ярко вспыхнула на одно мгновение, но и его оказалось достаточно, чтобы увидеть.

Цветок, крохотный-прекрохотный, с четырьмя голубыми лепестками, такими же бледно-голубыми, какими стали губы у Лейна, когда он умер. Цветок здесь, живой, растущий на восьмом году глубокозимья, когда весь мир был мертв.

Ей никто не поверит, подумала Шон. Вот разве отнести правду в Каринхолл. Она сняла лыжи и попыталась сорвать цветок. Попытка оказалась тщетной — такой же тщетной, Как попытка похоронить Лейна. Стебель был крепче проволоки. Несколько минут она стараясь его сломать и сдерживала слезы, убеждаясь, что у нее ничего не получится. Крег назовет ее лгуньей, выдумщицей и еще по-всякому, как он привык ее называть.

Все-таки она не заплакала, а оставила цветок и поднялась на верх обрыва. Там она остановилась.

Перед ней, простираясь на многие метры, раскинулось широкое поле. Кое-где громоздились сугробы, а между ними были только каменные плиты, открытые ветру и холоду. В центре поля высилось здание, каких Шон еще никогда не видела — огромная пухлая капля на трех черных ногах, в звездном свете. Оно было точно зверь, присевший на задние лапы. Ноги, покрытые льдом в суставах подогнуты, напряжены, словно зверь собрался прыгнуть прямо в небо. И ноги, и пухлая капля были увиты цветами.

Цветы и тут, и там, и повсюду. Как обнаружила Шон, едва отвела взгляд от круглого здания; Они поднимались поодиночке и группами из каждой трещинки в плитах поля среди снега и льда, создавая темные островки в чистой белой неподвижности глубокозимья.

Шон прошла между ними к зданию, остановилась у ближней ноги и протянула руку в перчатке потрогать удивительный сустав. Это был сплошной металл — металл, и лед, и цветы, как и само здание. Возле каждой ноги плиты растрескались на тысячи кусков, словно разбитые неимоверным ударом, и из трещин тянулись лозы — черные извивающиеся лозы — покрывая выпуклости здания, точно паутина летнего ткача. Из черных стеблей вырывались цветы, и теперь, вблизи, Шон увидела, что они совсем не похожи на цветочки у реки. Они играли разными красками, а величиной некоторые были с ее голову. В своем бешеном изобилии они как будто не замечали, что распустились в глубокозимье когда им полагалось быть черными и мертвыми.

Она пошла вокруг здания, ища вход, как вдруг со стороны дальней холмистой гряды донеслось похлопывание.

На фоне снега мелькнула узкая тень и словно пропала. Шон, вся дрожа, быстро отступила к ближней ноге, прижалась к ней спиной и бросила тюк наземь. В левой руке она сжала меч Лейна, в правой — свой длинный нож. Она стояла так и кляла себя за эту спичку, глупую, глупую спичку — и вслушивалась в хлоп-хлоп-хлоп смерти на когтистых лапах.

Так темно! У нее дрогнула рука, и в тот же самый миг на нее сбоку бросился сгусток мрака. Она встретила его ударом длинного ножа, но рассекла только кожистую оболочку. Вампир испустил торжествующий визг; Шон была опрокинута на плиту, и почувствовала, что истекает кровью. На ее грудь навалилась тяжесть, что-то черное, кожистое легло ей на глаза. Она попыталась ударить его ножом и только тут сообразила, что ножа у нее больше нет. Она закричала.

Тут же закричал вампир, голова Шон раскололась от боли, глаза ей залила кровь, она захлебывалась кровью — кровью, и кровь, и кровь… и ничего больше.

Перевод В. Гольдича, И. Оганесовой

Город умер, и пламя пожаров окрасило в алые тона серо–зеленое небо над ним.

Он умирал долго. Сопротивление продолжалось почти неделю, и время от времени на улицах шли жестокие сражения. Но в конце концов завоеватели одержали верх — как и над многими защитниками самых разных городов в прошлом. Они воевали и побеждали под лазурными небесами, и под золотистыми, и под чернильно–черными.

Первыми нанесли удар парни из Метеослужбы, в то время как главные силы находились в сотнях миль к востоку. Бури и грозы, сменяя друг друга, день и ночь метались по улицам города, мешая горожанам строить оборонительные сооружения и ввергая в уныние.

Подойдя к городу, захватчики спустили на него ревунов. Несмолкаемый пронзительный вой заполнил улицы, и деморализованное население попряталось по домам. А потом в дело вступили основные силы, и на город обрушились бомбы, начиненные вирусом чумы.

Но даже и тогда оставшиеся в живых горожане пытались оказать сопротивление. Прячась за поспешно выстроенными укреплениями, они обстреляли врага из ядерного оружия, им даже удалось уничтожить целый полк, чьи защитные экраны не выдержали перегрузки во время неожиданной атаки. Впрочем, это был всего лишь жалкий жест отчаяния. Снаряды дождем посыпались на город, и огромные тучи кислотного газа нависли над долиной. Под прикрытием этих туч в наступление пошла армия Земного экспедиционного корпуса и смяла последние защитные рубежи.

Каген хмуро разглядывал помятый пластоидный шлем, валявшийся у его ног, и проклинал свое невезение. Простая зачистка, обычная, рутинная операция — а его обстрелял тщательно замаскированный автоматический ядерный перехватчик. Проклятье!

Ударная волна отнесла его в богом забытое ущелье, расположенное к востоку от города. Он чудом не пострадал — легкий боевой шлем принял на себя основной удар.

Каген присел на корточки и взял в руки помятый шлем. Коммуникатор, работавший на длинных волнах, и все сенсорное оборудование вышли из строя. Итак, он стал глухим, немым и полуслепым — в общем, настоящий инвалид. К тому же его портативные ракеты оказались повреждены. Каген снова выругался.

Неожиданно его внимание привлекло мимолетное движение на ближайшей к нему скале, а в следующее мгновение он увидел пятерых аборигенов, вооруженных автоматами. Растянувшись в линию и контролируя Кагена справа и слева, они держали его под прицелом. Один из них начал говорить — но не закончил свою речь. Еще секунду назад акустический пистолет Кагена лежал у его ног, но уже в следующее мгновение оказался в руке.

Пять человек склонны поддаться сомнениям, один — нет. Пальцы солдат не успели нажать на спусковые крючки, а Каген не колебался, Каген не терял времени попусту, Каген не думал. Каген убивал.

Его пистолет пронзительно завыл, и командир вражеского отряда вздрогнул, когда невидимый луч концентрированного звука, передаваемого на высоких частотах, вонзился в его тело. А в следующее мгновение его плоть начала превращаться в жидкость. К этому моменту оружие Кагена успело поразить еще двоих неприятелей.

Автомат одного из двух оставшихся в живых солдат наконец начал стрелять, и на Кагена обрушился дождь из пуль. Он резко отскочил вправо, чувствуя, как пули ударяют в скафандр. Затем навел пистолет на следующую цель, но случайный выстрел выбил его из руки Кагена.

Не колеблясь, он рванул вверх по каменным уступам и оказался рядом с одним из солдат. Тот на секунду замер на месте, но потом сумел справиться с собой и поднял автомат. Этого короткого мгновения Кагену хватило, чтобы, воспользовавшись инерцией, вдавить правой рукой приклад автомата в лицо врага, а левой, наделенной силой в полторы тысячи фунтов, нанести удар в солнечное сплетение. Затем, схватив труп, он швырнул его в последнего оставшегося в живых неприятеля, который прекратил стрелять в тот момент, когда между ним и Кагеном оказалось тело его товарища. Солдат быстро отступил назад, снова поднял автомат и открыл огонь.

И тогда Каген его настиг. Он почувствовал мимолетную вспышку боли, когда пуля ударила ему в висок, и, не обращая на это внимания, нанес врагу удар ребром ладони по горлу. Тот упал и остался лежать на земле. Каген быстро развернулся в поисках следующего врага. Никого.

Тогда он наклонился и, морщась от отвращения, вытер окровавленную руку о форму одного из поверженных врагов. Далековато придется топать до лагеря, подумал он. Да, Сегодня явно не его день.

Каген мрачно фыркнул, затем снова спустился в ущелье, чтобы забрать свой пистолет и шлем. На горизонте горел город.

Веселый голос Рагелли довольно громко звучал из коротковолнового коммуникатора.

— Так это ты, Каген! Ты вовремя подал сигнал. Мои сенсоры начали улавливать постороннее присутствие, еще немного, и я расстрелял бы тебя из акустика.

— Мой шлем вышел из строя, а с ним и сенсоры, — ответил Каген. — Довольно трудно оценить расстояние. Длинноволновый коммуникатор тоже не работает, и…

— Начальство интересовалось, что с тобой случилось, — перебил его Рагелли. — Они даже слегка струхнули. Но я знал, что ты рано или поздно объявишься.

— Естественно. Они повредили мои ракеты, так что на дорогу назад ушло некоторое время. Но я уже рядом.

Каген выбрался из кратера и встал так, чтобы его смог разглядеть часовой, двигавшийся очень медленно и осторожно. Появившийся Рагелли, чья фигура четко выделялась на фоне заграждения, так же медленно поднял серебристо–серую руку в приветствии. Он был полностью экипирован в дюраллоевый боевой скафандр, рядом с которым снаряжение Кагена казалось сделанным из папиросной бумаги, к тому же его окружало облако излучения защитных экранов.

Каген помахал ему в ответ и длинными, уверенными шагами начал сокращать расстояние между ними. Его остановил барьер у подножия батареи Рагелли.

— Вид у тебя довольно потрепанный, — заявил Рагелли, разглядывая его из–за пластоидного визора, в который были вмонтированы дополнительные сенсорные устройства. — Это легкое обмундирование ни капельки не защищает. Тебя пристрелит любой паренек с детской пугалкой в руках.

— Зато мне легко передвигаться. В своем обезьяньем костюмчике ты легко отразишь любое нападение штурмового отряда, но хотел бы я на тебя посмотреть, если бы пришлось пойти в наступление, приятель. А оборона не выигрывает войн.

— Твоя правда.

Рагелли нажал на кнопку на панели управления, часть барьера отключилась, и Каген быстро прошел внутрь. В следующее мгновение барьер снова был на месте.

Каген направился к бараку, где размещалось его отделение. Дверь автоматически скользнула в сторону, и он поспешно переступил порог. Как хорошо снова вернуться домой и почувствовать нормальный вес! В бараках искусственным образом поддерживалась нормальная гравитация Веллингтона, в два раза превосходившая земную. Стоило это дорого, но военное начальство постоянно твердило, что удобства солдат превыше всего.

Каген снял обмундирование в помещении для дежурных экипажей и бросил в контейнер для обработки. Затем направился в свою крошечную комнату, где с наслаждением растянулся на койке. Спустя несколько минут он перевернулся на живот и достал из металлического ящичка в изголовье зеленоватую капсулу. Он быстро ее проглотил и, дожидаясь, когда она начнет действовать, уткнулся лицом в подушку. Правила запрещали синтестимы между приемами пищи, но никто особенно не следил за их соблюдением. Как и большинство десантников, Каген практически постоянно глотал их, чтобы сохранять скорость реакций и выносливость. Его глубокий сон прервал коммуникатор, установленный на стене над койкой.

— Каген. Он сразу проснулся и резко сел.

— Слушаю.

— Немедленно явитесь к майору Грейди.

Что ж, начальство быстро отреагировало на его просьбу. Он быстро надел свободный рабочий комбинезон и едва ли не бегом устремился по коридору.

Штаб находился в самом центре базы: ярко освещенное трехэтажное здание, закрытое сверху защитным полем и окруженное часовыми в боевом снаряжении. Один из них узнал Кагена, и его без промедления пропустили внутрь.

Сразу за дверью он остановился, чтобы сканеры смогли проверить наличие у него оружия. Десантникам, разумеется, не разрешалось являться вооруженными к высшим офицерам. Если бы у него имелся акустический пистолет, во всем здании тут же сработала бы сигнализация, а фиксирующие лучи из проекторов, скрытых в стенах и на потолке, мгновенно захватили бы его в надежные тиски.

Каген благополучно прошел проверку и зашагал дальше по длинному коридору в сторону кабинета майора. Он проделал примерно треть пути, когда его запястье жестко обхватила первая пара лучей. Оставалось только тихо выругаться и побороть импульсивное желание высвободиться. Он терпеть не мог беспомощности, на которую обрекали фиксирующие лучи, но таковы были правила, если ты хотел поговорить с кем–нибудь из высших офицеров.

Дверь кабинета открылась, Каген вошел внутрь, и сразу несколько лучей полностью лишили его способности двигаться. Он замер по стойке «смирно», хотя все его мышцы отчаянно протестовали.

Майор Карл Грейди сидел и что–то писал за заваленным бумагами столом, который стоял недалеко от двери. Около его локтя высилась огромная стопка бумаг, придавленных старым лазерным пистолетом, который выполнял роль пресс–папье.

Каген узнал лазер. Пистолет был своего рода наследством, которое передавалось из поколения в поколение в семье Грейди. Поговаривали, что какой–то предок майора сражался с этим пистолетом на Земле еще во времена Огненных войн, в самом начале двадцать первого века.

Прошло несколько минут, прежде чем Грейди положил ручку и посмотрел на Кагена. Он был необычно молод для офицера высшего ранга, но из–за вьющихся седых волос казался старше. Как и все офицеры командного состава, он родился на Земле, поэтому был довольно хрупким на вид и не мог похвастаться быстротой реакции, в особенности по сравнении с десантниками, обитателями густонаселенных военных миров с низкой гравитацией — Веллингтона и Роммеля.

— Доложите о своем прибытии, — отрывисто приказал Грейди, и на его лице, как и всегда, застыло скучающее выражение.

— Старший офицер Джон Каген, штурмовой отряд, Земной экспедиционный корпус.

Грейди кивнул, он явно не слушал. Затем он открыл один из ящиков стола и достал листок бумаги.

— Думаю, вам известно, почему вас вызвали. — Он ткнул пальцем в листок. — Что это означает?

— Там все написано, майор.

Каген попытался перенести вес на другую ногу, но лучи крепко удерживали его на месте. Майор заметил это и нетерпеливо махнул рукой.

— Вольно, — приказал он, и большинство лучей отключилось, предоставив Кагену возможность двигаться, хотя и в два раза медленнее, чем обычно. Он облегченно пошевелил руками и ухмыльнулся.

— Срок моего контракта истекает через две недели, майор. Я не намерен заключать новый. Поэтому попросил отправить меня на Землю. Вот и все.

Брови Грейди на мгновение приподнялись, однако лицо по–прежнему оставалось скучающим.

— Так вот в чем дело! — протянул он. — Вы прослужили почти двадцать лет, Каген. С чего это вдруг вы решили подать в отставку?

— Может быть, устал от походной жизни, — пожав плечами, ответил Каген. — Мне стало скучно завоевывать одну кучу дерьма за другой. Хочется чего–то другого — волнующего. Грейди кивнул.

— Понятно. Но я с вами не согласен, Каген. — Его голос звучал мягко и спокойно. — Мне представляется, что вы недооцениваете Экспедиционный корпус. Впереди нас ждут очень волнующие события. — Он откинулся на спинку стула и принялся играть с карандашом, который взял со стола. — Вам известно, что вот уже три десятилетия мы находимся в состоянии войны с Империей Хранган. До нынешнего момента прямые столкновения между нами случались нечасто. Знаете, почему?

— Естественно. Майор проигнорировал его реплику.

— Я скажу вам, почему, — продолжал он. — До сих пор мы и они пытались укрепить свои позиции путем захвата маленьких миров, находящихся в пограничных регионах. Однако эти «кучи дерьма», как вы их назвали, имеют огромное значение. Они нужны нам для баз — у них есть сырье, полезные ископаемые, промышленный потенциал и рабочая сила. Вот почему мы стараемся минимизировать урон во время наших кампаний. И вот почему мы прибегаем к психологическим методам ведения войны, используя, например, ревунов, чтобы перед атакой напугать как можно больше дикарей и…

— Мне это известно, — перебил его Каген с присущей ему резкостью веллингтонца. — Я пришел сюда не для того, чтобы выслушивать лекции. Грейди оторвал глаза от карандаша.

— Не для того, чтобы выслушивать лекции, — эхом отозвался он. — Но вот что я вам скажу, Каген. Предварительные игры закончены, пришло время решительных действий. Осталось всего несколько ничейных миров. Уже очень скоро мы вступим в прямую конфронтацию с армией Хрангана. Примерно через год мы атакуем их аванпосты.

Майор выжидательно посмотрел на Кагена. Когда ответа не последовало, на его лице промелькнуло удивление, и он снова наклонился вперед.

— Вы что, не понимаете, Каген? Каких еще волнующих удовольствий вы хотите? Вам больше не придется сражаться с жалкими гражданскими, напялившими на себя форму и взявшими в руки примитивные реактивные ружья или еще какой–нибудь раритет. Хрангане — вот истинный враг. На протяжении нескольких столетий они создавали профессиональную армию. Это солдаты, по рождению и воспитанию, прекрасные вояки. Кроме того, у них есть защитные экраны и современное оружие. Иными словами, враг, сразиться с которым настоящее испытание.

— Может быть, — с сомнением произнес Каген. — Но я имел в виду другие удовольствия. Я старею. Я заметил, что в последнее время мои реакции стали не такими, как раньше. Даже синтастим не компенсирует моей скорости. Грейди покачал головой.

— У вас самый лучший послужной список во всем Экспедиционном корпусе. Вы дважды получили Звездный Крест и три раза Орден Мирового Конгресса. Каждая станция на Земле передавала отчет о том, как вы спасли разведывательный отряд на Торего. Почему вы вдруг усомнились в собственной эффективности? Люди вроде вас будут нам очень нужны в войне с хранганами. Оставайтесь в армии.

— Нет, — решительно ответил Каген. — В уставе говорится, что после двадцати лет службы каждый из нас имеет право на пенсию, а мои награды принесли мне хорошие премиальные. Пришла пора получить от них удовольствие. — Он расплылся в улыбке. — Вы правы, меня на Земле наверняка знают. Думаю, с моей репутацией я сумею неплохо повеселиться. Майор нахмурился и принялся барабанить пальцами по столу.

— Я знаю, что гласит устав. Но в действительности никто никогда не уходит в отставку — и вам должно быть это известно. Многие солдаты предпочитают оставаться в армии. Такова их работа. Ведь именно для этого и существуют военные.

— По правде говоря, мне на это плевать, майор. — Каген улыбнулся. — Я знаю правила и то, что имею право уйти в отставку и получить полную пенсию. И вы не можете мне помешать. В кабинете воцарилась тишина.

— Хорошо, — наконец прервал затянувшуюся паузу Грейди. Давайте вести себя как разумные люди. Вы уйдете в отставку на полную пенсию и с сохранением всех премиальных. Мы поселим вас на Веллингтоне в собственном доме. Или на Роммеле, если захотите. Мы сделаем вас командиром юношеских отрядов — вы сможете сами выбирать возрастную группу. Или директором тренировочного лагеря. С вашими заслугами вы получите отличную должность.

— Нет, — твердо проговорил Каген. — Ни Веллингтон, ни Роммель. Только Земля.

— Но почему? Вы родились и выросли на Веллингтоне — если я не ошибаюсь, в одном из горных районов. Вы же никогда не видели Земли!

— Совершенно верно. Но я видел ее в телепередачах и в кино. Мне понравилось. В последнее время я много читал про Землю. И теперь решил собственными глазами на нее посмотреть. — Он помолчал, а потом добавил с кривой усмешкой: — Скажем так — я хочу увидеть то, ради чего я сражался. Грейди недовольно нахмурился.

— Я с Земли, Каген. Вам она не понравится. Гравитация слишком низкая. Употребление синтастима строго запрещено законом. Однако тем, кто родился на военных мирах, он необходим, так что вам придется платить бешеные деньги, чтобы его добыть. И вообще, земляне — другие. Возвращайтесь на Веллингтон. Там вы будете среди своих.

— Возможно, это одна из причин, по которой я хочу отправиться на Землю, — упрямо заявил Каген. — На Веллингтоне я буду одним из сотен ветеранов. А на Земле — самым быстрым и самым сильным парнем в целом мире. Это дорогого стоит.

— А как насчет гравитации? И синтастима?

— Через некоторое время привыкну, это не проблема. А безумная скорость и выносливость мне больше будут не нужны. Думаю, я смогу отказаться от синтастима.

Грейди провел рукой по растрепанным волосам и с сомнением покачал головой. Наступило долгое напряженное молчание. Затем он наклонился над своим столом, и его рука неожиданно метнулась к пистолету.

Каген среагировал мгновенно, хотя его движение и замедлили те лучи, что продолжали его удерживать. Его пальцы с силой сжались на запястье старшего по званию. В следующую секунду он замер на месте — лучи охватили его со всех сторон, а потом грубо швырнули на пол.

Грейди, чья рука остановилась на полпути к оружию, откинулся на спинку стула. На его бледном лице застыло потрясение. Затем он поднял руку, и лучи немного ослабили хватку. Каген медленно поднялся на ноги.

— Вот видите, Каген, эта маленькая проверка доказывает, что вы в прекрасной форме. Вы бы без проблем добрались меня, если бы ваши движения не замедлили фиксирующие лучи. Повторяю, нам необходимы люди с вашей подготовкой и опытом. Вы нужны нам в войне с хранганами. Оставайтесь в армии! В холодных голубых глазах Кагена полыхала ярость.

— Пусть хрангане катятся ко всем чертям! Я не останусь в арии, и никакие ваши дурацкие штучки не заставят меня передумать. Я лечу на Землю. Вы не можете мне помешать. Грейди спрятал лицо в руках и вздохнул.

— Хорошо, Каген, — сказал он наконец. — Я передам вашу просьбу по инстанциям. Потом он поднял глаза, и в них было… смущение.

— Вы были великим солдатом, Каген. Нам будет не хватать вас. Вы наверняка пожалеете о своем решении. Уверены, что не хотите изменить его?

— Абсолютно! — рявкнул Каген.

Странное выражение так же неожиданно исчезло из глаз Грейди, и лицо снова превратилось в равнодушную маску.

— Прекрасно, — холодно проговорил он. — Можете быть свободны.

Лучи продолжали удерживать Кагена, когда он повернулся к двери, и довели его до самого выхода из здания.

— Ты готов, Каген? Рагелли стоял, прислонившись к дверному косяку.

Каген, взяв небольшую дорожную сумку, напоследок обвел взглядом свою комнатушку, проверяя, не забыл ли он чего–нибудь.

— Думаю, да, — ответил он и шагнул за порог.

Рагелли надел пластоидный шлем, который держал под мышкой, и поспешил вдогонку за приятелем, который быстро шел по коридору.

— Ты в порядке? — спросил он, догнав Кагена.

— Еще как! Через неделю я буду наслаждаться жизнью на Земле, а ты — лелеять мозоли на заднице, которые получишь, сидя в своем дюраллоевом костюмчике. Его товарищ рассмеялся.

— Может быть. Но я все равно считаю, что ты спятил, решив отправиться на Землю, когда мог бы командовать тренировочным лагерем на Веллингтоне. А принимая во внимание тот факт, что ты решил уйти на пенсию, что само по себе безумие…

Дверь скользнула в сторону, и они вышли наружу, причем Рагелли продолжал рассуждать. Второй часовой встал по другую сторону от Кагена. Как и Рагелли, он был в легком боевом обмундировании.

Сам Каген надел парадную белую форму с золотой отделкой. Церемониальный лазер, дезактивированный, висел у него на боку в черной кожаной кобуре. Дополняли наряд черные кожаные сапоги и блестящий стальной шлем. Ослепительно голубые нашивки на погонах указывали на чин старшего офицера. Медали тихонько позвякивали на ходу.

Весь третий штурмовой отряд Кагена стоял по стойке «смирно» на взлетном поле, расположенном за бараком, чтобы торжественно проводить его в отставку. Рядом с трапом, ведущим на шаттл, замерли офицеры высшего командного состава, окруженные защитными экранами.

В сопровождении двух часовых Каген, ухмыляясь, медленно пошел по асфальтовой дорожке. Над полем плыла тихая музыка — боевой гимн Экспедиционного корпуса и Веллингтона.

У трапа он остановился и оглянулся. Его отряд по команде одного из высших офицеров одновременно отдал ему честь и стоял не шевелясь, пока он не ответил на приветствие. Затем один из офицеров выступил вперед и протянул ему документы, подтверждающие отставку.

Засунув их в кобуру, Каген помахал рукой Рагелли и поспешил вверх по трапу, который медленно поднялся у него за спиной. Внутри корабля его приветствовал один из членов команды.

— Для вас приготовлена специальная каюта, — сказал он. — Следуйте за мной. Наше путешествие займет всего пятнадцать минут — до межпланетного корабля, который доставит вас на Землю.

Каген кивнул и последовал за членом команды в свою каюту, где всю стену занимал огромный экран. Напротив него стояла койка с ускорителем.

Оказавшись в одиночестве, Каген растянулся на койке, надев свой шлем на держатель, расположенный сбоку. Фиксирующие лучи мягко прижали его к койке, чтобы не возникло никаких неприятностей при старте.

Через несколько минут откуда–то из недр корабля послышалось глухое рычание, и, когда корабль поднялся в воздух, Каген почувствовал, что гравитация увеличилась — по сравнению с фиксирующими лучами ее давление было гораздо ощутимее. Экран ожил, и на нем появилось изображение постепенно уменьшавшейся планеты.

Как только шаттл вышел на орбиту, экран погас. Каген попытался сесть, но обнаружил, что не может пошевелиться. Фиксирующие лучи словно приковали его к койке.

Он нахмурился. Если корабль находится на орбите, незачем лежать на койке. Надо же, какой–то идиот забыл отключить лучи!

— Эй! — крикнул он, решив, что где–то в комнате обязательно должен быть коммуникатор. — Лучи продолжают меня удерживать. Ослабьте их, а то я не могу двинуться с места. Ответа не последовало. Он попытался высвободиться, и давление усилилось.

— Лучи придавили меня еще сильнее! Что случилось? Лучи сжимали его крепче и крепче, словно невидимые щупальца. Ему стало больно.

— Кретины! — заорал он. — Кретины! Выключите лучи, придурки!

Окончательно рассвирепев и отчаянно ругаясь, он попытался освободиться, но натренированные мускулы были не в состоянии справиться с нараставшим давлением. Кагена намертво прижало к койке.

Один из лучей, направленный на его нагрудный карман, вдавил Звездный Крест в тело. Острый конец медали располосовал форму, и красное пятно начало медленно расползаться по белому кителю. Между тем тело сдавливали все новые и новые невидимые оковы.

— Прекратите! — прохрипел Каген. — Ублюдки, я разорву вас на части, когда выберусь отсюда! Вы же меня убиваете, будьте вы все прокляты!

Неожиданно он услышал резкий хруст — сломалась какая–то кость, не выдержав давления, и руку пронзила резкая боль. Через минуту снова раздался хруст.

— Прекратите! — пронзительно выкрикнул он. — Вы меня убиваете! Проклятье, вы убиваете меня!

Грейди хмуро посмотрел на своего адъютанта, который вошел в его кабинет.

— Ну? Что случилось?

Адъютант, молодой землянин, который проходил подготовку для получения звания высшего офицера, деловито отдал честь.

— Мы только что получили доклад с шаттла, сэр. Все кончено. Они спрашивают, что делать с телом.

— Какая разница? Ну, пусть выбросят в открытый космос— Майор покачал головой. — Каген был отличным боевым офицером, но, видимо, его психологическая подготовка дала сбой. Нам следует объявить суровый выговор тем, кто занимался его обучением. Хотя странно, что до сих пор мы ничего необычного в его поведении не замечали… Он снова покачал головой.

— Земля! Ха! На мгновение он даже заставил меня предположить, что такое возможно. Но когда я проверил его при помощи лазера, то все понял. Исключено, совершенно исключено. Как будто мы добровольно согласимся пустить представителя военного мира на Землю, где он сможет свободно делать, что ему захочется. Ступай! — приказал Грейди адъютанту. Когда тот повернулся, собираясь уйти, майор крикнул ему вслед:

— Да, не забудьте сообщить на Землю, что наш герой погиб в сражении с хранганами! И опишите все покрасивее, чтобы за его историю ухватились все средства массовой информации. А также отправьте медали на Веллингтон, в музей.

Адъютант кивнул, и Грейди вернулся к своим бумагам. Вид у него был по–прежнему скучающий.

Снаружи, на городской стене, на длинных веревках висели детеныши дженши, застывшие пушистые серые тельца. Взрослых, очевидно, перед повешением убили: обезглавленное мужское тело свисало ногами вверх, петля обвивалась вокруг щиколоток; невдалеке виднелся обгоревший труп самки. Но большинство, смуглые пушистые малыши с широко раскрытыми золотистыми глазами, было просто повешено. Ближе к сумеркам, когда с зубчатых холмов налетал ветер, легкие тельца раскачивались и бились о стену, будто просили впустить их.

Часовые, неустанно обходящие стены, не обращали на них никакого внимания, и ржавые металлические ворота не Открывались.

— Вы верите в зло? — спросил Арик неКрол у Дженнис Райтер. С гребня ближайшего холма они смотрели вниз, на Город Железных Ангелов.

НеКрол присел на корточки среди обломков священной пирамиды дженши; каждая черточка его смугло-желтого лица дышала гневом.

— В зло? — рассеянно пробормотала Райтер.

Она не отрывала глаз от стены из красного камня, на фоне которой резко выделялись темные тела детенышей. Солнце, раздутый багровый шар, который Железные Ангелы называли Сердцем Баккалона, садилось, и долина внизу, казалось, плавала в кровавом тумане.

— В зло, — повторил неКрол. Торговец был полным маленьким человечком с монголоидными чертами лица и ниспадающими почти до пояса огненно-рыжими волосами. — Это религиозное понятие, а я не религиозен. Давным-давно, когда я был еще ребенком и воспитывался на ай-Эмиреле, я решил, что ни добра, ни зла нет, есть только разные способы мышления. — Его маленькие мягкие руки шарили в пыли, пока не нащупали большой обломок с неровными краями. Арик встал и протянул его Райтер. — Железные Ангелы заставили меня снова поверить в зло, — сказал он.

Райтер молча взяла обломок и принялась вертеть его в руках. Она была гораздо выше и худее неКрола — крепкая женщина с продолговатым лицом, короткими черными волосами и ничего не выражающими глазами. Комбинезон с пятнами от пота свободно облегал ее худощавое тело.

— Интересно, — наконец проговорила Райтер через несколько минут. Обломок был твердым и гладким, как стекло, только прочнее, полупрозрачный, темно-красного цвета, казавшегося почти черным. — Пластмасса? — Райтер бросила обломок обратно на землю.

НеКрол пожал плечами:

— Я тоже так подумал, но это, конечно, невозможно. Дженши работают с костью и деревом, иногда с металлом, а пластмасса для них — материал далекого будущего.

— Или далекого прошлого, — ответила Райтер. — Вы говорите, эти священные пирамиды разбросаны по всему лесу?

— Да, насколько я знаю. Но Ангелы разрушили все пирамиды вблизи своей долины, чтобы прогнать дженши. По мере того как Ангелы будут продвигаться дальше, а они не остановятся, это ясно, — остальные тоже разрушат.

Райтер кивнула. Она снова перевела взгляд на долину, и в это мгновение краешек Сердца Баккалона скользнул за горы и в городе начали зажигаться огни. Висящих детенышей дженши заливали теперь потоки мягкого синего света. Прямо на городских воротах трудились две мужские фигуры. Вскоре они что-то сбросили вниз, веревка раскрутилась, и на стене задергалась еще одна маленькая тень.

— Но почему? — спросила спокойно наблюдавшая за всем этим Райтер.

НеКрол не был столь хладнокровен:

— Дженши пытались защитить одну из своих пирамид — копья, ножи и камни против Железных Ангелов с их лазерами, бластерами и станнерами! Тем не менее дженши застали их врасплох и убили человека. Наставник заявил, что больше этого не повторится. — Арик сплюнул. — Зло.

— Интересно, — неторопливо выговорила Райтер.

— Вы можете что-нибудь сделать для них? — волнуясь, спросил неКрол. — У вас корабль, команда. Дженши нужен заступник Дженнис. Они совершенно беззащитны!

— В моей команде четыре человека, — бесстрастно произнесла Райтер. — И, должно быть, четыре охотничьих ружья.

НеКрол беспомощно посмотрел на нее:

— И все?

— Возможно, завтра Наставник посетит нас. Он наверняка видел, как садились «Огни». Может быть. Ангелы хотят торговать. — Она снова бросила взгляд на долину. — Пойдемте, Арик, пора на базу. Надо грузить товары.

Перекресток Вселенной называли на тысячу ладов. Люди на своих звездных картах именовали планету Бледной Немочью (если вообще ее отмечали, а делалось это редко, ведь лететь к ней нужно десять лет). В переводе со звонкого, лающего языка даньлаев ее название означало «иссякшая, безлюдная». Для ул-менналетов, которые знали ее дольше всех, она была просто планетой Каменного города. По-своему нарекли ее и креши, и линкеллары, и седрийцы, и прочие, кто здесь селился и покидал этот мир, оставляя в память о себе только имена. Для тех же, кто задерживался здесь ненадолго, между прыжками от звезды к звезде, она оставалась просто безымянным перекрестком вселенских дорог.

То была бесплодная планета седых океанов и бесконечных равнин, где бушевали песчаные бури. Земля вокруг космодрома и Каменного города была безвидна и пуста. Космодром появился здесь по крайней мере пять тысяч лет назад. Построили его ул-найлеты в те легендарные времена, когда они еще владели всеми улльскими звездами, и в течение жизни ста поколений перекресток Вселенной принадлежал им. Потом ул-найлеты вымерли, их миры заселили ул-менналеты, а древняя раса сохранилась только в преданиях и молитвах. Но космодром пока устоял — огромная оспина на голой равнине, окруженная высокими ветроломами, возведенными давно сгинувшими инженерами. Высокие стены защищали город-порт от бурь. Помимо ангаров и бараков, тут хватало и магазинов, и заведений, где утомленные путники со ста миров могли отдохнуть и восстановить силы. К западу от стены лежала пустыня — оттуда налетали бури, бросались на стены с яростью и, попадая в хитроумные ловушки, отдавали энергию и быстро иссякали. Правда, снаружи в тени восточной стены притулился второй городишко, открытый остальным ветрам, — город пластмассовых хижин-пузырей и жестяных лачуг. Там ютились отверженные — больные, опустившиеся, никому не нужные, словом, те, кто остался без корабля.

А еще восточнее раскинулся Каменный город.

Открыли его пять тысяч лет тому назад ул-найлеты. Для них так и осталось загадкой, как долго противостоял он ветрам и почему покинут. Улльские старейшины, гласило предание, отличались тогда самонадеянностью и любопытством и решили досконально изучить город. Они бродили по извилистым улочкам, взбирались по узким лестницам, поднимались в тесные башни и плосковерхие пирамиды. Они обнаружили бесконечные лабиринты темных подземных тоннелей и узнали, насколько огромен этот город. Они вдыхали запах его пыли и вслушивались в ужасное гробовое молчание. Но нигде не обнаружили Строителей.

В конце концов ул-найлеты устали от непонятного, их охватил страх. Теперь камней сторонились, несколько тысяч лет звук шагов не раздавался под сводами лабиринтов. Зародился культ Строителей, а древний народ начал постепенно угасать.

Но ул-менналеты поклоняются только ул-найлетам. А даньлаи не поклоняются никому. И кто знает, кому поклоняются люди? А потом в Каменном городе снова зазвучали шаги чужеземцев, и ветер разносил их топот по улицам.

Скелеты были вмурованы в стену. Прямо над воротами ветролома, безо всякой системы, числом на один меньше дюжины. Наполовину утопленные в цельнолитой улльский металл, наполовину открытые ветрам перекрестка Вселенной. Некоторые скелеты были вмурованы глубже других. И выше всех остальных колыхался на ветру и стучал костями свежий скелет безымянного крылатого существа, вросший в стену только запястьями и лодыжками. А ниже, чуть правее створок, желтели похожие на ободы бочек ребра — единственное, что осталось от линкеллара.

Скелет Макдональда врос в стену наполовину. Конечности почти целиком утонули в металле, но кончики пальцев высовывались наружу, и одна рука все еще сжимала лазер. Ветер овевал ступни и торс. И череп, проломленный, выбеленный череп. Каждый день на рассвете, когда Холт проходил через ворота, этот череп с немым укором провожал его пустыми глазницами.

Наверное, дело было в странном утреннем освещении, но в любом случае уже несколько месяцев Холту было все равно. Не то что когда Макдональда только-только распяли и его труп гнил на ветроломе. Тогда Холт задыхался от смрада, а останки еще напоминали человека. Теперь-то остался один скелет, так что не вспоминать о Маке стало куда проще.

Утром в годовщину приземления «Пегаса» Холт прошел под скелетами, даже не взглянув на них.

Белый пыльный коридор, как всегда совершенно пустой, уходил далеко в обе стороны. В коридор на равных расстояниях друг от друга выходили узкие синие двери, но почти все они всегда были заперты.

Холт попробовал открыть первую же дверь справа, толкнув ее ладонью, но безрезультатно. Попробовал следующую — то же самое, и так несколько раз. Холт поневоле действовал методично. Каждый день открывался единственный кабинет, и каждый день другой. На этот раз открылась седьмая дверь.

За изогнутой металлической конторкой сидел одинокий даньлай. Конторка явно была ему слишком велика. Комната, обстановка и все на космодроме отвечало комплекции давно сгинувших улнайлетов, и даньлай был слишком мал для своего кабинета. Но Холт к этому несоответствию давно привык. Вот уже почти целый год он каждый день приходил сюда, и каждый день за конторкой сидел одинокий даньлай. Холт понятия не имел, то ли один чиновник каждый день перебирается из кабинета в кабинет, то ли он сам каждый раз попадает к новому. Даньлай слишком походили друг на друга: у всех длинные мордочки, бегающие глазки, все покрыты рыжеватым щетинистым мехом. Люди прозвали их лисюгами. Холту все они за редким исключением казались совершенно одинаковыми.

Даньлай не желали помогать ему. Они отказывались называть свои имена, хотя сидящий за конторкой изредка узнавал Холта. Но чаще — нет. Холт давным-давно принял правила игры и смирился с тем, что к каждому даньлаю надо обращаться как к незнакомцу. Однако сегодня лисюган сразу узнал его.

— А, — тявкнул он, как только Холт вошел, — вам нужна работа на корабле?

— Да, — ответил Холт и, сняв потрепанную форменную фуражку (под стать поношенному серому мундиру), умолк, ожидая продолжения, — тощий, бледный человек с залысинами и прямым подбородком.

Лисюган сцепил тонкие шестипалые кисти рук и улыбнулся коротенькой улыбочкой.

— Нет работы, Холт, — сказал он. — Сожалею. Сегодня нет корабля.

— Я ночью слышал гул корабля, — возразил Холт. — Его было слышно даже в Каменном городе. Устройте меня на него. У меня подходящая квалификация. Я разбираюсь и в стандартных двигателях, и в даньлайских. У меня два диплома.

— Да-да. — Лис опять мимолетно улыбнулся. — Но корабля нет. Может быть, на будущей неделе. Возможно, на будущей неделе прилетит корабль людей. Тогда вы получите работу, Холт, я вам клянусь, я обещаю. Вы ведь хорошо владеете техникой пространственных прыжков. Я найду вам работу. Но только на будущей неделе. Сейчас корабля нет.

Холт прикусил губу и, смяв в руке фуражку, налег на конторку.

— На будущей неделе вас здесь не будет, — проговорил он. — А если и будете, то не узнаете меня и не вспомните про свое обещание. Дайте мне работу на корабле, который прилетел сегодня ночью.

— Ах, Холт, — отозвался даньлай, — нет работы. Нет корабля людей. Нет работы для человека.

— Мне все равно. Мне подойдет любой корабль. Я полечу с даньлаями, седрийцами, уллами, с кем угодно. Техника прыжков у всех одинаковая. Устройте меня на корабль, который прилетел вчера.

— Но корабля не было, Холт, — сказал лисюган, и зубы его блеснули. — Говорю вам, Холт. Не было, не было. На будущей неделе приходите. Приходите на будущей неделе.

В его голосе звучало явное желание поскорее отделаться от назойливого просителя. Холт научился распознавать эту интонацию. Как-то раз, несколько месяцев назад, он не внял сигналу и попытался настоять на своем. Но лис-конторщик вызвал своих, и Холта вытурили силком. В течение следующей недели по утрам были закрыты все двери. Теперь Холт знал, когда пора уходить.

Выйдя в тусклый рассвет и прислонившись к стене, Холт попытался унять дрожь в руках. Надо держаться, напомнил он себе. Только нужны деньги и жетоны на еду. Почему бы не пойти на добычу прямо сейчас? Потом можно зайти в «Ангар» и назад, к Сандерленду. А что касается работы — всегда остается завтра. Нужно только потерпеть.

Бросив взгляд на Макдональда, которому терпения не хватило, Холт зашагал по пустынным городским улицам.

Холт с детства любил звезды. Бывало, даже в лютые морозные годы, когда на Имире цвели ледяные леса, он отправлялся ради звезд на ночные прогулки. Он шел и шел, пока огни города не меркли у него за спиной, и попадал в сверкающее бело-голубое царство морозных цветов, и ледяных паутин, и горькоцвета. Там он задирал голову и смотрел на небо.

Зимними годами ночи на Имире тихие, ясные и очень черные. Луны здесь нет. Только звезды и тишина.

Холт старательно выучил названия — не звезд, которым больше не давали имен и присваивали только номера, а тех планет, что обращались вокруг них. Он был сообразительным мальчуганом, запоминал быстро и прочно, и даже его суровый практичный отец немного гордился успехами сына. Холт помнил бесчисленные вечеринки в Старом доме, когда отец, захмелев от летней браги, выводил своих гостей на балкон, чтобы похвастать эрудицией отпрыска. «А эта? — спрашивал старик, держа в одной руке кружку, а другой тыча вверх. — Вон та, яркая!» — «Архана», — отвечал парнишка с непроницаемым лицом. Гости улыбались и вежливо удивлялись. «А вон та?» — «Бальдур». — «Вон та, та и те три ярких?» — «Финнеган и Джонгенри. Мир Селии, Новый Рим и Катэдей».

Названия легко, без запинки вылетали из мальчишеских уст, а обветренное лицо отца морщилось улыбкой, и он все не мог остановиться, пока гости не начинали явно тосковать, а Холт не заканчивал перечислять все миры, какие можно увидеть с балкона Старого дома на Имире. Он всегда ненавидел этот ритуал.

Хорошо еще, что отец никогда не увязывался за ним в ледяной лес, потому что вдали от городских огней было видно несколько тысяч новых звезд и Холту пришлось бы зубрить тысячи новых названий. Позже он так и не запомнил все имена далеких тусклых звезд, не принадлежавших людям. Однако запомнил все-таки немало — и бледные звезды Дамуша поближе к Ядру, и красноватое солнце Немых Кентавров, и рассеянные огоньки, где орды финдаев потрясали своими вымпелами на пиках, — он знал их и еще много других.

Приходил он в тот лес и когда стал постарше, теперь уже не всегда один. Он приводил сюда всех своих подружек и впервые познал сладость любви под светом звезд в год лета, когда деревья сыпали на землю лепестки, а не льдинки. Иногда он заговаривал о звездах с любовницами или друзьями, но слов не хватало. Холт никогда не отличался красноречием и не мог выразить всего, что хотелось. Да он и сам не вполне понимал, чего хочет.

После смерти отца, получив в наследство Старый дом и поместье, он хозяйничал в них долгий зимний год, хотя ему исполнилось всего двадцать земных лет. А когда началась оттепель, все бросил и уехал в Имир-Сити. Там готовили к отправке торговый корабль — он должен был лететь сначала на Финнеган, а потом к дальним мирам.

На него Холт и устроился.

День разгорался, на улицах появились первые прохожие. Даньлаи расставляли между хижинами свои лотки с закусками. Через час-другой ими запестрят все улицы. Показались и немногочисленные тощие ул-менналеты, ходившие, как обычно, группами по четыре-пять. В бледно-голубых балахонах чуть ли не до земли, они, казалось, не шли, а плыли по воздуху — странные, важные, призрачные. Их мягкая серая кожа была припудрена, влажные глаза смотрели задумчиво. Ул-менналеты всегда выглядели умиротворенными, даже здешние жалкие создания, оставшиеся без кораблей.

Пристроившись к одной из таких групп, Холт ускорил шаг, стараясь не отстать. Торговцы-лисюги не обращали внимания на важных ул-менналетов, но Холта, когда он проходил мимо, окликали. И смеялись своим пронзительным лающим смехом, когда он пропускал их оклики мимо ушей.

Неподалеку от седрийского района Холт отстал от уллов и юркнул в узенький переулок, показавшийся ему пустым. Предстояла работенка, и как раз тут.

Холт углубился в гущу пожелтевших лачуг-пузырей и почти наугад выбрал одну из них. Пластиковая лачуга была старая, тщательно отполированная снаружи. Деревянную дверь украшали резные символы гнезда. Конечно, заперта. Холт навалился плечом и толкнул посильнее. Дверь не поддалась, тогда он отступил на несколько шагов и ударил ее с разбегу. После четвертой попытки дверь с треском распахнулась, но Холта шум не смутил: в седрийской трущобе никто его не услышит.

В пузыре царила кромешная тьма. Холт нашарил возле двери тепловой фонарик, подержал в руке, пока тепло его ладони не превратилось в свет, потом не спеша осмотрелся.

Тут жили пятеро седрийцев — трое взрослых и два детеныша. Они лежали на полу, свернувшись в бесформенные комки. Холт на них едва взглянул. По ночам при виде седрийцев человека охватывал безотчетный страх. Холт не раз встречал их на темных улицах Каменного города — они переговаривались на своем стенающем языке и зловеще раскачивались из стороны в сторону. Их сегментированные тела разворачивались в трехметровых белесых червяков с шестью специализированными конечностями — двумя плоскостопными ногами, парой тонких раздвоенных щупалец и страшными боевыми клешнями. Их глаза, огромные плошки, светящиеся фиолетовым светом, видели в самой кромешной тьме. Ночью седрийцев следовало избегать.

Днем они напоминали куски мяса.

Холт обогнул спящих и ограбил хижину. Он присвоил ручной тепловой фонарик, настроенный на мутный лиловый свет, больше всего любимый седрийцами, жетоны на еду и клешнеточку. Отполированные и украшенные драгоценностями боевые клешни какого-то прославленного предка, прикрепленные на почетном месте к стене, Холт не тронул. Если украсть семейного божка, то всем обитателям гнезда придется либо найти вора, либо покончить с собой.

Наконец он отыскал колоду волшебных карт — дымчато-темных деревянных дощечек, инкрустированных железом и золотом. Он сунул их в карман и ушел. На улице было по-прежнему пустынно. Посторонние редко забредали в седрийские кварталы. Холт быстро вернулся на главную улицу, широкую, посыпанную гравием дорогу, ведущую от космодромного ветролома к воротам Каменного города, до которого было пять километров. На улице стало людно и шумно, и Холту пришлось проталкиваться сквозь толпу. И, куда ни пойди, всюду бегали лисюги. Они смеялись и лаяли, скалились и щелкали зубами, задевали своим рыжеватым мехом голубые одежды ул-менналетов, панцири крешей, складчатую кожу зеленых лупоглазых линкелларов. В лавчонках продавали горячую еду. От дыма и запахов стало тяжело дышать. Холт прожил на Немочи несколько месяцев, прежде чем научился различать ароматы местной кулинарии и запахи обитателей.

Пробираясь вперед, лавируя между прохожими, Холт крепко прижимал к себе добычу и вглядывался в толпу. Это вошло у него в привычку: он все надеялся увидеть незнакомое человеческое лицо. Новое лицо означало бы, что прибыл корабль людей, а вместе с ним и спасение.

Тщетно. Как всегда, вокруг суетились одни обитатели перекрестка Вселенной — взлаивали даньлаи, щелкали креши, завывали линкеллары. Людские голоса не звучали. Но Холта это уже не тревожило.

Он отыскал нужную лавчонку. Из-под зеленого кожаного козырька на него глянул лохматый даньлай.

— Да, да, — заклацал зубами лисюган. — Кто вы? Что вам надо?

Холт, сдвинув в сторону мерцающие цветные камешки, положил на прилавок клешнеточку и тепловой фонарик.

— Меняю на жетоны, — сказал он.

Лисюган посмотрел на товар, потом на Холта и почесал морду.

— Меняю, меняю, меняю, — пропел он. Он взял клешнеточку, перебросил ее с руки на руку, снова положил, пощупал тепловой фонарик, заставив его чуть заметно засветиться, потом кивнул и ухмыльнулся. — Хорошие вещи. Седрийские. Большим червякам они понравятся. Да. Да. Значит, меняю. Жетоны?

Холт кивнул.

Даньлай порылся в кармане своего балахона и бросил на прилавок горсть жетонов на еду — разноцветных пластмассовых дисков, которые были единственной валютой, ходившей на перекрестке Вселенной. Все товары сюда на своих кораблях завозили даньлай.

Холт пересчитал жетоны и сгреб их в мешочек, который украл в седрийском пузыре.

— У меня есть кое-что еще, — сказал он, запуская руку в карман за волшебными картами.

В кармане оказалось пусто. Даньлай ухмыльнулся, щелкнув зубами.

— Пропало? Воруют, все воруют. Значит, много воров, не один. Нет, не один.

Он помнил корабли, на которых летал. Он помнил имирские звезды своей юности. Он помнил миры, на которых побывал с тех пор, и людей (или нелюдей), с которыми вместе работал. Но лучше всего он запомнил свой первый корабль «Хохочущая Тень» (старинное название, полное значения, только никто новичку об этом не сказал), приписанный к Миру Селии и направлявшийся на Финнеган. Он был переоборудован из рудовоза, огромная серо-голубая капля щербатого дюраля, по крайней мере на столетие старше Холта. Корабль примитивный и неудобный: большие грузовые трюмы и тесные каюты с койками для экипажа из двенадцати человек, никакой системы искусственной гравитации (правда, Холт быстро привык к невесомости), атомная тяга для взлета и посадки и стандартный двигатель для межзвездных перелетов. Холт работал в навигационной, мрачном, тускло освещенном отсеке с голыми металлическими переборками. Каин нарКармиан показал новичку компьютеры и объяснил, в чем будут заключаться его обязанности.

Холт помнил нарКармиана. Старик, на взгляд Холта, глубокий старик, не годный для работы на корабле. Кожа его напоминала желтую лайку, которую столько раз складывали и мяли, что не осталось ни одного гладкого кусочка, выцветшие миндалевидные глаза непрестанно слезились, лысина была сплошь покрыта старческими пятнами, а жидкая козлиная бородка совсем побелела. Ну просто дряхлая развалина. Случалось, Каин и впрямь туго соображал и едва волочил ноги, но чаще удивлял своей проницательностью и энергией. Он знал все о двигателях и звездах, и за работой болтал без умолку.

— Двести земных лет! — сказал он однажды, когда они сидели каждый за своим пультом. Старик улыбнулся хитренькой кривоватой улыбкой, и Холт заметил, что зубы у него, несмотря на возраст, целы или, может быть, выросли новые. — Вот сколько Каин уже летает, Холт. Истинная правда! Знаешь, нормальный человек никогда не покинет планету, на которой родился. Никогда! По крайней мере девяносто пять процентов людей. А те, кто все же улетает… Ну, большинство из них летает совсем немного. Повидают один мир, или два, или десять, и хватит. Но не я! Знаешь, где я родился, Холт? Угадай!

Холт пожал плечами.

— На Старой Земле?

Каин только усмехнулся:

— На Земле! Да она всего в двух-трех годах пути отсюда. Или в четырех? Забыл. Нет, не на Земле. Но я видел Землю, нашу праматерь… Был там лет пятьдесят назад на… кажется, на «Кори Дарк». Решил, что пришла пора. Я уже отлетал сто пятьдесят лет по земному счету, а еще ни разу там не побывал. Но в конце концов я на нее попал!

— Где же вы родились? — напомнил Холт.

Старый Каин покачал головой и снова усмехнулся.

— Не на Земле. Я — эмерелец. С ай-Эмерела. Слыхал о таком, Холт?

Холт задумался. Он не помнил названия этой планеты — ее не было среди звезд, что отец показывал ему в ночном небе Имира. Но о чем-то оно смутно напоминало.

— Окраина? — наконец догадался Холт.

На Окраине находились самые дальние поселения людей, там, где узкая звездная прядь, что зовется царством человека, касается внешнего края галактической линзы. Звезд на Окраине почти не было. Имир и звезды, которые знал Холт, находились по другую сторону от Старой Земли, на пути к звездным скоплениям погуще, в направлении по-прежнему недостижимого ядра Галактики. Каину догадка Холта польстила.

— Да! Я с Окраины. Мне почти двести двадцать земных лет, и почти столько же я видел миров — человеческих, и хрангских, и финдайских, и даже такие планеты, где живут вроде бы люди, а они уже нелюди, понимаешь? Я всю жизнь летал. Если где-то мне было интересно, я уходил с корабля и ненадолго оставался, а потом снова летел куда глаза глядят. Я столько всякого повидал, Холт! В молодости я видел Фестиваль Окраины, и охотился на баньши на Высоком Кавалаане, и завел жену на Кимдиссе. Но она умерла, и я полетел дальше. Я видел Прометей и Рианнон — это недалеко от Окраины, — и Мир Джеймисона, и Авалон — они все еще дальше от Ядра. На Джейми я немного задержался, а на Авалоне завел сразу трех жен. И двух мужей — или сомужей, не знаю уж, как их назвать. Тогда мне было под сотню лет или чуть меньше. Мы купили собственный корабль, торговали с соседними планетами, с бывшими хрангскими колониями, пришедшими в упадок после войны. Я был даже на Древней Хранге, хочешь верь, хочешь не верь! Говорят, на ней еще остались хранги-Повелители, глубоко под землей. Они собираются с силами, чтобы снова напасть на людей. Но я видел только солдат, и рабочих, и низшие касты. — Он улыбнулся. — Славное было времечко, Холт, славное. Мы назвали наш корабль «Джеймисонова Задница». Мои жены и мужья родились на Авалоне, знаешь ли, не считая той, что со Старого Посейдона, а авалонцы недолюбливают джейми — вот мы и созоровали малость с этим имечком. Но не так уж авалонцы не правы. Я ведь и сам побывал джейми, а в Порт-Джейми все такие напыщенные и заносчивые, как, впрочем, и на всей планете.

На «Заднице» мы летали лет тридцать, я пережил двух жен и одного мужа. Но в конце концов этот наш брак изжил себя. Видишь ли, они хотели, чтобы нашей базой оставался Авалон, а я за тридцать лет успел повидать все окрестные миры — а не видел куда больше! Так что я улетел. Но я их любил, Холт, я их по-настоящему любил! Мужчине надо жениться на ком-то из экипажа. Вот тогда все будет отлично. — Он вздохнул. — Да и сексу помогает — меньше неуверенности в себе.

Холт увлекся историей жизни старого космического волка.

— А потом? — спросил он, и на его юном лице отразилась искренняя зависть. — Что было потом?

Каин пожал плечами, посмотрел на экран и застучал по светящимся клавишам, корректируя курс.

— Да все летал, летал. На старые миры, на новые, к людям, нелюдям и к разным чудищам… Был на Новом Приюте и Пачакути, и на старом выжженном Веллингтоне, а потом на Нью-Холме и Серебрянке, и на Старой Земле. А вот теперь лечу к Ядру и буду лететь, пока не помру. Как Томо с Вальбергом. Вы там, на Имире, слышали о Томо и Вальберге?

Холт молча кивнул. Слух о них дошел даже до Имира. Томо родился на Сумеречной, тоже на Окраине, на самой кромке Галактики. Говорят, он был мечтателем, а Вальберг — мутантом с Прометея, искателем приключений и сердцеедом, если верить преданиям. Три столетия тому назад на корабле «Греза Блудницы» они стартовали с Сумеречной и взяли курс на противоположный край Галактики. Сколько миров успели они посетить, какие приключения переживали на каждой из планет и куда их занесло — все это осталось тайной, о которой мальчишки спорят до сих пор. Холту хотелось верить, что они по сию пору летят к своей цели. В конце концов, ведь Вальберг утверждал, будто он сверхчеловек, а сколько может прожить сверхчеловек, неизвестно. Может быть, столько, что успеет добраться до Ядра, а то и дальше.

Холт уставился в пространство, замечтавшись, и Каин, ухмыльнувшись, окликнул его:

— Эй, звездолюб! — Холт вздрогнул и очнулся, старик кивнул, продолжая улыбаться, и сказал: — Я тебе, тебе говорю! За работу, Холт, иначе никуда не попадешь!

Но упрек звучал мягко, и улыбка была добродушной. Холт ее не забыл, как не забыл и миры нарКармиана. Их койки висели рядом, и Холт слушал рассказы старика каждый вечер. Каин любил поразглагольствовать, а Холт ничего не имел против. Когда же «Хохочущая Тень» наконец оказалась на Катэдее, конечном пункте назначения, и настала пора собираться в обратный путь, Холт с нарКармианом устроились на почтовый корабль, отправлявшийся на Весе и к чуждым солнцам дамушей. Они летали вместе шесть лет, а потом нарКармиан умер. В памяти Холта лицо старика запечатлелось гораздо отчетливее, чем лицо отца.

«Ангар» — длинное хлипкое сооружение из гофрированного голубого дюраля, листы которого, наверное, стянули из трюма какого-то грузовоза, стоял далеко от ветролома, под самой стеной серого Каменного города, возле зрачка Западных ворот. Вокруг теснились металлические здания побольше, склады и бараки потерявших свои корабли ул-менналетов. Но в «Ангар» уллы никогда не наведывались.

Когда Холт около полудня пришел туда, зал пустовал. Огромный тепловой светильник от пола до потолка испускал усталый красноватый свет, не достигавший большинства столиков. В уголке в тени сидела компания бормотунов-линкелларов, напротив, свернувшись в плотный шар, толстый седриец поблескивал гладкой белой кожей. А рядом с колонной светильника, за бывшим столиком пегасцев, Алейна с Таккер-Реем причащались янтарной «Летой» из каменного кувшина. Таккер сразу заметил Холта.

— Смотри-ка, Алейна, — сказал он, поднимая стакан, — у нас гость. Вернулся, пропащая душа! Как дела в Каменном городе, Майкл?

Холт подошел к ним.

— Как всегда, Таккер. Как всегда. — Он через силу улыбнулся бледнолицому опухшему Таккеру и быстро повернулся к Алейне. Когда-то, год назад и раньше, она вместе с Холтом обеспечивала прыжки и недолго была его любовницей. Но все осталось в прошлом. Алейна растолстела, ее длинные каштановые волосы, давно позабывшие гребень, висели сальными сосульками. Раньше ее зеленые глаза искрились весельем, теперь янтарное забвение погасило их блеск. Алейна одарила Холта вялой улыбкой.

— Привет, Майкл. Подыскал себе корабль?

Таккер-Рей хихикнул, но Холт не обратил на него внимания.

— Нет, — ответил он, — но есть надежда. Сегодня лисюган сказал, что корабль будет через неделю. Людской корабль. Пообещал меня устроить.

Теперь уже заулыбались оба.

— Ах Майкл, — сказала Алейна, — дурачок ты, дурачок! Они и мне обещали. Какой смысл в этом хождении. Брось, возвращайся лучше ко мне. Я по тебе скучаю. Таккер такой зануда!

Таккер нахмурился, с трудом соображая, о чем речь, — ему не терпелось вкусить новой дозы забвения. Жидкость перетекала в рюмку мучительно медленно, словно мед. Холт помнил, как она огнем разливается по внутренностям, и на душу снисходит умиротворенность. Они тогда здорово поддавали, в те первые недели, ожидая возвращения капитана. Перед тем как все пошло прахом.

— Выпей с нами «Леты», — предложил Таккер.

— Нет, — отказался Холт. — Может, немного огненного бренди, Таккер, если ты угощаешь. Или лисьего пива. Или летней браги, если она тут есть. Я соскучился по летней браге. А «Леты» не надо. Я ведь из-за нее ушел, помнишь?

Алейна, вдруг ахнув, открыла рот, в ее взгляде проснулась какая-то осмысленность.

— Ты ушел, — жалобно проговорила она. — Я помню: ты первый. Ты и Джефф.

— Нет, милашка, — терпеливо возразил Таккер. Он поставил на стол кувшин с янтарным медом забвения, потянул из рюмки, улыбнулся и поправил:

— Первым ушел капитан. Разве ты не помнишь? Капитан, Виллареаль и Сьюзи Бинет — они ушли вместе, а мы все ждали и ждали.

— О да, — сказала Алейна. — А потом нас бросили Джефф и Майкл. А бедная Айрай наложила на себя руки, и лисюги забрали Йона и распяли на стене. И тогда ушли все остальные. Ох, я не знаю, куда, Майкл, просто не знаю. — Она вдруг начала всхлипывать. — Держались все вместе, а теперь остались вдвоем мы с Такком… Все нас бросили… Только мы сюда еще приходим…

И Алейна разрыдалась. Холту стало тошно. Дела все хуже и хуже, куда хуже, чем месяц назад. Ему захотелось схватить кувшин и разнести его вдребезги. Впрочем, это бессмысленно. Как-то раз, давно, на исходе второго месяца ожидания, которому не видно было конца, Холта обуяло яростное безумие. Алейна тогда тоже плакала, а Макдональд, исчерпав запас терпения и проклятий, дал ему оплеуху, чуть не выбив зуб (зуб до сих пор иногда болит по ночам). Таккер-Рею пришлось купить новый кувшин. У Таккера всегда водились деньжата. Вор он был никудышный, но родился на Вессе, планете, на которой обитали еще две разумные расы, и, как большинство вессцев, вырос ксенофилом. Благодаря мягкости и податливости Таккера к нему благоволили даже некоторые лисюги. Когда Алейна перебралась к нему, Холт и Джефф Сандерленд махнули на обоих рукой и переселились на окраину Каменного города.

— Не плачь, Алейна, — сказал Холт. — Я же пришел. И даже принес вам жетонов. — Он запустил руку в мешок и, захватив пригоршню кругляшков, высыпал их перед ней. Красные, синие, серебристые, черные жетоны, звеня, раскатились по столу.

Алейна мигом перестала лить слезы и принялась перебирать жетоны. Даже Таккер наклонился поближе, уставившись на неожиданное богатство.

— Красные! — возбужденно крикнула она. — Смотри, Таккер, красные, это же мясо! И серебристые на «Лету». Вот это да! — Она принялась рассовывать их по карманам, но руки у нее тряслись, и несколько кругляшек упало на пол. — Помоги мне, Такк.

Таккер хихикнул.

— Не волнуйся, любовь моя, это всего лишь зеленые. Мы ведь не будем есть пищу червяков, правда? — Он посмотрел на Холта. — Спасибо, Майкл, спасибо. Я всегда говорил Алейне, что у тебя доброе сердце, хотя ты и бросил нас, когда был нужен. Вы с Джеффом. Йон сказал, что вы трусы, но я всегда защищал вас. — Он взял серебристый жетон и подбросил на ладони. Щедрый Майкл. Мы всегда тебе рады.

Холт ничего не ответил. Возле столика материализовался хозяин «Ангара» — мускусная иссиня-черная туша. Хозяин уставился сверху вниз на Холта — если уместно было назвать это словом «уставиться». У хозяина не было глаз, да и лица, в общепринятом смысле, тоже. То, что торчало у него на месте головы, напоминало скорее дряблый, полупустой мешок с проделанными в нем многочисленными дыхательными отверстиями и обрамленный белесыми щупальцами. Величиной с голову младенца, она казалась нелепо маленькой на массивном лоснящемся теле с валиками жировых складок. Хозяин «Ангара» не говорил ни по-земному, ни по-улльски, ни на пиджин-даньлайском, служившим языком торговцев на перекрестке Вселенной. Но он всегда знал, что хотят его клиенты.

А Холту хотелось всего лишь уйти. Он встал и заковылял к двери. Хозяин запер за ним и вроде бы прислушался к спору Алейны и Таккера о жетонах.

Дамуши — племя мудрое и кроткое, и среди них встречаются большие философы. По крайней мере так считали на Имире. Обживая Галактику, люди давно миновали самые удаленные их форпосты. Как раз на такой старой колонии дамушей умер нарКармиан, а Холт впервые увидел линкеллара.

С Холтом тогда была Райма-к-Тель, холодная вессийка с резкими чертами лица. В баре у космодрома оказался неплохой выбор напитков для людей, и Холт с Раймой, устроившись на диванчике у окна с желтым стеклом, тянули коктейль за коктейлем. Каин умер три недели назад. Когда Холт заметил за окном бредущего по улице линкеллара и увидел его глаза на стебельках, он потянул Райму за рукав.

— Смотри-ка: новый! Знаешь, кто это?

Райма выдернула руку и раздраженно бросила:

— Нет.

Она была ярой ксенофобкой — тоже сказалось детство на Вессе.

— Наверное, издалека. Нечего их запоминать, Майк. Их миллионы всяких разных, особенно в таких медвежьих углах. Проклятые дамуши готовы торговать черт-те с кем.

Холт снова поглядел в окно, но неуклюжее существо со складчатой зеленой кожей уже скрылось из глаз. Вдруг вспомнив Каина, он испытал острое волнение. Старик путешествовал двести лет, но, наверное, не встречал существа, какое только что видели они. Что-то в этом духе он и сказал Райме-к-Тель.

Замечание не произвело на нее ровным счетом никакого впечатления.

— Ну и что? А мы никогда не видели Окраины и не встречали хрангов. Да и на черта они нам сдались. Миловаться с ними, что ли? — Она усмехнулась собственной шутке. — Инопланетяне — они как леденцы. Майки. Цвет разный, но внутри все одинаковые. Так что не уподобляйся старику нарКармину. В конце концов, что это ему дало? Всю жизнь мотался на своих третьесортных кораблях, но так и не увидел ни Дальней Ветви, ни Ядра — и никто их не увидит. Успокойся и живи как живется.

Но Холт слышал ее словно издалека. Он поставил стакан и прикоснулся кончиками пальцев к холодному оконному стеклу.

Той ночью, когда Райма вернулась на корабль, Холт покинул территорию порта и отправился бродить по поселению дамушей. Он выложил едва ли не полугодовое жалованье за посещение подземного бункера — хранилища мудрости этого мира, огромного фотонного компьютера, подключенного к мозгам умерших старейшин-телепатов (так, по крайней мере, объяснил Холту экскурсовод).

Помещение в форме чаши наполнял зеленый туман. Туман клубился, время от времени по поверхности расходились какие-то волны. В глубине его пробегали сполохи разноцветного огня и снова меркли, и исчезали. Холт стоял на краю чаши, глядя вниз, и спрашивал, и ему отвечало шепчущее эхо, словно шептал хор тихих голосков. Сначала Холт описал увиденное днем существо, спросил, кто это такое, и услышал название: «линкеллар».

— Откуда он?

— В шести годах пути от планет человека, если лететь с вашим двигателем, — прошептал неспокойный зеленый туман. — Ближе к Ядру, но не точно по прямой. Вам нужны координаты?

— Нет. Почему мы так редко видим их?

— Они далеко, слишком далеко. Между планетами людей и двенадцатью мирами линкелларов — все солнца дамушей и колонии нор-талушей, и сто миров, на которых еще не научились летать к звездам. Линкеллары торгуют с дамушами, но прилетают сюда редко: отсюда ближе к вам, чем к ним.

— Да, — сказал Холт. По спине у него побежали мурашки, словно в пещере потянуло холодным сквозняком. — Я слышал о нор-талушах, а о линкелларах — нет. А кто еще там обитает? Еще дальше?

— Где кто, — прошелестел туман. Далеко внизу расходились цветные волны. — Мы знаем мертвые миры исчезнувшего племени, которое нор-талуши называют Первыми, хотя на самом деле они были не первыми, мы знаем Пределы крешей, и сгинувшую колонию гетоидов Ааса, что прилетели из глубины ваших владений, когда люди там еще не жили.

— А еще дальше?

— Креши рассказывают о мире, называемом Седрис, и об огромном звездном скоплении, в котором больше солнц, чем у людей, дамушей и в Древней Хрангской империи, вместе взятых. Этим скоплением владели уллы.

— Да, — дрожащим голосом сказал Холт. — А дальше? Вокруг него и еще дальше?

По краям чаши запылал огонь, отсвечивая красноватым светом в зеленых клубах тумана.

— Дамуши не знают. Кто летает так далеко, так долго? Есть только легенды. Хочешь, мы расскажем о Самых Древних? О Лучезарных Богах или Летящих Сквозь Ночь? Спеть тебе старинную песню о племени Бездомных Скитальцев? Там, далеко-далеко, видели корабли-призраки, летавшие быстрее кораблей людей и кораблей дамушей. Они возникают где хотят и исчезают когда хотят, но иногда их нет нигде. Кто скажет, кто они, что они, где они и есть ли они вообще? Нам известно много, очень много названий, мы можем поведать много историй и легенд. Но факты туманны. Мы слышали о мире, называемом Золотистым Хуулом, который торгует со сгинувшими гетоидами, которые торгуют с крешами, которые торгуют с нор-талушами, которые торгуют с нами, но корабли дамушей не летали к Золотистому Хуулу, так что рассказать о нем мы можем не многое, тем более сказать, где она, эта планета. Мы слышали о мыслящих вуалях с планеты без названия. Они раздуваются и плавают и парят в своей атмосфере, но, может быть, это лишь легенда, и мы не знаем даже, кто ее придумал. Мы слышали о племени, живущем в открытом космосе; мы рассказали о них даньлаям, которые торгуют с улльскими мирами, которые торгуют с седрийцами — и так снова до нас. Но мы, дамуши, обитаем столь близко к людям, что никогда не видели седрийцев

— как же нам доверять этой цепочке?

Речь сменилась невнятным бормотанием. Туман поднялся к самым ногам Холта, и он почувствовал запах, похожий на аромат благовонных воскурений.

— Я полечу туда, — сказал Холт, — Полечу и посмотрю.

— Тогда возвращайся и расскажи нам, — простонал-откликнулся туман, и впервые Холт понял, что во многой мудрости много печали — потому что мудрости всегда мало. — Возвращайся, возвращайся. Все равно ты не изведаешь всего…

Аромат благовоний усилился.

В тот день Холт ограбил еще три седрийских пузыря, а вскрыл на два больше. В первой хижине, холодной и пустой, не оказалось ничего, кроме пыли, во второй жили, но не сидрийцы. Взломав дверь, Холт изумленно застыл на месте: какое-то призрачное крылатое создание с хищными глазами взвилось под потолок и зашипело. Тут Холту тоже ничем не удалось поживиться, но остальные взломы были удачнее.

К закату, поднявшись с мешком провизии за плечами по узкой эстакаде к Западному Зрачку, он вернулся в Каменный город.

В бледном свете сумерек город выглядел бесцветным, полинявшим, мертвым. Четырехметровые стены, сложенные без швов из гладкого серого камня, казались монолитными. Западный Зрачок, выходивший к поселению потерявших корабли, напоминал скорее тоннель, чем ворота. Быстро миновав его, Холт юркнул в извилистый переулок между двумя гигантскими зданиями. А может, это были и не здания. В эти сооружения двадцатиметровой высоты, неправильной формы, без окон и дверей можно было попасть только с нижних уровней Каменного города. И тем не менее подобные сооружения, эти странные, местами выщербленные глыбы серого камня, преобладали в восточной части Каменного города, занимавшей площадь примерно в двенадцать квадратных километров. Сандерленд составил карту этого района.

В безнадежной путанице переулков нельзя было пройти по прямой больше десятка метров. Холт часто думал, что на карте они похожи на молнии, как их рисуют дети. Но он часто ходил этой дорогой и выучил наизусть карты Сандерленда (по крайней мере эту маленькую часть Каменного города). Он шел быстро и уверенно и никого не встретил.

Время от времени, выходя на перекрестки, Холт останавливался, чтобы свериться с ориентирами в боковых улочках. Сандерленд нанес на карту большинство из них. Каменный город состоял из ста отдельных районов со своим архитектурным обликом и даже своим материалом для строительства каждый. Вдоль северной стены тянулись джунгли обсидиановых башен, тесно примыкавших друг к другу, с глубокими ущельями улиц; к югу лежал район кроваво-красных каменных пирамид; на востоке — голая гранитная равнина с единственной башней-грибом в самом ее центре. Остальные были такими же странными и такими же безлюдными. Сандерленд каждый день наносил на карту несколько новых кварталов. Но все равно они были только верхушкой айсберга. Каменный город простирался на многие этажи под землю, и ни Холт, ни Сандерленд, ни другие не проникали в темные душные лабиринты.

Сумерки уже сгустились, когда Холт остановился на просторной восьмиугольной площади с небольшим восьмиугольным бассейном посередине. Зеленая вода стояла неподвижно, на поверхности ни ряби, ни морщинки. Холт подошел умыться. Здесь, где неподалеку жили они с Сандерлендом, другой воды не было ни капли на несколько кварталов вокруг. Сандерленд говорит, что водопровод есть в пирамидах, но ближе к Западному Зрачку имелся только этот бассейн.

Смыв с лица и рук дневную пыль, Холт зашагал дальше. Рюкзак с провизией болтался у него за спиной, звуки шагов гулко отдавшись в переулках. Больше ничто не нарушало тишину. Ночь стремительно опускалась на город, такая же неприветливая и безлунная, как все остальные ночи перекрестка Вселенной. Холт знал это. Небо всегда заволакивавши облака, сквозь них редко удавайтесь разглядеть больше пяти-шести тусклых звезд.

На противоположной стороне площади с бассейном одно из огромных зданий лежало в руинах. От него не осталось ничего, кроме груды камня да песка. Холт осторожно пробрался через нее и подошел к единственному строению, выделявшемуся из унылого ансамбля, — большому куполу золотистого камня, напоминавшему гигантский жилой пузырь седрийцев. К десятку входных отверстий вели узкие спиральные лестницы, внутри же купол напоминал улей.

Здесь-то уже почти десять земных месяцев и жил Холт.

Когда он вошел, Сандерленд сидел на корточках посреди их общей комнаты, разложив вокруг свои карты. Он расположил все фрагменты в нужном порядке, и карта выглядела, словно огромное лоскутное одеяло: старые пожелтевшие листы, купленные у даньлаев, соседствовали с листами масштабной бумаги «Пегаса» и невесомыми квадратиками серебристой улльской фольги. Карта целиком устлала пол, и каждый кусочек ее поверхности был испещрен рисунками и аккуратными пометками Сандерленда. Сам он присел прямо в центре, на маленьком свободном участке, план которого лежал у него на коленях и напоминал большую, толстую взъерошенную сову.

— Я добыл еды, — сообщил Холт. Он бросил рюкзак, и тот приземлился на картах, сбив с места несколько незакрепленных листов.

Сандерленд закудахтал:

— Ах, мои карты! Осторожнее!

Он замигал, переставил мешок и аккуратно разложил их.

Холт прямо по картам прошел к своему гамаку, растянутому между двух толстых колонн тепловых светильников, и Сандерленд снова закудахтал, но Холт не обратил на него внимания и плюхнулся в сетку.

— Черт бы тебя побрал, нельзя ли поосторожнее! — крикнул Сандерленд и снова принялся поправлять сбившиеся листы. Он поднял от них глаза и увидел, что Холт хмурится. — Ты чего, Майк?

— Извини, — ответил Холт. — Нашел сегодня что-нибудь?

Вопрос явно был данью пустой вежливости, но Сандерленд не уловил его тона.

— Я нашел целую новую секцию на юге! — возбужденно воскликнул он. — И к тому же очень интересную. Наверняка задумана как единое целое. Представляешь, центральная колонна из такого мягкого зеленого камня, а вокруг десять колонн поменьше, и еще мосты, ну вроде каменных полос, они перекинуты от вершины большой колонны к вершинам маленьких. И много-много таких групп. А внизу нечто вроде лабиринта со стенами в полчеловеческого роста. Мне их несколько недель придется наносить на карту.

Холт смотрел на стену у изголовья гамака, где зарубки на золотистом камне отмечали счет дней.

— Год, — проговорил он. — Земной год, Джефф.

Сандерленд с любопытством посмотрел на него, потом встал и начал собирать карты.

— Как прошел день? — спросил он.

— Мы отсюда не выберемся, — сказал Холт скорее себе, чем ему. — Никогда. Все кончено.

Толстяк Сандерленд замер.

— Прекрати, Холт. Стоит потерять надежду — и ахнуть не успеешь, как потонешь в янтарном зелье вместе с Алейной и Таккером. Каменный город — наш ключ к свободе, я точно знаю. Вот откроем его тайны, продадим лисюгам и выберемся отсюда. Когда я закончу карты…

Холт повернулся на бок, лицом к Сандерленду.

— Год, Джефф, мы здесь уже целый год! Не закончишь ты свои карты. Хоть десять лет трудись — все равно это будет только малая часть города, а есть еще тоннели. Как насчет подземелий?

Сандерленд нервно облизал губы.

— Подземелья? Ну… Будь у меня оборудование с «Пегаса»…

— У тебя его нет. Да оно и не помогло бы. Приборы в Каменном городе не работают. Потому-то капитан и решил приземлиться. Здесь не действуют обычные законы.

Сандерленд помотал головой и снова принялся собирать карты.

— Человеческому разуму доступно все. Дай мне время, и я разберусь во всем. Была бы с нами Сьюзи Бинет, мы могли бы изучить и понять даже даньлаев и уллов.

Сьюзи Бинет была специалистом по контактам, не полиглот, конечно, но все же когда имеешь дело с чуждым разумом, небольшой талант лучше, чем ничего.

— Нет больше Сьюзи Бинет, — жестко сказал Холт. Он начал загибать пальцы. — Сьюзи пропала вместе с капитаном. Карлос тоже. Айрай покончила с собой. Йон попытался силой пробиться за ветролом, на нем и оказался. Дет, Лана и Мейджи спустились вниз, чтобы найти капитана, и тоже сгинули. Дейви Тиллмен подрядился вынашивать яйца крешей, так что теперь он наверняка человек конченый. Алейна с Таккер-Реем совсем опустились, и мы понятия не имеем, что произошло с теми четырьмя, что остались на борту «Пегаса». Так что нас только двое, Сандерленд, — ты да я. — Он мрачно усмехнулся. — Ты составляешь карту, я обчищаю червяков, и никто ничего не понимает. Конец. Мы сдохнем в этом каменном мешке. Мы никогда больше не увидим звезд.

Он оборвал себя так же резко, как и начал. Вообще-то Холт был сдержан и молчалив, пожалуй, даже немного замкнут, а тут разразился целой речью. Сандерленд стоял, пораженный. Холт обессилено повалился на спину, гамак закачался.

— Так и будем прозябать тут день за днем, день за днем, — безнадежно произнес Холт. — Пустая, бессмысленная жизнь. Помнишь, что нам говорила Айрай?

— Айрай была не в себе, — возразил Сандерленд. — Утверждала, что по ту сторону сбудутся наши самые безумные мечты.

— Она говорила, — словно не слыша его, продолжал Холт, — что глупо думать, будто везде во Вселенной действуют законы, доступные человеческому пониманию. Помнишь? Она называла это «синдром идиотической самонадеянности». Да, именно так. Или почти так. — Он рассмеялся. Казалось, вот-вот и мы поймем суть перекрестка Вселенной, на это мы и клюнули. Даже если Айрай права, все равно разберемся. В конце концов не так уж далеко мы забрались, верно? Дальше к Ядру там, конечно, законы могут отличаться сильнее…

— Не нравятся мне эти разговоры, — буркнул Сандерленд. — Ты готов сдаться. Айрай была больна. Ты же знаешь, под конец она ходила на молельные собрания ул-менналетов, отдала свой разум во власть ул-найлетов или что-то в этом роде. Мистикой, вот чем она увлеклась. Мистикой.

— Она ошиблась?

— Ошиблась, — твердо ответил Сандерленд.

Холт посмотрел на него.

— Тогда объясни мне, Джефф, ради чего все это. Объясни, как отсюда выбраться.

— Каменный город, — проговорил Сандерленд. — Вот закончу карты…

Он вдруг замолчал. Холт уже снова улегся в своем гамаке и не слушал.

За пять лет он сменил шесть кораблей, пересек большую сферу звезд дамушей и проник за ее пределы. По пути он советовался с другими, более вместительными хранилищами мудрости, черпая от них все новые сведения, но за пределами известного мира его ожидали новые тайны и неожиданности. Не все экипажи кораблей состояли из людей: люди редко залетали в такую даль, так что Холт присоединялся к дамушам, и к гетоидам, и прочим бродягам. Правда, в портах люди еще попадались, и даже ходили слухи о второй империи людей примерно в пятистах годах пути от Ядра, основанной якобы каким-то поколением экипажа долго блуждавшего корабля; теперь она управлялась со сверкающего мира — Престера. Один дряхлый вессец рассказывал, будто на Престере города плавают на облаках. Холт долго в это верил, пока другой матрос не сказал ему, что на самом деле Престер — это город, покрывающий всю поверхность планеты, и жизнь там обеспечивает флотилия, превосходящая численностью даже флот погибшей Федеративной империи. Тот же человек объяснил, что основали его вовсе не потомки сбившихся с пути переселенцев. Он утверждал, что тихоход со Старой Земли начала эры межзвездных полетов не долетел бы туда и сейчас. По его словам, основала колонию эскадрилья, спасавшаяся бегством от хранга-Повелителя. Холт стал относиться ко всяким байкам с большим недоверием. А когда одна девица с застрявшего в порту катэдейского грузовоза заявила, что Престер основали Томо и Вальберг и что Вальберг по-прежнему там правит, Холт напрочь разуверился в существовании далекого анклава.

Но существовали и другие легенды, они по-прежнему манили Холта. Так же, как и других.

На безвоздушной планете, вращавшейся вокруг бело-голубой звезды, в единственном городе под куполом Холт познакомятся с Алойной. Она поведала ему о «Пегасе».

— Знаешь, капитан сам перестроил его, прямо здесь. Он занимался торговлей, залетел дальше обычного — как и все мы. — Она понимающе улыбнулась, решив, что Холт тоже рисковал в надежде на крупные барыши. — В общем, встретил одного даньлая, они живут ближе к Ядру…

— Знаю, — вставил Холт. — Но, может, ты не знаешь, что там сейчас происходит. Капитан говорит, что даньлаи захватили едва ли не все улльские звезды… Ты слышал об улльских звездах? Ну так вот. Ул-менналеты особенно не сопротивлялись, насколько я поняла, к тому же даньлаи летают на кораблях с прыжковыми пушками. Капитан говорит, с этой штуковиной продолжительность полета сокращается вдвое, а то и больше. Обыкновенный двигатель искривляет пространственно-временной континуум, если ты понимаешь, о чем я, и…

— Я специалист по двигателям, — коротко бросил Холт, но при этом подался вперед, стараясь не пропустить ни слова.

— Ага. — Алейна ничуть не смутилась. — Короче, даньлайская новинка работает как-то иначе — перебрасывает корабль в другой континуум, а потом обратно. Отчасти она псионная, поэтому тебе на голову надевают такое кольцо…

— И вы поставили себе такой двигатель? — перебил ее Холт. Она кивнула.

— Капитан практически переплавил свой старый корабль, чтобы построить «Пегас» с прыжковой пушкой. Сейчас он набирает экипаж, а даньлаи нас обучают.

— Куда вы летите? — спросил Холт.

Алейна беззаботно рассмеялась, и ее зеленые глаза заблестели.

— К Ядру, куда же еще?

Холт проснулся в предрассветной тишине. Он быстро встал, оделся и снова отправился мимо бассейна с неподвижной зеленой водой, а потом по бесконечным переулкам к Западному Зрачку. Под стеной со скелетами прошел не поднимая глаз.

Внутри ветролома, в длинном коридоре он начал толкать все двери подряд. Первые четыре не поддались. Пятая открылась, но кабинет оказался пуст.

Это было что-то новое. Холт осторожно вошел и осмотрелся. Никого, и второй двери тоже нет. Он обошел широкую улльскую конторку и начал методично, словно седрийскую хижину, обыскивать ящики. Может, здесь хранятся пропуска на космодром, или оружие, или нечто, что поможет вернуться на «Пегас»? Если корабль по-прежнему стоит за стеной. Или, может, направления на работу.

Дверь скользнула в сторону, за ней стоял лисюган, неотличимый от сотен своих собратьев. Он тявкнул, и Холт отскочил от конторки.

Даньлай стремительно обошел конторку и уселся на стул.

— Вор! — сказал он. — Вор! Я буду стрелять. Вас застрелю. Да. — И щелкнул зубами.

— Нет, — ответил Холт, отступая к двери. Если даньлай вызовет подмогу, решил он, придется бежать.

— Я пришел насчет работы, — тупо добавил он.

— А! — лисюган сцепил пальцы. — Другое дело. Итак, Холт, кто вы такой?

Холт онемел.

— Работа, работа, Холту нужна работа, — скрипуче пропел даньлай.

— Вчера сказали, что на будущей неделе прилетит корабль людей, — сказал Холт.

— Нет-нет-нет. Очень жаль. Корабль не прилетит. На следующей неделе, вчера, никогда. Понимаете? И работы у вас нет. Корабль полон. Вы никогда не попадете на космодром без работы.

Холт снова шагнул вперед и остановятся с другой стороны конторки.

— Корабля на следующей неделе не будет?

Лисюган покачал головой.

— Нет. Корабля людей не будет.

— Тогда какой-нибудь другой. Я готов работать на уллов, на даньлайцев, на седрийцев. Я говорил вам. Я знаю прыжковые пушки, разбираюсь в других двигателях. Помните? У меня есть квалификация.

Даньлай склонил голову набок. Может, Холт уже видел это движение? Может, уже разговаривал с этим даньлаем?

— Да, но работы нет.

Холт пошел к двери.

— Постойте, — приказал лисюган.

Холт повернулся.

— Корабля людей на следующей неделе не будет, — сказал даньлай. — Не будет, не будет, не будет, — пропел он. А потом перестал петь. — Корабль людей сейчас!

Холт выпрямился.

— Сейчас?! Вы хотите сказать, что сейчас на космодроме есть корабль людей?

Даньлай энергично кивнул.

— Работу, дайте мне работу! — отчаянно взмолился Холт. — Черт подери!

— Да. Да, Работу для вас, для вас работу. — Лисюган прикоснулся к конторке, открылся ящичек, и он вытянул оттуда лист серебристой металлической фольги и голубую пластмассовую палочку. — Ваше имя?

— Майкл Холт.

— О! — Лисюган положил палочку, вернул металлический лист в ящик и рявкнул:

— Нет работы!

— Нет?

— Нельзя работать сразу на двух кораблях, — заявил даньлай.

— На двух?

Конторский лис кивнул.

— Холт работает на «Пегасе».

У Холта задрожали руки.

— Проклятье, — сказал он. — Проклятье!

Даньлай засмеялся.

— Вы возьмете работу?

— На «Пегасе»?

Утвердительный кивок.

— Значит, вы пропустите меня за стены? На космодром?

Лисюган снова кивнул.

— Да, — сказал Холт. — Да!

— Имя?

— Майкл Холт.

— Раса?

— Человек.

— Место рождения?

— Планета Имир.

Наступила короткая пауза. Даньлай сидел сложа руки и смотрел на Холта. Потом он вдруг снова открыл ящичек, достал кусок старого пергамента, рассыпавшегося под руками, и снова взял палочку.

— Имя? — спросил он. Процедура повторилась сначала. Когда даньлай кончил писать, он отдал бумагу Холту. От нее отлетали хлопья, и он старался держать ее с крайней осторожностью. Каракули казались абсолютно бессмысленными.

— И охранники меня пропустят? — недоверчиво спросил Холт. — На космодром? К «Пегасу»?

Даньлай кивнул. Холт повернулся и стремглав бросился к двери.

— Стойте! — гавкнул лисюган.

Холт замер на месте.

— Что? — почти прорычал он сквозь зубы, кипя от ярости.

— Одна формальность.

— Какая?

— Пропуск на космодром должен быть подписан. — Даньлай ощерился улыбкой. — Да-да, подписан вашим капитаном.

Наступила гробовая тишина. Холт смял пожелтевшую бумагу, кусочки посыпались на пол. А потом он быстро и молча набросился на конторщика.

Даньлай успел только отрывисто тявкнуть, и Холт сдавил его горло. Тонкие шестипалые руки бессильно хватали воздух. Холт тряхнул даньлая и сломал ему шею. Он держал в руках дряблый мешок рыжеватого меха.

Холт долго стоял, не отпуская рук, со стиснутыми зубами. Потом медленно разжал пальцы, и труп даньлая, завалившись назад, опрокинул стул.

Перед Холтом вспыхнула картина: ветролом.

Он бросился бежать.

На «Пегасе» имелись и обычные двигатели — на случай, если откажет прыжковый. Стены двигательного отсека представляли собой знакомое сочетание голого металла и панелей компьютера. Даньлайская пушка — длинный цилиндр из металлизированного стекла, с туловище человека в диаметре, стоял в центре, прикрепленный к станине. Цилиндр был до половины наполнен вязкой жидкостью; всякий раз, когда импульс энергии проходил сквозь емкость, жидкость резко меняла цвет. Перед цилиндром стояли четыре пилотских кресла, по два с каждой стороны. Холт с Алтейной сидели напротив высокой светловолосой Айрай и Йона Макдональда. Все четверо — в стеклянных коронах, полые стенки которых были заполнены той же жидкостью, что лениво плескалась в цилиндре.

За главным пультом позади Холта Карлос Виллареаль вводил данные из памяти корабельного компьютера. Прыжки были уже рассчитаны. Капитан решил, что нужно посмотреть на улльские звезды. А потом Седрис, и Золотистый Хуул, и еще более далекие. А может быть, даже Престер и Ядро.

Первая остановка планировалась в транзитном порту на планете под названием Бледная Немочь (название на карте означало, что люди там уже бывали). Капитан даже слышал историю о Каменном городе, что древнее самого времени.

За пределами атмосферы ядерные ускорители отключились, и Виллареаль отдал приказ:

— Координаты введены, навигационная система готова. Прыгаем. — Голос его прозвучал менее уверенно, чем обычно, прыгали-то в первый раз.

Темнота и мерцающие цветы, все быстрее вращается звездная россыпь, и Холт в самом ее центре совершенно один — но нет! Вот Алейна и кто-то еще, они все вместе, а вокруг хаос, и огромные серые волны захлестывают их с головой, а лица опаляет огонь, насмешливый и ускользающий, и боль, боль, боль, и они заблудились, и нет в мире ничего надежного, и миновали века, и Холт увидел что-то, он вызывает, подтягивает к себе образ пылающего Ядра, Ядро и чуть в стороне Бледная Немочь, она ускользает, но Холту как-то удается вернуть ее, и он кричит Алейне, и она тоже тянется к ней, и Макдональд с Айрай, и, напрягая все силы, они... И запустил даньлайскую пушку.

И вот они снова сидят перед цилиндром. У Холта вдруг заболело запястье, он опустил глаза и увидел поставленную кем-то капельницу. У остальных стояли такие же. Виллареаль исчез.

Дверь открылась, и вошел, улыбаясь и моргая, Сандерленд.

— Слава Богу! — сказал пухленький навигатор. — Вы были в отключке три месяца. Я уж думал, нам конец. Холт снял с головы стеклянную корону и осмотрел ее. Жидкости осталось на донышке. Цилиндр пушки тоже почти опустел.

— Три месяца?

Сандерленд передернул плечами.

— Кошмар. Вокруг корабля — сплошная пустота, ну просто совсем ничего, а мы не можем вас разбудить. Виллареалю досталось — пришлось с вами понянчиться. Если бы не капитан, неизвестно чем бы все закончилось. Я знаю, что говорили лисюги, но сомневался, сумеете ли нас вытянуть из… оттуда, где мы были.

— Мы прилетели? — спросил Макдональд.

Сандерленд обошел вокруг цилиндра, встал перед пультом Виллареаля и включил экран обзора. На черном фоне горело маленькое желтое солнце. Потом экран заполнила огромная серая сфера.

— Бледная Немочь, — сказал Сандерленд. — Я сверил координаты. Мы прилетели. Капитан уже вышел на связь. Здесь всем заправляют даньлаи, и они разрешили посадку. Время тоже сходится: три субъективных месяца — три объективных месяца, насколько мы могли понять.

— А на обычной тяге? — спросил Холт. — Сколько мы летели бы на обычной?

— Вышло даже лучше, чем обещали даньлаи. Бледная Немочь в полутора годах пути от точки, где мы находились.

Было еще слишком рано, и слишком велика была вероятность того, что седрийцы еще не впали в оцепенение. Но приходилось рисковать. Холт ворвался в первую попавшуюся хижину и ограбил ее подчистую, в лихорадочной спешке ломая и разбрасывая вещи. По счастью, обитатели пузыря уже отключились.

Безотчетно опасаясь встретить лисюгана, как две капли воды похожего на только что убитого, Холт не стал обращаться к скупщикам-даньлаям на главной улице. Вместо этого он отыскал лавчонку грузного слепого линкеллара. Огромные глазищи торгаша давно превратились в гнойники, но это не помешало ему надуть Холта. На всю добычу Майкл выменял только прозрачно-голубой шлем-яйцо и лазер. Оружие его изумило: оно точь-в-точь напоминало лазер Макдональда, вплоть до выгравированного на корпусе герба Финнегана. Но лазер был исправен, а это самое главное.

На улице толпились безработные звездолетчики всех мастей — настал час ежедневного променада. Холт яростно пробивался сквозь толпу к Западному Зрачку, а выбравшись в пустые переулки Каменного города, перешел на ровную трусцу.

Сандерленда дома не оказалось — бродил где-то, производя съемку местности. Холт схватил один из листов и торопливо нацарапал: «Убил лиса. Надо смываться. Спускаюсь под Каменный город. Там безопасно». Потом собрал все остатки провизии — запас недели на две или даже больше, если экономить, — запихнул все в рюкзак, закинул его на плечи и ушел. Лазер надежно покоился в кармане, шлем Холт пристроил под мышку.

Ближайший спуск находился в нескольких кварталах от дома — гигантский штопор винтового пандуса, ввинченный в землю в центре перекрестка. Холт с Сандерлендом часто спускались на первый подземный уровень, куда еще проникал свет. Но и там уже царил сумрак, душный и тоскливый. Во все стороны расходилась сеть тоннелей, не менее запутанная, чем переулки на поверхности. Многие ходы уводили куда-то вниз. Но штопор, конечно, вел еще глубже, а там ответвлялись новые тоннели, и с каждым поворотом становилось все темнее. Обычно туда никто не спускался, а те, кто все-таки отваживался, как капитан, никогда не возвращались. О том, насколько глубоко уходил Каменный город, ходили легенды, но проверить их было невозможно: приборы «Пегаса» на перекрестке Вселенной так и не заработали.

В конце первого полного поворота Холт остановился и надел голубой шлем. Тот оказался тесноват — щиток давил на нос, бока больно прижимали уши. Шлем явно предназначался для ул-менналетов. Впрочем, сойдет: есть отверстие возле губ, так что можно и дышать, и говорить.

Холт подождал, чтобы шлем прогрелся и начал светиться тусклым голубым сиянием. Тогда он пошел дальше, вниз по штопору, в темноту.

Пандус все поворачивал и поворачивал, и на каждом витке от него расходились тоннели, но Холт продолжал спуск и вскоре потерял счет пройденным поворотам. За пределами маленького освещенного пятна чернела кромешная тьма. Тишина и горячий воздух затрудняли дыхание. Но страх гнал Холта дальше, и он не замедлял шагов. Вверху Каменный город был почти пустынен, но не настолько, насколько здесь. Даньлаи в случае необходимости туда приходили. Только внизу Холт мог чувствовать себя в безопасности. Он мысленно поклялся, что не сойдет со штопора, чтобы не заблудиться. Он не сомневался, что именно это произошло с капитаном и его спутниками: они углубились в какой-то тоннель и, не найдя дороги обратно, умерли там от голода. Но с Холтом этого не случится. Недели через две он поднимется на поверхность и пополнит у Сандерленда запасы провизии.

Казалось, он идет вниз по винтовому пандусу уже несколько часов. Он шел и шел вдоль бесконечных стен, окрашенных голубоватым светом его шлема, мимо бесчисленных зияющих ответвлений, разбегавшихся во все стороны, манящих своими широкими черными пастями. Вокруг был только камень. Воздух становился все горячее и тяжелее, вскоре Холт начал задыхаться, но тоннели казались еще более затхлыми. Впрочем, ему было все равно: он туда не собирался. Наконец Холт достиг конца штопора и оказался перед тройной развилкой. Здесь были три одинаковые арки, вниз уходили три узкие крутые лестницы, изгибаясь так, что увидеть можно было лишь несколько ступеней. У Холта уже гудели ноги. Он сел, разулся и, решив немного пожевать, достал из рюкзака копченое мясо.

Все вокруг было погружено в кромешную тьму, а теперь, когда стихли его шаги, воцарилась еще и полная тишина. Если только… Он прислушался. Да, теперь слышны какие-то звуки, далекие, глухие. Какой-то гул. Холт жевал мясо и продолжал прислушиваться. Наконец он решил, что гул доносится из левого проема.

Доев, Холт облизал пальцы, обулся и встал. Держа лазер на изготовку и стараясь ступать как можно тише, начал медленно спускаться по лестнице.

Винтовая лестница поворачивала еще круче, чем пандус, не имела ответвлений и была очень узкой. Холт едва мог повернуться, зато не боялся заблудиться.

Звук становился громче, и вскоре Холт понял, что это не гул, а, скорее, вой. Потом что-то изменилось. Холт разобрал едва уловимые стоны и лай.

Лестница сделала последний крутой поворот, и Холт резко остановился.

Он стоял перед окном серого каменного здания странной формы и смотрел на Каменный город. Была ночь, и небо покрывал звездный узор. Внизу, возле восьмиугольного бассейна, шестеро даньлаев окружили седрийца. Они смеялись, заходясь частым истошным лаем, перетявкивались друг с другом и уворачивались от седрийца, если тот двигался с места. Седриец возвышался над ними, недоуменно стеная и раскачиваясь взад-вперед. Его огромные фиолетовые глаза ярко горели, боевые клешни щелкали.

Один из даньлаев медленно обнажил длинный зазубренный нож. Появился второй нож, потом третий, и вот уже вооружились все лисюги. Они пересмеивались между собой. Первый набросился на седрийца сзади, сверкнул серебристый клинок. Из длинного разреза в плоти молочно-белого червяка потекла черная кровь.

Жертва издала душераздирающий стон и неуклюже повернулась к обидчику. Даньлай отпрыгнул в сторону, но боевые клешни в отличие от корпуса действовали несравненно проворнее. Даньлая подбросило в воздух, он засучил всеми четырьмя конечностями и яростно взлаял, но тут клешня сомкнулась, и на землю лисюган упал, уже разрубленный на две половинки. Однако остальные продолжали смеяться как ни в чем не бывало и теснили жертву, кромсая ножами ее тело. Стоны седрийца превратились в вопли. Он снова предпринял выпад, и второй обезглавленный даньлай полетел в бассейн, но двое других уже отсекли извивающиеся щупальца, а пятый по самую рукоять вонзил клинок в раскачивающийся торс. Лисюги впали в неистовство, их визгливый лай заглушил вопли седрийца.

Холт поднял лазер, прицелился в ближайшего даньлая и нажал на спуск. Сверкнул яростный красный луч.

Упала пелена, и все пропало. Холт невольно протянул руку, пытаясь отдернуть занавес. За нишей открылась низкая камера с дюжиной проемов в стенах. Ни даньлаев, ни седрийца. Холт находился глубоко под городом. Подземелье освещалось только фосфоресцирующим шлемом. Нерешительно, осторожно Холт шагнул в камеру. Половина тоннельных проемов была замурована, остальные зияли мертвой тьмой. Но из одного вдруг повеяло холодом. Холт двинулся по нему и долго шел в темноте. Наконец он попал в поперечную галерею, заполненного красным светящимся туманом, состоявшим, если приглядеться, словно из мельчайших огненных капелек. Прямая, с высокими сводами галерея тянулась вправо и влево насколько хватал глаз, и насколько хватал глаз в нее выходили тоннели, один из которых привел сюда Холта. Всевозможных форм большие и маленькие ходы, ведущие неизвестно куда, и все черные, как смерть.

Холт пометил лазерным лучом пол своего тоннеля, шагнул в теплый красный туман и двинулся по коридору. Туман был густой, но тем не менее сквозь него было все видно. Не видно было лишь конца коридора и не слышно собственных шагов. И никого.

Холт брел и брел, словно в трансе, начисто позабыв о страхе. Внезапно далеко впереди один из тоннельных порталов озарила ослепительная вспышка. Холт бросился бегом, но не успел он пробежать и полпути, как свет погас. И все же что-то манило войти в ту арку.

Тоннель был полон ночи. Холт прошел несколько метров в кромешной тьме и уперся в дверь.

За дверью возвышался снежный сугроб и стоял лес серо-стальных деревьев, опутанных хрупкой ледяной паутиной, настолько тонкой, что даже дыхание могло бы ее растопить. На деревьях ни листочка, только пониже каждой ветки в ветрозащитных складках коры притаились морозостойкие синие цветы. Сияние звезд в морозной черноте неба. А на горизонте — деревянная ограда и каменные перила большого вычурного Старого дома.

Холт долго стоял, смотрел и вспоминал. Порыв холодного ветра швырнул в дверь заряд пушистого снега, и Холт содрогнулся от ледяного прикосновения. Повернувшись, он ушел в красный туман.

Там, где тоннель открывался в галерею. Холта ждал Сандерленд. Черты его лица расплывались в тумане, голос глох.

— Майк! — сказал он, но до Холта донесся лишь слабый шепот. — Ты должен вернуться. Ты нам нужен, Майк. Я не смогу заниматься картой, если ты перестанешь добывать еду, а Алейна и Таккер… Ты обязан вернуться.

Холт покачал головой. Туман загустел и закружился, и грузная фигура Сандерленда потеряла очертания, начала таять. Холт различал уже лишь темный силуэт, а потом туман снова побледнел, и оказалось, что там стоит вовсе не Сандерленд, а хозяин «Ангара». Тварь стояла молча и неподвижно, только подергивались белые щупальца. Она ждала. Холт ждал тоже.

В тоннеле напротив неожиданно проснулось и замерцало тусклое пламя. Две светящиеся волны беззвучно покатились в обе стороны коридора. Минуя каждое новое устье тоннеля, волны словно поджигали его, и зев арки начинал светиться где тускло-красным, где бело-голубым, где приветливо-желтым, как свет родного Солнца, огнем.

Хозяин «Ангара» повернулся и величественно поплыл вдаль по коридору. Колыхались и дрожали иссиня-черные валики жировых складок, только мускусного запаха Холт не чуял — его поглотил туман. Холт, все еще с лазером в руке, пошел следом.

Потолок поднимался все выше и выше, ниши тоннелей становились шире. На глазах у Холта галерею пересекло морщинистое пятнистое существо, очень похожее на хозяина «Ангара».

Мускусное чудовище остановилось перед входом в полукруглый черный тоннель вдвое выше Холта. Хозяин «Ангара» ждал. Холт поднял лазер и вошел. Тут оказалось второе окно или, может быть, экран. По ту сторону круглого хрустального иллюминатора бесновались вихри хаоса. Холт всматривался, пока у него не заболела голова, и тут сквозь вихри проступило изображение. Если его можно было так назвать. Четыре даньлая с трубчатыми коронами на головах сидели кружком перед своим цилиндром. Только… только… изображение расплывалось, двоилось. Призраки, мираж, копия, почти совпадавшая с первичным изображением, но не полностью, а словно двойное отражение в прозрачном стекле. Потом возникло третье отражение, четвертое, и вдруг, как в двух зеркалах, поставленных друг против друга, картинки побежали вдаль. Ряды даньлаев, сливаясь, расплываясь, становясь все меньше и меньше, терялись в бесконечности. Одновременно — или нет, почти одновременно; копии повторяли движения прообраза с запаздыванием — лисюги сняли свои опустевшие короны, переглянулись и принялись смеяться. Они смеялись, хохотали безудержным лающим смехом, они смеялись, смеялись, смеялись, и безумный огонь горел у них в глазах, лисюги сгибались пополам и корчились от смеха и никогда еще не казались Холту такими звероподобными и хищными.

Холт вышел в коридор. Хозяин «Ангара» терпеливо дожидался перед порталом. Холт снова последовал за ним.

Теперь им попадались и другие существа, Холт смутно видел их, спешащих сквозь красную мглу. Чаще всего встречались собратья его провожатого. Но Холт заметил и одного даньлая — лисюган бродил как потерянный и слепо тыкался в стены. Какие-то полустрекозы бесшумно скользили над головой, мелькнула долговязая тощая тварь, окруженная мерцающей пеленой, были и другие, кого Холт скорее ощущал шестым чувством, чем воспринимал зрением и слухом. Важно шествовали некие лоснящиеся двуногие обладатели воротников из костяных пластин, за ними по пятам грациозно семенили гибкие четвероногие в мягких серых шкурках, с влажными глазами и удивительно умными мордочками.

Потом Холту показалось, будто он заметил человека в мундире и фуражке, мрачнолицего, с благородной осанкой. Холт бросился к нему, но светящийся туман сбил его с толку, и человек пропал из виду. Когда Холт вернулся, хозяин «Ангара» тоже исчез.

Холт метнулся в ближайший тоннель. Там, как и в самом первом, была дверь. За дверью вздымался горный кряж, обрамляющий суровую знойную долину, покрытую сетью трещин, словно вымощенную обожженным кирпичом. Посреди пустыни лежал город — нагромождение прямоугольных коробок, окруженное меловыми стенами. Совершенно мертвый город, но Холт почему-то сразу узнал его. Каин нарКармиан часто рассказывал о городах, построенных хрангами на истерзанных войной планетах по пути от Окраины к Старой Земле.

Холт нерешительно протянул руку вперед и сразу же отдернул. За порогом было пекло.

Значит, это не экран, так же, как пейзаж Имира.

Вернувшись в галерею, Холт постоял, пытаясь осмыслить увиденное. Коридор тянулся в обе стороны до бесконечности, из тумана в гробовом молчании выплывали и вновь растворялись существа, подобных которым Холту еще не доводилось видеть. Он знал, что где-то здесь и капитан, и Виллареаль, и Сьюзи Билет, а может быть, и другие… Или… или они были здесь раньше, а теперь уже где-то в другом месте. Возможно, родной дом тоже их позвал через каменный портал, и они откликнулись на зов, ушли и не вернулись. Интересно, размышлял Холт, можно ли вернуться, шагнув за порог?

Снова показался давешний даньлай — теперь он полз, и Холт понял, что это древний старик. По тому, как лисюган окапывал дорогу, стало ясно, что он действительно слеп, хотя глаза его выглядели вполне здоровыми, Холт решил понаблюдать и проследить за кем-нибудь из призрачных прохожих. Многие проходили в двери и впрямь оказывались в тех мирах и уходили в глубь страны. А сами дали… Холт видел улльские планеты во всем их усталом великолепии, где ул-менналеты стекались в свои капища и поклонялись ул-найлетам… Он видел беззвездные ночи Темного Рассвета на самой Окраине и тамошних мечтателей, тенями бродивших в ночи… И Золотистый Хуул — он все-таки существовал, хотя и не такой великолепный, как в легендах… И корабли-призраки, выныривающие из Ядра, и крикунов с черных миров Дальней Ветви, и древние цивилизации, что заперли свои звезды в сферические оболочки, и тысячу миров, что и во сне-то не приснятся.

Холт бросил слежку за молчаливыми путешественниками, решив разведывать тоннели самостоятельно, и вскоре обнаружил, что пейзажи миров изменчивы. Стоя перед квадратным порталом, выходящим на равнины ай-Эмерела, он вдруг снова вспомнил старого Каина, который и правда полетал немало, но все же недостаточно. Перед порталом высились башни Эмерела, и Холту захотелось рассмотреть их поближе, как вдруг пейзаж подернулся пеленой, и снова портал открылся прямо в башню. Рядом снова возник хозяин «Ангара», материализовавшись так же внезапно, как когда-то в своем заведении. Холт всмотрелся в безликую тушу, потом положил лазер на пол, снял шлем (как странно: шлем перестал светиться, почему Холт раньше этого не заметил?) и шагнул вперед.

Он оказался на балконе, прохладный ветер ласкал лицо. Прислонившись спиной к черному эмерельскому металлу, он смотрел на оранжевый закат. На горизонте высились другие башни, и Холт знал, что каждая — это город для миллиона жителей. Но на таком расстоянии они выглядели словно длинные черные иглы.

Планета. Планета Каина. Наверное, она сильно изменилась с тех пор, как Каин видел ее последний раз, лет двести тому назад. Интересно, насколько сильно. Впрочем, скоро Холт это узнает.

Повернувшись, чтобы войти в башню, Холт пообещают себе, что вернется, найдет Сандерленда, Алейну и Таккер-Рея. И пускай внизу их ждут кромешная тьма и ужас, но Холт отведет их домой. Да, он это сделает. Но сначала ему хотелось взглянуть на ай-Эмерел, к на Старую Землю, и на мутантов Прометея. Да. Но он вернется. Потом. Чуть позже.

В Каменном городе время течет медленно, а внизу, где Строители соткали сеть пространства-времени, — еще медленнее. Но все же течет, течет неумолимо. От гигантских серых зданий остались одни развалины, рухнула башня-гриб, пирамиды рассыпались в прах. От улльского ветролома не осталось и следа, и вот уже тысячу лет здесь не приземлялся ни один корабль. Ул-менналеты, их совсем мало, робко жмутся в тень, всюду сопровождаемые прирученными панцирными прыгунами. Даньлаи, что при помощи своих цилиндров несколько тысячелетий скакали с планеты на планету, скатились к насилию и анархии, креши сгинули совсем, линкеллары порабощены, и только корабли-призраки по-прежнему беззвучно скользят среди звезд.

Солнце перекрестка Вселенной меркнет.

В пустынных тоннелях под руинами Холт идет от звезды к звезде.

Давным-давно, в дни расцвета моей настоящей юности, один юноша в знак своей любви преподнес мне стеклянный цветок.

Необыкновенный был, чудесный паренек, я любила его, хотя, признаюсь, уже давно забыла его имя. И цветок, который он подарил, был тоже чудесный. На пластмассово-стальных мирах, где я провела свои жизни, древнее искусство стеклодувов утрачено и забыто, но неизвестный художник, создавший мой цветок, владел им в совершенстве. У моего цветка длинный, грациозно изогнутый стебель, выдутый целиком из тончайшего стекла, и на хрупкой этой опоре взрывается бутон величиной с кулак, совсем как живой. Хрусталь навеки запечатлел все вплоть до мельчайших подробностей. Из раскрытого бутона, тесня друг друга, торопливо лезут большие и малые лепестки и застывают в прозрачном буйстве красок. Их венчает корона из шести совершенно непохожих друг на друга широких листьев в капельках росы и с сеткой прожилок. Как будто какой-нибудь чародей, прогуливаясь по саду и поддавшись минутной прихоти, превратил один особенно крупный и прекрасный цветок в стекло.

Цветку не хватает только настоящей жизни. Я храню его без малого двести лет, хотя давно покинула и юношу, и мир, где получила от него этот дар. Все многочисленные мои жизни я не расставалась с цветком. Мне нравилось ставить его в вазе полированного дерева на подоконник. Иногда листья и лепестки, поймав луч солнца, на мгновение вспыхивали разноцветным огнем, а иногда преломляли свет, разбрасывая по полу размытые осколки радуги. Бывало, ближе к закату, когда на мир опускались сумерки, цветок, казалось, вовсе растворялся в воздухе, и я сидела, глядя на пустую вазу. Но утром цветок возвращался. Он никогда не обманывал моих ожиданий.

Стеклянный цветок был невероятно хрупким, но с ним ни разу ничего не случилось. Я хорошо о нем заботилась — возможно, лучше, чем заботилась о чем-то или ком-то другом. Он пережил десять моих возлюбленных и столько планет и друзей, что устанешь вспоминать. В молодости он радовал меня на Эше, и Эрикане, и Шамдизаре, а потом на Надежде Негодяя и Бродяге, и еще позже, когда я старела, на Дэм Таллиане, и Лилит, и Гулливере. Когда же я наконец распрощалась с человечеством и канули в прошлое мои жизни на планетах людей, и я снова стала молодой, стеклянный цветок остался со мной.

Вот и сейчас в моем замке на столбах, в моем доме боли и нового рождения, где разыгрываются состязания разума; среди смрадных болот Кроандхенни, вдали от людей, не считая пропащих душ, что залетают к нам, он тоже здесь, мой стеклянный цветок.

В день, когда прилетел Клерономас.

— Иоахим Клерономас, — сказала я.

— Да.

Существуют киборги и киборги. Сколько планет, столько и разных культур, разных систем ценностей и уровней технологии. Есть киборги органические наполовину, другие чуть больше или чуть меньше. Некоторых выдает одна только металлическая рука, а вся остальная их кибернетика хитроумно запрятана под кожу. Бывают киборги, обтянутые синтетической кожей, которую не отличишь от человеческой, хотя что же тут особенного, если знать, насколько разная кожа у тысяч существ на тысячах планет? Некоторые из киборгов скрывают металл в плоти, другие — наоборот.

У человека, назвавшегося Клерономасом, плоти как таковой не было совсем. Он называл себя человеком, а в легендах, которыми обросло его имя, считался киборгом; мне же больше… напоминал робота. Его организм почти сплошь состоял из неорганики, такого даже андроидом можно назвать с натяжкой.

Он был наг, насколько может быть нагим металл и пластик. Грудь черная, словно гагат, и блестящая — то ли она была из металлического сплава, то ли из гладкой пластмассы, не могу сказать; конечности отформованы из прозрачного пластила, только пальцы стальные. Под псевдокожей виднелись темные штыри дюралевых костей, силовые тяжи и флексоры, заменявшие мышцы и сухожилия, микродвигатели и сенсокомпьютеры. Вверх и вниз по нейросистсме пробегали замысловатые световые узоры. Когда он сжимал правый кулак, из костяшек пальцев выступали длинные серебристые когти.

Кристаллические глаза-линзы плавали в каком-то фосфоресцирующем геле, которым были наполнены металлические глазницы. Глаза как будто лишены зрачков — в них тлел красный огонь, отчего взгляд киборга казался угрожающим и непреклонным.

— Моя внешность завораживает? — спросил он.

Голос звучал удивительно естественно — глубокий и полный жизни, без металлических ноток, которые испортили бы человечность интонации.

— Клерономас, — произнесла я. — Имя действительно завораживает. Давным-давно на свете жил человек с таким именем, легендарный киборг. Ты, конечно, знаешь об этом. Из Разведки Клерономаса. Основатель Академии человеческих знаний на Авалоне. Он твой предок? Может быть, в твоей семье металл передается по наследству?

— Нет, — ответил киборг, — это я и есть. Я Иоахим Клерономас.

Я улыбнулась.

— А я — Иисус Христос. Не желаете ли познакомиться с моими апостолами?

— Вы не верите мне, Мудрая?

— Клерономас умер на Авалоне тысячу лет тому назад.

— Нет, — возразил киборг, — он стоит перед вами.

— Киборг, — сказала я, — здесь Кроандхенни. Ты не прилетел бы сюда, если бы не жаждал перерождения, если бы не жаждал в состязании разума обрести новую жизнь. Послушай. В Игре ума ложь облетит с тебя, как шелуха. Твоя плоть, и твой металл, и твои иллюзии — мы возьмем все, и останется только твое естество, столь обнаженное и одинокое, что тебе и не снилось. Так что не отнимай мое время. Это самое ценное, что у меня есть. Это самое ценное, что есть у всех нас. Кто ты, киборг?

— Клерономас, — ответил он.

Не слышалась ли в его тоне насмешка? Не знаю. Его лицо не создано для улыбки.

— А у вас есть имя? — спросил он меня.

— Оно у меня не одно, — ответила я.

— Какое вы предпочитаете?

— Мои игроки называют меня Мудрая.

— Это прозвище, а не имя.

Я улыбнулась.

— Так ты немало путешествовал. Как и настоящий Клерономас. Хорошо. Мое детское имя Сириан. Наверное, к нему я привыкла сильнее всего. Я носила его первые пятьдесят лет, пока не переселилась на Дэм Таллиан, чтобы научиться мудрости. Там я и получила новое имя.

— Сириан, — повторил он.

— И других не было?

— Не было.

— На какой же планете вы родились?

— На Эше.

— Сириан с Эша, — произнес он. — Сколько вам лет?

— В обычном летосчислении?

— Конечно.

Я пожала плечами.

— Скоро двести. Я потеряла счет годам.

— Вы похожи на девочку-подростка, только-только входящую в зрелость.

— Я старше моего тела, — сказала я.

— Я тоже. Проклятие киборгов, Мудрая, заключается в том, что детали можно заменять.

— Так ты бессмертен? — бросила я вызов.

— В примитивном смысле да.

— Непонятно… — Я не скрыла удивления. — Ты явился ко мне на Кроандхенни, где есть Нечто, чтобы участвовать в Игре ума. Почему? Это место, куда прилетают умирающие в надежде выиграть жизнь. Мы редко видим бессмертных.

— Я ищу другой награды, — ответит киборг.

— Вот как? Какой же?

— Смерти в жизни. Жизни в смерти.

— Они противоположны, — сказала я. — Они враги.

— Нет, — сказал киборг. — Они одно и то же.

Шестьсот лет назад по обычному летосчислению некое существо, называемое в предании Белым, приземлилось среди кроандхенни на звездном корабле, первом корабле, который они увидели. Если верить кроандхейскому фольклору, Белый не был ни одним из тех существ, что я встречала или о которых слышала, хотя путешествовала я немало. Это меня не удивляет.

Тысяча планет человека (может, их больше раза в два, а может, и меньше, никому не ведомо), рассеянные империи финдаев и дамушей, гверны, и нор-талуши, и прочие разумные, о которых нам известно, все эти земли, и звезды, и колонии, гордо раскинувшиеся на многие световые годы черных пространств, известные только волкринам, вся наша крошечная вселенная, все это, вместе взятое, — лишь островок света в бескрайнем океане тумана и мифов, что постепенно теряется во тьме невежества. И все это в крошечной галактике, до самых дальних окраин которой мы никогда не доберемся, даже если просуществуем миллиарды лет. В конце концов, как ни старайся, как ни лезь из кожи вон, необъятные пространства победят нас. Я уверена.

Но меня победить трудно. И я горжусь этим, это последнее, что у меня осталось. Не слишком много перед лицом вечности, но все-таки кое-что. Когда придет конец, я встречу его с яростью.

Тут мы с Белым похожи. Хотя он и не нашего поля ягода, а откуда-то из тумана, еще не рассеянного нашим жалким светом. Каким бы ни было это существо, какой бы груз истории и эволюции ни несло в своих генах, мы все равно родня. Мы две злые непоседливые поденки, перелетавшие от звезды к звезде, потому что, единственные из собратьев, сознавали, как короток наш день. И оба мы нашли нечто вроде своей судьбы в болотах Кроандхенни.

Белый прилетел сюда совсем один, посадил свой маленький корабль (я видела останки корабля: игрушка, пустяковина, но совершенно непривычные обводы корпуса вызывают трепет) и, обследовав планету, нашел на ней нечто искусственное. Нечто гораздо старше самого Белого и гораздо более странное.

НЕЧТО.

Какими странными приборами пользовался Белый, какими чуждыми нам знаниями обладал, какой инстинкт подсказал ему войти? Теперь этого уже не узнать, да это и не важно. Белый узнал, узнал то, о чем так и не догадались местные ученые, он узнал назначение Нечто, понял, как его использовать. Впервые за… тысячу лет? миллион? Впервые с незапамятных времен была сыграна Игра ума. И Белый изменился, вышел из Нечто совершенно иным. Он стал первым. Первым властителем умов. Первым господином жизни и смерти. Первым властелином боли. Первым властелином жизни. Не важно, как это назвать — титулы рождаются, присваиваются, отбрасываются и забываются.

Какой бы ни была я сейчас, Белый стал таким первый.

Пожелай киборг познакомиться с моими апостолами, я бы его не разочаровала. Я созвала их, когда он ушел.

— Новый игрок назвался Клерономасом, — объявила я. — Я хочу знать, кто он такой и чего добивается. Выясните это.

Я видела их алчность и страх. Апостолы — инструмент полезный, но верностью не отличаются. Я собрала вокруг себя двенадцать Иуд, и каждый из них жаждет наградить меня поцелуем.

— Можно провести полное сканирование, — предложил доктор Лаймен, с улыбкой льстеца глядя на меня водянистыми близорукими глазками.

— А на обследование интерфейса он согласится? — спросил Дейш Грин-9, мой собственный киберслуга. Его правая рука, обожженная солнцем, сжалась в кулак, а из левой, вдруг раскрывшейся, словно серебряный бутон, высунулись, как змееныши из гнезда, гибкие металлические щупальца. Под тяжело нависшими бровями Дейша на месте глаз красовалась пластина зеркального стекла. Улыбка так и ослепляла металлическим блеском хромированных зубов.

— Выясним, — пообещала я.

Себастьян Кейл, эмбрион-макроцефал, плавал в аквариуме. Его слепые глаза уставились на меня сквозь зеленоватую жидкость, пузырьки газа отрывались от бледного обнаженного тела и всплывали к поверхности.

«Он лжец, — прозвучало у меня в голове. — Я узнаю для вас правду. Мудрая».

— Хорошо, — ответила я.

Тр-кн-нр, мой мысленемой финдай, запел высоким пронзительным голосом на пределе слышимости. Он возвышался над всеми, словно человечек с детского рисунка, трехметровый человечек с лишними суставами в самых неожиданных местах. Он сгибал конечности под невообразимыми углами и весь был собран из старых разрозненных костей, словно обугленных неведомым пламенем. Но его кристаллические глаза под бугристым лбом лихорадочно горели, а из вертикальной безгубой ротовой щели стекали струйки пахучей черной жидкости. Он пел о боли и крике, и нервах, пылающих огнем, о раскрытых тайнах и о правде, что дымится и сочится кровью, словно рана.

— Нет, он киборг, — сказала я. — Если он и чувствует боль, то только если хочет этого. Он может отключить свои рецепторы и забыть о тебе, изгнанник, и твоя песня станет молчанием.

Нейрошлюха Шайалла Лотен смиренно улыбнулась:

— Значит, я тоже осталась без работы, Мудрая?

— Не уверена, — призналась я. — Половых признаков я не видела, но если в нем осталось хоть что-то органическое, то и центр удовольствия мог сохраниться. Он утверждает, что был мужчиной. Инстинкты могут еще действовать. Выясни это.

Она кивнула. Тело у нее было мягкое и белое, как снег, иногда такое же холодное, если ей требовался холод, а иногда раскаленное добела, если она этого желала.

Предвкушая грядущие забавы, она улыбнулась алыми подвижными губами. Ее костюм на глазах изменил форму и цвет, а длинные накрашенные ногти замерцали искорками.

— Наркотики? — спросила Брейдже, биомедик, генный инженер и отравительница. Она сидела, размышляя, и жевала транк собственного изобретения. Ее расплывшееся, податливое тело напоминало о болоте за стеной. — Веритал? Агонии? Экстазил?

— Сомневаюсь, — ответила я.

— Болезнь, — продолжала она. — Мантракс или гангрена. Вялотекущая чума… А у нас лекарство. — И она захихикала.

— Нет, — отрезала я.

Остальные тоже высказались. У всех нашлось что предложить, свой способ выяснить то, что мне хотелось знать, каждый хотел быть полезным, добиться моей благосклонности. Таковы мои апостолы. Я слушала их, позволив себе увлечься их разноголосицей, взвешивала, обдумывала, приказывала и наконец отправила их прочь — всех, кроме одного.

Хар Дориан подарит мне тот поцелуй, когда придет время. Не нужно быть мудрейшей, чтобы знать эту истину.

Остальным что-то от меня нужно. Получив это, они исчезнут. У Хара давно есть то, что он хотел, и все же он возвращается и возвращается и возвращается в мой мир и в мою постель. Не любовь влечет его назад, и не красота моего юного тела, и не богатство, что он получает. Его планы гораздо грандиознее.

— Он летел с тобой от самой Лилит, — сказала я. — Кто он?

— Игрок, — ответил Дориан, вызывающе и криво усмехнувшись.

Дориан ошеломляюще красив, подтянут, строен, хорошо сложен и самонадеян. Он излучает грубоватую чувственность тридцатилетнего, переполненного здоровьем, силой и гормонами мужчины. Волосы у него светлые, длинные и нечесаные. Подбородок решительный и гладкий, нос прямой, глаза здорового ярко-синего цвета. Но в глубине этих глаз живет какая-то застарелая навязчивая идея — застарелая, циничная и опасная.

— Дориан, — предостерегла я его, — не морочь мне голову. Он не просто игрок.

Хар Дориан встал, лениво потянулся, зевнул и ухмыльнулся. — Он тот, за кого себя выдает. Клерономас.

Мораль — нечто вроде тесноватого платья, если, конечно, оно надето, но пространствам, разделяющим звезды, свойственно распускать ее ткань, раздергивать на яркие ниточки, бывшие линии общего рисунка. Франт с Бродяги выглядит на Катэдее деревенщиной, имирец на Вессе исходит потом, вессиец на Имире промерзает до костей, а сполохи изменчивых узоров, заменяющие платье фелланейцам, на десятке планет спровоцируют скандал, изнасилование или убийство. Так и мораль. Понятие добра не больший абсолют, чем форма лацканов; решение отнять жизнь у разумного существа оказывается не мучительнее решения прилюдно обнажить груди.

Есть миры, где меня сочли бы чудовищем. Мне это давно безразлично. Я прилетела на Кроандхенни, имея собственное представление о моде, и мне нет дела до чужих эстетических воззрений.

Хар Дориан называет себя работорговцем, и тем напоминает мне, что мы действительно торгуем человеческим телом. Он может звать себя как ему заблагорассудится, меня подобное определение оскорбляет. Работорговец продает свой живой товар в рабство и в услужение, лишает свободы передвижения и права распоряжаться собственным временем, а они очень дорого ценятся. У меня иной подход. Я просто краду. Хар со своими людьми привозят мне обитателей перенаселенных городов Лилит, суровых гор и холодных пустынь эм-Таллшана, жителей хибар у чумных каналов Весса, завсегдатаев космодромных баров на Фелланоре, Симеранте и Шрайке — всех, кого только смогут.

Он привозит их ко мне, а я обманываю и отпускаю на свободу.

Многие отказываются уходить.

Они теснятся за стенами моего замка в построенном ими городе, задабривают меня, выкрикивая мое имя, когда я прохожу мимо, и молят о милости. Я оставила им свободу, возможность улететь и время, а они бессмысленно растрачивают их в надежде получить обратно то единственное, что я отняла. Я краду их тела. Души они теряют сами.

Впрочем, я, пожалуй, чересчур строга к себе, называя себя воровкой. Жертвы обмана, поставляемые Харом, пусть поневоле, но участвуют в состязании. Другим за ту же честь приходится платать, и немало. Первых мы называем призами, других — игроками, но, когда приходит боль и начинается Игра ума, мы все равны: у нас нет ни богатства, ни здоровья, ни положения в обществе, и вооружены мы лишь собственной волей и силой разума. И лишь от нас самих зависит, кто победит, а кто потерпит поражение, кто будет жить, а кто умрет.

Я даю им шанс. Некоторые даже побеждали. Правда, очень немногие, но много ли на свете грабителей, дающих своим жертвам такой шанс?

Стальные Ангелы, чья область обитания расположена далеко от Кроандхенни, по другую сторону Галактики, внушают своим детям, будто сила

— единственная добродетель, а слабость — единственный грех, и утверждают, будто в пользу этой истины свидетельствует сама Вселенная. Тут уж не поспоришь. Согласно их морали я имею полное право распоряжаться телами, которые отнимаю, потому что я сильнее, а следовательно, лучше и правдивее рожденных в этой плоти.

Маленькая девочка, с рождения владевшая моим теперешним телом, к сожалению, не была Стальным Ангелом.

— А с малышом-то будет трое, — произнесла я. — Пусть даже он и сделан из металла и пластмассы и сам себя зовет легендой.

Раннар вопросительно уставился на меня. Он путешествовал меньше, чем я, и аллюзия на мою полузабытую юность на планете, которую он и в глаза не видел, ему совершенно недоступна. На его длинном кислом лице отразилось вежливое недоумение.

— У нас три игрока, — терпеливо объяснила я ему. — Можно начинать состязание. Вот это Раннару было понятно.

— О да, конечно. Сейчас же займусь этим, Мудрая.

Первым был Креймур Делун. Древнее, почти столь же древнее, как я, существо, хотя всю свою жизнь он прожил в одном маленьком теле. Неудивительно, что оно так износилось. Тело у него безволосое и морщинистое, страдает одышкой, а глаза подслеповаты — словом, пародия на живой организм. Плоть его набита пластмассовыми и металлическими имплантами, день и ночь они выкладываются в полную мощность, продлевая жизнь своего хозяина. Вряд ли их хватит надолго, но Креймур Делун решил, что еще пожил вдоволь, и прилетел на Кроандхенни, чтобы, заплатив за новую плоть, начать все сначала. Он ждал уже почти целый год по обычному летосчислению.

У Ризен Джей случай был потяжелее. Ей не было еще и пятидесяти, и здоровье вполне приличное, хотя на теле кое-где имелись шрамы. Ризен заскучала. Она вкусила всех удовольствий, доступных на Лилит, а Лилит предлагает немало удовольствий. Она отведала всех яств, испытала все наркотики, занималась любовью с мужчинами, женщинами, животными и представителями чуждых рас, рисковала жизнью, катаясь на горных лыжах, дразнила пит-драконов и сражалась в воздушных поединках, столь популярных среди головизионных болельщиков. И вот она решила, что новое тело, быть может, мужское, или плоть какого-нибудь экзотического существа (такие у нас тоже изредка попадаются) — это как раз то, чего ей недостает.

А Иоахим Клерономас стал третьим.

Игра ума — состязание семерых: участвуют три игрока, три приза и я.

Раннар подал мне толстую папку с фотографиями и сведениями о призах, доставленных на кораблях Хара Дориана «Веселом Фениксе», «Второй Попытке», «Новой Сделке» и «Лакомом Кусочке» (Хар не лишен своеобразного юмора висельника). Дворецкий стоял за моей спиной, почтительный и услужливый, а я переворачивала страницы и выбирала.

— Вот уж лакомый кусочек, — заметил он, увидев изображение стройной девушки-вессийки с испуганными желтыми глазами (возможно, признак гибридных генов). — Этот сильный и здоровый, — сообщил он потом, когда я рассматривала фото мускулистого зеленоглазого юноши с черной косой до пояса. Я не обращала на него внимания. Я никогда не обращаю внимания на дворецкого.

— Вот этот, — сказала я, вынимая из папки карточку паренька, стройного, как кинжал, с татуированной красноватой кожей. Хар купил его у властей на Шрайке, где мальчика осудили за убийство сверстника. Обитатели большинства планет считают Хара Дориана, печально знаменитого контрабандиста, налетчика и работорговца, воплощением зла; родители пугают им непослушных детей. Но на Шрайке он уважаемый гражданин, поскольку, очищая тюрьмы от подонков, оказывает обществу огромную услугу.

— Эта. — Я отложила вторую фотографию, с которой на меня пустыми зелеными глазами смотрела молодая толстуха лет тридцати. С Симеранта, значилось в сведениях о ней. Хар со своими подручными залез в анабиозный холодильник для умственно отсталых и прихватил оттуда несколько молодых, здоровых и привлекательных тел. Это, правда, толстое и рыхлое, но оно похорошеет, когда им начнет управлять нормальный мозг. Прошлая его обладательница отравилась экстазилом.

— И вот это, — закончила я. Третья фотография запечатлела слетка гверна, мрачное, злобное на вид создание с ярко-фиолетовыми надглазьями и гигантскими перепончатыми крыльями. Кожистые перепонки радужно лоснились. Этот — для Ризен Джей, которая решила попробовать чужого тела. Если сможет его выиграть.

— Прекрасный выбор, Мудрая, — одобрил Раннар. Он всегда одобряет. Он прилетел на Кроандхенни изуродованным: его застигли в постели с дочерью нанимателя и подвергли ритуальному обезображиванию. Ему было нечем заплатить за Игру, но два игрока уже почти год ждали третьего, и один из них умирал от мантракса, так что, когда Ранкар предложил мне десять лет верной службы в счет недостающей суммы, я согласилась.

Иногда я жалею об этом. Я чувствую на себе его взгляд, ощущаю, как он мысленно срывает броню моих одежд и как пиявка вцепляется в мои маленькие, наливающиеся груди. Девочка, с которой его застали, была только чуть моложе, чем то тело, что я сейчас ношу.

Мой замок возведен из обсидиана. К северу отсюда — далеко на севере, на дымных полярных пустошах, где на лиловом небе полыхает вечное зарево, — на земле лежит, как простые камни, черное вулканическое стекло. Тысячам кроандхеннийских рудокопов понадобилось десять лет, чтобы найти нужное количество камня и притащить его в эти болота через сотни безжизненных километров. Сотням ремесленников понадобилось еще шесть лет, чтобы напилить и отполировать его, а затем сложить темную сверкающую мозаику, ставшую моим домом. Я считаю, что их труды не пропали даром.

Мой замок стоит на шести грубо отесанных колоннах, высоко над смрадом и сыростью кроандхеннийских топей, мерцающих разноцветными болотными огнями, и призраки огней бродят в черном стекле. Мой замок сияет. Он суров, страшен и прекрасен, он высится над окружающими трущобами. Там, в плавучих камышовых хижинах, в домишках из гнилых ветвей, в конурах на шатких деревянных опорах ютятся проигравшие, и отверженные, и обездоленные. Обсидиан мне по душе, я вижу в нем символ этого дома боли и возрождения. Жизнь зарождается в огне страсти, как обсидиан в вулканическом огне. Чистая истина света иногда прорывается сквозь его черноту, красота смутно просвечивает сквозь тьму, и, как сама жизнь, он страшно хрупок и края его могут быть чрезвычайно острыми.

Внутри моего замка — бесчисленные комнаты. Некоторые обшиты местным благоуханным деревом, обиты шкурами и устланы пушистыми коврами, некоторые оставлены голыми и черными — церемониальные залы, где темные отражения проникают сквозь стеклянные стены, а шаги звенят по стеклянному полу. В самом центре замка стоит обсидиановая башня с куполом, закованная в сталь. Под куполом находится одна-единственная зала.

Я приказала построить замок вместо старого и обшарпанного здания, перенести Нечто в залу башни.

Именно тут проходит состязание.

Мои апартаменты расположены у основания башни. Этот выбор тоже не случаен: никто не может родиться заново, минуя меня.

Когда Альта-к-Нар, моя апостол-ученый, пришла ко мне со своим докладом, я завтракала в постели плодами сливочного дерева, сырой рыбой и крепким черным кофе, а подле меня лениво и нахально растянулся Хар Дориан.

Она стояла в ногах моего ложа, согбенная болезнями, с вечной гримасой отвращения на длинном лице, под кожей вздувшиеся черви-вены, и непривычно тихим голосом бубнила о том, что откопала в прошлом Клерономаса.

— Его полное имя Иоахим Шарль Клерономас. Он родился на Новой Александрии, колонии первого поколения всего в семидесяти световых годах от Старой Земли. Сведения о его рождении, детстве и отрочестве отрывочны и противоречивы. В наиболее распространенных легендах говорится, что его мать была офицером боевого корабля 13-го Флота, которым командовал Стивен Кобальт Нордстар. Клерономас встречался с нею всего дважды. Его выносила приемная мать и вырастил отец, младший ученый библиотеки на Новой Александрии. На мой взгляд, это слишком исчерпывающе объясняет, почему в Клерономасе объединились традиции воинов и ученых, а потому достоверность истории весьма сомнительна.

Более достоверны сведения о более позднем периоде. В юном возрасте он пошел в армию, успел в последние дни Тысячелетней войны. Сначала служил на 17-м Флоте системотехником на рейдере класса «пронзительный», отличился в космическом бою у Эльдорадо и Артурия и в рейде на Хранг Друун, после чего был произведен в кадеты и начал офицерскую подготовку. К тому времени как 17-й Флот перевели со старой базы на Фенрисе в столицу небольшого сектора Авалон, Клерономас еще несколько раз отличился и дослужился до второго помощника капитана корабля-охотника «Ганнибал». Но во время рейда на Хруун Четырнадцатый оборонявшиеся хранги нанесли «Ганнибалу» сильные повреждения, и корабль в конце концов пришлось бросить. Подбитый противником рейдер, спасший команду, упал на планету, и все, кто был на борту, погибли. Уцелел только Клерономас. Другой рейдер подобрал его, но Клерономас был едва жив и так ужасно изуродован, что его тотчас запихнули в криостат и доставили на базу. Но ресурсы Авалона были ограничены, а потребности велики, так что до раненого руки дошли не сразу. Он пробыл в заморозке много лет. Тем временем все приходило в упадок. Вообще-то упадок продолжался всю его жизнь, правда, связь в прежней Федеративной Империи была столь неразвита, что об упадке никто толком не знал. Но всего за десять лет произошло восстание на Торе, полный разгром 15-го Флота и попытка Старой Земли отстранить Стивена Кобальта Нордстара от командования 13-м Флотом, что неизбежно привело к отделению Ньюхолма и большинства других колоний первого поколения, уничтожению Нордстаром Веллингтона, гражданской войне, суверенитету колоний, потере планет, четвертой волне освоения, возникновению легенды об адском флоте и в конце концов к блокаде Старой Земли и прекращению коммерческих полетов на время жизни целого поколения. А то и дольше, гораздо дольше, во всяком случае, на некоторых из отдаленных планет, которые скатились едва ли не к варварству, или на них развились странные культуры.

Приграничный Авалон испытал упадок на себе, когда Раджин Тобер, командовавший 17-м Флотом, отказался подчиняться гражданским властям и увел свои корабли глубоко в Вуаль Грешницы, чтобы основать собственную империю. Единственными военными кораблями в том секторе остались развалюхи 5-го Флота, в последний раз принимавшие бой чуть ли не семь столетий тому назад, когда Авалон был отдаленным театром военных действии против хрангов. Около десяти кораблей основного класса и тридцать с небольшим вспомогательного оставались на орбите Авалона, однако большинство из них нуждалось в капитальном ремонте и все функционально устарели. Но они были единственной защитой планеты, и посему Авалон решил их восстановить и переоборудовать. В поисках экипажей для этих музейных экспонатов авалонцы вспомнили о криогенных хранилищах, и началось размораживание всех ветеранов, включая Иоахима Клерономаса. Он получил обширные повреждения, но Авалону было не до жира. Клерономас стал скорее машиной, чем человеком. Киборгом.

Подавшись вперед, я прервала повествование Альмы:

— Есть ли его изображения того периода?

— Да. И до операции, и после. Он был рослым мужчиной с иссиня-черной кожей, тяжелым выпуклым подбородком, серыми глазами. Волосы длинные, натуральный блондин. Подбородок и нижнюю часть лица заменили металлическим протезом, не осталось ни рта, ни носа. Питался он внутривенно. Изувеченный глаз заменили кристаллодатчиком с диапазоном принимаемого излучения от инфракрасного до ультрафиолетового. Правая рука и вся правая часть грудной клетки были киберизованы; использовалась нержавейка и пластмасса с дюралевым каркасом. Треть внутренних органов тоже стала искусственной. И конечно, в него встроили компьютер. С самого начала Клерономас отказался от косметических штучек и выглядел таким, каким был на самом деле.

Я усмехнулась.

— Но более мясистым, чем наш новый гость?

— Верно, — ответила моя апостол-ученый. — Продолжение его истории известно лучше. Среди разбуженных оказалось мало офицеров. Клерономасу дали под командование корабль, небольшой курьер. Так он прослужил десять лет, одновременно занимаясь историей и антропологией, которыми страстно увлекся. Клерономас поднимался все выше и выше по служебной лестнице, а тем временем Авалон, ожидая подкрепления, которое так и не прибыло, строил все больше собственных кораблей.

Наконец гражданское правительство осмелилось рискнуть несколькими кораблями и узнать, как обстоят дела у остального человечества. Шесть развалюх 5-го Флота переоборудовали под экспедиционные корабли и отправили в разведку, поручив Клерономасу один из них. Два экспедиционных корабля погибли, три других вернулись через два года с минимумом сведений о близлежащих системах; на основании этих данных авалонцы решили возобновить сообщение с соседями. Клерономас считаются пропавшим без вести.

Однако он не пропал. Когда скромные цели экспедиции были достигнуты, он решил не возвращаться на Авалон, а подгоняемый любопытством, увидеть следующую звезду, а потом следующую, и снова следующую, решил лететь дальше. Он уводил свой корабль все дальше и дальше. Мятежи, дезертирство, опасности — Клерономас справился со всеми трудностями. Будучи киборгом, он мог рассчитывать на длинную жизнь. О нем слагали легенды, и он все больше «обрастал» металлом. Говорят, на Ирисе, узнав о матричных кристаллах и встроив себе первый из своих металломатричных компьютеров, он на несколько порядков усилил свой интеллект. Эти байки недалеки от истины: Клерономас был одержим не только жаждой, но и сохраненностью знаний. После подобных самоусовершенствований он мог уже не опасаться что-нибудь забыть.

Когда он наконец вернулся на Авалон, там прошло больше ста лет по обычному летосчислению. Из команды, улетевшей вместе с ним, не осталось никого; корабль привели потомки первого экипажа и те, кого набрали на других планетах. Экспедиция обследовала четыреста сорок девять планет и без счета астероидов, комет и спутников. Информация, добытая Клерономасом, легла в основу базы данных Академии человеческих знаний, а образцы инфокристаллов, подключенные к уже имевшимся системам, став хранилищами знаний, в конце концов превратились в грандиозный Искусственный интеллект Академии, в знаменитые кристаллобашни Авалона. Вскоре возобновилось широкомасштабное межзвездное сообщение и междуцарствие завершилось. Сам Клерономас стал первым директором Академии и оставался на своем посту до самой смерти, которая наступила на 42 году Искусственного интеллекта, то есть через сорок два года по земному летосчислению после возвращения экспедиции.

Я рассмеялась.

— Превосходно. Значит, наш — мошенник. Умер по крайней мере семьсот лет назад. — Я взглянула на Хара Дориана, чьи длинные кудри разметались по подушке. — Сдаешь, Хар. Он тебя провел.

Хар проглотил кусок медового хлеба и ухмыльнулся.

— Как скажете, Мудрая. — Он ничуть не смутился. — Убить его?

— Нет, — сказала я. — Он игрок. В состязании разумов не смошенничаешь. Пусть играет.

Несколько дней спустя, когда план Игры был составлен, я пригласила киборга к себе в кабинет, огромную комнату, устланную темно-алым ковром, где возле окна, из которого открывается вид на стены замка и болота вокруг них, живет мой стеклянный цветок.

Лицо киборга ничего не выражало. Ну конечно, конечно.

— Игра назначена, — объявила ему я. — Через четыре дня.

— Я рад.

— Хочешь посмотреть на призы?

Я вызвала изображения на экран. Он мельком взглянул на них.

— Мне сказали, — продолжала я, — что в последние дни ты много бродил. По моему замку и за его стенами, по городу и болотам.

— Верно, — ответил он. — Я не нуждаюсь в сне, а знания — мое хобби, моя страсть. Мне хотелось посмотреть, что это за место.

Я спросила с улыбкой:

— Ну и что же это за место, киборг?

Он в силу понятных причин не мог ни улыбаться, ни хмуриться. Голос звучал ровно и вежливо:

— Мерзкое. Место краха и отчаяния.

— Место вечной, неумирающей надежды, — парировала я.

— Место душевных и телесных недугов.

— Место, где больные исцеляются.

— И здоровые заболевают, — добавил киборг. — Место смерти.

— Место жизни, — не сдавалась я. — Разве ты приехал сюда не за жизнью?

— И за смертью, — ответил он. — Я же сказал: это одно и то же.

Я подалась вперед.

— А я сказала, что это совершенно разные вещи. Ты резок в суждениях, киборг. От машины можно ждать отсутствия гибкости, но при чем здесь сантименты и мораль?

— Машина — только мое тело, — сказал он.

Я взяла со стола папку.

— У меня другие сведения. Где же твоя мораль, когда ты лжешь? Да еще столь откровенно? Я получила несколько интересных докладов от своих апостолов. Ты был на удивление покладист.

— Если хочешь участвовать в состязании разумов, нельзя сердить госпожу боли.

Я улыбнулась.

— Не так-то легко меня рассердить. — Я полистала доклады. — Доктор Лаймен полностью тебя просканировал и выяснил, что ты — хитроумная конструкция, изготовленная исключительно из металла и пластмассы. В тебе совсем нет органики, киборг. Или лучше называть тебя «робот»? Интересно, способны ли компьютеры участвовать в состязании разумов? Впрочем, скоро мы это узнаем. Я вижу, у тебя их три. Маленький в том, что у тебя вместо черепа, отвечает за моторику, сенсорное восприятие и внутренний контроль. Второй, куда мощнее первого, в нижней части туловища и кристаллическая матрица в груди. — Я оторвала взгляд от бумаги. — Это твое сердце, киборг?

— Мой ум, — ответил он. — Спросите доктора Лаймена, он расскажет вам о других подобных случаях. Что такое человеческий ум? Воспоминания. Воспоминания — это данные. Характер, личность, воля индивидуума? Это программа. И данные, и программу можно записать на кристаллическую матрицу компьютера.

— И запечатлеть душу в кристалле? Ты веришь в душу?

— А вы?

— Не могу не верить. Я хозяйка состязания. Положение обязывает. — Я вернулась к отчетам. — Дейш Грин-9 обследовал твой интерфейс. Он отмечает, что у тебя сверхсложная система взаимодействия органов, проводимость цепей намного превосходит проводимость нервных волокон, а значит, и скорость мышления гораздо выше. В твоей библиотеке материалов несравнимо больше, чем мог бы хранить мозг человека, даже заполнив весь свой объем памяти, и, наконец, ум и память, заложенные в кристаллическую матрицу, принадлежали Иоахиму Клерономасу. В этом мой апостол клянется.

Киборг не ответил. Вероятно, улыбнулся бы, если бы умел.

— С другой стороны, — продолжала я, — мой исследователь Альта-к-Нар уверяет, что Клерономас умер семьсот лет тому назад. Кому верить?

— Кому хотите, — равнодушно ответил он.

— Я могла бы задержать тебя здесь и запросить на Авалоне подтверждение, — ухмыльнулась я. — Подождешь шестьдесят один год, киборг?

— Столько, сколько нужно, — ответил он.

— Шайалла говорит, что ты абсолютно асексуален.

— Я утратил сексуальность с того самого дня, когда меня переделали. Мой интерес к этой стороне жизни продержался еще несколько веков, но наконец пропал. При желании я могу воспользоваться всем диапазоном эротических переживаний тех дней, когда носил органическую плоть. Они свежи, как в день их закладки в память компьютера. Заключенные в кристалле, воспоминания не блекнут, не то что в человеческой памяти. Они на месте и ждут, когда их вызовут. Но уже несколько столетий я не испытывал желания вызывать их.

Я была заинтригована.

— Так ты не умеешь забывать!

— Я могу стереть воспоминание или приказать себе не вспоминать.

— Если ты окажешься в числе победителей нашей Игры, то снова обретешь сексуальность.

— Знаю. Это будет занятно. Быть может, я даже захочу вернуться к своим старинным воспоминаниям.

— О! — Я пришла в восторг. — Ты вернешься к ним и тотчас забудешь — и так снова и снова. Проигрыш дает не меньше острых ощущений, чем выигрыш.

— Проигрыш и выигрыш. Жизнь и смерть. Я же сказал вам, Сириан, они неразделимы.

— Позволь не согласиться, — возразила я. Это противоречило всему, во что я верила, чем я была. Его повторная ложь вызвала у меня раздражение. — Брейдже говорит, что на тебя не действуют лекарства и возбудители болезней. Ничего странного. Но тебя можно сломать. Несколько моих апостолов предлагали тебя убить. Стоило лишь приказать… Похоже, мои инопланетяне особенно кровожадны.

— У меня нет крови, — сказал он. Ирония, или мне просто показалось?

— Тебе достаточно и смазки, — сухо заметила я. — Тр-кн-нру хотелось бы проверить твои болевые ощущения. АанТерг Луночет, мой птенчик-гверн, предложил сбросить тебя с большой высоты. — Это тягчайшее преступление закона гнезда.

— И да, и нет. Гверн, рожденный в гнезде, пришел бы в ужас при мысли о таком надругательстве над идеей полета. Но здесь лоснящимися крыльями хлопает полусумасшедший с Нового Рима. Здесь ведь Кроандхенни. Мы не то, чем кажемся.

— Похоже.

— Джонас тоже предложил тебя уничтожить — не столь красиво, зато не менее эффективно. Он мой старший апостол, искалечен неуправляемыми гормонами. Курирует передовые военные технологии и руководит службой безопасности.

— Очевидно, вы отвергли эти предложения, — сказал киборг.

Я прислонилась к спинке кресла.

— Очевидно. Хотя я всегда оставляю за собой право передумать.

— Я игрок, — сказал он. — Я дал взятку Хару Дориану и подкупил таможенников порта Кроандхенни, ваш дворецкий получает щедрые чаевые, да и вы получили свое. На Лилит и Симеранте, на Шрайке и везде, где наслышаны об этом мрачном замке и его полумистической хозяйке, говорят, что играете вы честно.

— Неправда, киборг. Иногда я справедлива. Когда хочу.

— Вы и других игроков запугиваете?

— Нет, — призналась я, — ты исключение.

Наконец мы подошли к главному. Я перелистала послания своих апостолов и достала последнее.

— По крайней мере с одним из моих апостолов ты не знаком, но он знает тебя, киборг, и гораздо лучше, чем ты себе можешь представить.

Киборг не ответил.

— Мой домашний телепат, — сказала я. — Себастьян Кейл. Он слепой урод, и я держу его в большой банке, но он бывает полезен. Он проникает сквозь стены. Он проник в кристаллы твоего разума и прощупал двоичные рефлексы твоего «я».

Я протянула бумагу, чтобы киборг ее прочитал.

«Лабиринты одержимого сознания. Стальной призрак. Правда во лжи, жизнь в смерти и смерть в жизни. Он отнимет у вас все, если сможет. Уничтожить немедленно».

— Вы пренебрегли советом, — заметил киборг.

— Да.

— Почему?

— Потому что ты — загадка, которую я собираюсь разгадать во время Игры ума. Потому что ты — вызов, а меня давно не вызывали на бой. Потому что ты смеешь судить и мечтаешь уничтожить меня, а на это давно никто не отваживался.

Обсидиан — зеркало темное и кривое, но меня оно устраивает. Всю жизнь мы принимаем свое отражение как должное, пока не наступает час, когда наш взгляд вместо знакомых черт натыкается на незнакомца. Вы не догадываетесь, что такое ужас, пока впервые на вас не взглянет пристально этот незнакомец, а вы не поднимете руку, и не прикоснетесь к незнакомой щеке, и не почувствуете испуганное легкое и холодное прикосновение к своей коже.

Я уже была незнакомкой, когда больше ста лет тому назад прилетела на Кроандхенни. Я знала свое лицо — мне ли было его не знать, ведь я обладала им почти девяносто лет. То было лицо суровой, сильной женщины с глубокими морщинами вокруг серых глаз, привыкших щуриться на чужое солнце, большим ртом и неправильно сросшимся после перелома носом, в обрамлении вечно растрепанных каштановых волос. Удобное лицо, я сильно к нему привязалась. Но я его где-то потеряла — может, однажды на Гулливере, где была очень занята и могла не заметить этого. К тому времени, когда я попала на Лилит, зеркало показывало первую незнакомку — древнюю морщинистую старуху. Ее серые слезящиеся глаза начали мутнеть, сквозь жидкие седые космы просвечивал розовый череп, нижняя губа дрожала, нос испещрили красные прожилки, а под подбородком тряслись две дряблые складки кожи. Моя кожа всегда была упругой и здоровой. Но зеркало показывало не все. Старуха источала миазмы болезни, невидимое кислое облако окутывало ее, словно запах дешевых духов старую потаскуху, словно приманка для смерти.

Я не знала эту больную старуху, и ее общество мне не понравилось. Говорят, на Авалоне, Нью-холме и Прометее старость и болезни приходят медленно. Легенда гласит, будто в сверкающих ульях Старой Земли люди не ведают, что такое смерть. Но Авалон, Ньюхолм и Прометей были далеко, а Земля за семью печатями и потеряна для нас навсегда, я же осталась на Лилит наедине с незнакомкой. И тогда я покинула сферу обитания человека, опустившись в душные сумерки Кроандхенни, где, по слухам, можно было пережить второе рождение. Я хотела вновь увидеть в зеркале старого друга, которого потеряла. Вместо него я увидела новых незнакомцев. Первым был сам властитель боли, властелин разума, повелитель жизни и смерти. До моего появления он правил здесь дольше сорока земных лет. Он был кроандхенни, местная тварь — картофелеобразная тутла с опухшими глазами и пятнистой сине-зеленой кожей, этакая пародия на жабу с тонкими ручками о двух локтях. У него было три длинные вертикальные пасти, напоминавшие черные раны. Разглядывая чудовище, я почти осязаемо почувствовала слабость этого куска сала, смердевшего тухлым яйцом, а вот кроандхеннийские гвардейцы были подтянуты и мускулисты. Но, чтобы свергнуть властелина разума, надо стать им самому. Когда мы состязались в Игре ума, я отняла его жизнь и проснулась в этом мерзком теле.

Человеческому мозгу нелегко привыкнуть к чужой плоти. На целые сутки я потерялась в гадком обрубке, разбираясь в образах, звуках и запахах, бессмысленных, как кошмарный сон. Я отчаянно старалась выкарабкаться, овладеть новым телом и выжила. Победа духа над плотью. Когда подоспело новое состязание, я закончила его в теле, которое выбрала сама.

Она была женщиной. Тридцати девяти лет, если верить ей на слово, здоровая, некрасивая, но физически сильная. Профессиональный игрок, она прилетела на Кроандхенни сыграть в главную игру Вселенной. У нее были длинные темно-рыжие волосы и аквамариновые глаза, цветом вызывавшие в памяти моря Гулливера. Для Игры ее силы и навыков оказалось недостаточно. В те давние дни Хар Дориан с работорговым флотом у меня еще не появился, на Кроандхенни редко появлялись люди. Выбор был невелик. Я взяла ее.

Вечером я снова посмотрела в зеркало. Там по-прежнему отражалась незнакомка: слишком длинные волосы, глаза не те, прямой, как лезвие, нос и невыразительный, непривычный к улыбке рот.

Через сколько-то лет, когда это тело начало харкать кровью от какой-то заразы, подхваченной в болотах Кроандхенни, я построила башню из черного обсидиана, чтобы встречать в ней каждого нового незнакомца. Годы бегут быстрее, чем мне хотелось бы, пока башня остается закрытой и недоступной, но всегда наступает день, когда я снова сюда прихожу, и тогда мои слуги взбираются по лестнице и полируют черные зеркала, а когда Игра ума заканчивается, я поднимаюсь наверх одна, раздеваюсь и медленно танцую с изображениями остальных.

Высокие угловатые скулы и темные глаза, глубоко утопленные в глазницы. Лицо сердечком, окруженное ореолом непокорных черных волос, большие бледные груди с коричневыми сосками.

Поджарая, с напряженными мышцами под маслянистой красноватой кожей, длинные острые ногти, узкий острый подбородок, жесткие темные волосы, подстриженные в виде гребешка вдоль головы и ниспадающие до лопаток, и горячий дух похоти меж бедер. Моих бедер? Люди тысячи планет отличаются тысячами черт.

Массивная шишковатая голова, глядевшая на мир с высоты трехметрового роста, борода и шевелюра, превратившиеся в яркую, словно червонное золото, львиную гриву, каждая мышца и сухожилие — эталон мощи, широкая плоская грудь с бесполезными красными сосками, странность длинного мягкого члена. Слишком странный он был для меня и оставался вялым целый год, пока носила я то тело, а башня за это время открывалась дважды.

Лицо, похожее на столь памятное мне. Но действительно ли я так хорошо его помню? Столетие рассыпалось в пыль, а я не храню изображений своих прежних лиц. От далекой юности остаются только стеклянный цветок. У этой были короткие каштановые волосы, улыбчивые губы, серо-зеленые глаза. Шея, пожалуй, длинновата, а груди маловаты. Похожа, похожа, но тоже начала стареть, и в один прекрасный день я увидела, что по замку вместе со мной опять гуляет незнакомка.

А теперь одержимое дитя. В зеркалах она похожа на дочь грез, дочь, которую, будь я прекраснее, чем была, могла бы родить. Хар привез мне ее, самую прекрасную девочку, в подарок, в уплату долга за то, что некогда я сделала его, старого, дряхлого и покрытого шрамами, молодым и сильным. Она не старше одиннадцати-двенадцати. В худеньком неловком теле пробуждается грация, наливаются юные грудки, и год назад пришла первая кровь. Водопад гладких серебристо-золотых волос струится почти до земли. На миниатюрном личике огромные глаза, они глубокого фиолетового цвета. Лицо словно вылепленное. Ее, конечно, специально вырастили такой: генетическое программирование, превратив толстосумов Лилит и Фелланоры в ослепительных красавцев, озолотило магнатов Шрайка.

Когда Хар привез мне девочку, ей не исполнилось еще и семи, но разум ее уже померк, она превратилась в скулящее животное, остатки сознания агонизировали в темной камере черепа. Хар сказал, что такой ее и купил. Она была дочерью казненного за политический террор главаря фелланейских гангстеров. Его близкие, друзья и слуги были убиты или превращены в безмозглых кукол для утех победивших врагов. Так утверждает Хар. И я ему верю.

Она моложе и красивее, чем я, даже в свою невозвратную первую молодость на Эше, где безымянный юноша подарил мне стеклянный цветок. Я надеюсь носить эту дивную плоть столько же лет, сколько носила мое родное тело. И, как знать, возможно, в один прекрасный день я увижу в зеркале свое лицо.

Я пропускала их через себя одного за другим — через свою мудрость к новому рождению; по крайней мере им хотелось в это верить.

Высоко над топями, заперевшись в башне, я готовилась к ним в зале перемен. Мое Нечто выглядит не слишком внушительно: большая грубо обработанная чаша из какого-то неизвестного ковкого сплава темно-серого цвета и тепловатого на ощупь. По краю чаши через равные промежутки сделано шесть ниш. Это сиденья — жесткие, тесные, неудобные, рассчитанные явно не на людей, но все-таки сиденья. Со дна чаши поднимается узкая колонна, вверху колонна расширяется и раскрывается, словно бутон, образуя подобие блюдца, на котором должен восседать… титул выбирайте по вкусу. Господин Боли, властитель Разума, повелитель Жизни, дарующий и отнимающий, катализатор, хозяин. Все это — я, последнее звено в цепочке, восходящей к Белому и, вероятно, к стародавним временам, к создателям, к неизвестным, что изготовили эту машину на заре далеких веков.

Зал в башне несколько театрален, но это моих рук дело. Округлые стены и сводчатый потолок изготовлены из тысяч кусочков обсидиана. Некоторые кусочки такие тонкие, что сквозь них пробиваются серые лучи солнца Кроандхенни. Другие потолще и почти непрозрачные. Цвет у всех кусочков один, но тысяча оттенков, и, если приглядеться, можно увидеть грандиозную мозаику жизни и смерти, грез и кошмаров, боли и экстаза, пресыщенности и опустошенность, всего и ничего — они сливаются, перетекают друг в друга снова и снова, по кругу без конца, словно уроборос — змея, пожирающая собственный хвост. Каждый кусочек уникален, хрупок и остр, как бритва, и каждый — часть огромной картины, огромной, черной и эфемерной.

Я разделась, отдала одежду Раннару. Блюдце открыто сверху, но глубокое. Я забралась в него и приняла позу лотоса — самую удобную, учитывая форму Нечто и сложение человека. Внутренние стенки бутона покрылись влагой. Капли черно-красной жидкости выступали на сером металле, наливались, тяжелели, потом лопались и струйками крови стекали по гладким изогнутым стенкам на дно. Там, где жидкость соприкасалась с моим обнаженным телом, кожа загорелась огнем. Поток становился быстрее и обильнее, пламя ползло вверх по телу, пока я не погрузилась в него наполовину.

— Вводи, — приказала я Раннару. Сколько раз это повторялось? Я сбилась со счета.

Сначала привели призы. Хар Дориан вошел с татуированным парнишкой.

— Сюда, — небрежно бросил он ему, указывая на сиденье и похотливо улыбаясь мне.

Молодой убийца и отпетый негодяй отшатнулся от провожатого, потом обречено занял указанное место. Брейдже, мой биомедик, привела женщину. Обе были под стать друг дружке — бледные, толстые, рыхлые. Брейдже хихикнула, закрепляя кандалы на щиколотках покорной подопечной. Третий, слеток, сопротивлялся, извиваясь и громко хлопая огромными бесполезными крыльями. Разъяренный гигант Джонас с подручными запихнули его в нишу.

Гверн издал высокий пронзительный свист, от которого заложило уши. Хар Дориан ухмыльнулся.

Креймура Делуна внесли его прислужники.

— Туда, — указала я, и они неловко усадили его на предназначенное место. Запавшие узкие глазки старика метались в глазницах, словно крошечные хищные зверьки, губы причмокивании, словно новое рождение уже свершилось и он искал материнскую грудь. Он был полуслепой и не видел мозаики; зал казался ему просто темной комнатой с черными стеклянными стенами.

Со скучающим видом вошла Ризен Джей, скользнула взглядом по мозаике и более заинтересованно осмотрела ниши, исследуя призы, как мясник — туши. Дольше всего ее взгляд задержался на слетке; попытки существа вырваться, его неприкрытый страх, то, как он свистел, и шипел, и сверкал яркими яростными глазами, как будто доставляли Ризен Джей огромное удовольствие. Она протянула руку и отскочила, засмеявшись, когда слеток щелкнул зубами. Наконец усевшись, она лениво расслабилась в ожидании Игры. Клерономас был последним. Он сразу разглядел мозаику, остановился. Его кристаллические глаза медленно обвели комнату, задерживаясь на некоторых деталях. Он так долго осматривался, что Ризен Джей не выдержала и рявкнула, чтобы он садился.

Киборг повернул к ней непроницаемое лицо.

— Заткнись! — велела я.

Клерономас не спеша осмотрел купол и только после этого уселся в последней свободной нише так, словно выбрал ее сам.

Я приказала очистить зал, Раннар поклонился и знаком велел удалиться остальным — Джонасу, Брейдже и прочим. Хар Дориан вышел последним, махнув мне на прощание рукой. Что означал его жест? Пожелание удачи? Возможно. Я услышала, как Раннар запирает двери.

— Ну? — произнесла Ризен Джей. Взглядом я заставила ее замолчать.

— Вы сидите в Смертельной Осаде. — Я всегда начинаю этими словами, которых никто не понимает. Но в этот раз… Может, Клерономас их понял. Я наблюдала за маской его лица и уловила в кристаллических глазах какое-то движение, попытку разгадать смысл. — Состязание разумов — игра без правил,

— продолжала я, — однако после ее окончания, когда вы снова окажетесь в моем замке, все будет, как я говорила. Тот из вас, кто попал сюда не по собственному желанию и проявит достаточно воли, чтобы сохранить тело, которое носит, получит его навсегда. Я дарю его. Призы играют не больше одного раза. Держитесь за свою плоть, и, когда игра закончится, Хар Дориан отвезет вас на ту планету, где он вас нашел, и отпустит с тысячей стандартов. Тот из игроков, кто сегодня обретет второе рождение, по окончании игры восстанет в новой плоти. Помните: ваша победа или поражение зависит только от вас самих, и избавьте меня от сетований и упреков. Недовольный результатом, конечно же, имеет право на повторную попытку. Если сумеет за нее заплатить.

И последнее. Всем вам будет больно. Так больно, как вы и представить себе не можете.

С этими словами я начала Игру.

Снова…

Что можно сказать о боли? Словами ее не передать, они лишь тень боли. Настоящая же, жестокая, острая боль не похожа ни на что. Когда нам больно по-настоящему, действительность отдаляется и меркнет, превращаясь в призрачное, смутное воспоминание, в пустую бессмыслицу. И все наши идеалы, мечты, привязанности, страхи и мысли становятся совершенно неважными. Мы остаемся один на один с болью, и она — единственная сила в нашей Вселенной. И если боль сильна и нескончаема, то все, что составляет нашу человеческую сущность, растворяется в ее огне, и сложный, гордый компьютер

— человеческий мозг способен на одну-единственную мысль: «Хватит, ради Бога, хватит!!!» И если боль в конце концов действительно уходит, то уже очень скоро даже те, кто ее испытал, не могут ее объяснить, не могут вспомнить, насколько ужасна она в действительности, не могут описать ее так, чтобы хоть мало-мальски отразить недавние ощущения.

Во время состязания разумов болевые муки не сравнимы ни с какими другими, что мне доводилось испытывать. Игроков затягивает в болевое поле. Оно не вредит телу, не оставляет следов, шрамов, никаких признаков того, что боль была. Оно воздействует непосредственно на мозг и вызывает мучения, которые человек бессилен передать словами. Сколько это длится? Вопрос для специалистов по теории относительности. Долю микросекунды и целую вечность.

Мудрецы Дэм Таллиана, мастерски владеющие своим разумом и телом, учат послушников изолировать боль, отстраняться от нее, отталкивать ее прочь и побеждать. Когда я впервые играла в Игру ума, я давно уже звалась Мудрой. Я пускалась на все освоенные хитрости и уловки, на которые привыкла полагаться. Они оказались совершенно бесполезными. Эта боль не касалась тела, не бежала по рецепторам и синапсам, она просто затапливала мозг, затапливала неудержимо, не оставляя даже крохотной частички разуму, чтобы думать, анализировать или медитировать. Боль становилась сознанием, а сознание — болью. От нее нельзя было абстрагироваться, и больше не существовало прохладного прибежища мысли, куда можно было бы спрятаться.

Болевое поле беспредельно и бесконечно, и от этой нескончаемой, немыслимой муки есть только одно избавление. Боль — мой мрачный властелин. Мой враг, моя любовь. И я снова, еще раз, думая только о том, как оборвать боль, бросилась в ее черные объятия.

И она прошла.

В просторной гулкой долине за пределами жизни я дожидалась остальных.

Из тумана возникают расплывчатые тени. Четыре, пять… Мы кого-нибудь потеряли? Меня бы это не удивило. В трех Играх из четырех один из игроков обязательно находит свою истину в смерти и больше уже ничего не ищет. А на этот раз? Нет. Я вижу шестую тень, вот и она вышла из клубящегося тумана. Все в сборе. Я еще раз осматриваюсь и пересчитываю: …три, четыре, пять, шесть, семь… и я сама. Восемь.

Восемь?

Что-то тут не так, совсем не так! Я сбита с толку, у меня кружится голова. Рядом кто-то кричит. Это маленькая девочка с милым личиком, на ней платье пастельных тонов и блестящие украшения. Она не понимает, как попала сюда. У нее по-детски растерянный и слишком доверчивый взгляд. Боль вырвала ее из царства экстазиловых грез и перенесла в неведомую страну страха.

Я поднимаю маленькую сильную руку, смотрю на смуглые толстые пальцы (на большом мозоль), на плоские, коротко остриженные ногти и привычным движением сжимаю руку в кулак. В ней появляется зеркало моей железной воли и живого серебра желаний. Я вижу в его сверкающих глубинах женское лицо. Лицо волевое, строгое; вокруг глаз, часто щурившихся от света чужих солнц,

— сеть морщинок. У женщины пухлые, довольно благородно очерченные губы, сломанный, криво сросшийся нос и вечно растрепанные короткие каштановые волосы. Уютное лицо. Сейчас я черпаю в нем силу.

Зеркало тает, превращается в дым. Земля, небо, все нечеткое, все в мареве. Смазливая маленькая девочка зовет папу. Кто-то смотрит на меня растерянно. Вот некрасивый молодой брюнет с цветными прядями в прямых волосах, зачесанных назад по гулливерской моде столетней давности. Тело у него рыхлое, но во взгляде читается жесткость, напомнившая мне Хара Дориана. Ризен Джей поражена, испугана, но это та же, знакомая Ризен Джей; можно говорить о ней что угодно, но одного у нее не отнять — она прекрасно знает, что собой представляет. Может быть, ей этого достаточно. Рядом возвышается гверн, он крупнее, чем раньше, его тело маслянисто блестит. Гверн, словно демон, расправляет крылья, и туман распадается на длинные серые ленты. В состязании гверн без кандалов. Ризен Джей пристально вглядывается в его силуэт и отступает. Отступает и другой игрок, худенькое бледное тело которого покрыто разноцветной татуировкой, а лицо — просто серое пятно без воли и характера. Девочка продолжает кричать. Я отворачиваюсь, предоставляя их самим себе, и смотрю на последнего игрока.

Это крупный мужчина с эбеновой кожей и синеватыми тенями на выпуклых мышцах. Он обнажен. Подбородок у него угловатый и тяжелый, сильно выдающийся вперед. Лицо обрамляют длинные волосы, падающие ниже плеч, белые и словно хрустящие, как свежие простыни, белые, как нетронутый снег на планете, куда не ступала нога человека. Под моим взглядом его темный толстый член оживает, наливается, встает. Мужчина улыбается и произносит:

— Мудрая.

Вдруг оказывается, что я тоже голая. Я хмурюсь, и вот на мне уже богатые доспехи — пластины позолоченного дюраля с филигранью отвращающих рун, под мышкой старинный шлем с ярким плюмажем.

— Иоахим Клерономас, — отвечаю я. Его член все растет, набухает и превращается в исполинский толстый жезл, крепко прижатый к поджарому животу. Я прикрываю его вместе с Клерономасом черным мундиром, как на старинной иллюстрации — с сине-зеленым шаром Старой Земли на правом рукаве и двумя серебряными галактиками на вороте.

— Нет, — с улыбкой протестует он, — у меня такого высокого чина никогда не было. — Галактики заменяет шестизвездный круг. — И почти всю свою жизнь. Мудрая, я предпочитал Земле Авалон. — Его мундир становится попроще и удобнее: обыкновенный серо-зеленый комбинезон с черным поясом и карманчиком, набитым карандашами. Серебряный кружок звезд остается. — Вот так.

— Неправда, — говорю я, — не так. — Я сказала, и остался только мундир. Плоть под тканью превращается в серебристый металл, и передо мной уже ряженая кукла с блестящей кастрюлей вместо головы. Но только на секунду. Потом мужчина возвращается, печально хмурясь.

— Жестокая, — говорит он мне. Его твердый член топорщит ткань ниже пояса.

За спиной мужчины восьмой силуэт, призрак, которого здесь не должно быть, фантом. Он что-то тихо шепчет, словно сухие листья шелестят на холодном осеннем ветру.

Он худой и темный, этот незваный гость; чтобы увидеть его, надо очень пристально вглядываться. Он намного мельче Клерономаса и кажется старым и хилым, хотя плоть его настолько туманна и невесома, что это может быть иллюзией. Видение, сгусток тумана, эхо, бледная тень, но глаза его блестят и горят, а взгляд затравленный. Он протягивает руки. Прозрачная кожа туго обтягивает старые серые кости фаланг.

Я неуверенно отступаю. В состязании разумов легчайшее прикосновение может обернуться тяжелейшими последствиями.

Сзади слышны крики, жуткие стоны не то экстаза, не то страха. Я оглядываюсь.

Игра началась всерьез. Игроки ищут добычу. Креймур Делун, молодой, полный жизни и куда более мускулистый, чем несколько мгновений назад, стоит с пылающим мечом, замахиваясь на татуированного паренька. Коленопреклоненный юноша кричит и пытается закрыться руками, но сверкающий клинок Делуна легко проходит сквозь серую призрачную плоть и вонзается в яркую татуировку. Он отсекает ее, кромсает удар за ударом, и она летит к туманному небу — сияющий образ жизни, освобожденный от серой кожи, на которой был запечатлен. Когда она проплывает мимо Делуна, он хватает ее и проглатывает целиком. Из ноздрей, изо рта Делуна вырываются клубы дыма. Паренек кричит и извивается. Скоро от него останется только тень.

Слеток поднялся в воздух. Он кружит над нами, кричит тонким пронзительным голосом и громко хлопает крыльями. Похоже, Ризен Джей передумала. Она стоит над скулящей девочкой, которая с каждой минутой уменьшается. Джей меняет ее. Девочка стареет, толстеет, а глаза все такие же испуганные, но туповатые. Куда бы она ни повернулась, перед ней появляются зеркала и дразнят ее толстыми влажными губами. Плоть ее все раздувается и раздувается, разрывая истрепавшиеся одежды, по подбородку девочки течет слюна. Она с плачем вытирает ее, но струйки текут все быстрее, и слюна становится розовой от крови. Девочка превращается в жирное, отталкивающее чудовище.

— Это ты, — говорит зеркало. — Не отворачивайся. Посмотри на себя. Ты не маленькая девочка. Смотри, смотри, смотри. Ну не милашка ли? Ну не прелесть? Смотри, смотри на себя!

Ризен Джей с довольной ухмылкой скрещивает руки на груди. Клерономас глядит на меня с холодным осуждением. На мои глаза ложится полоска черной ткани. Я моргаю, сбрасывая пелену, и гневно смотрю на него.

— Я не слепая, — говорю я. — Но это не мой бой.

Толстуха раздулась, словно грузовоз, бледная и рыхлая, как тесто. Она нага и чудовищно огромна, и каждый взгляд Джей делает ее еще уродливее. Огромные белые груди вспухают на лице, на руках, на ляжках уродины, а внизу живота вырастает толстый зеленый член. Член загибается вниз, входит ей между ног. Опухоли расцветают на ее коже, словно темные цветы. А вокруг зеркала, они вспыхивают и гаснут, беспощадно искажают и выпячивают, отражая все уродливые фантазии, которые навязывает противнице Джей. Жирная туша почти потеряла человеческий облик. Изо рта, достигшего размеров моей головы, безгубого и кровоточащего, рвутся вопли адской муки. Плоть чудовища дрожит и дымится.

Киборг поднимает палец. Все зеркала взрываются.

Туман полон кинжалов, осколки серебристого стекла разлетаются во все стороны. Один летит в меня, и я заставляю его исчезнуть. Но другие… другие меняют траекторию, собираются в воздушную флотилию и, словно крошечные ракеты, атакуют Ризен Джей. Они пронзают ее, и кровь сочится из тысячи ран, из глаз, из груди, из открытого рта. Чудовище вновь превращается в плачущую девочку.

— Моралист, — говорю я Клерономасу.

Не обращая на меня внимания, он поворачивается к Креймуру Делуну и его жертве. Татуировки с новой силой вспыхивают на коже паренька, в руке появляется пламенеющий меч. Испуганный Делун отшатывается. Паренек прикасается к своей коже, беззвучно чертыхается, неуверенно встает.

— Альтруист, — говорю я. — Защитник слабых.

Клерономас поворачивается ко мне.

— Я против избиений.

— Может, ты приберегаешь их для себя, киборг? Если нет, тогда поспеши отрастить крылья, пока твой приз не улетел.

Я хохочу. Его лицо остается холодным.

— Мой приз передо мной.

— Так я и думала, — отвечаю я, надевая шлем.

Мои доспехи сверкают золотом, мой меч — луч света. Мои доспехи уже черные, как деготь, а узоры на них, черные по черному — пауки и змеи, черепа и лица, искаженные болью. Мой прямой серебряный меч превращается в обсидиан и обрастает уродливыми шипами и крючьями. Он умеет разыгрывать драму, проклятый киборг.

— Нет, — возражаю я, — не буду я воплощением зла. — Я снова в золоте и серебре, и плюмаж у меня синий с красным. — Сам надевай эти доспехи, если они тебе так нравятся.

Черные и уродливые, доспехи стоят передо мной, пустой шлем ухмыляется, словно череп.

Клерономас отсылает его прочь.

— Мне не нужны декорации, — отвечает он.

Бледно-серый призрак колышется рядом, дергает его за руку. «Кто это?»

— опять удивляюсь я мысленно, но не теряюсь.

— Прекрасно. Тогда отбросим иносказания.

Мои доспехи исчезли.

Я протягиваю обнаженную руку, в которой ничего нет.

— Прикоснись ко мне, — предлагаю я. — Прикоснись ко мне, киборг.

Его рука тянется ко мне, и по длинным темным пальцам растекается металл.

В Игре ума в большей степени, чем в жизни, образ и метафора — это все.

Она идет вне времени, на бесконечной, окутанной туманом равнине. Над нами холодное небо, под ногами зыбкая почва, но даже и они — иллюзии. Все это мои декорации, пусть неземные, сюрреальные, но в них участники могут разыгрывать свои примитивные драмы власти и бессилия, порабощения и покорности, смерти и нового рождения, изнасилования и насилия над разумом. Без меня, без моего видения и видения всех остальных властителей боли в течение тысячелетий состязующимся было бы не на что опереться, не было бы тверди под ногами да и самих ног, чтобы по ней ступать. Реальность не дала бы им и малой толики надежды, даваемой пустынным ландшафтом, который создаю для них я. Реальность — это невыносимый хаос вне пространства и времени, лишенный материи и энергии, без измерений, а потому пугающе бесконечный и давяще тесный, ужасающе вечный и до боли краткий. И она, эта реальность, стала ловушкой для игроков, семь личностей пойманы, застыли в телепатическом мгновении в такой опасной близости друг к другу, что большинство не выдерживает. Потому они отступают, и первое, что мы создаем здесь, где мы боги (а может быть, дьяволы или и то и другое одновременно),

— это тела, которыми обладали там. Мы ищем убежища под защитой плоти и пытаемся упорядочить хаос.

Кровь солоновата на вкус, но крови нет, есть только иллюзия. В чаше холодный и горький напиток, но чаши нет, есть только образ. Открытые раны кровоточат, но ран нет, как нет и тела, которое можно ранить, есть только метафора, символ, трюк. Все эфемерно, и все может ранить, убить, повергнуть в окончательное безумие.

Чтобы выжить, игрок должен владеть собой, быть стойким, уравновешенным, безжалостным. Он должен распознавать образы и символы и обладать достаточной интуицией. Он должен суметь найти слабину противника и тщательно скрывать собственные фобии. Правила просты. Верить всему и не верить ничему. Крепко держаться за себя и за свой рассудок. Даже когда убивают, это неважно до тех пор, пока он не поверит в собственную гибель.

В долине иллюзий, где все эти чересчур гибкие тела кружатся в скучном танце, который я видела уже тысячу раз, создают мечи, делают обманные выпады и, словно обезумевшие жонглеры, швыряют друг в друга зеркала и чудовищ, самое страшное — обыкновенное прикосновение.

Символика ясна, смысл однозначен. Плоть за плоть. Без иносказаний, без защиты, без масок. Личность за личность. Когда мы касаемся друг друга, рушатся стены.

Даже время в Игре ума иллюзорно — оно течет так быстро или так медленно, как мы того желаем. Я Сириан, говорю я себе, рожденная на Эше и немало повидавшая, я Мудрая с Дэм Таллиана, владелица обсидианового замка, правительница Кроандхенни, властительница разума, повелительница боли, госпожа жизни, цельная, бессмертная и неуязвимая. Входи в меня.

Его пальцы прохладны и жестки.

Я уже не раз играла в эту Игру, я стискивала пальцы других, считавших себя сильнее. Мне многое открылось в их умах, их душах. В серых мрачных туннелях я читала письмена застарелых рубцов. Зыбучие пески чужих комплексов затягивали мои ноги. Я ощущала смрад их страха, видела огромных распухших чудищ, обитавших в осязаемой живой тьме. Меня обжигал жар похоти, которой нет названия. Я срывала одежды с немых заскорузлых тайн. А потом отнимала все и становилась другой, жила чужой жизнью, пила прохладный напиток чужих знаний, рылась в чужих воспоминаниях. Я рождалась десятки раз, припадала к десяткам сосцов, десятки раз теряла невинность, и девичью, и отроческую. Клерономас оказался другим. Я стояла в огромной пещере, полной огней, со стенами, полом и потолком из прозрачного хрусталя, а вокруг меня поднимались шпили и конусы, изгибались ярко-красные ленты, жесткие и холодные на ощупь, но живые, мерцавшие искрами его души. Волшебный хрустальный город в пещере. Я прикоснулась к ближайшему выступу, и меня затопило воспоминание, такое же ясное, определенное и четкое, как в тот день, когда оно здесь запечатлелось. Я огляделась и посмотрела на все новыми глазами, увидев стройный порядок там, где раньше видела лишь красоту хаоса. Чистота. У меня захватило дух.

Я искала уязвимое место, дверь к разлагающейся плоти, луже крови, плахе, к чему-то постыдному и грязному и не находила ничего, ничего, кроме совершенства, только чистый хрусталь, красный, светящийся изнутри, растущий, меняющийся, но вечный. Я снова прикоснулась к нему, обхватив рукой колонну, поднимавшуюся передо мной наподобие сталагмита. Я владела знанием. Я двигалась, прикасаясь, пробуя. Везде цвели стеклянные цветы, фантастические алые бутоны, хрупкие и прекрасные. Я взяла один и поднесла к лицу, но не ощутила аромата. Совершенство пугало. Где слабина? Где скрытая трещина этого бриллианта, чтобы расколоть его с маху?

Здесь, в его душе, не чувствовалось тления.

Не было места смерти.

Не было ничего живого.

Мне было здесь хорошо.

И тут явился призрак, бледный, тощий и дряхлый. Его босые ноги, ступая по сверкающим кристаллам пола, вздымали тонкие ленты дыма, и я почуяла запах паленого мяса. Я улыбнулась. В хрустальном лабиринте обитал призрак, но каждое прикосновение означало боль и разрушение. Стена пещеры проглядывала сквозь его эфемерную плоть. Я приказала ему подойти. Он подошел ко мне, и я раскрыла ему объятия, и вошла в него, и овладела им.

Я сидела на балконе самой высокой башни моего замка и пила кофе с бренди. Болота пропали, вместо них виднелись горы, твердые, холодные и чистые. Они стояли вокруг бело-голубой стеной, и ветер поднимал с вершины самого высокого пика перья снежных кристаллов. Ветер пронизывал меня, но я почти не чувствовала холода. Я одна, я всем довольна, кофе вкусный, а смерть очень далеко.

Он вышел на балкон и уселся на парапет, приняв небрежную, нахальную, самоуверенную позу.

— Я знаю тебя, — сказал он. Это было самой страшной угрозой.

Но я не испугалась.

— Я тебя тоже, — ответила я. — Позвать твоего призрака?

— Он и сам скоро явится. Он никогда не оставляет меня.

— Да, — согласилась я. Я неспешно попивала кофе, заставляя его ждать. Наконец сказала:

— Я сильнее тебя и могу выиграть, киборг. Напрасно ты бросил мне вызов.

Он ничего не ответил.

Я поставила опустевшую чашку, провела над нею рукой и улыбнулась. Мой стеклянный цветок распустился, расправив прозрачные лепестки. На стол легла неровная радуга.

Он нахмурился. По цветку поползли краски. Цветок увял, и радуга исчезла.

— Ненастоящий, — прокомментировал он. — Стеклянный цветок мертв.

Я подняла розу, показала сломанный стебель.

— Этот цветок умирает. — В моих руках он снова стал стеклянным. — Стеклянный цветок живет вечно.

Киборг снова превратил стекло в живое растение. Надо отдать ему должное, он упрям.

— Даже умирая, он живет.

— Посмотри, сколько в нем изъянов, — предложила я. — Вот здесь лист обглодал вредитель. Здесь лепесток сформировался неправильно. Вот эти темные пятна — грибковая гниль, а здесь стебель надломлен ветром. Смотри.

— Я оторвала самый большой и красивый лепесток и пустила его по ветру. — Красота не защищает. Жизнь крайне уязвима. И в конце концов заканчивается смертью.

Цветок в моей руке почернел, съежился и начал гнить. В один миг в нем расплодились черви, из стебля потекла зловонная темная жижа, а потом цветок превратился в пыль. Я сдула пылинки и выдернула у киборга из-за уха новый цветок. Стеклянный.

— Стекло твердое, — возразил он. — И холодное.

— Тепло — продукт распада, — напомнила я. — Сводный брат энтропии.

Может, он и ответил бы, но мы были уже не одни. Из-за зубчатой стены, подтянувшись на немощных бледно-серых руках, вылез призрак. На чистом камне остались кровавые пятна. Призрак безмолвно уставился на нас, полупрозрачное видение в белом. Клерономас отвел взгляд.

— Кто он? — спросила я.

Киборг не отвечал.

— Ты хоть имя-то его помнишь? — спросила я, но ответом мне было молчание, и я расхохоталась. — Киборг, ты осудил меня, отверг мою мораль, нашел мои поступки подозрительными, но кем бы я ни была, по сравнению с тобой я ангел. Я краду чужие тела. Ты украл чужой разум. Ведь так?

— Я не хотел.

— Иоахим Клерономас, как все и говорили, умер на Авалоне семьсот лет назад. Может, он и заменил некоторые части тела на стальные и пластмассовые, но у него оставалась и живая плоть, а значит, наступило время, когда клетки погибли. Тонкая прямая на экране и пустая металлическая оболочка. Конец легенды. Что с ним тогда сделали? Вытащили мозги и похоронили под громадным памятником? Несомненно. — Кофе был крепкий и сладкий, он здесь никогда не стынет, потому что я не позволяю. — Но машину не похоронили, верно? Разве можно зарыть такой дорогой и сложный кибернетический механизм, библиотечный компьютер, полный всевозможных сведений, кристаллическую матрицу застывших воспоминаний? Он был слишком ценным, чтобы его просто выбросить. И достойные ученые Авалона подключили его к главной системе Академии, правда? Сколько столетий прошло, прежде чем один из них решил снова использовать тело киборга и отсрочить собственную смерть?

— Меньше одного, — ответил киборг. — Меньше пятидесяти земных лет.

— Ему следовало тебя стереть, — сказала я. — Но зачем? В конечном итоге ведь это его мозг должен был управлять машиной. Зачем лишать себя доступа к удивительным знаниям, ради чего уничтожать воспоминания? Зачем, если можно самому ими наслаждаться? Насколько приятнее обладать двойной мудростью, приобретенной другим, вспоминать места, где никогда не был, и людей, с которыми никогда не встречался? — Пожав плечами, я посмотрела на призрака. — Несчастный глупец! Если бы ты сыграл в Игру ума раньше, ты понял бы это уже тогда.

Что такое разум, как не воспоминания? Что такое мы сами, наконец? Только то, чем сами себя считаем.

Доверь свои воспоминания алмазу или куску протухшего мяса — таков выбор. Со временем плоть совсем отомрет и уступит место металлу. Лишь алмазные воспоминания выживают и могут жить вечно. От плоти ничего не остается, и отзвуки утраченных воспоминаний оставят легкие царапины на кристалле.

— Он забыл, кем был, — сказал киборг. — Или, вернее, забыл я. Я начал думать… он начал думать, что был мною. — Он посмотрел на меня, и мы встретились взглядом. Его глаза из красного хрусталя, и за ними я увидела свет. Его кожа заблестела, на глазах становясь серебряной. На этот раз он справился сам. — Ты тоже не без слабостей. — Он указал пальцем на мою руку, в которой я держала чашку.

Рука почернела, покрылась трупными пятнами. Запах разложения ударил мне в ноздри. Мясо отслаивалось, обнажая белую кость. Смерть неотвратимо ползла вверх по моей руке. Наверное, я должна была испытать ужас. Но почувствовала только отвращение.

— Нет, — сказала я. Рука снова стала целой и здоровой. — Нет, — повторила я, и теперь уже сама превратилась в металл, ярко-серебристый и неумирающий. Глаза мои стали опалами, платиновые волосы переплелись со стеклянными цветами. Я увидела свое отражение в полированном гагате его груди. Я была прекрасна. Может быть, и он увидел свое отражение в моем хроме, потому что отвернулся.

Он казался таким сильным, но на Кроандхенни, в моем обсидиановом замке, в этом доме боли и нового рождения, где проходит состязание, все слишком иллюзорно.

— Киборг, — сказала я ему, — ты проиграл.

— Другие игроки… — начал он.

— Нет. — Я указала на призрака. — Он встанет между тобой и жертвой, которую ты выберешь. Твой призрак. Твоя вина. Он не позволит тебе. Ты не позволишь себе.

Киборг избегал моего взгляда.

— Да, — согласился он, и голос его задребезжал металлическими нотами отчаяния.

— Ты будешь жить вечно.

— Нет. Я буду существовать вечно, а это совсем другое, Мудрая. Я могу назвать точную температуру любой среды, но я не чувствую тепла или холода. Я вижу в инфракрасном и ультрафиолетовом диапазонах, могу заставить свои датчики пересчитать все поры на твоей коже, но я слеп, потому что не вижу твоей красоты. Я хочу жизни, настоящей жизни, с неумолимо растущим в ней семенем смерти, которое только и дарит ей смысл.

— Хорошо, — сказала я, удовлетворенная.

Он опять посмотрел на меня. В металлической сверкающей тюрьме жили поблекшие, усталые человеческие глаза.

— Хорошо?

— Я сама определяю смысл своей жизни, киборг, и жизнь — это враг смерти, а не ее источник. Поздравляю. Ты выиграл. И я тоже.

Я встала, протянула руку и, утопив ее в холодной черной груди, вырвала его кристаллическое сердце. Я подняла сердце над головой, и оно засияло — все ярче и ярче, и алые лучи ярко высветили холодные мрачные выси моего разума.

Я открыла глаза.

Нет, не так. Я переключила сенсоры, и зал перемен предстал передо мной четко и ясно, как никогда. Моя обсидиановая мозаика, черная по черному, переливалась сотнями оттенков, ни разу не повторяя тонкий искусный узор. Я сидела в нише на краю чаши. В центральном блюдце женщина-девочка зашевелилась и распахнула огромные фиолетовые глаза. Открылась дверь, и они подошли к ней — внимательный Раннар, равнодушный, пытавшийся скрыть любопытство Хар Дориан и Брейдже, с хихиканием вводившая игрокам стимуляторы.

— Нет, — сказала я им. Мой голос прозвучал слишком низко, слишком по-мужски. — Нет, я здесь, — повторила я, изменив тембр.

Их взгляды обжигали, словно удары кнута.

В состязании разумов всегда бывают выигравшие и проигравшие.

Возможно, вмешательство киборга как-то повлияло на расклад, а может быть, и нет. Может, Игра все равно окончилась бы именно так. Креймур Делун мертв — вчера вечером его тело отдали трясине. Но толстая юная потребительница экстазила теперь смотрит осмысленно. Она села на диету и занялась физическими упражнениями, и когда Хар Дориан отправится в рейд, он отвезет ее в поместье Делуна на Гулливере.

Ризен Джей жалуется, что ее обманули. Мне кажется, она останется здесь, у стен замка, в городе проклятых. Несомненно, это излечит ее от скуки. Гверн пытается заговорить и разрисовывает свои крылья сложными узорами. Татуированный парнишка бросился со стены замка через несколько часов после возвращения и разбился об острые обсидиановые шипы далеко внизу. Падая, он до последней секунды взмахивал руками. Крылья и яростный взгляд — отнюдь не признак силы.

Новоиспеченная властительница разума начала свое правление. Она повелела приступить к строительству нового замка — здания из живого дерева с фундаментом, глубоко утопленным в болото и стенами, увитыми лианами, цветами и другими живыми растениями.

— Разведутся насекомые, — предостерегла я, — паразиты, жалящие мухи и древоточцы. А в фундаменте грибки и гниль в стенах. Тебе придется спать под москитной сеткой. И постоянно убивать, день и ночь. Твой деревянный дворец будет плавать в испражнениях и останках миллионов крошечных тварей. Ты станешь причиной миллионов смертей, и через несколько лет призраки миллионов насекомых будут по ночам заполнять твои залы.

— Тем не менее, — возразила она, — я построю живой и теплый дом, а твой был холодным и мертвым.

Наверное, каждому свои символы.

И свои страхи.

— Сотри его, — посоветовала она. — Очисти кристаллы, иначе со временем он поглотит тебя и ты станешь еще одним призраком — узником машины.

— Стереть? — Я рассмеялась бы, если бы голосовые связки были рассчитаны на смех. Я вижу ее насквозь. Ее душа вся отражается на этом нежном личике. Я могу пересчитать все поры ее кожи и зафиксировать любую вспышку неуверенности в этих фиолетовых глазах. — Ты хочешь сказать: «Сотри себя!» Кристалл — дом для нас обоих, дитя. Кроме того, я его не боюсь. Ты не поняла главного. Клерономас был кристаллическим, призрак — органикой, так что исход был предрешен. У меня все иначе. Я — такой же кристалл, как и он, и так же вечна.

— Мудрая… — начинает она.

— Неверно, — поправляю ее я. — Ну тогда Сириан, если тебе так хочется.

— Снова неверно. Зови меня Клерономасом. Кем только не побывала я за свою долгую жизнь, но вот легендой быть еще не доводилось. В этом что-то есть. Маленькая девочка смотрит на меня.

— Клерономас — это я, — говорит она высоким удивленным голоском.

— Да, — соглашаюсь я. — И нет. Сегодня мы обе — Клерономас. Мы прожили одну и ту же жизнь, сохранили те же воспоминания. Но с этого дня наши пути расходятся. Я — сталь и кристалл, ты — детская плоть. Ты говорила, что хочешь жизни. Бери ее, она твоя — и все, что с ней связано. Твое тело молодо и здорово, оно только начинает расцветать, перед тобой долгие, богатые событиями годы. Сегодня ты еще считаешь себя Клерономасом. А завтра?

Завтра ты снова научишься страсти и раздвинешь свои ножки Хару Дориану, и будешь вскрикивать и содрогаться, когда он доведет тебя до оргазма. Завтра ты родишь детей в крови и боли и будешь смотреть, как они растут и стареют, как рожают собственных детей и умирают. Завтра ты проедешь через топи, и обездоленные будут бросать тебе дары, проклинать тебя и превозносить, они будут на тебя молиться. Завтра прибудут новые игроки, умоляя о теле, о новом рождении, о единственном шансе, корабли Хара Дориана приземлятся с новыми призами, и все твои принципы будут снова и снова перепроверяться и формироваться заново. Завтра Хар, или Джонас, или Себастьян Кейл решат, что ждали достаточно, ты вкусишь медовое предательство их поцелуя и, возможно, победишь, а возможно, нет. Никакой уверенности. Но вот что я обещаю тебе наверняка. В один прекрасный день после долгих лет жизни (правда, когда они пройдут, то уже не покажутся долгими) в тебе начнет расти смерть. Семя уже посеяно. Возможно, в этих маленьких сладостных грудках, которые Раннару так хочется поцеловать, поселится болезнь; возможно, во сне твое горло перережет тонкая проволока, или внезапная солнечная вспышка выжжет всю эту планету. Но смерть придет, и раньше, чем ты думаешь.

— Я знаю. Пусть будет так, — сказала она и улыбнулась. Кажется, она не кривит душой. — Жизнь и смерть. Я долго существовала без них, М… Клерономас.

— Ты уже начинаешь забывать, — заметила я. — Каждый день ты будешь утрачивать все больше воспоминаний. Сегодня помним мы обе. Мы помним хрустальные пещеры Эриса и первый корабль, на котором служили, помним морщинки на лице отца. Мы помним, что сказал Томас Чанг, когда команда решила не возвращаться на Авалон, и слова, которые он произнес, умирая. Мы помним последнюю женщину, с которой занимались любовью, ее тело и запах, вкус ее грудей и как она стонала от наших ласк. Она умерла восемьсот лет назад, но она живет в нашей памяти. И умирает в твоей, ведь правда? Сегодня ты Клерономас. Но я — тоже он, и я Сириан с Эша, и маленькая частица меня — это все еще наш призрак, бедняга. Но когда наступит завтра, я сохраню себя такой, какая есть, а ты… ты будешь властелином разума, а может, сексорабыней в каком-нибудь благовонном борделе на Симеранге или ученым на Авалоне, но в любом случае не тем, что ты сейчас.

Она поняла. Она приняла это.

— Значит, ты будешь вечно играть в Игру ума, — сказала она, — и я никогда не умру.

— Ты умрешь, обязательно умрешь. Бессмертен Клерономас.

— И Сириан с Эша.

— Да.

— И чем ты собираешься заняться? — спросила она.

Я подошла к окну. Здесь на подоконнике стоит стеклянный цветок в простой деревянной вазе. Его лепестки преломляют свет. Я посмотрела на ослепительное солнце Кроандхенни, горящее в ясном полуденном небе. Теперь я могла смотреть прямо на него, могла задержать взгляд на солнечных пятнах и пылающих языках протуберанцев. Я слегка перенастроила кристаллические линзы моих глаз, и пустое небо расцвело звездами. Такого обилия звезд я до сих пор не видела, не представляла себе.

— Чем собираюсь заняться? — переспросила я, глядя на таинственные звездные россыпи, видимые мне одной. Они напоминали мою обсидиановую мозаику. — Там миры, которых я еще не видела, — сказала я своей сестре-близняшке, отцу, дочери, врагу, зеркальному отражению… кем бы она ни была. — Есть вещи, которых я пока не знаю, и звезды, которых я даже сейчас не вижу. Чем буду заниматься… Всем. Для начала всем.

Пока я говорила, в открытое окно влетело толстое полосатое насекомое. Шесть прозрачных крылышек разбивали воздух так быстро, что человеческому глазу уследить за ними было просто невозможно, а я могла бы сосчитать все их взмахи. Насекомое на секунду опустилось на стеклянный цветок и, не найдя ни нектара, ни пыльцы, улетело восвояси. Я проводила его взглядом; удаляясь, маленькое смертное существо все уменьшалось и уменьшалось, а когда я наконец напрягла свое зрение до предела, затерялось среди болот и звезд.

— Ересь, — сообщил он мне.

Солоноватая вода в бассейне мягкой волной ударила о стену.

— Еще одна? — без особого энтузиазма осведомился я. — В эти дни они плодятся, как мухи.

Мое замечание не понравилось. Он шевельнул грузным телом так, что вода на этот раз перехлестнула через край, на кафельный пол приемного покоя. Мои сапоги промокли насквозь. К этому я отнесся философски, тем более что предусмотрительно надел самую старую пару, понимая, что мокрые ноги — неизбежное следствие визита к Торгатону Найн-Клариис Тун, старейшине народа ка-тан, архиепископу Весса, наисвятейшему отцу Четырех законов, главному инквизитору Ордена воинствующих рыцарей Иисуса Христа и советнику его святейшества папы Нового Рима Дарина XXI.

— Будь ереси так же многочисленны, как звезды, любая из них не становится менее опасной, святой отец, — отчеканил он. — И мы, рыцари Христа, должны бороться с ними со всеми и с каждой в отдельности. Кроме того, эта новая ересь ужасна.

— Да, мой господин. У меня и в мыслях не было оспаривать ваше мнение. Примите мои извинения. Просто я очень устал, выполняя задание Ордена на Финнегане, и рассчитывал испросить у вас краткосрочный отпуск. Мне нужно отдохнуть, восстановить силы.

— Отдохнуть? — вновь меня окатило водой. Его черные, без зрачков глаза мигнули. — Нет, святой отец, это невозможно. Ваши знания и опыт жизненно важны для дела, которое я намерен поручить вам, — голос его чуть помягчел. — Я не успел ознакомиться с вашим отчетом по Финнегану. Вам удалось добиться желаемого?

— Пожалуй, что нет, хотя я убежден, что мы возьмем верх. Церковь сильна на Финнегане. Когда мои попытки найти путь к согласию закончились безрезультатно, пришлось принять более действенные меры. Удалось закрыть газету и радиостанции еретиков. Наши друзья уверены, что их обращение в суд им не поможет.

— Так это блестящее достижение, — воскликнул архиепископ. — Вы одержали победу во славу Господа нашего и церкви.

— Не обошлось без мятежа, — добавил я. Погибло не меньше сотни еретиков и двенадцать наших людей. Я опасаюсь эскалации насилия. Наши священники, входя в город, где пустила корни ересь, подвергаются нападению. Их лидеры рискуют жизнью, выходя за черту города. Я надеялся избежать ненависти и кровопролития.

— Достойно одобрения, но нереалистично, — архиепископ Торгатон вновь мигнул, и я вспомнил, что у народа ка-тан это движение век свидетельствовало о раздражении. — Иной раз не обойтись без крови мучеников, впрочем, еретиков тоже. Ради спасения души можно отдать и жизнь.

— Несомненно, — торопливо согласился я. Торгатон славился своими пространными лекциями, а перспектива выслушивать его битый час меня не привлекала. В приемном покое человек попадал в экстремальные для себя условия, и мне не хотелось находиться в нем дольше, чем требовалось. Сочащиеся водой стены, влажный воздух, да еще запах прогорклого масла, свойственный ка-танцам. Жесткий воротник натирал шею. Под сутаной я весь вспотел, ноги совсем промокли, начал ныть желудок.

Я поспешил перевести разговор в деловое русло.

— Вы сказали, что эта новая ересь куда опаснее остальных, мой господин?

— Да.

— Где она зародилась?

— На Арионе, планете в трех неделях пути от Весса. Живут там только люди. Никак не могу понять, почему вас так легко совратить. Ка-танец, обретя веру, практически никогда не изменяет ей.

— Это известно каждому, — вежливо подтвердил я. Не став, правда, добавлять, сколь ничтожно число ка-танцев, почитавших Иисуса Христа (их общее число не доходило до тысячи). Народ этот мало интересовался другими цивилизациями и путями их развития: подавляющее большинство миллионов ка-танцев следовали своей древней религии. Торгатон Найн-Клариис Тун являл собой исключение из правила, — он был в числе первых новообращенцев, когда два столетия назад папа Видас Пятидесятый постановил, что священниками могут быть и негуманоиды. Жили ка-танцы долго, поэтому не приходилось удивляться тому, что за двести лет благодаря своей несгибаемой вере Торгатон поднялся столь высоко в церковной иерархии. Каждая новая раздавленная ересь приближала Торгатона к красной шляпе кардинала. И судя по всему, ждать оставалось совсем недолго.

— Наше влияние на Арионе невелико, — продолжал архиепископ. Руки его, четыре толстые култышки зелено-серого цвета, двигались в такт словам, рассекая воду, грязно-белые жгутики у дыхательного отверстия постоянно подрагивали. — Несколько священников, несколько церквей, немногочисленная паства. Еретики численно превосходят нас на этой планете. Я надеюсь на ваш тонкий ум, вашу проницательность. Обратите этот недостаток в пользу. Ересь лежит там прямо на поверхности. Полагаю, вы сразу найдете ее слабые места и поможете заблудшим душам вернуться на путь истинный.

— Разумеется. А в чем суть этой ереси? Что я должен разоблачать? — мой последний вопрос указывал, сколь некрепка моя собственная вера. Причиной этому были все те же еретические течения, убеждения и догматы, которые постоянно крутились в голове, мучили ночными кошмарами. Как тут провести четкую границу между своей верой и чужой? Кстати, эдикт, позволивший Торгатону надеть сутану, привел к тому, что с полдюжины миров вышло из-под крыла Нового Рима. И те, кто последовал по этой тропе, видели проявление самой отвратительной ереси в олицетворяющем власть церкви огромном инопланетянине, совершенно голом (не считая жесткого воротника на шее) и плавающем передо мною в бассейне. По числу верующих среди человечества христианская церковь прочно занимала первое место. Каждый шестой человек был христианином. Но кроме церкви истинной насчитывалось еще семьсот христианских сект, почти таких же многочисленных, как Единственно истинная католическая межзвездная церковь Земли и тысячи миров. Даже Дарин XXI, при всем своем могуществе, был только одним из семи, носивших титул папы. Когда-то я не мог пожаловаться на недостаток веры, но слишком долго пришлось мне прожить среди еретиков и неверующих. Теперь же даже молитвы не разгоняли моих сомнений. Поэтому я не испытал ужаса, только легкий интерес проснулся во мне, когда архиепископ поведал мне суть ереси Ариона.

— Они сделали святым Иуду Искариота.

Симон Кресс жил один в полуразрушенной усадьбе среди сухих скалистых холмов в пятидесяти километрах от города. Соседям, которым он мог бы оставить своих животных, когда по делам он надолго отлучался из дома, у него не было. Сокол-стервятник не доставлял особых хлопот, он жил в гнезде на заброшенной колокольне и сам добывал себе пропитание. Пищуху Кресс выгнал наружу и предоставил собственной судьбе — пусть маленькое чудовище обжирается скальниками, улитками и птицами. Серьезную проблему представлял аквариум с самыми настоящими пираньями. В конце концов он просто бросил туда говяжий окорок. При основательной задержке питания они могут сожрать друг друга. Так уже было. Это его забавляло.

К сожалению, в этот раз он задержался основательно. По возвращении все рыбы подохли. Исчез и сокол-стервятник, его сожрала пищуха, забравшись на колокольню. Симон Кресс был раздражен.

На следующий день он полетел глиссером в Эсгард — путешествие длиной около двухсот километров. Первый по величине город Бальдура обладал самым старым и большим космопортом планеты. Кресс любил показывать своим друзьям необычных и дорогих животных, а Эсгард — это то место, где можно купить что угодно.

Но в этот раз ему не везло. Хозяин «Ксенолюбимчиков» свернул свои дела, а в «т`Эферан — Продажа Домашних Животных» ему попытались всучить еще одного сокола-стервятника. «Таинственные воды» не блистали ассортиментом, кроме акул, пираний и паукообразных кальмаров. Все это уже было, а Крессу хотелось чего-нибудь новенького.

Сумерки застали его на Радужном бульваре, лежащем в непосредственной близости от космического порта и окаймленной рядами фирменных магазинов, занимавшихся импортом. Большие магазины привлекали длинными красочными витринами с товарами разложенными на войлочных подушках и соблазнительно выделяющихся на фоне темных таинственных штор. Между ними теснились маленькие магазинчики со всякой рухлядью — узкие ободранные забегаловки, витрины которых ломились от наваленного как попало всевозможного внебальдурского хлама.

Потом, уже рядом с портом, он наткнулся на небольшой магазинчик. Прежде Кресс никогда здесь не проходил. Магазин занимал небольшое одноэтажное здание, втиснувшееся между эйфория-баром и борделем — Храмом Сестер Тайны. Чем дальше, тем подозрительнее становился Радужный Бульвар. Витрину магазина заполнял необычный захватывающего вида туман, то бледно-красный, то серый — похожий на настоящий, то снова золотисто-красный. Подсвеченный изнутри, туман клубился и закручивался вихрями. Из тумана на Кресса наплывали какие-то предметы — машины, произведения искусства и другие товары, которые он не определил, так как не успевал приглядеться как следует. Туман кружил вокруг них очень хитроумно, показывая фрагмент то одной, то другой вещи, потом снова покрывая все. Это интриговало.

Пока он любовался, туман начал формироваться в буквы. По одному слову. Кресс остановился и прочитал:

Буквы задержались. Сквозь туман Кресс заметил какое-то движение. Это было для него достаточно. Этого и слова ЖИВОТНЫЕ в рекламе. Он перебросил свою прогулочную пелерину в другую руку и вошел в магазин.

Внутри он почувствовал себя дезориентированным. Помещение казалось огромным, значительно превышающим размеры фасада. Подсвеченное мягким светом, оно казалось тихим и спокойным. Потолок представлял собой звездную панораму со спиральными туманностями, очень темную и реальную, необыкновенной красоты. Нежная подсветка прилавков подчеркивала очертания выложенных предметов. Низко лежащий туман застилал пол наподобие ковра. Местами он поднимался почти до колен, при каждом шаге вращаясь вокруг них. — Чем могу вам служить? — женщина казалось вышла прямо из тумана.

Высокая, худая и бледная, одетая в практичный серый комбинезон и странную маленькую шапочку, сильно сдвинутую на затылок.

— Вы ВО И ШЕЙД? — спросил Кресс. — Или только продавщица?

— Яла Во, к вашим услугам, — ответила она. — Шейд не встречается с клиентами. Мы не содержим продавцов.

— У вас довольно большой магазин. Странно, что я никогда о нем не слышал.

— На Бальдуре мы открыли свой филиал совсем недавно. Но у нас есть магазины и на других планетах. Что вы хотите купить? Произведения искусства? Вы коллекционер? У нас есть скульптуры вырезанные из хрусталя, с планеты Нор Т`алюш.

— Нет, — сказал Симон Кресс. — Это меня не интересует. Я зашел присмотреть себе какой-нибудь талисманчик.

— Живой?

— Да

— Иноземный?

— Естественно.

— Мы можем предложить вам пересмешника из миров Цели. Маленькая, милая обезьянка, не только научиться говорить, но и подражать вашему голосу, его модуляциям, а также вашим жестам и мимике.

— Миленькая? — возразил Кресс. — Самая обычная? Только не это. Мне бы хотелось чего-нибудь экзотического. На самом деле необычного. И совсем не миленького. Не терплю маленьких зверей. Сейчас у меня живет пищуха, она завезена со Скота и стоит больших денег. Иногда я подкармливаю ее кошачьим дерьмом — последним словом я выражаю свое отношение ко всем миленьким созданиям. Понятно?

Во загадочно улыбнулась.

— А вы когда-нибудь сталкивались с животными, которое оказывало бы своему хозяину божественные почести?

Кресс скривился.

— О, время от времени. Я ищу только развлечений и не нуждаюсь в поклонении.

— Вы меня неправильно поняли, я имею в виду божественную честь в буквальном смысле этого слова, — сказала она, все еще загадочно улыбаясь.

— О чем вы говорите?

— Я считаю, что у нас есть возможность удовлетворить вас. Пожалуйте за мной.

Она провела его в тумане, между светящихся прилавков по длинному переходу под фальшивыми созвездиями. Они оказались в другой части магазина перед большой пластиковой емкостью.

Аквариум, — подумал Кресс.

Во подозвала его жестом руки. Он подошел ближе и понял свою ошибку. Это был террариум. Внутри, поблескивая нерешительным багрянцем, располагалась миниатюрная пустыня площадью около двух квадратных метров… Скалы из базальта, кварца и гранита. В каждом углу террариума стоял замок. Кресс посмотрел внимательно и сделал поправку. Стояло только три замка. Четвертый уже осыпался, покрылся трещинами и напоминал сказочные руины. Остальные, не такие уж загадочные стояли, как новенькие. На их стенах в округлых портиках сновали маленькие создания. Кресс прижал лицо к пластику.

— Насекомые? — спросил он.

— Нет. Эта форма жизни значительно сложнее и разумнее пищухи. Песочники — так мы их называем.

— Насекомые, — произнес Кресс, отходя от террариума. — Меня не интересует насколько они сложны.

Лицо его скривилось.

— И пожалуйста, не пытайтесь одурачить меня сказками о разумности насекомых. Простейшие нервные узлы…

— У них общее сознание, — перебила Во. — Для каждого замка. В этом террариуме находиться на самом деле только три организма. Четвертый умер. Посмотрите, замок уже разрушен.

Кресс посмотрел на террариум.

— Общее сознание… Интересно… — его снова передернуло. — Но я вижу только большую муравьиную ферму. Я надеялся на что-то необычное.

— Они воюют меду собой.

— Воюют? — Кресс снова взглянул на террариум.

— Обратите ваше внимание на цвет, — сказала Во указывая на создания из ближайшего замка.

Одно из них карабкалось по пластиковой стенке. Кресс внимательно пригляделся. Маленькое животное величиной с ноготь, шестиногое с шестью микроскопическими глазками, размещенными вдоль туловища. Грозные клешни и пара длинных чувствительных усиков чертили в воздухе сложные узоры. Эти усики, клешни, глаза и сами ноги, исключительно смолисто-черного цвета, резко выделялись на фоне темно-оранжевой окраски панциря.

— Это насекомое, — повторил Кресс.

— Это не насекомое, — мягко возразила Во. — Когда песочник достигает больших размеров, панцирный экзоскелет сбрасывается. Но в емкости такой величины это невозможно.

Она взяла под руку Кресса и провела вокруг террариума к следующему замку.

— Обратите внимание на цвет.

— Да.

Другие. Светло-красный панцирь и желтые усики, клешни, глаза и ноги. Кресс нашел взглядом третий замок. Белые с красными добавками.

— Гмм…

— Они сражаются, как я уже упомянула, — сказала Во. — И даже заключают соглашения. Благодаря союзу, уничтожен четвертый замок в террариуме. Черные слишком расплодились, поэтому, чтобы их уничтожить, остальные объединились.

Кресса это не поколебало.

— Это забавно. Но и другие животные тоже воюют между собой?

— Другие животные не молятся. — сказала Во.

— Что?

Во усмехнулась и показала на замок. Кресс присмотрелся внимательно. В стене самой высокой башни было вырезано лицо. Сомнений быть не могло. Яла Во!

— Как?..

— Я показываю внутри емкости свою голограмму в течении нескольких дней. Облик бога, вы понимаете? Песочники обладают зародышем псионических способностей. Это телепатия незначительной силы. Я их кормлю, всегда нахожусь поблизости, а они чувствуют это и боготворят, украшая свои строения. На всех замках, вы не видите?

В самом деле… Лицо Ялы Во на стенках замков дышало жизнью и спокойствием. Кресс удивился мастерству исполнения барельефов.

— Как они это делают?

— Передние ноги одновременно выполняют функцию рук. Три маленьких отростка на конце, что-то вроде пальцев. Песочники очень хорошо сотрудничают, как во время битв, так и в работе. Прошу отметить, что представители одного и того же цвета обладают общим сознанием.

— Пожалуйста, расскажите мне о них поподробнее, — сказал Кресс.

Во улыбнулась.

— Матка живет внутри замка. Матка — мое личное определение. Это существо одновременно является желудком и родителем. Величиной с ваш кулак, она не приспособлена для передвижения, остальные особи — это рабочие и воины. Главной является матка-королева. Разделение на полы иногда вводит в заблуждение, каждый замок, рассматриваемый как единое целое, является единым организмом-гермафродитом.

— Что они едят?

— Движущиеся едят пульпу — несколько переваренную пищу, которую получают внутри замка. Матка занимается приготовлением еды на несколько дней. Их желудки не выносят ничего другого, поэтому, если матка погибнет, замок вымирает. А матка… матке все равно, что она ест. Это не будет вам обременительно. Остатков вашего обеда будет достаточно.

— А живой корм?

— Да, матка ест движущихся из других замков.

— Это интересно, — признался Кресс. — Если бы они не были такими маленькими.

— Ваши будут больше. Этот террариум небольшой. Песочники приспосабливают свои размеры к доступному пространству. Достаточно их перенести, и они начинают расти.

— Гм… Аквариум, в котором я держал пираний, в два раза больше, его можно очистить, наполнить песком…

— Фирма ВО и ШЕЙД сделают все. Мы почтем за честь.

— Естественно, я надеюсь, — сказал Кресс, — что получу четыре нетронутых замка.

— Конечно.

И они начали торговаться.

от английского Judas