У недавно прибывшего из Серессы посла упало сердце, когда он убедился, что император Родольфо, прославившийся своей эксцентричностью, всерьез собирается провести эксперимент с придворным протоколом.

Император любил эксперименты, это знали все.

По-видимому, послу предстояло упасть ниц и трижды коснуться лбом пола, — и проделать это два раза! — когда он наконец получит приглашение предстать перед троном императора. Весьма высокопоставленный чиновник, сопровождающий его, пояснил, что это следует выполнить так, как принято кланяться Великому Калифу Гурчу в Ашариасе.

Именно так, задумчиво прибавил придворный, в давние времена полагалось приближаться к великим восточным императорам. Родольфо, очевидно, теперь интересует эффект от соблюдения такого официального проявления почтения. А так как Родольфо является потомком царственных правителей прошлых времен, это имеет смысл, не так ли?

Никакого смысла это не имеет — таково было невысказанное мнение посла.

Он понятия не имел, каким будет этот ожидаемый эффект.

Он вежливо улыбнулся. Кивнул. Поправил свою бархатную мантию. В приемной, где они ожидали аудиенции, он наблюдал, как второй придворный чиновник — молодой, светловолосый — с энтузиазмом демонстрировал это приветствие. От одного предчувствия боли у посла уже разболелись колени. И спина тоже. Он понимал, что, имея на талии доказательства своего процветания, он будет выглядеть глупо всякий раз, падая ниц и поднимаясь на ноги.

Родольфо, Священный Император Джада, просидел на троне уже тридцать лет. Никому бы не пришло в голову назвать его глупым — при дворе императора собралось много выдающихся художников, философов, алхимиков (ставящих эксперименты), но приходилось учитывать непредсказуемость, а, возможно, и безответственность этого человека.

Конечно, это делало его опасным. Орсо Фалери, послу республики Сересса, ясно дали это понять в Совете Двенадцати перед тем, как он отправился сюда.

Он считал свое назначение на эту должность ужасной неприятностью.

Формально, это почетная должность, конечно. Один из самых высоких постов за рубежом, на которые Совет Двенадцати может назначить гражданина Серессы. Это означает, что по возвращении он может рассчитывать стать одним из членов Совета, если кто-нибудь уйдет в отставку или умрет. Но Орсо Фалери горячо любил свой город каналов, мостов и дворцов (особенно свой собственный дворец!). Вдобавок, в Обравиче, на этом посту, у него будут очень ограниченные возможности увеличить свое состояние.

Он был послом — и наблюдателем. Подразумевалось, что все личные интересы откладываются на год или, может быть, на два, пока он будет здесь.

Два года — эта мысль приводила в отчаяние.

Ему даже не позволили взять с собой любовницу, а жена, разумеется, отказалась поехать с ним. Фалери мог бы настоять, но он же себе не враг! Нет, ему придется по мере возможности находить развлечения, которые предлагает этот продуваемый ветрами северный город, столь далекий от каналов Серессы, где в освещенной факелами ночи звучат песни любви, а мужчины и женщины, закутанные в плащи от вечерней сырости, иногда под масками, бродят по городу, скрываясь от любопытных глаз.

Орсо Фалери был готов изображать интерес, обсуждая природу души с философами императора, или слушать, как какой-нибудь алхимик, поглаживая опаленную огнем бороду, объясняет свои поиски темных тайн превращения металлов, — но только до определенного предела, конечно.

Если он плохо выполнит поставленные ему задачи, как явные, так и тайные, дома это отметят, и последствий избежать не удастся. Если он справится с ними успешно, его могут оставить здесь на два года! Ужасные обстоятельства для цивилизованного мужчины, преуспевающего в коммерции, и оставившего дома роскошную женщину.

А теперь еще этот османский земной поклон с тремя касаниями лбом пола! Который надо выполнить дважды! Добрые люди, подумал Фалери, страдают от причуд царственных особ.

В то же время его новая должность имеет колоссальное значение, и он это понимал. В том мире, где они обитают, добрые отношения с императором Обравича жизненно важны. Разногласия допустимы, но открытый конфликт может губительно сказаться на торговле, а торговля была самой сутью жизни Серессы.

Для серессцев первостепенное значение имела идея мирного сосуществования, с открытой, безопасной торговлей по всему созданному богом миру. Она значила больше (хотя об этом никогда не сказали бы вслух), чем прилежное следование доктринам Джада, провозглашаемым священнослужителями бога солнца. Сересса торговала, и активно, с неверными османами на востоке — вне зависимости от того, что говорили и требовали Верховные Патриархи.

Патриархи в Родиасе приходили и уходили, произносили гневные речи в своем гулком дворце или интриговали, как придворные, призывая к священным войнам и убеждая в необходимости вернуть завоеванный османами Сарантий и изгнать оттуда веру Ашара. Это входило в обязанности Патриарха. Никто его за это не попрекал, но для Серессы отрицающие Джада османы предоставляли один из самых богатых рынков на свете.

Фалери хорошо понимал это. Он был купцом, сыном и внуком купцов. Его семейный палаццо на Большом канале был построен, расширен и роскошно обставлен на доходы от торговли с востоком. Сначала оттуда ввозили зерно, потом драгоценности, пряности, шелк, квасцы, лазурит. Все то, в чем нуждался запад, или чего он желал. Ласкающие кожу шелка, которые носили его жена и дочери (и любовница, которой они шли куда больше), доставляли в лагуну на галерах или круглых кораблях, курсирующих между портами ашаритов и Серессой.

Великий Калиф тоже любил торговлю. Ему надо было содержать свои дворцы и сады, а также дорогостоящую армию. Он мог нападать на земли и крепости императора там, где границы все время менялись, и Родольфо приходилось тратить деньги (которых у него не было) на укрепление обороны в этих местах, но Сересса и ее торговый флот не хотели принимать никакого участия в этом конфликте: больше всего им нужен был мир.

Это означало, что синьор Орсо Фалери приехал сюда с определенной миссией и с заданием оценить положение и отправить свои соображения в зашифрованных посланиях, пусть даже его томит тоска и переполняют воспоминания, имеющие мало отношения к политике или тощим философам северного города.

Его главная задача, ясно сформулированная Советом Двенадцати, была связана с жестокими, ненавистными, унижающими Серессу пиратами из обнесенного стенами города Сеньяна. Эта задача была близка и купеческой душе самого Фалери. И еще это дело было ужасно деликатным. Жители Сеньяна были подданными — чрезвычайно верными подданными — императора Родольфо. Они были, по широко цитируемому выражению императора, «его храбрыми героями пограничья». Они совершали набеги на деревни и фермы ашаритов во внутренних областях и отражали ответные рейды, защищая джадитов всюду, где только могли. В сущности, они были преданными (и бесплатными) солдатами императора.

А Сересса хотела уничтожить их, как ядовитых змей, скорпионов, пауков, — называйте, как хотите.

Серессцам хотелось стереть их с лица земли, снести их стены, сжечь их корабли, повесить разбойников, порубить на куски, убить одного за другим в сражении, сжечь на огромном погребальном костре, который будет видно за много миль, или оставить на съедение зверям. Серессе было все равно, лишь бы они умерли. Хотя было бы неплохо приковать их в качестве рабов на галерах. Это было бы даже лучше — флоту всегда не хватало рабов.

Очень сложная задача.

Как бы старательно Сересса ни патрулировала море, сколько бы военных галер она ни высылала, как бы бдительно ни сопровождали торговые суда, пираты Сеньяна находили способ забраться на борт некоторых из них в длинном узком Сересском море. Полностью обезопасить себя от них было невозможно. Они совершали рейды круглый год, в любую погоду. Некоторые говорили, что они умеют управлять погодой, что их женщины делают это с помощью колдовства.

Один маленький город, всего две-три сотни воинов за его стенами — но ох, какой погром они устраивали на сересских кораблях!

Бесконечные жалобы от калифа и его великого визиря сыпались в Обравич и в Серессу. Как, вопрошали ашариты в любезных фразах, они могут продолжать торговлю с Серессой, если их люди и товары становятся добычей жестоких пиратов? Чего стоят заверения правителей Серессы о безопасности в море, которое они гордо назвали именем своей страны?

В самом деле, задавали они вопрос в некоторых письмах, может быть, в Серессе втайне радуются, когда османских купцов, верных последователей учения Ашара, берут в плен ради выкупа, или с еще худшими намерениями, пираты Сеньяна?

Главная его задача на эту осень и зиму, как внушали Фалери члены Совета Двенадцати, — заставить рассеянного непредсказуемого императора позволить Серессе обрушить свою ярость на город пиратов.

Родольфо необходимо понять, что пираты Сеньяна не только совершают набеги через горы на безбожников-неверных или захватывают их товары на кораблях. Нет! Они курсируют на веслах или под парусами вдоль изрезанной береговой линии, подходя к поселениям, подвластным Серессе. Они заходят еще дальше на юг, до недавно образовавшейся морской республики Дубрава (с ней у Серессы тоже были не лучшие отношения).

Тамошние города и поселки населены джадитами, императору об этом известно! В них живут благочестивые последователи Джада. Эти люди и их товары не должны быть мишенями пиратов! Обитатели Сеньяна — пираты, а не герои. Они захватывают корабли честных торговцев, идущие в Серессу, королеву всех городов джадитов. А ведь торговцы идут покупать и продавать, делать Серессу богатой. Безмерно богатой.

Подлые, лицемерные разбойники заявляют, будто захватывают только товары, принадлежащие ашаритам, но это всего лишь поза, притворство, злая, черная шутка. Их благочестие — маска.

Серессцам все известно о масках.

Фалери и сам потерял за два года три груженых корабля (шелк, перец, квасцы) из-за пиратов Сеньяна. Он не поклоняется звездам ашаритов или двум лунам киндатов. Он такой же правоверный джадит, как и император (может, даже более правоверный, если учесть алхимию Родольфо).

Его личные потери, внезапно подумал он, когда молодой лощеный придворный выпрямился после шестого земного поклона (шестого!), возможно даже послужили причиной его назначения сюда. Герцог Риччи, глава Совета Двенадцати, мог проявить подобную изобретательность. Фалери будет склонен горячо обличать зло, представителями которого являются пираты Сеньяна.

— Император получил те подарки, которые вы привезли, — тихо произнес высокий чиновник с улыбкой. — Ему очень понравились часы.

Конечно, ему понравились часы, подумал Фалери. Поэтому они их и выбрали.

На изготовление этих часов ушло полгода. Они сделаны из слоновой кости и красного дерева и инкрустированы драгоценными камнями. На них изображены голубая и белая луна в соответствующей фазе. Они предсказывают затмение солнца. Каждый час появляется воин-джадит и бьет булавой по голове бородатого турка-османа.

Если это устройство правильно настроить, оно равномерно тикает. Фалери привез с собой человека, который умеет это делать. Посол также считал, что этому человеку поручено шпионить за ним. Всегда кто-то шпионит. С этим почти ничего нельзя поделать. Информация — вот железный ключ к этому миру.

Орсо Фалери чувствовал, как быстро пролетают мгновения его жизни под это тиканье. Его любовница красива, молода, одарена богатым воображением, но не славится терпением. Многие у них дома открыто желают ее, в том числе два члена Совета. По меньшей мере два.

Он безмерно несчастлив — и это надо скрывать.

Огромные дверные створки распахнулись. Появились слуги в белой с золотом одежде, снова высокорослые мужчины, вытянувшиеся по струнке. Придворный чиновник (необходимо начать запоминать имена) опять улыбнулся Фалери. Еще один мужчина вышел из дверей и приветствовал его. Посол знал, что это канцлер. О нем шел разговор еще дома. Канцлер Савко кивнул. Посол Фалери кивнул в ответ.

Они вместе вошли в большую, длинную комнату. Почти в самом ее конце на ковре стоял трон. В очагах горел огонь, но все равно было холодно.

Часы стояли на столе рядом с троном. Они тикали. Фалери услышал это, когда тяжело поднялся после второго земного поклона. Ему удалось встать на ноги без посторонней помощи, что его обрадовало, но он весь покрылся потом в своей тяжелой одежде, несмотря на осенний холод в помещении. В данный момент было бы неприлично вытереть лоб. Его шелковая сорочка под дублетом стала влажной и прилипала к телу. Он старался незаметно восстановить дыхание.

Часы громко тикали в тишине комнаты.

Родольфо, Священный Император Джада, король Карша, Эспераньи на западе, северных пределов Саврадии, предъявляющий права (спорные) на некоторые части Феррьереса, на часть Тракезии и разные другие территории и острова, Меч Верховного Патриарха в Родиасе, потомок прославленного семейства (заключавшего внутрисемейные браки) задумчиво произнес:

— Нам нравится это устройство. Оно делит вечность.

Никто не ответил, хотя в комнате находилось человек сорок или пятьдесят. Но женщин не было, осознал Фалери. В Серессе в такие моменты, как этот, всегда присутствовали женщины, украшения жизни, часто потрясающе умные. Он переступил с ноги на ногу. У него еще кружилась голова; комната дрожала и качалась, как головка ребенка. Его бросило в жар, во рту пересохло. Они могли убить его этими поклонами. Он мог умереть на коленях в Обравиче!

Император оказался человеком более высокого роста, чем он ожидал. У Родольфо был крючковатый нос и скошенный подбородок династии Колбергов, бледная кожа и светлые волосы. Крупные кисти рук, прищуренные глаза над этим носом, выражение которых трудно было прочесть.

В конце концов канцлер прервал тикающую тишину:

— Ваше превосходительство, имею честь представить вам достойного посла Республики Сересса, который прибыл к нам, чтобы вступить на эту должность. Его зовут синьор Орсо Фалери, он привез документы посла, скрепленные печатью этой республики, и просит позволения приветствовать вас.

Он уже приветствовал, мрачно подумал Фалери. Шесть раз приложился головой к мраморному полу. А теперь, наверное, должен подползти и поцеловать императорскую туфлю? В Ашариасе именно так и поступают, не так ли? Этот великий город, обнесенный тройными стенами, теперь не называется Сарантием, его завоевали. Именно там правит калиф. Городу Городов дали новое название после падения — ужасной катастрофы их века.

Двадцать пять лет назад. До сих пор трудно осознать, что это случилось. Они живут в печальном, жестоком мире, часто думал Орсо Фалери. Однако деньги все равно нужно зарабатывать.

Наконец, император посмотрел на него. Отвернулся от тикающего подарка и посмотрел на посла державы, более богатой, чем его, которая ссужала его деньгами и была более свободной и развитой почти во всем.

«Ну, хорошо», — подумал Орсо Фалери.

Родольфо тихо произнес:

— Мы благодарим республику Сересса за ее подарки и за то, что она прислала к нам синьора Фалери. Синьор, мы рады снова видеть вас. Добро пожаловать в Обравич. Надеемся, нам доставит удовольствие ваше пребывание здесь.

И с этими словами он снова повернулся к часам, но все же прибавил в качестве объяснения, отводя взгляд:

— Мы ждем, чтобы увидеть, как выйдет человек с булавой и ударит неверного.

Многие говорили, думал Фалери, в том числе и их прежний посол, что, вероятно, император сходит с ума. Это возможно. Фалери может провести два года жизни, надорвать спину и разбить колени, погубить сердце и другие органы своего тела при дворе у лунатика. В императорской родословной были безумцы. Все эти близкородственные браки… Безумие могло проявиться опять.

«Мы рады снова видеть вас?»

Между прочим, Орсо Фалери никогда раньше не встречался с императором.

Это свидетельство поврежденного рассудка, заблудившегося в алхимии и философии, или пустая шуточка правителя, не обращающего внимания на то, что он говорит? Фалери мог бы счесть это оскорблением. Как представитель Серессы, конечно. С другой стороны, их подарок принят с одобрением. Это хорошо, не так ли?

Все смотрели на часы.

Воин-джадит в латах из серебра с солнечным диском на груди, держащий в руках золотую булаву, вышел на полукруглую дорожку из двери в левой части устройства. Солдат-осман, одетый в форму элитной пехоты Джанни, бородатый, вооруженный кривой саблей, появился одновременно справа. Они встретились посередине, перед циферблатом часов. Оба остановились. Перезвон продолжался. Джадит начал бить ашарита по голове булавой. Он нанес три удара. Это означало три часа. Перезвон смолк. Воины удалились в корпус часов, разошлись налево и направо. Дверцы закрылись, скрыв их от зрителей. Часы тикали.

Священный Император Джада громко рассмеялся.

Даница не собиралась брать с собой пса, когда вышла из дома в безлунную ночь, чтобы начать следующий этап своей жизни.

Проблема была в том, что Тико прыгнул в лодку, пока она отталкивала ее от берега, и отказался покинуть ее, когда она шепотом отдала ему команду. Она понимала, что если столкнет его в неглубокую воду, Тико залает в знак протеста, а этого она не могла допустить. Поэтому пес был вместе с ней, когда она повернула в черный залив. Это могло бы быть комичным, но не было, потому что она собиралась убивать людей, а, несмотря на свою репутацию жесткой и холодной женщины, Даница еще никогда не убивала.

«Пора начинать», — подумала она.

Сеньянцы называли себя героями, воинами бога, охраняющими опасную границу. Если она собирается добиться, чтобы ее приняли в пираты, и не хочет в будущем стать только матерью воинов (и дочерью воина, и внучкой, конечно), ей пора начинать. А еще ей необходимо отомстить. Не Серессе, но это может стать началом.

Никто не знал, что она сегодня ночью вышла в море на маленькой семейной лодочке. Даница была осторожна. Она не замужем, и живет теперь одна в их доме (все ее родные мертвы с прошлого лета). Она может бесшумно приходить и уходить по ночам, а все молодые люди в Сеньяне знают, как выбраться, когда надо, за городские стены — в сторону суши или вниз, к каменистому берегу и лодкам.

Вожаки пиратов могут наказать ее за то, что она собирается сделать ночью, а маленький гарнизон императора почти наверняка захочет это сделать, и она готова к этому. Ей просто нужно успешно выполнить свою задачу. Безрассудство и гордость, мужество, вера в Джада и ловкость — эти качества считали присущими себе все жители Сеньяна. Даницу могут наказать, и все равно будут уважать — если она сделает то, что задумала. Если не ошиблась насчет этой ночи.

Не смущало ее и то, что мужчины, которых она намеревалась убить, были ее единоверцами, почитателями Джада, а не отрицающими бога османами, — как те, что много лет назад разрушили ее деревню.

Даница без труда вызвала в себе ненависть к высокомерной Серессе, лежащей на другом берегу узкого моря. Во-первых, эта жадная республика торговала с неверными, предавала бога в погоне за золотом. Во-вторых, Сересса организовала блокаду Сеньяна, заблокировала все его суда в гавани или на прибрежной полосе, и теперь город голодал. Остров Храк расположен так близко, что до него можно было бы добраться вплавь, но его контролировали серессцы, и они запретили островитянам под страхом повешения торговать с Сеньяном (разумеется, кое-какая контрабандная торговля шла, но слишком незначительная, и давала она слишком мало). Серессцы вознамерились уморить жителей Сеньяна голодом или уничтожить их, если те выйдут в море. Это ни для кого не было тайной.

Сухопутный отряд из двадцати пиратов отправился на восток через перевал на земли ашаритов, но конец зимы — не то время, когда там можно найти много пищи, а риск был огромный.

Еще слишком рано, чтобы понять, выступят ли османы снова в этом году в поход на крепости империи, но, вероятно, так и будет. Здесь, на западе, герои Сеньяна могли пытаться угонять скот или захватывать крестьян в заложники и требовать выкупа. Они могли бы сразиться с большим числом диких хаджуков, если бы встретили их, но только не в том случае, если количество тех сильно выросло, или если хаджуки привели с собой кавалерию с востока.

Все таит в себе риск для обычных людей в эти дни. Власти при дворе, кажется, не слишком много думают о героях Сеньяна, как и вообще о людях с приграничных земель.

Тройная граница, так они ее называли: Османская империя, Священная империя джаддитов, Республика Сересса. Здесь сталкивались амбиции. На этих землях добрые люди страдали и умирали за свои семьи и за свою веру.

Преданные герои Сеньяна приносили пользу своему императору. Во время войны с ашаритами они получали из Обравича хвалебные письма на дорогой бумаге, а очень часто — еще и с полдюжины солдат, которые размещались в высокой круглой башне недалеко от их стен в стороне от моря, чтобы усилить обычно стоящий там маленький гарнизон. Но когда требования торговли, или финансов, или конфликты среди народов, исповедующих джаддизм, или необходимость положить конец этим конфликтам, или любые другие факторы в высокомерном мире правящих дворов вынуждали заключать договор — ну, тогда пиратами из Сеньяна, героями, можно было и пожертвовать. Ведь если османский двор или огорченные послы Серессы подавали жалобы, пираты становились «проблемой», «угрозой миру».

«Кровожадные дикари презрели нашу клятву хранить мир с османами, нарушили условия договора. Они захватывали перевозимые морем товары, совершали набеги на деревни и продавали людей в рабство…» Так писали из Серессы, это всем известно.

Император, читая это, должен вести себя более достойно и осторожно, думала Даница, рассекая веслами воду, в которой отражались звезды. Разве он не понимает, что им от него нужно? Враждующие деревни или фермы на неспокойной границе, разделенные верой, не становятся мирными, повинуясь росчерку пера при дворах далеких правителей.

Если живешь на каменистой земле или у каменистого берега, тебе все равно нужно кормить себя и своих детей. Героев и воинов нельзя вот так просто обозвать дикарями.

Если император не заплатит им за защиту его земли (их земли!), или не пошлет на помощь солдат, или не позволит им самим находить для себя товары и пищу, ничего от него не требуя, что им делать, по его мнению? Умереть?

Если моряки Сеньяна проникают на торговые галеры и круглые корабли, то только за товарами, принадлежащими еретикам. Купцов-джаддитов с товарами в трюмах они защищают. Ну, по крайней мере, так считается. Обычно защищают. Никто не станет отрицать, что крайняя нужда и гнев могут заставить некоторых пиратов не слишком старательно разбираться, какие из разнообразных вещей на захваченном торговом судне принадлежат тому или иному купцу.

— Почему они там, в Обравиче, игнорируют нас? — мысленно задала она вдруг вопрос.

— Ты хочешь от придворных достойного поведения? Глупое желание, — ответил ее дед.

— Знаю, — ответила она про себя, именно так она и разговаривала с ним. Он умер почти год назад, прошлым летом. От чумы.

Чума унесла и ее мать, вот почему теперь Даница осталась одна. Чаще всего в Сеньяне жило человек семьсот или восемьсот (если в дальних от моря районах начинались неприятности, в нем находило укрытие больше людей). И почти двести человек умерло здесь за два лета подряд.

В жизни нет ничего надежного, даже если ты молишься, почитаешь Джада, живешь так достойно, как только возможно. Даже если ты уже пережила столько, что можно по справедливости считать, что ты достаточно страдала. Но как измерить, сколько страданий достаточно? Кто это решает?

Мать не разговаривала с ней в мыслях. Она исчезла. Как и отец, и старший брат, погибшие десять лет назад в горящей деревне. Они с ней не говорили.

А дедушка присутствовал у нее в голове все время. Они разговаривали друг с другом, безмолвно, но понятно. И говорили так почти с того момента, как он умер.

— Что только что случилось? — спросил он тогда. Именно так, внезапно, в ее мыслях, когда Даница шла прочь от погребального костра, на котором сгорели он и ее мать вместе с полудюжиной других жертв чумы.

Она вскрикнула. Резко повернула назад, описав в ужасе круг, как безумная, вспоминала Даница. Те, кто был рядом с ней, подумали, что это от горя.

— Как ты здесь оказался?! — молча закричала она. Глаза у нее были широко раскрыты, но она ничего не видела.

— Даница! Я не знаю!

— Ты умер!

— Я знаю, что умер.

Это было невозможно, это внушало ужас. И это стало невероятным утешением. Даница держала это в тайне, с того дня до этой ночи. Были люди — и не только священнослужители, — кто сжег бы ее, если бы узнал.

Теперь это определяло ее жизнь, в той же мере, как и смерть отца и брата. Как и память об их милом малыше Невене, младшем брате Даницы, похищенном хаджуками во время ночного налета много лет назад. Налета, после которого они были вынуждены втроем бежать в Сеньян: дед, мать и она, десятилетняя девочка.

Итак, Даница мысленно разговаривала с мертвым человеком. А еще она владела луком не хуже любого другого в Сеньяне, — да что там, лучше всех, кого она знала! — и умела сражаться на кинжалах. Дедушка научил ее и тому, и другому, пока был еще жив, а она была еще совсем маленькой. В их семье не осталось мальчиков, которых он мог бы учить. Они оба научились здесь управлять лодкой. Это было необходимо в Сеньяне. Даница научилась убивать, метнув кинжал или держа его в руке, научилась пускать стрелы из лодки, делая поправку на морские волны. Она достигла в этом большого мастерства. Вот почему у нее есть шанс сделать то, для чего она здесь сегодня ночью.

Даница понимала, что она — не совсем обычная девушка.

Она передвинула на грудь колчан и проверила стрелы: по привычке, как всегда. Она взяла с собой много стрел. Маловероятно, что каждая попадет в цель отсюда, с воды. Лук остался сухим — Даница была осторожна. Мокрая тетива почти бесполезна. Она не знала точно, как далеко ей придется пускать стрелы, если это случится. Если люди из Серессы действительно придут сюда. Они ведь не давали ей обещания.

Ночь была теплой — одна из первых теплых ночей холодной весны — и почти безветренной. Она не могла бы совершить задуманное в бурном море. Даница сбросила с плеч плащ. Посмотрела вверх, на звезды. Когда она была маленькой, жила в своей деревне и в жаркие летние ночи спала за домом под открытым небом, то засыпала, пытаясь их сосчитать. Казалось, их счет продолжался бесконечно, цифры сменяли одна другую. И звезды тоже. Теперь она почти понимала, почему ашариты им поклоняются. Только это означало отрицать Джада, а как может человек так поступить?

Тико неподвижно сидел на носу лодки, словно фигура на носу корабля, глядя в море. Даница не могла бы выразить словами, как сильно любит своего пса. К тому же ей некому было это сказать.

— Теперь подул ветер, слабый, — это произнес дед, у нее в голове.

— Знаю, — быстро ответила она, хотя, честно говоря, почувствовала ветер только в тот момент, когда он ей об этом сказал. Дед быстро все улавливал и лучше воспринимал, чем она, в определенные моменты. Сейчас он пользовался ее органами чувств — зрением, обонянием, слухом, осязанием, даже вкусом. Она не понимала, каким образом. И он тоже не понимал.

Даница услышала, как дед тихо рассмеялся в ее голове над слишком быстрым ответом внучки. Для всего мира он был бойцом — жестоким, грубым человеком, но только не для дочери и внучки. Его звали Невен, маленького брата Даницы назвали в его честь. Она называла его «жадек» — придуманным их семьей словом, которое означало «дедушка» и которое возникло очень давно, как рассказала ей мать.

Даница понимала, что дед обеспокоен и не одобряет того, что она делает. Он так ей и сказал. Она привела ему свои доводы. Они его не удовлетворили. Ей это было небезразлично, но на ее решение никак не повлияло. Дед был с нею, но не контролировал ее жизнь. Он никак не мог помешать ей сделать то, что она решила. Она также имела возможность заблокировать его голос в своем мозгу, прекратить их разговоры и лишить его способности что-то ощущать. Она могла сделать это в любой момент, когда захочет. И ему очень не нравилось, когда Даница так поступала.

Ей это тоже не нравилось, хотя случались моменты (например, когда она была с мужчинами), когда это было полезно и совершенно необходимо. Но без него она оставалась одна. Был еще Тико, конечно, однако он все же был собакой.

— Я и правда знала, что ветер меняется, — запротестовала она.

Северо-восточный усиливающийся ветер мог превратиться в «бура», это правда, и тогда море стало бы опасным, а стрельба из лука — почти невозможной. Однако это ее море, а теперь и ее дом, так как тот дом сгорел.

— Тебе не нравится, когда ты во мне?

Иногда девушке нравится лежать, прижавшись к нему в постели, после всего, и чтобы он ее обнимал. Марин охотно это делал. Они одаривали его своей близостью, рискуя при этом. Он надеется, что, хоть он, возможно, и циник, но и ему не чужда щедрость.

Но эта девушка проворно одевается, задавая этот вопрос, округлости ее тела исчезают под одеждой. Она не медлит ни минуты. Она молода, но едва ли невинна. Довольно много благовоспитанных девиц в Дубраве, как он знает по опыту, рано теряют невинность. В целом, этот город не отличается невинностью.

Марин тоже одевается. Подходит к окну, смотрит вниз. Под окнами ее комнаты, выходящими на Страден, уже начался вечерний променад. Если он подождет, то увидит, как мимо пройдут ее родители. И его родители, конечно.

Он говорит, глядя в окно:

— Мне это очень нравится. Мне не нравится мысль о том, что еще что-то вырастет в тебе, потом.

Она смеется у него за спиной:

— В самом деле, Марин. Ты думаешь, женщины не умеют считать?

Он поворачивается и смотрит на нее. Она укладывает на голове и закалывает шпильками волосы. Он стал ненавидеть эти моменты, когда два человека, только что лежавшие вместе, снова надевают одежду и возвращают себе прежний облик, свои доспехи для защиты от мира. Даже если женщина — куртизанка, ему это не нравится. Близость, даже случайная близость, должна продолжаться дольше, считает он.

— Я думаю, что многие женщины, в конце концов, ошибаются в подсчетах, и рождение ребенка губит их жизнь. Мы не столь предсказуемы, как нам нравится думать.

— Ну, ты, конечно, непредсказуем, Марин Дживо.

Он скорчил гримасу.

— Я очень стараюсь не быть таким.

Она уже заколола волосы и спрятала их под шапочку. Взглянула на него.

— Я… умею доставить такое же удовольствие, как девушки с улицы Плавко?

— Легко, — солгал он.

Она лукаво улыбнулась.

— И я так же легкодоступна?

Она умна. Все мужчины и женщины в Дубраве отличаются умом. Иначе республика не выжила бы. Он улыбается ей в ответ.

— Тебя было трудно завоевать, но потом, когда ты решила покориться, ты была нежной.

Она смеется. Потом снова вопросительно смотрит на него.

— Я так же искусна в любви, как куртизанки Серессы, Марин?

— Почти так же, — оказывается, он хороший лжец.

— Я тебе не верю.

— Почему?

— Потому что всем известно, какой ты хороший лжец.

Она не узнает, почему он громко смеется, но Марин видит, что это ей приятно. Он любит женщин; даже жалко, что ему постепенно все больше надоедает именно этот танец. Может быть, все-таки пора жениться?

Они встречаются здесь, наверху, в третий раз. Марин думает, что этот раз должен стать последним, ради ее блага, хоть он не настолько тщеславен, чтобы воображать, будто он — единственный мужчина, которого она приводила в эту комнату. Дубрава — крупный порт и богатый город, но он все-таки маленький, и такие визиты рискованны. Ей восемнадцать лет, и их семьи уже много лет совместно владеют грузами, кораблями и страховкой.

Она говорит так, будто прокладывает удобный маршрут в незнакомый порт.

— Моя мать говорила о тебе вчера утром после посещения святилища. Сказала, что брак с тобой может получиться прочным.

— Я польщен.

— Я ей сказала, что у тебя ужасная репутация. Она ответила, что у красивых мужчин часто бывает такая репутация, — она улыбается.

Через минуту он уходит, вылезает из заднего окна на этом верхнем этаже, перепрыгивает на одну из более низких крыш соседнего дома, а с нее спускается на пустынную улицу с той стороны. Он уже уходил так раньше, из других окон, в других местах. Можно назвать это захватывающим. Или нет, после того, как проделаешь это много раз.

Он шагает на запад, по направлению к гавани, потом сворачивает и присоединяется к вечернему променаду. Друзья окликают его по имени, шагают рядом с ним. Все знают Марина Дживо. Все купцы друг друга знают. Здесь это в порядке вещей.

Он наблюдает за другими людьми: за своими друзьями, за их отцами, когда они доходят до восточного конца улицы у ворот и поворачивают обратно. В Дубраве говорят, что когда они совершают вечернюю прогулку по Страден — широкой улице, идущей от Дворца Правителя до ворот со стороны суши, — всегда можно определить, чей корабль сейчас в море.

Такие люди неизменно поднимают голову, какую бы беседу они ни вели, когда достигают конца улицы и поворачивают обратно на запад.

Они смотрят на гавань. Ничего не могут с этим поделать. В любой момент может прийти известие: корабль возвращается, или о нем нет никаких сведений, или его захватили пираты. Сообщения о богатстве или о катастрофе приходят из порта позади дворца.

Кто бы мог удержаться и не посмотреть, не происходит ли там что-нибудь, пусть всего несколько минут прошло с момента последнего быстрого взгляда? У купца, ведущего торговлю за морем, всегда часть души там, на морских просторах под солнцем бога. Воображение рисует всяких тварей из глубин, грозовой шторм, свирепый ветер. Корсаров-ашаритов в открытом море на юге, или пиратов Сеньяна в здешних водах, рядом с их домом.

Многого приходится опасаться, когда твоя жизнь, словно канатами, связана с морем. Поэтому как же человеку, у которого корабль не стоит в порту, не прислушиваться к крикам и не смотреть, не возникла ли суета в западном конце многолюдной улицы?

Марин Дживо, семье которого принадлежат целых три корабля, а их товары часто перевозят и на судах других купцов, большую часть жизни провел, наблюдая за людьми в своей маленькой республике. Он уже видел этот невольный поворот головы друзей (и не совсем друзей). Сам он борется с этой привычкой изо всех сил, так как он из тех людей, которым не нравится быть рабами привычки или моды.

Кроме того, слишком рано ждать известий, говорит он себе, кланяясь элегантно одетым жене и дочери Радича Матко, которые приближаются к нему. Весна только началась, и «Благословенная Игнация» ушла далеко на восток, в Аммуз. Команде придется перезимовать там, в порту Хатиб, ожидая урожая зерна, в маленькой колонии джадитов, на организацию которой дали разрешение ашариты (разумеется, после уплаты таможенных сборов и раздачи взяток).

Отец Марина много лет назад завел этот порядок: один из их кораблей всегда зимует в Хатибе. Это тяжело для моряков и капитанов, и семейство Дживо хорошо им платит за неудобства, но если этот корабль сумеет поймать самый первый благоприятный ветер весной, он сможет вернуться гораздо раньше всех остальных, с зерном и пряностями, а иногда с шелком и вином. Ведь именно так зарабатывают состояния — опережая всех остальных.

Или теряют состояния, если первые весенние ветры подводят, если налетает поздний шторм, последняя буря зимы. Все время приходится ставить на карту груз и жизни людей, и поэтому много молиться. Говорили, что опытные купцы Дубравы чувствительны ко всему, как женщина на балу или на званом обеде, оценивающая самые слабые подводные течения в зале.

Девушка Матко улыбается, когда они проходят мимо, она нежная и хорошенькая. Она тоже это знает, думает Марин. Он знаком со всеми благовоспитанными девушками в Дубраве. А они знают каждого мужчину — старших сыновей, младших сыновей, вдовцов. Семей не много, но ни один мужчина и ни одна женщина не могут без труда заключить брак с человеком не из своего круга. Поэтому трудно планировать дела семьи, но женщины республики это хорошо умеют делать, при необходимости.

Марину Дживо тридцать лет, он живет в городе, где мужчины его возраста уже могут жениться и завести семью. Однако он — младший сын, и его брат только начал вести переговоры о женитьбе. Поэтому у него еще есть немного времени.

Его отец и брат входят и в Большой Совет Правителя, и в Малый. Это означает, что обычное пристальное наблюдение за каждой семьей гарантирует, что третьего Дживо, обладающего хорошо подвешенным языком, отправят выполнять незначительные функции, например, следить за соблюдением правил пожарной безопасности и карантина и своевременно докладывать об этом Советам.

Марин делает вид, что не имеет ничего против этого, но так страстно ненавидит свое положение, что иногда это пугает его самого. Он не из тех, кто покорен от природы и подчиняется правилам и указаниям — или наблюдению за собой. Он проводит столько времени, сколько может, на кораблях семьи, чаще всего отправляется в короткое плавание на северо-запад, в Серессу. Он там научился хорошо торговать, отец доверяет ему вести дела с серессцами. Можно ненавидеть и бояться Серессу, но это самый лучший рынок в мире, и их республике меньших размеров всегда приходится это признавать.

Мимо проходит еще одна мать с двумя дочерьми. Марин опять приподнимает шляпу и кланяется. С младшей он встречался в прошлом году, и однажды ее сестра чуть их не застала врасплох. Необходимо быть осторожным, но для этого есть свои способы. Обычно их находят женщины.

Еще совсем молодым он узнал, — и это было настоящим открытием, — что благовоспитанные женщины Дубравы (замужние и незамужние) страдают от формальностей социальных отношений и благочестия ничуть не меньше, чем молодые мужчины. На некоторое время это открытие изменило его жизнь, но уже наступало пресыщение. Мимолетность таких встреч, их неизбежная краткость сначала возбуждали, потом стали возбуждать меньше.

Взгляд Каты Матко, встретившийся с его взглядом и задержавшийся на тот момент, пока они проходили мимо него, намекал на то же, что и слова Элены Орсат, которую он только что оставил наверху. Из каждой из них, наверное, получится вскоре чья-то хорошая жена. В самом деле, их матери могут рассудить, что младшего сына Дживо следует укротить и женить чуть быстрее, чем большинство остальных, для общего блага. Возможно, как только женится старший. В конце концов, он родом из очень высокопоставленного семейства.

Вероятно, он смирится с этим, думал Марин в этот приятный весенний вечер. Было время, когда его мечты простирались гораздо дальше, но в том мире можно сражаться с судьбой только теми средствами, которые тебе доступны, а такая судьба, такое будущее — далеко не самое мрачное.

Они с друзьями дошли до ворот со стороны суши. Прикоснулись к белому камню в правой стене, на удачу для кораблей, и повернули обратно. Все всегда ждут момента, когда подойдут к ближайшему от стены фонтану, в потом поднимают взгляд вверх, на гавань. Марин этого не делает. Мелочи. Мелочи, которые позволяют не быть таким же, как все окружающие.

Затем он слышит выстрел из пушки, и, конечно, теперь он поднимает глаза. Пушка — это сигнал.

Кто-то бежит изо всех сил по улице, и Марин знает этого парня: он один из их людей. Бегун, поскользнувшись с разбегу, останавливается перед отцом Марина, идущим вместе с остальными чуть впереди. Парень быстро и возбужденно что-то говорит, размахивая руками. Марин видит, как отец улыбается, а затем описывает обеими руками круг, символизирующий солнечный диск, со стороны сердца, вознося благодарность и хвалу богу.

Он быстро подходит к ним и сам слышит новости. Можно быть пресыщенным, часто скучающим, мечтать о другой жизни (не имея ясного представления о том, какой она могла бы быть), но твое сердце бьется быстрее в подобные моменты. Другие купцы собираются вокруг них, поздравляют, некоторые — скрывая зависть.

Кажется, «Благословенная Игнация» вернулась домой. Первый корабль весны.

— Это была не девушка! — в третий раз прокричал капитан Дзани. У него был звучный, густой бас, вероятно, такой голос очень выручал его в море. — Господа члены Совета, я это отрицаю!

Герцог Сересский поморщился. Он некоторое время назад стал замечать, что такие громкие звуки его все больше раздражают, а сегодня вечером его и так уже все выводило из себя.

Разве нельзя, думал он, цивилизованным людям обсуждать государственные дела, не повышая голоса? Давно ли все стали такими крикливыми? В последнее время он часто подумывал о том, чтобы уйти со своего поста — чтобы молиться и жить в тишине. Мужчине подобает готовить душу к встрече с Джадом, когда его дни близятся к концу.

Герцога Риччи избрали на этот пост девятнадцать лет тому назад. Если не происходило насильственного свержения (а такие случаи известны), герцог Сересский возглавлял Совет Двенадцати пожизненно или до тех пор, пока сам не предпочитал отойти от дел. Риччи был не молод — он уже девятнадцать лет назад не был молодым. Но как раз сейчас разногласия в Совете достигли высшей точки. Его уход и выборы преемника могли ввергнуть республику в хаос.

Герцог ненавидел хаос.

— Ваши возражения, — ответил он громогласному вспыльчивому человеку, стоящему перед ним, — вряд ли имеют какой-то вес, капитан, хотя, несомненно, понятны, принимая во внимание то, что именно посланные вами люди убиты. У нас есть свидетельства того, как они погибли.

Он смотрел со своего мягкого кресла под балдахином, как этот человек, Дзани, обливаясь потом, попытался горделиво выпрямиться и не смог.

Этот человек слишком напуган. Герцог видел, что капитан Эрилли, стоящий рядом с ним, старается не улыбнуться. Гибель людей имела значение, но также имел значение тот факт, что оба капитана провалили порученное им задание. Эрилли, должно быть, разрывается между удовольствием наблюдать, как другой капитан корчится, словно рыба на крючке, и собственным страхом.

Совет Двенадцати Серессы внушал большой страх врагам, иногда — союзникам, а также ее собственным гражданам.

Все они, собравшиеся в палате дворца на верхнем этаже, понимали, что Серессе не доверяют и завидуют, и они к этому привыкли: члены Совета черпали в этой истине силу и целеустремленность, когда давали клятву, вступая в должность, и снова давали ее каждую весну во время Морской церемонии. Наличие врагов может помочь сосредоточить мозг и укрепить душу.

Гордая Сересса в своей лагуне, среди соединенных мостами, изрезанных каналами островов, уже не имеющая никаких владений на материке, в Батиаре, о которых стоило бы говорить, ясно сознавала, что залог ее могущества — торговля и богатство. А, следовательно, в конечном счете — корабли и море.

Другого такого города не существовало нигде на земле Джада, под его небесами. Дубрава на противоположном берегу Сересского моря (названного так потому, что людям нужно напоминать даже самое очевидное), тоже, возможно, является республикой, имеет торговый флот, выживает за счет торговли, но ее территория — лишь ничтожная доля Серессы. Дубрава — не лев; она пресмыкается и кланяется во все стороны. У нее нет арсенала, нет военных галер, чтобы утвердить или защитить власть, нет колоний. Нет такого большого острова, как Кандария, которым она правила бы.

Граждане Дубравы были бледной, ограниченной, дозволенной тенью Серессы. Сересса — это свет, подобный солнцу Джада. Ни один человек, который видит двойное дно коммерции и правящих дворов, не сравнит никакое другое место с этой республикой. Поступая так, ты выставляешь себя глупцом. На свете и без того достаточно глупцов.

В данный момент капитаны военных галер, которых допрашивали (пока достаточно мягко), демонстрировали прискорбный недостаток интеллекта. Может, они и знают ветра и береговые линии, но в этой палате они заблудились, думал герцог. Он с грустью вспомнил великих капитанов своей юности. В последнее время это случалось слишком часто.

Принимая во внимание унизительные события в Сеньяне, стоит ли удивляться их страху? Страх заставлял некоторых людей бушевать, словно стремясь перекричать ужас, так некоторые поют грубые кабацкие песни, проходя ночью мимо могилы у перекрестка дорог.

Каждый капитан обвинял другого в грубом просчете. Каждый понимал, что сегодня рискует своей карьерой, если не жизнью. Палата Совета — это не та комната, куда с радостью приходят после наступления темноты. Лица капитанов освещали фонари по обеим сторонам того места, где они стояли, а выражение лиц герцога и членов Совета, сидящих за столом в форме буквы «П», скрывали тени. Пламя и тень — в помещении это внушало ужас.

У Серессы было много времени, чтобы усовершенствовать свои методы. Вопросы, заданные из темноты, действовали сильнее. И все знали, что в тюрьму можно пройти прямо из этой палаты: через дверь позади кресла герцога, потом через маленький канал, по высокому, мощенному камнем закрытому мостику с забранными железными решетками окнами, потом вниз по ступенькам в камеры из холодного, мокрого камня и в палаты, где умелые люди задавали трудные вопросы.

Все жители города могли видеть этот мостик, когда приближались к дворцу и к большому святилищу. Напоминать о власти полезно. В мире, полном угроз — в том числе и внутренних угроз, — никаким правителям не следовало показывать слабость. Их долг перед республикой ее не показывать.

И все же… и все же, кажется, эти две военные галеры, отправленные — с немалыми затратами — в конце зимы с задачей заблокировать и уничтожить один маленький пиратский поселок, выявили большую слабость Серессы и ее Совета Двенадцати, слабость такой степени, что это могло вызвать насмешки.

Возможно, Совет сделал ошибку, отправив их туда. Предпочтительнее было бы возложить вину на капитанов. Герцог Риччи вздохнул. Он уже устал, а после этого дела им предстояло рассмотреть и другие.

Оба капитана говорили (иногда в один голос) о невозможности выполнить поставленную им задачу. Море там слишком мелкое. Рифы. Скалы. Опасный северо-восточный ветер. Непредсказуемые течения. Приказ не высаживать отряд для подхода со стороны суши из-за императора в Обравиче. Как трудно осуществить полное эмбарго на продовольствие без помощи сухопутных сил. Вечная проблема наемников, слишком долго томящихся без дела на кораблях…

Все это даже может быть правдой, думал герцог. Чистая правда, что они запретили высадку. Гадюки Сеньяна живут (кишат!) за своими стенами на землях, которыми правит Священный Император Джада. Новый посол Серессы в Обравиче зимой прислал зашифрованное послание, в котором дал понять, что император Родольфо, как бы эксцентричен он ни был, не склонен (или его советники не склонны) разрешить республике атаковать город, которым он правит.

Этого они не могли проигнорировать. Пираты представляли собой чудовищную, огромную, возмутительную угрозу торговле, но они не стоили войны. Тройная граница на том направлении сама по себе была мрачной, трудно преодолимой проблемой. Но все равно…

Все равно, думал герцог, какое унижение, что один человек — женщина — убила всех моряков в посланной на ночное задание лодке (каким бы безрассудным оно ни было). Теперь им предстоит жить с тем, что весь мир узнает об этом? Семь человек погибло на воде в ту ночь, а их давно живущий в городе осведомитель разоблачен.

Этот человек сейчас находится в Серессе, он вернулся домой вместе с галерами. Сегодня днем ему позволили сидеть в присутствии членов Совета по причине его состояния. Состояние было плачевным: эти варвары отослали его назад, лишив обеих рук ниже локтя. Они их отрезали и прижгли раны. Поразительно, что шпион остался жив. Должно быть, в этом Джадом забытом городе есть знающий лекарь, подумал герцог, или этому человеку просто повезло. Хотя, если подумать, «повезло» — не то слово, которое можно применить к нему теперь.

Ему надо будет дать небольшую пенсию, подумал герцог. А также распорядиться, чтобы его держали подальше от людских глаз. Его состояние напоминает об этом прискорбном эпизоде, и так будет всегда. Возможно, его можно отослать на Кандарию. Хорошая идея. Герцог сделал для себя запись на память. Он предпочитал сам делать заметки себе на память.

Ясно, почему их шпиону разрешили вернуться с галерами: сеньянцы хотели, чтобы об этом все узнали. Скоро об этой истории будут говорить в Обравиче, если уже не говорят, потом в садах и дворцах великого калифа Ашариаса. Герцог опять поморщился, представив себе это. Новость уже дошла до Дубравы. Эта история донесется до короля Феррьереса, до Эспераньи, Карша, Москава…

Слишком забавная история, чтобы ее не рассказывали во всем мире и не смеялись над ней. Женщина, женщина в одиночку раскрыла заговор серессцев (устроенный этими мастерами обмана и хитростей!) и убила всех подосланных ими людей. Затем она захватила их лодку и привела ее к берегу с тремя убитыми на борту, оставив других мертвых в море.

Если вы — львы, а в мире есть и другие львы, насмешка может быть убийственной.

Военным галерам приказали вернуться. Они не только провалили свое задание, но и сделали это с таким треском, что теперь республике грозят новые опасности. Герцог ощутил горечь во рту. Он попытался вспомнить, что ел в последний раз. Выпил немного вина.

Гибель горстки людей во время ночной вылазки — мелкое происшествие, не способное нарушить равновесие мировых событий. Однако в данном случае это может произойти. Может быть, Совет действительно совершил ошибку, когда одобрил этот план уничтожения гадюк в их гнезде.

Капитан Дзани, который отправил к острову лодку, продолжал настаивать, что им устроили большую засаду. Что в бухте их ждали лодки из Сеньяна с большим количеством людей. Что иначе невозможно объяснить случившееся. Что их шпион в городе наверняка ошибся в своем отчете сегодня утром — при всем должном уважении к мужеству и страданиям этого человека, разумеется.

Второй капитан, как и ожидал герцог, подтвердил рассказ шпиона и дошедшие из Сеньяна известия. Он-то не посылал ночью никакой дурацкой лодки. Он старательно выполнил поставленную ему задачу, заблокировал южный канал у острова Храк.

Капитан согласился с тем, что женщина была одна. Одна, на маленькой лодке. Стреляла из лука в темноте, как и утверждалось. Явно совсем еще ребенок. Девчонка, могут сказать некоторые, посрамила Серессу. Так и скажут, понимал герцог. Уже должны говорить. Необходимо будет заняться этой стороной происшествия. Но пока что…

Он еще держит под контролем свой Совет. Не каждый избранный герцог Серессы был на это способен, но Риччи знал, как поддерживать сторонников и утихомирить потенциальных противников. Полезно знать, кто они. Кто с большим, чем другие, нетерпением ждет, когда он покинет свое кресло.

Он прочистил горло, поднял ладонь и заговорил. Его предложения отличались прямолинейностью. Совет Двенадцати без промедления отдал приказ соответствующим образом наказать капитана Дзани, а капитана Эрилли оставить в занимаемой им должности и похвалить за правильное поведение.

Оба эти постановления должны были возложить всю ответственность на одного человека, это было важно. Слуги любого правительства способны допускать ошибки. Все они смертны на этом свете, окруженном тьмой. Правителей судят по тому, что они предпринимают, когда узнают о неудачах.

Герцог очень точно просчитал остальную часть своего плана, пришедшего ему в голову, когда он начал говорить. Капитану Дзани следует отрубить обе руки за печальную ошибку и прискорбную гибель хороших людей от рук варваров. Герцог очень надеялся, что капитан выживет. Необходимо, чтобы его потом видели, иначе эффект от наказания пропадет. Его наказание должно уравновесить и свести к нулю то, что сделали или попытались сделать сеньянцы, искалечив шпиона.

«Возможно, вы предпочитаете выступить против Серессы? Это неразумно». Необходимо, чтобы все народы это поняли, неважно, кому они поклоняются — Джаду, звездам Ашара или даже лунам киндатов. «Какого бы триумфа вы ни добились на коротком отрезке событий, все может измениться и нанести вам ужасный урон, не успеете вы и глазом моргнуть».

Таково послание, которое должно прозвучать из этой палаты.

Двух капитанов увели в разные стороны: одного с эскортом из дворца на площадь Джада, другого через маленькую дверцу за спиной герцога, через мостик, потом вниз. Оба, к счастью, молчали. Дзани — от слепящего ужаса и отчаяния, оглушенный, словно теленок молотком, второй капитан, весьма вероятно, от леденящего душу осознания того, какой могла быть его собственная судьба. Он выйдет в весеннюю ночь и посмотрит вверх, на луны, плывущие в облаках. Возможно, пойдет в святилище и помолится.

В палате возникла пауза, потом спад напряжения, зазвучали тихие голоса. В его Совете есть люди, которые думают о том, что должно произойти за тем мостиком с решетками на окнах. Люди вставали из-за стола, потягивались. Герцог взглянул на своего личного секретаря. Тот подал почти незаметный знак, и двери открылись, впуская слуг с едой и новой порцией вина. Совет Двенадцати, как правило, не собирался по ночам, но таких случаев было достаточно, чтобы выработалась определенная процедура. Они поедят до того, как прикажут привести следующего человека.

К сожалению, как доложил личный секретарь шепотом, стоя рядом с герцогом, с этим следующим, кажется, возникли затруднения. Он пока не явился.

Секретарь шепотом высказал предложение: можно внести изменение в порядок рассмотрения дел, пригласить другого вызванного в Совет человека.

Опять небрежность. Герцог Серессы окутал себя недовольством, как плащом. С недовольным видом, старательно жуя оливки, собранные в окрестностях Родиаса (где выращивают лучшие плоды), он принял эту поправку.

Девятнадцать лет, думал он, перекладывая бумаги, чтобы положить наверх заметки по делу врача, который войдет следующим. Герцог опять надел свои новые очки, поправил раздражающие его дужки за ушами и жестом приказал прибавить света.

Он изучал свои записи под гул разговоров членов Совета. В конце концов он кивнул, и слуги начали уносить тарелки с едой, но не вино. Все заняли свои места. Заскрипели об пол ножки стульев. Еще один кивок герцога, и в дальнем конце палаты открылись двери, впустив двух человек. Риччи забыл, что их будет двое. Небрежность. Интересно, подумал он, почему тот человек, по другому делу, еще не явился? Герцог не любил, когда приходилось нарушать очередность рассмотрения дел по ночам. Неужели все деградирует? Или это он деградирует?

«Возможно, девятнадцати лет достаточно», — подумал он. Потом подумал о республике, которую любил, несмотря ни на что.

Он понимал — может быть, потому что был стар — то, что не всегда понимали, или в чем не признавались себе другие, обитающие на берегах каналов, во дворцах, в святилищах, на складах, в лавках, в борделях, полных музыки, в студиях художников, изображающих красками город и море. Сересса, стоящая на пропитанных солью болотах у моря, обрученная с морем, подобно невесте, зависит от него во всем. Но герцог также понимал, что такое существование преходяще, ненадежно, как ветер и облака, как сон, яркий и красочный, но исчезающий с наступлением утра.

В его мыслях возникла картина, и не в первый раз: маленькое святилище, древняя мозаика позади алтаря, может быть, пристроенная к нему обитель (крепкие стены и крыша, надежные камины зимой), на одном из прибрежных островков в лагуне. Он видел сад, окруженный стенами, фруктовые деревья, скамейку в летней тени, окружающих его святых людей, молитвы в соответствующие часы, совместное чтение священных текстов, обсуждение вопросов веры и мудрость в голосах, никогда не звучащих слишком громко.

В большинстве городов художники стремятся жить и работать в не очень дорогих кварталах — по очевидным причинам.

Эти густонаселенные жилые районы часто расположены там же, где кожевни и красильни, а едкий запах снижает цену на маленькую комнатку или студию. То же было характерно и для Серессы, которая никогда не относилась к числу приятно пахнущих городов. Портовые города вообще редко отличаются приятными ароматами, а Сересса с ее лагуной была королевой всех портов.

С другой стороны, люди, которые переплетают и продают книги — а Сересса была королевой и этого ремесла тоже, — естественно, не желали, чтобы их лавки и переплетные мастерские находились там, где едкие запахи могли пропитать продукцию. Они, при необходимости, готовы были платить больше за то, чтобы жить в более здоровых районах.

Именно поэтому молодой художник Перо Виллани шел домой по темным улицам в одну из ветреных ночей начала весны. Он возвращался из книжной лавки и переплетной, где трудился почти каждый день, чтобы заработать на пропитание и ради доступа к книгам.

В то время Перо переплетал в красную кожу экземпляр «Книги сыновей Джада» для заказчика из Варены и закончил работу к заходу солнца — при открытых ставнях освещение было еще хорошим. После он задержался в лавке, как обычно, с разрешения владельца (Алвизо Сано был добрым человеком) и с наказом запереть двери, когда закончит. Он изучал страницы (еще не сшитые, их сшивали только после получения заказа) нового великолепного труда по анатомии.

Художнику необходимо понимать, как работает тело: мышцы, органы и кости, чтобы правильно передать это на холсте, или на дереве, или на стене. То, что лежит под плотью солдата, поднявшего меч, или златовласого Джада, благословляющего открытой ладонью все человечество, имеет очень большое значение. Этому учил его отец.

Отец умер, мать умерла. Их единственный сын был слишком молод, чтобы устроиться художником, которого сочтут достойным нанять на работу. Он мог получить место подмастерья, рисующего фон, в студию одного из тех крупных художников, которые нанимают помощников. Возможно, ему придется это сделать. В его понимании это означало бы сдаться. Но дело в том, что Перо необходимо было повзрослеть, продвинуться в своей карьере раньше, чем у него отняли отца, который задыхался, а потом совсем перестал дышать.

Жизнь не всегда (или никогда?) не дает тебе того, что тебе необходимо: ни времени, ни всего остального. По крайней мере, так понимал положение вещей Перо. По-видимому, не имеет значения, молишься ты или нет. Этой мыслью он ни с кем не делился.

Перо знал, что у него есть талант. Его друзья знали, что у него есть талант. Они часто это говорили. Увы, их мнение не играло большой роли в этом мире. Ведь необходимо привлечь внимание тех, кто может себе позволить покупать картины, чтобы ты мог заработать на жизнь своим искусством.

После смерти отца он получил ровно два заказа. Один был более или менее подарком от него другому художнику, другу Перо, и его жене — рисунок углем их новорожденного младенца. Он все равно хотел изучить этого новорожденного. Большинство художников изображали лица детей так, словно они взрослые, только уменьшенные. Но это не так, стоит только присмотреться.

Тот рисунок теперь приколот к стене в тесной квартирке семьи Десанти рядом с его собственной комнатой, над тем местом, где спал в корзинке ребенок. Его не вставили в рамку — рамки стоят дорого. Однако друзья настояли на том, чтобы заплатить за работу хоть немного.

Его второй заказ, настоящий, тоже никогда не вставили в раму.

Его наняли написать портрет одной графини по рекомендации Алвизо Сано, да благословит Джад его добрую душу. Книготорговец знал людей. Он продавал невероятно дорогие, переплетенные в кожу книги купцам и аристократам, которые желали иметь такие предметы в своем доме ради того налета элегантности и успеха, который те им придавали.

Картины, особенно их собственные портреты, имели тот же статус. Контракт оговаривал, что художник должен использовать определенное количество ультрамарина и золота — самых дорогостоящих красок. Картина служила почти не замаскированным знаком того, сколько ты можешь заплатить. Иногда рамы стоили больше самой картины.

Один из членов семьи Читрани, старший брат, заказал сыну Вьеро Виллани, по слухам — подающему надежды художнику, написать портрет его жены. Жена эта, рыжеволосая и зеленоглазая, славилась красотой. Она была старше Перо, но гораздо моложе мужа, элегантная и скучающая.

Одним из способов развлечься для нее стали занятия любовью с молодым художником, зимним днем после обеда, в маленькой комнате, согреваемой камином, где он писал ее портрет. Перо был достаточно молод, а графиня достаточно привлекательна во всех отношениях, поэтому он пустился в это рискованное приключение. Он немного боялся, но это, конечно, еще больше возбуждало. Он был не первым художником, она была не первой богатой женщиной…

Его ошибка заключалась в том, что он привнес свою страсть к работе в эту любовную связь: написал ее маслом на холсте, в своей студии, приколов к стенам вокруг себя наброски — в особой художественной манере.

Он принес графине портрет, завернув в ткань, чтобы показать ей в той комнате, где она позировала, где они раздевали друг друга при свете пламени, где он смотрел, с очень близкого расстояния, на ее лицо, когда она вводила его в себя, когда она позволяла ему видеть, что ей не всегда скучно.

Когда он прислонил законченную картину к стене, на ее лице, одно за другим, быстро сменилось несколько выражений. Перо не увидел гнева, ничего похожего на гнев. Позже он решил, что последним выражением, когда она внезапно села на кушетку, глядя на себя такую, какой он изобразил ее, было сожаление, тоска.

Ему бы хотелось нарисовать и это выражение тоже.

— О, боже, — вот что, наконец, произнесла Мара Читрани. — О, боже. Неужели я действительно так выгляжу?

На его картине она была одета, разумеется, как и подобает, в обусловленное договором синее платье с золотой отделкой. Волосы спрятаны под шапочкой (зеленой с золотом, отделанной лазуритом), только несколько рыжих прядей выбивались из-под нее. Она сидела у арочного окна, позади нее в саду виднелось дерево айвы, а за садом — лагуна и корабль на волнах (ее мужа, с фамильным гербом на флаге). Шею и уши украшали драгоценности, а на пальце было знаменитое кольцо семьи ее мужа. Все пристойно, даже обычно (возможно, кроме айвы, она служила неким символом), но…

Но взгляд ее глаз, какими их изобразил Перо, был напряженным, жаждущим. Щеки слегка раскраснелись, как и горло. А ее рот… Рот Мары Читрани на том портрете был самым лучшим из всего, что нарисовал Перо за всю свою жизнь. Этот рот принадлежал искушенной, чувственной, любовнице, он выдавал желание, или удовлетворенное желание, или и то и другое.

Словом, глубоко интимное выражение лица. Которое он знал только потому, что она пригласила его на эту кушетку и на ковер вместе с ней, у камина и позволила ему увидеть, какой она может быть, если снять с нее одежду, прикасаться к ней, снова прикасаться, а потом войти в нее, а потом она будет скакать на нем верхом, с распущенными волосами, возбужденная, требующая удовлетворения, — когда она перестает быть высокомерной женой могущественного человека.

И поэтому:

— О, боже, — снова тихо произнесла Мара Читрани. Потом, помолчав: — Это прекрасно, синьор Виллани. Я прекрасна на этой картине! Я бы держала ее рядом с собой всю жизнь и смотрела на нее, когда состарюсь. Но… Перо, ее придется уничтожить. Ты это понимаешь. Он убил бы нас обоих.

У нее было такое выражение глаз, когда она повернулась к нему от картины, какого он никогда еще не видел. Перо бы хотелось изобразить и его тоже. Он уловил в голосе графини неожиданную нежность. Она никогда не была нежной, с ним — никогда. А сейчас словно внезапно увидела его маленьким ребенком.

Она поцеловала его в тот день, снова в губы, но совсем легонько, как будто опечаленная этим миром, а потом отослала прочь. Супругу же, когда он вернулся из поездки на семейное соледобывающее предприятие за морем, в Мегаре, сказала, что картина ей не понравилась, и она ее уничтожила. Тем не менее, она велела ему заплатить молодому человеку, так как он старался изо всех сил, но иногда трудно угодить женщине. Она улыбалась при этих словах, и Читрани понимающе рассмеялся.

Очевидно, парень просто слишком неопытен. Никто в этом не виноват. Читрани нанял другого художника. Говорят, тот нарисовал совершенно приемлемый портрет графини.

Вся эта эскапада, понял Перо, показала его неадекватность в отношениях с такими людьми. Да, переспи с красивой женщиной, если она себя предлагает. Познай на опыте этот мир, а после молись о прощении, если тебе хочется. Но не давай воли своему искусству. Не показывай ее всем такой, какой она бывает в любви, до или после нее (было бы интересно узнать, что скажут люди об этой картине, — до или после?). Какой смысл так рисковать?

Никакого смысла нет, вот только… только он думал, что ни одну женщину никогда не рисовали с таким выражением глаз, и ему хотелось узнать, сможет ли он это сделать.

Можно умереть из-за желания что-то узнать, подумал Перо Виллани.

Никто не знает, чего он достиг, и никто никогда этого не узнает, ведь ни один человек даже не взглянул на его картину. Ну, допустим, графиня Читрани взглянула. Она уже поворачивалась, чтобы снова посмотреть на себя на портрете, когда он уходил из комнаты в тот день. Всем остальным просто сказали, что работа юного Виллани не понравилась графине. Это означало — прощай карьера молодого художника! С тех пор никто не заказывал ему картин.

Похоже, он проведет всю жизнь, занимаясь книжными переплетами. Или рисуя море или горы на портретах более ловких художников, мечтая нарисовать правильно руку солдата, или Святых мучеников, разнообразные страдания которых изображают на стенах святилищ, или…

Или его жизнь может закончиться сегодня ночью, подумал Перо.

Он пока еще не бежал, но зашагал быстрее. В Серессе учишься быть настороже после наступления темноты, и молодые люди, выходящие по ночам из дома на поиски проституток или вина, имели все основания приобрести умение отличать шаги случайного ночного прохожего от шагов возможного преследователя.

Никто не пойдет следом за ним с благими намерениями. Только не в это время суток. Здесь было мало фонарей, только случайные фонарики лодок на каналах вдалеке. Дул ветер. Он слышал плеск бьющейся о камни воды слева от себя.

У него есть плащ, защищающий от холода, и короткий меч под этим плащом, так как Перо Виллани не глупец. Ну, может быть, и глупец, так как оказался один, ночью, в слишком тихом районе, где его не знают. В этом проблема, когда место работы так далеко от того дома, где обычно кладешь голову на подушку ночью.

Виллани нередко посещал проституток или винные лавки, но в последнее время оказывался вне дома после наступления темноты из-за увлечения анатомическими рисунками. Он заканчивал порученную ему Алвизо работу, потом оставался и изучал их (зажигал лампу, платя за масло), потом запирал мастерскую и шел домой. Иногда он расходовал еще больше масла и засиживался совсем допоздна, рисуя в своей маленькой комнатке возле кожевенных мастерских. К этому запаху невозможно привыкнуть. С ним живешь, если ты беден.

Его отец владел хорошим домом на другом берегу Большого канала, за рынком. У Вьеро Виллани был определенный статус художника, определенное признание, а потом — долги. Этот дом был роскошью, слишком смелой заявкой. Его уже нет, конечно, обстановку распродали. На имущество старшего Виллани, в том числе — на его нераспроданные картины, заявили права кредиторы. В городе, помешанном на коммерции, действовал строгий закон относительно долгов и наследства, и суды работали быстро. Сыну удалось спрятать и сохранить две картины, одна из них — портрет матери. Можно сказать, что он стал вором.

После внезапной смерти отца Перо Виллани обнаружил, что у него ничего нет, не считая умеренно уважаемой фамилии, большого желания и того, что считалось талантом, — однако так считали только люди в таком же положении, как он сам, те, кто не имел никакого веса в этом мире.

Друзья, знакомые с его работой, одновременно являлись его собутыльниками, и сейчас они бы его защитили, если бы он сегодня ночью был вместе с ними. Если бы все они шагали, держась за руки, пошатываясь и распевая песни, по улицам вдоль каналов, через мосты, под двумя лунами, то скрывающимися за облаками, то вновь выходящими из-за них.

Перо догонял не один человек, а несколько.

Он был совершенно уверен, что различает шаги трех человек. Их может оказаться четверо, и они прибавляли шаг одновременно с ним. Ночью по Серессе бродили воры — они бродили по любому городу. Как и шайки молодых аристократов, развлекающихся от безделья нападением на людей по ночам, чтобы продемонстрировать напускную храбрость и доказать, что они это могут. Закон, столь суровый в финансовых делах, неохотно привлекал к ответственности сыновей могущественных людей.

Виллани подозревал второй вариант, по той простой причине, что любой опытный вор за это время уже понял бы, что ему не достанется ничего, что стоило бы отобрать. Пойманных воров отправляли на галеры, а ночные патрули все-таки попадались на улицах. Это не спасало от налетов и грабежей, конечно, — голодным людям нужно было добывать пропитание, а жадные оставались жадными, — но могло заставить воров с некоторой осторожностью подходить к выбору цели.

Художник в поношенной одежде, с блокнотом для набросков в руках, не стоил риска умереть прикованным цепью к скамье гребца на галере. Перо проходил под светильниками в кронштейнах на стенах после того, как вышел из лавки. Состояние его плаща мог видеть каждый, решивший его ограбить.

Он подумал о том, не крикнуть ли это в темноту, но не стал. Если позади него бесшабашные сынки богачей, это их только позабавит и подзадорит. Конечно, может быть, там никого и нет. Он мог встревожиться из-за какой-то компании пьяных друзей, вроде его собственной компании, гулявшей где-нибудь в их квартале.

Только вот в этой складской части города не было винных лавок, и он услышал, как эта группа шла — быстро, не так, как ходят пьяные — по боковой улице, когда он проходил мимо нее, а потом они повернулись и пошли вслед за ним.

Еще два пешеходных моста и одна площадь — возле красивого Малого святилища Святых мучеников — и Перо окажется на своей территории. Он может там встретить на улицах знакомых, а те — оповестить криком других; винные лавки еще открыты.

Художник был трезв и молод. Он побежал. И тут же услышал, как преследователи сделали то же самое, что послужило ответом на все оставшиеся у него вопросы и сомнения.

Ему грозила реальная опасность: у них нет никакой особой причины оставить его в живых. И если это шайка агрессивных аристократов, они не задумываясь пустят в ход клинок под покровом темноты — это может придать их существованию больше блеска.

Здесь тротуар ненадолго расширялся. Перо держался ближе к каналу. Там через определенные промежутки стояли столбики для привязывания лодок. Если он не врежется в такой столбик сам, в него может врезаться кто-то из преследователей. И все же ему нужно осторожно бежать с такой скоростью — легко споткнуться на неровных камнях, наступить на кота, на пробегающую крысу, на отбросы, которые не вывалили в воду.

Первый мост. Вверх по настилу с одной стороны и вниз по другой. Ему нравился этот мостик, плавность его арки.

«Какая банальная мысль в такой момент», — подумал Перо.

По-прежнему никаких огней. Этот квартал в дневное время полон народа, идет торговля, шумно. Но не сейчас. Он прислушивался на бегу. Топот у него за спиной не удалялся. Перо всегда считал себя довольно быстроногим, но эти люди не уступали ему, или…

Один из них не уступал. Преследователи, по-видимому, разделились. Один опередил двух или трех других. Художник все еще не был уверен в их количестве, но знал, что один человек не отстает от него, даже догоняет, а другие остались позади.

И Перо сделал то, что должен был сделать раньше. Увы, можно проглядеть очевидное — отец всегда говорил ему это о живописи.

— Стража! — закричал он. — Стража! На помощь!

Он продолжал кричать на бегу. Не стоит надеяться, что патруль материализуется, подобно спасателям в ночи, но любопытные люди могли поднести светильники к верхним окнам и стать свидетелями происходящего, или просто услышать его крик. Воров никто не любит, как и скучающих аристократов. Преследователи могут передумать.

Ничего такого не произошло, но, приближаясь ко второму мосту, к тому, за которым начинался его квартал, Перо Виллани почувствовал, что разозлился. Это чувство не придавало мудрости — гнев почти никогда не делает человека умным, — но справиться с ним уже не получалось. Художник бежал, спасая жизнь, в своем собственном городе. Его жизнь была нищей, полной ограничений. Та единственная картина, которой он гордился, уничтожена. Все считали, что он потерпел неудачу из-за своего неумения. Он жил среди вонючих кожевенных мастерских и красилен, и от него пахло, как от них.

Это могло заставить любого человека, обладающего силой духа, хоть немного разозлиться сейчас, спасаясь бегством от преследующего его чьего-то благородного отпрыска, от которого никогда не пахло кожевнями (и который, вероятно, даже не нюхал кожевен!).

Перо ходил этим путем всегда, когда шел в книжную лавку и возвращался из нее. Он знал этот мост, к которому бежал. И знал кое-что еще. На этом конце должна стоять пустая винная бочка: слепой нищий сидел на ней каждый день. Он узнавал людей по походке, окликал их и здоровался, рассказывал сплетни, которые слышал на мосту, если ты остановился поболтать с ним. Перо давал ему еды, когда она у него была, или мелкие монеты, если ему платили.

Нищий ночевал где-то в другом месте, сейчас его там не должно быть.

А вот бочка на месте.

Резко затормозив, Перо протянул в темноте руку, схватился за верхний обод, наклонил бочку и переставил ее на середину мощенной булыжником улицы, которая сужалась у моста. Затем, делая вид, что споткнулся, вскрикнув, пробежал мимо нее. На мосту он замедлил бег, как будто от боли, и громко выругался. Потом стал ждать. И через мгновение услышал очень приятный звук, когда преследователь врезался — на полной скорости — в винную бочку на улице.

То, что он сделал потом, тоже, наверное, не отличалось благоразумием. Ему и не хотелось быть благоразумным. У него имелись причины сердиться. Это его город, он — гражданин республики Сересса, и чьими бы ни были эти высокомерные отпрыски высокородных семей, эти ублюдки…

Он бросил свой альбом на деревянный настил и вытащил из-под плаща меч. Если они собираются его преследовать, то их станет на одного меньше. Перо никогда не учился сражаться на мечах, сыновья художников этого не делают, да и не нужно быть искусным во всем. Клинок — это клинок.

Он побежал назад, увидел, как упавший человек схватился обеими руками за колено, вскрикнув от боли, — и тут Перо, нагнувшись, вонзил меч ему в грудь.

Клинок наткнулся на металл. Его отбросило в сторону.

Можно бояться, а потом почувствовать ужас. Это не одно и то же.

Художник не просто испугался. Если люди в доспехах ночью преследуют его, то они не воры и не аристократы, ищущие развлечений. Это был солдат или стражник.

Перо бросился бежать. Снова. Его задержка позволила отставшей паре приблизиться, но самый быстроногий лежит на земле. Он не убит, это ясно. Перо не понимал теперь, хорошо это или плохо. Он ничего не понимал.

Он оставил на мосту свой альбом (с этим ничего не поделаешь) и продолжал на бегу звать на помощь. Теперь он был в знакомом месте, пересекая по диагонали площадь перед Святилищем мучеников. Он подумал, не забежать ли туда, в надежде, что священник не спит, умолять о защите, но, к добру или к худу, продолжал бежать, стараясь оторваться от преследователей.

Теперь появился свет, он лился из знакомых художнику дешевых винных лавок. Перо узнал двух женщин на углу. Если бы его преследователи были теми, за которых он их принял изначально, он бы подошел к этим двум женщинам, повел их в питейное заведение, оказался бы в безопасности среди толпы.

Людям в доспехах все равно, подумал он. Их это не остановит.

Перо знал эти улицы и переулки; дурной запах подсказал ему, что он уже дома. Он мог бы оторваться от преследователей. Он свернул направо, на улицу кожевников, — мастерские стояли закрытыми, темными, — потом со всех ног побежал налево, по узкому зловонному переулку, потом снова выскочил с противоположного конца на маленькую грязную площадь, со всех сторон окруженную ветхими строениями, где жили многие бедные художники Серессы. В том числе и сын Вьеро Виллани, за которым сейчас гнались.

И которого ждали.

Здесь оказалось светло — гораздо светлее, чем должно было быть. Полдюжины человек в знакомых ему ливреях стояли перед домом Перо с факелами в руках. Они смотрели на него, когда он выбежал на площадь.

Он остановился, тяжело дыша.

— Что я сделал?! — закричал он. — Что я сделал?

Ответа не последовало. Разумеется, никакого ответа.

Молча, они подошли, окружили его и увели с собой. Аккуратный строй, хорошо обученные стражники, художник посередине. Они отобрали у него меч. Перо не сопротивлялся. Какой в этом смысл? Ему было трудно дышать, и не только потому, что он только что бежал. Он надеялся, что кто-то из его друзей наблюдает за происходящим из окна или дверного проема. На площади никого не было. И не должно было быть, раз вооруженные стражники Совета Двенадцати пришли сюда, к ним, ночью.

По-видимому, некоторые дни — или ночи — сулят сплошные неприятности, трудности, препятствия — так размышлял герцог Серессы. Он перебирал в уме образы, возникающие в связи с этим: судебные иски, сгустки засохших чернил, подгоревшая еда, наводнения, амбициозные советники, запор.

Амбициозные советники, вызывающие запор.

Эта ветреная весенняя ночь становилась одной из таких ночей. Он привык быть готовым к неожиданностям за годы своего правления, и не слишком удивился, когда понял, что стоящая перед ними женщина соображает быстрее и намного лучше понимает то, что они делают, чем стоящий рядом с ней мужчина.

По-видимому, врач привык действовать постепенно, шаг за шагом. Возможно, для врача это полезное качество, но в данный момент оно доставляет неудобства. Казалось, пытаясь понять происходящее, он застрял, как фургон с оружием на дороге после сильного дождя. (Герцогу на мгновение стало приятно, что сегодня он придумывает хотя бы отличные фразы, если не может придумать ничего другого.)

Женщина была другой. Историю ее жизни изучили, с ней дважды беседовали, и только потом завербовали на службу республике из одной уединенной обители Дочерей Джада. Она родом из аристократического семейства (из Милазии, дальше по побережью), явно умна (не слишком ли?) и достаточно резвая, если потребовалось отправить ее в одну из религиозных обителей, по обычной причине. Там она избавилась от затруднительного положения. Ребенка увезли в одну из больниц для найденышей, а потом отдали в какую-то семью.

Теперь, по-видимому, она готова ухватиться за возможность сменить созерцательную жизнь на жизнь, полную приключений. Такие женщины попадались редко и могли играть важную роль. Сересса использовала их и раньше, с различными результатами. Однако они могли и вызывать затруднения — ум и сила духа создают свои сложности.

— Почему, — спрашивала в тот момент Леонора Валери, — мы не делаем больше, имитируя наш брак?

Герцог поднял голову, снял очки и пристально посмотрел на нее. Свет, как всегда, падал на стоящих перед Советом людей. Нельзя отрицать, она очень привлекательна. Маленького роста, золотистые волосы под темно-зеленой шапочкой, хорошая улыбка. На короткий миг ему захотелось снова стать шестидесятилетним, в расцвете сил. Эта мысль его тоже позабавила. Слегка.

— О чем вы говорите? — спросил стоящий рядом с ней лекарь. — Что вы можете?..

— Я совершенно уверена, что у Республики Дубрава есть люди, наблюдающие за Серессой, так же, как и у нас есть люди в их стенах. Если кто-нибудь просто проверит записи в святилище или гражданские документы, они смогут установить, что мы поженились в тот день, который собираемся назвать. Или могут обнаружить, что не поженились. Было бы лучше, мой господин, — повернулась она к герцогу, улыбаясь ему, — если бы в бумагах наш союз получил отражение.

— Но они не станут. Мы не…

Доктор Мьюччи был недоволен. Говорили, что он хороший лекарь, проявил мужество во время последней эпидемии чумы. Он не пользовался широкой известностью, был новым человеком в Серессе, пытался открыть свою практику и завоевать репутацию. В частности, по этой причине его и выбрали. Совет не требовал от выбранной им личности воображения. А возможно, следовало бы.

Кажется, у этой женщины воображения хватит на них двоих.

— Можно сделать так, что в документах будет отражено это радостное событие, — произнес герцог и одарил их обоих мимолетной улыбкой. — Синьора Валери совершенно права. Подробности, о которых позаботились или не позаботились с самого начала, часто определяют успех или провал еще до конца предприятия.

— Красноречиво сказано, господин герцог, — отозвалась она. Конечно, она ему льстила. И еще она была немного излишне взволнована, по его мнению. Не удивительно, принимая во внимание ту жизнь, которую она оставила позади сегодня утром.

— Мы также, естественно, заранее подготовим документы, которые расторгнут этот временный союз после вашего возвращения, и вы оба вернете себе то положение, которое занимаете сегодня — положение свободных граждан Серессы, а республика будет перед вами в долгу.

— Но это невозможно! — неожиданно твердо заявил Якопо Мьюччи. (Мужчина, привыкший решительно говорить со своими пациентами?) — Доброе имя достойной дамы будет погублено после нашего возвращения! Сначала замужем, потом не замужем, только в интересах государства?

— Но мое доброе имя и так уже погублено, доктор, — тихо заметила эта достойная дама.

Мьюччи покраснел. Это было заметно при свете свечей. Забавно.

Леонора Валери прибавила:

— Хотя, если мне будет позволено сказать, я тронута вашей добротой и тем, что вы уже заботитесь о моем благополучии. Это заставляет меня еще больше верить, что вы будете добры ко мне в нашей совместной жизни.

Один из советников кашлянул. Герцог почувствовал, что ему трудно сдержать улыбку. Лекаря Мьюччи, подумал он, вероятно, ждет интересная жизнь в Дубраве.

И снова пожалел, что уже не так молод.

Он подождал, пока все замолчали. Потом сказал решительным, закрывающим эту тему тоном:

— Мы достигли взаимопонимания, что и будет записано. Сересса благодарит вас обоих и, несомненно, проявит свою благодарность. Доктора Мьюччи пошлют в Дубраву в ответ на их просьбу прислать нового лекаря. Следует отметить, они ясно понимают, что именно в Серессе можно найти лучших врачей. Они заверили, что, как обычно, предоставят лекарю жилье и денежное вознаграждение, и в прошлом они щедро платили присланным нами лекарям. Они говорили об обычном двухлетнем сроке пребывания.

Герцог сделал глоток вина, пристально глядя на двух стоящих перед ним людей. Выражение лица Мьюччи не было особенно довольным, но и не вызывало у герцога особенной тревоги. Они собрали о нем большое количество сведений. Этот человек — способный врач из уважаемой семьи, и, по-видимому, ничего больше. Им не нужно от него ничего больше. Подчинение, компетентность и согласие жениться. Женщина играла более важную роль.

Чтобы дать это ясно понять, герцог прибавил:

— Доктор, вы понимаете, что вы там будете работать врачом по-настоящему? От вас не потребуют и вас не попросят предпринимать никаких действий, которые могли бы повредить вашему положению в Дубраве.

— Не считая того, господин, что я представлюсь женатым человеком, хотя это не так, и моя так называемая жена будет заниматься шпионажем?

Сказано довольно резко. Возможно, они слишком поспешно вынесли суждение о возможности этого человека создавать трудности. Но Мьюччи — по мнению герцога — просто уточнял ситуацию, он не хотел никаких неприятностей. Доктор сам хотел ехать в Дубраву, лекарю такая работа обеспечивала и доход, и положение в обществе. Некоторые оставались на второй срок. Один, помнится, женился на женщине из Дубравы и намеревался остаться там. Недопонимание с его стороны и нарушение условий контракта. Его, как ни прискорбно, пришлось убить. У них в Дубраве был человек, который делал это для них, при необходимости. Совет Двенадцати так просто не покидают. Не в том случае, когда тебя выбрали на эту должность, дали ее тебе и предъявили определенные требования. Эта история произошла некоторое время назад, но вряд ли Совет ее забудет: теперь посылают только женатых врачей.

Он кивнул доктору в знак согласия.

— Да, это так. Она будет делать для Серессы все, что сможет. Синьора Мьюччи, как мы теперь должны ее называть, воспользуется теми возможностями, которые даст ей ваша роль и положение в обществе, для наблюдения и бесед. С женщинами, и, возможно, с мужчинами, если сумеет это сделать без ущерба для вашего достоинства. В данный момент ничто не угрожает нам со стороны Дубравы, вы понимаете? Но можно добиться преимуществ в торговле, если понять положение их дел, и вы оба знаете еще одну причину, почему нам нужны люди в стенах их города.

— Конечно, знаем. Османы, — сказала женщина. — Дубрава платит дань великому калифу.

С ее стороны было самонадеянно отвечать вместо него, но, подумал герцог, из них двоих она была более важной персоной, а робость сослужила бы им плохую службу. Он начинал предполагать, что робость — не то качество, которое присуще Леоноре Валери.

Он жестом дал понять, что согласен с ней.

— Действительно. Дубрава посылает сведения и взятки ашаритам и торгует с ними. Как и мы, разумеется. Из их ворот в глубину материка, через Саврадию, ведет оживленная дорога. Мы живем в опасное время. Что бы мы ни узнали, что бы ни сумели узнать — это поможет обеспечить безопасность Серессы. Все это совсем просто, — произнес он в заключение.

— А если, — тихо спросил лекарь, — синьору Валери разоблачат и обвинят в сборе сведений, это будет так же просто?

— Вас вряд ли убьют, если вы это имеете в виду, — резко ответил герцог. Конечно, он сказал только половину правды. Полуправда, по его мнению, — это все, что нужно большинству людей.

Не будет публично предъявлено никакого обвинения, не будет никакого суда, никакого официального наказания, кроме того, что их отошлют домой, но несчастные случаи происходили с серессцами в Дубраве и прежде. Меньшая республика отличалась дипломатичностью, осторожностью, коварством. Она следила за дующими в мире ветрами. Она также гордилась своей свободой. История народов Саврадии и Тракезии, и всех людей в тех краях, полна насилия и борьбы за независимость, она началась еще в те времена, когда многие из них были язычниками Сарантийской империи, когда Сарантий правил миром.

Сарантий пал. Герцог помнил, как пришло известие, двадцать пять лет назад. Ощущение конца света. Этот город теперь назвали Ашариасом, и человек, который правит там, среди садов, где молчание возведено в закон, нарушение которого карается удушением (герцог часто сам втайне мечтал об этом), хочет править всем миром. Османы и их намерения вызывали большую озабоченность всех шпионов Серессы.

— Надеюсь, меня не разоблачат, — сказала женщина, улыбаясь мужчине, женой которого она будет считаться (и с кем будет проводить ночи, подумал герцог). Она повернулась к герцогу, сидящему во главе стола. — Для меня большая честь, что Совет мне доверяет.

Может быть, она слишком уверена в себе? Интересно, сколько ей лет? Наверное, это есть в его записях.

— В наши намерения входит оказать вам эту честь, — мрачно ответил он. — Мы доверяем вам обоим. Вы соберете свои вещи и приведете в порядок дела, которые в этом нуждаются. Вас познакомят с шифрами и связными, синьора. Доктору нужно только собрать свои медицинские инструменты и попрощаться. Корабль из Дубравы, который доставит вас туда, стоит на якоре возле Арсенала. Он принадлежит одному семейству купцов. Один из их сыновей встретит вас на борту и будет сопровождать, мы об этом договорились. Они хотят отплыть побыстрее. Ждут только вас, я думаю, и, возможно, еще одного пассажира. Сейчас вы можете идти, примите благодарность Совета. Да прольет Джад свой свет на вас обоих. Вы не пожалеете, что согласились на это ради республики.

Доктор сдержанно поклонился. Невысокий, худой мужчина, редеющие волосы, вид суровый для сравнительно молодого человека. Женщина присела на мраморном полу с грацией, выдающей ее высокое происхождение.

«Интересно, — вдруг подумал герцог, — кто был отцом ее ребенка?».

Он понимал, что не может с уверенностью утверждать, что они не пожалеют. Жизнь не позволяла этого сделать. Но так необходимо говорить людям, с годами он в этом убедился.

Он устал, но не мог дать другим это заметить. Только не за этим столом. Ему тоже могут грозить неприятности. Он увидел, как личный помощник у дальней двери сделал знакомый ему жест. Наконец-то.

Герцог снова надел очки и переложил лежащие перед ним бумаги. Кажется, их ждет еще одно дело сегодня ночью. Тот человек пришел — или его заставили прийти. Он не знал точно, как это случилось. В данном случае это имеет значение. Здесь может потребоваться деликатность. Он думал о том, как ему тактично повести этот разговор, как хитро направить мысли следующего посетителя в нужное русло.

Если хоть чуть-чуть повезет, и с божьего благословения, думал Драго Остая, они смогут отплыть домой утром. Ему очень этого хотелось. Однако это во многом зависело от Марина. Драго уважал владельца своего корабля, немного его боялся, но стал бы отрицать, что любит его. Он также знал, что не понимает Марина Дживо, но любой, кто утверждал, будто понимает его, лгал.

Драго был готов к отплытию. Был готов с того момента, как они вошли в лагуну Серессы и пришвартовались у причала для иностранных купцов возле Арсенала, очень рано в этом сезоне, с вином, перцем и зерном на продажу. Первый корабль с востока в конце зимы.

Ему не нравилась Сересса. Никогда не нравилась, сколько бы раз он ни приходил сюда с грузами, которые приносили таким купцам Дубравы, как семейство Дживо, большие деньги, и давали Драго работу в качестве их капитана.

Не существовало никакой скрытой причины его неприязни. Ему не нравились серессцы. Они мало кому нравились на самом деле. Бизнесом Серессы было делать деньги, а не приобретать друзей, они сами так говорили. Эти два города-государства не находились в состоянии войны — Дубрава не могла воевать с более сильной республикой. Дубрава ни с кем не воевала: таким был ее образ жизни. Война обходилась разорительно дорого, и, в любом случае, граждане Дубравы были недостаточно сильными. Они были купцами и дипломатами, наблюдателями, а не воинами. Договоры, переговоры, примирения, взятки — все это необходимо, нужно делиться сведениями с многими (еще один вид взятки). И почти бесконечная хитрость и осторожность (кто-то называл это женской внимательностью) руководили политикой дворца Правителя. Стены Дубравы никогда не страдали от ядер из катапульт или пушек, их корабли в великолепной бухте никогда не горели и не тонули.

Драго знал, что это результат разумной политики, прежде всего. А если капитан, родившийся во внутренних районах, среди людей, склонных к насилию, в дикой Саврадии, мечтает всадить меч в одного из серессцев, прикрывающего нос платком во время осмотра товаров, ну, это исключительно его мечты, не так ли?

Честно говоря, к ним здесь относились высокомерно (как и ко всем), но дела вели честно. Серессцы поклонялись деньгам. Если ты привозил им то, что они могут купить, а потом продать дороже, чем купили, тебя с радостью принимали в этой лагуне. Они будут яростно торговаться, соревнуясь друг с другом, за твой товар, особенно, если ты приплыл одним из первых, — и Драго Остая гордился тем, что привел свой корабль одним из первых. Семья Дживо хорошо заплатила ему за это.

Кроме коммерции, две республики на противоположных берегах Сересского моря объединяли вера в Джада — западная литургия и иконы, изображающие светловолосого сияющего бога, — и общий Верховный Патриарх в Родиасе.

Драго вырос в другой обстановке: в детстве, в деревенском святилище в Саврадии, он видел изображения бога темноволосого, бородатого, худого, страдающего. И еще там проповедовали ересь о любимом сыне бога.

Он не говорил о Геладикосе после того, как переехал в Дубраву мальчиком вместе с родителями, спасаясь от набегов османов. Он впервые увидел море и почувствовал — и это все решило, — что нашел свой настоящий дом, там, среди ярких кораблей, плывущих по зеленым с белыми барашками волнам гавани. Иногда что-то просто знаешь.

А твоя вера принадлежит только тебе, как и твои мечты. По крайней мере, это так, если ты помалкиваешь, и если тебя видят поющим западную литургию в святилище моряков или в торговых колониях джадитов в стране ашаритов на востоке в долгие зимние месяцы, в ожидании весны и благоприятного ветра.

Как ты молишься про себя, что шепчешь самому себе по ночам, особенно перед отплытием, никого не касается. А моряки действительно часто оставляют место в своих мыслях для Геладикоса, который погиб, промчавшись на колеснице отца слишком близко к солнцу, а потом упал в море.

Многие моряки втайне считали смерть сына жертвой, принесенной ради защиты тех, кто бороздит бескрайнее, бурное, смертельно опасное море. Именно корабль, матросы которого оплакали красоту погибшего юноши, достал его тело из волн, не так ли? Так гласит легенда.

И если ты из тех, кто живет в море, иногда не видя никаких берегов, — ну, тогда молишься всему и всем, кому только можно, правда? Возможно, Драго Остая чувствовал, что именно в море его место, но оно всегда грозит гибелью.

Когда-то восточные церковнослужители проповедовали, что доблестный сын бога погиб, потому что принес человечеству огонь. Мать Драго рассказала ему эту легенду. Этому теперь не учат, уже сотни лет. Геладикос, приносящий огонь, теперь стал ересью, даже на востоке. Тех, кто проповедует старые истины, сжигают. Драго никогда этого не понимал. Не обязательно убивать людей из-за того, что священники теперь думают иначе.

Но новое учение лучше, по его мнению, в нем больше здравого смысла: человечество не могло бы придумать оружие из металла, готовить еду, строить корабли, плавать, управлять кораблями, даже поднять из моря то наполовину смертное тело, если бы уже не умело пользоваться огнем до того, как Геладикос упал с небес.

Нет, сегодняшние молитвы на востоке (не здесь, здесь никогда) были более мудрыми: сын бога погиб в той колеснице, пытаясь приблизиться к своему отцу, чтобы просить о милости для страдающих внизу детей Джада, живущих в страдании и горе, погибающих от жестоких войн и болезней, от голода и во время родов — от многих ужасных вещей. И еще во время штормов на море.

Так до сих пор молятся многие люди в восточной Саврадии, где вырос Драго, и в Тракезии на юге, и в Москаве. Может быть, в Карше. Вероятно, и в других, неизвестных ему местах. Так пели во время литургии с Патриархом, живущим в Сарантии, до недавнего времени.

Сарантия больше нет. Теперь город принадлежит ашаритам, он захвачен победившим калифом. Мир стал другим.

Драго старался не слишком часто думать об этом: о Городе Городов в тот день, когда его стены разрушили, и ашариты хлынули в город подобно лаве вулкана, неся огонь. В мире всегда есть страдания. С этим ничего не поделаешь.

Когда-то в Саврадии были могучие леса, теперь они сильно сократились из-за потребности в строевом лесе. Говорили, что в их чаще обитали сверхъестественные силы, да и сейчас обитают.

То, чему ты поклоняешься, считал Драго Остая, должно определяться тем, где ты вырос. Как еще может человек быть ашаритом, или одним из этих странных киндатов, которые молятся лунам? Ты поклоняешься Джаду, если вырос там, где молились Джаду.

Такими мыслями тоже не стоит ни с кем делиться.

В данный момент его заботой было заполнить «Благословенную Игнацию» тем грузом, который они сейчас принимают на борт, так, чтобы сохранить ее устойчивость. В основном это шерстяная одежда и ткани, купленные Марином и выкрашенные за зиму в Серессе, чтобы потом продать их на востоке. Объемный груз, который необходимо тщательно разместить, хотя они делают это много лет, и в этом нет ничего особенного, всего лишь обычный порядок и предусмотрительность.

А вот Марин был не самым обычным. Второй сын в семействе. Умный, это всем известно, но не очень-то предсказуемый, как тоже всем известно. Не многие владельцы кораблей возьмут с собой сопротивляющегося капитана, например, в самый дорогой бордель в Серессе и оплатят ему ночь с самой дорогой из женщин.

Драго знал, что Марин это сделал, чтобы отпраздновать удачное плавание и наградить его за стремительный переход по морю из Хатиба на востоке в Дубраву, где они подобрали своего владельца (Марина) и поспешили дальше, в Серессу. Это было путешествие с целью «подтолкнуть сезон», оно состоялось слишком рано, и было рискованным, но у Драго возникло хорошее предчувствие насчет восточного ветра, который тогда задул, и он заметил, что фруктовые деревья уже готовы зацвести. И чтобы подкрепить свою уверенность, он спросил совета у киндатского звездочета из дома на одной узкой улочке, с которым познакомился…

Он услышал то, что ему нужно. «Благословенная Игнация» через два дня вышла из гавани Хатиба, миновав древний маяк, когда солнце встало справа от них (каждый молился по-своему).

Священнослужители Джада называли чтение судьбы по звездам ересью, магией. С другой стороны, известно, что император Родольфо держит таких людей у себя при дворе в Обравиче, уважает их за ученость. А ведь Родольфо — Священный Император джадитов, не так ли?

Идущий в море моряк ищет мудрость везде, где может, а луны и звезды каждую ночь светят над миром, и они делятся своими знаниями со всеми, кто способен их услышать.

Они сделали остановку в Кандарии, погрузили вино из их склада на острове и скоро снова вышли в море, словно полетев домой на крыльях великолепного ветра. Их корабль первым вернулся с востока в гавань Дубравы. Их приветствовали выстрелом из пушки.

За это, заявил Марин после того, как поднялся на борт, и они пересекли узкое море и пришли в Серессу (не встретив никаких пиратов из Сеньяна, слава Джаду), стоит увеличить долю капитана, и вдобавок — подарить ему женщину с шелковистой кожей в одном известном ему месте. Собственно говоря, он предложил двух таких женщин. Драго быстро отказался: даже одна сересская куртизанка, с их искушенностью, внушала ему опасение. Он ожидал, что она отнесется к нему со снисходительным презрением, раздраженная тем, что ее отправили к незнатному капитану, а не к элегантному владельцу судна.

Если это и было так, Драго ничего не заметил. Он не хотел знать, чего эта ночь стоила Марину, но знал, что будет долго ее помнить. В каком-то смысле такая женщина может навсегда разрушить твои отношения с другими женщинами.

Она даже спросила потом, потягиваясь в постели, как кошка, когда наступило утро:

— Я буду иметь удовольствие еще вас видеть, синьор?

Драго ворчливо ответил ей, натягивая сапоги. Ему хотелось вернуться на корабль. Надо было размещать товары.

— Может быть. Если я опять установлю рекорд скорости по пути из Хатиба, — ответил он.

— Хатиб? — лениво переспросила она. У нее были рыжие волосы. Все ее тело даже сейчас оставалось открытым его взгляду, гладкое, с пышными формами. — Скажи мне, красивый капитан, чем они там торгуют этой весной?

«Даже шлюхи, — думал он, выходя из комнаты. — Все в Серессе охотятся за сведениями!»

И поэтому, как думал он позже, на следующий день, ближе к закату, в открытом море, когда они огибали береговую линию возле Милазии и направлялись к точке, где должны были повернуть на Дубраву, то, что сказал и сделал в гавани Марин, должно было не сильно его удивить.

Может быть. Однако Марин — это Марин. Он будет вас удивлять.

Даница с самого начала ясно дала понять: она возьмет с собой свой лук и стрелы — и своего пса. Она никогда никуда не ходит без этого пса. Даже в рейд. Даже на абордаж торгового судна, как в этот момент, у побережья Батиары.

Да, сказала она им, Тико будет прекрасно себя чувствовать на море. На торговых кораблях часто плавают собаки. Да, она знает о морском воздухе, о соли, и что надо защищать тетиву. Она сделает все, что нужно. И по ее мнению в каждом пиратском рейде будет полезно иметь человека, умеющего обращаться с луком. И в море, и на суше. Она сказала это капитанам пиратов, когда они призвали ее, чтобы спросить, что она желает в награду за то, что сделала в бухте ночью.

Она им сказала. Если когда-нибудь был подходящий момент снова просить об этом, то это именно тот день, после того, как она привела лодку серессцев к причалу с убитыми на борту.

Даница понимала, что ее искусство стрельбы из лука и отличное зрение делают ее ценным участником боевого отряда в этом рейде — или в любом другом. Может быть, и мастерское владение кинжалами, хотя другие тоже умели хорошо ими пользоваться.

До самого момента отплытия, после того, как две военные галеры повернули и отправились домой, она до конца не верила, что ей позволят плыть с ними. Она была уверена, что разрешение отменят в последнюю, решающую минуту, прямо в гавани, либо из-за того, что священники объявят это неестественным, либо из-за того, что некоторые пираты не захотят идти в рейд вместе с женщиной.

Многие не хотели. Некоторые ясно высказывались насчет того, как лучше было бы использовать ее, по их мнению.

С другой стороны, на что она им указывала — сначала любезно, потом менее любезно, — ни один из них не убил семерых серессцев в бухте, не спас лодки от ночного поджога и не разоблачил шпиона в их рядах. Когда он сделает все это, сказала она одному из пиратов, члену семьи Михо, громогласному и вульгарному, возможно, она позволит ему подойти к ее двери, чтобы обсудить другие дела. Тогда она оценит его, сказала она, и решит.

Вокруг рассмеялись. Их разговор происходил при свидетелях.

— Может быть, ты нажила себе врага, — произнес дедушка внутри нее.

— Знаю. Я поступила неправильно, жадек? Он опасен?

— Он дурак. Все в порядке. Другие будут уважать твою гордость.

Вероятно, это правда. Именно так произошло в Сеньяне.

Мысленно она сказала:

— Мы слишком часто руководствуемся гордостью, да?

— А чем еще можно руководствоваться? — спросил он.

С тех пор она несколько раз думала об этом.

Может ли одна гордость толкать тебя вперед и вверх, когда ты взбираешься на борт купеческого корабля под флагом Дубравы? В ней по-прежнему жила холодная, твердая решимость отомстить, но этот рейд не имел к ней отношения. Дубрава не входила в число ее врагов. Это были первые шаги в путешествии.

Забраться на борт корабля было несложно, даже с луками и колчаном. Она заменила в темноте тетиву. Тико оказался быстрее большинства из них, прыгнул на якорную цепь, потом по ней перебежал на палубу, будто всю жизнь этим занимался. Даница ухватилась за поручень, подтянулась, перескочила через него на палубу, и стояла там, в сером свете. Большинство пиратов оказались на палубе раньше нее. Ей нужно научиться действовать быстрее, сказала она себе. Команда корабля уже сдалась, никто не оказал сопротивления. Некоторые из сеньянцев уже спустились вниз, посмотреть, что лежит в трюме.

Она надеялась, что никто не заметит, как она испугана. Торговый корабль из Дубравы не собирался с ними сражаться, но она знала, все они знали, что им не полагалось грабить корабль джадитов, идущий из Серессы в Дубраву. Было бы трудно доказать, что это часть войны против неверных.

Не их вина, что их заперли на этой прибрежной полосе неподалеку от Серессы, не давая возможности даже торговать с островами. Если вы морите людей голодом, вы не оставляете им выбора, правда?

Именно так сказал их предводитель, которого завали Хрант Бунич, вчера вечером, когда они заметили парус и пустились за ним в погоню. Суда сеньянцев представляли собой плоскодонки с низкой осадкой, их приближение трудно заметить. На них удобно скрываться на мелководье и даже подниматься вверх по рекам, если возникает такая необходимость.

Стояла ранняя весна, а корабль из Дубравы уже добрался до Серессы и теперь возвращался домой. Если бы они захватили его раньше, по пути на север, сказал Бунич, они бы разжились добычей из ашаритских земель, и имели бы на это право — как герои границы. Они всегда так говорили. И в большинстве случаев им верили, думала Даница. Теперь это будет груз, приобретенный Дубравой у Серессы, то есть товары, проданные купцами-джадитами покупателям-джадитам, а, следовательно, им не следовало их отбирать.

— Если повезет, часть их может оказаться товарами киндатов, — сказал дед. — В Серессе есть их квартал.

— А мы воюем с киндатами?

Она понимала, что он пытается ее успокоить. Она заняла позицию ближе к главной мачте вместе с еще двумя пиратами, рядом с ними стоял Тико. Те двое держали в руках мечи. Даница наложила стрелу в лук, но держала его небрежно. Нет необходимости прибегать к насилию. Так говорил Бунич, и ее дед сказал ей то же самое.

— С киндатами? Это зависит от того, кого ты слушаешь. В конце концов, они отрицают Джада. И, кроме того, после тех военных галер, вы можете захватить груз из Серессы и объявить его возмещением за то, что они с вами нечестно обошлись. Бунич, вероятно, так и сделает.

Капитан корабля, широкоплечий мужчина с черной бородой, сейчас стоял перед Буничем. В нарастающем свете дня его лицо выражало что-то среднее между гневом и мрачным смирением.

— Самое начало весны, рано для сеньянцев выходить в эти воды, — произнес он почти дружеским тоном.

— Мы рискнули, — ответил Хрант Бунич, также небрежно. — Мы испытываем некоторую нужду, как вы, вероятно, знаете. «Игнация» тоже слишком рано вышла в эти воды, — Бунич быстро улыбнулся. — Вы из Хатиба? Зимовали там? Тогда вы быстро обернулись.

— Действительно. Кажется, я вас не знаю.

— Думаю, не знаете, — ответил Бунич. — Вы нас простите, если мы посмотрим, нет ли внизу чего-нибудь такого, что принадлежало бы еретикам, отрицающим Джада?

— Ничего такого нет, — вмешался другой мужчина, появившийся из-за спины капитана. Он был очень высоким, с аккуратной бородкой, золотистыми волосами под шляпой, отличался изысканной речью и манерами. — Там нет ничего, кроме груза джадитов. Убедитесь сами и уходите. Или поверьте моему слову. Я Марин Дживо. Это мой корабль. Вы не имеете никаких оснований находиться на борту, и все священнослужители на свете скажут то же самое, — он старается сдержать гнев, как думала Даница.

— Только не наши священнослужители, — возразил Бунич. — Наши голодали этой зимой и весной. Сересса вешала жителей островов, которые торговали с нами.

— Мы об этом слышали. Мы не серессцы. Вы им не навредите, если украдете у нас. Мы заплатили им за свой груз.

— И вы будете торговать на востоке с османами, предавая нашего бога с каждой монетой, положенной вами в карман.

Обычный аргумент Сеньяна. Даница никогда раньше не обращала особого внимания на Хранта Бунича. Она знала, что он был вожаком многих пиратских рейдов, славился хладнокровием и пользовался уважением. Сейчас он произвел на нее большое впечатление.

Высокий мужчина рассмеялся.

— А! У меня на корабле истинно верующий человек, — сказал он.

— Мы все такие, — тихо ответил Бунич. — Мы — воины Джада на границе.

— Так отправляйтесь во внутренние земли! — резко бросил Марин Дживо.

Тико зарычал. Даница жестом приказала ему замолчать. Марин Дживо бросил на них взгляд, потом опять посмотрел на Бунича.

— Сражайтесь на востоке, если армии калифа начнут войну. Ведите победоносную битву за Джада, императора и Патриарха, и оставьте в покое честных граждан! Вам ни к чему еще больше врагов! И ни один вор не может назвать себя героем, забравшись на борт чужого корабль. Никто не верит вашей лжи насчет героизма.

— Смелые слова для человека, которому грозят мечи.

— Ба! Я готов сразиться с вами один, чтобы положить конец этой глупости.

— Что? На смерть? — спросил Бунич насмешливым тоном.

— Если хотите.

По палубе пробежал ропот.

Бунич рассмеялся.

— Фехтовальщик? В юности обучались у учителя фехтования для богатых?

Высокий мужчина улыбнулся. Отбросил в сторону шляпу.

— Возможно ли это? Вожак сеньянских пиратов боится купца?

— Сейчас же положи этому конец! — внезапно произнес ее дед. — Никакой схватки!

Даница не поняла, но заставила себя оторваться от мачты и шагнуть вперед. Она сняла свою шапку, тряхнула головой, рассыпав волосы. Теперь все их увидели и поняли, что она женщина.

— Я буду драться с тобой, сын богача! Оставь себе меч, у меня два кинжала. Только скажи мне, в какое место в твоем теле мне вонзить свой смертоносный кинжал.

Она опасалась того, что может сказать Бунич, и расслабилась, когда он снова рассмеялся.

— Да. Сразитесь с одной из наших женщин, госпарко Дживо! Если вы желаете драться за свой груз, давайте! Вы все застрахованы от пиратов и штормов. Думаете, мы этого не знаем?

— Понятия не имею, каков уровень невежества в Сеньяне, — ледяным тоном ответил Марин Дживо. Он пристально смотрел на Даницу. — Уверен, ваша девушка очень хорошо умеет метать кинжалы — иначе ее бы здесь не было.

Даница старалась дышать нормально. Что, если он примет ее вызов, что, если эта ситуация заставит его это сделать? Люди могут попасть в ловушку своей гордости.

Затем она увидела, как дрогнули губы купца. Он сказал, уже другим тоном:

— Собственно говоря, женщины уже наносили мне раны. По другим поводам, но рана — это рана.

По палубе «Благословенной Игнации» пронесся смех. Настроение изменилось. Облегчение. Она осознала, что никто не хотел драки и того, что могло за ней последовать. Света стало больше, птицы кружили в небе и ныряли вниз, в лучах восходящего солнца.

— Молодец, — голос деда.

— Я не совсем понимаю, что я сделала.

— Возможно, спасла несколько жизней.

— И этому купцу?

— Может быть, потом. Если бы наши мужчины вышли из себя. Но Бунич умер бы первым, я думаю. Этот красавчик умеет обращаться с клинком, иначе не бросил бы вызов.

— Он бы победил вожака пиратов? — она была поражена.

— На мечах, в поединке? Весьма вероятно. А если бы он убил нашего вожака, тогда…

Голос в ее голове оборвался. Он увидел то, что увидела она.

То, что последовало за этим, произошло быстро. Непонятно, кто мог бы этому помешать, и каким образом. Ее собственный поступок был реакцией на событие, а не попыткой предотвратить что-то.

В конце концов, это был ее первый пиратский рейд.

Его не кастрировали.

Это делали в возрасте восьми или девяти лет почти со всеми мальчиками-джадитами, захваченными во время набегов. Так долго ждали для того, чтобы посмотреть, какие из них крупнее, сильнее, из кого вырастут воины. Он прошел этот отбор. Его не тронули и отправили в казармы в Мулкаре, чтобы обучить и сделать из него одного из Джанни, воинов элитной пехоты калифа, да продлится вечно его правление и да будет благословенно его имя под звездами.

Теперь ему четырнадцать лет. Обычно мальчиков не зачисляют в армию и не отправляют сражаться раньше шестнадцати лет, но иногда это случается, если идет большая война, на западе или на востоке, именно в тот год. Он надеялся, что его возьмут.

Обучение может вызывать скуку, одно и то же повторяется без конца, но он никогда не жаловался, как некоторые другие. Он понимал, что именно в этом состоит обучение, в бесконечном повторении, чтобы не пришлось задумываться в реальном бою — ты просто делаешь то, что должен. Он понимал, что это путь к продвижению наверх. Возможный путь. Не каждый поднимается на следующую ступеньку, к более высокому рангу, напоминал им Касим на занятиях. Ты все равно продолжишь жить, даже в этом случае. У тебя все равно есть жизнь.

Однако человеку нужно больше, чем просто продолжать жить. Он хотел оказаться на поле боя, завоевать славу, чтобы его имя привлекло внимание (мечтать не возбраняется, не так ли?) сердаров, и даже калифа в Ашариасе, как имя бесстрашного воина, истребителя неверных.

Его звали Дамаз. Его не всегда так звали, но ему было четыре года, когда его забрали и дали ему новое имя, и он теперь не мог вспомнить свое джадитское имя.

Все Джанни, без исключения, родились джадитами — их захватили маленькими детьми во время набегов и воспитали в истинной вере Ашара. Они всем были обязаны калифу — жизнями, шансом на богатство, надеждой на рай. Это хороший способ создать в армии ядро, преданное калифу.

Иногда по ночам, во сне, ему казалось, что он вот-вот вспомнит фрагменты своего детства, всплывали какие-то лица и имена, но такие сны снились редко, их заполняли картины пожаров, и ему вовсе не нужно было вспоминать подобные вещи. Какой в этом смысл? Его жизнь теперь здесь, и разве она могла бы быть лучше в какой-то деревне на приграничных землях?

Джанни — даже самые юные — были главной военной силой в Мулкаре, гарнизонном городе к югу от дороги между Ашариасом и побережьем Саврадии. Очевидно, когда-то Мулкар тоже носил другое название. Дамаз его не знал. Наверное, он мог спросить об этом у Касима, тот знал такие вещи.

В своих зеленых кафтанах и высоких сапогах, и в характерных высоких шапках с плюмажем своего полка, Джанни вышагивали по городу так, словно правили им. Разумеется, в нем был правитель. Он не хотел их сердить. Ни один мужчина не хотел рассердить Джанни, ни одна женщина не отказывала ни одному из них, даже мальчикам-ученикам, — хотя тебе грозила кастрация и даже смертная казнь, если ты обидишь высокопоставленную или благородную женщину, поэтому их следовало избегать.

Джанни устраивали парады и учения в полках, сражались друг с другом на копьях и саблях, практиковались в стрельбе из лука. По многу дней обходились без пищи. Выходили строем за стены города, и зимой тоже, выслеживали волков и медведей в снегу и убивали их, если находили. Им приходилось ночевать вне городских стен, если они не находили добычу сразу. Некоторые терпеть не могли жестокий зимний холод. Дамаза холод не беспокоил, однако ждать мальчик не любил. Все эти задержки… В нем все время жило ощущение, что время проносится мимо него. Он не мог бы объяснить, почему так спешит.

Наверное, у него когда-то была семья, но их лица не сохранились в его памяти. Он полагал, что их убили во время того набега, когда его освободили и дали возможность приехать сюда и обучаться в рядах Джанни.

Он питал некоторое отвращение к кострам, но он умел его подавлять, и считал, что его никто не заметил. Опасно позволять другим видеть твои слабости.

Сегодня утром они выполняли маневры, маршируя прямо и делая повороты под непрерывным дождем. Дождь был сильным. Если армии предстоит выступить к крепости Воберг на севере, им необходимы достаточно хорошие дороги (и не вышедшие из берегов реки), чтобы большие пушки для разрушения стен не увязали в грязи.

Только дождь, гласила пословица, может сорвать планы великого калифа. Ведь дождь скрывает звезды Ашара. Он также скрывает солнце и луны неверных джадитов и киндатов, но это не имеет значения.

В любом случае, Дамаза не возьмут в армию в этом году. Славные победы будут не его победами.

После тренировки дождь ослабел. Он вышел из казармы на базарную площадь города, чтобы купить миску ячменной похлебки в лавке у киндатов. Некоторые неверные готовят вкусную еду, это приходится признать. Для них есть место среди рожденных под звездами. Щедрый калиф терпит неверных на всех своих землях. Они платят налог, чтобы молиться кому пожелают, и на эти налоги содержат солдат, льют пушки и сажают сады в Ашариасе. Это тоже объяснил Касим.

Когда по городу разнесся звон колоколов, призывающих на полуденную молитву, Дамаз дошел до ближайшего храма, чтобы не возвращаться в казармы. Он оставил сапоги и шапку у двери и опустился на колени, молясь Ашару и богу, который послал ему видения под звездами пустыни. На куполе храма были нарисованы звезды, как всегда. В самых богатых храмах их делали из металла и подвешивали на цепочках.

Здесь был молодой ваджи, моложе прежнего. С более редкой бородой и пронзительным голосом, которым нараспев читал молитвы. Дамаз и не думал о нем до вечера этого дня.

Именно тогда, на тренировочном плацу, после отработки боя на саблях (он мастерски владел саблей, лучше большинства учащихся, и быстрее) он услышал, как Кочы рассказывал своим друзьям — прихвостням, если правильнее выразиться, — о том, будто новый ваджи в базарном храме сделал ему непристойное предложение вчера вечером после молитвы на закате, и что он, Кочы, не собирается принимать подобные предложения ни от кого, не говоря уже о лживом порочном человеке, делающим вид, будто он свято служит Ашару.

Отношения между мужчинами и мальчиками среди Джанни не были такой уж редкостью. Дружба с нужным командиром послужила ключом к повышению многих молодых людей. К Дамазу никогда не подходил ни один начальник; он был слишком крупным, себе на уме, недостаточно миловидным, с веснушчатым лицом. Но он знал — они все знали, — что если предложение исходит от мужчины, не имеющего отношения к их полку, — это оскорбление. А молодой важди, новичок в гарнизонном городе, не имел никакого положения в обществе. Он мог бы защитить себя своим благочестием, но ему необходимо действительно быть благочестивым и иметь друзей.

И все же Дамаз чувствовал, что тут что-то не так — в эту историю было трудно поверить. Ваджи действительно только что прибыл к ним. Мог ли он проявить подобное безрассудство? Кочы мог сразу же донести на этого человека, прямо в храме. Он мог обратиться к командиру полка или к одному из полковых ваджи здесь, в казармах.

Дамаз на занятиях по географии и истории пребывал в задумчивости. Занятия проходили всегда ближе к вечеру, после того, как юноши израсходовали все силы на учениях и были в состоянии (иногда) лишь сидеть и слушать. Занятия вел Касим. Когда-то он был командиром, которого взяли в плен и изувечили джадиты, когда он выехал на разведку впереди армии. Эти варвары отрезали ему нос и послали Касима на галеры, чтобы работал веслами, пока не умрет.

Вместо этого он сбежал, как умеет и должен поступать способный Джанни. Каким-то чудом ему удалось вернуться обратно. Он мало рассказывал об этом, даже когда мальчики его спрашивали, а они, конечно, спрашивали. Чтобы скрыть отрезанный нос, он носил серебряную накладку, закрепленную шелковыми завязками на затылке.

Это был, принимая во внимание ту жизнь, которую он вел, вдумчивый, сдержанный человек. Джанни устроили его на должность учителя в Мулкаре. Полагалось, чтобы все они умели читать и писать на двух или трех языках, но занятия историей и географией были добровольными после того, как тебе исполнилось двенадцать лет. Дамаз никогда не пропускал их, кроме тех случаев, когда ученики уходили в поход за городские стены.

Они все умели говорить на современном языке Тракезии, но под руководством Касима некоторые из юных Джанни учились читать произведения граждан древних городов-государств к югу от них. Читали стихи, пьесы, он даже давал им разбирать медицинские трактаты. Многое из того, что их врачи умели сегодня, явно пришло из Тракезии в расцвете ее славы, две тысячи лет назад.

Тогда Ашар еще не родился, к нему еще не пришло озарение ночью в пустыне. Не существовало ни звездопоклонников, ни джадитов. Киндаты с их лунами, наверное, уже существовали, вместе с другими странными верованиями востока, а боги Тракезии и Саврадии (где был расположен Мулкар) представляли собой непонятный конгломерат самых разных божественных сил.

Обычно Дамаз получал удовольствие от уроков Касима, ему нравилось наблюдать, как младшие ребята старались казаться внимательными и не дремать, он вспоминал себя в этом возрасте, но сегодня он был рассеян. Касим несколько раз бросал на него вопросительные взгляды, но ничего не сказал. Он был из тех учителей, которые ждут, когда ученики сами подойдут к ним.

Дамаз этого не сделал. Мог бы подойти, но не подошел. Вместо этого, когда урок закончился и все они вышли под вечернее небо, затянутое облаками, он совершил безрассудный поступок за час до того, как их призвали на молитву.

Не так-то просто шпионить за спальней другого полка. Во-первых, там находятся вперемешку солдаты, командиры и ученики, и подразделения напряженно, даже яростно соперничают за первенство и признание. Нечего и думать о том, чтобы постоять у окна и послушать.

И все же Кочы отличался хвастливостью и тщеславием, и из всех ровесников он, несомненно, был одним из соперников Дамаза в получении более высокого ранга. Каждую весну один, а иногда и два, четырнадцати- или шестнадцатилетних мальчика могут (никаких обещаний, никогда) быть зачислены в армию и отправиться на войну, где добывают славу. Там можно завоевать себе лучшую жизнь, убивая неверных.

Поэтому Дамаз, наверное, признался бы, если бы ответа потребовал кто-то вроде Касима, что у него были свои собственные причины поступить так в сумерках, в конце дня, когда ветерок шевелил первые листочки деревьев. Он прошел к казарме третьего полка — полка Кочы — и двинулся по широкой дороге к задней стене.

Там он хладнокровно огляделся, убедился, что он один, и взобрался на крышу. Залезть по стене наверх было совсем несложно.

На крыше любого из здешних строений — они все это знали — можно было пристроиться возле одного из дымоходов, и если в печах не было огня и не шел дым, пригнуться и послушать, о чем говорят внутри. Он двигался очень тихо. Комната внизу была почти пустой, но не совсем пустой. Возле второго дымохода он услышал голос Кочы почти прямо под собой, тот разговаривал с несколькими другими парнями. Похоже, что разговаривали четыре человека.

Для такого дела необходимо терпение и удача. Иногда, рассказывали им, шпиону во время войны приходилось оставаться на одном месте несколько дней, зная, что если он издаст хоть один звук, он может погибнуть. Ты облегчался, не сходя с места, и надеялся, что запах не выдаст тебя. А если ты был голоден, то оставался голодным.

Ему не пришлось ждать слишком долго. Они говорили о девушках, о некоторых оскорбительно. Один хвастал, что одна из киндатских девушек улыбнулась ему. Кочы ясно дал понять, что если такую девушку не уложить в постель через день или два, то это позор для мужчины, которому она улыбнулась.

— А если тебе улыбается ваджи? — лукаво спросил один из других парней.

— В задницу его, — резко ответил Кочы.

— О, неужели? — в голосе четвертого звучала насмешка. Раздался смех.

Кочы еще раз выругался.

— Сам увидишь, — сказал он. — Мы с ним разделаемся сегодня вечером.

— Он действительно предложил тебе переспать с ним?

— Конечно, нет. Он бы не посмел. Просто он мне не нравится.

Дамаз на крыше заморгал. Он не шевелился.

— Он же ваджи! — снова произнес четвертый голос, насмешку в нем сменило сомнение.

— Да? А ни один из ваджи не любит мальчиков?

— Но он ведь ничего не сделал, ты сам только что сказал.

— Ему и не надо делать. Говорю тебе, он мне не нравится. Мы его оскопим, пришлют кого-нибудь получше.

— Потому что он нам не нравится?

— Мы — Джанни! — сказал Кочы. — Кто нам отдает приказы, что нам делать?

— Командиры, — ответил кто-то.

— Когда они знают, — возразил Кочы. Дамаз услышал его смех. — Им не всегда нужно знать. Вы со мной? Вы не обязаны, но это испытание, не совершите ошибку.

Он настаивал на своем. Другие на год младше, одному из них всего двенадцать, если голос принадлежал тому, на кого думал Дамаз. Они не смогли бы переубедить Кочы.

Кажется, он был прав.

План нападения на святого человека скорее свидетельствовал о скуке и агрессивности, чем о чем-то другом. Скуку он понимал, агрессивность уже замечал в Кочы и в некоторых других, раньше. В армии она не считалась недостатком.

Ваджи не имел для Дамаза никакого значения. Просто еще один из сменяющих друг друга священнослужителей, присланных в Мулкар, через какое-то время они двигались дальше. Гнусавый голос, не слишком музыкальный. Но из услышанного только что он понял, что никакого происшествия не было. Кочы просто увидел шанс утвердить свою власть над другими учениками. И если его будут допрашивать наставники, найдутся свидетели, которые подтвердят его историю. Вот к чему привела беседа внизу.

У него было много причин не вмешиваться и ни одной, чтобы вмешаться. Ну, может, и была причина. Если кто-то из них этой весной должен получить повышение, то Дамаз хотел, чтобы это оказался он. Он был готов. И ему очень не нравилась мысль о том, что кого-то оскопят ради того, чтобы один мальчишка из Джанни мог позабавиться и утвердить свое превосходство.

— Ты не спишь?

Иногда дед так делал. Даница слышала его голос у себя в голове и просыпалась в страхе. Она редко боялась в дневное время; а вот ночи бывали разными, и теперь многое изменилось. С тех пор, как она убила Кукара Михо.

— Не сплю, жадек. Я опять кричала?

— Нет. Нет.

— Тогда что?..

Она все еще плыли по морю на «Благословенной Игнации», сегодня должны были приплыть в Дубраву, как сказал капитан. Там ждут очередные перемены, и, возможно, ее убьют.

Но то, что она сказала раньше, оставалось правдой: она бы наверняка погибла, если бы вернулась домой. Там слишком много членов клана Михо, злой, мстительной семьи. Сеньян для нее на замке. Как башня или ворота святилища.

Она чувствовала, что ночь закончилась, и скоро взойдет солнце, но трудно было определить это внизу, под палубой.

Она теперь делила каюту с другой женщиной, с той, муж которой погиб от меча Кукара. Она попыталась отказаться, оставить эту женщину в покое, лечь спать на палубе рядом с Тико, но капитан ей этого не позволил. Женщина не должна проводить ночь под открытым небом. Даже если она — из пиратов Сеньяна.

Та, другая женщина ничего не сказала, когда Даница в первый раз вошла в каюту, и потом тоже. Она протянула руку к Тико, который лизнул ее пальцы. Эта женщина знает собак. Она ни с кем не разговаривала с тех пор как погиб доктор, три дня назад. И почти не покидала каюту.

— Жадек, в чем дело?

Дед ей не ответил.

— Жадек, ты разбудил меня, в чем дело?

Она чувствовала его, всегда чувствовала, если не блокировала его присутствие. Он не отвечал. Но теперь она уже совсем проснулась, и испугалась. Ей это не понравилось.

— Жадек…

— Твои брат жив, — сказал он.

И ее сердце так сильно забилось.

— Что? Мы… правда? Жадек, мы всегда думали, что он, может быть, жив. Они растят детей, которых увезли, мы это знаем!

— Дани, я был вместе с ним. Вчера вечером. Это должен быть он, иначе… как еще я мог оказаться там?

— Я не понимаю. Где? Где ты был?

— Он дрался. Я это видел. Не совсем ясно, но я мог видеть.

— Жадек, ты меня пугаешь.

— Знаю. Прости. Но… он жив.

— А эта схватка?

— Он убил другого мужчину.

— Мужчину? Невену четырнадцать лет, жадек!

— Другого мальчика, я думаю. У них были кинжалы. Я это видел. За спиной у Невена стоял дым, и они стояли очень близко друг от друга.

— Ты заставил его метнуть кинжал? — спросила она.

Молчание.

— Жадек!

— Я не мог его заставить, я и тебя не могу заставить что-то сделать. Я… подтолкнул к нему мысль.

— И он метнул кинжал?

— Дани, он это сделал.

— О, милостивый Джад. Где? Где он?

— Я не знаю, где мы были! Люди смотрели на них. Если он с оружием, то, думаю, это значит…

— Это значит, что он — один из джанни! Или готовится стать им? И ты спас ему жизнь!

— Может быть. Может быть. Дани, я понятия не имею, услышал ли он меня, почувствовал ли. Сейчас я его не вижу. Я там был только во время поединка, потом я… ушел. Я вернулся сюда, к тебе.

— Но ты действительно видел?..

— Я видел, как он метнул кинжал, да. Но… я как будто смотрел сквозь дым. И там был настоящий дым.

— Но ты знаешь, что это Невен?

— О, это наверняка он. Это должен быть он, детка.

— О, милостивый Джад, — снова сказала она, но на этот раз вслух, и открыла глаза. Ему тогда было четыре года. Она любила его всем своим не знавшим страданий сердцем, которое тогда билось в ее груди.

Он оставался потерянным, но, по-видимому, он не умер.

Ее дед умер, и при этом разговаривал с ней. Тот мир, который бог решил создать для них, был странным, пугающим местом. Как можно хотя бы понять, что возможно, что дозволено?

Ее брат вчера ночью убил другого мальчика, если все это правда. Ей необходимо, чтобы это оказалось правдой. Это означает, что он жив, даже если это также означает, что он на землях османов, исповедует их веру, готовится стать одним из воинов калифа. Тех самых, которые каждую весну приходят, чтобы жечь и убивать. А иногда забирают с собой детей джадитов из горящих домов, чтобы сделать их теми, кем сейчас готовится стать он.

В своих самых кошмарных снах она всегда видела пожары.

— О, Джад, действительно, — произнесла другая женщина со своей койки в противоположном конце каюты. — Я согласна.

Даница посмотрела туда. Было очень темно, просто черно. Только хорошее зрение позволило ей различить очертания тела другой женщины, лежащей там. Тико чесал за ухом у двери, он слышал ее голос.

— Простите. Я вас разбудила.

— Я не спала.

— Говорят, я разговариваю во сне.

— Вы кричите. Предостерегаете кого-то.

— Я знаю. Мне иногда снятся разбойники.

Корабль мягко поднимался и опускался, потрескивая. По-видимому, утро спокойное, если сейчас утро.

— Разве вы не разбойники?

— Что? Отругай ее за невежество!

— Нет, жадек.

Вслух она сказала:

— Я выросла в деревне, которую сожгли хаджуки. Мы бежали в Сеньян, втроем.

— Я не знаю, кто такие хаджуки.

Это странно, но Даница была довольна, что эта женщина, наконец, заговорила. Это не должно иметь значения, но они, как-никак, убили ее мужа.

— Османские бандиты. В основном, с гор. Они спускаются вниз и нападают на фермы или деревни, иногда заходят далеко на запад. Они похищают людей ради выкупа, угоняют скот. Уводят детей.

— Выкуп? Как ужасно, — в голосе женщины явственно слышалась ирония.

— Отругай ее!

На этот раз она ему не ответила. А вслух сказала:

— Мы умирали с голоду в Сеньяне, синьора. Зимой всегда трудно, а вы заблокировали морские проливы и запретили даже обычную торговлю с островами. Это погубило бы нас. Вы об этом знали?

Молчание. Она продолжала.

— Вы ведь не знали, правда? Зачем вам знать? Какое дело женщине из Серессы до детей, умирающих в Сеньяне? Или в какой-нибудь деревне на приграничных землях?

— Я не из Серессы.

— Вы так сказали. Это служит ответом? Или все в Батиаре просто представляют себе варваров из Сеньяна и их женщин, пьющих кровь?

— Я не знала, что вы пьете кровь.

Первый, слабый намек в ее голосе на нечто другое. Можно назвать это лукавством. Даже насмешкой. Даница поняла, что ей хочется назвать это именно так.

— И поедаем отрубленные руки к тому же.

— Только руки османов, смею надеяться, — на этот раз в ее тоне нельзя было ошибиться.

— Конечно. Милазийцы на вашем побережье очень горькие на вкус, как я слышала.

— Неужели?

Даница заколебалась.

— Я действительно думаю так, как сказала раньше, синьора. И наш вожак Бунич тоже. Наш человек не должен был убивать вашего мужа.

— Мне мало пользы от того, что я это знаю. Он все равно мертв.

— Даже если мы убили одного из наших?

— Это сделали вы — это было только вашим решением.

— Нет, я сделала это ради Сеньяна. Ради всех нас.

— Правда?

— Правда, синьора.

— Тогда почему вы сейчас здесь, одна?

Даница встала. Подошла к двери и открыла ее. Тико ворвался в каюту, лохматый, энергично виляя хвостом. Он уткнулся в нее головой, потом вежливо повернулся, чтобы приветствовать другую женщину, которая теперь сидела на постели. Слабый свет просачивался вниз из ближайшего люка.

— Может быть, вы слышали, как мы об этом говорили? Кому-то нужно объясниться в Дубраве. Принести извинения. Нам не нужно, чтобы нас еще больше ненавидели. Ваш муж не должен был погибнуть.

— Но почему именно вы?

Это трудный вопрос.

— Все знали, что я поступила правильно, иначе началось бы кровопролитие, — сказала Даница. — Владелец корабля уже вынимал из ножен меч, чтобы драться с Кукаром. Все закончилось бы очень плохо. Об этом необходимо сказать в Дубраве.

— Но это не ответ на мой вопрос. Ваши предводители понимают, что вы поступили правильно. Очень хорошо. Но вы здесь, вы не возвращаетесь домой. Дубрава может передать вас Серессе. Или они могут сами вас повесить. Вас приносят в жертву?

Умная женщина. Умнее, чем она ожидала. Но имеет ли это значение? Эта женщина сядет на следующий корабль, идущий в Серессу, вероятно, получив компенсацию от обоих городов за смерть мужа. Может быть, они поплывут на одном корабле, только Даница — в цепях.

— Я не могу вернуться, — сказала Даница. — У убитого мной мужчины большая семья. У меня ее нет. Правильный поступок не всегда спасает.

Едва ли была необходимость кому-то объяснять, как новости так быстро дошли до нее в обители Дочерей Джада на острове Синан в гавани Дубравы.

Обитель существовала уже сто лет и была знаменитой. Ее святилище украшали мозаики, привлекавшие посетителей (которые вносили пожертвования, конечно). Тем не менее роскошь этой обители была ее собственным достижением, после того как она стала Старшей Дочерью.

Она долго растила силу и связи, чтобы молва о них распространялась во все стороны от острова. Одним из результатов этой силы была возможность не объяснять то, что она предпочитала не объяснять.

Сересса оценила ее достижения и щедро наградила ее за это. Ее звали Филипа ди Лукаро. Или, вернее, этим именем она себя называла.

Она прожила здесь почти двадцать лет, но взгляды мужчин говорили ей, что она по-прежнему осталась интересной и привлекательной для них. Очень часто они смотрели на нее со страхом. Это другое дело, и это полностью ее устраивало. У нее еще не пропал интерес к молодым мужчинам, и его хватало на то, чтобы придирчиво выбирать слуг, выполняющих разнообразные работы на острове.

Один из садовников, ее теперешний фаворит, был немым — корсары отрезали ему язык, когда захватили корабль, на котором он плыл. Эта вынужденная молчаливость стала одной из причин, почему она его выбрала, разумеется. Он убежал с галеры ашаритов, как — она не знала, да и в любом случае, ей было все равно. Он обладал большой выносливостью в любви и имел приятные пропорции. Иногда ей хотелось, чтобы у него остался язык, но невозможно получить все, чего пожелаешь (увы!). Он также был полезен в других случаях, когда нужно было тайно убить кого-нибудь, например, что иногда случалось в этом печальном и трудном мире.

Никто здесь не знал ее истории. Считалось, что она родом из мест неподалеку от Родиаса, происходит из семейства, уходящего корнями в глубину веков, и она хотела, чтобы все так считали. Ее ценность для Серессы снизилась бы, если бы открылось, где она в действительности родилась, и откуда поднялась, став тем, кем стала.

Она была Старшей Дочерью на Синане, здешним религиозным лидером. Ее также называли (некоторые женщины) Богиней Змей. Ей не полагалось это знать, но она, конечно, знала. Она ничего не имела против этого прозвища. Во многих отношениях полезно внушать страх.

Когда «Благословенная Игнация» семьи Дживо однажды весенним утром появилась на горизонте и прошла мимо острова, она сама ее увидела со своей террасы.

Она сидела там, в утреннем свете, после молитв вместе с давней уважаемой и почетной гостьей. Собственно говоря, эта гостья была единственным человеком, которого она сама боялась, но она считала, что ей удалось не позволить старшей женщине это заметить.

Тут она ошибалась. Ее гостья тоже отличалась проницательностью, к тому же взращивала в себе это качество дольше и при более трудных обстоятельствах.

Потом, в то же утро, она навела в городе справки насчет «Благословенной Игнации», поэтому они на Синане одними из первых узнали о том, что прибыл художник из Серессы и жена доктора, но не сам доктор — тот умер.

Один из осведомителей Старшей Дочери сообщил также, что на борту корабля почему-то прибыла еще одна женщина, из пиратов Сеньяна. По слухам, это она перестреляла серессцев в начале весны в Сеньяне.

Новости были интересные, все новости, и их предстояло обдумать. Филипа ди Лукаро думала быстро, и ее нельзя было упрекнуть в нерешительности.

Она разослала приглашения.

Она удивилась, когда женщина из Сеньяна через три дня приехала вместе с остальными, но иногда бог щедр к тем, кто служит ему в священных обителях.

Марин знает, что могут пройти недели или даже месяцы прежде, чем тебя примут при дворе Ашариаса или Обравича. Родиас и Сересса быстрее дают аудиенции, потому что Верховный Патриарх Родиаса чувствует себя осажденным, а Совет Двенадцати в Серессе понимает, что задержка может стоить денег. Насчет других городов и дворов правителей он точно не знал, но хотел бы их повидать. Иногда ему снилось, что он находится в таких местах, где его не знают.

Его собственная республика одновременно чувствует себя осажденной и понимает взаимосвязь между коммерцией и скоростью. Поэтому он не был удивлен, когда Даницу Градек вызвали на аудиенцию в Совет Правителя (в полном составе, на нем будут присутствовать и его отец, и брат) всего через два дня после того, как «Благословенная Игнация» вошла в порт.

Сеньянцы служили в Совете постоянным источником споров, неизменно гневных. Одно дело, когда Дубрава изобретает хитрые способы застраховать свои корабли и грузы, снижая риски. Совсем другое — когда только что нанятого ими на работу доктора убивают на одном из этих судов.

Выживая при помощи хитрости и обмана (и подкупа, и дипломатии, и лести слабого сильному), Дубрава порицает, а иногда и ненавидит Серессу, гораздо более могучую республику в этом мире монархов, императоров, князей и калифа, но они не могут позволить себе нанести ей большое оскорбление.

Сересса — это их главный рынок. Вот так все просто. Истина, которая чревата определяющими последствиями для маленького города-государства, зависящего от торговли и от моря. Здесь они добились успеха. Но их в любой момент могут уничтожить, если равновесие мира (равновесие, которое они стараются создать в мире) нарушится.

С другой стороны, сеньянцы в своем городе, расположенном дальше на север вдоль этого усеянного островами побережья, пользуются покровительством императора Родольфо, а иногда и получают от него похвалы, и Дубрава тоже посылает взятки и подарки к его двору. Вызывать неудовольствие императора тоже не стоит.

Следовательно, есть деликатный момент в этом деле с женщиной из Сеньяна, которая приехала сюда по собственной воле и попросила разрешения предстать перед Советом Правителя.

Очень вероятно, что ее повесит их палач, или женщину передадут Серессе. У серессцев могут быть особые счеты с ней. Подозревают, что она убила многих из них этой весной, и то, что она — женщина, прибавляет унижение к гневу.

Унижение Серессы не вызовет сожаления у Дубравы, но мир такой, какой есть, и такие взгляды нельзя высказывать публично.

Марин Дживо предпочел бы считать все это забавным, отнестись к этому с привычной отстраненностью, но обнаружил, сопровождая Даницу Градек во дворец, что уже не может заставить себя так относиться к происходящему.

Формально это она его сопровождает. Она одета в красно-синие цвета Дживо, как телохранитель на жаловании у семьи. Это была его идея, чтобы сохранить ей жизнь на время, достаточное, чтобы доставить ее в Совет. Поскольку в тех случаях, когда публичная казнь может повредить политике, часто выходом является тихое убийство, в некоторых случаях. Статус служащей дома Дживо является в какой-то степени защитой от этого.

Даница вооружена луком и стрелами. Ей придется сдать их во дворце. Марин вспомнил, что забыл предупредить ее об этом. Она не из тех, кто имеет опыт поведения во дворце.

С ними отправились Драго Остая, их капитан, чтобы представить свой отчет, если потребуется, а также женщина, пострадавшая в этом деле: гостья семьи, отвлекающая внимание Леонора Мьюччи.

По крайней мере, теперь она уже не намерена покончить жизнь самоубийством. После того, как они причалили к берегу, она вела себя тихо и безупречно учтиво. Она дала понять семейству Дживо (с просьбой пока никому не рассказывать), что откажется вернуться в Серессу, хотя именно это ей следовало сделать — или им следовало отправить ее домой. Она также отказывается давать объяснения. Поэтому она — еще одна женщина, представляющая проблему для дипломатов. И обе остановились в доме Дживо. Его мать не проявляет энтузиазма по этому поводу. Совет Правителя, наверное, отнесется к этому так же.

Его отец, которого обычно бывает трудно отвлечь, кажется, без ума от вдовы доктора. Конечно, он ведет себя сдержанно и респектабельно. Отец и брат никогда не делают ничего, что не было бы респектабельным. Старший Дживо искренне благочестив; старший сын также искренне боится совершить какой-либо большой грех.

Марин часто представляет себе, как бы он жил вдали от дома.

На Страден много людей, они идут от особняка Дживо по направлению к дворцу Правителя у гавани. Само их движение туда служит развлечением, понимает Марин.

Стоит ясное утро, прекрасная весенняя погода. Лето в Дубраве жаркое. Люди, если могут, уезжают из города в сельскую местность, на побережье или на острова. Они ездят друг к другу в гости, пьют вино, охлажденное в погребах, в ожидании осеннего урожая и более прохладной погоды. Марин обычно старается оказаться на борту одного из их кораблей, идущих в другие края, куда угодно.

Люди, мимо которых они проходят, с нескрываемым любопытством смотрят на женщин — на разбойницу с луком даже больше, чем на вдову из Серессы. У них неприветливые лица. Леонора Мьюччи здесь не кажется чем-то необычным, хотя молодые женщины рассматривают покрой ее черного платья и прикидывают, как изменить свои собственные платья. В Дубраве моду диктует Сересса, даже в большей степени, чем придворные.

Но женщина из Сеньяна, с ее размашистой походкой и прямой спиной, — вот на нее стоит смотреть. Она убила, по крайней мере, одного человека, возможно даже многих людей. Она также не пожелала сменить свой пиратский наряд, носит его под верхней красно-синей туникой, хотя и позволила слугам постирать его, и с большой радостью приняла ванну. Даже два раза. Волосы ее подколоты наверх и убраны под кожаную шляпу. При ней ее пес. Марин уже понял, что он всегда при ней.

И пес, и женщина, отметил он по дороге, держатся настороженно. Не было бы чем-то неслыханным, если бы кто-то убил на улице своего врага, а Сересса могла уже определить свои планы насчет нее. Они знают, что здесь есть агенты Серессы, о некоторых догадываются, но отец Марина часто говорил, что если бы они знали всех шпионов, Сересса была бы менее могущественной, чем ее считают.

«А это не так», — всегда прибавляет он.

Он видит, что прямо перед ними идут женщины семьи Матко. Они вышли на улицу, терпят яркий свет солнца, чтобы лучше их рассмотреть. Он смотрит на Кату, хорошенькую и нарядную, и думает (возможно, несправедливо), не поспешит ли она сейчас заказать себе платье такого же фасона, как у женщины из Серессы, пока в ее памяти еще хранятся все его детали.

Когда они проходят мимо, он вежливо кивает всем троим, матери и двум дочерям. Он видит, что глаза Каты смотрят на него, а не на Леонору Мьюччи, и не на женщину из Сеньяна, и что у нее неожиданно встревоженное лицо.

Женщины Дубравы обычно не делают ничего неожиданного, как подсказывает его опыт, — если ты примирился с мыслью, что некоторые из них любят впускать мужчин к себе в спальни. И что это, собственно говоря, не следует считать чем-то неожиданным.

Тем не менее пристальный взгляд на улице утром — это неожиданность. Вероятно, они с матерью посчитали его подходящим кандидатом на замужество, и она встревожилась, видя его идущим рядом с молодой, внезапно овдовевшей женщиной из Серессы, неоспоримо привлекательной.

Он слишком нервничает сегодня утром (хотя ему и не нравится в этом признаваться, даже самому себе), чтобы его это позабавило, как могло бы позабавить в другом случае. Он понятия не имеет, что произойдет на Совете. Весьма возможно, что Даницу Градек прикажут казнить. Она участвовала в нападении на корабль Дубравы, пираты взяли их товары и выкуп, убили доктора, направлявшегося сюда. За такие вещи люди умирали или отправлялись на галеры. На галеры женщину не пошлют, они не варвары, но ее могут повесить, и никто не скажет, что это несправедливо, или даже жестоко, несмотря на то маленькое возмещение, которое она постаралась им обеспечить, убив одного из своих товарищей.

Он пытался выстроить свою речь перед Советом в это утро. Его не смущала необходимость говорить публично, но он сознавал, что от этих слов может зависеть жизнь, висящая сейчас на волоске. Он также понятия не имел, что скажет Даница Градек, он совсем не понимает эту женщину.

В тот самый момент, чтобы сделать это утро еще более радостным, она останавливается посреди улицы. Смотрит назад. На женщин Матко.

Они все останавливаются.

— Что вы делаете? — шепчет ей Драго. — Мы здесь у всех на виду. Вы телохранитель, не забыли?

— Я помню, — отвечает она. Она продолжает смотреть назад. Потом говорит:

— Останьтесь с господаром Дживо, смотрите в оба глаза. Синьора Мьюччи, не будете ли вы любезны пройти со мной?

И Леонора подчиняется, без колебаний, оставив двух мужчин одних на улице.

— Она только что отдала мне приказ? — спрашивает Драго. Его голос — и выражение лица — в любой другой день могло бы позабавить Марина.

— По-моему, да, — подтверждает Марин. — Давай, охраняй меня. Будь начеку, капитан.

Он наблюдает за женщинами, которые идут назад, туда, откуда они только что пришли. Видит, как они останавливаются перед матерью и дочерями Матко.

Он не понимает, что все это значит, совсем не понимает. Это с ним бывает редко.

— Что ты делаешь?

— Тихо, пожалуйста, жадек. Послушай. Помоги мне, только тихо.

Она раньше не видела больших городов, таких огромных толп, и ей требовались некоторые усилия, чтобы не выдать свой страх. Но что-то в выражении лица одной из тех трех женщин, которые только что прошли мимо — матери и дочерей, по ее предположению, — послужило для нее предостережением.

Пока они шли обратно, она сказала Леоноре:

— Та, младшая, нам надо минуту поговорить с ней наедине. Сумеешь?

— Легко, — ответила ее новая подруга. Ее единственная подруга.

Она остановилась перед младшей из них, хорошенькой и нежной, с очень добрыми глазами. Леонора окинула взглядом платье девушки, сверху до подола. У Даницы не было никаких мыслей относительно этого платья. Совсем никаких.

— Можно переговорить с вами наедине, госпарко? Мне нужен совет, а ваше прелестное платье дает повод думать, что вы сможете мне помочь.

— Конечно! — ответила девушка. Она бросила взгляд на мать, но не так, словно спрашивала у нее разрешения. — Пройдемте сюда, в аркаде тише.

Они прошли туда. В аркаде, действительно, было тише.

— Чем я могу помочь, синьора? И можно мне сказать вам, как мы все сочувствуем вашей потере? Эти ужасные сеньянцы!

Она в первый раз посмотрела на Даницу, но этот взгляд не говорил «ужасная».

— Могу я узнать ваше имя? — спросила Даница. Они были одни. Чтобы их подслушать, пришлось бы очень постараться. — Мое имя Даница Градек. Возможно, сегодня утром меня решат убить.

Женщина смотрела на нее.

— Что ты делаешь?

— Жадек, ты же ничегошеньки не знаешь о женщинах. Помолчи!

— Мое имя Ката Матко. Я знаю, что вас могут убить. Но я также верю…

Выражение ее лица говорило за нее.

— Дело не только в голосовании, не так ли — повесить меня или передать серессцам. Вы что-то знаете?

Девушка оказалась смелой. По-видимому, даже дочь богатого человека в Дубраве может быть смелой. Она посмотрела Данице в глаза. Они были примерно одного возраста, все трое.

Ката Матко сказала:

— Может быть, не только вас, — она понизила голос, двум остальным женщинам пришлось напрячься, чтобы ее расслышать.

— Что? Что она?..

Даница кивнула. Всегда важно, чтобы другие не увидели, что она встревожена. Она спокойно спросила:

— Кто-то, возможно, сделает вид, что нападает на меня, а его целью станет некто другой?

Темные глаза девушки широко раскрылись.

— Откуда вы?..

— Я вела определенную жизнь, — сказала Даница, но старалась говорить мягко. Она взглянула на собеседницу. — Господар Дживо? Марин? Вы не желаете ему смерти?

Рядом с ней Леонора удивленно охнула, а ее дед так же охнул у нее в голове. «Люди, мужчины и женщины, могу очень отличаться друг от друга, но во многом оставаться одинаковыми», — подумала Даница. Они могут быть живыми и мертвыми, и при этом почти одинаковыми.

— Нет, не желаю, — ответила Ката Матко и покраснела. — Он ее не заслуживает. За это не заслуживает.

— Им кто-то недоволен? И вы об этом знаете, больше знаете, чем мужчины?

— Да. Некоторые из нас знают.

— Это имеет отношение к девушке? К ее семье?

Это был рискованный ход, догадка. Возможно, слишком рискованный.

— Я вам этого не говорила, — твердо ответила та. — И это не я, и не моя семья.

— Не говорили, — быстро согласилась Даница. Однако девушка не отрицала ее догадку. На самом деле, она ее подтвердила. — Вы проявили щедрость. Я не умею выразить это лучше, но я вас благодарю.

— О чем мы с вами могли беседовать? — спросила Ката, глядя на Леонору. — Мама спросит. Я могу ее обмануть, но…

— Но вам нужна подсказка, — Леонора улыбнулась, к ней быстро вернулось самообладание. — Я восхищалась покроем вашего платья. Мне нужно сшить траурную одежду. Я хочу, чтобы ее сшили хорошо.

Ката Марко кивнула головой.

— Тамара, на улице Сул. Первая улица направо от этой, на полпути к дворцу. Она из киндатов, но очень искусная мастерица, если вы ничего не имеете против них. Она шьет всю мою одежду, и у нее много тканей. Скажите ей, что это я вас прислала. Или… — она поколебалась. — Вы хотите, чтобы я пошла с вами?

Леонора снова улыбнулась.

— Это было бы чудесно. Но это зависит от того, что произойдет сегодня утром.

— Да, — согласилась Ката Матко. Она повернулась к Данице. Румянец все еще горел на ее щеках. — Я была бы рада, если бы вы могли пойти вместе с нами.

— Разбойница из Сеньяна?

— Да.

— За платьем? — Даница улыбнулась, но опять подумала: «Вот смелая девушка».

Ката Матко улыбнулась в ответ.

— Ну, тогда в качестве нашей телохранительницы, если не хотите подчеркнуть свою красоту.

Она не собиралась обсуждать этот вопрос здесь.

Они вернулись назад к матери и старшей сестре, любопытство которых было до смешного очевидным, как и всех остальных вокруг них. Рот одной из женщин был даже широко открыт. «Стрекоз ловит», — обычно говорила в таких случаях ее мать.

Ката и Леонора сделали друг другу безупречный реверанс. Даница поклонилась. И матери Каты тоже, повинуясь какому-то порыву. Она усиленно соображала.

— Это было хорошо сделано, — ворчливо произнес дед.

— Это начало. Как ты считаешь, что они сделают?

— Нам надо увидеть палату заседании Совета. Тебе не позволят взять с собой лук.

— Я могу попытаться.

Одна из двух женщин, за судьбу которых опасалась в то утро Леонора, — та, которую она никогда не видела, все-таки оказалась жива. Другая, ее подруга, очевидно, не будет казнена.

Даница, возвращаясь из внутренней комнаты в палату Совета, быстро взглянула на нее и слегка кивнула головой. Леонора, стоящая рядом с Драго Остаей под высокими окнами дворца, выходящими на запад, почувствовала, что снова борется со слезами.

Честно говоря, сегодня, немного раньше, она с ними не боролась.

Она возненавидела самоуверенного аристократа, который позволил им подумать, будто он убил свою дочь, только потому, что имел право это сделать, так как она опозорила его своей беременностью.

Стоит ли удивляться, что эта история сильно задела ее — так думала Леонора Валери из Милазии. Стоит ли этому вообще удивляться? Неужели ей следовало тогда, дома, встать на колени и пылко благодарить своего дорогого отца за то, что он оставил ей жизнь? Только убил мужчину, которого она любила, и отправил ее в религиозный приют?

Она могла представить себе этих двоих вместе — Влатко Орсата из Дубравы и Эриджо Валери из Милазии. Представляла себе, как они опустошают одну за другой чаши вина после охоты и жалуются на опозоривших их дочерей и утрату ложной мечты о чести.

Но та, другая девушка — Юлия — не умерла. «Я бы никогда этого не сделал», — сказал ее отец, стоя рядом с мертвым сыном и лужей крови на мраморном полу.

Леонора не находила в себе жалости. Ни тогда, ни теперь, видя, как он выходит из той внутренней комнаты вместе с Даницей, отцом и сыновьями Дживо и Правителем с его помощниками.

Эти люди пытались убить Марина. Даница — ее подруга Даница из Сеньяна — убила младшего Орсата. Второй раз она лишила человека жизни в присутствии Леоноры.

— В Сеньяне все женщины такие? — спросила она тогда, в море, на «Благословенной Игнации». Очевидно, нет. Слухи о том, что женщины Сеньяна отрезают руки и ноги врагов и пьют капающую из них кровь, были всего лишь слухами. «Полезными слухами», — сказала Даница со своей койки в темноте.

Они также не могут управлять ветром, приливами и отливами. «И накормить своих детей во время блокады», — с горечью добавила она.

Сейчас, в палате заседаний Совета, где постепенно удалось навести порядок, Правитель Дубравы быстро разобрал несколько вопросов. Члены Совета снова расселись по своим местам. «Они еще не совсем успокоились, они сильно взволнованы», — думала Леонора Валери. Мужчины все такие. И женщины тоже.

У нее возникло ощущение, что Правитель пытается вернуть спокойствие посредством сухой точности выражений. Она сомневалась, что ему это удастся — после двух смертей, вести о которых наверняка захлестнули город, подобно волнам прилива.

Тем не менее они приступили к решению проблем. Секретарь записывал. Наверное, проблемы здесь решались так же, как и в Совете Двенадцати. Она слышала, что говорит Правитель Дубравы; она была одной из проблем, для решения которых они собрались в это весеннее утро.

Даница Градек, бывшая жительница Сеньяна, теперь проживающая в их республике, будет оштрафована на сто дубравских серебряных сералей. Ее вина в том, что она тайно пронесла и применила оружие в палате Совета.

Это большая сумма. Но приговор тут же был компенсирован похвалой, прозвучавшей с этого красивого кресла. Даницу превозносили за умение быстро соображать и мастерство, которое спасло жизнь ее нанимателя. «Дубрава, — сказал правитель, — обязана поблагодарить ее за то, что она предотвратила это убийство». Эти слова вызвали ропот в палате.

Два благородных семейства их города, как сказал правитель, уладили свои прискорбные разногласия. Он ничего не сказал о Юлии Орсат, и это хорошо.

После этого речь пошла исключительно о деньгах. Семья Орсат согласилась выплатить семье Дживо большую сумму за нападение на Марина.

Правитель заговорил о долгах, возникших во время азартных игр, о споре двух молодых людей из-за ставки. «Таким будет объяснение этой истории», — подумала Леонора. Им только и нужна какая-то история, и не обязательно правдоподобная.

Правитель замолчал. Андрий Дживо поднялся. Он сказал, что Дживо с радостью заплатят штраф за Даницу Градек. Он сказал, что она спасла жизнь его ребенку. Он так и сказал — «ребенку». Марин с непроницаемым лицом стоял в противоположном конце палаты.

Старший Дживо повернулся к Леоноре, поклонился и сказал ей то же самое — что она спасла жизнь Марину. Это она заметила арбалет наверху. Обе присутствующие в этой палате женщины заслужили благодарность семьи Дживо. Он выразил сочувствие семье Орсат в связи с утратой, высказался насчет вреда азартных игр. Сказал, что поговорит об этом с обоими своими сыновьями. На лице старшего сына появилось негодование. Марин слегка улыбнулся. Отец поблагодарил Совет и сел.

Правитель обратился к Леоноре. Она стояла перед ним, опустив глаза, в черном платье. Он выразил сожаление по поводу гибели ее мужа и твердое намерение поступить с ней по справедливости. Он спросил, почти извиняющимся тоном, будет ли приемлемым, если они напишут ее отцу относительно выкупа, выплаченного пиратам. Они надеются, что ее уважаемая семья (опять это слово) решит этот вопрос, понимая, что выкуп потребовали бы с них, если бы ее захватили, и что ей грозила бы большая опасность.

— Конечно, вы можете написать моему отцу, — мрачно ответила Леонора.

Что еще она могла сказать?

Другие касающиеся ее вопросы, заявил правитель, будут рассмотрены в свое время. Он полагает, что она удобно устроилась в доме Дживо?

— Да, — ответила Леонора. — Они проявили безграничное сочувствие к моему горю в это печальное время.

Обсудили планы похоронной службы по Вудрагу Орсату, члену совета. Правитель пообещал проинформировать членов Совета насчет дня ее проведения. Работа органов управления и совещания на это время приостановится — кроме советов по вопросам безопасности.

Они покинули палату. Все они вышли на площадь, потом на улицу, освещенную утренним солнцем. Леонора пошла домой вместе с отцом и сыновьями Дживо, Даницей и капитаном в этот весенний день.

Она не задержалась в доме. Попросила дать ей сопровождающего. Она получила инструкции от Совета Двенадцати, и ей нужно было их выполнять, пока не появится какой-нибудь способ освободиться. Если, конечно, таковой вообще появится.

Дживо отправили с ней телохранителя.

Было еще слишком рано заявить всем, что она не вернется домой. Или, правильнее сказать, не вернется в Серессу, которая никогда не была ее домом. Дома она лишилась. Она говорила об этом с Даницей прошлой ночью. Потом высказала мнение, что она безнадежно поглощена самой собой, если просит совета у подруги, которой завтра предстоит предстать перед судом, после которого ее, возможно, будет ждать палач.

Даница улыбнулась. У нее была одна улыбка, которая не выражала никакой радости или удовольствия. У нее была и другая улыбка — Леонора уже видела ее, — которая могла согреть, но эта улыбка появлялась редко.

Но сегодняшний день стал более светлым. «Возможно, Даница обязана жизнью Орсатам, — подумала Леонора, — организовавшим нападение на Марина Дживо». Так меняется судьба человека. Мужчины и женщины могут жить и умирать так же случайно, как ложатся кости во время игры в таверне. Она подумала о Якопо Мьюччи. Она все еще пыталась удержать в памяти его лицо.

Ее повели по Страден, потом вверх по ступеням узкой улочки. Телохранитель знал, куда они направляются. А она не знала, она только назвала ему дом.

Она подумала о том, получит ли когда-нибудь компенсацию, обещанную за смерть Мьюччи. Почти наверняка не получит. Компенсацию, несомненно, отправят Совету Двенадцати, чтобы они мудро распорядились деньгами на благо молодой вдовы.

Люди умирают, за них расплачиваются деньгами. Влатко Орсат предложил некую сумму за свое покушение на убийство, и Андрий Дживо принял ее. Он казался несгибаемо добродетельным мужчиной. «Наверное, трудно быть сыном такого человека», — подумала Леонора. Но бывают вещи и похуже.

Она ожидала, что Данице придется сказать речь, защищая свою жизнь. Леонора была готова рассказать о том, что она видела, что произошло на корабле с человеком, которого она называла мужем, а потом — с пиратом, который убил Мьюччи.

Марин пришел туда, чтобы сделать то же самое, и Драго (человек, который ей нравился) тоже был готов это сделать. «Этот человек скорее встретился бы с пиратами или демонами из тьмы под землей, чем произнес речь», — решила она.

Ничего этого не случилось. Даже не упомянули о том, что Даница была в числе тех пиратов, которые взяли на абордаж корабль, захватили товары, убили человека, выторговали выкуп за его жену.

Никакого свидетельства не потребовалось. Леонора вспомнила облегчение на лице Драго Остаи.

Ее собственное облегчение тоже было огромным. Они видели ворон на виселицах за воротами, и разлагающиеся тела. Вороны сначала выклевывали глаза, если не вываливались наружу внутренности. У них в Милазии тоже были виселицы.

Ступеньки на этой улице продолжали идти вверх, на север, но ее телохранитель теперь свернул направо, и они пошли по другой улице, параллельной Страден. Затем он остановился у какой-то двери.

Леонора посмотрела на красивое здание и вошла.

Встреча со смертью утром может изменить твой день.

Марин Дживо остался дома с вином (уже вторым кувшином), пропустив вечерний променад. Отец и мать пошли на прогулку, а брат редко оставался вдали от отца, так что в распоряжении Марина весь дом, в нем только домашние слуги, наемные служащие по ведению торговых дел, закрывающие контору в передней части дома, и телохранители. Вероятно, Даница Градек находится среди последних, в их комнатах.

Ей велели оставаться в доме сегодня, а может быть, и дальше. Все еще есть вероятность, что на нее нападут. Сегодня утром она убила знатного человека из Дубравы. Да, не без причины, да, выполняя свой долг перед не менее знатным семейством, которое ее наняло… Но все равно…

Он думал о том, не выйти ли на улицу, чтобы его увидели на Страден. До него сейчас доносится шум оттуда, там ведут оживленные разговоры. Но, несмотря на то, что, может быть, важно создать иллюзию, будто все нормально, он решил, что его родители и брат сегодня вечером справятся с этим за все их семейство, и отец не стал возражать.

Отец пару раз бросил на него странный взгляд, но ничего не сказал. Можно представить себе, как он взволнован тем, что едва не произошло. Лицо матери оставалось непроницаемым, но она всегда так выглядит, кроме тех минут, когда молится, закрыв глаза и крепко сжимая в руках свой солнечный диск.

Марин наливает себе еще вина. Еще рано столько пить, но ведь… день был трудный. Он не может заставить себя не думать о Вудраге Орсате, который мертв, и о сестрах Орсат. Элена, старшая сестра, прошлой зимой несколько раз принимала его у себя в спальне. Собственно говоря, он спускался по стене ограды не после визита к служанке ее матери. Насчет этого он солгал. «Иногда ложь имеет большое значение», — думает он.

Марин вспоминает свои слова, сказанные во дворце Правителя о ее сестре, Юлии: «Почему вы не нашли этого мужчину и не поженили их?».

Это он бы мог сейчас быть женатым человеком, если бы Элена Орсат решила, что хочет такого мужа, и придумала способ заполучить его. Они не стали бы первой парой среди благородных семейств в Дубраве, соединившейся при подобных обстоятельствах. И она не была неудачной кандидатурой, если ему предстоит жениться на женщине из благородной семьи, — а ему, конечно, это предстоит. Какой еще есть выбор, в самом деле?

Он мог бы уйти к Сыновьям Джада в священную обитель. Он мог бы это сделать.

Он выпивает чашу до дна. Отец знает, что он сейчас пьет, но ничего не скажет. Сегодня не скажет. Его отец… он хороший человек, с определенными взглядами на многие вещи.

Интересно, кто отец ребенка Юлии? Почему семья Орсат не выбрала такой очевидный путь? Вероятно, она отказалась назвать его.

Он слышит, как вдова Мьюччи возвращается и поднимается наверх, в свою комнату. Четвертая и девятая ступеньки скрипят. Такие вещи узнаешь, если всю жизнь выскальзываешь по ночам из дома.

Та женщина тоже сыграла роль в его спасении. Предупредила об арбалете наверху. Отец уже и так бурно ею восхищается. Забавно, в каком-то смысле, но в Леоноре Мьюччи есть нечто такое, что не дает Марину покоя. Он почувствовал это с первого раза, когда они с Драго увидели доктора и его жену, идущих к ним по причалу в Серессе. Он уверен, что она не такая, какой кажется.

Только после большого количества вина, или в результате большой усталости, а иногда после любовных утех Марину Дживо удается подавить в себе приступ любознательности. Эта женщина, по его мнению, слишком утонченная. Она должна быть чем-то большим, чем жена доктора… «Или вдова», — поправляет он сам себя.

Это неважно. Теперь ее будущее зависит только от денег. Подсчет и перевод денег вслед за насильственной смертью. Это может занять какое-то время, но такие вещи следуют одна за другой, как верстовые столбы на одной из больших старых дорог.

Скоро она уедет. Она сказала семье Дживо, что не хочет возвращаться в Серессу, но, по его мнению, она передумает, и, по сути, выбор делать не ей. «У женщин в этой жизни очень ограниченные возможности выбора», — думает он.

Одним из вариантов может быть беременность от мужчины, которого они хотят получить.

Одним из вариантов может быть убийство своего товарища-пирата на корабле. Хотя это решение, которое означает ссылку, вряд ли можно тщательно продумать его заранее.

Его семья скоро вернется домой. Затем они сядут ужинать. Отец строго придерживается распорядка трапез. Мать попросит их не говорить о событиях этого утра, скажет, что это ее расстраивает. Отец заговорит о корабле, который только что прибыл. Брат будет знать, какой на нем груз, имена купцов и их намерения. Брат не отличается проницательностью, но хорошо собирает сведения. Марин не может сказать, что Зарко ему совсем не нравится. Он считает его легко предсказуемым, скучным. Брат его боится и не доверяет ему — с самого детства и до сих пор. Они уже миновали тот возраст, когда это может измениться.

Он слышит, как слабо скрипит девятая ступенька, потом более глухой скрип четвертой. Дверь кабинета открывается. В дверном проеме стоит Леонора Мьюччи. Она сняла шляпку. Ее светлые волосы уложены и заколоты. Марин встает и кланяется.

— Господар, — говорит она.

— Синьора, — отвечает он. — Можно предложить вам вина?

Она качает головой.

— Спасибо, нет. Но я хочу вас попросить, если можно.

— Просите. Вы сегодня спасли мне жизнь.

Она отводит взгляд.

— Это не так.

— «Благословен тот, кто криком предупреждает об опасности», — цитирует он.

Она смотрит на него. У нее темные глаза.

— Здешняя народная поговорка?

— Да. Конечно, они не все правдивы.

Она слегка улыбается.

— Мы говорим: «Ложное предупреждение об опасности может принести настоящую смерть».

Марин улыбается.

— Ваше предупреждение вовсе не было ложным.

Прежде чем ответить, она обводит взглядом комнату. Он знает, что она умна. Он также знает, что она носит в себе какое-то горе. Все осложняет то, что он подумал так еще до того, как погиб ее муж.

— Меня завтра пригласили на остров Синан. Не совсем понимаю зачем, — говорит она.

— К Дочерям Джада? — он обдумывает, как много можно ей сказать. — Могу предположить, что они слышали о гибели вашего мужа и хотят предложить утешение.

Она пожимает плечами.

— Я редко находила утешение в таких местах.

— Но вы хотите поехать?

— Было бы невежливо отказаться.

Он еще несколько секунд обдумывает это, потом, все-таки, осторожно говорит:

— Старшая Дочь там — женщина по имени Филипа ди Лукаро. Из Родиаса. Она… хитрая женщина.

— Какое значение я могу иметь для нее?

— Понятия не имею, — откровенно отвечает он. — Но я бы на вашем месте все равно был осторожным.

Она кивает.

— Благодарю вас. Можно попросить у вас лодку? Мне сказали, что синьора Виллани тоже туда позвали. Мы можем поехать вместе.

На секунду ему показалось странным, что художника пригласили на остров, но потом Марин кое-что вспомнил.

— Подозреваю, что его пригласили не Дочери Джада.

— Нет? — она удивилась. — Он сказал, что кто-то там попросил его о встрече перед тем, как синьор художник отправится на восток.

«На восток» — означает, конечно, в Ашариас. И это служит отгадкой одной небольшой загадки. Марин всегда радуется, когда раскрывает даже маленькую тайну. Он не хочет ей объяснять, кто это другое лицо и как она попала сюда. Они узнают всё завтра, и это дело художника, а не ее — и не Марина. Он понимает, что все-таки ощущает влияние вина.

— Мы будем рады предложить вам судно, которое доставит вас туда и обратно. И я попрошу это сделать Драго.

— Разве он… разве у него не много дел?

— В городе? Он терпеть не может оставаться на суше, синьора. Он будет рад это сделать.

— Можно мне также взять с собой Даницу Градек? На этот день. Я буду чувствовать себя в большей безопасности, если она поедет со мной.

— Могу это понять, — с чувством соглашается Марин. — Конечно, можно. Это кажется хорошей идеей.

В действительности, это плохая идея.

Здесь, в Дубраве, в их семье, кое-что известно, но они знают недостаточно. Они не единственные умные люди, а быть порядочными людьми при некоторых обстоятельствах является недостатком.

Дверь с улицы открывается, слышны голоса.

— Сейчас мы пойдем ужинать, — говорит Марин. — Стол уже должен быть накрыт. Слуги приносят ужин, как только слышат, что мой отец вернулся домой после променада. Вам нужно сначала подняться наверх?

— Я выгляжу приемлемо? — спрашивает она. Слегка улыбается. Эти слова, этот лукавый взгляд принадлежат женщине из какой-то прошлой жизни. Он полагает, что никогда не узнает ее историю. «Некоторые истории мы так никогда и не узнаем, — думает Марин, — и не расскажем».

— Конечно, — отвечает он.

За ужином он не налегает на вино. Отец (и брат тоже, конечно) наблюдает за ним, и он не хочет, чтобы они решили, будто он пьет, потому что боится.

Как он и ожидал, они разговаривают о корабле в порту. «Серебряная Луна» семьи Храбак (они живут через два дома на восток от них) доставил много купцов из Серессы — это с важным видом сообщает Зарко. Они собираются сразу же отправиться в глубь суши. Говорят, они везут драгоценные камни и изделия ювелиров, но это не точно.

— Значит, они с грузом отправятся прямо в Ашариас? — спрашивает Андрий Дживо.

— Лучший спрос на драгоценности всегда при дворе калифа, — замечает Марин.

Ему это совершенно не интересно, но он также знает, что лучше этого не показывать, и еще он знает, что отец полагается на него, все больше. Ему приходит в голову такая мысль, потому что это утро заставило их подумать о смертности человека и о том, что Андрия Дживо уже нельзя назвать мужчиной в расцвете лет.

Он смотрит на отца, но не слишком пристально и не долго. В расцвете лет или нет, но старший Дживо все еще обладает острой, как клинок, проницательностью. Он сразу увидит, что его рассматривают.

«Однако он уже седой», — думает его младший сын. Хотя у него все еще густая грива волос на голове, твердый голос и звонкий смех. А иногда из супружеской спальни по ночам доносятся звуки, способные смутить взрослых сыновей, живущих в том же доме.

Почти наверняка этим сыновьям пора жениться, начиная со старшего. Марин знает, что так думает мать.

Как только позволяют приличия, Марин встает из-за стола. Он мог бы сослаться на усталость, но он не привык объяснять свои поступки. Он встает и кланяется. Скрипнув четвертой и девятой ступенькой, идет по освещенному лампами коридору с высоким потолком и входит в свою комнату.

Слуги знают его привычки, и Марин им нравится, поэтому расположение слуг всегда помогает в его делах. Горит огонь в очаге, и лампа у кровати, и еще одна, у столика для чтения. На столе рядом с креслом стоит фляга с вином. Однако нет бокала или чаши. Упущение. Он оборачивается, почувствовав дуновение ветерка.

Даница Градек сидит на подоконнике, окно и ставни открыты. За ее спиной видны звезды. Она держит в руке бокал с темно-красным вином.

— Это была не служанка, правда? — спрашивает она. — В доме у семьи Орсат.

Она часто думала о том, как женщине невероятно трудно идти своим путем в этом мире, и как редко это получается.

Одной из возможностей было выйти замуж за человека, который потом сделает ей одолжение: уйдет на войну и погибнет, оставив дело, собственность и ценности вдове. Вдовы, в зависимости от того, где они живут и к какому семейству принадлежат, могут отвоевать себе немного свободы. Очень часто их вынуждают побыстрее снова выйти замуж, и не по своему выбору.

Нужно иметь везение и проявлять большую решимость.

У нее есть и то и другое — так думала Филипа ди Лукаро весенним утром, ожидая на острове Синан свою гостью. Выбор веры, пути к богу, не обеспечивает возможности управлять своей собственной судьбой. Если ты не аристократка, и не явилась в обитель в сопровождении богатых даров, религиозный путь обрекал тебя на жизнь среди высокомерных наставниц и отчаявшихся женщин. Борьба за мелкие привилегии в замкнутой, полной напряженного труда обители могла порождать ненависть и ярость, более сильную, чем на поле боя, и эти чувства причиняли боль, как незалеченные раны.

Конечно, если ты истово веришь, искренне видишь в себе служанку Джада, которая живет ради того, чтобы утешать больных и страдающих, чтобы молиться по шесть раз в день, сжимая до блеска отполированный руками солнечный диск, если погружена в мысли о боге с рассвета до темноты, когда лежишь одна на узкой лежанке — ну, тем приятнее для тебя. Разные женщины по-разному оценивают, какую жизнь считать приятной.

Филипа ди Лукаро, уже давно Старшая дочь Джада на Синане, царствующая подобно королеве в этом приюте, в гавани Дубравы, не принадлежала к истинно верующим.

У нее были и свобода, и власть. Она состояла в переписке с Советом Двенадцати — и с герцогом Серессы, в частной переписке. Получала письма со всех концов мира джадитов: из Феррьереса, Карша и Англсина, из двора безумного императора в Обравиче, и даже из самой Эспераньи. Она играла роль в этом мире. Она сама выбирала своих любовников. Она выбирала тех, кого хотела видеть убитыми — обычно по поручению Серессы, это обсуждалось в зашифрованных посланиях, но не обязательно.

Она обладала высоко ценимой, почти невозможной для женщины роскошью: независимостью.

Но ее единственной, постоянной неприятностью было то, что приехав в Синан, она обнаружила, что здесь до нее уже поселилась настоящая королева. Больше чем королева — императрица.

Филипа совсем не хотела быть Старшей Дочерью на острове, или даже давать обет богу, но Евдоксия из Сарантия прожила здесь уже почти двадцать пять горьких лет, и была врагом — это невозможно отрицать.

Часто врагов можно убить. Но не эту женщину. Старшая Дочь пыталась.

Филипа живо это помнила. Она два раза пыталась ее отравить в тот год, когда пришла к власти здесь и поняла, что старшая женщина будет ей мешать. Ни один яд не оказал никакого действия, хотя оба они считались безотказными, один убивал медленно, другой очень быстро.

И вскоре после того, как она предприняла вторую попытку, наступило утро в этой комнате, когда императрица-мать из Сарантия (которого больше не существовало) рассказала ей, почему не подействовали яды, а потом сказала еще кое-что.

Оказалось, что при дворе Сарантия в последние бурные, полные страха десятилетия, когда к угрозе со стороны османов-ашаритов прибавилось яростное соперничество в покоях самого дворца, в семье императора, даже у его детей, вошло в привычку принимать малые дозы большинства известных ядов, чтобы выработать защиту от них.

Существовали, конечно, менее известные яды, но императрица сообщила ей еще кое-что в то далекое утро. Сказала, что разослала три копии письма, которые следовало вскрыть после ее смерти. Одно — правителю Дубравы, другое — личным советникам Верховного Патриарха в Родиасе, и третье — еще в одно место, которое она не назвала.

Она показала четвертую копию этого письма Филипе. В нем, аккуратным почерком на тракезийском языке было написано, что если мать-императрица умрет, то виной этому будет яд, которым ее отравила Старшая Дочь в обители, где Евдоксия нашла убежище после великого бедствия.

Далее в нем указывалось, что Филипа ди Лукаро родом не из достойной семьи неподалеку от Родиаса, как она заявила всем, а родилась в Серессе, что она дочь ремесленника, и внедрена сюда Советом Двенадцати длинным, обманным путем, чтобы стать самой важной шпионкой Серессы в Дубраве.

Письма к ней из Серессы, указывалось дальше в письме, идут через Родиас или из другой обители неподалеку от Серессы, и посвящены якобы вопросам веры и управления святилищем. Инструкции от Совета Двенадцати написаны в них проявляющимися чернилами. Ее ответы на них доходят тем же путем.

Каждая подробность, вплоть до изготовления чернил, была точной.

Она запомнила слова, сказанные ей императрицей Евдоксией в то утро (тоже весной):

— Ты просто младенец среди младенцев, если думаешь, что твои мелкие интриги могут хотя бы приблизиться к знаниям Сарантия. Однако когда я умру, ты будешь уничтожена. Оберегай меня изо всех сил.

— Почему? Почему вы меня ненавидите? — вспомнила Филипа свой вопрос и тот ужас, который нахлынул на нее подобно волне, гонимой ветром.

— Не считая того, что ты пыталась меня убить?

Невозможно было найти достойный ответ на этот вопрос тогда, нет его и сейчас.

В то давнее утро императрица-мать улыбнулась. Ее улыбка испугала Филипу с самого начала, эти холодные, полные ярости глаза. Она сказала:

— Я презираю твою мелочность и жадность. За то, что ты убиваешь, потому что можешь это сделать, без необходимости. И потому, что твоя навеки проклятая Сересса не вывела свой флот из гавани, когда Городу Городов, славе бога, позволили пасть.

— Я тут ни при чем! Я тогда была еще совсем ребенком!

— Но теперь ты не ребенок, и ты им служишь, прикрываясь верой. Я вижу тебя насквозь, я очень хорошо тебя понимаю. Береги мою жизнь. Твоя жизнь закончится, когда я умру.

С тех пор прошло так много лет. С того дня ее жизнь связана с жизнью этой непримиримой женщины, скованной неумирающей яростью.

У Филипы ди Лукаро были основания считать, что она сумеет достать это запечатанное письмо из дворца Правителя. Некоторые люди многим ей обязаны, один член Совета очень хочет провести с ней ночь. Если он достанет документ и вручит его ей нераспечатанным, это будет справедливой ценой за ее тело, и она с радостью ее заплатит.

Она даже считала, что сумеет поручить кому-нибудь найти то письмо в Родиасе, с помощью Совета Двенадцати, ведь они — наверняка! — не захотят разоблачения ценного для них человека, а заодно их собственных секретов.

Но когда речь идет о Серессе, ничего нельзя знать наверняка.

Возможно, их интриги кажутся детской игрой той ужасной женщине, которая сидит в комнатах самой Филипы (всегда в этих комнатах — в кресле, в тени, день за днем, год за годом), но они могут с легкостью отречься от нее, уволить ее, разоблачить ее, если сочтут выгодным это сделать.

И есть еще то гнусное третье письмо, а она понятия не имеет, куда оно отправлено.

Она в ловушке, несмотря на всю свою власть, несмотря на легкую и приятную жизнь. И этой жизни придет ужасный конец, когда злобная старуха умрет.

Воистину, нет легких — или надежных — способов для женщины управлять своей собственной судьбой, даже если ей кажется, что она нашла такой способ на острове, в бухте Дубравы.

Тем не менее можно носить в себе ненависть, такую огромную ненависть, что она заполнила обитель и остров.

— По крайней мере, — говорила она не один раз злой старухе у себя в комнате, — мой муж не пустил на ветер империю из-за глупой лени, и мой сын не умер без всякой пользы на городских стенах. Напомните мне, что ашариты сделали с его головой после того, как надели на пику? Признаюсь, я позабыла!

Никакого ответа на издевку. Никогда. Ни разу. Лишь непроницаемая чернота этих глаз.

Этим весенним утром они обе получили известие о том, что их гость прибыл. По-видимому, не гость, а гости. Филипа впервые услышала имя мужчины, когда его ей представили. Конечно, она прочла о нем в письме от Двенадцати. И другая женщина тоже прочла, это входило в их договоренность. Евдоксия молчала, сохраняла жизнь, получала доступ ко всему, к чему хотела. Императрица-мать послала этому человеку приглашение от своего имени по какой-то причине. Она это сделала. Она делала то, что ей хотелось.

Только ни одна из них не ожидала третьего человека, вошедшего вслед за двумя первыми.

Были демоны, которые стремились забрать человеческую душу во тьму. Были призраки и духи, часто замышлявшие зло. Мертвые не всегда лежат спокойно в могилах.

Верующие всех религий знали эти истины. Рискованно ходить по сельским тропам в сумерках, а когда наступает ночь, с лунами или без лун, безумие находиться вне дома. Можно погибнуть, свалиться в канаву, потеряв из виду дорогу.

Человек проживает жизнь в тесной близости от внезапного конца. Из-за этого он так страстно молится. Ему необходима помощь, под солнцем, под лунами, под звездами, — и хоть какое-то основание надеяться на то, что может прийти потом.

Смех тоже необходим, и люди смеются, несмотря на близость ужасной опасности — или благодаря ей. Простые удовольствия. Музыка и танец, вино, эль, кости и карты. Конец жатвы, вкус ягод на кусте, вереница пчел из улья, полного меда. Тепло и игра ночью в постели, или на соломе в амбаре. Товарищество. Иногда любовь.

Тем не менее в любое время года есть основания для страха, в любом месте, где мужчины и женщины пытаются устроить свою жизнь и сохранить ее.

Осенью приходит боязнь смертоносной зимы. Если выпадает слишком много дождей, если выдается неурожайный год, или урожай слишком скудный, некоторым суждено умереть в следующие месяцы, это так же верно, как и то, что слабое зимнее солнце взойдет, чтобы увидеть, как это случится.

Если налетают бури и разбивают рыбацкие лодки у причала в щепки, или топят их под вспышки молний в бушующем море, в прибрежных деревнях начинается голод. Если нельзя собрать достаточно дров, нарубить их и сложить в поленницы (и защитить от посягательств), люди погибают от холода на севере.

Если по глубокому снегу являются с воем отощавшие волки и режут скот, чтобы самим спастись от смерти, люди тоже умирают. Болезни находят мужчин и женщин (и всегда детей), ослабевших от недоедания. У голодающих матерей нет молока для новорожденных.

Разбойники спускаются с гор или выходят из густых, темных лесов. Городские стены могут защитить от всех, кроме самых сильных из них, но как защищать ферму, одинокий домик, хижину угольщика? Серебряная луна и голубая луна поднимаются на небо и заходят, а огонь пожирает дома и уносит жизни. Звезды медленно кружатся над снегами.

Даже летом есть свои ужасы. Если пираты или корсары, совершавшие набеги из Мажрити даже на гавани Аммуза, захватывают долгожданные караваны с зерном, люди в городах голодают.

Стены, как часто говорили, не могут спасти от голода.

В то самое лето солнце на юге способно было убить, пересыхали реки и озера, сгорали побуревшие пастбища и склоны гор, на которых в жару паслись стада овец и коз.

Летом появляется чума (так бывало много раз) на кораблях купцов или вместе с путешественниками, пришедшими из глубины суши. Богатые бегут из своих городов. Болезнь опустошает целые деревни, трупы лежат непогребенными под солнцем. Белые флаги у межевых камней отмечают те селения, куда нельзя заходить.

Лето тоже может стать голодным временем до уборки следующего урожая, если запасы прошлогоднего зерна (даже там, где правители проявили предусмотрительность) истощились и амбары почти опустели. Весь мир знает истории о том, как дети умирали и были съедены, о неосторожных путешественниках, убитых во сне ради удовлетворения той же потребности.

Тебя могут ограбить и лишить всего имущества в любое время года. Твою деревню могут сжечь, превратить в пепел, уничтожить навечно, предать забвению. Твоих детей могут угнать в рабство, продать на галеры джадитов или ашаритов. Все корабли, независимо от религии, нуждаются в гребцах, прикованных к скамьям цепями, испражняющихся прямо на своем месте. Вонь галер слышна с другого берега моря, если оттуда дует ветер. Человек гребет, пока не умирает, и его тело выбрасывают в море.

А весна? Славное весеннее время, когда земля возрождается, ее пашут и засевают, когда возвращаются полевые цветы самых разных оттенков, а бледно-зеленые листики появляются на деревьях, когда желание поднимается в тебе, подобно сокам деревьев, и надежда, которую люди каким-то чудом сохранили глубоко в себе в холодные месяцы и долгие ночи, стремится опять появиться на свет… весна, увы, — это сезон войны.

Это поразительное письмо, решил герцог Серессы. Как слова видимые, так и написанные невидимыми чернилами между строчками.

Совет Двенадцати этим утром был очень взволнован. Неудивительно. Герцог поражался тому, каким спокойным сам выглядел. Прошлой ночью, после чтения этого письма, он спал крепко. И все же ни одна новость в нем не была хорошей, а некоторые внушали глубокую тревогу. Не слишком ли он охладел к делам государства? Разве он не должен тревожиться так же, как другие?

Он снова надел очки. Он держал в руке оригинал письма из Дубравы. Для остальных сделали копии.

Герцог очень хорошо помнил Леонору Валери после той поздней ночи в этой палате. Это было не так уж давно. Якопо Мьюччи присутствовал здесь вместе с ней, он был участником их хитроумно разработанного плана. Теперь Мьюччи мертв. Об этом женщина открыто рассказывала в письме.

Невидимыми чернилами, проявившимися после смачивания страниц соком лимонов, она писала: «Весьма сожалею, но нет никаких сомнений в том, что теперь в Дубраве узнают — и сообщат об этом другим — о действиях здесь предыдущей Старшей Дочери… и о ее контактах».

Даже в потайном тексте она проявила осторожность. Не написала прямо «о ее контактах с Серессой». Это говорило о зрелости, превосходящей даже ту, которая уже была заметна в ней в этой палате. Герцог напомнил себе, что собирался узнать больше о ее семье.

Он прочел еще раз:

«По-видимому, она собиралась организовать смерть женщины из Сеньяна на острове, но эти намерения были раскрыты, что привело ее к гибели. Дубрава получила в свое распоряжение вещества, позволяющие предположить, что в прошлом с другими людьми расправлялись тем же способом. Доверенный слуга Старшей Дочери — да упокоится он с миром — приложил руку к таким безвременным кончинам на острове. Он также умер».

Коротко говоря, подумал герцог, мир вскоре узнает, кем была Филипа ди Лукаро, и какую роль играла Сересса в многолетнем обмане, осуществлявшемся в священной обители.

Верховный Патриарх наверняка напишет им, и выскажется в очень грозном тоне. Он любил грозить. Потребуются деньги, и очень большие, чтобы его гнев остыл. Хорошо хоть то, что деньги способны так на него повлиять.

Чей-то кулак громко ударил по столу, где-то в середине ряда сидящих за столом. Пронзительный голос Лоренцо Арнести, раздавшийся вслед за этим, заставил стихнуть разговоры.

— Совершенно ясно, — рявкнул он, — что эта Лукаро не годилась на такую должность. Ошибкой было назначить ее туда!

Ее назначил туда герцог. Его отстраненность исчезла. Арнести всегда выводил его из этого состояния. Он снял очки, протер линзы, выигрывая время, и принял решение о необходимых сейчас действиях.

Произнес тихо, но так, что все услышали:

— Вы ведете себя, как сын осла и содержательницы борделя, синьор Арнести. Вы нас ставите в неловкое положение. Напомните мне, почему вам разрешено находиться в этой комнате?

Шокирующее заявление. Но ему доставило удовольствие его сделать. После этих слов воцарилось испуганное, напряженное молчание. Советники теперь похожи на скульптурный фриз вокруг стола, подумал герцог.

У него были более обширные планы, учитывая развернувшуюся в последнее время борьбу за должность. Арнести побагровел, разъяренный настолько, что лишился дара речи. В кои-то веки. Герцогу очень понравилась его собственная фраза. Он никогда еще не применял подобного оскорбления. Если бы они были моложе, наверное, последовал бы вызов на дуэль.

— Синьора ди Лукаро достойно служила нам много лет, — произнес герцог. — С того времени, когда еще никто из присутствующих, кроме меня, не заседал в этом Совете. Она поставляла регулярно точные сведения из надежных источников, даже от советников Правителя. Она разбиралась с теми людьми, с которыми нам нужно было разобраться, и делала это без шума. Еще какой-нибудь глупец в этой комнате желает опорочить ее теперь, когда она умерла?

Никто не изъявил такого желания. Они опускали глаза, откашливались, скрипели стульями. Один сделал знак солнечного диска.

Только Арнести заговорил снова, когда обрел голос.

— Вы смертельно оскорбили меня, господин герцог! Я требую, чтобы вы взяли свои слова обратно!

— Беру, — тут же ответил герцог. (Кое-что сделать слишком легко.)

Арнести открыл рот и закрыл его. Он и в самом деле глупец. Слишком откровенно амбициозный, открыто неосторожный, сплошные позы и угрозы. Он мог бы купить себе некоторое количество голосов на любых выборах, но у него есть враги, и их у него появится еще больше до начала выборов, если герцог позаботится об этом.

— Что будет дальше? — Это спросил Амадео Франи, сидящий слева.

Франи был уравновешенным, лишенным чувства юмора человеком. Его младший сын, который слишком явно отдавал предпочтение мальчикам, получил назначение в Дубраву с благословения и при поддержке герцога. С тех пор Амадео Франи поддерживал его во всех вопросах.

— Это будет стоить денег, — произнес герцог Риччи. Он улыбнулся, чтобы снять эту вечную напряженность, дать им понять, что он уже все продумал. Совету необходима уверенность в такие моменты. Им хотелось, чтобы моря были совершенно безопасными, порты открытыми, прибыль постоянной. Все остальное имело второстепенное значение для большинства из этих людей. А герцог старался видеть более широкий мир и загадывать дальше вперед.

Он устал заниматься этим. В лагуне есть остров, маленькая церковь, он видел сад…

— Мы заплатим Дубраве некую сумму, — продолжал он, — и пошлем подарок в их главное святилище, новые окна, или что-то в этом роде. Возможно, какую-нибудь реликвию одного из великомучеников. Они нам обязаны выплатить компенсацию за гибель доктора на их корабле. Можно с ними договориться. Нам также придется загладить вину перед Патриархом за то, что использовали священную должность в собственных целях.

— Мы загладим вину деньгами? — Франи не улыбался.

— Ну, он может потребовать, чтобы одного из нас повесили.

— Что?!

— Или нам придется вместе совершить паломничество. Проползти на коленях до Родиаса.

— Господин герцог!..

Никакого чувства юмора у этого человека. Герцог Риччи сдержался, чтобы не поморщиться.

— Я шучу, всего лишь шучу, синьор Франи. Это будут деньги, вместе с письмом, полным раскаяния. Я в этом уверен.

Амадео Франи побледнел. Это должно было показаться ему забавным. Франи сглотнул. Кивнул.

— А Обравич? Император?

Остальные предоставляли Франи задавать вопросы. Интересно.

— Он не имеет значения. Он нам еще должен вернуть займы. И ему понадобятся новые займы. Он тоже пришлет письмо, но подождет, чтобы посмотреть, что предпримет Патриарх. Они будут наслаждаться нашим смущением. Мы могли бы послать ему еще одни часы, — герцог увидел, как его главный секретарь сделал у себя пометку.

Франи опять кивнул. Ему бы следовало обладать большим воображением, подумал герцог, и тогда из него мог бы даже получиться компетентный преемник. Но у него нет воображения, он им не станет.

— А женщина, которая нам пишет? Синьора Мьюччи, как считает Дубрава?

— Кажется, синьора Валери самостоятельно решила эту проблему, — ответил герцог. — По-видимому, нам с ней повезло.

— Они позволят ей стать Старшей Дочерью?

— Вы читали письмо. Они уже позволили. Полагаю, тут сыграла роль императрица.

— Вот как. Да, да. Императрица, — было понятно, что Франи понятия не имеет, что это значит. Он сказал: — Эта женщина не сможет делать для нас то, что делала та, другая.

— Нет, конечно.

— Тогда мы могли бы подумать о возможности внедрить в Дубраву еще кого-нибудь.

Герцог Риччи ободряюще улыбнулся. У Франи иногда бывают моменты просветления.

— Давайте так и сделаем, — предложил он.

Перед тем, как отправиться из Серессы на свой пост в Обравиче, в качестве посланника ко двору императора, Орсо Фалери, разумеется, просматривал подборку писем, присланных его предшественником.

Он также по прибытии туда проконсультировался с теми, кто служил в резиденции для серессцев, а они (по крайней мере, двое из них) были проницательнее обычных слуг. В их обязанности входило как помогать ему, так и следить за ним. Сересса никому не доверяла, в том числе и своим посланникам.

Перед выездом из дома он также два раза совещался во дворце герцога с тем самым предшественником, Гвибальдо Пиккати.

К несчастью, между семьями Фалери и Пиккати, в равной степени уважаемыми, существовала кровная вражда, начавшаяся после одной ночи в прославленном борделе. Один из Фалери слишком забавно пошутил насчет сомнительного происхождения одного из присутствующих в той же комнате Пиккати, высказав предположение, что отцом молодого человека был художник, которого подрядили написать портрет его матери. Это иногда случалось, и имелось (увы) некоторое сходство.

Несмотря на то, что случилось это пятьдесят лет назад, инцидент имел долговременные последствия, в том числе вооруженные столкновения. Это сделало встречу вернувшегося и отъезжающего послов менее дружественной и полезной, чем она могла бы быть. Откровенно говоря, такое случалось и без кровной вражды: успешные действия нового посланника могли плохо отразиться на предыдущем, которому не удалось добиться такого большого успеха.

Сам Пиккати добился весьма скромных успехов, ведь он провел в Обравиче всего одну холодную, мокрую зиму, а весна ввела в игру новый набор факторов, как алхимик (Фалери счел эту мысль забавной) добавляет новые компоненты в попытке сотворить золото либо изобрести эликсир бессмертия (или хотя бы средство от подагры).

Обравич тревожился о своих оборонительных сооружениях в Саврадии. Они каждый день ожидали известия о том, что османы в этом году снова выступили в поход к большой крепости Воберг, ключевой в этой части Саврадии, которую все еще удерживали сторонники веры в Джада.

И суровая правда заключалась в том, что эта крепость служила воротами в Обравич.

Нельзя с уверенностью сказать, как далеко могут простираться амбиции Великого Калифа Гурчу. Неужели калиф действительно представляет себе, как здесь зазвонят колокола ашаритов, призывая верующих на молитву? Как святилища Джада превратят (как это произошло в золотом Сарантии) в нечестивые храмы Ашара?

До сих пор расстояние было их союзником. И дожди. Дожди — вот что им было нужно каждую весну. Не здесь, а на севере и на юге, где кавалерия и пехота Ашара — в том числе, наводящие ужас Джанни — и большие орудия, которые солдаты везли с собой, двигались через Саврадию к землям детей Джада.

Разумеется, положение Серессы было несколько двусмысленным: она охотно торговала с Ашариасом. Серессцы гарантировали безопасность османских грузов в Сересском море. Город в лагуне оставался на плаву (так писали поэты) благодаря приливам и отливам в торговле.

И все-таки правители Серессы не хотели, чтобы «звезднорожденные» продвинулись слишком далеко в эту сторону. Силы необходимо было уравновесить. Если бы только калиф удовольствовался той империей, которой уже владел, торговлей и богатством. Своими роскошными дворцами и садами, и (как все говорили) томной красотой своих женщин.

Во всем этом было так много составляющих. Конфликт сулил опасность, смерть, горе — и открывал возможности. Император Родольфо нуждался в деньгах. Срочно. Крепости, уже подвергавшиеся осаде, требовали ремонта. Сересса, через своего достопочтенного посла, уважаемого синьора Фалери, с удовольствием предоставила дополнительные займы на самых выгодных условиях — в знак солидарности. Как сказал Фалери — в поддержку дела защиты веры джадитов и в знак уважения к мужеству храбрых солдат императора.

Он также укреплял свое положение во дворце обычными щедрыми взятками. Но не канцлеру: Савко был неподкупен, как много лет подтверждали один за другим менявшиеся послы. Этот человек питал личную неприязнь к Серессе, такое сложилось мнение. Никто не смог узнать почему.

Но были другие, к которым прислушивался император, гораздо менее щепетильные. Щедрость серессцев за зиму проложила путь к нескольким из таких людей.

В то же время, этот двор, конечно, работал на Фалери. Забавный получался танец. Девушка с желтыми волосами, Вейт, которая приходила к нему в первые вечера после приезда, стала регулярно навещать его после наступления темноты. Со временем она заставила его изменить мнение по поводу превосходства куртизанок Серессы. Она использовала определенные приемы, с которыми Фалери раньше не сталкивался, и пока еще не исчерпала ни своих уловок, ни своего воображения.

Он не пускал ее в ту комнату на главном уровне, где он работал. По ночам, когда он разрешал ей остаться (зимой это случалось чаще), он заставлял слуг дежурить у двери в эту комнату на тот случай, если он уснет, а она подойдет — по чистой случайности, разумеется, — к письменному столу, на котором лежат документы. Гаурио, его личный слуга, дежурил часть ночи. Потом его сменяли другие слуги дома. Письма Фалери были написаны двойным шифром, она бы ничего не узнала, но ему не хотелось, чтобы Совету Двенадцати доложили, будто он неосторожно обращается с документами, отупев от похоти, или что-то в этом роде.

Вейт действительно уходила от него в ночь визитов, оставляя его полностью удовлетворенным. Некоторые женщины, можно сказать, понимают мужчину.

Все это делалось намеренно, и Фалери это понимал. Все, кто с ним подружился здесь, хотели больше узнать о нем, о Серессе. Она действовала тонко, когда они беседовали в постели. Умная женщина. Достойная Серессы, решил он.

Собственно говоря, они мало разговаривали после любовных объятий. Он часто был обессилен, а иногда его мучили боли.

Он постепенно стал получать удовольствие от этого непрерывного танца намерений, скрытых под поверхностью, несмотря на то, что по-прежнему тосковал по дому. Оставшаяся там любовница больше ему не принадлежала, как и многое другое.

Такая вероятность всегда существовала. У него появлялись мысли насчет того, что он мог бы предпринять, чтобы вернуть ее по возвращении. Это зависело от возможности получить кресло в Совете Двенадцати. Аннализе это очень понравилось бы, может быть, даже больше, чем его жене и дочерям. Его дочери оставались незамужними, хотя уже давно было пора выдать их замуж. Его жена выбрала такую тактику, какую мог бы выбрать военный командир во время войны. Она ясно дала понять, что надеется на его избрание в Совет, что уравняло бы положение супругов.

Короче говоря, многое зависело от его способности убедить этот двор и его абсурдно непостоянного монарха, что пиратов Сеньяна действительно необходимо уничтожить, раз и навсегда.

В ту весну канцлеру Священной империи джадитов было о чем подумать. Он всегда выполнял массу всевозможных задач, но бывали времена года хуже остальных, и сейчас как раз наступило такое время.

Им нужно было занять дополнительно деньги у банков Серессы на ремонт большой крепости Воберг и на снабжение и выплату жалования тамошнему гарнизону. Несомненно, гарнизону необходимо заплатить. Они были главными защитниками самых богатых земель императора. Воберг становился основной мишенью для османов уже на протяжении трех военных кампаний. Каким бы мощным он ни был, войска невозможно оставить без продуктов и без денег, и это в ожидании нового наступления.

Существовала также проблема огромного долга Серессе.

Он просил помощи у Феррьереса, напоминая (снова), что весь мир джадитов окажется под угрозой, если Воберг и его окрестности падут под натиском османов. Молодой амбициозный король Феррьереса слал письма, в которых выражал согласие и подбадривал, но не присылал денег, и уж тем более солдат.

Мир джадитов разобщен и полон недоверия больше, чем когда-либо, мрачно думал канцлер. И в самом деле, если осада Сарантия двадцать пять лет назад не смогла их объединить, что может сделать это сегодня?

Верховный Патриарх тоже прислал ободряющее письмо, и, когда закончилась зима, отправил пятьдесят своих личных гвардейцев по морю и по суше в Воберг. Не слишком многочисленный отряд, но пятьдесят добрых воинов будут полезны в крепости. Канцлер от имени императора послал благодарность и просьбу помолиться.

Однако они нуждались в солдатах. Еще больше они нуждались в дождях. Им нужно, чтобы небеса потемнели и разверзлись, и пропитали водой дороги Саврадии. Им нужно, чтобы святой Джад залил водой армии неверных с небес. Чтобы холодная вода хлюпала в их сапогах, капала в их палатки по ночам, вызывала болезни, замедляла их движение по густой грязи, и — прежде всего — не позволила их ужасным орудиям добраться до Воберга вовремя.

Всегда все решает время, расстояние, скорость.

Крепость — врата в центральные земли императора — стояла на самом дальнем рубеже, на самом конце боевых рубежей армии ашаритов. Османы были вынуждены отложить дату похода, чтобы их кони подкормились и набрались сил в конце зимы, а для этого надо было дать им время попастись на молодой траве. Потом им нужно добраться по суше и переправиться через реки (благодарение богу за реки), преодолеть очень большое расстояние, добывая пропитание для очень большой армии (и коней). А затем организовать осаду у мощных стен Воберга (но мощных только в том случае, если их отремонтируют) и взять его в тесное кольцо, осыпая градом ядер из пушек… и еще оставить себе время на возвращение домой.

Они не могли зимовать в северной Саврадии, пока не овладели ею. Это было божьим благословением для императора. До сих пор их это спасало. Невозможно прокормить и организовать кров для такого количества коней и сорока тысяч человек зимой на землях к югу от Воберга, когда начинаются сильные холода и дует северный ветер.

Расстояние и время перевешивают на чашах весов войны.

И дождь. Во всех святилищах Обравича молились о дожде, и письмо Верховного Патриарха обещало, что он сам и его церковная община будут делать это каждое утро и каждый вечер. Дождь, благой, спасительный, необходимый дождь. Судьба империй зависела от весенних дождей.

Это может заставить человека почувствовать, как считал канцлер Савко, что его планы имеют очень мало значения. Это нехорошее направление мыслей. Он отгонял такие мысли, когда они появлялись. Нужно подготовиться (и как можно лучше!) к весне с нежарким солнцем и сухими дорогами — и с массивными пушками Ашариаса, неумолимо грохочущими на север, чтобы разносить стены крепости с треском, подобным грому, рожденному не на небесах.

Нельзя надеяться лишь на бога. Джаду нужно, чтобы ты сам действовал. Так гласит учение. Добрые люди должны делать то, что могут, год за годом. Савко считал себя добрым человеком, только жестко ограниченным в средствах.

Взятый у Серессы зимой кредит имел — как всегда — дополнительные условия. Деньги снова нужно будет просить у них в следующем году. Они могут отказать, если заподозрят императора в неблагодарности. Нельзя этого допустить.

Савко нуждался — он всегда нуждался — в оружии, рычагах, в любом инструменте, который можно использовать против серессцев. У него были там агенты, и у них были агенты здесь, и он шпионил за их послом, разумеется. Эта женщина, Вейт, была исключительно умелой; они ее и прежде использовали. Нынешний посланник, купец Фалери, оказался не таким некомпетентным, каким они его сначала считали, и выглядел опытным в таких делах.

Фалери, например, проявлял осторожность, и не допускал девушку в свою рабочую комнату. Она, в свою очередь, старалась сделать вид, будто ей ничто не доставляет большего удовольствия, как только проводить всю ночь в его спальне. Посол держал ее возле себя в темноте, а на тот случай, если он уснет, а она выскользнет и спустится вниз в тишине дома, его бумаги охраняли слуги.

И, конечно, один из этих слуг был их человеком. Не представляло особого труда для умелого человека зайти в кабинет три ночи назад, отпереть сундук и быстро скопировать зашифрованные письма Фалери его Совету.

Их человек в тот же день переправил копии в замок.

И они не помогли. Совсем. Не дали никакого оружия, никакого инструмента. В них не нашли никакого смысла. Их не сумели прочесть.

Император собрал в этом замке лучших ученых мира джадитов. Савко немедленно засадил многих из этих алхимиков и математиков за работу над документами. И самые лучшие мыслители их мира не смогли понять ничего, совсем ничего в новейшем шифре Серессы.

Это сводило с ума. Можно было думать, — можно было наивно надеяться! — что колоссальные затраты на устройство и на оплату труда этих жалких личностей, которые стекались ко двору Родольфо и уверяли его, что они и только они одни сумеют осуществить его давнюю мечту об алхимической трансмутации, — ну, можно было думать, что они сумеют взломать дипломатический шифр.

Но нет. От них, считал Савко — хоть и поделился этой мыслью только со своим молодым любовником и самым доверенным советником, — нет никакого толка. Они — шуты, паразиты. Он отчаянно нуждался в средстве защиты от требований серессцев, которые он наверняка скоро услышит, а он так и не получил этого средства.

А потом, сегодня рано утром, в апартаменты канцлера в замке пришли плохие новости. Тело человека по имени Фрицхоф, одного из слуг в резиденции серессцев, нашли у реки и опознали. Его вынесло течением на отмель ниже Большого моста.

При обычных обстоятельствах такая мелочь не заслужила бы внимания имперского канцлера. Смерть человека из обслуги? Они слишком часто убивают друг друга, по слишком многим причинам. Но этот Фрицхоф был их человеком в том доме, он много лет получал жалованье от канцлера. (Савко не мог точно вспомнить, сколько лет, где-то у него это было записано.)

Фрицхоф бы тем самым слугой, который прислал скопированные письма посла. А две ночи спустя погиб. Савко понятия не имел, как Орсо Фалери узнал, что этот человек был шпионом, но… он узнал, и поступил соответственно. Никаких публичных обвинений, дипломатического протеста, никакого танца из жалоб и отрицаний. Труп в реке.

Длинный кинжал или короткий меч, доложил Ханс. Так сказал стражник, который пришел туда после того, как дети сообщили о трупе на песчаной отмели. Обычно трупы именно там и находили — их выносило к изгибу реки на подходе к Мосту императрицы.

Савко заскрипел зубами. Выругался, что редко делал. Конечно, он ничего не мог поделать. Серессцы избегали публичных скандалов по поводу шпионажа, и он никак не мог — он понимал, что они действовали осторожно — обвинить их в этой смерти. А даже если бы и мог, это было бы ошибкой. Это не стоило дипломатической войны, а она бы началась, если бы он сделал безрассудное заявление. Его поймали на том, что он внедрил шпиона, и человек из-за этого погиб.

Ему кое-что пришло в голову. Он вызвал Витрувия в свой кабинет. Его юный любовник из Карша обладал многими талантами. На этот раз Савко не нуждался в его услугах убийцы, но следовало предотвратить возможность еще одной смерти. Теперь опасность, возможно, грозит той женщине, Вейт. Если нет, — ну, лишение ночных удовольствий для Орсо Фалери может стать необъявленным наказанием. Он послал Витрувия отозвать женщину и удалить ее из Обравича.

Но затем ему в голову внезапно пришла еще одна, более удачная мысль. Это можно осуществить. Он способен быть умным, хитрым, изобретательным. Канцлер улыбнулся в первый раз за день.

Он позвал помощника и попросил привести к нему одного из придворных художников. И указал, что это должен быть тот человек, который провожал нынешнего сересского посланника к императору.

В начале весны на пастбищах вокруг Ашариаса шли дожди. Это хорошо. Выросла новая трава. Коней, отощавших, как всегда после зимы, отпустили свободно пастись и набирать силу для грядущей кампании.

Дождь в тех местах и в то время был необходим. Позже, когда они тронутся в путь, он станет ненужным. Он станет разрушительным, гибельным для их цели. Ка’иды армий калифа совещались друг с другом (ворчливо) и с людьми, отвечающими за здоровье коней. Хотелось выступить в путь, как только будет возможно, но не слишком рано, иначе боевые кони выбьются из сил или даже падут, когда начнется долгий, утомительный поход по пересеченной местности к крепости джадитов.

Тем не менее они туда пойдут. Это при дворе знали.

Беспокойные, мятежные племена на востоке в этом году вели себя тихо. Некоторые спорили с великим визирем (чтобы он донес их слова до калифа), что сейчас самое лучшее время, чтобы атаковать восток и окончательно покорить эти племена. От этой мысли отказались, и совершенно справедливо: османы никогда не собирались оккупировать эти пустынные, гибельные земли (выжженные летом, открытые свирепым ветрам и снегам зимой), только хотели, чтобы их обитатели вели себя тихо.

Нет, желанные земли находились на западе и на севере, вокруг проклятого Воберга и дальше, возле таких же крепостей. Если бы они смогли захватить их, а также фермерские угодья и селения вокруг, они смогли бы пасти на них своих коней, зимовать в безопасности, а затем, на следующий год, двигаться дальше. В более богатые провинции джадитов, которыми владеет этот глупый император. Они могли бы даже покорить столицу империи, как покорили Сарантий, окруженный стройными стенами, считающимися несокрушимыми, и переименовали его, и сделали своей собственностью — и собственностью Ашара.

А потом Великий Калиф Гурчу, которого подданные звали Завоевателем, а напуганные джадиты — Разрушителем, мог бы осуществить свои притязания, которым положил начало первый рейд из пустыни несколько сотен лет назад, — и править от имени Ашара и звезд всем известным миром, покорив все остальные религии и народы.

Великому визирю предложили две даты начала похода. Посоветовались с астрологом, киндатом (как и визирь). Калиф доверял своему киндату — излишне, считали некоторые. У того хватало ума не подвергать сомнению мудрость ка’идов, что бы там ему ни говорили его луны и звезды. Он одобрил обе даты, с обычными уловками и избегая прямых ответов.

Калиф, хоть и отличавшийся аскетизмом и погруженностью в себя (по мере того как правитель старел, он все больше становился таким), никогда не был нерешительным. Он выбрал более раннюю дату. Гонцы уже поскакали из города, чтобы передать инструкции каждому гарнизону, где его пехота или кавалерия должна соединиться с основными частями армии. В храмах Ашариаса нараспев читали молитвы вечером накануне выступления.

Армия Османской империи, двадцать пять тысяч воинов, — и к ним должно было присоединиться еще столько же по дороге — утром покинула город.

Они прошли парадом мимо дворцового комплекса к воротам. Так поступали всегда. Если калиф и смотрел на них, он сам оставался невидимым. Прошло много лет с тех пор, как его видели обычные подданные. Солдаты шли мимо приветствующих их криками толп, мимо развалин ипподрома и Главного храма Ашара, когда-то бывшего великим святилищем неверных, до того как этот город отобрал у них Завоеватель. Они прошли сквозь тройные стены (по большей части, стены еще сохранились, хотя Ашариас не нуждался в стенах) и повернули на север, а потом на запад, на большую, широкую имперскую дорогу. В тот день позади них сияло солнце, отражаясь от куполов города и от моря, и от оружия в их руках, и от огромных пушек на крытых повозках.

Когда следовало доставить важное послание из Обравича в Сеньян, двор посылал двух курьеров, с интервалом в два дня, для надежности.

Одинаковые письма, которые пришли той весной (второе через день после первого, как оказалось), были действительно важными. Их можно было также назвать смертоносными.

Ни разу в Сеньяне — на собрании в святилище, или во время частной беседы, в таверне или дома, на улице или у моря — ни один человек ни слова не сказал о возможности не подчиниться приказу.

Сеньян оставался таким, каким всегда себя считал. В душе они были навечно преданными богу воинами. Лишения и смерть всегда присутствовали в их жизни, всегда были близко. Они презирали и то и другое.

Если тебя призывают на войну во имя Джада, как бы далеко ни пришлось идти, какими бы враждебными ни были земли, лежащие по пути туда, ты идешь на войну.

Они уже делали это раньше. Они умирали раньше, на стенах Сарантия. Все герои Сеньяна, которые находились там, погибли за последнего императора Сарантия. Ни один не вернулся домой, даже мертвым, чтобы его можно было похоронить. В Сеньяне хорошо знали, что такое сражаться с неверными, — это знание было оплачено кровью и горем. Когда пришел призыв от императора, в городе было меньше трехсот пиратов. После прорыва блокады серессцев они отправили отряды вдоль побережья и, что было большим риском, на противоположный берег узкого моря вдоль другого побережья. И так как это было весной, две большие группы отправились через перевал к деревням османов. Пленные на продажу или ради выкупа, быки, овцы и козы — вот обычная добыча этих набегов, если судьба к ним благосклонна.

Это другое дело. Просьба императора, скрепленная печатью, отправить сотню воинов через земли, которые контролируют ашариты, до самой крепости Воберг, чтобы оборонять ее. Предполагалось, что они сумеют попасть туда, хотя война тоже двигалась в ту сторону. Это значило гораздо больше, чем сражаться с бандами и передовыми отрядами хаджуков. Им предстояло сражаться с вторгшейся армией калифа, численностью в сорок тысяч человек, возможно, и больше. Им придется опередить эту армию и раньше нее попасть в крепость, — потом войти внутрь и оказаться там в осаде.

А потом, если они выстоят, если смогут заставить врага отступить в конце лета, это значило проделать весь путь обратно, через те же труднопроходимые опасные земли.

Это также значило оставить Сеньян, и так остро нуждающийся в воинах в такое время, когда у них есть враги и на море.

Они ни минуты не колебались.

Трем капитанам поручили выбрать лучших людей из оставшихся в городе. Раненые или женатые, которые ожидали рождения ребенка, исключались. Исключение не касается тех, у кого маленькие дети; это приказ императора. Двое священников быстро вызвались отправиться в это путешествие. Еще более удивительно то, что три женщины выразили свое желание идти в поход, следуя примеру Даницы Градек, которая даже не была родом из Сеньяна, и прожила в нем совсем недолго, но ушла в море с пиратами этой весной.

Этот отряд вернулся с триумфом с дальнего края узкого моря, но один из их людей погиб, убитый ее рукой.

Она не вернулась вместе с кораблями. Она уплыла в Дубраву, чтобы просить прощения для сеньянцев за гибель серессца, которого убили на захваченном корабле. Эта смерть могла вызвать настоящие неприятности, учитывая то, что Сересса хотела их уничтожить. Хрант Бунич, предводитель того рейда, оправдал ее поступок перед Советом. Фактически, он похвалил ее. Семейство Михо придерживалось другого мнения, как и следовало ожидать, так как она убила одного из их родственников.

Люди спорили. В городе возникло напряжение. К пустому дому ее семьи приставили сторожа. Одного из Михо подвергли порке за то, что он в темноте пришел к дому с факелом. Ему пригрозили высылкой, если такое повторится еще раз.

Интересно, что предложение женщин, которые вызвались отправиться на север и сражаться, вызвало споры. Даже высказывались предположения, что это еще больше подчеркнет смелость и жестокость Сеньяна, если они это сделают.

В конце концов, священники одержали верх, и предложение отклонили, хоть и выразили им уважение. Старейшина клана Михо отпустил несколько замечаний насчет того, что нельзя позволять девушке Градек служить примером для добрых женщин Сеньяна. На это Хрант Бунич дал резкий ответ, и был даже момент, когда казалось, что может начаться драка. Но она не началась. Им надо было сражаться с османами, по приказу императора Родольфо, помазанника Джада в Обравиче.

Через три дня сотня воинов выступила в поход. Время имело большое значение. Накануне вечером состоялась церемония при свечах в большем из их двух святилищ (собственно говоря, не таком уж большом).

Самому младшему из этого войска было четырнадцать лет. Самому старшему, Тияну Любичу, было шестьдесят, по его подсчетам, если ему не изменяла память. Младший, мальчишка Павлич, бегал быстрее всех в городе; Любич лучше всех предсказывал погоду и выбирал, какой дорогой идти.

До Воберга путь был долгим. Об этом отряде еще долго потом слагали песни и легенды — большинство людей не удостаиваются такой чести после смерти.

Храбрость не бывает настоящей, если нет риска, ожидаемого или реального. В этом случае риск был и ожидаемым, и реальным. Они понимали, слушая присланное им письмо, что выполнение просьбы-приказа императора смертельно опасно, и все равно выступили в поход. Пуская жадный, лживый, слабый мир берет пример с Сеньяна.

В начале той весны, вскоре после отъезда из Дубравы с компанией купцов, направляющихся в Ашариас в год войны, художник Перо Виллани начал кое-что понимать о Данице Градек.

Официально она поехала с ними в качестве одного из телохранителей, работающих на семью Дживо, но в действительности она поехала потому, что хотела убивать ашаритов.

Ему нравилась эта женщина с Сеньяна, но он вел себя осторожно. Она его восхищала. Он знал, что Леонора относится к ней с таким же восхищением, даже еще большим. У него не было ощущения, что он понимает Даницу. Ему не с кем было обсудить свои мысли по поводу ее душевного состояния, но он чувствовал, что это важно, или может быть важным.

Они пустились в путь в то же самое время, когда, вероятно, армии Ашара выступили в поход. Караван купцов должен был находиться южнее маршрута ашаритских войск, движущихся к крепостям империи. Его в этом заверили. У них имелись документы, которые они могли предъявлять, и средства на взятки. Сересса не воевала с османами, а Дубрава была городом-государством, который платил им дань и пользовался их благосклонностью.

А художник, путешествующий с этим отрядом, имел соответствующие бумаги и ехал из Серессы по особой просьбе калифа, который пожелал, чтобы его портрет был написан в западном стиле.

Каравану можно было не опасаться военных — путешественникам грозили только обычные, очевидные опасности в дороге: дикие звери, плохая еда, погода, разбойники, болезни. Любой попавшийся им навстречу чиновник должен был, как ожидалось, скорее помочь, чем помешать им, — хотя чиновникам всегда надо было давать взятки. Марин Дживо, который возглавлял отряд, уже раньше путешествовал по этому маршруту.

«Странно, — думал Перо, — и даже пугает, что может идти большая война, разоряющая земли крестьян, деревни, города, убивающая множество людей, а в то же самое время некоторые люди могут продолжать жить почти нормальной жизнью вне военных действий».

Учитывая это, его убеждение в том, что Даница Градек молится о сражении, что она надеется на то, что на них нападет какая-нибудь банда, внушало тревогу.

Всякий раз, когда он бросал на нее взгляд, ему казалось, что она к чему-то прислушивается или наблюдает за чем-то. Она целеустремленно рвалась вперед, даже больше, чем ее пес, по мнению художника. Большой пес — она звала его Тико — был до смешного счастлив, он гонялся за кроликами по грязи в полях и возвращался обратно к отряду, не огорченный неудачей.

«Ее бы неудача огорчила», — думал Перо. Она бы очень расстроилась.

Можно надеяться, что их путешествие продлится шесть-семь недель, сказал им Марин Дживо, если не случится ничего непредвиденного. Этот купец из Дубравы руководил ими, несмотря на присутствие трех купцов из Серессы с их товарами. Большинство членов отряда шли пешком, несколько человек ехали верхом на ослах, четверо из восьми телохранителей — на конях, и двое из них каждый вечер отправлялись вперед, чтобы предупредить следующий постоялый двор о приближении большого отряда с животными и товарами. Не всем им каждую ночь доставалась кровать, хотя дороги были малолюдными. Чаще им приходилось спать по четыре-пять человек в комнате, в гостиницах, не всегда просторных и чистых. Перо Виллани, обитатель района кожевен в Серессе, привык к неудобствам. Привередливый Дживо иногда доплачивал за отдельную комнату.

Путешествие не для тех, кто привык к комфорту и желает удобной жизни. Телохранители спали на конюшне вместе с животными и там же сторожили их товары. «У телохранителей еще менее комфортная жизнь», — насмешливо заметил Перо, когда один из его спутников-серессцев пожаловался на третьем постоялом дворе на дождь, капающий с потолка.

Конечно, Даница Градек была единственной женщиной. Она отказалась остричь волосы, хотя закалывала их и прятала под шляпой. Она отличалась высоким ростом, носила мужскую одежду и оружие: те, с кем они ненадолго встречались в дороге, могли даже не понять, что это женщина.

Она и Перо шли пешком. Дни были длинные, часто мокрые. Время от времени он пытался вызвать ее на разговор. Она слушала его учтиво, но невнимательно.

Общей темой была для них Леонора. Он гадал, знает ли эта женщина о чувствах, в которых он признался другой женщине в Дубраве, на пристани. Вероятно, нет, решил он. Леонора Валери (он уже не думал о ней как о Мьюччи) должна будет проявлять крайнюю сдержанность в своей новой роли. Еще одна сложная женщина, и именно ее, как он постепенно осознавал, с каждым шагом удаляясь от нее, он, наверное, будет любить всю жизнь.

При данных обстоятельствах эта мысль его не обрадовала.

На второй неделе дождей стало больше. Если дожди также идут дальше на севере, это хорошо для императора и его крепости. Однако им стало труднее двигаться. Можно наслаждаться цветением полевых цветов, красотой полей, залитых солнечным светом. В эти серые дни — тяжелые тучи, ветер, холодный дождь — даже самые плохо оборудованные постоялые дворы казались привлекательными в конце дня, если в их гостиной горел очаг.

Перо знал, что эта система дорог и гостиниц была построена тысячу лет назад, в Сарантии, во время расцвета его славы. Имперские курьеры мчались по ним до самой Батиары и обратно, меняли коней на почтовых станциях, спешили дальше. Часто проезжали путешественники, гостиницы были переполнены, и — по слухам — благодаря инспекции, в них было чисто и хозяева не обсчитывали постояльцев. Интересно, думал он, это скорее легенды, чем правда? Прошлое, которое видится сквозь дымчатое стекло, кажется более красивым. Рухнувшее государство современного мира. Ну, оно пало, не так ли? Сарантий погиб.

Османы взяли на себя некое обязательство содержать этот маршрут в порядке. Им нужны были товары, которые доставляли в Ашариас, и серебро джадитов в обмен на шелка, пряности и другие восточные товары. Но у них раньше не хватало на это средств, и много денег уходило на содержание армии. Вероятно, сейчас их солдаты уже направляются на северо-запад, к Вобергу.

Нужно молить Джада о дожде, если ты благочестив, или просто надеешься, что воины в крепостях джадитов не погибнут под пушками и саблями османов. А если крепости падут, все понимали, что откроется дорога на Обравич, и станет возможной еще одна, внушающая ужас, немыслимая перемена в этом мире.

И вот опять, думал Перо: немыслимые перемены, большая война, а они здесь, компания купцов, везущих товары в Ашариас, и среди них художник.

Они все еще двигались по одной из двух главных дорог, которая тянулась южнее. Она начала сворачивать на северо-восток, чтобы там слиться с большей дорогой, идущей из Мегария в Ашариас.

Время от времени они проходили мимо небольших святилищ джадитов, стоящих в глуши. Некоторые были разрушены, сожжены и лишились крыш, но не все. Они заходили в святилище, когда встречали уцелевшее. Зажигали свечи (если они там были), вносили пожертвования в обмен на молитвы священников. Священники держались осторожно, были молчаливы. «Их притесняют», — подумал Перо Виллани.

Одно из святилищ принадлежало секте под названием «Молчаливые». Такие секты зародились здесь, на востоке, в глубокой древности. Они не спали по ночам, чтобы поддержать бога в его путешествии сквозь холод под миром, до возвращения солнца на заре. Это заставило Перо понять, когда он стоял рядом со священнослужителями, которые каждый день бодрствовали по ночам, пока другие спали, как далеко он сейчас от своего собственного мира. Он пересек границу, когда они преодолели перевал у Дубравы.

Османы позволяли джадитам жить среди них. Последователи Джада на покоренных землях платили налог за свою веру. Многие из-за этого меняли веру. Все вели себя по-разному, в зависимости от того, чем человек был готов пожертвовать ради Джада, когда предлагали сменить веру, молиться в храме звездам Ашара — и не платить никакого налога.

Шагая под дождем, Перо гадал, как бы он поступил, если бы родился в этой глуши, а не в городе на каналах. «Лучше не судить их», — подумал он.

На следующее утро он сказал об этом Данице Градек. В тот день дождь еще не начался, хотя тучи были черные, и ветер дул им в лицо. Она посмотрела на художника, потом снова принялась наблюдать за дорогой и полями по обеим сторонам от нее. На севере виднелся лес. Перо видел, что раньше он подходил совсем близко к дороге, но даже здесь деревья вырубали, отодвигая границу леса назад. Всем нужны деревья. Для постройки кораблей, хижин, для кузнечного горна, в качестве дров на зиму.

Он думал, что Даница не собирается ему отвечать, но потом она сказала:

— У нас всегда есть выбор. Разве мы можем судить, хороший или плохой вариант был выбран?

— Может быть, только если мы уверены, что не сделали бы такой же выбор.

Она пожала плечами.

— Но я уверена. Сеньян уверен, конечно. Есть вещи, за которые стоит сражаться.

— А за некоторые не стоит, может быть?

Она смотрела на поле, по которому бегал ее пес.

— За некоторые не стоит.

— А что, если ты не умеешь сражаться, по-настоящему? — спросил Перо. — Что, если твои дети умирают, потому что нет еды, она ушла на уплату этого дополнительного налога?

Она не ответила. Однако он не чувствовал, что выиграл этот спор, потому что и сам не знал, о чем она думает. Она, однако, шла рядом с ним, не отошла в сторону. Вот так.

В какой-то момент он понял, что Марин Дживо, каждый день возглавлявший их караван, постоянно проверяет, где находится Даница. Перо спросил себя, не означает ли это нечто большее, чем забота о служащих Марину людях. Никакого осуждения с его стороны, если это так. Она красивая женщина, они взрослые люди, живущие под божьим небом. Художник все думал о том острове в бухте Дубравы и о женщине, которая теперь стала там Старшей Дочерью и не принадлежала ему. Он идет рядом не с той женщиной, подумал он. Та, которая ему нужна, с каждым днем все дальше от него, с каждым шагом в тумане, под дождем, при бледном свете солнца на траве и деревьях.

Их дорога слилась с главной дорогой через три недели, на полпути к Ашариасу, если Дживо не ошибся. Эта дорога была шире, гостиницы на ней больше, однако движение по ней в обе стороны не стало более оживленным.

Местность вокруг лежала дикая, холмистая, продуваемая ветром. Перо она беспокоила. Не тот мир, который он понимал. Он делал зарисовки, когда позволяла погода.

Они видели деревни и фермы к югу от дороги, от крыш поднимался дым очагов. Быки в полях медленно тянули плуг. Почва выглядела твердой, не плодородной. Слева от них, на севере, по-прежнему тянулся лес, там тоже виднелись следы вырубки. Виллани видел хижину лесорубов, но никаких признаков людей. Теперь, с приходом весны, повсюду расцветали цветы: белые и красные, темно-синие и голубые, ярко-желтые, склоняющиеся под дождем. Они видели эти яркие цветы, когда рассеивался туман или морось. Когда шел сильный дождь, путники горбились под своими капюшонами и шляпами и не отрывали глаз от изрезанной колеями, покрытой грязью дороги.

Однажды ночью в гостинице слухи превратились в известия: армия калифа действительно выступила в поход. Они переглянулись. Это не стало неожиданностью, но все же…

Отряды османов где-то там объединяются в одно большое войско. Но караван к северу от войск, напомнил себе Перо, солдаты направляются к крепостям. Конечно, именно поэтому на дорогах так свободно. Осторожные люди сейчас не отправляются в путешествия.

У них были документы, караванщики должным образом одаривали местных правителей и чиновников по дороге. Ашариас нуждается в них, об этом Перо постоянно напоминал себе.

Перо не ощущал острого страха, но было бы ложью сказать, что он не ощущает беспокойства, зная, что, по крайней мере, часть пехоты и кавалерии калифа — южные части его армии, идущие на соединение с основным войском, — могут оказаться впереди них под этим дождем. Когда он посмотрел на Даницу, выражение ее лица его еще больше встревожило.

А затем, на четвертое утро после того, как обе дороги соединились, после ночлега в одной из самым больших из встреченных ими до сих пор гостиниц, вскоре после восхода солнца, Даница подняла руку и сказала:

— Впереди что-то есть. Стражники, окружить наш отряд, обнажить оружие!

«Наверняка это чересчур», — подумал Перо. Затем он тоже услышал топот конских копыт, приближающихся к ним по дороге.

Теперь Дамаз стал человеком, который убил другого человека в схватке, навязанной им командирами. У Дамаза никогда не было ясного представления о том, как он впервые убьет кого-нибудь, но в его мечтах это был человек не из его лагеря, не один из его товарищей.

Они с Кочы стали развлечением для остальных — эта мысль не покидала его. Он пытался от нее избавиться, но не мог. В ту ночь Дамаза повысили в звании, из учеников перевели в ряды Джанни. Он заслужил похвалу своего сердара и даже командира их полка, ранг которого всего на одну ступеньку ниже ранга ка’ида. То, что такой человек знает его имя…

Дамаз теперь носил высокую шапку и зеленую тунику или верхний кафтан — форму самой прославленной пехоты. Он был вооружен мечом и луком. Он шел воевать.

Но воспоминания о том поединке в Мулкаре не давали ему уснуть почти каждую ночь, иногда он выходил наружу и смотрел на луны. Или на звезды Ашара, или прислушивался к дождю изнутри палатки.

Может, это неправильно, что его это все еще беспокоит, столько недель спустя? Разве на войне не будет намного хуже? Какой-нибудь неверный с воплем будет пытаться прикончить тебя, и ты должен будешь прикончить его первым или умереть? Ты сделаешь это во славу калифа, или своей веры, или Ашара Благословенного, который нашел истину ночью в пустыне и поделился ею с человечеством.

Дамаз точно не знал, почетно ли убивать ради развлечения гарнизона в Мулкаре. И ему было трудно отделаться от мысли, что именно его труп легко могли уносить прочь, пока выигранные деньги радостно собирали с тех, кто думал, что он одержит верх и не разочарует их своей гибелью.

Он не любил Кочы. Кроме того, Кочы шел из казармы убивать человека ради собственного удовольствия. Поэтому — и только поэтому — Дамаз ожидал его у ворот. Но это ему не слишком помогало, когда он закрывал глаза по ночам.

Он размышлял, перед тем как они выступили, не поговорить ли с учителем Касимом о том странном ощущении, которое появилось у него перед тем, как он метнул свой кинжал: ощущение, что ему подсказывают, что надо делать. Идея бросить кинжал, когда волна дыма налетела на него сзади, казалось, пришла в голову Дамазу как руководство, а не как мысль. Это его тревожило. Касим, возможно, помог бы ему.

Но он упустил этот шанс. Его учитель остался в Мулкаре. Дамаз отправился на войну, как всегда мечтал.

Он обнаружил, что человек не обязательно спит так же, как раньше, после начала каких-то событий. Ну, может быть, другие спали. Он спал слишком мало. Он тихонько выходил из палатки, чтобы смотреть на звезды — когда они светили. Они редко появлялись на небе. Это плохо. Во время кампании всегда идет дождь, твердили ветераны.

Он бы хотел, чтобы уснуть стало проще. Дневные переходы, даже по грязи, не представляли для него трудности. Так было во время тренировок, так было и сейчас. Он вырос крупнее многих, несмотря на юные годы. У него были длинные ноги и сильные плечи. Его командир назначил его в команду, которая помогала вытаскивать пушки, увязшие в грязи или в глубокой колее.

Им необходимы эти пушки — без них невозможно взять крепость, — но из-за них армия двигалась ужасно медленно. Ему говорили, что возле рек станет еще хуже. Впереди их ждут реки. Они должны подойти к ним после того, как соединятся с остальными частями армии. Тогда они все будут вместе. Он вспомнил, как Касим показывал им на карте, где находятся крепости джадитов.

Дамаз гадал, был ли его отец крупным мужчиной, или брат, которого он тоже теперь вспомнил. Похож ли он на них? Или станет похожим, позднее? В памяти он не мог отыскать их образы. Помнил только, что они были, когда он был маленьким. И мать, и сестра со светлыми волосами. Там был еще один мужчина, постарше. Его дед? Вероятно. Он был так мал, когда его забрали. Кто-то оторвал его от земли, унес его прочь.

Он бы хотел, чтобы его больше радовало то, что произошло этой весной. Он должен радоваться, твердил он себе. На что еще ему надеяться, кроме продвижения по службе, похода на войну, победы на поле боя? Джанни первыми получали награду, когда делили добычу, даже раньше кавалеристов в алых седлах. Необычайно ценная привилегия. Можно добиться больших успехов в любимой пехоте калифа. И в конце концов оказаться в дворцовом комплексе в Ашариасе, или выйти в отставку и поселиться в сельской местности, получив хороший надел земли. У тебя будут слуги, фермеры-арендаторы, овцы, рабы. Жена. Можно получить право собирать налоги в своем округе и от этого по-настоящему разбогатеть.

Можно ли представить себе лучшую жизнь?

Его могли кастрировать, когда взяли в плен ребенком.

Кочы мог убить его там, в лагере.

Сегодня ночью опять шел дождь. Дамаз слушал, как он стучит по крыше палатки. В ней вместе с ним ночевало еще три человека. Они ветераны, они спали. Ему тоже следовало спать. Дождь означал, что утром им придется помогать быкам тащить пушки. Третий день подряд. Чем дальше они шли, тем хуже становились дороги.

Ночные мысли не идут на пользу. Ты загоняешь воспоминания в темные уголки, или пытаешься это сделать, или пытаешься этого не делать. Он знал, что приближается к тем местам, где родился, хоть и не имел ясного представления о том, где стояла их деревня, и не помнил, как она называлась. Она находилась на западе от крепостей. Далеко на западе. «И южнее», — думал он, но не был в этом уверен. С другой стороны, теперь он знал, как звали его самого когда-то. Он вспомнил.

Он не хотел вспоминать. Нет ничего хорошего в том, чтобы тянуться назад, в то время, когда он был маленьким, до того, как те руки подняли его на коня в темноте. Слово «Невен» ни о чем ему не говорило. Это было всего лишь имя.

Он чувствовал себя растерянным. Интересно, поможет ли ему сражение, может быть, ему просто необходимо время, чтобы привыкнуть к этим переменам. Может быть, это настроение просто пройдет.

Утром дождь прекратился, но идущая на северо-запад колея (здесь ее едва ли можно назвать дорогой) превратилась в засасывающее, вязкое болото под холодным серым небом. Однако Дамаза освободили от обязанностей вытаскивать пушку. Поступили новые приказы.

Пятьдесят человек, половина из них всадники, вторая половина — Джанни, должны прекратить движение на соединение с остальной армией и отклониться в сторону, чтобы кое-кого прикончить.

Разбойники-джадиты много дней совершали набеги на их обоз с припасами, пускали горящие стрелы в фургоны с едой, убивали вьючных лошадей и мулов, убивали людей, а потом исчезали в туманных холмах и долинах. Эта местность подходила для такой тактики.

Охрана обоза из телег и фургонов была достаточной, чтобы защищать его, но было нечто оскорбительное, издевательское в этих налетах, и у их сердара лопнуло терпение.

Они должны были найти эту банду и уничтожить ее. Дамазу хотелось чувствовать радость, волнение. Начался новый этап его жизни в качестве взрослого мужчины, воина Ашара. Они отправились назад, на юг, пятьдесят человек.

В конце второго утра их следопыты напали на след. Поднялось солнце, подул ветерок. Дамаз действительно почувствовал себя лучше, теперь он быстро шагал за опытным командиром, а не уныло плелся рядом с пушками, не толкал и не тащил их. Они вернулись на широкую дорогу, идущую с востока на запад. Их отряд из Мулкара пересекал ее по пути на север. На этот раз они двинулись по ней на запад.

Прошлой ночью у него появилось еще одно воспоминание, новое для него. По-видимому, даже если не можешь вспомнить то, что никак не хочет вспоминаться, нельзя забыть то, что ты все же помнишь.

Его сестру звали Даница.

Дамаз давно забыл это имя, а потом, прошлой ночью, оно возникло у него в голове. И еще он теперь думал, что у его отца были рыжеватые волосы, как у него самого. Он почти видел его, если закрывал глаза.

Но зачем тебе закрывать глаза, преследуя врагов? И какая польза от таких воспоминаний? Что хорошего они могут тебе дать?

Дамаз услышал приближающийся топот копыт. Появился один из их разведчиков, галопом прискакавший обратно по дороге. Он натянул поводья, когда подъехал к голове их колонны.

— Их тридцать! — крикнул разведчик. — Не больше. И они не так далеко впереди. Мы их поймали!

— Дани, не берись за оружие! Вы — караван купцов!

— Жадек, я знаю.

— У них нет причин напасть на вас. Возможно, они даже не…

— Я знаю. Я просто готова их встретить.

— Ты не можешь быть готова! Если это армия, что ты можешь…

— Я знаю!

Он замолчал. Она ощущала его страх, хотя он бы в нем не признался и возражал бы против этого слова. Он боялся за нее, конечно, из любви к ней. Она подумала, что против этого слова он не стал бы возражать.

Даница смотрела на восток. Сегодня тучи разошлись. Середина утра, солнце достаточно высоко, и ей не надо щуриться. Она увидела всадников, быстро приближающихся к ним, около пятнадцати человек, возможно, больше. Низкорослые кони, выглядят уставшими, двигаясь по вязкой от грязи дороге. Скорость говорила о том, что они, вероятнее всего, от кого-то убегают.

— Они бегут, — произнес дед.

Она чуть снова не сказала «Я знаю», но сдержалась.

Это не ашариты, Даница хорошо их разглядела. Это не означало, что они не опасны, эти люди могли быть хуже ашаритов. Османы гарантировали их каравану безопасный проезд; а вот бандиты с юга — или из других мест — вовсе не обязаны поступать так же.

Но двадцать или около того всадников — это больше банды разбойников, и они скачут открыто, по имперской дороге, что непонятно, если только…

Она всегда отличалась хорошим зрением, поэтому увидела что-то желтое, кушак, на скачущем впереди всаднике, на крупном коне. Желтый цвет в честь бога солнца, и может быть, чего-то еще.

— О, Джад! Даница, возможно, я знаю, кто… — начал ее дед. Она услышала в его голосе удивление.

— Я это вижу. Это возможно?

— Узнаем через минуту. Не разрешай никому доставать оружие!

— Никакого оружия! — крикнула Даница. — Стойте на месте, но не бросайте им вызов!

Марин посмотрел на нее. Ее не назначали командиром телохранителей.

— Слушайтесь ее! — резко бросил он. А потом выехал вперед из круга телохранителей — четыре пеших, четыре верхом — и встал на дороге один, лицом к приближающимся всадникам.

«Это смело», — подумала она.

«Сейчас он может погибнуть», — это она тоже подумала.

Она тоже вышла вперед. Остановилась в шаге позади него, опустив руки, без оружия. Он был их лидером, она — его телохранителем. Волосы спрятаны под шляпой; на ней грубая рубаха, кожаный жилет, брюки, сапоги. Ее принимали за мужчину, если не присматривались.

Марин оглянулся. Ничего не сказал, снова повернулся лицом на восток. Даница увидела, что это действительно желтый кушак. А у мужчины, который его носил, борода была рыжая.

— Это он, — сказал дед. — Детка, я никогда не думал…

— Ты знаешь, кто это? — быстро спросила она у Марина.

— Знаю, да поможет мне Джад.

Они ждали, стоя на дороге. Собственно говоря, перегородив ее. Всадники резко натянули поводья, повинуясь знаку скачущего впереди человека. Они были заляпаны грязью, заметно уставшие, но излучали нечто такое, что можно было назвать яростью битвы. Человек впереди, на большом сером коне, был самым старшим. В его бороде не меньше седых волос, чем рыжих, заметила Даница. У него было худое лицо и худое тело.

Он смотрел на них сверху вниз, оценивая размер их отряда. И обратился к Марину Дживо:

— Ищете смерти?

— Еще пока нет, надеюсь, с благословения Джада.

— Тогда уйдите с дороги. В лес, за те хижины, — он показал рукой на север. — Велите вашим людям сидеть тихо. Молитесь. Но только молча.

— Вас преследуют?

— Нет, я просто загоняю коней ради развлечения. Да, нас преследуют. И мы здесь будем драться. Вам не повезло, вы оказались не в том месте.

— Сколько человек за вами гонится?

— Не твоя забота, купец из Дубравы. Не твоя, и не этих кравчиков-серессцев с тобой. И не этой хорошенькой девушки, твоего телохранителя.

— Мы можем сражаться вместе с вами, — сказала Даница.

— Нет! — резко крикнул внутри нее дед.

— Нет, — резко ответил мужчина на сером коне. — Слабые воины наносят больше вреда, чем приносят пользы, и это не ваша драка, с вашими подписанными пропусками с печатями.

— Она моя, — возразила Даница. — Я из Сеньяна.

Мужчина на коне посмотрел на нее. Кто-то позади него заговорил, она не расслышала слов.

— Далеко забралась от дома, — сказал человек с рыже-седой бородой.

— Мой дом сожгли хаджуки.

— Как печально. Убирайся с дороги вместе со своими купцами. Нам нужно подготовиться к тому, что мы здесь собираемся делать. Не заставляй меня повторять.

— Даница! Сделай это!

— Я знаю, кто вы, — сказал Марин Дживо. — Возможно, вы знаете моего отца.

— Надеюсь, что меня знают, — ответил всадник. — Какое мне дело до твоего отца?

— Он был одним из тех в Дубраве, кто проголосовал в вашу поддержку двадцать лет назад. Вы приезжали за деньгами после падения Сарантия, когда османы напали на вас в Тракезии. Он оказался в меньшинстве.

Холодный взгляд слегка изменился.

— Вот как? И как его звали?

— Его и сейчас зовут Андрий Дживо. Он все еще с нами, спасибо Джаду.

Всадник кивнул.

— Я его помню. А ты кто?

— Марин, его младший сын. Я тогда был ребенком. Помню, что мне было стыдно за мой город. Для меня честь встретиться с вами, Бан Раска.

— Бан? Нет, никакого титула. Я сейчас уже не правитель. Мы проиграли ту битву. Люди называют меня Скандир.

— Я это знаю, — ответил Марин. — Вы покусывали армию за пятки? Опасное дело, рискну предположить.

Мужчина на коне несколько мгновений смотрел на него прежде, чем ответить:

— Опасно? Ты знаешь, как строят дома там, откуда пришли мои люди?

— Нет.

— На сваях, высоко над землей. Туда можно войти только через люк, чтобы всякого, кто входит, можно было убить, если понадобится.

— Понимаю.

— Понимаешь, купец? Ты знаешь, что есть люди, которые десять лет не покидают святилище Джада в Тракезии, а другие люди — наши враги — разбили лагерь снаружи и живут в нем посменно, даже зимой, и убивают живущих в святилище, если те пытаются выйти? Наша месть имеет глубокие корни.

— Я об этом слышал, — ответил Марин.

— Есть долины, где мы прячемся от неверных, и черные леса, выросшие тысячу лет назад. Они еще нетронуты, как леса здесь или у вас на побережье.

Марин слегка улыбнулся.

— И в них живут древние боги и требуют крови?

— Некоторые говорят так. Я отдал свою кровь. Дубрава, возможно, этого не поймет.

Улыбка Марина погасла.

— Некоторые из нас уважают мужество. Могу я это сказать?

Человек по имени Скандир снова кивнул.

— Ты только что это сказал. А теперь уходите с дороги. Передай привет своему отцу, если вернешься домой. Можешь и не вернуться, если не уведешь свой караван.

Серессцы уже покидали дорогу. На опушке леса стояло три хижины лесорубов. Им пришлось перебраться через дренажную канаву, но через нее были переброшены дощатые мостки для телег с бревнами, а сквозь высокую траву и цветы тянулась к лесу утоптанная тропа. Даница несколько минут наблюдала за ними, потом опять повернулась к человеку на коне.

— Даница, нет. Детка, не делай этого, пожалуйста…

Не удивительно, что он понял.

Она опустилась на колени в грязь. Этот человек больше двадцати лет сражался с ашаритами на землях, которыми прежде правила его семья. Дольше, чем вся ее жизнь. И он до сих пор с ними сражается.

— Бан Раска, если вы собираетесь устроить засаду, разве вам не понадобятся лучники? Я хорошо владею луком. Это не хвастовство.

Один из всадников рассмеялся, сказал что-то другому.

Человек по имени Скандир покачал головой.

— Ты подвергаешь опасности свой караван. Ты — телохранитель, тебя наняли на это путешествие. Мы сделаем здесь все, что сумеем, а вас не должны видеть. Я был терпелив. Это мне не свойственно. Уходи. Ты подвергаешь людей опасности.

— Детка…

Даница встала. Повернулась лицом к хижинам и лесу. Они были очень далеко. Она взяла свой лук, достала из колчана стрелу, наложила ее на тетиву и выпустила по очень высокой дуге.

— Та птица на печной трубе, — сказала она, пока летела стрела.

Птица умерла. Жертва воистину глубокой как море потребности не быть в стороне, отомстить за потери. Люди с приграничных земель покрыты шрамами, они носят эти шрамы всю свою жизнь.

Человек на сером коне — еще один из людей со шрамами — посмотрел на нее, теперь задумчиво. Тот, который стоял у него за спиной, снова что-то пробормотал. Скандир поднял руку. Человек умолк.

Затем большой, рыжебородый человек сказал, меняя ее жизнь, меняя много жизней:

— Ты хочешь присоединиться к нам? Ты бросишь этот караван?

— Детка, нет, это…

— Хочу. Брошу, — ответила она.

— Ох, Даница, — произнес Марин Дживо; она недавно начала думать, что он, может быть, полюбил ее.

Для этого чувства нет места — из-за того, что лежит позади.

Ты встречаешь всадников по дороге в Саврадию, в самой глуши, и все меняется в один момент, из-за долгого полета стрелы, из-за вопроса и ответа, из-за жестокой необходимости души, которая наконец нашла свое место.

Этот день — утро, и то, что последовало за ним — Марин Дживо не забудет никогда.

Услышав конский топот, увидев приближающихся всадников, он решил, что на них надвигается армия. Тогда возник страх. В дороге всегда страшно, даже если ты уже раньше путешествовал в этих краях. Если это военные кавалеристы, они, вероятно, далеки от правителей и законов. Да, существовали правила поведения и для военных, но эти правила могли и проигнорировать. Ты даешь взятки губернаторам, везешь с собой бумаги — однако это не всегда помогает при встрече со скучающими солдатами в безлюдном месте.

Потом Марин понял — увидев знаменитый желтый кушак, — кто к ним приближается, и его охватил другой страх.

Позже он попытается осознать, почему, с того первого мгновения узнавания, ему стало страшно за Даницу. Он так до конца этого и не понял. Мы не всегда способны объяснить, откуда мы что-то знаем, почему боимся. Чего мы боимся.

Раска Трипон, некогда правившей большей частью Тракезии, теперь не имел никакого статуса. Он стал самым преследуемым человеком на всех землях, оказавшихся под властью османов. Территория Тракезии, которой прежде правила его семья (к югу отсюда, к северу от городов-государств античности), стала ареной насилия и жестокости в годы после падения Сарантия, когда сюда пришли ашариты. Это была скудная земля, она приносила мало дохода сборщикам налогов калифа, но открытое, успешное сопротивление человека, которого весь мир стал называть Скандиром, нельзя было оставить без внимания. Против него послали войска.

Османы уничтожали деревни в отместку за то, что делали его люди. Мужчин вешали на ветвях деревьев, прибивали гвоздями к стволам, или выкалывали глаза и перерезали сухожилия, а потом отпускали — в назидание.

Они угоняли в рабство женщин, кастрировали мальчиков и отправляли тех, кто выжил, на восток. Они делали это каждый раз, когда приходили вести о том, что Скандир напал на сборщиков налогов, на солдат, на поселенцев, когда он угонял скот или овец военных гарнизонов. Он был упрямым, непокорным, твердым, как руда в древних местных рудниках, и ашариты никак не могли подобраться к нему близко.

Железный воин Джада, он защищал свою семью и дом — в каком бы порядке ни расставлять приоритеты, и какую бы цену ни приходилось платить всем остальным, и уже очень долгое время.

Человек, остановивший перед ними своего коня, уже не молод. Марин, конечно, знал это. Но видеть это собственными глазами — другое дело. Он вспоминает — и говорит об этом — то время, когда Бан Раска приезжал в Дубраву, спасаясь от преследования, в поисках помощи. Он помнит страх города, и такие умные аргументы, как рассказал потом им отец за столом, которые приводили, чтобы отказать ему и отослать прочь.

К тому времени Дубрава уже была занята тем — хотя она всегда была этим занята, — что взвешивала степень зависимости и покорности ради сохранения возможной свободы в борьбе могущественных государств.

Было решено, что у них нет другого выхода. Они могли сражаться за торговлю с самыми крупными государствами, обладая собственными кораблями и верфями, своей гаванью, своим с трудом завоеванным допуском во все порты. Но этот допуск был ключевым. Они не могли поддержать мятежника. Нашлись даже такие, кто хотел захватить его и выдать ашаритам. Они отослали Раску Трипона прочь с подарками (вино, конь, меховая накидка), со словами ободрения и похвалы — и больше ни с чем.

По крайней мере, они позволили ему уехать.

Потом они доложили в Ашариас, что он приезжал к ним и уехал. Опять на юг, предположительно. Марин до сих пор помнит эти слова, сказанные утром в Саврадии, стыд в голосе отца, когда он им об этом рассказывал.

Стыд остался с ним. Не всегда можно догадаться, что запоминает ребенок, и что определяет потом его жизнь.

Даница убивает птицу, потрясающе долгий полет стрелы по направлению к лесу. Она объявляет, что уедет с ними, если Скандир согласен. Увидев полет этой стрелы, он соглашается. Это происходит здесь, при свете солнца, другие птицы кружат и взмывают в небесную голубизну, вокруг цветут полевые цветы.

Ему хочется сказать ей, чтобы она не уходила. Ему хочется попросить ее не уходить.

Вместо этого, через очень короткое время, он занимает свой сторожевой пост — вопреки возражениям — впереди нее, на краю леса, к северу от дороги. Они находятся немного восточнее хижин, за которыми сейчас прячутся в лесу остальные члены их каравана.

Его собственное упрямое безрассудство, в это утро безрассудство определяет все поступки.

Но лучник, при любом правильно выстроенном боевом порядке, нуждается в охране пехотинца. Он настоял на том, что именно он будет ее охранять. И Марин Дживо, по-своему непокорный, не может отогнать воспоминания о голосе отца, полном стыда, когда тот рассказывал им, как поступила Дубрава с этим человеком много лет назад.

Мы совершаем свои поступки по причинам, часто не соответствующим здравому смыслу. Он думает об этом, ожидая вместе с ней у деревьев за дорогой. В этом лесу царит тьма. Эта тьма — нечто большее, чем тень и отсутствие солнечного света. Она очень древняя. «Наверное, крестьяне и фермеры рассказывают легенды об этих лесах», — думает Марин.

Или он просто чувствует себя слишком открытым, беззащитным, а почему — у него не было времени подумать. Это отчаянное предприятие, и не только он играет свою роль в нем. Еще Скандир. И Даница.

Она тихо произносит:

— Ты не должен находиться здесь. Это не твое дело.

Тогда он сердится.

— Неужели? А ты должна?

— Да, Марин. Прости, что покинула свой пост. Извинись перед твоим отцом за меня. Мне необходимо, чтобы ты это сделал. Вы найдете других телохранителей, столько, сколько потребуется, в следующей гостинице. Ты это знаешь.

— Конечно, найдем. И мы ведь не имеем права ничего требовать от тебя.

Горечь в его голосе. И ему это очень не нравится.

Она отвечает, все так же мягко:

— Ты имеешь право. Но это более старые обязательства. Я живу не для самой себя, правда.

Собственно говоря, он это уже знает.

— Ты знала, что сделаешь нечто подобное, когда отправилась вместе с нами?

Он думает, что она ему не ответит, но она отвечает.

— Я надеялась, что мне представится случай убить, хотя бы… хотя бы нескольких из них. Неужели ты не можешь этого понять?

Он до сих пор не оглядывался на нее, но теперь оглянулся, она стоит сзади, справа от него. Держит в руках лук. Колчан прислонен к дереву рядом, вместе со вторым, который она сняла с мула и принесла сюда.

Она смотрит на него. Она не из тех женщин, которые отводят взгляд. При солнечном свете ее хорошо видно. Он видит ее светло-голубые глаза, а в них нечто новое: желание, чтобы ее поняли, чтобы он понял. Хотя бы это. Она прикасалась к нему ночью. Она уснула рядом с ним. Он смотрел, как она спит.

Он говорит:

— Я понимаю. Ты такая же, как он. Скандир. Если бы ты была мужчиной, все бы поняли.

— Спасибо, — отвечает она.

Почти невозможно осознать то, что с ними произошло, особенно учитывая то, что Дамаз никогда раньше не участвовал в бою.

Они быстро шли по этой широкой дороге на запад, по следу, оставленному той бандой, которая напала на обоз с припасами. Пятнадцать всадников двигались вместе с пешими Джанни, и еще десять ускакали вперед — они уже пропали из виду, — чтобы разведать, где враг. Их командир сказал, что, по его мнению, джадиты даже не знают, что их преследуют.

Затем конь рядом с Дамазом упал. Всадник выпал из седла на землю. В то же мгновение упал человек, бегущий прямо перед ним, из его шеи торчала стрела.

Смерть вдруг оказалась здесь, и это невозможно было понять! Это они — охотники! Они здесь для того, чтобы убить бандитов.

Люди и кони кричали и умирали, и теперь стало ясно, что они попали в хитроумную засаду.

Все равно. Они — алые кавалеристы Ашара и Джанни армии калифа, их боялись на всех полях сражений мира. Командир резко закричал, отдавая приказы голосом, в котором не было паники, и двинулся в сторону от дороги, вверх по склону на юг. Стрелы летели из лесной полосы между вспаханными полями.

Дамаз поспешил за ним. Семь или восемь их всадников погибли, и люди, и кони. Он не знал, что произошло с теми, кто поскакал вперед. Он взял свой лук, видя, как это сделал командир. Мечи пойдут в ход позже. А сейчас они бегут туда, откуда летят стрелы, и им тоже нужны стрелы.

Но тут он увидел, что трусливые джадиты бегут. Уже! Он увидел, что джадиты бегут по мокрому полю, а потом — очевидно, так и было задумано — вскакивают на коней, спрятанных за деревьями.

Командир зарядил стрелу, выпустил ее. Он яростно сыпал проклятиями.

Дамаз прицелился, сделал поправку на ветер, выпустил стрелу. Она летела долго, почти до предела дальности для луков Джанни (их искусство стрельбы отличалось быстротой, а не дальностью). Но Ашар его не покинул: подросток увидел, как человек, которого он выбрал мишенью, упал с коня. Дамаз торжествующе закричал.

Еще один джадит упал. Командир быстро пускал одну стрелу за другой, как и трое других воинов рядом с Дамазом. Они — золотые воины калифа. Они несут смерть, как солнце пустыни.

Дамаз не знал, ранил ли он свою цель или убил. Он пустился бежать. Увидел, как еще один джадит остановил своего коня и спешился, чтобы помочь раненому. Дамаз остановился. Выпустил еще одну стрелу. И она тоже попала в цель. Он свалил двух человек. Он опять бежал, прямо рядом с командиром.

— Молодец! — услышал он. — Прикончи этих дерьмовых ублюдков, если они еще не мертвы. Принеси их головы! Увезем их с собой.

Дамазу не очень-то хотелось отрезать головы, он сейчас это понял. Они подбежали к упавшим джадитам. Один из них был мертв — второй всадник. Первому стрела попала в бедро.

Командир действовал быстрее. Он выхватил кривую саблю. Ударил клинком раненого, который кричал на вспаханной земле рядом с конями, и этим ударом отрубил голову джадита. Красивое, отточенное лезвие вонзилось в мокрую землю, подготовленную к весеннему севу.

— Ты! Умеешь ездить верхом? — прохрипел командир Дамазу, лицо и одежда которого были забрызганы кровью.

— Умею.

Джанни презирали коней — они оттачивали свою репутацию в качестве смертоносной пехоты, — но их учили держаться в седле на тот случай, если возникнет необходимость. Сейчас она возникла. Им предстояло догнать врагов на конях.

Дамаз схватил повод коня джадита и вскочил в седло. Пятеро других Джанни и командир сделали то же самое.

— Назад, на дорогу! — заревел командир. — Глаза держать открытыми! Мы найдем наших разведчиков и убьем этих неверных!

Остальные ответили ему одобрительными криками. Дамаз не кричал, он стремительно мчался через поле к дороге. Конь был хорошо обучен, да и седло на нем было хорошее. Возможно, эти бандиты не такой уж сброд. Он колебался, сказать ли это вслух, потом решил, что если он это понял, то командир и подавно.

Он думал о двух мертвецах, оставшихся позади. Обоим отрубили головы. Он этого не делал, но он поразил их стрелами. Его первый дар Ашару, души неверных. Он мечтал об этом — о битве, о славе, яркой, как звезды. А эти джадиты убили людей, которых он знал, рядом с которыми шагал, вместе с которыми ел.

И тогда Дамаза охватил гнев. Он скрывался не так уж глубоко внутри него. Он перестал думать об обезглавленных людях на грязном поле и нацелил себя, подобно одной из своих стрел, на неверных впереди, которые непременно должны сегодня умереть.

Теперь стало тише, там, внизу, на дороге. Перо заставил себя посмотреть в ту сторону. Он с трудом заставил себя это сделать, но если там дело плохо, они все погибнут, не только Даница. Ашариты увидят здесь его и Марина. Но на имперской дороге все оставшиеся стоять или сидящие на конях были людьми Скандира. Он увидел, как они убили последних османов. В этом месте нельзя брать заложников или пленных. Это далекий от всего уголок, дорога, хижины лесорубов, поля вдалеке, место, где этим утром властвовала смерть.

«Бойня на главной дороге, — подумал Перо, — не похожа ни на одну из известных ему картин, изображающих битву». На тех картинах копья и стяги были тщательно нацелены в точку схода перспективы. Изящество и гармония композиции на многолюдных, многоцветных полотнах. Он очень восхищался такими картинами прежде. Будет ли он еще когда-нибудь восхищаться ими снова, промелькнула у него мысль.

Он видел Скандира на его сером коне в окружении семи или восьми членов его банды. Всех, кто уцелел, по-видимому. На глазах у Перо был убит последний из османов, его умоляющий голос слабо донесся издалека. Затем наступила полная тишина. Можно было слышать пение птиц, шелестящие вздохи ветра в деревьях у него за спиной, шорох весенних листьев.

Ему показалось, что немного раньше он услышал чей-то голос. До того, как смерть пришла на опушку леса. Голос, крикнувший «Дети!». Но он понятия не имел, действительно ли слышал его, и кто это крикнул, и было ли это в действительности. Он почему-то вспоминал ту фигурку, к которой прикоснулся на поляне. Они пришли в странное место, показалось Перо Виллани.

Лежащий у его ног ашарит, который добрался сюда, наверх, чтобы убить, и сделал это, слегка шевельнулся и застонал. Кажется, пока на совести у Перо нет ничьей жизни. Он подумал, что Скандир, или кто-то из его банды, прикончит этого ашарита. Или, может быть, Марин Дживо, который все еще стоял неподвижно, будто вросшее корнями в поле дерево, на полпути к дороге, и смотрел в эту сторону. Марин держал свой меч так, словно забыл о нем. Конец оружия исчезал в траве, под странным углом к телу. Он бы мог это нарисовать, подумал Перо. Он посмотрел на запад и увидел других купцов и их охранников, и животных, которые начали выходить из леса. Тико стоял рядом с Даницей, там, где она лежала. Он настойчиво лизал ее лицо. Это было так грустно, что не выразить словами. Перо показалось, что он сейчас зарыдает.

Один из серессцев издал радостный крик, это был тонкий, странный звук, он сразу же умолк. Птицы и ветер. Османский солдат у его ног снова шевельнулся. «Я даже не могу ударить человека так сильно, чтобы он потерял сознание, не говоря уже о том, чтобы убить его», — подумал Перо. Его охватила обида. Он почти успел, он поступил правильно, бросившись сюда, он просто не сделал того, что нужно.

Он почти не знал Даницу Градек. Никто из них ее не знал. Так мало времени прошло с тех пор, как он поднялся на корабль Дживо в Серессе. Здесь и другие погибли, не только она — там, на дороге, и на полпути сюда те три османа в траве. Он понял, что Марин, наверное, добил раненого, того, кто кричал от боли.

На тех картинах, которые он видел, сцены битв выглядели праздничными. Хаос закончившейся жизни, вывалившиеся внутренности не вешали на стенах дворцов. Никто не заказывает написать сцену, где твой предок умирает, крича, обеими руками зажимая живот, чтобы не выпали кишки. А торжествующие воины из числа твоих предков никогда не отрезают головы умоляющим, готовым сдаться в плен людям. Триумф требует художественного равновесия. Точки схода. Количество синей и золотой (дорогостоящей!) краски оговорено в контракте.

Перо решил, что мысли у него бессвязные. Сознание захватила мысль о том, что он не в состоянии ясно мыслить.

Скандир берет командование на себя, после того, как мальчик уходит по дороге на восток и пропадает из виду.

Ему это дается без усилий, сразу понятно, что это его дело. Есть люди, которые руководят остальными, это так просто.

Марин смотрит на Даницу, пока они спускаются вниз от леса, и ему хочется утешить ее, но он боится даже пытаться. Без всяких слов, между ним, старым воином и Перо Виллани установилось молчаливое согласие не рассказывать о том, что произошло на опушке леса. Все остальные находились слишком далеко, они не видели ничего такого, что потребовало бы объяснений.

Ну, кроме одного: Скандир говорит оставшимся у него людям, что он отпустил последнего османа, без оружия, чтобы тот мог рассказать сердарам армии калифа, кто их здесь уничтожил. «Если Джанни доберется живым», — прибавил он.

В хижинах нет никаких орудий труда, но поодаль они находят несколько инструментов, закопанных у леса. Их пытались спрятать от воров. В трех ямах лежат лопаты, топоры, пилы дровосеков. Они начинают рыть настоящие могилы подальше от дороги, для людей Скандира.

Марин напрямик поговорил с сересскими купцами, которые хотят сразу же идти дальше, уйти от этих разбойников, из-за необдуманных действий которых жизнь караванщиков оказалась под угрозой. Он ясно дает понять, что если они сейчас уйдут, то они уйдут без охраны из Дубравы. И предлагает им это сделать. Они отказываются. Похоже, они его боятся. Дживо никогда не разговаривал с ними таким тоном.

Честно говоря, ему самому не нравится охвативший его гнев. «Люди из Дубравы, — думает он, вместе с другими орудуя лопатой при свете солнца, — такие сдержанные и дипломатичные». Всех шокирует, когда они перестают быть такими.

Даница сказала брату, что вся ее жизнь посвящена мести. Сказала, что именно поэтому она оказалась здесь. То же самое она сказала Марину, собственно говоря, однажды ночью, в стенах Дубравы, в доме его семьи, в его комнате.

А он, Марин Дживо, младший сын купца? Чему посвящена его жизнь? Торговле? Ловким, выгодным сделкам? Он из города-государства, который процветал благодаря тому, что никому не давал повода ненавидеть себя настолько, чтобы доставить неприятности. «То место, где ты живешь в этом мире, — думает Марин, копая могилу на лугу в Саврадии, — определяет то, какие поступки ты совершаешь в этом мире».

Потом он вносит поправку в эту мысль: не только оно их определяет. Раска Трипон и Даница Градек, возможно, думают иначе. Или старая императрица, живущая у Дочерей Джада на острове Синан, она, наверное, тоже считает иначе. «Они все — изгнанники, — думает он, — переставшие быть тем, чем они были, живущие не там, где жили».

Сегодня утром они прикоснулись к потустороннему миру.

Это невозможно отрицать. Художник реально прикоснулся к чему-то в том мире. Он так сказал. И они оба видели, как женщину стрела поразила в сердце, а потом она встала, живая.

Скандир сказал, что этот лес считался населенным духами. Теперь у них есть основание верить в это, что бы ни заявляли священнослужители.

«Отсюда надо уходить, и как можно скорее», — думает он. Во второй половине дня они заканчивают хоронить мертвых. Бан Раска читает молитвы — должно быть, он делал это много раз, кажется Марину. Мертвые ашариты тоже лежат здесь. Марин видит, как Даница ходит вокруг, собирает стрелы. Лучники никогда не позволят стрелам пропасть зря. Она движется скованно, бледная и молчаливая. Они еще не говорили друг с другом. Он не представляет себе, какие слова ей сказать. Тот мальчик, ее брат — Невен — ушел от них, вернулся к Ашару. Что тут можно сказать?

Они бросили ашаритов без погребения, забрав все, что могло им пригодиться. Скандир и его люди уже не раз это делали, понимает Марин. Полезные вещи не бросают, только не в той жизни, которой живут эти люди. Он пытается представить себе такую жизнь, но это ему не удается. Это выше его понимания. Он ощущает это, как свою неудачу. Однако он кое-что замечает. Он колеблется, не сказать ли об этом, но не говорит.

Осталось шестеро здоровых разбойников. Трех раненых они берут с собой на восток. Один тяжело ранен, его сажает к себе на коня другой всадник. Скандир говорит им, что впереди, недалеко, есть святилище, и небольшая деревушка рядом с ним. Они там переночуют, раненым окажут помощь, — потом, возможно, их оставят выздоравливающими, или уже мертвыми.

Утром Скандир и остатки его отряда, в том числе женщина из Сеньяна и ее пес, отправятся на юг, чтобы пополнить свои ряды в Тракезии. А Марин Дживо, купец из Дубравы, поедет дальше со своим караваном, как и раньше, в мире, который теперь стал не таким, каким был еще сегодня утром.

Немного позднее, той же весной, граф Эриджо Валери из Милазии прибыл в Дубраву на борту торгового корабля. Он приплыл, чтобы встретиться лицом к лицу со своей заблудшей дочерью и доставить ее, принудительно, если потребуется, обратно в обитель неподалеку от Серессы, где, как он уже давно принял мудрое решение, она проживет остаток своей опозоренной жизни.

Но он потерпел неудачу.

Граф был наездником и охотником, он разводил и обучал собак и ястребов. Он не любил море. Пока они плыли, его настроение портилось все больше. Он также терпеть не мог купцов, кислый привкус коммерции и ее новых представителей, а в Дубраве только такие люди и жили. У аристократа с его происхождением эта помешанная на коммерции республика на другом берегу моря никогда не вызывала желания ее посетить, и он никогда здесь не бывал. У него никогда не было причин приезжать сюда.

Еще хуже то, что он узнал о недопустимом поведении Леоноры только потому, что эти жадные торговцы прислали ему требование компенсировать тот выкуп, который они заплатили пиратам, чтобы спасти его дочь от плена в море. Они не потрудились объяснить, что эта девушка делала в море!

Было бы лучше, гораздо лучше, если бы ее увезли эти разбойники и делали с ней все, что им угодно, а потом убили, думал Эриджо Валери. Он собирался сказать это ей и их правителю, или кого там Дубрава пошлет к нему, чтобы повторить их достойное презрения требование. В сложившихся обстоятельствах позор семейства Валери — его позор — был огромным, чудовищным, и о нем знал весь свет.

И Дубрава считала, что он им за это заплатит?

Если она сейчас же не уедет вместе с ним, поклялся он себе на этой дьявольски неустойчивой палубе корабля, он ее убьет, и ни один уважаемый человек на свете не скажет, что отец не имеет права это сделать.

Хуже всего то, что в прежнее время он гордился своей единственной дочерью.

Он видел в ней возможность для семьи занять еще более высокое положение в обществе. Леонору все любили, она была энергичной, умела обращаться с ловчими птицами и с конем не хуже любой женщины (и многих мужчин) в Милазии. Их богатство (земли, разумеется, они не какие-то вульгарные купцы!) было значительным, а род древним. Имелись все основания предполагать, что ее выдадут замуж в еще более высокопоставленную семью в Батиаре, или Феррьересе, или при дворе императора в Обравиче. Не исключался даже один из членов семьи самих императоров Кольбергов, характерной чертой которых был безвольный подбородок. Леонора была ценным активом.

Раньше была. Пока не забеременела от одного из сыновей Канавли.

От нее он так и не узнал его имени, даже применив те средства убеждения, которые он бы, возможно, не решился применить к мужчине. Его старший сын, не самый удачный, но, несомненно, самый физически развитый из троих сыновей, узнал имя парня в городе другими способами, и они разделались с ним, как он того заслуживал. Это означало кровную вражду, конечно, но семья Канавли была ниже его семьи по положению (отчасти это и вызывало ярость Эриджо), и, в любом случае, какой сильный мужчина боится схватки?

Его дочь отослали доживать свои дни вдали от мира. Он до сих пор считал, что проявил щедрость. Просто нельзя допустить, чтобы она покинула эту обитель, как бы ее ни убеждали (а ему, по-видимому, придется переговорить об этом с Советом Двенадцати). Он уже решил ее судьбу и силой заставит ее покориться.

Девушка не может сама выбирать для себя ту религиозную обитель, в которой ей предстоит жить. Он заплатил за ее проживание там, и гораздо больше, чем Леонора заслуживала. Он даже заплатил (конечно, небольшую сумму) за то, чтобы незаконнорожденного ребенка забрали после родов в больницу для найденышей в Серессе, что и было сделано. А теперь она каким-то образом оказалась в Дубраве, за морем, и они хотят от него денег, а она намеревается остаться там?

Ни один мужчина, у которого есть гордость, не станет этого терпеть.

Он сойдет с корабля, когда они пришвартуются в порту, заберет дочь из той продажной обители, которая приютила ее, и отвезет обратно туда, где она должна жить по его решению. В противном случае он ее убьет. А потом вернется домой и поедет на охоту. Никаких денег за выкуп он никому не отдаст, а правители Дубравы, если будут настаивать, услышат то, что думает аристократ из Батиары об их меркантильном поведении.

По его мнению, они с тем же успехом могли бы быть жадными до золота киндатами или ашаритами, включая и их правителя, если уж на то пошло! Всем известно, какие тесные отношения поддерживает Дубрава с Ашариасом. Готовы упасть перед ними лицом вниз на кровать и с готовностью подставить задницу! Он сплюнул через поручни, эта воображаемая картина вызвала у него отвращение.

Солнце взошло. День был ясный. Слишком сильный ветер для него, на воде белые барашки, но, по крайней мере, они быстро пересекли море. Эриджо увидел гавань и стены Дубравы. Толстые, высокие, действительно громадные стены.

Его стюард подошел к поручням и указал вперед, на островок в гавани. Валери увидел купол святилища, виноградники, хозяйственные постройки.

— Очевидно, она там, — сказал стюард. — Это обитель Дочерей Джада на острове Синан.

— Разве я об этом спрашивал? Какое мне дело до названия этого проклятого острова? — ответил он.

— Прошу прощения, мой господин! — произнес этот человек, пятясь.

Граф не обратил на него внимания. Ему уже захотелось оказаться дома. Кораблю предстояло разгрузиться: вино, книги, шерсть, изделия ювелиров, но капитан обещал, что на это уйдет день или два — чтобы разгрузить корабль и погрузить те товары, которые они повезут обратно. Валери взял с собой четырех человек, на тот маловероятный случай, если к Леоноре придется применить силу, или Старшая Дочь на острове выдвинет глупые требования. Он выплатит им небольшую сумму во имя Джада: они ведь дали ей кров и кормили эту девицу, его позор. Он может сделать это также ради своей собственной души. В обмен они могли бы помолиться за него.

«Это не должно занять много времени», — думал Валери. Одна ночь на корабле здесь, в гавани, затем, если повезет, — на запад и домой, уже завтра, с восходом солнца и приливом. Или на следующий день, самое позднее. Обременительное путешествие, но необходимое. Приходится делать то, что должен, как бы это ни было неприятно иногда, ради своей семьи и своего имени.

Даница понимала, что ей необходимо научиться лучше держаться в седле. И еще — что ей, возможно, придется убить или ранить одного из людей Скандира уже этой ночью. Ей очень хотелось прибить кого-нибудь, и это желание было круто замешано на ее горе и гневе. В этом не было ничего хорошего, она это тоже понимала.

Она уговаривала себя, пока ехала на юг, что ее брата не было в ее жизни с тех пор, как он был маленьким мальчиком, а ее дед существовал только в ней, как часть ее самой, лишь короткое время после своей смерти. Ей не следует так горько оплакивать их. Данице предстояло многому научиться, ей необходимо быть здесь, а не погружаться в печаль.

Во-первых, если еще один из разбойников Скандира (или тот же самый) будет приставать к ней сегодня ночью, ей придется сделать нечто такое, чтобы он — и все остальные — ясно поняли, что лучше никогда этого не делать. Она пыталась проявлять сдержанность в этом вопросе. Но ее терпение кончилось.

Она понимала, что их очень мало, что трудно найти новых добровольцев, что убийство хорошего бойца не понравится Раске Трипону, их командиру. Это не имеет значения. Только не в этом случае. О некоторых вещах следует заявить недвусмысленно, иначе она никогда не сможет стать членом его отряда. Она не собиралась ложиться в постель с тем, кого не выбрала она сама, а если кто-то будет настаивать…

Отчасти ей не нравилось то, что может произойти сегодня ночью. Но при этом — если быть честной — в таком настроении она была не прочь кого-нибудь искалечить, или даже убить. Никаких сражений с османами, которые могли бы удовлетворить ее желание, пока не предвиделось, Скандир им об этом сказал. Некоторое время, сказал он. Так мало людей отправилось вместе с ним на юг. Он был в мрачном настроении.

— Но вы же победили здесь! — сказала она ему вчера. — Победили Джанни и их лучших кавалеристов!

Они ехали бок о бок. Он выделил ей одного из захваченных коней, под алым седлом, великолепно обученного. Это вызвало недовольство; эти кони были желанным призом, а она — новичок, и к тому же женщина. Зато она убила двенадцать человек там, у леса.

— Я победил? — переспросил он. — Я не могу позволить себе еще одну такую победу. Подумай о наших погибших. Теперь они твои погибшие, женщина из Сеньяна. У калифа в Саврадии пятьдесят тысяч, даже больше, если он не воюет в пустыне на востоке. У меня в этом отряде было сорок человек — сорок! — и есть еще примерно вдвое больше людей в разных других местах, которых я могу вызвать в любое время. И не все из них хорошо обучены. Если мы потеряем столько людей, сколько они теряют в любой стычке, мы проиграли, — он взглянул на нее. — И есть женщины и дети, которые будут горевать, когда мы вернемся с рассказом об этом сражении.

— Если вы не хотите, чтобы кто-то горевал из-за вас, — ответила она, — прекратите борьбу. Почему бы вам этого не сделать, Бан Раска?

Он выругался.

— Может быть, я еще пожалею, что взял тебя с собой?

— Не пожалеете, — ответила она.

Потом она потеряла часть этой уверенности.

Это был опять тот же мужчина. Скандир в первое утро сказал им, что она теперь — одна из них, разбойница из Сеньяна, прошла испытание в бою, и к ней нельзя приставать, как к женщине, иначе он разгневается.

Но некоторые вещи, по-видимому, сильнее страха вызвать гнев предводителя. Некоторым хотелось испытать ее готовность, или они решили, что готовы вытерпеть наказание ради удовольствия, которое получат под покровом ночи.

Они ночевали под открытым небом, возле ручья, к востоку от дороги. Следовало опасаться змей, но другого выхода не было в малонаселенной сельской местности. Они уже отъехали далеко на юг от дороги, ведущей на запад, к Дубраве. На часах стояли по двое. Одним из них оказался тот мужчина, который считал, что имеет право на ее тело. Он пришел к ней, когда взошла белая луна. Он не старался действовать тихо. Может, не считал нужным особенно скрываться, или думал, что она постыдится закричать. Или думал, что поскольку она в прошлый раз не подняла шума, отказав ему, это было приглашением попробовать еще раз.

Даница не спала. Она считала, что можно пожертвовать ради этого одной-двумя ночами сна. Если бы с ней был дед, он бы сказал ей то же самое, она была в этом уверена. Она ощущала потерю и гнев.

Но даже несмотря на это, она не убила этого мужчину.

Она подождала, пока он опустился рядом с ней на колени, лежала, будто спящая. Он что-то шепнул ей, приблизив лицо, потом положил руку ей на грудь (которая еще болела от стрелы брата). Она отвела ему время до этого момента.

— Тико, — позвала она.

Ее пес — охотник, и готов умереть за нее. В прошлый раз только ее приказ удержал его от прыжка. На этот раз она освободила его, позвала, и он прыгнул, подобно пущенной из лука стреле в темноте. Тико вцепился человеку Скандира в плечо, а не в горло. Может быть потому, что ее голос звучал спокойно. «Возможно, поэтому», — подумала она. Пес повалил человека на землю, вонзая зубы в его плечо, и разбойник закричал от ужаса и ярости. Он обозвал ее сеньянской сукой. Она видела, как он шарит в поисках кинжала, чтобы убить пса, поэтому приставила свой клинок к другому его плечу и отозвала Тико.

Она не убила его. Велела себе этого не делать. Поднялась на ноги. Он стоял на коленях, ругаясь от боли. Тико отошел назад, недалеко. Он продолжал рычать, напряженный, готовый по приказу снова прыгнуть. В первый раз она попыталась не поднимать шума, но теперь уже поздно.

Она сказала, громко, чтобы ни один из них не мог утверждать, будто все проспал:

— Опять? Ты позоришь себя и нашего командира. Для меня было бы позором убить червяка с ногами, но я это сделаю — убью тебя или любого, кто попытается сделать это еще раз. Не сомневайся во мне.

Мужчины зашевелились на своих местах. Один встал и подошел. Белая луна была почти полной. Она увидела, что это Скандир.

— Никлас? После моего предупреждения? Встать!

Раненый мужчина неуклюже поднялся на ноги, обе его руки повисли вдоль туловища.

— Пес напал на меня! А потом эта сука меня ранила! — прорычал он.

— Неужели? А ты что делал? Что вынудило ее к этому?

Молчание.

— Отвечай!

— Мой господин, вы же не можете ожидать от мужчины…

— Что? Но я ожидаю! Я вам сказал об этом. Я отдал приказ.

— Некоторые вещи неестественны! Женщина в боевом отряде. Вы не можете приказать нам…

Даница поморщилась. «Глупый человек», — подумала она. У Скандира был с собой меч в ножнах. Командир обнажил его.

Она шагнула вперед.

— Прошу вас, господин. Не надо. Вам нужны бойцы. Это боец. Я не хочу, чтобы его смерть легла на мою совесть.

Он в упор смотрел на нее, его бородатое лицо при лунном свете выглядело мрачным. Он сказал:

— Не на твоей. Это самонадеянность. Я отдал приказ. Не могу ожидать, Никлас? Это насмешка! Меня можно игнорировать? Это мне нанесено оскорбление! — крикнул он, оглядываясь вокруг в темноте. Но он не велел ей отойти в сторону. Если он прикажет, ей придется подчиниться, и этот человек умрет. Она это понимала.

Скандир вложил клинок в ножны.

— Если кто-то пожелает, пусть перевяжет его раны.

— Я подежурю вместо него, — предложила Даница.

Через некоторое время ее кто-то сменил. Она снова легла спать, Тико, теплый, надежный, лег рядом с ней. Она обняла его рукой.

Ночь прошла. Никаких змей не появилось. Они слышали волков, но волки всегда бродят тут в темноте. Они проснулись на восходе солнца, помолились. Наполнили свои фляги из ручья, поели черствого хлеба и поехали на юг. Никласу потребовалась помощь, чтобы сесть на коня, так как у него были забинтованы обе руки. Но он держался в седле.

День выдался ветреный. Она поравнялась со Скандиром. Ей было тревожно. Возможно, разумнее не разговаривать с ним сейчас, но у нее появилась одна идея. Некоторое время они молчали. Она ощущала исходящий от него гнев, словно волну жара.

— Тебе нужно больше использовать ноги во время езды, — сказал он, глядя прямо перед собой.

— Я знаю. Я научусь. Я его намеренно не стала убивать, вы понимаете.

— А я намеревался его убить. Я отдал им прямой приказ насчет тебя.

Вокруг раскинулась равнина, с редкими рощами сосен и дубов, слева текла река. Такой проселочной дорогой фермеры ездят, когда везут продукты на базар. Где-то южнее отсюда Саврадию сменяла Тракезия, она точно не знала, где именно, да и никто, наверное, не знал. Еще одна подвижная граница, существующая в воображении людей.

— Тебе нужно знать то, что знают все, кто сражается вместе со мной, — сказал он. — Если идет бой, в котором меня могут захватить в плен, меня необходимо убить первым. Ты понимаешь? Я не должен попасть к ним в плен.

Даница посмотрела на него. Очень высокий мужчина, не молодой, седеющие волосы и седеющая борода. Легко держится в седле, несмотря на возраст. На этот раз он ответил на ее взгляд, его голубые глаза были темнее, чем у нее.

— Ты понимаешь? — повторил он.

— Я убью вас, если придется, — сказала Даница.

Он что-то проворчал. Кивнул. Улажен маленький, необходимый вопрос.

У нее тоже имелся свой маленький вопрос.

— Что касается произошедшего прошлой ночью. Есть один способ, чтобы остановить ваших людей, этих, и тех, к которым мы едем, чтобы эта неприятная ситуация больше не возникала.

— Покинуть нас? Ты можешь это сделать в любой момент. Никто не заставлял тебя остаться со мной.

— Нет, не такой способ, — возразила она. — Я здесь по собственному выбору, — она смотрела прямо перед собой. — Если я выберу одного мужчину, и он будет достаточно сильным, другие это поймут, не так ли? Из уважения к нему.

Он ничего не ответил. Она сосредоточилась на работе ног, сжимающих бока коня. Ей необходимо научиться лучше это делать, сказала она себе.

— Это твой выбор, — в конце концов, ответил он. — Я готов убить любого, кто не подчинится моему приказу.

— Я это знаю. Это… не лучший выход, правда? Если говорить правду?

— Да, — согласился он. — Если говорить правду.

— Мой способ был бы лучше?

Она снова взглянула на него. Он не смотрел ей в глаза, он упорно смотрел вперед, туда, куда они ехали. Но кивнул.

— Вероятно, так лучше. Но выбирать тебе. Я говорю серьезно!

— Хорошо, — ответила она. И неожиданно почувствовала, что ей смешно, но не только. — Я принимаю ваше предложение. Выбирать мне. Сегодня я буду ночевать вместе с вами.

Он залился краской. Она сдержала улыбку, но ей очень хотелось улыбнуться. Маленькие удовольствия, которые дарит жизнь.

— Нет-нет! — воскликнул он. — Я не… это не то, что…

Даница все же позволила себе улыбнуться.

— Это мой выбор, как вы сказали. Зачем мне выбирать кого-то другого?

Он бросил на нее взгляд. Она увидела, что по-настоящему смутила его. Он сказал:

— Потому что я стар и немощен, — и опять уставился на дорогу.

— Это не так. Я видела вас в бою.

Снова молчание. Ветер дул с запада, по высокой траве пробегала рябь. Он снова откашлялся.

— Если ты действительно этого хочешь. Я… я всегда буду нежен.

Даница снова улыбнулась.

— А я не всегда, — ответила она. И заставила своего коня отстать и смешаться с другими, чтобы дальше ехать вместе с ними.

Теперь у них было трое раненых. Никлас ехал, опустив обе руки, избегал встречаться с ней взглядом. Некоторые из остальных скажут, что она виновата в этом. Как можно уладить эту проблему в боевом отряде? И она ли должна это делать? По-видимому, да, справедливо это, или нет. И почему мужчины и женщины всегда требуют справедливости в этом мире? Это глупо, правда.

Она почти услышала, как голос жадека произнес эти слова.

Поискала взглядом своего пса. Тико вприпрыжку бежал рядом с ними справа, не отставал.

Даница уезжала от всего, что она знала, и думала о своих мертвых, а потом вдруг подумала о Марине Дживо, который все еще где-то на дороге в Ашариас, и который не вышел попрощаться с ней, когда она звала его. Это оказалось тяжелее, чем она ожидала, — то, что он не вышел к ней.

Чуть позже ей показалось, что она что-то видит впереди. Она выехала вперед и поехала рядом со Скандиром, вглядываясь, потом убедилась, что ей не кажется.

Она сообщила ему.

— Ты уверена? — спросил он. — Не указывай туда рукой! Ничего не делай, просто скачи вперед.

— Я уверена, — ответила она. Ни один разбойник Сеньяна никогда ни на что не указывает рукой, но она не стала говорить ему об этом.

При ней был ее лук, и ей хотелось кого-нибудь убить. Поэтому она и отправилась с ним, не так ли? Она тогда сказала Марину, что в этом смысл ее жизни.

Проехав дальше, они достигли того места, где она видела двух мужчин, уводящих коней с дороги, через кусты, в рощицу. «По крайней мере у одного из них тоже острое зрение, — подумала она, — хотя большой отряд всадников увидеть легче».

— Здесь, — сказала Даница.

Скандир приказал искать.

Они нашли их в роще. Османов вытащили обратно на дорогу, поставили на колени в грязь перед Скандиром. Это были не солдаты. Один плакал и дрожал от страха. Она подумала, что он, возможно, обделался.

Время для сбора налогов еще не пришло, весной их не собирают, к тому же тогда с ними были бы фургоны и охрана. Эти двое всего лишь проверяли списки хозяйств на здешних фермах и в деревнях, готовясь к осеннему сезону.

Даница ожидала, что они убьют османов. Ей этого хотелось.

Вместо этого Скандир велел раздеть их догола и отправить дальше пешком, в чем мать родила.

Он отобрал у них дорожные мешки и записи. Пускай заставят кого-нибудь снова их составлять. Может, даже этих же двоих, если они выживут. Могут и не выжить. Кто-нибудь их может убить.

Тогда придут другие.

«Унижение, — сказал он, — общий смех в деревне, на фермах — иногда лучшее оружие, чем убийство незначительных людей».

Он уже давно этим занимается, поняла Даница.

Все равно она осталась недовольной, старалась совладать с желанием убить любого ашарита, попавшегося ей на глаза.

Об этом она позже сказала Скандиру, оставшись с ним ночью наедине.

Они находились в деревне, в той, откуда только что ушли сборщики податей. Они прочли вечерние молитвы под открытым небом (здесь не было святилища), их накормили. Им двоим предоставили хижину. Он уже бывал здесь прежде, как она поняла. За долгие годы он находил кров во многих местах.

Он не пытался заняться с ней любовью. Разделся в темноте, потом отвернулся от нее на их лежанке и сделал вид, будто спит. Некоторое время она лежала рядом с ним, потом приняла решение. Она возбудила его, и себя тоже одновременно. Села на него верхом. Все-таки он был не так стар и немощен, как утверждал, и она шепотом сказала ему об этом, прижавшись губами к уху. У него было много шрамов. Она их ощущала под ладонями на его теле, когда двигалась.

Даница слышала, как воет ветер, как охотится сова. Они находились в деревне где-то возле Тракезии, или, может быть, в Тракезии. Она не знала ее названия. Не так она раньше представляла себе течение своей жизни. Но этот человек сражался с османами, и делал это еще до того, как она родилась, и он был намерен умереть, сражаясь.

Даница сказала себе, что это подходящее для нее место. Возможно, она ошибается, но как можно быть уверенной, что ты не ошиблась?

— Спасибо, — сказал он неожиданно в темноте, потом.

— Спасибо, — ответила она. Потом она уснула.

Через день, когда они все еще ехали на юг, рана Никласа, от укуса Тико, воспалилась. Он не мог двигать рукой. Рана начала потрескивать, источать гной. Он умер в мучениях, в лихорадке, через два дня после этого. Даница не собиралась его убивать, но наши намерения не всегда осуществляются.

Незадолго до того, как они добрались до Ашариаса, Марин Дживо скомандовал привал на полуденную трапезу и сказал, что хочет поговорить со всеми.

Стоял чудесный день, как обычно в конце весны, над головой раскинулось высокое небо. Птицы о чем-то предостерегали друг друга криками. Перо поднял глаза и увидел, о чем: в небе парил ястреб. Странно было ощущать солнечный свет, видеть голубое небо и сознавать, что в нем таится опасность. Он понимал, что здешняя погода не может рассказать им о том, что происходит на севере. Там им нужен дождь, а они не знают, идет ли он. «Калиф и его советники тоже этого не знают», — подумал он. Честно говоря, его мысли во время путешествия все чаще обращались к Великому Калифу Гурчу. И еще Марин стал больше молиться.

Дживо откашлялся. Они собрались в стороне от дороги. Пускай сересские купцы держались высокомерно (конечно, они высокомерны), но Марин Дживо уже бывал здесь, в отличие от них. Они все больше нервничали и готовы были его слушать.

Никто не мог подслушать его в том месте, где они стояли. По дороге двигались люди, теперь их стало очень много, в том числе — солдаты, направляющиеся в обе стороны. В конце концов, они уже очень близко подошли к городу.

Городом Городов когда-то называли Сарантий.

Перо и сам нервничал. У него была причина нервничать, не так ли? Ведь это его должны отделить от остальных, и от него ожидают, что он изобразит калифа так похоже, чтобы это понравилось Разрушителю Гурчу. А это не тот человек, которого можно разочаровать. Перо слышал, что никто не произносит ни единого слова в присутствии калифа.

Это создаст проблему для художника при работе с натурой. Одну из многих проблем. От него также ожидают, чтобы он собрал все сведения, какие сможет, и поделился ими после возвращения домой. Это возвращение, понимал Перо Виллани, кажется очень маловероятным, учитывая другую задачу, которую перед ним поставили. Если представится такая возможность, когда он попадет в Ашариас, небрежно произнес тогда секретарь Совета.

Он заставил себя слушать Марина Дживо.

— Завтра или послезавтра нас встретит эскорт, как обычно бывает с купцами-джадитами, поэтому я решил поговорить с вами сегодня. Вы, вероятно, знаете, что в городе наши пути разойдутся.

— Что? Почему? — спросил самый младший из серессцев. Очевидно, он ничего об этом не знал.

Дживо терпеливо объяснил:

— Вас с эскортом отправят через пролив на другой берег, где живут купцы-джадиты, и где расположены склады. У Дубравы с ними… другие отношения. Нам разрешают остаться в самом Ашариасе.

— Как это удобно для вас, — заметил младший купец. Его звали Гвибальдо Ферри, и Перо он не нравился.

— Возможно, — спокойно согласился Дживо. И усмехнулся. — На вашем берегу вы тоже найдете красивых женщин. Но стражники будут за вами следить. Они следят за всеми нами.

— Я слышал об этом, — сказал старший из купцов. — Насколько тщательно?

Дживо взглянул на него.

— Об этом я и хотел с вами поговорить. Я оказываю вам любезность, вы понимаете. То, что с вами произойдет, не очень повлияет на меня и мои товары, но мы вместе совершили это путешествие.

— Это правда, — согласился старший купец, один из членов семейства Грилли.

— И поэтому я призываю вас никак не обсуждать то, что случилось в дороге, даже когда вы считаете, что вас окружают друзья. И внушите это вашим слугам, если они хотят вернуться домой.

— О! Вы имеете в виду Скандира? — голос Ферри прозвучал слишком громко. Перо быстро посмотрел в сторону дороги.

Дживо сохранил серьезное выражение лица.

— Да, его. Поймите, пожалуйста. Вас посадят в тюрьму и будут пытать, чтобы получить информацию, а потом убьют вас, если узнают, что вы присутствовали в том месте, где погибли солдаты.

— Убить купцов из Серессы? Имеющих документы на право безопасного проезда? Я так не думаю.

— Поверьте мне, — сказал Марин Дживо. — Ваша жизнь того стоит.

— А ваша? — усмехнулся Ферри.

— И моя, — согласился Дживо. — А ваша семья больше никогда не будет торговать с Ашариасом. Подумайте об этом, синьор.

Это возымело действие. «Марин Дживо, — подумал Перо, — умеет производить впечатление». Художнику будет жаль расстаться с ним, но его путешествие продолжится по другому пути.

— Вы хотели сказать что-нибудь еще? — спросил Нело Грилли. Он слушал очень внимательно.

Дживо поколебался.

— Да, еще одно. Я предлагаю это в качестве еще одной любезности, синьор. Пожалуйста, поверьте, я ничего не подразумеваю. Вам следует понимать, что они тщательно обыщут нас, нас самих, наши товары, наши комнаты. Если кому-нибудь из вас пришло в голову, что вы сумеете скрыть какие-нибудь товары, чтобы не платить пошлину, я настаиваю, чтобы вы передумали. Пошлины высокие, но османы жестоко наказывают наших людей за нарушения, тем более во время войны.

— У меня нет таких товаров, — сказал Грилли. — Но я понимаю, что вы хотите сказать.

Дживо скользнул взглядом по Гвибальдо Ферри и по последнему купцу, из семейства Бозини. Ферри пожал плечами, Бозини кивнул.

Они разошлись, чтобы приняться за еду. Перо уже поворачивался, чтобы последовать их примеру, — он видел, что Томо уже приготовил им поесть, — когда Дживо позвал его.

По мере того как весна, увязая в грязи, двигалась к лету, верховный сердар армии Великого Калифа Гурчу, которому приходилось рассчитывать расстояние, продукты и время, начал беспокойно спать по ночам по пути к крепости Воберг.

Шел дождь. Почти каждый день, каждую ночь.

Люди и кони промокли, выбились из сил, заляпанные грязью, павшие духом. Он смотрел на боевых коней и думал, что даже у них унылый вид. Он раньше был кавалеристом. Он всю жизнь любил лошадей. И теперь страдал, видя их такими; случалось, кони ломали ноги на этой предательской, скользкой почве, поэтому их приходилось пристреливать или перерезать им глотки, чтобы не тратить пулю.

Звезды не сияют над ними, думал сердар. А теперь еще тяжелые повозки, на которых везли две из их самых больших пушек, сломались.

Душу сердара переполняла горечь. Они так удачно провели переправу через последнюю реку сегодня утром, саперы соорудили временный мост, несмотря на дождь, — и после этого оба фургона треснули (громко!), когда на них снова грузили пушки на скользком северном берегу. Он буквально сегодня ночью снова услышал этот треск, заглушивший барабанную дробь дождевых капель.

Сейчас они находились ближе к линии крепостей джадитов, но все же еще очень далеко. И убийственно далеко от безопасного дома, где им необходимо оказаться до наступления осени, а потом зимы, когда люди и кони начнут погибать, не нанеся ни единого удара и не отразив ни одной атаки.

Он не возражал против потерь людей в бою. Это ожидаемые потери. Он также, опираясь на свой опыт, предвидел, что определенное количество унесут болезни. Но если он слишком поздно повернет обратно, и зима наступит рано, и лишь умирающие от голода остатки почти пятидесяти тысяч солдат доберутся до дома… ну, тогда лучше бы его жизнь закончилась в дороге. Потому что она очень плохо закончится для него в Ашариасе.

Сердар уже видел такое.

И учитывая все это, как может человек уснуть ночью? Он подумал, не послать ли за женщиной или за мальчиком, чтобы снять напряжение, но такую тревогу не унять физическим наслаждением.

Вместо этого сердар приказал зажечь фонарь и встал, чтобы еще раз взглянуть на даты, которые ему представили сегодня вечером. Он знал, о чем они говорят, чего требуют, он хорошо понимал, что нужно сделать. Но он не хотел этого делать. Он хотел стать тем, кто возьмет Воберг для калифа. Хотел вернуться в Ашариас со славой, человеком, который совершил то, чего не смог совершить никто: взломать врата в богатые земли императора джадитов.

Захваченные крепости также служили вратами для тех, кто их взял, открывали дорогу к власти, богатству, славе. Может быть, даже дорогу к трону, когда Ашар возьмет Гурчу Разрушителя к звездам. Если его сын — какой бы сын ни возник — окажется слабым, недостойным, менее прославленным, чем блестящий сердар, который взял Воберг, разве это невозможно?

Он уснул на своем походном табурете над письменным столом, который для него поставили, и его голова упала на даты и цифры. Его раб или адъютант, должно быть, потушил фонарь, потому что, когда сердар проснулся, в палатке было темно. Его тело затекло, а настроение совсем испортилось, и ни одна цифра не изменилась, пока он спал.

Медленно слабый свет просочился в палатку. Наступал рассвет. С дождем. Он его слышал. Он с усилием встал и помочился в горшок. Раб выскочил из своего угла и вынес его. Чтобы это сделать, он поднял клапан палатки, и сердар мельком увидел серость и грязь, и ощутил порыв мокрого ветра.

Именно мысль о конях, шлепающих по этой скользкой грязи, решила для него дело. Он когда-то был кавалеристом, его зачислили в элитную алую кавалерию, когда он был еще совсем юным. Ты заботишься о своих конях, ты любишь своих коней. Он смотрел на лежащие перед ним цифры, но принял решение из-за коней.

Он послал адъютанта за служившими под его началом сердарами. Возможно, он сделал это в последний раз. Обычно тебе дается только одна возможность возглавить сборную армию Ашариаса — если ты не станешь победителем. А он пока не побеждал.

Когда эти восемь человек собрались в его палатке, он отдал приказ. Никто ему не возразил. Никто бы не стал возражать ему здесь. Там, в Ашариасе, все будет иначе. Едва ли он — единственный честолюбивый командир в армии. Они скажут, что дожди были не такими уж сильными, что главнокомандующий армией калифа проявил чрезмерную осторожность. Даже, может быть, трусость.

Сердар кавалеристов прочистил горло и внес предложение, основанное на полученных ночью донесениях разведчиков, которых он послал вперед.

Предложение было хорошее. Оно позволяло убивать джадитов, не откладывая вывод основных сил армии, и отпадала необходимость тащить массивные пушки на север через эту проклятую грязь и лежащие впереди реки.

Оно также имело отношение к Сеньяну, этому пользующемуся дурной славой приморскому городу, который досаждал приграничным землям и отнимал товары у купцов на море. Сердар не совсем понимал, как здесь оказались сеньянцы, тоже движущиеся по направлению к Вобергу, совершенно открыто, без поддержки. Для них это был абсурдный путь. Ведь наверняка у императора джадитов имелись силы для подкрепления, которым не нужно было бы проделать такой дальний путь?

С другой стороны, сеньянцы когда-то погибли в Сарантии, когда рухнули его стены и город загорелся, — так что они явно не против того, чтобы отправиться так далеко на поиски своей гибели.

Он отдал приказ удовлетворить это их желание. Так он это сформулировал. В палатке жестокими улыбками встретили его слова, сказанные тем серым дождливым утром, когда они решили повернуть домой.

Ему доложили, что сеньянцев около сотни, пешие, с вьючными животными, не более чем в дне пути впереди, за следующей рекой. Он отправил восемьсот Джанни и двести алых кавалеристов. Слишком много, но почему бы и нет? Это будет маленький триумф, почти бессмысленный, но он отдал приказ сердару Джанни привести к нему нескольких разбойников живыми, чтобы провести их на параде по городу. Двор потом решит, как они умрут.

Ему необходимо что-нибудь предъявить дома. Не только этим пиратам из неверных жителей побережья грозит риск умереть ужасной смертью.

Налоговых оценщиков, тех двоих, которых они заметили, когда те свернули с дороги, а потом раздели донага и отправили по дороге, убили. Кто-то сообщил об этом банде Скандира в деревне дальше к югу. Говорили, что их разорвали на части, и бросили в поле.

Если это откроется, могут последовать ответные действия. Они были почти всегда, но это место находится так далеко на юго-западе, в глуши, а османы все свое внимание обратили сейчас на север. В какой-то степени звездопоклонники примирились с тем, что эту часть света, где Саврадия становится Тракезией, покорить не так-то легко, и вряд ли удастся. Да она и не представляет для них особой ценности.

Даница поискала в себе и не нашла никакой слабости. Как и сочувствия к тем двоим оценщикам, даже при воспоминании о том, как они, голые, брели по дороге, спотыкаясь. Один рыдал. «Хорошо», — подумала она тогда.

Они подожгли амбар возле маленького гарнизона после долгой скачки на восток вдоль реки. К тому времени в их отряде появилось шесть новых людей; их необходимо было испытать в бою. И Даницу тоже. Солдаты ашаритов в спешке выскочили из деревянных ворот форта, с ружьями, что было глупо в темноте. Даница и двое других лучников уложили их при свете от горящего амбара. Ружья выстрелили, не причинив им вреда. Скандир послал людей подобрать оружие, когда все закончилось. Ружья полезны, просто не в такой схватке.

Но когда они этим занимались, два молодых человека, полуодетые, крича от страха, выбежали из амбара с поднятыми руками. Парень и девушка. Они нашли местечко, где можно провести ночь вдвоем. Пока Даница смотрела, колеблясь, Скандир и еще один мужчина подъехали и убили обоих.

Остаток ночи они провели, вернувшись немного назад, на запад, в двух соседних домах фермы с пристроенными амбарами. Один из фермеров-джадитов и его жена уступили Скандиру свою кровать, поэтому Даница тоже спала в кровати. Он всегда принимал подобные предложения, к тому моменту она уже это знала. Он также знал, где можно найти кров. «Это позволяет людям чувствовать, что они тоже играют важную роль, — говорил он. — Что они тоже сопротивляются завоевателям: во имя Джада, во имя их отцов и матерей, детей, родителей отцов и матерей, живых и мертвых».

Она сказала ему в темноте:

— Те, в амбаре, были детьми.

— Я не заметил.

— Нет, заметил.

Он молчал, лежа рядом с ней. Крупный мужчина, постаревший, покрытый шрамами и рубцами, похудевший за двадцать пять лет войны и дорог. Он медленно поднимался иногда по утрам, когда было сыро.

— Ладно, да, я заметил, — в конце концов, произнес он.

— Та девочка погибла за то, что спала с мальчиком?

— С мальчиком? С османским солдатом?

— Он не был солдатом, Раска.

— Ты это знаешь? Знаешь?

— Знаю. И ты тоже знаешь. Это был сын фермера или мельника, или…

— Потом он станет фермером или мельником-ашаритом, или проклятым кузнецом, и вытеснит отсюда наших людей! Отречется от нашей веры и будет нас убивать! Будь они все прокляты, девушка! Что я должен был сделать, по-твоему?

Он полон гнева, подумала Даница. Неугасимого гнева. Она ощущала его ярость, будто от лежащего рядом человека исходил жар.

Фермер и его жена могли слышать их, они лежали на второй половине единственной, разделенной на две части комнаты. Интересно, что они подумают. Она тихо сказала:

— У девушки были светлые волосы. Возможно, она была их дочерью, этих двоих.

Он не ответил. В тишине она думала о том, сколько людей погибнет, так или иначе, в этой долгой войне. Сколько уже погибло. Этой девушке не следовало идти в амбар с парнем-османом. Даница так себе говорила.

В конце концов она уснула. Необходимо спать, когда есть возможность, а ночь уже почти закончилась.

На восходе солнца они оседлали коней. Они скакали на юг. Их план оставался таким же, как и после того боя с Джанни и кавалерией, в котором участвовал ее брат: перегруппироваться, обучить новых людей, потом вернуться на север. Атаковать и убегать, убивать, как можно больше. Заставить неверных пожалеть о том дне, когда они пришли сюда, и о каждом следующем дне. Жить так, делать именно это, без конца. Или до самого конца.

Ее это устраивало. Они здесь именно для этого.

Далеко на севере ее брат в это время встретился с отрядом сеньянцев у другой реки, а армия Ашара получила приказ повернуть назад.

Возможно, они встретились с самыми лучшими воинами армии калифа, сказал своим людям Хрант Бунич, но их командиры способны делать ошибки, и они никогда раньше не воевали с Сеньяном. Герои ведут войну иначе. Они могут совершить такое, здесь, между рекой и лесом, о чем никогда не забудут.

Он не знал, правда ли это, но он произнес эти слова. Когда руководишь людьми, им необходимо слышать от тебя определенные слова, а тебе необходимо их произносить так, чтобы тебе поверили. Он и правда думал, что некоторые из них должны выжить, чтобы об этом узнали, и запомнили.

К востоку от них больше не раздавались взрывы, и мальчик не вернулся назад. У Бунича было плохое предчувствие. Он не говорил о нем, хотя другие слышали эту тишину, как и он. Пение птиц, шум ветра в листве, внизу под ними тихий рокот реки, при подходе к порогам, а за ними ревел большой водопад.

Пока он ждал и мрачно размышлял, возвращаясь после очередной проверки того, как продвигается работа, которую он приказал сделать, ему в голову пришла еще одна мысль.

Он отправил шесть человек с арбалетами на деревья дальше к востоку, чтобы они там спрятались. Теперь уже листвы хватало, чтобы скрыть человека, если он умеет сидеть смирно. День стоял теплый, дождь не шел. Можно было даже видеть в небе солнце, которое пыталось пробиться сквозь облака, гонимые ветром. Они помолились на рассвете, под руководством священников. «Я прожил в целом хорошую жизнь», — подумал Хрант Бунич. Все-таки ему хотелось снова увидеть сына, и море тоже.

Ближе к вечеру разведчик прибежал обратно. Ашариты приближались: впереди кавалеристы, за ними строем идут Джанни. Их ряды еще не растянулись, но это должно произойти, когда они подойдут ближе, так как здесь, между водой и лесом, лишь узкое пространство. Конечно, узкое: разве командир сеньянцев глупец?

Если бы командиры отряда османов были умнее, или менее уверены в себе, или не пребывали в таком гневе, они бы разместили людей на южном берегу со стрелами и ружьями, и стреляли бы через реку, загоняя противника в лес. Такой промах давал ему слабую надежду. Может быть, они еще так и сделают, но он в этом сомневался. Они слишком уверены в себе, в своем численном превосходстве. И они в ярости. В таком состоянии можно сражаться до последней капли крови — или совершать ошибки. Или делать и то и другое.

Важно, напомнил себе Бунич, не попасть в плен живым.

И именно в тот момент, когда он подумал об этом, раздалось два взрыва, один за другим, тишина дня разлетелась на осколки, и на этот раз сеньянец улыбнулся.

— Мы думаем, что скоро умрем, — сказала последняя оставшаяся в живых императрица Сарантия Старшей Дочери Джада на острове Синан.

Они сидели на террасе. Они часто сидели там, когда погода позволяла. Был теплый день в конце весны, легкий ветерок, спокойное море. Три молодых женщины работали в саду под руководством женщины постарше на грядках с лекарственными травами. До них доносились взрывы смеха, голоса, похожие на щебет птиц. Ниже, на виноградниках, спускавшихся к воде, трудились наемные работники.

Во времена прежней Старшей Дочери мужчинам позволяли в теплые дни работать без рубах. Леонора решила, что этого больше не будет. Некоторые дочери Джада выражали сожаление. Целомудрие и чистые мысли были идеалом для обителей, но каждой из них они были присущи в разной степени.

В глубине души Леонору огорчало то, как мало она сама сожалела о необходимости требовать соблюдения внешних приличий. По-видимому, в ней уже угасло физическое влечение. Она не могла найти его в себе, не ощущала никакого… желания. А ведь раньше это было так важно, и не так уж давно.

Страсть изменила ее жизнь. Она оказалась сильнее ее воли и привычки к послушанию, довела ее до ссылки у стен Серессы — привела ее туда. Она любила Паоло Канавли, ее потребность в нем была сильнее жажды. Позднее она спала с Якопо Мьюччи в его доме и на корабле, а теперь…

Она время от времени думала о Перо Виллани. Гадала, добрался ли он до Ашариаса. И вернется ли живым. Он говорил ей о любви. С этой террасы она видела то место в порту, где они беседовали.

Да, это так, она все-таки думала о нем. «Непостоянство не в моем характере». Но нельзя сказать, что она лишалась сна по ночам от этих мыслей, или из-за его отсутствия. Это ее тревожило. Куда ушла страсть?

С другой стороны, она не могла найти в себе и большого религиозного рвения. Никакого стремления к чистому единению с богом, которое свойственно истинно добродетельным людям.

Возможно, решила Леонора, в ее жизни слишком быстро произошли слишком большие перемены. Ей нужно время, чтобы пустить корни в теперешнюю жизнь, или решить, кем она теперь стала.

Ей в голову приходила мысль признаться в этом Евдоксии, но Евдоксия не принадлежала к людям, которые вызывали желание сблизиться с ними. Скорее, они внушали страх, крайнюю осторожность. Когда-то императрица обладала очень большой властью.

— Но ведь никто из нас не знает этого наверняка, — ответила она теперь старой женщине. — О своей смерти. Если только вы не больны. Вы больны?

Она говорила спокойно. С такой женщиной это казалось необходимым. Нельзя показывать свою слабость. Они снова услышали смех. Солнце в этот час освещало террасу, теплое и целебное. Начиналось лето.

— Это ощущение, а не знание, ниспосланное богом, девушка. Мы сказали «думаем», так ведь?

— Да, так. Мы все умираем, не так ли?

Евдоксия издала звук, который, как уже знала Леонора, заменял ей смех.

— Ты холодная, — сказала императрица.

Болезненный укол, принимая во внимание ее собственные мысли. Леонора покачала головой.

— Я с вами осторожна. Вы сами меня этому научили.

Императрица посмотрела на нее. Евдоксия кутала плечи в шаль, даже в лучах солнца. Но глаза у нее были ясными, и цвет их был ярким. Она не походила на умирающую.

Они слышали девичьи голоса, в саду, то громкие, то тихие. Мужской голос крикнул в винограднике, что-то приказал.

— Мы желаем, чтобы нас похоронили в Варене, — сказала императрица. — Под теми мозаиками, о которых ты говорила. Там, где две императрицы.

Леонору обдало холодом.

— Вы говорили, что они…

— Шлюха и язычница. Да, мы так сказали. А ты нам ответила, что мы несправедливы. И была права.

— Я не пони…

— Можно быть холодной и быть правой, Леонора Валери, — тонкая улыбка. — Мы часто бываем такими. Иногда это единственный способ правильно судить о мире, — она посмотрела в сторону, на море, сине-белое, сверкающее под солнцем.

— Они были императрицами, — сказала она. — Мы будем довольны, если упокоимся под их изображениями.

Она умерла пять дней спустя. Никаких признаков болезни, никакой печали накануне вечером. Она просто не проснулась перед утренней молитвой, ее нашли лежащей в кровати, со сложенными на груди руками. Прожила на двадцать пять лет дольше, чем надо, сказала бы она.

В ту ночь Леонора рыдала так, словно ее сердце распадалось на кусочки; так, в ее представлении, медленно разрушаются крепости и стены городов под выстрелами орудий, придвинутых к ним вплотную. Она не «холодная». Она совсем не холодная, понимала Леонора. И теперь у нее уже никогда не будет возможности сказать это в ответ.

— Тебе также разрешается говорить, — продолжал калиф.

Перо вытаращил глаза, сердце его глухо стучало. Он сглотнул слюну, не слишком громко, как он надеялся. Он видел, что все другие в этой комнате — в том числе и красивый молодой человек, который вошел вместе с Гурчу, потрясены.

Калиф оглядел присутствующих.

— Меня утомляют пустые слова, — сказал он, — ненужные слова. Я прихожу сюда, чтобы убежать от них. Но если я хочу познакомиться с вашим западным искусством, а я этого хочу, мне не удастся это сделать, если художник будет молчать. Ты будешь говорить со мной, пока я буду позировать. Ответишь на все вопросы, которые я тебе задам. Это понятно?

Перо снова сглотнул, ему удалось кивнуть головой.

— Ты сказал моему визирю, что мы вместе должны решить, как делать эту работу. Очень хорошо. Давай начнем.

Перо открыл рот. Он понятия не имел, что следует сказать. Его голова была пустой, как чистое полотно. Гурчу быстрым, повелительным жестом поднял руку. Длинные пальцы, три перстня, голубой камень, красный, серебряная оправа.

— Погоди. Молчи. Сначала все остальные выйдут.

Визирь вздрогнул от отчаяния. Он ткнул себя в грудь, спрашивая разрешения говорить.

Калиф покачал головой:

— Лакаш останется, он будет охранять меня от этого явно опасного художника. Все остальные уйдут. Когда художника надо будет проводить обратно, Лакаш позовет людей, которые это сделают. Ты, — показал он на Перо, — оставайся там, где сейчас, только встань. Полагаю, мы начнем сегодня? Чем ты разбавляешь свои краски? Нет. Нет. Подожди, пока они уйдут. И приготовь свои соображения по поводу того, почему правители запада желают, чтобы писали их портреты.

Калиф снова огляделся вокруг. Бледное лицо, длинный нос, почти черные глаза, этот низкий голос. Перо подумал, что голос правителя ашаритов звучит так, будто в комнате грохочет гром, как во время божественной грозы, заставляющей содрогнуться всех смертных.

Заговорил другой человек. Это вызвало у Перо шок.

— Отец, повелитель, могу ли я просить у вас позволения остаться? Ради вашей защиты и приобретения мною знаний?

Гурчу посмотрел на говорящего, красивого мужчину, который вошел вслед за ним.

— Нет, — ответил он. — На сеансах не будет никого, кроме меня и моего немого, и еще этого художника, который — я выясню, почему именно он — был выбран Советом Двенадцати для выполнения этой задачи.

— Повелитель, разве мне не дозволено интересоваться такими вещами, как и калифу?

— Дозволено. Но в твоих собственных палатах, и учиться надо у книг и у своих гостей. Джемаль, я сказал — нет. Ты будешь приходить ко мне каждое утро, после окончания сеанса. Подожди в саду.

Красивый мужчина сложил перед собой ладони и поклонился. Он был элегантен, с глазами и носом отца, и названное имя объяснило, кто он такой. Это был старший принц, любимый сын из тех двух, которым позволили остаться в живых.

Бейет, младший, остался в живых в качестве страховки для продолжения династии, так объяснил ему Марин Дживо, за вином и жареным ягненком. Перо понял: младший принц был гарантией на случай болезни или внезапной смерти старшего. Конечно, он мог также подстроить несчастный случай, болезнь, смерть. А еще он служил, как прибавил тогда Марин, средством для сдерживания преждевременных амбиций старшего сына.

Преждевременные амбиции едва ли были чем-то нехарактерным для османов, как и для других стран, а этот калиф правил много лет. Его сыновья прождали уже очень долго.

Художнику велели встать. Он так и сделал, осторожно. «Здесь не следует делать быстрых движений», — подумал он. Устремленные на него взгляды стражников и придворных были полны яда, но также выдавали страх. Выживание, продвижение наверх, обеспечивалось доступом к правителю, а он — жалкий художник из неверных — теперь будет каждое утро оставаться наедине с калифом, разговаривать с ним, учить его, по его приказу, в том месте, где никто не смеет заговорить вслух под страхом смерти.

Ну, всегда существовала вероятность, что его здесь убьют. В данный момент это казалось еще более вероятным. Сын, отметил Перо, когда тот взглянул на художника, не выглядел жаждущим его убить. Принц Джемаль выглядел… Перо не смог подобрать слова. Но он не выглядел жестоким или испуганным. Это что-то другое.

Это не его забота. Чем он будет разбавлять краску? Именно это хочет знать Гурчу Разрушитель? О, и еще — почему именно Перо Виллани выбрали для поездки к нему.

Это более деликатный вопрос. Он принял решение, стоя там, стараясь держать голову высоко и не встречаться глазами со стражниками, крупными мужчинами, которые всем своим видом выражали желание пустить в ход свое оружие против него.

Перо решил, что будет отвечать правдиво — когда сможет — на любой вопрос этого человека с лицом ястреба, который обладал большей властью, чем все, кого Виллани когда-либо знал. Если говорить правду, большей властью, чем любой из живущих людей.

Люди покидали комнату. Визирь обернулся в дверях и послал Перо последний взгляд. В нем был некий смысл, но Перо Виллани понятия не имел, что это за смысл. Он находился слишком далеко от привычной для него среды. Его среда — это квартал кожевников в Серессе или книжная лавка на расстоянии нескольких изогнутых аркой мостов оттуда. Ни одно из этих мест не подготовило его, даже отчасти, к встрече с Дворцом Безмолвия в Ашариасе.

Визирь оставил дверь открытой — намеренно, разумеется. Когда Гурчу это увидел, выражение его лица не изменилось. Калиф подошел к мягкому креслу и уселся. Он кивнул сначала стражнику, потом на дверь. Стражник пересек комнату и закрыл дверь.

— Если только освещение не лучше при открытой двери? — обратился калиф к Перо Виллани.

Перо прочистил горло.

— Я… я считаю, что нам достаточно света из окон. Это зависит от, определяется тем…

— Чем? Мы зря потеряем время, если ты будешь заикаться, как ребенок.

Перо с усилием удержался от того, чтобы еще раз не прочистить горло. Но, в самом деле, как можно не бояться здесь?

— Определяется вашими желаниями и потребностями, мой господин. Заказанный портрет ничего не стоит, если вы им недовольны.

— Только заказанный?

Перо заморгал. Он заметил, как на лице его собеседника промелькнуло довольное выражение. Значит, Гурчу гордится своим умом.

— Если я нанимаю модель, — сказал Перо, — или пишу портрет по эскизам, сделанным в общественных местах, у него нет заказчика, который может быть недовольным. Только я могу быть удовлетворен или не удовлетворен тем, хорошо ли я изобразил выбранный мною объект.

— А здесь?

— А здесь, или в случае с герцогом Серессы, или с любым человеком, который мне платит, изображаемое лицо выбрало меня, господин. Или… — он даже слегка улыбнулся, — поскольку меня выбрал вместо вас герцог, оригинал решил быть изображенным на портрете, и это все меняет.

— Потому что оригинал может отвергнуть готовую работу?

— Да, мой господин. Здесь заказчик также держит в своих руках мою жизнь и смерть. Если мне не удастся угодить ему…

Нетерпеливый жест.

— Я бы не стал приглашать человека приехать ко мне с намерением нанести ему вред.

— Только если я совершу проступок?

— Так не совершай его, — мягко сказал калиф. — Как ты будешь разбавлять краску?

Перо посмотрел на него. Он, собственно говоря, изучал черты его лица. Лицо и также руки. Он думал о только что замеченной им мгновенной вспышке нетерпения. Как может человек, обладающий такой абсолютной властью, не быть нетерпеливым?

Он спросил:

— Вы нашли и прочли книги по западному искусству? Или вас просветили какие-то люди, мой господин?

Короткое молчание.

— Лучше просто отвечайте на мои вопросы, синьор Виллани.

Перо обдало холодом. Он опустил голову. «Здесь так легко совершить проступок», — подумал он. И снова ему удалось сдержаться и еще раз не прочистить горло. Он сказал:

— Я собираюсь использовать яичную темперу, высокочтимый калиф. Она имеет определенные достоинства для выполнения… для выполнения именно этого заказа, и…

— Потому что она позволит тебе работать быстрее? И мне потребуется меньше позировать?

Перо кивнул.

— Но тогда ты не сможешь писать на холсте, иначе краска потрескается.

Он действительно прочел книгу по западной живописи, и Перо понял, какую именно. Это поразительно. Перо сказал:

— Это правда, господин. Мне надо будет подготовить деревянную поверхность, на которой…

— Это уже сделано. Три размера, из которых ты выберешь, приготовленные так, как сказано в ваших книгах. Если они не подойдут, ты должен мне сказать.

На этот раз он все-таки прочистил горло.

— Я… признателен, мой господин.

Снова еле заметный признак удовлетворения.

— Я так и думал, что ты выберешь тот метод, который позволяет работать быстрее. Меньше нагрузка на позирующего человека, и ты быстрее уедешь домой?

Перо опять кивнул. Никто не предупредил его об этом остром уме, о любопытстве в черных глазах и на худом лице.

— И то, и другое — правда, мой господин. Я не настолько самонадеян, чтобы предположить, будто смогу просить вас уделить мне столько времени, сколько требуется для портрета маслом. Оно сохнет гораздо медленнее. Есть метод, который некоторые используют для письма на основе масла, он менее труден для позирующего человека, но сам я не отдаю ему предпочтения. Есть… есть другие причины того, почему мне нравится старый способ разбавлять краски.

— Расскажи мне о них сейчас, — велел Гурчу Разрушитель. — Потом расскажешь о своих первых предположениях, как ты будешь рисовать меня в западном стиле. Ты мне покажешь, где тебе хочется меня расположить. А до того, как мы закончим сегодня утром, ты мне объяснишь, почему тебя выбрал герцог Риччи, и почему западные правители желают заказывать эти портреты. Опишешь мне его внешность. И как ты будешь меня ему описывать, потому что он тебя спросит. Затем мы закончим на сегодня. Итак. Подготовка красок, преимущества каждого из способов. Начинай.

Той весной, в одно ветреное утро можно было видеть корабль, идущий от острова Гьядина к меньшему островку Синан и обители Дочерей Джада. На его борту находилась Юлия Орсат, состояние которой стало причиной столкновения во дворце Правителя. Сейчас это состояние стало заметно всем.

Она сошла на пристань вместе с одной служанкой, и их проводили к зданию обители. Корабль тотчас же отправился обратно.

Старшая Дочь (она была вовсе не старой, эта новая Старшая Дочь) узнала о гостье от послушницы, прибежавшей раньше ее появления, и встретила девицу Орсат на террасе. День был теплым, хоть и облачным. На террасе они были защищены от ветра.

— Нет нужды напрасно тратить время, — сказала Юлия Орсат. — Я вам скажу, что мне от вас нужно, а вы мне скажете, сделаете ли это, и какова ваша цена.

Она была высокая, с темно-каштановыми волосами с рыжим оттенком, полная, а сейчас, когда ждала ребенка, она казалась еще более полной. Красивая женщина, очень юная. Она излучала гнев, как очаг излучает жар.

Леонора ничего не ответила, выигрывая время. Она подошла к столику сбоку и налила вино в бокалы, потом разбавила его водой. Подошла к женщине и протянула ей чашу, с улыбкой. Жестом пригласила Юлию Орсат сесть в кресло. Леонора тоже села, на свое обычное место, откуда открывался вид на море в сторону запада.

Она мягко сказала:

— Вы хотите родить ребенка здесь? Или присоединиться к нам на постоянной основе? Скажите мне.

Юлия Орсат бросила на нее гневный взгляд. Глаза у нее были зеленые.

— Я не собираюсь рожать этого ребенка. Вот что мне нужно от обители. Какие бы травы или методы вы ни применяли, я хочу ими воспользоваться. Потом мы можем побеседовать насчет того, чтобы я осталась.

Леонора отпила вина. Совсем чуть-чуть. У нее возникло ощущение, что здесь ей понадобится ее находчивость. Не так она представляла себе эту девушку, когда плакала из-за нее во дворце Правителя. «Это мне урок», — подумала она.

— Вы знаете, что это святая обитель, госпарко.

Женщина выругалась.

— О, пожалуйста. Я знаю, что на этом острове прервали больше беременностей, чем где-либо на всем побережье. Я думала, что у вас, по крайней мере, хватит честности это признать.

Леонора посмотрела на нее.

— Вы понимаете, что прошлая Старшая Дочь Джада мертва? Опозорена? Я выбрала другой путь для Синана. Возможно, вы немного опоздали, если прибыли с этой целью. Почему вы хотите убить этого ребенка? — спросила она.

— С какой стати, — резко ответила Юлия Орсат, — я стала бы объяснять мои причины женщине из Серессы, которой случайно улыбнулась судьба?

Леонора в ответ на это улыбнулась.

— Потому что вам, по-видимому, что-то нужно от этой женщины, которая, между прочим, родом из Милазии.

— Просто скажите, сколько на это нужно денег, и мы сможем продолжить. Мне совершенно все равно, из какого города вы родом.

— Боюсь, — сказала Леонора, — вам нужно будет кое-что объяснить до того, как мы обсудим другие вопросы. Но если вы отказываетесь, то я пойму вашу сдержанность. Я вижу, ваш корабль уплыл. Хотите, чтобы я предоставила вам один из наших судов, который отвезет вас обратно на Гьядину?

Она услышала, как ее обозвали словом, которое сочли бы оскорбительным на любом языке. Она пожала плечами. Повысила голос и позвала свою помощницу.

— Мариза, пожалуйста. Проводи госпарко Орсат на пристань и скажи Павло, чтобы доставил ее на Гьядину. По-видимому, она собиралась нанести нам лишь краткий визит, — Леонора встала. — Мне жаль лишиться вашего общества так скоро. Но, может быть, я ошибаюсь, чувствуя сожаление.

— Я не уеду, — возразила женщина из семьи Орсат.

— Нет, уедете, — ответила Леонора. — Мы даем приют тем, кто нуждается, и горюет, из сострадания и выполняя свой долг перед Джадом. А вы только злитесь и ведете себя вызывающе. Мне не составит труда приказать морякам и работникам погрузить вас на борт, как виноград или козу, если придется.

Впервые на лице женщины гнев сменился страхом.

Леонора снова медлила, стоя за спинкой своего кресла. Императрица научила ее так делать. Жди, пусть работает молчание. В конце концов она сказала:

— Хотите начать сначала, Юлия? Я готова это сделать, если вы готовы. Вино хорошее, прекрасное весеннее утро.

Юлия Орсат расплакалась. Не совсем неожиданно.

Она не захотела открыть имя отца ребенка, и почему отказывается его рожать. Она чувствовала невыразимую обиду на своего отца и покойного брата за то, что из-за них вся Дубрава узнала о ее положении.

— Защитить мою честь? Они отняли ее у меня!

— Они думали, что Марин Дживо вас обесчестил.

— Марин переспал с половиной женщин города, включая и мою сестру, но я никогда не была с ним. Никогда. Я… — она вздохнула. — Я не намерена это обсуждать.

— Очень хорошо. Вы хотите остаться здесь?

— Или провести жизнь, прислуживая родителям и сестрам, как опозоренная служанка? Вы это имеете в виду?

— Полагаю, да, — ответила Леонора. Она снова села. Теперь солнце светило над городом, облака в той стороне рассеивались.

— Я никогда не выйду замуж, — сказала Юлия Орсат. — У меня никогда не будет своего дома. И жизни тоже.

Леонора это обдумала.

— Мы можем жить многими жизнями, — сказала она. — Я не ожидала, что буду жить этой жизнью, — не было причины доверять ей остальное, но и не было причины не делать этого.

Она знала, что обители во всем мире джадитов предлагали услуги женщинам, не желающим рожать ребенка, которого зачали. Так поступала не только Филипа ди Лукаро здесь, на Синане. В деревнях были женщины, занимающиеся тем же.

Это было незаконно, запрещено, и делалось разными способами, иногда опасными — бывало даже, что это заканчивалось смертью. Она часто спрашивала себя, почему ей самой это никогда не приходило в голову. Те недели и месяцы слились для нее в одно размытое пятно. Время ускользало, бездумно. В обители возле Серессы помогли бы, если бы она попросила. Им заплатили достаточно денег. Женщины так часто умирали при родах, и едва ли было опаснее не доводить беременность до конца.

Где-то на свете живет ребенок, которого она никогда не увидит.

Каждый несет свое горе. Она сказала:

— То, что вы говорите, о своей жизни, которую считаете потерянной, — это то горе, которое вам дозволено. Оно ваше. Бывают войны, набеги, болезни, неурожаи. Города сдаются, и в них погибают мужчины и женщины, но наши жизни остаются нашими жизнями.

— О чем вы говорите? — теперь женщина слушала. Тот гнев, подумала Леонора, возможно, порожден умом, не получившим развития.

Она ответила:

— Ваше горе, мое… Каждая девушка из деревни, потерявшая своего отца, или видевшая, как любимый мужчина женится на другой, или уезжает, каждый ребенок, голодный или страдающий от побоев… пускай они мало значат в нашем мире, им не отказано в праве на свое горе. Или на радость, если она им досталась.

Юлия ничего не сказала.

Леонора вздохнула.

— Я плохо объясняю свою мысль.

— Нет, — возразила Юлия Орсат. — Кажется, я понимаю…

Леонора улыбнулась.

— Если понимаете, то у вас более ясная голова, чем у меня. Я пытаюсь сказать, что случившееся с вами — это тяжело, даже если где-то идет война. Даже если императоры или цари умирают. Вы имеете право на свою ярость.

Женщина улыбнулась, в первый раз.

— Боюсь, я буду чувствовать гнев, позволено мне это, или нет. Это право я оставляю за собой, — она покачала головой. — Простите меня. За то, что я сказала раньше. Я бы хотела остаться, если можно. По крайней мере, пока.

— Конечно, вы останетесь, — сказала Леонора. — Мне бы пригодился друг.

Она думала, что ее собеседница опять заплачет, но она ошиблась.

— Я умею быть другом, — сказала Юлия Орсат.

Она никогда не бывала нигде, кроме их фермы. Поездки в деревню по утрам вместе с родителями и братьями в повозке не в счет. Она это знает, или чувствует, что в ее возрасте одно и то же.

Ей шестнадцать лет, у нее весьма смутное представление о мире. Как она могла узнать больше? Она понимает, что много других мест находится там, за рекой и лесом, или если пойти по дороге в любой конец, и что большие события происходят за межами их полей, но ей это трудно себе представить.

Есть калиф, и есть император. Говорят, будто женщины носят красивую одежду. Она не знает, что это за одежда. Они никогда не видела шелка, хоть и слышала это слово. Иногда приходят известия (ее отцу и братьям): о войне, или о чуме, о разливе какой-то далекой реки, о пожаре, уничтожившем чей-нибудь амбар. Случаются набеги хаджуков. Иногда они сопровождаются пожарами. Обычно, как она поняла, новости приходят через долгое время после этих событий. Пепел от пожара уже развеял ветер, амбар отстроили, а война проиграна или выиграна раньше, чем они о ней узнали, — так думает Милена.

Все это, казалось бы, не имеет большого значения, но для нее — имеет. Она не может объяснить почему, но это так. Да, их жизнь здесь продолжается, как и раньше, как будет продолжаться ее жизнь, она это понимает, но очень часто сердитому брату или матери приходится долго кричать, чтобы зазвать ее домой. Она стоит, глядя вдаль, на восток или на запад вдоль дороги, или на юг, через дорогу и речку, когда ее всего лишь послали к колодцу за водой.

Они выживают. Зимы всегда тяжелые. Ее отец — осторожный человек. У нее еще два брата, они ушли и поступили в армию калифа много лет назад. Невозможно было прокормить столько ртов, несмотря на то, что они уже давно сменили религию. Раньше они были джадитами, пока ее дед не принял веру Ашара, когда сюда впервые пришли османы. Многие люди вокруг сделали то же самое. Большинство из них.

Можно держаться за свою веру, часто говорил отец, но что хорошего это принесет, если подушный налог приведет твою семью к голодной смерти?

Они платили налоги императору на севере во времена молодости деда, теперь они платили их калифу, и эти двое — насколько можно судить, сказал он — почти ничем не отличаются. Если ты не останешься джадитом, не будешь платить подушный налог, и не умрешь из-за этого.

«На свете достаточно Святых мучеников», — заявлял ее дед, много раз, когда принял это решение. Милена немного помнила его в то время, когда была совсем маленькой. Низкорослый, сильный мужчина, с густой бородой, к тому времени уже лишившийся многих зубов и кончика уха. Он хромал — никто не знал, по какой причине, даже ее отец. Она спросила, но ответа не получила. Он не желал ходить с палкой.

Здесь стоит четыре фермы, дома построены близко друг к другу, и поля, принадлежащие каждой из них, тянутся вдаль, а границы отмечены большими камнями. Такое их расположение более безопасно — если не враждуешь с соседями. Один из соседей — ее дядя, другой — друг отца. Четвертые соседи — семья, которую отец недолюбливает, но у них есть сын, чуть старше Милены, и уже начались переговоры насчет них. Это сложно, как она понимает. Здесь играет роль земля.

Милена не знает точно, что она чувствует по этому поводу. У нее бывают беспокойные ночи, уже какое-то время, она исследует свое тело рукой в темноте, притворяясь, что не она заставляет свою руку делать это. А ее мечты наяву иногда навевают мысли, которые ее смущают. Она не знает, что хочет высмотреть, глядя через реку или вдоль дороги, но смотрит.

Тот парень, о котором идут переговоры, еще меньше ростом, чем она, хотя он на полгода старше. Милена — крупная девушка, сильная, ее отец хвастает этим. Неважно, что Димитар меньше ростом, говорит она себе. Но однажды, три года назад, они были на берегу реки (он ловил рыбу), и наступали сумерки, они скоро собирались возвращаться домой, и Милена поцеловала его в щеку, когда он стоял со своей удочкой и леской над темной, медленной летней рекой.

И Димитар скорчил рожицу и отвернулся со словами: «От тебя пахнет луком, фу!» — и сплюнул в воду. Она ушла домой одна, лицо ее горело.

Иногда бывает так, что люди, обладающие большим опытом, меняют свои планы, но не могут объяснить, почему они это сделали.

Таким человеком может оказаться летописец, рассказывающий о каком-то событии, купец во время поездки за товаром, король или его советник, определяющий политику, фермер, выбирающий время начала посева или сбора урожая, капитан корабля, готового выйти из порта, который неожиданно откладывает отплытие, — а потом налетает яростный шторм, который погубил бы его корабль в море.

Таким человеком также может быть боевой командир, который организует нападение своего отряда на армию, как уже делал много раз за долгие годы, как делал совсем недавно, в начале весны.

Они быстро ехали на север, когда Скандир однажды утром проснулся и отошел в сторонку от лагеря помочиться и сплюнуть в кусты. Он вернулся к бойцам своего отряда, когда они быстро ели холодный завтрак и готовились ехать дальше.

— Мы здесь остановимся, — сказал он.

Он всегда решительно отдавал приказы. Он боролся с османами со времени падения Сарантия. В его отряде были мужчины — и одна женщина, — которые еще не родились, когда он начал свою борьбу.

— Что ты хочешь сказать? — это спросила женщина, их стрелок из лука, из Сеньяна. Та, которая спала с ним, и поэтому, возможно, считала, что имеет право задавать ему вопросы. Ни один из остальных не посмел бы.

— Мне приснился сон, — ответил он.

— Всем снятся сны, — возразила она.

— Даница, этот сон не о том, как я ловил рыбу в реке, и не о том, как спал с проституткой.

Она молчала, но он видел, что она недовольна. Никто уже не сомневался в ее смелости или в готовности убивать, в ее значении для отряда. Теперь она обучала всех их лучников. Не всем она нравилась, но многие из этих людей недолюбливали друг друга, так что это не имело большого значения. Некоторые хотели затащить ее в постель, но ни у кого не вышло.

— Что тебе снилось? — спросила она, уже спокойнее. Некоторых обрадовал этот вопрос, им хотелось знать. Сны имели большое значение.

— Пойдем со мной, — сказал ей Скандир.

Это означало, подумали другие, что ей он, возможно, скажет. А она, может быть, расскажет им, потом. Трудно было что-то знать наверняка, когда речь шла о Данице Градек. Мужчины в лагере — их было сорок пять — смотрели, как эти двое уходят прочь вместе с большим псом, Тико, который никогда не отходил от нее далеко.

Фактически, годы спустя, когда о ней вспоминали в той части мира, то чаще всего из-за ее светлых волос, ее мастерства в стрельбе из лука, и из-за пса, который всегда был рядом с ней.