Епископ Виборгский назначил Магнуса Грегерсена своим новым архидиаконом. Муж сей был более образован, чем прочие, поскольку обучался в Париже, к тому же честен и набожен, но люди считали его слишком строгим и говорили, что смотреть на его длинную тощую фигуру и вытянутую постную физиономию ничуть не приятнее, чем на разгуливающую по полю ворону. Но епископ посчитал, что нужен ему как раз такой человек, ведь за годы раздора, опустошившие Данию после смерти короля Эрика, епископская паства погрязла в распущенности.

Объезжая восточное побережье Ютландии в качестве ректора епископа, Магнус приехал в Элс — не на остров, а в одноименную деревушку. Сие бедное и отдаленное селение с юга и запада окружала чащоба, пересекаемая лишь двумя-тремя дорогами, с севера его отрезала Конгерслевская Топь, а с востока — пролив Каттегат. Каждый год в сентябре и октябре местные рыбаки вместе с тысячами других ловили в проливе сельдь во время ее большого хода, в прочее же время обитатели деревушки почти не общались с миром. Они тянули вдоль побережья свои сети и ковырялись на акрах тощей земли до тех пор, пока время и тяжкий труд не сламывали их, а кости их не успокаивались на вечный отдых рядом с маленькой деревянной церковью. В такой глухомани до сих пор частенько соблюдали древние традиции и обряды. Магнус считал подобные поступки язычеством и в душе скорбел о том, что у него нет подходящего и готового способа остановить неразумных.

И посему до поры скрываемое рвение проснулось в нем с новой силой, когда до него дошли некие слухи о происходящем в Элсе. Никто из местных жителей не захотел признаваться Магнусу, что ему известно о событиях, которые могли произойти с того дня, как четырнадцать лет назад Агнете вышла из моря. Тогда Магнус уединился с местным священником и сурово потребовал от него правды. Отец Кнуд, мягкий человек, родившймся в одном из крошечных домиков Элса, уже давно закрывал глаза на то, что считал мелкими грехами, дарящими его пастве хоть какую-то радость в их унылой жизни. Но ныне он стал стар и слаб, и Магнус вскоре вырвал из него всю историю целиком.

Когда ректор вернулся в Виборг, в глазах его пылало святое пламя. Он пришел к епископу и сказал:

— Мой господин, делая объезд вашей епархии, я обнаружил прискорбно много следов в тех местах, где потрудился дьявол. Но я не ожидал наткнуться на него самого — нет, вернее будет сказать, на целое гнездо его омерзительнейших и чрезвычайно опасных демонов. И тем не менее сие свершилось в прибрежной деревушке Элс.

— О чем говоришь ты? — сурово спросил епископ, ведь и он страшился возвращения древних языческих богов.

— Я веду речь о том, что неподалеку от берега таится целый город морских людей!

Епископ расслабился.

— Как интересно. Мне не было ведомо, что в датских водах и поныне остался кто-то из них. Они вовсе не дьяволы, мой добрый Магнус. Да, у них, как и у прочих животных, нет души. Но они не подвергают опасности спасение прочих душ, на что способны обитателей холмов эльфов. Воистину, они очень редко встречаются с племенем Адама.

— Но эти не таковы, мой господин, — возразил архидиакон. — Послушай, что довелось мне узнать. Два и двадцать лет назад жила неподалеку от Элса дева, при крещении нареченная Агнете Эйнарсдаттер. Отец ее был йоменом, и, по словам соседей, зажиточным, а сама девица отличалась красотою, и посему ей сулили удачное замужество. Но однажды вечером, когда девица прогуливалась в одиночестве по берегу, из моря выбрался водяной и, начав ухаживать за нею, увлек с собой. Она провела в море, в грехе и безбожии, восемь лет.

Но настал день, и довелось ей вынести своего младшего ребенка на шхеру, дабы погрелся тот на солнце. С места сего слышны были церковные колокола, и как раз когда она сидела, покачивая колыбель, они зазвонили. Тоска по дому, если не раскаяние, пробудились в ней. Она вернулась к водяному и принялась умолять его отпустить ее снова послушать слово Господне. Тот с неохотою согласился и проводил ее на берег, но перед сим заставил ее поклясться не совершать трех поступков — не распускать свои длинные волосы, будто она незамужняя, не искать встречи с матерью в родной хижине и не склонять головы, когда священник произнесет имя Всевышнего. Но каждый из сих поступков она совершила: первый из гордости, второй из любви, а третий из страха. И тогда божественная милость сорвала чешую с ее глаз, и осталась она на земле.

Тогда водяной пришел на берег и начал ее искать. Вышло так, что день тот тоже оказался одним из святых, и отыскал он ее в церкви во время мессы. Когда же вошел он в церковь, лица на картинах и статуях обратились к стене. Никто из прихожан не посмел поднять на него руку — столь огромен и силен он был, и столь тяжел, что оставлял за собой глубокие следы, хотя дело было летом, а улица суха. Он умолял ее вернуться, напоминал о рыдающих без матери детях и вполне мог добиться своего, как и в прошлый раз. Ведь это не отвратительные создания с рыбьими хвостами, мой господин. Не будь у них широких перепончатых ног, больших слегка раскосых глаз, безбородых лиц у мужчин, да еще зеленых или голубых волос у некоторых, любой принял бы их за красивых людей. У водяного же сего волосы были золотистые, как у Агнете. И он не угрожал, речи его были полны любви и сожаления.

Но Господь укрепил силы Агнете. Она отказала ему, и водяной вернулся обратно в море.

У отца ее хватило как благоразумия, так и приданого, чтобы выдать ее замуж в другом месте, подальше от берега. Говорят, она больше никогда не была весела и вскоре умерла.

— Если то была христианская смерть, — сказал епископ, — то я не вижу вреда, причиненного кому-либо.

— Но ведь морской народ до сих пор там! — воскликнул ректор. — Рыбаки часто видят, как они со смехом плещутся в волнах. Не слабое ли то утешение для бедного труженика, ютящегося в покривившейся в хижине вместе с уродливой женой? И не внушает ли ему сие зрелище сомнение в справедливости Господней? А ежели другой водяной соблазнит другую деву, и на сей раз навсегда? Сейчас, когда дети Агнете и ее любовника выросли, это куда как вероятно. Они выходят на берег почти как к себе домой и заводят дружбу с некоторыми мальчиками и молодыми людьми — и, что еще хуже, даже с девочками.

Мой господин, это работа Сатаны! И если мы допустим, что вверенные нам души будут утеряны, что мы ответим в Судный день?

Епископ нахмурился и почесал подбородок.

— Ты прав. Но что, однако, мы можем испробовать? Если жители Элса уже свершили запретное, еще один запрет вряд ли подействует на них — рыбаки, я знаю, народ упрямый. А ежели мы пошлем гонца к королю за рыцарями и солдатами, как они спустятся на дно морское?

Магнус поднял палец.

— Мой господин, — страстно произнес он, — я изучал подобные вопросы и знаю, как справиться с этой заразой. Морские люди могут и не быть демонами, но даже существа без души должны умчаться прочь, ежели на них правильно возложить слово Господне. Получу ли я твое дозволение свершить экзорцизм?

— Получишь, — отозвался епископ дрогнувшим голосом. — Вместе с моим благословением.

Вот почему Магнус вернулся в Элс. Позади него громыхало доспехами еще более ратников, чем обычно, дабы не вводить поселян в искушение бунта. И все они смотрели, кто с жадностью ко всякой новизне, кто уныло, а кто и со слезами, как архидиакон собственноручно поплыл на лодке в море к месту над подводным городом. И там колоколом, священным писанием и свечой он мрачно проклял морской народ и приказал ему именем Господа убираться отсюда навеки.

Тауно, старший сын прекрасной Агнете и царя подводного города Лири, отсчитал свою двадцать первую весну. В его честь было устроено большое веселье с угощением, песнями и танцами. Беззаботная молодежь стайками порхала вокруг дворца, над ним и в глубине, между раковин, зеркал и золотых пластин, отражавших морское сияние, освещающее тронный зал. Были подарки, искусно изготовленные не только из золота, янтаря и кости нарвала, но и из жемчуга и кружевного розового коралла, доставленного издалека дельфиньими караванами. Были и состязания в плавании, борьбе, метании гарпуна и музыке, и любовные игры в полутемных комнатках без крыш (да и кто тут нуждался в крышах?) и в колышущихся садах буро-зеленых водорослей, где метеорами проносились ручные рыбы.

Позднее Тауно отправился на долгую охоту. Хотя морской народ жил в глубинах моря, на сей раз он начал путешествие в основном из интереса, чтобы заново полюбоваться величием норвежских фьордов. С ним поплыли девушки Ринна и Ракси, как для своего удовольствия, так и желая доставить удовольствие Тауно. Вместе они совершили веселое путешествие, много значившее для Тауно, — среди беспечного морского народа он часто бывал серьезен и даже иногда впадал в хмурую задумчивость.

Компания направлялась домой, и впереди уже виднелся Лири, когда на них обрушилось проклятие.

— Вот он! — нетерпеливо воскликнула Ринна, завидев город, и бросилась вперед. Ее зеленые локоны заструились вдоль стройной белой спины. Ракси осталась возле Тауно. Она со смехом закружила вокруг него и, проплывая снизу, касалась пальцами его лица или чресел. Он принялся ловить ее с той же игривостью, но она всякий раз ускользала.

— Поймай! — дразнила она, подставляя губы для поцелуя, Тауно усмехался и вновь устремлялся к ней. Унаследовав форму ног от матери, полукровки не были столь быстрыми и ловкими в воде, как дети отцовской расы, но человек все равно ахнул бы, увидев их в движении. Дети Агнете охотнее выходили на берег, чем их двоюродные братья и сестры. Они от рождения были способны жить под водой без помощи чар, не дававших их матери умереть от удушья, соли или холода, а морским людям с прохладным телом нравилось обнимать их более теплые тела.

Над головой Тауно лучи солнца дробились в волнах, создавая крышу из мелкой ряби, отражающуюся на белом песке. Вода вокруг него переливалась всеми оттенками изумруда и аметиста, постепенно темнея в отдалении. Он ощущал, как она омывает его тело, отвечая любовной лаской на игру мускулов. Золотисто-бурые стебли ламинарии тянулись вверх с облепленных морскими уточками скал, колыхаясь от малейшего движения воды. На дне щелкал клешнями краб, чуть далее скользил в глубину тунец, бело-голубой и великолепный. Вода постоянно менялась: тут она была ледяной, там мягкой, тут бурлящей, а рядом спокойной, в ней таились тысячи всевозможных оттенков вкуса и запаха, недоступные чувствам живущих на берегу, а для тех, кто способен слышать, в ней раздавались кудахтанье, хихиканье, кваканье, треск, всплески и бормотание набегающих на берег волн, а вдобавок ко всему в каждом водовороте и журчании Тауно распознавал гигантские медленные шаги приливов.

Теперь он уже видел Лири вблизи: дома, из пучков водорослей на рамах из китового уса и китовых ребер, хрупкие и фантастически ажурные в этом мире малого веса, просторно разбросанные среди садов из водорослей и анемон; в середине дворец его отца, большой, древний, из камня и коралла нежных оттенков, украшенный резными фигурами рыб и морских животных. Столбам главных дверей была придана форма статуй лорда Эгира и леди Рэн, а перемычкой дверей служила фигура парящего альбатроса. Над стенами дворца возвышался хрустальный купол, соединенный с поверхностью моря. Царь построил его для Агнете, дабы она при желании могла побыть в сухости, подышать воздухом и посидеть у огня среди роз и всего прочего, что его любовь смогла раздобыть для нее на берегу.

В городе плавал и суетился морской народ — садовники, ремесленники, охотник, обучающий пару молодых тюленей, китовый пастух, покупающий в лавке новый трезубец, парень, влекущий за руку девушку в сторону мягко освещенной пещеры. Звенели бронзовые колокола, давным-давно снятые с затонувшего корабля, и звук их в воде был более чист, чем в воздухе.

— Эгей! — крикнул Тауно и рванулся вперед. Ринна и Ракси плыли по бокам от него. Все трое запели сочиненную Тауно Песнь Возвращения:

Внезапно обе девушки закричали. Они зажали уши руками, закрыли глаза и слепо завертелись, отчаянно молотя ногами забурлившую воду.

Тауно увидел, что такое же безумие охватило весь город Лири.

— Что это? — в ужасе закричал он. — Что случилось?

Ринна застонала, терзаемая болью. Она не видела и не слышала его. Он схватил ее, она начала вырываться, и тогда Тауно с силой стиснул ее сзади ногами и одной рукой. Свободной рукой он ухватил ее длинные шелковистые волосы, не давая ей дергать головой, приблизил губы к ее уху и пробормотал:

— Ринна, Ринна, это я, Тауно. Я твой друг. Я хочу тебе помочь.

— Тогда отпусти меня! — вскрикнула она. Голос ее дрожал от боли и страха. — Все море наполнено звоном, он терзает меня, как акула, мои кости отделяются друг от друга — и свет, жестокое, ослепляющее сияние, он обжигает, обжигает… и слова… Отпусти меня, или я умру!

Потрясенный, Тауно отпустил девушку. Всплыв на несколько ярдов, он заметил колышущуюся тень рыбачьей лодки и услышал звон колокола… в лодке горел огонь, а чей-то голос распевал на незнакомом языке. И всего-то?

Дома подводного города содрогнулись как от землетрясения. Хрустальный купол над дворцом разбился и распался дождем из тысяч сверкающих осколков. Камни стен задрожали и начали вываливаться. И увидев, как рассыпается в прах то, что стояло с тех самых пор, как растаял Великий Лед, Тауно содрогнулся.

Он увидел, как вдалеке появился его отец верхом на касатке, имевшей отдельное заполненное воздухом помещение во дворце, которую никто другой не посмел бы оседлать. Царь имел при себе только трезубец и был облачен лишь в собственное достоинство и величие, но каким-то образом все расслышали его голос:

— Ко мне, народ мой, ко мне! Быстрее, пока все мы не умерли! Не спасайте других сокровищ, кроме детей своих — скорее, скорее, скорее, если вам дорога жизнь!

Тауно тряс Ринну и Ракси, пока они немного не пришли в себя, и велел им присоединиться к остальным. Царь, разъезжая вокруг и собирая воедино свой объятый ужасом народ, успел лишь хмуро сказать ему:

— Ты, полусмертный, чувствуешь это не более чем мой конь. Но для нас эти воды отныне запретны. Для нас свет будет сверкать, колокол греметь, а голос — произносить проклятия до самого Конца Света. Мы должны спасаться бегством, пока у нас еще есть силы, и искать новый дом очень и очень далеко отсюда.

— Где мои братья и сестры? — спросил Тауно.

— Они далеко от города, — ответил царь. Его голос, только что гремевший, стал мрачным и безжизненным. — Мы не можем их дожидаться.

— Зато я могу.

Царь сжал ладонями плечи сына.

— Я рад этому. Эйян и Ирии нужен кто-то постарше Кеннина, дабы опекать их. Мне неведомо, куда мы направимся — быть может, вы позднее отыщете нас, а быть может… — Он потряс своей золотой гривой, и лицо его исказилось мукой. — Уходим отсюда! — крикнул он.

Оглушенные, потрясенные, обнаженные, почти без инструментов или оружия, люди моря последовали за своим повелителем. Тауно застыл на месте, стиснув рукоятку гарпуна, пока они не скрылись с глаз. Рухнули последние камни царского дворца. Лири превратился в развалины.

За восемь прожитых в море лет прекрасная Агнете родила семерых детей. Это было меньше, чем родила бы за такое же время русалка, и, возможно, невысказанное презрение морских женщин не в меньшей мере помогло ей вернуться на землю, чем притягивавший ее вид бревенчатых домиков с тростниковыми крышами или колокола маленькой церкви.

Хотя морской народ, подобно прочим нелюдям, не знал смерти от старости (словно тот, чье имя они не произносили, подобным образом возместил им отсутствие бессмертной души), жизнь его имела и суровую сторону. На них охотились акулы, косатки, кашалоты, скаты, морские змеи и десяток разных видов хищных рыб; те же существа, на которых охотились они сами, тоже зачастую были опасны. Коварство ветра и волн могло стать для них смертельным, равно как и ядовитые зубы и шипы. Холод, слабость и голод уносили многих, особенно в юном возрасте, и они были вынуждены считаться с тем, что выживают лишь немногие из родившихся детей. Королю повезло — возле его дома было лишь три могилы, на которых никогда не позволяли умереть морским анемонам.

Четверо его оставшихся детей встретились среди руин Лири. Их окружал хаос обломков дворца, а в отдалении виднелись остатки домов поменьше. Сады уже начали увядать, стада рыб — разбегаться, а крабы и омары копошились в кладовых, словно слетевшиеся к трупу на берегу вороны. Местом их встречи оказался участок перед главными дверями дворца. Увенчивавший их ранее альбатрос лежал с разбитыми крыльями, статуя лорда Эгира упала лицом вниз, а над ней возвышалась улыбающаяся статуя леди Рэн, некогда завлекавшей мужчин в свои сети. Вода сильно похолодела, а поднятые штормом волны пели городу Лири поминальную песнь.

Дети подводного царя были обнажены, как это принято у морского народа кроме тех дней, когда начинаются фестивали, — зато у каждого имелся нож, гарпун, трезубец и топор из камня или кости, дабы отгонять прочь те опасности, что уже кружили в отдалении, все теснее смыкая кольцо. Никто из них не выглядел в точности как морской житель, но старших троих отличали высокие скулы, раскосые глаза и безбородость их отца. Хотя мать и научила их датскому языку и некоторым датским обычаям, все они сейчас разговаривали на языке морского народа.

Тауно, старший среди них, заговорил первым:

— Мы должны решить, куда держать путь. Смерть было трудно удерживать на расстоянии еще тогда, когда с нами был весь наш народ. Мы не сможем долго справляться с ней в одиночку.

Он был также и самый крупный из них, высокий, широкоплечий, с мощными от постоянного плавания мускулами. Длинные, до плеч, волосы, стянутые украшенной бисером ленточкой, были у него желтыми с едва заметным оттенком зелени, янтарные глаза расходились широко по обе стороны тупого носа и располагались высоко над тяжелыми ртом и челюстью. Кожа его покрылась загаром от частого пребывания на поверхности или на берегу.

— Почему бы нам не отправиться вслед за отцом и всем племенем? — спросила Эйян.

Ей было девятнадцать зим. Она тоже была высока для женщины и сильна силой, таящейся под четкими изгибами грудей, талии и бедер до тех пор, пока она не начинала крепко обнимать возлюбленного или метать острогу в развалившегося на берегу моржа. Кожа у нее была самой белой из всех детей Агнете, а рыжие волосы крыльями разлетались по обе стороны смелого сероглазого молодого ястребиного лица.

— Нам неведомо, куда они отправились, — напомнил ей Тауно. — Место это должно находиться далеко, ведь наш город стоял там, где были последние возле всей Дании хорошие рыбные угодья. И хоть морской народ, живущий в Балтийском море или вдоль побережья Норвегии, и сможет помочь им в пути, для всего населения Лири постоянного места нигде нет. Моря очень широки, сестра, и искать придется долго.

— Но мы, конечно же, сможем спросить, — нетерпеливо произнес Кеннин. — Когда они примут решение, то обязательно попросят кого-нибудь передать нам весточку. — В его глазах вспыхнул огонек, сделав их летнюю голубизну еще ярче. — Ха-а-а, вот подвалил случай побродить по свету!

Кеннину было шестнадцать зим, и ему только предстояло возмужать и ощутить, как угасает юношеский пыл. Он еще не вырос полностью, но видно было, что ему не стать ни высоким, ни широкоплечим. С другой стороны, по своему проворству он был ближе к морскому народу, чем его брат и сестры. У него были зеленовато-русые волосы, круглое и веснушчатое лицо, а тело раскрашено самыми яркими узорами, известными обитателям моря. На остальных украшений и орнаментов не было — Тауно находился в слишком подавленном настроении, Эйян всегда насмехалась над тем, скольких хлопот требует раскраска, а Ирия просто была застенчива.

— Как вы можете шутить… — прошептала Ирия, — когда… когда никого больше нет?

Братья и сестра подплыли к ней поближе. Для них она до сих пор оставалась ребенком, оставленным в колыбели матерью, на которую она все больше и больше начинала походить. У нее было маленькое худое тело с едва намечающимися грудями, золотистые волосы и огромные глаза над вздернутым носиком и слегка приоткрытыми губами. Она сторонилась шумных пирушек столь долго, сколь это было пристойно для дочери царя, и еще ни разу не уединялась с мальчиком, проводя каждый день долгие часы в куполе своей матери, перебирая некогда принадлежавшие Агнете сокровища. Она часто лежала на волнах, разглядывая зеленые холмы и дома на берегу, прислушиваясь к колоколам, созывающим христиан на молитву, а ближе к вечеру выбиралась на берег с кем-нибудь из братьев и бегала в сумерках по пляжу или за искривленными ветром деревьями, а при появлении людей безмолвной тенью затаивалась в вереске.

Эйян быстро и крепко обняла ее.

— В твоих жилах слишком много нашей смертной крови, — сказала старшая сестра.

Тауно нахмурился.

— И в этом ужасная правда, — сказал он. — Ирия слаба. Она не сможет плыть быстро или далеко без отдыха и пищи. Что, если на нас нападут морские звери? Что, если зима застанет нас вдали от теплого мелководья или же беглецы из Лири отправились в Гренландию? Не представляю, как мы сможем взять ее в любое путешествие.

— А нельзя ли оставить ее кому-нибудь на воспитание? — спросил Кеннин.

Ирия сжалась в объятиях Эйян.

— О нет, нет, — взмолилась она так тихо, что они едва ее расслышали.

Кеннин покраснел, осознав свою глупость. Тауно и Эйян переглянулись поверх вздрагивающей и согбенной спины сестры. Почти никто из морских людей не согласился бы взять к себе слабую девочку, когда и у сильных хватает неприятностей в заботах о себе. Если им и повезет, то люди сделают это без особого желания. У них не было реальной надежды отыскать сородича, пожелавшего бы взять ребенка с той же охотой, с какой их отец пожелал бы взрослую девушку, да и не нашлось бы для ребенка нужной ласки.

Тауно пришлось собрать все свои силы, прежде чем произнести решение:

— Я считаю, что перед уходом нам нужно отдать Ирию народу ее матери.

Старого священника Кнуда разбудил стук в дверь. Он выбрался из-за полога кровати, нашарил в темноте рясу — подернутые пеплом угли в очаге почти не давали света — и на ощупь добрался до двери. Все кости его ныли, а зубы стучали от холода ранней весны. Кто бы это мог быть, кроме смерти, недоумевал Кнуд. Он уже пережил всех своих товарищей по детским играм…

— Иду, Господи, уже иду.

Недавно взошедшая полная луна отбрасывала ртутную дорожку на пролив Каттегат и заливала призрачным светом иней на крышах домов, но две перекрещенные улицы Элса были погружены в густую тень. На ночь земли вокруг деревушки превращались во владения волков и троллей. Странно молчаливыми, словно боялись лаять, были и собаки, а вся ночь настолько тихой, что можно было расслышать малейший шорох. Что там за глухой стук? Копыто? Не Адский ли Конь пасется среди могил?

Окутанные облаком своего дыхания, перед ним стояли четверо. Отец Кнуд ахнул и перекрестился. Он никогда не видел водяных — кроме того, что заходил в церковь, — разве что издалека в молодости, ставшей теперь лишь чудесным сном. Но кем же еще могли они быть? Лица высокого мужчины и женщины были вылеплены не по людской форме, у мальчика не так явно, а маленькая девочка почти не отличалась от человека. Но на ней тоже блестела вода, капая с накидки из рыбьей кожи, и она тоже сжимала гарпун с костяным наконечником.

— Вы… вы должны были уйти, — пробормотал священник. Его голос в морозной тишине прозвучал пискляво.

— Мы дети Агнете, — сказал крупный молодой мужчина. Он говорил по-датски с ритмичным акцентом, воистину, мелькнуло в голове у Кнуда, заморским. — Заклинание не коснулось нас.

— Не заклинание — святой экзорцизм… — Кнуд призвал на помощь Господа и расправил узкие плечи. — Умоляю вас, не гневайтесь на селян. Они не сами это проделали и не желали этого.

— Знаю. Мы спрашивали… друга… о том, что произошло. Не бойтесь. Скоро мы уйдем. Но сперва хотим отдать вашим заботам Ирию.

Священник прибодрился, услышав эти слова, а заодно и разглядев, что голые ноги гостей имеют людскую форму и не оставляют глубоких следов из-за огромного веса тел. Он пригласил всех войти. Четверо переступили порог, морща носы как при виде застарелой грязи, так и от запахов, царивших в единственной комнатке дома, каким мог похвастать священник. Тот раздул огонь, поставил на стол хлеб, соль и пиво, дождался, пока гости усядутся на скамью, и сам сел на стул, готовясь к разговору.

Он оказался долгим, но закончился добром. Отец Кнуд пообещал сделать для девочки все, что в его силах. Братья и сестра немного задержатся, чтобы в этом убедиться, а он должен каждый вечер отпускать Ирию на берег для встречи с ними. Священник умолял их остаться на берегу и принять крещение, но они отказались. Потом они поцеловали сестру и ушли. Она плакала, беззвучно и безнадежно, пока не уснула. Священник перенес ее на постель, а сам застелил скамью тем, что нашлось в доме.

На следующий день настроение Ирии улучшилось, и с каждым новым днем она становилась все веселее, пока к ней не вернулась прежняя живость. Ребенок Агнете держался отчужденно, боясь признать, что в ней течет чужая кровь, но отец Кнуд проявил к ней всю ту доброту, которую позволяла его бедность. Помогали ему в этом и принесенные из моря дары из рыбы и устриц. Для девочки земля оказалась столь же новой и необыкновенной, как сама она для деревенских детей. Вскоре ее уже окружала шумная стайка резвящихся ребятишек. Что до работы, то она ничего не знала о ремеслах людей, но желала им научиться. Марен Педерсдаттер попробовала обучить ее работе за ткацким станком и сказала, что девочка может стать незаурядной мастерицей.

Тем временем священник послал в Виборг молодого гонца, спрашивая, что следует делать с девочкой и можно ли крестить полукровку. Он молился, дабы ему позволили сделать это, потому что иначе не представлял, что станет с его бедной любимицей. Посланник не возвращался несколько недель — должно быть, в епархии перерывали все книги. Наконец он вернулся, на этот раз на коне, сопровождаемый стражниками, церковным секретарем и самим ректором.

Кнуд рассказал Ирии о христианстве и Господе, и она выслушала его в молчании, широко раскрыв глаза. Теперь же архидиакон Магнус встретился с ней в доме священника.

— Истинно ли веруешь ты в единого Бога — в Отца и Сына, который есть наш господин и спаситель Иисус Христос, и Святого Духа, исходящего из них? — рявкнул он.

Она вздрогнула от его суровости.

— Верую, — прошептала она. — Я не очень хорошо все это понимаю, но все равно верую, добрый господин.

После последующих расспросов Магнус сказал Кнуду:

— От ее крещения не будет вреда. Она не неразумная дикарка, хотя и сильно нуждается в более тщательном обучении перед конфирмацией. Ежели она окажется приманкой диавола, святая вода разоблачит ее; ежели она просто не имеет души, то Господь подаст нам знак, и мы поймем это.

Крещение было назначено на воскресенье после мессы. Архидиакон дал Ирии белые одеяния и выбрал для нее имя святой. Она стала меньше его бояться и согласилась провести субботнюю ночь в молитвах. В пятницу вечером, переполненная нетерпением, она попросила сестру и братьев прийти на службу — священник, конечно же, дал позволение в надежде обратить и их — и заплакала, когда они отказались.

И вот в ветреное утро, когда по небу плыли клочковатые белые облака, а в море плясали гребни небольших волн, перед жителями Элса, собравшимися в деревянной церкви, у подножия модели корабля, висевшей в приделе, и перед распятием над алтарем она преклонила колени, и отец Кнуд совершил над ней и ее крестными родителями ритуал, перекрестил ее и радостно произнес:

— Окрещиваю тебя и нарекаю Маргрете, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Девочка закричала, и ее худое тельце рухнуло на пол. С церковных скамей донеслись аханье и хриплые возгласы, кто-то вскрикнул. Священник наклонился, в спешке позабыв о своей больной негнущейся спине, и прижал девочку к себе.

— Ирия! — произнес он с дрожью в голосе. — Что с тобой?

Тяжело дыша, она обвела церковь ошеломленным взглядом.

— Я… Маргрете, — сказал она. — Кто ты такой?

Ректор Магнус навис над ними.

— А ты кто такая?

Кнуд поднял на архидиакона полные слез глаза.

— Неужели у нее воистину нет души? — всхлипнул он.

Магнус показал на алтарь.

— Маргрете, — произнес он с таким металлом в голосе, что все прихожане мгновенно стихли. — Смотри сюда, Маргрете. Кто это?

Она взглянула туда, куда указывал его узловатый палец, поднялась на колени и перекрестилась.

— Это наш господин и спаситель Иисус Христос, — почти твердо произнесла она.

Магнус воздел руки. Он тоже заплакал, но от триумфа.

— Смотрите, свершилось чудо! — крикнул он. — Благодарю тебя, всемогущий Господь, что ты позволил мне, ничтожнейшему из грешников, лицезреть сей знак неизреченной милости твоей. — Он повернулся к прихожанам: — На колени! Молитесь Ему! Молитесь!

Позднее, оставшись наедине с Кнудом, он уже более спокойно пояснил:

— Епископ и я думали, что может случиться нечто подобное, особливо потому, что в послании твоем было сказано, что святые картины не отвернули от нее свои лики. Понимаешь, у полукровок воистину нет души, хотя тела их, без сомнения, не стареют. Но Господь возжелал получить даже таких. Через святой обряд крещения Он дал ей душу, как дает ее зашевелившемуся во чреве матери младенцу. Теперь она стала полностью человеком, смертной во плоти, но с бессмертной душой. И нам надлежит приложить все старания, дабы не утеряла она души своей и спасла ее.

— Но почему она ничего не помнит?

— Потому что родилась заново. Она сохранила датский язык и все прочие человеческие умения, которыми обладала; но все, что любым образом связывало ее с прежней жизнью, покинуло ее. Наверняка это тоже милость небес, иначе Сатана воспользовался бы ее тоской по дому, чтобы отбить от стада невинную овечку.

Но старик был больше встревожен, чем обрадован.

— Ее сестре и братьям сие не понравится.

— Я знаю, что с ними сделать, — сказал Магнус. — Пусть девочка встретится с ними на берегу перед теми семью низкими и кривыми деревьями. Их ветви укроют моих людей с взведенными арбалетами…

— Нет! Никогда! Я не соглашусь! — судорожно сглотнул Кнуд, зная, сколь жалок его авторитет в глазах архидиакона. Все же он уговорил Магнуса не устраивать засады. Полукровки и так скоро уйдут. А как подействует на новую душу Маргрете то, что первым ее воспоминанием будет пролитая кровь?

И посему священники велели солдатам стрелять лишь в том случае, если им будет приказано. Они поджидали за деревьями в холодных, ветреных сумерках. У кромки воды смутно виднелась развевающаяся белая одежда удивленной, но послушной Маргрете. Пальцы ее перебирали четки.

В шелесте листьев и плеске прибоя послышался новый звук. Прямо перед ними из воды вышли высокий мужчина, высокая женщина и юноша. Сразу было видно, что они обнажены.

— Бесстыдство, — гневно прошипел Магнус.

Мужчина произнес что-то на незнакомом языке.

— Кто ты? — спросила Маргрете на датском и шагнула назад. — Я тебя не понимаю. Что ты хочешь?

— Ирия. — Женщина протянула вперед мокрые руки. — Ирия. Что они с тобой сделали? — произнесла она на ломаном датском.

— Я Маргрете, — ответила девочка. — Они сказали мне… Я должна быть смелой… Кто вы? И что вы?

Юноша взревел и прыгнул к ней. Она подняла крест.

— Именем Господа, изыди! — в ужасе завопила она.

Юноша не подчинился, но остановился, когда его удержал брат. Высокий мужчина судорожно вдохнул.

Маргрете повернулась и побежала через дюны к деревне. Ее сестра и братья немного постояли, недоуменно и тревожно переговариваясь, и вернулись в море.

Остров, который люди называют Лесё, находится в четырех лигах к востоку от северной оконечности Ютландии. Песчаный, поросший вереском, продуваемый ветрами с проливов Скагеррак и Каттегат, он почти необитаем, но все же стоящие на нем маленькие церкви навсегда отогнали от него морской народ. А были времена, когда он, называясь Хлесей — то есть «остров Хлея», языческого бога Эгира на языке морских обитателей, — служил важнейшим местом сборов всех морских племен. Однако христианские священники колоколами, священными книгами и горящими свечами давно уже изгнали из тех мест своих языческих соперников.

Но чуть ниже Лесё, подобно китенку возле матери, притулился островок Хорнфискрон: чуть крупнее рифа, всего пол-лиги из конца в конец, с чахлыми полянками вереска. На нем никто никогда не жил, поэтому изгонять из его окрестностей языческую ересь тоже никому в голову не приходило. Возле островка сохранилось еще достаточно древней власти морского бога, поэтому морской народ мог приближаться к нему с юга и выходить на берег.

Титер Ванимен, царь города Лири, привел сюда свое племя в день, когда с запада приближался дождь. Путь отнял у них больше времени, чем потребовалось бы здоровому взрослому, потому что среди них оказалось немало детей. К тому же столь большая группа путешественников не могла по дороге питаться достаточно хорошо, и голод вскоре ослабил каждого.

Выбравшись на берег, они сразу ощутили пронизывающие порывы ветра, жалящие удары первых капель дождя. Вскоре он гулким водопадом обрушился с небес, стальные пенногривые волны с рычанием бились о берег. На западе висела грозовая туча, испещренная руническими зигзагами молний, небо на востоке затягивала низкая дымка.

Ванимен, царапая плавники ног о грубый песок, взошел на самую высокую из оказавшихся поблизости дюн и стал ждать, пока его спутники рассядутся вокруг. Держа в руке трезубец — символ царской власти, — он подбодрял их своим величественным видом. Он был крупнее большинства соплеменников, под снежно-белой кожей скульптурно бугрились мускулы, а шрамы на ней напоминали о многих прожитых веках и бесчисленных жестоких схватках, которые ему довелось выиграть. Мокрые золотистые волосы ниспадали на плечи, окаймляя лицо, очень похожее на лицо Тауно, только глаза у царя были цвета морской зелени. В них читались спокойствие, сила и мудрость.

Но то была лишь маска на лице Ванимена. Утратив надежду, они были обречены. Потрясенные случившимся, соплеменники теперь во всем полагались только на царя.

«Воистину на меня одного», — подумал Ванимен. Чем дольше он жил, тем более одиноким становился. Очень немногие морские люди доживали до его лет, а в Лири это не удалось никому другому — всех рано или поздно что-то губило, и чаще рано, чем поздно, если только житель моря не отличался особым умением или удачливостью. Никого из друзей его детства уже не осталось в живых, а первая возлюбленная уже сотни лет как превратилась в сладостное воспоминание. Пусть ненадолго, но он отважился поверить, что с Агнете он обретет то, что смертные называют счастьем, но слишком ясно сознавал, что продлится оно лишь краткое мгновение, пока тело ее не постареет, а жизнь — короткая, как у всех людей, — не угаснет. Он надеялся, что хотя бы в ее детях сохранится для него толика прежнего счастья. (А самое, наверное, горькое — он более не сможет ухаживать за могилами трех умерших детей.) Остались Тауно, унаследовавший и превзошедший поэтический дар отца; Эйян с ее здоровой красотой; подающий большие надежды Кеннин; доверчивая Ирия, схожая обликом с матерью, — но их уже нет рядом, и сумеют ли они отыскать родное племя в морских просторах?

«Нельзя поддаваться слабости», — вспомнил Ванимен. И, напрягшись всем телом, он заставил себя позабыть о скорби и обозрел свой народ.

Их осталось около четырнадцати десятков. Вероятно, население бывшего Лири впервые кто-либо удосужился пересчитать, и даже сегодня подобная мысль пришла в голову лишь Ванимену. Его долгая жизнь, все возрастающий груз жизненного опыта и ответственности постепенно лишили царя присущей его расе беззаботности, а взамен научили свойственной людям задумчивости.

Среди беженцев более половины оказались детьми (еще несколько умерли по дороге). Они жались к матерям — кто-то сосал грудь, кто-то из только начинающих ходить карапузов укрывался за телом матери от непогоды, и даже дети постарше, с уже вытянувшимися руками и ногами, по привычке цеплялись за пряди материнских волос, широко распахнутыми глазами вглядываясь в мир, ставший внезапно суровым и странным… Взрослые мужчины и бездетные женщины держались чуть в стороне. Среди морского народа об отцовстве обычно можно было только гадать, да ему никто и не придавал особого значения. Отпрысков обычно воспитывала мать, возлюбленные матери, которых она к тому времени заводила, ее подруги и любовники подруг — словом, все племя.

Так поступали все кроме, разумеется, Агнете… Как старалась она привить своим детям чувство того, что полагала правильным и достойным! После ее ухода Ванимен рассказал им все, что знал о нравах и обычаях жителей суши; в конце концов, за свою долгую жизнь он повидал немало. Теперь он гадал, помогут ли им его рассказы хоть чем-нибудь.

Воспоминания воспоминаниями, но встревоженные лица соплеменников сейчас обращены к нему. И они должны услышать нечто более существенное, чем завывание ветра.

Он наполнил легкие воздухом, и его мощный голос услышали все:

— Жители Лири, которого больше нет! Здесь мы должны решить, куда нам направиться дальше. Мы все умрем, если начнем бесцельно скитаться. Но в местных водах все известные нам места, способные прокормить нас, или запретны для морских людей, или уже стали домом для наших сородичей. Так куда нам теперь податься?

— А зачем нам вообще искать побережье? — с легкой язвительностью бросил один из юношей. — Я неделями прекрасно кормился в открытом море.

Ванимен покачал головой:

— Но ты не сможешь жить так годами, Хайко. Где станешь ты отдыхать, где укрываться? Где построишь дом или найдешь для него материалы? Да, мы можем укрыться в глубинах, но ненадолго — там слишком холодно, темно и пустынно, а все, принесенное с отмелей и рифов, покрывается слизью. Лишившись жилища, утратив, как сейчас, оружие и инструменты, мы станем просто животными, куда менее приспособленными к жизни, чем акулы и косатки, которые станут на нас охотиться. Ты погибнешь, но еще раньше погибнут дети — надежда нашего племени. Нет, нам, как и нашим двоюродным родственникам тюленям, суша и воздух нужны не меньше, чем вода.

А огонь, подумал он, пусть остается людям.

Впрочем, он слышал и о карликах-гномах, но даже мысль о жизни под землей заставила его содрогнуться.

Тут заговорила худая женщина с голубыми волосами:

— Ты уверен, что мы не сможем отыскать себе какое-нибудь место поблизости? Я как-то переплыла Финский залив. Его дальняя оконечность богата рыбой, а наших соплеменников там нет.

— А ты никогда не спрашивала почему, Мейива? — ответил Ванимен.

— Хотела спросить, но вечно забывала, — сказала она, немного удивившись.

— Эх, беззаботность наша, — вздохнул Ванимен. — А я это узнал. И едва не погиб. А потом несколько лет мучился от кошмарных снов.

В обращенных на Ванимена глазах соплеменников мелькнула искра интереса — такой рассказ все же лучше, чем тупое отчаяние.

— Живущие в тех краях смертные называются русы, — заговорил царь. — Это совсем другой народ, не похожий на датчан, норвежцев, шведов, финнов, леттов, лапландцев и других. И существа полумира, делящие с ними эти земли, тоже… иные: одни дружественны нам, другие злобны, а третьи воистину ужасны. С водяным мы бы еще договорились, но вот русалка… — Воспоминание оказалось холоднее ветра и густеющего дождя и заставило Ванимена вздрогнуть. — Похоже, там в каждой реке обитает русалка. У нее облик девы, говорят, каждая из них была девой, пока не утонула; они заманивают мужчин на дно реки и жутко мучают своих пленников. Меня тоже заманили, лунной ночью во время прилива, и я испытал и увидел такое… словом, я спасся, бежал. Но мы не сможем жить вблизи столь зловещих берегов.

В наступившей после его слов тишине слышался лишь шелест дождя. Из мира исчезли краски, глазу виделся лишь серый полумрак. Неподалеку полыхнула молния, под невидимыми небесами прокатился гром.

Наконец пожилой мужчина — родившийся во времена, когда Данией правил Харальд Синий Зуб, — заговорил:

— Я размышлял над этим, когда мы плыли сюда. Если мы не сможем присоединиться к нашим соплеменникам все вместе, то почему бы не сделать этого по двое или трое в разных местах? Полагаю, они не откажутся разделить с нами трапезу мира. И могут даже обрадоваться новизне, которую мы принесем с собой.

— Для некоторых это может стать выходом, — неохотно признал Ванимен. Он ждал подобных слов. — Но не для большинства. Вспомните, как мало осталось поселений морского народа. Мы последние, кто обитал у датских берегов. Не думаю, что наши сородичи смогут принять нас всех, не пострадав при этом. И уж, конечно, вряд ли им захочется кормить наших малышей долгие годы, пока они сами не научатся добывать пищу для всех.

Он выпрямился во весь рост, насколько позволяла буря.

— Не забывайте и того, — громко произнес он, — что мы жители Лири. У нас одна кровь, обычаи, воспоминания, все то, что делает нас теми, кто мы есть. Так захотите ли вы расстаться со своими друзьями и возлюбленными, позабыть старые песни и никогда не услышать новые, позволите ли вы Лири ваших предков — тех предков, что основали его во времена, когда отступил Великий Лед, — умереть, словно он никогда не существовал?

Разве не должны мы помогать друг другу? Неужели вы хотите, чтобы стали правдой слова христиан о том, что морской народ не умеет любить?

Соплеменники пристально разглядывали царя сквозь завесу дождя. Несколько детей заплакали. Наконец Мейива сказала:

— Я знаю тебя, Ванимен. У тебя есть план. Поделись им с нами.

План… У Ванимена не было власти приказывать. Лири избрал его царем после того, как кости его предшественника отыскались на рифе с гарпуном, торчащим между ребер. Он считался вождем во время довольно редких собраний общины. Он рассуживал споры, но лишь желание сохранить всеобщее уважение могло заставить проигравшего подчиниться его решению. Он говорил за всех своих подданных, общаясь с другими племенами, но необходимость в этом возникала редко. Он руководил воплощением замыслов, требовавших усилий всей общины.

Но важнейшие его обязанности выходили за рамки традиций. Ему полагалось быть сосудом мудрости, советником юных и попавших в беду, хранителем и учителем. Оберегая талисманы, зная чары, он охранял благополучие Лири от морских монстров, злой магии и мира людей. Он общался с могучими Силами… и даже был гостем самой Ран…

В награду за это он обитал во дворце, а не в простом доме рядового горожанина; все его потребности, если он не желал охотиться сам, удовлетворялись; ему приносили восхитительные дары (но и от него ждали гостеприимства и щедрости); его высоко чтили в племени, народ которого не имел склонности к почитанию.

Теперь все эти награды, не считая разве что последней, превратились в воспоминания, оставив ему лишь тяжкое бремя ответственности.

— Здешние воды — еще не весь мир, — сказал Ванимен. — В молодости я много путешествовал, подобно некоторым нашим соплеменникам. На западе я добирался до Гринланда и там, от морского народа и от людей, услышал о землях, лежащих еще далее. Ни смертные, ни наши соплеменники сами не бывали там, но весть о тех землях правдива — дельфины подтвердили ее мне. Многие из вас наверняка помнят, как я иногда упоминал о ней. Там найдутся великолепные мелководья и пляжи, о которых христианский мир даже не подозревает, и потому не имеет над ними власти. Ежели мы отправимся туда, они станут нашими — их просторы, жизнь и красота, свобода и мир.

От удивления все заговорили разом. Голос Хайко первым перекрыл общий шум:

— Ты сам только что убеждал, что нам не выжить в открытом море. Разве сможем мы — особенно молодые, и большинство взрослых — пережить столь долгое плавание? Как раз из-за этого никто из нашего народа и не живет в тех краях!

— Верно, верно. — Король поднял трезубец. Воцарилась тишина. — Но послушайте и меня, — сказал он. — Я тоже над этим размышлял. Мы смогли бы добраться до тех мест, не потеряв никого или почти никого, если бы по дороге имелись острова, где мы могли бы отдохнуть, укрыться от непогоды и привести себя в порядок. Разве не так? А что вы скажете о плавучем острове, который отправится в путь вместе с нами? О корабле?

Люди в долгу перед нами за зло, причиненное нам, никогда не причинявшим зла им. И я говорю: давайте захватим их корабль и направим его к западным землям — к новому миру!

Ко времени вечернего прилива шторм унесся прочь, унеся с собой и разногласия, вспыхнувшие среди морского народа. Проспорив несколько часов, они согласились в Ванименом. Большинство легло спать, свернувшись между дюнами, а несколько охотников отправилось за пищей для остальных.

Ванимен уже в который раз обходил островок вместе с Мейивой. Близкие друг другу, они часто были любовниками до и после Агнете. Менее ветреная и капризная, более чуткая, чем остальные, Мейива умела наполнить радостью сердце Ванимена.

Небо на востоке превратилось в фиолетово-голубую колыбель для ранних звезд, полыхая на западе красным, пурпурным и горячим золотом. Плеск едва отсвечивающих волн убаюкивал. Воздух был тих и мягок, пахнул водорослями и морской далью. Вечер манил позабыть о голоде, усталости, врагах и насладиться часом надежды.

— Ты искренне веришь, что такое возможно? — спросила Мейива.

— Да, — убежденно ответил царь. — Я ведь рассказывал тебе, как много раз тайком пробирался в тот порт, последний раз совсем недавно. Возможно, нам придется затаиться, дожидаясь удачного момента. Но сейчас, как мне кажется, ожидание не затянется — в город приплывает много торговцев. Никто не осмелится преследовать нас ночью, а к рассвету мы окажемся уже далеко, и отыскать нас не смогут.

— А умеешь ли ты управлять кораблем? — засомневалась она. — Об этом мы сегодня не говорили.

— Да, но немного. Кое-что подсмотрел сам, что-то узнал от людей — у меня время от времени бывали друзья среди них, помнишь? Но мы сможем научиться. Ничего опасного нам не грозит — море просторно. Да и торопиться нам некуда. Потому что у нас будет свой остров. Мы сможем по очереди отдыхать на нем, поэтому нам потребуется меньше пищи и мы сумеем поддержать силы охотой. К тому же, в отличие от людей, нам не нужен запас пресной воды, а путь в море нам отыскать куда проще, чем им. Простая уверенность, что впереди нас ждет земля, к которой мы стремимся, а не просто изрытый волнами берег какого-то неизвестного залива, — одно это станет тем отличием, что спасет нас.

Его взгляд поднялся от песка к мерцанию заката над западным горизонтом.

— Не знаю, жалеть мне сыновей Адама или же завидовать им, — негромко произнес он. — Не знаю.

Мейива взяла его за руку.

— Тебя как-то странно влечет к ним, — сказала она.

Ванимен кивнул:

— Да, и с годами все больше и больше. Я никому об этом не говорил, потому что кто сможет понять меня? И все же я чувствую… не знаю… что Творение создало нечто большее, чем нас — игривых и блистающих. И не важно, что у людей есть бессмертные души. Мы всегда считали это слишком низкой ценой за жизнь на берегу. Но хотел бы я знать, — его свободная ладонь сжалась, лицо нахмурилось, — что они имеют в этой жизни, здесь и сейчас, среди всей своей нищеты? Что мелькает в их краткой жизни такого, чего нам никогда не дано увидеть?

Порт Ставангер на юге Норвегии дремал под ущербной луной. Ее свет изломанным мостиком пересекал фьорд, в котором холмиками темнели островки, серебрил черепицу крыш, смягчал камни кафедрального собора и оживал в его окнах и превращал улицы под навесами домов в ущелья чернильного мрака. Касался он и носовых фигур и мачт стоящих у причала кораблей…

На одном из них, возле кормовой надстройки, свет свечи пробивался сквозь тонкую роговую пластинку, заменявшую в фонаре стекло. Корабль приплыл из ганзейского города Данцига: одномачтовый как шлюп, но длиннее и шире — такие недавно появившиеся корабли прозвали корытами. При свете дня наблюдатель бы увидел, что его обшитый внакрой[2] корпус кирпично-красного цвета, с белым и желтым ободком.

Бесшумно подплывающих морских людей выдавала только подсвеченная луной рябь на воде. Они не испытывали ни холода, ни страха — охотники вышли на охоту.

Ванимен вел их к цели. Через высокий борт он перебраться бы не смог, но еще ранним вечером он вышел на берег и украл все необходимое. Подброшенный крюк уцепился за борт, с него свисала веревочная лестница. Ванимен полез наверх.

Но как ни тихи были его движения, слабый шум все же достиг ушей вахтенного. (Экипаж давно уже проводил время в тавернах и харчевнях на берегу.) Моряк спустился с кормовой надстройки, держа пику и фонарь. Его свет тускло блеснул на стали, высветил седые пряди в бороде — моряк оказался далеко не юноша, грузный и неповоротливый.

— Кто идет? — крикнул он по-немецки, но, увидев фигуру, шагнувшую к нему из темноты, взвыл от ужаса: — О, Иисус, спаси меня! Спаси, спаси…

Ванимен не мог позволить ему разбудить весь порт. Сорвав висящий через плечо трезубец, он до упора всадил его в живот моряка, пронзив печень. Хлынула кровь. Моряк рухнул на палубу, корчась от боли.

— Иоганна, Петер, Мария, Фридрих… — прохрипел он. Имена жены и детей? Отыскав глазами Ванимена, он приподнял руку. — Да проклянет тебя за это Господь, — услышал Ванимен. — Святой Михаил, тезка мой, ангел-воин, отомсти…

Ванимен вонзил зубец в глаз — прямо в мозг, — моряк стих. По лесенке на палубу торопливо лезли морские люди. На слова моряка они не обратили внимания — кроме царя никто из них не знал немецкого. Ванимен постоял немного, скорбя о содеянном, потом столкнул труп за борт и начал командовать на корабле.

Задача оказалась не из легких, потому что моряки из его соплеменников получились никудышные. Их неуклюжие действия и топот наверняка достигли чьих-то ушей на берегу, и все были готовы сражаться, если возникнет необходимость. Но никто из людей на корабль не явился. Простой горожанин вряд ли поступил бы мудро, отправившись выяснять причину услышанного в ночи шума, а если по Скавангеру и ходила бюргерская стража, они, несомненно, решили, что ничего особенного не произошло — так, просто пьяная драка.

Причальные канаты упали в воду. Распущенный парус подхватил вечерний бриз, ради которого Ванимен отложил захват корабля на столь поздний час. Чтобы направлять корабль, глазам морских людей хватало и тусклого света луны. Посудина медленно двинулась в глубь залива. Когда корабль проплывал мимо острова, на борт стали подниматься женщины и дети.

К рассвету норвежский берег остался далеко за кормой.

Ингеборг, дочь Хьялмара, была женщиной из Элса лет тридцати. Она рано осиротела и вышла замуж за первого же из младших сыновей, пожелавших ее. Когда же оказалось, что она бесплодна, а муж ее утонул в море вместе с лодкой, оставив ее ни с чем, никто из прочих мужчин не захотел сделать ей предложение. Прихожане заботились о деревенских нищих, обязывая их работать по году у любого, согласного взять их себе. Такие хозяева прекрасно знали, как надо заставлять отрабатывать потраченные деньги, не тратясь чрезмерно на еду или одежду для своих подопечных. Вместо этого Ингеборг уговорила Реда Йенса взять ее на корабль во время ловли сельди. Она выполняла в палаточном лагере рыбаков ту работу, какую умела, и вернулась в деревню с несколькими шиллингами. С тех пор она проделывала это путешествие каждый год, а в прочее время оставалась дома, лишь по рыночным дням ходила по лесной дороге в Хадсунд.

Отец Кнуд молил ее не вести такую жизнь. «А ты можешь найти мне работу получше?» — смеялась она в ответ. Ему пришлось отлучить ее если не от мессы, то от общины; она редко ходила в церковь с тех пор, как женщины повадились шипеть ей вслед на улицах и швырять в нее рыбьи головы и кости. Мужчины же, проще глядящие на жизнь, согласились с тем, что ей нельзя позволять жить в деревне — лишь бы успокоить языки своих жен.

Она построила себе хижину на берегу в миле к северу от Элса. Время от времени к ней захаживали многие молодые холостяки из деревни, моряки с пристававших к берегу кораблей, редкие странствующие торговцы, а с темнотой — и некоторые мужья. Если у них не оказывалось медяков, она соглашалась брать плату и натурой, отчего получила прозвище Ингеборг-Треска. В прочее время она оставалась одна и часто бродила далеко вдоль берега или по лесам. Бродяг она не опасалась — вряд ли им пришло бы в голову ее убивать, а о чем еще волноваться? — зато побаивалась троллей.

Зимним вечером лет пять тому назад Тауно, только начинавший тогда изучать жизнь на берегу, постучал в ее дверь. Когда она его впустила, он объяснил ей, кто он такой. Он наблюдал издалека за ее хижиной и видел мужчин, заходивших в нее крадучись, зато выходивших обратно с чванливым видом. Тауно сказал, что старается узнать обычаи народа его покойной матери — не могла бы она рассказать ему, в чем тут дело? Кончилось все тем, что он провел у нее ночь, и с тех пор поступал так много раз. Она отличалась от русалок — и сердце, и тело у нее были теплее, а ремесло ее ничего не значило для Тауно, чьи морские приятели ничего не знали как о браке, так и о прочих таинствах. Он многое смог у нее узнать и многое рассказал ей, когда они лежали под одеялом, тесно прижавшись друг к другу. Он любил ее за доброту, упорство и грустноватую веселость.

Она никогда не брала с него платы, соглашаясь лишь на редкие подарки.

— Я никогда не думала плохо обо всех мужчинах, — сказала она. — О некоторых — да, вроде грубого старого скряги Кристоффера, в чьи руки я бы попала, не избери я другую жизнь. Как увижу его, вышагивающего с ухмылочкой по улице, так сразу мурашки по коже. — Она сплюнула на глиняный пол и вздохнула. — Хотя у него есть монеты… Нет, в общем-то, эти мужики с колючими бородами не так плохи, а иногда меня радует и какой-нибудь парень. — Она взъерошила ему волосы. — Но ты, Тауно, несомненно даешь мне больше, чем они. Неужели ты не понимаешь, что я была бы неправа, беря с тебя плату?

— Нет, не понимаю, — честно ответил он. — У меня есть вещи, которые люди считают драгоценными, — янтарь, жемчуг, кусочки золота. Если они помогут тебе, то почему бы тебе их не взять?

— Знаешь, — ответила она, — не говоря о прочих причинах, до господ в Хадсунде дойдут слухи, что Ингеборг-Треска приторговывает такими драгоценностями. Они захотят узнать, откуда они у меня. А мне вовсе не хочется, чтобы мой последний любовник оказался с капюшоном. — Она поцеловала Тауно. — Давай лучше поговорим о более приятном, ведь твои рассказы о подводных чудесах дают мне больше, чем могли бы дать богатства, которые можно потрогать руками.

Когда ректор Магнус изгнал морской народ, Ингеборг никого не принимала целую неделю, а глаза ее еще долго оставались красными.

Так обстояли дела, когда Тауно решил встретиться с ней вновь. Он вышел из воды обнаженный, если не считать стягивающей его длинные волосы ленточки на голове да острого кремневого кинжала на поясе. В правой руке он держал трезубец. Вечер стоял холодный и туманный, а туман все густел, пока не укрыл мягко поплескивающие волны и ранние звезды на небе. Пахло водорослями и рыбой, а с берега тянуло запахами влажной земли и молодых листьев. Под его ногами поскрипывал песок, трава на дюнах царапала лодыжки.

К хижине приближались двое юношей из деревни, освещая себе дорогу факелом. Глаза Тауно видели в темноте дальше глаз людей, и он узнал их, несмотря на одинаковые плащи с капюшонами и обтягивающие штаны. Он преградил им путь.

— Нет, — сказал он. — Не сегодня.

— Но… но почему, Тауно? — спросил один из них с глуповатой улыбкой. — Ты ведь не лишишь своих друзей небольшого удовольствия, а ее этой прекрасной большой камбалы? Мы не задержимся надолго, если тебе так не терпится.

— Идите домой. И оставайтесь там.

— Тауно, ведь ты меня знаешь, мы разговаривали, играли в мяч. Ты залезал ко мне, когда я плавал один в шлюпке. Я Стиг…

— Мне нужно тебя убить? — спросил Тауно, не повышая голоса.

Парни уставились на него. Свет оплывающего факела освещал его высокую, мускулистую фигуру с оружием в руке, слегка зеленоватые и мокрые, как у утопленника, волосы, лицо водяного и желтые глаза, холодные, как полярное сияние. Они развернулись и торопливо зашагали обратно. Сквозь туман до него донесся крик Стига:

— Правильно про вас говорили — все вы бездушные, проклятые нелюди…

Тауно пнул ногой дверь хижины — крытой торфом покосившейся коробки без окон из посеревших от времени бревен. Свет проникал внутрь, а воздух выходил наружу через щели между бревнами, где выпал мох. Кроме светильника с китовым жиром в ней для тепла горел очаг, отбрасывая жуткие тени на спальную лежанку двойной ширины, стол и стул, скудные принадлежности для приготовления еды и шитья, вешалку для одежды, свисающие с шестов под потолком вяленую рыбу и колбасы и развешенные на поперечных перекладинах шестов связки сухарей. В туманные ночи, как сегодня, дым от очага почти не выходил через отверстие в крыше.

Водяные, выходя на берег, опорожняли легкие от воды одним сильным выдохом, и легкие Тауно всегда после этого некоторое время горели. Воздух казался ему чересчур разреженным и сухим, а звуки в нем более глухими, хотя, надо признать, видел он на берегу лучше, чем в воде. Но хуже всего была вонь в хижине — ему приходилось постоянно прочищать легкие кашлем, чтобы разговаривать.

Ингеборг молча обняла его. Это была невысокая и коренастая женщина, веснушчатая и курносая, с крупным нежным ртом. Глаза и волосы у нее были темные, голос высокий, но приятный. Бывали на свете даже принцессы, к которым относились с меньшим благоволением, чем к Ингеборг-Треске. Тауно не нравился исходящий от ее платья запах застарелого пота, равно как и любой свойственный людям характерный запах, но под ним он улавливал солнечный аромат женщины.

— Я надеялась… — выдохнула она. — Я так надеялась…

Он высвободился из ее объятий, шагнул назад и приподнял трезубец, не сводя с нее глаз.

— Где моя сестра? — рявкнул он.

— А, сестра… У нее все хорошо, Тауно. Никто не причинит ей вреда. Никто не посмеет. — Ингеборг отвела его подальше от двери. — Иди, бедняжка, садись, поешь супа и успокойся.

— Сперва ее лишили всего, что было ее жизнью…

Тауно пришлось остановиться и откашляться. Ингеборг воспользовалась паузой.

— Христианский народ не позволил бы ей жить среди них некрещенной. Ты не можешь их винить, Тауно, даже священников. За всем этим стоит более высокая сила. — Она пожала плечами и привычно улыбнулась уголком рта. — Ценой своего прошлого, ценой старости, уродства и смерти меньше чем через сто лет она приобрела вечную жизнь в раю. Ты можешь прожить гораздо дольше, но, когда тебя настигнет смерть, твоя жизнь угаснет навсегда пламенем сгоревшей свечи. Я же переживу свое тело, только, наверное, в аду. Так кто из нас троих самый счастливый?

Немного успокоившись, но все еще мрачный, Тауно прислонил трезубец к стене и сел на лежанку. Под ним зашуршал соломенный матрац. Горящий торф выбрасывал из себя желтые и голубые огоньки, и дым его мог показаться приятным, не будь он так густ. В углах и под крышей затаились тени, бесформенные сгустки мрака плясали на бревенчатых стенах. Даже обнаженного Тауно не беспокоили холод и сырость, но Ингеборг дрожала, стоя у двери.

Он взглянул на нее сквозь полумрак и дым.

— Я мало что знаю, — сказал он. — В деревушке есть парень, из которого надеются сделать священника. Так он сказал моей сестре Эйян, повстречавшись с нею. — Он усмехнулся. — Она мне еще говорила, что с ним оказалось не так уж плохо заниматься любовью, жаль только, что от свежего воздуха он все время чихал. Так вот, — серьезно продолжил он, — если мир плывет именно так, нам остается лишь согласиться и не мешать ему. Однако… вчера вечером мы с Кеннином отправились на поиски Ирии — хотели убедиться, что с ней хорошо обращаются. Тьфу, сколько же грязи и дерьма на тех болотах, что вы зовете улицами! Мы обошли все улицы, подходили к каждому дому, даже к церкви и кладбищу. Видишь ли, вот уже несколько дней, как мы не можем ее отыскать. А мы способны найти ее внутри чего угодно, будь то хижина или гроб. Наша маленькая Ирия теперь, быть может, и смертна, но тело ее до сих пор наполовину отцовское, и в тот последний вечер на берегу от нее по-прежнему пахло, как от освещенных солнцем волн. — Он стукнул кулаком по колену. — Кеннин и Эйян разъярились и собрались выйти на берег прямо днем и вырвать из людей правду кончиком гарпуна. Я сказал им, что они рискуют лишь умереть, а как может мертвый помочь Ирии? Но мне было очень трудно дожидаться заката, Ингеборг.

Она села рядом с ним, обняв одной рукой за талию, а другую положив на бедро, и прижалась щекой к его плечу.

— Знаю, — тихо произнесла она.

Тауно остался хмур.

— Ну? Так что же произошло?

— Понимаешь, ректор забрал ее с собой в город Виборг… Подожди! Никто не хотел навредить ей. Да и как они посмеют причинить вред сосуду небесной милости? — рассудительно произнесла Ингеборг и тут же презрительно усмехнулась. — Ты пришел в нужный дом, Тауно. Ректор привез с собой молодого писца, он побывал у меня, и я его спросила, как они собираются кормить наше чудо. Мы в Элсе не скряги, сказала я ему, но и не богачи, и теперь, когда ей уже не суждено рассказывать байки о подводной жизни, кто захочет взять к себе девочку — ведь ее придется всему учить заново, как новорожденного младенца, да еще копить для приемной дочери приданое. Да, конечно, у нее есть какой-то выбор — работа нищенки, замужество за моряком или то, что выбрала я, — но разве это правильно для такого чуда? Нет, сказал писец, все будет иначе. Они заберут ее с собой и отдадут в монастырь Асмилды в Виборге.

— Что это такое?

Ингеборг объяснила, как смогла, и под конец смогла лишь добавить:

— Там Маргрете дадут кров и будут учить. Когда ей будет нужное число лет, она примет обет и после этого станет жить в чистоте. Ее, конечно, станут почитать до самой смерти, которая наверняка будет иметь запах святости. Или ты не веришь, что труп святой не будет вонять, как твой или мой?

— Но это ужасно! — воскликнул ошеломленный Тауно.

— Неужто? Многие сочли бы такую судьбу необыкновенной удачей.

Он пристально посмотрел ей в глаза:

— А ты?

— Я… нет.

— Прожить взаперти до конца своих дней среди унылых стен, остриженной, в грубых одеждах, скудно питаясь, бормоча под нос о Боге и навсегда отвергнув то, что Бог вложил ей между ног, никогда не знать любви, детей, дома и семьи, не смея даже побродить под цветущими весной яблонями…

— Таков путь к вечному блаженству, Тауно.

— Гм. Я предпочту лучше блаженство сейчас, а мрак потом. Да и ты тоже, в сердце своем — разве не так? — что бы ты там ни говорила об отвращении к смертному одру. На мой взгляд, ваш христианский рай — весьма жалкое и унылое место.

— Маргрете может думать иначе.

— Мар… а, Ирия. — Он призадумался, подперев кулаком подбородок, сжав губы и тяжело вдыхая задымленный воздух.

— Что ж, — сказал он, — ежели она этого на самом деле хочет, быть по сему. Но как нам об этом узнать? И как узнать ей? Разве позволят ей вообразить, что есть нечто реальное и правильное вне стен того унылого мна… монастыря? И не позволю обманывать свою сестру, Ингеборг.

— Вы послали ее на берег, не желая видеть ее съеденной угрями. Разве у вас теперь есть выбор?

— Неужели никакого?

Отчаяние всегда такого сильного Тауно пронзило ее, словно лезвие ножа.

— Милый мой, милый. — Она прижала его к себе, но вместо слез в ней пробудилась старая рыбацкая практичность.

— Есть среди людей нечто, отворяющее любые ворота, кроме небесных, — сказала она. — Деньги.

С его губ сорвалось слово на языке подводных жителей.

— Говори, — сказал он на датском и стиснул ее руку шершавыми пальцами.

— Говоря проще: золото, — сказала Ингеборг, не пытаясь высвободить руку. — Или то, что можно обменять на золото, хотя лучше всего сам металл. Понимаешь, будь она богата, она могла бы жить, где пожелает; если денег достаточно — хоть при королевском дворе или в какой-нибудь чужой земле богаче Дании. Она правила бы слугами, воинами, кладовыми, акрами земли. Смогла бы выбирать среди женихов. И тогда, если она решит все оставить и вернуться к монашкам, то это будет свободный выбор.

— У моего отца было золото! Мы можем отыскать его среди руин!

— Сколько?

Они говорили долго. Морскому народу не приходило в голову мерить то, что было для них всего лишь слишком мягким и непрактичным металлом, пусть даже красивым и нержавеющим.

Наконец Ингеборг покачала головой.

— Боюсь, слишком мало, — вздохнула она. — Просто для жизни достаточно, но тут другой случай. В руки монастыря Асмилды и собора в Виборге попало живое чудо, и оно привлечет отовсюду множество паломников. Церковь — ее законный опекун, и она не позволит ей уйти в мирскую семью всего за несколько кубков и блюд.

— Сколько же тогда надо?

— Огромную сумму. Тысячи марок. Понимаешь, кого-то придется подкупить. Тех, кого не одолеть взяткой, придется завоевывать большими дарами для Церкви. А после всего у Маргрете должно остаться достаточно для жизни богатой молодой госпожи… Тысячи марок.

— Сколько это будет по весу? — нетерпеливо взревел Тауно, добавив ругательство на своем языке.

— Я… я… Да откуда мне знать, рыбацкой сироте, никогда не державшей в руках больше одной марки сразу? Полная лодка? Да, наверное, полной лодки хватит.

— Целая лодка! — Тауно откинулся на лежанку и уставился в потолок. — А у нас нет даже самой лодки.

Ингеборг печально улыбнулась и погладила пальцами его руку.

— Ни один мужчина не выигрывает каждую игру, — пробормотала она, — и не каждый водяной. Ты сделал то, что смог. Пусть сестра твоя проживет свой век, мучая свое тело, а потом душа ее пребудет в вечном блаженстве. Она будет помнить нас, когда ты станешь прахом, а я — гореть в аду.

Тауно потряс головой и прищурился.

— Нет… в ней течет та же кровь, что и во мне… и кровь эта не стремится к покою… она застенчива и нежна, но рождена для свободы широких морей всего мира… если святость угаснет в ней от жизни среди старух с волосатыми подбородками, сможет ли она попасть на Небеса?

— Не знаю, не знаю.

— Хотя бы свобода выбора. И покупается она полной лодкой золота. Жизнь Ирии стоит всего пару жалких тонн.

— Тонн! Я просто не подумала… Конечно, гораздо меньше. Вполне достаточно будет пары сотен фунтов. — Тревога коснулась Ингеборг. — Думаешь, ты отыщешь так много?

— Гм-м… подожди. Подожди. Мне надо вспомнить… — Тауно резко сел. — Да! Знаю! — воскликнул он.

— Где? И как?

Он тут же начал строить планы, полный ртутной быстроты морских людей:

— Давным-давно на острове к северу от этих вод стоял город людей, — начал он негромко, уставившись в тень. Голос его слегка дрожал. — Он был велик и обилен золотом. Богом его был спрут. Ему приносили обильные жертвы — сокровища, вовсе ему не нужные, но вместе с ними коров, лошадей, девственниц и пойманных преступников: все это спрут съедал. Ему нужно было не так много — тушу кита время от времени или корабль, чтобы сожрать моряков, — а за столетия жрецы научились сигналами давать ему знать, какие из зашедших в гавань судов не нужны Аверорну… И вот спрут стал вял и ленив и целые поколения людей не показывался, да в нем и не возникало нужды, потому что далеко вокруг стало известно, что нападение на Аверорн приносит не- счастье.

Постепенно сами островитяне начали сомневаться, не миф ли этот спрут и есть ли он на самом деле. Тем временем на юге вознесся новый народ. Его торговцы отправились на север, и не только с товарами, но и с новыми богами, не требующими драгоценных жертв. Жителям Аверорна эти боги пришлись по нраву, и храм спрута был заброшен, огонь в нем погас, жрецы умерли, и никто не сменил их. Под конец царь города повелел прекратить выполнять древние обряды на рассвете и на закате.

Прошел год, и разъяренный от голода спрут поднялся со дна морского и потопил все корабли в гавани. Руки его протянулись к берегу, сокрушая башни и собирая богатую добычу, а вслед за ним накатили огромные волны, поглотили остров, увлекли его на дно морское, и теперь о нем помнит лишь морской народ.

— Какая чудесная история! — хлопнула в ладоши Ингеборг, не подумав о маленьких детях, утонувших вместе с городом. — Я так счастлива!

— Не такая уж она и чудесная, — возразил Тауно. — Мы помним Аверорн потому, что спрут до сих пор там таится. И собирает с нас обильную дань.

— Понимаю… Но у тебя, наверное, есть какая-то надежда, раз ты…

— Да. Стоит попытаться. Слушай, женщина: люди никогда не опускались на дно. У морского народа нет ни кораблей, ни металлического оружия, способного долго не ржаветь. Никогда наши расы не работали вместе. Но если они попробуют… может быть…

Ингеборг долго просидела молча и потом еле слышно произнесла:

— А ты, может быть, погибнешь.

— Да, да. Но что с того? Все мы обречены с рождения. Морские люди держатся вместе — они должны так поступать, — и жизнь одного из нас не ценится высоко. Как смогу я скитаться по свету, зная, что не сделал для своей сестры Ирии, так похожей на нашу мать, все, что было в моих силах? — Тауно прикусил губу. — Но вот корабль с моряками. Как его раздобыть?

Они продолжили разговор, и она все пыталась отговорить его, а он все тверже настаивал на своем. Наконец она сдалась.

— Как знать, быть может, я смогу показать тебе то, что ты хочешь, — сказала она.

— Что? Как?

— Ты ведь понимаешь, что рыбацкие лодки Элса слишком хрупки для того, что ты задумал. Не сможешь ты и нанять корабль у уважаемого владельца — ведь у тебя нет души, а план твой безумен. Но есть, однако, шлюп — небольшой, но все-таки корабль, плавающий из Хадсунда, это город в нескольких милях отсюда в конце Мариагер-фьорда. Я хожу туда по базарным дням и потому знаю людей с этого корабля. Он торговый, возит грузы на север до Финляндии, на запад до Вендланда и на восток до Исландии. В наших отдаленных краях моряки не могут удержаться от пиратства, если им кажется, что сами они не рискуют. Экипаж на том корабле — шайка головорезов, а хуже всех — сам капитан. Он родом из хорошей семьи неподалеку от Хернинга, но его отец выбрал не ту сторону в ссоре между сыновьями короля, и потому у герра Ранильда Есперсена не осталось ничего, кроме этого корабля. К тому же он горько клянет ганзейских купцов — их корабли вытеснили его из тех мест, где он раньше удачно торговал. Кто знает, вдруг он достаточно отчаянный, чтобы отправиться с тобой?

Тауно задумался.

— Возможно. М-м-м… мы, морской народ, не имеем обыкновения предавать и убивать своих соплеменников, как то проделывают люди с душами. Я умею сражаться и не побоюсь схватиться с кем угодно с любым оружием или без него; но все же если дело дойдет до придирок и нам придется опасаться нападения его моряков, то нам троим выдержать такое будет трудно.

— Знаю, — согласилась Ингеборг. — Тогда лучше и мне отправиться с вами — немного заработать, а заодно и присматривать за ними, чтобы вовремя вас предупредить.

— В самом деле? — удивился он и тут же добавил: — Тогда ты получишь честную долю добычи, подруга. Ты тоже должна получить свободу.

— Если мы останемся в живых. А если нет — то что заранее волноваться? Но, Тауно, только не подумай, что я предложила это из жадности к богатству…

— Конечно, мне нужно поговорить с Эйян и Кеннином… составить план… еще раз поговорить с тобой… но все же…

— Верно, Тауно, верно. Завтра, всегда, когда угодно ты получишь от меня все, что тебе будет нужно. Но сегодня я прошу лишь об одном — перестань беспокоиться, изгони тревогу, и пусть останутся только Тауно и Ингеборг. Смотри, я сняла для тебя платье…

Выйдя из Мариагер-фьорда, черный шлюп «Хернинг» поймал попутный ветер, наполнил паруса и с доброй скоростью поплыл на север. Оказавшись на палубе, Тауно, Эйян и Кеннин сбросили с себя человеческую одежду — это вонючее душное тряпье! — в котором им пришлось для маскировки ходить несколько дней, пока шли переговоры с Ранильдом Есперсеном. Шестеро из восьмерых моряков алчно вскрикнули, увидев Эйян, прикрытую лишь переброшенными за спину распущенными медно-красными волосами. Все они были грубы и неотесанны, искусаны вшами, покрыты шрамами от бесчисленных драк, а их кожаные камзолы, подбитые ватой рубашки и штаны заляпаны застарелыми и вонючими жирными пятнами.

Седьмым из них был семнадцатилетний парнишка Нильс Йонсен. Незадолго до Тауно он пришел в Хадсунд в поисках работы моряка, желая помочь матери-вдове растить младших братьев и сестер, но не смог отыскать ничего, кроме места на «Хернинге» Это был худощавый симпатичный парень с соломенными волосами и свежим лицом. Его глаза наполнились слезами.

— Как она прекрасна, — прошептал он.

Восьмым был капитан. Он нахмурился и сошел с полуюта, заслоняющего рулевого у румпеля от ветра и волн. Весь нос корабля тоже застилала палуба с проходящей сквозь нее мачтой. Ниже носовой палубы находились главная палуба с мачтой и двумя люками, тали, камбуз и груз, перевозимый не в трюме. Среди него лежали блок из красного гранита длиной в три фута и весом около тонны, десяток более мелких якорей и множество канатов.

Ранильд подошел к детям морского царя, когда они вместе с Ингеборг стояли у левого борта, разглядывая проплывающие мимо длинные холмы Ютландии. Стоял ясный день, солнце ослепительно сверкало на серо-зелено-голубых ледовых шапках гор. В хлопающей оснастке свистел ветер, а корпус корабля потрескивал каждый раз, когда волнорез шлюпа в виде фигуры с зажатой в зубах костью поднимался из волны. Над головой кричали чайки, мельтешением белых крыльев напоминая метель. Пахло солью и смолой.

— Эй, вы! — рявкнул Ранильд. — Кровь божья! Приведите себя в приличный вид.

Кеннин с отвращением взглянул на капитана. Долгие часы им пришлось торговаться с ним в задней комнате гостиницы со скверной репутацией, и уже привычная грубость Ранильда показалась теперь оскорбительной.

— А ты кто такой, чтобы говорить о приличиях? — фыркнул Кеннин.

— Остынь, — негромко бросил ему Тауно. Он относился к капитану не с большей любовью, но все же несколько спокойнее. Хотя и невысокий, Ранильд был широкогруд и мускулист. Черные, никогда в жизни не мытые волосы обрамляли грубое лицо с перебитым носом и бледными глазами; сквозь бороду, отросшую почти до живота-бочонка, виднелись щербатые зубы. Он был одет так же, как и его моряки, отличаясь от них висевшими на поясе коротким мечом и ножом, а также сапогами из мягкой кожи вместо башмаков или босых ног.

— В чем дело? — спросил Тауно. — Ты, Ранильд, можешь не снимать одежду, пока она не сгниет и не свалится с тебя сама. Но мы-то здесь при чем?

— Господин Ранильд, водяной! — Рука капитана сомкнулась на рукоятке меча. — Мои предки были юнкерами еще тогда, когда твои ползали по дну среди рыб, — и я тоже дворянин, разрази меня гром! Это мой корабль, я снарядил его на свои деньги и, клянусь божьими костями, вы или будете делать то, что вам говорят, или повиснете на нок-рее!

Кинжал Эйян вылетел из ножен и сверкнул у глотки капитана.

— Если только мы сами не повесим тебя на вшивых бакенбардах, — прошипела она.

Руки моряков потянулись к ножам и такелажным костылям. Ингеборг втиснулась между Эйян и Ранильдом.

— Что вы делаете? — воскликнула она. — Уже успели вцепиться друг другу в глотки? Вы не получите золото без морских людей, герр Ранильд, а они его — без вашей помощи. Во имя Иисуса, разойдитесь!

Эйян и Ранильд сделали по шагу назад, все еще пронзая друг друга злобными взглядами. Ингеборг быстро заговорила вновь:

— Кажется, я знаю, в чем тут дело. Герр Ранильд, эти дети чистого моря расчесали себя до крови за дни, проведенные в городе, где на улицах роются свиньи, и ночи в комнатах, полных вони и клопов. Но вам, Тауно, Эйян и Кеннин, все-таки следует прислушаться к доброму совету, пусть даже и не очень вежливо сказанному.

— К какому же? — поинтересовался Тауно.

Ингеборг сильно покраснела, опустила глаза, переплела пальцы и еще тише сказала:

— Вспомните наше соглашение. Герр Ранильд хотел, чтобы ты, Эйян, ложилась с ним и его людьми. Ты отказалась. Я сказала, что… буду делать это сама, и так мы пришли к согласию. А ты, Эйян, очень красива — красивее любой смертной девушки. И с твоей стороны неверно и несправедливо выставлять свои прелести напоказ перед теми, кто может лишь смотреть на них. Наше путешествие под угрозой. Мы не можем допустить раздоров.

Эйян прикусила губу.

— Я об этом не подумала, — признала она, но тут же, сверкнув глазами, добавила: — Но чтобы не носить эти воняющие хлевом тряпки теперь, когда уже не надо маскироваться, я лучше убью всю команду, и мы вчетвером поведем корабль сами.

Ранильд уже открыл рот, но Тауно опередил его:

— Это пустой разговор, сестра моя. Послушай, мы можем смириться с этими тряпками, пока не минуем Элс. Там мы нырнем на то место, где стоял Лири, добудем подходящую одежду… а заодно и смоем по пути грязь от этой.

Так был достигнут мир. Мужчины продолжали с вожделением заглядываться на Эйян, потому что надетая на нее накидка из трехслойной рыбьей кожи, переливающаяся разноцветной чешуей, почти не скрывала холмы ее грудей и едва достигала бедер. Но у них была Ингеборг.

Людскую одежду им тоже дала Ингеборг, в одиночку добравшаяся до Хадсунда через полные бродяг леса. Там она заинтересовала Ранильда и встретилась с водяными на берегу Мариагер-фьорда. Когда сделка была заключена и они ударили по рукам, Ранильд принялся уговаривать своих людей отправиться вместе с ним. Олув Ольсен, сухопарый и угрюмый, с пепельно-бледной кожей, не колебался ни секунды — его жизнью правили нажива и жадность. Торбен и Лейв сказали, что им уже доводилось видеть перед собой острую сталь, а впереди их ждет лишь петля, так что пусть спрут, пусть что другое — какая разница? Палле, Тиге и Сивард позволили себя уговорить. Но последний из его экипажа отказался, и именно поэтому вместо него на корабле появился Нильс Йонсен.

Никто не спрашивал Ранильда, что стало с одним из его моряков. Секреты важно сохранять, и даже дворянин иной раз бывает вынужден исполнить работу могильщика. Ааге просто больше никто никогда не видел.

В тот первый день «Хернинг» миновал широкие пляжи и громыхающий прибой мыса Ска и через пролив Скагеррак вышел в Северное море. Ему предстояло обогнуть Шотландию, затем направиться на юго-запад и проплыть сотню миль мимо Ирландии. И хотя шлюп слыл быстроходным кораблем, ему нужен был посланный Богом ветер, дабы проделать этот путь менее чем за две недели — так оно на деле и оказалось.

Корабль плыл без груза, с одним балластом, и моряки спали внизу, в просторном пустом трюме. Тауно и остальные сразу отказались от этой мрачной, грязной, полной крыс и тараканов пещеры и отдыхали на палубе. Они обходились без спальных мешков или одеял, довольствуясь соломенными матрацами. Когда корабль шел медленно, они прыгали за борт и плавали вокруг него, иногда исчезая под водой на час-другой.

Ингеборг однажды сказала Тауно, что с радостью осталась бы вместе с ними по ночам на палубе, но Ранильд велел ей ночевать в трюме, дабы с ней мог переспать любой желающий. Тауно покачал головой.

— Люди — жестокие создания, — заметил он.

— Твоя сестра стала человеком, — возразила она. — И неужели ты забыл свою мать, отца Кнуда или друзей в Элсе?

— Н-нет. И не тебя, Ингеборг. Когда мы вернемся домой… Но я, конечно, все равно покину Данию.

— Да. — Она отвела глаза. — У нас на корабле есть еще один хороший парень — Нильс.

Он единственный из всех моряков не пользовался ею и всегда был с ней приветлив и вежлив. (Тауно и Кеннин тоже держались подальше от этой трюмной подстилки; ведь ее тело теперь делили отнюдь не честные крестьяне и рыбаки. Им же самим хватало ласковых волн, игр с тюленями и дельфинами и текучих морских глубин.) На Эйян Нильс лишь грустно поглядывал издалека, а когда не стоял на вахте, то застенчиво бродил за ней следом.

Остальной экипаж общался с водяными только при необходимости, но не больше. Они брали пойманную ими в море свежую рыбу, но съедали ее молча, словно тех, кто ее принес, вовсе не существовало. Ингеборг слышала, как моряки ворчали себе под нос: «Проклятые язычники… спесивые… говорящие животные… хуже евреев… нам многие грехи простятся, если мы перережем им глотки, разве не так?.. ух, прежде чем воткну свой нож в ту голоногую девку, я с ней проделаю и кое-что другое…»

У Ранильда к ним было свое отношение. Когда несколько его попыток завязать дружбу наткнулись на решительный отказ, он начал их сторониться. Тауно поначалу пытался идти ему навстречу, но разговоры капитана оказывались или скучны, или попросту внушали ему отвращение, а лицемерить Тауно не умел никогда.

Но Нильс ему нравился, хотя они редко разговаривали — Тауно был по природе молчалив, если только не начинал сочинять стихи. К тому же по возрасту Нильс был ближе к Кеннину, и вскоре юноши обнаружили, что у каждого есть запас шуток и воспоминаний, которыми приятно обмениваться. Кроме прочих корабельных работ много часов каждый день тратилось на плетение из канатов большой сети. Нильс и Кеннин, не обращая внимания на бродивших рядом угрюмых мужчин, частенько посиживали рядом за этой работой, смеялись и болтали:

— …клянусь, единственный раз в жизни я тогда увидел удивленную устрицу!

— Ха, а я вот помню, давно — я тогда еще совсем был сопливой килькой — было у нас несколько коров. Повел я одну из них к быку одного своего родича. У дороги стояла большая водяная мельница, и еще издалека я увидел, что она работает. А корова-то хуже человека видит, и эта влюбленная дура только и поняла, что неподалеку что-то большое стоит да ревет. Тут она как помчалась вперед, сама мычит, даже недоуздок из руки вырвала. Я ее, конечно, скоро поймал — она сама остановилась, как только до нее дошло, что это не бык. Видел бы ты ее — такая стояла вся несчастная, будто проткнутый булавкой рыбий пузырь. Повел я ее дальше, а она ковыляет да спотыкается, словно ее по голове огрели.

— Хо-хо, дай я тебе лучше расскажу, как мы с парнями нарядили моржа в царские одежды моего отца…

Эйян часто присаживалась к ним — послушать и посмеяться. Она не изображала из себя важную даму, хоть у русалок есть такая склонность. Свои рыжие локоны она обычно распускала по плечам, кольца, ожерелья и шитые золотом наряды надевала только на время праздников и предпочитала охотиться на китов и бросать вызов опасному прибою на рифах, чем скучать дома. Живших на берегу она по большей части презирала (но это не мешало ей бродить по лесам и восхищенно любоваться цветами, оленями, белками, феерией осенних листьев, а зимой — белизной снега и сверканием ледников). Но некоторые люди, в том числе и Нильс, нравились ей. Она тоже не занималась любовью с братьями — то был единственный христианский закон, который Агнете удалось накрепко внушить своим детям, — но теперь мужчины ее народа уплыли неизвестно куда, а парни из Элса остались далеко позади.

«Хернинг» резал носом волны днем и ночью, в шквалы и в штиль, пока не достиг южных Оркнейских островов. Это произошло в светлый летний вечер перед восходом полной луны, в мягкую погоду с ровным ветерком. Тауно и Ранильд решили, что плыть между островами вполне можно и ночью, к тому же братья предложили плыть перед кораблем и высматривать дорогу. Эйян тоже хотелось отправиться с ними, но Тауно сказал, что кому-то придется остаться на корабле на случай возможных неприятностей вроде внезапного нападения акул, и когда они бросили жребий, ей досталась короткая соломинка. Она ругалась четверть часа подряд, ни разу не повторившись, и лишь потом успокоилась.

Вот почему она оказалась в одиночестве на главной палубе неподалеку от носового кубрика. Один из моряков сидел на марсе, скрытый от нее раздутым парусом, рулевой стоял под полуютом, укрытый его тенью. Все остальные, научившиеся доверять братьям в том, что касалось моря, храпели внизу.

Все, кроме Нильса. Он поднялся на палубу и увидел там Эйян. Лунный свет, рассеиваясь в волосах, мерцал на ее накидке, освещал лицо, грудь и руки. Он заливал чистым светом палубу, переливающейся дорожкой струился от самого горизонта до пенного кружева на маленьких волнах, мягко шлепавших в борт. Босоногий Нильс ощущал эти легкие удары, потому что корабль был загружен лишь настолько, чтобы не потерять остойчивость. Обшитый крест-накрест полосами кожи парус, уныло бурый при дневном свете, теперь возвышался над ними заснеженным горным пиком. Потрескивали снасти, шелестел ветер, бормотало море. Было почти тепло. В сонном полумраке невообразимо высоко мерцали звезды.

— Добрый вечер, — робко произнес Нильс.

Она улыбнулась, заметив высокого испуганного парня.

— Привет.

— А ты… мне… можно мне побыть с тобой?

— Конечно. — Эйян показала на море, где вдалеке в лунном свете виднелись двое пловцов. — Как мне сейчас хочется быть с ними! Попробуй отвлечь меня, Нильс.

— Ты… ты любишь море, правда?

— Что еще любить, как не его? Тауно когда-то написал стихотворение… я не смогу хорошо перевести его на датский, но попробую: «Наверху оно танцует — под солнцем, под луной, под дождем, под крики чаек и завывание ветра. Внизу оно зеленое и золотистое, спокойное и ласковое, дети его — бесчисленные косяки и стаи, оно — сосредоточие и упование мира. Но в пучине своей хранит оно то, что недоступно свету, тайну и трепет, чрево, в котором вынашивает себя. Дева, Матерь, Владычица, прими по смерти мой прах!» — Нет, — покачала головой Эйян. — Неправильно. Быть может, если ты подумаешь о своей земле, о зеленом колесе ее года, и о… Марии?… носящей одежды цвета небес, тогда, быть может, ты сможешь… сама не знаю, что пытаюсь сказать.

— Не могу поверить, что у вас нет душ! — негромко воскликнул Нильс.

Эйян пожала плечами. Настроение ее изменилось.

— Говорят, наши предки дружили с древними богами, а до этого — с еще более древними. Но мы никогда не приносили им даров и не молились. Я пыталась понять мысли людей, но так и не смогла. Неужели богу нужны рыба или золото? Неужели его волнует, как вы живете? Неужели он не свершит задуманного, если вы станете, хныкая, пресмыкаться перед ним? Неужели его заботит, как вы к нему относитесь?

— Для меня невыносима сама мысль, что ты когда-нибудь обратишься в ничто. Умоляю тебя, прими крещение.

— Хо! Скорее ты переберешься жить в море. Жаль, что не могу помочь тебе сама. Мой отец знает нужные чары, а мы трое — нет. — Она накрыла его руку своей ладонью. Пальцы Нильса до боли стиснули перила борта. — Но я с радостью возьму тебя, Нильс, — тихо сказала она. — Пусть ненадолго, но я хочу поделиться с тобой тем, что люблю.

— Ты слишком… слишком добра. — Он повернулся, собираясь уйти, но она удержала его.

— Пойдем, — улыбнулась Эйян. — На носовой палубе темно, и там мое ложе.

Тауно и Кеннин не зря плавали в море. Они предупредили капитана о рифе, а позднее заметили дрейфующую лодку, вероятно отвязавшуюся от какого-то корабля. В это время года корабли были частыми гостями в местных водах. Когда на рассвете братья поднялись на борт, Ранильд даже ощутил к ним симпатию.

— Божьи камни! — проревел он, шлепая Кеннина по плечу. — А ведь ваше племя могло бы зашибать неплохие деньги на королевском флоте или у купцов Ганзы.

Кеннин высвободил плечо.

— Боюсь, у них не хватит денег, — засмеялся он, — чтобы заставить меня нюхать вонь помойной ямы из твоего рта.

Ранильд бросился в драку, но Тауно встал между ними.

— Довольно, — рявкнул старший брат. — Мы все знаем, что дело следует сделать. И знаем, как будет разделена добыча. Советую не переступать черты — с любой из сторон.

Ранильд нехотя отошел, плюясь и изрыгая проклятия. Его люди недовольно ворчали.

Вскоре после этого четверо свободных от вахты моряков окружили Нильса на полуюте и принялись, хихикая, толкать его локтями. Нильс сдержался, и тогда они вынули ножи и пригрозили порезать его, если он не станет им отвечать. Позднее они утверждали, что не говорили этого всерьез. Но то было позднее, а тогда Нильс вырвался, сбежал вниз по трапу и побежал на нос.

Братья и Эйян спали возле носового кубрика. Был ясный день, дул легкий ветерок, на горизонте виднелось несколько парусов. Над близким берегом мелькали крылья чаек.

Дети водяного проснулись с животной быстротой.

— Что случилось? — спросила Эйян, становясь рядом с Нильсом и вытаскивая стальной кинжал. Как и братья, она тоже попросила Ингеборг купить ей оружие за кусочек золота из Лири. Тауно и Кеннин встали по бокам с гарпунами в руках.

— Они… о, они… — От волнения щеки Нильса покрылись белыми и красными пятнами, язык застыл во рту.

К ним вразвалку направлялся Олув Ольсен, следом с ехидными ухмылками приближались Торбен, Палле и Тиге. (Ранильд и Ингеборг спали внизу. Лейв стоял у руля, Сивард сидел наблюдателем на марсе — оба подзуживали товарищей, выкрикивая дурацкие шуточки.) Помощник капитана моргнул белесыми ресницами и оскалил в ухмылке большие бычьи зубы.

— Так что, русалка, — воскликнул он, — кто будет следующим?

Глаза Эйян стали серыми, как штормовое море.

— Что ты имеешь в виду, — отозвалась она, — если только в твоем тявканье вообще есть хоть какой-то смысл?

Олув остановился в пяти шагах от угрожающе выставленных гарпунов.

— Прошлой ночью Тиле стоял у руля, — раздраженно сказал он, — а Торбен торчал на мачте. Оба видели, как ты ушла под носовую палубу с этим молокососом. А потом слышали, как вы там перешептывались, возились, стучали и стонали.

— Тебе-то какое дело до моей сестры? — ощетинился Кеннин.

Олув помахал пальцем.

— А такое, — продолжил он, — что до сих пор мы, как честные люди, оставляли ее в покое, но раз уж она расставила ноги для одного, то сделает это и для остальных.

— Почему?

— Почему? Да потому что мы все здесь делаем одно дело, понял? Да и вообще, какое право имеет морская корова задирать нос и выбирать, кого захочет? — Олув ухмыльнулся. — Я первый, Эйян. Обещаю, ты получишь гораздо больше удовольствия с настоящим мужчиной.

— Убирайся, — сказала девушка, дрожа от ярости.

— Их тут трое, — повернулся Олув к товарищам. — Малыша Нильса я в счет не беру. Лейв, бросай румпель. Эй, Сивард, спускайся!

— Что ты собираешься сделать? — ровным голосом спросил Тауно.

Олув поковырял ногтем в зубах.

— Да ничего особенного. Думаю, лучше всего будет тебя с братцем покрепче связать. Коли станете вести себя хорошо, мы вам ничего плохого не сделаем. А ваша сестричка скоро будет нас благодарить.

Эйян завизжала, как кошка.

— Попробуй, но только сперва ты у меня ляжешь в Черную Тину! — прорычал Кеннин.

Нильс простонал, из глаз его брызнули слезы. Одной рукой он вытащил нож, другой коснулся Эйян. Тауно жестом велел им отойти назад. Его нечеловеческое лицо под развевающимися на ветру волосами оставалось невозмутимым.

— Это твое твердое решение? — спокойно спросил он.

— Да, — отозвался Олув.

— Понял.

— Ты, она… бездушные… двуногие животные. А у животных нет прав.

— Ошибаешься, есть. Зато их нет у вонючего дерьма. Наслаждайся, Олув!

И Тауно метнул гарпун.

Острые зубцы пронзили помощнику живот. Олув завопил и покатился по палубе, заливая ее кровью и визжа от боли. Тауно прыгнул вперед, подхватил выскочившее древко и тут же, держа его как палицу, бросился на моряков. Следом за ним двинулись Нильс, Кеннин и Эйян.

— Не убивайте их! — крикнул Тауно. — Нам будут нужны их руки!

Нильс даже не успел вступить в схватку — настолько быстры оказались его друзья. Кеннин погрузил кулак в живот Торбена, тут же развернулся и ударил Палле коленом в пах. Палица Тауно свалила на палубу Тиге. Эйян прыгнула навстречу бегущему с кормы Лейву, застыла на месте перед самым столкновением и перекинула его тело через бедро. Лейв с треском врезался головой в носовой трап. Перепуганный Сивард вскарабкался обратно на мачту, и все кончилось.

Из трюма с яростными воплями выскочил Ранильд, но, оказавшись лицом к лицу с тремя полукровками и сильным парнем, он с большой неохотой был вынужден признать, что Олув Ольсен получил по заслугам. Ингеборг помогла ему успокоиться, напомнив всем, что теперь добычу придется делить на меньше долей. Было заключено хрупкое перемирие, а труп Олува выбросили за борт с привязанным к щиколотке камнем из балласта, дабы он не принес неудачи, всплыв поглядеть на своих бывших товарищей.

После этого Ранильд и его люди не разговаривали с детьми водяного или с Нильсом без необходимости — он теперь спал вместе с ними, не желая получить удар ножом в почки. Оказавшись столь близко к Эйян, парень лишь восхищенно смотрел на нее, а она улыбалась и рассеянно похлопывала его по щеке — мысли ее были где-то далеко.

Ингеборг отвела Тауно в укромное место и предупредила, что, когда золото окажется на борту, экипаж не намерен слишком долго оставлять в живых тех, кого они ненавидят. Она заставила моряков проговориться, притворившись, будто сама ненавидит морской народ и что завела с ними дружбу лишь для того, чтобы заманить их в ловушку, как ловят горностая ради его меха.

— Твои слова не удивляют меня, — сказал Тауно. — Весь путь домой мы будем постоянно настороже. — Он взглянул на нее. — Какой у тебя измученный вид!

— С рыбаками было легче, — вздохнула она.

Тауно приподнял рукой ее подбородок.

— Когда мы вернемся, если нам это суждено, — сказал он, — у тебя будет вся свобода этого мира. А если нет, ты обретешь покой.

— Или ад, — устало отозвалась она. — Я отправилась с тобой не ради свободы или покоя. А теперь, Тауно, давай лучше разойдемся, иначе они заподозрят, что мы с тобой заодно.

Как Эйян, так и Тауно с Кеннином были постоянно заняты поисками затонувшего и утерянного Аверорна. Морские люди всегда знали, в каком районе моря находятся, но полукровки знали координаты заветного места лишь с точностью в пару сотен миль. Поэтому они ныряли в море, расспрашивая проплывающих дельфинов — не словами, ведь животные не имеют языка, подобного людскому, но у морских людей были способы получить помощь от существ, которых они считали своими двоюродными родственниками.

И они действительно узнавали нужное направление, с каждым днем все более точное, — ведь корабль подплывал все ближе и ближе. Да, плохое место, говорил первый дельфин, там логово спрута, ох, держитесь от него подальше… да, верно, спруты, как и другие холоднокровные существа, могут долго прожить без пищи, но этот, наверное, страшно проголодался за целые столетия, когда ему не перепадало ничего, кроме дохлых китов… Он до сих пор там, продолжал второй дельфин, потому что до сих пор думает, будто это его Аверорн. Он таится посреди его затонувших сокровищ, башен и костей тех, кто некогда поклонялся ему… Я слышал, он вырос, и теперь щупальца его простираются от одного края главной площади до другого… Ладно, старой дружбы ради мы проводим вас туда, говорил третий, но надо подождать, пока луна уменьшится наполовину — в это время он отправляется спать, но сон его очень чуток… что, помочь вам?.. нет, мы помним об очень многих дорогих нам существах…

И вот настал день, когда «Хернинг» наконец достиг того места в океане, под которым лежал затонувший Аверорн.

Дельфины торопливо уплыли прочь. Их увенчанные острыми плавниками серые спины радужно блестели в лучах утреннего солнца. Тауно не сомневался, что они отплывут лишь на минимально безопасное расстояние — их племя отличалось ненасытным любопытством и страстью к сплетням.

Он проложил курс так, чтобы шлюп приплыл на место именно утром, и теперь у них для работы оказался полный светлый день. Парус был спущен, и широкодонный корпус едва пошевеливался — день был спокойным, с легким ветерком и почти безоблачным небом. Весело катились маленькие волны, покручивая на верхушках редкую пену. Глядя через борт, Тауно поразился, как восхищался этим всю жизнь, насколько хрупка и изящна каждая волна и насколько каждая из них не похожа на другую, да и на саму себя мгновение назад. И с какой теплотой солнечный свет разливается по его коже, какой прохладой овевает его соленый воздух! Он ничего не ел с раннего утра — глупо набивать желудок перед битвой, и теперь ощущал свой желудок, и это тоже было приятно, как и любое из ощущений само по себе.

— Ну, — сказал он, — быстрее начнем, быстрее закончим.

Моряки вытаращили на него глаза. Они уже успели вытащить на палубу пики и теперь сжимали их с такой силой, словно собирались плыть с ними в обнимку. На пяти загорелых, грязных и заросших лицах читался ужас, моряки нервно сглатывали, шевеля кадыками. Ранильд стоял с решительным видом, держа в левой руке взведенный арбалет. Нильс, хотя и бледный, пылал и дрожал от нетерпения. Он был слишком молод, и до него еще не дошло, что молодые тоже могут умереть.

— Беритесь за дело, тюфяки, — презрительно усмехнулся Кеннин. — Пора приниматься за настоящую работу. Что, лебедку покрутить уже кишка тонка?

— Здесь приказываю я, мальчик, — непривычно спокойно произнес Ранильд. — Но он все же прав. За работу.

Сивард облизнул губы.

— Шкипер, — хрипло выдавил он. — Я… мне… а не лучше ли будет повернуть обратно?

— Заплыв в такую даль? — усмехнулся Ранильд. — Знай я раньше, что ты баба, смог бы найти тебе другое применение.

— Зачем съеденному человеку золото? Мужики, подумайте! Спрут может утащить нас в море так же легко, как мы вытаскиваем попавшую на крючок камбалу. Мы…

Больше ему говорить не пришлось. Ранильд свалил Сиварда на палубу ударом, раскровянившим ему нос.

— К лебедке, отродье портовых шлюх, — взревел капитан, — или пусть меня сожрет дьявол, если я сам не отправлю вас в пасть к спруту!

Моряки бросились выполнять приказ.

— Храбрости ему не занимать, — заметила Эйян на языке морских людей.

— Но и подлости тоже, — предупредил ее Тауно. — Никогда не поворачивайся спиной к любому из этой шайки.

— Кроме Нильса и Ингеборг.

— О, разве ты не захотела бы повернуться спиной к нему, а я к ней? — рассмеялся Кеннин. Он тоже не испытывал страха, ему не терпелось скорее оказаться в море.

Собрав примитивный подъемник, моряки подняли над палубой то, что готовилось весь долгий путь. В огромный валун был намертво вколочен большой железный стержень, затем выступающую его часть расплющили и заточили в форме зазубренного наконечника копья. По окружности валуна вбили кольца, а к ним привязали огромную сеть. По внешнему краю сети закрепили двенадцать корабельных якорей. Всю эту конструкцию свернули в огромный сверток и привязали к плоту, правильный размер которого подобрали методом проб и ошибок. Подъемник перенес все сооружение через правый борт, накренив шлюп.

— Пошли, — сказал Тауно. Сам он не испытывал страха, хотя и сознавал, что этот мир — тот, что сейчас его принимал и который он воспринимал многократно обострившимися от опасности чувствами, — может внезапно перестать для него существовать, и не только в настоящем и будущем, но и в прошлом.

Полукровки сбросили всю одежду, оставив только головные повязки и пояса для кинжалов. У каждого через плечо была переброшена пара гарпунов. На мгновение они остановились у борта. Перед ними сверкало родное море — перед высоким Тауно, гибким Кеннином, белокожей высокогрудой Эйян.

К ним подошел Нильс. Переплетя свои руки с руками Эйян, он поцеловал девушку и заплакал, потому что не мог отправиться вместе с ними. Рядом Ингеборг взяла за руки Тауно, не сводя с него глаз. Она причесалась, но на лоб ей спадала выбившаяся соломенная прядь. На ее курносом широкоротом веснушчатом лице Тауно увидел ту печальную привлекательность, которую никогда раньше не встречал среди морского народа.

— Может случиться, я больше не увижу тебя, Тауно, — сказала она так тихо, что даже стоявшие рядом не расслышали ее слов, — и знаю, что сейчас не могу и не должна высказать то, что переполняет мое сердце. Но я стану молиться за вас, чтобы если будет суждено тебе встретить смерть в этой схватке ради твоей сестры, то Господь дал тебе в последний момент ту чистую душу, которой ты заслуживаешь.

— О, ты так… добра, но… Знаешь, я твердо намерен вернуться.

— На рассвете я набрала ведро морской воды, — прошептала она, — и начисто вымылась. Ты поцелуешь меня на прощание?

Тауно молча поцеловал ее.

— За борт! — тут же крикнул он и прыгнул первым.

Шестью футами ниже море приняло его с радостным всплеском и обволокло своей животворной силой. Целую минуту он упивался его вкусом и прохладой и лишь потом скомандовал:

— Опускайте.

Моряки спустили на воду нагруженный плот. Тот остался на поверхности — вес его груза точно уравновешивал подъемную силу. Тауно отвязал веревки. Люди столпились у борта. Полукровки помахали руками — не морякам, а ветру и солнцу — и ушли под воду.

Сделать первый вдох в море всегда легче, чем первый вдох воздуха — надо лишь выдохнуть, а затем расправить губы и грудь. Вода входит в тебя, пощипывая рот, ноздри, горло, легкие, пропитывает органы, кровь и все тело до самого дальнего волоска и ногтя. Такая нежная встряска переключает организм на подводную жизнь: тончайшие телесные соки начинают разлагать сам жидкий элемент, образуя вещество, в равной мере поддерживающее жизнь рыбы, зверя, плоти и огня; сквозь ткани просеивается соль, внутренние печи разгораются в полную мощь по сравнению с прежним тлеющим светильником.

И именно в этом кроется причина немногочисленности морского народа. В море им требуется гораздо больше пищи, чем человеку на берегу. Скудный улов или болезнь среди китов могут стать причиной голодной смерти целого племени. Море дает, но оно и берет.

Дети Агнете окружили неуклюжий груз, ухватились за него и поплыли в глубину.

Поначалу вода вокруг них напоминала по цвету молодую листву и старый янтарь. Вскоре начали сгущаться сумерки, прошло совсем немного времени, и мрак поглотил последние остатки света. Несмотря на возбуждение, они ощутили холод. Их обволакивала тишина. Они направлялись к глубинам, неизвестным в Каттегате или во всей Балтике, — здесь был океан.

— Подождите, — сказал Тауно на языке морских людей, предназначенном для разговоров под водой, языке низких звуков, пощелкиваний и причмокиваний. — Плот опускается спокойно? Вы сможете его удержать?

— Да, — ответили Кеннин и Эйян.

— Хорошо. Тогда здесь меня и ждите.

Они не стали возражать, выказывая чрезмерную смелость. План был составлен, и теперь они подчинялись ему с готовностью тех, кто уважает большую глубину. Тауно, самому сильному и опытному, предстояло отправиться на разведку.

У каждого к левому предплечью был пристегнут фонарик из Лири. То был пустотелый хрустальный шар, наполовину обложенный полированными серебряными пластинками, другой половине была придана форма линзы. Точно такие шары освещали дома морских людей — в них обитали крошечные морские животные, светящиеся в темноте. Отверстие в шаре, затянутое мельчайшей сеткой, не давало им уплыть и пропускало внутрь воду. Шар покоился в ящике из костяных пластинок с заслонкой. Сейчас заслонки всех фонариков были опущены.

— Да пребудет с тобой удача, — сказала Эйян. Трое обнялись в темноте. Тауно стал погружаться.

Он плыл все ниже и ниже. Он не мог представить, что мир может стать еще более темным, унылым и застывшим, но именно это происходило вокруг. Снова и снова ему приходилось напрягать мускулы груди и живота, уравнивая внешнее давление с внутренним, но даже после этого он ощущал тяжесть каждого нового фута глубины.

Наконец он почувствовал, как способен человек ночью почувствовать перед собой стену, что приближается ко дну. Он уловил запах… вкус… ощущение… прогорклой плоти — вода еле уловимо пульсировала, протекая через жабры спрута.

Тауно поднял заслонку фонаря. Луч был слаб и не проникал далеко, но его гораздо более чувствительным глазам света хватило. По его телу пробежал трепет восторга.

Под ним простирались целые акры руин. Аверорн некогда был велик и выстроен целиком из камня. Большинство его зданий превратилось в бесформенные холмики на илистом дне. Но вот глаза различили башню, похожую на обломанный зуб в челюсти мертвеца, чуть подальше — наполовину обрушившийся храм, грациозные колоннады вокруг статуи божества, сидящего перед своим алтарем и смотрящего в вечность незрячими глазами; неподалеку могучие развалины замка, чьи укрепления теперь охраняют зловещие светящиеся рыбы. А вот и гавань, видимая как холмы бывших причалов и городских стен, все еще тесно уставленная галеонами; вот дом без крыши, где скелет мужчины до сих пор пытается заслонить собой скелеты женщины и ребенка; и повсюду, куда ни глянь, — распахнутые сокровищницы и кладовые, где мерцают золото и алмазы!

А посередине распростерся спрут. Восемь его тускло поблескивающих щупалец дотягивались до каждой из углов восьмиугольной центральной площади города, на которой было выложено его мозаичное изображение. Два других, самых длинных щупальца, вдвое длиннее «Хернинга», обвивались вокруг колонны на северной стороне площади, на вершине которой стоял диск с тремя лучами — символ побежденного спрутом бога. Отвратительная голова с плавниками мешком распласталась на дне; Тауно успел заметить кривой клюв и темные глаза без век.

Он тут же захлопнул заслонку и в наступившем полном мраке начал подниматься. Со дна через воду до него донеслась пульсация, ему даже показалось, что мир задрожал. Он направил вниз луч света. Спрут пошевелился. Тауно разбудил его.

Тауно стиснул зубы и отчаянно заработал руками и ногами, отталкиваясь от плотной ледяной воды и не обращая внимания на боль от слишком быстро уменьшающегося давления. Прирожденные чувства подводного жителя подсказывали ему направление движения. Со дна донесся грохот — спрут потянулся и зевнул, обрушив при этом портик.

На границе света и тьмы он остановился, завис и помигал фонариком. Внизу медленно набухала гигантская тень.

Теперь, пока не подоспеют Кеннин и Эйян, он должен остаться живым, удерживая спрута на месте и не давая ему ускольз- нуть.

В центре этого поднимающегося грозового облака злобно сверкнули глаза. Щелкнул клюв, длинное щупальце начало разворачивать кольца, протягиваясь к нему. Оно было покрыто присосками, и каждая из них была способна вырвать ему ребра. Тауно едва успел увернуться. Щупальце приблизилось, разворачивая петлю за петлей, и он по рукоятку вонзил в него кинжал. Кровь, хлынувшая в воду, когда он вырвал лезвие, оказалась во вкусу похожей на крепкий уксус. Удар щупальца отбросил его прочь. Тауно закувыркался, сжавшись от боли и головокружения.

Теперь к нему потянулись сразу два щупальца. «Кто я такой, чтобы сражаться с богом?» — мелькнуло у него в голове. Он ухитрился снять с плеча гарпун и за мгновение до того, как его должно было стиснуть сокрушительное объятие, метнулся вперед со всей скоростью, на какую еще был способен. Быть может, удастся вонзить острие в пасть спрута.

Оглушительный визг швырнул его в беспамятство.

Минутой позднее он очнулся. Голова раскалывалась, в ушах звенело, вода вокруг бурлила. Эйян и Кеннин поддерживали его с боков. Полуоглушенный, он взглянул вниз и разглядел уменьшающуюся угольно-черную тень. Тонущий спрут извивался и молотил щупальцами.

— Взгляни, ты только взгляни! — ликующе воскликнул Кеннин, направляя вниз луч фонарика. Пробившийся сквозь кровь, сепию и бурлящую воду тусклый свет выхватил из темноты извивающееся от боли чудовище.

Брат и сестра успели подвесить над ним свое оружие и перерезали удерживающие его на плоту веревки. Копье с прикрепленной к нему тонной камня пронзило тело спрута.

— Ты ранен? — спросила Тауно Эйян. Ее голос с трудом пробился сквозь грохот и шум. — Сможешь нам помочь?

— А что мне еще остается? — пробормотал он в ответ и потряс головой. Туман перед глазами немного рассеялся.

Спрут опустился на некогда убитый им город. Рана от копья, хотя и опасная, не оборвала его холодную жизнь, да и вес камня был не настолько велик, чтобы не дать ему вновь подняться. Но зато теперь на него была наброшена огромная сеть.

И сейчас детям водяного предстояло закрепить на развалинах Аверорна привязанные к краям этой сети якоря.

Отчаянна была их работа. Гигантское тело билось, огромные щупальца перемолачивали воду и хватали все, до чего могли дотянуться. Взмученный ил и тошнотворные чернила слепили глаза и забивали до кашля легкие вонючими облаками; веревки хлестали, спутывались и рвались, под чудовищной силы ударами рушились стены, оглушительные вопли спрута звоном отдавались в голове, продавливая барабанные перепонки; их били и грубо отшвыривали щупальца, облепленные острыми ракушками, железистый привкус их собственной крови смешался с кислотой крови спрута, и когда им наконец удалось пригвоздить его ко дну, они были полумертвыми от усталости.

Но спрут теперь был обездвижен, и они поплыли к тому месту, где пульсировала и дергалась гигантская голова, щелкая клювом на стиснувшие ее путы, а под сетью клубком змей извивались щупальца. Сквозь мутную темноту они взглянули в его широкие настороженные глаза. Спрут перестал биться, и слышался лишь шорох протекающей сквозь его жабры воды. Он уставился на них немигающими глазами.

— Ты был храбр, наш морской брат, — сказал Тауно. — И потому знай, что мы убьем тебя не ради корысти.

Он выбрал правый глаз, Кеннин — левый, и каждый вонзил в глаз по гарпуну до самого конца древка. Когда же спрут не перестал дергаться, они использовали вторую пару, затем оба гарпуна Эйян. Кровь спрута и его муки заставили их быстро отплыть в сторону.

И вскоре все кончилось. Одно из остриев достигло мозга и пронзило его.

Полукровки поплыли из Аверорна к солнечному свету. Вырвавшись на воздух, они увидели шлюп, качающийся на крупных волнах, поднятых схваткой в глубине. Тауно и Эйян даже не стали тратить силы на освобождение легких, хотя воздухом им было бы дышать легче, чем водой. Они остались на поверхности, слегка пошевеливая руками, позволяя океану успокаивать и баюкать их стонущие от боли тела, упиваясь наслаждением жизни. Лишь более молодой Кеннин крикнул столпившимся у борта побледневшим матросам:

— Мы победили! Спрут мертв! Сокровище наше!

Услышав его слова, Нильс вскарабкался по выбленкам и закукарекал. Из глаз Ингеборг брызнули слезы. Моряки испустили подозрительно короткий торжествующий крик и после этого поглядывали в основном на Ранильда.

В волнах мелькнули две стайки дельфинов, им не терпелось узнать новости.

Но дело еще не было доведено до конца. Ранильд передал пловцам длинный канат с грузом, крюком на конце и привязанным к нему мешком. Полукровки снова нырнули.

Светящиеся рыбы, слишком быстрые для щупалец спрута, уже набросились на его мертвую тушу.

— Давайте сделаем дело и уплывем отсюда как можно скорее, — сказал Тауно. Его спутники согласились — им тоже было не по душе раскапывать гробницы.

И они занялись этим лишь ради Ирии, ставшей теперь Маргрете. Снова и снова наполняли они мешок монетами, блюдами, кольцами, коронами и слитками; снова и снова подвешивали к крюку золотые сундуки, канделябры и статуи богов. Такую длинную веревку бесполезно было дергать, подавая сигнал, и моряки просто выбирали ее каждые полчаса. Вскоре Тауно понял, что к ней следует привязать и фонарь, потому что, хотя море над их головами и успокоилось, «Хернинг» понемногу дрейфовал и веревка ни разу не опустилась дважды в одно и то же место. В промежутках дети водяного разыскивали новые сокровища, отдыхали или перекусывали сыром и вяленой рыбой — их клала в мешок Ингеборг.

Так продолжалось, пока Тауно устало не произнес:

— Нам говорили, что хватит нескольких сотен фунтов. Клянусь, мы подняли целую тонну. Жадный человек становится несчастливым. Заканчиваем?

— Да, да, конечно. — Эйян вгляделась во мрак, едва освещенный тусклым светом их жалкого фонарика, вздрогнула и приблизилась к старшему брату. До сих пор Тауно очень редко видел ее испуганной.

У Кеннина оказалось другое мнение.

— Я начинаю понимать, почему наземные жители так любят грабить, — с усмешкой сказал он. — В бесконечности поиска этих безделушек удовольствия не меньше, чем в бесконечности эля или женщин.

— Не так уж они и бесконечны, — возразил более практичный Тауно.

— Почему же, разве не будет бесконечностью то, что ты не сможешь исчерпать за всю свою жизнь — ни потратить все золото, ни выпить весь эль, ни полюбить всех женщин?.. — рассмеялся Кеннин.

— Не бери его слова всерьез, — прошептала Эйян на ухо Тауно. — Он еще мальчик, и весь мир для него — открытие.

— Да я и сам не старик, — заметил Тауно, — хотя лишь троллям известно, что я почти ощущаю себя таковым.

Они избавились от фонариков, сложив их напоследок в мешок. Он поднимется быстрее, чем смогут они, — быстрый подъем опасен. Тауно отдал честь невидимому Аверорну.

— Спи спокойно, — прошептал он, — и пусть твой сон никто не нарушит до Конца Света.

И они поднялись из холода, мрака и смерти, пересекли границу света, а за ней — границу воды и воздуха. Солнце на западном горизонте бросало лучи почти над самой водой, и небо в той стороне было зеленоватым; на востоке, на небе цвета королевской голубизны, уже замерцала вечерняя звезда. Катились пурпурные и черные волны, окаймленные пеной, хотя бриз уже стих. В вечерней прохладе их шорох и плеск были единственными звуками, нарушавшими тишину кроме тех, что издавали резвящиеся дельфины.

Им хотелось узнать обо всем, но полукровки слишком устали. Они пообещали дельфинам рассказать все подробно завтра, выдохнули воду из легких и поплыли к шлюпу. Кроме Ранильда, никто не ждал их у переброшенной через борт веревочной лестницы.

Тауно поднялся первым. Он встал, стряхивая с себя воду и слегка дрожа, и огляделся. У Ранильда на согнутой руке лежал арбалет, а стоявшие возле мачты его люди сжимали пики. Но ведь спрут мертв! И где Ингеборг и Нильс?

— Гм-ммм… вы удовлетворены? — буркнул себе под нос Ранильд.

— Мы набрали достаточно и для нашей сестры и чтобы сделать всех вас богатыми, — ответил Тауно. Замерзший, израненный и измученный, он едва держался на ногах. Такие же боль и онемение сковывали и его мозг. Сейчас ему полагалось бы воспеть в стихах их победу, но нет, стихи подождут — ему нужны лишь отдых и сон.

Эйян перебралась через борт.

— Нильс? — позвала она.

Ей хватило одного взгляда на стоящую неподалеку шестерку моряков, и ее нож тут же со свистом вылетел из ножен.

— Предательство… и так скоро?

— Убейте их! — взревел Ранильд.

Кеннин только что сделал последний шаг по лестнице и застыл, перекинув ногу через борт. Едва моряки бросились вперед, выставив пики, он испустил громкий крик и спрыгнул на палубу. Ни одно из неуклюжих древков не оказалось достаточно быстрым, чтобы остановить его. Он мчался к глотке Ранильда, и на лезвии его ножа тускло блестели красноватые лучи закатного солнца.

Ранильд поднял арбалет и выстрелил. Кеннин рухнул к его ногам. Стрела пронзила грудь и сердце и вышла на спине. На палубу потекла кровь.

Тут до Тауно запоздало дошло: Ингеборг предупреждала его о предательстве, но Ранильд оказался для нее слишком хитер. Должно быть, он подбивал каждого из моряков в одиночку в потайных уголках трюма. И едва пловцы отправились за сокровищами, он отдал приказ схватить женщину и Нильса. И убить их? Нет, на палубе могли остаться следы. Лучше связать, заткнуть кляпами рты и сунуть в трюм, пока не вернутся доверившиеся им полукровки.

Мгновенная сообразительность Эйян и быстрые действия Кеннина нарушили их план. Натиск моряков был сломлен и заторможен, и это дало Тауно и Эйян возможность прыгнуть за борт.

Две пики вонзились в воду неподалеку, не причинив им вреда. Ранильд перегнулся через борт черным силуэтом на фоне вечернего неба.

— Это вам пригодится на пути домой как пропуск для акул! — загоготал он.

И швырнул в воду тело Кеннина.

Дельфины собрались.

С ними, по обычаю морского народа, Тауно и Эйян оставили своего брата. Они закрыли ему глаза, сложили руки и забрали нож — сталь уже начала ржаветь, — теперь они смогут пользоваться вещью, знавшей Кеннина. Справедливо получить от него последний подарок, и теперь он достанется им, его друзьям, а не морским угрям.

Брат и сестра отплыли в сторону, а длинные серо-голубые тени очень плавно и нежно окружили Кеннина, и над вечерним океаном поплыла песнь прощания:

Дальний и долгий путь предстоит, Выпало весть донести на край света О солнце сияющем, волнах веселых, Прибое призывном и вольных ветрах. Тебя ожидает жизни Податель. Брат наш, Воздуха тебе И воды тебе. Ты в памяти нашей по-прежнему с нами.

— Тауно! О Тауно! — зарыдала Эйян. — Он был таким молодым!

Брат крепко прижал ее к себе. Невысокие волны покачивали их тела.

— Норны[3] неумолимы, — сказал Тауно. — Он достойно встретил смерть.

К ним подплыл дельфин и по-дельфиньи спросил, в какой еще помощи они нуждаются. Корабль не так уж трудно удержать на месте, разбив ему руль, и вскоре жажда свершит справедливое возмездие.

Тауно взглянул на виднеющийся на горизонте неподвижный шлюп со спущенным парусом.

— Нет. У них заложники. Но в любом случае надо что-то сделать.

— Я вспорю герру Ранильду брюхо, — сказала Эйян, привяжу конец его кишок к мачте и заставлю бегать вокруг, пока он к ней не привяжется.

— Вряд ли он заслуживает таких хлопот, — возразил Тауно. — Но он опасен, да. Атаковать сам корабль при помощи дельфинов или же подплыть под него и оторвать от корпуса доску нетрудно. Зато захватить его, напротив, трудно, почти невозможно. Но мы все же должны попробовать — ради Ирии, Ингеборг и Нильса. Отправимся лучше поесть, сестра, — дельфины поймают для нас что-нибудь, да и отдохнуть тоже. Мы потратили много сил.

Вскоре после полуночи он проснулся отдохнувшим. Горе не смогло лишить его сил, и все его тело переполняли жажда мести и стремление прийти на помощь.

Эйян спала рядом с ним, окутанная облаком своих волос. Каким удивительно невинным, почти детским стало ее лицо с полураскрытыми губами и длинными ресницами, касающимися щек. Неподалеку кружились дельфины-сторожа. Тауно поцеловал сестру в ложбинку между шеей и грудями и бесшумно скользнул в сторону.

Стояла светлая летняя северная ночь. Небо над головой слегка светилось, делая свет звезд в этом полумраке более бледным и нежным. Еле шевелящаяся морская гладь слабо мерцала, низкий полуразличимый гул прилива смешивался с шорохом маленьких волн. Воздух был тих, прохладен и влажен.

Тауно добрался до «Хернинга» и проплыл вокруг него с бесшумностью акулы. У руля, кажется, никого не было, но у каждого из бортов оказалось по часовому с поблескивающей пикой, третий сидел в гнезде на верхушке мачты. Трое наверху, значит, в трюме еще трое. Выходит, Ранильд настороже и не намерен оставлять своим врагам ни единого шанса.

Или нет? Борта в середине корабля возвышаются над водой всего на шесть футов. Можно найти способ взобраться на борт…

И, если повезет, убить одного или двух, пока шум схватки не поднимет на ноги остальных. Бессмысленно. Раньше детям водяного удалось одолеть весь экипаж, но в тот раз у моряков не было ничего опаснее ножей, да и никто из них особенно не желал схватки. К тому же, едва удалось справиться с Олувом, началась просто драка, а не битва насмерть.

А теперь не было и Кеннина.

Выставив из воды только лицо, Тауно лежал на поверхности и ждал.

Наконец он расслышал звук шагов. Часовой на верхушке мачты, темная тень на фоне звезд, крикнул:

— Ну-ну, ты уже так по нас соскучилась?

— Не забывай, что ты на посту, — отозвался голос Ингеборг, но какой усталый и безразличный! — Знай я, что шкипер повесит тебя за уход с поста, я стиснула бы зубы и ублажила тебя, но вряд ли мне настолько повезет. Так знай, я вышла из этого свинарника в трюме лишь глотнуть свежего воздуха, да позабыла, что и на палубе полно свиней.

— Попридержи язык, девка. Сама знаешь, мы не можем рисковать и оставлять тебя живым свидетелем, но умереть можно очень многими способами.

— И если ты слишком обнаглеешь, мы еще подумаем, оставлять ли тебе жизнь до последней ночи в море, — продолжил моряк у левого борта. — С этим золотом я смогу купить больше девок, чем мне по силам справиться, так что какое мне дело до Ингеборг-Трески?

— Верно, и вообще пора ее освежить, — поддакнул моряк на мачте и начал мочиться на нее. Ингеборг с плачем убежала на полуют. Вслед ей понесся грубый хохот.

Тауно на минуту замер, потом бесшумно нырнул и добрался под водой до руля.

Руль оброс острыми ракушками и скользкими водорослями. Тауно стал подниматься, еще медленнее и осторожнее, чем когда разведывал логово спрута. Из-за кривизны борта румпель находился в восьми футах над водой, в углублении под верхней палубой. Тауно обеими руками ухватился за его стержень, изогнул тело и просунул пальцы ног между стержнем и корпусом. Одним плавным движением, не обращая внимания на впивающуюся в тело бронзу, он взобрался по кронштейну румпеля, ухватился пальцами за край борта и подтянулся, положив на борт подбородок.

— Что это там? — крикнул моряк с палубы.

Тауно замер. Звук стекающих с него в море капель был не громче плеска волн о холодный на ощупь борт.

— Да так, то ли чертов дельфин, то ли еще что, — отозвался другой. — Клянусь бородой Христа, я буду только рад смыться из этих проклятых вод!

— А что ты первым делом сделаешь, сойдя на берег?

Трое моряков принялись болтать, щедро отпуская грубые остроты. Тауно отыскал Ингеборг. Она затаила дыхание, заметив его силуэт на фоне серебристо-темного неба, и замерла с колотящимся от волнения сердцем.

Тауно увлек ее за собой в темноту под полуютом, но даже во мраке не мог не ощутить округлую крепость ее тела, теплый аромат ее кожи и волосы, щекочущие приблизившиеся к ее уху губы.

— Что делается на корабле? — прошептал Тауно. — Нильс жив?

— До утра. — Она не смогла ответить ему с той же твердость, с какой произнесла бы эти слова Эйян, окажись та на ее месте, но все же сумела овладеть своими чувствами. — Ты ведь знаешь, они связали нас и заткнули нам рты. Меня они на время оставили в живых — слышал? Если бы Нильс мог им на что-нибудь сгодиться, они не пошли бы на такую подлость. Но он, конечно, и сейчас лежит связанный. Они прямо при нем принялись решать, что с ним делать, и в конце концов согласились, что веселее всего будет повесить его утром на нок-рее. — Ее ногти впились в руку Тауно. — Не будь я христианкой, с какой радостью я бросилась бы в море!

Он не понял смысла ее слов.

— Не надо. Я не смогу тебе помочь, и если не по другим причинам, то от холода ты наверняка погибнешь… Дай подумать… Ага!

— Что ты придумал? — По ее интонации он понял, что она не хочет напрасных надежд.

— Сможешь шепнуть несколько слов Нильсу?

— Разве что когда его выведут на казнь. Они наверняка притащат меня посмотреть.

— Тогда… если сможешь сделать так, что тебя никто не услышит, передай ему, пусть воспрянет духом и приготовится сражаться. — Тауно на минуту задумался. — Нужно будет отвести их взгляды от воды. Когда они соберутся надеть петлю на шею Нильса, пусть он начнет изо всех сил сопротивляться. И ты тоже — бросайся на них, царапай, кусай, пинай, кричи что есть мочи.

— Ты думаешь… ты и в самом деле веришь… хорошо, я сделаю все, что смогу. Господь милосерден, раз он… позволит мне умереть в битве рядом с тобой, Тауно.

— Только не это! Не рискуй собой! Если на тебя набросятся с ножом — уклонись, умоляй о пощаде. И укройся, чтобы не пострадать в схватке. Мне не нужен твой труп, Ингеборг, мне нужна ты.

— Тауно, Тауно. — Ее губы стали искать губы Тауно.

— Я должен уйти, — прошептал он ей в ухо. — До завтра.

Он вернулся в море с той же осторожностью, с какой покинул его. Мокрое тело Тауно промочило ее одежду насквозь, и Ингеборг решила, что лучше остаться под полуютом, пока одежда не высохнет. Уснуть она все равно бы не смогла. Она встала на колени.

— Слава Господу всевышнему, — произнесла она, запинаясь. — Слава тебе, пресвятая дева, в милости твоей… ты ведь женщина, ты поймешь… ведь с тобой рядом Господь…

— Эй, ты! — крикнул моряк. — Кончай этот треп. Что, в монашки подалась?

— Хочешь, я стану твоим божественным женихом? — поддакнул моряк с мачты.

Голос Ингеборг смолк, но душа ее не смогла успокоиться. Вскоре часовые позабыли о ней. Вокруг корабля закружили два десятка дельфинов. В ночных сумерках за их спинами виднелся пенный след, хотя двигались они поразительно бесшумно, выставив над водой похожие на острие оружия плавники.

Моряки вызвали из каюты Ранильда, тот нахмурился и подергал себя за бороду.

— Не нравится мне это, — пробормотал он. — Клянусь х… святого Петра, как мне хотелось наколоть тогда на пики тех двух рыболюдей! Они замышляют недоброе, будьте уверены… Впрочем, вряд ли они станут топить шлюп, как они тогда перевезут золото? Не говоря уже об их дружке и этой суке.

— А может, нам и Нильса пока не убивать? — засомневался Сивард.

— М-м-м… нет. Надо показать этим сволочам, что мы не шутим. Крикни лучше в море, что, если они и дальше не оставят нас в покое, Ингеборг-Треску будет ждать нечто похуже повешения. — Ранильд лизнул палец и поднял его вверх. — Я чувствую ветерок. Отплываем на рассвете, как только подвесим Нильса на рее. — Он вытащил меч и погрозил кольцу дельфинов. — Слышите? Проваливайте обратно в свои подводные пещеры, бездушные твари! Мы, христиане, отправляемся домой!

Ночь близилась к концу. Дельфины лишь кружили вокруг корабля, ничего не делая, и в конце концов Ранильд решил, что на большее они не способны, а прислали их полукровки либо в тщетной надежде что-либо узнать, либо от еще более тщетного отчаяния.

Легкий бриз крепчал. Волны начали резче биться о борт, раскачивая шлюп. Заслоняя бледные звезды, непонятно откуда пролетела стая черных лебедей.

Звезды растаяли, смытые с неба ранним летним рассветом. Небо на востоке стало белым, на западе осталось серебристо-голубым, и там все еще висела призрачная луна. Гребни волн окрасились светом, а склоны их стали пурпурными и черными; поверхность моря замерцала и заискрилась зеленью, похожей на зеленый оттенок ледника, зашумела и запенилась. В вантах загудел ветер.

Моряки вывели Нильса из трюма по лесенке, подталкивая остриями пик. Руки у него остались связанными за спиной, и подниматься ему было тяжело. Дважды он падал, моряки грубо хохотали. Грязная одежда Нильса была запятнана кровью, но его развевающиеся волосы и мягкая пушистая бородка сохранили цвет все еще невидимого солнца. Он широко расставил ноги, удерживая равновесие на раскачивающейся палубе, и глубоко вдохнул влажный ветреный воздух.

Торбен и Палле остались на страже у бортов, Сивард — на мачте. Лейв и Тиге караулили пленника. Ингеборг стояла в стороне с побледневшим лицом, чувства теплились лишь в ее глазах. Нильс дерзко посмотрел в глаза Ранильда, держащего в руках петлю на конце веревки, переброшенной через нок-рею.

— Раз у нас нет священника, — сказал Нильс, — быть может, ты мне позволишь еще раз прочитать «Отче наш»?

— А зачем? — отозвался шкипер, растягивая слова.

Ингеборг подбежала к нему.

— Может, я его исповедаю и отпущу грехи?

— Ты? — изумился Ранильд, но тут же расплылся в улыбке. Вслед за ним заухмылялись и моряки. — Верно, верно.

Он велел Лейву и Тиге отойти назад, а сам прошел ближе к носу корабля. Удивленный Нильс остался на месте.

— Начинай! — крикнул Ранильд, перекрывая гул ветра и плеск волн. — Поглядим на представление. А ты, Нильс, проживешь ровно столько, сколько будешь в нем участвовать.

— Нет! — крикнул парень. — Ингеборг, как ты могла?

Ингеборг ухватила его за чуб, приблизила лицо сопротивляющегося Нильса к своему и зашептала. Моряки увидели, что Нильс воспрянул, глаза его вспыхнули.

— Что ты ему сказала? — властно произнес Ранильд.

— Оставьте в живых меня, и тогда, быть может, скажу, — весело отозвалась Ингеборг. Она и Нильс стали изображать последний обряд, насколько это у них получалось, а моряки смотрели на них и хохотали.

— Pax vobiscum[4], — произнесла наконец немного знакомая с церковной службой Ингеборг. Потом перекрестила стоящего на коленях Нильса, и это дало ей возможность прошептать: — Господь простит нам это и простит то, что не к нему я взывала. Нильс, если мы не переживем этот день, желаю тебе добра.

— И я тебе, Ингеборг. — Нильс поднялся. — Я готов.

Удивленный и весьма теперь неуверенный Ранильд двинулся к нему с петлей в руке.

— Йа-а-а-а-а-а! — неожиданно завизжала Ингеборг и бросилась на Лейва, целясь ногтями ему в глаза. Лейв прыгнул в сторону.

— Что за черт? — прохрипел он. Ингеборг повисла на нем, кусаясь, визжа и царапаясь. Тиле бросился ему на помощь. Нильс наклонил голову, разбежался и ударил Ранильда в живот. Шкипер повалился на бок, и Нильс сразу ударил его ногой по ребрам. Торбен и Палле спрыгнули с фальшбортов и бросились на Нильса. Сверху, разинув от удивления рот, на них смотрел Сивард.

Дельфины уже столько часов кружились вокруг корабля, что экипаж давно перестал опасаться нападения с воды и больше не обращал на них внимания. Сивард заметил опасность, но было уже слишком поздно.

Из-за борта возле полуюта на палубу прыгнула Эйян. В руке у нее сверкнул нож.

А из моря появился Тауно. Он освободил легкие, цепляясь за обросший ракушками борт и укрывшись под выступом носового кубрика. В нужный момент снизу всплыл дельфин. Тауно руками и ногами ухватился за его спинной плавник, дельфин взметнулся вверх и поднял его до половины высоты борта. Тауно выпрямился, ухватился за край борта и тут же оказался на палубе.

Палле начал оборачиваться. Тауно схватил левой рукой древко его пики, а правой вонзил в Палле кинжал. Тот свалился на палубу, кровь хлынула из него, как из зарезанного борова. Древком пики Тауно ударил Торбена под дых. Торбен зашатался и отступил.

Тауно перерезал веревки на запястьях Нильса и протянул ему свой второй кинжал.

— Держи. Это кинжал Кеннина.

Нильс радостно вскрикнул и повернулся к Торбену.

Лейв все еще не мог стряхнуть с себя Ингеборг. Эйян подбежала к нему сзади и вонзила в шею кинжал. Она еще не успела извлечь обратно лезвие, как с пикой наперевес на нее кинулся Тиге. Эйян с насмешливой легкостью уклонилась, нырнула под древко и прыгнула на Тиге. Не стоит описывать то, что было с ним дальше. Морские люди не воинственны, но они прекрасно знают, как надо разрывать врага на куски.

Сидящий на мачте Сивард лишь крестился и молил о пощаде.

Хотя Торбен и был оглушен, Нильс не смог прикончить его сразу, и лишь после нескольких попыток ему удалось вонзить ему в живот нож. Но даже после этого Торбен не умер, он истекал кровью и выл, пока Эйян не перерезала ему горло. Нильса тут же стошнило. Тем временем Ранильд пришел в себя, поднялся и выхватил меч. По лезвию пробежал холодный огонек. Он и Тауно закружились по палубе, отыскивая брешь в защите противника.

— Что бы ты сейчас ни сделал, — сказал ему Тауно, — ты все равно уже мертвец.

— Если я и умру во плоти, — оскалился Ранильд, — то все равно буду жить вечно, а ты станешь просто кучей навоза.

Тауно остановился и провел пальцами по волосам:

— Не понимаю, почему должно быть именно так. Наверное, вы, люди, более нас нуждаетесь в вечности.

Ранильд решил, что у него появился шанс, и бросился вперед, угодив тем самым в ловушку Тауно. Ранильд ударил мечом, но рассек лишь воздух — Тауно отскочил и рубанул Ранильда по запястью ребром левой ладони. Меч со звоном отлетел в сторону. Правая рука Тауно вонзила нож. Ранильд свалился на палубу. Поднявшееся солнце окрасило его кровь в глубокий красный цвет.

Рана Ранильда не была смертельной. Он посмотрел в глаза склонившегося над ним Тауно и выдохнул:

— Позволь мне… исповедаться перед Богом… и избежать ада.

— А какое мне до тебя дело? — спросил Тауно. — У меня же нет души.

Он поднял слабо сопротивляющееся тело и сбросил его за борт акулам. А Эйян полезла наверх по вантам, чтобы навсегда успокоить Сиварда.

Ванимен, некогда царь города Лири, а ныне капитан безымянного корабля — поскольку его прежнее название, «Pretiosissmus Sanguis»[5], по мнению царя, могло лишь накликать несчастье, — стоял на носу и пристально смотрел вдаль, словно отыскивал неведомый берег. Все на корабле видели, что его могучее тело напряжено, а чело мрачно.

За его спиной, теряя ветер, хлопал парус. Корпус корабля громко трещал, перекатываясь на нещадно треплющих его волнах. Палубу окатывали брызги. Пассажиры, в основном женщины и дети, жались друг к другу. Из тесной толпы доносились сердитые крики.

Ванимен не замечал их. Его взгляд блуждал над волнами. Серо-стальные, отороченные снежно-белой пеной на высоких гребнях, они катились навстречу, прикрытые низкой пеленой мрачных клочковатых туч. Ветер гудел, завывал в снастях, запускал ледяные клыки в тело. Вдалеке у горизонта проносились дождевые шквалы. Пурпурно-черная каверна туч прямо по курсу только что проглотила послеполуденное солнце. Все шире разевая огромную пасть, она вспыхивала молниями. Раскаты грома разносились на многие лиги вокруг.

Ощутив надвигающуюся опасность, плававшие в море соплеменники Ванимена начали торопливо возвращаться. Корабль не мог принять на борт всех, но их помощь могла очень пригодиться. Время от времени Ванимен замечал их мелькающие в волнах тела. Вскоре неподалеку показался и спинной плавник его верной косатки.

Поднявшись по трапу, рядом с ним встала Мейива. Ее голубые волосы были заплетены в косы, и ветер не мог трепать их столь же яростно, как золотистые волосы Ванимена, а худощавое стройное тело укутывал плащ. Приблизив губы к уху Ванимена, она крикнула, перекрывая вой ветра:

— Рулевой просил передать — он боится, что, если ветер усилится, он не сможет удерживать корабль носом к волне, как ты ему велел. Румпель вырывается из рук, словно угорь. Мы можем что-нибудь сделать с парусом?

— Зарифим его, — решил Ванимен. — И пойдем впереди шторма.

— Но он надвигается… с северо-запада. Разве мало выпало на нашу долю штилей, встречных ветров и течений с той поры, как мы оставили за кормой Шетландские острова? И теперь потерять весь пройденный на запад путь?

— Лучше так, чем потерять корабль. Эх, будь у нас капитаном человек, он наверняка придумал бы что-нибудь поумнее. Да, мы приобрели в пути кое-какой моряцкий опыт, но уж больно он невелик. И я могу лишь догадываться о том, как следует поступить для нашего спасения.

Заслонив ладонью глаза и прищурившись от резкого ветра, он посмотрел вперед.

— Но тут мне нет нужды гадать, — добавил он. — Прожив столько веков, я научился разбираться в погоде. Впереди нас ждет не обычный шторм, который за ночь выдохнется. Нет, это чудовище явилось из Гринланда, родившись среди его вечных льдов. И терзать нас оно будет гораздо дольше, чем мне хотелось бы думать.

— Кажется, в это время года таких бурь не бывает… верно?

— Обычно нет. Но я заметил, что за последние двести лет северные холода порождают все больше айсбергов и штормов. Так что можешь считать этот шторм уродцем, а нас — невезучими.

Но подумал Ванимен совсем о другом. Вахтенный матрос, которого он убил, чтобы захватить корабль, человек, не заслуживший подобной судьбы, проклял его перед смертью, призвав Всевышнего и своего небесного заступника… Ванимен никому об этом не сказал. И не собирался говорить.

Если корабль пойдет ко дну… Взгляд Ванимена задержался на палубе. Большинство его соплеменников погибнет — и прелестные девы, дарившие и принимавшие столько радостей, и дети, которым только предстоит узнать, что такое истинная радость жизни. Сам он, может, и доберется до какого-нибудь чужого берега, да только ради чего?

Но хватит. Надо сделать все, что в его силах. И какую бы долгую жизнь ты ни вырвал у судьбы для себя, никому еще не удавалось избежать сетей Рен.

Ванимен послал в море мальчика передать самым сильным мужчинам, чтобы они поднялись на корабль по веревочной лестнице, а сам тем временем принялся обдумывать необходимые команды. Наконец-то его соплеменники научились быстро подчиняться приказам капитана, что для его расы стало явлением прежде совершенно неслыханным. Но опытных моряков из них так и не получилось, да и познания самого капитана широтой не отличались.

Помощники прибыли как раз вовремя. Брать рифы на парусе при непрерывно усиливающемся ветре оказалось невероятно тяжело. Парусина и снасти, обдирая ладони, запятнались кровью моряков, а волны, заливая неповоротливую посудину, искали себе жертву. Пассажиров не раз смывало в море. Погиб ребенок, ударившись головой о швартовую тумбу. И хотя смерть была привычна для морского народа, Ванимен еще не скоро забудет это зрелище, как не забудет лицо матери, прижавшей к груди искалеченное тельце и кинувшейся с ним в море, — вдруг оно окажется милосерднее?

Ванимен знал, что подобные мысли опасны. Вода обнимает, укрывает от солнца и непогоды, кормит, но она же высасывает из тела тепло, потерю которого может возместить только обильная пища, а в морских глубинах рыщут бесчисленные убийцы. Он велел сбросить за борт канаты — вцепившись в них, пловцы смогут некоторое время отдохнуть, если у них не хватит сил подняться на борт, а заодно не дадут им потеряться в море.

К этому времени шторм уже почти настиг корабль. Ванимен перешел на корму. Там, под навесом кормовой надстройки, у румпеля стояли двое рулевых. Сейчас их работа несколько облегчилась — нужно было лишь позволять ветру увлекать корабль за собой. Ванимен дал рулевым несколько советов, пообещал вскоре сменить и отошел. В кормовой надстройке имелись две крошечные каютки, по правому борту для капитана, по левому для офицеров. В пути ими редко пользовались — люди моря не любили тесноты, но сейчас Ванимену захотелось ненадолго укрыться от стихии. Он распахнул дверь капитанской каюты.

На прикрепленной к потолку цепи, испуская тусклый свет и густую копоть, раскачивалась лампа. Кто ее зажег?.. Стон заставил его бросить взгляд на койку. Там тесно сплелись Ракси и молодой Хайко.

Мешать любящим считалось невежливым. Ванимен принялся ждать, прислонившись к переборке и с трудом сохраняя равновесие, — корабль болтало с борта на борт, — и холодно изумляясь тому, какая ловкость требовалась от любовников в подобных условиях. Над изголовьем койки висело распятие, а в ногах, где его мог видеть лежащий человек, находилось изображение Святой Девы — грубо нарисованное и с трудом различимое, но выражение ее глаз было поразительно нежным. Святые образы не отвернулись от Ванимена, ведь каюта не церковь, куда он осмелился войти, разыскивая Агнете, но он вдруг заново ощутил всю странность и неуместность своего пребывания на корабле.

Увлекшаяся пара, одновременно вскрикнув, замерла. Вскоре они заметили Ванимена. Хайко смутился, Ракси улыбнулась, помахала рукой и освободилась от партнера.

— Почему вы в моей койке? — потребовал ответа Ванимен, перекрикивая вой ветра, треск грома, рев волн и стоны деревянного корпуса.

— Все другие заняты, — ответила Ракси. — Мы ведь не знали, что ты придешь или станешь возражать.

Покраснел Хайко или ему показалось?

— Было бы… глупо… заниматься этим в воде, — пробормотал юноша. — Мы могли бы потерять корабль из виду. И вообще мы все вскоре можем погибнуть.

Ракси села и протянула к Ванимену руки. Каютка оказалась настолько мала, что она его коснулась.

— Будешь следующим? — пригласила она. — Я не откажусь.

— Нет! — рявкнул Ванимен. — Убирайтесь! Оба!

Они обиженно вышли и прикрыли за собой дверь, оставив его в полном одиночестве. Напрягая зрение в зловонном полумраке каюты, он взгляделся в глаза Святой Матери. «Почему я так разгневался? — удивился Ванимен. — Разве эти двое согрешили… у нее на глазах? У них нет душ, и они не могут грешить, как не грешат животные. Или он сам».

— Разве я не прав? — спросил он вслух. Но ответа не получил.

День за днем, ночь за ночью — они уже сбились со счета от усталости — шторм гнал корабль перед собой.

Эти дни почти не оставили следов в памяти. Вспоминались только хаос, борьба и с трудом переносимая боль и утраты. Исчезновение любимой косатки больно отозвалось в сердце Ванимена. Вероятно, напуганная бурей, она уплыла прочь, а потом не смогла отыскать корабль, такая же участь постигла и нескольких его подданных. Больше он ее никогда не видел.

Поразительно, но они смогли удержать корабль на плаву, хотя под конец он протекал настолько сильно, что помпы не останавливались ни на минуту. Они все-таки пережили бурю, даже оказавшись полностью в ее власти… до самого ее конца.

Корабль подходил к Геркулесовым столбам. Ванимен, вспомнив времена своих путешествий на юг, сразу узнал тускло-голубые утесы между Испанией и Африкой. Волнение в море еще не улеглось, но лазурь небес уже гармонировала с чистой зеленью вод, переливающихся искрами на гребешках волн. Пригревало солнце, запах теплой смолы смешивался с солоноватой свежестью бриза. Доски устало поскрипывали, и утомившиеся от грохота шторма уши с наслаждением вслушивались в эту песнь мира и спокойствия.

Ни одно судно пока еще не осмелилось выйти из порта, и любопытные дельфины закружились вокруг их корабля. Оставив на палубе измученных соплеменников, Ванимен бросился в море, глубоко нырнул и вновь поднялся, продолжая дышать воздухом. Его тело, омытое кристально чистой водой, теперь ощущало каждую морщинку на поверхности моря. Он заговорил с дельфинами.

Что могут поведать они ему о Средиземном море? В своих ранних путешествиях он не заплывал далеко за окаймляющие пролив скалы, похожие на каменных львов, — в этих местах христианство уже давным-давно взяло верх над язычеством, и от Волшебного мира почти ничего не осталось. Но сегодня ситуация была иной. Его корабль не сможет пересечь океан, и им очень повезет, если он продержится хотя бы тысячу лиг, да и то при условии, что здешние воды окажутся гостеприимнее оставшихся за кормой. Не знают ли они спокойной гавани для беженцев из Лири?

Дельфины посовещались между собой, и вскоре их гонцы, взметнув на прощание радужные брызги, отправились спросить совета у других собратьев. Тем временем люди отдыхали, охотились, набирались сил. На их счастье, довольно долго продержался мертвый штиль, поэтому ни один корабль с людьми не приблизился к ним выяснить, кто они такие.

Наконец Ванимен кое-что узнал от дельфинов. Большинство мест на побережье Средиземного моря окажется, без сомнения, негостеприимным. Слишком уж много рыбаков забрасывало здесь сети, и даже если не считать церкви, они вряд ли обрадуются появлению голодных беженцев. Африканское побережье подошло бы, пожалуй, больше, но вера обитающих там людей была еще нетерпимей христианства.

Правда, есть одно местечко на восточном побережье узкого моря… Ванимен с трудом понимал дельфинов. Они знали лишь, что существа, похожие на морских людей, там не обитают, но Волшебный мир еще не изгнан оттуда, как, скажем, из Испании. Как раз наоборот — судя по словам дельфинов, они видели там множество существ, совсем не похожих на людей. Неужели люди в тех краях более терпимы? Кто знает?..

В тех местах плавает много кораблей, хватает и рыбаков — но пищи там в лихвой хватит, чтобы прокормить и новых немногочисленных переселенцев. А где-нибудь на изрезанном, заросшем густым лесом побережье, среди многочисленных островков, наверняка отыщется место для Нового Лири.

Сердце Ванимена взволнованно забилось. Заставив себя успокоиться, он спрашивал вновь и вновь. Дельфины более или менее подробно описали внешность живущих там людей, их одежду, священные и магические талисманы. (Многие из них попадали в беду, плавая по морю. Дельфинам иногда удавалось помочь пловцам добраться до берега, а утонувших всегда с интересом рассматривали.) Трудно было понять дельфинов — им никогда не доводилось видеть существ, похожих на племя Ванимена, — и ему о многом приходилось попросту догадываться. Гораздо полезнее для него оказались переданные дельфинами слова людей. Никто не мог сравниться с ними тонкостью слуха и умением в точности воспроизвести услышанное.

Ванимен объединил слова дельфинов с тем, что ему удалось узнать во время своих путешествий или от людей, с которыми ему доводилось общаться. Лишь немногие из них — уже десятилетия или века как обратившиеся в прах — были образованны, стремились как узнать новое, так и поделиться знаниями и были готовы воспринять Ванимена таким, каков он есть, — правда, если слухи об общении с нехристью удавалось замять. Король Свейн Эстридсен, епископ Абсалон…

То побережье, расположенное напротив Италии, называлось Далматией. Ныне оно входило в королевство Хорватия, или, на латыни, — Кроатия. Жители его были дальними родственниками русов, но принадлежали к католической вере. Не знали дельфины и того, обитают ли в тех краях существа, подобные северным русалкам. Большего Ванимену узнать от них не удалось.

Быть может, впереди их ждет гибель от проклятия. А может, и нет. Но есть ли у морского народа выбор?

Шторм обрушился на шлюп «Хернинг», когда он возвращался в Данию. Плавание при встречных ветрах и без того оказалось тяжелым. Судно могло ходить галсами, пусть и неуклюже, но для этого приходилось надрываться у парусов и брасов, твердой рукой удерживая руль, иначе корабль начинал рыскать или вовсе терял управление. А при такой погоде этим приходилось заниматься непрерывно, днем и ночью.

Ингеборг могла лишь готовить и поддерживать на корабле чистоту — тяжелой работой это не назовешь. У Эйян хватало сил стоять вахты и помогать со снастями и у руля; она же ловила для всех свежую рыбу. Ей помогали в этом несколько дельфинов, крутящихся поблизости из любопытства. Корабль, на котором отчаянно не хватало моряков, держался на курсе во многом благодаря силе Тауно. Но даже он, уже начавший жалеть о том, что пришлось убить всех моряков прежней команды, пусть даже их пребывание на корабле сейчас было бы опасным, не мог справляться с кораблем в одиночку. В посильной помощи Нильса он нуждался не меньше, чем в его советах.

Никто не назвал бы парня опытным моряком — плавать ему доводилось всего пару раз, и то недолго. Но он быстро учился, не стеснялся спрашивать, мечтал о койке матроса на большом корабле, а может быть, в далеком будущем — если Господь пожелает — и о капитанском мостике. То, что товарищи по матросскому кубрику не могли или не хотели ему объяснить, он узнавал от собеседников в портах — моряки охотно заговаривали с приветливым юнгой. И попав в переделку на «Хернинге», он держал глаза широко раскрытыми, быстро впитывая бесценный практический опыт.

Сам того не заметив из-за множества хлопот, он стал фактически капитаном. Если он и успевал о чем-либо подумать, прежде чем забыться коротким сном, то только об Эйян. Она охотно улыбалась ему. Когда им удавалось сделать что-либо хорошо, она обнимала Нильса и коротко целовала его, и тот был готов от радости воспарить, подобно чайке. Но заниматься любовью им было некогда, да и сердца детей морского царя все еще скорбели об утраченном брате.

Незадолго до бури Нильс решил направить корабль к северу. Неподалеку от Исландии их ждало попутное течение, да и ветры там обычно дули благоприятные. И действительно, до сих пор им удавалось держать неплохую скорость. Радость начала преодолевать усталость.

И тут ударил шторм.

Тьма сгущалась. Ингеборг знала, что сейчас день — если и не здесь, то хотя бы на Небесах, где Господь судит грешников. Корабль окутал почти полный мрак, видимость была не более чем на длину корпуса.

На палубе ей делать нечего. Огонь в глиняной печурке давно угас, и теперь они питались солониной, черствым сыром, вяленой рыбой, заплесневелым хлебом и сухарями, источенными червями. Когда темнота и вонь в трюме стали невыносимыми, Ингеборг не выдержала и поднялась на палубу. Ветер и град загнали ее в закуток под кормовой надстройкой. Там, закрепив румпель, спал свалившийся от усталости Нильс.

Заметив, что погода начала резко портиться, он изготовил и бросил за борт плавучий якорь, а потом спустил парус. Если отдаться на волю шторма, слишком велик риск налететь на риф или один из многочисленных островов, опоясывающих северную оконечность Шотландии. Правда, крупный вал может захлестнуть корабль с кормы и разбить его в щепки, но якорь станет держать корабль поперек волны, и им останется только молиться о том, чтобы бьющие в корму волны пощадили суденышко. Но бездельничать никому не придется. Течи в корпусе заставляли их часами стоять у помпы, приходилось латать такелаж и исправлять нанесенные волнами повреждения, чтобы суденышко хоть как-то могло противостоять ударам стихии.

Тянулось время, бесконечное, словно кошмарный сон.

Чтобы удержаться на подпрыгивающей и раскачивающейся палубе, Ингеборг ухватилась за румпель. Ураганный ветер толкнул ее назад, облепил промокшим платьем тело, повлек за собой, словно разбушевавшаяся река. Она утонула в его реве, грохоте волн, оцепенела от холода, пронзающего успевшее онеметь тело.

Пристально всмотревшись вперед, она увидела, как в полумраке, среди града и шквального ветра, раскачивается мачта. Хотя рей был спущен и закреплен на палубе, как долго древесина и канаты смогут выдерживать напряжение? Огромные валы, похожие на серо-стальные горы с белыми гребнями, грохоча, уносились вперед. Обдавая корму водопадами пены, они били в корабль, заставляя весь корпус вздрагивать. Нередко шлюп не успевал подняться на очередной гребень, и тогда на его палубу обрушивалась клокочущая ярость. Слетели крепления крышек люков, трюмы превратились в болото.

Сквозь пелену брызг и града Ингеборг разглядела на носовой надстройке фигуры Тауно и Эйян. Кажется, они о чем-то говорили. Неужели они слышат друг друга в таком грохоте? Внезапно Ингеборг в ужасе вскрикнула — Тауно бросился за борт.

Но он же сын водяного, тут же выругала она себя за пугливость. В море он как дома. Он ведь рассказывал, какой вечный покой там царит… Храни его Пресвятая Дева…

Эйян направилась к корме. Теперь Ингеборг разглядела, что тело ее обнажено, если не считать повязки на голове и пояса с ножом, но от холода она, кажется, не страдала. Скорее наоборот, ее промокшие насквозь рыжие локоны казались единственным теплым пятном на многие мили вокруг. Раскачивающаяся палуба не мешала ей идти крадущейся походкой пантеры.

— А, Ингеборг, — поприветствовала она женщину и подошла поближе, чтобы разговаривать, не напрягая голоса. — Я заметила, как ты выбралась на палубу. Решила подышать воздухом, пусть даже чересчур свежим, верно? — Эйян приблизилась вплотную и приставила сложенные рупором ладони к уху Ингеборг, потом добавила: — Позволь составить тебе компанию. Сейчас моя вахта, но отсюда я смогу заметить опасность не хуже, чем стоя на носу. Пожалуй, даже лучше — тут меня не хлещет проклятый град.

Ингеборг сняла ладонь с румпеля и тоже заслонила рот от ветра:

— Куда отправился Тауно?

Точеное лицо Эйян нахмурилось.

— Спросить дельфинов, не отыщут ли они кого-нибудь помочь нам.

Ингеборг ахнула:

— Милосердный Господь! Неужели наши дела настолько плохи?

— Где-то неподалеку берег, — кивнула Эйян. — Когда мы недавно плавали в море, то заметили, что оно мелеет. В воде слышится пульс — это эхо прибоя. А буря и не думает стихать.

Ингеборг вгляделась в серые глаза Эйян.

— Если мы разобьемся, хотя бы он останется жив… — прошептала она.

Наверное, Эйян догадалась.

— Ах, бедняжка! — воскликнула она. — Смогу ли я успокоить тебя?

Высокая фигура сестры Тауно заслонила женщину от ветра. Эйян протянула руки. Ингеборг выпустила румпель и неловко шагнула в ее объятия, укрывшись в них от качки и брызг. Ощущая тепло, исходящее от нежной груди Эйян и перекатывающихся под кожей упругих мускулов, она прильнула к ней, словно к полузабытой уже матери.

Говорить им сразу стало легче.

— Не бойся, подруга, — мягко молвила Эйян. — Если корабль разобьется, мы с Тауно поможем тебе и Нильсу доплыть до берега. Мы вынесем вас на безопасное место, а там уже можно надеяться на помощь людей.

— Но тогда мы потеряем золото. — Ингеборг почувствовала, как напряглись руки Эйян. — Тауно ведь не сможет раздобыть новый корабль? Ведь не сможет? И он потеряет все, ради чего столько трудился, ради чего рисковал жизнью. Неужели все напрасно? И он может погибнуть… Эйян, умоляю тебя… не надо… не рискуйте собой ради нас…

Дочь Агнете прижала к себе рыдающую женщину и, негромко напевая, принялась ее успокаивать.

Вернувшись, Тауно поведал, что дельфины отправились на поиски. Они знали существо, способное, если они сумеют его отыскать, помочь путникам. Большего от дельфинов добиться не удалось, потому что они сами толком ничего не знали. К тому же дельфины сомневались, поймет ли их то существо, а если поймет, то захочет ли прийти на помощь.

Добавить к своим словам он ничего не успел, потому что в этот момент у мачты лопнул передний штаг. Обрывок каната, метнувшись назад, просвистел всего в дюйме от шеи Эйян. Ужаснувшись, Тауно принялся ловить болтающийся обрывок, преследуя его, словно взбесившуюся зверюгу. Когда же его усилия увенчались успехом и он собрался закрепить штаг на мачте, то оказалось, что она треснула. Встревоженный Тауно едва не полез на мачту натягивать новый штаг, но Эйян с трудом его отговорила: в такую качку ничего не стоит сорваться и разбиться насмерть или покалечиться, а потом умирать долго и в мучениях. А если ему неймется, добавила сестра, то пусть идет откачивать воду из трюма.

Настала ночь, но вместо недолгих светлых сумерек северного лета их окружил непроницаемый мрак. Казалось, ему не будет конца.

С рассветом вернулся тусклый полумрак. Морские брызги окутывали корабль туманным облаком, нахлебавшееся воды судно низко зарывалось носом в волны. Они по-прежнему вздымались высокими массивными горами, но уже с более острыми вершинами, белыми от пены, которые закручивались, когда волна приближалась к отмели или проносилась над рифом. Несмотря на сброшенный Тауно плавучий якорь, шлюп рыскал по курсу словно человек, получивший удар молотом по голове.

Брат и сестра провели всю ночь на палубе и не ушли оттуда даже с рассветом — по всем признакам, корабль плыл вблизи суши, и они не могли расслабиться ни на минуту. Буйство урагана и постоянное напряжение обессилили их; Тауно и Эйян лежали, тесно прижавшись друг к другу, спасаясь от холода и буйства стихии. Тауно спросил сестру, хватит ли у них сил поддерживать на плаву людей.

— Может, и не хватит, — ответила Эйян, перекрикивая вой ветра и треск корабельной обшивки. — Но если придется спасаться вплавь, ты возьмешь Ингеборг, а я Нильса.

— Почему? — удивился Тауно. — Он тяжелее женщины.

— Ты и сам знаешь, что в воде разницы почти никакой. А если им суждено умереть, то это хотя бы скрасит их последние минуты.

Больше Тауно ни о чем не спрашивал, и вскоре они забыли об этом разговоре.

Сбоку в волнах мелькнул чей-то силуэт. Когда шлюп в очередной раз накренился на борт, они разглядели существо, похожее на большого серого тюленя, и удивились — почему такое животное решило их сопровождать? Потом они вспоминали, что им сразу почудилось в его облике нечто странное, но в тот момент буря настольку утомила все их чувства, что они не придали этому значения.

Неожиданно «Хернинг» едва не лег набок. Поперек палубы прокатилась волна, внутри нее они разглядели тушу тюленя. Шлюп выпрямился, переваливаясь с борта на борт, вода потоком устремилась в шпигаты, но тюлень остался на палубе. Он приподнялся на передних плавниках… но тут по его телу пронеслась волна превращения, и они увидели сидящего на корточках человека.

Он тут же выпрямился и подошел к брату и сестре. Они увидели, что он огромного роста — на голову выше Тауно — и настолько широк и массивен, что казался квадратным. Прямые серебристые волосы и борода покрывали голову, такого же цвета оказалась шерсть на обнаженном теле, под ней просвечивала бледная кожа. От него разило рыбой. Его лицо с низкими нависающими бровями, плоским носом, щелью рта и тяжелой челюстью без подбородка можно было бы назвать безобразным, если бы не глаза, поблескивающие под ресницами, которым позавидовала бы и королева: большие, золотисто-карие и без белков.

Рука Тауно метнулась было к ножу, но он тут же отпустил рукоятку и поднял ладонь в жесте дружбы.

— Добро пожаловать, если ты явился с миром, — сказал он на языке Лири.

— Дельфины донесли мне слова, призвавшие меня к вам, — ответил он низким лающим голосом, но на языке смертных. — Если верить их трескотне, тут есть женщина. А вы не настоящие мужчина и женщина — запах у вас не тот, но и не настоящие морские люди, судя по внешности. Так кто вы такие и зачем звали меня?

Он говорил вполне разборчиво, а язык напоминал датский. Скандинавские поселенцы обосновались на островах вблизи Шотландии еще во времена викингов, большинство этих мест так и осталось под властью норвежской короны, а потомки поселенцев продолжали говорить на западном диалекте языка предков, употребляя его наравне с гэльским[6].

— Мы в беде, — объяснила Эйян. — Ты сможешь нам помочь?

— Смогу, коли захочу, — проревел он в ответ, с легкостью перекрыв грохот бури. — Но что получу я за это? Есть кто еще на борту?

— Да.

Тауно приподнял крышку ближайшего люка и громко крикнул, вызывая дремавших в трюме Нильса и Ингеборг. Перепуганная парочка тут же поднялась на палубу. Увидев неожиданного гостя, они замерли, затаили дыхание и невольно взялись за руки.

Оборотень взглянул на Ингеборг и больше не спускал с нее глаз. Медленно ступая, он двинулся к женщине. Нильс и Ингеборг и так едва держались на ногах из-за качки, а теперь ноги у Ингеборг стали подкашиваться от страха. Юноша напрягся, когда волосатые пальца оборотня с похожими на когти ногтями коснулись побледневшей щеки женщины. Оборотень желал ее…

Но он был нежен и лишь слегка приласкал ее. Глаза его не отрывались от глаз Ингеборг, а губы слегка дрогнули от застенчивости. Оборотень повернулся к водяным:

— Хорошо. Я помогу вам — ради нее. А вы трое благодарите ее. Разве я позволю ей утонуть?

Хоо, как представился человек-тюлень, поведал им, что живет на острове Сула-Сгейр, что к западу от Оркнейских островов. Из его племени почти никого не осталось — возможно, он последний. Так оно, скорее всего, и было, потому что в Лири никто никогда не слышал о соплеменниках Хоо. Люди с глубокой древности возненавидели селкаев — тюленей-оборотней — и нещадно на них охотились. Хоо полагал, что причиной людской ненависти стали набеги селкаев на рыбацкие сети — в этом они походили на обычных тюленей, зато потрошили сети с человеческой ловкостью и при этом безжалостно их портили. Но он не мог утверждать этого наверняка, потому что с раннего детства рос в одиночестве, а о матери у него сохранились лишь смутные воспоминания да мелодии песен, которыми она его убаюкивала. Однажды приплыли люди на лодке, загнали мать в узкий залив и изрубили на куски, ему же удалось спастись. Хоо вспомнил, что эти люди возносили хвалу Одину, и коли так, то произошло это и в самом деле очень давно.

И Хоо, и путники поведали друг другу свои истории урывками, за работой — спасение корабля было куда важнее. Прежде всего предстояло остановить неуправляемый дрейф «Хернинга», слишком уж близко оказался берег. Хлопал оборванный штаг, а треснувшую мачту нужно было срочно укрепить. Из трюма достали два бруса и примотали их к мачте канатами — в таком виде она продержится дольше.

Всех поражала сила Хоо. Подняв на плечи Тауно и Нильса, он держал их, пока они работали на мачте, и без его помощи измученным мужчинам вряд ли оказалось бы по силам вновь поднять тяжелую рею с намокшим парусом и заново натянуть шкоты. А если бы могучий Хоо не сменил их потом у помпы, трюм наверняка заполнился бы водой.

Но куда более поразительным оказалась его опытность в морском деле. Сперва он объяснил новым товарищам смысл каждой команды, потом заставил потренироваться в их выполнении и лишь потом, заметив яростный прибой на рифах, встал к штурвалу. И свершилось чудо — истерзанный бурей, протекающий и неповоротливый шлюп ожил в его руках. Рифы были уже совсем близко, но ему удалось миновать эту западню, потом другую, третью. Судно осталось на плаву и даже сумело отойти от берега подальше в море.

И шторм, словно догадавшись, что суденышко ему уже не достанется, унесся прочь.

— Да, дело пошло на лад, — пробасил Хоо. — Вы хорошо поработали, но теперь надо залатать это старое корыто, или оно на полпути потонет.

В трюме отыскался запас пакли. Вообще-то, корабли для такой операции кренгуют — кладут на мелководье на борт, — но уж больно малочисленный был у Тауно экипаж, к тому же они не осмеливались подходить к берегу. Там их могли попытаться убить — и не столько из-за чужой внешности морских людей, сколько из-за золота. Брат с сестрой спрыгнули вместе с селкаем в море и принялись забивать паклей многочисленные трещины ниже ватерлинии. Конечно, их следовало бы потом просмолить снаружи, но, поскольку в море это было сделать невозможно, Ингеборг затопила печь и стала подносить Нильсу котелки с горячей смолой, которой тот смолил щели изнутри. На этот труд ушло два дня, зато теперь, хотя корпус «Хернинга» все еще протекал, ослабев после бури, требовалось лишь время от времени откачивать из трюма немного воды, и Хоо решил, что корабль выдержит оставшийся путь.

Когда его спутники впервые за несколько дней насладились долгим сном и отдохнули, он собрал их на палубе. Занимался тихий день, вода стояла неподвижная как зеркало. По голубому небу плыло несколько белоснежных, словно крылья кружащихся в нем чаек, облачков. Воздух быстро теплел. Справа по борту, у самого горизонта, полоской суши виднелась Ирландия.

Тауно и Эйян растянулись на теплых досках палубы, подставив солнцу свои прекрасные обнаженные тела. Ингеборг тоже сбросила с себя всю грязную одежду, повесив ее сушиться. Нильс тоже сушил одежду, но, в отличие от Ингеборг, кутался в плащ и не садился. Когда его взгляд касался женских тел, на щеках парня вспыхивал румянец.

Хоо расположился перед ними. При дневном свете его неуклюжее тело казалось гротескно громоздким.

— По-моему, — начал он хриплым кашляющим голосом, — не стоит возвращаться, огибая Шотландию, а потом через Северное море. Корабль приходится непрерывно латать. Лучше, если мы спустимся в Ирландское море, проплывем через Английский пролив, а потом направимся мимо Фризских островов к Дании. Путь удлинится ненамного, но станет безопаснее. Берег все время будет неподалеку, и коли случится худшее, мы сумеем помочь людям добраться живыми до суши.

— Сможешь ли ты отыскать дорогу? — спросил Тауно. — Никто из нас эти воды не знает.

— Да, смогу. И еще подскажу, от каких кораблей следует удирать во весь дух, едва завидев верхушки их мачт. У короля Англии есть капитаны похуже пиратов.

Эйян подняла голову и пристально посмотрела на Хоо.

— Ты спас наш корабль от крушения, — негромко произнесла она, — и согласился доставить нас домой. Какую награду за это ты просишь?

Хоо набрал воздуха в огромную грудь, замер, словно был не в силах произнести ни слова, потом проревел:

— Ингеборг!

— Что? — воскликнула женщина. Согнув ноги, она прикрыла коленями грудь, крепко обхватила их левой рукой, а дрожащей правой сотворила в воздухе крест.

Селкай протянул к ней руки. Все его тело вздрагивало.

— Только пока мы плывем… — пробормотал он, запинаясь. — Только пока мы в море. Я буду нежен с тобой, обещаю. О, как долго я был одинок…

Ингеборг перевела взгляд на Тауно. Тот стоял, нахмурившись.

— Ты очень много сделала для нас, Ингеборг, — сказал он. — Мы не можем тебя принуждать.

Женщина не отрывала глаз от Тауно. Все молчали. Наконец Хоо стряхнул с себя оцепенение, его плечи поникли.

— Да, конечно же, я урод, — пробормотал он. — Я остался бы с вами, но видеть ее каждый день и… Прощайте. Думаю, вы доберетесь до дома и без меня. Удачи вам.

Он шагнул к борту. Ингеборг вскочила.

— Нет, подожди, — воскликнула она, подбегая к Хоо. Тот остановился и ахнул, когда женщина взяла его огромную когтистую лапу. — Прости, — сказала Ингеборг. Голос ее дрогнул, в глазах выступили слезы. — Я просто испугалась, понимаешь? Конечно же, я…

Селкай расхохотался лающим смехом и стиснул ее в медвежьих объятиях. Женщина взвыла от боли, он тут же выпустил ее.

— Прости меня, — взмолился Хоо. — Я забыл. Я буду нежен, обещаю.

Побледневший Нильс шагнул вперед.

— Нет, Ингеборг, не надо. Наши души и так отягощены грехом, а ты…

Ингеборг громко рассмеялась.

— Ты же знаешь, кто я такая, — резко возразила она. — Для меня такое не в новинку… верно?

Эйян поднялась и, положив ладонь на плечо Нильса, что-то прошептала в светлые локоны над ухом парня. Тот ахнул.

Тауно тоже встал и пристально вгляделся в глаза Хоо.

— Ты будешь с ней нежен, — произнес он, поглаживая рукоятку ножа.

Лето перевалило за половину, ночи становились все длиннее и темнее, но эта ночь оказалась ясной, а бесчисленные звезды давали достаточно света для глаз Тауно и Эйян. Шлюп плыл, подгоняемый бризом, который морщил воды пролива мелкими волнами, с шорохом ложившимися под нос корабля. Время от времени похлопывал край паруса, поскрипывал блок или доска — негромкие звуки, почти не нарушавшие тишины… пока ее не разорвал восторженный рев Хоо.

Позднее он вышел и встал на носу рядом с Ингеборг. Тауно правил у штурвала, Эйян дежурила в «вороньем гнезде», но никто из них не проявлял к парочке на носу открытого интереса.

— Спасибо тебе, милая, — застенчиво произнес селкай.

— Ты свое уже получил, — ответила женщина, кивнув на темноту под носовой надстройкой.

— Могу я пойти с тобой снова?

— Незачем. Уговор есть уговор.

Взгляд Хоо не отрывался от воды, пальцы стиснули доски борта.

— Я тебе совсем не нравлюсь?

— Я вовсе не это хотела сказать, — возразила она. Ее пальцы медленно скользнули вдоль борта и легли на руку Хоо. — Ты наш спаситель, и… обращался со мной куда лучше многих из тех, кого я помню. Но мы из племени смертных и живем недолго. Какая между нами может быть близость?

— Но я видел, как ты увивалась вокруг Тауно.

— А почему бы тебе не попытать счастья с Эйян? — торопливо отозвалась Ингеборг. — Она прекрасна по сравнению с моей невзрачностью, к тому же близка к вашему миру и, по-моему, насладится гораздо больше, чем… но не думай, что я сожалею, Хоо.

— Ты привыкнешь к моему запаху, — с горечью пообещал он.

— Но почему ты выбрал именно меня?

Хоо долго молчал, потом повернулся к ней, сжав кулаки, и ответил:

— Потому что ты настоящая женщина, а не наполовину дочь моря.

Она подняла на него глаза, ее напрягшееся было тело начало расслабляться.

— Мой народ убивал твой народ.

— То было сотни лет назад. На земле о нас давным-давно позабыли. Я живу мирно возле Сула-Сгейра, и говорят со мной только ветер, волны и чайки, а соседи мои — медузы да ракушки. Мой покой нарушают только бури да акулы, а зима сменяет зиму, и иногда становится так тоскливо, понимаешь?

— Голое море, голые скалы, и просто небо — без надежды на Спасение… Ах, Хоо!

Ингеборг прижалась щекой к его груди. Хоо погладил ее с неуклюжей нежностью.

— Но почему ты не искал себе кого-нибудь? — спросила она, прислушиваясь к медленным утроенным ударам его сердца.

— Искал. Когда был молод. Я многое повидал. Но никому не оказался нужен. Люди моря видели во мне лишь урода, и никто не пожелал заглянуть мне в сердце. То, что под шкурой, их не интересует.

— Нет, это не так, — подняла голову Ингеборг. — Не все они такие. Тауно… Тауно и Эйян…

— Да, вроде бы так. Хорошо, что они так заботятся о сестре. И все же… в людях, таких как ты, есть нечто большее. Не могу назвать, что именно… Вы теплее, вы любите по-другому. Наверное, зная о смерти, вы тянетесь друг к другу — ведь ваша жизнь так коротка. Или же причина в той искорке вечности… душе? Не знаю. Я ничего не знаю о душе, но я ощущал ее в некоторых мужчинах, но больше в женщинах… она похожа на огонек холодной ночью… И в тебе есть этот огонек, Ингеборг, яркий и сильный. Он согревает меня. И считай себя счастливой, пусть даже тебя охватывает печаль, потому что именно из-за души ты способна любить так сильно.

— Я? — изумилась женщина. — Шлюха? Нет, ты ошибаешься. Что можешь ты знать о людях?

— Больше, чем тебе кажется, — хмуро ответил Хоо. — Потому что время от времени я выходил в ваш мир, и не всегда меня гнали прочь. Пусть я уродлив и плохо пахну, но я сильный и надежный работник. Как иначе я мог выучить ваш язык или ремесло моряка? У меня были друзья среди людей, женщины приглашали меня к своим очагам, а некоторые — поверишь ли? — правда, очень немногие, даже дарили мне любовь.

— Теперь я понимаю почему, — прошептала Ингеборг.

Лицо Хоо исказилось, словно от боли.

— Но не любовь законной жены. Разве мог я, морское чудище, войти в церковь? Все это длилось недолго. Но с мужчинами, ставшими моими товарищами, мы не расставались подолгу и плавали в одно путешествие за другим. Но, конечно же, мне и с ними приходилось расставаться, ведь они вскоре старели, а я — нет. И прошли уже десятки лет с той поры, как я последний раз осмелился встретиться со смертными. А женщина не целовала меня еще дольше.

— Так неужели и мне надо причинять тебе боль? — Ингеборг приподнялась и обняла Хоо за шею, привлекая к себе. Их губы встретились.

— Боль разлуки горька, но останутся воспоминания, — ответил Хоо. — Какие сны я буду видеть! Какие песни пропоет о тебе ветер! И каждой ясной звездной ночью я стану вспоминать тебя и эту ночь, пока не наступит день моей смерти.

— Но ты будешь таким одиноким.

— Это лишь к лучшему, — попытался он ее успокоить. — Потому что причиной моей смерти станет женщина.

— Что? — отшатнулась она.

— Так, ничего. — Он указал на небо. — Видишь, как сияет Большая Медведица?

— Нет, Хоо, — взмолилась Ингеборг, задрожав, хотя набросила плащ перед тем, как выйти на палубу. — Расскажи мне все, прошу тебя. — Она смолкла. Селкай тоже молчал, закусив губу. — Мы станем… мужем и женой… до конца плавания. А за последнее время я насмотрелась столько колдовства, что мне на всю жизнь хватит. И раз эта тайна может коснуться меня…

Хоо вздохнул, покачал головой и ответил:

— Нет, Ингеборг, не бойся. Я… я столько скитался по морям в одиночестве, что приобрел как бы… второе зрение. И догадался, какой станет моя судьба.

— Какой же?

— Настанет день, когда смертная женщина родит мне сына, и мне придется забрать его с собой, дабы люди не сожгли его, назвав демонским отродьем. А женщина выйдет замуж, и ее муж убьет нас обоих.

— Нет, нет!

Селкай скрестил на груди руки.

— Я не боюсь за себя. Но сына мне жаль. Правда, к тому времени, когда это произойдет, Волшебный мир превратится в слабый, угасающий огонек и вскоре угаснет навсегда. Так что, пожалуй, такая судьба станет милосердием для него. Да и для меня тоже.

Ингеборг тихонько заплакала. Хоо не осмеливался ее коснуться.

— Я бесплодна, — призналась она, всхлипнув.

— Знаю, — кивнул он. — Не ты обречешь меня на смерть, а другая женщина… — Хоо стиснул зубы, но тут же добавил: — Ты так устала — ведь тебе столько пришлось вытерпеть. Позволь, я отнесу тебя и уложу спать.

Было еще темно, когда по песочным часам наступило время смены вахты. Близился рассвет. Экипаж шлюпа договорился о том, что на ночных вахтах всегда будут двое из морского народа, и сегодня Хоо стоял у штурвала, а Тауно забрался в «воронье гнездо» на верхушке мачты.

Эйян, сменившись с вахты, ловко скользнула через люк в кубрик, под который отгородили часть трюма. Звездный свет, льющийся через отверстие люка, был достаточно ярок для ее глаз, и даже при закрытом люке она отыскала бы путь в темноте на ощупь, по запаху или пользуясь присущим всем морским людям чувством направления и места. На соседних койках лежали Нильс и Ингеборг. Парень по-детски сжался в комочек, рука женщины прикрывала глаза. Присев на корточки рядом с Нильсом, Эйян погладила его волосы и прошептала в ухо:

— Вставай, лежебока. Настало наше время.

— А? Что?.. — пробормотал внезапно проснувшийся Нильс, но не успел более произнести ни слова — губы Эйян прижались к его губам.

— Осторожно, — предупредила она. — Не потревожь несчастную женщину. Иди за мной.

Она взяла его за руку, и восторженный Нильс последовал вслед за ней вверх по лесенке и на палубу.

На западе сверкали звезды, но на востоке поднялся рогатый месяц, залив небо серебристым сиянием. Еще ярче неба мерцало море. Силуэт Эйян темнел на фоне неба, словно ее освещал небесный фонарь. Ветер посвежел, посвистывал в вантах, раздувал паруса. Нос шлюпа приподнялся, потом окунулся в зашипевшую волну.

Нильс замер.

— Эйян, — воскликнул он, — ты слишком прекрасна, твоя красота обжигает меня!

— Тише, тише, — пробормотала Эйян, бросив торопливый взгляд на верхушку мачты. — Пойдем к носовой надстройке.

И она танцующей походкой устремилась вперед, Нильс заторопился следом.

Под носовой палубой более не таился мрак: в лунном сиянии Нильс ясно видел Эйян — до той секунды, когда она тесно прильнула к нему, и его голова закружилась от вихря ее поцелуев. Внутри него все зазвенело, загрохотало, взорвалось пламенем.

— Сбрось с себя эти дурацкие тряпки, — велела она вскоре и протянула руки, помогая Нильсу.

…Потом они лежали рядом, отдыхая и приходя в себя.

— Я люблю тебя, — прошептал он, вдохнув аромат ее волос. — Люблю всей своей душой.

— Молчи, — предупредила Эйян. — Ты человек… мужчина… хоть еще и молод… и крещен.

— Ну и пусть!

— Нет, не пусть! Ты обязан про это помнить. — Приподнявшись на локте, Эйян всмотрелась в выражение его лица. Ее свободная рука нежно коснулась его груди. — У тебя есть бессмертная душа, и никто, кроме тебя самого, не сможет ее сберечь. Судьба свела нас вместе, но я не стану той, кто погубит твою душу, милый мой дружок.

Ослепленный внезапным отчаянием, Нильс прильнул к ее груди.

— Я не смогу расстаться с тобой, — выдохнул он. — Никогда не смогу. А ты… ты не бросишь меня, правда? Скажи, что не бросишь!

Она принялась успокаивать его поцелуями и объятиями и, когда он смог снова слушать ее, ответила:

— Давай не будем терзать себя мыслями о будущем, Нильс. Толку от них никакого, лишь одни огорчения. Нам ведь хорошо вдвоем, правда? И довольно говорить о любви, — усмехнулась она. — Куда лучше добрая старая страсть. Тебе кто-нибудь говорил, что твой вид возбуждает?

— Ты очень… дорога мне.

— А ты мне. И у нас много общего — работа, разговоры, песни, мы вместе любуемся морем и небом… как близкие товарищи… — Она снова тихо рассмеялась. — А тихой ночной порой у нас есть и другое общее занятие, и я чувствую, что ты… о, радость моя!

…Сидя в «вороньем гнезде», Тауно вслушивался в доносящиеся с носовой палубы звуки. Его губы плотно сжались, стиснутый кулак ударил по ладони. Потом еще раз и еще.

Погода держалась по большей части ясная, и «Хернинг» плыл на юг даже быстрее, чем все ожидали от столь побитой посудины. Если к ним приближалось другое судно из тех, что курсировали между Англией и Пале, то Хоо, облаченный в человеческие одежды, выкрикивал очередную байку об их корабле, которую они с Нильсом тут же выдумывали в зависимости от ситуации. Поскольку вид у них был явно не воинственный и на пиратов они вовсе не походили, этого обычно хватало, и лишь однажды им пришлось спустить паруса и затаиться до темноты, чтобы прокрасться мимо королевского судна — Хоо предварительно осмотрел его, приняв тюлений облик, — потому что их могли задержать, приняв за шпионов или контрабандистов.

Пасмурным вечером Тауно вернулся к шлюпу, сжимая в руках отличного крупного лосося. Взобравшись по спущенной на корме веревочной лестнице, он бросил добычу на палубу.

— Хо-хо! — пробасил из-за штурвала селкай. — Ты мне отрежешь кусочек?

Тауно кивнул и протянул Хоо солидный кусок лосося. В тусклом свете фонаря, освещавшего плавающую стрелку компаса, его огромное тело походило на человеческое куда меньше, чем днем. Хоо впился зубами в сырую рыбину и жадно оторвал кусок. Брат с сестрой тоже не заботились о том, чтобы как-либо приготовить рыбу, и Ингеборг занималась стряпней лишь для себя и Нильса, но все же от подобного зрелища по лицу Тауно скользнула тень отвращения. Хоо заметил это.

— Тебя тревожит что? — спросил он.

— Ничего, — пожал плечами Тауно.

— Не-е, что-то есть. Насчет меня, сдается мне. Так скажи, как есть. Нам нельзя злобу копить.

— С чего ты взял? Я не держу на тебя зла, — все еще угрюмо ответил Тауно. — Но если хочешь знать, то мы в Лири ели более прилично.

Хоо немного помолчал, пристально вглядываясь в Тауно, потом произнес, тщательно подбирая слова:

— Не держи в себе, расскажи мне лучше. Иначе покоя нет. Что случилось, парень?

— Я же сказал — ничего! — рявкнул Тауно, отворачиваясь, чтобы уйти.

— Постой!

Тауно остановился.

— Не в том ли дело, что бабы нет у тебя, а у меня и Нильса есть? — предположил Хоо. — Сдается мне, Ингеборг рада тебе будет и в удовольствии не откажет тебе.

— По-твоему, она кто?..

Тауно резко смолк. На этот раз он ушел.

Сумерки быстро густели. По вантам скользнул вниз темный силуэт, спрыгнул на палубу. Тауно приблизился. Нильс напряженно вглядывался в темноту, но Тауно без труда разглядел смущенное лицо парня.

— Что ты там делал? — резко спросил он.

— Ну… ты же знаешь, Эйян дежурит на мачте, — ответил Нильс. Голос его едва заметно дрогнул. — Мы разговаривали, потом она велела мне спускаться, пока я еще в силах что-то разглядеть вокруг себя.

— Верно, — кивнул Тауно, — ты не упускаешь ни единой возможности побыть с ней наедине. Так ведь?

Тауно уставился в темноту. Нильс отыскал его руку.

— Тауно… господин… умоляю вас, выслушайте меня, — взмолился юноша.

Долгую минуту принц Лири молчал, потом молвил:

— Говори.

Нильс сглотнул.

— Вы стали мрачны. Холодны со мной… со всеми, кажется, тоже, но со мной больше всего. Почему? Неужели я чем-то обидел вас? Я не стал бы этого делать ни за какие блага на свете, Тауно.

— С чего ты взял, что способен причинить мне хоть какой-то вред, сухопутный топтун?

— Ну, ваша сестра… ваша сестра и я…

— Ха! Она свободная личность. И я не настолько глуп, чтобы судить ее поступки.

— Я… я люблю ее.

— Как же ты можешь? Неужели ты забыл, что у нее и у меня нет душ?

— Я в это не верю! Она… она изумительная, восхитительная. Я хочу жениться на ней… и если не перед людьми, то перед Богом… хранить ей верность и заботиться до самой своей смерти. Я буду ей хорошим мужем, Тауно. Я хорошо обеспечу и ее, и детей. Я знаю, как выгодно вложить свою долю золота… Вы поговорите с ней, Тауно? Она не позволяет мне вести подобные речи, но если об этом скажете вы… Ради меня… и ради нее? Ведь она может быть спасена, даже…

Бормотание Нильса внезапно захлебнулось — Тауно схватил его за плечи и встряхнул столь яростно, что у парня клацнули зубы.

— Заткнись! — взревел Тауно. — Еще одно слово, и я размажу тебя по палубе! Развлекайся с ней и дальше, пока твое время не кончилось. И вбей себе в голову — ты для нее лишь развлечение, очередное после десятков прежних. И не более того. Радуйся, что она обратила на тебя немного внимания, и больше не раздражай нас своими сопливыми воплями. Ты меня понял?

— Да, простите меня, простите, — всхлипнул Нильс. Тауно разжал руки, парень осел на палубу.

Тауно постоял немного рядом, но взгляд его был устремлен на верхушку мачты. Он не заметил ни малейшего движения, лишь ветер трепал длинную прядь волос. Тауно уже открыл было рот, собираясь заговорить на языке морских людей, но передумал. К нему медленно вернулось спокойствие.

— Оставайся на палубе, Нильс, пока я не разрешу тебе спуститься, — приказал он, потом быстро отыскал люк в трюм. Спустившись, он не потрудился прикрыть за собой крышку, чтобы приглушить звуки, а сразу подошел к койке Ингеборг и разбудил ее.

Приползшие со стороны Ирландии тучи пролились моросящим дождем, сизой дымкой затянувшим небосвод. Капли с шелестом падали на волны, и их шепот совсем заглушил посвистывание бриза. Каждый вдох влажного и прохладного воздуха наполнял легкие ароматом зеленых полей.

В такую погоду торчать на верхушке мачты было бесполезно, и Тауно с Эйян поплыли перед кораблем, разведывая путь. Силуэт шлюпа вскоре растаял в дождевой мороси, и они впервые за долгое время остались наедине. «Хернинг» едва тащился по волнам, брат с сестрой легко его обгоняли и потому могли разговаривать, не останавливаясь.

— Ты был жесток с Нильсом, — сказала Эйян.

Тауно рубанул ладонью по воде.

— Ты слышала наш разговор?

— Конечно.

— И что ты ему потом сказала?

— Что ты был в плохом настроении и ему не следует принимать твои слова близко к сердцу. Он очень страдал. Будь добр к нему, Тауно. Он преклоняется перед тобой.

— А в тебя по уши влюблен. Юный болван!

— Знаешь, а ведь я у него первая женщина, самая первая. — Эйян улыбнулась. — И он быстро учится. Так пусть он осчастливит в своей жизни еще многих — когда мы расстанемся.

Тауно нахмурился.

— Надеюсь, он не ошалеет от любви к тебе до такой степени, что растеряет остатки своего умишка. У нас есть только он да Ингеборг — на кого еще из людей мы можем положиться, спасая Ирию? Ведь мы с тобой вряд ли сумеем сойти за жителей суши, тем более за датчан.

— Да, мы с ним об этом говорили, — подтвердила Эйян, встревоженная не меньше брата. — Он по крайней мере знает, что должен действовать осторожно, ведь он простой моряк и в людских законах столь же невежественен, как и мы. Но я верю в него, потому что он умен и быстро добирается до сути. Правда, — печально добавила она, — именно поэтому он может и не позабыть меня, когда придет время расставаться. Впрочем, он всегда сумеет опереться на совет Ингеборг, а уж она, полагаю, за свою жизнь имела дело с самыми разными людьми.

— Да, она сильная женщина, — вяло согласился Тауно.

Эйян отплыла чуть в сторону и повернулась, чтобы лучше видеть его лицо.

— А я полагала, что твои чувства к ней заслуживают иных слов.

— Верно, она мне нравится, — кивнул Тауно.

— А ты для нее… Сидя в «вороньем гнезде», я слышала, какую радость ты пробудил в ней, спустившись в трюм. Она сдерживалась, но я все равно услышала. — Лицо Эйян исказилось, она помолчала, потом продолжила: — На следующий день мы с ней поговорили наедине. Так, обменялись женскими сплетнями. И она спросила, зная, что мы все равно не согласимся, не хотим ли мы поселиться где-нибудь неподалеку от нее — ведь за золото она может купить дом на берегу — и не уплывать далеко в поисках нашего народа. Когда я ответила, что это невозможно, она отвернулась. Потом повернулась обратно и принялась весело болтать. Но я наблюдала за ее плечами и руками. — Эйян вздохнула. — Воистину, общение с нами не приносит смертным счастья.

— И нам с ними — тоже, — процедил Тауно.

— Верно. Бедная Ингеборг! И все же, как дальше жить нам — двум последним морским людям в Дании? Ведь если не суждено нам отыскать отца, то придется искать прибежища в другом племени. А как тяжело искать родных по всему свету!

— Да… тяжело, — отозвался Тауно. Они пристально посмотрели в глаза друг другу. Тауно побледнел, сестра покраснела. Брат резко нырнул и не показывался целый час.

«Хернинг» обогнул Уэльс, миновал белые холмы Англии и поплыл домой мимо равнин Ютландии.

Корабль с беженцами из Лири преодолел уже более половины пути до побережья Далматии, когда его заметили работорговцы.

Поначалу никто из них, даже Ванимен, не почуял зла. За долгий путь от Геркулесовых Столбов они переговаривались с командами многих судов: кораблей в этих водах плавало немало. Ванимен старался держаться подальше от берегов, поэтому на них никто не нападал. Он также велел всем находящимся на палубе облачаться днем в одежду, которая отыскалась в сундучках матросов, а пловцам в море не всплывать до наступления темноты. Корабль северной постройки, явно потрепанный штормом, возбуждал любопытство, а иногда — как полагал Ванимен — желание предложить помощь. Тем, кто подплывал ближе, он давал понять жестами, чтобы они плыли дальше, добавляя на ломаной латыни, что они ни в чем не нуждаются и направляются в ближайший порт. До сих пор такой прием срабатывал, правда, Ванимен все гадал почему — то ли произносимые им слова были достаточно понятны местным жителям, то ли капитаны встречных судов начинали с подозрением приглядываться к его странной на вид команде, облаченной в лохмотья. Как бы то ни было, присутствие на палубе женщин и детей ясно доказывало, что они не пираты, и поэтому ни один военный корабль ими не заинтересовался.

Случись такое, они тут же покинули бы судно. Ванимену очень не хотелось с ним расставаться. Несмотря на жалкое состояние, медлительность, неуклюжесть и нескончаемый труд у помп, оно оставалось их прибежищем — и маскировкой в узком море, разделяющем христиан и мусульман, где уже не осталось никого из жителей волшебного мира. День за днем, ночь за ночью жалкое корыто ползло вперед. Когда наступал штиль, а солнце садилось или поблизости не было людей, царь посылал своих людей в море — ухватившись за канаты, они тянули его дальше. Так им удавалось выжимать из своего корабля такую скорость, какой никогда не добился бы людской экипаж, и все же прошло несколько томительных недель, прежде чем они добрались до Адриатики. Не будь рядом волн, где беглецы находили пищу, покой и отдых, они давно погибли бы от отчаяния.

Теперь путешествие стало еще более медленным, требуя еще большей осторожности, — им пришлось плыть вдоль восточного побережья, постоянно высылая разведчиков к берегу. Путники постоянно рисковали нарваться на морской патруль любого из местных правителей, но, несмотря на риск, сердца их забились легче, а песни зазвучали чаще, потому что места эти оказались красивыми и приятными, их скалистые берега поросли густыми лесами, а прибрежные воды обильны рыбой. Ванимен намеревался не спускать парусов, пока корабль в состоянии плыть дальше — сперва требовалось отыскать подходящее место. Впрочем, если и придется покинуть судно, то теперь катастрофы не случится.

Так он полагал.

И в самом деле волшебный мир все еще сохранился у этих берегов и в возвышающихся в отдалении горах. Подплывая ближе, выходя на берег, Ванимен ощущал магию, и после прежней пустоты по его телу пробегал холодок восторга. Он замечал и существ не из обычной плоти — робких или злобных. Они казались ему странными, и если не убегали прочь, словно охваченные ужасом, то сами начинали угрожать. Тогда уходил он. Но все же они были его родственниками в том смысле, в каком Агнете, как она под конец поняла, никогда не смогла бы стать.

Кое-какие места оказались оскверненными экзорцизмом. Призвав на помощь доступную ему вопросительную магию, Ванимен узнал, что большинство из них стало такими не так уж давно. Кажется, среди людей появилась новая вера — скорее новая секта, потому что проклятие повсюду было наложено Крестом, — сменившая терпимость раннего христианства. Но гораздо чаще он замечал слишком обширные участки возделанной земли или городок, который самим своим присутствием сделал бы существование новой колонии невозможным. Что ж, дельфины советовали ему плыть подальше на север.

Следуя их советам, он все чаще стал встречать многочисленные острова, о которых они тоже упоминали, причем свободные от наложенных священниками проклятий. Это вероучение, столь активно ненавидящее всех, кто наслаждается радостью жизни — а именно этому, как догадался Ванимен, невольно учили людей дружелюбные к ним жители волшебного мира, навлекая опасность на людские души, но все же принося им радость, — это вероучение, должно быть, еще не проникло в эти края. И он лелеял надежду, что где-нибудь здесь отыщется то, о чем он мечтал.

И чем скорее, тем лучше, с тревогой подумал он. Корабль уже буквально разваливается, помпы не успевают откачивать воду. Все глубже оседающий с каждым днем, скрипучий, все более медленный при любом ветре, корабль вскоре станет совершенно бесполезным. И тогда им придется плыть дальше без него…

Так обстояли дела, когда на них наткнулись работорговцы.

Был день, когда рыбакам лучше оставаться дома, а купцам посиживать в таверне. С запада налетали шквалы, с каждым разом набирая силу, выл ветер, пенились волны, низкая серость на небе плевалась дождем. Ванимен пытался править подальше от недалекого берега, но вскоре с горечью убедился, что это ему не по силам. Прямо по курсу, отделенный парой миль бурлящих волн, неподалеку от берега виднелся крупный остров. Если удастся войти в пролив, то там можно будет укрыться от ветра. Крыши на берегу предупреждали о людском поселении, но тут ничего не изменишь, к тому же домов оказалось не так уж и много.

Ванимен поднялся на полуют, откуда открывался хороший вид на море и откуда удобнее выкрикивать команды экипажу, набравшемуся по дороге моряцких навыков. Сбросив перед работой одежду, мужчины разошлись по местам или встали наготове, ожидая команд. Женщин с детьми он отправил вниз, чтобы те не путались под ногами на палубе. Немногие предпочли отправиться в море, но большинство матерей опасалось, что водовороты и подводные течения среди незнакомых прибрежных скал могут вырвать детей из их рук.

Пока корабль готовился к маневру, из дымки на горизонте выплыло другое судно — поджарая узкая галера, выкрашенная в черный и красный цвета. Она шла на веслах со спущенными парусами, напоминая перебирающего ногами паука. В пенных бурунах на носу галеры поблескивала позолоченная фигура крылатого льва. Заметив ее и оценив курс судна, Ванимен предположил, что это направляющийся домой венецианский корабль. Он удивленно свел брови — судно явно не было грузовым, иначе шло бы под охраной, и в то же время казалось слишком большим для военного.

Отогнав прочь сомнения, он занялся спасением собственного судна. Ему потребовался весь накопленный опыт, а также прирожденное знание природных стихий, чтобы догадываться, какие команды отдавать рулевому и людям на палубах, поэтому весь следующий час он почти не обращал внимания на незнакомое судно, пока к нему не подошла Мейива, стоявшая до сих пор вахту на носу корабля.

Коснувшись локтя Ванимена, она указала рукой в море и громко сказала, перекрикивая вой ветра:

— Взгляни! Они правят нам наперерез.

Посмотрев на незнакомый корабль, Ванимен убедился, что она права.

— И как раз сейчас наши тела не прикрывает одежда! — воскликнул он. Несколько секунд Ванимен молчал, погрузившись в тревожные размышления, потом решительно произнес: — Если мы сейчас бросимся одеваться, то это покажется куда более подозрительным, чем если останемся такими, какие есть. Будем надеяться, что они предположат, будто мы попросту решили раздеться — помнишь, мы ведь и сами видели в открытом море голых моряков. Их капитан, скорее всего, хочет узнать, кто мы такие. Вряд ли он приблизится настолько, что разглядит в нас чужаков другого племени — в такую погоду это слишком опасно, — а когда волосы мокрые, не очень-то и разглядишь, голубые они или зеленые… Передай людям на палубах, пусть ведут себя осторожнее.

Когда Мейива вернулась, галера оказалась с надветренной стороны относительно их судна, и Ванимен наморщил нос.

— Фу! — воскликнул он. — Чувствуешь? От нее несет грязью, потом и… страданиями. Что за дьявольщина у нее на борту?

Мейива прищурилась.

— Я вижу нескольких, облаченных в металл, вижу оружие, — ответила она. — Но что это за оборванцы в лохмотьях? Их там множество.

Ответ стал очевиден, когда расстояние между кораблями сократилось. Темнокожие мужчины, женщины и дети были скованы цепями в запястьях и у лодыжек. Они стояли, сидели, лежали, скорчившись, на палубе, дрожали от холода и жались друг к другу, отыскивая хоть какое-то утешение в близости. Их охраняли стражники с пиками. Ванимена стиснула тревога.

— Кажется, я знаю, кто они, — сказал он Мейиве. — Рабы.

— Кто это? — переспросила она, никогда прежде не слышав этого слова.

— Рабы. Люди, которых ловят, продают, покупают и заставляют работать подобно животным, тянущим плуг или запряженным в повозку. Я слышал о таком зверстве от людей, с которыми когда-то разговаривал. А это судно, несомненно, возвращается из набега на южные страны.

Ванимен сплюнул под ветер, пожалев, что не может повторить плевок в сторону галеры.

— И это правда? — нахмурилась Мейива.

— Да.

— И все же Создатель Звезд благосклонен к их племени больше, чем ко всем остальным в этом мире?

— Я тоже не могу этого понять… Ага, они нам что-то кричат.

Вой ветра и незнакомый язык сделали всякие разговоры невозможными. Худощавый, гладко выбритый человек в кирасе и шлеме с пестрым плюмажем так долго разглядывал беглецов из Лири, что у Ванимена по коже побежали мурашки. Но все же наконец галера отошла в сторону, и из груди Ванимена вырвался вздох облегчения.

Расслабляться было некогда. Прямо по курсу быстро вырастал скалистый остров, о берег которого яростно разбивался прибой. Забыв обо всем, Ванимен целиком сосредоточился на сложном маневре, заводя посудину с беглецами в безопасность пролива. Право руля! Поднять рей! Выдвинуть шкот с правого борта! Корабль тряхнуло — неужели киль о что-то задел? — и внезапно они вырвались из бури в штиль.

Судно застыло на месте.

Не веря собственным глазам, Ванимен осмотрелся по сторонам. Они стояли в полоске почти спокойной воды, едва тронутой рябью. С обеих сторон стенами вздымались берега. Шторм все еще гудел совсем рядом, но сюда залетали лишь редкие шальные брызги. Материковый берег за узкой полоской пляжа покрывал густой лес, а на острове среди деревьев и кустарников виднелась кучка строений. Ванимен не заметил ни людей, ни собак, как, впрочем, не ощутил и присутствия других существ.

Обратив свои чувства морского жителя на воды пролива, он обнаружил, что их соленость уменьшилась — скорее всего, чуть севернее в море впадала река. В ее устье, несомненно, расположился порт, и не из малых — Ванимен заметил плавающий вокруг мусор и комки смолы, признаки работающих доков. Береговой выступ заслонял от беглецов порт, но это и к лучшему — их тоже пока никто не заметил.

Царь не сомневался, что к вечеру шторм стихнет и они смогут плыть дальше. А пока… Ванимен сел на палубу и устало прислонился к борту. Пока все спокойно. Надо поспать… Измученный Ванимен мгновенно заснул.

Его разбудил отчаянный крик Мейивы.

Огибая скалистый выступ и взбивая веслами волны, на них мчалась галера. Она приблизилась настолько быстро, что сидевшие в трюме даже не успели выбраться на палубу. А их царь едва успел вспомнить, что стал капитаном на корабле, моряк с которого, убитый им, проклял его перед смертью.

В борта впились крючья. На палубу с грохотом опустился абордажный мостик, и по нему, вооруженные до зубов и закованные в кирасы, хлынули венецианцы. Свой живой товар они загнали в трюм и теперь явились за новой партией.

Некоторые из них попятились, внезапно заметив странность будущих пленников — перепончатые ступни, цвет волос, явно не людские черты лица. Испуганно вскрикнув, они перекрестились и едва не бросились обратно на галеру. Но более смелые подбодрили себя криками, взмахнули мечами и двинулись вперед. Командир нападающих сорвал с шеи распятие и поднял его, держа рядом с мечом. Венецианцы осмелели — на них с ужасом смотрели обнаженные, практически безоружные существа, в основном женщины и дети.

Командир гаркнул команду. Его люди развернулись в линию и двинулись вперед, оттесняя народ Ванимена на корму. Оружие, шлемы, кирасы и кольчуги — чем могли защититься от них несчастные беглецы? К тому же морской народ ничего не знал о войнах. Те, кто был на палубе, начали в ужасе отступать, а не успевшие вылезти спрятались в трюме.

Начали возвращаться и всплывать те, кто отправился в море.

— Назад! — крикнул царь, заметив, что кое-кто ухватился за веревочную лестницу, собираясь подняться на палубу. — Тут смерть, или еще хуже смерти!

Царь мог присоединиться к ним и с легкостью спастись. Некоторые его соплеменники уже прыгнули с палубы в море. «Но что станет с теми, кто оказался в ловушке, не успев подняться из трюма?» — мелькнуло у него в голове. Враги уже окружили трюмные люки.

Сам он скорее бросится грудью на наконечники копий, но избавится от кандалов, невольничьего рынка, грязи, нечистот, плетей и страданий — всех ужасов рабского существования. А может, его станут показывать на потеху публике… как-то на берегу он видел медведя с кольцом в гноящемся носу, танцевавшего на цепи под хохот зрителей… Так неужели у тех, кто поверил ему, нет права на собственный выбор?

К тому же на корабле сейчас почти весь народ Лири — оставшихся в воде женщин слишком мало, чтобы возродить племя.

А он все еще их царь.

— Вперед! — взревел Ванимен. Палуба загудела под мощными ударами его ног.

Царский трезубец остался в каюте, но силы и ловкости ему было не занимать. В Ванимена ткнули пикой. Он перехватил древко, вырвал оружие, замахнулся и раскроил солдату череп. Яростно рыча, царь врезался в толпу врагов, колол, бил, уворачивался и тут же нападал сам. Один из солдат, подкравшись сзади, уже занес топор, собираясь ударить Ванимена в спину, но на него кошкой прыгнула Мейива с ножом в руке, схватила за подбородок и перерезала горло. Мужчины из палубной команды воспрянули духом и поспешили на помощь сражающейся паре, противопоставив сверкающей стали свою силу и прирожденное мужество обитателей моря. Вскоре они освободили подход к одному из трюмных люков. Ванимен велел женщинам выходить, они тут же полезли наверх, прижимая к себе детей, и прыгали в спасительное море. Кучка мужчин продолжала биться, прикрывая их бегство.

Арбалетчики на галере нацелили свое оружие.

Морские люди вполне могли бы выиграть схватку, обладай они хоть какими-то воинскими навыками. Но у них не было ни опыта, ни умения в убийстве людей, которых они видели впервые в жизни. Ванимену не следовало приказывать пловцам остаться — он понял это, когда вокруг него снова сомкнулось железное кольцо воинов, и он воззвал к своим людям о помощи. Но они не расслышали его из-за шума битвы, продолжая потрясенно плавать вокруг корабля. Арбалетчики с галеры заметили нескольких и убили их.

Такая же участь постигла двоих или троих рядом с Ванименом. Венецианцы перестроились, контратаковали и устроили побоище, залив палубу кровью. Их жертвами по большей части стали вылезающие их трюма женщины и дети, погибли и все мужчины на палубе — кроме Ванимена.

Израненный, он едва ощущал, как его снова и снова колет и режет оружие врага. Каким-то образом — рядом с ним разъяренной кошкой отбивалась Мейива — Ванимен сумел вырваться из кольца венецианцев, пробиться к борту и вместе с Мейивой прыгнуть в море.

Соленая вода приняла его в материнские объятия. Ванимен медленно погружался в зеленую прохладную глубину, окруженный уцелевшими соплеменниками. Он спас от рабства всех, кто выжил, выполнил свою задачу и теперь может отдохнуть…

Нет. Царь истекал кровью, в глазах у него темнело, рот наполнился горечью. И если жестоко раненный Ванимен не доберется до берега, где можно обработать раны, он тоже присоединится к числу погибших. Да и не он один — многие женщины и дети тоже были ранены.

— На берег, — приказал он.

Они доплыли до материка, выдохнули воду из легких и выползли на сушу.

Нет сомнений, что венецианцев схватка потрясла не менее, чем соплеменников Ванимена, потому что они оставались на галере и на захваченном корабле еще не менее часа. Все это время беглецы у них на виду заботились, как только могли, о своих раненых — прикрывая раны мхом и паутиной и стягивая их края плетенными из травы веревочками.

И снова их погубило невежество. Им следовало бы немедленно уплыть прочь, оказав первую помощь, пусть даже потеряв по дороге наиболее тяжелораненых. Ванимен наверняка приказал бы поступить именно так, но он лежал, часто теряя сознание, а подходящей замены ему не нашлось. Его испуганный народ бродил по берегу, тратил время на пустые разговоры и никак не мог решить, что же делать дальше.

Тем временем работорговцы, наблюдая за ними, все более набирались решимости. Да, существа на берегу сильны и опасны, но их можно одолеть и схватить, а затем продать куда дороже любых сарацинов. Капитан галеры был храбрым человеком. Он принял решение и отдал приказ.

Осторожно, но быстро галера двинулась к берегу. Встревоженные беглецы из Лири бросились вправо и влево, чтобы потом укрыться в водах пролива, но арбалетные стрелы отрезали им путь к бегству, заставив всех, кроме нескольких убитых, вернуться. Окажись среди них решительный лидер, они и в такой ситуации смогли бы спастись в воде, но Ванимен только-только начал приходить в себя. Было совершенно ясно, что сколько-нибудь значительное расстояние ему не проплыть. Мейива положила руку Ванимена себе на плечи и направилась, поддерживая его, в сторону леса, отыскивая в нем убежище. Не имея перед глазами лучшего примера, все племя заковыляло следом. Именно на это и надеялся венецианец. Если беглецы рассеются по кустам, многие сумеют скрыться, но ему хватит и тех, кого он сумеет поймать. Перед глазами у него уже блестели дукаты.

Дно пролива перед берегом резко повышалось. Капитан галеры велел подвести ее к берегу, бросить якорь на мелководье и перекинуть через борт абордажный мостик. Спустившиеся по нему солдаты оказались лишь по пояс в воде и торопливо выбрались на берег. Кто-то из беглецов успел скрыться в волнах, но многие стали искать убежища в лесу, прячась в тени деревьев. Охотники двинулись следом.

Им вполне было по силам поймать часть из них и позднее продать необычных рабов в цирки, бордели, а то и как удивительных ловцов рыбы — ловят же соколы всякую дичь. Остальные ускользнули бы и направились навстречу ожидающей их судьбе. Однако их расчеты спутало невезение — или воля Небес.

Галеру заметили жители острова, и то, что они увидели, оказалось вполне достаточно, чтобы встревожиться — островитяне слишком хорошо помнили, что такое война и пиратство. Гонец, сперва бегом, а затем на гребной лодке, добрался до порта Бан, а оттуда, верхом на лошади, и до гарнизона в Шибенике. Из Шибеника тут же вышел боевой корабль, а вдоль берега торопливо зашагал воинский отряд.

Заметив в отдалении блеск металла, капитан работорговцев понял, что зашел слишком далеко. У него не было никаких дел в территориальных водах Хорватского королевства. Поскольку между ним и Венецианской республикой сейчас был мир, он не мог осмелиться на вооруженное сопротивление королевскому судну. А для того, в свою очередь, явно иностранное судно, откровенно нарушившее границу территориальных вод, было слишком соблазнительной добычей. Теперь работорговцу не оставалось ничего иного, кроме как поскорее убраться восвояси и надеяться лишь, что посольство сумеет убедить королевских чиновников, будто венецианский корабль у самого хорватского берега им попросту почудился.

Звук рога призвал венецианских солдат на берег. Хорваты, со своей стороны, не торопились, когда им стало ясно, что незнакомый корабль не желает схватки. Они позволили ему уйти, но хорватских офицеров снедало любопытство — они гадали, что же привело иностранца к их берегам, и выслали отряд прочесать заросли.

Все это Ванимен узнал много позднее, в основном от отца Томислава, который, в свою очередь, восстановил последовательность событий, сложив воедино услышанное. А в тот момент для Ванимена существовали лишь боль, слабость и шум на берегу, заставивший его соплеменников еще дальше уйти от берега.

Их начала терзать жажда, становившаяся с каждым часом все более мучительной, но они не посмели вернуться к морю, где по берегу рыскали вооруженные люди. Сквозь запах листьев ветерок доносил до них и запах далекой реки, но, к сожалению, смешанный с запахами города. Его предстояло обойти стороной.

Преследователи, не добившись успеха сразу, вскоре махнули на них рукой. Впрочем, они не особенно и старались, но для морского племени это было слабым утешением. Возглавляемые Мейивой, поскольку царь мог лишь ковылять, опираясь на кого-нибудь, они продирались сквозь густой лес, поднимались на все более высокие холмы, терпели голод, жажду и усталость и помогали брести раненым, слыша всхлипывания и плач детей. Камни, коряги и шипы ранили нежные перепонки их ног, густые ветви преграждали путь, каркало воронье. Ветер постепенно стих, от земли поднимались тепло и тишина — для них, существ из другого мира, они стали жарой и глухотой. Здесь не было приливов или течений, волн и свежего бриза, плавающей вокруг еды или прохладных глубин для отдыха. Несчастных беглецов окружал лабиринт деревьев, бесконечный и до ужаса однообразный. Они с огромным трудом пробирались вперед.

Но хотя лес и казался беглецам бесконечным, все же к вечеру они из него вышли. Им снова повезло, потому что в наступивших сумерках они смогли незаметно двинуться дальше среди ферм и полей на поиски реки. Ванимен, все еще слабый, посоветовал им идти по дорогам и тропинкам — хотя сбитым в кровь ногам и было больно, зато так они оставляли меньше следов, чем если бы шли по хлебному полю. Эта часть их путешествия, по ночной прохладе и при свете звезд, оказалась легче предыдущей. Никаких строений поблизости не было. Местность неуклонно поднималась в гору.

К полуночи они поняли, что впереди их ждет не просто ручей или речка, а целое озеро. Но их пересохшие глотки судорожно сжались, когда, перевалив через гребень очередного холма, они увидели перед собой сплошную стену деревьев. Путь к воде преграждали дикие заросли. Почти никто из обессилевших путников не смог бы выдержать еще одну схватку с лесной чащей, и уж тем более ночью, когда местные существа, явно не желающие им добра, наверняка настороже. Уннутар, чей нос считался самым чутким во всем племени, сказал, что учуял что-то нехорошее в самом озере — в нем таилось нечто огромное и жуткое.

— Нам надо поскорее напиться, или мы все умрем, — простонала Ринна.

— Замолчи, — рявкнула на нее мать, державшая на руках своего потерявшего сознание ребенка.

— И поесть тоже, — добавила Мейива. Хотя на земле морским людям требовалось намного меньше пищи, чем в море, никто из них не привык голодать долгие часы. Многие уже пошатывались от слабости, а дети досуха выплакали глаза, умоляя дать им хоть что-нибудь поесть.

Ванимен тряхнул головой, проясняя мысли.

— Найдите ферму, — прохрипел он наконец. — Там есть колодец. Кладовые, амбары, коровы, свиньи. Мы… захватим владельцев врасплох… напугаем их, прогоним… потом наедимся и напьемся и бегом вернемся на побережье…

— Да! — зазвенел голос Мейивы. — Подумайте, все подумайте. Если мы так долго не видели домов, значит, эта земля принадлежит большому и богатому поместью. Оно наверняка где-то не очень далеко отсюда.

И она повела их дальше вдоль кромки леса.

Через два-три часа они почуяли запахи воды, людей и скота. Беглецы обогнули озеро и вышли к впадающей в него реке. И в самом деле — там, где два ручья сливались, образуя реку, стояло поселение. Спотыкаясь, морское племя бросилось вперед. Небо на востоке уже окрасили первые отблески рассвета.

И вновь их погубило невежество. Они так мало знали о людях, к тому же их знания ограничивались маленьким уголком Дании. Они совершенно искренне полагали, будто в центре возделанных земель всегда находится одно-единственное поместье или, самое большое, деревушка — а не целое селение крепостных крестьян, охраняемых стражниками из замка. Кое-кто из них заметил это обстоятельство, но уже не успел предупредить остальных. Словно обезумевшие лемминги, беглецы из Лири бросились к воде.

Собаки не стали поднимать шум, но сразу испуганно зарычали. Солдаты, зевающие под конец ночной стражи, насторожились и криками разбудили своих товарищей, которые начали с ворчанием вылезать из-под одеял. Даже в предрассветную рань они сумели разглядеть, что у брода собралась весьма странная компания — голые и почти все безоружные. Скрадинский жупан Иван Субич всегда держал свое войско наготове, и через пару минут конные солдаты уже выехали из ворот замка. Не успели беглецы ахнуть, как всадники с грохотом проскочили мост и окружили их, остриями пик преграждая дорогу тем, кто пытался скрыться. Конный отряд был невелик, но ему на подмогу уже спешили пешие солдаты.

Ванимен поднял руки.

— Сделайте так же, — велел он своему народу, прежде чем снова потерять сознание. — Мы сдаемся.

Немного севернее Элса лес уступал место болоту. Оно тянулось две или три лиги вдоль дороги — скорее прибрежной тропы. Ею почти не пользовались — как из страха перед существами полумира, так и по той простой причине, что местность от Элса до Ска была почти безлюдной. Архидиакон Магнус не боялся ездить по ней в сопровождении своей свиты, но он-то был крестоносец Господа, которого небесный патрон сделал неуязвимым перед демонами. Простолюдины же такой милостью небес не располагали.

В этих местах одним холодным вечером и бросил якорь «Хернинг». На востоке поблескивал Каттегат, воды которого постепенно таяли в вечерних сумерках; берег на западе окутывала темнота. Последний отблеск заката распластался по воде красным пятном, холмистый берег порос камышом и кривыми ивами. Вечерний бриз разносил запах болотной сырости. Бухала выпь, скрипели чибисы, ухала сова.

— Странно, что наше путешествие заканчивается именно здесь, — пробормотала Ингеборг.

— Нет, не заканчивается, — возразила Эйян. — Мы его только начинаем.

Нильс перекрестился, потому что место оказалось воистину зловещим. Как и всякий местный житель, он слышал рассказы о… никорах, эльфах?.. и не блуждающий ли огонек уже мелькает в отдалении, заманивая человека к гибели? Да и поможет ли ему святой знак теперь, после всех его языческих прегрешений? Его рука потянулась к руке Эйян, но та уже отошла в сторону и принялась за работу.

Сперва она, Тауно и Хоо помогли людям сойти на берег, а потом несколько часов плавали между кораблем и берегом, перетаскивая сложенное на палубе золото Аверорна. Нильс и Ингеборг стояли на страже, чтобы вовремя предупредить о нежелательном появлении людей — пара-другая разбойников вполне могла устроить себе берлогу где-нибудь неподалеку — или еще менее желанных гостей. Но опасения оказались напрасными. Закутавшись в плащ, они так и простояли всю ночь, дрожа от холода и согревая друг друга.

К рассвету они закончили разгрузку, но солнца так и не увидели — берег окутал густой туман, погрузив мир в промозглую сырость, пропитанную тишиной. Тауно и Эйян, хорошо знавшие это болото, предвидели появление тумана и даже специально задержали шлюп в море на целый день, чтобы на рассвете воспользоваться удобным прикрытием. Хоо ориентировался в тумане не хуже брата с сестрой, и под руководством морских жителей юноша и женщина, промокнув до нитки, помогли им справиться со следующей частью задачи.

Золото было необходимо спрятать. Тауно вспомнил искалеченное молнией дерево, которое можно было легко заметить со стороны дороги. В считаных шагах западнее дерева отыскался пруд, мелкий и укромный, словно созданный для хранения секретов. На дно пруда легли плетенные из ивовой лозы циновки — они пролежат под водой несколько лет и не дадут илу поглотить то, что путешественники на них положили. Две пары лишних рук помогли быстрее спрятать сокровище, к тому же на берегу можно переносить большую тяжесть, чем плывя с ней в море, и хотя золото весило немало, места оно заняло совсем немного.

Все же им следовало торопиться, и носильщику зачастую приходилось сминать мягкий металл, придавая ему более компактную форму. Увидев, как Тауно безжалостно плющит золотую тиару тончайшей работы, Ингеборг печально вздохнула:

— А ведь кто-то давным-давно подарил ее своей возлюбленной, а какой-то мастер с любовью ее изготовил. То был последний отблеск их жизни.

— А мы живем сейчас, — рявкнул в ответ Тауно. — Нам все равно придется бóльшую часть этого добра переплавить или разрезать на кусочки, разве не так? Кстати, их души живут и наверняка обо всем помнят.

— Да, в каком-нибудь сером безвременье, — добавила Эйян. — Они не были христианами.

— Полагаю, нам повезло больше, — ответил Тауно и вновь принялся за дело. Даже рядом он казался в тумане каким-то нереальным. Ингеборг вздрогнула и начала было вытягивать из-под одежды крест, но тут же остановилась и тоже вернулась к работе.

Ближе к полудню ветерок, постепенно крепчая, отогнал туман в море. Копья солнечного света протянулись к земле, все чаще выглядывая из голубых просветов в облаках. Потеплело. На пляже бормотали волны.

Завершив труды, путники пообедали на обочине дороги холодными припасами с корабля, запивая их кислым вином. Вряд ли это можно было назвать прощальным банкетом, но ничего получше у них не оказалось. Когда с едой было покончено, Тауно отвел Нильса в сторону, подальше от посторонних ушей.

Несколько секунд они простояли молча — обнаженный сын Агнете возвышался над худым, облаченным в драную одежду парнем, угрюмый Тауно и усталый Нильс. Наконец принц Лири заговорил:

— Если я плохо к тебе относился, то приношу извинения. Ты заслуживал лучшего. Под конец нашего путешествия я устал, но… словом, я слишком много возомнил о себе и позабыл о том, сколь многим я тебе обязан.

Нильс поднял глаза и ответил с оттенком отчаяния:

— Забудь о своем долге, Тауно. Это я в неоплатном долгу перед тобой.

— За что, друг мой? — мрачно усмехнулся Тауно. — За то, что тебе приходилось идти навстречу опасностям, снова и снова рисковать жизнью ради нашей сестры? За то, что впереди тебя ждут еще бóльшие трудности?

— Разве? А богатство и все, что оно означает — конец нужде, издевкам и насмешкам других людей? Да, я помогаю Маргрете, то есть Ирии, но разве я уже не вознагражден за это сторицей?

— Гм. Я не очень-то искушен в обычаях жителей суши, но могу предположить, что все шансы против тебя, и если ты потерпишь неудачу, твоя смерть от рук людей станет куда ужаснее, чем в океане или в пасти морских монстров. Задумывался ли ты об этом, Нильс? — потребовал ответа Тауно. — Думал ли по-настоящему, серьезно? Я спрашиваю ради Ирии, но и ради тебя тоже.

— Да, думал, — твердо ответил юноша. — Ты знаешь, кому я служу в моем сердце. Так вот, ради нее я готов сделать все, что в моих силах, и каждый свой свободный час я проводил, строя разные планы. Ингеборг станет моей первой советчицей, она лучше меня знает этот мир, но она не останется единственной. Будущее в руках Господа, но все же я храню надежду. — Нильс перевел дыхание. — Ты ведь знаешь, что торопливость погубит нас. И каждый шаг нам следует тщательно продумать.

— Верно. И сколько же времени потребуется? Год?

Нильс нахмурился и подергал жидкую бороденку.

— Пожалуй, больше. Сперва мне потребуется приобрести соответствующее положение… но ты не про это желаешь узнать, верно? Ирия… если все пойдет хорошо, то… мы можем выкупить ее через год. Видишь ли, это зависит от того, каких союзников мы сумеет отыскать. Словом, через год мы лучше будем знать, как обстоят дела.

— Тебе виднее, — кивнул Тауно. — Тогда через год мы с Эйян вернемся узнать новости.

— Вас не будет так долго? — изумился Нильс.

— А зачем нам торчать здесь, если мы можем заняться поисками своего народа?

Нильс судорожно сглотнул. Пальцы его рук переплелись. Через некоторое время он собрался с духом и спросил:

— Где вы станете искать?

— На западе, — ответил Тауно, смягчившись. — Возле Гринланда. Как-то в море, одной лунной ночью, мы с Хоо говорили об этом. У нас было видение будущего, у меня очень расплывчатое и неясное, но Хоо мне сказал, что услышал в голове чей-то шепот, и этот голос сказал, что где-то в тех краях меня ждет часть моей судьбы.

Солнечный луч упал на Тауно, превратив его волосы в янтарь. И, словно вспомнив о насущных проблемах, Тауно пожал плечами и пояснил:

— Это вполне логичное направление. По дороге, возле Исландии, мы сможем узнать кое-что полезное.

— Ты будешь беречь Эйян от опасностей? — страстно спросил Нильс.

Тауно коротко рассмеялся.

— Гораздо труднее не дать ей сломя голову кинуться навстречу опасности. — Пристально вглядевшись в Нильса, он добавил: — Давай не будем накликать беды. Нам их уже с лихвой досталось. Лучше договоримся о том, как встретимся снова.

Словно спасаясь от тоски перед расставанием, Нильс с жаром бросился обсуждать эту проблему, обмениваясь с Тауно всевозможными предложениями. Брату и сестре предстояло сообщить о своем возвращении заранее, а потом дожидаться появления Нильса. Место, где они сейчас находились, плохо подходило для будущей встречи — на берегу почти не имелось укромных мест, а если их заметят вышедшие в море рыбаки, это вызовет опасные слухи. К тому же Нильс будет сильно рисковать всякий раз, возвращаясь за новой порцией золота. Уж лучше ему не совершать непонятных поступков в округе, где его все знали.

Они решили встретиться вновь на острове Борнхольм в Балтийском море. Тауно хорошо знал и любил этот почти необитаемый островок. Нильс, во время одного из своих прежних плаваний, тоже бывал в этом ленном владении Лундского архиепископа и познакомился там со старым моряком — надежным человеком, владевшим лодкой в Сандвиге. Пусть дети морского царя отыщут его, представившись путешественниками, и передадут через него тщательно составленное послание для Нильса. За небольшую плату — брат с сестрой уже надели на запястья витые золотые браслеты, от которых можно при необходимости отрезáть кусочки, — моряк согласится доплыть до Дании, отыскать Нильса и доставить ему весточку.

— Тогда до встречи через год — если будем живы! — сказал Тауно.

И они с Нильсом скрепили договор рукопожатием.

Ингеборг и Хоо стояли на берегу, окутанные влажными завитками тумана, посеребренного невидимым солнцем. У их ног плескались воды Каттегата.

— Надо уйти до полудня, пока туман скрывает нас, — сказал Хоо. Ему предстояло увести шлюп подальше в море и бросить его там, чтобы он разбился у берегов Швеции или Норвегии, где корабль никому не был знаком. К тому времени серый тюлень уже давно плыл бы к родному Сула-Сгейру.

Ингеборг обняла его, позабыв о рыбной вони, которой пропитается ее платье.

— Увижу ли я тебя снова? — спросила она сквозь слезы.

Грубое лицо Хоо удивленно дрогнуло, массивная неуклюжая фигура напряглась.

— Ах, милая, зачем я тебе?

— Потому что ты… хороший, — пробормотала она. — Добрый, заботливый… А многие ли заботятся о других в этом мире… или потом?

— Ну и олух твой водяной, — вздохнул Хоо. — Нет, Ингеборг. Море ляжет между нами.

— Ты сможешь навещать меня. Если все пойдет хорошо… я куплю себе островок или полоску пляжа, построю себе домик…

Хоо обнял Ингеборг за талию, привлек к себе и долго вглядывался в ее глаза.

— Ты настолько одинока?

— Это ты одинок.

— Ты думаешь, мы могли бы… — Он покачал головой: — Нет, радость моя. У тебя своя судьба, у меня своя.

— Но пока они не сбылись…

— Я ведь сказал «нет».

Хоо замолчал. Вертелись клочья тумана, о чем-то бормотали волны. Наконец очень медленно, словно каждое слово было тяжкой ношей, он произнес:

— Самое дорогое, что в тебе нашел я, — твоя женственность. Но мое второе зрение… точно не скажу, все смутно очень, но… внезапно испугался тебя я. Такую странность почуял в тебе я… в тебе, какой будешь ты завтра.

Он разжал руки и шагнул назад.

— Прости меня, — пробормотал он, подняв руки, словно защищаясь. — Говорить не должен был я. Прощай, Ингеборг.

Хоо повернулся и шагнул в море.

— Зачиная сына, — крикнул он сквозь клубящийся туман, — о тебе я думать буду.

Ингеборг услышала его шаги по воде. Услышала, как он поплыл. Когда туман поднялся, шлюп был уже на горизонте.

Общего прощания так и не получилось — обе пары попрощались наедине. Нильс и Ингеборг долго смотрели на север, пока их возлюбленные не исчезли в волнах. Небеса распахнулись нараспашку, море сверкало. Вдалеке темным пятнышком пролетела стая бакланов.

Нильс встряхнулся.

— Что ж, — сказал он, — если мы хотим добраться до Элса засветло, то пора идти.

Эту ночь они собирались провести в ее хижине, а если хибарка развалилась за время долгого отсутствия Ингеборг, то, может быть, отец Кнуд пустит их переночевать. Утром они начнут упорную борьбу за спасение Ирии, но по крайней мере начнется эта борьба среди знакомых лиц.

Ингеборг зашагала к деревне. Под ногами похрустывал песок.

— Запомни, — велела она Нильсу, — сначала все разговоры буду вести я. Ты не привык лгать.

— Особенно тем, кто мне верит, — скривился Нильс.

— Зато шлюхи всегда лгут.

Ее тон оказался столь резок, что Нильс сбился с шага и медленно, потому что очень устал, повернул голову к Ингеборг. Та шла молча, не отрывая глаз от тропы.

— Я не хотел тебя обидеть, — пробормотал Нильс.

— Знаю, — равнодушно бросила Ингеборг. — Но все равно попридержи язык, пока не избавишься от своих мечтаний и не сможешь рассуждать здраво.

Нильс покраснел.

— Да, мне будет не хватать Эйян, это очень горькая для меня потеря, но… эх…

Смягчившись, Ингеборг, не останавливаясь, ласково пригладила волосы Нильса и мягко добавила:

— Позднее ты, мужчина, возглавишь наше дело. А сейчас я повела себя так только потому, что знаю одного человека в Хадсунде, который, как я думаю, поможет нам за толику золота, не задавая лишних вопросов… и расскажет кое-что о других, обладающих властью, к которым мы направимся позднее. Мы ведь с тобой уже все обсудили.

— Да, верно.

— Но все же будет лучше, если мы с тобой станем до конца понимать друг друга. — Она сухо усмехнулась. — Хотела бы я знать, была ли у морских людей более диковинная цель, чем та, что стоит перед нами?

И они побрели к югу.

В нескольких лигах от побережья Адриатики холмы начинают постепенно превращаться в горы, и эти места, окраина Свилая Планины, служат также границей округа, тянущегося далее к настоящим горным районам, за мир и спокойствие в котором отвечал жупан Иван Субич. Однако замок жупана стоял не в центре округа, а в Скрадине, совсем недалеко от Шибеника, — отчасти из-за того, что деревня эта была самым крупным поселением в жупе, а отчасти для того, чтобы при нужде можно было быстро вызвать подмогу из города. Впрочем, такая необходимость возникала очень редко; почти во всех владениях жупана природа осталась нетронутой, а жители — мирными. Воистину, тут был совсем другой мир по сравнению с побережьем и его многочисленными городами и портами, обращенными к западным странам. Здесь сохранилась седая древность и столь же древние обычаи.

Отец Томислав, шагавший по улицам Скрадина, казался их воплощением. Он перебирал ногами куда быстрее, чем можно было ожидать от человека с его комплекцией. Дубовый посох священника, случись ему столкнуться с лихим человеком, превратился бы в опасное оружие. Заткнутая за пояс сутана, открывавшая запыленные старые башмаки, была сшита из грубой домотканой шерсти, выцветшей и лохматившейся от ветхости. Сбившиеся набок четки с болтающимся на конце распятием сделаны из деревянных бусин, вырезанных вручную кем-то из крестьян. Лицо священника напоминало лица его сельских прихожан — широкое, круглоносое и загорелое. Между высокими скулами помаргивали светло-карие глазки, а редкие седые волосы словно перетекли в размазанный по груди всклокоченный куст бороды, спускающийся до самого пояса. Руки у священника были крупные и мозолистые.

Когда он проходил по улице, с ним все здоровались. Он отвечал прихожанам громким басом, а когда рядом пробегал ребенок, гладил его по голове. Кое-кто из прохожих окликал его, спрашивая, не узнал ли он что-нибудь о чужаках, опасны ли они и что замышляют.

— Вскоре все узнаете, с Божьей помощью, — отвечал Томислав, не замедляя шагов. — А пока ничего не бойтесь. Нас хранят святые угодники.

У ворот замка его остановил стражник:

— Жупан велел передать, что встретится с тобой в Соколиной Палате.

Томислав кивнул и направился через вымощенный булыжником двор к главной башне. Она сама по себе была крепостью. Сложенная из потемневших известняковых блоков, высеченных более века назад, она не могла похвастаться ни застекленными окнами, ни дымоходами и прочими современными удобствами. На ее северном конце виднелась сторожевая башенка, под крышей которой имелось небольшое помещение, откуда было удобно наблюдать за окрестностями или выпускать охотничьих соколов. Там же при необходимости можно было провести и уединенный разговор.

Поднявшись в башенку, Томислав подошел к окну отдышаться. Ему открылась повседневная суматоха замка — беготня слуг и мастеровых, собаки, домашняя птица, звуки голосов, топот ног, позвякивание металла, струйки дыма из труб, запахи навоза и свежевыпеченного хлеба. За пределами стен виднелись поля поспевающей пшеницы, слегка колышущейся под дуновением ветерка, лениво подгоняющего по голубому небу несколько пухлых белых облаков. Мельтешили птицы — голуби, вороны, ласточки, жаворонки. На южном горизонте зеленая стена дремучего леса заслоняла все, кроме поблескивающей глади озера.

Его взгляд скользнул вдоль берегов Крки, которая, протекая мимо Скрадина, вскоре впадала в озеро. В миле от деревни на берегу реки рос яблоневый сад, отгороженный изгородью против свиней, охочих до падалицы, а заодно и мальчишек, столь же охотно чистящих ветви яблонь. Томислав заметил внутри возле ограды блеснувшие на солнце шлем и наконечник копья конного стражника. Другие кольцом окружали весь сад. Там, под листвой яблонь, находились странные пленники.

Услышав на лестнице шаги, священник обернулся. В комнату вошел жупан — высокий мужчина с резкими чертами лица. Его губы наискосок пересекал шрам сабельного удара, крививший левую щеку. Черные с проседью волосы спускались на плечи, но борода была коротко подстрижена. На нем была повседневная вышитая рубаха и заправленные в полусапоги порты, на поясе висел кинжал. Драгоценностей жупан не носил.

— Да ниспошлет тебе Господь удачный день, — сказал Томислав, благословив жупана. Те же слова священник сказал бы и самой дряхлой деревенской старушке.

— Это может зависеть и от тебя, — хмуро отозвался Иван Субич.

Томислав невольно нахмурился, увидев вошедшего следом отца Петара, капеллана замка, — сухопарого мужчину, лицо которого почти никогда не украшала улыбка. Священники сдержанно кивнули друг другу.

— Итак, есть ли у тебя для нас добрые известия? — спросил Иван.

Томислав замешкался с ответом долее, чем намеревался.

— Возможно, есть, а возможно, и нет. Я не смог сразу во всем разобраться.

— Ничего удивительного, — фыркнул Петар. — Сын мой, ведь я предупреждал тебя, что ты зря потеряешь время, послав за… священником, чья паства ютится по лесам. Прости мою резкость, Томислав. Надеюсь, ты согласишься, что с этим делом должен разбираться ученый доктор богословия — сам бан, а то и личный регент короля.

— Мы не можем ждать так долго, — заметил Иван. — В моих владениях сейчас более сотни этих сверхъестественных пришельцев, мне приходится кормить и охранять их. И это обходится мне недешево, не говоря уже о том страхе, который они порождают в душах селян.

— А что удалось узнать в Шибенике? — спросил Томислав.

— То же, о чем я тебе вкратце рассказал утром, — пожал плечами Иван. — Полузатонувшие останки чужого корабля, на нем мертвые тела таких же существ и людей — на вид итальянцев, скорее всего из Венеции. Они явно сражались между собой. Вот и все, что узнали люди сатника. К счастью, сатник оказался умен и не дал новостям распространиться. Тела тайно захоронили, а солдатам строго-настрого приказали молчать. Слухи все равно расползутся, но я надеюсь, что они так и останутся слухами и со временем заглохнут.

— Но только не здесь, — пробормотал Петар, оглаживая пальцами светлую бороду. Пальцы другой руки пощелкивали четками.

— Верно. Впрочем, путники почти не ходят через Скрадин, — заметил Иван. — Я послал просьбу о помощи — прислать нам пищи и солдат, — но пока не получил ответа. Сатник, несомненно, послал бану Павле письмо и воздержится от всяческих действий, пока не получит указания. Так что пока вся тяжесть легла на мои плечи, поэтому я нуждаюсь в любом совете, какой смогу получить.

— И от кого угодно? — насмешливо произнес Петар.

Томислав вспыхнул, стиснул посох и рявкнул в ответ:

— Каков же будет твой совет?

— Безопаснее всего убить их всех, — сказал Петар. — Может, они и люди, но совершенно точно не христиане — ни католики западной конфессии, пусть даже один из них знает латынь, ни нашей; ни ортодоксальные схизматики, ни отвратительные еретики Богомила, ни даже евреи или пайнимы. — Его голос возвысился, лицо заблестело от пота, несмотря на холодные каменные стены. — Голые, не знающие стыда, беспорядочно совершающие плотский грех… даже у язычников есть хоть какое-то достоинство, какое-то подобие брачных уз… И ничего похожего на молитву, пожертвование Всевышнему, никакого преклонения перед ним — вот насколько низко они пали!

— Если сие верно, — мягко заметил Томислав, — то тогда мы свершим худший из грехов, убив их, если вместо этого мы можем привести их к Господу.

— То не в наших силах, — не уступал Петар. — Они животные, у них нет душ, или же вместо души у них нечто худшее, из самого ада…

— Это еще предстоит узнать, — прервал его Иван.

Петар стиснул руку жупана:

— Господин… сын мой, сын мой, разве смеем мы рисковать проклятьем, которое они могут навлечь на нас? Святая Глаголитская церковь уже осаждена со всех сторон — папой, которому следовало быть нашим любящим отцом, ортодоксами Сербии и Империи, Богомилом, вдохновленным самим Сатаной…

— Довольно! — рявкнул Иван, освобождая руку. — У меня были веские причины вызвать к себе отца Томислава и попросить его о встрече с теми существами. Нужно ли мне повторить их специально для тебя? Я давно знаю его как человека по-своему мудрого, и он далеко не невежда, поскольку учился в Задаре и потом служил там епископу. А ежели говорить о дьявольщине или колдовстве, то отец Томислав живет там, где люди знают об этом поболее нашего. Его самого коснулось…

Выражение, появившееся на лице Томислава, вынудило воина скомкать начатую фразу и неуклюже завершить ее совсем другими словами:

— Так что, удалось тебе что-то узнать?

Сельский священник помолчал немного, успокаиваясь, и когда заговорил, его слова прозвучали с подчеркнутой невозмутимостью:

— Возможно. Петар, узнав, что их предводитель немного понимает латынь, обратился к нему слишком грубо. Он имел дело с личностью гордой, страдающей от ран и объятой страхом за судьбу своего народа. И если кричать на него, словно на раба, издеваться над их обычаями, которые не принесли вреда никому, разве что им самим… то как, по-твоему, он себя поведет? Конечно же, он повернулся к Петару спиной. А ты, жупан, поступил на благо всем нам, послав своего военного хирурга на помощь их раненым.

— Ну, хорошо, ты вежливо поговорил с их вождем, — сказал Иван. — И что же он тебе сказал?

— Пока немногое. Однако я чувствую, что немногословие его не от нежелания говорить. Его латынь скудна словами и малопонятна из-за сильного акцента. — Томислав хмыкнул. — Признаюсь, моя латынь тоже слегка заржавела, и это тоже не пошло делу на пользу. Более того, мы оказались совершенными чужаками друг для друга. Многое ли можно объяснить за пару часов?

Он открыл мне, что они явились сюда не как враги, а просто в поисках нового дома — на дне морском. — Его слова вызвали меньшее удивление, чем можно было ожидать, потому что внешность морских людей сразу породила всевозможные домыслы и догадки. — Их изгнали из родных мест где-то далеко на севере; я пока не узнал кто и почему. Он признал, что они не христиане, хотя кто они на самом деле — до сих пор для меня загадка. Он обещал, что, если мы их отпустим, они уйдут в море и никогда не вернутся.

— Солгать нетрудно, — заметил Петар.

— Думаешь, он говорил правдиво? — спросил Иван.

— Да, — кивнул Томислав. — Хотя, конечно, поклясться в этом я не могу.

— Нет ли у тебя догадок о том, кто они такие?

Томислав нахмурился, подняв глаза к небу.

— Гм-м-м… кое-какие догадки есть. Но лишь предположения — кое-что из того, о чем знает или во что верит моя паства, кое-что слышал или читал сам, кое-какой собственный… опыт. Скорее всего, я ошибаюсь.

— Принадлежат ли они к смертному миру?

— Их можно убить, как и нас.

— Я не об этом спрашивал, Томислав.

Священник вздохнул.

— Полагаю, они не Адамовой крови. Но это вовсе не значит, что они зло, — торопливо добавил он. — Вспомни о леших, домовых, полевиках и других безвредных существах — да, иногда они немного озоруют, но нередко становятся добрыми друзьями для бедного люда…

— С другой стороны, — молвил Петар, — вспомни и о вилии.

— Замолчи! — с внезапным гневом гаркнул Иван. — Не желаю больше слышать твое карканье, ты меня понял? Я ведь могу попросить епископа прислать мне другого исповедника.

Он повернулся к Томиславу:

— Извини, старина.

— Я… не настолько… мягкотелый, — слегка запинаясь, ответил сельский священник. — Но в его словах есть толика правды. Кажется, последние несколько лет вилия и в самом деле бродит по окрестностям. Бог да простит злобных сплетников.

Томислав расправил плечи.

— Я считаю, что будет лучше и для нас, и перед Богом, если мы отпустим этих людей, — сказал он. — Отведи их к морю, пусть под копьями стражников, если захочешь, но отведи и пожелай счастливого пути.

— Я не посмею так поступить, если этого не велит мне мой господин, — ответил Иван. — И даже если бы мог, все равно не отпустил бы их, не уверившись прежде, что из-за них никому не причинится вреда.

— Знаю, — согласился Томислав. — Тогда выслушай мой совет. Пусть они и далее останутся твоими пленниками, но будь к ним добр. И отпусти их вождя ко мне домой, так мы лучше узнаем друг друга.

— Что? — взвизгнул Петар. — Не сошел ли ты с ума?

Слова жупана удивили даже Томислава.

— Ты по меньшей мере беспечен, — заметил он. — Вспомни, насколько он велик и силен. И когда поправится, то с легкостью сможет разорвать тебя на куски.

— Не думаю, что он решится на подобную жестокость, — негромко возразил Томислав. — Но коли случится худшее, то погибнет лишь плоть моя, а прихожане сразу убьют его. Я же давно не боюсь расстаться с жизнью земной.

В Загруде — деревушке, где жил Томислав, — обитали менее сотни христианских душ, семьи которых состояли в близком родстве. От Скрадина до нее был полный день пешего пути по тропе, шедшей сперва на север, затем сворачивавшей на запад сквозь окружающий озеро лес, но обходящей его воды стороной. Некогда люди расчистили земли возле ручья и поселились здесь, кормились пахотой, рубили лес, жгли уголь, охотились и ставили капканы. Землю обрабатывали общиной, как вольные землепашцы, и хотя большинство было крепостными, с этим никто особо не считался, потому что хорватское дворянство редко угнетало своих крестьян и покидать родные края никто не собирался.

Домики деревушки стояли двумя рядами в тени невырубленных деревьев и окруженные хлебными полями. Деревянные, крытые соломой строения на одну или две комнаты покоились на сваях. В них поднимались по лесенке, а между сваями размещались стойла для животных. Улица между домами была или пыльной, или грязной и обильно унавожена. Впрочем, запах навоза не казался назойливым, разбавленный запахом трав с зеленых лужаек между домами, а на мух летом селяне внимания не обращали. За каждым домом располагался садик с летней кухней.

Рядом с каждым домиком виднелся амбарчик — с косой крышей и установленный на очищенных от коры стволах, чьи корни напоминали птичьи ноги, совсем как у знаменитой избушки Бабы-яги. В сарайчиках хранились инструменты и необходимые мелочи. Рядом с домиками стояли ярко расписанные двухколесные тележки. На одном из концов деревенской улицы виднелась небольшая мастерская, на противоположном — часовенка, тоже расписанная причудливыми узорами, ее черепичная крыша переходила в луковицу купола, увенчанного крестом. Мельницы в деревне не было, но фундамент и осевшие останки земляной дамбы указывали место, где она некогда стояла.

Ни в одном из направлений поля и луга не тянулись до горизонта — повсюду их окружал лес. Где-то он стоял ближе, где-то дальше, но везде глаз натыкался на мощную зеленую стену с освещенными солнцем кронами и густой тенью внизу. В лесу по большей части росли дубы и березы с примесью других пород, а проходы между стволами густо заросли кустарником.

Ванимену деревня во многом напоминала Элс. Но шло время, и он начал понимать, насколько поверхностным было это сходство.

Дорога сюда, верхом на одолженном муле, оказалась для него сущей пыткой, но в доме Томислава, где для него нашлись кровать и обильная здоровая пища, морской царь начал поправляться гораздо быстрее человека, окажись тот на его месте. Он удивил Томислава и быстротой, с какой осваивал хорватский язык. Прошло немного времени, и они со священником повели настоящие беседы, которые с каждым днем становились все более непринужденными. Когда же его перестали бояться селяне, он познакомился и с ними, немало узнав об их жизни.

Ванимен сидел рядом с Томиславом на скамье под козырьком крыши. Было воскресенье, когда люди отдыхали после богослужения. На уборке урожая священник работал наравне с остальными, а Ванимен, уже выздоровевший, помогал ему если и не умением, так силой.

Лето постепенно переходило в осень. Зелень листвы поблекла, в кронах деревьев уже мелькали первые коричневые, красные или золотые пятнышки. В выцветшем небе тянулись стаи гусей, чьи крики наполняли душу безмолвной тоской, а когда солнце скрывалось за вершинами деревьев, ветерок, прохладный летом, становился холодным. Большинство крестьян отдыхали дома, а редкие прохожие запросто окликали Томислава и его гостя. Все успели привыкнуть к Ванимену — одетый по-крестьянски, он, если не присматриваться к его босым ногам, мог запросто сойти за человека могучего сложения.

Оба потягивали пиво из деревянных чашек и успели немного захмелеть.

— Вы добрые люди, — заметил Ванимен. — Жаль, что не в моих силах помочь вам жить лучше.

— Такие желания, — с пылом ответил Томислав, — и заставляют меня думать, что ты и в самом деле можешь получить благодать Божью, коли сам пожелаешь.

Ванимен, когда его недоверие к людям рассеялось, давно стал откровенен со священником. Томислав же, посылая с мальчишкой свои отчеты Ивану, кое-что смягчал или опускал в рассказах Ванимена.

— Я не лгу ему, — объяснял он Ванимену, — просто не хочу усиливать враждебность по отношению к вам.

Сам же Томислав пытался разъяснить Ванимену, в какой стране они оказались. У Хорватии и Венгрии был единый монарх. Щедро наделенная природой, с многочисленными портами для торговли с другими странами, Хорватия сама по себе представляла важное и ценное владение. Ее величие возросло бы еще больше, если бы крупные племенные кланы страны не находились постоянно на грани войны, а иногда и переступали эту грань. Увы, едва такое случалось, иностранцы — чаще всего проклятые венецианцы — сразу начинали ловить рыбку в мутной воде и захватывать чужие земли. Сейчас в Хорватии преобладал мир, а союз Субича и Франкапана дал сильное правительство на территориях подвластных им септов. Самая большая власть в руках графа Брибирского — Павле Субича, который добился должности бана, то есть правителя провинции. Правда, его провинцией стала вся страна. Иван был родственником Павле.

Нынешним вечером Ванимен, избегая беседы на темы веры, сказал Томиславу:

— Воздержание и бедность очищают душу, но тяжелы для тела и ума. Ведь у тебя нет даже подходящей домохозяйки.

Женщины деревни, соблюдая очередность, приходили наводить порядок в домике священника, но никто из них не мог уделить этой работе достаточно времени или усилий. Томиславу частенько приходилось самому готовить еду — у него это неплохо получалось, потому что священник любил поесть, — и наводить чистоту. В своем садике и пивоварне он всегда работал сам.

— Если честно, то я в ней не нуждаюсь. Мои потребности просты, а свою долю веселья я и так получаю — увидишь, когда мы устроим праздник урожая. — Томислав помолчал. — И моя земная ноша даже полегчала, когда умерла моя жена. Она долго и безнадежно болела, а я за ней ухаживал. — Он перекрестился. — Господь призвал ее к себе и исцелил. Наверняка она сейчас в раю.

— Так ты был женат? — удивился Ванимен. — Я знаю, что когда-то священники женились, по крайней мере в наших северных краях, но уже много поколений не встречал женатого священника.

— Да, мы католики, но глаголитской конфессии, а не римской. И хотя папы в Риме всегда недолюбливали нас, все же не считают нас еретиками.

Ванимен удивленно покачал головой:

— Я, наверное, никогда не пойму, почему вы, люди, ссоритесь из-за таких пустяков — зачем и для чего, если вместо ссор вы можете наслаждаться этим миром. — Увидев, что Томислав не склонен начинать спор, Ванимен продолжил: — Расскажи мне лучше, если желаешь, о своей жизни. Я о ней до сих пор почти ничего не знаю.

— Да что о ней рассказывать? — отозвался Томислав. — Самая обычная, скучная жизнь. Вряд ли она заинтересует тебя, ведь ты за долгие столетия увидел больше удивительного, чем я могу представить.

— Нет, ты неправ, — возразил Ванимен. — Ты столь же странный для меня, как и я для тебя. И если ты позволишь мне заглянуть внутрь себя, я смогу увидеть… не только как именно племя Адама утвердилось на земле, но и почему…

— Ты сможешь увидеть промысел Божий! — воскликнул Томислав. — Ха, ради такой возможности стоит открыть тебе свою душу. Хотя не так уж и много в ней сокрыто. Хорошо, я начну, а ты спрашивай, о чем захочешь.

Томислав заговорил, и постепенно его громкий вначале голос зазвучал тише. Его взгляд устремился куда-то вдаль, поверх крыш и деревьев — в глубины неба, предположил Ванимен, где Томиславу виделись ушедшие годы. Время от времени он делал глоток пива, но то было не привычное смакование, а потребность тела, желавшего смочить пересохшее горло.

— Я родился крепостным, но не здесь, а в Скрадине. Как у нас говорят, «в тени замка». Мой отец работал в замке конюхом, а тогдашний капеллан решил, что меня стоит попробовать научить читать и писать. Когда мне исполнилось четырнадцать, он рекомендовал меня епископу. Так я попал в Задар, где стал изучать священное писание — если честно, то был тяжкий труд и для плоти, и для души. Тем не менее в городе бурлила жизнь, туда приплывали люди со всех сторон света, наполняя его всяческими товарами и удовольствиями. Признаюсь, некоторое время я предавался грехам, но потом покаялся и, смею надеяться, получил прощение.

После покаяния я начал тосковать по родным краям, простой жизни своих соотечественников. Но несколько лет я дожидался, пока освободится место деревенского пастыря, и все эти годы я прослужил личным писцом у епископа.

Тем временем я женился на местной женщине. Произошло это более по моему желанию, чем из-за канонических правил, потому что свадьба состоялась еще до того, как я принял сан. Ах, какой прелестной была в молодости моя Сена!

Но минуло совсем немного времени, и ею овладела печаль. Сперва, наверное, из-за непривычной жизни. Толпы, шум, интриги, беспокойство, непрерывные изменения — все это пугало ее и отягощало душу. К тому же двое наших детей заболели и умерли, а в трех выживших она нашла меньше утешения, чем я надеялся.

Наконец я получил свой приход. Епископ ворчал, отпуская меня, но смягчился, когда я объяснил ему, что означает деревенская жизнь для Сены.

Но все оказалось напрасным. Дети, родившиеся в деревне, умерли или оказались мертворожденными. Но, что еще хуже, трое наших детей страдали от деревенской жизни столь же сильно, как моя жена от городской. Они задыхались в этом узком мирке, росли грубыми и вспыльчивыми. Сан священника сделал меня и всю мою семью свободными, и по закону они не были обязаны жить в одном и том же месте. Один за другим, едва подрастая, дети покидали нас.

Сперва отправился в море Франьо. После нескольких плаваний его корабль бесследно исчез. Или он потерпел крушение, или его захватили пираты или работорговцы. Кто знает, быть может, мой сын сейчас евнух в гареме какого-нибудь турка.

Зинке повезло больше. Она вышла замуж за купца, когда мы были в Шибенике, — не спросив нашего благословения, чуть ли не на следующий день после первой встречи. Мы ничего не смогли поделать, потому что обвенчавший их священник был земляком того купца, и она отправилась вместе с мужем в Австрию. С той поры она не прислала нам ни единой весточки. Я молюсь о ее счастье.

А потом сбежал и наш младший сын Юрай. Он сейчас в Сплите, работает у венецианского торговца — а ведь Венеция наш старинный враг! Один мой знакомый купец по милости своей иногда навещает меня и рассказывает о его жизни, но сам Юрай так и не написал мне ни строчки.

Ты, наверное, догадался, как терзалось сердце несчастной Сены, как тосковала она о детях. Через несколько лет после того, как Сена родила последнего ребенка, она перестала разговаривать и почти не двигалась — лишь лежала на постели, уставившись в потолок пустыми глазами. И хотя я рыдал, когда она десять лет спустя умерла, я знаю, что Господь смилостивился над ней. А наша маленькая дочурка тогда еще была жива.

Томислав тряхнул головой и усмехнулся.

— Ты, наверное, подумал, что я раскис от жалости к себе, — произнес он, выйдя из мира воспоминаний. — Вовсе нет. Господь подарил мне немало утешений: себя самого, зеленые леса, музыку, шутки, дружбу, доверие моей паствы и, конечно же, привязанность деревенских детишек…

Томислав заглянул в свою чашку.

— Пусто, — сообщил он Ванимену. — И твоя тоже пуста. Дай-ка мне ее, пора выбить из бочки затычку. До вечерни еще долго.

Когда он вернулся, Ванимен печально произнес:

— Я тоже потерял своих детей. — Он не стал добавлять, что потерял их навсегда. — Скажи, ты упоминал о девочке, родившейся уже здесь. Она тоже умерла?

— Да, — подтвердил Томислав, тяжело опускаясь на скамью. — Красивая была девчушка.

— И что же с ней произошло?

— Никто не знает. Пошла погулять к озеру и утонула. Быть может, споткнулась и ударилась головой о корень. Но в одном я уверен — водяной тут ни при чем, потому что после нескольких дней поисков мы нашли ее всплывшее тело…

…Раздувшееся и смердящее. Ванимен повидал немало утопленников.

— Я не стал хоронить ее вместе с матерью и остальными, — сказал Томислав. — Отвез гроб на тележке в Шибеник.

— Почему?

— Решил… что там ей будет лежать легче… в голове у меня тогда все перемешалось, сам понимаешь. Жупан помог мне получить разрешение.

Томислав стремительно подался к Ванимену и продолжил:

— Я ведь предупреждал, что мой рассказ окажется не из веселых. А тебе, кстати, еще предстоит пережить собственную скорбь.

Ум у Ванимена был более последовательным, чем у большинства его соплеменников, но он умел сменить тему или настроение с нужной ему быстротой.

— Верно, скорбь по моему племени, — согласился он. — Я как раз собирался поговорить о них с тобой.

— Ты уже заводил этот разговор, — Томислав попробовал улыбнуться, — да только тему выбрал не совсем пристойную.

— Я лишь хотел пожаловаться на то, что их до сих пор держат взаперти, а мужчин, как я слышал, отделили от женщин и детей.

— Верно, но их поведение оказалось для нас неслыханным. Петар утверждает, что даже разговоры об этом опасны для общественной морали.

— Но сколько это будет продолжаться?! — Ванимен в сердцах шлепнул себя по бедру. — Я так и вижу — и как четко я вижу, чувствую, слышу, обоняю и ощущаю на вкус — насколько они несчастны в заточении.

— Я уже говорил тебе, — сказал Томислав, — что бан велел охранять их и хорошо заботиться до тех пор, пока он не узнает о них все, что ему нужно. Думаю, ждать осталось недолго. Мы многое сумели узнать друг от друга, и теперь, когда ты выучил наш язык, ты сможешь поговорить с ним сам. Бан тоже этого желает.

— Но когда? — Царь Лири покачал головой. — Наверняка он очень занят, объезжает свои владения и неделями не бывает в замке. А мой народ тем временем томится в заключении, которое для него хуже пытки. Твой барон, быть может, полагает, что кормит их хорошо, однако мой собственный желудок утверждает, что получает слишком много зерна и молока, но совсем мало рыбы. Они слабеют — и не только из-за еды, но и без воды тоже. Воды для питья им, конечно, дают вдоволь, но когда они в последний раз плавали, когда отдыхали под водой, как того требует для нас природа? Ты позволяешь мне освежиться в ручье, но даже я чувствую, как медленно усыхает моя плоть.

Томислав кивнул:

— Знаю, друг Ванимен. Или догадываюсь о том, чего не знаю. И что же тут можно сделать?

— Я думал об этом, — заговорил Ванимен, воспрянув духом. — Неподалеку отсюда есть озеро. Позвольте нам жить в нем на свободе. Конечно, не всем сразу — кто-то останется заложником, дожидаясь своей очереди. Там, конечно, хуже, чем в море, но все же вода поддержит наши силы, вернет из нынешней полусмерти.

Я, кстати, заметил, что никто в этом озере не ловит рыбу. Но мы сможем и станем ее ловить. Рыбы там наверняка множество, хватит и нам, и поделиться с вами. Мы наловим столько рыбы, что возместим все затраты, которые вы уже на нас понесли. Разве это не придется по душе вашему барону?

Томислав вздохнул:

— Придется-то оно придется, не будь это озеро проклято.

— Как так?

— Там обитает водяной, подводное чудовище. Он рвал сети, что забрасывали рыбаки. Когда же мы послали в озеро лодки с вооруженными мужчинами, их оружие не смогло его ранить. Он потопил лодки, и те из храбрых парней, кто не умел плавать, утонули. Как-то мы решили построить там мельницу, чтобы не возить зерно в Скрадин, но, когда она была почти готова, водяной подплыл вверх по ручью и стал плескаться в мельничном пруду. Он так напугал всех, что люди сломали уже готовую плотину, лишь бы он уплыл обратно в озеро.

— Но почему священник вроде тебя… не изгнал его? — с трудом произнес Ванимен, нахмурившись.

— Народ этого не пожелал бы. А церковь и дворяне считают, что лучше уважить их желание. Экзорцизм изгнал бы из этих мест все существа полумира, а некоторые из них, как верят люди, приносят удачу. Уж лучше отказаться от рыбы из озера и иногда попасться на обман лешего в лесу, чем жить без полевика, отгоняющего насекомых с полей, или домового, приносящего благополучие в дом, без кикиморы, что иногда помогает в работе усталой крестьянке… — Томислав вздохнул. — Да, это язычество, но безвредное. Оно не затрагивает истинной веры селян и помогает им в нередко тяжкой и унылой жизни. Последователи Богомила изгнали всех этих древних помощников отовсюду, где те жили, но богомилы не знают радости и ненавидят этот мир, который Господь сотворил для нас прекрасным.

Томислав вздохнул несколько раз и добавил почти шепотом:

— И те, кто обитает под водой или в дремучей чаще, тоже бывают прекрасны…

Но Ванимен не услышал его слов. Порывисто вскочив, он резко поднял кулак и крикнул:

— Так вот в чем мы, морские люди, можем вам помочь! Так мы докажем вам свою добрую волю! И я сам поведу отряд, который прогонит чудовище прочь!

Жил в Хадсунде человек по имени Аксель Хедеборо, преуспевающий торговец лошадьми. Аксель нередко пользовался услугами Ингеборг, но все же весьма удивился, когда она пришла к нему домой в сопровождении юноши приличной наружности и попросила о разговоре наедине.

— Мы хотим попросить тебя об услуге, — пояснила Ингеборг, — и сделать тебе скромный подарок, дабы получить твою благосклонность.

Золотое кольцо, которое Ингеборг украдкой, чтобы его не заметили ученики Акселя, показала ему на ладони, отнюдь не было безделушкой — торговец тут же оценил его стоимость в пять серебряных марок.

— В таком случае следуйте за мной, — ответил он, сохранив на лице невозмутимость, и провел гостей из деловой половины дома в жилую, плотно прикрыв за собой дверь.

Стены комнаты, в которой они оказались, были обшиты темными деревянными панелями, окна застеклены превосходными стеклами, а сама комната тесно заставлена мебелью. Аксель задернул занавески, создав подходящий для секретов полумрак. Приняв кольцо, он уселся за стол и начал с любопытством разглядывать причудливые узоры, покрывающие золото.

— Садитесь, — произнес он, скорее приказывая, чем приглашая.

Гости уселись на краешки стульев и с тревогой взглянули на хозяина. Тот был толст, с выбритым до синевы двойным подбородком и крупным ртом, одет в богатый кафтан, пропахший застарелым потом. Через некоторое время он оторвал глаза от кольца и посмотрел на гостей.

— Ты кто такой? — обратился он к Нильсу.

Юноша назвал свое имя, место рождения и представился моряком. Взгляд торговца неотрывно изучал его с головы до ног. Аксель увидел, что Нильс, как и Ингеборг, опрятен и одет в новые одежды, но следы, оставленные солнцем, ветром и трудностями, все еще ясно читались на лицах обоих посетителей.

— И чего же вы от меня хотите? — спросил он наконец.

— Это долгий рассказ, — ответила Ингеборг. — Ты сам торговец и поймешь, почему нам о многом придется умолчать. Суть же в том, что мы располагаем некоторым состоянием, но нам нужна помощь в том, как его удачно поместить. Нильс считает, что лучше всего было бы купить право на морскую торговлю. А ты имеешь дело с капитанами, у тебя связи в других странах — наверняка есть кто-то из… Ганзейской Лиги. Верно, Нильс? И если ты направишь нас к подходящему человеку и сделаешь так, что он выслушает нас с пониманием, — она улыбнулась той улыбкой, какой пользовалась на рынке, — то убедишься, что мы не скряги.

Аксель задумчиво потеребил завиток своих черных волос.

— Странное предложение от таких личностей, как вы двое, — произнес он наконец. — Мне нужно знать больше того, что вы мне сказали. Насколько велико ваше состояние и как вы его раздобыли?

Его взгляд переместился на туго набитый кошелек, свисающий с пояса Нильса. В нем лежали датские монеты, которые не могли вызвать никаких подозрений. Ингеборг получила их от городского ювелира, которого знала столь же близко, как и Акселя. Ювелир согласился рискнуть и преступил закон, купив у Ингеборг за полцены слиток драгоценного металла. Впрочем, у нее и Нильса имелось еще немало кусочков золота, зашитых в складки одежды, — запас на непредвиденные расходы в ближайшем будущем.

— Размер нашего состояния, — холодно ответила Ингеборг, — зависит от того, что мы сможем с ним сделать, для этого мы и пришли к тебе за советом. Видишь ли, мы нашли клад.

Аксель напрягся.

— В таком случае он принадлежит королю! Хотите оказаться на виселице?

— Вовсе нет. Сейчас я тебе все расскажу. Ты наверняка помнишь Ранильда и его шлюп, на котором он в начале года отправился в плавание, помалкивая о цели путешествия. С тех пор о нем никто не слышал. Нильс был у него матросом, а меня он прихватил с собой.

— Вот как? — Торговец оправился от удивления. — То-то местные гадали, куда это подевалась Ингеборг-Треска. Но женщина на корабле приносит несчастье.

— Неправда! — вспыхнул Нильс.

Ингеборг жестом велела ему замолчать и продолжила:

— У Ранильда не хватало людей, к тому же он очень торопился. А я могла оказаться полезной.

— Еще бы, — фыркнул Аксель. Нильс метнул в него гневный взгляд. Ингеборг даже бровью не повела.

— К тому же, — добавила она, — до меня тоже дошли кое-какие слухи — шила ведь в мешке не утаишь. И эти слухи плюс то, что Ранильд узнал из другого источника, указывали на сокровище, спрятанное язычниками на островке посреди океана. Так что, как видишь, мы никого не грабили, не оскверняли могил и не утаиваем ничью собственность.

Но золото пробуждает жадность и ведет к убийству. Ты ведь помнишь, какие головорезы плавали у Ранильда — кроме Нильса, разумеется. На обратном пути мы попали в ужасный шторм. Кончилось все тем, что из всех душ, отплывших на «Хернинге», спаслись только две наших. А сам шлюп затонул. Но мы сумели добраться до берега с неким металлом и теперь хотим его выгодно вложить.

Аксель долго молчал, потом рявкнул:

— Это правда?

— Готова поклясться любым святым или любой клятвой, какой пожелаешь, что все мои слова — правда, — ответила Ингеборг. — И Нильс тоже поклянется.

Юноша тут же кивнул.

— Гм, гм. — Аксель провел пальцем по жирным волосам. — Любопытную вы мне рассказали байку.

— Я ведь говорила, что она тебя заинтересует. И пусть тебя не волнует, почему мы пришли именно к тебе. — Ингеборг улыбнулась. — Ты когда-нибудь рассказывал обо мне своей жене?

Снова став серьезной, она сказала:

— Ты можешь неплохо заработать. Услуга нетрудная, риска никакого. Мы тоже не собираемся нарушать закон. Скорее наоборот — нам нужен человек, который не дал бы нам его нарушить. И в то же время трепаться на каждом углу о нашей просьбе будет еще глупее — человек, имеющий власть, всегда найдет повод обобрать нас до нитки.

— Верно, — согласился Аксель. — У вас хватило ума с самого начала поискать себе покровителя, который вас прикроет, поможет начать дело и без лишнего шума спокойно зарабатывать деньги.

Нахмурившись, он разглядывал кольцо, крутя его в пальцах.

— Ганза, — пробормотал Нильс. — Их корабли перевозят почти все грузы из северных стран, так ведь? Я слышал, что города Лиги становятся все более могущественными — их опасаются даже короли. И если бы я стал владельцем Ганзейского корабля…

Аксель покачал головой:

— На это, парень, можешь не надеяться. Я их хорошо знаю. Эти купцы — жадюги, трясутся над своими богатствами, не выносят чужаков и никогда не расстанутся даже с частичкой могущества и власти, принадлежащей магнату или гильдии. Возьмем, к примеру, город Висби на острове Готланд — они предоставляют купцам большую свободу, но лишь тем из них, кто уроженец Готланда. Думаю, если ты придешь к одному из этих некоронованных принцев, он промурыжит тебя до тех пор, пока не придумает, как выжать тебя досуха, а меня попросту устранит от сделки.

Нильс сжал кулаки. Ингеборг успокаивающе опустила ладонь на его руку.

— Но к кому-то все же можно обратиться! — воскликнул Нильс.

— Возможно, возможно, — протянул Аксель. — Вы меня застали врасплох со своей просьбой. Дайте подумать… — Он принялся катать кольцо по столу, и в наступившей тишине этот звук показался неестественно громким. — Гм-м-м… Копенгаген… крупный морской порт, правит в нем епископ Роскильдский, а он не позволяет всяческим гильдиям пускать в городе корни… Верно, каждый из бюргеров занимается своим ремеслом, получив от городских властей лицензию… Возможно, подойдет. Больше я почти ничего не знаю, потому что не отправляю свой товар через Копенгаген.

— Вот видишь, — заметила Ингеборг, — ты сможешь нам помочь, если захочешь. Подумай, не торопись. Но первым делом, если я хорошо тебя знаю, ты начнешь торговаться о причитающейся тебе плате.

Аксель поднял голову. Они увидели, что его лицо стало жестким.

— А почему ты в этом так уверена? — спросил он.

— Что ты этим хочешь сказать? — удивилась Ингеборг.

— А то, что ты мне почти ничего не рассказала, и то, что я услышал, — несомненная ложь.

— Вспомни, мы готовы были поклясться перед Богом в том, что сказали правду.

— Для тебя, Ингеборг-Треска, и лжесвидетельство не грех. — Аксель выпятил челюсть. — И рассказ твой — брехня. Я скорее поверю, что вы откопали клад в Дании — если только не пришили кого-нибудь в море, а за это ссылают на галеры. Хотите прихватить меня с собой? Но я не настолько глуп.

Женщина долго вглядывалась в лицо Акселя.

— В таком случае ты ведешь себя, как трус.

— Я законопослушный человек, у меня есть дом и семья.

— Чушь! Я сказала, что ты ведешь себя, как трус, как шулер. Я знаю тебя и таких, как ты. — Ингеборг презрительно скривилась. — И ты с самого начала решил ограбить нас сам. Что ж, тебе это не удастся. Так что или выпусти нас — тогда мы попробуем в другом месте, — или торгуйся о своей доле, как полагается порядочной сволочи.

Нильс положил руку на рукоятку матросского ножа, висящего у него на поясе. Аксель выдавил улыбку.

— Попридержи язык, милочка. Дело лишь в том, что я не желаю флиртовать с висельником. Мне нужны гарантии, и для начала я хочу взглянуть на ваш клад.

Ингеборг встала.

— Пошли, Нильс. Тут нам ничего не светит.

— Стойте, — спокойно произнес Аксель. — Садитесь, и продолжим разговор.

Ингеборг покачала головой:

— Я достаточно пожила на свете, чтобы научиться чуять предательство. Пошли, Нильс.

Юноша встал. Аксель поднял руку:

— Я приказываю вам остаться. Или мне приказать ученикам схватить вас?

— Пусть только попробуют! — рявкнул Нильс. Ингеборг успокоила его.

— Ты что задумал? — невозмутимо поинтересовалась она.

— А вот что, — ответил Аксель, все еще ухмыляясь. — Я подозреваю, что вы виновны или в пиратстве, или в краже королевской собственности. Мне ясно и то, что вы еще не задумывались о расплате, которая вам за это полагается. Далее, вы попросту нищие, и у вас нет семей, меня же Господь наградил более высоким положением в обществе, и я могу потерять гораздо больше вашего. Так почему я должен рисковать всем… меньше чем за весь клад?

Видя, что они стоят неподвижно, он добавил:

— Конечно, я и вам что-нибудь дам.

Ингеборг и Нильс продолжали молчать. Аксель нахмурился и шлепнул ладонью по столу.

— Ладно, — сказал он. — Но зарубите себе на носу, что я не предлагал стать вашим сообщником. Я лишь задал вопрос, чтобы увидеть, как вы себя поведете. Мой долг — донести о нашем разговоре. Но не шерифу, а самому барону. И не дать вам тем временем скрыться, верно?

Подумайте хорошенько. Я слыхал, что самый опытный палач у юнкера Фалквора. И он сумеет вытянуть для своего господина всю правду из того, что от вас останется.

— А ты, конечно же, получишь достойную награду, — прошипела Ингеборг.

— Так диктует мне осторожность, — возразил Аксель. — Мне будет очень жаль, если придется поступить именно так, потому что у меня остались приятные воспоминания о тебе, Ингеборг, а у твоего спутника вся жизнь впереди. Поэтому лучше сядьте, и попробуем договориться по-хорошему.

— Нильс! — произнесла Ингеборг.

Юноша понял намек. Сверкнуло лезвие ножа, показавшееся огромным в тесной комнатке.

— Мы уходим, — сказал он. — Ты выведешь нас на улицу. И если с нами случится хоть малейшая неприятность, ты умрешь первым. Вставай!

Аксель поднялся, внезапно побледнев. Перед ним стоял уже не прежний робкий мальчик. Нильс спрятал нож, но держался рядом с торговцем. Ингеборг перед уходом спрятала кольцо на груди.

Из дома они вышли втроем. В одном из переулков Нильс отпустил Акселя. Когда торговец торопливо заковылял по улице, Ингеборг с горечью произнесла:

— А я-то надеялась, что он лучше всех прочих. Неужели в христианском мире не осталось милосердия?

— Нам лучше уйти, пока он не поднял шум, — предостерег Нильс.

Они торопливо вернулись на берег Мариагер-фьорда. Там дожидалось прилива небольшое судно, направлявшееся в порты вдоль всего Зунда. Нильс и Ингеборг заранее договорились о проезде и перенесли на корабль необходимые пожитки. Как выяснилось, подобная предосторожность оказалась не напрасной. Получив же, кроме платы за проезд, еще и дополнительную сумму, которой с лихвой хватило, чтобы всю ночь пить за здоровье пассажиров, капитан уступил им и свою каюту.

Полная луна висела в небе кружком замерзшего света. Редкие звезды проглядывали сквозь ее яркое сияние, покрывающее инеем вершины деревьев в лесу вокруг озера и серебрящее рябь на воде. Ветерок обдувал осенним холодом и шуршал умирающими листьями.

Поднявшись со дна, водяной поплыл к берегу. Он старел, когда уменьшалась луна, и молодел вместе с ней; этой ночью его переполняли сила и голод. Его огромное тело, размером с трех боевых коней, обросшее мхом и длинными водорослями, походило на человеческое, но имело толстый хвост, ноги с длинными пальцами и перепончатые передние лапы с когтями. Вокруг зияющего провала рта топорщились жесткие усы, красными угольками светились глаза.

Когда брюхо коснулось дна, водяной остановился. Из темных прогалин между деревьями до него донеслись звуки раздвигаемых кустов и приближающихся шагов. Гм, чем бы люди ни занимались в лесу после наступления темноты, глядишь, кто-нибудь из них и окажется достаточно беззаботным и выйдет на берег. Водяной замер каменной глыбой. Поднятая им на воде серебристая рябь постепенно разгладилась.

Из тени выскользнул чей-то силуэт, бесшумно двинулся по прибрежной траве: стройный, тонкий, лунно-белый. Зазвенел смех.

— Эй, дурачок! Смотри, как надо прятаться! — Быстрое как ветер существо слилось со стволом ближайшего дуба. — Дай-ка я тебя накормлю. — По шкуре монстра застучали желуди.

Водяной зарычал от гнева — раскатисто, как гром. Вот уже три года его дразнит вилия! Взбешенный, он даже выбрался на берег на пару шагов, царапая себе брюхо, но поймал лишь ее смех. Скоро вилия покинет лес и отправится зимовать в воды озера, но и тут водяному не суждено ее поймать. Хотя холод делал ее сонливой, она всегда замечала его приближение и ускользала. К тому же он догадывался — когда вилия не доводила его до бешенства и его туповатые мозги соображали лучше, — что не в состоянии причинить вред почти бесплотному духу.

— Я знаю, зачем ты пришел сюда, — крикнула вилия. — Надеешься пообедать кем-нибудь из людей? Ничего у тебя не выйдет. — Она взмахнула рукой, рядом с ней закружился маленький вихрь. — Эти людишки мои. — Тут ее настроение изменилось. Вихрь исчез. «Но почему они бродят здесь ночью? — удивленно спросила она себя. — И почему пришли без факелов, чтобы освещать себе дорогу? Люди всегда приходят с факелами, а эти… Даже не припомню…»

Сидя на ветви дуба, она качнулась вперед-назад, и поднявшийся ветерок распушил облачко ее волос — но он был настолько слаб, что волосы приближающихся людей едва шелохнулись.

— Они не люди! — тут же воскликнула вилия. — Вернее, не все они люди. — И она полезла выше, чтобы спрятаться.

Водяной зашипел ей вслед, скользнул обратно в воду и принялся ждать.

Из леса вышел Ванимен, возглавляя отряд своих соплеменников. Все были обнажены, если не считать поясов с ножами, но несли охотничьи копья и сети. Рядом с ним шагали Иван Субич и шестеро его слуг. Морские люди, хорошо видевшие в ночной темноте, провели спотыкающихся людей через лес, и теперь, выйдя на залитый ярким лунным светом берег, жупан и его спутники заморгали.

— Вот он! — крикнул Ванимен. — Мы его сразу заметили. Наверное, нам помогло то, что мы шли без факелов.

Иван пристально всмотрелся.

— Тот большой камень? — спросил он.

— Какой же это камень? Видишь, как светятся глаза?

Ванимен взмахнул копьем и что-то крикнул на языке морских людей. Его воины с громким плеском бросились в воду. Алчно рыча и обнажив поблескивающие клыки, водяной бросился на ближайшего, но проворный воин ускользнул. Водяной метнулся к другому — опять неудача.

В воде закружились тела. Морские люди сжимали кольцо, ныряли, кололи копьями и трезубцами. Не выдержав, водяной нырнул. Воины последовали за ним.

Долгую минуту взбаламученные воды озера успокаивались. Наступила тишина, и когда озеро вновь неподвижно застыло, небеса погрузились в оцепенелый сон. Голос одного из солдат нарушил молчание:

— Они сражаются слишком глубоко. Мы ничего не увидим.

— Если это можно назвать сражением, — заметил его товарищ. — Этой бестии даровано бессмертие до самого Судного дня. Его шкуру не пробивает даже железо. Господин, на что надеются твои охотники, пусть даже они знают колдовство?

— Их предводитель сказал, что они хотят кое-что испробовать, — ответил Иван. Он был не из тех, кто делится сомнениями с подчиненными. — А какая из его задумок окажется лучшей, еще предстоит узнать.

— Если только весь его отряд не погибнет, — возразил третий солдат. — И что тогда?

— Тогда нам придется ждать здесь до рассвета, когда сможем отыскать дорогу домой, — ответил жупан. — На берегу этой зверюге нас не поймать.

— Ей-то не поймать, но есть и другие. — Солдат осмотрелся вокруг. В его глазах отразился лунный свет.

Иван поднял висящий на груди крест. В нем виднелось небольшое углубление, закрытое стеклышком.

— В этом кресте — косточка от фаланги пальца святого Мартина, — сказал жупан. — Молитесь, как подобает истинным христианам, и никто из порождений тьмы не сможет причинить нам вред.

— Твой сын Михайло думал иначе, — осмелился пробормотать солдат.

Услышав эти слова, жупан дал солдату пощечину. Хлопок эхом отразился от стены деревьев.

— Придержи язык, болван!

Солдаты перекрестились — ссоры накликают беду.

Медленно тянулись часы. Мороз крепчал. Ожидающие на берегу дрожали от холода, топтались с ноги на ногу, отогревали руки под мышками. Дыхание облачком вырывалось изо ртов. На верхушке большого дуба зашевелилось что-то белое, но никто не осмелился пристальнее взглянуть в ту сторону.

Луна уже садилась, когда из всех глоток разом вырвался крик. Гладь озера разорвало темное пятно — в их сторону двигался уродливый силуэт. Не доплыв до берега, он остановился. Люди увидели воинов Ванимена, кружащих вокруг водяного.

Ванимен добрался до мелководья, встал и зашагал к людям. С него текла вода, пленочкой ртути покрывая все тело. Лицо морского царя сияло от гордости.

— Мы победили! — объявил он.

— Хвала Всевышнему! — радостно воскликнул Иван, но к нему тут же вернулась солдатская подозрительность. — Ты уверен? Что же вы сделали? И что нам теперь делать?

Ванимен скрестил руки на могучей груди и рассмеялся:

— Верно, мы не можем его убить. Но даже сегодня ночью, когда водяной сильнее всего, мы доказали свое превосходство. Наше оружие причиняло ему боль. Он не сумел схватить никого из нас, зато мы мучили его, пока мучения не стали для него невыносимыми. Мы также показали ему, как умеем ловить рыбу — он и в этом не смог нас превзойти. Мы выхватывали рыбин прямо у него из-под носа, распугивали других, не давали ему кормиться.

В конце концов, воспользовавшись особыми чарами, мы дали ему понять, что станем проделывать такое ночь за ночью, сколько потребуется, и ему лучше обуздать свой гнев и уйти добровольно. Мы проводим его вверх по реке, мимо вашего города, и там отпустим. Пусть плывет дальше, к безлюдным предгорьям. Больше он не станет вам докучать.

Иван обнял Ванимена. Солдаты радостно закричали, из воды им отозвались воины царя. Водяной угрюмо молчал.

— Идите вдоль берега, — посоветовал Ванимен. — Мы не будем терять вас из виду.

Он повернулся и шагнул в воду.

Сквозь поредевшие листья на землю скользнул белый силуэт.

— Ах, нет, — пропела вилия, — неужели вы прогоните бедного старого урода? Здесь его дом. А мне станет без него одиноко. С кем я буду играть и резвиться?

Ванимен увидел пляшущий над травой силуэт обнаженной девушки — прекрасной, но почти прозрачной. Возле ее губ и рта не клубился пар от дыхания.

— Русалка! — взревел он и бросился в воду.

Существо остановилось.

— Кто ты? — спросила она жупана высоким нежным голосом. — Не помню ли я тебя?

По коже Ивана заструился пот. Он содрогнулся, но шагнул вперед, охваченный более ненавистью и яростью, чем страхом.

— Демон, призрак, отвратительная воровка душ! — завопил он. — Изыди! Возвращайся в свою могилу, в свой ад!

Он рубанул ее мечом, но лезвие лишь скользнуло по бесплотному силуэту. Вилия воздела руки.

— Почему ты такой злой? Не сердись, — взмолилась она. — Останься со мной. Ты такой теплый, а мне так одиноко.

Выронив меч, Иван поднял крест.

— Именем святой Троицы и святого Мартина, с чьим знаменем святой Стефан шел в бой, изыди!

Вилия повернулась и побежала в лес, не оставляя следов на покрытой инеем траве. Они услышали ее рыдание, вскоре сменившееся смехом, а потом все снова стихло.

Колокола начали созывать людей, и вскоре весь Скрадин зазвенел. Люди забросили дела, готовясь к празднику, который, начавшись после полудня, продолжался и после заката.

Те, кто проснулся в этот день на рассвете, увидели жуткое зрелище — мимо города под охраной соплеменников Ванимена плыл водяной. И им в тот момент показалось, будто весь привычный мир — замок, церковь, город, дома, поля, размеренные часы труда и расписанная от Пасхи до Пасхи привычная жизнь — все это сдвинулось в сторону, подобно занавесу, и люди увидели давно от них скрытое, что не было уютными Небесами, а древней бесконечной дикостью.

Но еще до полудня, когда охотники Ванимена вернулись вместе с жупаном и его людьми, все страхи оказались забыты. Сразу заговорили о ловле рыбы в озере. Да, в дремучий лес все еще было рискованно заходить, и останется он таким же диким еще не одно поколение. Но год за годом работали дровосеки, все просторнее становились поля, все многочисленнее дома, и вокруг озера ширился полукруг возделанных земель. Чудище ушло, и теперь по озеру можно спокойно плавать — если не подплывать слишком близко к опушке леса.

Жупан подтвердил добрую весть. Он собственными глазами видел, как водяной, отпущенный на волю победителями, медленно направился вверх по течению реки — где-то вплавь, где-то скребя брюхом по камням на мелководье — и скрылся в отдалении. Вид у него был подавленный. Кто знает, не суждено ли ему умереть задолго до Судного дня от безнадежности?

Отец Петар прочел благодарственную мессу, правда, с несколько кислым выражением на лице. Затем началось веселье, и ближайший луг покрылся людьми в праздничных одеждах, украшенных вышивками. Женщины нарядились в просторные блузки и широкие юбки, открывающие во время танцев лодыжки. На костре жарилась бычья туша, а рядом с ней, на кострах поменьше, кипели котлы, наполняя воздух соблазнительными запахами. Бочки и бочонки щедро делились пивом, медом и вином. Волынки, флейты, рожки, барабаны и однострунные скрипки с трудом перекрывали музыкой гомон веселья.

Среди крестьян свободно ходили беженцы из Лири — Иван Субич взял на себя ответственность и отпустил их из-под стражи, взяв слово не уходить далеко от города. Соплеменники Ванимена наслаждались дружелюбием людей и с надеждой смотрели в будущее. Заботясь о пристойности, жупан велел им одеться и снабдил одеждой, одолженной у крестьян, — правда, зачастую поношенной и скверно сидящей. Но беженцы, счастливые оттого, что собрались вместе после долгой разлуки, не обращали на это внимания. Как бы там ни было, одежда тут же летела в сторону, едва парочки из Лири выходили за околицу деревни и находили развесистый куст или прикрытый деревьями речной берег.

Самым шумным и веселым из празднующих оказался отец Томислав. Он пришел в деревню вместе с Ванименом, когда Иван одобрил идею морского царя, и жупану с большим трудом удалось отстранить его от участия в экспедиции. Зато теперь, когда мужчины, взявшись за руки, принялись отплясывать коло вокруг кипящего котла, его непотраченная энергия будоражила всех.

— Гоп! Гоп! Выше ногу! Прыгай от радости, как Давид перед Господом! А вы, мои милые, — крикнул он деревенским красавицам, — подождите немного, скоро мы спляшем вместе!

Ванимен и Мейива вознаградили себя после долгой разлуки и вернулись на луг, когда танец коло уже завершался. Лука, сын Ивана, пробился сквозь толпу, чтобы поприветствовать их. Яркие одежды худощавого юноши никак не сочетались с задумчивостью на его лице. Лука с самого начала заинтересовался морскими людьми, жадно ловил каждую новость и даже спорил с отцом по поводу того, как с ними обращались. Теперь, после смелого поступка Ванимена, он подошел к нему с восхищенной почтительностью.

— Здравствуйте, — произнес он, перекрикивая шум толпы. — У вас печальный вид, когда следовало бы радоваться. Не могу ли я вам чем-нибудь помочь?

— Благодарю тебя, но, думаю, ничем, — ответил царь Лири.

— Но что вас тревожит?

— Я поговорю об этом позднее с твоим отцом. Позволь не омрачать сейчас твоей радости.

— Умоляю вас, расскажите. Быть может, я смогу что-либо сделать.

— Ладно… — решился Ванимен. Мейива, которая еще не выучила хорватский, тихо отошла в сторону. — Если ты этого хочешь, Лука, то расскажу. Ты слыхал, что мы повстречали возле озера русалку?

— Кого? — удивленно моргнул Лука.

— Русалку. Дух девушки, обитающий возле того места, где она утонула.

— Ах, вот что. — Глаза Луки расширились, он затаил дыхание. — Вилию. Так вы ее видели? — Он помолчал. — Нет, не слыхал. О таком стараются не говорить.

— Так вы называете их «вилия»? — твердо произнес Ванимен. — Однажды я натолкнулся на вилию — еще у себя на родине, далеко на севере, — поэтому опознал ее и здесь. Ужас переполнил меня, и я убежал. Меня до сих пор мучает стыд за свою трусость. Твой отец отогнал ее, но, когда я позднее захотел объяснить ему, почему меня покинуло мужество, он ответил, что не желает об этом слышать.

— Да, у него есть на это причины, — кивнул Лука. — Но думаю, если ты проявишь упорство, он все расскажет. Ничего секретного тут нет. Скорбь, но не бесчестие.

— Эта… вилия… испортила все торжество, — сказал Ванимен. — Я слышал, как люди уже болтают о ловле рыбы в озере и зовут моих соплеменников в помощники. Неужели они безумцы? Водяной их попросту бы сожрал, но неужто они не боятся того, что с ними может сделать вилия?

— Да чем же она опасна? — удивленно спросил Лука. — Так, мелкая неприятность вроде лешего — то ветер поднимет и сдует с травы разложенное после стирки белье, то стащит младенца у зазевавшейся матери, но вскоре обязательно вернет обратно. Надо лишь носить с собой веточку полыни, чтобы она держалась от тебя подальше. Конечно же, человек, который позволит ей соблазнить себя, совершит смертный грех. Но разве кто-либо пойдет на такое? Да и она вроде бы даже не пыталась. В конце концов, призрак страшен и сам по себе. Уж я-то знаю это лучше, чем мне хотелось бы.

Ванимен внимательно посмотрел на юношу:

— Откуда?

Хотя кругом царило веселье и звучала музыка, Лука вздрогнул.

— Два года назад я был с братом на той самой охоте, когда она его нашла. И тоже видел ее лицо — лицо Нади, утопившейся за год до этого…

Чья-то рука схватила Луку за шиворот и швырнула на землю.

— Ты лжешь! — закричал отец Томислав. Он подошел к ним, незамеченный, и услышал весь разговор. — Лжешь, как и все прочие!

Священник стоял возле распростертого на земле юноши. Люди вокруг смолкли, окружив их кольцом недоуменных взглядов. Наконец Томислав взял себя в руки.

— Нет, ты не лгал. Я верю тебе, — мрачно произнес он. — Тебя или обмануло случайное сходство, или тут поработал Сатана. Прости, Лука, я сказал, не подумав. — Он медленно переводил взгляд с лица на лицо, потом заплакал. — Моя дочь не утопилась, — хрипло прошептал он. — Она не стала неприкаянным духом. Тело ее в Шибенике, в святой земле. А душа ее… в раю.

И Томислав, пошатываясь, зашагал прочь. Люди расступались, освобождая ему проход.

Ночной дождь хлестал по стенам замка, завывал ветер. Камни дышали холодом, просачивающимся сквозь гобелены, свет ламп с трудом разгонял темноту. Ванимен сидел за столом напротив Ивана Субича. Жупан отпустил всех слуг, попросив жену остаться. Сейчас она сидела в углу, согреваясь возле жаровни. Иван подал ей знак принести еще вина.

— Да, — произнес он, — лучше я расскажу тебе всю историю, иначе вы станете остерегаться озера, а я надеюсь, что вы поселитесь среди нас, став искусными рыбаками. К тому же в том, что произошло, для нашей семьи нет ничего позорного. Лишь скорбь и печаль… — Иван тяжело вздохнул. — Нет, скорее разочарование, и я прекрасно сознаю, что мне не следовало бы испытывать подобное чувство.

Он провел пальцем по шраму на лице.

— Но и тебе, Ванимен, не следует стыдиться того, что ты убежал от нее — если на Севере эти существа, судя по твоим словам, и в самом дале настолько ужасны. Я тоже могу поведать тебе кое о каких ужасах, которые сохранятся в моей памяти до могилы, а я считаю себя храбрым мужчиной. Но… не знаю почему — возможно, мы отличаемся от русов чем-то неуловимым, что проявляется лишь после смерти, — словом, какой бы ни оказалась причина, вилия не столь страшна, как русалка. Верно, человеку не следует поддаваться на ее уговоры — он рискует потерять душу. А у вас…

Иван оборвал себя на полуслове. Ванимен натянуто улыбнулся. Жупан глотнул вина и торопливо добавил:

— Моя неприязнь к Наде вызвана тем, что из-за нее мой старший сын расстался с мирской жизнью. Вернее, я так полагаю. Но могу и ошибаться. Кто, кроме Господа, знает, что таится в сердце каждого из людей? Но ведь Михайло был таким веселым юношей, в нем я увидел себя, только молодым. А теперь он в монастыре. Мне вроде бы следует этому радоваться, верно? У служителей Бога больше шансов спасти свои души. У Луки, кажется, больше склонности к монашеской жизни, чем было у Михайло, а вышло так, что теперь Лука унаследует… Нет, не унаследует, потому что жупан выбирается старейшинами клана или назначается королем, а все знают, что Лука не воин.

Некоторое время они молча пили вино, прислушиваясь к завыванию бури. Наконец Ванимен негромко спросил:

— Действительно ли вилия некогда была дочерью Томислава?

— Он даже мысли такой не допускает, — ответил Иван, — и все, кто его уважает, не произносят подобных слов при нем. Я простил ему, что он в тот день сделал с моим сыном. Вреда он ему не причинил, а Луке следовало бы придержать язык.

Тем не менее… так и быть, я поделюсь с тобой тем, что известно всем местным. Возможно, ты, житель волшебного мира, сможешь оценить мои слова лучше нас, людей.

Ты должен понять, что Сена, жена Томислава, была женщиной, рожденной для скорби. Ее отцом был незаконный сын жупана, моего предшественника, а матерью — крепостная девушка, отличавшаяся, как говорили, редкой красотой. Отец дал ему вольную, и сын стал гусляром — бродячим музыкантом, — а через некоторое время потряс всех соседей, приведя домой жену-цыганку — женщину из народа язычников, не имеющих своей родины, которые незадолго до того кочевали через наши земли. Жена его, разумеется, стала христианкой, вот только неизвестно, насколько глубоким было ее обращение.

И он, и она умерли молодыми из-за болезни. Их дочь Сену вырастили родственники, которые, должен признать, видели причины всех ее детских шалостей в происхождении покойных родителей. Я даже частенько задумывался, что понудило Томислава просить ее руки более — красота или жалость.

Об их жизни ты уже наслышан. Вскоре после рождения Нади Сена впала в глубокое скорбное оцепенение и пролежала в таком состоянии до самой смерти. Можешь представить, какие у девочки сохранились воспоминания о матери. Позднее Надя узнала от соседок историю ее жизни, приправленную неизбежными домыслами. Отец обратил на нее всю свою любовь, ведь у него никого кроме нее не осталось, но разве мужчина может заменить мать? Возможно, он поверял ей больше, чем следовало бы, — священник ведь носит в себе скорби многих людей, — и она, наверное, слишком рано поняла, что в этом мире немало слез и горя. Не знаю. Я всего лишь солдат, Ванимен.

Иван выпил, попросил жену налить ему еще, помолчал и продолжил рассказ:

— Я хорошо помню Надю. Я ведь жупан и много езжу по окрестностям — проверяю, как идут дела у деревенских судей, пасторов и прочих. К тому же Томислав при любой возможности привозил сюда свою семью, не пропускал ни одного базарного дня. У нас тут нет настоящей ярмарки, но крестьяне регулярно собираются, чтобы поторговать или обменяться. Думаю, так он пытался развеять свою тоску по старшим детям.

Да, Надя росла красавицей! Я также слышал об остроте ее ума и доброте, даже к животным, что для крестьянки лучше всего. Я, разумеется, видел ее веселой и беззаботной, но даже тогда она бывала подавленной, молчаливой и печальной — без явных на то причин.

Полагаю, ее огорчало отсутствие женихов, хотя парни охотно танцевали и флиртовали с ней, когда она пребывала в хорошем настроении. К тому же приданое за ней дали бы очень скромное. И еще она была слишком уж худа — разве смогла бы она рожать ребенка за ребенком, продолжая род своего мужа? Наверное, отцы деревенских женихов, оценив это, запрещали сыновьям связываться с Надей.

Иван отпил из кубка, поставил его на стол и уставился на закрытое ставнями окно, словно хотел выглянуть наружу и затеряться среди струй дождя.

— А сейчас, — сказал он, — мне предстоит рассказать то, о чем тяжело вспоминать. Позволь, я буду краток.

Надя как раз расцвела в полную силу девичьей красоты, когда ее увидел Михайло, заехавший погостить в Скрадин. Он сразу же принялся за ней ухаживать и зачастил к ее запруде, проезжая через весь лес. Разве мог Томислав отказать ему в гостеприимстве? Михайло устраивал так, чтобы Надя приезжала в Скрадин на разные праздники — все было очень пристойно, но он желал ее, и всерьез.

Михайло был… и остался… симпатичным парнем. Двое братьев и сестра Нади выпорхнули из родного гнезда, и она, конечно же, знала, что мир не кончается за околицей ее деревни и в этом мире у нее куда более широкий выбор, чем дома, где ей предстояло или тянуть всю жизнь крестьянскую лямку, или пойти в монастырь. Не знаю… Но ее отец Томислав однажды пришел ко мне и спросил, намерен ли Михайло жениться.

Что мог я ему ответить? Я знал своего сына. Когда он женится, брак этот будет по расчету, а пока он просто развлекался. Томислав поблагодарил меня за откровенность и сказал, что им более не следует встречаться. Я всегда уважал Томислава и потому согласился с ним. Михайло сперва заупрямился, но потом все же пообещал прекратить их встречи. Не так уж много она для него значила.

— Но он для нее… — негромко произнес Ванимен. — Отца она тоже любила… И когда душа ее разрывалась между отцом и Михайло, ею овладела тоска…

— Надю нашли плавающей в озере, — грубо прервал его Иван. — И с той поры она обитает там — как призрак. Но вам, морским людям, не нужно ее бояться. Стоит ли продолжать этот печальный рассказ? — Иван поднял кубок. — Давай лучше выпьем.

Томислав вернулся домой на рассвете и сразу отправился попрощаться с Ванименом.

Ночной дождь промыл утренний воздух, наполнив его свежестью. Они стояли на опушке леса. Небо на востоке было светлым, голубым над головой и фиолетовым на западе — еще достаточно темным, чтобы видеть планету, уплывающую за горизонт вслед за заходящей луной. Деревья пока красовались медью, бронзой и золотом, но под ногами уже хрустели опавшие листья. Скошенные поля укутывал туман. Где-то вдалеке, нарушив тишину, прокукарекал петух.

Томислав прислонил посох к дереву и сжал обеими руками правую руку Ванимена.

— Клянусь, мы еще часто будем видеться.

— Я буду рад нашим встречам, — ответил Ванимен. — Я тоже обещаю, что не покину ваши края, не попрощавшись с тобой.

— Но зачем вам уходить? — удивленно приподнял брови Томислав. — Здесь вас любят — и тебя, и все ваше племя.

— Любят, как верного пса. В Лири мы были свободны. Так стоит ли нам превращаться в прирученных животных, какими бы добрыми ни оказались хозяева?

— Но ведь вы не станете крепостными, если тебя тревожит именно это. Ваше мастерство слишком важно для нас. — Томислав помолчал. — И лучше вам стать христианами. — Овладевшая им мысль неожиданно принесла на его лицо озабоченность. — Ванимен, прими крещение! Тогда Господь одарит тебя душой, которая переживет звезды.

— Нет, мой добрый друг, — покачал головой Ванимен. — Прожив столько веков, я трижды видел, какая судьба постигает моих соплеменников, решившихся на крещение.

— И?.. — спросил священник, помолчав.

— Да, они получали то, что искали, — бессмертие на небесах. Но здесь, на земле, они забывали свою прежнюю жизнь. Всё, кем и чем они были, исчезало из их памяти, словно никогда не существовало — мечты, радости, надежды. Все, что составляло их личность. И они превращались в жалких голодранцев с уродливыми ногами. — Морской царь вздохнул. — Я не настолько сильно боюсь забытия после смерти, Томислав. И мои соплеменники тоже.

Слова Ванимена не смутили священника. Налетевший ветерок растрепал его седеющую бороду.

— Ванимен, — настойчиво произнес он, — я уже думал об этом, упорно думал. И мне кажется, что ни одно из деяний Господа не бывает напрасным. Ничто, исходящее от Него, не может причинить тебе вред. Да, быть может, я впадаю в ересь, но все же хочу надеяться, что в Последний День к тебе вернется все, что ты утратишь.

— Быть может, ты прав, — ответил Ванимен. — Но даже если это так, я все равно презираю саму мысль об этом. Я, который охотился на нарвалов под полярными льдами. Я, который жил с Агнете… — Он высвободил свою руку. — Нет, я никогда не променяю свою прежнюю жизнь на твою сомнительную вечность.

— Но ты не понял! — возразил Томислав. — Да, я читал легенды и знаю, что обычно происходит, когда существа, подобные тебе, становятся христианами. Но такое случается не всегда. Полагаю, Господь лишает их памяти ради их же блага. Но хроники упоминают о нескольких существах полумира, которые крестились, однако сохранили все свои воспоминания. — Священник положил руки на плечи Ванимена. — И я стану молить Господа, дабы он ниспослал знак о том, что и тебя он одарит этой милостью.

Йоган Кваг, епископ Роскильдский, часто приезжал по делам в Копенгаген, свое ленное владение. Сидя в личном кабинете своего копенгагенского дома в кресле, украшенном резными изображениями апостолов, он долго и молча разглядывал юношу, сидящего напротив него на простом деревянном стуле. Простая одежда посетителя и его ютландский акцент плохо сочетались с щедрым золотым подношением матери-церкви, которое и склонило епископского мажордома похлопотать об аудиенции.

— Ты рассказал мне меньше, чем мог бы, сын мой, — сказал наконец епископ.

Нильс Йонсен кивнул. Его самообладание — в таком возрасте и при таком общественном положении — тоже оказалось незаурядным.

— Да, мой господин, — признался он. — Если я поведаю всю историю, кое-кто может пострадать. Но клянусь перед Господом, что я не произнес ни слова лжи, а сокровище досталось мне законным путем.

— И теперь ты собираешься поделиться им с моей епархией. Если ты не ошибся, оценивая его, то твое пожертвование станет воистину царским.

— Веря в вашу честность, я предоставляю его раздел на ваше усмотрение.

— У тебя нет другого выбора, — сухо заметил епископ. — Не имея защитника и покровителя, ты проживешь недолго и уж тем более не разбогатеешь.

— Я это понимаю, ваше преподобие.

Йоган подпер рукой подбородок.

— И, тем не менее, продолжаешь торговаться, — пробормотал он. — Ты забываешь, какая опасность для твоей души таится в земных богатствах.

— Надеюсь, мой священник избавит меня от нее, — заметил Нильс.

— Да ты еще и хитрец, верно?

— Но я помню и об уважении, господин. К тому же есть люди, которым я хотел бы помочь, начиная с моей матери и ее семейства. Кстати, если принять во внимание упорство, с каким Ганза расширяет свое влияние, то, по-моему, королевство будет только радо получить крупного судовладельца-датчанина.

Хмурое лицо епископа расплылось в улыбке:

— Неплохо сказано!

— Значит, вы поддержите мою просьбу? — обрадовался Нильс.

— Не торопись, сын мой, не торопись. Сперва необходимо соблюсти некоторые условия. Во-первых, ты, хотя и утаил от меня кое-какие секреты, должен рассказать все священнику, дабы он смог отпустить тебе грехи.

Лицо Нильса удивленно вытянулось. Улыбнувшись, Йоган добавил:

— Я направлю тебя к отцу Эббе из храма святого Николая. Этот святой — твой небесный патрон, а Эббе сам некогда был моряком и поймет многое, что другие священники сочтут весьма странным.

— Премного вам благодарен, господин мой.

— Затем ты должен тайно отвести моих надежных людей к сокровищу, они должны его оценить. Нам надо соблюдать большую осторожность. Если сокровище настолько велико, как ты утверждаешь, то мы не можем переместить его сюда сразу — из-за него под любым предлогом может вспыхнуть война. Два года назад город осаждали норвежцы, а когда я вспоминаю о немецких герцогах… Словом, по моему мнению, разумнее всего оставить большую его часть спрятанной на прежнем месте.

— Но с его помощью вы можете сотворить так много добрых дел, — возразил Нильс.

— Если речь идет о помощи беднякам, то даже золото не может купить более того, что рождает земля. К тому же не все священники смогут устоять перед искушением, а худшее из них — стремление к власти.

Йоган ободряюще поднял руку.

— Разумеется, мы сможем использовать значительную его часть, — продолжил он. — Золото можно тратить небольшими порциями. То же можно сказать и о твоей карьере, сын мой. Ты не только не посмеешь объявиться внезапно разбогатевшим выскочкой, но должен многому научиться прежде, чем успешно управлять своей компанией.

Мы объясним всем, что ты получил наследство, а я решил, что ты достоин моего покровительства. Возникнут кое-какие вопросы. Люди предположат, что ты незаконный сын хорошо известного человека, возможно даже — моего умершего родственника. Нет, я не намерен задевать честь твоей матери, — добавил епископ, когда Нильс нахмурился, — просто ты должен заранее смириться с тем, что столь необычное событие наверняка не обойдется без слухов и сплетен.

Со временем я сделаю тебя бюргером, и ты получишь лицензию на торговлю… Ты очень нетерпелив, парень, — усмехнулся епископ, взглянув на Нильса. — Я не намерен откладывать это в долгий ящик, но подождать придется.

— Вы очень благосклонны ко мне, ваше преподобие. — Рука Нильса, лежащая на колене, сжалась в кулак. — Но некоторые дела не терпят отлагательств.

— Верно, — кивнул епископ. — Ты имеешь в виду свою семью. И, конечно же, предвкушаешь удовольствия. В этом нет ничего скверного, если, наслаждаясь ими, ты не станешь забывать про Господа. Возможно, ты уже замыслил кое-какие дела и хочешь заняться ими сразу, в пределах твоих нынешних возможностей? Что ж, это вполне реально, раз у тебя есть деньги. Тебе лишь требуется держать в тайне, какой именно суммой ты располагаешь. — Лицо епископа вспыхнуло от радости. — Благословляю тебя, сын мой, и ступай с миром. Остальное мы обсудим завтра.

Рвы, стены и сторожевые башни, охраняющие Копенгаген, выглядели мощными и неприступными. Однако сам город по большей части был застроен деревянными домами с соломенными крышами, теснившимися вдоль узких, кривых и немощеных улочек. В уличных толпах преобладал работный люд, и унылость их одежд иногда разбавляли цветастые лохмотья уличных музыкантов или фокусников. Все ходили пешком, лишь изредка сквозь толпу протискивался фургон, сопровождаемый сочной руганью. Нищие и иностранные моряки хоть и оживляли улицы, но не придавали им солидности. Редким гостем, развлекавшим уличных зевак, проплывал через толпу конный рыцарь, богатый купец или придворный в портшезе. Под ногами мельтешили свиньи, домашняя птица, собаки и дети. Волнами накатывались шум голосов, топот ног, скрип колес и перестук молотков. Сырой воздух под низким пасмурным небом пропах дымом, навозом, отбросами и кладбищем.

И все же, подумалось Нильсу, пословица оказалась верной: это и в самом деле был воздух свободы. Он омывал его надеждами, пьянил мечтами. Здесь зарождалось его будущее. И здесь, в месте, столь чуждом всему, что было связано с Эйян, его почти оставила тоска по ней, непрерывно терзавшая сердце.

Добравшись до гостиницы, где они остановились, Нильс торопливо прошел через общую комнату, махнув на ходу рукой хозяину и сидящим за столами посетителям, взбежал по лестнице и зашагал по коридору. «Синий лев» предназначался для тех, кто мог позволить себе самое лучшее: чистоту, безопасность и пару отдельных комнат, не считая общей спальни. Нильс постучал в дверь одной из комнат.

Ингеборг впустила его к себе. Купленная накануне статуэтка Святой девы стояла на полке. По морщинкам на ее платье Нильс догадался, что она молилась. Встретившись с Нильсом глазами, Ингеборг приоткрыла дрожащие губы, но так и не смогла произнести ни слова.

— Ингеборг, — сказал Нильс, закрыв за собой дверь, — мы победили.

— А-х-х… — облегченно выдохнула она, прикрыв рот ладонью.

— Епископ согласился. Он оказался неплохим человеком. Правда, он хочет действовать медленно, но ничего страшного, это даже мудро. Удача повернулась к нам лицом. — Нильс подпрыгнул и принялся танцевать, где стоял, потому что почти всю площадь комнаты занимала кровать. — Нам повезло, Ингеборг! Конец нищете, конец тяжкому труду, конец твоим унижения! Весь мир теперь наш!

— Слава тебе, Дева Мария, — прошептала Ингеборг, перекрестившись.

— Я тоже ей благодарен и поставлю ей много свечей, но сперва давай отпразднуем нашу радость. Вечером мы устроим пир. Я распоряжусь, чтобы повара приготовили все, что тебе угодно, будем пить вино, лакомиться, слушать музыку… Что же ты не радуешься, Ингеборг? Ты заслужила это счастье.

Он обнял ее за талию, она посмотрела на него затуманенными от слез глазами.

— Научи меня, как быть счастливой, — попросила она.

Нильс замер, глядя на нее. До него внезапно дошло, что она красива лицом и фигурой, блеском карих глаз, пышностью волос. Они целовались и раньше, но кратко, по-дружески. Теперь и он, и Ингеборг избавились от унизительной нужды. Раньше он лишь на краткие мгновения гадал, какой станет его жизнь, если он перестанет постоянно вспоминать Эйян. Теперь он это знал, но рядом оказалась Ингеборг.

— Ты прекрасна, Ингеборг, — произнес изумленный Нильс.

— Не надо, Нильс. — Она попыталась высвободиться, но он прижал ее сильнее. От ароматов женского тела у него закружилась голова. Поцелуй казался нескончаемым.

— Нильс, — выдохнула она дрогнувшим голосом, спрятав лицо у него на груди, — понимаешь ли ты, чего ищешь?

— Да, Ингеборг. Да, дорогая моя.

И он увлек ее на постель.

…Позднее, когда они лежали, отдыхая в объятиях, она сказала:

— Прошу тебя, Нильс, умоляю, — выполни одну мою просьбу.

— Считай, что уже выполнил, — ответил Нильс, поглаживая нежную кожу ее спины.

— Никогда не называй меня «любимой», или «дорогой», или любым подобным словом.

Нильс удивленно приподнял голову:

— Что? Почему?

— У нас есть только мы с тобой. С золотом или без него, мы еще долго не найдем себе друзей, которым сможем доверять. Я верю тебе. И пусть между нами не будет лжи.

— Но ты так нужна мне!

— И ты мне. Очень, очень нужен. — Ее губы скользнули по его щеке. — Но ты слишком молод для меня, слишком хорош…

— Нет.

— И тоскуешь ты по Эйян.

На эти слова он не нашел ответа. Ингеборг вздохнула.

— А я тоскую по Тауно, — призналась она. — Боюсь, ни у кого из нас нет ни единого шанса. Ну что ж, быть может, я сумею помочь твоему сердцу отыскать обычную, земную девушку.

— А ты сама? — спросил он, вдыхая аромат ее волос.

Ингеборг пожала плечами:

— Я крепкая, выдержу. К тому же, что бы ни случилось, мы будем принадлежать другу другу — пока останемся честны.

Мраморный камин наполнял помещение теплом, а гобелены и персидские ковры на полу придавали ему уют. Прозрачные оконные стекла открывали, почти не искажая, вид на внутренний двор. Цветы в нем давно уже отцвели, но в хрустальной вазе на столе красовались розы из солярия. Вдоль стены выстроились полки с многочисленными греческими и латинскими книгами. Павле Субич, бан Хорватии, был в душе скорее человеком Запада, чем Востока.

В шелковом одеянии, высокий, седой, с аккуратно подстриженной бородой, он выглядел почти столь же рослым, как и Ванимен, хотя царь Лири, облаченный в подаренную ему похожую одежду, все же превосходил его ростом и статью. Разговор настолько взволновал собеседников, что они давно уже спорили стоя.

— Да, я надеюсь, что твое племя останется в моих владениях, — сказал бан Павле. — Возможно, я не дал ясно понять, насколько сильно мне этого хочется. Ваши уникальные способности — как рыбаков, моряков и кормчих — будут для нас очень ценны. Но знай, что назревает новая война с Венецией, и в ней вы станете воистинну бесценными помощниками. — Павле вгляделся в лицо Ванимена. — Разумеется, я щедро вознагражу вас за службу.

Ванимен нахмурился.

— А зачем нам ввязываться в чужую драку? — резко возразил он.

— Она станет и вашей, если вы будете нашими земляками.

— В самом деле? Мы вовсе не это искали, приплыв сюда.

— Знаю. Вы хотели воссоздать свою прежнюю жизнь, а при ней контакты с людьми почти не нужны. Что ж, вы нашли нечто лучшее — спасение на небесах, бессмертие души и отеческую любовь Господа. Но не забывай и о других, ощутимых преимуществах, которые сами по себе укрепят ваш дух. Например, ты не так давно упоминал, насколько трудна и опасна подводная жизнь, как часто вам приходится скорбеть, теряя близких. Ты ведь не станешь отрицать, что твоим соплеменникам — и их детям — более не грозят акулы?

Ванимен стал расхаживать по палате, заложив за спину руки.

— Мы охотно станем вашими друзьями, — сказал он. — Подарите нам островок, возле которого мы сможем жить по-своему, и мы станем вашими надежными помощниками в работе, торговле, морских плаваниях — да, и даже во время войны, если она неизбежна. Но не требуйте от нас большего, иначе вы превратите нас в существ, чуждых самим себе. Ну почему вы так стремитесь крестить нас?

— Потому что я должен это сделать, — ответил Павле. — Я погибну в глазах церкви, короля и людей, если позволю существам полумира основать в моих владениях колонию. И кто тогда станет вашим защитником? Ты даже представить себе не можешь, какие я приложил усилия, дабы новость о вашем появлении не распространилась. За окрестностями Скрадина она пока что существует лишь в виде слухов. Поступив так, я выиграл время для более близкого знакомства с вами. Но эта передышка не может тянуться вечно.

Даже когда вы к нам присоединитесь, я постараюсь распространяться об этом как можно меньше. Не будет никаких публичных объявлений, никаких посланий королю или папе. Большинство из вас останется жить там, где вы поселились сейчас, или же переберется на ближайшее побережье — если им более по душе морская торговля. А те, кто отправится в дальние плавания с военными офицерами или купцами, ищущими приключений, покинут наши земли по одному или по двое — так они избегут излишнего к себе внимания.

Согласие пойдет на пользу как мне, так и вам, Ванимен. Если известия о вас широко распространятся, возбуждение людей легко может стать опасным. Страх неизвестного свяжет вас в умах невежд с дьяволом. И все может кончиться тем, что на вас начнут охотиться. Те, кому повезет, будут жестоко убиты, а невезучих сожгут, привязав к столбу.

— Да, — мрачно пробасил Ванимен, — ты прав… и, тем не менее, хочешь, чтобы мы стали такими же, как и вы?

Он остановился, выпрямился во весь рост и заявил:

— Нет. Уж лучше мы вернемся в море и поищем новый дом в другом месте. А заодно избавим тебя от лишних хлопот.

— Предположим, я запрещу вам покидать нас, — негромко сказал бан.

— Тогда мы станем сражаться с твоими солдатами и или прорвемся, или умрем свободными, — столь же тихо ответил Ванимен.

— Успокойся, — грустно улыбнулся Павле. — Я не стану вас удерживать, и если вы действительно решите уйти, то отпущу. Но где вы станете искать новый дом и как? Вам придется уплыть далеко от нашего побережья, и, скорее всего, у берегов Средиземного моря вы не отыщете ничего. Если решите вернуться в океан, то сможете плыть на юг вдоль Африки, платя при этом ужасную дань жизнями погибших. И сможете ли вы, уроженцы Севера, прожить в тропиках?

Ванимен промолчал. Немного подумав, Павле заговорил вновь:

— Допустим, вы так или иначе отыщете подходящее место. И что же вы обретете? В лучшем случае — пару столетий. А затем все подобные вам существа исчезнут, и вы вместе с ними.

— Ты так полагаешь? Почему?

— Мне очень хочется, чтобы я ошибался, — очень тихо ответил Павле, опустив руку на плечо Ванимена. — Слишком уж много красоты и чудес погибнет вместе с полумиром, и я предчувствую, что заменит его нечто более чуждое человечеству.

Они услышали звон церковных колоколов, приглушенный толстыми стенами.

— Слышишь? — спросил Павле. — Не солнце, не луна и не звезды указали звонарю время приниматься за дело. Это сделали часы — творение человеческих рук, лишенное всякой тайны.

Даже за свою жизнь я увидел, как все более мощными становятся бомбарды и ракеты, как растет мощь взрывов, устраиваемых саперами. В них уже сокрыта гибель рыцарства.

Дикие леса отступают перед топором и плугом. А самое важное и ценное копится в городах, где все создано руками человека и где даже ничтожнейший житель полумира не найдет себе приюта.

С каждым годом все больше кораблей станет бороздить моря и океаны, и путь им укажут компас и астролябия, а не полет птиц, вехи на берегу, чутье или опыт моряка. Когда-нибудь они проплывут вокруг земли, и христианские храмы поднимутся на месте последних убежищ обитателей полумира.

Ведь земля, как ты, наверное, знаешь, шарообразна, и размеры ее не столь уж и велики. Уже измерено движение самих звезд, причем точнее, чем то делали древние, а образованные люди рассчитывают архитектуру вселенной. И в их схемах нет места для чудес и магии.

Павле пошарил рукой по столу и отыскал два стеклышка в проволочной рамке.

— Взгляни сюда. Недавно я узнал, что этот предмет изобретен в Италии, и сразу заказал его для себя. Видишь ли, с возрастом я стал хуже видеть вблизи, причем настолько плохо, что едва мог читать и писать. Теперь я надеваю этот предмет себе на нос и начинаю видеть не хуже, чем в молодости. — Он протянул очки Ванимену. — И это лишь начало, лишь первая попытка создать инструмент, делающий зрение более острым, чем у орла. Мои потомки направят такие инструменты в небеса или внутрь самих себя. Кто знает, не уничтожит ли Господь весь мир, если люди начнут изучать его слишком пристально? Наверное, нет. Но в одном я уверен — для волшебных существ в мире будущего места не найдется.

Ванимен разглядывал очки. Он держал их на ладони так, словно от них исходил ледяной холод.

— И потому, — заключил Павле, — разве не лучше для вас будет прислушаться к моему совету, с благодарностью принять судьбу и обрести дом на Небесах?

Я не стану давить на тебя, попрошу лишь принять решение в ближайшие два-три месяца. Подумай. Возвращайся в Скрадин и поговори со своим народом. Побеседуй также со священником в Загруде, что во владениях Ивана. И попроси его помолиться за тебя.

Отец Томислав преклонил колени. Зимняя ночь, промозглая и тоскливая, окутала его всепоглощающим мраком, от глиняного пола тянуло стылым холодом, леденящим колени. Огонек свечи, зажженной в честь святого, чье имя носила церковь, едва освещал фигуру Христа на распятии.

— Святой Андрей, — обратился Томислав к небесному покровителю, — ты был рыбаком, когда Господь призвал тебя следовать за Ним. Тосковал ли ты после этого о море… хоть чуточку? Живые волны вокруг, соленый ветер, парящие чайки — ну, ты меня понимаешь. Ты не жалеешь о своем духовном призвании, конечно же, не жалеешь. Но иногда вспоминаешь… верно ведь? Мне самому не хватает сверкания волн у подножия Задара, а как вспомню плавания на лодке — какое величие вокруг, какая свежесть! А ведь я родился жалким сухопутным червем!

И ты должен понять, что испытывают морские люди. Не они виноваты в том, что у них нет душ, и потому они не могут подобающим образом просить о спасении. И даже среди людей многие не очень-то молят о нем, верно? Господь создал их и населил ими моря. И если они позабудут то, чем наградил их Господь… что ж, они, конечно, останутся живы, но какой будет для них смысл от такой жизни? Они уподобятся человеку, разучившемуся ходить. И никогда, я думаю, не научатся жить заново — на суше.

Ведь море — вся их жизнь, вся любовь. Да, любовь. Даже собака способна любить, а морские люди ничуть не глупее людей земных. Разве согласился бы я навсегда позабыть свою Сену? Нет! Мне больно, когда я вспоминаю ее, но даже такими воспоминаниями я дорожу, как зеницей ока. И ты это знаешь, ведь на каждой мессе я молюсь за нее.

Святой Андрей, покровитель моряков, обратись к Господу, попроси за несчастных морских людей. Объясни, что они примут крещение, если ценой тому не станут их воспоминания. Что они не враждебны ему, у них и в мыслях этого не было. Просто они таковы, каковы есть. Они станут другими, когда получат души. Но зачем лишать их того, чем они были прежде? Наоборот, пусть смогут они рассказать людям о чудесах, сотворенных Им в глубинах морских, дабы люди возлюбили Его еще больше. Разве это не убедительно?

Святой Андрей, покажи мне знамение!

Грубо вырезанная деревянная фигура шевельнулась. Губы улыбнулись, рука протянулась вперед благословляющим жестом.

На несколько секунд Томислав застыл с раскрытым от изумления ртом, потом распростерся на полу и зарыдал от радости:

— Слава Господу, слава Господу!

Когда он наконец поднялся на колени, все вокруг осталось прежним. Все так же коптил огонек свечи, донимал холод, звезды над крышей церкви медленно клонились к полуночи.

— Спасибо тебе, Андрей, — робко произнес Томислав. — Ты настоящий друг.

Неожиданно он замер, ошеломленный:

— Я лицезрел чудо! Я! — Он молитвенно сложил руки. — Господи, я недостоин его!

Томислав молился до рассвета. Под утро, когда голова начала слегка кружиться от утомления, он поднял взгляд на лицо святого.

— Андрей, — пробормотал он, — люди говорят всякие ужасы про мою маленькую дочку. Не мог бы ты дать мне еще один знак? Я знаю, что все россказни про нее лживы. Надя там, где и ты. Кто знает, вдруг она сейчас рядом с тобой и смотрит вниз на своего старого отца? Ах, если бы люди смогли ее увидеть! Ты можешь показать ее всем?

Фигура святого не шелохнулась. Томислав опустил голову. На его бороду капнула кровь. Когда рассвело, он встал, поклонился перед алтарем и вышел.

Ванимен и Мейива шли по лесной дороге. Снег в этом году выпал поздно, и дюйм-другой белого покрывала вскоре растаял, превратив поля в грязь. Но здесь, в лесу, он сохранился в первозданной чистоте. Воздух был тих, мороз почти не ощущался.

— В его честности я не имею права сомневаться, — сказал Ванимен. — Но дело было ночью, и полусонный, он легко мог вообразить именно то, что страстно желал увидеть.

Мейива вздрогнула, но не от холода.

— Или же давно умерший человек, к которому он взывал, сыграл с ним скверную шутку, — сказала она.

— Нет. Их Самый Святой не допустил бы этого. Он справедлив.

Мейива настороженно взглянула на спутника:

— Никогда прежде ты не произносил подобных слов.

— А прежде никто из нас не желал об этом говорить или думать. Нам это не требовалось, как не требуются дельфинам украшения или ножи. Мы знали лишь слепое везение, которое могло обернуться удачей или бедой. Но рано или поздно наступал день, когда кому-нибудь смертельно не везло. Богу не было до нас дела… как мы полагали… а нам не было дела до него.

— Но сегодня я об этом задумался, — добавил Ванимен, пройдя еще несколько шагов, и улыбнулся — он всегда улыбался, сталкиваясь лицом к лицу с опасностью. — Лучше поздно, чем никогда, верно?

— Ты действительно за то, что нам следует расстаться с нашим прежним, волшебным миром? — Мейива запахнула коричневый шерстяной плащ, от которого ее кожа чесалась. — Мы были свободны, как стая лебедей.

— Боюсь, Павле Субич прав, — хмуро отозвался Ванимен. — И мы должны уступить — пусть не ради себя, а ради наших детей.

— А стоит ли им появляться на свет, если за их жизнь мы заплатим столь дорого? Человеческие судьбы редко оказываются счастливыми.

— Нашему народу нищета не грозит. Люди очень высоко ценят нас как пловцов, нас любят. И еще… ты, должно быть, сама заметила, что наши юноши и земные девушки и наши девушки и земные юноши уже начали тянуться друг к другу, а отцы семейств уже прикидывают преимущества от браков с теми, кто обладает столь выдающимися способностями.

— Ты прав, — кивнула Мейива. — Дети от таких союзов станут ближе к людям, чем мы. А следующее поколение и вовсем ничем не станет от них отличаться — они утонут, наглотавшись воды. Таких примеров мы уже насмотрелись за долгие столетия, верно? И через сто или двести лет кровь тех, кто обитал в Лири, окончательно разбавится, а сама память о Лири превратится в миф, которому не поверит ни один здравомыслящий человек.

— Не забывай про спасение на Небесах, — напомнил Ванимен.

Где-то каркнул ворон.

— Мне хотелось бы… — начал Ванимен, но внезапно смолк.

— Что, милый? — Пальцы Мейивы нежно погладили его руку.

— Мне хотелось бы верить, что я иду на это потому, что воистину хочу быть с Богом, — молвил Ванимен. — Но я не хочу явиться к нему нищим попрошайкой.

— Ты, Ванимен? — прошептала она.

— Да, — ответил он. Они остановились. Ванимен расправил плечи под крестьянской курткой. — Пусть я буду первым, и когда вы все увидите, сможете сами сделать выбор. Я ваш царь.

Отца Петара оскорбило, что крещение должно происходить в лесу и проводить его станет отец Томислав. Жупану пришлось объяснить, что так велел сам бан — неблагоразумно, если свидетелями события окажутся посторонние, часто проходящие через Шибеник.

Получив от отца Томислава религиозные наставления, Ванимен извинился и в одиночестве отправился на берег моря, где провел весь день и всю ночь. Позднее он умолчал о том, что он там делал и о чем размышлял.

Возвратился он накануне дня святого Габриэля. На следующее утро, после мессы, он вошел в церковь, где уже собрались жители Задруги. Ни один из святых образов не отвернул от него свой лик. Соплеменники Ванимена дожидались снаружи, под сильным дождем.

Когда Ванимен вышел, он развел руки и крикнул на их родном языке:

— О, скорее, скорее, возлюбленный народ мой! Господь ждет вас, чтобы одарить своим благословением!

Уплыв из Дании, Тауно и Эйян через несколько месяцев добрались до Гренландии. Сперва они осмотрели моря вблизи Дании, но не особо надеясь на удачу. Их племя смогло бы прожить в этих местах, лишь разделившись на небольшие группы, а на это они вряд ли бы решились. Повсюду — от мыса Нордкап и Ботнического залива до Фарерских островов и побережья Шотландии — редкие охотничьи угодья, еще не захваченные людьми или не оскверненные проклятиями христианских священников, были давным-давно заняты их морскими родственниками, да и те едва могли на них прокормиться.

Обитатели местных вод, хотя и встречали брата и сестру достаточно приветливо, совершенно ничего не знали о судьбе беглецов из Лири. Это весьма удивило и встревожило Тауно и Эйян, ведь морские люди постоянно путешествуют в одиночку или небольшими группами, разнося повсюду известия, да и дельфины им в этом помогают. Лишь двое или трое что-то слышали о племени, проследовавшем через проливы Каттегат и Скагеррак, но на этом след обрывался.

Поэтому они отправились к Исландии, добравшись до нее в середине зимы. Во всех трех поселениях морских людей, уцелевших возле берегов острова, они тоже не нашли помощи в своих поисках, лишь приют на время зимы — такой суровой Тауно и Эйян не могли припомнить за всю свою молодую жизнь. Местные старожилы, прожившие несколько сот лет, рассказали им, что последние восемь или девять десятилетий холода все усиливаются. Паковые льды трещат в каждом фьорде, прежде не знавшем льдов, а морские пути, по которым Эрик Рыжий без помех плавал три столетия назад, теперь перекрыты бесчисленными айсбергами.

Но все это не очень заботило морской народ, ведь в прохладных водах добыча была обильнее, чем в теплых. Король Лири вполне мог повести свой народ на еще не занятые мелководья Гренландии. И весной Тауно и Эйян отправились туда.

По дороге они встретили нескольких дельфинов, подтвердивших то, что они уже начали подозревать. Ванимен и все их племя отправились на корабле на запад от Норвегии. К сожалению, поднялась сильная буря и настолько сильно отклонила корабль с курса, что ни один из дельфинов — у них тоже есть свои морские угодья, более обширные, чем у морских людей, но все же ограниченные, — не захотел плыть вслед за ним дальше.

— Если их корабль утонул во время бури, — размышлял Тауно, — то моряки вновь стали пловцами. Куда они поплывут дальше, зависит от места, где утонул корабль, но если берег, к которому они плыли, покажется им близким, они отправятся туда. Если же корабль уцелел, они, опять-таки, поплывут туда же. Но раз уж мы настолько близко от Гринланда, то лучше поплывем туда, надеясь на удачу.

Эйян согласилась.

Все лето они плыли вдоль восточного побережья Гринланда, но поиски оказались напрасными. Племена местных морских людей оказались неотесанными и невежественными варварами, даже не слыхавшими о Лири, — ведь подводные жители пересекали моря гораздо реже сынов Адама. И, натолкнувшись на группу инуитов[7], полукровки присоединились к ним в надежде на большую удачу.

До водяного народа Дании почти не доходили слухи о людском племени, пересекавшем с севера на юг большой, увенчанный ледниками остров. Тауно и Эйян нашли в них отважных, умелых, отзывчивых, щедрых и веселых спутников, и более страстных любовников по сравнению с жителями побережья Европы. Будучи язычниками, инуиты не испытывали никакой вины, приглашая полукровок присоединиться к ним. Но уже через пару месяцев однообразие их жизни стало раздражать. Немного обучившись языку и поняв, что никто из инуитов не сможет сообщить им долгожданную новость, брат и сестра попрощались с ними и вернулись в море.

Плывя на юг среди первых осенних айсбергов, они вскоре перестали встречать всякие следы инуитов, еще не успевших спуститься столь далеко с севера. Огибая мыс у южной оконечности Гринланда, они натолкнулись на дельфинов и узнали от них новость, от которой их сердца дрогнули: где-то возле западного побережья были выпущены на волю магические силы. Дельфины мало что смогли добавить — те края не были их территорией, да и сами новости оказались лишь слухами, которые они с удовольствием пересказали. Не появилось у них и желания сплавать туда и проверить: слухи утверждали, что то было очень опасное колдовство.

Тауно и Эйян решили, что дельфины вполне могут и преувеличивать опасность. Например, строительство Нового Лири могло здорово напугать морских обитателей, никогда не видевших или не представлявших подводный город. Но что бы там на самом деле ни происходило, требовалось все основательно разузнать.

По рассказам знакомых людей на родном побережье они хорошо знали ситуацию у берегов Гринланда. У норвежцев там имелись три поселения на восточном побережье, где климат оказался не столь суров. Самое южное, старинное и большое называлось Восточным, или Остри Бигд. Неподалеку от него находилось Среднее, или Мид Бигд. А гораздо севернее, несмотря на название, расположилось самое молодое Западное поселение — Вестри Бигд. И, рассказывая об угрозе, дельфины упоминали именно его.

Туда в самом конце лета и направились Тауно и Эйян.

Умиак плыл в середине стайки каяков, правым бортом к берегу. Дети водяного всплыли в полумиле от него, выдохнули воду из легких и остались на месте в безопасном отдалении. Акулы, кашалоты, штормы, рифы и приливы давно уже избавили их от малодушия, но научили также и осторожности.

— Судя по словам дельфинов, здешнее… существо — враг белых людей, — напомнил Тауно. — Так что если на нас сейчас не нападут, то к его появлению причастны инуиты. А я вовсе не желаю получить удар гарпуном лишь потому, что меня примут за белого человека.

— Чушь! — возразила Эйян. — Помнишь инуитов, у которых мы гостили? Я даже представить не могла, что люди могут быть такими приветливыми.

— Но эти из другого племени, сестра моя. И я слышал, что даже среди них иногда случаются убийства.

— Ну и что? Они сами увидят, что мы не люди. Мы не нападения должны опасаться, а как бы их не спугнуть. Давай-ка лучше медленно поплывем к ним с самым приветливым выражением на лице.

— И будем готовы нырнуть. Ну, хорошо.

Держа головы над водой, они поплыли наперерез лодкам. Они ощущали холод воды, но вовсе не как терзающие тело ледяные укусы, как его почувствовал бы человек; она любовно омывала каждый мускул, охлаждая их разгоряченные тела, а на вкус казалась не просто соленой, а с бесчисленными тончайшими оттенками, отражающими жизнь, глубину и расстояние. Легкие удары волн покачивали их на плаву, вода под белоснежными гребнями переливалась тысячами оттенков темной синевы, смешанной с зеленоватым мерцанием. В море они шипели и журчали, а на далекий берег обрушивались с грохотом. Резкие порывы западного ветра клубами дыма подбрасывали выброшенные на берег водоросли. В серебристо-голубом небе мельтешили крикливые чайки. Берег справа вздымался темными утесами, в укрытых от ветра бухточках виднелись клочки по-осеннему желтых лугов, на горных пиках лежал седой снег, а тусклые отсветы в небе указывали на материковые ледники.

Тауно и Эйян непрерывно наблюдали за лодками. Сидящие в них люди, наверное, возвращались домой после охоты — так далеко на юге никто из инуитов не жил, только норвежцы. Умиак — большое каноэ из кожи, натянутой на каркас из китовых костей и выброшенного морем дерева, — подгоняли вперед, работая веслами, несколько женщин. Его сопровождало такое же число каяков, в каждом сидел мужчина. Все веселились — радостные возгласы и смех заглушали крики чаек и плеск волн. Тауно и Эйян увидели, как молодой парень подплыл к кожаной ложке и заговорил с женщиной, наверное, своей матерью, нянчившей младенца, — та отложила весло, задрала куртку и покормила ребенка грудью.

Кто-то из мужчин заметил пловцов и предостерегающе крикнул. К ним тут же метнулись каяки, узкие, словно лезвие меча.

— Держись сзади, Эйян, — велел Тауно. — Приготовь копье, но из воды не вынимай.

Тауно заработал ногами, оставаясь на месте. Время от времени он поднимал руки, показывая, что они пусты.

Головной каяк затормозил совсем рядом, взбив на воде пену. Сидевший в нем человек сам мог сойти за обитателя моря, вернее, за морского кентавра — казалось, он составлял со своим каяком единое целое. Обтягивающая лодку кожа крепилась шнурками вокруг талии гребца, одетого в куртку из тюленьей шкуры; он мог даже перевернуться вместе с лодкой, не замочив ног. Двухлопастное весло гнало каяк по волнам со скоростью мчащегося баклана. Перед гребцом поперек каяка лежал привязанный гарпун, рядом на воде болтался надутый воздухом пузырь, от которого к гарпуну тянулся кожаный ремень.

Несколько секунд человек и пловцы разглядывали друг друга. Вглядываясь в удивленное лицо инуита, Тауно попробовал оценить, с кем имеет дело. Парень был молод, но сложен крепче своих коренастых соплеменников. Скуластое узкоглазое лицо, окаймленное гривой черных волос, вызывало симпатию. Кожа, испачканная жиром и копотью, имела оттенок слоновой кости, на щеках пробивалась едва заметная бородка. Он быстро справился с неожиданностью и удивил пришельцев, заговорив, хотя и с акцентом, на норвежском:

— Вы потерпели крушение? Нужна помощь?

— Нет. Благодарю тебя, но мы в море — у себя дома, — ответил Тауно. Известный ему диалект датского был достаточно близок к языку колонистов — куда ближе, чем диалект Хоо, — и он не ожидал трудностей при разговоре. Тауно улыбнулся и лег на бок, позволяя инуиту рассмотреть себя.

Он вполне мог сойти за крупного и мускулистого скандинава, если не считать безбородости, янтарных глаз и едва заметного оттенка зелени в длинных, до плеч, желтых волосах. Но никто из живущих на берегу не смог бы наслаждаться отдыхом в ледяной воде гренландской осени, да еще обнаженным. Ленточка на голове, пояс с парой обсидиановых ножей да узкий сверток кожи, привязанный к плечам чуть ниже копья с костяным наконечником, составляли всю его одежду.

Эйян выглядела примерно так же. Она тоже улыбнулась, ослепив инуита блеском зубов.

— Ты… вы… — Он произнес длинное слово на родном языке. Тауно решил, что оно означает «магические существа».

— Мы ваши друзья, — ответил Тауно на том же языке; теперь настал его черед говорить, запинаясь. Он назвал свое имя и имя сестры.

— Этого человека зовут Миник, — отозвался юноша. Он прибодрился, в отличие от своих спутников, встревоженно плававших неподалеку. — Не хотите ли подняться в умиак и отдохнуть?

— Нет… — возразил кто-то из инуитов.

— Они не скандинавы, — ответил Миник.

Остальные с неохотой уступили. По инуитским понятиям подобная негостеприимность считалась просто неслыханной. Ее не мог вызвать просто страх перед колдовством — они жили в мире духов, вечно требующих ублажения, а сейчас перед ним были лишь два человекоподобных существа, ничем им не угрожающие и наверняка способные рассказать удивительные истории. Да, между ними и обитателями Вести Бигд наверняка произошло нечто ужасное. И все же…

Эйян заметила ее первой.

— Тауно! Среди них белая женщина!

До сих пор Тауно слишком опасался гарпунов и потому не разглядывал внимательно приближающуюся лодку. Теперь он заметил, что примерно в середине, разглядывая его с тем же изумленным видом, что и прочие, сидит более рослая женщина, а по откинутому капюшону ее парки рассыпаны золотистые локоны.

Брат и сестра осторожно, чтобы не опрокинуть лодку, перебрались через борт и с еще большей осторожностью уселись на корточках на носу, готовые в любой момент прыгнуть в воду. Лодка оказалась загруженной тушками гагарок и была скользкой от крови. Тауно и Эйян пригляделись к единственному в умиаке мужчине, сидящему пассажиром на корме, — седому, морщинистому, с щербатыми зубами. Тот помахал руками, глубоко вдохнул, по-собачьи тявкнул, потом столь же неожиданно успокоился и объявил:

— Я не чую у пришельцев зла на нас.

Он повернулся к Тауно и Эйян.

— Этого человека зовут Панигпак, и его считают ангакоком, — представился он.

Ангакок — колдун, знаток духов и демонов, целитель, предсказатель, а при необходимости насылает порчу на врага. Несмотря на скромность старика, обычную для его народа, и высохшее с возрастом тело, во всем его облике ощущалась гордость дикого зверя, вызвавшая у Тауно образы волка и белого медведя.

Женщины ахали, не переставая болтать, некоторые хихикнули, заглушая страх. Их глаза напоминали черных жуков, проворно бегающих над широкими и высокими скулами. От них пахло теплом человеческих тел, дымом, жиром и мочой, которой они мыли волосы. Каяки мужчин сбились в стайку вокруг лодки. Они вели себя немного более сдержанно — но совсем ненамного.

Спокойной оставалась лишь светловолосая женщина. Одета она была как и прочие — кожаные куртка, брюки и унты — и так же измазана жиром, но глаза у нее сияли голубизной. И ее глаза, и ясное открытое лицо, и ее рост и стройность — все возбудило в Тауно страстное желание, которое не смогла бы успокоить любая эскимосская женщина. Он опустил руку между бедер, скрывая последствия подобных мыслей, и заговорил:

— Простите кое-кому неуклюжесть речи. Мы учились говорить у племени Людей, живущих далеко отсюда. С ними мы охотились, ловили рыбу, ели, менялись подарками и стали друзьями. Здесь мы не станем задерживаться. Мы ищем свою семью и просим у вас лишь рассказать то, что вы, может быть, о них знаете.

Дул ветер, катились волны, качалась в ледяной воде лодка. Но когда светловолосая девушка заговорила на своем родном языке, Тауно показалось, что вокруг стоит тишина:

— Кто вы? И что вы? Вы… не настоящие морские люди. У вас ноги без перепонок.

— Выходит, ты кое-что знаешь о нашем племени? — радостно спросил Тауно.

— Только легенды, услышанные на родине. И ничто больше.

— Да, ты права — мы не настоящие морские люди, — вздохнула Эйян. — Но видишь, как ты смутила нас — а мы привели в недоумение тебя.

Женщина прижала к себе младенца — почти у всех женщин в лодке были с собой дети. Ее ребенок тоже был светловолос.

— Мы и вправду можем говорить свободно? — прошептала она.

Некоторые мужчины заворчали, услышав непонятную речь, — мало, что ли, странности самой встречи с незнакомцами? Тауно оценил удачность ее возражения. Эти незнакомцы, сказала она, лучше говорят на датском. И разумнее позволить им говорить на этом языке, тогда они смогут все объяснить быстро и правильно, верно? А потом она перескажет их слова. Женщина обратилась за поддержкой к Минику и Панигпаку. Умные глаза ангакока уставились на незнакомцев. Подумав, он дал согласие.

Тауно понял, что Миник — ее муж. Как такое могло произойти?

— Я… урожденная Бенгта Хааконсдаттер, — запнувшись, произнесла женщина, потом помолчала и нахмурилась. — Я была Бенгтой Хааконсдаттер. Теперь я Атитак. А моя дочь… — она крепко прижала к груди младенца, — …ее звали Халлфрид, но мы зовем ее Алоквисак в честь бабушки Миника — она погибла на ледовом поле еще до того, как мы к нему пришли.

— Так тебя украли? — негромко спросила Эйян.

— Нет! — Бенгта протянула свободную руку и крепко сжала плечо Миника. Муж покраснел, смущенный публичным проявлением чувств, что не было в обычаях инуитов, но руку жены не отстранил.

— Расскажите мне о себе, — попросила Бенгта.

Эйян пожала плечами.

— Мы с братом — наполовину люди, — начала она и коротко поведала о себе с братом и об участи, постигшей ее соплеменников. — Вы ничего не слышали о приплывшем издалека морском народе? — спросила она под конец слегка дрогнувшим голосом.

— Нет, — негромко ответила Бенгта. — Но еще недавно я жила такой жизнью, что попросту могла и не услышать.

— Спроси своих подруг, милая. Скажи им, что морские люди не враги им. Совсем наоборот — жители моря и те, кто дышит воздухом, вместе способны на такое, что в отдельности им не по силам.

Инутиты принялись оживленно обмениваться фразами на своем певучем языке. Время от времени Панигпак задавал полукровкам вопросы, иногда ему помогала Бенгта. Постепенно из кусочков начала складываться картина. Нет, это племя инуитов ничего не знает о каких-либо пришельцах. Правда, они почти все время охотятся на берегу и редко выходят далеко в море, и уж тем более никогда не заплывают настолько далеко, как белые люди, — те в прежние времена плавали в парусных лодках за горизонт, вылавливая в море бревна (Бенгта назвала какую-то Маркландию), и до сих пор имеют обыкновение летом отправляться на своих яликах в безрассудно долгие плавания. (Всю зиму они теснятся в домах, а инуиты как раз зимой и путешествуют — на собачьих упряжках по земле или по льду вдоль берега.) Поэтому жители Бигда могут знать, что происходит вблизи какого-нибудь островка, а нам, людям в каяках, это неведомо. И коли такие новости есть, отцу Бенгты они известны наверняка, ведь он самый могущественный человек в поселке.

Тауно и Эйян не могли не заметить, с каким ужасом было упомянуто имя Хаакона Арнорссона. Даже его дочь вздрогнула, а голос ее стал более суровым.

Но тем не менее…

— Значит, нам стоит с ним повидаться, — негромко сказала Эйян. — Передать ли ему что-нибудь от тебя, Бенгта?

Девушка не смогла более сдерживаться, из ее глаз брызнули слезы.

— Передайте ему мое проклятие! — завопила она. — Скажите ему… всем им… пусть покинут эту землю… пока их не погубил тупилак, которого наш ангакок на них наслал… за его злодеяния!

Миник стиснул гарпун. Панигпак плотнее закутался в меха. Женщины отодвинулись от брата и сестры, каяки отплыли подальше. Почувствовав тревогу матерей, запищали младенцы.

— Кажется, нам лучше уйти, — еле слышно бросил Тауно. Эйян кивнула. Прыгнув одновременно, они перемахнули через борт умиака и исчезли в беспокойных суровых волнах.

Из разговоров с инуитами они узнали, что усадьба Хаакона расположена вблизи большой бухты, укрывающей Вестри Бигд от непогоды. Брат и сестра отыскали ее, когда короткий серый день уже превращался в сумерки, и в этом же полумраке они незаметно надели на себя одежду, до этого свернутую и закрепленную на спине. Конечно, вряд ли одежда смогла бы скрыть их отличие от людей. Вместо ткани, быстро сгнившей бы в воде, она была сшита из трех слоев рыбьей кожи, переливающейся разноцветной чешуей, — они отыскали ее среди развалин Лири. По людским понятиям, она была коротковата, но лучше уж такое одеяние, чем оскорбляющая чувства христиан нагота. Из непромокаемых мешочков они достали стальные ножи, но не сняли с поясов и нержавеющее оружие из камня и кости. У каждого имелось и копье.

Переодевшись, они зашагали к усадьбе. Завывал леденящий резкий ветер, волны перемалывали камни на берегу. Зрение полукровок позволяло им видеть в темноте гораздо лучше, чем людям, но местность между горбатыми холмами повсюду несла на себе печать заброшенности и запустения. Вестри Бигд, состоящий из домов, рассеянных на многих милях едва обработанной земли, трудно было даже назвать поселком. Короткое холодное лето превратило землю-кормилицу в скупую скрягу. Зерно часто уходило под снег несозревшим, и поселенцы могли рассчитывать лишь на траву — подножный корм для скота летом и сено зимой. Редкая стерня, покалывающая голые пятки путников, красноречиво поведала, каким скудным оказался последний урожай. Загон для скота, огороженный выбеленными временем китовыми ребрами, был велик и прежде, наверное, вмещал немалое число животных, но сейчас в нем бродило лишь несколько тощих овец да пара столь же жалких на вид коров. На берегу узкого, вдающегося в сушу заливчика лежали три перевернутые лодки — шестиместные ялики, умело сделанные и хорошо приспособленные к плаванию в бесчисленных извилистых фьордах. Под слоем покрывавшей их днища вонючей смолы Тауно разглядел старые доски.

Впереди виднелись строения — дом, амбар и два навеса, опоясывающие грязный двор. Все они были сухой кладки, крыты торфом, а щели между камнями законопачены мхом — в Дании жить в таком сарае устыдился бы и беднейший рыбак. Из дыры в крыше тянулся дымок горящего торфа, сквозь трещины в старых покоробившихся ставнях пробивался свет. От дверей с визгливым лаем к ним метнулись четыре гончие собаки — крупные животные с примесью волчьей крови. От худобы они казались еще страшнее, но, почуяв запах полукровок, животные поджали хвосты и испуганно бросились прочь.

Заскрипела дверь. В проеме показался силуэт высокого мужчины, держащего наготове копье. Следом вышли еще несколько.

— Кто идет? — недоверчиво окликнул он.

— Нас двое, — отозвался из темноты Тауно. — Если вид наш пугает вас — не бойтесь. Мы пришли с миром.

Когда Тауно и Эйян шагнули в полосу падающего из двери света, все ахнули. Кто-то бросил проклятие, кто-то торопливо прочел молитву. Высокий мужчина перекрестился.

— Во имя Господа, назовите себя, — потребовал он, — потрясенный, но не испуганный.

— Мы не люди, — ответила Эйян. Жители суши всегда пугались меньше, если слышали это признание из ее прекрасных уст. — Но мы, как и вы, можем произносить имя Иисуса Христа и не желаем вам зла. Мы даже можем помочь — в обмен на небольшую помощь, которую, как мы надеемся, вы сможете нам оказать.

Мужчина громко выдохнул, опустил оружие и шагнул вперед. Изможденный не меньше своих собак, он не отличался крепким сложением, но руки у него были большие и сильные. Лицо с запавшими щеками, прямым носом и плотно сжатым ртом окаймляла подстриженная седая борода. Плащ из тюленьей кожи дополнял подбитую шерстью рубашку из грубой ткани и шерстяные брюки. Висящий на поясе меч, который он успел надеть, заслышав шум, был, судя по его форме, некогда выкован для викинга. Неужели они здесь и в самом деле настолько одичали или попросту не могут себе позволить ничего нового?

— Назовите ваши имена и название своего рода, — скорее приказал он, чем попросил. — Я Хаакон Арнорссон, — вызывающе добавил он, — а это моя усадьба Ульфсгаард.

— Нам это известно, — сказала Эйян, — потому что мы уже спрашивали, кто из людей главный в здешних краях.

И Эйян повторила для него то, что уже рассказывала его дочери, поведала и о событиях, приключившихся с ними вплоть до сегодняшнего дня. Правда, упомянув о заброшенном Лири, она умолчала об истинной причине бегства своего народа. Тем временем мужчины, расхрабрившись, подошли ближе, и теперь в дверях толпились женщины и дети. Почти все они оказались моложе Хаакона, низкорослые из-за суровой жизни и скудного питания; некоторые прихрамывали на кривых от рахита ногах или из-за ревматических болей в деформированных костях. Залатанная одежда не спасала их дрожащие тела от ночного холода. Из распахнутой двери струилась вонь, которую не мог перебить даже режущий глаза едкий дым, — кислый острый запах немытых тел людей, вынужденных жить вместе в ограниченном пространстве.

— Можете ли вы что-нибудь нам рассказать? — закончила рассказ Эйян. — Мы вам заплатим… не золотом, которого у нас нет, а наловив для вас больше рыбы и морского зверя, чем, как мне кажется, вы сумеете добыть сами.

Хаакон задумался. Стонал ветер, люди перешептывались и чертили в воздухе знаки — и не только крест. Наконец Хаакон задрал голову и рявкнул:

— Откуда вы про меня узнали? От скрелингов, так?

— От кого?

— От скрелингов. От местных уродливых низкорослых язычников, которые уже лет сто понемногу пробираются в Гренландию с запада. И являются сюда вместе с летними морозами и погубленными полями, — зарычал он, — вместе с павшим на нас Божьим проклятием — и я уверен, что его накликали на нас их колдуны!

Тауно напряг мускулы и разум.

— Да, — ответил он. — Мы узнали о тебе от группы скрелингов. И от твоей дочери Бенгты, Хаакон. Обменяешь ли ты свое знание на новости о том, как ей живется?

Люди заголосили. Хаакон оскалил зубы и медленно втянул воздух через бороду, потом стукнул о землю древком копья и заревел:

— Довольно! Заткнитесь, отродье!

Когда наступила тишина, он вполне спокойно сказал:

— Пошли в дом, там и поговорим.

Эйян стиснула локоть Тауно:

— Стоит ли нам идти? — спросила она на языке морских людей. — Оставаясь на улице, мы сможем избежать западни. Но между стен мы окажемся в ловушке.

— Придется рискнуть, — решил брат и повернулся к Хаакону: — Согласен ли ты считать нас своими гостями? Будет ли охранять нас под твоей крышей священный закон гостеприимства?

Хаакон нащупал на груди крест.

— Богом и святым Олафом клянусь в этом, если вы тоже поклянетесь, что не причините зла.

— Клянемся нашей честью, — произнесли брат и сестра известные морскому народу слова, наиболее близкие к клятве. Они давно поняли, что христиане воспринимают как насмешку, когда существа без души клянутся тем, что для них свято.

Хаакон провел их через порог. Эйян едва не задохнулась от сильнейшей вони, Тауно зажал нос. Инуиты тоже не были чистюлями, но запахи в их жилищах означали здоровье и изобилие. Здесь же…

Жалкий огонек горящего в яме в глиняном полу торфа давал единственный свет, пока Хаакон не велел заполнить ворванью и зажечь пару светильников, вырезанных из мыльного камня. При их свете нищета в доме стала и вовсе откровенной. Люди уже готовились ко сну в единственной его комнате; на окаймлявших стены скамьях лежали соломенные тюфяки, одинаковые что на единственной — хозяйской — кровати, что на полу для низших из слуг. Всего в доме жило около тридцати человек, вынужденных лежать посреди всеобщего храпа и прислушиваться к звукам торопливых совокуплений, — если находилась пара, у которой еще хватало на это желания и сил. В углу располагалась примитивная кухня. С шестов свисали копченое мясо и вяленая рыба, на поперечные жерди были нанизаны плоские буханки хлеба — жалкие запасы для поры, когда ветер уже гонит на остров зиму.

Но все же предки этих людей не были столь нищими. Для хозяина и хозяйки в комнате стояли высокие стулья со спинками — пусть с облупившейся краской, но украшенные резьбой и явно привезенные из Норвегии. Над ними блестело распятие из позолоченной бронзы. Повсюду стояли добротные кедровые сундуки. Тронутые плесенью и закопченные гобелены когда-то были очень красивы, а оружие и инструменты на полках между гобеленами имели ухоженный вид. Их было гораздо больше, чем требовалось жалкой кучке обитателей усадьбы.

— Мне кажется, — прошептал Тауно Эйян, — что и семья, и слуги раньше жили в гораздо лучшем доме, настоящей усадьбе, но потом построили эту хижину, когда стало слишком трудно поддерживать в большом доме тепло ради такой горстки людей.

— Да, — кивнула она. — Не появись мы сегодня, они не стали бы зажигать светильники. Думаю, они берегут жир для спасения от ожидаемого голода. — Она вздрогнула. — Уф, эта гренландская ночь на всю зиму! В затонувшем Аверорне и то было веселее.

Хаакон уселся на высокий стул и в давно уже ставшей старомодной манере пригласил гостей сесть на скамью напротив, потом велел принести пива. Оно оказалось слабым и кислым, зато было подано в серебряных кубках. Хаакон пояснил, что он вдовец. (Судя по поведению одной молодой грязнули, они предположили, что она носит в своем разбухшем животе ребенка Хаакона.) У него живы три сына и дочь — так он полагает. Старший получил место на отплывающем в Осло корабле, и вот уже несколько лет от него нет никаких вестей. Второй женился и теперь живет на маленькой ферме. Третий, Джонас, до сих пор живет с отцом.

Джонас оказался жилистым остроносым юношей с гладкими светлыми волосами. Тауно он разглядывал с лисьей настороженностью, а Эйян — с плохо скрываемой похотью. Остальные здесь были бедными родственниками и наемными работниками Хаакона, трудившимися за кров и стол.

— А моя дочь…

Сидевшие в тени по углам люди зашевелились и забормотали. Испуганно заблестели глаза, в воздухе вместе с дымом повис страх. Грубый голос Хаакона рявкнул:

— Что вы можете о ней рассказать?

— А что ты можешь рассказать о морском народе? — резко возразил Тауно.

Норвежец с трудом сдержался.

— Кое-что… может быть.

Его голос в полумраке прозвучал неискренне и глухо.

— Не верю, — шепнула Эйян на ухо брату. — Кажется, он лжет.

— Боюсь, ты права, — столь же тихо отозвался Тауно. — Но придется играть в его игру. Здесь какая-то тайна.

— Мы нашли ее в море неподалеку отсюда, — громко произнес он, — среди инуитов… то есть скрелингов, вы так их называете? Она и ребенок выглядели хорошо. — Вид у нее был куда лучше, чем у любого из вас, подумал он. Быть может, Хаакон не жалел на нее еды, когда она росла, потому что хотел, чтобы она подарила ему крепких внуков, или же любил ее больше остальных своих детей. — Но хочу, однако, предупредить, что тебе не понравятся слова, которые она попросила тебе передать. Имей в виду, мы здесь ни при чем. Мы пробыли с ними очень недолго и даже не понимаем смысла ее слов.

Хаакон с такой силой стиснул рукоятку меча, что костяшки его пальцев побелели. Сидящий рядом с ним на скамье Джонас тоже схватился за кинжал.

— Ну? — рявкнул Хаакон.

— Мне очень жаль, но она прокляла тебя. Она сказала, что всем вам нужно покинуть эту страну, иначе вы погибнете из-за… тупилака — не знаю, что это такое, но их колдун сделал его, дабы наказать вас за грехи.

Джонас вскочил.

— Мало того что они похитили ее тело, так неужели они украли еще и ее душу?! — завопил он, перекрывая поднявшийся шум.

Застонал ли Хаакон? Во всяком случае никто не заметил других следов нанесенной ему душевной раны.

— Молчать! — скомандовал он. Шум и паника только увеличились. Хаакон встал, обнажил меч, взмахнул им и спокойно произнес: — Садитесь. И заткните рты. А если кто-то не захочет, то этой зимой на одного едока будет меньше.

Наступило мертвое молчание, стали слышны завывания ветра на улице и вздохи пробивающегося под дверью сквозняка. Хаакон сунул меч в ножны и уселся.

— У меня есть к вам предложение, — произнес он, медленно выговаривая слово за словом. — Честная сделка. Вы сказали, что вы наполовину люди, но можете дышать под водой, как настоящие жители моря, и почти столь же хорошо плавать. А судя по вашему оружию, вы способны и сражаться в море.

Тауно кивнул.

— И вам нечего бояться колдовства, раз вы сами из Внешнего мира, — продолжил Хаакон.

Эйян напряглась.

— О нет, отец не хотел сказать, будто вы сами несете зло, — торопливо пояснил Джонас.

— Не хотел, — согласился Хаакон. — Суть в том, что я хочу заключить с вами сделку… — Он подался вперед. — Дело вот в чем. Возле одного острова к западу отсюда живет племя… наверняка морских людей. Я своими глазами видел их совсем недавно, незадолго до того, как начались наши несчастья. Я был там на рыбалке. Вместе со Стурли и Миккелем, — добавил он к удивлению домочадцев, — но вы помните — их прикончил тупилак. Мы очень… встревожились от увиденного, потому что не знали, как должны поступить в таком случае христиане, и решили, что лучше будет пока помалкивать до разговора со священником. Я имею в виду мудрого священника, а не Сира Сигурда из нашего прихода, который не способен прочесть ни строчки и подтасовывает мессу. Я знаю, что он это делает, потому что был в церкви в Остри Бигде и очень внимательно следил за тем, как себя ведут и что поют священники. К тому же он наверняка не сможет своими молитвами освободить нас от тупилака. Все, кто здесь живет, быстро скатываются в невежество, ведь мы большую часть года отрезаны от мира… — Его лицо исказилось. — Да, скатываются в язычество.

Ему потребовалась целая минута, чтобы восстановить спокойствие.

— Так вот, — продолжил он, — мы намеревались просить совета у епископа в Гардаре, а тем временем не шуметь об увиденном, иначе кто-нибудь начнет делать глупости или что похуже. Но тут появился тупилак, и мы… у меня не было возможности поехать. — Он посмотрел в глаза своим гостям. — Конечно, я не могу поклясться, что то были именно те, кого вы ищете. Но они появились здесь совсем недавно, и мое предположение вполне разумно, так ведь? Сомневаюсь, что вы сами сумеете отыскать тот остров. Между этим местом и Маркландией расстояние большое. Вам, во всяком случае, придется провести долгий и опасный поиск, даже дважды опасный из-за тупилака. А я умею править по звездам и солнечным часам и отвезу вас прямо туда. Но… никто из Вестри Бигда не сможет выйти в море и уцелеть, пока не будет уничтожен тупилак.

— Расскажи нам о нем, — негромко попросила Эйян.

Хаакон откинулся на спинку стула, залпом допил пиво, дал знак заново наполнить всем кубки и быстро заговорил:

— Лучше я начну с начала. С того начала, когда люди впервые нашли и заселили Гренландию. В те дни они заплывали гораздо дальше, чем сейчас, — не дождавшись пути в Винланд, каким бы хорошим он ни слыл по рассказам, — но долгое время после этого они совершали поездки в Маркланд и добывали там древесину для нашей безлесной страны. И каждый год из-за границы приплывал корабль менять железо, лен и прочие товары на наши меха, шкуры, гагачий пух, китовую и моржовую кость, клыки нарвала…

Тауно не смог сдержать улыбки. Ему доводилось видеть, как клыки нарвала продавались в Европе под видом рога единорога.

Хаакон нахмурился, но продолжил:

— Мы, гренландцы, никогда не были богаты, но процветали и увеличивались в числе до тех пор, пока те из нас, кто был жаден на землю, не отправились на север и основали этот третий поселок. Но тут погода стала ухудшаться, сперва медленно, потом все быстрее — летние холода и град вынуждали нас заготавливать с каждым годом все меньше сена, а в море властвовали шторма, туманы и айсберги. Кораблей приплывало все меньше и меньше, как из-за опасностей в пути, так и из-за войн и неурядиц на родине. Теперь между их появлениями могут пройти годы. Не получая того, что нам нужно для жизни и работы, мы не можем получить с наших земель все необходимое, становимся все более бедными и отсталыми, все менее способными справляться с трудностями. А теперь… появились скрелинги.

— Они ведь миролюбивые люди, разве не так? — мягко спросила Эйян.

Хаакон изрыгнул проклятие, Джонас сплюнул на пол.

— Они коварны, как тролли, — прорычал старший. — Из-за своего колдовства они способны жить там, где не могут жить христиане, и это навлекло на Гренландию гнев Божий.

— Как может такая красивая девушка, как ты, хорошо говорить о столь отвратительном племени? — добавил Джонас и попытался улыбнуться Эйян.

Ладонь Хаакона рубанула воздух.

— А что касается моего дома, — сказал он, — то тут история короткая. Целых двадцать лет племя скрелингов жило, охотилось и ловило рыбу неподалеку, к северу от Бигда. Они приходили к нам торговать, а норвежцы хоть и не так часто, но приходили к ним. Мне всегда это не нравилось, но я не мог этого запретить, ведь они предлагали то, в чем мы нуждались. Но заодно они совращали наш народ и вводили его в грех — по большей части наших молодых людей, потому что у их женщин нет стыда и они готовы расставить ноги для любого с ведома и одобрения своих мужей… да еще некоторые наши юноши хотели научиться охотничьим уловкам скрелингов, их умению строить дома из снега и тренировке собак для бега в упряжках…

В его голосе зазвучала боль:

— Четыре года назад я выдал свою дочь за Свена Эгилссона. Он был хороший парень, и они… жили, как мне кажется, в счастливой верности, хотя его участок был скуден на урожай — на самой окраине Бигда. Никто ближе них не жил к скрелингам, разве что одна или две другие христианские семьи. У них родились двое детей, мальчик и девочка, а батрак помогал им в работе.

Прошлым летом на нас обрушилась суровая нужда. Урожай травы пропал, пришлось забить почти весь скот, и все равно нам пришлось бы голодать, если бы мы не смогли добывать кое-что в море. За летом последовала лютая зима. После бурана, бушевавшего несколько дней — вернее, неведомую часть бессолнечной ночи, такая уж здесь зима, — я не выдержал и отправился с несколькими людьми на север, посмотреть, как перенесла буран Бенгта. Мы обнаружили Свена, моего внука Дага и батрака мертвыми и похороненными под жалкой пирамидкой из камней, ведь земля — неосвященная земля! — промерзла настолько, что в ней было невозможно выкопать могилу. Бенгта и маленькая Халфрид пропали. В их доме совсем не осталось топлива — ни щепки. А следы — полозья саней и собачий помет — выдали нам, что их забрали скрелинги.

Обезумев от горя и ярости, я повел своих людей к каменным хижинам, в которых эти существа обитают зимой. Оказалось, что почти все они то ли ушли на охоту, то ли еще где-то шлялись — не знаю. С ними ушла и Бенгта. Оставшиеся сказали мне, что пришла она по своей воле и принесла с собой живого ребенка — пришла к их мужчине, на его грязное ложе, хотя у него уже была жена… Мы убили их всех, кроме одной старухи, велев ей передать, что весной мы выловим и убьем без жалости всех остальных, если они не вернут украденную женщину и ребенка.

Огонь постепенно угасал, тени сгущались. Промозглая сырость глодала тело. Хаакон тяжело дышал. Эйян спросила сдавленным голосом:

— Неужели вам не пришло в голову, что они могли говорить правду? На телах умерших не было следов насилия, разве не так? Я сказала бы, что, когда у них кончились припасы, убийцами стали холод и голод или же болезнь — вы сами навлекаете их на себя, живя в такой грязи. Миник — тот инуит — мог прийти к ним, тревожась за нее, и она спаслась, уйдя с ним. Наверняка они давно были друзьями.

— Да, — признал Хаакон. — Ей очень нравились скрелинги, и слова на их языке она начала лопотать одновременно с норвежскими. Когда скрелинги приходили, они всегда привораживали ее всякими сказками и небылицами, бедную, доверчивую девочку… Но ведь он мог привести ее ко мне, мог или нет? Я вознаградил бы его. Нет, ему потребовалось увести ее силой. А потом — и то, что вы слышали из ее уст в лодке, подтверждает это — тот проклятый шаман околдовал ее. Смилуйся, Господи! Она потеряна и запуталась в колдовской паутине, как и любой путник, которого заманили в эльфийский холм — лишилась своего племени, лишилась спасения души, она и моя внучка… если только мы не вызволим их…

— А что было дальше? — спросил после паузы Тауно.

— Они, конечно, покинули эти земли и перебрались куда-то в глушь. Ранней весной наши охотники наткнулись на одного из них и привезли его ко мне связанного. Я подвесил его над медленным огнем, чтобы заставить его сказать, где они сейчас живут, но он не сказал. Я отпустил его — выколов перед этим глаз в подтверждение того, что говорю серьезно, — и велел передать, что, если они не привезут ко мне дочь и внучку, а также не выдадут на мой справедливый суд укравшего их негодяя, ни один человек в Бигде не успокоится, пока последний из этих троллей не будет убит; потому что каждый из нас охраняет свою женщину.

А через несколько дней появился тупилак.

— Так что же это такое? — спросил Тауно, и по спине у него пробежал холодок.

Хаакон скривился.

— Когда Бенгта была ребенком, она пересказала мне услышанную от скрелингов историю о тупилаке. Тогда я решил, что это всего лишь одна из страшных историй и ей могут после нее присниться кошмарные сны. Тогда она утешила меня и пообещала ее больше не рассказывать. О, ни у кого не было такой любящей дочери, пока…

Ладно. Тупилак — это созданное колдовством морское чудовище. Колдун делает каркас, обтягивает его моржовой шкурой, набивает сеном и зашивает, потом приделывает клыки и когти и… произносит над ним заклинания. Тогда тупилак начинает двигаться, рыскать в море и нападать на своих жертв. Этот тупилак нападает на белых людей. Он или проламывает борта яликов, или переворачивает их, или перебирается через борт. Копья, стрелы, топоры — ничто не угрожает тому, кто не имеет крови и не живет по-настоящему. Он пожирает моряков… Те немногие, кто спасся, подтвердят мои слова.

Все это лето море было для нас недоступно. Мы не могли ловить рыбу и дичь, собирать яйца на островах, не смогли послать в Вестри Бигд весть о помощи. Мы посылали людей берегом — но они ушли и не вернулись. Быть может, их убили скрелинги… хотя вряд ли, скорее они просто заблудились и умерли от голода в этой холмистой и замерзшей пустыне. Южане привыкли, что от нас подолгу нет вестей, к тому же им хватает собственных трудностей, а если они и посылали к нам лодки, тупилак погубил и их.

У нас едва хватит запасов пережить эту зиму. Но на следующий год мы умрем.

— Или уйдете отсюда, — с болью в голосе произнес Тауно. — Теперь я понял, что хотела сказать Бенгта. Вы должны уйти, построить на юге новые дома. Думаю, ангакок отзовет морскую тварь, если вы так поступите.

— Мы можем стать посредниками, если вы захотите, — предложила Эйян.

Кто-то из мужчин выругался, другие закричали. Джонас выхватил кинжал. Хаакон, словно высеченный из кремня, остался невозмутимо сидеть, потом твердо произнес:

— Нет. Здесь наши дома, наши воспоминания, могилы наших отцов, наша свобода. Людям на юге живется ненамного лучше, они смогут нас принять, но лишь как наемных работников, жалких бедняков. Нет, говорю я. Мы не уйдем, а будем разорять скрелингов, пока не уйдут они.

Он снова подался вперед, стиснув левой рукой колено, а правую вытянул, скрючив пальцы, отчего она стала похожа на когти гренландского сокола.

— Теперь поговорим о сделке, — сказал он полукровкам. — Завтра мы выйдем на лодках в море. Тупилак узнает об этом и приплывет. Мы начнем сражаться с ним из лодок, а вы нападете снизу. Его можно изрубить — хотя бы расчленить на куски. В той истории, которую слышала Бенгта, рассказывалось, как смелый человек сумел избавиться от тупилака. Именно он изобрел каяк — чтобы перевернуть его вверх дном и добраться до тупилака снизу. Хотя мне и сейчас сдается, что это лишь бабьи выдумки. Все равно, никто из наших мужчин не умеет плавать на скорлупках скрелингов. Но судя по этой истории, скрелинги верят, что такое можно проделать, а им лучше знать, верно?

Помогите освободить нас от демона, и я покажу вам дорогу к вашему народу. Иначе, — жестко усмехнулся Хаакон, — я не удивлюсь, если чудовище примет вас за норвежцев и застигнет врасплох. Ведь вы наполовину нашей крови. Сохраните верность своей крови, и мы будем столь же верны вам.

Снова настала мертвая тишина, нарушаемая лишь гулом ветра. Тауно и Эйян переглянулись.

— Нет, — произнес брат.

— Что?! — вырвалось у Хаакона. Он сразу попробовал высмеять их. — Так вы боитесь? Даже имея союзников? Тогда попробуйте на рассвете скрыться от нас по морю.

— Мне кажется, ты лжешь нам, — ответил Тауно. — Не о своей кровавой жестокости к инуитам, не об их мести, нет — а о том морском народе. Твой голос звучал фальшиво.

— Я наблюдала за лицами, — добавила Эйян. — Даже твой отпрыск не поверил в эту байку.

Джонас схватился за кинжал.

— Ты называешь моего отца лжецом?

— Я назвал бы его отчаянным человеком, — сказал Тауно. — Впрочем… — Он указал на распятие над высокой спинкой стула. — Возьми этот символ твоего бога, Хаакон Арнорссон. Поцелуй своего бога в губы и поклянись надеждой попасть к нему после смерти, что ты рассказал полную правду нам, своим гостям. Тогда мы станем сражаться рядом с тобой.

Хаакон остался сидеть, не отрывая глаз от брата и сестры. Эйян встала.

— Нам лучшей уйти, Тауно, — вздохнула она. — Простите нас, люди добрые. Но зачем нам ни за что рисковать своими жизнями в ссоре, которая нас не касается и несправедлива с самого начала? Я передала вам слова Бенгты и ее просьбу покинуть эту землю, пока вас не погубило зло.

Хаакон вскочил, в его руке снова сверкнул меч.

— Схватите их!

Тауно выхватил нож. Меч Хаакона со свистом опустился и выбил его из руки Тауно. Завизжали женщины и дети, но от страха перед тем, что с ними сделает Хаакон, если полукровки убегут, мужчины набросились на них со всех сторон.

Двое вцепились в каждую руку Тауно, еще двое повисли у него на ногах. Он расшвырял их в стороны, и ему на затылок тут же опустилась дубинка. Тауно взревел, его ударили во второй раз, в третий. Перед глазами вспыхнули звезды, боль пронзила голову. Тауно рухнул на пол. Сквозь частокол мельтешащих перед лицом ног в мохнатых меховых штанах он заметил Эйян. Она стояла, прижавшись спиной к стене, к которой ее придавливали острия копий. Над ее головой был занесен меч, а Джонас прижимал к горлу кинжал. Тауно потерял сознание.

Наступающий день пробился угрюмым красным светом на облаках и стальным отблеском на зыби, гуляющей по еще погруженному во мрак фьорду. Возбужденно завывал ветер. «Неужели он продувает это место непрерывно?» — подумал Тауно. Он проснулся связанный на охапке брошенной на пол соломы и увидел нависший над ним силуэт Хаакона.

— Вставай! — велел владелец поместья.

В полумраке дома уже ворчали проснувшиеся мужчины, пищали младенцы, хныкали дети постарше.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Эйян. Как и Тауно, она провела ночь на полу, только у противоположной стены. Руки и ноги у нее были связаны, а шею охватывала петля, привязанная к потолочной балке.

— Все тело онемело, — ответил он. После нескольких часов сна его затылок больше не пульсировал от боли, но теперь его волосы слиплись от засохшей крови, рот пересох от жажды, а желудок терзал голод.

— А как ты, сестра моя?

Она хрипловато рассмеялась.

— Знаешь, эта неотесанная деревенщина Джонас приполз ко мне на рассвете и принялся тискать, не потрудившись даже развязать ноги. Я могла бы их развести, но для смеха притворилась, будто не могу. — Она говорила на языке морских людей. — Стоит рассказывать дальше?

— Нет, если ты только не собираешься сильно его огорчить, и, вероятно, не его одного. Вспомни, ведь мы бездушные… животные… и люди используют нас так, как сочтут нужным.

Подошел Хаакон и сказал почти те же слова, какие произнес, увидев их связанными:

— Я никогда не стал бы применять силу к любому человеку, которого назвал своим гостем, даже к скрелингу. Но вы не люди. Разве человек нарушает клятву, забивая собственную овцу? Было бы грехом не принудить вас силой ради спасения моих людей. Завтра, — добавил он, — ты поможешь нам сражаться с тупилаком, Тауно. Эйян останется в доме заложницей. Если мы победим, вы обретете свободу. В этом я могу поклясться на кресте.

— Все равно, как мы сможем поверить предателю? — фыркнула Эйян.

Хаакон усмехнулся уголками рта.

— А разве у вас есть выбор?

Утром, когда он освобождал Тауно, его люди стояли вокруг с оружием наготове. Тауно встал, разминая онемевшие руки и ноги, потом подошел к Эйян и поцеловал ее. Стоявший неподалеку Джонас переминался с ноги на ногу.

— Ну, — буркнул он, дожевывая сыр с сухарями, — пошли скорее, пора дело делать.

Тауно покачал головой:

— Сперва еда и питье для моей сестры и меня. И столько, сколько нам нужно.

Хаакон нахмурился:

— Перед битвой не стоит сильно наедаться.

— Но не таким существам, как мы.

Темноволосый мужчина средних лет по имени Стейнкил грубо расхохотался:

— Правильно. Ты ведь знаешь, Хаакон, сколько жира у тюленей.

Хаакон пожал плечами. Ему пришлось скрывать свое огорчение, когда он увидел, сколько фунтов мяса съели его пленники. Дождавшись, когда они наелись, он раздраженно рявкнул:

— Ну, теперь ты идешь? — и направился к двери.

— Подожди немного, — отозвался Тауно.

Хаакон резко обернулся:

— Ты что, забыл, кто ты здесь такой?

Тауно не отвел глаз, встретив его властный взгляд.

— А не забыл ли ты, что значит вести за собой людей… даже здесь? — Принц из Лири встал на колени возле сестры, обнял ее и прошептал, вдыхая свежий аромат ее волос и кожи:

— Мне повезло больше, Эйян. Если я умру, смерть моя станет быстрой. А ты… тебя охраняют женщины, дети и старики. Сможешь сыграть на их страхе или как-то перехитрить их, а потом?..

— Попробую, — ответила она. — Но, Тауно, я буду думать лишь о том, чтобы ты остался невредим! Ах, если бы мы смогли быть сегодня вместе!

Они посмотрели друг другу в глаза и запели Песнь Прощания:

Он снова поцеловал ее, а она его. Тауно встал и вышел.

К морю вместе с ним отправилось одиннадцать крепких телом мужчин и юношей. Они могли управлять двумя яликами из трех, имевшихся у Хаакона. Джонасу хотелось послать за подмогой на соседние фермы.

— Если мы потерпим неудачу и погибнем, наш дом лишится самых сильных защитников, — сказал он.

Хаакон отказался.

— Если удача от нас отвернется, погибнут все. Даже флотилия лодок не в силах справиться с тупилаком. Это уже пробовали сделать, и ты об этом знаешь. Смогли вырваться только три… пока тупилак разбивал остальные. На сей раз наша единственная надежда — водяной, а он один. К тому же… — На мгновение в его хмурых глазах вспыхнул огонек гордости. — Я ношу звание королевского наместника не для того, чтобы рисковать жизнями, а чтобы охранять их. Если мы сумеем одолеть тупилака с теми силами, что у нас есть, мы будем жить в сагах до тех пор, пока в Гренландии живут люди.

Пока лодки спускали на воду, Тауно разделся и вымылся. Он знал, что не получит оружия, пока не начнется схватка. Мужчины боялись его — едва ли не сильнее, чем чудовища. Они охотно свалили бы его с ног и связали, но он все равно оставался для них сверхъестественным существом, и не обладай Хаакон столь непреклонной волей, вряд бы кто другой смог отправить их навстречу опасности в его компании.

По лодкам расселись молча. Заскрипели в уключинах весла, плеснула вода, зажурчала вдоль бортов, ялики тронулись вперед. Брызги посыпали губы солью. Луга возле дома все больше отдалялись за кормой, зажатый среди крутых утесов фьорд, темный и покрытый полосками пены, начал расширяться. Под низкими тучами кружила стая черных кайр, крики которых терялись в зловещем пении ветра. Солнце висело тусклым негреющим кругом, едва возвышаясь над горами; казалось, будто покрывающие их снег и ледники дышат им в спину холодом.

У каждого, включая Тауно, в руках было весло. Он сидел на носу рядом с Хааконом, перед ним Джонас и Стейнкил, имен двух последних гребцов — грязных низкорослых мужчин — Тауно не знал и не собирался спрашивать. Вторая лодка плыла следом в нескольких фатомах по правому борту. Тауно втянулся в греблю, радуясь возможности размяться и разогреть мускулы, какой бы скучной ни была сама работа. Вскоре Хаакон сказал ему:

— Полегче, Тауно. Ты нас сбиваешь в сторону.

— Силен, как медведь, ха? — бросил через плечо Стейнкил. — Будь моя воля, я охотнее взял бы в лодку медведя.

— Не дразни его, — неожиданно вступился за него Джонас. — Тауно, я… прости нас. Поверь, мы сдержим свое слово. Мой отец — человек чести. И я стараюсь стать таким.

— Как с моей сестрой ночью? — усмехнулся Тауно.

Хаакон пропустил гребок.

— О чем это ты?

Джонас бросил на Тауно умоляющий взгляд. Тот на мгновение задумался и сказал:

— Все же видели, как он вокруг нее вился.

Он не очень рассердился на Джонаса за попытку силой овладеть сестрой. Подобные вещи мало что значили для него или для Эйян; если у нее было меньше партнеров, чем у брата, то лишь потому, что она на два года его моложе. Она знала заклинание, не позволяющее зачать против ее желания. Тауно сам с удовольствием переспал бы с сестрой Джонаса Бенгтой, подвернись ему столь маловероятная возможность — более того, им с сестрой приходилось сдерживаться, чтобы во время долгих путешествий не броситься друг другу в объятия, и делали они это лишь ради своей матери, запретившей детям подобные утехи. Кстати, они с сестрой ничего не потеряли бы, заставив парня испытывать к ним стыдливую благодарность.

— Смертный грех, — прорычал Хаакон. — Изгони из себя это желание, мальчик. Покайся и… пусть Сира Сигурд наложит на тебя епитимью.

— Не вини его, — возразил Стейнкил. — Я сам никогда не видал такой красивой девки, да к тому же столь бесстыдно одетой.

— Сосуд дьявола, — взволнованно произнес Хаакон. — Берегитесь, берегитесь! В нашем одиночестве мы теряем Веру. Я содрогаюсь при мысли о том, чем кончат наши потомки, если мы… Когда мы покончим с тупилаком… когда покончим, говорю я… то отправлюсь за своей дочерью. Что заставило ее так поступить? — едва не крикнул он. — Отказаться от Бога… от своей крови, своего племени… от жизни в доме, тканой одежды на плечах, еды, питья, орудий и обычаев белого человека, от всего, что мы поколениями пытаемся в тяжкой борьбе сохранить… и пойти грязной шлюхой к похитившему ее дикарю, прозябающему в снежной хижине и жрущему сырое мясо… Какая сатанинская сила заставила ее сделать это добровольно?

Тут он заметил, какие взгляды на него бросают из другой лодки, сжал губы и налег на весло.

Они гребли целый час, и уже слышали в устье фьорда грохот накатывающегося на берег прибоя, когда их обнаружил враг.

В соседней лодке завопил гребец. Тауно увидел пену вокруг огромной бурой туши. Она ударила по корпусу снизу, лодка вздрогнула и накренилась.

— Отгоняйте его! — взревел Хаакон. — Бейте копьями! Гребите, трусы! В сторону, в сторону!

Он и Тауно одновременно метнули копья и присели на корточки. Водяной наклонился, поднял пояс с тремя кинжалами в ножнах, которые ему дал Хаакон, и застегнул пряжку. Но прыгать в воду он пока не стал, а вместо этого впился взглядом в приближающееся чудовище. Его обострившийся слух улавливал каждый всплеск и удар, каждое проклятие и молитву, ноздри жадно пили ветер, питая легкие и колотящееся сердце. Увиденное едва не сломило его волю к борьбе, и лишь образ Эйян заставил его встряхнуться.

Тупилак зацепился за борт усеянным медвежьими когтями плавником. Вес у него был меньше, чем у настоящего животного, но лодка, тем не менее, опасно накренилась. Люди бросились к другому борту, не давая ей перевернуться. В морщинистой шкуре торчали два копья, болтаясь с пугающей бессмысленностью, рядом виднелись два сломанных древка, оставшихся от прежних схваток. Из ран не текла кровь. На конце длинной гибкой шеи разевала пасть акулья голова, глядя на них остекленевшими глазами. Плавник дернулся, лодка качнулась. Человек выпал в море, челюсти сомкнулись. Брызнула кровь, расползлись по воде внутренности, от них, еще теплых, поднимался пар. Ветер уносил его прочь.

Гребец на корме лодки Хаакона застонал от ужаса. Стейнкил обернулся, привел его в чувство оплеухой и снова упрямо вцепился в весло. Они подплыли к тупилаку сзади. Хаакон широко расставил ноги и рубанул чудовище секирой. Тауно знал, что он хочет прорубить моржовую шкуру, выпотрошить из нее набивку из соломы и сгнивших трупов…

В ответ на удар из воды взметнулся хвост косатки и обрушился на нос ялика. Затрещало дерево, Хаакон упал. Тауно нырнул.

Ему потребовалось меньше минуты, чтобы выдохнуть из легких воздух, впустить в них морскую воду и перевести тело на подводное дыхание. Мутные потоки ледяной зеленоватой воды ограничивали ему обзор — он видел лишь вспененный бурлящий хаос над собой и впереди, — но уши его различали приглушенный шум битвы. Течения вокруг него имели привкус железа и свернувшейся человеческой крови. Рядом с ним в глубину стал погружаться мертвый мужчина, медленно кувыркаясь на пути к угрям.

— Мы отвлечем его сколько сможем, а ты нападай снизу, — сказал ему Хаакон. — Но времени у тебя будет мало.

Подготовившись, Тауно стиснул зубами лезвие ножа и бросился вперед. Начав атаку, он утратил и страх, и себя. Не стало больше ни Тауно, ни тупилака, ни людей — только схватка.

Лодки виднелись изломанными волнами тенями на искристо-ярком потолке зеленого подводного мира. Тупилака он различал гораздо яснее — выпуклость его брюха… ремешки, стягивающие швы между шкурами… Ноздри Тауно уловили запах плесени и загнившей плоти. Серповидные когти на задних плавниках тупилака рубили воду. Тауно устремился вперед.

Перехватив нож в руку, он заработал ногами, проплывая под брюхом тупилака. За лезвием ножа потянулся длинный перерезанный шов. Нога чудовища дернулась, пытаясь его достать, но он сумел увернуться.

Резко изогнув тело в насыщенной воздушными пузырьками воде, он увидел, как падают на дно кости моряков. Но тупилак, хотя и не обладал разумом, все еще продолжал обрушивать свою ярость на норвежцев. Тауно увидел, как опустился огромный хвост чудовища. Грохот удара едва не оглушил его.

И снова вниз… задержать дыхание, спасаясь от кладбищенской затхлости, надрезать перпендикулярно шву, отодрать в сторону пласт шкуры… Удар по ребрам застал его врасплох, он выронил нож и с огромным трудом вырвался на свободу.

Зверь закричал. Акулья голова повернулась, отыскивая его. Плавники и хвост направили огромную тушу в сторону Тауно. Ему мимолетно подумалось, что, окажись в лодках инуиты, они бы уже давно утыкали тушу гарпунами с привязанными к ним пузырями, чтобы затруднить чудовищу передвижение. Впрочем, людоед и так довольно медлителен и неуклюж. Вокруг него можно плавать кругами. Однако подобраться поближе… это уже трудная задача.

Теперь на скелете тупилака болталась обрывками полупустая шкура, да и сам скелет… да, кажется, он кое-где разваливается. Но ноги и хвост все еще работают, а челюсти продолжают щелкать. Тауно взобрался тупилаку на спину, где тот ничем не мог до него дотянуться, и крепко стиснул ее бедрами, не обращая внимания на боль от царапающих кожу ракушек. Потом достал запасной нож и принялся за работу.

Он не смог добраться до всех мест, каких хотел, но, когда спрыгнул со спины в воду, полуотрезанный хвост уже еле шевелился. Глаза Тауно застлала темная пелена усталости — ему был просто необходим короткий отдых.

Кто знает, то ли проблеск сознания шевельнулся в тупилаке, то ли он не мог не выполнять заложенного в него проклятия, но, как бы то ни было, он снова неуклюже направился к лодкам.

Если он их потопит, пусть даже окончательно погибнув сам, отпустят ли Эйян захватившие ее люди? Тауно услышал звук таранящего удара и всплыл, чтобы посмотреть над водой.

Второй ялик, полузатопленный после удара, дрейфовал в стороне, беспомощный до тех пор, пока четыре оставшихся на нем человека не смогут вычерпать воду и поставить на место уплывшие весла. Тупилак снова и снова ударял в лодку Хаакона, нос которой теперь был разбит, а доски сорваны со шпангоутов. Голова на длинной шее потянулась вперед, выискивая жертву. Где Хаакон? Джонас с отчаянной храбростью рубил топором, то же делал и стоящий рядом с ним Стейнкил. Еще двое с двух сторон тыкали в тушу бесполезные копья. На глазах Тауно Стейнкил оступился, и его рука тут же оказалась в пасти тупилака. Зубы сомкнулись, фонтаном брызнула кровь. Стейнкил отступил, стискивая то место, где была его откушенная правая кисть.

Хаакон выступил вперед. Должно быть, его ненадолго оглушило. Его измазанные кровью лицо и тело ярким пятном выделялись на фоне серого, как волчья шерсть, неба. Он заметил вдалеке Тауно и крикнул:

— Тебе нужна помощь, водяной?

Наклонившись, он достал из-под банки якорь с деревянным стволом, но с железными кольцом, основанием и лапами, оставшимися от прежних времен. Якорь крепился кожаной веревкой к остаткам форштевня. Когда покалечило Стейнкила, Джонас вышел из борьбы. Двое других укрылись за его спиной. Хаакон, пошатываясь, двинулся к корме, где его уже поджидала распахнутая пасть. Он высоко занес якорь и с силой опустил его вниз. Лапа якоря врубилась в правый глаз тупилака и зацепилась за глазницу.

В его тело тут же впились челюсти, но он смог освободиться.

— Все на весла! — крикнул он. — Тауно, разрежь его…

Хаакон рухнул.

Тауно, восстановив силы, стрелой метнулся вперед. Пренебрегая опасностью, он начал полосовать тушу ножом. Краем глаза он заметил, что лодка Хаакона направилась в сторону залива. Тупилак не стал ее преследовать — Тауно успел слишком сильно его искалечить.

Тупилак погрузился в воду вслед за Тауно, пытаясь его схватить, но ялик гренландцев не пускал его дальше. Теперь тупилак был не более подвижен, как если бы море вокруг него замерзло.

Нож Тауно работал без отдыха. Каждый отрезанный кусок снова становился мертвым, каким и был до того, пока их не оживил ангакок.

Наконец опустевшая оболочка всплыла, а акулья голова погрузилась в темную глубину. Волны очистились. Когда Тауно, снова дыша воздухом, доплыл до второй лодки, охладивший лицо порыв ветра показался ему благословением.

Но в кое-как приведенный в порядок ялик он уже не мог безопасно взобраться. Девять человек и так перегрузили его ослабевший и треснувший корпус — девять, потому что моряки подобрали цеплявшихся за обломки Хаакона и Стейнкила. Тауно повис на поручне. Здоровяк Стейнкил уставился на него, изнуренный до такой степени, что у него остались силы лишь на благоговейный страх. Руку ему кое-как забинтовали, и жизнь его явно не была в опасности. Его, но не Хаакона. Весь его живот от грудины до паха был вспорот, и длинное тело распростерлось между двумя банками, покрытое кровью и внутренностями.

Но он еще цеплялся за ускользающее сознание. Его глаза — тускнеющая голубизна на ярком янтаре — встретились с глазами Тауно. Принц из Лири уловил лишь хриплый шепот:

— Водяной, я благодарю тебя… Не нарушь моей клятвы, Джонас… Прости меня, водяной, за ложь о твоем народе…

— Тебе нужно было думать о своем, — тихо отозвался Тауно.

— А моя дочь… С тобой она станет говорить… У меня нет права просить… но если ты отыщешь ее и… — Хаакон перевел дыхание. — Умоляй ее… но если она не захочет, скажи, что я… никогда не отрекался от своей Бенгты… и даже в чистилище стану молиться за нее…

— Да, — тихо сказал Тауно. — Мы с Эйян выполним твою просьбу.

Хаакон улыбнулся:

— Быть может, и у вас, морских людей, есть души.

Вскоре он умер.

Волшебные чувства морских людей отыскали след там, где смертные не увидели бы ничего. Тауно и Эйян обыскивали окрестности всего пару дней — правда, они проводили в поисках и большую часть необыкновенно долгих осенних ночей — и отыскали новую стоянку инуитов.

Она находилась в небольшой и уютной долине над бухтой с высокими обрывистыми берегами. Начинавшаяся на лугу тропинка извивалась вниз к поблескивающей воде. Ручей с пресной водой с журчанием вырывался из-под дерна, уже увядшего, но все еще мягкого под ногами. Долину окружали горы, серо-голубые в тех местах, где их не покрывал снег. Над восточными утесами виднелись таинственные зеленоватые отблески материкового льда. Окутанное дымкой закатное солнце пронизывало косыми лучами прозрачный и безветренный арктический воздух.

Собаки залаяли, когда две большие фигуры в одеяниях из рыбьей кожи широкими шагами подошли ближе, но потом принюхались и успокоились; они не стали заискивать, подобно собакам белых людей. Вышли охотники, держа гарпуны, ножи или луки, но они не угрожали пришельцам. Женщины остались за их спинами, прижимая к себе детей, но и они не выкрикивали слов страха или ненависти.

Все они были у себя дома, наслаждаясь добычей после удачной охоты. От костров долетал аппетитно пахнущий дымок — там жарилось мясо карибу и зайцев, а запас мяса был для безопасности подвешен на шестах. Крупные шкуры женщины уже дочиста выскоблили, а мелкие начали для размягчения разжевывать. Хижины из белого камня уже стояли готовыми к зимовке, но семьи пока жили в конических палатках. Проходя мимо одной из них, пришельцы заметили наполовину завершенную статуэтку мускусного быка, с безупречным мастерством вырезанную из моржовой кости.

Они подняли раскрытые ладони и крикнули:

— Мир! Вспомните, мы были у вас в умиаке. Мы ваши друзья.

Оружие опустилось или упало на землю.

— Нам было плохо вас видно, — сказал муж Бенгты. — Солнце мешало нам. Кому-то из нас стыдно.

Бенгта торопливо подошла к брату и сестре.

— Вы ведь не станете выдавать нас норвежцам, правда? — умоляюще произнесла она на родном языке.

— Нет, — ответил Тауно. — У нас послание от них.

— И тяжелая весть для тебя, дорогая, — добавила Эйян. Она взяла ладони Бенгты в свои руки. — Твой отец мертв. Его убил тупилак, когда он сражался с ним вместе с Тауно. Но он отомщен, чудовище уничтожено, а перед смертью отец благословил тебя.

— О-о-о… — Девушка застыла. Ее тяжелое дыхание облачком вылетало в морозный воздух, пока не терялось в небе цвета ее глаз. Волосы Бенгты потускнели от дыма. Теперь она, по обычаю инуитов, носила их завязанными в узел, но вид у нее был здоровый и цветущий, а ее мехам могла позавидовать королева.

— О, отец, я не могла и представить…

Она зарыдала. Эйян обняла ее и принялась успокаивать.

Миник продолжил разговор, со смущенным видом поглаживая Бенгту по плечу.

— Извините ее, — сказал он на своем языке. — Она не очень… сведуща в том, как себя правильно вести… но кто-то надеется, что скоро она научится. Арнангуак, моя первая жена, сейчас приготовит еду и разложит для вас постель. — Он улыбнулся, но смущенно — из-за поведения Бенгты.

К ним подошел Панигпак, выйдя из кольца окруживших их инуитов. На морщинистом лице ангакока читалась тревога.

— Кто-то думает, будто он слышал что-то о тупилаке, — с трудом выговорил он. Однако поза и взгляд возвышавшегося над ним Тауно остались спокойными.

— Ты слышал верно, — ответил Тауно. Они с Эйян заранее составили рассказ на языке инуитов, и теперь он поведал им о битве несколькими короткими образными фразами.

Ужаснувшиеся люди зашумели. Панигпака рассказ потряс больше всех.

— Я дурак, — простонал он. — Я навлек опасность на вас — тех, кто никогда не причинял нам вреда.

— Кто мог такое предвидеть? — утешил его Тауно. — И слушайте, ведь наш рассказ не окончен.

Когда мы вернулись, Джонас Хааконссон послал слуг ко всем жителям Вестри Бигда, приглашая их на Сбор. А моя сестра… он выслушал ее и сказал так, как она ему посоветовала. Остальные послушались меня. Понимаете, мы напугали их, хоть они и решили, будто Великая Природа послала нас спасти их. — То было наиболее возможным приближением к инуитскому пониманию «Бога».

Тауно продолжил:

— Мы вскоре поняли, что кроме властности Хаакона почти ничто не удерживает их на этом месте. Они прислушались к нашему предупреждению о том, что, по словам мудрых обитателей моря, эта земля станет все менее и менее пригодна для них, и в конце концов всем оставшимся придется голодать.

Они решили перебраться на юг. Все, или почти все. Но сперва они хотя удостовериться, что никто или ничто не нападет на их лодки. Как раз в этом и заключается наше с сестрой поручение — получить от вас обещание безопасного прохода летом. После их исхода весь север страны станет вашим.

Люди закричали, затанцевали, запрыгали, но они, казалось, были больше возбуждены, чем обрадованы, а радуются скорее тому, что вражда закончилась, а не тому, что победа досталась им.

— Обещаю! — всхлипнул Панигпак. — Обещаю! Я даже пошлю свой дух договориться с духами моря о спокойной погоде и чтобы стало много рыбы. И еще мой дух спросит, не знают ли те, кто правит морями, о вашем народе.

— Тогда, Бенгта, — негромко сказала Эйян, — тебе нужно решить свое будущее и будущее твоего ребенка.

Дочь Хаакона высвободилась. Слезы промыли канавки в покрывавшей ее лицо копоти, обнажив кожу, такую же белую, как цветки боярышника. Но она больше не плакала, голова ее гордо поднялась, а голос прозвучал твердо:

— Я это уже сделала в прошлом году, выбрав для нас двоих Миника.

Гости посмотрели на нее с удивлением. Инуиты разом замолчали. Она сжала кулаки и посмотрела им в глаза.

— Да, — сказала она. — Неужели вы думаете, будто он увез меня ради своей похоти? Он никогда не станет принуждать женщину или обманывать ее — потому что не представляет, как так можно поступить. А мы в детстве когда-то играли вместе. Он собирался отвезти меня и Халлфрид к отцу, но я умолила его не делать этого, и он по доброте своей согласился. По доброте. У него уже была хорошая и умелая жена — она тоже оказалась мне рада. Очень немногие инуиты хотят иметь двух жен — если возникает необходимость, они могут просто одолжить ее у друга. Думаю, вы со своими волшебными чувствами способны увидеть, насколько чиста помощь, которую друг оказывает другу. А я? Мне пока неведомо многое из того, что должна знать инуитская женщина. Я могу лишь поклясться, что постараюсь всему научиться. Дайте мне время, и я надеюсь, что перестану быть мужу обузой.

— Так ты любишь его? — пробормотала Эйян.

— Не так, как любила Свена, — ответила Бенгта. — Но Миника я люблю за то, что он такой, какой есть.

Было не очень ясно, насколько ее муж смог уловить смысл этого потока слов, но он покраснел, и вид у него, несмотря на смущение, был довольный.

— Все мои надежды и надежды моей дочери связаны с ним, — продолжила она. — С кем же еще? Я всю жизнь разговаривала с людьми его народа — каждый час, который мне для этого выпадал. Я, как и вы, тоже поняла, что надвигается Суровая Зима, ведь инуиты мне рассказывали, как год за годом растут ледники, а море замерзает все раньше и раньше, а оттаивает все позднее. И когда я в конце концов оказалась в скверно построенном доме с тремя трупами, а ребенок на руках уже едва пищал от голода, я не сомневалась, что мы обречены. Люди в Вестри Бигде могут или цепляться за свою нищету, пока она не задушит их, или же перебраться в Мид или Остри Бигд — если те продержатся — и стать нищими там. А инуиты… посмотрите вокруг. Они сделали то, для чего норвежцы всегда были слишком упрямы, они научились жить в этой стране, которая, в конце концов, тоже моя родина — и жить хорошо.

И окажись на моем месте ты, Эйян, разве не ухватилась бы ты за возможность присоединиться к ним?

— Конечно, — ответила Эйян. — Но я не христианка.

— Да что для меня церковь? — воскликнула Бенгта. — Бормотание невежественного мямли. Уж лучше я рискну оказаться в адском пламени — я, прошедшая через адские льды.

Ее гордость растаяла. Неожиданно она закрыла глаза и выдохнула:

— Но то, что отец погиб из-за меня… я еще долго буду искупать.

— Почему ты так говоришь? — спросила Эйян. — Когда ты убежала, он убил невинных и беззащитных людей. Вряд ли ты могла даже предположить, что этот суровый человек настолько обезумеет от любви к тебе. Когда же черное дело свершилось, разве племя погибших не стало бы искать возмездия, предотвращая новую угрозу?

— Но тупилак появился из-за меня! — крикнула Бенгта. — Я вспомнила о нем, когда племя ради восстановления мира решило отослать меня обратно. И я упрашивала Панигпака, пока он его не сделал. Я!

Она упала на колени.

— Я говорила ему и всем остальным — что бы вы ни сделали, ссоры и убийства будут только страшнее с каждым ухудшающимся годом — до тех пор, пока норвежцы останутся, — но если мы изгоним их, пусть даже это будет стоить нескольких их жизней… это станет милосердием и для них тоже… и я верила в это. Святая Мария, мать Божья свидетель тому, что я верила в это!

Эйян подняла ее и снова обняла. Тауно медленно произнес:

— Я все понял. Ты хотела, чтобы твои родственники, дорогие тебе с детства люди, ушли отсюда, пока не стало слишком поздно. Но ангакок в любом случае отозвал бы и разобрал свое создание следующей весной, так ведь?

— Д-да, — всхлипнула она на груди Эйян. — Но тупилак убил моего отца.

— Мы уже говорили, он благословил тебя перед смертью, — сказал Тауно и провел пальцами по своим волосам. — И все же… странно… как странно… тупилак был наслан не из ненависти, а из любви.

Наконец Атитак, вторая жена Миника, успокоилась и помогла приготовить еду. В ту ночь северное сияние вспыхнуло с таким великолепием, что покрыло половину небес.

Прошло лето, вернулась осень. Цветущий вереск стал пурпурным, запламенела рябина, на осинах затрепетали золотые листья. После осеннего равноденствия с небес стали доноситься одинокие крики перелетных гусей. По утрам дыхание вырывалось изо рта облачком пара, а под ногами хрустел тонкий ледок на лужах.

Тени облаков, подгоняемых ледяным ветром, проворно скользили по земле. В монастыре святой Асмильды непогоды не страшились. Окруженное дубами, стряхивавшими с себя последние листья, прямоугольное здание из красного кирпича резко выделялось на фоне вересковой пустоши. Монастырь располагался на берегу озера напротив Виборга и, отгородившись от него водной гладью, как бы считал виднеющиеся на противоположном берегу башни кафедральных соборов, шпиль церкви Черного Братства и стены городского замка нереальными. Впрочем, сами монахини, часто приходившие в город для помощи сирым и убогим, так не думали, но за стенами монастыря их ждала тихая обитель, гармонию которой мирская суета потревожить была не в силах.

Так им, по крайней мере, казалось.

Трое всадников ехали к монастырю из Виборга на заранее оговоренную встречу с настоятельницей. Добротная, но неброская одежда придавала им респектабельный вид, под стать одежде были и прекрасные лошади. Спешившись у ворот, худощавый юноша с льняными волосами галантно помог слезть с седла своей спутнице — красивой женщине явно старше его. Их высокий и сильный слуга принял поводья; судя по поведению, он был и телохранителем. Юноша и женщина получили разрешение войти и с откровенной почтительностью шагнули в ворота.

Настоятельница, тем не менее, приняла их довольно холодно.

— Я вынуждена подчиниться повелению епископа, — заявила она. — Но ваша просьба, и святые угодники тому свидетели, весьма необычна. Знайте же, я стану молиться о том, чтобы вам не удалось лишить нашу обитель ее драгоценнейшего сокровища.

— Мы вовсе не стремимся к этому, преподобная мать, — ответил Нильс, стараясь говорить как можно мягче. — Если вы помните наше письмо, то знаете, что мы стремимся лишь отдать долг чести.

— Уж больно ваше письмо оказалось коротким, — фыркнула настоятельница. — Но я не настолько наивна, как вы полагаете, и уверена, что тут не обошлось без интриг. Увы, даже владыки церкви поддаются искушению и иногда идут на всяческие сделки, соглашаясь оказать давление на некоторых из нас.

— Это весьма тяжкие обвинения, преподобная мать, — предупредила Ингеборг Хьялмарсдаттер. Сообразив, что она и в самом деле зашла слишком далеко, настоятельница побледнела. Ингеборг улыбнулась. — Я все понимаю. Вы очень полюбили эту девочку, правда? Тогда вам наверняка придется по душе, если у нее появится выбор, которого она прежде не имела. И если она решит остаться — что весьма вероятно, — то это лишь подтвердит ее благочестие и набожность.

— И ты смеешь говорить о благочестии? Ты? Я кое-что узнала про тебя. Твое присутствие оскверняет наши стены.

— Мне всегда говорили, что гнев — один из смертных грехов, — вставил Нильс, нахмурившись. — Быть может, приступим к делу, преподобная мать?

Волю епископа пришлось исполнять. Нильса и Ингеборг провели во внутренний двор монастыря. Всех монахинь увели, но некоторые, несомненно, украдкой подсматривали из окон. Правда, услышать они ничего не смогли бы.

Маргрете, которую некогда назвали Ирия, вышла в опоясывающую двор галерею и остановилась. Она уже не считалась здесь новичком и потому была облачена в рясу и черный головной платок, какие носят августинцы. Она подросла на несколько дюймов, и даже бесформенная одежда не могла полностью скрыть нарастающую округлость ее бедер и груди. Но все-таки перед ними стоял ребенок — огромные глаза на нежном лице, застенчиво приоткрытые губы.

Приблизившись, Ингеборг заключила ее в объятия.

— Маргрете, милая! Ты нас не знаешь, но наверняка слышала о нас. Мы твои друзья и пришли помочь тебе.

Девочка отпрянула.

— Мне сказали, что я должна с вами увидеться, — прошептала она.

— Ха! А что еще они тебе про нас наболтали? — фыркнул Нильс. — Ты для них такая добыча, что лишиться тебя — горе. На одних паломниках они столько зарабатывают…

— Тише, — попросила Ингеборг, обернувшись. — Сейчас не время ехидничать. Маргрете, мы хотим лишь, чтобы ты нас выслушала и задала любые вопросы. А разговариваем мы наедине по той простой причине, что кое-кто может пострадать, если наш разговор услышат многие. И ты должна поклясться, что никому не перескажешь и слова — если только не услышишь нечто такое, что хранить в себе будет равносильно греху. Но таких слов ты от нас не услышишь, обещаю. Я расскажу о тех, кто ради твоего благополучия рисковал жизнью, — о твоих братьях и сестре, Маргрете.

— У меня нет братьев и сестры, — резко произнесла девочка. — Больше нет.

— Неужели ты отречешься от них? Без них ты и сейчас жила бы в море, если бы не погибла той смертью, какой погибают животные. А они спасли тебя, вывели на берег. Присядь. — Ингеборг усадила Маргрете на скамью. — И послушай мой рассказ.

По двору пронесся порыв холодного ветра. Белым флагом проползло по небу облако. Где-то хохотало воронье.

Рассказ о детях морского царя оказался недолгим, потому что Нильс и Ингеборг многое в нем смягчили. Поначалу Маргрете все больше бледнела, но под конец щеки ее окрасил густой румянец.

— Вот, собственно, и все, — заключил Нильс. — Мой господин земной, равно как и господин небесный, знает лишь, что я исполняю обещания, данные своим товарищам, а исповедник благословил меня. Все это время меня твердо поддерживал епископ Роскильдский — мы с ним в своего рода дружбе. К тому же сделанные от моего имени пожертвования в… благодарность святым угодникам… принесли церкви немало золота, но не возбудили опасных подозрений. Кроме того, епископ признал твое право на получение наследства от родственников — сейчас-то он знает, что именно от них поступили самые щедрые пожертвования. Правда, ничего лишнего я ему не рассказывал.

Знай же, что в Копенгагене тебя ждет богатство. А епископ Йоган отыскал семью богатого купца, согласную тебя удочерить, вырастить и удачно выдать замуж. И если хочешь, приглашаем тебя поехать с нами.

— Я познакомилась с семьей того купца, — добавила Ингеборг. — Это хорошие, добрые и сердечные люди. В их доме царят мир и согласие.

— Они умеют радоваться жизни, — улыбнулся Нильс. — И научат радоваться тебя.

— А они набожны? — спросила Маргрете.

— Вспомни, ведь их выбрал сам епископ.

Некоторое время девочка молчала.

— Меня предупреждали о чем-то подобном, — произнесла она наконец, не отрывая взгляда от известняковых плиток, которыми был вымощен двор. — Мать Эллин была настроена резко против…

— Ты счастлива здесь? — спросила Ингеборг.

— Что стало с… Тауно и Эйян?

Маргрете не заметила боль, исказившую лица ее собеседников.

— Не знаем, — ответил Нильс. — Уже больше года от них нет вестей.

Ингеборг обняла девочку.

— Ты счастлива здесь? — снова спросила она. — Если ты действительно счастлива, то оставайся. Свое наследство ты можешь подарить конвенту, или же распорядиться как угодно. Мы ведь пришли предложить тебе свободу, милая.

Маргрете резко вдохнула, стиснула пальцами колени.

— Сестры в монастыре… добры. Я… многому здесь… учусь…

Ингеборг кивнула.

— Но в тебе течет та же кровь, что и в Тауно.

— Мне лучше остаться. Мать Эллин говорила, что я должна остаться!

— А тот, кто выше ее рангом, сказал, что не должна, — напомнил Нильс.

— О, как мне хотелось бы увидеть других детей… — Маргрете зарыдала. Ингеборг снова захотела ее обнять. Девочка отстранилась, встала, отошла к одной из колонн галереи и обхватила ее руками, содрогаясь от рыданий. Нильс и Ингеборг молча ждали.

Наконец, все еще всхлипывая, но с нарастающим внутри спокойствием, она повернулась к ним и сказала:

— Я стану молиться о знамении и все же думаю, что уйду. Но не с вами. Не могли бы вы прислать кого-нибудь встретить меня… на следующей неделе?

— Мы можем задержаться в Виборге на несколько дней, — предложил Нильс.

Маргрете напряглась, помолчала и заговорила вновь, с трудом выговаривая слова:

— Нет, прошу вас. И вас двоих я хочу видеть не более чем по необходимости. Ведь я живое воплощение милости Господней, а вы… я знаю о ваших отношениях… прошу вас, измените вашу жизнь, поженитесь! И, ради спасения своих душ, не общайтесь с моим братом и сестрой — если не сможете уговорить их принять крещение. Но не думаю, что вам это удастся, и… да, они совершили ради меня много добра, и я стану молиться за них, если позволит священник, но… разве могут истинные христиане общаться с развратниками и существами без душ?

Панигпак сказал, что необходимо дождаться снега и построить иглу. Вскоре эта пора настала. Три дня и три ночи ангакок постился, а потом ушел в горы, пока мужчины возводили такой дом, где поместятся все. Пол устлали шкурами от летних палаток, а на возвышение напротив входа положили медвежью шкуру.

Когда после наступления темноты люди собрались внутри, все трижды выкрикнули имя Панигпака, приглашая его войти.

— Зачем вы собрались здесь? — спросил их ангакок, войдя в иглу. — Этот человек не сможет вам помочь. Я всего лишь старый дурак и лжец. Что ж, если вы того хотите, я попробую одурачить вас старыми смешными фокусами.

Он взошел на возвышение и разделся донага. Все уже успели раздеться — кто до пояса, а кто и совсем, потому что духота в иглу стояла невыносимая. В свете ламп блестели глаза и потные тела, шум людского дыхания походил на шум прибоя.

Панигпак сел. Мужчина по имени Улугаток связал ему руки и ноги, да так крепко, что путы впились в тело. Панигпак ахнул от боли, но более не произнес ни звука.

Помощник положил рядом с ним бубен и высушенную тюленью шкуру, потом вернулся к остальным.

— Загасите лампы, — велел он. — И оставайтесь на месте, что бы ни случилось. Кто подойдет к нему сейчас, умрет.

Иглу погрузилась во мрак, остался лишь крошечный огонек, совсем не освещавший ангакока. Панигпак начал петь, выводя высоким голосом ритмичный напев, звучавший все громче и громче. Бухнул бубен, зашуршала сухая шкура, где-то в темноте послышались непонятные звуки — то здесь, то там, то над головами, то из-под земли. Люди начали подпевать, и вскоре песня овладела ими целиком, заставила забыться, раскачиваться, тереться друг о друга, что-то выкрикивать, завывать и вопить. Вместе со всеми безумие охватило Тауно и Эйян, когда даже они, обладая волшебным зрением, не сумели заметить, когда и как исчез Панигпак.

Помост опустел. Песня продолжала звучать, — бесконечная, словно зимняя ночь. Души инуитов словно выскользнули из тел, оказавшись рядом с ними.

Они верили, что сейчас их ангакок спускается сквозь скалы в подземный мир и выплывает из него, оказавшись глубоко в море. Там он минует страну мертвых, потом бездну, в которой вечно вращается ледяной диск и кипит огромный котел, наполненный тушами тюленей. Потом проходит мимо огромного — больше медведя — сторожевого пса, который его злобно облаивает, переходит бездонную пропасть по мостику шириной с лезвие ножа и наконец предстает перед огромной, одноглазой злобной Седной, которую некоторые называют Мать Моря.

Казалось, время остановилось, но наконец Улугаток крикнул:

— Тише! Тише! Дух созревает.

Он не осмелился произнести вслух настоящее имя ангакока — тот должен остаться тенью, духом, а возвращение следовало назвать созреванием, иначе злые духи подслушают его слова и нанесут удар. Он даже погасил последний огонек — ведь Панигпак умрет, если кто-либо увидит его до того, как он вновь наденет на себя собственную кожу, сброшенную перед уходом в подземный мир.

В полной темноте на людей обрушился порыв штормового ветра, рев которого отразился от невидимых небес. Многих завертело, толкнуло с места, швырнуло на пол. Снова зазвучал бубен, зашуршала тюленья шкура. Улугаток начал заунывно читать длинное магическое заклинание, произнося слова на непонятном языке. Возможно, главной его задачей было всех успокоить. Он не останавливался, пока не наступила тишина, нарушаемая лишь плачем испуганных детей.

Послышался усталый голос Панигпака:

— Двое из нас умрут этой зимой. Но мясо будет в изобилии, море станет полно рыбы, весна и лето окажутся мягкими, а соседи уйдут прочь. У меня есть весть и для наших гостей, но с ними я должен поговорить позднее и наедине. Я все сказал.

Кто-то из мужчин вышел, отыскал в ближайшей хижине огонь, вернулся и вновь зажег лампы. Панигпак сидел на возвышении, все еще связанный. Улугаток приблизился, чтобы его освободить. Панигпак рухнул на спину и некоторое время лежал с закрытыми глазами. Открыв их, он увидел среди стоящих рядом инуитов Тауно и Эйян и слабо улыбнулся:

— Все это пустяки, — пробормотал он. — Только ложь и притворство. Я всего лишь старый пройдоха, и нет во мне никакой мудрости.

Когда подобные события завершаются, инуиты предпочитают о них не вспоминать. И когда Панигпак, отдохнув и подкрепившись, сам отыскал брата и сестру, он подошел к ним с некоторой робостью. Все трое отправились на берег моря.

Стояла ясная холодная погода. Бросив короткий взгляд на мир, солнце торопливо спускалось за южный горизонт, окрашивая стальной голубизной туши двух айсбергов, медленно бороздивших серые волны. Вдоль берегов уже наросла корочка льда, но он был еще слишком тонок, чтобы выдержать человека. В небе мельтешили глупыши, их крики едва доносились до тех, кто стоял на заснеженном берегу.

— От нее, обитающей на дне моря, не укрыться никому из тех, кто в нем живет, — произнес Панигпак — чуть мрачнее, чем намеревался. — Она знает все о ваших соплеменниках, Тауно и Эйян. Кое-кому пришлось заставить ее произнести нужные слова, как приходится заставлять ее — если удастся — отпускать тюленей, когда их становится слишком мало для охоты. Седна не очень-то приветлива.

Тауно сжал плечо ангакока. Молчание затянулось. Эйян, потеряв терпение, отбросила за спину спадающие на лицо рыжие локоны и спросила:

— Ну, так где же они?

На старческом лице Панигпака шевельнулись морщины. Уставившись вдаль, он негромко ответил:

— Такое трудно понять. Произошло нечто, что рассердило даже ее. Вы должны помочь этому слабоумному говорить, потому что догадаетесь о том, чего он понять не смог. Так вот, хотя Седна не властвует на суше, она знает названия многих мест на побережье. Думаю, она узнает их от утонувших моряков. Я помню, как произносятся эти названия, — тому, кто оказался возле Седны, нельзя забывать ни слова, — но для меня, невежды, они ничего не значат. Но вам, конечно, они что-то подскажут.

Постепенно, вслушиваясь в слова Панигпака, они сумели более или менее восстановить картину происшедшего. Беглецы из Лири захватили в Норвегии корабль и направились в Маркланд или Винланд[8] — местные норвежцы уже не знают, какой из этих регионов расположен к западу от них, — но тут разразилась буря. Должно быть, край той самой бури зацепил и «Хернинг», но корабль с беглецами принял на себя всю мощь ее удара. Его отнесло обратно к Европе. После уроков отца Тауно и Эйян достаточно хорошо разбирались в географии и догадались, что Ванимен направил судно в Средиземное море. О конечной точке плавания они информации не имели, но Панигпак сообщил им название того места — остров Зларин возле побережья Далматии. Теперь они знали, куда направить поиски. Ангакок добавил, что на корабль с беглецами напали и что те спаслись, перебравшись на берег.

Дальнейшая их судьба оказалась совершенно неясной. Скорее всего, уцелевшие остались поблизости от места высадки, потому что периодически, в одиночку или вдвоем, морские люди выходили на берег моря. Больше Седна ничего не смогла добавить, кроме одного — что-то изменило их, они стали другими, не такими, как прежде. Какими именно, она сказать не могла, но эти изменения наполнили ее, саму Мать Моря, дурными предчувствиями.

— Скверно все это, — сказал Тауно, нахмурившись.

— Быть может, и нет, — возразила Эйян. — А вдруг они сумели отыскать чары, которые позволили им счастливо жить на новом месте, только не в море, а на берегу?

— Тогда мы отыщем их и все узнаем. Но для поисков нам потребуется помощь людей.

— Верно. Впрочем, нам все равно предстоит ради Ирии возвращаться в Данию.

Панигпак долго смотрел на них глазами, видевшими за долгую жизнь немало скорби.

— Быть может, — негромко сказал он, — кое-кто сумеет вам немного помочь. Другим способом.

В ясную ночь звезды заполняли угольно-черную чашу небес настолько плотно, что скрывали ее почти целиком, украсив пересекающей от края до края серебряной лентой. Их отраженный от снега свет позволял Бенгте Хааконсдаттер, которую теперь звали Атитак, с легкостью шагать вдоль склона над долиной. Когда она говорила, изо рта вырывалось белое облачко пара, но мороз стоял еще не очень сильный, и пар не замерзал инеем на волчьей шерсти откинутого капюшона ее парки. Тишину, если не считать похрустывания снега под ногами, нарушал лишь ее голос.

— Неужели вам нужно покидать нас так рано? Мы с радостью считали бы вас своими гостями еще долго — и вовсе не из-за рыбы и тюленей, которых вы добыли так много. Из-за вас самих.

Идущий рядом с ней Тауно вздохнул:

— Там, далеко, остались наши родственники. Возможно, им сейчас очень тяжело, и мы очень тоскуем без них. Вы обещали подарить нам каяки — на них мы и в самом деле доберемся быстрее, чем вплавь, — но все равно возвращение растянется на долгие недели. Помни, ведь нам придется по дороге охотиться, спать, а зачастую и бороться со встречным ветром. Мы хорошо отдохнули после той истории с тупилаком. По правде говоря, мы и так задержались у вас гораздо дольше, чем следовало бы. Инуиты вскоре начнут кочевать, и если мы присоединимся к ним, то вряд ли направимся домой раньше весны.

Женщина украдкой взглянула на его залитое звездным светом почти обнаженное тело, опустила спрятанную в рукавицу руку на руку Тауно и робко спросила:

— Тогда зачем ты вообще остался, Тауно? Я знаю, Эйян давно не терпится в путь. Из вас двоих именно ты все время откладывал день возвращения.

Тауно остановился, Бенгта тоже. Тауно протянул руку, погладил щеку женщины и ответил:

— Я оставался из-за тебя, Бенгта.

Все это время он прожил в семье Миника, и гостеприимный хозяин с радостью одалживал ему своих жен. Тауно и Бенгта расставались, лишь когда она, по молчаливому согласию, ложилась на ночь с мужем, а Тауно — со старшей женой Миника, Кайяпикасит. (Эйян же и вовсе вела себя не как женщина, а как холостой охотник, что ночует то в одном иглу, то в другом. Она успела насладиться каждым мужчиной в лагере.)

Бенгта застыла, и Тауно едва расслышал ее слова:

— Да, нам было очень хорошо вместе. Тебе нужно отправляться в путь, но… ты потом вернешься когда-нибудь?

— Боюсь, что нет, — покачал головой Тауно.

Бенгта опустила голову.

— Эх, твое сердце водяного… — Она вновь взглянула на Тауно. — Но что во мне так удерживало тебя? То, что я больше напоминаю женщину твоего народа, чем любая из инуиток? Что ж, в Европе полно белых женщин.

— Но очень мало таких красивых, как ты, Бенгта.

— Кажется, я знаю причину, хотя сам ты, возможно, не… — Она неожиданно замолчала.

— Ты о чем?

Бенгта закусила губу.

— Ни о чем. Так, вырвалось. — Она зашагала вниз по склону. — Пошли, пора возвращаться.

Под их ногами зашуршал и заскрипел снег.

— Что ты хотела сказать? — грубо спросил Тауно.

— Ничего!

Он схватил ее за локоть и сжал так сильно, что она поморщилась.

— Нет, скажи. — Его губы растянулись в ухмылке, блеснули зубы.

— Я подумала, — пробормотала она, — подумала, что больше всех прочих женщин похожа на Эйян… а путь домой станет долгим, и у тебя кроме нее никого не будет… Прости меня, Тауно! Прости, любимый! Конечно же, я ошибаюсь.

Его лицо стало холодным, голос равнодушным.

— Тут нечего прощать. Разве есть слова, которыми можно обидеть существо без души?

Внезапно он резко остановился, привлек ее к себе и, улыбнувшись, нежно поцеловал.

…Лежа на спальных мехах во мраке иглу, она прошептала ему на ухо:

— Пусть плод в моем чреве станет твоим. Надеюсь, так оно и есть — я считала дни. Миник мне очень дорог, я хочу рожать детей и ему, но пусть его боги подарят мне хотя бы такое воспоминание о тебе, Тауно.

День стал похож на испуганного беглеца, робко выглядывающего в ночь, чтобы тут же спрятаться обратно. Ночной мрак не пугал полукровок, но они решили попрощаться с инуитами при свете солнца.

Все собрались у кромки берегового льда, где он становился опасно тонким. Берег покрывала белая пелена снега, и лишь местами из нее выглядывала голая верхушка скалы или утеса. Впереди расстилалось море — седое от пены, шумное и неспокойное. Кусачий от мороза ветер гнал над ним низкие облака.

Панигпак вышел из толпы провожающих и подошел к стоящим у кромки льда Тауно и Эйян. В руке он держал костяной диск диаметром около полутора дюймов, слегка вогнутый и подвешенный на шнурке из тюленьей кожи, пропущенном через отверстие возле кромки.

— Вы помогли нам неизмеримо, — сказал ангакок. — Тауно уничтожил тупилака, которого выпустила в море глупость говорящего эти слова. Этой победой он изумил наших врагов, и теперь между нами мир. Эйян… — Он покачал седой головой, усмехнулся и подмигнул: — Эйян, когда я стану совсем стар и годен, лишь чтобы сидеть в одиночку на льдине, только воспоминание о тебе сумеет согреть меня.

— О, вы вернули нам взамен гораздо больше, — ответил Тауно, когда его сестра коснулась губами лба Панигпака. Она рассказала брату, что сил у старика оказалось поменьше, чем у молодого охотника, но зато он был с ней очень нежен.

— Друзьям не пристало сводить между собой счеты, — напомнил Панигпак. Не имей он дел с норвежцами, он вряд ли смог бы отыскать подходящий ответ. — А сейчас кое-кто осмелится преподнести прощальный подарок.

Он протянул Тауно диск. Тот положил его на ладонь и внимательно рассмотрел. В углублении на одной из его сторон были вырезаны и закрашены черной краской, резко выделяясь на желтовато-белом фоне, два изображения: птица с черной головой и кривым клювом рядом с лунным полумесяцем. Когда Тауно ощутил таящееся внутри волшебство, по его телу пробежал зловещий холодок.

— Вскоре вы окажетесь в чужих землях, среди незнакомцев, — сказал Панигпак. — Тамошние жители говорят на языках, которые вы не понимаете. Тот, кто станет носить этот амулет, поймет любое услышанное слово и сможет ответить на том же языке.

Эйян коснулась диска кончиком пальца.

— Когда имеешь дело с такими предметами, всегда необходима осторожность, — пробормотала она. — Твои чары не похожи на наши. Что нам следует знать о твоем подарке?

— В нем заключена сильная магия, — столь же негромко ответил ангакок. — Чтобы вызвать ее, кое-кому пришлось до предела напрячь свои жалкие силы. Для начала мне пришлось вскрыть погребальный холм моего отца и взять кусочек его черепа… нет, он вовсе не сердится — он смог помочь вам даже сейчас, обитая среди теней, и получил от этого удовольствие…

Амулет связывает один дух с другим. Остерегайтесь и не всматривайтесь долго в изображенные на нем знаки. А еще лучше носить его под одеждой или чистой стороной наружу, потому что любой дух, пожелавший покинуть мир, будет затянут в него, а это равносильно смерти. — Он помолчал. — Если такое произойдет, плененный дух может снова выйти наружу и войти в того, кто станет носить амулет, если хозяин амулета согласится. Но разве пожелает кто-либо стать наполовину чужаком?

Тауно торопливо сжал в кулак ладонь с амулетом, но Эйян разжала его пальцы. Взяв амулет, она повесила его себе на шею так, как советовал Панигпак.

— Спасибо тебе, — поблагодарила она слегка дрогнувшим голосом.

— Не за что. Что еще мог предложить вам старый дурак?

После немногих прощальных слов и последних объятий брат и сестра взяли каяки и зашагали к воде. Вскоре лед под ними проломился, они спустили каяки в полынью, забрались в них, плотно закрепили вокруг пояса кожаную обшивку и отвязали весла. Помахав на прощание рукой, они направили каяки на юг. Инуиты и Бенгта долго смотрели им вслед, пока две точки не растворились вдали.

Однажды на обратном пути Тауно встретил стадо гренландских китов, путешествующих вокруг света, и услышал их пение. Мало кому из морских людей это удавалось, потому что властелины океанских просторов редко приближались к берегам — а кто станет специально искать их в море, да и что скажет он этим царственным существам?

Тауно охотился. Эйян плыла дальше, а его каяк с накрепко завязанным верхом качался на волнах, привязанный веревкой к ее каяку. Время от времени они менялись, чтобы оставленные без присмотра утлые лодчонки не унесло ветрами неизвестно куда. Бросаясь в волны, чтобы размять немеющие от долгого сидения тела, они держались рядом с каяками, а когда спали в море, то каждый привязывался к своему каяку, а второй веревкой друг к другу. Подобные предосторожности доставляли им немало хлопот, к тому же охотиться вдвоем было бы намного легче, но все же они приближались к цели быстрее и с меньшими усилиями, чем если бы пересекали океан вплавь.

Тауно нырнул глубже, надеясь добыть рыбу покрупнее, — мелкая рыба не стоила потраченных на нее усилий, слишком уж много пищи требовали их тела для работы и тепла. И тут, на глубине, он услышал далекий звук, прозвучавший, как обычно слышишь в воде, а не в воздухе, не только в ушах, но и в мускулах, крови и в костях. В прохладных серовато-зеленых глубинах раздался пульсирующий гул. Поначалу слабый, он заставил Тауно развернуться и поплыть навстречу. Поняв, кто издает эти звуки, он неутомимо плыл вперед, потому что прохождение стада китов наверняка вспугнет многих обитателей моря, и он легко отыщет среди них обильную добычу. И тут киты запели.

Не в силах совладать с собой, Тауно все плыл и плыл, миля за милей удаляясь от тех мест, где намеревался остановиться, и наконец увидел их — могучие рифы горбатых спин, животы и огромные пещеры распахнутых ртов. Каждый плавник превышал размерами человека, хвосты отбрасывали прочь невидимые, но мощные водные вихри, унося вперед туши, превосходящие размерами большинство кораблей. Медленный рокот движения сотен исполинов разносился вокруг, становясь частью музыки, которая, повышаясь от баса до неслышимых человеческим ухом звуков, то усиливалась, то затихала.

Он почти не знал их язык, а амулет остался у Эйян. Впрочем, никто из соплеменников Тауно не превосходил его в этом отношении, потому что речь китов даже отдаленно не напоминала речь людей суши или моря. Звуки служили не словами, а структурами событий, и каждый был полон значения не меньше, чем целая библиотека книг или воспоминания о прожитой жизни, проносящиеся перед внутренним взором умирающего человека. Разум Тауно унаследовал знания двух рас, к тому же он был поэтом. Позднее он сумел восстановить фрагмент услышанного, но все же с тоской сознавал, что это лишь незначительный кусочек, случайно отделившийся от огромного целого и не дающий даже намека на его форму или смысл.

Вожак:

Старые самки:

Молодые самцы:

Молодые самки:

Детеныши:

Старые самцы:

Пролив Пентланд[9] печально знаменит проходящими через него сильнейшими течениями, а есть места, где морская стихия еще яростнее; нужно проплыть мимо Весельчаков Мея, между Свалчаем и Колодцами Суоны, а потом обогнуть мыс Данкансби с его сильными приливными течениями. Поэтому перед опасным переходом они отыскали более или менее укрытое от ветра место на острове Кайтнесс, вынесли на берег потрепанные морем каяки и решили передохнуть.

Изломанные скалы вздымались по обе стороны заливчика, более напоминающего расщелины. В конце его отыскалась узкая полоска пляжа, переходящая в кочковатую, но мягкую из-за густой травы дернину. Далее V-образный склон вел наверх. Едва заметная тропка петляла между валунами и редкими кустиками, но все же было ясно, что на этот берег высаживаются редко, и уж, конечно, не зимой.

В заливчике оказалось гораздо теплее, чем могло показаться из-за его неприветливого вида, и после невзгод, перенесенных в открытом море, он показался путешественникам едва ли не раем. Солнце сюда не проникало, и легкие волны, накатывающиеся на пляж, казались в густой тени сделанными из потемневшего от времени старинного серебра, но все же его лучи, отражаясь от морских вод, доносили толику своего тепла и до скалистых утесов, отражавших его вниз, к пляжу. Ветер напоминал о себе лишь посвистыванием высоко среди скал. Тауно и Эйян отнесли каяки подальше от воды, выше линии прилива, потом разложили на траве шкуры недавно добытых тюленей. Набрав хвороста, они вытащили трут, кремень и кресало, запалили костерчик и щедро подбросили в него собранные на берегу дрова. Кроме тюленьего мяса они зажарили гагару, а рыбу решили съесть сырой.

— Эх, — сказал Тауно. — Как здорово пахнет.

— Да, здорово, — согласилась Эйян, глядя на прутик с насаженным на него мясом, который держала над огнем. Брат сидел рядом, лицом к заливу, сцепив руки под согнутыми коленями и положив на них подбородок.

— Радуйся такой погоде, пока она не кончилась, — сказал он после долгого молчания. — Долго она не продержится.

— Ты прав.

— Нам не стоит тянуть с починкой каяков.

— Верно, не стоит.

— В конце концов, мы преодолели уже… сколько?.. две трети пути?

— Может даже, чуть больше.

Некоторое время ни у кого из них не находилось новых слов. Поднявшаяся после вечернего прилива вода медленно спадала.

Эйян потыкала тушку птицы костяной палочкой. Когда она наклонилась вперед, ее распущенные и переброшенные на грудь волосы отклонились в сторону, обнажив белую кожу и розовые соски.

— Птица скоро будет готова, — сообщила она. — Можешь начинать чистить рыбу.

— Хорошо.

Бросив украдкой взгляд на сестру, Тауно принялся за рыбу. При каждом движении у него под кожей перекатывались мускулы.

— Знаешь, а торопиться с ремонтом тоже нет особых причин, — заметила она несколько минут спустя. — Небольшая передышка пошла бы нам только на пользу.

— Да, мы уже говорили об этом. Но времени на отдых у нас с избытком хватит на Борнхольме — пока Нильс получит от нас весточку и доберется до острова.

— Мы и об этом говорили.

— Помни, что с людьми стану разговаривать я. Инуитская одежда в Европе и на мужчине смотрится нелепо, а уж на женщине…

— Да, да, да! — огрызнулась она. Ее щеки залила краска, потом покраснели шея и грудь.

— Извини, — глухо произнес Тауно. Его золотистые глаза встретились с серыми глазами сестры.

— Не за что, — торопливо ответила она. — У меня терпение кончается. В животе от голода бурчит.

— У меня тоже, — ухмыльнулся Тауно. — То, что ты слышишь, вовсе не шум прибоя.

Шутка немного разрядила напряженность, но за все время, пока дожаривалось мясо, они перекинулись лишь парой слов. За едой они тоже почти не разговаривали, обменявшись только фразами о том, как вкусна еда и как приятно сидеть у огня.

Покончив с ужином, Тауно подбросил в костер дров и поворошил угли. Поздний вечер переходил в ночь, полоска неба стала тускло-голубой, но их глазам света еще хватало. Они сидели у костра напротив друг друга, наслаждаясь зрелищем красновато-желтых язычков пламени, голубоватым мерцанием угольков, уютным потрескиванием и дымком костра.

— Наверное, уже пора ложиться, — заметил Тауно, — но мне пока не хочется спать. Иди, если хочешь.

— Мне еще тоже не спится, — ответила Эйян.

Брат и сестра уставились на огонь.

— Хотелось бы мне знать, как живется Ирии, — еле слышно произнесла Эйян.

— Скоро узнаем.

— А если у Нильса и Ингеборг ничего не выйдет?

— Тогда договоримся с кем-нибудь еще.

— Я так надеюсь, что они не пострадали, — прошептала Эйян. — Я бы сейчас даже в бога поверила, если бы знала, что мои молитвы им помогут.

— Не волнуйся, они люди упорные, — сказал Тауно. — Мне так не терпится поскорее встретиться с ними вновь.

— Мне тоже. А Нильс… он мне нравится больше всех прочих людей, которых я знаю.

— А она… Уффф! — Тауно фыркнул, прищурился и зажал нос. — Весь дым прямо на меня!

Эйян подняла голову, взглянула на брата. Свет ущербного месяца серебрил его зеленоватые локоны и заливал мягким светом широкие плечи — там, где на них не падал свет костра.

— Иди сюда, — позвала она.

Тауно напрягся, потом пересел. Они сидели, почти касаясь друг друга, протянув ладони к теплу и глядя прямо перед собой. Над вершинами скал медленно ползло тягучее время.

— А что мы станем делать, дожидаясь новостей на Борнхольме? — спросила наконец Эйян.

Тауно пожал плечами. От этого движения их руки соприкоснулись. Тауно сглотнул, прежде чем ответить.

— Станем охотиться, ловить рыбу… и отдыхать, конечно. Мы давно заслужили себе отдых.

Сестра кивнула, и ее бронзовые волосы коснулись Тауно.

— Да, мы многое успели сделать, верно?.. Ты и я.

— Но впереди еще больше.

— Вместе мы справимся со всем.

Никто из них так и не понял, как оказались рядом их лица, как соприкоснулось дыхание, как каждый ощутил чистый запах другого, как их губы разделил всего дюйм пустоты. Они так и не узнали, кто первым подался вперед.

— Да, да! — страстно, едва не всхлипнув, прошептала она, когда поцелуй ненадолго прервался. — Да, сейчас!

Тауно отстранился:

— Наша мать…

Эйян порывисто прильнула к нему, и брат почувствовал, как за нежной упругостью груди ее сердце колотится еще быстрее, чем его собственное. Эйян попробовала рассмеяться.

— Мы слишком долго мучились из-за этого. Но мы же морские люди, милый Тауно. — Она порывисто поднялась, великолепная в отблесках костра. — Там, на траве, нас ждет мягкая постель… И я только сейчас поняла, насколько истосковалась…

— И я тоже.

Тауно неуверенно поднялся. Эйян увлекла его на покрытый травой склон…

…Луна опустилась за верхушки скал. Небо покрылось искорками звезд.

Эйян приподнялась на локте.

— Бесполезно, — с горечью произнесла она. — Все бесполезно.

Тауно, все еще лежа, прикрыл лицо согнутой рукой.

— Думаешь, я счастлив? — пробормотал он.

— Нет. Конечно, нет. — Эйян с досадой ударила себя кулаком по бедру. — Христиане, видите ли, могут изгнать нас! — воскликнула она. — Но почему, во имя справедливости, мы не можем изгнать христиан?

— Потому что справедливости не существует. Прости.

Тауно повернулся на бок, спиной к сестре. Эйян выпрямилась. Ее ладонь нежно скользнула по телу брата, замерла на бедре.

— Не терзайся понапрасну, брат мой. Есть проклятия и похуже. А у нас с тобой есть целый мир, и никто не запретит нам жить в нем.

Тауно не ответил.

— Мы останемся товарищами. Братьями по оружию, — добавила она.

Тяготы утомительного путешествия оказались милосердными — измученный Тауно заснул.

…Проснувшись, он увидел, что рисунок созвездий успел измениться. Костер угас, заметно похолодало, и теперь, когда его тело начало сжигать пищу, превращая ее в тепло, он ощутил гложущий голод. Потянувшись всем телом, он улыбнулся. Тут же нахлынули воспоминания.

Вскоре он заметил, что Эйян рядом нет. Тауно нахмурился, встал, огляделся. Спрятаться здесь, в тесной расщелине, ей было негде. Тогда где же она? Призвав на помощь обостренные волшебные чувства морского народа, он прошелся вдоль берега. Так, в воду она не входила. А на тропке… да, вот ее запах — слабый, но четкий.

Тауно замер. Он догадался, куда она направилась и зачем, но он мог ошибиться. И вообще здесь, в населенной христианами глухомани, она могла неожиданно нарваться на беду. Приняв решение, он прицепил к поясу нож, подхватил гарпун и зашагал по тропе наверх.

Луна давно скрылась. Поднявшись до вершины, Тауно начал спускаться по поросшему вереском склону, кое-где запятнанному инеем и островками снега. Тауно быстро шагал по тропинке, которая сперва повторяла очертания берега, но затем, отклонившись южнее, повела его в неглубокую долину. В ней, укрытая от морских ветров, притулилась небольшая ферма, окруженная небольшими, отвоеванными у вересковой равнины полями, на которых по осени вызревал скудный урожай овса и ячменя. Но все же местные жители кормились в основном за счет овец, бродивших летом по всему острову. Тауно разглядел загон для овец, сеновал и пару покосившихся строений. Неподалеку возвышались могильный курганчик — последний приют безымянного викинга — и развалины пиктского святилища.

Тропинка вела дальше. Шагая по ней, он приблизился к ферме, где навстречу ему с лаем выскочили два пса, но тут же, принюхавшись, вызыли и умчались в темноту.

Его внимание привлек какой-то негромкий звук. Пригнувшись, он неслышно подкрался поближе и заглянул в приоткрытую дверь сарая. Там стояла, всхлипывая, постаревшая от тяжкого труда женщина, баюкая на руках младенца. У ее ног, съежившись, сидели две девочки. Все трое дрожали от холода — на каждой была лишь холщовая рубашка, должно быть, торопливо наброшенная перед выходом.

Тауно подобрался к дому. Во мраке под низким навесом торфяной крыши сквозь трещины в ставнях пробивался свет. Прижав ухо к стене, он напряженно вслушался.

Судя по звукам, внутри были четверо возбужденно дышащих мужчин и Эйян, вопящая не хуже кошки. Кто-то вскрикнул, и голос Эйян тут же громко произнес:

— Ты следующий, Родерик!

Тауно с такой силой стиснул древко гарпуна, что костяшки пальцев побелели.

…Ну что ж, подумал он много позднее, кого за это благодарить, как не самого себя? Да и какая теперь разница? Усмехнувшись, он представил себе изумленные и испуганные лица фермера и его сыновей, увидевших обнаженную Эйян, постучавшую ночью в дверь. Амулет позволил ей запудрить им мозги какой-нибудь подходящей байкой — к примеру, что она и в самом деле дальняя родственница эльфов, но от нее не исходит смертельная угроза людским жизням или душам. Она не испугалась креста, смогла произнести имя Христа, и ошалевшие от нежданно подвалившего счастья мужики отбросили всякие сомнения.

Тауно вернулся к костру. Когда Эйян вернулась на рассвете, он притворился спящим.

Теперь, когда водяного не стало, вилия проводила зиму в полном одиночестве. В водах озера не осталось никого, кроме рыб — не очень-то веселых соседей, — да и те в это время года стали вялыми и более не радовали ее летней игривостью и блеском яркой чешуи. Лягушки, позабыв о шумных вечерних концертах, зарылись в донный ил. Лебеди, гуси, утки и пеликаны улетели, остались зимовать лишь береговые птицы, чьи пронзительные крики разносились среди заснеженных голых деревьев.

Вилия дремала, плавая в тусклой глубине, превратившись в белую тонкую тень, окутанную бледным облачком волос. Большие глаза цвета затянутого легкой дымкой неба не двигались, не моргали, не обращались на то, что увидело бы в воде любое живое существо. Легкая округлость ее груди оставалась неподвижной.

Так она дрейфовала целыми днями, неделями, месяцами — она не считала время, для нее оно прекратило свое существование, — и тут вода неожиданно всколыхнулась. Когда поднявшиеся после всплеска волны улеглись, вилия ожила. Ее конечности шевельнулись, распрямились, направили тело вверх, к поверхности, и к берегу. Ее движения едва всколыхнули неподвижность глубинных вод, но пришелец все же уловил их и поплыл навстречу. Показавшись сперва расплывчатым силуэтом, он быстро превратился в четкую фигуру, от которой исходили тепло, сила и жизнь. Его движения нарушили стылый покой сумеречных глубин, наполнили воду течениями и вихрями. Заплясали, пробиваясь на волю, пузырьки воздуха.

Они сблизились и неподвижно застыли в ярде друг от друга, присматриваясь и оценивая.

Пришелец, в отличие от вилии, не был полностью обнажен — в дополнение к ленточке на голове и поясу с ножом его бедра обнимала полоска ткани. Мощного сложения, гладкокожий, с золотистыми волосами, зеленоглазый, он почти не отличался от обычных людей, если не считать отсутствия бороды, перепонок между пальцами ног и способности дышать под водой. И, воистину, отличий почти не существовало: для обитателей полумира внешность мало что значила по сравнению с яркой, почти пылающей внутренней сутью. И, с точки зрения вилии, перед ней находился человек с христианской душой.

— О, здравствуй, — прошептала вилия, набравшись храбрости. Ее голос слегка дрожал, и столь же робкой оказалась улыбка.

— Как ты думаешь, для чего я здесь? — сурово спросил пришелец.

Вилия отплыла немного назад.

— Ты… не не тот… память у меня как туман, но осень и еще осень тому назад… ты прогнал отсюда водяного?

— Это сделал тот, кем я был тогда.

— Ты еще испугался меня. — Вилия не сдержалась и хихикнула. — Меня! Ты!

Смех развеселил ее, и она протянула к нему широко разведенные руки.

— Ты ведь знаешь теперь, что я не могу причинить тебе вред? Я так этому рада. Позволь, я осчастливлю тебя.

— Не шевелись, злобный дух! — рявкнул пришелец.

Изумленная вилия отплыла еще дальше назад, испугавшись его гнева.

— Но… но я не стану причинять тебе вред, — пробормотала она. — И каким образом? Разве может возникнуть такое желание у меня, у которой не осталось ни единого друга?

— Щупальце мрака…

— Мы будем счастливы вместе — и среди летней зелени, и в зимних водах. Я согреюсь у твоей груди и сама стану для тебя прохладным водопадом, венком из листьев, освещенным лунным светом…

— Довольно, замолчи! Ты увлекаешь мужчин на самое дно ада!

Вилия вздрогнула и смолкла. Если она и плакала, то ее слезы выпивало озеро. Незнакомец постепенно успокоился.

— Впрочем, ты можешь и не знать, кто ты есть на самом деле, — добавил он. — Вот и отец Томислав до сих пор гадает, понимал ли Иуда, что он натворил, или до него это дошло уже слишком поздно.

Незнакомец смолк, не сводя глаз с вилии. Убедившись, что гнев его поутих, вилия проворно, словно капелька ртути, скользнула ближе, робко улыбнулась и спросила:

— Иуда? Я была с ним знакома?.. Да, возможно, я как-то раз слышала это имя… но с тех пор успела его позабыть.

— Отец Томислав, — произнес он веско, словно удар топора.

Вилия покачала головой:

— Нет. — Нахмурившись и прижав палец к щеке, она добавила: — То есть да. Кто-то дорогой для меня, верно. Но тут, в глубине, так трудно вспоминать, здесь так тихо и спокойно. Быть может, если ты мне расскажешь… — Она напряглась, и ее огромные глаза внезапно стали еще больше. — Нет! — закричала она и подняла руки, словно защищаясь от удара. — Прошу тебя, ничего мне не рассказывай!

Незнакомец вздохнул, насколько это возможно под водой.

— Бедняжка. Верю, что ты говоришь правду. Я спрошу, можно ли помолиться за тебя.

К нему снова вернулась решительность.

— Но все равно. Сейчас ты опасна тем, что можешь навлечь на человека проклятие. Этим летом на озере снова появились рыбаки, и они видели, как ты бродишь в сумерках по берегу. Кое-кто слышал, как ты заманивала их к себе, и с трудом удержались от сладкого искушения. Этим летом их здесь станет еще больше, так что запомни — ты не посмеешь заманивать ни единую душу! И я пришел сюда, чтобы внушить тебе это.

Вилия испуганно съежилась — ведь именно он сумел одолеть водяного.

Пришелец вынул нож и протянул его перед собой, держа за лезвие. Поучилось некое подобие креста.

— Ради человека, окрестившего меня, я не стану уничтожать тебя специально, — громом раскатились его слова. — Кто знает, вдруг и ты можешь быть каким-то образом спасена. Но запомни накрепко, никто не должен оказаться проклят… по твоей вине.

Не смей более заманивать христиан, Надя. И никаких более глупых шуточек — не поднимать ветра, разбрасывающего белье, которое женщины разложили для просушки, не красть маленьких детей, пока мать спит, утомившись после работы в поле…

— Я лишь нянчила их немного, — прошептала вилия. — А потом возвращала. У меня нет для них молока.

Сохранив суровость тона, пришелец добавил:

— И не смей петь вблизи людей — твое пение возбуждает в них мечтания, которым лучше никогда не пробуждаться. Скройся с глаз долой. Стань для детей Адама — как родных, так и приемных — невидимой и неслышимой.

Если ослушаешься, то я сам начну выслеживать тебя. Я прихвачу с собой полынь, запах которой ты не выносишь, и стану хлестать тебя ею — в первый раз и во второй. Если же ослушаешься в третий раз, я приду, получив благословение священника, окроплю тебя святой водой и пошлю в ад.

А в аду ты, создание из листьев, тумана и ветров, станешь гореть. Пламя будет пожирать тебя бесконечно, и ни капелька росы, ни снежинка не долетят до тебя и не облегчат твоих мук. Ты все поняла?

— Да! — закричала она и бросилась прочь.

Он оставался на месте, пока не перестал ее слышать, пока ее силуэт не растворился в темной глубине, словно она и в самом деле перестала существовать.

Ранней весной, гораздо раньше, чем пришлось по душе капитану — еще до равноденствия, — из Копенгагена вышел корабль, направившись к острову Борнхольм. Потрепанный непогодой в Балтике, он пристал к берегу в Сандвике, на северной оконечности острова, где берег вздымается крутым утесом, увенчанным замком под названием «Дом молота». Экипаж отпустили на берег, а те, кто нанимал его в Копенгагене, сели на лошадей и направились к некой безлюдной бухте.

Завывающий под бледным осенним небом ветер гнал к берегу серые от пены волны. Когда вода откатывались, галька на берегу рокотала, словно жернова огромной мельницы. С жалобными криками носились чайки. Берег усеивали коричневые клубки морской капусты, пахнущие глубиной и покрытые маленькими пузырьками, с легкими хлопками лопающимися под подошвами. За прибрежными дюнами и полосой грубой травы тянулся широкий, поросший густым вереском торфяник, на котором давно позабытые племена установили жертвенный камень.

Дети Ванимена вышли на берег навстречу гостям — обнаженные, если не считать оружия, талисманов и остатков золотых браслетов на руках. Влажные волосы Тауно отливали зеленоватым золотом, а у Эйян — красной бронзой с тем же едва уловимым оттенком морской зелени.

Ускорив шаги, Нильс и Ингеборг бросились в объятия брата и сестры.

— Милость Божья, как же долго мы не виделись, — прошептал юноша. У Ингеборг хватило лишь сил, чтобы покрепче обнять Тауно и смахнуть слезу.

Когда волнение первых мгновений немного улеглось, Тауно слегка отстранился, сжимая ладонями плечи Ингеборг, и с нежностью вгляделся в ее лицо.

— Вижу, дела у вас пошли неплохо, — заметил он. — Хорошая одежда, пропали следы лишений. Но и это не все — кажется, ты обрела мир и спокойствие внутри себя, верно?

— Да, сейчас, когда я рядом с тобой, — ответила дрогнувшим голосом Ингеборг.

Тауно покачал головой:

— Нет, я другое хотел сказать. Обнимая тебя, я почувствовал, что ты лишилась вечного страха перед миром, от которого ждала лишь новую боль и унижение. Выходит, вы процветаете?

— Благодаря Нильсу, — кивнула Ингеборг.

— Гм. А по-моему, ему за многое следует поблагодарить тебя.

Все это время Ингеборг разглядывала Тауно еще пристальнее, чем он совсем недавно всматривался в нее.

— А вам пришлось куда труднее, чем нам, так? — тихо молвила она. — Ты похудел, осунулся, и… я чувствую, ты весь дрожишь. Ваши поиски оказались неудачными?

— Они еще не закончены. Здесь мы решили немного отдохнуть. — Он вновь привлек ее к себе. — Мне очень не хватало тебя.

Ингеборг сжала его так сильно, что кончики пальцев под ногтями побелели. Охваченные своими чувствами, она и Тауно все же краем глаза наблюдали, как происходит встреча Нильса и Эйян. Девушка поцеловала его довольно нежно, но потом спросила:

— Как поживает Ирия?

— Маргрете, — нахмурившись, поправил ее Нильс. — Отныне и навсегда она только Маргрете. — Он смолк, отыскивая подходящие слова. — Нам удалось доставить ей ее долю сокровищ. Это оказалось нелегко — едва дворяне почуяли золото, тень палача падала на нас до тех пор, пока мы не нашли покровителя. Но все закончилось хорошо, и сейчас Маргрете живет в доме, где позаботятся о ее благополучии. Но… Ее нельзя назвать неблагодарной… и все же она гораздо набожнее многих прочих людей. Понимаете? Она счастлива, но вам не стоит самим искать с ней встречи.

Эйян вздохнула:

— Ничего другого мы и не ожидали. Наша боль уже стихла. Мы сделали для Ирии все, что смогли, и отныне пусть она и в самом деле останется Маргрете.

Она долго всматривалась в Нильса, волосы которого трепал ледяной ветер, и лишь потом спросила:

— Как теперь сложилась твоя жизнь? Чем собираешься заняться?

— У меня все хорошо. И если ваши поиски еще не завершились — если я могу вам помочь в этом или в чем угодно другом, — то дай мне лишь знать… Пусть даже потом мы расстанемся навсегда.

Улыбнувшись, она снова поцеловала его.

— Давай сейчас не говорить о грустном, — сказала она. — Пока мы дожидались вас, нам почти нечем было заняться…

Ингеборг увидела, как изменилось лицо Тауно, и сразу поцеловала его. Тот крепко прижал ее к себе и внезапно рассмеялся.

— …и мы построили хижину вот за тем холмом, специально для вас, — закончила Эйян. — Очаг быстро согреет ее. И что бы ни случилось со всеми нами потом, приятные воспоминания никогда еще не считались тяжким грузом.

Когда они направились к хижине, брат и сестра шли сзади, заслоняя своими телами людей от несущегося с моря холодного ветра.

Нильс быстро осваивался в новой для него жизни, хотя ему еще многое предстояло узнать. Теперь он был партнером пожилого торговца, чей опыт дополнял деньги, вложенные Нильсом в его торговую компанию. И когда несколько лет спустя купец состарится и пожелает удалиться на покой, Нильс возьмет все дела в свои руки. К тому времени его компания станет одной из многих, не состоящих в Ганзейской лиге, и уже в достаточной мере станет на ноги, чтобы конкурировать с ее купцами. За это время он сумеет завязать деловые знакомства с разными людьми, а со многими прочими познакомится благодаря дружбе с епископом Роскильдским. С его помощью Нильс уже сумел подыскать занятия для своих братьев и сестер, причем места были выбраны так, что каждый из них мог добиться благополучия и богатства, а также покровительства могущественных персон. Мать же свою он попросту избавил от тяжких трудов, и она вскоре всецело отдалась радующим ее крестьянскую душу хлопотам по саду возле собственного домика.

То, чего Нильс пока не знал, он мог при желании узнать, а что не мог сделать сам, за него могли выполнить другие.

Разумеется, все эти перемены не могли завершиться за день-другой, особенно когда приходилось держать в тайне происхождение его богатства. По плану Нильса, Тауно и Эйян предстояло нанять корабль и отплыть на нем в Далматию, имея при себе письма от духовных и властных особ, которые облегчили бы им задачу после прибытия. Но прежде всего требовалось снабдить брата и сестру надежными документами, без которых о плавании на корабле и речи быть не могло. Задача эта принуждала Нильса действовать с величайшей осторожностью, малейшее подозрение могло оказаться роковым. Осторожность, в свою очередь, растягивала все дело на долгие недели и обрекала на безвылазное присутствие в Копенгагене как его, так и Тауно с Эйян — с ними он при нужде советовался, а заодно учил их вести себя так, чтобы не отличаться от обычных людей.

К тому же ни он, ни Ингеборг не вынесли бы новой разлуки теперь, когда все четверо вновь соединились в Дании.

— Ах! — выдохнула женщина. — Как это было чудесно! Ты всегда великолепен.

Разгоряченная, влажная, растрепанная, она тесно прильнула к сыну Ванимена. Обняв ее, Тауно ласкал ее везде, куда дотягивалась его другая рука. Мягко светил вздрагивающий огонек ночника, отбрасывая на кровать огромные тени.

— Люби меня снова, как только сможешь, — прошептала она.

— Но не причиню ли я тебе страдания? — спросил Тауно, чьи чресла унаследовали силу его отца. Ингеборг усмехнулась в ответ, но смех ее прозвучал скорее грустно, чем радостно.

— Не эти страдания наполняют мою душу болью, — сказала она и неожиданно всхлипнула. Тауно ощутил, как дрогнуло ее тело.

— Что с тобой? — воскликнул он.

Ингеборг уткнулась лицом между его шеей и плечом. Ее пальцы впились в его кожу.

— Мне больно от того, что ты покинешь меня, — с трудом произнесла она. — Эта боль не отпускает меня, иногда мне кажется, будто в меня вонзили нож и поворачивают его в ране. Любимый, отдай мне всего себя, пока можешь. Помоги мне сегодня ночью забыть, что вскоре тебя не будет рядом. Потом… потом у меня будет слишком много времени на воспоминания.

— А мне казалось, что вы с Нильсом счастливы вдвоем, — нахмурился Тауно.

Ингеборг подняла голову. Огонек свечи, отразившись в слезах, затрепетал.

— Да, нам хорошо вдвоем. Он добрый, мягкий, щедрый… да, он талантлив в любви, но… он никогда не сравняется с тобой, никогда! И он никогда не станет тобой — прекрасным и ярким. Разница между вами такова… представь, будто ты лежишь летом на лугу и смотришь на плывущие в небе облака, — или же летишь на крыльях ветра, подгоняющего их, а солнце заставляет их сверкать. Не понимаю, так твоя мать смогла расстаться с твоим отцом.

Тауно закусил губу.

— Сперва она была счастлива, поселившись рядом с ним под водой, но шли годы, и она все больше сознавала, что отличается от всех нас. Такие союзы неизбежно заканчивались печально — для одного или для обоих. И я начинаю опасаться, что уже навредил тебе.

— Нет! — Ингеборг порывисто села и с тревогой посмотрела на лицо любимого. — Нет, милый мой! Посмотри вокруг. Видишь, я живу в прекрасном доме, хорошо питаюсь, хорошо одеваюсь, я уже не товар для гнусной торговли. А без тебя, Тауно, я могла бы лишь мечтать о такой жизни.

— Здесь не только моя заслуга, — возразил он, задумчиво глядя в потолок. — Помнишь, ты говорила, что безнадежность терзает тебя? Боюсь, эта боль опасна для твоей души… Да, лучше станет, если мы поскорее отправимся в путь, хотя мне тоже очень будет не хватать тебя.

— Тебе тоже? — воскликнула она, склоняясь над ним. Ее волосы, рассыпавшиеся по груди Тауно, нежно ласкали его. — Значит, я не была плоха для тебя?

— Нет, Ингеборг, — с любовью ответил он, глядя ей в глаза. — Ты мне гораздо дороже, чем способна представить сама. Поэтому мне и нужно покинуть тебя, пока я не нанес тебе рану, которую не в силах исцелить даже вечность.

— Но сегодняшняя ночь наша?

— Да. И завтра, и послезавтра, и еще немало ночей.

Он привлек ее к себе.

Нильс вернулся из церкви мрачнее тучи. Эйян, одетая не хуже богатой госпожи, встретила его у дверей. Увидев выражение его лица, она молча увлекла его в дальнюю комнату, где они могли поговорить наедине.

— Что случилось? — шепотом спросила она.

— Сегодня отец Эббе, мой священник, спросил, почему гости моего дома ни разу не были на мессе.

— Так он знает про нас?

— Как же ему не знать? Слуги и соседи любят посплетничать. — Нильс нахмурился, сунул большие пальцы рук за пояс, уставился в пол. — Я объяснил, что… вы замыслили некое тайное дело, которое может пострадать, если вас узнают, и по этой причине… посещаете другую церковь. Он промолчал, но лицо его стало еще угрюмее. Не сомневаюсь — он уверен, что я сплю с тобой, а Ингеборг спит с Тауно… да еще в Великий пост. Правда, ни я, ни Ингеборг не признавались ему в этом на исповеди. Но до Пасхи нам придется признать сей грех, иначе мы не сможем принять причастие.

— Не станет ли ваше признание опасным? Ведь все знают, что вы не женаты.

Нильс взглянул на нее и криво усмехнулся.

— Это обычный грех. Священник велит нам прочитать пару молитв, вот и все — он не посмеет забыть обо всех добрых деяниях, на которые мы потратили свои деньги. Но если мы признаемся, что вновь согрешили с вами… с полукровками… и пошли на это сознательно, а не потому, что у нас не было выбора, то… боюсь, он прикажет немедленно изгнать вас. Ежели мы откажемся… даже если позабыть о наших душах и нашей безопасности, отлучение от церкви похоронит любую возможность помочь вам.

— Что ж, выход найти нетрудно, — весело сказала Эйян. — Признайся в грехе, но не открывай ему нашей сущности. А мы с Тауно станем ходить на мессы в его церковь — вряд ли лики на иконах отвернутся от нас, — если ты подскажешь, как нам там себя вести.

— Нет! — Нильс отшатнулся, едва не задохнувшись от ужаса. — Ты даже не поняла, что сказала!

Эйян досадливо тряхнула рыжей головой:

— Наверное. В вашем христианстве для меня почти все лишено смысла. — Подергав себя за платье, она выругалась. — Как мне хочется сорвать эту вонючую тряпку и искупаться в волнах…

— Моя вина и так достаточно велика. — Голос Нильса дрогнул. — Принять причастие, не признавшись в грехе на исповеди… едва Сатана поймает меня на этом, он тут же разожжет для меня огонь в аду.

Эйян встревожилась, шагнула к Нильсу и взяла его за руки.

— Мы с Тауно не имеем права допустить, чтобы вы пострадали из-за нас. Мы отправимся на юг сами — на рассвете…

— Нет, — повторил Нильс и заговорил так быстро, что начал запинаться. — Предать вас — самых близких моих друзей? Никогда. Останьтесь.

И тут же, словно ее присутствие вдохновило его, он радостно добавил:

— Послушай, что я придумал. Я устрою так, что нам отпустят грехи до Пасхи, а вы отправитесь в путь сразу после нее. И тогда отец Эббе вряд ли наложит на нас слишком уж суровую епитимью. В проповедях он частенько говорил, что следует помнить о долге перед теми, с кем плаваешь на одном корабле.

Эйян задумалась, потом сказала:

— Предположим, что ты умрешь раньше, чем исполнишь тот ритуал. Или, скажем, он потребует, чтобы ты отрекся от нас навсегда, а ты лишь сделаешь вид, будто выполнил его требование. Разве ты не окажешься проклят в обоих случаях?

— Может, да, а может, и нет. Рискну. Покаяться я попробую потом, но никогда не пожалею о том, что целовал тебя. — Он медленно прошелся взглядом по ее великолепной фигуре — словно вернувшийся изгнанник, шаг за шагом приближающийся к родному очагу. — Наоборот — я стану тосковать по тебе во сне и наяву до последнего удара сердца. И стану молиться о том, чтобы смерть настигла меня на палубе, а могилой мне стало море — твое море, Эйян.

— Слишком уж рано ты начал себя оплакивать, — заметила Эйян, обвивая руками его шею. — Брось, не надо. Еще не все наши поцелуи в прошлом, Нильс. — Немного позднее она шепнула: — До обеда еще есть время, а кушетка совсем рядом. И давай не станем упускать то, что плывет нам навстречу, пока прилив не унес это прочь.

— Есть хорошие новости, — сообщил Нильс Тауно. — Наконец-то нам удалось раздобыть для вас двоих христианские имена.

— Но у нас уже есть имена, — отозвался удивленный Тауно.

Из Копенгагена они выехали верхом по двум причинам — во-первых, нужно было переговорить наедине, а во-вторых, просто потому, что стоял прекрасный весенний день. Луг, по которому они сейчас ехали, покрывала яркая молодая травка, деревья недалекого леса казались окутанными зеленой дымкой. В бездонном голубом небе курлыкали возвращающиеся домой журавли, принося на крыльях лето и удачу. Свежий ветер пахнул влажной землей, и копыта лошадей касались ее с почти неслышимой мягкостью.

Нильс пригладил пальцами растрепавшиеся волосы.

— Верно, есть, — согласился он. — Но вспомни, ведь мы придумали их наспех. Все уже знают, что они не настоящие, и вы пользуетесь ими, потому что заняты секретным делом и не желаете опознания и огласки. Теперь мы готовы отбросить прочь «фальшивые» имена, — он усмехнулся, — потому что подготовили надежные «настоящие». Но нам лучше все обсудить заранее, потому что от вас потребуется хорошо сыграть свою «людскую» роль.

Лошадь Тауно шарахнулась в сторону. Тот быстро усмирил животное, но Нильс упрекнул его за то, что он слишком сильно натягивает поводья.

— Если хочешь сойти за человека, то советую как можно лучше научиться править лошадьми, — предупредил его Нильс.

— Валяй дальше, — буркнул Тауно.

— Ладно. Времени на подготовку ушло немало, и почти все его мы потратили на поиски подходящего варианта. Представь, какой поднялся бы скандал, если бы вы случайно наткнулись на человека, утверждающего, что он всю жизнь прожил на твоей мифической родине, но никогда о тебе не слышал. Кое-какие документы тоже не мешало раздобыть, но с этим мы справились. Мой личный секретарь — ловкий пройдоха.

Так вот, вскоре ты станешь господином Каролусом Бреде, помещиком из дальнего уголка Скании — если ты еще не знаешь, то это датская территория по ту сторону Зунда. Часть Скании покрыта густыми лесами, и там мало кто путешествует. Ты благороден, хотя и не особо богат. Одним из твоих предков был дворянин, сопровождавший королеву Дагмар, светлая ей память, когда она ехала сто лет назад из Богемии, чтобы выйти замуж за короля Валдемара Победоносного. Недавно ты узнал, что узы твоего родства, возможно, простираются еще далее на юг, до самой Хорватии, и решил выяснить, так ли это на самом деле и что ты с этого сможешь иметь. А секретность ты соблюдал по той причине, чтобы агенты-ганзейцы не пронюхали о твоих замыслах наладить торговлю сухопутным путем через всю Европу, — кто знает, может, тебе грозило и покушение. И хотя опасность покушения не очень велика, о чем догадается любой здравомыслящий человек, все же она достаточна, и моя торговая компания решила рискнуть, предоставив тебе корабль и экипаж. Мой интерес здесь простой — корабль вернется с образцами тамошних товаров, а взамен я снабжаю тебя рекомендательными письмами от королевских особ и от епископа. Те охотно напишут их, потому что датские лорды очень хотят побольше узнать о далекой Хорватии.

Тауно хмыкнул и покачал головой.

— Клянусь костями моей матери, ты здорово изменился! — воскликнул он. — Я даже представить не мог, что простой матрос с «Хернинга» сумеет столь изящными словами произнести целую речь. Признаюсь даже, что поток твоих слов едва не увлек меня прочь.

Нильс нахмурился.

— Придется тебе привыкать плавать в них — ты услышишь еще немало подобных речей. И запоминай как можно крепче — иначе ты выдашь себя и погубишь себя и Эйян.

Пальцы Тауно стиснули поводья.

— Кстати, а она? Кем она станет?

— Госпожой Сигрид, твоей сестрой и вдовой, путешествующей вместе с тобой. Она может говорить всем, что просто любит странствовать по свету, и намекать на поиски нового спутника жизни — более достойного, чем можно отыскать в Дании.

— Моя сестра? — Глаза Тауно гневно сверкнули. — Почему не моя жена?

Глаза Нильса вспыхнули в ответ. Мелькнули невидимые искры.

— А вы что, действительно этого хотите?

Принц Лири хлестнул свою лошадь и галопом умчался прочь.

Хлынувшие с небес потоки воды громыхали по крышам и реками заливали городские улицы. Вспыхивали молнии, на огромных колесах прокатывался гром, завывал ветер.

Изразцовая печь наполняла теплом гостиную в доме Нильса Йонсена, свечи отбрасывали свет на ковры на полу и на стенах, резную мебель. Отпустив слуг и закрыв дверь, Ингеборг продолжала для Эйян очередной урок по поведению женщин в обществе.

— Я, конечно, не самая подходящая дама-наставница, но я немало наблюдала за благородными женщинами и научилась подражать их поведению. А твоя походка слишком горда.

— Хватит! — вспыхнула Эйян. — Я уже по горло сыта той чушью, которой ты меня пичкала. — Немного помолчав, она успокоилась и улыбнулась: — Прости. Я знаю, ты делаешь для нас все, что можешь. Но здесь, в комнате, так тесно и жарко, шерстяная одежда липнет к телу, а кожа так чешется, что никакого терпения не хватит.

Некоторое время Ингеборг молча смотрела на нее. Тишину нарушал лишь шум грозы за закрытыми ставнями.

— Придется смириться, — сказала наконец Ингеборг. — Такова женская участь, а тебе до самого конца путешествия придется оставаться женщиной. Никогда не забывай об этом, иначе Тауно погибнет.

— Да, ты права. Может, хватит на сегодня?

— Наверно, и в самом деле хватит.

— Позволь мне хоть ненадолго избавиться от твоего мира, — сказала Эйян. Нетерпеливыми движениями она тут же стянула с себя одежду и швырнула ее на пол, потом, обнаженная, подошла к столику и налила себе в кубок медовый напиток.

— Ты не хочешь?

— Да, спасибо, — ответила Ингеборг, чуть помедлив. — Но помни, что нельзя напиваться допьяна. Это дозволено лишь шлюхам… и мужчинам.

— Неужели в вашем христианском мире все создано лишь для мужчин?

— Нет, не все. — Ингеборг взяла кубок из руки Эйян и уселась на стул. — Мы многое научились у них вытягивать.

— У нас, в море, никому нет нужды что-то клянчить. — Эйян размашистым движением поставила себе стул напротив стула хозяйки и уселась.

— А мы, живущие на суше, несем на себе проклятие Евы. Как часто повторяли мне слова Господа: «В муках будешь рожать детей своих; и желания твои станут желаниями мужа, и да будет он господином твоим».

Пальцы Ингеборг стиснули подлокотники. Ей никогда не доведется рожать детей.

Эйян, заметив это, неловко попыталась ее успокоить:

— Твоя жизнь сложилась лучше, чем у многих других женщин. С Нильсом приятно жить, и я сама видела, как часто он спрашивает твоего совета. Ты для него далеко не домашняя зверушка.

— Верно. Но все же я его содержанка, с которой ни одна уважающая себя жена и хозяйка не станет иметь дело, если у нее будет выбор. И, разумеется, ни один уважающий себя мужчина. Они, все эти купцы, дворяне и капитаны кораблей, здороваются со мной достаточно вежливо, но на приветствиях все и заканчивается. А о чем Нильс с ними разговаривает, он может мне рассказать, а может и промолчать. Сейчас у него какие-то дела вдали от дома, он очень занят. А я не имею права подрывать его положение, становясь слишком приветливой с любым из наших слуг. Ах, я сейчас куда более одинока, чем была в своей хижине на морском берегу. — Она усмехнулась. — Полагаю, не в твоих привычках возносить благодарственные молитвы за то, что ты имеешь, Эйян, но будь счастлива и этим.

— Выходит, ты уже не надеешься на лучшее? — тихо спросила принцесса Лири.

Женщина пожала плечами:

— Кто знает? Я прекрасно понимаю, насколько мне повезло, и я уже долгие годы была готова не упустить свой шанс, коли он подвернется.

— Став законной женой Нильса…

Ингеборг резко тряхнула головой:

— Нет. Он предлагал мне это, но я увидела, какое облегчение он испытал, когда я отказалась. Чего он хотел от бывшей шлюхи, не имеющей влиятельных родственников и даже неспособной родить ему наследников? Нет, когда он женится, я отойду в сторону… тихо и с достоинством. Пока мы будем живы, он не откажет мне в покровительстве, иногда, быть может, и согласится переспать со мной разок-другой по старой дружбе… но все равно мне придется уйти.

Преодолев внутреннее сопротивление, она добавила:

— Если он вообще женится. Его страсть к тебе может стать слишком сильной. Со мной он не скрывал своих чувств к тебе, и не раз я успокаивала его в своих объятиях, когда он не мог более сдерживать слез, но с другой женщиной… Избавь его от мук, Эйян, если можешь.

— Но как? — удивилась Эйян. — Ваши людские обычаи совсем не похожи на наши. Неужели, — добавила она, помолчав, — обладание женщиной вам дороже, чем бессмертная душа?

Ингеборг вздрогнула.

— Пусть Господь простит меня, — выдохнула она, — но я воистину не знаю.

Весна вспыхнула буйными красками цветов, зазвучала пением птиц — время любви, пора прощения обид и пора расставаний. Шлюп «Брунгильда» поднял паруса, отдал причальные концы и отплыл, подгоняемый отливом. Ингеборг и Нильс долго стояли на причале и махали ему вслед.

— Что ж, — сказала она наконец, — вот мы и расстались с ними снова.

Нильс сжал кулаки, не отрывая глаз от горизонта, за которым скрылся шлюп.

— Она обещала вернуться, — пробормотал он. — Хотя бы раз, чтобы рассказать мне, как сложилась ее жизнь. Если сможет. Если выживет.

— А пока, — резко заметила она, — тебя ждет работа. Я… наверное, я смотрю на жизнь более широким взглядом. — Она взяла его за руку. — Нечего тут торчать. Пошли домой.

Стоя на палубе, Тауно вгляделся в проплывающие мимо берега, прислушался к плеску волн, хлопанью парусов, полной грудью вдохнул морской воздух.

— Наконец-то мы выбрались из этой вонючей дыры! Жаль, что так поздно. Мне казалось, что я уже начал там гнить заживо.

— Разве здесь нам стало лучше? — возразила Эйян. — Ведь они заботились о нас.

— Да, они оказались верными друзьями.

— Более чем друзьями. Они отдали нам столько от себя… где еще мы смогли бы отыскать такое?

— Среди таких, как мы.

— Если они остались такими, какими мы их помним. И даже если остались… — Эйян смолкла, задумалась. Корабль уходил все дальше в море, и когда последний шпиль Копенгагена утонул за горизонтом, она добавила: — Это будет долгое плавание, брат мой.

По мере того как дни плавания постепенно складывались в недели, команда «Брунгильды» все более убеждалась в том, что везет каких-то весьма странных пассажиров. Мало того, что господин Каролус и госпожа Сигрид постоянно пребывали не в духе и почти не разговаривали, а сами долгими часами стояли на корме, разглядывая то волны, то звезды. Они могли и надолго запираться в своих каютах, сообщив перед этим, что не желают, чтобы им приносили еду или напитки. Более того, некоторые из моряков могли поклясться, что видели, как то один, то другой по ночам тайком отправляется в море. Никто, однако, не видел, как они возвращаются обратно, но капитан почему-то строго-настрого приказал, чтобы на корме была всегда спущена за борт веревочная лестница — якобы для спасения тех, кто нечаянно свалится в море. Словно кто-то из моряков умел плавать! Слухам этим можно было верить или не верить (а капитан Асберн Риболдсен частенько упрекал команду в чрезмерной суеверности и подозрительности, что, впрочем, свойственно всем морякам), зато все знали наверняка, что странная парочка никогда не участвовала в совместных молитвах, утверждая, будто они предпочитают совершать святые обряды в уединении. Но обряды перед кем? По кораблю даже ходил слух, что они везут колдуна и колдунью.

Впрочем, уверенности в этом не было ни у кого. Каролус и Сигрид не вели себя вызывающе, да и серьезные неприятности обошли корабль стороной. Обычное для любого плавания количество шквалов и штилей доказывало, что никто не пытается повлиять на погоду. К тому же Нильс Йонсен и его партнер имели хорошую репутацию и уж наверняка не обрекли бы несчастных моряков на общение с дьявольскими силами. Перед отплытием он предупредил экипаж, что корабль поплывет в одиночку — что среди купеческих кораблей почти не практиковалось, — что удача может оказаться к ним переменчива, словно результат броска игральной кости в таверне Висби, но… плата их ждет хорошая, даже очень хорош ая.

Так что, несмотря на не покидавшее многих удивление и озадаченность, в целом плавание шло мирно и спокойно: вниз по Северному морю, затем через Английский пролив мимо Британии, потом в Бискайский залив и вдоль иберийских берегов, откуда они, с опаской взглянув на приплывшие от африканских берегов мавританские военные корабли, свернули к Геркулесовым столбам. Там капитан Асберн нанял лоцмана, чтобы плыть по незнакомому морю. Немало помогло и то, что господин Каролус знал язык лоцмана — искателя приключений с Майорки. И вот к середине лета шлюп добрался до Далматии и поплыл вдоль ее берегов.

Наняв в Шибенике слуг и лошадей, господин Каролус и госпожа Сигрид отправились в Скрадин. Сатник заранее послал гонца из города в замок, и жупан выслал навстречу важным гостям эскорт, так что кортеж, втягиваясь в предгорья, смотрелся в ясный солнечный день воинственно и пышно — развевались разноцветные плащи и плюмажи, цокали копыта, бренчала сбруя. Жара раскалила воздух. Сильно и сладковато пахло лошадиным потом, с полей справа доносились ароматы зреющей пшеницы и сена, а из высокого леса слева тянуло разогретой листвой.

— Фу, пылища! — фыркнул Тауно, наморщив нос. Он говорил на датском, считая его более подходящим для выражения подобных мыслей, чем родной язык. — У меня внутри все превратилось… в кирпич. Неужели ты все еще веришь, что жители моря добровольно согласились поселиться на суше?

Эйян, ехавшая рядом с Тауно, метнула в брата напряженный взгляд. Ее пышные волосы прикрывал платок.

— А кто сказал, что они сделали это добровольно? — возразила она. — Что тебе удалось узнать?

Тауно, как и подобает мужчине, вел все переговоры с местными жителями, повесив себе на грудь под одежду подарок Панигпака. Хорватам также не терпелось побеседовать со столь необычным путешественником, и в результате брату и сестре до сих пор никак не удавалось толком поговорить.

— Немногое, — признал Тауно. — Сама понимаешь, я не мог проявлять к этому слишком назойливый интерес. К тому же я не привык хитростью вытягивать из собеседника то, что ему известно. Я мог лишь вскользь обронить, что слышал любопытные слухи, но даже на такие фразы мне предпочитали не отвечать прямо. Мне показалось, причина тут скорее в том, что они считают эту тему связанной с колдовством, а вовсе не потому, что им кто-то запретил ее упоминать.

— Но они подтвердили, что морские люди живут в тех краях, куда мы направляемся?

— Да, и даже добавили, что они приходят по двое или трое на побережье и плавают в море. Конечно, это требуется для поддержания здоровья, но говорят, они оказывают при этом и кое-какие полезные услуги — наносят на карты мели и отыскивают места, богатые рыбой. Недавно несколько морских мужчин отправились в плавание на корабле, выполняющем задание местного герцога, — не знаю, как на местном языке звучит этот титул. Назревает война, но я не знаю ни ее причины, ни возможного противника. — Тауно пожал плечами. — Человек, к которому мы едем, наверняка расскажет подробнее.

Эйян пристально всмотрелась в лицо Тауно.

— Хоть вид у тебя довольно кислый, братец, — негромко сказала она, — все равно заметно, как тебе не терпится вновь увидеть наших соплеменников.

— А тебе разве нет? — удивленно переспросил брат. — Сколько сил мы положили на поиски, — добавил он, понизив голос и опустив взгляд, — но никогда еще я не ощущал такого одиночества, как сейчас, когда они близятся к концу.

В глазах Эйян мелькнула тревога, и она поспешно отвела взгляд.

— Да. На «Хернинге» и потом, в Дании, мы знали двух людей, любивших нас.

— Но наш народ…

— Не торопись. Скоро мы все увидим сами.

Дальше она ехала молча, и Тауно даже обрадовался, когда капитан охранников подъехал ближе и завязал с ним разговор, полный уважительного восхищения.

Хотя по прямой расстояние между Шибеником и Скрадином не очень велико, связывающая их дорога делала большой крюк, огибая леса, и потому путники въехали на околицу деревни, когда золотистые лучи низкого солнца, пронизывая прохладный вечерний воздух, уже отбрасывали на дорогу длинные тени. Проезжая по деревенской улице в сторону замка, брат и сестра с интересом оглядывались, сдерживая взволнованно бьющиеся сердца. Как и на севере, дома были деревянные, крытые дерном или соломой, но сам их вид, как и покрывающая их яркая краска или увенчанная куполом-луковицей церковь в дальнем конце улицы, показался им чужим и непривычным. Многие из селян, остановившихся поглазеть на путников, были высокими и светловолосыми, но попадалось и немало круглоголовых людей с высокими скулами. Покрой их одежды и украшающая ее вышивка тоже показались Тауно и Эйян странными. Все они выглядели сытыми и не шарахались от солдат, мужчины даже весело приветствовали их. Женщины, как и повсюду в Далматии, робко держались за спинами мужей, вокруг некоторых из них толпилось куда больше ребятишек, чем Тауно привык видеть в стране «Брунгильды».

Внезапно он застыл в седле. Его взгляд скользнул вниз от прикрытого шалью лица одной из женщин, на бровь которой свисал зеленоватый локон, к ее выглядывающим из-под юбки босым перепончатым ногам.

— Ракси! — воскликнул он, резко натягивая поводья.

— Тауно! Это ты, Тауно? — крикнула в ответ женщина на языке морских людей, но тут же попятилась и, непрерывно крестясь, затараторила по-хорватски: — Нет! Господи помилуй, я не должна! Смилуйся, Иисус, помоги, Дева Мария…

Резко отвернувшись, она, спотыкаясь, со всех ног бросилась прочь и скрылась за углом избы.

Тауно едва не бросился следом за ней, но Эйян крепко стиснула его запястье.

— Стой, дурак! — прошипела она.

Опомнившись, Тауно глубоко вздохнул, поник и пришпорил своего мерина.

— Верно, на вид они сущие страхолюдины, — заметил капитан охранников. — Но вы их не бойтесь, господин. Теперь-то они добрые христиане, хорошие соседи и верные подданные короля. По правде говоря, я даже подумываю выдать свою дочь за одного из их парней.

Кроме Ивана Субича поприветствовать гостей вышел священник, но не капеллан жупана, а коренастый седобородый мужчина в грубой рясе, назвавшийся отцом Томиславом. Пока готовилась трапеза, а госпожа Сигрид отдыхала в отведенных для нее покоях, эти двое повели уединенную беседу с герром Каролусом.

Они расположились в комнате на верхнем этаже сторожевой башни, из окон которой открывался великолепный вид на окрестные поля и леса. Солнце опускалось за дремучую чащу, где таилось озеро, но его прощальные лучи еще отсвечивали на крыльях стрижей и летучих мышей, мелькающих в фиолетовом небе. Поля уже начала окутывать полупрозрачная дымка тумана. Неподалеку поблескивали две сливающиеся воедино реки, а в отдалении — севернее и восточнее — виднелись пики Свилайских гор. Воцарилась предзакатная тишина.

Сумерки смягчили искалеченное лицо Ивана, но его голос, когда он выпрямился на скамье, покончив с любезностями, прозвучал твердо, как сталь:

— Я послал за Томиславом, господар Каролус, потому что он более всех прочих знает о морских людях — возможно, даже больше, чем они знают о себе сами. Мне же донесли, что вы о них расспрашивали.

— Вы очень любезны, господин, — ответил Тауно дрогнувшим голосом и смочил пересохшие губы глотком вина. — Но, право, вам не стоило так утруждать себя ради нас или усиленно охранять. В любом случае благодарю вас.

— Как мог я не услужить иноземному дворянину, желающему завязать с нами добрые отношения? Но, быть может, вы все же поведаете мне, господар — поскольку вы все-таки не ради них к нам явились, — почему вас так заинтересовали морские люди? — И резко, словно щелкнув хлыстом, добавил: — Иначе я не пойму, зачем вас занесло в нашу глушь.

Тауно машинально опустил ладонь на рукоятку кинжала.

— Ну… похожее племя обитает и в наших северных водах.

— Ба! — не выдержал Томислав. — Прекратите нести чушь, оба прекратите. Иван, ты ведешь себя отвратительно. Если ты подозреваешь гостя в том, что он венецианский шпион, то так и скажи прямо, как подобает честному человеку.

— О нет, нет, — торопливо запротестовал жупан. — Мы, однако, на пороге новой войны, а за прошедшие несколько лет я видел столько жестокостей… Я обязан соблюдать осторожность, господар Каролус. К тому же, если говорить начистоту, у меня создалось впечатление, что вы ничего толком не знаете о своих хорватских родственниках, — а это весьма странно, если учесть, насколько хорошо вы говорите на их языке.

— Разве это сразу делает его врагом? — фыркнул священник. — Послушай, ведь морские люди не только не творили зла, но оказали нам ценную помощь. И, конечно же, Господь улыбнулся нам, когда столько чистых христианских душ пришли на нашу землю. — Тон его голоса изменился, опустившись почти до шепота, ниже которого он прозвучал бы как всхлип. Тауно увидел, как в глазах священника блеснули слезы, но то оказались слезы переполнившей его радости. — И ежели тебе нужно подтверждение моим словам, Иван, то вспомни, что мы избавились от вилии. Этой весной она не вышла из вод, дабы пугать робкие души. Никто даже следов ее не заметил. И если… если она и в самом деле была призраком… утонувшей девушки… то получается, что Господь простил ее и вознес к себе в рай — а чем же еще объяснить его милость, как не радостью от спасения морских людей?

Сердце Тауно сжалось в комок. Он медленно спросил:

— Выходит, люди говорили правду, утверждая, что после крещения они полностью позабыли о том, кем были?

— Не совсем так, — возразил Томислав. — Господь проявил к ним редкостную милость, и они сохранили память о своей прежней жизни, а с нею и знания и умения, которые обратили в помощь нашим бедным селянам. Это долгий рассказ, но воистину чудесный.

— Мне… хотелось бы его услышать.

Некоторое время люди молча всматривались в лицо Тауно. Вечерние сумерки постепенно сгущались. Взгляд Ивана отчасти утратил недоверие, а глаза Томислава еще больше подобрели.

— Что ж, — проговорил наконец жупан, — полагаю, нет причин скрывать его от вас. Как я догадываюсь, большую его часть вы уже слышали. Я также думаю, что у вас имелись собственные причины для приезда к нам, которые вы пока не открыли; но смею надеяться, что причины эти просты.

— Более чем просты, — добавил Томислав. — Андрей… он прежде звался Ванименом, рассказывал мне о чадах своих, которых им пришлось оставить… Можете ничего не добавлять к моим словам, Каролус, пока не сочтете сие возможным. Позвольте же мне помочь вам понять, что вы среди друзей. Выслушайте же мой рассказ и спрашивайте, о чем пожелаете.

Даже на берегу Тауно мог при желании двигаться по-змеиному бесшумно. Никто не заметил, как он выскользнул из своей комнаты, прошел по коридору, спустился по лестнице в наполненный тенями и туманом двор и вышел через распахнутые ворота, возле которых, обняв пики, дремали двое часовых. Оказавшись среди деревенских изб, он выпрямился и отбросил осторожность, потому что все уже спали, а ни одна собака не посмела бы его облаять. По чистому небу были щедро рассыпаны звезды. Вечерняя прохлада приглушила вонь людского поселения, и теперь его ноздри смогли уловить запахи, которые он искал: свежий аромат вод более глубоких и широких, чем любая купель для крещения.

Несколько морских людей уже перебрались в людские жилища, и Тауно миновал их, не останавливаясь. Не стал он искать и в поселке на берегу озера, где другие его соплеменники, ставшие рыбаками, жили вместе с сыновьями Адама. Для остальных же новичков на берегу Скрадина были построены несколько домиков, еще пахнущих свежеоструганными досками. Поселились в них в основном самки… нет, женщины, поправил себя Тауно, смертные женщины, которым более не пристало искать любовных приключений.

Характерный смешанный аромат нескольких прохладных тел привел его к двери, в которую он постучал. Слух тех, кто находился по другую сторону двери, сохранил волшебную остроту.

— Кто там? — послышалось из-за двери. — Что тебе надо?

— Я Тауно, сын Ванимена. Впусти меня, Ракси, ведь мы были любовниками в Лири.

Он расслышал шепот, шорох ног, торопливые шаги. Тауно показалось, будто минула вечность, прежде чем стукнула щеколда и дверь распахнулась. За ней стояли двое. Женщины успели набросить сорочки, но Тауно их сразу узнал: Ракси, самая веселая девушка его племени, и стройная Мейива с голубыми локонами, некогда любимая подруга его отца.

Разведя руки, он ощутил неуверенность своей улыбки. Девушка ахнула, отскочила и закрыла лицо руками. Ее старшая подруга внешне осталась спокойной, но было заметно, что слова даются ей с трудом:

— Добро пожаловать, Тауно. Как хорошо знать, что ты и Эйян живы… и наконец отыскали нас. Но ты должен прикрыть свою наготу.

Тауно опустил взгляд. Покидая постель, он не стал утруждать себя одеванием, застегнув лишь пояс с ножом; костяной амулет всегда висел у него на шее.

— Но почему, Мейива? — удивленно и в то же время с испугом вопросил он. — Здесь нет никого, кроме нас, а вы обе прекрасно знаете, как выглядит мое тело.

— Я больше не Мейива, Тауно, а она, моя сестра во Христе, больше не Ракси. Отныне мы Елена и Бисерка. Подожди здесь. Я принесу тебе одежду.

Дверь закрылась, но вскоре слегка приоткрылась. Женская рука протянула Тауно плащ. Он обмотался им вокруг талии. Обоняние подсказало ему, что это плащ его отца. Впустив Тауно в жалкое строение, где ему пришлось наклонить голову, чтобы не стукнуться о балки потолка, Мейива-Елена зажгла от теплящегося в очаге огонька глиняную лампу.

— Так-то лучше, — одобрительно молвила она, коснувшись локтя Тауно. — Не стыдись. Тебе еще многому придется научиться. Присядь, дорогой. Я налью тебе супа.

Изумленный Тауно уселся на сундук. На противоположном конце сундука съежилась Бисерка. Она смотрела на него… испуганно? Тоскливо? Тауно не мог этого разобрать, зато слышал учащенное дыхание девушки.

— Почему ты тоже живешь здесь? — спросил Тауно ее сожительницу.

— Андрей, твой отец и мой муж, отправился на войну, — объяснила Елена. — И я, желая соблюсти приличия и помочь девушке, пригласила ее пожить у меня. Она не замужем, и… — Недавняя откровенность испарилась, и женщина с трудом закончила фразу: — Она жила в одной семье, но старшим сыном овладела похоть, а он для нее далеко не лучшая пара.

— Неужели это ты, Ракси? — выдавил Тауно. — Ты, кого я сегодня стал искать раньше, чем любого из соплеменников!

Елена вздохнула, хотя даже полумрак, разгоняемый лишь тусклым желтым огоньком лампы, не помешал Тауно заметить вспыхнувший на ее щеках румянец.

— Я понимаю тебя, Тауно. Да помогут мне милосердные святые не забыть о том, кто ты такой, и потому не винить тебя, а указать путь к спасению. — Наполнив три чашки медовым напитком, она поднесла одну из них гостю. — Изгони плотские мысли, Тауно. Здесь не Лири, а мы, слава Богу, не те, кем были прежде.

— Да, тут есть несколько шлюх! — вспыхнула Бисерка. Она снова съежилась, перекрестилась и быстро добавила: — Только не спрашивай, как их зовут.

— Но ты, разумеется, не отыщешь ни одной падшей женщины среди нас — тех, кто прежде был морским народом, — сказала Елена. — Мы родились заново совсем недавно. Как я молюсь о том, чтобы мы никогда не испачкали наши чистые души, полученные из рук Господа! — Она смолкла, уставилась куда-то мимо Тауно и пробормотала: — Но все же, боюсь, нам этого не избежать. Уверенность в своей праведности сама по себе есть смертный грех, гордыня. Но пусть у нас всегда хватит сил покаяться, когда мы согрешим. — Ее взгляд стал жестким и пронзил Тауно. — И если мужчина замыслит обольстить нас, то пусть всегда помнит, что мы не забыли, как обращаться с острым оружием.

— Значит, вы помните прежнюю жизнь? — тихо спросил Тауно.

— Да, — кивнула Елена, — но она кажется нам такой странной и тусклой, словно некогда яркий, но полузабытый сон. Видишь ли, мы проснулись. Там, возле алтаря, мы пробудились от полуживотной жизни и обратились к жизни вечной. — Внезапно женщина, сильная как Ванимен, всхлипнула. — О, этот миг, самый первый миг с Господом! Что нам осталось… кроме верности Ему… ради надежды обрести его вновь и навечно там, на небесах?

Когда Тауно вбежал в лес, бледнеющая луна высветлила верхушки гор на востоке. Он добрался до него быстро, потому что бежал напрямик через поля; соломинки и колоски исцарапали ему ноги, мстя за растоптанных собратьев. Тем не менее, когда он сумел наконец отделаться от женщин, сбросить на пороге плащ своего отца и припустить прочь, ночь уже перевалила за половину.

Он убежал не потому, что они его прокляли. Женщины были нежны в своих мольбах, уговаривая его, по их примеру, тоже получить в дар бессмертную душу. Дело было даже не в том, что они совершенно изменились и под некогда желанной плотью теперь крылась чуждость гораздо бóльшая, чем та, что отличала Тауно от племени Адама. Его потрясенный рассудок осознал, что эти женщины — символ судьбы, символ гибели. Они олицетворяли будущее, в котором не было места для волшебного. И, мчась по полям, Тауно не только желал хотя бы немного притупить усталостью то отчаяние, которым завершились его поиски, — он убегал, желая стать невидимым, а белые звезды смотрели на него с небес и злобно шипели: «Смотрите, вот он бежит, вот его след — догоняйте его!»

Когда он отыскал себе убежище, дыхание его стало хриплым, а горло пересохло. Тауно отдохнул в темноте под развесистым дубом, ветви которого густо обросли омелой, потом углубился в чащу, направляясь к озеру, запах которого почувствовал издалека. Он искупается в его водах, наполнит легкие их чистотой, может, поймает рыбу и съест ее сырой, как тюлень или косатка. И наберется сил для возвращения в замок — встретить то, что ждет его там.

Кроны деревьев нависали над головой, ветви кустов по сторонам звериной тропки, по которой шагал Тауно, переплетались, сгущая в тенях мрак. Сквозь листву полосками сочился лунный свет, жемчужно растворяясь в струящемся над землей легком тумане. В лесу было чуть теплее, чем в поле, и пахло влажной землей. Тихо шуршали на легком ветерке листья, привидением пронеслась сова, неподалеку пробежал какой-то зверек. Однажды где-то вдалеке пронзительно взвизгнула рысь, но шорох листьев даже этот звук превратил в музыку.

Тауно шел, наполняясь спокойствием. Здесь был остаток его мира — дикая, нетронутая природа, — и его обитатели жили своей жизнью, любили, убивали, плодились, страдали, умирали, рождались, знали безумство магии, но никогда не станут они познавать и подчинять себе тайны, не принадлежащие их миру, или заглядывать в оцепенелую и бесконечную вечность. Здесь обитали волшебные существа… косточка-талисман сообщала Тауно их имена — леший, кикимора… Они тоже робко убегают, опасаясь его, но…

Но что он сейчас почуял? Нет, не почуял, это ощущение пришло иначе, изнутри. Смесь страха, невыразимой тоски и неодолимого желания. Сердце Тауно застучало, он зашагал быстрее.

Тропа свернула в обход зарослей камыша, и они встретились.

На несколько секунд, словно выпавших из потока времени, они замерли. Человек в такой темноте оказался бы почти слеп, но каждый из них видел другого в виде белого силуэта на фоне многослойных теней, словно поднявшегося из клубящегося вокруг ног тумана. Она, в отличие от Тауно, казалась гораздо бледнее, словно робкий лунный свет, пронизывающий тонкий алебастр; ее движения напоминали пробегающую по воде рябь. Обнаженная, она была очень красива — четкая узкая талия, стройные бедра и маленькая грудь выдавали в ней девушку с тонкими чертами лица и огромными лучистыми глазами. Голову облаком окутывали волосы. Ее тело было совсем белым, если не считать еле заметных переливов розового и голубого, напоминающих игру света на предзакатном снегу.

— Ах! — выдохнула она, охваченная ужасом. — Но я не должна!

Тауно же, вспомнив некогда услышанные рассказы, а еще раньше — слова отца, воскликнул «Русалка!» и выхватил кинжал. Он не осмелился повернуться к ней спиной.

Девушка скрылась за кустами. Тауно стоял, напрягшись и оскалив зубы, пока не решил, что она ушла, и сунул кинжал в ножны. Ее образ чудился ему повсюду — ее сводящая с ума нежность и девичья свежесть, но он мало знал о подобных существах…

Мало ли?

У него же есть талисман! Нужно лишь расслабиться, подумать на хорватском о том, что он видел, и нужное знание само появится у него в голове. Он заставил себя успокоиться, медленно расслабляя мускул за мускулом, и вскоре узнал, что хотел.

— Вилия! — позвал он. — Не уходи. Прошу тебя.

Она выглянула из-за камышей. Тауно успел заметить глаз, изгиб щеки, тонкую согнутую руку.

— Ты христианин? — робко пропела она. — Мне запрещено приближаться к христианам.

Выходит, никакая она не угроза ему; она просто красавица.

— Я даже не могу назвать себя смертным, — рассмеялся Тауно.

Она робко приблизилась на расстояние вытянутой руки.

— Кажется, я сама это чувствую, — выдохнула она. — Ты и в самом деле хочешь поговорить со мной? — Она радостно затрепетала. — Ах, как чудесно. Спасибо тебе, спасибо! Как тебя зовут?

Ему пришлось набраться мужества, чтобы сказать свое имя:

— Я Тауно. Наполовину водяной, наполовину человек, но в целом из нашего, волшебного мира.

— А я… — Она колебалась дольше его. — Кажется, меня звали Надя. Я называю себя Надя.

Тауно протянул к ней руки. Надя приблизилась, они взялись за руки. Ее ладони оказались прохладными как ночь и на ощупь не совсем осязаемыми. Тауно подумал, что если сожмет ее руку, то попросту сомнет ей пальцы, и потому касался их как можно нежнее.

— Кто ты? — спросил он, желая услышать ответ из ее уст.

— Вилия. Существо из тумана, ветра и полузабытых снов… Как я рада твоей доброте, Тауно!

Давно не утоленное желание захлестнуло Тауно, и он попытался привлечь к себе Надю. Она выскользнула из его объятий, как вода между пальцев, и, дрожа, отбежала на несколько шагов. Страх и тоска отразились на ее лице, юном внешне, но познавшем опыт долгих лет.

— Нет, Тауно, умоляю, не делай этого — ради себя самого. Я не обитаю ныне в мире живых. И если ты попробуешь, то умрешь сам.

Вспомнив, как герр Ааге восстал из могилы, чтобы утешить свою возлюбленную госпожу Элсе — просто утешить несчастную женщину, — и что из этого получилось, Тауно содрогнулся и попятился от Нади.

Она увидела это. Сперва привычное одиночество ненадолго овладело ею, но вскоре она расправила плечи (Тауно заметил трогательную ямочку под шеей между ключиц) и, робко улыбнувшись, спросила:

— Но зачем тебе убегать, Тауно? Разве не можем мы просто побыть вместе?

И они не расставались до утра.

Андрей Субич, капитан королевского флота Мадьярошзага и Хорватии — которого прежде звали Ванименом, царем Лири, — отвернулся от окна. Он находился в Шибенике, в комнате на верхнем этаже дворца мэра. Когда офицер такого ранга прибывал с войны, получив послание от самого жупана, он имел право выбирать для жилья любое место в городе. Андрей и Эйян провели за разговорами весь день. На фоне темно-синего вечернего неба темными силуэтами виднелись башни крепостных бастионов, возвышающиеся над городскими стенами. Колокола церквей звали на вечернюю молитву. Андрей перекрестился.

— Итак, теперь каждый из нас знает, что случилось с другими, — вздохнул он. — И все же, смогли ли мы узнать всю истину? — Высокий, в расшитом золотом кафтане, он расхаживал по ковру, и шаги его звучали тверже голоса. — Ну почему Тауно, одолев столь долгий путь сюда, не желает проехать еще совсем немного и встретиться со мной?

Сидящая Эйян опустила глаза на подол своего платья.

— Не знаю, — ответила она. — Могу лишь догадываться. Он сказал, что не видит смысла в вашей встрече, потому что ты уже не тот отец, которого он искал. Но в последнее время он вообще мало разговаривает и никому не открывает свои мысли.

— Даже тебе? — спросил Андрей, усаживаясь напротив.

— Нет. — Лежащие на коленях руки Эйян сжались в кулаки. — Могу лишь предположить, что он отравлен горечью к христианам.

Андрей выпрямился в кресле.

— С вами кто-либо плохо обращался? — резко спросил он.

— Никогда. Даже близко не было. — Рыжая головка качнулась, серые глаза встретились с глазами Андрея. — Хотя мы быстро признались Ивану, что солгали ему — не могли же мы и дальше прикрываться вымыслами, раз соплеменники узнали нас, — он не стал возмущаться. Как раз наоборот, он стал еще приветливее к нам, несмотря на своего капеллана, который возмущался тем, что существа вроде нас получили приют под крышей его дома. И вообще Иван делает все возможное, чтобы наш секрет не вышел за пределы деревни и мы смогли бы, если пожелаем, без помех вернуться в Данию.

— Он, конечно, надеется обратить вас в христианство.

— Конечно. Но не навязывает его и не позволяет отцу Петару этого делать. — Эйян слегка улыбнулась. — Да, я с большей радостью встречаюсь с отцом Томиславом, когда у него выпадает немного свободного времени. Томислав очень добр, и даже Тауно относится к нему без пренебрежения. — Ее мысли отклонились в сторону. — Кстати, в их отношениях я заметила некую странность. Не знаю почему, но… Тауно очень мягок с Томиславом… почти как с человеком, которому предстоит вскоре умереть, но он об этом не знает…

— А как его обычная жизнь? И твоя, кстати?

Эйян пожала плечами:

— Всем известно, что я женщина из моря, поэтому я не столь ограничена в своих поступках, как хорватские женщины. Я могу плавать или бродить по лесам, лишь бы меня не видели мужчины. Однако находясь среди смертных, я предпочитаю вести себя как знатная госпожа. Почти все свободное время я учу язык, потому что амулет-переводчик у Тауно. Частенько пою песни вместе со служанками; иногда к нам подсаживается жена Ивана или его сын. — Эйян поморщилась. — Боюсь, молодой Лука слишком привязался ко мне, а мне не хотелось бы принести горе в их дом.

— А Тауно?

— Откуда мне знать? — грубовато бросила Эйян. — Он бродит по лесам целыми днями, а теперь и ночами, а когда возвращается, то буркает, что охотился, и вообще ведет себя на грани грубости. Мне кажется, он ненавидит веру за то, что она сделала с нашим народом. Но почему он тогда сторонится и меня?..

— Гм-м. — Андрей подпер подбородок ладонью и долго смотрел на дочь. — Может, он нашел себе зазнобу в какой-нибудь хижине на отшибе? Никто из вас, несомненно, не может завести любовника в Скрадине.

— Нет, — отрезала она.

— А время в холодной постели тянется долго. Сам помню… И если он не нашел себе смертную девушку… что ж, в этих краях обитают и волшебные существа… — Потрясенный Андрей понял, куда завели его мысли, и вновь перекрестился. — Господи помилуй!

— А что плохого в том, что он, существо без души, нашел себе такое же? — возразила Эйян.

— Я не допущу, чтобы мой сын потерял надежду на спасение. Он может умереть, так и не обретя душу. — Андрей пристально посмотрел на дочь. — И ты тоже.

Эйян промолчала.

— Каковы твои планы? — спросил он.

— Пока не знаю, — медленно и печально ответила она. — Тауно сторонится меня. Мы пообещали нашим датским друзьям вернуться, когда сможем. А потом… Гренландия?

— Это неподходящее место для тебя, знавшей гораздо лучшую жизнь. — Помедлив, Андрей добавил: — Лука Субич стал бы тебе достойным мужем.

— Я никогда не примирюсь с оковами, которые налагают на местных женщин! — отрезала Эйян.

— Верно, в Дании ты будешь гораздо свободнее, да и твой рассказ о Нильсе Йенсене мне понравился. Тогда прими крещение, выйди за него замуж и радуйся жизни.

— Крещение? Стать… такой, как вы?

— Да, состариться и умереть после жалкой горстки лет, прожитых в смирении и набожности. Но проживешь ты их, осененная благословением господним, а после смерти воссоединишься с ним. И лишь приняв то, что он предлагает, ты сможешь познать его безграничную щедрость. — Я понимаю тебя, — продолжил Андрей, глядя дочери в глаза. — Ты боишься утратить свободу, без которой, как тебе кажется, жизнь потеряет смысл. Но клянусь тебе — и не господом, а любовью к твоей матери, которую я теперь перенес на тебя, Эйян, дочь Агнете, — клянусь, что, став человеком, ты обретешь облегчение. Тебе покажется, будто ты, одиноко бродившая в зимней ночи, вошла в согретую огнем очага комнату, где пируют те, кто дороже тебе всех на свете.

— И где я более не увижу звезд и не почувствую ветра, — возразила она.

— В волшебном мире есть свое величие, — признал он. — Но разве не поступишь ты мудро, отказавшись от него сейчас? Ведь ты видела, каким он становится. О, Эйян, дитя мое, избавь себя от горя, которое настигнет тебя, когда ты увидишь гибель нашего прежнего мира. Он и в самом деле погибнет. То, что случилось с Лири, есть лишь начало того, что постигнет весь волшебный мир. Магия умирает. Это доказал мне один мудрый человек, и я, хотя каждое слово будет причинять мне боль, хочу доказать это и тебе, если ты задержишься в городе до моего отъезда.

Сжалься над теми, кто любит тебя, как самих себя. Покинь волшебный мир, где ты не найдешь счастья, что бы ты ни делала и где бы ни скиталась. Прими божественную любовь Христа, честную любовь Нильса и детей, которых принесешь ему, и когда-нибудь мы встретимся с тобой вновь на небесах.

Его голос упал. Андрей уставился куда-то мимо Эйян.

— И с Агнете, — закончил он.

«Как он напоминает мне Тауно», — подумала она.

Летом, когда деревья заслоняют солнце, вилия могла выходить в лес и днем. Надя легко бежала, окутанная облачком развевающихся волос, огибая кусты и перескакивая через стволы упавших деревьев, а иногда высоко подпрыгивала, хваталась за ветку и раскачивалась на ней, чтобы потом вновь убегать, дразня Тауно.

— Эй, не отставай, улитка несчастная! — звонко рассмеялась Надя, и ее стройная фигурка растворилась в зелени. Тауно остановился, задыхаясь от бега, и прищурился, высматривая девушку. Неожиданно подкравшись сзади, она прикрыла ему глаза ладошками, быстро поцеловала между лопаток и тут же скрылась. Хотя ее прикосновение было прохладным, Тауно долго чувствовал жар ее поцелуя. Он побрел наугад дальше, а невидимая Надя насылала легкий ветерок, охлаждавший его разгоряченное тело.

Наконец Тауно окончательно выбился из сил и остановился на берегу темно-коричневого пруда, окаймленного полоской мха. Вокруг воды теснились деревья — огромный дуб, стройные березы и мрачноватый можжевельник. Заслоняя небо, они создавали легкий полумрак, усеянный солнечными веснушками. Между ними порхали бабочки. Здесь было тепло, воздух густо настоян запахом спелости. Что-то протрещала белка, ускакала прочь, и вновь восстановилась звенящая тишина летнего дня.

— Эгей! — крикнул Тауно. — Ты меня совсем загоняла.

Арки древесных листьев поглотили его крик. Он вытер пот, кусавший глаза и солонивший губы, лег у кромки воды и прильнул к ней губами. Вода оказалась прохладной и с легким привкусом железа.

Тауно услышал смешок.

— А задница у тебя фигуристая, — сообщила Надя.

Тауно перевернулся на спину и увидел, что она сидит над ним на суку, болтая ногами. Попадая в луч солнечного света, ее ноги вспыхивали золотом, а возвращаясь в тень, снова становились белыми.

— Спускайся, если осмелишься, и я тебя отшлепаю за такие слова, — предложил Тауно.

— Не-ет, — протянула она и скорчила гримаску. — Не отшлепаешь. Уж я-то тебя знаю, большого уродца. И знаю, что ты задумал.

— Что же?

— Ты станешь меня обнимать, ласкать и целовать — а это гораздо приятнее.

Надя спрыгнула — вернее, пушинкой слетела вниз. Под деревом росли кустики черники. Она набрала полную ладошку ягод, подошла к сидящему Тауно и опустилась возле него на колени.

— Бедняжка, ты так устал, — проворковала она. — Весь мокрый, да и коленки, наверное, дрожат. Дай-ка я тебя покормлю, а то совсем сил лишишься.

Ее кожа была сухой, а дыхание ровным, и в любой момент она могла вновь умчаться прочь. Она не спала, когда засыпал Тауно, а угощая его фруктами, не ела сама. Мертвые в этом не нуждаются.

— Очень вкусно, спасибо, — поблагодарил он, доев ягоды. — Но если хочешь, чтобы я остался подольше, то мне надо как следует подкрепиться. Или рыбой из озера, или косулей, если ты поможешь ее выследить.

— Терпеть не могу, когда ты убиваешь, — поморщилась она.

— Приходится.

— Да. — Она просияла. — Ты похож на большую великолепную рысь.

Она погладила его кончиками пальцев, и Тауно ответил ей тем же, лаская все ее тело. Он старался касаться ее как можно нежнее, потому что она была почти нематериальной, и все же ощущал ее округлую мягкость. Но тело ее не излучало тепла, а кожа под пальцами казалась еле осязаемой, словно пушок на цветке чертополоха.

Ни он, ни она не знали, из чего состоит ее тело. Кости Нади, дочери Томислава, покоились на церковном кладбище в Шибенике. А ее душа обитала в образе этого тела, созданного из… лунного света и воды? То было мягкое проклятье.

Но в любом случае проклятье, решил Тауно; и для него тоже.

— Тебе будет больно! — воскликнула она. — О, не надо!

Тауно с трудом отвел взгляд.

— Прости меня, — хрипло проговорил он. — Я знаю, ты пугаешься, когда у меня скверное настроение. Может, побегаешь немного, пока я успокоюсь?

— И брошу тебя одного? — Она вновь прильнула к нему. — Нет. — Она помолчала. — К тому же я эгоистка. А ты украл одиночество у меня.

— Моя беда в том, что я… желаю тебя… и нашел тебя слишком поздно.

— А я хочу тебя, Тауно, любимый.

Тауно очень хотелось понять, что значат для нее эти слова, ведь она умерла девушкой. Разумеется, она знала, хотя бы из наблюдений за животными, об отношениях между мужчиной и женщиной, но понимала ли она суть того, что видела и о чем догадывалась? После смерти же она превратилась в дух леса и воды, сердце ее стало невесомо, как воздух, а какие желания могут возникнуть у такого существа? И возникают ли они вообще?

Наверное — ведь она так хотела быть с ним. Уж не это ли мгновенно вспыхнувшее обожание пленило его? Не потому ли его невольно тянуло к Наде, что она была полной противоположностью Эйян? Но ведь и другие женщины сулили ему уютный покой, к тому же они могли погасить жар его чресел и предложить долгую дружбу, а не бесплодную погоню за призраком. Ингеборг…

Тауно и Надя обнялись. Ее голова покоилась на его плече; он едва ощущал прикосновение ее локонов, но оно наполняло его спокойствием и той настоянной на боли радостью, которую он испытывал рядом с ней. Конечно, рано или поздно им придется расстаться, но зачем мучить себя мыслями о будущем? Волшебная половина его существа, унаследованная от отца, не привыкла задумываться о последствиях, а от человеческой он отрекся. Рядом с Надей, прекрасной и нежной, даже молчание под светом звезд помогало ему забыться и почти примиряло со всем, что находилось по эту сторону Небес.

— Ты устал, — прошептала она наконец. — Ложись. Поспи. Я убаюкаю тебя.

Тауно лег. Простая мелодия, которую мать Нади вряд ли ей напевала, ручейком омывала его и уносила прочь заботы.

Он блаженствовал. Пусть плоть и кровь пока подождут. Вилия никогда его не предаст.

Лето клонилось на осень. Сперва на полях появилось множество крестьян. Одни гнули спины с серпами в руках, другие вязали снопы, молотили зерно, увозили его на телегах и веяли. Если людям не мешала гроза, они трудились с рассвета до заката, а потом обессиленно засыпали. Работать в этом году пришлось напряженнее обычного, потому что приметы предвещали зиму раннюю и суровую. Когда же урожай был наконец собран, все отпраздновали это событие не менее усердно, чем недавно трудились. А тем временем с каждым новым днем ночи все быстрее становились прохладными, а в холодном воздухе звезды казались все более далекими.

Одной из таких ночей Тауно и Эйян шли по берегу реки. Сестра настояла на том, что им нужно серьезно поговорить. Брат неохотно уступил, но признался, что тоже задыхается среди стен деревенских изб.

Сияние над восточными вершинами предвещало восход луны. Ярко и низко в далматском небе сияли звезды Большой Медведицы; повыше мерцала Полярная звезда, указывая северянам путь домой. Лягушки и кузнечики смолкли, слышалось лишь журчание воды. Пожухлую траву серебрил ранний иней. Тауно ощущал его холодок босыми пятками, потому что избавился от одежды, едва вышел за околицу Скрадина. Эйян не последовала его примеру; плащ с капюшоном и платье скрывали ее сильную фигуру.

Отшагав с братом милю или две, Эйян заговорила:

— Когда я была в Шибенике, меня отыскал капитан Асберн. Он предупредил, что если «Брунгильда» не выйдет из гавани в ближайшее время, то ей придется остаться здесь до весны. И вообще, мало кто из капитанов отважится сейчас отправляться в столь долгое плавание.

— Да, мы это знали, — ответил Тауно.

— Но ты хотя бы задумывался над этим? — Помолчав, она продолжила: — Я поняла, что означает для людей промедление, наверное, даже больше, чем тебе хотелось бы знать. Годичный простой судна и экипажа обойдется Нильсу очень дорого. И еще эта проклятая война… отец сейчас на осаде Задара, где он может погибнуть, даже не повидавшись с тобой… Короче, мне сказали, что наши документы могут и не защитить нас от венецианцев. Капитан их рейдера вполне может решить, что датский король и его епископы слишком далеко отсюда и не представляют для него угрозы. Чем позднее мы отплывем, тем хуже станут наши шансы.

— Что ж, в таком случае мы можем отпустить корабль домой, — ответил Тауно. — Что мы забыли в Дании?

— А что мы забыли здесь? — с тревогой спросила она, хватая его за руку. Они остановились. — Тауно, что удерживает тебя в здешних дремучих лесах?

Он ответил на первый вопрос:

— Верно, мы нашли здесь своих соплеменников, но теперь они всего лишь еще одна кучка смертных. А роль богатой госпожи тебе, наверное, и в самом деле надоела. Так что уезжай, если желаешь.

Сестра вгляделась в лицо брата. Оно было бесстрастным, ее же лицо исказило волнение.

— А ты уедешь со мной?

— Да, но не сейчас. А ты отправляйся и передай от меня привет Нильсу и Ингеборг.

— Ты же обещал, что вернешься к ней хотя бы на некоторое время.

— Да вернусь я, вернусь. Всему свое время! — рявкнул он.

— Ты изменился, Тауно… пожалуй, больше любого из нас, покинувших Лири.

— Если только это уже не таилось во мне прежде, а теперь всплыло. Довольно. Не желаю больше трепаться о себе.

Тауно посмотрел на сестру, смягчился.

— Да, передай от меня весточку Ингеборг, если поедешь, — сказал он. — Скажи, что я не забыл ее верность, мудрые советы и терпеливую помощь и, конечно же, какой она была наедине со мной. Как бы я хотел полюбить смертную женщину так, как отец любил мать! — Он вздохнул. — Но мне этого не дано.

Эйян отвернулась, но не спросила, кого же он способен полюбить.

— А чего хочешь ты? — продолжил он. — Куда ты отправишься, проведя с Нильсом пару недель или месяцев?

— Может так случиться, что никуда, — ответила она, набравшись решимости.

— Хой? — ошеломленно воскликнул он и целую минуту молчал. — Что ж, его счастье — пока он будет молод. Вижу, что и тебе станет приятен этот выбор. Он не станет посягать на твою свободу, а когда состарится…

— Я состарюсь вместе с ним. А тебе следовало бы прислушаться к словам отца, — упрямо продолжила она, пока брат изумленно молчал. — Он прав. Вера истинна, а мы совсем не становимся приговоренными, приняв крещение. Перед нами стоит лишь выбор — принять или отвергнуть то, что она обещает. А волшебный мир обречен, Тауно… Я обязательно хотела поговорить с тобой именно сегодня вечером, потому что завтра отправлюсь к отцу Томиславу в его приход и стану молить его рассказать о вере еще больше. Ты не пойдешь со мной?

— Нет! — взревел он, вырвал руку из пальцев Эйян и погрозил кулаком небесам. — Эйян, неужели и ты?..

— Я еще не совсем уверена, но…

— Ползать на брюхе перед богом, который гнет и ломает сотворенное им же… Óдин, по крайней мере, не прикидывается справедливым.

Эйян собралась с силами, выпрямилась и подняла взгляд на Тауно:

— Будь счастлив тем, что Господь не справедлив. Он милосерден.

— А разве милосердно он поступил с Надей?

Тауно резко повернулся и убежал. Эйян пустилась было следом за ним, но вскоре остановилась.

Свет висящей на западе луны еще заливал воды озера трепетным сиянием, но восток уже посветлел, звезды над верхушками деревьев погасли, а чуть выше них, похожий на бронзовую фигурку, уже парил ранний ястреб. Над землей распростерлась морозная тишина.

Тауно и Надя стояли на берегу. Вилия была печальнее, чем накануне.

— Ты всегда добр ко мне, — прошептала она, — но сегодня… сегодня от тебя почему-то не исходит сияние доброты. Я чувствовала это прежде, чувствую и сейчас, как когда-то ощущала на коже солнечный свет.

— Разве могу я быть с тобой груб? — резко спросил Тауно.

Взволнованная, она не заметила его резкости, лишь крепче сжала его пальцы.

— Ты помог мне вспомнить, что такое солнечный свет, — сказала она. — Когда ты рядом, я больше не боюсь вспоминать, потому что знаю — ты отвлечешь боль воспоминаний на себя.

— Это ты помогаешь мне забыть.

— Что? Ты ведь не хочешь ничего забывать, правда? Например, твое чудесное море, про которое я никогда не устаю слушать. А я… я была лишь глупой девчонкой, которая сдуру утопилась. Да, утопилась; сейчас я это помню, но до сих пор не могу понять, как на меня такое нашло? — Она улыбнулась. — Из-за мальчишки, обычного мальчишки. А ты мужчина.

— Я водяной.

— Да какая разница, милый Тауно? А ты не знаешь, что стало с Михайло? Надеюсь, он не грустит?

— Нет. Как я слышал, он живет неплохо.

Взглянув на Тауно, вилия встревожилась, потому что он хмуро смотрел куда-то вдаль над водой.

— Тебя терзает нечто новое, — догадалась она. — Я могу тебе помочь? Как мне хочется тебе помочь!

Удивившись, потому что прежде ей не удавалось столь тонко различать его чувства, Тауно выдавил:

— Возможно, мне скоро придется уехать. Так считает моя сестра — помнишь, я тебе о ней говорил? — и, боюсь, она права. В том, что касается ее доводов, но не более, — негромко добавил он.

Надя отпрянула от него, зажимая ладонью рвущийся изо рта крик, а другую выставив перед собой, словно отрицая его слова:

— Нет, нет, нет! Почему, Тауно? Прошу тебя, не надо!

Сжавшись в комочек, она зарыдала. Тауно впервые увидел, как она плачет.

Он опустился на колени и обнял ее. Хрупкая фигурка прижалась к нему, и Тауно, поглаживая пышные волосы девушки, поклялся, что он оговорился, что он никогда и ни за что не покинет ее. И произнося это, он отчетливо понимал, что ведет себя столь же безумно, как повела себя Надя, решив покончить со своей земной жизнью.

В день праздника святого апостола Матфея отец Томислав крестил в своей церкви дочь Андрея и Агнете. Она выбрала себе имя Драгомира. В Дании оно превратится в Дагмар, что означает «дева дня».

Она стояла перед алтарем — высокая, в белом одеянии, словно невеста, упрямые локоны заплетены в косы и прикрыты, как подобает женщине в храме. Рядом стоял отец, вновь вернувшийся с войны ради такого события, его жена Елена и Иван Субич с супругой. Маленькое здание церкви было до отказа забито селянами и соплеменниками Эйян. В переднем ряду зрителей стоял Лука с безнадежной тоской в глазах, а в заднем — Тауно. Кое-кто говорил, что он не имеет права здесь находиться, но священник возражал, что он ее брат, что в ритуал и так пришлось внести немало импровизаций, а к тому же — как знать? — вдруг это торжественное зрелище милостью небес обратит и его сердце к Господу? Тауно стоял, скрестив на груди руки и с непроницаемым лицом.

Воздух наполнял аромат дорогих благовоний, подаренных жупаном. Томислав с чувством произнес специальную молитву, с сияющим лицом попросил паству преклонить колени, взял чашу со святой водой и окропил ею лоб Эйян.

— Окрещаю тебя во имя отца, сына и святого духа. Аминь.

Дагмар ахнула и едва не упала. Андрей поддержал ее, опустив руки на плечи, и, обратив глаза к небесам, прошептал:

— Возрадуйся, Агнете.

Вскоре обряд завершился. Все это время она проплакала, но лишь потому, что не знала другого способа выразить свою радость. Поднявшись, она перестала всхлипывать, обнялась по очереди с близкими и сразу вышла.

Погода стояла не по сезону холодная. Ветер гнал облака по выцветшему небу и посвистывал среди быстро меняющих цвет листьев. Люди, ожидавшие возле входа в церковь, окружили Дагмар — благословить ее и приветствовать как равную себе, как христианку. В честь ее крещения приготовили скромную трапезу. Наутро гостям из Дании предстояло покинуть деревню, и Дагмар намеревалась отправиться в порт, где ее ждала готовая поднять паруса «Брунгильда».

Тауно, сухо поздоровавшийся с отцом и не преклонивший колени в церкви, стоял в отдалении под сосной, словно отказывался вместе с деревом признавать власть зимы. Прошло некоторое время, пока Дагмар смогла выйти из круга доброжелательных селян и подойти к брату. Никто не пошел следом за ней, потому что Тауно, почти без одежды и с копьем в руке, выглядел телесным воплощением дурного знамения.

Она остановилась перед ним, приветственно протянула руки. Брат не ответил тем же. Надетые на Дагмар платье и шаль развевал ветер, прижимая ткань к бедрам и груди.

Брат молчал, и тогда она глубоко вздохнула и заговорила первой:

— Спасибо, что пришел. Жаль, не знаю, что еще тебе сказать.

— Я пришел попрощаться со своей сестрой. Она была мне дорога.

— Но ведь я и сейчас твоя сестра, — пробормотала она задрожавшими губами.

— Ты незнакомая женщина, — покачал головой Тауно. — Да, мы вышли из одного лона, и у нас общие воспоминания. Но Дагмар — не морская дева, а святоша.

— Нет, ты не должен этому верить! Сегодня я прикоснулась к святости, подобно любому младенцу, только что принятому в стадо Христово, но я еще много раз буду оступаться и грешить и смею лишь надеяться, что покаюсь и буду прощена.

— Это речь не Эйян, — холодно бросил Тауно. Ее голова поникла.

— Значит, ты отказываешься от спасения? — Брат стоял, опираясь на копье. — Но ты не можешь мне запретить молиться за тебя, Тауно.

Брат поморщился:

— Я не хотел причинить тебе боль.

— Ты осчастливил бы меня, если бы поплыл со мной домой.

— Нет. Я связан обещанием, которое дал здесь. Но почему бы тебе не подождать до весны? Сейчас тебе предстоит плыть по штормовому морю.

— Наши судьбы в руках Божьих. И я должна отправиться к Нильсу, иначе он умрет во грехе.

— Ты воистину Дагмар, — кивнул Тауно. — Что ж, передай им от меня привет, и пусть удача всегда плывет рядом с вами.

Он повернулся и быстро зашагал к лесу. Скрывшись из виду, он побежал так быстро, словно за ним гнались.

В долине, где Тауно и Надя обычно встречались, ее не оказалось. Не было ее и поблизости. Тауно напряг все свои волшебные чувства, но смог отыскать лишь еле заметный ее след, который часто обрывался, и тогда он метался вокруг, пока не находил его вновь. И сами следы, и их хаотичность подсказывали Тауно, что вилия мечется, словно потеряв рассудок, и это знание приводило его в отчаяние.

У него ушло два дня и две ночи, чтобы ее отыскать в вечер осеннего равноденствия. К тому времени он настолько вымотался, что пошатывался от усталости.

Еще больше похолодало, и от ледяного воздуха у Тауно стыло все внутри. Низко нависало серое плоское небо. Надя стояла на берегу озера, чьи стальные воды отражали желто-коричневый лес с редкими мазками кроваво-красных кленов и полосками вечнозеленых деревьев, — крохотная, потерявшаяся, жалкая.

— Надя! О Надя! — позвал он и, спотыкаясь, побрел к ней. Он охрип, два дня выкрикивая ее имя.

— Тауно, любимый!

Вилия бросилась в его объятия, и Тауно с бесконечной осторожностью сомкнул руки вокруг ее хрупкой фигурки. Она показалась ему почти такой же холодной, как морозный воздух. Когда они поцеловались, их слезы смешались.

— Где ты была? — пробормотал он. — Что с тобой?

— Я боялась… — прошептала она.

— Чего? — напрягся Тауно.

— Что ты можешь не вернуться…

— Милая, ты же знаешь, что мне…

— …до того как мне придется уйти.

— Уйти?

— Прости, я напрасно боялась. Я должна была тебе верить. Но я плохо соображаю, а здесь было так тоскливо. — Она еще крепче прижалась к нему. — Ты здесь.

Охваченный ужасом, он тихо спросил, зарывшись лицом в пушистые волосы:

— Разве ты должна куда-то уйти?

— Да, на дно озера или реки. Разве ты не знал?

Она отстранилась — легонько, но он понял намек и разжал руки, а она отступила на шаг и взглянула на него. Ее некогда большие голубые глаза почти выцвели.

— Зимой солнце не очень яркое, и я могу его вытерпеть, — пояснила она, — но деревья стоят голые и не укрывают меня в своей тени. А в глубине я нахожу желанную для меня тень. Ты, конечно же, знаешь об этом.

— Да… — Он опустил глаза. Копье, которое он уронил, лежало между ними. — Да, но…

— Прежде я могла не засыпать дольше. Но нынешняя осень слишком рано сменяется зимой. — К ее ногам упал сухой лист.

— И когда ты должна уйти?

Она обхватила себя руками, словно согреваясь.

— Скоро. Сегодня. Ты будешь здесь весной, Тауно?

Он расстегнул пояс.

— Конечно, потому что я останусь рядом с тобой.

Она покачала головой. Теперь Тауно дрожал и запинался, а ее мысли обрели странную ясность:

— Нет, любимый мой. На дне я буду плавать среди снов. Ты очень редко сможешь меня разбудить, и всякий раз ненадолго. А в могильной тишине под водой ничто не напоминает твое море. Ты сойдешь там с ума.

— Я иногда буду выходить на берег, — сказал он, продолжая раздеваться.

— А мне кажется, так тебе будет еще хуже, чем если бы ты на все время остался там, в темноте.

Некоторое время вилия пристально смотрела на Тауно. Маленькая Надя стала мудрее.

— Нет, — сказала она наконец. — Жди моего возвращения. Таково мое желание. — Она помолчала. — Но не в лесу. Проведи зиму среди людей… потому что в этих горах нет женщин волшебного мира, о которых ты рассказывал… а как часто я видела твое желание, которое никогда не смогу исполнить. Мои сны станут счастливее, если я буду знать, что ты рядом с кем-то живым.

— Мне никто не нужен.

Вилию охватил ужас. Вздрогнув, словно ее ударили кнутом, она пронзительно вопросила:

— О Тауно, что я сделала с тобой? Уходи, пока можешь. И никогда не возвращайся!

Тауно избавился от всей одежды. Даже нож его теперь лежал поперек копья, потому что на нем не осталось ничего, кроме костяного амулета. Надя отпрянула еще дальше и закрыла лицо руками.

— Уходи, уходи! — взмолилась она. — Ты так прекрасен!

Их взаимное отчаяние слилось, как схлестываются две высокие волны, и это ошеломило Тауно.

— Клянусь сетями Рана, — прохрипел он, — ты моя. Я сделаю тебя своей!

Прыгнув вперед, он схватил ее. Она отвернулась, уклоняясь от поцелуя.

— Это смерть для тебя! — крикнула она.

— Насколько лучше будет умереть… и покончить со всем…

Они начали бороться. Он сознавал, что становится груб, но не смог совладать с захлестнувшими его эмоциями.

— Надя! — услышал он собственный рев. — Уступи, сжалься надо мной, я хочу этого, и ты вспомнишь…

Она выскользнула из его хватки словно ветерок, скользнувший между ладоней. Потеряв равновесие, Тауно свалился на жухлую траву. Когда он поднялся, их разделяло уже несколько ярдов, и ее белая фигурка выделялась на фоне унылого неба, столь же унылой и тусклой воды и хмурых деревьев. Несмотря на безжалостный холод, он не видел пара от ее дыхания. На правой руке Нади висел его талисман.

Тауно выпрямился и бросился к ней. Вилия скользнула назад.

— Я легко могу от тебя убежать, — предупредила она. — Но мне не хотелось бы этого делать.

Тауно остановился, пошатываясь.

— Я люблю тебя! — вырвалось из его груди.

— Знаю, — произнесла она с бесконечной нежностью. — Я тоже люблю тебя.

— Я не желал тебе вреда. Я лишь хотел, чтобы мы были вместе, воистину вместе, хотя бы раз… если иначе нам придется расстаться навсегда.

— Есть и другой выход. — На нее снизошло спокойствие; она улыбнулась. — Ты рассказывал мне об этом талисмане. Я войду в него и навсегда останусь с тобой.

— Надя, нет!

— Разве могу я надеяться на большее счастье, чем покоиться на твоей груди? А когда-нибудь, возможно… Стой, где стоишь, Тауно! — взмолилась она. — Позволь мне видеть тебя, пока я еще могу, и пусть это станет твоим свадебным подарком.

Тауно не смог даже зарыдать.

Поначалу она смотрела на него столь же долго, как на кусочек черепа, который держала в руке, но постепенно птица Иного Мира все сильнее овладевала ею, и вскоре ее взгляд перестал отрываться от талисмана. На глазах Тауно ее девичья фигурка становилась все более призрачной… вот он уже видит сквозь нее… вот она стала едва заметным мерцанием в сгущающихся сумерках. Потом исчезло и оно. Талисман упал на землю.

Тауно простоял еще четверть часа и лишь потом подобрал талисман, поцеловал его и повесил себе на шею.

Моряки возвращавшейся домой «Брунгильды» заметили, как изменилась госпожа Сигрид. Не стало ли причиной тому решение ее брата, герра Каролуса, остаться в Хорватии? Двое-трое моряков до сих пор верили, что она по ночам тайно покидает корабль и плавает в море, но свидетелей этому не нашлось, и большинство экипажа посчитало это выдумкой. Они обсуждали ее набожность, ведь ныне она молилась вместе со всеми, став едва ли не самой ревностной христианкой на корабле, и целыми часами простаивала на коленях перед образом Святой Девы — и часто при этом плакала. Кроме того, она больше не вела себя грубовато и холодно, как на пути в Хорватию, и ее быстро полюбили за мягкое обращение и готовность выслушать даже самого последнего забулдыгу. Для некоторых она даже стала чем-то вроде матери-исповедницы.

Капитану Асберну не хотелось столь поздно осенью выходить в море, и он вел корабль весьма осторожно, держась поближе к берегу и заходя в ближайший порт при первых же признаках непогоды. Из-за этого они приплыли в Данию лишь незадолго до Рождества, зато плавание оказалось безопасным и не особо утомительным для экипажа. Около полудня в день праздника Адама «Брунгильда» пришвартовалась в Копенгагене. Узнав, кому принадлежит корабль, начальник порта послал мальчишку сообщить владельцу о его прибытии.

День начал переходить в сумерки. С неба опускались редкие снежинки. Воздух был мягок и влажен. На улицах, в переулках и под крытыми галереями почти не осталось пешеходов, но свет из окон, дымок из печных труб, аромат домашней стряпни, смех и песни говорили о том, как люди собираются отметить рождение нашего Спасителя. Потом эти двенадцать дней будут вспоминать как огромную свечу, горящую в пещере зимы.

Копыта мулов, на которых ехали мужчина и женщина, шлепали по раскисшему снегу. Перед ними, обутые в высокие сапоги, шагали два вооруженных факельщика. Пламя факелов плясало, выбрасывая искры, которые на несколько секунд становились звездочками среди падающих снежинок.

— Я смогла рассказать тебе только самую суть, — напомнила женщина. — Мне потребуется несколько дней, чтобы поведать тебе все. — Она ненадолго задумалась. — Нет, годы… или всю жизнь… чтобы до конца разобраться.

— Но мы и проживем вместе всю жизнь, — счастливо произнес Нильс.

Рука женщины сжала поводья крепче, чем в том была нужда.

— Мне будет трудно рассказывать, — призналась она. — Как… и что… скажу я Ингеборг? Помоги мне придумать слова, которые причинят ей меньшую боль.

— Я и забыл про это, — нахмурился Нильс.

— Не вини себя. Радость так легко становится эгоистичной. Прежде и я могла об этом забыть.

— Эйян…

— Я Дагмар.

Нильс перекрестился:

— Как мог я забыть про случившееся с тобой чудо? Прости меня, Господи!

— Наша жизнь тоже не окажется легкой, — повторила она. — Тебе придется проводить со мной больше времени, чем другим мужьям со своими женами: ведь я по уму и телу наполовину морская дева.

— А вторая твоя половина — святая, — ответил Нильс и слегка улыбнулся. — Она-то и окажется для меня крепким орешком.

— Никогда не произноси подобные слова, — вспыхнула Дагмар. — Ты, скорее всего, сочтешь меня упрямой и вспыльчивой. Во мне не будет истинной женской уступчивости и мягкости, как бы я к ним ни стремилась. — Она протянула к нему руки. — Но моя любовь к тебе, Нильс, никогда не угаснет.

Сразу став серьезным, Нильс взял ее за руки и посмотрел в глаза сквозь снежинки, потом тихо спросил:

— Ты и в самом деле любишь меня, Дагмар? Я знаю, что не безразличен тебе и у меня нет права просить о большем. И все же…

— Я отдаю себя тебе, потому что ты станешь моим мужем, — честно ответила она. — Мое сердце тебе еще предстоит завоевать, но я стану молиться о том, чтобы тебе это удалось, и на этом пути я буду рядом с тобой.

Ингеборг Хьялмарсдаттер, женщина из Ютландии лет тридцати, приехала ранней весной в Хорнбек, рыбацкую деревушку на северном побережье Зеландии, откуда можно было за день добраться верхом по прибрежной дороге до Копенгагена. Человек, которого она отправила в путь впереди себя, отыскал здесь домик на продажу, обставил его удобной мебелью и пояснил местным жителям, что она богатая вдова и ищет местечко, где может при желании отдохнуть от городской жизни среди простых людей — таких, какой она сама была, прежде чем удачно вышла замуж.

Деревенские встретили ее настороженно, но вскоре смягчились. Она не изображала из себя важную персону — скорее наоборот. Разговаривала она негромко, и хотя местных забавлял ее непривычный выговор, им пришлась по душе ее готовность помочь в реальной нужде — толикой денег или несколькими часами труда. Никто, однако, не сумел разузнать о ее прежней жизни, а холостые мужчины через некоторое время поняли, что ухаживать за ней бессмысленно. Вдова не искала знакомств среди соседей и не приглашала их в гости чаще, чем приглашали ее, не сплетничала и почти ничего не рассказывала о себе. Живя одиноко в своем домике, она занималась домашними делами, возилась в огородике и совершала на местном рынке скромные покупки — много ли нужно незамужней женщине? Каждый день, когда позволяла погода, она подолгу гуляла или на берегу моря, или в лесу. Эти прогулки уже не были таким безрассудством, как еще совсем недавно; твердая длань короля навела порядок в этих краях. Тем не менее никакая другая женщина на такие прогулки не осмелилась бы. Когда местный священник указал ей на это, вдова ответила ему с грустной улыбкой, что ей уже нечего бояться.

Шло время. Резкие ветры и проливные дожди сменились цветением, пахотой и севом на окрестных полях; лодки рыбаков вспахали море. Затем опали лепестки цветков, набухли почки на яблонях, борозды на полях окрасились нежной зеленью, а леса наполнились птичьим пением. На крыше дома Эйнара Брандсена было прибито старое тележное колесо, на котором семейство аистов уже много лет подряд устраивало гнездо. Все считали, что птицы приносят им удачу и счастье, и в самом деле — за несколько летних месяцев деревня увидела рождения, конфирмации, свадьбы, богатые уловы и веселые праздники. Но, разумеется, видела она и болезни, смерти, похороны и утонувших рыбаков, которых волны выносили на берег возле родного дома.

Так что все шло своим чередом, пока не появился новый незнакомец.

Он приехал с запада, со стороны Зунда, — наверное, из Копенгагена, потому что лошадь у него была из лучших, да и одежда, хотя дорожная, тоже. Путник был очень высок ростом и без бороды выглядел молодым. Его желтые волосы имели какой-то странный подводный оттенок, а лицо с непривычными чертами казалось суровым. Величественность его внешности плохо увязывалась с отсутствием слуги или телохранителя.

Близилась середина лета, и солнце еще висело над Каттегатом, отбрасывая на него полоску расплавленного золота. На востоке, по ту сторону пролива, его низкие лучи окрашивали облачные горы над Сканией, которая казалась далекой голубой полоской; здесь же небеса были чистыми, и в них привольно гулял ветер. Далеко в море дрейфовало несколько кораблей, казавшихся с берега игрушечными, и их паруса тоже ловили лучи заката. Прохладную тишину нарушали лишь негромкий шорох волн и крики чаек. Запахи моря и водорослей смешивались с ароматами вспаханной земли и леса.

Парнишки, пасшие гусей, первыми заметили путника, заверещали от восторга и во весь дух помчались к дороге. Незнакомец спросил, как отыскать дом фру Ингеборг. Его датский напоминал ее выговор, но все же чем-то отличался. Кто он такой — выходец из другой части Ютландии или же на самом деле иноземец? Мальчики заспорили об этом, когда он поехал к деревне.

На улицах Хорнбека, где с ним поздоровались взрослые, путник оказался ненамного разговорчивее:

— Я друг фру Ингеборг и привез новости, предназначенные только для ее ушей. Завтра она сама расскажет вам все, что сочтет нужным. А пока прошу оставить нас в покое.

Селян вовсе не шокировало то, что гость собирается провести ночь под одной крышей с Ингеборг. Кто-то фыркнул, кое-кто позавидовал, а у некоторых хватило ума догадаться, что дело тут серьезное, потому что манеры незнакомца распутными никак не назовешь.

Домик Ингеборг стоял почти в конце улицы — обычное строение из проконопаченных мхом бревен, ставших серебристыми от времени, с низко нависающей соломенной крышей, обросшей лишайниками и сорняками и привязанной веревками, чтобы ее не снесло налетающими с севера штормами. Спешившись, незнакомец отвязал притороченный позади седла сверток, сунул его под мышку той же руки, что держала копье, и дал одному из селян монету, попросив отвести лошадь на конюшню. Когда он постучал в дверь, толпа зевак затаила дыхание.

Дверь распахнулась. Все увидели, как вскрикнула удивленная Ингеборг и как незнакомец сразу перешагнул порог и захлопнул дверь. Минуту спустя на окнах закрылись ставни, и смотреть и слушать стало нечего.

Комнату тускло освещал горящий в очаге торф, но Ингеборг, позабыв о бережливости, зажгла несколько тонких свечек. При их свете Тауно разглядел недавно сложенную плиту, стол, стул, текстуру тканых занавесей, ярко начищенную посуду на кухне и дымок, вьющийся среди увешанных провизией потолочных балок. Кот, до сих пор деливший с Ингеборг одиночество, спал на охапочке тростника, брошенной на глиняный пол. Тепло и запахи наполняли дом, словно желая отогнать уже наступившую ночь.

Тауно и Ингеборг сидели на сундуке, чья накрытая холстиной крышка служила заодно скамьей со спинкой. На полке рядом с Тауно стоял кубок с вином — один на двоих, — но они редко к нему прикасались, а еда и вовсе осталась нетронутой, потому что, когда прошло время бурных поцелуев, объятий, ласк, смеха, слез и слов радости, Тауно собрался с духом и решительно начал рассказывать:

— …я возвращался по суше, а не морем, надеясь отыскать хоть что-нибудь, что пробудило бы во мне надежду. Но путешествие мое оказалось попросту медленным, тяжелым и опасным. Да, кое-где я набредал на остатки волшебного мира — иногда совершенно мне незнакомого. Однажды я потратил немало времени, пытаясь узнать один такой островок получше, но теперь мне не хватило решимости где-либо задерживаться надолго. Несколько дней назад я добрался до Копенгагена. Нильс и Дагмар встретили меня очень приветливо, но именно поэтому мне еще меньше захотелось оставаться под одной крышей с ними — слишком уж там пахло святостью, и для моей Нади совсем не оставалось места. Про нее я им ничего не сказал, а вместо этого приобрел все, чтобы выглядеть уважаемым человеком, и поехал прямо сюда. Ах, да, они просили передать тебе их добрые пожелания и просят вернуться. Им хочется, чтобы ты вращалась в обществе, получала от этого удовольствие, а потом вышла бы замуж за какого-нибудь достойного вдовца, которому нужна мать для его детей.

Ингеборг прильнула к Тауно. Его рука обвивала ее талию, а пальцы Ингеборг гладили его волосы. Но смотрела она не на него, а в темноту за распахнутой дверью в дальнюю комнату. Вторая буря эмоций, вызванная его рассказом, уже почти стихла, но она еще время от времени вздрагивала, тихонько откашливалась и говорила слегка охрипшим после долгого плача голосом; глаза у нее покраснели, а на щеках и верхней губе виднелась соль высохших слез. Набравшись решимости, она тихо спросила:

— Но как ты с ней уживаешься?

— Странно, — столь же тихо ответил Тауно, тоже глядя куда-то в пустоту. — Ее близость… она как сладкий, но обжигающий напиток или как воспоминание о потере дорогого существа, когда горечь утраты еще сильна… но это больше, чем память, это присутствие… Вы, христиане, чувствуете то же самое, вспоминая своих близких на небесах?

— Думаю, нет.

— Просыпаясь, я чувствую ее в себе, как ощущаю биение сердца. — Тауно ударил себя по колену. — И это все — только это, и воспоминания, такие пронзительные, каких еще никто… Мне больно! — Он взял себя в руки. — Но они же и успокаивают меня. Это ее присутствие — она ведь всегда со мной. А когда я засыпаю… о, тогда она приходит ко мне в снах. Они так похожи на жизнь, в них мы всегда вместе, так, как были прежде.

Ингеборг собрала последние силы.

— А в этих снах… — прошептала она, — ты… познал ее?

Плечи Тауно поникли.

— Нет. Мы бродим и бегаем по лесам ее родины или в тех местах и морях, где я побывал и теперь вспоминаю их для нее. Она удивляется и восхищается… пока ее не охватывает печаль из-за того, что она вынуждена отказать мне в большем, чем поцелуи. Я говорил ей, что это лишь сны, но она ответила, что это не простые сны, а встреча наших теней по другую сторону пространства и времени. Она сказала, что превратилась в призрак, и если я затеряюсь внутри нее, то разделю ее смерть.

— О, только не это!

Ингеборг с такой силой стиснула пальцы на его плече, что их костяшки побелели. У нее не хватило решимости добавить, что смерть его станет подобна задутому огоньку свечи.

Молчание.

— Не бойся, не стану, — сказал он наконец.

— Будь благословенна Надя за ее доброту… — Женщина судорожно вздохнула. — И все же, Тауно, любимый мой… ты ведь не захочешь жить так всегда? Неужели год за годом, столетие за столетием ты будешь жить только ради того, что утратил… нет, того, чем никогда по-настоящему не обладал? — Она повернулась, взглянула на его лицо. Ее губы задрожали. — Господь не одарил тебя душой. Но как может он бросить тебя навечно в аду?

— Это не…

Ингеборг вцепилась в него обеими руками:

— Выброси этот амулет в море! Сегодня же!

— Никогда.

Внезапно Тауно улыбнулся, его тон смягчился. Он наклонился к Ингеборг и коснулся губами ее лба:

— Не бойся, мой добрый друг. Все будет сделано хорошо. Ты страдала, и это заставило страдать меня, но конец уже совсем близок. Даю тебе в этом мое честное слово.

— Что ты задумал? — ошеломленно пробормотала она.

— А вот что, — легко отозвался он. — Помнишь, что я рассказывал тебе об этом амулете, когда мы вернулись из Гренландии, — то, что ангакок поведал мне и Эйян? Мудрецы волшебного мира, которых я встретил по пути из Хорватии, согласились, что он говорил правду, и добавили к моим знаниям кое-что еще.

Надя обитает внутри этого талисмана, но не заперта в нем навсегда. Она может выйти из него в тело живого человека, если тот пригласит ее это сделать.

Так я и поступлю. Мы с Надей станем единым целым — еще более неразлучными, чем я желал прежде. И я не сделал этого раньше лишь потому, что хотел навестить тебя и узнать, как тебе живется в Дании…

Ингеборг закричала громче прежнего и отпрянула.

Тауно встал, возвышаясь над ней, накрыл ее виски ладонями и с тревогой произнес:

— Успокойся. Ведь Надя спокойна, потому что готова разделить мою судьбу.

Ингеборг еще дрожала, но все же отчасти овладела собой, хотя не осмелилась встретиться с ним взглядом.

— Найди кого-нибудь вместо себя, — простонала она. — Ты сможешь, если захочешь.

Нахмурившись, он выпустил ее.

— Я думал об этом, но Надя отказалась, и она права. Такая подмена будет нечестной, потому что на ней лежит проклятие.

— Но какая-нибудь отчаявшаяся девушка… или язычница, или… Ведь она многое получит от этого, разве не так? Тебя… в мужья… и что еще?

— Вечную молодость вилии, ее власть над воздухом и водой. И еще она сохранит свое любящее солнце тело. Да, кстати, Надя — очень ветреный и капризный дух.

— И все равно ты отыщешь многих, кто с радостью согласится на такую сделку.

— И откажется от Бога, не зная, какая судьба ее ждет, когда погибнет тело? Этого ни один волшебник не сумел мне сказать или узнать. — Тауно покачал головой. — Надя не согласится. И я, если хочу остаться честным после того, как она мне все объяснила, не имею права допустить такое.

Ингеборг подняла голову, умоляюще всплеснула руками:

— Но кем ты станешь?

— Этого я тоже не знаю, поскольку я существо волшебного мира, — ответил он. — Поэтому я и решил отложить все на несколько дней и ночей и провести их с тобой, моя верная подруга.

— Но разве ты… не боишься? Ведь ты никогда больше не будешь Тауно.

Он выпрямился во весь рост, отбросил на стену огромную тень.

— Я Тауно, которого зовут Смерть Спрутов! — загремел он. — Мне ли бояться принять в себя мою невесту?

Она долго сидела молча, пока он не коснулся ее, прошептав:

— Час уже поздний. Не пойти ли нам спать? Правда, сегодня после всех наших разговоров я смертельно устал. Давай просто выспимся. Ты ведь поймешь меня, Ингеборг? Ты всегда меня понимала.

Во второй комнате Ингеборг спала.

Когда дыхание Тауно стало ровным, она тихо встала, разожгла лучину от тлеющих в очаге угольков и от огонька лучины затеплила тонкую свечку. Потом вернулась в спальню. Свечка залила комнатку охряным полумраком, но его хватало, чтобы разглядеть Тауно.

Он не захотел укрываться одеялом и теперь, обнаженный, лежал на тюфяке на правом боку. Его грудная клетка поднималась и опускалась, заставляя шевелиться островки теней возле выпуклых мышц. Прядь волос упала на бровь, другая обвила челюсть. Лицо Тауно было невозмутимо-спокойным. На согнутой руке примостился урчащий кот.

Тоже обнаженная — она ощущала пятками соломинки, слышала шорох и улавливала ноздрями их еле ощутимый аромат, — Ингеборг осторожно подошла к постели, затем сняла со спины распятие. На том же колышке висел и талисман Тауно.

— Выброси его, — молила она. — Тогда ты обретешь спокойствие и будешь видеть свои, настоящие сны.

— Но ей будет так одиноко…

— Я вижу на тебе следы, оставленные мстительной природой. Разве Надя не захотела бы избавить тебя от них?

Опасаясь смотреть на Тауно дольше нескольких ударов сердца — а вдруг он проснется? — Ингеборг взяла талисман за шнурок и снова выскользнула в соседнюю комнату, закрыв за собой дверь. Там она облегченно вздохнула и подняла талисман за шнурок, осветив его огоньком свечи.

Он был легок и в то же время тяжел, как весь мир. Тускло поблескивающая кость превратилась в небосклон, накрывший ее бездонным куполом, под которым летела темнокрылая птица, заслоняя собой полную луну; она была землей внизу, она была морем. Купол отгородил ее от всех звуков, и тишина опустилась на нее безмолвным снегопадом, окутывая прохладой, пока во всей этой безбрежности не осталось никого, кроме нее.

И когда наступила полная тишина, Ингеборг услышала в глубине своей души еле слышный голос, похожий на умирающее эхо:

— Кто ты? Чего ты хочешь?

— Я Ингеборг, сестра твоя, которая тоже любит его.

Поставив свечку в подсвечник, Ингеборг надела через голову шнурок, откинула волосы, пропуская его на шею, и кусочек кости улегся у нее на груди. Она развела груди, опуская его к сердцу, и стиснула пальцами.

И тогда где-то внутри она ясно услышала полные тоски слова:

— Ингеборг. Да. Ты обладала тем, что мне не дано. Я рада узнать тебя. Он все время вспоминал тебя.

Удивление:

— Что, ты об этом не знала? Но это так.

Позднее:

— Но ведь он твой, Надя.

— Он совершил ошибку. Если бы я могла предвидеть такое, то убежала бы от него… наверное… Но теперь я не могу убежать.

— Конечно, не можешь.

Потом, робко:

— Ингеборг?

— Да.

— Я боюсь, Ингеборг. Нет, не за себя. За него. Ты ведь знаешь, что он хочет сделать.

— Знаю. И подумай, почему я с тобой заговорила.

— Но… Ты? — Ошеломленно: — Нет! Мне нельзя!

— Почему нет?

— На мне лежит проклятие.

— Ну и что?

— Тогда оно перейдет и на тебя. Нет, не могу.

— Даже если я страстно хочу этого?

— Быть такого не может. Ведь тебя ждут небеса.

— Зачем они мне без него?

— Но он не знает, что станет с нами… мной-тобой… в Судный день.

Ингеборг подняла голову. По ее лицу заплясали отблески свечи.

— А ты этого страшишься?

— Должна страшиться. Из-за тебя.

— Надя, иди ко мне. И мы станем невестой Тауно по прозвищу Смерть Спрутов! — страстно произнесла Ингеборг.

Она прошла через спящую деревушку и вышла на берег. Ночи в Дании стали короткими, но еще оставались темными. На востоке куда-то плыли грозовые тучи, собираясь излить свою ярость, а призрак рассвета уже заставил побледнеть звезды, несчетными тысячами сверкающие вокруг Млечного Пути. Под чернотой небес ртутно поблескивали воды Каттегата.

Ингеборг вошла в море. Прибой, не подгоняемый ветром, стал совсем низким, и вскоре она оказалась на такой глубине, где волны лишь плескались вокруг нее. Ни холод воды, ни бесчисленные камешки, покалывающие пятки, не раздражали ее — наоборот, они обещали ей радости, таящиеся в соленых глубинах. Когда море поцеловало соски ее грудей, она ушла под воду.

Она не могла дышать морской водой, подобно русалкам, но в этом не было нужды. Она плавала, она ныряла, она возвращала морю бесчисленные ласки, которые оно разливало вокруг. Теперь ее глазам хватало света, чтобы даже ночью видеть под водой, как покачиваются длинные коричневые стебли водорослей, а их колышущиеся листья стремятся вверх, прочь от удерживающих их на дне камней, как серебряными метеорами проносятся рыбки, как отмели сменяются глубинами. Она слышала приливы, волной катящиеся вокруг мира вслед за луной, слышала дельфинов, пересказывающих новости от далекого кораллового побережья, слышала доносящуюся из глубин музыку огромных китов. А совсем далеко она улавливала проблески, мелодии и магию из владений, все еще принадлежащих волшебному миру.

Она помнила, что была Ингеборг, она помнила, что была Надей, но сейчас обе женщины слились в ней воедино. В море плавало существо полумира, способное любить, смеяться, бороться и печалиться, умеющее многое из того, чего навсегда лишены дети Адама, но знающее Бога не больше, чем альбатрос или ветер, поддерживающий его крылья. Сделавшись свободной, сделавшись целой, она еще тоньше ощутила, какой радостной стала. Пусть судьба настигнет ее тогда, когда того пожелают Норны, но этот час принадлежит ей.

Скоро, пока люди в деревушке не проснулись, она вернется и разбудит Тауно.

Для Каролуса Бреде, своего гостя, Нильс Йонсен купил яхту — достаточно маленькую, чтобы управлять ею в одиночку, но в то же время достаточно крепкую, чтобы выходить на ней в открытое море. Суденышко нагрузили инструментами, оружием, канатами, одеждой и множеством других припасов. Пошел слух, что владелец яхты намерен начать тайную торговлю с вендами под носом у ганзейских купцов. Но когда приготовления завершились, он просто отвез трех людей и пять лошадей в Хорнбек. Нильс и Каролус направили нос яхты на север, а не на юг — вверх по Зунду, затем на запад вдоль побережья Зеландии. Фру Дагмар тоже поплыла с ними, хотя и вынашивала под сердцем ребенка.

Проплыв мимо рыбацкого поселка, они встали на якорь возле пустынного пляжа, рядом с которым росла высокая ель, и принялись ждать. В море виднелись рыбацкие лодки, но ночная тьма укроет яхту от посторонних глаз.

Темноты пришлось ждать долго, потому что был канун дня святого Ханса, когда солнце неглубоко и лишь на считаные часы опускается за датский горизонт. Ночное небо было не черным, а фиолетовым, и таким светлым, что на нем робко показалось лишь несколько бледных звезд. Море блестело расплавленным серебром, успокоенное прохладным бризом, приносящим с берега ароматы трав. Можно было сосчитать деревья на берегу или погадать любимой, взглянув на ее ладонь. На верхушках отдаленных холмов красно светились огоньки костров, вокруг которых плясали парни и девушки.

Поплескивали о борт невысокие волны, покрикивали вдалеке птицы, шептал прибой. Мало что еще нарушало тишину.

И тут из моря всплыла женщина и тихо окликнула кого-то на яхте, но не по-датски. Тауно отозвался на том же языке. Женщина подплыла ближе, он наклонился и помог ей перебраться через борт. По обнаженному телу пловчихи стекали капельки воды.

Все увидели, что тело Ингеборг стало более сильным и округлым; налившиеся мускулы придали ее движениям кошачью плавность. Всю ее с ног до головы покрывал ровный загар, темные волосы выцвели и приобрели оттенок старого янтаря. Но все это вряд ли имело значение по сравнению с исходящей от нее странностью. Даже черты ее лица неуловимо изменились, оно стало более изменчивым, одновременно робким и отважным, беззаботным и мудрым. Женщина смотрела на мир так, как вглядывалась бы в него львица, но в ее взгляде было также нечто и от выдры, тюленя и вольной крачки.

Она и Тауно простояли несколько минут обнявшись, не в силах разорвать поцелуй.

— Как ты провела эти дни? — спросил он наконец.

— Превосходно. — Женщина усмехнулась. — Училась тому, что ты показал мне перед отъездом, да еще изобрела и кое-что свое. Но мне так тебя не хватало… Надеюсь, кровать в хижине еще крепкая и ее доски выдержат наш вес.

— Как? — притворно удивился Тауно. — Ты не соблазнила даже одного красивого юношу?

Ее лицо нахмурилось с неуловимой быстротой мелькнувшей тени.

— Мне не нужен никто кроме тебя, Тауно, — ответила она, словно влюбленная девушка.

Они разговаривали на датском, и их слова, равно как и поведение, причинили боль фру Дагмар. Она шагнула вперед.

— Я приготовила вам одежду, — сказала она. — Пойдемте, я покажу вам, где она.

Над блестящими от радости глазами удивленно поднялись брови:

— Зачем она мне сейчас? Все равно до утра она не потребуется. — Радость исчезла столь же быстро, как и появилась. Она обняла Дагмар. — О, милая моя, как я рада тебя видеть. И ты скоро станешь матерью! — воскликнула она, отступая на шаг. — Знаешь, а я вижу, как ты вся светишься изнутри.

— Как мне хотелось бы тоже порадоваться за тебя, — печально отозвалась Дагмар. — Но я могу лишь молиться.

Тауно дернул Нильса за рукав.

— Не надо было твоей жене приезжать, — сказал он так тихо, что его услышал только Нильс. — Она слишком святая для такой встречи.

— Но столь же храбрая, как и прежде, — возразил муж. — Она не расстается пусть с ничтожной, но все же надеждой уговорить вас остаться и, возможно, все же спасти вас, одарив после крещения вечной жизнью. — Он грустно улыбнулся. — К тому же мне не хочется расставаться со старыми товарищами. После тебя все живущие на земле кажутся мне изнеженными слабаками.

Нильс взглянул на подругу Тауно, задержал на мгновение взгляд и торопливо перевел его на жену.

Тауно вздохнул:

— Не утруждай ни себя, ни нас. Нам тоже не будет хватать вас. Но мы должны уйти, и вряд ли нам когда-либо суждено увидеться.

Женщины тоже услышали его слова.

— И верно, быстрое прощание лучше всего, — проговорила та, что выплыла из моря. — Отправляйтесь домой и будьте счастливы.

— Вы решили уже, куда направитесь? — спросил Нильс.

— Нет. Как можем мы это знать, отправляясь в неизвестность? Сперва на запад — к Винланду, или еще дальше. Там должны найтись просторные земли, волшебный мир и люди, еще не затронутые христианством. Они пока открыты для нас. — Тауно широко улыбнулся. — Кто знает, не станем ли мы там богами? — Увидев, как Дагмар поморщилась и перекрестилась, он добавил: — Мы, конечно, не стремимся к этому, но кто знает? Всякое может случиться, вот почему мы и отправляемся в путь.

— Чтобы увидеть как можно больше удивительного за отпущенный нам срок, — нетерпеливо добавила возлюбленная Тауно.

— Но ведь рано или поздно вам некуда будет идти! — воскликнула Дагмар.

— Да, волшебный мир обречен, — кивнул Тауно, — а усилия таких, как ты или Нильс, приближают его конец. — Он сжал плечи друга, поцеловал в щеку его жену. — Но мы все равно любим вас.

— А мы вас, — пробормотала Дагмар сквозь слезы. — Должны ли мы будем скорбеть о вас, обретя вечность?

— Нет. Не больше, чем станете вы скорбеть о всем этом мире. — Женщина обвела рукой море, земли, небо. — Хорошо, что вы запомните его таким. А мы станем частью его.

— Ингеборг… Надя… — Удивление приглушило печаль Дагмар. — Кто вы?

— Обе и никто. Дитя тоски, чья мать умерла при родах. Пусть ваше дитя принесет вам только радость… Мне нужно придумать себе новое имя. Ты разрешишь мне назваться Эйян?

На сей раз смертная женщина обняла женщину волшебного мира.

С яхты спустили ялик, на котором Нильс и его жена перебрались на берег. Он еще работал веслами, когда загремела якорная цепь. Тауно быстро поставил парус и встал у руля. Его подруга вызвала сильный и ровный бриз, и суденышко побежало вперед, на северо-запад через пролив Каттегат — чтобы обогнуть мыс Ска и выйти в океан. А над его мачтой, ловя крыльями свет еще не взошедшего солнца, пролетела стая диких лебедей.