Далеко-далеко, в не замеченных картографами складках давно вышедшего из моды Западного Спирального Рукава Галактики, затерялась крохотная, никому не интересная желтая звезда.

Вокруг нее, на расстоянии примерно девяноста восьми миллионов миль, обращается ничтожная зелено-голубая планетка, обитатели которой все еще очень похожи на своих предков-обезьян — достаточно сказать, что электронные часы до сих пор считаются у них чудом техники.

У этой планеты есть — вернее, была — одна проблема: большинство живущих на ней людей только и делали, что страдали, так как не находили в жизни счастья. Рождалось множество решений, но почти все они сводились к перераспределению маленьких зеленых клочков бумаги — что само по себе весьма странно, так как кто-кто, а маленькие зеленые клочки бумаги никаких страданий не испытывали, ибо счастья не искали.

Решение все никак не находилось, и планета полнилась озлобленными людьми, для большинства из которых ощущение несчастья было постоянным — и даже электронные часы не скрашивали им жизнь.

Постепенно распространялось и крепло убеждение, что все несчастья пошли с того, как люди спустились с деревьев на землю. А кое-кто даже полагал, что ошибка была совершена еще раньше — с деревьями тоже нечего было связываться и вообще незачем было вылезать из океана.

И вот как-то в четверг, после дождя, спустя почти две тысячи лет после того, как одного человека приколотили гвоздями к дереву за то, что он призывал хотя бы иногда, просто для разнообразия, относиться друг к другу по-хорошему, некая девушка, сидя в одиночестве за столиком маленького кафе в Рикмансворте, вдруг додумалась, в чем была вся загвоздка и каким образом мир все-таки можно сделать обителью счастья и покоя. На сей раз дело в шляпе, все непременно получится — и никаких гвоздей и приколачиваний живых людей к деревьям и прочим предметам!

К сожалению, не успела она дойти до телефона, чтобы поделиться с кем-нибудь своим открытием, произошла чудовищно нелепая катастрофа, и решение было навсегда потеряно.

Впрочем, история, которую я собираюсь вам поведать, не о девушке.

Это история о чудовищно нелепой катастрофе и некоторых ее последствиях.

Также это история о книге. О книге под названием «Автостопом по Галактике: Путеводитель вольного странника», в обиходе именуемой просто «Путеводитель» — книге, написанной не на Земле, никогда на Земле не публиковавшейся и до катастрофы неизвестной ни одному землянину. Тем не менее это замечательная книга.

Пожалуй, это самое замечательное из всех изданий грандиозной Издательской корпорации Малой Медведицы — также неизвестной ни одному землянину.

Книга пользуется огромным спросом, оставив далеко позади «Межзвездный сборник советов по домоводству»; раскупается гораздо быстрее, чем «Еще 53 способа скоротать время в невесомости», и вызывает еще больше споров и толков, чем философская трилогия «Где Господь сбился с пути», «Основные ошибки Господа Бога» и «Да кто он в конце концов такой, этот Господь Бог?!»

В просвещенных и расслабленных цивилизациях Внешнего Восточного Кольца Галактики «Путеводитель» вытеснил даже великую «Большую Галактическую Энциклопедию» в качестве общепризнанного кладезя мудрости и знаний. Ибо, несмотря на обилие пропусков и вопиюще искаженной, а то и просто-напросто апокрифической информации, «Путеводитель» обладает двумя важнейшими преимуществами перед «Энциклопедией».

Во-первых, он дешевле. Во-вторых, на титульном листе крупными буквами выведены сакраментальные слова: «НЕ ПАНИКУЙ».

Но история о том чудовищно нелепом четверге, его удивительных последствиях и о роли, которую сыграла во всем этом вышеназванная замечательная книга, — так вот, эта история начинается довольно банально.

Она начинается с дома.

Дом стоял на небольшой возвышенности на самом краю поселка. Он был ничем не примечателен — построенный лет тридцать назад, кирпичный, маленький, невзрачный, с четырьмя окнами на фасаде. Словом, один из тех, от которых тут же хочется отвести взгляд. Единственным человеком, полюбившим это чахлое строение, был Артур Дент, да и то лишь потому, что жил в нем. Жил уже три года, с тех пор как уехал из Лондона — Лондон был вреден для его нервной системы. От роду Артуру было столько же, сколько и дому — около тридцати. Высокий, темноволосый, он вечно был не в ладах с самим собой. Заботило его больше всего то, что люди постоянно приставали к нему с расспросами, почему это у него такой озабоченный вид. Он работал на местной радиостанции, что, как твердил Артур своим знакомым, гораздо интереснее, чем все думают. И был совершенно прав — большинство его знакомых работали в рекламе.

В среду ночью лил дождь, лужайка раскисла и потекла, но на следующее утро облака разошлись, и солнце ярко осветило дом Артура Дента — как выяснилось, в последний раз.

Артуру все еще было невдомек, что муниципалитет принял решение снести его дом и проложить на этом месте скоростное шоссе.

В четверг в восемь часов утра Артур чувствовал себя далеко не блестяще.

Он едва разлепил веки, с трудом обошел комнату, открыл окно, увидел бульдозер, нашел тапочки и поплелся в ванную.

Склонившись над раковиной, Артур машинально почистил зубы.

Выпрямился.

Зеркало для бритья отражало потолок. Поправил зеркало — и на секунду, через окно в ванной, оно отразило второй бульдозер. Установленное правильно, оно отразило щетину на лице Артура Дента. Артур побрился, плеснул в лицо водой, вытерся и зашлепал на кухню.

Чайник, розетка, холодильник, молоко, кофе. Зевок.

На какой-то миг в поисках ассоциативных связей в голове всплыло слово «бульдозер».

Бульдозер за окном кухни казался громадным.

Артур тупо уставился на него.

«Желтый», — подумал он и побрел в спальню одеваться.

Проходя мимо ванной, он остановился и выпил стакан воды, потом еще один. «Похмелье? — мелькнула мысль. — Откуда похмелье?» Он что, пил вчера вечером? Вероятно, пил, пришел к выводу Артур и тут заметил в зеркале какое-то движение. «Желтое», — подумал он и вернулся в спальню.

Пивная. О Боже, пивная! Артур смутно припомнил злость, которую испытывал по поводу… чего? Факт тот, что это «что-то» его весьма раздражало. Он рассказывал об этом окружающим, долго и пространно, и самым отчетливым воспоминанием были остекленелые лица слушателей. Что-то там о новом шоссе… Артур взглянул на себя в зеркало шкафа и высунул язык.

«Желтый», — подумал он. Слово «желтый» всплыло в поисках ассоциативных связей.

Пятнадцатью секундами позже он оказался на дворе и плюхнулся на землю перед большим желтым бульдозером, который надвигался на его сад.

Мистер Л. Проссер был, как принято говорить, всего лишь человеком, иными словами, основанной на углероде двуногой формой жизни, ведущей свое начало от обезьяны. Выражаясь конкретнее, это был сорокалетний, преждевременно располневший, неоднократно битый жизнью муниципальный служащий. Любопытный факт, неизвестный мистеру Проссеру: он являлся прямым потомком Чингисхана, хотя промежуточные поколения так исказили гены, что в нем не сохранилось никаких монголоидных черт. От могущественного предка осталась лишь склонность к маленьким меховым шапочкам.

Мистер Проссер никоим образом не был великим воином; напротив, то был очень нервный, вечно чем-то озабоченный человек. Сегодня он нервничал и хлопотал как никогда, потому что работа совсем не клеилась. А заключалась его работа в том, чтобы до конца дня убрать с дороги дом Артура Дента.

— Бросьте, мистер Дент, — уныло бубнил мистер Проссер, — вы ничего не добьетесь. Нельзя же лежать перед бульдозером до бесконечности. — Он многое бы дал, чтобы глаза его гневно вспыхнули, но те наотрез отказывались загораться.

Артур лежал в грязи и строил рожицы.

— Боюсь, вам придется смириться, — продолжал мистер Проссер, смяв свою меховую шапку и возя ею по макушке. — Шоссе должно быть построено, и оно будет построено!

— Это почему же? — вопросил Артур.

Мистер Проссер угрожающе потряс пальцем, потом замер в нерешительности и отвел руку.

— То есть как почему? Это шоссе. Разве можно без шоссе?

Шоссе — это такая штука, которая дает возможность одним индивидам мчаться сломя голову из точки А в точку Б, в то время как другие могут сломя голову мчаться из точки Б в точку А. Живущие в точке В, расположенной прямо посередине, нередко задают себе вопрос: чем же так замечательна точка А, если туда рвутся толпы из точки Б, и почему других сводит с ума точка Б? Они частенько мечтают, чтобы люди раз и навсегда решили жить и работать там, черт побери, где им действительно хочется.

Мистер Проссер хотел оказаться в точке Г. Точка Г — не какая-то там определенная точка, а всего лишь любое удобное место на очень большом расстоянии от точек А, Б и В. В точке Г мистер Проссер завел бы себе хозяйство, маленький уютный коттедж со скрещенными топорами над входной дверью (его жена, разумеется, отдавала предпочтение вьющимся розам, но мистер Проссер настаивал на топорах — почему — он не знал, просто топоры ему нравились) и приятно проводил бы свободное время в точке Д, то есть в ближайшей к точке Г пивной.

Под насмешливыми взглядами бульдозеристов мистер Проссер вспотел и налился краской.

Он переступил с ноги на ногу, но и на другой ноге стоять было неудобно.

В сложившейся ситуации кто-то, безусловно, проявлял вопиющую некомпетентность, и мистер Проссер молил Бога, чтобы этим «кем-то» оказался не он.

— Вы имели возможность подавать заявления и жалобы в надлежащее время.

— В надлежащее время? — возмутился Артур. — В надлежащее время?!

Впервые я услышал об этом, когда пришел рабочий. Замечу: это было вчера. Я решил, что он пришел вымыть окна, а он сказал, что пришел снести мой дом.

Но он не сразу мне так сказал, нет! Сперва он протер пару окон и содрал с меня пятерку. И только потом сказал.

— Однако, мистер Дент, маршрут был выставлен для всеобщего ознакомления в местном бюро планирования и висел там девять месяцев.

— Ага, как только я узнал, то сразу же помчался прямо в бюро. Это было вчера в полдень. Вы ведь не особенно утруждали себя предупреждениями? Я имею в виду: никому ни слова, ни одной душе, правда?

— Но маршрут был обнародован для…

— Обнародован? В конце концов мне пришлось спуститься в подвал, чтобы отыскать его!

— Верно, там у нас находится отдел информации.

— С фонариком!

— Наверное, света не было.

— И ступенек тоже!

— Но послушайте, вы ведь нашли план!

— Да, — сказал Артур, — нашел. На дне запертого шкафа в заколоченном туалете. А на двери табличка висела: «Осторожно, леопард!»

Тут по небу проплыло облачко. Оно бросило тень на Артура Дента, который лежал в грязи, подперев голову рукой. Оно бросило тень на дом. Мистер Проссер нахмурился.

— Знаете, ваш дом нельзя назвать особенно красивым.

— Уж простите, но мне он нравится.

— Вам понравится шоссе.

— А-а, заткнитесь, — сказал Артур Дент. — И чтоб духу вашего здесь не было вместе с вашим проклятым шоссе.

Мистер Проссер судорожно и беззвучно раззевал рот, а перед глазами стояла необъяснимая, но очень привлекательная картина: пылающий дом Артура Дента и сам Артур Дент, выбегающий из объятых пламенем развалин с тремя увесистыми копьями в спине. Мистера Проссера часто беспокоили подобные видения, и поэтому он считал себя человеком нервным. Он невнятно забормотал что-то, потом взял себя в руки.

— Мистер Дент, — строго произнес он.

— Ну? — отозвался Артур.

— Несколько фактов для вашего сведения. Вы представляете, какие повреждения получит бульдозер, если прокатится по вашему телу?

— Какие же? — полюбопытствовал Артур.

— Абсолютно никаких! — отчеканил мистер Проссер и в ярости бросился прочь, недоумевая, почему у него в голове беснуются тысячи волосатых всадников.

По забавному совпадению «абсолютно никаких» являлось ответом на вопрос, нет ли у Артура Дента, потомка обезьян, подозрений, что один из его ближайших друзей произошел не от обезьяны и родом вовсе не из Гилфорда (как он утверждал), а с некой маленькой планетки в окрестностях Бетельгейзе.

Артур Дент и помыслить о таком не мог.

Его друг по имени Форд Префект попал на Землю пятнадцатью годами раньше и приложил немало усилий, чтобы влиться в человеческое общество — не без успеха, надо заметить. Так, все пятнадцать лет он вполне правдоподобно притворялся безработным актером.

Это был рыжеватый мужчина среднего роста, довольно симпатичный, но отнюдь не киногерой. В его облике сквозила какая-то трудноуловимая странность. То ли его чересчур широкая улыбка создавала впечатление, что он вот-вот вопьется вам в горло зубами, то ли еще что…

Всем своим знакомым на Земле Форд Префект казался чуточку эксцентричным, однако совершенно безобидным человеком — эдаким балагуром-выпивохой с чудными привычками. К примеру, он взял за правило неожиданно появляться на университетских вечеринках, крупно выпивать и измываться над первым попавшимся астрофизиком до тех пор, пока Форда не вышвыривали вон.

Порой им овладевали тоска и рассеянность: он поднимал взор к небу и застывал, будто загипнотизированный, пока кто-нибудь не интересовался, что он делает. Тогда Префект смущенно шутил: «Да так, летающую тарелку высматриваю!» Все смеялись и спрашивали, какую именно летающую тарелку он ищет. «Зеленую!» — заявлял он с кривой ухмылкой, разражался диким хохотом и щедро угощал всех выпивкой в ближайшем баре.

Подобные вечера обычно заканчивались плохо. Форд надирался виски до поросячьего визга, затаскивал в угол какую-нибудь девицу и заплетающимся языком втолковывал ей, что цвет летающей тарелки — право же! — не имеет решающего значения. А затем, ковыляя из последних сил по ночным улицам, приставал к полицейским, выспрашивая дорогу на Бетельгейзе.

Полицейские реагировали приблизительно так:

— Не пора ли вам отправиться домой, сэр?

— Вот я и пытаюсь, — неизменно отвечал Форд.

На самом же деле, отрешенно вглядываясь в небо, он искал не какую-то определенную, а любую летающую тарелку. Зеленый был просто традиционным цветом разведчиков с Бетельгейзе.

Форд Префект жаждал появления какой угодно, самой завалящей летающей тарелки, потому что пятнадцать лет — это везде чересчур долго. Тем более на такой до безобразия скучной планете, как Земля. Форд жаждал появления летающей тарелки, ибо умел путешествовать автостопом. Он знал, как увидеть чудеса Вселенной, тратя не более тридцати альтаирских долларов в день.

Форд Префект был полевым исследователем и работал на знаменитый путеводитель «Автостопом по Галактике».

Всем известна приспособляемость приматов, и вскоре ситуация с домом Артура Дента стала привычной. Артуру надлежало барахтаться в грязи и периодически требовать адвоката, маму или хорошую книжку; дело мистера Проссера заключалось в том, чтобы усыплять бдительность Артура — например, разговорами об Общественном Благе или о Неудержимой Поступи Прогресса; бульдозеристам же вменялось в обязанность попивать кофеек и мозговать над уставом профсоюза, дабы извлечь из ситуации наибольшую материальную выгоду.

— Привет, Артур!

Дент повернул голову, щурясь на солнце, и увидел склоненного над ним Форда Префекта.

— Привет, Форд. Как дела?

— Нормально, — сказал Форд. — Послушай, ты занят?

— Занят?! — вскричал Артур. — Я должен лежать перед этими бульдозерами: стоит мне зазеваться, и они в два счета снесут мой дом! Но если не считать этой мелочи…

На Бетельгейзе не ведают сарказма, и Форд Префект по рассеянности частенько его не замечал.

— Мы можем где-нибудь поговорить? — спросил он.

Какое-то время Форд напряженно всматривался в небо, позабыв об Артуре, потом внезапно присел рядом с ним на корточки.

— Нужно обмозговать одно дельце.

— Что ж, — отозвался Артур, — давай.

— И выпить, — добавил Форд. — Нам жизненно необходимо поговорить и выпить. Немедленно. Идем!

Он вновь с нервным ожиданием уставился в небо.

— Неужели ты не понимаешь?! — истерически воскликнул Артур. Он указал на Проссера:

— Этот человек хочет снести мой дом!

Лицо Форда выразило недоумение.

— Так ведь он и без тебя справится, правда?

— А я, наоборот, хочу ему помешать!

— Послушай, мне нужно сообщить самую важную вещь в твоей жизни. Это надо сделать сейчас же — и причем в баре «Конь и конюх».

— Почему?

— Потому что нам придется основательно выпить.

Форд посмотрел на Артура, и тот с удивлением почувствовал, что его воля начинает слабеть. Форд мастерски умел играть в одну старинную игру, которой научился в гиперпространственных портах рудного пояса системы Беты Ориона.

Играют так.

Двое соперников садятся по разные стороны стола, перед каждым ставят стакан, а посредине — бутылку «Крепкого духа Джанкс». Помните бессмертную древнюю песню орионских горняков:

Соперники пытаются усилием воли наклонить бутылку и наполнить стакан противника, который должен затем его выпить.

Потом ставят новую бутылку, и игра продолжается.

Раз проиграв, вы вряд ли уже выиграете, потому что «Крепкий дух Джанкс», помимо всего прочего, гасит паранормальные способности.

Как только определенное его количество (о котором уславливаются заранее) поглощено, победитель получает фант.

Форд Префект обычно норовил проиграть.

Форд смотрел на Артура, и тому начинало казаться, что он, пожалуй, все-таки не прочь зайти в «Коня и конюха».

— А как же мой дом?.. — жалобно произнес Артур.

Форд взглянул на мистера Проссера, и ему в голову пришла шальная мысль.

— Так он хочет снести твой дом, так? Но не может, пока ты лежишь перед бульдозером?

— Да, и…

— Сейчас устроим, — бросил Форд и закричал:

— Простите, можно вас на минутку?

Мистер Проссер, погруженный в спор с представителем бульдозеристов (тот доказывал, что Артур Дент являет собой угрозу психическому здоровью окружающих и, следовательно, бульдозеристы должны получить материальную компенсацию), вздрогнул и завертел головой. С удивлением и тревогой он заметил, что Артур уже не один.

— Да, слушаю? Мистер Дент еще не одумался?

— Давайте предположим, что пока нет, — начал Форд. — И предположим также, что он пролежит здесь целый день.

— Ну? — вздохнул мистер Проссер.

— Значит, ваши люди целый день будут бить баклуши?

— Возможно…

— А раз вы с этим уже смирились, сам мистер Дент, в сущности, вам не нужен?

— То есть?

— Вам ведь не нужно, — терпеливо повторил Форд, — чтобы он здесь лежал?

Мистер Проссер задумался:

— Ну, собственно… Необходимости в этом нет…

Проссер был обеспокоен. Он чувствовал, что кто-то сейчас сваляет дурака.

— А раз так, — продолжал Форд, — мы с ним спокойно можем смотаться на полчасика в бар. На ваш взгляд, это логично?

— По-моему, вполне, — произнес мистер Проссер убежденным тоном, сам не понимая, кого убеждает.

— Если же вы сами захотите опрокинуть стаканчик, — добавил Форд, — мы вас прикроем.

— Спасибо! — с чувством проговорил мистер Проссер. — Огромное вам спасибо, это очень любезно с вашей… — Он нахмурился, потом улыбнулся, потом попытался сделать и то и другое одновременно, потом схватил свою меховую шапку и еще плотнее нахлобучил на голову. Ему оставалось только надеяться, что победа за ним.

— Тогда, пожалуйста, подойдите сюда и ложитесь…

— Что? — выдохнул мистер Проссер.

— Ах, простите! — воскликнул Форд. — Я, наверное, плохо объяснил.

Кто-то должен лежать перед бульдозером, так ведь? Иначе ничто не помешает снести дом мистера Дента.

— Что? — вновь выдохнул мистер Проссер.

— Все предельно ясно. Мой клиент, мистер Дент, согласен удалиться при том единственном условии, что вы займете его место.

— О чем ты?.. — заикнулся было Артур, но Форд ткнул его носком ботинка.

— Вы хотите, чтобы я лежал здесь, — проговорил вслух новую для себя мысль мистер Проссер.

— Да.

— Перед бульдозером…

— Да.

— Вместо мистера Дента…

— Да.

— В грязи…

— Некоторым образом да.

Стоило мистеру Проссеру понять, что победа в конечном итоге не за ним, как с его плеч будто свалилась огромная тяжесть — таков был привычный ему порядок вещей. Он вздохнул:

— На этом условии вы обязуетесь увести мистера Дента в бар?

— Именно, — просиял Форд.

Мистер Проссер сделал несколько неуверенных шажков… замешкался…

— Обещаете?

— Обещаю, — твердо сказал Форд и повернулся к Артуру:

— Вставай! Дай человеку лечь.

Артур поднялся. Происходящее казалось ему сном.

Форд махнул мистеру Проссеру, и тот медленно и печально опустился на землю. Грязь обволокла его грузное тело, просочилась в ботинки. Увидев вдруг оживившегося бульдозериста, мистер Проссер закрыл глаза и бессильно откинул голову, мучительно пытаясь отыскать доказательства, что сам он не являет собой угрозы психическому здоровью окружающих. Лично он в этом сомневался — голова была полна лошадей, дыма, шума и запаха крови. Такое происходило всякий раз, когда он чувствовал себя жалким и несчастным, и объяснений тому у него не было. В ином, высшем измерении, о котором нам ничего не известно, могущественный хан взревел от ярости, но мистер Проссер лишь дрожал и поскуливал.

Артура не покидала тревога:

— Он не подведет?

— До конца света нет, — сказал Форд, отлично знавший, что вопрос, снесут ли дом Артура, не стоит выеденного яйца.

— А скоро ли конец света? — полюбопытствовал Артур.

— Примерно через двенадцать минут, — ответил Форд. — Пойдем выпьем.

Вот что пишет об алкоголе «Большая Галактическая Энциклопедия»:

«Алкоголь — бесцветная летучая жидкость, которая образуется в результате ферментации Сахаров. Известна своим воздействием (интоксикацией), оказываемым на некоторые углеродные формы жизни».

Алкоголь упоминается и в «Путеводителе». Там сказано, что лучший на свете коктейль — это «Пангалактический грызлодер».

«Глотнуть „Пангалактического грызлодера“, — говорится далее, — все равно что вышибить себе мозги долькой лимона, в которую завернут большой золотой кирпич».

В «Путеводителе» указано, на какой планете подают лучший «Пангалактический грызлодер», сколько за него следует заплатить и какие общественные организации помогут вам после всего этого выжить.

«Путеводитель» подсказывает, как приготовить коктейль самому:

«К содержимому бутылки „Крепкого духа Джанкс“ прибавляется одна мерка воды из морей Сантрагинуса-5 (о эти моря Сантрагинуса-5! о эта сантрагинская рыба!).

Затем растворите в смеси три кубика арктурского мега-джина (предварительно хорошо охлажденного, а то бензин улетучится).

Пропустите сквозь раствор четыре литра фаллианского болотного газа, и пусть он весело булькает в память о всех счастливых автостопщиках, скончавшихся от удовольствия в болотах Фаллии.

Аккуратно влейте по ложечке благоухающий экстракт гипермяты, мускусно-сладкий и таинственный.

Бросьте зуб солнцетигра с Алгола; полюбуйтесь, как он растворяется, наполняя напиток жаром двойной звезды.

Добавьте оливку.

Выпейте, соблюдая меры безопасности…»

«Путеводитель „Автостопом по Галактике“» раскупается куда быстрее, чем «Галактическая энциклопедия».

— Шесть пинт горького, — сказал Форд Префект бармену «Коня и конюха», — и поторопитесь, пожалуйста, пока не настал конец света.

Бармен — пожилой, преисполненный достоинства человек — не заслуживал подобного обращения. Он поднял очки на лоб и, укоризненно глядя на Форда Префекта, мигнул. Однако Форд уже отрешенно уставился в окно, поэтому бармен перевел взгляд на Артура, который беспомощно пожал плечами и промолчал. Тогда бармен произнес:

— Вот как, сэр? Совсем недурная погодка для конца света.

И начал выставлять кружки.

— Игру сегодня смотреть собираетесь? — попробовал он снова.

Форд скользнул по нему взглядом.

— Нет смысла, — бросил он и вновь отвернулся к окну.

— Вы так уверены в исходе? — спросил бармен. — Думаете, у «Арсенала» нет ни одного шанса?

— Не в этом дело, — сказал Форд. — Просто скоро наступит конец света.

— Ах да, сэр, вы говорили, — произнес бармен и опять посмотрел на Артура — теперь поверх очков. — Тогда «Арсеналу» крупно повезло… Прошу, сэр, шесть пинт.

Артур виновато улыбнулся бармену, затем виновато улыбнулся посетителям — на случай, если их слышали. Никто, однако, не слышал, и никто не мог понять, чего этот тип разулыбался.

Человек, сидевший за стойкой рядом с Фордом, посмотрел на кружки, молниеносно произвел в уме арифметические действия, пришел к приятному для себя ответу и расплылся в широкой глупой ухмылке.

— Не пялься, — отрезал Форд. — Не твое. — И одарил соседа взглядом, которого не выдержал бы и солнцетигр с Алгола. Потом шлепнул на стойку пятифунтовую банкноту:

— Сдачи не надо.

— Как, с пятерки? Благодарю вас, сэр.

— У вас осталось десять минут, чтобы ее потратить.

Бармен предпочел тихо удалиться.

— Форд, — взмолился Артур, — объясни, что, черт побери, происходит?

— Пей, — коротко ответил Форд. — Тебе надо принять три пинты.

— Три пинты до завтрака?!

— Для расслабления мышц.

Артур уставился в кружку.

— Интересно, — обратился он в никуда, — это я сегодня что-то натворил или мир всегда был таким, а я прежде этого не замечал, потому что делам и был занят?

— Ну хорошо, — вздохнул Форд. — Попытаюсь объяснить. Мы давно с тобой знакомы?

— Лет пять, а может, шесть, — припомнил Артур. — Причем большую часть этого времени я понимал, что происходит.

— Как бы ты поступил, если бы я сказал, что родился вовсе не в Гилфорде, а на маленькой планете в окрестностях Бетельгейзе?

Артур пожал плечами.

— Не знаю, — проговорил он, отхлебнув изрядный глоток пива. — А что, ты способен такое сказать?

Форд сдался. В сущности, сейчас это было не главное — в преддверии конца света-то… И просто приказал:

— Пей.

— Сегодня, должно быть, четверг, — подумал вслух Артур, тяжело сгорбившись над кружкой с пивом. — По четвергам у меня вечно все наперекосяк.

В тот самый четверг некий объект вошел в ионосферу Земли. И даже не один, а несколько десятков неуклюжих желтых объектов, здоровенных, как черт-те что, и бесшумных, как ангелы. Они парили в небесах, купались в электромагнитных излучениях Солнца, выжидали, перестраивали ряды, готовились.

А на планете практически никто не подозревал об их присутствии.

Отреагировал лишь маленький черный приборчик, известный под названием «субэфирный чуткомат». Теперь он тихо попискивал во мраке кожаного саквояжа. Вообще-то содержимое саквояжа могло свести с ума любого земного физика, поэтому Форд Префект скрывал его под кипой сценариев, которые якобы сочинял. Кроме субэфирного чуткомата и сценариев там лежал Электронный Палец, посредством коего осуществлялся «автостоп» — коротенькая черная палочка с тумблерами и шкалами; а также похожее на карманный калькулятор устройство с сотней крошечных кнопок и экранчиком, способным мгновенно показать любую из миллионов «страниц». Устройство выглядело безумно сложным, и потому его изящный пластиковый корпус украшала доброжелательная надпись: «НЕ ПАНИКУЙ!» Это была самая поразительная книга, выпущенная знаменитой Издательской корпорацией Малой Медведицы, — «Автостопом по Галактике: Путеводитель вольного странника».

Она выпускалась в микросубмезонном формате, ибо в привычной форме потребовала бы от путешественника таскать за собой десяток небоскребов в качестве книгохранилища. На самом дне саквояжа лежали блокнот и махровое полотенце от «Маркса и Спенсера».

«Путеводитель» посвящает полотенцам целую главу.

«Полотенце, — сказано там, — пожалуй, самый необходимый предмет в обиходе туриста. Во многом его ценность определяется практикой: в него можно завернуться, путешествуя по холодным лунам Беты Яглана; им можно накрыться, как одеялом, ночуя под звездами, что льют красный свет на пустынную планету Какрафун; на нем удобно лежать на песчаных пляжах Сантрагинуса, наслаждаясь пьянящими ароматами моря; его удобно использовать в качестве плотика, спускаясь по медленным, тяжелым водам реки Мотылек; им можно размахивать, подавая сигналы бедствия, а можно и намочить его для рукопашной схватки, либо обмотать им голову, чтобы не вдыхать ядовитые газы или избежать взора Кровожадного Звережука с Трааля (поразительно глупая тварь, которая полагает, что раз вы ее не видите, то и она вас не видит; на редкость тупая, но исключительно кровожадная); ну и в конце концов вы вполне способны им вытираться, если, конечно, полотенце достаточно чистое.

Однако гораздо важнее психологическое значение полотенца. По необъяснимым причинам, когда нечок (нечок не турист) узнает, что у туриста есть с собой полотенце, то автоматически предполагает наличие зубной пасты, фляги, компаса, мотка бечевки, плаща, скафандра и т. д. и т. п. Более того, нечок с радостью одолжит туристу любой из поименованных или непоименованных предметов, „потерявшихся“ в дороге. В глазах нечока человек, который исколесил Галактику вдоль и поперек, перенес тяжелейшие невзгоды, с честью вышел из отчаянных ситуаций и сохранил при этом свое полотенце, безусловно, заслуживает величайшего уважения».

— Полотенце при тебе? — внезапно спросил Форд Префект.

Артур, страдающий над третьей пинтой, обернулся:

— Нет, а что?

Он уже перестал удивляться — не было смысла.

Форд раздраженно прищелкнул языком.

— Пей, — поторопил он.

Неожиданный грохот перекрыл галдеж бара, музыку и даже икоту соседа, которому Форд все-таки поставил виски.

Артур, поперхнувшись, вскочил на ноги.

— Что это? — воскликнул он.

— Успокойся, — ответил Форд, — еще не началось.

— Слава Богу, — облегченно вздохнул Артур.

— Это, видимо, просто твой дом снесли.

— Что?! — взревел Артур. Пелена спала с его глаз. Несколько секунд он дико озирался, потом бросился к окну. — Какого же черта я тут сижу?

— Все это уже не имеет значения, — сказал Форд. — Пусть забавляются.

— Забавляются? — Артур еще раз выглянул в окно, чтобы убедиться, что они говорят об одном и том же, и выбежал из бара, отчаянно размахивая пивной кружкой.

Перед тем как выскочить следом, Форд быстро повернулся к бармену и попросил четыре пакетика арахиса.

— Пожалуйста, сэр, — сказал бармен, выкладывая пакетики на стойку. — Двадцать восемь пенсов, будьте добры.

Форд сунул бармену еще одну пятифунтовую банкноту, без сдачи. Бармен посмотрел на банкноту, затем перевел взгляд на Форда и внезапно поежился: он пережил мимолетное ощущение, которое был не в силах понять, ибо на Земле никто прежде такого не испытывал. В самых отчаянных и безвыходных ситуациях под воздействием стресса каждое живое существо испускает сублиминальный сигнал — этакий жалостный вскрик, абсолютно точно выражающий своей силой, насколько далеко находится это существо от места своего рождения. На планете Земля от места своего рождения сложно удалиться дальше чем на шестнадцать тысяч миль, что, в сущности, совсем рядом, и испускаемый сигнал слишком слаб, чтобы его уловить. Форд Префект испытывал в данный момент огромное напряжение, а родился он в шестистах световых годах отсюда, в окрестностях Бетельгейзе.

Бармен пошатнулся, словно от удара, потрясенный ощущением невообразимого расстояния. Он не понимал, что оно означает, но теперь смотрел на Форда уважительно, почти с благоговением.

— Вы серьезно, сэр? — прошептал он во внезапно наступившей тишине. — Вы думаете, скоро наступит конец света?

— Да, — подтвердил Форд.

— Прямо вот так, средь бела дня?

Немного овладев собой, Форд самым беззаботным тоном ответил:

— Ага. По моим оценкам, осталось меньше двух минут.

Бармен не поверил своим ушам — точно так же, как не поверил в реальность ощущения, которое испытал только что:

— И мы ничего не в силах изменить?

— Нет, — небрежно бросил Форд, рассовывая по карманам пакетики с орехами.

Неожиданно в баре кто-то хрипло рассмеялся: совсем, мол, с ума посходили. Вдрызг пьяный сосед Форда устремил на него затуманенный взгляд.

— А я думал, — проговорил он, — когда наступит конец света, надо лечь и накрыть голову бумажным пакетом или еще чем…

— Если хотите — ради Бога, — разрешил Форд.

— Так нас учили в армии, — пояснил сосед, и его взгляд медленно и с большим трудом направился в сторону бутылки виски.

— Это поможет? — спросил бармен.

— Нет, — ответил Форд, обаятельно улыбаясь. — Прошу простить, мне пора.

— И, помахав рукой, вышел за дверь.

В баре на секунду воцарилась тишина; потом, к общему смущению, тот, кто хрипло рассмеялся чуть раньше, снова хрипло рассмеялся. Девушка, которую он затащил с собой выпить, уже ненавидела его всеми фибрами своей души.

Она наверняка испытала бы глубочайшее удовлетворение при мысли о том, что через полторы минуты ее спутник испарится облачком водорода, озона и окиси углерода. Да вот только в этот счастливый миг ей самой предстояло слишком интенсивно испаряться, чтобы обращать внимание на что-нибудь еще.

Бармен нервно кашлянул и громко произнес:

— Последние заказы, пожалуйста!

Выбежав из бара, Артур не заметил, как резко похолодало на улице, не почувствовал ни ветра, ни внезапного шквала дождя. Он не замечал вообще ничего, кроме бульдозеров, которые утюжили обломки его дома.

— Варвары! — вопил он. — По судам затаскаю! Вас повесят, выпотрошат и четвертуют! И высекут хорошенько! Вы будете вариться в кипятке, пока… пока не получите по заслугам!

Форд со всех ног бежал за ним.

— А потом… я соберу все, что от вас останется, — орал Артур, — все маленькие кусочки, и буду прыгать на них!

Артур не замечал, что рабочие бегут прочь от бульдозеров; не замечал, что мистер Проссер стоически смотрит в небо. Мистер Проссер увидел, как, раздирая облака, мчится в небе нечто огромное и желтое. Невероятно огромное и желтое.

— И буду прыгать на них, — кричал Артур, прибавляя ходу, — пока не натру мозоли или пока не придумаю что-нибудь похлеще, а тогда…

Артур споткнулся и растянулся на тротуаре лицом вверх. И наконец заметил: что-то происходит. Он воткнул в небо гневный перст.

— Что это такое, черт побери? — вскричал он.

Нечто чудовищно желтое разодрало небо пополам и исчезло вдали, а воздух сомкнулся следом с таким ревом, от которого уши уходят на шесть футов в голову. И еще одно чудовищно желтое сделало абсолютно то же самое, только громче.

Трудно сказать, чем в это время занимались люди, потому что они сами этого не понимали — кто вбегал в дом, кто выбегал… Страшный грохот потряс планету и раскатился, как приливная волна, по холмам и долинам, океанам и пустыням, сминая все на своем пути.

Лишь один человек стоял и смотрел в небо; стоял с невыразимой печалью в глазах и резиновыми затычками в ушах. Он знал, что происходит, знал точно и давно — с тех самых пор, как среди глухой ночи замигал возле подушки его субэфирный чуткомат. Именно этого он ждал долгие годы, но, когда в одиночестве темной комнатки он расшифровал код, мертвенный холод сковал его члены и стиснул сердце. Из всего неисчислимого множества рас всей необъятной Галактики к Земле пришли именно вогоны!..

Но выбирать не приходилось. И когда рев вогонских кораблей заполнил воздух, он крепко сжал свой саквояж. Он знал, что почем и где его полотенце.

Внезапная тишина накрыла Землю. Гигантские суда недвижно зависли в небе — огромные, тяжелые, настоящий вызов природе.

Затем пронесся слабый шепоток, легчайшее дуновение, неожиданный и едва уловимый вездесущий звук: то включились все магнитофоны в мире, все телевизоры, приемники и усилители, все пищалки, среднечастотники и басовики. Каждая консервная банка, каждое мусорное ведро, каждый автомобиль, бокал и лист проржавленного металла — все они вдруг зазвучали не хуже идеально отрегулированной акустической системы.

— Люди Земли! — раздался голос — чудесный квадрофонический звук с таким низким коэффициентом искажений, что любой знаток отдал бы полжизни за возможность услышать это еще один раз. — Говорит Простатник Джельц из Галактического бюро планирования гиперпространственных трасс. Как вам, безусловно, известно, развитие отдаленных районов Галактики требует прокладки гиперпространственного экспресс-маршрута, проходящего через вашу звездную систему. К сожалению, ваша планета подлежит ликвидации. На это уйдет чуть меньше двух земных минут. Благодарю за внимание.

Невообразимый ужас завладел сердцами завороженных людей. Страх передавался от человека к человеку, словно магнит двигался под листом с железными опилками. Вновь возникла паника, отчаянная нужда спасаться бегством, хотя бежать было некуда.

Заметив это, вогоны опять включили свою громкоговорящую систему:

— Сейчас бесполезно прикидываться дурачками. Проекты трассы и планы взрывных работ были выставлены для всеобщего ознакомления в местном Отделе планирования на Альфе Центавра еще пятьдесят земных лет назад — достаточный срок, чтобы подать жалобу по надлежащим каналам.

Чудовищные корабли с обманчивой легкостью развернулись в небе. В днище каждого открылся люк — зияющий черный провал.

В это время кто-то где-то, вероятно, включил передатчик и от имени Земли обратился к вогонам с мольбой. Никто так и не услышал этих слов, зато ответ услышали все. Со щелчком ожила громкоговорящая система, и раздраженный голос произнес:

— Что значит «не были на Альфе Центавра»? Помилуй Бог, туда всего-то четыре световых года, рукой подать! Если вы настолько не интересуетесь общественной жизнью, то это ваше личное дело!.. Включить подрывные лучи!

Люки извергли поток света.

— Прямо не знаю, — капризно пожаловался голос, — какая-то апатичная планета… Ни капли не жаль.

Воцарилась чудовищная, кошмарная тишина.

Раздался чудовищный, кошмарный грохот.

Воцарилась чудовищная, кошмарная тишина.

Флот вогонов медленно уплыл в чернильно-звездную пустоту.

Далеко-далеко, в противоположном спиральном рукаве Галактики, в полумиллионе световых лет от Солнца, Зафод Библброкс, Президент Галактического правительства, мчался по морям Дамограна. Лодка на ионной тяге сверкала и переливалась в лучах дамогранского светила.

Дамогран знойный, Дамогран далекий, Дамогран почти никому не известный.

Дамогран — тайная обитель «Золотого сердца».

Лодка мчалась по волнам. Впереди лежал нелегкий путь, ибо поверхность планеты, если говорить о географии, была представлена скалистыми островами, разделенными очень красивыми, но до отвращения большими океанами.

Лодка мчалась.

Из-за указанных недостатков Дамогран был чрезвычайно мало населен.

Именно потому Галактическое правительство выбрало его для секретного проекта.

Лодка прыгала на волнах моря, в котором были разбросаны острова единственного мало-мальски пригодного для жизни архипелага. Зафод Библброкс несся к острову, где осуществлялся проект «Золотое сердце»; к острову, по случайному совпадению названному «Франция». (Один из побочных эффектов работы над проектом — генерирование целой цепочки совершенно случайных совпадений.) Но ни в коей мере не было случайностью то, что кульминационный день проекта, день, когда «Золотое сердце» предстанет перед затаившей дух Галактикой, совпадал с величайшим днем в жизни Зафода Библброкса. Именно ради этого дня он решил выставить свою кандидатуру на президентских выборах. Надо сказать, что в свое время это решение вызвало растерянность и изумление во всей Галактике. Зафод Библброкс? В Президенты?! Тот самый Зафод Библброкс?! В Президенты! Многие расценили данный факт как убедительное свидетельство всеобщего безумия.

Зафод Библброкс — авантюрист, экс-хиппи, бездельник и маниакальный любитель саморекламы…

Принципы устройства Галактики понимали всего шесть человек — и они отдавали себе отчет в том, что, как только Зафод Библброкс объявил о своем намерении баллотироваться в Президенты, итог выборов был почти решенным делом. Он подходил идеально. Президент — должность во многом номинальная.

Его функции — не распоряжаться властью, а отвлекать от нее внимание.

Поэтому Зафод Библброкс — лучший Президент за все время существования Галактики; два года из своего десятилетнего президентского срока он уже провел в тюрьме за мошенничество. Мало кто сознает, что Президент и правительство практической власти не имеют, и лишь шестеро из этого малого числа людей знают, в чьих руках она на самом деле сосредоточена.

Большинство же в душе убеждено, что все решения принимает компьютер.[1] Не понимали они лишь причин его решения.

Сегодня им предстояло узнать эти причины. Сегодня осуществлялись планы, ради которых было задумано само президентство Зафода Библброкса. Сегодня ему исполнялось двести лет, но то было лишь еще одним случайным совпадением.

На скалистом острове ожидала толпа ученых, конструкторов и инженеров, создателей «Золотого сердца». Среди общей массы гуманоидов встречались рептилоиды, октопоиды и даже хулуву.[2]

Все, кроме хулуву, щеголяли в красочных церемониальных лабораторных халатах; хулуву по торжественному случаю рефрактировались в свободностоящие призмы.

Толпа затаила дыхание, ослепленная солнцем и искусством мореплавания, которое демонстрировал Президент. Его лодка то зарывалась в волны, то высоко взлетала на пенистые гребни, расчерчивая море широкими зигзагами.

По правде говоря, лодке вообще незачем было касаться воды, так как ее поддерживал тончайший слой ионизированных атомов. Но для пущего эффекта ее оснастили крыльями, и те со свистом рассекали поверхность моря, поднимая в воздух сверкающие на солнце каскады воды, которые, бурля и пенясь, смыкались за кормой.

Библброкс любил эффекты.

Он резко вывернул штурвал, лодка описала полукруг и опустилась в воду перед скалистым берегом.

Три миллиарда зрителей приветствовали Президента. На самом деле трех миллиардов здесь, разумеется, не было, однако они наблюдали за происходящим посредством автопривизионной камеры, услужливо реявшей над лодкой.

Камера дала крупный план наиболее популярной из двух голов Президента, и Зафод помахал зрителям всеми тремя руками. Его светлые волосы были взъерошены, голубые глаза лучились чем-то совершенно неописуемым, а почти гладко выбритые подбородки свидетельствовали о твердости характера.

Огромная прозрачная сфера, покачиваясь из стороны в сторону и сверкая на ярком солнце, подплыла к лодке. Внутри сферы находился широкий полукруглый диван. Чем сильнее раскачивалась сфера, тем неподвижнее становился диван — этакая зачехленная скала.

Пройдя сквозь радужную оболочку, Зафод развалился на диване. Вода вскипела, и сфера на невидимых реактивных струях рванулась ввысь; каскады капель срывались с ее поверхности и падали в море.

Зафод Библброкс лучился от удовольствия, пытаясь вообразить, как выглядит со стороны.

Наконец сфера опустилась на высокий скалистый берег. Президент Галактики прибыл.

Под громовые овации Зафод Библброкс вышел из своего экипажа, поднял руку и дождался тишины.

— Привет! — обратился он к толпе.

Отыскал взглядом Триллиан, девушку, которую повстречал недавно, посетив инкогнито — так, для забавы — одну захолустную планету. Изящная, с волнистыми черными волосами, она чем-то напоминала арабку. (Здесь, разумеется, об арабах никто и слыхом не слыхивал. Арабы, в этот момент уже прекратившие свое существование вместе с Землей, и раньше-то обитали в пятидесяти тысячах световых лет от Дамограна.) Ничего особенного его и эту девушку не связывало — так, во всяком случае, уверял Зафод; Триллиан просто сопровождала его в поездках и говорила ему в лоб, что о нем думает.

— Привет, милая, — сказал он ей. — Привет! — сказал Зафод представителям прессы, которые отдельной группкой стояли поблизости, нетерпеливо ожидая, когда Президент перестанет говорить: «Привет!» — и сообщит что-нибудь остренькое для печати. Зафод одарил их особо лучистой улыбкой, потому что готовился через считанные секунды выдать им вообще черт знает что.

Следующая его фраза тоже не слишком порадовала прессу. Один из чиновников, отчаявшись дождаться от Президента официальной речи, нажал кнопку на пульте дистанционного управления, и гигантский белый купол, заслонявший полнеба, раскололся пополам. Присутствующие вскрикнули и тут же затаили дыхание, хотя отлично знали, что так и должно произойти, потому что сами все и придумали.

Под куполом оказался огромный звездный корабль ста пятидесяти метров длиной, девственно белый и умопомрачительно красивый. В недрах его, скрытая от непрошеных глаз, таилась маленькая золотая коробочка с непостижимым устройством, которому потрясающий корабль был обязан своим названием: «Золотое сердце».

— Ух ты! — сказал Зафод Библброкс.

А что он еще мог сказать?

И повторил снова, назло прессе:

— Ух ты!

Все как один повернулись к нему и замерли в ожидании.

— Воистину поразительная штуковина, — сказал он. — Без дураков — воистину поразительная. Такая поразительная, что мне хочется ее украсть.

Толпа одобрительно взревела, представители прессы ликующе забарабанили по кнопкам своих субэфирных сенсациематов, а Президент обворожительно улыбнулся.

И в разгар самой лучистой улыбки, когда терпеть уже не было мочи, сердца его отчаянно застучали, и Зафод Библброкс сунул руку в карман и снял с предохранителя бомбу-автопарализомбу. Потом поднял головы к небу, издал дикий вопль, швырнул бомбу и помчался сквозь море внезапно застывших лучезарных улыбок.

Простатника Джельца нельзя было назвать красивым даже на фоне других вогонов — уж слишком напористо выпирал горбатый нос под узким поросячьим лбом. Толстая зеленая кожа позволяла Джельцу успешно заниматься политикой в высших эшелонах вогонской государственной службы и преспокойно резвиться в морских глубинах.

Впрочем, резвиться ему было недосуг. Миллионы лет назад, когда первобытные вогоны впервые выползли из смрадных морей Вогсферы, силы эволюции просто отвернулись от них, списав свое творение на производственный брак. Вогоны так и не эволюционировали; более того, они и выжить-то не имели права.

Фактом своего существования они обязаны исключительно толстокожести и упрямству. «Эволюция? — сказали себе эти существа. — Да кому она нужна?!»

И попросту обошлись без того, в чем им отказала природа, пока не сумели выправить основные анатомические дефекты хирургическим путем.

А между тем эволюция на планете работала в поте лица, пытаясь исправить чудовищный промах. Она породила маленьких проворных радужных крабов (вогоны их пожирали, разбивая панцири молотками); устремленные ввысь деревья душераздирающей красоты (вогоны их рубили, чтобы жарить на кострах крабовое мясо); похожих на газелей грациозных животных с шелковистым мехом и жалобным взглядом (вогоны их ловили и использовали в качестве подстилок, когда сидели вокруг костра, жаря крабовое мясо).

Так продолжалось тысячелетиями, пока в одно прекрасное утро вогоны не открыли принципы межзвездного передвижения — и вскоре уже составляли костяк могущественной Государственной Службы Галактики. Они понахватались кое-каких манер, приобрели налет учености и даже тонкий слой лоска, но, по сути, недалеко ушли от своих диких предков. Каждый год они экспортируют с родной планеты на новое место жительства в скоплении Мегабрантис-27 десятки тысяч проворных радужных крабов и, счастливые, коротают пьяную ночь, разбивая их панцири молотками.

Простатник Джельц был типичным вогоном-злыднем. И кроме того, терпеть не мог туристов-автостопщиков.

В крохотной темной каморке, захороненной глубоко во внутренностях флагманского корабля вогонов, вспыхнула спичка. Владелец спички не относился к числу вогонов, однако знал о них достаточно, чтобы держать ухо востро. Его звали Форд Префект.

Он огляделся, но не увидел ничего, кроме причудливых теней, сотканных мерцающим огоньком.

— Слава дентрассийцам! — прошептал он.

Дентрассийцы — неотесанные, но симпатичные малые. Вогоны набирают из них прислугу — с условием, чтобы те не показывались на глаза. Это вполне устраивает дентрассийцев, потому что они любят вогонские дензнаки (вогонские дензнаки — пожалуй, самая твердая валюта в Галактике), зато к самим вогонам питают отвращение. Единственный вогон, которого всегда рады видеть дентрассийцы, — это вогон, у которого неприятности. Только благодаря знанию этих тонкостей Форд Префект не превратился в облачко водорода, озона и окиси углерода.

Послышался тихий стон. Чиркнув новой спичкой, Форд разглядел на полу трепыхающуюся тень, полез в карман и вытащил пакетик.

— Поешь орешков!

Артур Дент снова пошевелился и застонал.

— Бери, бери, — настаивал Форд. — При нуль-транспортировке теряются соль и протеин. Пиво и орешки — лучшее лекарство.

Артур Дент открыл глаза.

— Темно, — сказал он.

— Да, — согласился Форд Префект.

— Нет света, — сказал Артур Дент. — Темно.

Пытаясь понять людей. Форд Префект никак не мог свыкнуться с их привычкой постоянно констатировать очевидное, вроде «Чудесный денек сегодня, не правда ли?» или «Какой вы высокий!» или «О Боже, вы, кажется, упали в тридцатифутовый колодец… Ничего не ушибли?». Форд придумал теорию, объясняющую эту странность поведения: если человеческое существо перестает болтать, его рот срастается. После месячного наблюдения он отказался от этой теории в пользу другой: если человеческое существо перестает болтать, начинает работать его голова. Вскоре Форд отмел и эту теорию, как чересчур циничную, поскольку пришел к выводу, что люди ему, в сущности, нравятся. Но он неизменно впадал в ярость, видя вопиющую невежественность людей и их безграничную самонадеянность.

— Да, — согласился Форд Префект, заставив Артура проглотить несколько орешков. — Нет света.

— Если я спрошу, где мы находимся, — безжизненно произнес Дент, — мне не придется об этом пожалеть?

— Мы в безопасности, — ответил Форд.

— Слава Богу!

— Мы в кладовой одного из звездных кораблей инженерного флота вогонов.

— А-а, — пробормотал Артур, — это, очевидно, какое-то странное значение слова «безопасность», с которым я раньше не был знаком.

Форд чиркнул спичкой; вокруг вновь взвились и заколыхались чудовищные тени.

— Но как мы сюда попали? — спросил Артур, дрожа всем телом.

— Нас согласились подвезти.

— Это как: мы проголосовали, а зеленое пучеглазое чудовище и говорит: «Садитесь, парни, могу подбросить до перекрестка»?

— Ну, — пожал плечами Форд, — голосовали мы субэфирным сигнальным устройством, перекресток будет у Звезды Барнарда, через шесть световых лет, а в общем — правильно.

— И пучеглазое чудовище?..

— В самом деле зеленое.

— Ладно, — вздохнул Артур. — Когда я вернусь домой?

— Никогда, — ответил Форд Префект. — Закрой глаза.

Он щелкнул выключателем.

И даже сам удивился.

— Боже всемогущий! — воскликнул Артур. — Неужели летающие блюдца изнутри такие?!

Простатник Джельц волочил свое омерзительное зеленое тело по командной рубке, чувствуя (как обычно после уничтожения населенной планеты) подспудное раздражение. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь подвернулся сейчас под руку — чтоб на него хорошенько накричать. Джельц со всего размаха плюхнулся в кресло, надеясь, что оно сломается и даст повод выплеснуть эмоции, но кресло только жалобно заскрипело.

— Пошел вон! — закричал он на молодого вогона-охранника, вошедшего в рубку.

Охранник с колоссальным облегчением тотчас исчез. Он был рад, что теперь не ему придется докладывать о только что полученном известии — правительство официально объявило о новом чудесном способе космических сообщений, позволяющем немедленно упразднить за ненужностью все гиперпространственные экспресс-маршруты.

Открылась другая дверь. На этот раз капитан вогонов не заорал, потому что дверь вела в камбуз. Крупное мохнатое создание вошло в рубку с подносом. Оно злорадно улыбалось. Простатник Джельц чрезвычайно обрадовался: раз дентрассиец так доволен, значит, на корабле случилось нечто такое, из-за чего можно устроить прекрасный дикий разгон.

Форд и Артур озирались по сторонам.

— Как-то здесь неуютно, — заметил Артур, хмуро оглядывая убогую каморку. Повсюду валялись грязные матрасы, немытая посуда и вонючее нижнее белье, предназначенное явно не для гуманоидов.

— Что ж, мы не на роскошном лайнере, — указал Форд. — Это спальня дентрассийцев.

— А мне казалось, их зовут вогонами…

— Вогоны составляют экипаж корабля, — объяснил Форд, — а дентрассийцы служат поварами. Они нас и впустили.

— Чего-то я запутался, — признался Артур.

— Смотри. — Форд сел на один из матрасов и полез в сумку.

Артур нервно потыкал матрас ногой и опустился рядом. Вообще-то он мог не нервничать: выросшие в топях Зеты Прутивнобендзы матрасы перед употреблением тщательно умерщвляются и высушиваются; как правило, они редко оживают.

Форд протянул Артуру карманный компьютер.

— Что это? — спросил Артур.

— Книга «Путеводитель по Галактике». Тут есть все, что должен знать каждый вольный странник.

Артур нервно повертел книгу в руках.

— Обложка мне нравится, — пробормотал он. — «Не паникуй!» Первые разумные слова за весь день.

— Сейчас покажу, как пользоваться, — сказал Форд и выхватил компьютер у Артура, который глядел на него, будто на полуразложившийся труп. — Допустим, мы хотим узнать все о вогонах… Нажимаем сюда… Вот, пожалуйста.

На экране зажглась зеленая строка: «Вогоны, Инженерный флот».

Форд нажал большую красную кнопку, и по экрану побежали слова:

Артур захлопал глазами.

— Странная книжка какая… А как же мы тогда проголосовали?

— Понимаешь, книга устарела. Мы готовим новое, исправленное издание, куда предстоит, в частности, внести дополнение, что вогоны берут в повара дентрассийцев.

Лицо Артура страдальчески скривилось.

— Кто такие дентрассийцы?

— Отличные парни! — ответил Форд. — Лучшие в Галактике кулинары и бармены, а остальное им до лампочки. Автостопщика подберут всегда: во-первых, потому что любят компанию, а во-вторых, и в-главных, потому что рады насолить вогонам. Крайне важная информация для стесненного в средствах путешественника, желающего посмотреть чудеса Вселенной за тридцать альтаирских долларов в день. Собирать такую информацию — моя работа. Здорово, правда?

Артур выглядел совершенно растерянным.

— К сожалению, я пробыл на Земле больше, чем рассчитывал, — продолжал Форд. — Заскочил на недельку, а застрял на пятнадцать лет.

— Форд, — произнес Артур. — Возможно, тебе это покажется глупым, и все же… Как я здесь оказался? И зачем.

— Ну что я могу сказать… Я утащил тебя с Земли и тем самым спас тебе жизнь.

— А что произошло с Землей?

— Э… она уничтожена.

— Вот как? — поднял брови Артур. — Мне, по правде говоря, жаль.

Форд нахмурился и погрузился в раздумье.

— Да, могу понять, — сказал он наконец.

— Можешь понять? — взорвался Артур. — Можешь понять?!

Форд вскочил на ноги.

— Посмотри на книгу! — прошипел он.

— Что?

— «Не паникуй!»

— А кто паникует?

— Ты.

— Что же мне прикажешь делать?

— Отдыхай. Галактика — презабавное местечко, тут можно здорово провести время. Засунь только в ухо вот эту рыбку.

— Чего-чего? — переспросил Артур.

Форд держал в руках стеклянную банку, в которой плавала маленькая желтая рыбка.

Артур оторопело заморгал. Ему было бы спокойнее, если бы рядом с нижним бельем дентрассийцев, грудой умерщвленных матрасов и жителем Бетельгейзе, предлагающим засунуть в ухо желтую рыбку, он мог бы увидеть хоть одну маленькую пачку кукурузных хлопьев. Но он ее не видел. И не ощущал внутреннего покоя.

Внезапно раздался дикий скрежет, и Артур испуганно вскрикнул.

— Тсс-с! — замахал руками Форд. — Слушай! Капитан делает объявление по внутренней связи!

— Но я не говорю по-вогонски!

— И не надо. Засунь только в ухо рыбку.

Форд неожиданно подскочил к Артуру и хлопнул его по уху. Тошнотворное чувство охватило Артура, когда что-то юркое проскользнуло в его ушную раковину. Он в ужасе втянул в себя воздух, затем его глаза округлились от удивления. Мерзкое хрюканье превратилось в членораздельную речь. Вот что он услышал…

«Гррм-хррм-бррм хлюп-чавк-хлюп-чавк-хлюп-хлюп гррм-гррм… хорошее настроение. Повторяю. Говорит капитан, так что слушайте внимательно.

Во-первых, судя по приборам, на борту находятся путешествующие автостопом.

Допутешествовались, голубчики, дело ваше швах. В этой жизни все дается потом и кровью, и не для того я стал капитаном Инженерного Флота вогонов, чтобы превратить его в бесплатное такси для придурочных туристов. Я снарядил поисковую партию, и как только вас найдут, так сразу же выкинут за борт. Если вам посчастливится, сперва послушаете мои стихи. Во-вторых, сейчас мы совершим прыжок в гиперпространстве и выйдем к Звезде Барнарда, где проведем в порту 72 часа. Так вот: корабль не покидать. Повторяю, все увольнительные отменяются. Я страдаю от несчастной любви и не хочу, чтобы у других было хорошее настроение. Все, конец».

Артур криво улыбнулся:

— Очаровательная личность. Хотел бы я иметь дочь — тогда я запретил бы ей выходить за него замуж.

— Не потребовалось бы, — заметил Форд. — Внешне вогоны привлекательны не больше, чем какая-нибудь жертва аборта.

— Форд, — спросил Артур, — а что эта рыба делает в моем ухе?

— Переводит. Загляни в книгу!

Поэзия вогонов занимает третье место во Вселенной по отвратительности.

На втором месте — стихи азготов с планеты Крия. Во время презентации нового шедевра поэтиссимуса Хряка Изящнейшего «Ода комочку зеленой слизи, найденному летним утром у меня под мышкой» четверо внимавших скончались от внутреннего кровоизлияния, а председатель комиссии по присуждению Ноббилингской премии чудом спасся, откусив себе ногу. Хряк, как сообщают, остался разочарован итогом презентации и собрался было читать все двенадцать книг своей саги «Бульканье в ванной», но тут его собственные внутренности в отчаянной попытке спасти цивилизацию устроили ему кровоизлияние в мозг.

Самые отвратительные стихи, а также их создательница Паула Нэнси Миллстоун Дженнингс из Гринбриджа (графство Эссекс, Англия) были уничтожены вместе с планетой Земля.

Простатник Джельц улыбнулся, причем медленно-медленно — не ради эффекта, кстати сказать, а просто потому что забыл, в какой последовательности сокращать мышцы. Только что капитан с колоссальным удовольствием грозил пленникам всеми возможными карами и теперь ощущал приятную расслабленность и даже готовность к некоторой грубости.

Пленники сидели на СОПах — Стульях Оценки Поэзии. Привязанные. Вогоны не питали никаких иллюзий относительно чувств, вызываемых их опусами. В далеком прошлом к литературе их толкало стремление доказать свою культурность, сейчас же — исключительно садизм.

Холодный пот выступил на челе Форда Префекта и потек по прикрепленным к вискам электродам. Электроды вели к целой батарее электронных устройств — к усилителям образности, модуляторам ритмики, фильтрам аллитерации и прочей аппаратуре для обострения восприятия стихов, дабы не терялся ни единый нюанс мысли автора.

Артур Дент сидел и трясся. Он понятия не имел, что его ждет, но твердо знал: во-первых, все дотоле случившееся ему не нравится, а во-вторых, дела вряд ли пойдут на лад.

— О, захверти хрубком… — начал декламировать вогон.

По телу Форда прошли судороги — это было даже хуже, чем он ожидал.

— …на хлярой холке, охреневаю мразно от маслов с наколкой.

— Ааааа! — вскричал Форд Префект, запрокинув голову. Сквозь застилавший глаза туман он смутно видел извивающегося на стуле Артура.

— Фриклявым шоктом я к тебе припуповею, — продолжал безжалостный вогон, — и уфибрахать ты, курерва, не посмеешь.

Его голос поднялся до невообразимых высот скрипучести.

— А то, блакуда, догоню и так отчермутожу, что до круземных фрагоперов не захбудешь — чтоб мне не быть вогоном, паска!

— Ннннииаааяяяяя! — завизжал Форд Префект и обмяк на ремнях, когда электронное очарование последней строки поразило его в самое сердце.

— Теперь, земляне, — заявил вогон (он не знал, что Форд Префект на самом деле родом с маленькой планеты близ Бетельгейзе, да и знал бы — не обратил внимания), — я предоставляю вам выбор! Либо умрите в вакууме космоса, либо… — он выдержал мелодраматическую паузу, — либо скажите: как вам мои стихи?

Форд судорожно вздохнул, провел пересохшим языком по шершавому небу и простонал.

— Вообще-то мне понравилось, — бодро сказал Артур.

У Форда от удивления отвисла челюсть. До такого подхода к делу он еще не додумался.

Вогон приподнял брови (они надежно прикрывали нос и потому вызывали у зрителя скорее приятные чувства) и с долей растерянности проговорил:

— Вот как?..

— Да-да, — заверил Артур. — Меня просто потрясла их метафизическая образность.

Форд не сводил с него глаз, пытаясь привести в порядок мысли и настроить их на этот совершенно новый, неожиданный лад.

— Ну же, дальше! — нетерпеливо сказал вогон.

— И… э-э… оригинальная ритмика, — продолжал Артур, — которая контрапунктирует… э-э…

Он запнулся, и тут ожил Форд:

— …контрапунктирует сюрреализм основополагающей метафоры…

Он тоже запнулся, но Артур уже подхватил эстафету:

— …человечности…

— Вогонечности, — прошипел Форд.

— Да, вогонечности чуткой души поэта, — тут Артур, так сказать, оседлал своего конька, — которая посредством самой структуры стиха сублимирует одно, освобождается от другого и находит общий язык с фундаментальной дихотомией третьего. Приходит глубокое и ясное понимание того… э-э… того…

Форд нанес завершающий удар.

— Того, о чем шла речь в произведении! — воскликнул он и добавил сквозь зубы:

— Молодец, Артур, ловко сработано.

Переполненная горечью душа вогона была тронута. Но потом он подумал: «Нет, слишком поздно!» И сказал:

— Итак, вы считаете, что я пишу стихи, потому что под маской черствости скрывается ранимость и желание быть любимым? Да?

Форд издал нервный смешок:

— Все мы в глубине души…

Во гон встал:

— Вы жестоко заблуждаетесь. Я пишу стихи, чтобы дать волю своей черствости. Эй, охранник! Отведи пленников к шлюзу номер три и вышвырни их в космос!

Здоровенный молодой вогон выступил вперед и толстыми ручищами вырвал их из стульев.

— Нас нельзя в космос, — взмолился Форд. — Мы пишем книгу!

— Сопротивление бесполезно! — рявкнул охранник. Это была первая фраза, которой он научился в армии.

— Я не хочу умирать! — закричал Артур. — У меня еще головная боль не прошла!

Охранник крепко схватил их за шеи и вытолкал в коридор. Хлопнула стальная дверь. Капитан задумался и тихонько замычал, перелистывая книжечку своих стихов.

— Контрапунктирует сюрреализм основополагающей метафоры… — произнес он и, мрачно улыбнувшись, закрыл книжечку.

Охранник волок пленников по длинному стальному коридору.

— Это замечательно, — хрипел Артур. — Просто великолепно… Отпусти, скотина!

— Не волнуйся, — сказал Форд. И тоскливо добавил:

— Я что-нибудь придумаю.

— Сопротивление бесполезно! — взревел охранник.

— Не надо так говорить, — попросил Форд. — Как можно сохранять присутствие духа, когда слышишь такие слова?

— Вот! — запричитал Артур. — А у тебя-то родную планету не уничтожили… Я проснулся утром, думаю: денек пригожий, почитаю, собаку расчешу… Сейчас только четыре пополудни, а меня уже вышвыривают из чужого корабля в шести световых годах от дымящихся останков Земли!

Он поперхнулся и закашлялся, когда вогон еще сильнее сдавил его шею.

— Артур, заткнись, не устраивай истерик!

Форд отчаянно пытался сосредоточиться, но крики охранника: «Сопротивление бесполезно!» — ему мешали.

— И ты заткнись! — рявкнул Форд.

— Сопротивление бесполезно!

— А, брось… — Форд изловчился и заглянул охраннику в глаза.

Неожиданно его осенило. — Неужели тебе это нравится?

Вогон встал как вкопанный, и на его лице медленно возникло выражение чудовищной глупости.

— Нравится? — тупо повторил он. — Что ты имеешь в виду?

— У тебя жизнь насыщенная? Интересная? Маршировать, кричать, выкидывать людей в космос — все это дает тебе глубокое удовлетворение?

Охранник уставился в низкий металлический потолок; его брови едва не заехали одна за другую, челюсть отвисла.

— Ну, служба нормальная… — наконец проговорил он и тут же замолчал, с видимым напряжением пытаясь разобраться в неповоротливых мыслях. — Хотя, с другой стороны, лень… — Вогон снова задумался, и для этого ему понадобилось изучить потолок. — Зато мне нравится кричать. — Он набрал полную грудь воздуха. — Сопротивление…

— Конечно, — торопливо перебил Форд. — У тебя это здорово получается.

Но если лень, — теперь Форд говорил медленно, чтобы довести до адресата смысл каждого слова, — то что тебя привлекло? Дамочки? Красивая форма? Или увлекательная задача примириться с бездумным однообразием?

Артур ошарашенно глядел то на Форда, то на охранника.

— Ну, — пробормотал вогон, — э-э… не знаю. Просто делаю, как ведено.

Моя тетушка сказала, что охранник на корабле — это хорошо. Знаете, красивая форма, служба…

— Вот видишь, Артур, — изрек Форд с видом человека, нашедшего веский довод в споре, — а ты говоришь, что у тебя неприятности… Попробуй представить его проблемы. Несчастный парень! Всю жизнь маршировать и выпихивать людей в космос!

— И кричать, — добавил охранник.

— И кричать, разумеется. — Форд отечески похлопал по здоровенной лапище, зажимавшей его шею. — Он даже не знает, зачем все это делает!

Артур с прискорбием согласился. Но молча, так как воздуха ему не хватало.

Охранник глухо заворчал:

— Да ты все это так поворачиваешь, что, пожалуй…

— Молодец! — поощрил Форд.

— Ну, а выход-то какой?

— Выход в решительном протесте! — воскликнул Форд. — Заявишь им, что отказываешься…

— Грмммм… Что-то мне это не больно нравится.

Форд почувствовал, что момент ускользает.

— Погоди, погоди, самое интересное…

Но вогон ухватил пленников покрепче и вновь потащил их к шлюзу.

— Не-е, знаешь, если вам все равно, выкину-ка я лучше вас обоих в космос, а потом пойду покричу хорошенько.

Форду Префекту было отнюдь не все равно.

— Но как же! — настаивал он. — Я еще не рассказал тебе о музыке, литературе… Аааргх-х!

— Сопротивление бесполезно! — гаркнул охранник. И добавил:

— Видишь ли, со временем меня произведут в Старшие Кричащие Офицеры, а у некричащих и непихающих шансов сделать карьеру практически нет.

Они вошли в шлюзовую камеру.

— А вот за сочувствие спасибо. — Охранник швырнул пленников на пол и устремился прочь.

Форд вскочил и уперся плечом в люк, который уже почти захлопнулся.

— Погоди! — вскричал он. — А как же чудесный мир, о котором ты не имеешь ни малейшего представления?! Вот, к примеру… — Форд в отчаянии выпалил первое, что пришло ему в голову:

— …начальные такты Пятой симфонии Бетховена: «Да-да-дада-ам!» Тебе это что-нибудь говорит?

— Если честно — нет, — признался охранник. — Но я обязательно спрошу у тетушки.

Люк неумолимо захлопнулся, и все звуки смолкли, за исключением приглушенного гула корабельных двигателей.

— А в общем-то с ним можно было бы поработать, — пробормотал Форд и бессильно привалился к переборке.

— Э… что теперь? — робко осведомился Артур.

— Через несколько секунд вот этот люк перед нами автоматически распахнется, и мы, полагаю, вылетим в космос и задохнемся. Конечно, если набрать полную грудь воздуха, то секунд тридцать протянуть можно…

— Итак, нас ждет смерть, — подытожил Артур.

— Да. Впрочем… Нет! Подожди! — Форд внезапно прыгнул куда-то в сторону. — Что это за тумблер?! — возопил он.

— Что? Где? — вскричал Артур.

— Шутка, — сказал Форд. — Нас все-таки ждет смерть.

— Знаешь, — проникновенно произнес Артур, — вот в такие моменты, находясь взаперти в шлюзовой камере вогонского корабля вместе с жителем Бетельгейзе и готовясь отдать концы в пучинах космоса… вот в такие моменты я дико сожалею, что не слушался в детстве маму.

Зарокотал мотор.

Люк открылся, засвистел, вырываясь наружу, воздух, и Форд с Артуром вылетели в космос, будто пробки из игрушечного ружья.

«Путеводитель „Автостопом по Галактике“» — книга в высшей степени замечательная. За многие годы содержание статей неоднократно менялось.

Статьи для «Путеводителя» сочиняли бесчисленное множество исследователей и путешественников.

Вот как начинается введение к книге:

(Когда вводная часть заканчивается, «Путеводитель» сообщает действительно важные, жизненно необходимые вам сведения. Ну, скажем, такие: жители сказочно красивой планеты Бетсаламин настолько обеспокоены эрозией окружающей среды, вызванной забавами десяти миллиардов ежегодно приезжающих туристов, что определенная с точностью до грамма разница между общим весом пищи, съеденной вами на планете, и общим весом ваших экскрементов хирургическим путем удаляется из вашей физической массы, то бишь из вашего собственного тела; поэтому, сходив в туалет, не забудьте взять квитанцию.) Честно говоря, перед чудовищной необъятностью космоса пасовали и еще более великие умы, чем авторы вводной части «Путеводителя».

Для описания межзвездных пучин можно придумывать самые красочные сравнения, однако факт остается фактом: подобные расстояния просто не укладываются в человеческом воображении.

Даже свету — который распространяется настолько быстро, что многие цивилизации тысячи лет не могут понять, распространяется ли он вообще, — так вот, даже свету требуется некоторое время на путешествие в космосе.

Так, он тратит восемь минут, чтобы добраться от звезды, которую называли Солнцем, до места, где когда-то находилась Земля, и еще четыре года — до ближайшего звездного соседа, Альфы Проксимы. А чтобы достичь противоположного конца Галактики (Дамограна, к примеру), требуется немного больше: пятьсот тысяч лет.

Рекордное время преодоления такой дистанции для путешествующих автостопом — пять лет; вот только вам вряд ли удастся что-нибудь толком посмотреть по дороге.

«Набрав полную грудь воздуха, — говорится в „Путеводителе“, — вы можете продержаться в вакууме около тридцати секунд». Однако далее там сказано: вероятность того, что в умопомрачительных просторах космоса вас подберет в течение тридцати секунд проходящий мимо корабль, равняется одному к двум в степени 267709.

По удивительному совпадению, таков номер телефона некой квартиры в Айлингтоне, где Артур однажды познакомился на вечеринке с очаровательной девушкой, но дальше знакомства дело не зашло — ее увел какой-то наглец.

Хотя планета Земля, квартира в Айлингтоне и тот телефонный аппарат канули в небытие, все же приятно заметить: все это в какой-то степени связано с фактом, что через 29 секунд Форд и Артур были спасены.

Форд Префект и Артур Дент лежали на тротуаре и, словно выброшенные на берег рыбы, судорожно ловили губами воздух.

— Ну вот, — прохрипел Форд, — я же говорил, что придумаю что-нибудь.

— О да, — выдавил Артур.

— Здорово меня осенило! — продолжал Форд. — Найти мимо проходящий корабль, чтоб нас подобрали.

— А кстати, где мы? — поинтересовался Артур.

— Не знаю, — ответил Форд. — Я еще не открыл глаза.

— Я тоже еще нет…

Вселенная подпрыгнула… застыла… после чего растеклась и разбрызгалась в разнообразных неожиданных направлениях.

Артур и Форд, открыв глаза, с удивлением огляделись.

— Боже всемогущий, ну прямо побережье у Саутенда! — воскликнул Артур.

— Черт побери, как я рад это слышать, — облегченно вздохнул Форд.

— Почему?

— Я уж подумал, что с ума схожу.

— Кто знает? Может, тебе только показалось, что я это сказал.

Форд замер:

— Так ты это сказал или нет?

— Кажется, сказал, — медленно произнес Артур.

— Что ж, возможно, мы оба сходим с ума.

— Если учесть все обстоятельства, — сказал Артур, — думать, что это Саутенд, — чистое безумие.

— Но ты-то думаешь, что это Саутенд?

— Да.

— И я так думаю.

— Следовательно, мы спятили.

— А денек-то какой для этого!

— Согласен, денек отличный, — заметил проходивший мимо маньяк.

— Кто это такой? — спросил Артур.

— Кто — тот дядька с пятью головами и кустом бузины? Понятия не имею.

Прохожий какой-то.

— А-а.

Они сидели на тротуаре и с некоторым беспокойством смотрели, как тяжело скачут на песке дети-гиганты и стремительно несутся по небу дикие лошади.

— Знаешь, — кашлянув, начал Артур, — если это Саутенд, то что-то с ним неладно…

— Ты намекаешь на тот факт, что море неподвижно, как скала, а дома колышатся туда-сюда? Да, я тоже подумал, что это как-то странно.

Внезапно раздался женский голос. Самый обычный приятный женский голос.

Он произнес:

— Один к двум в степени сто тысяч…

Форд огляделся в поисках источника звука, но не увидел ничего, что бы его заинтересовало.

— Кто это сказал? — воскликнул Артур.

— Понятия не имею! Будто кто-то подсчитывает коэффициент вероятности.

Ну, один к трем… Один к двум в степени сто тысяч — это очень маловероятно, надо тебе сказать.

Внезапно на них опорожнилось содержимое огромного резервуара с горчицей.

— Что это значит? — вскричал Артур.

— Ты о чем, о горчице?

— Нет, об этом подсчете вероятности!

— Понятия не имею. Просто ума не приложу. По-моему, мы на борту какого-то космического корабля.

— Причем, осмелюсь заметить, — заметил Артур, — явно не в каюте первого класса.

На материи пространства-времени появились складки — большие и уродливые.

— А-а-а-а-ргхх! — завопил Артур, почувствовав, что его тело размягчилось и потекло в неожиданных направлениях. — Саутенд тает… звезды кружатся… мои ноги засасывает закат… левая рука вообще куда-то делась… — Тут ему в голову пришла страшная мысль:

— Как же я теперь буду пользоваться электронными часами? — Он перевел взгляд на Форда:

— Форд, ты превращаешься в пингвина. Перестань!

Опять раздался голос:

— Один к двум в степени семьдесят пять тысяч.

Форд вперевалочку бегал вокруг пруда.

— Эй, голос! — сердито прокрякал он. — Где ты? Что происходит и как это остановить?

— Успокойтесь, пожалуйста, — произнес приятный голос. Так увещевает стюардесса пассажиров самолета с двумя моторами, один из которых объят пламенем. — Вы в полной безопасности.

— Не в этом дело! — бесновался Форд. — Дело в том, что я сейчас пингвин, хоть и в безопасности, а у моего коллеги быстро кончаются все конечности!

— Порядок, они снова на месте, — заверил Артур.

— Один к двум в степени пятьдесят тысяч.

— Правда, — заметил Артур, — они у меня несколько длиннее, чем хотелось бы, но…

— Эй! — вскричал Форд. — Тебе не кажется, что пора сказать что-нибудь более толковое?

— Добро пожаловать на борт «Золотого сердца», — объявил голос. — Прошу не принимать близко к сердцу, — продолжал голос, — все, что вы, возможно, видите и слышите, — это лишь временный побочный эффект вашего чудесного спасения от неминуемой гибели при вероятности один к двум в степени двести семьдесят шесть тысяч, а то и выше. Сейчас на борту вероятностный фактор один к двум в степени двадцать пять тысяч. Мы войдем в нормальную вероятность, как только определим, что вообще можно считать нормой.

Благодарю за внимание. Один к двум в степени двадцать тысяч.

Голос смолк.

Форд и Артур оказались в маленькой комнатке со светящимися розовыми стенами.

— Артур! — в экстатическом восторге закричал Форд. — Это фантастика!

Нас подобрал корабль на невероятностной тяге! Обалдеть можно! Ходили всякие слухи, и, разумеется, их официально опровергали, но, стало быть…

Невероятностная тяга! Артур, это просто… Артур! Что с тобой такое?

Артур лежал на полу, отчаянно пытаясь прижать его плотнее к стенам, однако из щелей тянулись крохотные, покрытые шерсткой руки с измазанными чернилами пальцами и доносился безумный писк торопливых голосков.

Артур в ужасе повернул голову:

— Форд! Там бесконечное множество обезьян, которые только что написали «Гамлета» и хотят с нами об этом поговорить.

Невероятностная тяга — чудесное изобретение, позволяющее преодолевать межзвездные пучины за неуловимо малую часть секунды и безо всякой там чудовищно неуклюжей возни в гиперпространстве.

Основы невероятностной тяги были открыты благодаря счастливой случайности; затем их реализовала на практике группа ученых Галактического правительства, работавшая на Дамогране.

Вот вкратце история открытия.

Принципы создания малых количеств конечной невероятности путем элементарного подключения логических цепей ССМ — Сверхкрохотуленького Субмезонного Мозга к построителю атомных векторов, взвешенному в мощном генераторе броуновского движения (таковым с успехом может служить чашка горячего крепкого чая), были, разумеется, хорошо известны и даже зачастую применялись: например, чтобы оживить скучную вечеринку неожиданным смещением всех молекул одежды хозяйки на полметра влево.

Многие почтенные физики заявляли, что с этим они мириться не могут — возможно, потому, что это профанация науки, но скорее, потому, что их на такие вечеринки просто не приглашали.

А еще они не могли мириться с постоянным провалом всех попыток сконструировать генератор поля бесконечной невероятности, необходимого для того, чтобы перенести космический корабль через умопомрачительные межзвездные пучины. И в конце концов физики с раздражением объявили, что создание подобной машины фактически невозможно.

Затем как-то раз один студент, которого оставили убираться в лаборатории после особенно неудачной вечеринки, вдруг стал рассуждать следующим образом: если создание такой машины фактически невозможно, значит, по логике, это событие конечной невероятности. Стало быть, достаточно рассчитать конкретное значение этой невероятности, ввести полученное число в генератор конечной невероятности, дать генератору чашку горячего крепкого чая и…

Так студент и поступил. Каково же было его удивление, когда выяснилось, что он сделал долгожданное открытие!

Впрочем, его удивление выросло во сто крат, когда сразу после торжественного вручения «Галактической премии за исключительную одаренность» его линчевала неистовая толпа почтенных физиков, которые наконец поняли, с чем действительно не могут мириться — с чересчур умными коллегами.

Невероятностнонепроницаемая рубка управления «Золотого сердца» выглядела точь-в-точь как рубка управления самого обычного звездного корабля за тем лишь исключением, что была чистой, опрятной и новой, словно с иголочки. В одном углу, сгорбившись, сидел робот. Его блестящая металлическая голова понуро склонилась над блестящими металлическими коленями. Робот тоже был новым, хорошо сложенным, отполированным, и все же при взгляде на него неизвестно почему складывалось впечатление, будто отдельные части его тела плохо стыкуются между собой. На самом деле они стыковались идеально — просто что-то в его осанке наводило на мысль, что они могли бы стыковаться лучше.

Зафод Библброкс нервно мерил шагами рубку, задевая разное сверкающее оборудование и возбужденно хихикая. Триллиан считывала показания приборов; громкоговорящая система разносила ее голос по кораблю:

— Один к пяти… Один к четырем… к трем… к двум… Вероятностный фактор один к одному, норма. Повторяю, мы вошли в норму. — Она выключила микрофон, затем, мимолетно улыбнувшись, вновь включила его:

— Теперь все, с чем вы не в состоянии справиться, — ваша личная проблема. Отдыхайте. Вас пригласят.

— Кто они, Триллиан? — раздраженно спросил Зафод.

— Откуда мне знать, просто какие-то ребята, которых мы подобрали в секторе Зет-Зет-9-множественное-Зет-Альфа.

— Все это, конечно, очень мило, — пожаловался Зафод, — но не кажется ли тебе, что в данных обстоятельствах довольно глупо. Мы ведь в бегах, за нами охотится вся полиция Галактики. Не самое подходящее время подвозить автостопщиков… Согласен: десять баллов по благородству, но минус несколько миллионов по здравомыслию, так ведь? — И нервно забарабанил по пульту управления.

Триллиан спокойно отвела его руку, пока он не успел стукнуть по чему-нибудь важному. При всех достоинствах Библброкса (кипучая энергия, фрондерство, тщеславие) руки у него были явно не тем концом вставлены, и одним экстравагантным жестом он мог, сам того не желая, запросто взорвать корабль. Триллиан подозревала: у Зафода жизнь такая увлекательная главным образом потому, что он сам редко соображает, что творит.

— Зафод, — терпеливо сказала она, — они находились в открытом космосе, беззащитные… Ты ведь не дал бы им погибнуть?

— Ну… в общем, не то чтобы погибнуть, но…

— Не то чтобы погибнуть? Но? — Триллиан склонила голову набок.

— Ну, может, их еще кто-нибудь подобрал бы…

— Еще секунда — и они были бы мертвы.

— Видишь, если бы ты хоть немного подумала, все решилось бы само собой.

— И ты бы спокойно обрек их на гибель?

— Ну не то чтобы спокойно, но…

— Так или иначе, — Триллиан повернулась к пульту, — я их не подбирала.

— Как это? Кто же тогда их подобрал?

— Корабль.

— А?

— Корабль. Когда мы шли на невероятностной тяге.

— Это же невозможно!

— Возможно, просто очень-очень маловероятно. Послушай, Зафод, — Триллиан похлопала его по руке, — не волнуйся. Думаю, они нам не помеха…

Я пошлю за ними робота. Эй, Марвин!

Голова робота резко дернулась, затем почти неуловимо затряслась. Робот с трудом поднялся, будто отягощенный непривычной ношей, и предпринял (как решил бы сторонний наблюдатель) героическое усилие, чтобы пересечь комнату. Он остановился перед Триллиан и устремил взгляд куда-то сквозь ее левое плечо.

— Вам, полагаю, следует знать, что я в ужасно подавленном состоянии, — глухо произнес он. Голос у него был слабый и безжизненный.

— О Боже! — простонал Зафод и плюхнулся в кресло.

— Марвин, отправляйся в шлюзовую камеру и приведи сюда этих туристов, — вмешалась Триллиан.

Микросекундной паузой и почти неуловимой модуляцией тембра — ничего такого, на что можно было бы обидеться, — Марвин ухитрился выразить ужас и отвращение ко всем человеческим существам.

— Всего лишь? — спросил он.

— Да, — твердо заявила Триллиан.

— Удовольствия мне это не доставит, — отрешенно сообщил Марвин.

Зафод выскочил из кресла.

— Тебя и не просят получать удовольствие! — рявкнул он. — Иди и выполняй, ясно?

— Ясно, — с надрывом ответил Марвин. — Выполню.

— Отлично, — прорычал Зафод. — Великолепно… Крайне признателен…

Марвин медленно повернулся и поднял на него свои красные треугольные глаза.

— Я вас случайно не расстроил? — патетически вопросил он.

— Нет-нет, Марвин, — поспешно заверила Триллиан. — Все прекрасно.

— Мне не хотелось бы думать, что я вас расстраиваю.

— Нет, не беспокойся, все хорошо.

— Значит, вы не затаили где-нибудь в глубине души обиду? — допытывался Марвин.

— Нет, Марвин, нет, — принялась его улещать Триллиан. — Все просто чудесно… Жизнь есть жизнь.

Марвин сверкнул мрачной электронной улыбкой.

— Жизнь! — воскликнул он. — Не говорите мне о жизни.

Робот повернулся и с безысходным видом поплелся прочь. Стальная дверь закрылась за ним с глухим удовлетворенным чмоканьем.

— По-моему, я его долго не выдержу, — утомленно призналась Триллиан.

Большая Галактическая Энциклопедия дает следующее определение робота:

«Механический аппарат для выполнения работы». Рекламный отдел Кибернетической корпорации Сириуса описывает робота так: «Товарищ пластиковый твой, с ним отдохнешь ты всей душой».

«Путеводитель по Галактике» не оставляет без определения и Рекламный отдел Кибернетической корпорации Сириуса: «Стадо безмозглых олухов, которых первыми поставят к стенке, когда произойдет революция».

— Корабль, похоже, совсем новенький, — сказал Форд.

— Откуда ты знаешь? — спросил Артур. — Тебе подсказало какое-то устройство, определяющее возраст металла?

— Нет, я просто нашел рекламный буклет. Вот, гляди. — Форд ткнул в одну из страниц.

«Сенсационное открытие в области невероятностной физики, — говорилось там. — При движении на невероятностной тяге корабль находится одновременно в любой точке Вселенной. На зависть всем центральным властям».

Форд увлеченно изучал технические характеристики, то и дело восхищенно присвистывая и ахая — видимо, галактическая ветротехника значительно продвинулась вперед за годы его ссылки.

Артур сперва слушал, потом, так как не понимал практически ничего, отвлекся и начал бесцельно водить рукой по клавишам какого-то невообразимо сложного компьютера. Его внимание привлекла крупная зазывно-красная кнопка под экраном, и он ее нажал. На экране вспыхнула надпись: «Пожалуйста, не трогайте больше эту кнопку». Артур вздрогнул и пришел в себя.

— Слушай, — взахлеб упивался Форд, — феноменальная автоматика! «Новое поколение роботов и компьютеров Кибернетической корпорации Сириуса, наделенных НХЛ».

— НХЛ? — переспросил Артур. — Национальная хоккейная лига?

— Отнюдь — это натуральные характеристики личности.

— Звучит как-то неприятно, — заметил Артур.

— И не только звучит, — раздался голос сзади. Голос был слабым и безжизненным и сопровождался почти неуловимым скрипом.

Дент и Префект, обернувшись, увидели на пороге сутулого металлического человека.

— «Неприятно» — не то слово, — продолжал Марвин. — Не говорите мне об этом. Взять, к примеру, дверь. — В модуляторе звука включились цепи сарказма — робот изобразил стиль рекламного буклета:

— «У всех дверей нашего корабля легкий, жизнерадостный нрав. Они с удовольствием распахнутся и вновь захлопнутся за вами, испытав чувство глубокого удовлетворения в связи с отлично выполненной работой».

Дверь за ним закрылась и действительно издала удовлетворенный, похожий на вздох звук: «Хмммммм-а!» Марвин оглянулся на нее с нескрываемым отвращением. Логические цепи его мозга клацали и лязгали, прикидывая возможность физической расправы над услужливым механизмом. Потом включились другие цепи: «Зачем? К чему стараться? Разве что-нибудь в этом мире заслуживает внимания?» Иные цепи — так, для развлечения, — провели молекулярный анализ двери, замерили уровень водородной эмиссии в кубическом парсеке окружающего пространства и от скуки отключились.

— Идемте, — выдавил из себя Марвин. — Мне приказано привести вас в рубку. Мне, с моим могучим интеллектом, приказывают привести вас в рубку… И это называется «удовлетворение от работы»?!

Он повернулся и направился к ненавистной двери.

— Э… простите, — молвил последовавший за ним Форд. — Какому правительству принадлежит этот корабль?

Марвин не удостоил его взглядом.

— Вы только посмотрите на эту дверь, — бубнил он. — Сейчас она опять откроется.

С тихим подхалимским подвыванием дверь распахнулась, и все вышли в коридор. Дверь со смачным звуком встала на место.

— Ненавижу эту дверь, — пробормотал Марвин. — Я случайно не действую вам на нервы?

— Какому правительству… — начал Форд, но робот его перебил:

— Никакому. Он украден.

— Украден? Кто ж его украл?

— Зафод Библброкс.

С лицом Форда произошла невероятная метаморфоза, а его левая нога на полушаге застыла в воздухе.

— Зафод Библброкс?.. — слабо повторил он.

— Я что-нибудь не то сказал? — произнес Марвин. — В таком случае прошу меня извинить. Надо признаться, у меня сейчас отвратительное настроение, я страшно угнетен… О Боже, еще одна самодовольная дверь… Жизнь! Не говорите мне о жизни.

Зафод, развалившись в кресле, слушал радио.

— …последние известия на нашей субэфирной волне. Мы вещаем круглосуточно на всю Галактику. Ну, во-первых, большой привет всем формам жизни… и всем прочим… главное, улыбаться и не забивать голову ерундой.

Разумеется, сейчас в центре внимания всей Галактики сенсационная кража не имеющего аналогов корабля на невероятностной тяге, которую совершил не кто иной, как Президент Галактики Зафод Библброкс. Напрашивается вопрос: не свихнулся ли окончательно великий Библброкс, изобретатель «Пангалактического грызлодера», бывший авантюрист, любимец Зевсовой Утехи, недавно всеобщим голосованием в седьмой раз признанный Самым Дурноодетым Существом… Мы адресуем вопрос его личному психоаналитику Гэгу Пол гному…

Триллиан выключила радио.

— Эй! — завопил Библброкс. — Ты зачем это сделала?

— Я вот о чем думаю…

— И не даешь дослушать выпуск новостей, где про меня рассказывают?

— Ты и так достаточно про себя наслушался.

— Нет, я очень неуверен в себе!

— Забудь на минутку о своей персоне. Важное дело.

— Если есть дело более важное, чем моя персона, я хочу, чтобы его немедленно зарегистрировали и сожгли!

Зафод бросил на Триллиан яростный взгляд, потом рассмеялся.

— Послушай, — сказала она. — Мы подобрали этих ребят…

— Каких ребят?

— Которых мы подобрали.

— А, этих…

— Мы подобрали их в секторе Зет-Зет-9-множественное-Зет-Альфа.

— И что? — спросил Зафод, моргая.

Триллиан тихо произнесла:

— Тебе это ничего не говорит?

— М-м-м-м. Зет-Зет-9-множественное-Зет-Альфа.

Зет-Зет-9-множественное-Зет-Альфа?

— Ну?

— Э-э-э… А что означает «Зет»? — спросил Библброкс.

— Которое?

— Любое.

При общении с Зафодом Триллиан труднее всего давалось умение различать, когда он прикидывается глупым, чтобы сбить с толку собеседника; когда он прикидывается глупым, потому что не хочет думать, и предпочитает, чтобы это сделал за него кто-нибудь другой; когда он прикидывается феноменально глупым, чтобы скрыть, что чего-то не понимает, и когда он просто проявляет глупость.

Триллиан вздохнула и вызвала на экран карту звездного неба.

— Это тот самый сектор, из которого ты меня увез.

Библброкс растерянно посмотрел на экран:

— Вот это да… Как же мы очутились в этакой дыре?

Пропустив последнее замечание мимо ушей, Триллиан терпеливо пояснила:

— Невероятностная тяга. Мы находимся сразу во всех точках Вселенной.

— Обалдеть! Я хочу убедиться… Компьютер!

Немедленно пробудился бортовой компьютер производства Кибернетической корпорации Сириуса, вездесущий, контролирующий каждую молекулу корабля.

— Привет! — жизнерадостно гаркнул он, одновременно выплюнув узкую полоску телеграфной ленты — так просто, для регистрации факта. На ленте было отпечатано: «Привет!»

— О Боже, — пробормотал Зафод. Он недолго имел дело с бортовым компьютером, но уже успел его возненавидеть.

— Можете не сомневаться, — продолжал компьютер с бойкостью рекламного агента, — какова бы ни была ваша проблема, я готов ее решить.

— Да-да, — рассеянно сказал Зафод. — Я, пожалуй, обойдусь листком бумаги.

— А то как же! — воскликнул компьютер, одновременно извергая свою мысль в мусорную корзину. — Прекрасно понимаю. Если вам только когда-нибудь понадобится…

— Заткнись, — бросил Зафод и, прихватив карандаш, сел рядом с Триллиан за пульт.

— Ладно, — обиженно проговорил компьютер. — Но если вы интересуетесь прогнозом невероятности, то позвольте обратить ваше внимание на любопытный факт. Вы отдаете себе отчет, что жизнь большинства людей впрямую зависит от телефонных номеров?

Лица Зафода страдальчески искривились.

— Ты спятил?

— Я — нет. А вот вы точно спятите, когда узнаете…

Триллиан вдруг встрепенулась и застучала по кнопкам под экраном невероятностного курса.

— Телефонный номер? — напряженно повторила она. — Мне послышалось или это штуковина и впрямь сказала «телефонный номер»?

На экране вспыхнули цифры. Компьютер, выждав вежливую паузу, продолжал:

— Я хочу сказать…

— Можешь не беспокоиться, все и так ясно, — оборвала Триллиан. — Сюда идут те, кого мы подобрали. Дай-ка их изображение на монитор.

Марвин плелся по коридору, не прекращая стенаний:

— …и в довершение ко всему, разумеется, адская боль в диодах левой стороны…

— Неужели? — мрачно спросил вышагивающий рядом Артур.

— О, еще какая, — заверил Марвин. — Сколько раз просил их заменить, но разве кто-то меня слушает?

— Могу себе представить.

Форд что-то тихонько насвистывал, порой неразборчиво мыча:

— Так-так-так, Зафод Библброкс…

Внезапно Марвин остановился, предостерегающе поднял руку:

— Понимаете, что случилось?

— Нет. А что? — спросил Артур, который и не хотел понимать.

— Мы подошли к очередной двери.

Действительно, в конце коридора находилась раздвижная дверь.

— Так в чем дело? — нетерпеливо бросил Форд. — Нам туда?

— Нам туда? — язвительно повторил Марвин. — Да, это вход в рубку управления. Мне было приказано доставить вас в рубку управления, следовательно, «нам туда». Не удивлюсь, если труднее испытания для моих интеллектуальных способностей сегодня не будет.

Медленно, с величайшим презрением он шагнул к двери. Та отворилась.

— Благодарю вас, — проворковала она. — Вы сделали простую, обыкновенную дверь очень счастливой.

В груди Марвина заскрежетали шестеренки.

— Забавная штука жизнь, — трагическим тоном произнес он. — Кажется, вот предел, хуже не бывает… И тут становится еще омерзительнее!

Мучительно перевалив через порог, Марвин обратился к кому-то внутри помещения:

— Я выполнил ваше указание. Что прикажете делать дальше: тихо ржаветь в углу или скончаться прямо на месте?

— Будь любезен, пригласи их сюда, — раздался другой голос.

Артур посмотрел на Форда и, к немалому своему удивлению, обнаружил, что тот смеется.

— Чего…

— Тс-с! — перебил его Форд. И шагнул в рубку.

Нерешительно последовав за ним, Артур увидел развалившегося в кресле-качалке двухголового человека, задравшего ноги на пульт управления.

Левой рукой он ковырял в зубах правосторонней головы. Правосторонняя голова отдавалась этому занятию целиком, зато левосторонняя лучилась широкой беспечной улыбкой.

Странный человек махнул Форду рукой и с самым беззаботным видом сказал:

— Привет, Форд, как дела? Как мило, что ты нашел время заскочить ко мне.

Форд не дал себя перещеголять.

— А, Зафод, — протянул он. — Рад тебя видеть. Отлично выглядишь, старина, да и лишняя рука тебе идет… Славный корабль ты свистнул.

Артур вытаращил глаза.

— Ты знаешь этого типа?! — спросил он, дико ткнув пальцем в сторону Библброкса.

— Ха, знаю! — воскликнул Форд. — Позволь… — Он замолчал и решил начать церемонию представления с другого конца. — Мой друг, Артур Дент.

Его планету уничтожили, но Артура мне удалось вытащить.

— Ясно, — сказал Зафод. — Привет, Артур! Рад за тебя!

Его правая голова чуть повернулась, небрежно бросила: «Привет!» — и вновь открыла рот, чтобы можно было ковыряться в зубах.

— А это, — с нажимом продолжал Форд, — мой троюродный брат Зафод Библ…

— Мы знакомы, — оборвал его Артур.

Представьте себе, что вы блаженно мчитесь по скоростной полосе, без труда обгоняя надрывно ревущие машины, и вдруг по ошибке вместо пятой передачи включаете первую. Это, если можно так выразиться, выбивает из седла столь же решительно, сколь последняя реплика Артура вышибла из седла Форда.

— Что-что?

— Я сказал, мы знакомы.

Зафод, вздрогнув от удивления, вонзил зубочистку себе в десну.

— Э… вот как? Гмм…

— То есть как это — знакомы?! — возмущенно передразнил Форд. — Это Зафод Библброкс с Бетельгейзе-5, а не какой-нибудь паршивый Мартин Смит из Кройдона!

— А мне плевать, — холодно отрезал Артур. — Знакомы, и все. Да, Зафод Библброкс? Или прикажешь называть тебя… Филом?

— Что?! — вскричал Форд.

— Напомни, пожалуйста, — смиренно попросил Зафод. — У меня ужасная память на более или менее разумных существ.

— Вечеринка, — многозначительно произнес Артур.

— Ну, это вряд ли… — пробормотал Зафод.

— Артур, ты спятил?! Успокойся! — потребовал Форд.

Дент оставался непоколебим:

— На вечеринке полгода назад… Земля… Англия…

Зафод, напряженно улыбаясь, мотал головой.

— Лондон… — настаивал Артур. — Айлингтон.

— А-а, — смутившись, проговорил Зафод, — на той вечеринке…

Все это было несправедливо по отношению к Форду, который переводил взгляд с Артура на Зафода и обратно.

— Что же такое получается, — обратился он к Библброксу, — ты побывал на этой несчастной маленькой планетке?

— Нет, конечно, нет! — негодующе отмахнулся Зафод. — Так только, может, заскочил по пути…

— Но я там пятнадцать лет проторчал!

— Я же этого не знал, верно?

— И чем ты занимался?

— Да просто, знаешь ли, валял дурака…

— Явился незваным гостем, — произнес Артур, дрожа от ярости, — на маскарад…

— А иначе и быть не могло, — вставил Форд.

— И одна девушка… Впрочем, это уже не имеет значения, — горестно промолвил Артур. — Даже пепла не осталось…

— Что за девушка? — спросил Форд.

— Так, одна… Да, признаюсь, как я ни старался, у меня с ней не ладилось. Красивая, обаятельная, умная… Наконец я отвел ее в сторону и только начал разливаться соловьем, как вдруг врывается твой дружок и заявляет: «Эй, куколка, тебе не надоел этот парень? Поговори со мной — ведь я с другой планеты». С тех пор я ее не видел.

— Зафод?! — не в силах поверить, воскликнул Форд.

— Да, — сказал Артур, пригвоздив приятеля взглядом к полу и стараясь не чувствовать себя дураком. — У него было только две руки и всего одна голова, и он называл себя Филом, но…

— Но согласитесь, он действительно с другой планеты, — сказала Триллиан, входя в рубку.

Космический корабль «Золотое сердце» беззвучно бороздил пучины вечной космической ночи на обычной фотонной тяге. Четырем членам его экипажа было не по себе — тревожила мысль, что очутились они здесь не по собственной воле и не по воле случая, а благодаря каким-то диким вывертам физики, будто связи между людьми подчиняются тем же законам, что и связи атомарные или молекулярные.

Наступила искусственная корабельная ночь. Члены экипажа с облегчением разошлись по каютам.

Триллиан не спалось. Сидя на диване, она смотрела на свою последнюю и единственную связь с Землей — маленькую клетку с двумя белыми мышами, которую, покидая родной дом, захватила с собой. Триллиан, конечно, не рассчитывала когда-либо вернуться, и все же ее удивляло собственное спокойствие, даже безразличие, с каким она встретила сообщение о гибели планеты. Все это казалось каким-то далеким, нереальным… Триллиан с отсутствующим видом долго наблюдала за мечущимися в клетке мышами, затем стряхнула оцепенение и вышла на мостик — наблюдать за игрой перемигивающихся огней и цифр на пульте управления. Ей очень хотелось знать: о чем это, интересно, она старается не думать?

Зафоду Библброксу тоже не спалось и тоже хотелось знать: о чем это он не позволяет себе думать? Всю жизнь он страдал от странного гнетущего чувства, что в этом мире ему не место. Обычно Зафоду благополучно удавалось подавить в себе это ощущение и жить себе припеваючи, но неожиданное появление Форда Префекта и Артура Дента разворошило ноющие опасения: не место ему тут.

Не спалось и Форду — наконец-то он снова в пути! Пятнадцать лет заточения остались позади — а ведь надежда уже почти покинула его… В компании Зафода не соскучишься! Поразительно: Библброкс стал Президентом Галактики! Впрочем, поразительным был и способ его отставки с этого поста.

Есть ли здесь некий скрытый смысл? Зафода можно не спрашивать: он никогда не мог объяснить свои поступки — этакий гений непостижимости.

Единственный, кто спал, так это Артур: он страшно вымотался.

В дверь каюты Зафода постучали.

— Зафод?..

— Ну?

В овале света обрисовалась фигура Триллиан.

— По-моему, мы нашли то, что ты искал.

— Ну?

Форд, так и не сомкнув глаз, встал с постели, набросил на себя халат и побрел в рубку управления. К своему удивлению, он увидел там две склоненные над приборами фигуры.

— «Золотое сердце» ложится на орбиту, — говорила Триллиан. — Координаты планеты в точности соответствуют твоим предсказаниям.

Зафод повернулся на шум.

— Форд! — позвал он. — Скорей иди сюда! Посмотри!

Форд приблизился и посмотрел — на экране горела череда цифр.

— Узнаешь эти галактические координаты? — спросил Зафод.

— Нет.

— Сейчас я тебе подскажу. Компьютер!

— Привет, ребята! — восторженно откликнулся компьютер. — Тепленькая у нас компания, да?

— Заткнись, — грубо буркнул Зафод, — и дай изображение на экраны.

Свет в рубке погас. Только огни приборных индикаторов отражались в четырех парах глаз и на чернильно-черных, девственно пустых экранах.

— Узнаешь? — прошептал Зафод.

Форд нахмурился:

— Э-э… нет.

— Что ты видишь?

— Ничего.

— Узнаешь?!

— О чем ты?

— Мы в туманности Лошадиная Голова. Вокруг кромешная тьма.

— И я должен был это узнать по пустым экранам?

— Внутри пылевой туманности экраны слепнут, — возбужденно проговорил Зафод и громко рассмеялся:

— Эй, здорово, просто великолепно!

— Мы торчим в облаке пыли — чего тут великолепного? — поинтересовался Форд.

— Что бы ты ожидал здесь найти? — спросил Библброкс.

— Ничего.

— Ни звезд, ни планет?

— Конечно.

— Компьютер! — заорал Зафод. — Обзор на 180 градусов — и без комментариев!

Вначале казалось, будто ничего не изменилось. Затем появилось изображение двух звезд, большой и маленькой, и на их фоне багровое свечение, тонущее во мраке, ночная сторона планеты.

— Нашел! — дико завопил Библброкс, молотя кулаками по пульту. — Нашел!

— Что нашел?! — не выдержал Форд.

— Самую невероятную изо всех когда-либо существовавших планет, — торжественно объявил Зафод.

(Выдержка из «Путеводителя „Автостопом по Галактике“», стр. 634784, раздел 5а. Статья под названием «Магратея»)

Артура разбудила шумная перепалка. Он встал и прошел в рубку.

— Ты просто рехнулся, Зафод! — отчаянно размахивал руками Форд. — Магратея — миф, нелепость!

— И все же мы лежим на ее орбите, — настаивал Библброкс.

— Послушай, лично ты можешь лежать на чем угодно, — многозначительно сказал Форд, — но если…

— Компьютер! — гаркнул Зафод.

— О Боже…

— Привет! Говорит Эдди, ваш бортовой компьютер. Настроение у меня — лучше не бывает! С огромным удовольствием прогоню через себя любую программу, которую вы вздумаете запустить.

— Определи-ка для начала наше местоположение, — велел Зафод.

— Раз плюнуть, старина!.. Мы на орбите легендарной планеты Магратея, высота — триста миль.

— Это ничего не доказывает, — возразил Форд. — Я бы такому компьютеру и собственный вес определить не доверил!

— Зафод, — вмешалась Триллиан, — подходим к дневной стороне планеты. — И добавила вполголоса:

— Еще неизвестно какой…

— Эй, ты на что намекаешь? Планета ведь оказалась именно там, где я ожидал?

— Да, не спорю, действительно — планета есть. Только я не возьмусь отличить Магратею от любого другого безжизненного каменного шара. Между прочим, скоро рассвет.

— Хорошо, хорошо, — пробормотал Зафод. — Пусть хоть глаза порадуются…

Компьютер!

— О, сколько лет, сколько зим! С превеликим уд…

— Заткнись и дай нам панораму планеты.

Ничем не примечательная темная масса заполнила экраны. Все смотрели на нее во внезапно наступившей тишине. Зафод от возбуждения дрожал.

— Летим над ночной стороной! — торжественно провозгласил он. — В трехстах милях под нами поверхность планеты…

Зафод Библброкс пытался придать моменту подобающее величие. Магратея!

Его неприятно уязвил скептический настрой Форда. Магратея!!!

— Через несколько секунд, — продолжил он, — мы увидим… Глядите!

Торжественность наконец-то достигла апогея. Даже самый бывалый межзвездный бродяга невольно затаит дух перед сказочно красивой картиной рассвета, наблюдаемой из космоса, но восход двойной звезды — одно из чудес Галактики.

Из кромешной тьмы ударил луч слепящего света. Он потихоньку полз, растекался прозрачной полосой, и вдруг показались два пылающих горнила, пронизав огнем черные края горизонта. Разреженная атмосфера планеты сразу заиграла яркими красками.

— Заря!.. — выдохнул Зафод. — Двойные светила Солианис и Рам!

— Или какие-то другие, — тихо заметил Форд.

— Солианис и Рам! — капризно повторил Зафод.

Звезды на всю катушку засверкали в космической ночи, и в то же время раздалась почти неслышная призрачная музыка: то с закрытым ртом мычал что-то Марвин, иронично выражая свое неувядаемое презрение к людям.

Залюбовавшись игрой света. Форд тоже почувствовал волнение — правда, не большее, чем при всякой первой встрече с новой загадочной планетой. Но ему и этого было достаточно. Форда бесило, что Зафоду, дабы насладиться величием момента, потребовалось сочинять какую-то нелепую историю.

Магратея!.. Неужели же нельзя увидеть красоту сада, не убедив себя предварительно, что в нем обитают феи?!

Артуру весь этот шум вокруг Магратеи был совершенно непонятен. Он тихонько подошел к Триллиан и поинтересовался причиной спора.

— Я знаю лишь то, что говорил мне Зафод, — прошептала она. — Магратея, кажется, какая-то древняя легенда, которой сейчас никто не верит. Вроде Атлантиды на Земле. С той только разницей, что магратейцы якобы мастерили планеты.

Артур уставился на экраны, хлопая глазами. Ему не хватало чего-то крайне важного… Внезапно он догадался:

— А чай на этом корабле есть?

Тем временем «Золотое сердце» неслось по своему орбитальному пути, а под ним разворачивались просторы планеты. Отыграла пиротехника зари, два солнца высоко зависли в черном небе, и в дневном свете поверхность Магратеи оказалась на редкость унылой и бесцветной. Она выглядела мертвой и холодной, как склеп. Не сохранилось ни одной четкой линии, все виделось размытым, словно затопленное не то течением времен, не то медленным колыханием разреженного, застоялого воздуха.

Глядя на безжизненный серый ландшафт, Форд прочистил горло:

— Даже если предположить, что перед нами именно…

— Именно, — твердо сказал Зафод.

— Чему я ни капли не верю, — продолжал Форд, — то что ты собираешься делать? Там же пусто.

— На поверхности — да, — подчеркнул Зафод.

— Даже если предположить, что не пусто — чего ради ты сюда приперся?

Что тебя толкало под руку — любовь к археологии?

Одна из голов Библброкса повернулась вбок. Вторая повернулась следом, заинтересовавшись, куда смотрит первая, но там совершенно не на что было взглянуть.

— Ну, — беззаботно ответил Зафод, — частично любопытство, частично жажда приключений, но в основном, полагаю, деньги и слава…

Форд смерил Зафода испытующим взглядом. У него складывалось впечатление, что тот понятия не имеет, как и зачем он здесь оказался.

— Знаете, — поежившись, произнесла Триллиан, — что-то не нравится мне эта планета.

— Пустяки, — отмахнулся Зафод. — Накопив половину всех сокровищ бывшей Галактической империи, она вполне может позволить себе выглядеть замухрышкой.

«Чушь собачья, — подумал Форд. — Даже если здесь некогда была могучая древняя цивилизация, даже если поверить в любые нелепые предположения, то все равно сокровища давно должны были сгинуть под напором времени…» И пожал плечами.

— Обычная мертвая планета, — процедил он.

— Я прямо-таки сгораю от неопределенности! — язвительно проговорил Артур.

Стрессы и нервное напряжение — серьезная социальная проблема во многих регионах Галактики, и дабы не обострять ее еще больше, следует незамедлительно предать огласке следующие факты.

Загадочная планета — действительно Магратея.

Запуск смертоносных ракет, который вот-вот произведет древняя автоматическая система обороны, закончится всего лишь тем, что разобьются три чашки, распахнется клетка с мышами, кое-кто ушибет локоть да безвременно отойдут в лучший мир неожиданно возникшие горшок с петунией и удивленный кашалот.

А дабы завеса тайны все же сохранилась, до поры не будем раскрывать, чей локоть пострадал. Поступим так со спокойной совестью, потому что этот факт не имеет ровно никакого значения.

После утренней встряски Артур стал приходить в себя, его ошалевший от событий предыдущего дня мозг успокоился. К тому же обнаруженный нутримат с готовностью выдал ему пластиковую чашку с жидкостью, которая разительно, однако не на все сто, отличалась от чая. Принцип работы нутримата очень интересен. При нажатии кнопки «Напиток» производится мгновенное, тщательное обследование вкусовых сосочков субъекта и спектральный анализ его метаболизма. Затем через нервную систему во вкусовые центры мозга субъекта запускаются слабые пробные сигналы, чтобы предложенный напиток, как говорится, «хорошо пошел». Вместе с тем совершенно непонятно, зачем все это делается, потому что машина неизменно выдает чашку жидкости, которая разительно, однако не на все сто, отличается от чая. Нутримат разработан и выпускается Кибернетической корпорацией Сириуса, чей отдел жалоб и рекламаций занимает всю площадь суши первых трех планет системы.

Артур нашел напиток освежающим. Он вновь перевел взгляд на экраны и с любопытством посмотрел на очередные несколько сотен миль бесплодной серой равнины. Внезапно ему пришла мысль задать вопрос, который давно уже подспудно грыз его:

— А это не опасно?

— Магратея мертва пять миллионов лет, — терпеливо разъяснил Зафод. — Здесь даже привидения давно остепенились и семьями обзавелись.

Тут в рубке родился странный звук — словно бы издалека доносился звон фанфар, приглушенный, призрачный. А вслед за ним раздался голос, такой же приглушенный и призрачный:

— Приветствуем вас…

К ним обращались с мертвой планеты.

— Компьютер! — заорал Библброкс.

— Слушаю тебя, старина!

— Что это, во имя протона?!

— Всего лишь запись, сделанная пять миллионов лет назад.

— Тс-с! — сказал Форд. — Она продолжается!

В очень любезном, почти обворожительном голосе сквозила легкая угроза:

— Вы слушаете это объявление в записи, потому что, боюсь, в настоящее время здесь никого нет. Коммерческий совет Магратеи благодарит вас за визит…

— Глас древней Магратеи! — завопил Зафод.

— Хорошо, хорошо, — раздраженно отмахнулся Форд.

— …и приносит свои извинения. В данный момент планета временно закрыта для бизнеса. Спасибо за внимание. С вами свяжутся при первой возможности, если после сигнала зуммера вы назовете свое имя и координаты планеты приписки.

Раздался короткий гудок, потом наступила тишина.

— Они хотят от нас отделаться, — нервно произнесла Триллиан. — Что будем делать?

— Это всего лишь запись, — ответил Библброкс. — Продолжаем путь.

Компьютер, ты усек?

— Усек! — бодро отрапортовал компьютер и наддал скорости.

Не прошло и секунды, как вновь зазвучали фанфары, а за ними — голос:

— Позвольте заверить вас, что о возобновлении нашей деятельности будет извещено заранее. — Нотки угрозы стали резче. — Пока же благодарим клиентов за проявленный интерес и просим удалиться. Немедленно.

Артур оглядел напряженные лица спутников.

— Может, нам повернуть? — робко предложил он.

— Тихо! — прошипел Зафод. — Чего бояться?

— Почему же все так встревожены?

— Не встревожены, а заинтригованы! — нервно выкрикнул Зафод. — Компьютер, начинай спуск в атмосферу и готовься к посадке.

На этот раз фанфары были явно излишними, голос обжигал холодом:

— Мы чрезвычайно польщены вашим неудержимым интересом и с удовлетворением сообщаем, что в качестве дополнительной услуги для самых рьяных клиентов отправляем навстречу вам ракеты с атомными боеголовками.

Надеемся быть вам полезными в загробной жизни… Благодарим за внимание.

Голос умолк.

— Ох! — вырвалось у Триллиан.

— Да-а… — протянул Артур.

— Ну? — спросил Форд.

— Послушайте, — сказал Зафод. — Чего вы всполошились? Как до вас не дойдет, что это обычная запись, сделанная к тому же пять миллионов лет назад. Нас это не касается.

— А ракеты? — тихо заметила Триллиан.

— Какие ракеты?! Не смеши меня!

Хлопнув Зафода по плечу. Форд указал на экран заднего обзора — за хвостом корабля неслись сквозь атмосферу два серебряных дротика.

Увеличенное изображение показало две здоровенные и до неприличия реальные ракеты.

— Боюсь, они нас все-таки догонят, — произнес Форд.

Зафод изумленно уставился на экран.

— Потрясающе! — вымолвил он. — Кто-то там внизу пытается нас достать!

— Потрясающе, — сказал Артур.

— Разве не ясно, что это значит?

— Ясно, разумеется. Мы все погибнем.

— Да, но помимо того?

— Помимо?

— Мы на что-то напали! — ликующе воскликнул Зафод.

— По-моему, это на нас напали…

С каждой секундой ракеты приближались. Они вышли прямо на курс, и теперь на экране были видны лишь боеголовки.

— Между прочим, любопытно, — сказала Триллиан, — что мы собираемся делать?

— Ну, мы… э-э… предпримем какой-нибудь маневр! — В голосе Зафода внезапно зазвучала паника:

— Компьютер, какой маневр мы можем предпринять?

— Боюсь, никакого, ребята, система управления кораблем парализована глушителями, — бодро объяснил компьютер. — Начинаю отсчет. До попадания сорок пять секунд. Зовите меня просто Эдди, если вам будет легче.

Зафод попытался решительно сбежать сразу в нескольких направлениях.

— Так! — вскричал он. — Э-э… Нужно взять управление на себя.

— А ты умеешь управлять кораблем? — вежливо поинтересовался Форд.

— Нет. А ты?

— Тоже нет.

— Триллиан?

— Не умею.

— Чудесно, — с видимым облегчением произнес Зафод. — Будем управлять сообща.

— И я не умею, — решил напомнить о себе Артур.

— Неудивительно, — едко заметил Зафод. — Компьютер! Включай систему ручного управления!

— Милости прошу, — сказал компьютер.

В стене откинулись панели, и из недр корабля появился огромный, неимоверно замысловатый пульт, рукоятки, кнопки, рычаги и переключатели которого были затянуты целлофаном. Ими явно еще ни разу не пользовались.

Глаза Зафода дико забегали.

— Хорошо, Форд, — твердо приказал он, — полный назад и десять градусов вправо! Или еще что-нибудь…

— Удачи вам, парни! — бодро вставил компьютер. — До попадания тридцать секунд.

Форд прыгнул к пульту и ухватился за первые попавшиеся рычаги. Корабль со страшным ревом встал на дыбы и судорожно задергался, когда маневровые двигатели потянули его в разные стороны. Форд отпустил половину рычагов: корабль сделал крутой вираж и помчался навстречу ракетам. Почти тут же Зафод с яростью ударил по какой-то рукоятке, та сломалась, и корабль камнем полетел вниз.

Экипаж швырнуло на стену. Фордовский экземпляр «Путеводителя» врезался в пульт и громко стал перечислять для удовольствия всех желающих лучшие способы контрабандного вывоза из Антареса желез внутренней секреции антаресских длиннохвостых попугаев (эти отвратительные на вид железы, нанизанные на деревянные шампурчики, служат деликатесной закуской к коктейлям, и многие очень богатые идиоты с радостью платят огромные деньги, чтобы произвести впечатление на других очень богатых идиотов).

Именно в этот момент один из членов экипажа ушиб локоть. В остальном же, как было сказано ранее, смертоносный ракетный удар никому не повредил.

Повторяем, экипаж в полной безопасности.

— До попадания двадцать секунд, — объявил компьютер.

— Так включи двигатели! — взревел Форд.

— О, разумеется, старина! — ответил компьютер.

Заработали двигатели, корабль плавно развернулся и вновь устремился навстречу ракетам.

Компьютер запел.

— Когда идешь на грозу, — гнусаво выл он, — не смей склонять головы!

Зафод заорал, чтобы тот заткнулся, но его голос потонул в страшном грохоте, который со всем основанием можно было назвать предвестником неминуемой гибели.

— И не бойся… ветра… и тьмы! — выводил Эдди.

Грозные ракеты мчались на корабль. Они занимали уже почти весь экран.

По невероятно счастливой случайности они, не успев скорректировать курс в соответствии с судорожными рывками «Золотого сердца», прошли прямо под ним.

— А в конце грозы — небо в золотых лучах… льют птицы трели в бархатных ночах… Уточненное время — пятнадцать секунд.

Ракеты сделали крутой вираж и вновь устремились в погоню.

— Вот так, значит, — вслух подумал Артур. — Сейчас мы неминуемо погибнем, да?

— Пожалуйста, не надо так говорить, — попросил Форд.

— Не склоняй головы перед бурей, — заливался Эдди.

Неожиданно Артура осенило. Он подошел к пульту управления.

— А почему мы не включаем невероятностную тягу?

— Ты, верно, спятил, парень! — стараясь перекрыть шум, ответил Зафод. — Если ее не запрограммировать, знаешь, что может быть?

— Какая разница? — прокричал Артур.

— В сердце надежды храни огонек…

— Так кто-нибудь объяснит, почему нельзя включить невероятностную тягу?

— истерически закричала Триллиан.

— И никогда не будешь одинок… Пять секунд. Я счастлив, что узнал вас, друзья! И никогда-а-а… не будешь… одино-о-ок!

— Я спрашиваю, — завопила Триллиан, — кто-нибудь…

Потом все исчезло в адском грохоте и умопомрачительной вспышке.

А потом корабль — с резко изменившимся и, надо отметить, весьма симпатичным интерьером — продолжил полет. Рубка управления значительно увеличилась в размерах и переливалась нежными, пастельными тонами голубого и зеленого. Из пышного куста папоротника уходила ввысь спиральная лестница, никуда, собственно, не ведущая, а рядом с большими солнечными часами стоял главный компьютерный терминал, оправленный в гранит.

Хитроумно расположенные источники света и зеркала создавали совершенную иллюзию бескрайнего, великолепно ухоженного субтропического парка. Там и сям среди оранжерейных чудес виднелись мраморные столики на изящных кованых ножках, а в зеркалах, если смотреть в них под определенным углом, отражались показания приборов, хотя где находились сами приборы, оставалось неясным. Все это, по правде говоря, было сказочно красиво.

— Что случилось, черт подери?! — воскликнул Зафод, развалившийся в плетеной качалке.

— Я просто переключил тумблер невероятностной тяги, — робко произнес Артур, лежащий у бассейна с золотыми рыбками. — Вон там… — И указал рукой на вазу с цветами.

— Но где мы? — спросил Форд. Он сидел у подножия спиральной лестницы с бокалом приятно охлажденного «Пангалактического грызлодера» в руке.

— Полагаю, там же, где и раньше, — ответила Триллиан как раз в тот момент, когда все зеркала внезапно отразили тоскливый ландшафт Магратеи.

Зафод пулей выскочил из кресла:

— Тогда что стало с ракетами?!

Новая, поразительная картина открылась в зеркалах.

— Похоже, они превратились в горшок с петунией, — неуверенно проговорил Форд, — и очень удивленного кашалота…

— Невероятностный фактор, — объявил Эдди, который ни чуточки не изменился, — один к восьми миллионам семистам шестидесяти семи тысячам ста двадцати восьми.

Зафод уставился на Артура:

— Что ты об этом думаешь, землянин?

— Ну, — молвил Артур, — я всего лишь…

— Отличная мысль — включить невероятностную тягу при выключенных защитных экранах! Ты спас нам жизнь, знаешь, парень?

— О, право, — смутился Артур, — пустяки.

— Пустяки? Ладно, пустяки так пустяки, — легко согласился Зафод. — Компьютер, давай на посадку.

— Однако…

— Я сказал!

Не повезло только кашалоту, который внезапно возник из небытия в нескольких милях над поверхностью планеты.

Поскольку для кашалота это весьма необычное положение, у бедного невинного создания было очень мало времени, чтобы составить себе картину мира, уяснить свое место в нем и осознать, что это место скоро станет вакантным.

Вот полная запись мыслей кашалота с самого начала его жизни и до ее конца.

«Ах!..

Э-э, простите… кто я?

Ау-а?

Почему я здесь? В чем смысл моего существования?

Что, в сущности, означает этот вопрос: „Кто я“?

Надо успокоиться, взять… О-о! Странное ощущение… Какой-то зуд, словно бы пощипывание в моем… моем… Очевидно, необходимо сперва выработать терминологию, если я хочу хоть мало-мальски продвинуться в понимании того, что на данный момент назовем окружающим миром. Итак, странное ощущение в моем, скажем, животе…

Хорошо. Ого-го! Оно становится сильным! И вот еще — что за громкий свист, прямо скажем, рев в том, что я неожиданно решил назвать ушами?

Пожалуй, наречем это… ветром! Подходящее название? Сойдет пока, а там и получше подыщем, когда выяснится, что это такое. Что-то, наверное, значительное, потому что его очень много…

Эй! А это еще что? Вот этот… предположим, хвост. Да, хвост! М-м-м, как лихо я им размахиваю. Ухты! Ухты! Здорово!.. Правда, видимых результатов нет, но я еще докопаюсь, для чего он…

Ну, сложилась цельная картина мира?

Трудно сказать. Но все это страшно увлекательно — столько неизведанного, столько ждет впереди, аж голова кружится от предвкушения…

Или от ветра?

У-у-у, а это что?! Эй! Что это так быстро мчится на меня?! Так быстро-быстро… Большое, серое, плоское, нужно найти название — ласковое, певучее. Ля-ля-ля… земля! Вот! Классное название — земля!

Интересно — мы станем друзьями?»

Потом был чавкающий удар — и тишина.

Занимательный факт: единственной мыслью, промелькнувшей в сознании горшка с петунией, было: «О, нет, неужели опять?!» Многие уверены: если бы мы знали, почему горшок с петунией подумал именно то, что подумал, мы бы куда глубже понимали природу мироздания.

— Берем этого робота с собой? — спросил Форд, неприязненно глядя на Марвина, который ссутулился под маленькой пальмой в углу.

Зафод оторвал взгляд от зеркальных экранов с унылой панорамой поверхности Магратеи, на которой стоял корабль.

— А-а, андроида-параноика? — протянул он. — Берем!

— Но что нам делать с роботом, страдающим маниакальной депрессией?

— Разве это проблема? — молвил Марвин с таким видом, будто обращался к гробу, куда только что опустили покойника. — А вот что делать, если ты действительно робот, страдающий маниакальной депрессией?.. Можете зря не стараться. Я в пятьдесят тысяч раз умнее вас и все равно не знаю ответа.

Расстроенная Триллиан выскочила из своей каюты.

— Мои белые мышки исчезли! — пожаловалась она.

Выражение глубокой озабоченности и тревоги не отразилось на лицах Зафода.

— Ну и черт с ними! — сказал он.

Триллиан кинула на него яростный взгляд и вновь скрылась за дверью.

Возможно, ее слова привлекли бы больше внимания, будь общеизвестным фактом то, что по уровню умственного развития люди занимают лишь третье место на Земле, а не второе, как полагают многие независимые наблюдатели.

— Добрый день, мальчики.

Голос казался смутно знакомым и в то же время чужим; в нем сквозила материнская забота. Голос прозвучал в тот момент, когда экипаж корабля собрался в шлюзовой камере.

Все изумленно замерли.

— Это компьютер, — разъяснил Библброкс. — Оказывается, у него есть аварийная запасная личность. Я подумал, что она тут лучше подходит.

— Сейчас вы впервые ступите на таинственную планету, — продолжал новый голос Эдди. — Укутайтесь потеплее и не смейте трогать руками всякую гадость.

Библброкс нетерпеливо постучал по люку.

— Похоже, я ошибся, — посетовал он, — лучше бы мы взяли логарифмическую линейку.

— Так! — стальным тоном рявкнул компьютер. — Кто это сказал?

— Пожалуйста, открой нам люк, — вежливо попросил Зафод, стараясь держать себя в руках.

— И не подумаю, пока вы не признаетесь, — отчеканил Эдди.

— О Боже… — Форд привалился к переборке и принялся считать до десяти.

Он отчаянно боялся, что разумные формы жизни разучатся это делать — ведь только считая, люди способны выказать свою независимость от компьютеров.

— Ну же! — подстегнул Эдди.

— Компьютер… — начал Зафод.

— Я жду, — перебил Эдди. — Я могу ждать весь день, если надо.

— Компьютер… — опять начал Зафод. Он лихорадочно подыскивал какой-нибудь веский довод, чтобы сразить соперника логикой, но решил не обременять себя игрой на чужом поле. — Если ты сейчас же не откроешь люк, я раскурочу твои внутренности и запрограммирую тебя большущим топором, ясно?

Наступила тишина.

Наконец Эдди, потрясенный до глубины души, тихо промолвил:

— По-моему, наши отношения оставляют желать лучшего.

И люк отворился.

Пять фигурок тоскливо плелись по безжизненной равнине. Кое-где — бледно-бурой, а на остальное-то и смотреть было тошно. Путники брели словно по давным-давно высохшему болоту, покрытому толстым слоем пыли.

Зафод был в подавленном настроении. Он шел поодаль, а потом и вовсе скрылся за небольшим холмом.

Пронизывающий ледяной ветер пробирал до костей и щипал глаза, от разреженного воздуха першило в горле, но Артур благоговейно озирался.

— Поразительно…

— Вонючая дыра, если хочешь знать мое мнение. Кошачий помет и то интереснее, — угрюмо сказал Форд.

Он был сильно раздражен. Из всех планет в Галактике — экзотических, кишащих жизнью — его угораздило попасть именно сюда! После пятнадцатилетнего заточения!.. Даже паршивой палатки с гамбургерами здесь днем с огнем не сыскать. Форд нагнулся и подобрал холодный комок земли, но не увидел под ним ничего такого, ради чего стоило лететь тысячи световых лет.

— Нет, — запальчиво восторгался Артур, — ты не понимаешь. Я впервые стою на поверхности чужой планеты! Целый неизведанный мир! Жаль только, что такой унылый…

Вскоре они подошли к Зафоду Библброксу. Тот остановился у края большой ямы — эдакого кратера ста пятидесяти ярдов в поперечнике.

— Смотрите, — сказал Зафод, указав вниз.

На дне кратера лежала разбитая туша одинокого кашалота, который прожил так мало, что не успел даже разочароваться в жизни. Наступившую тишину нарушали лишь непроизвольные всхлипывания Триллиан.

— Хоронить его, полагаю, не надо? — пробормотал Артур и тут же пожалел об этом.

— Идем, — сказал Зафод и начал спускаться по склону.

— Что, туда? — с отвращением выдавила Триллиан.

— Да, — буркнул Зафод. — Идем-идем, я хочу вам кое-что показать.

— Мы и так видим, — содрогнулась Триллиан.

— Не это, — скривился Зафод. — Кое-что другое. Я нашел путь внутрь.

— Внутрь?! — в ужасе вскричал Артур.

— Внутрь планеты! Подземный ход. Когда кашалот упал, своды обрушились, и сейчас мы войдем туда, где пять миллионов лет не ступала нога ни одного живого существа, — в толщу самого времени.

Марвин иронически замычал.

Брезгливо морщась, путники спустились на дно кратера, изо всех сил стараясь не смотреть на его несчастного создателя.

— Жизнь! — меланхолически произнес Марвин. — Можно ее презирать, можно не замечать, но любить?!

Зафод расчистил проход в туннель и посветил туда фонариком. Из мрачных недр повеяло затхлым воздухом.

— Легенды гласят, что магратейцы жили большей частью под землей.

— Почему? — удивился Артур. — Поверхность была перенаселена? Или отравлена?

— Вряд ли, — пожал плечами Зафод. — Думаю, просто им наверху не очень-то нравилось.

— Ты уверен, что нам стоит туда лезть? — спросила Триллиан, нервно вглядываясь во тьму. — Один раз на нас уже напали.

— Послушай, детка, говорю тебе: на всей планете нас только четверо, и больше ни души. Эй, э-э… землянин!

— Артур, — напомнил Артур.

— Вот именно… Ты посторожи здесь с роботом у входа, хорошо?

— Посторожи? — переспросил Артур. — Зачем? Ведь, кроме нас, на планете никого нет.

— Просто так, знаешь, для спокойствия. Хорошо?

— Для моего спокойствия или для твоего?

— Ну и молодец. Все, идем.

Зафод, пригнувшись, скользнул в туннель, за ним последовали Триллиан и Форд.

— Чтоб вам тошно было! — в сердцах воскликнул Артур.

— Не волнуйся, — заверил его робот. — Будет.

Артур в припадке раздражения несколько раз обошел вокруг кратера, потом решил, что могила кашалота не лучшее место для прогулок, и устало опустился на землю.

Марвин окинул его выразительным взглядом и демонстративно отключился.

Зафод быстро шел по туннелю. Он был взвинчен, но виду не подавал, целеустремленно шагая вперед и посвечивая в разные стороны фонариком.

Стены, холодные на ощупь, были выложены кафельной плиткой.

— Ну, что я вам говорил? — повторял Зафод. — Обитаемая планета Магратея.

И продолжал уверенно шагать по заваленному мусором кафельному полу.

Триллиан казалось, что она в лондонской подземке — только, пожалуй, в более чистом ее варианте.

Время от времени на стенах вместо плитки появлялись мозаики — простые, строгие узоры, выполненные в ярких тонах. Триллиан остановилась и внимательно рассмотрела одну из картин, но не смогла постигнуть ее смысла.

Она обратилась к Зафоду:

— Ты не знаешь, что эти странные символы значат?

— Полагаю, просто какие-то странные символы, — бросил Зафод, едва удостоив их взглядом.

Триллиан, пожав плечами, поспешила за ним.

Порой слева и справа открывались маленькие комнатки, заваленные компьютерным хламом. В одну из таких клетушек Форд и затащил Библброкса, чтобы спокойно поговорить. Подошла Триллиан.

— Послушай, если это Магратея…

— Ну, — перебил Зафод. — Ты голос слышал?

— Хорошо, допустим, я согласен. Но как, во имя Галактики, ты ее отыскал?! Не в атласе же звездного неба?

— Кропотливые исследования. Правительственные архивы. Сыскная работа.

Несколько счастливых догадок. Ерунда!

— И ради поисков Магратеи украл «Золотое сердце»?

— Мне много чего надо искать.

— Много чего? — удивленно спросил Форд. — Например?

— Не знаю.

— Что?!

— Я не знаю, что ищу.

— Почему же?

— Потому… потому, что если бы знал, то, полагаю, не мог бы искать.

— Ты свихнулся?!

— Такую возможность я не исключаю, — тихо проговорил Зафод. — В конце концов я знаю о себе лишь то, что может сказать мне мой мозг в его текущем состоянии. А его текущее состояние не из лучших.

Наступила тишина. Форд смотрел на Зафода с тревогой и состраданием:

— Дружище, если хочешь…

— Нет, погоди, дай объяснить, — перебил Зафод. — Я люблю покуролесить.

Приходит в голову какая-нибудь шальная идея — а почему бы и нет? Бэмс, готово! Решил стать Президентом Галактики, решил украсть корабль — и дело в шляпе! Все легко, все просто… Но стоит мне остановиться и задуматься, почему я так решил, как я этого добился, — и тут же возникает сильнейшее желание прекратить об этом думать. Вот как сейчас — даже говорить трудно.

— Зафод умолк, потом нахмурился и продолжил:

— Вчера ночью я вновь задумался. О том, что часть мозга у меня работает как-то не правильно, словно кто-то пользуется исключительно в личных интересах, снимает сливки, а мне об этом ни гу-гу. Не иначе, отгородили участок моего мозга и лишили меня доступа к нему. Надо проверить, подумал я. Отправился в корабельный лазарет и подключил себя к энцефалографу. Провел все возможные тесты — ничего. Ничего неожиданного по крайней мере. Обнаружилось, что я умен, одарен богатым воображением, легкомыслен, ненадежен, бесшабашен… Словом, все, что и так прекрасно известно. Никаких отклонений. Тогда стал я изобретать новые тесты — ничего. Попытался наложить результаты, полученные от проверки одной головы, на результаты проверки другой — снова ничего.

Наконец мне это надоело до чертиков, я плюнул и посмотрел на ситуацию через зеленый фильтр. И все стало ясно как божий день, — медленно проговорил Зафод. — Большой участок в обоих моих мозжечках изолирован.

Какой-то ублюдок выжег вокруг все синапсы.

Форд разинул рот, Триллиан побелела.

— Ты не представляешь, кто это сделал? И зачем?

— Зачем — можно лишь гадать. Но я точно знаю, чьих рук это дело.

— Знаешь? Откуда?

— В моих синапсах выжжены инициалы этого ублюдка. На самом видном месте.

В глазах Форда застыл дикий ужас, по телу поползли мурашки.

— Инициалы? Выжженные у тебя в мозгу?

— Да.

— Не томи же, ради Бога, что за инициалы?!

Зафод вперил в него долгий взгляд, потом медленно отвернулся.

— З.Б., - тихо обронил он.

В эту секунду сзади опустилась стальная переборка, и в камеру стал поступать газ.

— Позже я вам еще кое-что расскажу, — прохрипел Зафод перед тем, как все трое потеряли сознание.

Артур нервно расхаживал по бугристой почве Магратси. Форд предусмотрительно оставил ему «Путеводитель», чтобы было легче скоротать время, и Артур наугад ткнул в несколько кнопок.

Надо заметить, что «Путеводитель» весьма неоднороден по своему составу.

Многие статьи попадали туда по прихоти какого-нибудь редактора, которому могло взбрести в голову что угодно.

Так, Артуру случайно попалось изложение истории некоего Виита Вуурджагига, студента Максимегаланского университета. Сей перспективный молодой человек старательно изучал древнюю филологию, трансформативную этику и волновую теорию гармоничного исторического восприятия до тех пор, пока после бурной ночи в компании Зафода Библброкса и целой реки «Пангалактического грызлодера» не завладело им навязчивое стремление установить судьбу исписанных за последние годы одноразовых шариковых ручек.

Последовал длительный период кропотливой исследовательской работы, в течение которого он посетил крупнейшие в Галактике бюро находок шариковых ручек. В конце концов Виит Вуурджагиг представил на рассмотрение общественности элегантную теорию: в необъятном космосе наряду с мирами, где обитают гуманоиды, рептилоиды, рыбоиды, ходячие древоиды и сверхразумные оттенки цвета маренго, существует планета, заселенная исключительно шарикоручечными формами жизни. Именно туда стекаются все брошенные на произвол судьбы шариковые ручки — туда, в то единственное место, где можно вести достойный шариковых ручек образ жизни.

В теории это, конечно, хорошо, но Виит Вуурджагиг неожиданно заявил, что он нашел искомую планету и, более того, посетил ее, в результате чего написал книгу и был посажен за неуплату налогов. Таким образом, его постигла участь тех, кто всенародно пытается строить из себя шута.

Экспедиция, в конце концов направленная по его следам, обнаружила маленький астероид, единственным жителем которого был старик. Старик делал вид, что ничего не знает, и лишь твердил как заведенный, что на свете правды нет (впрочем, позднее его уличили во лжи).

Тем не менее остался открытым вопрос, кто же ежегодно переводит на счет этого старика по шестьдесят тысяч альтаирских долларов; а также, само собой разумеется, загадка в высшей степени прибыльного дела Зафода Библброкса по торговле подержанными шариковыми ручками.

Отложив «Путеводитель», Артур поднялся на гребень кратера и отправился прогуляться. Над Магратеей величественно садились два солнца.

Налюбовавшись вечерней зарей, он вновь спустился на дно кратера и разбудил Марвина: лучше уж страдающий маниакальной депрессией робот, чем вообще никого.

— Ночь приближается, — сказал Артур. — Смотри, звезды на небе.

Робот покорно поднял взор.

— Знаю, — проговорил он. — Мерзкое зрелище.

— Но каков закат! Мне и привидеться не могло… Два солнца! Будто потоки раскаленной лавы извергаются в космос!..

— Видали и похлеще, — презрительно бросил Марвин. — Это все ерунда.

— У меня дома только одно солнце, — продолжал Артур. — Я с Земли.

Прекрасная была планета.

— С океанами?

— О да, — вздохнул Артур. — Безбрежные, голубые…

— Терпеть не могу океанов, — сообщил Марвин.

— Скажи-ка, — поинтересовался Артур, — а с другими роботами ты ладишь?

— Я их ненавижу, — процедил Марвин. — Ты куда?

Терпение Артура истощилось.

— Пойду прогуляюсь, — ответил он и, похлопывая себя руками по бокам, чтобы согреться, вышел на гребень кратера.

На безлунной Магратее тьма сгущалась очень быстро, и Артур, едва сделав несколько шагов во мраке, чуть не сбил с ног какого-то старца.

Старец, облаченный в длинную серую тогу, стоял к Артуру спиной, созерцая, как тонут во мгле за горизонтом золотые искры. Когда он обернулся, Артур увидел его благородное лицо с утонченными чертами, изборожденное морщинами, но не лишенное доброты. Но пока старец еще не обернулся, даже не отреагировал на восклицание удивленного Артура.

Наконец последние лучи окончательно рассеялись, и старец обернулся. На его лицо падал тусклый свет, и Артур, оглядевшись, заметил поблизости маленький летательный аппарат, излучающий слабое сияние.

Старец посмотрел на Артура; в его взгляде сквозила печаль.

— Холодную ночь ты избрал для посещения нашей мертвой планеты, — молвил он.

— Кто… кто вы? — выдавил из себя Артур.

Старец отвел взгляд, на благородное лицо легла печать грусти.

— Мое имя ничего тебе не скажет.

Казалось, что-то важное всецело занимает его мысли. Он явно не стремился поддерживать разговор. Артур смутился.

— Я… вы напугали меня, — промямлил он.

Старец, будто очнувшись, слегка нахмурил брови:

— М-м-м?

— Я говорю, вы меня напугали.

— Не тревожься, я не сделаю тебе ничего дурного. — Он помолчал и мрачно добавил:

— Вообще-то по сути своей я ученый.

— Вот как? — пробормотал Артур. Необычная манера поведения собеседника сбивала его с толку.

— О да, — ответил старец и вновь замолчал.

— Э-э, — начал Артур, — м-м-м…

Он вдруг ощутил себя на месте любовника, застигнутого в спальне мужем и недоуменно созерцающего, как муж соблазненной им дамы спокойно переодевается в другие брюки, бросает несколько замечаний о погоде и уходит.

— Что, человек, не по себе? — вежливо осведомился старец.

— Нет-нет… Хотя, собственно, да. Видите ли, мы никак не ожидали кого-нибудь здесь встретить. Я так понял, что все давно мертвы.

— Мертвы? Боже милосердный, мы всего лишь спали!

— Спали? — недоверчиво переспросил Артур.

— В связи с экономическим кризисом, — пояснил старец, явно не задумываясь, понимает ли Артур хоть слово из сказанного.

Артур был вынужден подстегнуть его:

— В связи с экономическим кризисом?

— Пять миллионов лет назад в экономике Галактики наметился спад, а мы, как тебе известно, создаем в некотором смысле предметы роскоши — строим на заказ планеты… — Он замолчал и посмотрел на Артура. — Тебе известно, что мы строим планеты?

— Э-э…

— Увлекательнейшее занятие! — с тоской сказал старец. — Мой конек — береговые линии. В общем, — продолжил он, стараясь не утерять нить рассказа, — разразился кризис, и мы рассудили: чего ждать впустую?

Запрограммировали компьютеры, связанные с индексами цен на Галактической бирже, чтобы нас разбудили, когда дурные времена останутся позади, и… — Старец подавил зевок и махнул в сторону кратера. — Это твой робот?

— Нет, — раздался высокий металлический голос со дна кратера. — Я свой собственный.

— Если это создание можно назвать роботом, — пробормотал Артур. — Скорее, электронное устройство для воплощения тоски и уныния.

— Приведи его, — велел старец, и Артур с удивлением отметил прозвучавшую в тоне решимость.

Он подозвал Марвина, и тот заковылял наверх, трогательно прикидываясь хромым.

— А впрочем, — произнес старец, — лучше оставить его здесь. Ты же пойдешь со мной.

Он подал знак, и летательный аппарат медленно поплыл к ним навстречу.

Артур посмотрел на Марвина. Робот с таким же трогательным усердием повернулся, явно терзаясь адскими муками, и вновь побрел на дно кратера, горько бормоча что-то себе под нос.

— Идем! — позвал старец. — Идем же, не то будет поздно.

— Поздно? — откликнулся Артур. — Для чего поздно?

— Как твое имя, человек?

— Дент. Артур Дент.

— «Поздно» — это угроза, — сурово произнес старец, и в его мудрых усталых глазах засветилась печаль. — Лично мне угрозы никогда не давались, но я слышал, что иногда они бывают очень кстати… Прошу в машину. Мы углубимся в самые недра этой планеты, где мой народ сейчас выходит из дремоты. Магратея пробуждается.

Усаживаясь рядом со старцем в летательный аппарат, Артур невольно поежился. Странность происходящего, безмолвное колыхание взмывшей в небо машины подействовали на него угнетающе.

— Э-э… простите, — молвил он, глядя на лицо старца, освещенное тусклым светом приборной панели, — а как ваше имя?

— Мое имя? — спросил старец, и весь его облик озарился уже знакомой Артуру внутренней печалью. — Мое имя, — произнес он, помолчав, — Слартибартфаст.

Всем хорошо известно, что предметы и явления на самом деле не всегда такие, какими они на первый взгляд кажутся. К примеру, люди планеты Земля полагали себя много умнее дельфинов, аргументируя этот тезис своими достижениями: колесо, Нью-Йорк, войны и так далее, — в то время как дельфины только беззаботно плескались в воде. Дельфины, в свою очередь, были уверены в своем превосходстве над людьми — по тем же соображениям.

Любопытно, что дельфины давно знали о нависшей над Землей угрозе уничтожения и неоднократно пытались предупредить человечество. Однако все их попытки общения ошибочно истолковывались как игра с мячом или прочие дельфиньи шалости, поэтому в конце концов они плюнули и незадолго до прибытия вогонов покинули Землю своим собственным способом.

Самое последнее сообщение дельфинов было воспринято человечеством как особо изящный прыжок с кувырком через кольцо с одновременным высвистыванием гимна США. В действительности же послание гласило: «Всего хорошего, и спасибо за рыбу!»

Были на Земле существа и поумнее дельфинов, но большую часть времени они проводили в биологических лабораториях, где ставили пугающе элегантные и изощренные эксперименты на людях. То, что люди, естественно, совершенно ошибочно истолковывали характер отношений между ними и собой, полностью отвечало планам этих существ.

Летательный аппарат бороздил студеную ночь. Его пассажиры были погружены в свои думы. Затем вдали появился крохотный огонек, который так быстро рос в размерах, что Артур только сейчас понял, с какой огромной скоростью они летят. Аппарат клюнул носом и помчался вниз с явным курсом на столкновение. Артур испуганно вскрикнул и едва успел вздохнуть, но все уже было позади. Их окружало безумное серебристое мерцание. Артур повернулся и увидел стремительно удаляющееся черное пятнышко. Через несколько секунд он понял, что произошло: машина нырнула в подземный туннель.

Артур в ужасе закрыл глаза.

Через какой-то промежуток времени, оценить который он и не пытался, скорость аппарата стала уменьшаться. Они постепенно останавливались.

Артур открыл глаза. Аппарат висел в небольшой металлической камере, где сходилось еще несколько туннелей. В противоположном конце камеры виднелся круг тусклого, раздражающего глаза света. Раздражал этот свет тем, что постоянно выкидывал какие-то фокусы: все время расплывался в глазах, и нельзя было сказать, далеко он или близко. Артур предположил (совершенно ошибочно), что это ультрафиолет.

— Землянин, — торжественно произнес Слартибартфаст, — мы находимся в самом центре Магратеи.

— Как вы узнали, что я землянин? — спросил Артур.

— Еще многое станет тебе ясным, — загадочно молвил старец. — По крайней мере, — добавил он с долей сомнения, — яснее, чем сейчас… Должен предупредить, что место, куда мы вскоре попадем, строго говоря, вовсе не в недрах нашей планеты. Оно слишком велико. Мы воспользуемся гиперпространственными воротами. Возможно, это не пройдет для тебя незамеченным.

Артур нервно хмыкнул. Слартибартфаст коснулся какой-то кнопки и доверительно сказал:

— Лично у меня душа уходит в пятки. Держись!

Аппарат ринулся прямо в круг света, и внезапно Артур четко представил себе, как выглядит бесконечность.

На самом деле это была не бесконечность. Сама бесконечность выглядит довольно скучно и заурядно. Камера, в которую попал аппарат, была отнюдь не бесконечной, а просто очень, очень большой, такой большой, что создавала впечатление бесконечной куда успешнее, чем сама бесконечность.

Гигантская стена, совершенно плоская (лишь точнейшие лазерные измерения установили бы ее исчезающе-малую кривизну), образовывала внутреннюю поверхность пустотелой сферы трех миллионов миль в поперечнике, сферы, залитой невообразимым светом.

— Добро пожаловать! — объявил Слартибартфаст, когда крошечная точка несущегося с бешеной скоростью летательного аппарата вползла в умопомрачительную сферу. — Добро пожаловать в наш сборочный цех. Здесь мы строим планеты.

— Вы хотите сказать, — с трудом выдавил из себя Артур, — что снова начали этим заниматься?

— Нет, Боже упаси! — воскликнул старец. — Галактика еще недостаточно богата. Мы проснулись, чтобы выполнить всего один необычный заказ для… для особых клиентов из другого измерения. Возможно, это тебя заинтересует.

Смотри.

Артур проследил, куда указует перст старца, и различил вдали некую висящую конструкцию. В этот миг сверкнула яркая вспышка, и высветился шар с до боли знакомыми очертаниями на боках. Лишившись дара речи, Артур завороженно молчал, и самые дикие мысли лихорадочно носились в его голове, пытаясь найти место, где можно отдохнуть и привести себя в порядок.

Какая-то часть его сознания твердила, что он прекрасно знает этот шар и понимает значение очертаний, в то время как другая часть с полными на то основаниями отказывалась воспринимать эту идею и запрещала даже думать о ней.

Еще одна вспышка, и сомнений не осталось.

— Земля… — прошептал Артур.

— Точнее, Земля-2, - бодро сообщил Слартибартфаст. — Мы выполняем по старым чертежам второй экземпляр.

— Вы хотите сказать, — медленно проговорил Артур, — что моя Земля была… сделана?

— Разумеется, — ответил Слартибартфаст. — Не доводилось бывать в таком местечке… кажется, оно называлось Норвегия?

— Нет, — произнес Артур, — не доводилось.

— Жаль, — сказал Слартибартфаст. — Перед тобой автор ее береговых линий. Между прочим, приз получил. Я ужасно расстроился, когда услышал, что Землю уничтожили.

— Вы расстроились?!

— Да. Хотя бы на пять минут позже, и уже не так обидно… Мыши были в ярости.

— Мыши — в ярости?.. Ну да: так же, как и собаки, кошки, утконосы…

— Разве можно сравнивать? Они же не платили!

— Послушайте, — взмолился Артур, — по-моему, мы сэкономим уйму времени, если я сойду с ума прямо сейчас.

На секунду в кабине летящей машины воцарилось неловкое молчание. Потом старец терпеливо принялся объяснять:

— Землянин, вашу планету заказали, оплатили и контролировали мыши. Она была уничтожена за пять минут до достижения цели, ради которой ее построили. И теперь нам приходится начинать все заново.

Артур воспринял лишь одно слово.

— Мыши? — повторил он. — Прошу прощения, мы говорим о маленьких, серых, помешанных на сыре зверьках? О тех, на кого визжат, стоя на столах, женщины из телекомедий начала шестидесятых?

Старец вежливо кашлянул:

— Землянин, мне порой трудно разобраться в твоей манере излагать мысли.

Не забывай: я пять миллионов лет спал в недрах планеты Магратея и мало что знаю о телекомедиях начала шестидесятых. Создания, которых вы зовете мышами, вовсе не таковы, какими кажутся вам. Вы замечаете лишь, так сказать, отпечаток в нашем измерении огромных сверхразумных панпространственных существ. — Старец замолчал и участливо добавил:

— Боюсь, они ставили на вас опыты.

Артур глубоко задумался. Потом его лицо прояснилось.

— Тут явное недоразумение. Понимаете, это мы ставили на них опыты.

Бихевиоризм, Павлов и прочее… Мыши проходили всякие тесты, учились звонить в колокольчик, бегали в лабиринтах. На поведении мышей мы изучали…

Голос Артура затих.

— Такая изощренность… — проговорил Слартибартфаст. Поневоле можно прийти в восхищение. Как еще лучше замаскировать истинные цели? Внезапно пройти лабиринт не в том направлении, съесть не тот кусок сыра, неожиданно умереть от миксоматоза… Неподражаемое хитроумие! Видишь ли, землянин, вы и ваша планета являлись, в сущности, органическим компьютером, десять миллионов лет выполняющим исследовательскую программу. Впрочем, расскажу все по порядку. Это займет немного времени.

— Время, — тихо проронил Артур. — Вот уж с чем, а со временем у меня пока проблем нет.

У жизни, разумеется, много непознанных сторон, но, пожалуй, чаще других перед нами встают вопросы типа «Почему люди рождаются?», «Почему умирают?» и «Почему в этом промежутке они стремятся носить электронные часы?».

Миллионы лет назад неким сверхразумным панпространственным существам (чье физическое проявление в их собственной панпространственной Вселенной не сильно отличалось от нашего) эти вопросы так надоели, что они решили раз и навсегда разобраться в смысле жизни.

С таковой целью они построили колоссальнейший суперкомпьютер, который был настолько разумен, что еще до полного объединения баз данных начал с тезиса: «Я мыслю, следовательно, существую» — и, прежде чем его успели отключить, логически вывел необходимость рисового пудинга и подоходного налога.

Компьютер был величиной с небольшой город.

Пульт управления располагался в специально возведенном здании, в особом кабинете, окна которого выходили на обсаженную с трех сторон деревьями площадь.

В день Великого Включения в кабинет вошли два строго одетых программиста. Они отдавали себе отчет в торжественности момента, но вели себя хладнокровно и с достоинством: степенно сели за стол, открыли свои чемоданчики и достали записные книжки в кожаных переплетах.

Их звали Ланквилл и Фук.

Несколько секунд они благоговейно молчали. Затем Ланквилл, взглянув на Фука, подался вперед и коснулся маленькой черной клавиши.

Едва слышное гудение свидетельствовало о том, что гигантский компьютер наконец-то заработал в полную силу. А через миг он обратился к программистам зычным голосом:

— Я, Пронзительный Интеллектомат, второй по грандиозности компьютер во всей Вселенной пространства-времени, желаю знать: какая труднейшая задача вызвала меня к жизни?

Ланквилл и Фук удивленно переглянулись.

— Твоя задача, о Компьютер… — начал Фук.

— Нет, постой-ка, — обеспокоенно перебил Ланквилл. — Мы определенно конструировали компьютер, не имеющий себе равных, и удовлетворимся только самым лучшим! Ответь, Пронзительный Интеллектомат, разве ты не величайший и мощнейший компьютер всех времен?

— Я назвал себя вторым по грандиозности, — провозгласил Пронзительный Интеллектомат. — И таков я есть.

Программисты вновь обменялись тревожными взглядами. Ланквилл прочистил горло.

— Тут, должно быть, какая-то ошибка, — сказал он. — Разве ты не превосходишь даже Неохватный Гаргантюмозг с Максимегалона, который может за миллисекунду сосчитать все атомы в звезде?

— Неохватный Гаргантюмозг? — произнес Пронзительный Интеллектомат с нескрываемым презрением. — Простые счеты, не заслуживающие упоминания.

— И разве как аналитик ты не сильнее, — порывисто подался вперед Фук, — чем Хитроумный Мыслитель из Седьмой галактики Света и Откровения, который может вычислить траекторию каждой песчинки на всем протяжении пятинедельной песчаной бури на Бете Даграбада?

— Пятинедельная песчаная буря? — насмешливо переспросил компьютер. — Что за вопрос для того, кому известны векторы атомов Большого Взрыва! Не унижайте меня сравнением с карманным калькулятором!

Программисты на миг пристыженно замолкли, а потом Ланквилл вновь вопросил:

— И разве ты не переспоришь даже такого отчаянного спорщика, как Гиперболический Всеведущий Полемист с Цицероникуса-12, сладкоречивый и неутомимый?

— Гиперболический Всеведущий Полемист, — отчеканил компьютер, — может уговорить артурианского мегаосла отбросить все четыре копыта, но только я способен подбить его после этого на прогулку.

— Так в чем же дело? — вскричал Фук.

— Ни в чем, — сказал Пронзительный Интеллектомат. — Просто я второй по величию компьютер во всей Вселенной пространства-времени.

— Почему же второй? — не унимался Ланквилл. — Уж не имеешь ли ты в виду Мультиизвилинного Потнохитрона? Или Семипядного Умномета? Или…

Презрительные огни зажглись на терминале компьютера.

— Я и думать не думаю об этих кибернетических простаках! — взревел он.

— А говорю не о чем ином, как о компьютере, который грядет после меня!

Фук тяжело вздохнул и посмотрел на Ланквилла:

— Может, оставим это и обратимся к нему с тем вопросом, ради которого его создали?

— Что ж… — Программисты пожали плечами и собрались с силами.

— О Пронзительный Интеллектомат! Мы создали тебя с одной лишь целью — чтобы ты сообщил нам… — Ланквилл перевел дух. — …Ответ!

— Ответ? — повторил компьютер. — Какой ответ?

— Жизни! — страстно воскликнул Фук.

— Вселенной! — страстно воскликнул Ланквилл.

— И Всего Остального! — вскричали они дуэтом.

Сверхкомпьютер задумался.

— Сложно, — наконец проронил он.

— Но ты можешь это сделать?

Вновь наступила исполненная значения тишина.

— Да, — молвил он. — Могу.

— И ответ есть? — задыхаясь от волнения, спросил Фук.

— Простой ответ? — добавил Ланквилл.

— Да, — сказал компьютер. — Жизнь, Вселенная и Все Остальное… Ответ есть. Однако, — прибавил он, — мне придется подумать.

Торжественность момента была нарушена самым неожиданным образом. Дверь распахнулась, и в кабинет ворвались двое разгневанных мужчин в выцветших синих робах Круксуанского университета. Они яростно отбивались от служащих, пытавшихся их задержать.

— Мы требуем, чтобы нас впустили! — вскричал младший из них, отпихивая локтем хорошенькую секретаршу.

— Вы не имеете права нас задерживать! — вскричал старший, выталкивая за дверь помощника программиста.

— Мы требуем, чтобы вы не имели права нас задерживать! — надрывался младший, хотя никто его уже не задерживал.

— Кто вы такие? — встав, грозно спросил Ланквилл. — Чего хотите?

— Я Маджиктиз! — заявил старший.

— А я требую, что я Врумфондель! — заорал младший.

Маджиктиз повернулся к Врумфонделю.

— Все в порядке, — с досадой бросил он. — Тебе нет нужды этого требовать.

— Ну у вас и порядки! — тут же отозвался Врумфондель, молотя кулаками по столу. — Я Врумфондель, и это не требование, а научный факт. Мы требуем научных фактов!

— Нет, не требуем! — раздраженно воскликнул Маджиктиз. — Именно этого мы и не требуем!

— Чего угодно, только не фактов! — едва переведя дух, закричал Врумфондель. — А требуем мы как раз полного отсутствия научных фактов. Я требую, что я либо Врумфондель, либо нет!

— Но кто вы такие, черт побери?! — не выдержал Фук.

— Мы, — ответил Маджиктиз, — философы.

— А может, и нет, — зловеще сказал Врумфондель, погрозив программистам пальцем.

— Философы, философы, — заверил Маджиктиз. — Мы находимся здесь в качестве полномочных представителей Объединенного союза философов, мудрецов и титанов мысли. Мы требуем, чтобы эту машину немедленно выключили!

— А в чем дело? — спросил Ланквилл.

— Я вам скажу, — пообещал Маджиктиз. — В разделении функций, вот в чем дело!

— Мы требуем, — взревел Врумфондель, — что дело, возможно, в разделении функций!

— Пускай машины занимаются вычислениями, — предостерег Маджиктиз, — а уж о Вечном и Непреходящем позаботимся мы! Согласно закону, поиски Абсолютной Истины — наша прерогатива. А если проклятая машина действительно найдет ее? Мы же лишимся работы. Иначе говоря, какой смысл ночи напролет спорить о существовании Бога, если эта поганая железяка к утру выдает номер его телефона?

— Верно! — заорал Врумфондель. — Мы требуем жестко установленных границ Сомнения и Неопределенности!

Неожиданно комнату сотряс зычный голос:

— Не угодно ли выслушать мое мнение?

— Мы объявим забастовку! — завопил Врумфондель.

— Правильно! — поддержал Маджиктиз. — Еще узнаете, чем пахнет всеобщая забастовка философов!

— Я лишь хотел сказать, — оглушительно взревел компьютер, — что все мои цепи заняты сейчас поисками ответа на Основной Вопрос Жизни, Вселенной и Всего Остального. — Он замолчал и, удостоверившись, что владеет вниманием безраздельно, тихо продолжил:

— Но на такую программу понадобится некоторое время.

Фук нетерпеливо взглянул на часы:

— Сколько же?

— Семь с половиной миллионов лет, — произнес Пронзительный Интеллектомат.

Ланквилл и Фук, заморгав, дружно воскликнули:

— Семь с половиной миллионов лет!

— Я ведь сказал, что мне придется подумать, не так ли? Но главное вот в чем: такая исполинская задача, такой исполинский размах неизбежно вызовут шумиху в печати, привлекут всеобщий интерес к философии в целом. У каждого появится своя собственная точка зрения на то, к какому ответу я в конце концов приду. И пока вы будете спорить друг с другом, считайте, что ваше дело в шляпе.

Философы переглянулись.

— Светлая голова! — восхищенно прошептал Маджиктиз.

Они повернулись на цыпочках и вышли за дверь навстречу такой жизни, которая не могла им привидеться и в самых смелых мечтаниях.

— Занимательная история, — признался Артур, когда Слартибартфаст закончил повествование. — Но я никак не возьму в толк, какое отношение все это имеет к Земле и мышам.

— Ты выслушал лишь начало, — молвил старец. — Если хочешь знать, что произошло семь с половиной миллионов лет спустя, в день Великого Ответа, изволь пройти в мой кабинет. Там ты сможешь лично пережить все события, запечатленные на ленте. А пожелаешь — можешь ступить на поверхность Земли-2. Правда, мы еще не закончили: надо закопать скелеты динозавров и…

— Нет, спасибо, — покачал головой Артур, — не хочу. Это будет совсем не то.

— Что верно, то верно, — согласился старец и, развернув летательный аппарат, направил его к громадной стене.

В кабинете Слартибартфаста царил кавардак, словно после оргии в публичной библиотеке. Увидев этот хаос, старец нахмурился.

— Очень неприятно, — сказал он. — Полетел диод в одном из компьютеров жизнеобеспечения. Попробовали оживить уборщиц, а они, оказывается, мертвы уже тридцать тысяч лет. Кто уберет их тела, хотел бы я знать… Садись, сейчас я тебя подключу. — Старец указал Артуру на стул, сделанный, казалось, из ребер стегозавра. — Он сделан из ребер стегозавра, — пояснил Слартибартфаст, выуживая из-под грозно накренившейся бумажной кипы какой-то оголенный проводок. — Ну наконец! Возьми!

Едва Артур взял проводок, как прямо сквозь него пролетела птица.

Он парил где-то в небесах, совершенно невидимый для самого себя. Под ним лежала красивая, обрамленная деревьями городская площадь, до самого горизонта тянулись светлые изящные постройки, не первой, однако, молодости — на многих виднелись трещины и дождевые подтеки. Сейчас, впрочем, светило яркое солнце, листву весело колыхал легкий ветерок, а странное ощущение, что весь город тихонько гудит, было вызвано, очевидно, толпами радостных возбужденных людей, заполнившими площадь и прилегающие улицы. Играл оркестр, бились на ветру красочные стяги, везде царила атмосфера большого праздника.

Артуру было очень тоскливо торчать где-то в воздухе, наблюдая за всеобщим весельем, но не успел он как следует об этом подумать, как, перекрывая все шумы, над площадью раскатился голос.

На разукрашенной трибуне перед большим зданием появился человек с мегафоном.

— О ожидающие речений Пронзительного Интеллектомата! — провозгласил он.

— Достойные потомки замечательных ученых мужей Врумфонделя и Маджиктиза!

Время Ожидания подошло к концу!

Толпа взорвалась радостными криками, закачались флаги и транспаранты.

Узкие улицы казались опрокинутыми на спину сороконожками, отчаянно шевелящими в воздухе всеми лапками.

— Семь с половиной миллионов лет наш народ жаждал Великого Дня Просвещения! — продолжал человек с мегафоном. — Дня Ответа!

Толпа безумствовала.

— Никогда более, — вскричал оратор, — никогда более не проснемся мы поутру с мыслью: «Кто я такой? В чем смысл моего существования? Изменится ли что-нибудь в космическом масштабе, если я не пойду на работу?» Сегодня мы наконец раз и навсегда узнаем простой и ясный ответ на все эти маленькие, но не дающие покоя загадки Жизни, Вселенной и Всего Остального!

Артур почувствовал, что плывет над всеобщим ликованием, спускаясь к одному из окон здания за трибуной. Потом, пережив миг паники, он прошел сквозь толстое стекло, словно того и в помине не было.

Кабинет выглядел точно так, как его описал Слартибартфаст, только ковры малость выцвели. На протяжении семи с половиной миллионов лет за ним заботливо ухаживали и примерно раз в столетие убирали. Два строго одетых человека степенно сидели за огромным столом, на котором возвышался компьютерный терминал.

— Время настало, — промолвил один из них, и Артур с удивлением увидел, как прямо из воздуха над его головой возникла надпись «ЛУНКУАЛ». Надпись замигала и потухла.

Не успел Артур опомниться, как заговорил второй человек, и у его головы возникло слово «ПФОУК».

— Семьдесят пять тысяч поколений назад наши предки запустили эту программу, и нам выпала честь вновь услышать голос Пронзительного Интеллектомата.

— Просто уму непостижимо, Пфоук, — согласился первый, и Артур внезапно понял, что смотрит фильм с субтитрами.

— Огромная честь — узнать ответ на Великий Вопрос Жизни!..

— Вселенной!..

— И Всего Остального!

— Тсс-с! — благоговейно прошептал Лункуал. — По-моему, он сейчас заговорит.

В наступившей тишине на необъятной панели медленно начали загораться огни, родился едва слышный гул.

— Доброе утро, — произнес компьютер.

— Э… доброе утро, Пронзительный Интеллектомат! — нервно сказал Лункуал. — Ты… э-э…

— Готов ли ответ, вы хотите спросить? — величаво перебил компьютер. — Да.

Двое за столом задрожали от волнения.

— Простой и ясный? — выдохнул Пфоук.

— Простой и ясный, — подтвердил компьютер.

— Ответ на Великий Вопрос Жизни, Вселенной и Всего Остального?

— Да.

— И ты можешь сообщить его нам?

— Да.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Двое за столом облизали пересохшие губы.

— Хотя я не думаю, — прибавил компьютер, — что он вам понравится.

— Не важно! — вскричал Пфоук. — Мы должны знать! Немедленно!

— Немедленно? — уточнил компьютер.

— Сию же секунду!

— Хорошо, — промолвил компьютер и замолчал.

Пфоук и Лункуал лихорадочно дрожали. Волнение было невыносимым.

— Он вам в самом деле не понравится, — предупредил Пронзительный Интеллектомат.

— Говори!

— Хорошо, — сказал он. — Ответ на Великий Вопрос…

— Ну!

— Жизни, Вселенной и Всего Остального…

— Ну!

— Это… — произнес компьютер и замолчал.

— Ну!

— Это…

— Ну!!!

— Сорок два, — с бесконечным спокойствием сообщил компьютер.

В комнате долго стояла тишина.

Краем глаза Пфоук видел за окном море напряженно ожидающих лиц.

— Нас линчуют, — прошептал он.

— Вы задали мне трудную задачку, — кротко пояснил компьютер.

— Сорок два?! — завопил Лункуал. — И это все, что ты можешь нам сказать после семи с половиной миллионов лет работы?

— Я убежден в правильности ответа, — холодно отрезал компьютер. — По правде говоря, — прибавил он, смягчившись, — дело, я думаю, в том, что вы никогда, собственно, не задумывались, в чем состоит этот вопрос.

— Как?! Великий Вопрос Жизни, Вселенной и Всего Остального!

— Да, но как все-таки он формулируется? — настаивал Интеллектомат.

Лункуал и Пфоук ошарашенно уставились друг на друга.

— Ну знаешь ли, это же ясно, ну… — пролепетал Пфоук.

— Именно! — воскликнул компьютер. — Вот когда будете знать вопрос, то поймете и ответ.

— Потрясающе, — проговорил Пфоук, украдкой вытирая слезу.

— Ну хорошо, хорошо, — раздраженно бросил Лункуал. — Можешь ты нам просто назвать вопрос?

— Великий Вопрос?

— Да!

— Жизни, Вселенной и Всего Остального?

— Да!

Интеллектомат задумался.

— Сложно, — наконец проронил он.

— Но ты можешь?! — вскричал Лункуал.

Вновь наступила исполненная значения тишина.

— Нет! — твердо произнес компьютер.

Пфоук и Лункуал, пораженные, застыли.

— Но я скажу вам, кто может, — продолжил компьютер.

Пфоук и Лункуал резко вскинули головы:

— Кто? Скажи!

По спине Артура, которой сейчас не было, поползли мурашки, когда он заметил, что медленно, но неумолимо движется к пульту. По счастью, через секунду стало ясно: это таинственный оператор всего-навсего сделал наезд для пущего драматизма.

— Компьютер, который грядет после меня, — торжественно объявил Пронзительный Интеллектомат. — Его параметры я не достоин даже вычислять.

И все же я создам его для вас. Создам компьютер, который сформулирует Вопрос к Великому Ответу, компьютер столь бесконечно сложный, что сама органическая жизнь станет его составной частью и ваш народ примет новое обличье и войдет в компьютер, чтобы управлять его программой, рассчитанной на десять миллионов лет. И дам я ему имя. И нареку я его… Земля.

— Какое скучное название, — проговорил Пфоук, и по всему его телу пошли трещины.

Лункуал тоже внезапно треснул. Потолок вспучился, стены прогнулись и рассыпались…

Слартибартфаст стоял перед Артуром, сжимая в руке оголенный проводок.

— Конец записи, — объяснил он.

— Зафод! Очнись!

— М-м-м-м?

— Давай же, просыпайся!

— Ну почему нельзя дать человеку заниматься тем, что у него хорошо получается? — посетовал Зафод и перевернулся на другой бок.

— Хочешь, чтобы я тебя стукнул? — спросил Форд.

— Это тебе доставит удовольствие? — пробормотал Зафод.

— Нет.

— Мне тоже. Тогда какой смысл? Отвяжись. — И Зафод свернулся калачиком.

— Он получил двойную порцию газа, — заметила Триллиан. — Две носоглотки.

— И прекратите болтать, — попросил Зафод. — Я и так заснуть не могу.

Что случилось с почвой? Она какая-то твердая и холодная.

— Потому что из золота, — сказал Форд.

Грациозным движением Зафод вскочил на ноги и стал обозревать окрестности. До самого горизонта во все стороны расстилалась гладкая золотая поверхность. Она сияла, словно… нет, ничто во Вселенной не сияет так, как планета из чистого золота.

— Кто это сделал?! — вскричал Зафод, выпучив глаза.

— Не перевозбуждайся, — остудил его Форд. — Это всего лишь каталог.

— Кто-кто?

— Каталог, — повторила Триллиан. — Иллюзия.

— Мы с Триллиан очнулись раньше, — объяснил Форд, — и подняли страшный гвалт — обращали на себя внимание. Вот нас и поместили в планетный каталог, чтобы хоть как-то занять, пока они там готовятся. Это все запись.

— А черт, — горько проговорил Зафод. — Ну чем мой собственный сон хуже чужого?.. Что там за долины?!

— Это проба, — разъяснил Форд. — Мы поглядели.

— А предыдущая планета, — сказала Триллиан, — была по колено в рыбе.

— В рыбе?

— Кому что по душе.

— Мы решили, что этот мир тебе понравится, — вставил Форд.

Вокруг, куда ни посмотри, сияло море золотого света.

— Занятно, — нехотя признал Зафод.

В небе появился огромный зеленый каталожный номер. Он замерцал, и его место занял другой. Все вокруг мгновенно изменилось.

Побережье у багряного моря было усыпано маленькими желтыми и зелеными камнями, явно драгоценными; поблизости, под игривым розовато-лиловым зонтом от солнца, стоял столик из чистого серебра. С неба падали пятьсот голых парашютисток.

Потом все вокруг мгновенно переменилось — вместо драгоценного пляжа возник весенний лужок с коровками.

— О-о! — воскликнул Зафод. — Мои бедные головы!

— Продолжим? — спросил Форд.

— Пожалуй.

Все трое сели и перестали обращать внимание на мелькающие вокруг них сцены.

— Если с моим мозгом что-то и сделано, то сотворил это я сам, — начал Зафод. — Причем сварганил это таким образом, чтобы не засветиться на правительственных контрольных тестах. А значит, я сам не должен был ничего знать об этом. Круто, да?

Триллиан и Форд кивнули.

— Что же это за секрет, который я никому не мог доверить, ни Галактическому правительству, ни даже самому себе? Отвечаю: не знаю. Но я пошевелил мозгами и кое о чем, кажется, догадался. Когда я решил баллотироваться в Президенты? Вскоре после смерти Президента Йюдена Вранкса. Помнишь Йюдена, Форд?

— Ну, — ответил Форд. — Тот арктурианский капитан, с которым мы столкнулись, когда были желторотыми юнцами. Классный парень! Вспоминаю, как он дал нам конских каштанов, когда мы ворвались в его мегагрузовоз, и еще заявил, что ты самый поразительный карапуз, которого он видел.

— О чем это вы? — недоуменно спросила Триллиан.

— Давняя история! — махнул рукой Форд. — Времена нашего детства на Бетельгейзе. Бетельгейзские торговые разведчики находили новые рынки, а арктурианцы осуществляли все перевозки между центром Галактики и периферией. А до дурделлийских войн, надо сказать, вовсю свирепствовали космические пираты, и мегагрузовозы приходилось оснащать самыми фантастическими средствами защиты. Словом, крепости, а не корабли, причем огромные — на орбите вокруг планеты затмевали солнце.

И вот юный Зафод решает захватить один такой корабль. На трехдюзном скутере для ближних стратосферных полетов. Псих сумасшедший, представляешь?! А я составил ему компанию: побился об заклад, что ничего у него не выйдет, и решил проследить, чтобы он не вернулся с поддельными доказательствами. Что ж из этого вышло? Сели мы в трехдюзник, который он черт знает как перекроил, за неделю прошли три парсека, ворвались в мегагрузовоз, до сих пор не понимаю, каким образом, пробились на мостик, потрясая игрушечными пистолетами, и потребовали выкуп. Просто невообразимо! Я продул все свои карманные деньги на год вперед. И ради чего? Ради конских каштанов!

— Этот капитан, Йюден Вранкс, оказался своим в доску, — подхватил Зафод. — Накормил нас до отвала, чем душа пожелает, самыми редкими лакомствами, конечно, конских каштанов дал, сколько хочешь, и телепортировал нас обратно. Прямо в бетельгейзскую государственную тюрьму.

Мировой парень. Стал потом Президентом Галактики. — Зафод помолчал. — А незадолго до своей смерти он меня навестил.

— Да? — удивился Форд. — Ты и не заикался.

— Ага.

— Что же он сказал? Зачем он к тебе пришел?

— Он рассказал мне о «Золотом сердце». Это его идея — украсть корабль.

— Его?

— Да, — подтвердил Зафод. — А единственная возможность украсть корабль — присутствовать на церемонии запуска.

Форд сперва замер, затем громко расхохотался:

— Выходит, ты решил стать Президентом ради того, чтобы всего-навсего украсть корабль?

— Именно.

— Но почему? — воскликнул Форд. — В чем его назначение?

— Понятия не имею, — признался Зафод. — Полагаю, если бы я четко представлял себе его назначение и на черта он мне сдался, то засветился бы на контрольных тестах и не прошел бы в Президенты. Полагаю, Йюден поведал мне еще много такого, что надежно скрыто в моем подсознании.

— И ты намудрил со своими мозгами лишь потому, что Йюден тебе что-то такое сказал?!

— Он кого хочешь мог уговорить.

— Да, но, Зафод, старина, тебе самому надо беспокоиться о себе!

Зафод пожал плечами.

— И ты не имеешь никакого представления о причинах всего этого? — не унимался Форд.

Зафод надолго задумался.

— Нет, — наконец произнес он. — Я не выдам своих тайн ни словом, ни намеком. Впрочем, — прибавил он после дальнейших размышлений, — это понятно. Я бы себе и на грош не доверился.

Через мгновение последняя планета из каталога растаяла, и они оказались в роскошно обставленной приемной.

— Сейчас мыши вас примут, — объявил высокий магратеец.

— Теперь тебе все известно, — сказал Слартибартфаст, вяло пытаясь навести хоть какой-то порядок в своем кабинете. Он подошел к ближайшей груде, взял сверху один листок, но, не найдя куда его положить, вернул на прежнее место; груда немедленно рассыпалась. — Пронзительный Интеллектомат спроектировал Землю, мы ее построили, а вы на ней жили.

— А потом пришли вогоны и уничтожили ее за пять минут до завершения программы, — не без горечи продолжил Артур.

— Да, — молвил старец, безнадежно оглядывая комнату. — Десять миллионов лет насмарку! Десять миллионов лет, землянин… Ты можешь представить себе такой огромный период времени?! — Помолчав, он добавил:

— Вот вам бюрократия.

— А знаете, — задумчиво проговорил Артур, — это многое объясняет. Всю жизнь я испытывал странное беспричинное чувство, что в мире что-то происходит — что-то большое, даже зловещее, — а от меня это держат в тайне.

Слартибартфаст беспечно махнул рукой:

— Совершенно нормальная паранойя. У кого ее нет?

— Но если все испытывают одно и то же, это же что-то значит? — воскликнул Артур. — Может быть, за пределами известной нам Вселенной…

— Может быть. Какая разница? — остудил его пыл Слартибартфаст. — Может быть, я стар и утомлен, но, по-моему, шансы установить истинные причины происходящего столь абсурдно малы, что лучше не ломать себе голову, а заняться делом. Взгляни на меня, я специалист по береговым линиям, получил премию за Норвегию. — Порывшись в какой-то немыслимой груде, он извлек плексигласовый ящичек с макетом Норвегии. На ящичке было выгравировано его имя. — Вот скажи: есть в этом смысл? — спросил старец. — Лично я его не вижу. Всю свою жизнь я занимался фьордами. На быстротечный миг они вошли в моду, и меня удостоили высшей награды.

Повертев ящичек в руках, он пожал плечами и небрежно отшвырнул его — однако не так уж небрежно, чтобы тот упал не на мягкое.

— Во втором экземпляре Земли, который мы сейчас строим, мне поручили Африку, и, разумеется, я делаю ее с фьордами — люблю их и уверен, что они придают континенту старомодное очарование в стиле барокко. А мне заявляют, что получается недостаточно экваториально. Экваториально!.. — Слартибартфаст горько рассмеялся. — Какое это имеет значение? Наука, конечно, творит чудеса, но счастье куда ценнее правоты.

— Вы разве не счастливы?

— Нет. В том-то и беда.

— Жаль, — сочувственно произнес Артур. — А мне казалось: какой приятный, спокойный образ жизни…

На стене вспыхнула маленькая белая лампочка.

— Пора, — сказал Слартибартфаст. — Мыши ждут. — И открыл дверь, выжидательно глядя на Артура.

Тот в последний раз обвел взглядом комнату, посмотрел на себя, ощутил кожей потную, мятую одежду, в которой еще в четверг утром лежал в грязи перед бульдозером.

— Да, мой образ жизни вряд ли можно назвать спокойным, — прошептал он.

— Прошу прощения? — переспросил старец.

— Пустяки, — ответил Артур. — Шутка.

Известно, что безответственные речи порой недешево обходятся, но мало кто знает, сколь дорого!

Например, в тот момент, когда Артур произнес: «Мой образ жизни вряд ли можно назвать спокойным», — в пространственно-временном континууме открылся случайный туннель, и эти слова, преодолев пучины пространства и времени, достигли некой далекой галактики, где два воинственных народа готовились к ужасающей межзвездной резне.

Лидеры противников сошлись в последний раз выяснить все вопросы.

Убийственная тишина воцарилась за столом переговоров. Командующий вл-хургов, блистательный и гордый в парадных боевых шортах, вперил взгляд в главу г-гудвунттов, сидящего напротив на ароматном зеленом облаке, и миллионы стремительных, чудовищно мощных крейсеров готовы были по первому приказу исторгнуть электрическую смерть, чтобы заставить мерзкую пахучую тварь взять назад свои слова о матери вл-хургов.

Тварь шевельнулась на облаке зловонного пара, и тут над столом переговоров разнеслись слова: «Мой образ жизни вряд ли можно назвать спокойным». К сожалению, на языке вл-хургов это звучало как самое оскорбительное выражение из всех мыслимых и немыслимых. Ничего не оставалось, как начать войну на истребление.

Разумеется, в конце концов, после нескольких тысячелетий кровавой бойни, выяснилось, что все это — кошмарное недоразумение, и остатки двух флотов объединились для ведения совместных военных действий против нашей Галактики — места, откуда, как было установлено, донеслось оскорбительное высказывание.

Много тысячелетий грозные корабли бороздили безбрежные океаны космоса и наконец с диким ревом атаковали первую попавшуюся планету (им подвернулась Земля), где в результате обидной ошибки в масштабах всю боевую флотилию случайно проглотила маленькая собачонка.

Те, кто изучает сложнейшие переплетения причинно-следственных связей, говорят, что подобные вещи творятся во Вселенной постоянно и предотвратить их невозможно.

— Жизнь есть жизнь, — говорят они.

Артур и старый магратеец, совершив короткое путешествие на летательном аппарате, попали в приемную, стены которой были украшены многочисленными дипломами. Почти в ту же секунду над дверью в противоположном конце приемной вспыхнула лампочка, и они вошли в комнату.

— Артур! Ты как, нормально? — раздался голос.

— Вы? — удивленно переспросил Артур.

В комнате царил полумрак, и Артур не сразу разглядел Форда, Триллиан и Зафода, которые сидели за большим круглым столом, ломящимся от экзотических блюд, невиданных яств и странных фруктов. Каждый из них уплетал за обе щеки.

— Как вы здесь оказались?

— Ну, — сказал Зафод, вгрызаясь в нечто жареное, с костями, — сперва нас усыпили газом и вытворяли вообще бог весть что, а теперь, надо отдать должное хозяевам, потчуют вполне пристойным обедом. Угощайся, — он вытащил из горшка кусок дурно пахнущего мяса, — котлета из вегианского носорога.

Вкус бесподобный, если тебе по душе носорожина.

— Хозяева? — спросил Артур. — Какие хозяева? Я не вижу никаких…

— Прошу к столу, существо с Земли, — раздался тонкий голосок.

Артур огляделся и внезапно завопил:

— На столе мыши!

Наступила неловкая пауза, которая бывает, когда кто-нибудь сморозит отчаянную бестактность. Все укоризненно смотрели на Артура. А он не сводил взгляда с двух белых мышей, сидящих в сосудах типа стаканчиков для виски.

— О! — начиная прозревать, выдохнул Артур. — Извините, я не совсем…

— Я вас представлю, — сказала Триллиан. — Артур, это мышь Бенджи.

— Привет! — бросил один из мышей. Он тронул усиками сенсорную панель внутри стаканообразного аппарата, и тот продвинулся немного вперед.

— А это мышь Фрэнки.

— Приятно познакомиться, — сказал другой мышь и сделал то же самое.

Артур выпучил глаза:

— Но ведь…

— Правильно, — перебила Триллиан, — это те самые мыши, которых я увезла с Земли. Передай мне, пожалуйста, тарелку с паштетом из арктурианского мегаосла.

Слартибартфаст вежливо кашлянул:

— Прошу прощения…

— Да, благодарю вас, Слартибартфаст, — небрежно произнес Бенджи. — Можете идти.

— А… очень хорошо, — сказал старец, слегка удивившись. — Тогда я пойду, займусь своими фьордами.

— Они не понадобятся, — вмешался Фрэнки. — Похоже, новая Земля нам вообще больше не нужна. — Он повращал маленькими розовыми глазками. — Мы нашли аборигена планеты, который находился на ней до последней секунды.

— Что? — воскликнул ошеломленный Слартибартфаст. — Как же так? Я подготовил для Африки тысячу ледников!

— Можете покататься на лыжах, — язвительно предложил Бенджи.

— На лыжах?! — вскричал старец. — Это же не ледники, а произведения искусства! Элегантно вылепленные контуры, ледяные вершины тянутся к небесам, глубокие, захватывающие дух расселины! Какое святотатство: кататься на лыжах по произведению искусства!

— Благодарю вас, Слартибартфаст, — холодно отрезал Бенджи. — Вы свободны.

— Да, сэр, — процедил старец, — спасибо. Что ж, прощай, землянин, — повернулся он к Артуру. — Желаю тебе успешного образа жизни. — И, коротко всем кивнув, вышел из комнаты.

Артур проводил его взглядом, не зная, что сказать.

— Ну, — произнес Бенджи, — за дело.

Форд и Зафод бодро сдвинули бокалы.

— За дело! — дружно воскликнули они.

— Не понял, — грозно сказал Бенджи.

Форд огляделся:

— Простите, я подумал, что вы предлагаете тост.

Мыши засуетились в своих стаканосредствах, а потом Бенджи выдвинулся вперед и обратился к Артуру:

— Итак, существо с Земли, дело, по сути, не стоит выеденного яйца. Как вы знаете, последние десять миллионов лет мы управляли вашей планетой, чтобы в конце концов найти этот проклятый Основной Вопрос.

— Зачем? — перебил Артур.

— Нет, об этом мы уже думали, — ответил Фрэнки. — Он не подходит к ответу. Зачем? Сорок два… Видите, не годится.

— Я имею в виду, зачем вы ищете этот вопрос? — пояснил Артур.

— А, вот оно что. Ну если откровенно, то в конечном счете — по привычке. Мы сыты по горло этой затеей, и от одной мысли, что из-за паршивых вогонов придется начинать все сначала, мне просто дурно становится. По счастливой случайности мы с Бенджи как раз закончили свою работу и, желая немного отдохнуть, поманипулировали малость вашими друзьями, чтобы нас доставили на Магратею.

— Здесь находятся ворота в наш собственный мир, — вставил Бенджи.

— А недавно, — продолжал его коллега, — мы получили из дома весьма заманчивое предложение — нас приглашают участвовать в пятимерных теледебатах и лекционном турне. Добавлю, что мы склонны принять его.

— Я бы за него просто ухватился, — поддакнул Зафод. — А ты, Форд?

— Еще бы, руками и ногами!

— Но мы должны иметь реальный результат, — подчеркнул Фрэнки. — То есть в идеале нам все еще нужен Основной Вопрос в той или иной форме.

Зафод наклонился к Артуру.

— Сам посуди, — доверительно начал он. — Если они просто будут сидеть в студии, безмятежные и чуть утомленные суетой и вниманием, ну и этак, знаешь ли, невзначай упомянут, что им известен смысл Жизни, Вселенной и Всего Остального, а затем в конце концов признают, что в общем-то это сорок два, долго ли продлятся дебаты?

— Нам нужно что-то такое, что произведет впечатление, — сказал Бенджи.

— Произведет впечатление? — воскликнул Артур. — Основной Вопрос, который должен произвести впечатление?!

— Поймите же, — терпеливо продолжал Фрэнки. — Идеализм, чистая наука, поиски истины — все это очень хорошо, но рано или поздно, боюсь, наступает момент, когда начинаешь подозревать, что всей многомерной бесконечностью Вселенной на самом деле заправляет горстка маньяков. И если мне предстоит выбор, потратить еще десять миллионов лет на установление этого факта или просто взять деньги и дать деру, то лично я не прочь поразмяться.

— Но… — безнадежно начал Артур.

— Да пойми же, землянин! — перебил Зафод. — Ты — продукт последнего поколения компьютерной матрицы. Так?

— Э…

— Следовательно, твой мозг — органическая часть заключительной стадии компьютерной программы, — объяснил Форд с раздражением человека, который вынужден разжевывать очевидные факты.

— Согласен? — подстегнул Зафод.

— Вроде бы… — неуверенно согласился Артур. Он никогда не чувствовал себя органической частью чего бы то ни было и считал это своей бедой.

— Иными словами, — продолжил Бенджи, продвинув свой стаканотранспорт к Артуру, — суть вопроса скорее всего закодирована в структуре вашего мозга.

Вот мы и хотим купить его у вас.

— Что, вопрос? — спросил Артур.

— Да! — выпалили Форд и Триллиан.

— За бешеные деньги! — торжествующе воскликнул Зафод.

— Нет-нет, — сказал Фрэнки. — Мы хотим купить мозг.

— Что?!

— В конце концов кому он нужен? — пренебрежительно заметил Бенджи.

— Я думал, вы прочитаете его мозг с помощью электроники, — сказал Форд.

— Разумеется, — согласился Фрэнки. — Но вначале его надо вынуть.

Подготовить.

— Обработать, — пояснил Бенджи. — Препарировать.

— Благодарю вас, — пробормотал Артур, в ужасе пятясь от стола.

— Но его можно заменить, — рассудительно успокоил Бенджи. — Раз уж он вам так дорог.

— Да, электронный мозг, — сказал Фрэнки. — Самый простенький.

— Простенький?! — взвыл Артур.

— Конечно, — злорадно ухмыльнулся Зафод. — Достаточно его запрограммировать, чтобы он время от времени говорил: «Что?», «Я не понимаю», «Где чай?» — и разницы никто не заметит.

— Что?! — вскричал Артур, продолжая пятиться.

— Вот видишь? — просиял Зафод и тут же скривился от боли, когда Триллиан что-то сделала с его ногой под столом.

— Я-то разницу замечу! — воскликнул Артур.

— Нет, — покачал головой Бенджи. — Вас запрограммируют не замечать.

Форд бросился к двери:

— Простите, мыши, вы классные ребята, но, по-моему, сделки у нас не выйдет.

— Выйдет, выйдет! — хором сказали мыши, и вся прелесть их тонких, писклявых голосков куда-то исчезла.

Два стаканотранспорта с визгом взвились со стола и помчались к Артуру, а тот забился в угол, не в состоянии думать или действовать.

Триллиан схватила его за руку и потащила к двери, которую пытались открыть Форд и Зафод, но Артур был словно загипнотизирован летающими грызунами.

Вдруг дверь распахнулась, и на пороге возникла орава уродливых магратейцев, наемников мышей. Не только сами они были уродливы, но и медицинское оборудование, которое виднелось за ними, никак нельзя было назвать симпатичным.

По счастливому стечению обстоятельств в этот момент каждое сторожевое устройство на Магратее разразилось оглушительным звоном.

— Тревога! Тревога! — взревели динамики. — На планету сел вражеский корабль. Вооруженная группа в секторе 8А. Все на защиту! Все на защиту!

Два мыша раздраженно бегали вокруг лежащих на полу осколков своих стаканотранспортов.

— Проклятие! — бормотал Фрэнки. — Сколько шума из-за двух фунтов мозга какого-то землянина! — Его розовые глазки пылали, пушистая белая шубка ощетинилась каждым волоском.

— Теперь нам остается только придумать вопрос, — глубокомысленно повел усами Бенджи. — Изобрести правдоподобный.

— Трудно, — сказал Фрэнки и задумался. — Что это такое — желтое и опасное?

— Не пойдет, — отмел Бенджи. — С ответом не согласуется.

Они погрузились в молчание.

— Хорошо, — сказал Бенджи. — Что получится, если шесть умножить на семь?

— Нет-нет, — возразил Фрэнки, — никуда не годится. Слишком буквально.

Они вновь задумались.

Наконец Фрэнки предложил:

— Вот! — обрадовался Бенджи. — Это уже лучше! Многозначительно и в то же время бессмысленно. Сколько путей надо в жизни пройти? Сорок два.

Великолепно! Фрэнки, ты молодец!

И они восторженно заплясали вокруг осколков своих стаканотранспортов. А рядом с дверью валялись их уродливые наемники, сбитые с ног после соударения их тел с какой-то увесистой премией — надо полагать, за фьорды.

А меж тем четыре путешественника, пробежавшие по коридору в поисках выхода уже с полмили, выскочили, растерянно озираясь, в огромный компьютерный зал.

— Куда теперь? — спросил Форд.

— Думаю, туда, — наугад решил Зафод и бросился направо, между корпусом системного блока и стеной.

В ту же секунду убийственный заряд энергии из смертобоя прошел перед самым его носом и опалил стену.

— Стой, Библброкс! — взревел усиленный громкоговорителем голос. — Ты окружен!

— Полиция! — прошипел Зафод и, развернувшись, присел на корточки. — Теперь куда, Форд?

— Сюда, — решил Форд, и все четверо помчались по проходу между системными блоками.

В конце прохода возникла фигура в тяжелом бронированном скафандре, грозно размахивающая короткоствольным смертобоем.

— Мы не хотим стрелять в тебя, Библброкс! — закричала фигура в скафандре.

— Я рад! — крикнул в ответ Зафод и нырнул в боковой прогал между блоками. Рядом с ним скрючились остальные.

— Их двое, — сказала Триллиан. — Сзади и спереди. Мы попались.

Внезапно оба полицейских открыли огонь, и воздух закипел от энергетических зарядов.

— Э, да в нас стреляют! — заметил Артур, свернувшись в клубок. — А я слышал, будто они не хотят в нас стрелять.

— Да и я это слышал, — подтвердил Форд.

Зафод на секунду высунул голову.

— Эй, вы же говорили, что не хотите в нас стрелять! — крикнул он и тут же спрятался за блок.

Наступила тишина.

— Думаете, легко быть полицейским? — раздался обиженный голос.

— Что он сказал? — напряженно прошептал Форд.

— Пожаловался, что полицейским быть нелегко.

— Но ведь это его личная проблема?

— По-моему, тоже.

— Эй, послушайте! — гаркнул Форд. — С нас вполне достаточно собственных проблем, так что со своими справляйтесь сами!

Снова наступила тишина. Затем прозвучал голос, усиленный громкоговорителем:

— Видите ли, ребята, вы имеете дело отнюдь не с узколобыми дебилами, которые двух слов связать не могут. Мы серьезные интеллигентные люди и наверняка нашли бы с вами общий язык, окажись все вместе в одной компании.

Думаете, я целыми днями стреляю без разбора, а потом бахвалюсь этим в третьеразрядных кабаках, как некоторые полицейские?! Нет! Я стреляю без разбора, а потом часами изливаю душу своей подружке!

— А я пишу романы! — поддержал его второй полицейский. — Но так как ни один из них до сих пор не опубликован, предупреждаю: я в дурном настроении!

Глаза Форда едва не выскочили из орбит:

— Кто они такие?!

— Понятия не имею, — пожал плечами Зафод. — Но уж лучше бы стреляли.

— Ну, будем сдаваться или вас выкуривать? — закричал один из полицейских.

— А вы как предпочитаете? — закричал в ответ Форд.

Через долю секунды воздух вновь забурлил от разрядов энергии. Потом наступила тишина. И прозвучал голос полицейского:

— Вы еще здесь?

— Да! — ответил Зафод.

— Мы идем на это против собственной воли.

— Ясное дело! — крикнул Форд.

— Тогда слушай, Библброкс, и слушай внимательно!

— Почему я должен слушать? — поинтересовался Зафод.

— Потому, — заорал полицейский, — что все это произойдет очень интеллигентно и гуманно! Либо вы выйдете добровольно, и мы вас отделаем, однако не сильно, ибо мы убежденные противники насилия; либо нам придется к чертовой матери взорвать всю эту планету, а может, и еще парочку в придачу!

— Но это безумие! — вскричала Триллиан. — Вы не сможете этого сделать!

— Еще как сможем! — заверил полицейский. — Скажи? — обратился он к товарищу.

— О да, — отозвался тот. — Таков наш долг.

— Но почему?! — потребовала Триллиан.

— Потому что есть обязанности, которые нужно выполнять, несмотря на то что ты просвещенный полицейский, человек широких взглядов, знающий про возвышенные чувства и душевные терзания.

— Просто не могу поверить, — пробормотал Форд, качая головой.

Один полицейский закричал другому:

— Постреляем в них еще?

— А чего, давай!

Смертобои вновь принялись изрыгать потоки энергии. Жара и шум были невыносимы. Корпус системного блока, закрывавший наших героев от обстрела, потихоньку плавился, струйки жидкого металла текли к их ногам.

Близился конец.

Но конец не наступил, по крайней мере в этот момент.

Внезапно обстрел прекратился, в нависшей тишине раздались какие-то сдавленные всхлипы, послышалось два удара.

Путешественники посмотрели друг на друга.

— Что случилось? — удивился Артур.

— Не стреляют, — ответил Зафод.

— Почему?

— Кто знает? Хочешь пойти спросить?

— Нет.

Они немного подождали.

— Ау-у!.. — окликнул Форд.

Тишина.

— Странно.

— Может, ловушка?

— У них мозгов не хватило бы.

Подождали еще.

— Ладно, — решил Форд. — Схожу посмотрю. — Он оглядел товарищей. — Неужели никто так и не скажет: «Нет, давай пойду я»?

Все покачали головами.

— Ну что ж, — произнес Форд и встал.

Вначале ничего не произошло. И потом тоже ничего не произошло. Форд напряженно всматривался сквозь дым, поднимающийся от расплавленного системного блока.

Затем осторожно шагнул вперед.

И вновь ничего не произошло.

Сквозь дым в двадцати ярдах впереди смутно виднелось лежащее на полу тело в скафандре. В двадцати ярдах позади к полу приник второй полицейский. Больше никого не было видно.

Все это сильно удивило Форда.

Медленно, с опаской он стал приближаться к первому полицейскому. Тело лежало успокаивающе неподвижно, пока он приближался, и продолжало лежать успокаивающе неподвижно, когда он наступил на короткоствольный смертобой в безжизненной руке.

Форд нагнулся и подобрал оружие, не встретив никакого сопротивления.

Полицейский был мертв.

Житель Каппы Бахвалона, он дышал метаном и не мог существовать без скафандра в кислородной атмосфере Магратеи. Маленький компьютер в его ранце, управляющий системой жизнеобеспечения, судя по всему, внезапно перегорел.

Форд испытывал сильное удивление. Такие контролирующие устройства были субэфирно связаны с главным корабельным компьютером и просто не могли отказать!

Он поспешил к другому телу и обнаружил, что с ним произошла та же невероятная вещь.

Форд подозвал остальных. Они подошли, разделяя его удивление, но не любопытство.

— Давайте выбираться из этой дыры, — предложил Зафод. — Если то, что я ищу, здесь, то мне этого и даром не надо.

Он схватил смертобой, пальнул в ни в чем не повинный бухгалтерский компьютер и бросился в коридор.

И едва не пальнул в летательный аппарат, стоящий поодаль.

Артур узнал его — это была машина Слартибартфаста.

На пульте управления лежала записка со стрелочкой вниз. Записка гласила: «Пожалуй, лучше всего нажать эту кнопку».

Аппарат несся со скоростью Р-17 по стальным туннелям, ведущим на поверхность планеты, где мертвенно-бледные сумерки отступали перед очередным рассветом.

«Р» — единица измерения скорости, которую можно было бы определить следующим образом: разумная скорость передвижения, обеспечивающая здоровье, психическое благополучие и не более чем пятиминутное опоздание.

Следовательно, «Р» — величина переменная. Р-17 также величина не фиксированная, но явно слишком большая.

Летательный аппарат вынес путешественников на поверхность, высадил их у «Золотого сердца», торчавшего на мерзлой почве, словно обглоданная кость, и стремительно унесся в обратном направлении, вероятно, по какому-то своему важному делу.

Путешественники, дрожа и ежась, смотрели на корабль.

Рядом с ним стоял другой — полицейский крейсер с Каппы Бахвалона, пузатый, ядовито-зеленый и испещренный черными надписями разной величины и степени неприветливости. Надписи информировали всех желающих о месте приписки корабля, а также о том, какому полицейскому участку он принадлежит и куда подключаются силовые кабели.

Крейсер выглядел неестественно мрачным и молчаливым даже для корабля, чей экипаж погиб от удушья в подземной камере. Он производил необъяснимое, но безошибочное впечатление, что в его черных недрах не теплится ни искры жизни.

Ощутив это, Форд был до крайности удивлен: как случилось, что корабль и двое полицейских одновременно перестали функционировать?

Остальные путники тоже это ощущали, но еще острее они ощущали холод, а потому, испытав приступ отсутствия любопытства, поспешили к «Золотому сердцу».

Форд же подошел ближе к бахвалонскому крейсеру. По пути он едва не упал, споткнувшись о робота, распростертого лицом вниз на мерзлой земле.

— Марвин! — воскликнул Форд. — Ты что здесь делаешь?

— О, только, пожалуйста, не считайте своим долгом обращать на меня внимание, — послышался приглушенный голос.

— Как ты себя чувствуешь?

— Я расстроен и угнетен.

— Но что случилось?

— Не знаю, — ответил Марвин. — Смотря где.

— Почему, — начал Форд и присел на корточки, ежась от холода, — почему ты лежишь лицом в грязи?

— Это отвечает моему настроению, — объяснил Марвин. — Не надо делать вид, будто вы хотите со мной разговаривать. Я знаю, вы меня ненавидите.

— С чего ты взял?

— Ненавидите, да. Меня все ненавидят. Так устроена Вселенная. Стоит мне заговорить с кем-то, как меня начинают ненавидеть. Даже роботы ненавидят меня. Бросьте меня здесь, зачем со мной возиться…

Марвин мученически поднялся и застыл, мрачно глядя в сторону.

— И этот корабль ненавидел меня, — удрученно выдавил он из себя, указывая на полицейский крейсер.

— Этот корабль? — оживился Форд. — Что с ним произошло, ты не знаешь?

— Он ненавидел меня, потому что я с ним заговорил.

— Заговорил? — возбужденно воскликнул Форд. — То есть как «заговорил»?

— Очень просто. Меня охватила жуткая тоска. Я подключился к его компьютеру и подробно изложил ему свои взгляды на Вселенную.

— И что случилось? — напряженно спросил Форд.

— Он покончил самоубийством, — уныло сказал Марвин и поплелся к «Золотому сердцу».

В ночь, когда «Золотое сердце» торопилось удалиться на максимально возможное количество световых лет от туманности Лошадиная Голова, Зафод Библброкс возлежал в рубке под пальмой, пытаясь вправить себе мозги усиленной дозой «Пангалактического грызлодера»; Форд и Триллиан в тихом уголке обсуждали жизнь и связанные с ней вопросы; а Артур удалился к себе и лег в постель, чтобы посмотреть фордовский экземпляр «Путеводителя».

На глаза ему случайно попалась такая статья:

«Каждая цивилизация в своем развитии неминуемо проходит три четко различные стадии: Борьбы за выживание, Любопытства и Утонченности, известные иначе как стадии Как, Почему и Где.

Например, первая из них характеризуется вопросом: „Как бы нам поесть?“, вторая вопросом: „Зачем мы едим?“ и третья: „Где бы нам лучше поужинать?“»

Не успел Артур прочитать дальше, как заработала внутренняя корабельная связь.

— Эй, землянин, проголодался? — спросил Зафод.

— Пожалуй, я не прочь подкрепиться, — ответил Артур.

— Тогда держись, парень! — сказал Зафод. — Мы заморим червячка в ресторане «У конца Вселенной».

Все началось с появления Вселенной.

Это событие чрезвычайно разозлило массу людей и было расценено общественным мнением как ложный шаг.

Многие цивилизации считают, что Вселенная появилась не сама собой, а по воле того или иного божества. Однако народ джатравартидов, населяющий планету Витриоль-6, верует, что на самом деле вся Вселенная вылетела из ноздри существа по имени Великий Зеленый Апчхибуздравий, когда это существо чихнуло.

Испокон веков джатравартиды живут в ужасе перед так называемым Пришествием Великого Белого Носового Платка. Что еще о них сказать? Это маленькие синенькие создания, каждое из которых имеет пятьдесят с лишним рук. Благодаря этой анатомической особенности их цивилизация стала единственной в истории, которая изобрела аэрозольный дезодорант прежде колеса.

Невзирая на это, теория «Великого Зеленого Апчхибуздравия» не была должным образом оценена за пределами Витриоли-6. А поскольку Вселенная — место весьма загадочное, лучшие умы неустанно ищут других объяснений.

Например, некая раса сверхразумных панпространственных существ когда-то создала гигантский суперкомпьютер по имени Пронзительный Интеллектомат, которому предстояло вычислить точный и окончательный Ответ на Великий Вопрос Жизни, Вселенной и Всего Остального.

В течение семи с половиной миллионов лет Пронзительный Интеллектомат проводил вычисления и расчеты, пока не объявил, что истинный Ответ — это сорок два, что повлекло за собой необходимость создания другого, еще более гигантского компьютера, который и должен был подобрать к Ответу правильный Вопрос.

Ну а этот компьютер под названием «Земля» был столь велик, что его часто принимали за планету. Особенно упорствовали в этом заблуждении своеобразные обезьяноподобные существа, которые бродили по его поверхности, ни сном ни духом не ведая, что являются всего лишь элементом широкомасштабной компьютерной программы.

Странная наивность — ведь без учета этого простого и достаточно очевидного факта все происходящее на Земле казалось полной нелепостью, с какого боку ни взгляни.

Увы, буквально за считанные минуты до исторического момента вывода данных Земля была нежданно взорвана вогонами. Если верить самим вогонам — с той целью, чтобы освободить место для нового гиперпространственного экспресс-маршрута. Вот так безвозвратно погибла надежда хоть что-нибудь узнать о смысле жизни. По крайней мере так казалось на первый взгляд. Две особи из рода своеобразных обезьяноподобных существ остались живы.

Артур Дент спасся в последний миг благодаря тому, что один его старый приятель, некто Форд Префект, неожиданно оказался уроженцем маленькой планеты в окрестностях Бетельгейзе (а не Гилфорда, как утверждал он прежде), и, более того, Форд умел «ловить» попутные летающие тарелки.

Трисия Макмиллиан — она же Триллиан — покинула планету шестью месяцами ранее в компании Зафода Библброкса, занимавшего в то время пост Президента Галактики.

Двое случайно уцелевших.

Вот и все, что осталось от величайшего эксперимента в истории, имевшего целью отыскать Великий Вопрос и Великий Ответ Жизни, Вселенной и Всего Остального.

Их звездолет лениво плывет, словно сквозь чернила, сквозь черный космос, а к нему медленно подбирается вогонский крейсер. И разделяют их какие-то полмиллиона миль.

По обычаю всех вогонских кораблей этот выглядел так, будто не сошел со стапелей верфи, а нарос сосулькой где-нибудь на заднем дворе. Одних только отвратно-желтых пригорков и павильонов, выступавших из его поверхности под некрасивыми углами, хватило бы, чтобы обезобразить большинство кораблей, но, увы, сделать этот звездолет еще безобразнее было просто технически невозможно. Правда, в небесах замечали штуки и поуродливее, но их очевидцы, как правило, не заслуживают доверия.

Строго говоря, если вам так уж хочется увидеть нечто куда более безобразное, чем вогонский корабль, выход один — забраться внутрь и посмотреть на какого-нибудь вогона. Однако если вы не идиот, то постараетесь этого всеми силами избежать, ибо типичный вогон недолго думая сделает с вами что-нибудь столь абсурдно-жестокое, что вы проклянете час своего рождения на свет или (если вы наделены здравым смыслом) проклянете час рождения вогона.

Строго говоря, типичный вогон не то что долго — вообще думать не будет. Это твердолобые, тупоголовые, лишенные мозговых извилин существа, и думанье — не совсем то дело, для которого они приспособлены. Из анатомических исследований вогонского организма следует, что их мозг первоначально был сильно деформированной печенью, которая от постоянного раздражения залезла невесть куда. Лучшее, что можно о них сказать, — это, что они знают, чего хотят. А хочется им одного — делать гадости ближним и под малейшим предлогом выходить из себя.

А вот чего они не любят, так это бросать работу недоделанной. Что было вдвойне верно в случае данного конкретного вогона и особенно данной конкретной работы (по целому ряду причин).

Под «данным вогоном» мы подразумеваем капитана Простатника Вогона-Джельца из Галактического бюро планирования гиперпространственных маршрутов. Того самого, кому была поручена работа по уничтожению так называемой планеты Земля.

Капитан Простатник Джельц развернул свое громоздкое омерзительное тело, чуть не сломав при этом тесное, покрытое липкой слизью кресло, и уставился на экран радара, где светилось изображение самого красивого, самого безупречно-совершенного космического корабля Вселенной — звездолета «Золотое сердце». Впрочем, достоинства «Золотого сердца» оставляли капитана вогонского корабля равнодушным. Как эстетика, так и техника были для него книгами за семью печатями. Еще меньше занимал Джельца тот факт, что на борту «Золотого сердца» находился экс-Президент Галактики Зафод Библброкс, за которым охотилась вся галактическая полиция. У капитана были дела поважнее.

Джельц удовлетворенно хрюкнул.

— Компьютер, — пробурчал он гнусным голосом, — соедини меня с моим психиатром.

На экране появилось лицо Гэга Полгнома. Он улыбался. Еще бы: от вогона, которого он вынужден был лицезреть, его отделяли десять световых лет. В улыбке Гэга сквозила легкая-легкая ирония. Хотя Джельц и называл его своим личным психиатром, на самом деле именно Полгном пользовался услугами капитана, которому платил огромные деньги за весьма грязную работу.

— Приветствую вас, капитан, — сказал Гэг Полгном. — Как мы сегодня себя чувствуем?

Капитан сообщил, что за последние несколько часов он перебил почти половину своего экипажа в порядке боевых учений.

— Что ж, — заметил Полгном, — такое поведение мне представляется вполне нормальным для вогона. Вы сублимируете свою латентную агрессивность естественным, весьма полезным для здоровья путем — в форме вспышек бессмысленной ярости.

— Да-а, вечно вы так говорите! — недовольно взвыл вогон.

— Что ж, — сказал Полгном, — такая реакция мне представляется вполне нормальной. Превосходно, мы оба сегодня находимся в состоянии душевного равновесия. А теперь скажите, как выполняется текущая задача?

— Корабль обнаружен.

— Отлично, — промолвил Полгном, — отлично! Кто на борту?

— Землянин.

— Прекрасно. Кто еще?

— Женщина с той же планеты. Эти двое — последние в своем роду.

— Очень хорошо. Еще кто-нибудь?

— Форд Префект, вы его знаете.

— И все?

— Зафод Библброкс.

Улыбка на лице Полгнома дрогнула и покосилась.

— Увы, так я и предполагал. Весьма прискорбно.

— Ваш близкий друг? — спросил вогон. Это выражение он слышал когда-то давным-давно, и вот представился случай его употребить.

— Библброкс — один из самых выгодных моих клиентов. Букет его личностных проблем таков, что ни одному психоаналитику во сне не приснится. Но к делу. Вы готовы действовать?

— Готов.

— В таком случае немедленно уничтожьте звездолет.

И Гэг Полгном исчез с экрана. Капитан Джельц нажал на кнопку внутренней связи и скомандовал остаткам экипажа:

— Приготовиться к атаке!

В этот момент Зафод Библброкс сидел у себя в каюте и изрыгал громогласные проклятия. Два часа назад он объявил, что они отправляются перекусить в ресторан «У конца Вселенной», после чего вдрызг разругался с бортовым компьютером и заявил, что всякие там факторы невероятности сможет рассчитать сам на любом клочке бумаги. Вконец истощив терпение и сломав карандаш, он ощутил, что чудовищно проголодался.

— Вошь астероидная! — рычал он, комкая бумагу.

В каюту пулей влетел Форд Префект.

— Вогоны! — объявил он.

Немногим ранее Артур Дент покинул свою каюту с целью раздобыть чашку чая. В это предприятие он пустился со слабой надеждой на успех, ибо знал, что единственным источником горячих напитков на борту был нутримат — погрязший в невежестве автоматический синтезатор пищи. Этот агрегат не уставал хвастаться своей способностью приготовить любой напиток с учетом вкусов и особенностей обмена веществ клиента, но всякий раз подсовывал Артуру пластмассовую чашку с жидкостью, которая почти ничем не отличалась от абсолютной противоположности чая.

— Послушай, — сказал Артур синтезатору, швырнув в мусорный ящик шестую полную до краев чашку, — ну почему ты так упорно пичкаешь меня этой гадостью?

— Высокая питательность и восхитительный вкус — таков наш девиз! — бубнил агрегат. — Райское наслаждение!

— Угу — рвотное наслаждение!

— Если наш напиток пришелся вам по душе, — продолжал агрегат, — почему бы не угостить чашечкой ваших друзей?

— Да потому, — ответил Артур, — что своими друзьями я дорожу. Попробуй наконец уяснить, что от тебя требуется. Слушай и не перебивай.

Артур уселся поудобнее и начал. Он рассказал автомату об Индии. Рассказал о Китае. Рассказал о Цейлоне. Об узорчатых листьях, впитывающих жаркие лучи тропического солнца. О серебряных заварочных чайниках. О прелести летних неспешных бесед на лужайке у дома.

О том, как важно наливать в чашку сначала молоко, а потом чай.

— Это все? — спросил нутримат, когда Артур замолчал.

— Все, — согласился Артур. — Все, что мне нужно.

— Вам нужны сушеные листья, вываренные в кипятке?

— Да. Но с молоком.

— Извлеченным из коровы?

— В каком-то смысле…

— Один я не справлюсь, — заключил агрегат.

— Я готов сделать все, что в моих силах, — предложил Артур.

— Вы свое уже сделали, — отрезал агрегат. И немедленно связался с бортовым компьютером.

Компьютер воспринял информацию о чае и, потрясенный до самых глубин материнской платы, подсоединил свои логические схемы к нутримату. Оба погрузились в мрачное безмолвие. Звездолет «Золотое сердце» недвижно завис посреди бескрайнего космоса. И все ближе и ближе подбирался к нему желтобокий уродливый вогонский корабль.

— Может, у кого-нибудь найдется чайник? — спросил Артур, войдя в рубку, и немедленно задумался: чего это Триллиан, явно обращаясь к компьютеру, визжит: «Да очнись же наконец!» Форд молотит кулаками по клавиатуре, а Зафод пинает ногами системный блок, и почему это посреди обзорного экрана маячит какая-то отвратительная желтая громадина?

Поставив на стол свою пустую чашку, Артур подошел к ним.

— Ay! — окликнул он товарищей.

В этот момент Зафод бросился грудью на блестящую мраморную плиту, скрывающую пульт ручного управления фотонным двигателем. Тумблеры и клавиши выскочили на свет божий, и Зафод, сыпля проклятиями, принялся нажимать, дергать и крутить все, что нажималось, дергалось и крутилось. Фотонный двигатель слабо ворохнулся — и вновь затих.

— Что-нибудь случилось? — спросил Артур.

— Слыхали? — пробормотал Зафод, одним прыжком перемахнув через рубку — к пульту ручного управления невероятностной тягой. — Обезьяна заговорила!

Невероятностный двигатель жалобно проскулил два раза и замер.

— Я вижу, вы чем-то расстроены, — сказал Артур.

— Вогоны! — огрызнулся Форд. — Нас атакуют вогоны!

— Чего же вы ждете? Надо сматываться.

— Вот и смотайся! Компьютер завис. Заявил, что занят, и отключил всю энергию на борту.

— Э-э-э… — сказал Артур, помолчав. — А он не сказал, чем именно занят? Я так, из чистого любопытства спрашиваю.

Зафод протянул руку и взял Артура за шиворот.

— Ты че натворил, обезьяноид? — прошипел он.

— Да ничего особенного, — сказал Артур. — Я только попросил его приготовить…

— Что приготовить, что?!

— Чай.

— Совершенно верно, — неожиданно пробудился компьютер. — Только что нашел ключ к решению. Ну и пришлось попотеть, доложу я вам! Еще минута — и я в вашем распоряжении.

Компьютер снова умолк. Мертвая тишина воцарилась в рубке. Четыре пары глаз, налитых смертельной ненавистью, уставились на Артура.

Именно этот момент капитан вогонов Джельц избрал для первого залпа — словно пытался разрядить напряжение.

Корабль вздрогнул. Корабль загудел, как колокол. Силовой экран, окружавший звездолет, вздулся, затрещал и зашипел под ударами тридцатимегаубойных фотразоновых орудий. Было ясно, что защита долго не протянет. От силы четыре минуты, по оценке Форда Префекта.

— Три минуты пятьдесят секунд, — объявил он немного погодя, щелкнул парой бесполезных переключателей и недобро взглянул на Артура. — Чайку захотелось?.. Три минуты сорок секунд.

— Да перестанешь ты считать в самом-то деле?! — взвыл Зафод.

— Перестану, — пообещал Форд. — Через три минуты тридцать пять секунд.

Капитан Джельц был озадачен. Он ожидал бешеной погони, упоительного обмена лучевыми ударами… Для нейтрализации невероятностной тяги «Золотого сердца» он держал наготове субциклический позитивный нормотрон. Однако нормотрон сидел без дела, поскольку противник покорно ожидал своей участи. Фотразоновые пушки продолжали палить по звездолету, но тот и не думал увиливать от огня.

Капитан проверил все датчики — нет ли какого подвоха. Подвоха не обнаружилось.

О чае Простатник Джельц, разумеется, не знал.

Не знал он и о том, как обитатели «Золотого сердца» проводят последние три минуты тридцать секунд, отмеренных им до конца жизни.

Почему идея провести спиритический сеанс осенила Зафода Библброкса именно в этот момент, он и сам не смог бы объяснить. Возможно, ужас, пережитый им при мысли о скором воссоединении с покойными родственниками, навел его на мысль, что они испытывают к нему совершенно такие же чувства и, более того, способны предпринять какие-то меры, чтобы отложить эту встречу на более отдаленные времена.

— Хочешь поговорить со своим прадедушкой? — опасливо спросил Форд.

— Ага!

— Что, неужели прямо сейчас?

Корабль трясло и било. Становилось жарко. Лампочки едва теплились — вся энергия, которую компьютер не употребил на решение чайной проблемы, шла на подпитку быстро слабеющего силового поля.

— Хочу, и немедленно! — ответил Зафод. — Вдруг он сможет нам помочь. Ну-ка, все сюда!

Они уселись вокруг центрального пульта и взялись за руки, чувствуя себя полными идиотами. Третьей, свободной рукой Зафод выключил свет.

Корабль погрузился во мрак. Ревущие мегапробойники продолжали вгрызаться в силовой экран.

— Сосредоточьтесь! — прошипел Зафод. — Сосредоточьтесь на его имени.

— Что это за имя? — спросил Артур.

— Зафод Библброкс Четвертый.

— Четвертый?

— Да. Я — Зафод Библброкс, мой отец — Зафод Библброкс Второй, дед — Зафод Библброкс Третий…

— Стоп, это как?

— Неувязочка с противозачаточными средствами и машиной времени… Ну, сосредоточились!

Они сосредоточились. Сильнее. Еще сильнее. У Зафода выступил на лбу пот: сначала от напряжения, потом от разочарования, потом от смущения. Он выругался, вырвал руки и включил свет.

— Давно пора — что хорошего сидеть в потемках, — раздался чей-то голос. — Только прошу вас, не так ярко. Глаза у меня уже не те, что в молодости были.

Все четверо вздрогнули.

— Так кто потревожил меня в неурочный час? — сказал маленький, согбенный, иссохший старик, стоявший в противоположном углу рубки.

Две головки с клочковатыми волосами выглядели такими древними, что, казалось, могли хранить смутную память о зарождении галактик. Одна голова мирно спала, свесившись набок, другая с острым прищуром смотрела на наших героев.

Зафод кивнул обеими головами — принятый на Бетельгейзе знак уважения к родственнику — и, запинаясь, начал:

— Э-э… Мое почтение, прадедушка.

Старик подошел ближе и выбросил костлявый палец в сторону Зафода.

— А-а! — оборвал он правнука. — Зафод Библброкс. Последний из нашего славного рода. Зафод Библброкс Нулевой.

— Первый.

— Нулевой!

Зафод неловко поерзал в кресле.

— Да-да, — пробормотал он. — Извини, с цветами вышла промашка. Я хотел прислать, но в магазине как раз раскупили все венки…

— Ты забыл! — сказал Зафод Библброкс Четвертый.

— Я…

— Ты вечно занят. До других тебе нет дела. Все вы, живые, одинаковы.

— Две минуты, — трагически прошептал Форд. Зафод суетливо задергался:

— Но я вправду хотел прислать цветы. И непременно напишу прабабушке, как только мы отсюда…

— Прабабушке… — задумчиво повторил старик.

— Да, — оживился Зафод. — Как она, кстати, себя чувствует? Вот что, я ее обязательно навещу! Но сначала нужно отсюда…

— Твоя покойная прабабушка и я — мы оба прекрасно себя чувствуем, — проскрипел старик.

— О!

— Но ты, младший из Зафодов, вдребезги разбил все наши надежды.

— Послушай, тут такое дело…

— Великое уныние поселилось в наших сердцах, когда мы узнали о творимых тобой безобразиях…

— Да, конечно, но через минуту…

— Уныние, чтобы не сказать — презрение!

— Пожалуйста, выслушай…

— Подумать только, на что ты тратишь свою жизнь!

— Нас атакует вогонский флот! — завопил Зафод.

— Меня это ничуть не удивляет, — сказал старик, пожимая плечами.

— Но это происходит сейчас, сию минуту! Призрак кивнул, взял со стола принесенную Артуром чашку и поглядел на нее с большим интересом.

— Известно ли тебе, — заговорил он, вперив в Зафода суровый взгляд, — что орбита Бетельгейзе-5 сию секунду претерпела едва осязаемое возмущение?

— О чем ты?

— Это я перевернулся в гробу! — рявкнул предок. Он со стуком поставил чашку на стол и протянул к правнуку дрожащий перст. — И тому виной — твой наглый вызов!

— Одна минута тридцать секунд, — пробормотал Форд и закрыл лицо руками.

— Послушай, если ты можешь нам помочь…

— Помочь? — воскликнул старик.

— …то надо действовать, иначе…

— Помочь! — повторил призрак в изумлении. — Ты тут шатаешься по Галактике со всякой шантрапой, цветов на могилку от тебя сроду не дождешься, а как жареный петух клюнул — сразу додумался потревожить дух предка!

Он покачал головой — осторожно, чтобы не потревожить вторую, которая и так уже беспокойно ворочалась.

— Не знаю, что тебе сказать, младший из Зафодов, — продолжал призрак. — Мне нужно подумать.

— Одна минута десять секунд, — глухо проговорил Форд.

Зафод Библброкс Четвертый посмотрел на него с любопытством.

— Почему этот человек изъясняется цифрами? — спросил он.

— Эти цифры, — сухо сказал Зафод, — отмеряют время, которое нам осталось.

— Вот оно что, — сказал предок. И проворчал себе под нос: — Ну ко мне это не относится.

— Но к нам, к нам относится! — закричал Зафод. — Мы-то еще живы и вот-вот погибнем.

— Совсем недурная перспектива.

— Как?

— Что толку от твоей жизни? Во что ты ее превратил?

— Но я был Президентом Галактики!

— Ну и что? — пробормотал предок. — Не бог весть какая карьера для Библброкса.

— Президентом всей Галактики!

— Самодовольный щенок!

Согбенный старец приблизился к правнуку и похлопал его по колену. Ничего не почувствовав, Зафод вспомнил, что говорит с привидением.

— Нам-то с тобой известно, что значит быть Президентом, юный Зафод. Тебе — потому что ты был им, мне — потому что я мертв, а это позволяет глядеть на вещи с величественной вышины. У нас, у духов, в ходу поговорка: «Живые понимают в жизни, как свинья в апельсинах».

— Глубоченная мысль, — сказал Зафод. — Только афоризмов мне сейчас и не хватало.

— Пятьдесят секунд, — прохрипел Форд Префект и склонился к уху Зафода: — Этот тип действительно может нам помочь?

— Других я просто не знаю. Форд уныло кивнул.

— Зафод! — сказал призрак. — Ты стал Президентом с определенной целью. Ты о ней не забыл?

— Забыл! Должен был забыть! Перед инаугурацией зондируют память. Если бы открылись мои планы, меня бы вышвырнули на улицу с одной пенсией, десятком секретарей, дюжиной звездолетов и парой перерезанных глоток.

— Ну ладно, — сказал призрак. И стало тихо.

— Сорок восемь секунд, — сказал Форд. Покосился на часы. Постучал по ним пальцем.

В глазах призрака зажегся ехидный огонек.

— Я замедлил ход времени, — сказал он. — Ненадолго. Чтобы вы успели меня выслушать.

— Ну уж нет, это ты меня выслушаешь, — сказал Зафод, вскакивая на ноги. — Ты остановил время — это грандиозно. Потрясающе! Поразительно! За это — спасибо. Но за свои проповеди благодарности не жди, ясно? Я не знаю, какого великого деяния от меня ждут, я даже думаю, что это мое незнание было запрограммировано. И клал я на него с прибором! Но прежний «я» — знал, да! Вот кому по фигу не было! Настолько не по фигу, что он залез в собственный мозг — в мой собственный мозг — и запер те участки, где это знание хранилось. Ведь иначе я не смог бы стать Президентом и угнать «Золотое сердце», а это, по-видимому, для кого-то очень важно, да! Но разве тот, прежний я не убил себя тем, что изменил свой мозг? Правда, чтоб власть за собой придержать, он мне оставил в этом потайном ящике мозга свои команды. Только я их слушать не желаю, так-то! Не хочу быть игрушкой в чужих руках! Тем более — если руки эти мои!

Зафод яростно стукнул кулаком по пульту управления.

— Прежний «я» мертв! — неистовствовал он. — Покончил с собой! Нечего мертвецам в дела живых мешаться!

— Но меня-то ты призвал, когда попал в передрягу, — сказал призрак.

— Ну, это совсем другое дело. — Зафод снова сел.

— Послушай, — проскрипело привидение, — я трачу на тебя время по одной-единственной причине — мне его девать некуда.

— Тогда кто ж тебе мешает раскрыть мне эту самую тайну?

— И ты, и Вранкс, который был Президентом до тебя, — вы оба знали, что этот пост — пустое место. Символ, не более того. Где-то в тени, за спиной Президента, стоит другой человек, другое существо, обладающее высшей властью. Его ты и должен отыскать. Того, кто управляет нашей Галактикой и, как мы подозреваем, другими тоже. А может быть, и всей Вселенной.

— Но зачем?

— Зачем?! — воскликнул изумленный призрак. — Оглянись вокруг, юный Зафод: по-твоему, Вселенная в хороших руках?

— Да вроде все путем…

Старик полоснул Зафода огненным взглядом.

— Ладно, препираться не будем. Тебе просто придется отвести этот звездолет с невероятностным двигателем куда следует. И ты это сделаешь. Увильнуть не удастся. Тобой управляет невероятностное поле, ты в его власти. А это что такое? — Он постучал по терминалу бортового компьютера.

Зафод объяснил.

— Чем же он занят?

— Пытается приготовить чай, — произнес Зафод с редкостным самообладанием.

— Чай? Это хорошо, это я одобряю, — сказал призрак. — Послушай, Зафод, — он повернулся к правнуку и погрозил ему пальцем, — я не уверен, что ты способен выполнить свою задачу. Однако я уже слишком давно в могиле и слишком устал, чтобы принимать это близко к сердцу. И все же я помогу тебе, ибо одна только мысль о том, что ты и твои дружки попадут в наше общество, мне невыносима. Понятно?

— Да, тысяча спасибо…

— И последнее. Если тебе еще когда-нибудь понадобится помощь, если ты окажешься в безвыходном положении, на краю пропасти…

— Да?

— Прошу тебя, не раздумывай долго и прыгай в пропасть к чертям собачьим!

Сноп света вырвался из ладони старика и ударил в компьютер. Призрак исчез, рубку затянуло дымом, и звездолет «Золотое сердце» совершил прыжок в неведомую точку пространства-времени.

Гэг Полгном улыбался. Только что на своем экране он увидел изображение, переданное по субэфирной связи с борта вогонского корабля: остатки силовой защиты «Золотого сердца» растаяли, и звездолет исчез в клубе дыма.

Конец последним беженцам с уничтоженной по его приказу Земли. Конец этому смертельно опасному (для существования психиатрии) эксперименту по поиску смысла Жизни, Вселенной и Всего Остального.

Сегодня они с коллегами отпразднуют это событие, а наутро вновь встретятся со своими несчастными, исстрадавшимися, высокоудойными пациентами, зная наверняка, что смысл Жизни отныне и во веки вечные останется неведом никому на свете.

— Тебе не кажется, что родственники — это вечная нервотрепка? — сказал Форд Зафоду, когда дым начал рассеиваться. — Он помолчал, оглянулся по сторонам. — Где Зафод?

Артур и Триллиан беспомощно крутили головами.

— Марвин, — сказал Форд, — где Зафод? — Он подождал минуту и спросил: — А где Марвин?

Угол робота был пуст.

На корабле царила тишина. Звездолет висел в черном бездонном пространстве, время от времени покачиваясь. Приборы бездействовали. Форд воззвал к компьютеру. Тот откликнулся:

— Простите, что связь со мной временно прервалась. А сейчас послушайте легкую музыку.

Они обыскали корабль, заглянули в каждый отсек, в каждый уголок, но никаких следов Зафода или Марвина не обнаружили. Наконец они добрались до закутка, где стоял нутримат. На подносе синтезатора они обнаружили три фарфоровые чашки с блюдцами, фарфоровый молочник, серебряный чайник, полный восхитительного чая, и полоску бумаги с одним напечатанным словом: «Ждите».

Поговаривают, что Бета Малой Медведицы — одно из самых ужасных мест в известной нам Вселенной.

Эта планета столь богатая, что глазам больно, такая солнечная, что туши свет, а интересных людей там пруд пруди…

Но вот вам один показательный факт: когда в недавнем номере журнала «Плейбой Вселенной» появилась статья с заголовком «Если вы устали от Беты Малой Медведицы, то вы устали от жизни», в ту же ночь количество самоубийств на этой планете увеличилось вчетверо.

Правда, на Бете Малой Медведицы не бывает ночей как таковых.

Это планета Западной зоны, по необъяснимому, неуловимо зловещему капризу топографии почти исключительно состоящая из субтропического взморья. По столь же зловещему капризу реластатики времени, на ней почти вечно длится субботний ранний вечер, а конкретнее, тот его миг, когда до закрытия баров на пляжах остается самая чуточка.

Господствующий на планете вид живых существ не дает этому никаких удовлетворительных объяснений, предпочитая тратить свое время на поиски духовного просветления (путем бега трусцой вокруг плавательных бассейнов), а также искушать господ инспекторов из Галактического совета Геотемпорального контроля приглашениями «весело провести сутки-аномалютки».

На Бете Малой Медведицы только один город, и тот считается таковым лишь потому, что количество плавательных бассейнов на квадратный километр территории здесь чуть больше, чем в других местах.

Если вы подлетаете к Городу Света по воздуху (а иначе туда не попадешь: здесь нет ни шоссе, ни причалов — если вы не летаете, то в Городе Света вам просто нет места), то сами поймете, почему он так называется.

Единственный город на Бете Малой Медведицы не случайно носит название Город Света. Солнце над ним сияет немилосердно. В потоках света сверкают бесчисленные бассейны, белые мостовые улиц и дорожки обсаженных пальмами бульваров, крыши вилл, ресторанов и пляжных баров. Но пожалуй, ослепительнее всего блестит высокое красивое здание, состоящее из двух тридцатиэтажных башен, на уровне пятнадцатого этажа соединенных мостом. Это и есть колыбель одного из самых достопримечательных изданий Малой Медведицы, бесценного спутника всех, кто хочет увидеть чудеса обитаемой Вселенной за сумму, не превышающую тридцати альтаирских долларов в день, — «Путеводителя „Автостопом по Галактике“».

Если бы в тот самый день, вечер, отрезок вечернего времени — называйте его, как вам больше понравится, — вы бы подошли к оградке второго справа уличного кафе, вашему взору представилась бы обычная картина: бета-маломедведяне, отбросив все заботы, щебетали о том о сем, тянули через соломинку коктейли и время от времени косились на часы на чужих руках — чтобы сверить их шикарность со своими.

В этой толпе вы также увидели бы двоих взъерошенных и мрачных автостопщиков с Алголя, которые только что прибыли на арктурианском мегагрузовозе, где несколько дней отрабатывали свой проезд в поте лица. Их крайне взбесил и озадачил тот факт, что здесь, в двух шагах от здания «Путеводителя», за один стакан фруктового сока запрашивают эквивалент шестидесяти альтаирских долларов.

— Продались, — сказал как сплюнул один из них. Если бы в этот же момент вы перевели свой взор на два столика в глубь кафе, вы бы узрели Зафода Библброкса, который сидел на краешке стула с совершенно обалдевшим видом.

С тех пор как он покинул мостик звездолета «Золотое сердце», не прошло и пяти секунд.

— Продались с потрохами, — повторил тот же голос. Зафод нервно покосился на мрачных автостопщиков за соседним столиком. Куда его занесло? Как он сюда попал? Где корабль?

— Как только наглости хватает сидеть в таких хоромах и писать путеводитель для порядочных людей, — опять раздалось из района соседнего столика. — Нет, ты только глянь! Только глянь!

Зафод взглянул. Хоромы как хоромы — вполне пристойные. Но где они, собственно, находятся?

И как оказался здесь он? Он полез в карман за двумя парами солнцезащитных очков, а нащупал какой-то твердый, гладкий, тяжелый металлический предмет. Это еще что за фигня? Засунув таинственный сюрприз назад в карман, Зафод надел очки и с сожалением убедился, что на одном из стекол эта железяка оставила царапину.

Тем не менее в очках он почувствовал себя куда увереннее. Дело в том, что оптическое приспособление «суперхроматик-антириск» обладает особым свойством, помогающим его владельцам сохранять хладнокровие перед лицом опасности. При первом намеке на неприятности стекла очков становятся совершенно черными, и вы таким образом не видите ничего, что могло бы вас встревожить.

Сердитый сосед Зафода не унимался:

— Не стоило «Путеводителю» переезжать на Бету Малой Медведицы. Зажрались! Говорят, совсем с жиру взбесились — прямо в издательстве построили искусственную компьютерную Вселенную, чтобы днем материал собирать, а к ночи возвращаться — и в загул! Здесь, правда, что день, что ночь — одна петрушка…

Бета Малой Медведицы!

Теперь Зафод знал, куда его забросил прадед. Но зачем?

В этот момент из запертого участка сознания к нему прорвалась мысль. Была она ясной и четкой — он уже научился распознавать эти сигналы.

Зафод отбивался от нее как мог, но она настойчиво сверлила мозг. И он уступил. Он слишком устал и слишком проголодался, чтобы продолжать сопротивление.

— Алло? Издательство «Путеводителя „Автостопом по Галактике“», самой замечательной книги во Вселенной, приветствует вас! — говорило крупное розовокрылое насекомое в один из семидесяти телефонов, расставленных вдоль длинной стойки в вестибюле. — Что? Я передам мистеру Зарнивупу, но, боюсь, в настоящий момент он не сможет вас принять. Он отправился в межгалактический круиз.

К стойке подошел Зафод Библброкс.

— Эй! — обратился он к насекомому. — Где Зарнивуп? Немедленно подайте его сюда!

— Простите, сэр? — холодно отреагировало насекомое.

— Зарнивупа мне, срочно!

— Сэр, — оскорбилось насекомое, — не могли бы вы выражать свои пожелания с меньшей горячностью?

— С меньшей горячностью? Хорошо. Я уже холоден. Я страшно холоден. Набит льдом до макушки. Подайте мне говяжий бок — и он не протухнет за месяц. А теперь бегом за Зарнивупом, пока я не взорвал всю контору!

— Позвольте объяснить вам, сэр, — сказало насекомое, с обидой постукивая свободной конечностью по столу, — ваша встреча с мистером Зарнивупом в настоящее время невозможна, поскольку мистер Зарнивуп отправился в межгалактический круиз.

— Когда он вернется?

— Вернется? Но он у себя в кабинете!

Зафод помолчал, пытаясь постигнуть тайный смысл услышанного. В чем не преуспел.

— Этот тип совершает межгалактический круиз… у себя в кабинете? — Сделав выпад, он придавил к столу беспокойную конечность собеседника. — Послушай, трехглазое, ты мне мозги не пудри. Я и не таких съедаю на завтрак между овсянкой и блинчиками с вареньем.

— Да кто вы такой, — вскинулось насекомое, гневно треща крылышками, — Зафод Библброкс, что ли?

— Пересчитай-ка головы, — прохрипел Зафод. Насекомое заморгало.

— Так вы и вправду Зафод Библброкс? — пискнуло оно.

— Не так громко, — сказал Зафод, — толпа соберется.

Насекомое в ажиотаже забарабанило конечностями.

— Но, сэр, по сети субэфирного вещания только что сообщили о вашей гибели…

— Сущая правда, — сказал Зафод. — Я шевелюсь исключительно по инерции. Короче: где Зарнивуп?

— Его кабинет на пятнадцатом этаже, сэр, но он…

— Отправился в межгалактический круиз, слышал-слышал.

Зафод направился к лифту.

— Простите, сэр!

Зафод повернулся к насекомому.

— Не скажете ли, зачем вам понадобился мистер Зарнивуп?

Библброкс наклонился к стойке с видом заговорщика:

— В результате беседы с призраком моего прадеда я материализовался в одном из здешних кафе. Не успел я там очутиться, как мое прежнее «я» заскочило в мой мозг и сказало: «Иди к Зарнивупу». Я никогда о таком не слыхивал. Вот и все, что мне известно. Ах да, еще я должен найти человека, который управляет Вселенной.

Зафод подмигнул.

— Мистер Библброкс, — сказало насекомое в трепетном удивлении, — вы так загадочны.

— Да уж я такой, — сказал Зафод, похлопав насекомое по блестящему розовому крылу.

Зазвонил телефон. Оправившись от волнения, насекомое потянулось к трубке. Но конечность остановила металлическая рука.

— Простите, — сказал обладатель руки.

— Да, сэр, — откликнулось насекомое. — Чем могу помочь?

— Боюсь, ничем, — ответил Марвин.

— В таком случае прошу извинить… — Звенело уже полдюжины телефонов.

— Никто не может мне помочь, — мрачно произнес Марвин.

— Простите, сэр, но у меня нет…

— Да никто, в сущности, и не пытался. — Марвин повесил голову, опустил руки.

— Неужели? — ехидно спросило насекомое.

— Стоящее ли дело — помогать роботу-слуге?

— Прошу меня извинить, но…

— Что толку помогать роботу, если в его конструкции нет контура благодарности?

— А у вас нет такого контура? — спросило насекомое.

— Мне не представилось случая это выяснить, — сообщил Марвин. — Вы не хотите спросить, что мне нужно?

Насекомое задумчиво помолчало. И спросило:

— А есть ли смысл?

— Есть ли он в чем-либо еще? — немедленно отозвался робот.

— Ну хорошо. Что… вам… нужно?..

— Я ищу кое-кого.

— Кого же?

— Зафода Библброкса, — сказал Марвин. — Вон он, идет к лифту.

Насекомое затряслось от ярости:

— Так зачем же вы меня спрашиваете?

— Просто хотелось поговорить с кем-нибудь!

— Что?

— Жутко трогательно, а?

Скрипя шарнирами, Марвин повернулся и покатил прочь. У лифта он поравнялся с Библброксом. Зафод обомлел:

— Марвин? Как ты сюда попал?

— Не знаю, — ответил робот. — Я сидел на корабле в состоянии тяжелой депрессии, а через мгновение оказался здесь, причем в отвратительном настроении.

— Не иначе как прадед послал тебя, чтобы мне не было скучно. Спасибо, дедуля.

Двери лифта открылись, и они вошли.

— Вверх, — сказал Зафод.

— Может быть, вниз? — предложил лифт.

— Нет-нет. Вверх.

— Внизу очень интересно, — настаивал лифт.

— В самом деле?

— В высшей степени.

— Отлично. Мы едем вверх.

— Прошу прощения, но хорошо ли вы обдумали все возможности, которые открываются перед вами, если вы поедете вниз?

— Например?

— О! — Голос стал поистине медовым. — Внизу вас ждут подвал, склады, архив микрофильмов, система вентиляции и отопления… — Лифт помолчал. — Ничего особенного, конечно, но все же какое-то разнообразие.

— Святой Зарквон! — пробормотал Зафод. — Что с ним, Марвин?

— Он не хочет подниматься. Я думаю, он просто боится.

— Боится? — вскричал Зафод. — Чего он боится? Высоты? Лифт, страдающий высотобоязнью?

— Вовсе нет, — с грустью отозвался лифт. — Я боюсь будущего. Мы, лифты производства Кибернетической корпорации Сириуса, умеем заглядывать в будущее — так нас программируют.

Между тем на площадке собралась возбужденная толпа. Все кричали и энергично жестикулировали. Соседние лифты спешно отправлялись вниз.

— Марвин, — сказал Зафод, — ты можешь заставить его подняться? Нам надо к Зарнивупу.

— Зачем? — скорбно спросил робот.

— Не знаю, — сказал Зафод, — но к тому моменту, когда я его найду, ему бы лучше обзавестись хорошей причиной для нашей встречи.

Двери лифта раскрылись.

— Пятнадцатый этаж, — сказал лифт. — Имейте в виду, я привез вас сюда только потому, что мне пришелся по душе ваш робот.

В коридоре было пустынно и тихо — только наглухо закрытые двери безо всяких табличек. Они стояли вблизи моста, соединяющего две башни здания.

Зафод ощутил под подошвами слабую дрожь. В солнечных лучах, проникающих в коридор через широкое окно, бешено заплясали пылинки. Зафод посмотрел на пол.

— То ли у них есть какая-то вибросистема для массажа пяток в часы работы, — сказал он не очень уверенно, — то ли…

Он направился к окну и вдруг споткнулся: его солнцезащитные очки почернели. Огромная тень с громким жужжанием пронеслась мимо окна. Зафод снял очки, и в этот момент здание содрогнулось. Раздался оглушительный рев. Зафод бросился к окну.

— То ли, — продолжил он, — дом просто-напросто бомбят!

От второго удара здание, казалось, раскололось.

— Но кому в Галактике понадобилось бомбить издательство? — спросил Зафод.

Ответа Марвина он не услышал. Третий удар сотряс дом.

Неожиданно в конце коридора показалась какая-то фигура.

— Библброкс, сюда! — крикнул новоприбывший. Пока Зафод с нескрываемой неприязнью рассматривал незнакомца, на здание упала еще одна бомба.

— Кто вы такой, чтобы мною командовать? — крикнул Зафод.

— Друг! — ответил мужчина и побежал к Зафоду.

Пол вздымался под ногами незнакомца. Он был коренаст, с обветренным лицом. Его одежда, казалось, перенесла два путешествия вокруг Галактики.

— Вам известно, что дом бомбят? — крикнул Зафод в ухо незнакомца, когда тот приблизился.

Мужчина кивнул. Внезапно стемнело. Оглянувшись на окно, Зафод раскрыл рот: мимо здания медленно плыл по воздуху огромный серо-зеленый звездолет. За ним следовали два других.

— За вами охотится правительство, которое вы предали, — сказал мужчина. — Это штурмовики с Лягушачьей звезды.

— Святой Зарквон! — прошептал Зафод.

— Ситуация ясна?

Мимо них, завывая железным тенорком, пролетел небольшой паукообразный предмет. Незнакомец едва успел втащить Зафода в нишу.

— А это что такое? — спросил Зафод.

— Разведывательный робот класса А — ищет вас.

— Да ну!

— Ложитесь!

С противоположной стороны пронесся паук покрупнее.

— А это?

— Разведывательный робот класса Б — ищет вас.

— А это? — спросил Зафод, когда в воздухе просвистел третий паук.

— Разведывательный робот класса В — ищет вас.

— Да, — хмыкнул Зафод, — не шибко умные ребята.

С той стороны моста донесся мощный рокот. Гигантская черная туша, размером и формой напоминающая танк, двигалась на них.

— А это еще что такое, фотон ему в пасть? — выдохнул Зафод.

— Разведывательный робот класса Г — по вашу душу.

— Пора уносить ноги?

— Думаю, да.

— Марвин! — крикнул Зафод. Марвин поднялся с кучи камней.

— Видишь робота, который ползет через мост? Марвин взглянул на чудовище. Потом посмотрел вниз, на свое тщедушное металлическое тельце. Потом снова взглянул на танк.

— По-моему, вы хотите, чтобы я его остановил, — сказал он.

— Точно так.

— А вы тем временем будете спасать свою шкуру.

— Именно. Вперед!

Незнакомец потянул Зафода за рукав, и они побежали по коридору.

— Куда мы? — спросил Зафод.

— В кабинет Зарнивупа.

Марвин занял позицию у края моста. Рядом с гигантским черным танком, остановившимся перед ним, он казался жалким и ничтожным. Танк ощупал его зондом.

— Прочь с дороги, маленький робот, — прорычал он.

— Боюсь, я здесь для того, чтобы тебя остановить. Зонд снова высунулся, провел повторную разведку и исчез в недрах танка.

— Ты? Остановить меня? — заревел танк.

— Так уж получилось, — сказал Марвин.

— Чем же ты вооружен? — прогремел танк.

— Угадай, — сказал Марвин.

Танк загрохотал двигателем, залязгал шестеренками. Микроскопические электронные реле в его маленьком мозгу в ужасе замыкались и размыкались.

Зафод и незнакомец добежали до конца коридора и свернули в другой, перпендикулярный первому. Дом продолжало трясти, и Зафода это удивляло: если уж кто-то хотел взорвать здание, почему не сделать это одним махом?

Добравшись до одного из безымянных кабинетов, они толкнули дверь и ввалились в помещение.

Кресло, стол и грязная пепельница — вот все, что они нашли.

— Где Зарнивуп? — спросил Зафод.

— В межгалактическом круизе, — сказал незнакомец. — Позвольте, однако, представиться — Руста. Вот мое полотенце.

— Привет, Руста, — сказал Зафод. — Привет, полотенце, — добавил он тут же, когда новый знакомый протянул ему цветастое полотенце не первой свежести.

Не зная, что с ним делать, Зафод пожал его кончик. За окном с ревом пролетел очередной серо-зеленый корабль.

— Ни за что не угадаешь, — сказал Марвин танку.

— Э-э-р-р-р-м-м-м… — Боевая машина задрожала от непривычного напряжения мозга. — Лазерные пушки?

Марвин покачал головой.

— Нет, — пробормотал танк, — это было бы слишком просто. Луч антиматерии? — рискнул он.

— Маловато фантазии, — снисходительно заметил Марвин.

Такой ответ застал машину врасплох.

— Э-э… Может быть, электронный таран?

О таком Марвин не слышал:

— Это что за зверь?

— А вот посмотри, — с готовностью сказал танк.

Из башни показалось жало и выплюнуло сгусток света. Стена за спиной Марвина рухнула, обратившись в кучку пыли.

— Нет, — сказал Марвин, — даже не похоже.

— Однако штука неплохая, а? — спросила машина.

— Штука хорошая, — согласился Марвин. Поразмыслив, танк сказал:

— Я, кажется, понял. У тебя дестабилизирующий реструктрон — они только недавно появились.

— Стоящая вещь? — спросил Марвин.

— Я угадал? — В голосе танка звучал испуг.

— Нет. Не там ищешь. Ты не принимаешь в расчет главные принципы, лежащие в основе отношений между человеком и роботом.

— А-а-а. Да, да… Я сейчас. — Танк снова задумался.

— Они оставили меня, обыкновенного робота-слугу, на пути огромной могучей боевой машины, а сами удрали в безопасное место. И с чем, по-твоему, они меня оставили?

— Ух… — пробормотал танк с нарастающей тревогой. — Видимо, с чем-нибудь жутко разрушительным!

— Ты так думаешь? — сказал Марвин. — А теперь я скажу тебе, что они мне дали для защиты.

— Ну? — Танк замер в ожидании.

— Ничего!

Леденящая пауза.

— Ничего? — проревел танк.

— Абсолютно, — угрюмо подтвердил Марвин. Танк весь так и задергался от ярости.

— Подумать только! — гремел он. — Ничего! Да они рехнулись!

— А у меня ноют диоды в левом боку, — тихо промолвил Марвин.

— Какая подлость!

— Увы, — с чувством произнес Марвин.

— Тьфу, зла на них не хватает! — воскликнул танк. — Дай-ка я смету эту стену.

Электронный таран исторгнул еще один сноп пламени, и соседняя стена исчезла.

— Можешь себе представить, каково мне приходится? — с горечью сказал Марвин.

— Сами удрали, а тебя бросили? — ревела машина.

— Так оно и было.

— Пожалуй, я обрушу их поганые потолки! — ярился танк.

Он снес потолок над мостом.

— Здорово! — восхищенно прошептал Марвин.

— Пустяки, — сказал танк. — Я и пол могу снести. И снес пол.

— Дь-я-в-о-о-о-л! — ревел танк, падая с высоты пятнадцатого этажа, и, ударившись о землю, развалился вдребезги.

— Угнетающе тупая машина, — сказал Марвин и заковылял прочь.

— Так и будем здесь сидеть? — раздраженно спросил Зафод. — Что им от нас надо?

— Они хотят умыкнуть вас в систему Лягушачьей звезды — средоточие зла всей Галактики, — отозвался Руста.

— Вот как, — сказал Зафод. — Что ж, пусть попробуют до меня добраться.

— Уже добрались, — сказал Руста. — Выгляните-ка из окна.

Зафод выглянул и обомлел.

— Земля удаляется! — крикнул он. — Куда они уносят планету?

— Они уносят дом, — сказал Руста. — Мы летим.

Мимо окна потянулись облака. Темно-зеленые корабли Лягушачьей звезды взяли в кольцо оторванное от земли здание и оплели его прочной сетью силовых лучей.

— Что я такого сделал? — завопил Зафод. — Я в дом, а его воруют — что ж такое творится!

— Их волнует не то, что вы уже сделали, а то, что вы собираетесь сделать. Держитесь крепче, будет трясти.

В кабинете появился Марвин. Он с укоризной взглянул на Зафода, сел в углу и отключился.

На мостике «Золотого сердца» царила тишина. Артур взял с полки пять пластмассовых квадратиков и положил на доску перед собой. На квадратиках были буквы: К, А, Р, Т, О. Артур поместил их рядом с буквами Г, Р, А, Ф.

— КАРТОГРАФ, — сказал он. — Счет утраивается. Корабль тряхнуло, и слово рассыпалось. Триллиан, вздыхая, принялась собирать упавшие квадратики. В тишине коридоров гулко звучали шаги Форда Префекта — он бродил по кораблю, постукивая по замершим приборам.

«Почему корабль не перестает трясти? — думал он. — Как узнать, где мы находимся?»

Левая башня издательства «Путеводителя» неслась в межзвездном пространстве со скоростью, которая и не снилась ни одной конторе Вселенной. Зафод Библброкс раздраженно мерил шагами кабинет на пятнадцатом этаже. Руста, присев на край стола, занимался профилактическим ремонтом полотенца.

— Как вы сказали — куда мы летим? — спросил Зафод.

— К Лягушачьей звезде. Средоточию зла Вселенной.

— Там найдется, чего поесть?

— Поесть? Вы летите к Лягушачьей звезде и думаете о пище?

— Без пищи я могу и не долететь, — сказал Зафод.

— Вот, попробуйте пожевать. — Руста протянул Зафоду полотенце.

Зафод посмотрел на него как на идиота.

— Оно пропитано питательным раствором, — объяснил Руста. — Желтые полоски содержат протеин, зеленые богаты витаминами В и С, а в этих розовых цветочках — экстракт зародышей пшеничных зерен. Зафод в изумлении разглядывал полотенце.

— А это что за коричневые пятна? — спросил он.

— Соус «Шашлычоус». Я пользуюсь им, когда меня тошнит от пшеничного экстракта.

Зафод осторожно понюхал полотенце. Еще с большей осторожностью взял в рот уголок. И тут же выплюнул.

— Фу, — сказал он.

— Именно, — сказал Руста. — Когда мне приходится брать в рот этот уголок, я непременно должен потом немного пожевать противоположный.

— А там что? — спросил Зафод подозрительно.

— Антидепрессанты.

— С меня довольно, — сказал Зафод, возвращая полотенце.

Руста уселся в кресло и положил ноги на стол.

— Библброкс, — сказал он, заложив руки за голову, — вы имеете представление о том, что вас ждет, когда мы прилетим?

— Меня накормят? — с надеждой спросил Зафод.

— Вас скормят Тотальному Вихрю.

— Что это?

— Всего лишь самая свирепая психическая пытка, которой только можно подвергнуть разумное существо.

Зафод рассеянно кивнул:

— Стало быть, кормить не будут?

— Нетрудно убить человека, искалечить его тело, сокрушить его дух, но уничтожить его душу способен только Тотальный Вихрь! Воздействие длится считанные секунды, а следы остаются навсегда.

— Вы когда-нибудь пробовали «Пангалактический грызлодер»? — спросил Зафод. — Ну, коктейль такой.

— Вихрь хуже.

— Ого-го! — произнес Зафод с уважением. — А вы, случайно, не знаете, чем я заслужил подобное внимание?

— Они решили, что это лучший способ обезвредить вас раз и навсегда. Им известны ваши планы.

— Хорошо бы и мне их узнать.

— Вы все знаете, Библброкс. Вы хотите найти человека, который управляет Вселенной.

— Повара я хочу найти — вот кого. Руста тяжело вздохнул.

— Ну а вы-то что здесь делаете? — сурово спросил Зафод. — Вам-то какая печаль?

— Я просто один из тех, кто задумал это предприятие вместе с Зарнивупом, Вранксом, вашим прадедом и вами, Библброкс. Мне говорили, что вы изменились, но я не предполагал, до какой степени.

— Но…

— Здесь, впрочем, у меня только одна задача. И я не уйду, пока ее не выполню.

Атмосфера на второй планете системы Лягушачьей звезды была неблагоприятна для здоровья.

Промозглые ветры, беспрестанно гулявшие по ней, обдували солончаки, сушили болота, завязывали морским узлом и гноили на корню растения, расшатывали руины городов. Ни одно живое существо не передвигалось по ее поверхности — как и на многих других планетах этого региона Галактики, обитатели переселились в ее недра.

Ветер безутешно завывал в развалинах заброшенных городов. На крышах покосившихся высоких башен обитали колонии крупных тощих и зловонных птиц — вот и все, что осталось от цивилизованного мира.

А посреди обширного серого пустыря на окраине крупнейшего покинутого города стояло похожее на прыщ одинокое здание. Оно-то и завоевало этому миру печальную славу средоточия зла всей Галактики.

Снаружи это сооружение казалось ничем не примечательным стальным куполом тридцати футов в поперечнике, изнутри же оно было столь ужасно, что разум человеческий отказывался осознать этот кошмар.

Ярдах в ста от купола находилось нечто вроде посадочной площадки. На ней там и сям были разбросаны корпуса двух-трех десятков неловко приземлившихся зданий. Над этими зданиями витал некий разум, и разум этот чего-то ждал. Он обратил свое внимание на небо, и вскоре там появилась точка, окруженная кольцом точек поменьше. Центральная точка оказалась левой башней издательства «Путеводителя», вошедшей в стратосферу планеты Б Лягушачьей звезды.

Руста встал, убрал в сумку полотенце и сказал:

— Библброкс, настало время выполнить работу, ради которой я здесь. Дом скоро совершит посадку. Так вот — через дверь не выходите! Выйдете через окно. Желаю удачи.

С этими словами Руста вышел через дверь, исчезнув из жизни Зафода столь же таинственно, сколь в ней появился.

Через две минуты здание с треском приземлилось среди других развалин. Корабли сопровождения отключили силовые лучи и взмыли вверх: на планету Б садились лишь жертвы, обреченные на встречу с Тотальным Вихрем.

Придя в себя, Зафод огляделся и увидел, что дверь кабинета болтается на одной петле. Окно же по чудесному стечению обстоятельств осталось целым. С минуту он колебался, затем с помощью Марвина открыл окно и глянул вниз. Дом кренился вбок под углом сорок пять градусов, но при мысли о спуске с пятнадцатого этажа у Зафода замерло сердце.

Собравшись с духом, Библброкс начал спуск по наклонной стене. Марвин следовал за ним. На полпути они остановились передохнуть. Крупная костлявая птица села на подоконник в двух шагах от Зафода. Голова птицы была плоской, клюв слабовыраженным, под крыльями виднелись рудиментарные конечности, похожие на руки. Птица мрачно взглянула на Зафода и щелкнула клювом.

— Пшла вон, — буркнул Зафод.

— Хорошо, — пробормотала птица и канула в клубы пыли.

Зафод озадаченно проводил ее глазами.

— Бедные птички, — сказал глубокий звучный голос ему на ухо. — Трагическое прошлое. Ужасная судьба.

Зафод посмотрел вокруг. Никого.

— Хотите, я расскажу вам о них? — спросил голос.

— Кто вы? Где вы?

— Меня зовут Гарграварр. Я — хранитель Тотального Вихря.

— А почему вас не видно?

— Вам будет легче спускаться, если вы передвинетесь на два ярда влево.

Зафод повернул голову и увидел ряд коротких горизонтальных канавок в стене, идущих до самого низа. Он осторожно переместился влево.

— Надеюсь на скорую встречу внизу, — сказал голос и смолк.

— Марвин, — обратился Зафод к роботу, который держался рядом. — Здесь… кто-нибудь… говорил со мной?

— Да, — сухо ответил Марвин.

Через несколько минут они были на земле.

— А вот и вы, — сказал голос. — Извините, что покинул вас так поспешно. Дело в том, что я боюсь высоты.

Зафод внимательно огляделся — не пропустил ли он какого-нибудь предмета, могущего быть источником голоса. Но увидел лишь пыль, груды камней да развалины.

— Эй, почему вас не видно? Где вы прячетесь?

— Я-то здесь, — отозвался голос. — Мое тело тоже собиралось прийти, но дела задержали. Вечно у него какие-то дела… Значит, вам предстоит побывать в Тотальном Вихре?

— О, я не тороплюсь. Я, пожалуй, сначала поброжу вокруг, осмотрю окрестности.

— Нет-нет, — запротестовал Гарграварр. — Вихрь готов вас принять, вам пора. Следуйте за мной.

— Каким это образом, интересно знать? — спросил Зафод.

— Я буду напевать, а вы идите на голос.

Как уже было отмечено выше, Вселенная огромна, и это ее свойство чрезвычайно действует на нервы, вследствие чего большинство людей, храня свой душевный покой, предпочитают не помнить о ее масштабах.

Многие охотно перебрались бы в обиталище поменьше, скроенное по их собственному вкусу. Собственно, очень многие жители Вселенной осуществляют это желание на практике.

Например, в некоей складке Восточного Галактического Рукава расположена крупная планета-лес Огларун, все «разумное» население которой испокон веку ютится в дикой тесноте на одном-единственном, довольно небольшом ореховом дереве. На его ветвях они рождаются, живут, влюбляются, вырезают на коре крохотные спекулятивные заявления о смысле жизни, тщете смерти и важности планирования семьи, порой ведут чрезвычайно мелкие войны… и в конце концов умирают, привязанные к труднодоступным ветвям на верхушке дерева.

Строго говоря, дерево покидают лишь те огларунцы, которых скидывают оттуда за гнусное преступление — размышления о возможности жизни на других деревьях (при условии, что неверен общепринятый взгляд на другие деревья как на галлюцинации, возникающие из-за злоупотребления оглаорехами).

Какими бы несообразными ни казались эти обычаи, в Галактике не найдется ни одной формы жизни, которая не грешила бы чем-то подобным (вся разница в степени). Вот почему Тотальный Вихрь так ужасен.

Когда вас помещают в Вихрь, перед вашими глазами на один-единственный миг предстает во всей своей целостности невообразимая бесконечность мира всего сущего, и где-то в ней мигает крохотный-крохотный огонек, микроскопическая точка на поверхности микроскопической точки, обозначающая ваше местоположение.

Серый, безрадостный пустырь простирался перед Зафодом. Ветер свирепо завывал в развалинах. Посреди пустыря возвышался стальной купол. Вот куда ему предстоит попасть, подумал Зафод. Это и есть Тотальный Вихрь.

Вдруг нечеловеческий вопль вырвался из купола, заглушил вой ветра и замер вдали. Зафод передернулся от страха.

— Что это? — пробормотал он.

— Запись голоса последней жертвы Вихря, — сказал Гарграварр. — Ее всегда проигрывают для того, кто на очереди. В некотором роде прелюдия.

— Да, звучит страшновато, — проговорил Зафод. — Не улизнуть ли нам в какое-нибудь уютное место, где можно спокойно все обдумать?

— Насколько я понимаю, — сказал Гарграварр, — я уже сейчас на какой-то пирушке. Вернее, мое тело. Оно часто без меня развлекается. Говорит, я ему мешаю. Представляете?

— Что означает вся эта история с вашим телом? — спросил Зафод, стремясь отдалить неизбежное.

— Оно… оно занято, — ответил Гарграварр неуверенно.

— У него что, завелся собственный разум? Последовала длинная пауза.

— Должен заметить, что ваши слова представляются мне в высшей степени бестактными, — сказал наконец голос.

Зафод пролепетал какое-то извинение.

— Ладно, забудем об этом. — В голосе Гарграварра звучала неизбывная горечь. — Дело в том, что мы решили пожить врозь, проверить свои чувства. Увы, все это может кончиться разводом.

Зафод пробурчал нечто невнятное.

— Мы, видимо, не очень-то подходили друг другу. Эти вечные споры о сексе и рыбалке! Мы пробовали сочетать одно с другим, но ничего хорошего не выходило. А теперь оно не впускает меня. Не желает меня видеть…

В воздухе повисла трагическая пауза.

— Оно говорит, что я вечно в сомнениях, вечно на распутье. Я как-то заметил, что распутье лучше, чем распутство, а оно сказало, что подобные шутки в одно ухо входят, в другое выходят. Так я лишился тела и теперь вынужден работать хранителем Тотального Вихря. Ведь на эту планету никогда не ступит ничья нога. Жертвы Вихря, естественно, не в счет.

— Вот как?

— Если хотите, я расскажу вам эту историю.

— Э-э… — протянул Зафод.

— Слушайте. Много лет назад это была счастливая, процветающая планета. Люди, города, магазины — обычный мир, каких много. Разве что на центральных улицах было несколько больше обувных магазинов, чем может показаться необходимым, и число их продолжало увеличиваться. Но чем больше появлялось обувных магазинов, тем больше приходилось выпускать обуви и тем хуже становилось ее качество. С другой стороны, чем быстрее снашивалась обувь, тем чаще приходилось ее покупать, и магазины плодились еще стремительнее. Наконец вся экономика планеты перешагнула рубеж, когда стало невозможно строить что-либо, кроме обувных магазинов. В результате — полный крах, разруха, голод. Большая часть населения вымерла. Немногие уцелевшие постепенно превратились в птиц — одну из них вы видели, — которые прокляли свои ноги и землю, дали обет никогда не ступать на поверхность планеты. Злосчастный жребий! Идемте, я должен препроводить вас к Вихрю.

Зафод, спотыкаясь, двинулся через пустырь. В этот момент до них снова донесся вопль ужаса. Библброкс содрогнулся.

— Что же с ним делают? — прошептал он.

— Ему просто показывают Вселенную, — сказал Гарграварр. — Вселенную во всей ее бесконечности. Бесчисленные светила, неизмеримые расстояния — и ты, невидимая песчинка на невидимой же пылинке, бесконечно малая и ничтожная.

— Но-но. Я — Зафод Библброкс, — сказал Зафод, собирая воедино ошметки своей гордости.

Они подошли к стальному куполу. Открылась дверь в маленькую темную кабинку.

— Входите, — сказал Гарграварр.

— Что, уже? — Зафод поежился.

— Пора.

Зафод опасливо заглянул внутрь. Кабинка была тесной, на одного человека, не больше.

— Что-то на Вихрь не похоже, — заметил Зафод.

— Это лифт. Входите.

Зафод шагнул вперед, и лифт начал опускаться. Наконец двери открылись, и Зафод вышел в небольшую, обитую стальными листами комнату. В дальнем углу стоял вертикальный ящик высотой в человеческий рост. Толстый кабель соединял ящик с множеством каких-то приборов.

— Это он? — спросил Зафод. — В него и влезать?

— Увы…

Зафод открыл дверцу ящика и вошел в него. Раздался щелчок, и перед Зафодом предстала Вселенная.

Поскольку каждая частица материи во Вселенной каким-то образом связана с любой другой, то теоретически возможно воссоздать все мироздание — светила, планеты, их орбиты, состав, экономику, историю — по какому-либо одному кусочку, например, по куску пирога.

Человек, создавший Тотальный Вихрь, сделал это главным образом для того, чтобы досадить своей жене. Трин Трагула — таково его имя — был мечтателем, мыслителем, философом, или, по определению его жены, безмозглым идиотом. Она постоянно пилила мужа за то, что он тратил слишком много времени на созерцание звезд, сооружение каких-то приборов из скрепок и булавок и спектрографические исследования кусков пирога.

— Тебе не хватает чувства меры, — говорила жена Трину Трагуле по тридцать восемь раз на дню.

И тогда он построил Тотальный Вихрь. К одному концу Вихря он подсоединил весь реальный мир, экстраполированный из куска пирога, к другому — свою жену. Когда Трин включил Вихрь, она в одно мгновение узрела бесконечность мироздания и свою ничтожность в сравнении с ней. К ужасу Трина Трагулы, испытанный ею шок совершенно уничтожил мозг женщины. Но зато ему удалось неопровержимо доказать, что для живого существа, обитающего во Вселенной таких размеров, чувство меры — недопустимая, вредная для здоровья роскошь.

Дверь Вихря распахнулась.

— Привет! — сказал Зафод, бодро выходя из ящика. — Выпить чего-нибудь есть?

— Вы… вы… были там? — спросил остолбеневший Гарграварр.

— Так вы же видели.

— И Вихрь работает?

— Как часы.

— И вы ощутили бесконечность мироздания?

— Еще как. Неслабое, надо заметить, местечко, это мироздание.

Будь при Гарграварре его тело, оно бы село на пол, вытаращив глаза и разинув рот.

— И вы видели себя в сравнении со всей Вселенной?

— Да видел-видел!

— И что же вы почувствовали?

— Я теперь наверняка знаю то, в чем и так не особо сомневался. Я воистину велик и могуч. Я ж говорил, что вы имеете дело с самим Зафодом Библброксом!

Зафод бежал через пустырь к разрушенному городу. Он увидел бесконечную Вселенную и теперь точно знал, что самым важным ее элементом был он сам. Гарграварр заявил, что должен сообщить о случившемся по начальству, но дал Зафоду время удрать и где-нибудь спрятаться.

Библброкс шагал по заросшим колючками дорогам и улицам, пока не уперся в обширное и неплохо сохранившееся строение. Одна из трех гигантских дверей (футов шестьдесят высотой) оказалась открыта, и Зафод побежал к ней.

Внутри было мрачно, пыльно и тревожно. В полутьме маячили какие-то махины — одни цилиндрообразные, другие яйцеобразные, третьи больше всего походили на груши. То были давно покинутые космические корабли.

У дальней стены лежал совсем уж стародавний корабль, полузасыпанный грудами пыли и мусора, затканный паутиной. Однако его корпус, похоже, был цел. Подойдя к нему, Зафод споткнулся о старый кабель и с удивлением убедился, что он все еще соединяется с кораблем. И что еще удивительнее, в кабеле что-то слабо журчало.

Взволнованный Зафод снял пиджак и отбросил его в сторону. Встав на четвереньки (почему, кстати, на четвереньки? у него же три руки плюс две ноги — это пятереньки получаются…) — нет, встав на пятереньки, он пополз вдоль кабеля. В месте стыковки с кораблем журчание стало громче. Прижав ухо к корпусу, Зафод услышал слабый, невнятный шум. В испуге отпрянув, он увидел косо свисающее с потолка табло с указанием времени вылета. Глаза Библброкса расширились от изумления.

— Девятьсот лет, — пробормотал он. — Этому кораблю девятьсот лет!

Через минуту он был на борту.

Воздух в салоне был прохладен и свеж. Горел свет. Не успел Зафод выйти из тамбура, как перед ним возникла фигура стюардессы-андроида.

— Сэр, прошу вас сесть на свое место, — сказала стюардесса и, повернувшись к нему спиной, пошла по коридору.

Вслед за ней Зафод вошел в салон для пассажиров и замер: в каждом кресле, пристегнутый ремнем, сидел человек. Длинные спутанные волосы падали на лица, ногти на руках отросли до чудовищной длины. Все были живы, но спали.

В конце прохода стюардесса повернулась к пассажирам и заговорила:

— Здравствуйте, дамы и господа! Экипаж приносит вам свои извинения за задержку вылета. Тем, кто бодрствует, мы предлагаем кофе с печеньем.

Все пассажиры немедленно проснулись.

Они проснулись и подняли страшный гвалт. Они хватались за ремни, вопили и визжали так, что Зафод испугался за свои барабанные перепонки. А стюардесса тем временем шла по проходу и наделяла каждого чашечкой кофе и пачкой печенья.

Вдруг один из пассажиров встал и посмотрел на Зафода. Библброкс вздрогнул, повернулся и бросился бежать из этого сумасшедшего дома. Пассажир помчался за ним вслед. Проскочив через входной шлюз, Зафод выбежал на палубу и захлопнул за собой дверь, тяжело переводя дух.

Через несколько секунд дверь распахнулась, и Библброкс увидел своего преследователя. Им оказался изысканно одетый мужчина с короткой стрижкой и большим портфелем в руке. Ни бороды, ни длинных ногтей.

— Зафод Библброкс, — сказал он, — я — Зарнивуп. Вы хотели меня видеть.

— О Господи, откуда вы взялись? — спросил Зафод и рухнул на стул.

— Я жду вас здесь, — деловито сказал мужчина, поставил портфель и сел на соседний стул. — Хорошо, что вы строго следовали указаниям не выходить из моего кабинета через дверь. Ведь выйдя в окно, вы оказались в синтезированной компьютером Вселенной, а выйдя через дверь, снова попали бы в реальный мир. Искусственный же управляется отсюда. — И Зарнивуп самодовольно похлопал по портфелю.

— Какая же между ними разница? — спросил Зафод.

— Да никакой. Разве что в реальном мире штурмовики Лягушачьей звезды серые.

— И что все это значит?

— Ничего особенного, просто я узнал, где можно найти человека, который управляет Вселенной. Это место под защитой невероятностного поля. Дабы сохранить свои намерения в тайне, я ушел в виртуальный мир и спрятался в забытом пассажирском лайнере. Тем временем мы с вами…

— Мы с вами?! — воскликнул разгневанный Библброкс. — Разве мы были знакомы?

— Да, — ответил Зарнивуп. — Мы хорошо знали друг друга. Так вот, мы с вами решили, что вы украдете корабль с невероятностным двигателем — на другом до планеты правителя Вселенной не добраться — и пригоните его сюда. Вы это сделали, с чем вас и поздравляю.

Зарнивуп улыбнулся, и Зафод ощутил острое желание шарахнуть его кирпичом.

— Так что эта Вселенная, — добавил Зарнивуп, — была создана специально для того, чтобы вы в нее вошли. Вы — главное лицо в этой Вселенной. В реальном мире вы бы не устояли против Тотального Вихря. — Он опять улыбнулся, и Зафод стал оглядываться в поисках кирпича. — Однако пора идти.

— Куда? — мрачно сказал Зафод.

— К вашему кораблю. К «Золотому сердцу». Он здесь, я полагаю.

— Нет.

— Где ваш пиджак?

— Пиджак? Я его снял. Там, снаружи валяется.

— Давайте-ка его заберем.

Пиджак лежал на куче мусора в нескольких футах от корабля.

— Великолепный корабль, — сказал Зарнивуп. — Смотрите!

Карман пиджака начал раздуваться на глазах. Лопнул по швам.

Металлическая модель «Золотого сердца», когда-то найденная Зафодом в кармане, принялась расти как на дрожжах. Через две минуты она достигла нормальных размеров.

Зарнивуп улыбнулся и открыл портфель.

— Прощай, виртуальность, — сказал он, щелкнув единственным переключателем. — Здравствуй, реальность!

Все вокруг дрогнуло — и вновь застыло. Ничего не изменилось.

— Вот видите, — заметил Зарнивуп, — ни малейшей разницы.

— Так я, по-вашему, все это время таскал «Золотое сердце» с собой? — спросил Зафод.

— В том-то весь фокус.

— Вот что, — заявил Зафод решительно. — Я выхожу из игры. С меня довольно.

— Ну уж нет, улизнуть вам не удастся, — сказал Зарнивуп. — Вы в невероятностном поле, оно вас не выпустит.

Зарнивуп снова улыбнулся, и на этот раз Зафод не сумняшеся дал ему пощечину.

Форд Префект взбежал на мостик «Золотого сердца».

— Триллиан! Артур! — кричал он. — Все заработало! Корабль ожил!

— Привет, друзья, — зачирикал компьютер, — страшно рад, что мы снова вместе. Должен сказать, что…

— Заткнись, — рявкнул Форд. — Скажи лучше, где мы находимся?

— Планета Б Лягушачьей звезды, — сказал Зафод, вбегая. — То еще местечко, я вам доложу. Рад вас всех видеть. Эй, компьютер!

— Приветствую вас, мистер Библброкс, для меня большая честь…

— Увези нас отсюда. Поскорее!

— О чем речь, ребята! Куда летим?

— В ближайшее место, где можно поесть, — сказал Зафод.

— Один момент! — восторженно отозвался компьютер, и мощный взрыв потряс мостик.

Вошедший через минуту щеголь с синяком под глазом — Зарнивуп — с интересом уставился на четыре струйки дыма, поднимающиеся к потолку.

Четыре бесчувственных тела парили посреди вращающейся тьмы. Под оглушительный рев тишины опускались они в темные пучины Вселенной-океана — и казалось, длилось это вечно. Когда же вечность истекла, воды схлынули, оставив их на холодном жестком берегу — обломки кораблекрушения у моря житейского.

Тела несчастных содрогались в конвульсиях, вокруг плясали огни. Рядом, неодобрительно глядя на них, маячило зеленое пятно. Пятно кашлянуло.

— Добрый вечер, мадам, добрый вечер, господа, — сказало пятно. — Вы сделали предварительный заказ?

К Форду мгновенно вернулось сознание. Он посмотрел на пятно:

— На загробную жизнь тоже нужен предварительный заказ?

Артур хватался за ускользающее сознание, как ловят мыло в ванне.

— Мы на том свете? — спросил он, заикаясь.

— Думаю, да, — сказал Форд, пытаясь понять, где верх, где низ. Предположив, что верх находится в противоположной стороне от холодного жесткого берега, на котором он лежит, Форд, шатаясь, встал на ноги. — После таких взрывов в живых не остаются.

Снизу донесся хриплый прерывистый звук — Зафод Библброкс пытался заговорить.

— Я-то определенно не выжил, — сказал он. — Трах-бабах — и конец.

— Нас, должно быть, разнесло в куски, — подтвердил Форд Префект, — руки, ноги — все разлетелось.

Зафод с трудом поднялся.

— Может быть, дама и господа желают чего-нибудь выпить? — сказало пятно, нетерпеливо переминающееся рядом.

— И вот, — продолжал Зафод, — мы лежим бездыханными…

— Стоим, — поправила Триллиан.

— Стоим бездыханными в этом пустынном…

— Ресторане, — сказал Артур. Он тоже встал и мог уже довольно ясно видеть окружающее.

— Симпатичные люстры, — сказала Триллиан. Они изумленно осмотрелись.

Люстры были несколько аляповатыми, а низкий сводчатый потолок, с которого они свисали, в идеальной Вселенной вряд ли был бы выкрашен в такой залихватски бирюзовый оттенок.

Против тезиса о совершенстве этой Вселенной говорили и наборный мраморный пол с рисунком, от которого дико рябило в глазах, и длиннющая стойка бара, облицованная двадцатью тысячами шкурок мозаичных ящериц с Антареса.

Нарядные посетители непринужденно облокачивались о стойку или сидели в удобных, богато расшитых креслах, расставленных в художественном беспорядке вдоль стойки. За спиной Артура обнаружилось широкое зашторенное окно. Он отодвинул занавеску и выглянул. Унылый, пустынный ландшафт. Но не он заставил Артура содрогнуться, а вид неба. Небо было…

Служитель в ливрее вежливо задернул штору:

— Еще рано, сэр. Не время.

— Может быть, господа, — снова заговорило зеленое пятно, уже принявшее форму тщедушного морщинистого официанта в темно-зеленом смокинге, — может быть, господа продолжат беседу после того, как закажут напитки?

— Напитки! — вскричал Зафод. — Вот чего нам не хватает!

— Именно, сэр, — терпеливо гнул свое официант. — Если господа желают перед обедом…

— Обед! — завопил Зафод. — Знал бы ты, зеленявка, какими чувствами к тебе проникся мой желудок!

— А затем для вашего удовольствия будет взорвана Вселенная.

— Ого, — с чувством произнес Форд. — Это что же за напитки вы здесь подаете?

Официант вежливо улыбнулся:

— Боюсь, сэр, вы неправильно меня поняли. Наши клиенты нередко теряются под влиянием путешествия во времени.

— Путешествия во времени? — воскликнули разом Зафод, Форд и Триллиан.

— Так это не загробная жизнь? — спросил Артур.

— Загробная жизнь, сэр? Нет, сэр.

— И мы не умерли? Официант поджал губы:

— Господин выглядит в высшей степени живым. В противном случае я не стал бы вас обслуживать, сэр.

Зафод хлопнул себя по лбам двумя руками и по бедру третьей.

— Я все понял! Это потрясающе — мы попали в Тысячедорожье!

— Совершенно верно, сэр, — сказал официант, — это Тысячедорожье, также именуемое ресторан «У конца Вселенной».

— У конца чего? — переспросил Артур.

— Вселенной, сэр, — повторил официант с подчеркнутой вежливостью.

— То есть вы хотите сказать, что Вселенная имеет конец? — спросил Артур.

— Он состоится через несколько минут, сэр. Вселенная прекратит свое существование. А теперь, если вы наконец соблаговолите заказать напитки, я провожу вас к столику.

Зафод улыбнулся двумя безумными улыбками, подошел к стойке бара и заказал все, что имелось в наличии.

Ресторан «У конца Вселенной» — одно из самых необычных заведений общественного питания, какие только знала история. Он построен на фундаменте из обломков разрушенной… то есть он БУДЕТ построен на фундаменте… пардон, он был бы уже построен при условии… то есть ему еще суждено быть построенным, и это непременно произойдет, так как что было, тому не миновать…

Но не будем лезть в дебри согласования грамматических времен со свойствами времени: факт тот, что ресторан «У конца Вселенной», одно из самых необычных заведений общественного питания, какие только знала история, построен на фундаменте из обломков разрушенной (в конце концов) планеты, заключенной в огромный пузырь из ткани времени, и спроецирован в ту точку временной шкалы, которая соответствует концу, то есть окончательной гибели, Вселенной.

Большинство из вас скажет, что так не бывает.

В этом ресторане посетители наслаждаются восхитительными блюдами, одновременно любуясь крушением мироздания.

Большинство из вас скажет, что так тоже не бывает. В этом ресторане можно занять любой столик без предварительного заказа, поскольку такой заказ можно оформить после возвращения в свою собственную эпоху.

Тут большинство из вас воскликнет: «Да быть такого не может!»

В этом ресторане можно встретить представителей всех видов, населяющих пространство-время.

Тут большинство из вас примется терпеливо разъяснять, что так вообще не может быть, ибо не может быть никогда.

Вы можете посетить ресторан много раз, стараясь, правда, не встречаться с самим собой, чтобы не попасть в неудобное положение.

Даже если признать возможным все остальное — чего, впрочем, делать не следует, — то последнее невозможно ни при каких обстоятельствах.

Достаточно положить в банк всего лишь один пенс, чтобы в миг Конца Времен суммарные накопления позволили вам оплатить баснословный счет ресторана «У конца Вселенной».

А эта идея, скажете вы, не только неосуществима, но и безумна. Именно по этой причине рекламное агентство одной звездной системы выпустило плакат: «Если вы успели совершить до завтрака полдюжины безумств, почему бы не увенчать их трапезой в Тысячедорожье — в ресторане „У конца Вселенной“!»

Зафод восседал у стойки, с каждой минутой все больше размякая. Его головы, улыбаясь вразброд, прильнули друг к дружке висками. Зафод был счастлив до поросячьего визга.

— Зафод, — сказал Форд, — пока у тебя язык еще поворачивается, объясни мне, Бога ради, что за чертофизика с нами стряслась. Где ты был? Где мы были? Мелочь, конечно, но я хотел бы разобраться.

Левая голова Зафода протрезвела, оставив правую наедине с пучинами алкоголя.

— Ага, — сказали уста правой, — спроси лучше, где я не был. Г-где меня только не носило. Они хотят, чтобы я нашел типа, который управляет Вселенной, но мне он неинтересен. Не думаю, чтоб он умел готовить.

Левая голова выслушала сказанное правой и задумчиво кивнула.

— Факт, — заявила она, — давай добавим по этому случаю.

Форд опрокинул в себя еще одну порцию «Пангалактического грызлодера». Связаться с этим напитком — все равно что столкнуться в темном переулке с грабителем: тоже без денег останешься и тоже голова загудит. По принятии «Грызлодера» Форд рассудил, что загадочное происшествие его больше не волнует.

— Слушай, Форд, — сказал Зафод, — все в ажуре и по кайфу.

— Ты хочешь сказать, что держишь все под контролем?

— Нет, не хочу, — возразил Зафод, — не хочу сказать, что все держу… под контролем. Тогда оно не было бы в ажуре и по кайфу. Если хочешь знать, что случилось, буду лапи-лаки-лаконичен: вся ситуация у меня в кармане. О’кей?

Форд пожал плечами.

Зафод прыснул в свой бокал. Жидкость вскипела, перелилась через край и принялась вгрызаться в мраморную стойку.

Небесный странник — цыган с безумно-страстным цветом кожи — подошел к ним и принялся наигрывать на электрической скрипке, пока Зафод не сунул ему пачку кредиток, чтобы он ушел еще раз.

Цыган пристал к Артуру и Триллиан, сидевшим у другого конца стойки.

— Не знаю, что это за местечко, — сказал Артур, — но у меня что-то мурашки бегут по коже.

— Выпей еще, — молвила Триллиан. — Рассейся.

— Так выпить мне или рассеяться? — вопросил Артур. — Это действия взаимоисключающие.

— Бедненький, ты, похоже, действительно не создан для такой жизни…

— И это ты называешь жизнью?

— Что-то ты заговорил, как Марвин.

— Из всех, кого я знаю, Марвин — самый здравомыслящий. Ты не знаешь, как бы нам спровадить этого скрипача?

Появился официант:

— Ваш столик готов.

Если взглянуть на ресторан снаружи (чего еще никто не пробовал), то невольно захочется сравнить его с гигантской морской звездой, распластанной на забытой скале. В каждом щупальце звезды — бары, кухни, генераторы силового поля и турбины времени, которые медленно раскачивают всю систему взад-вперед, до критической точки и обратно.

В центре ресторана — огромный золоченый купол, почти шар. Туда и направились Зафод Библброкс, Форд Префект, Артур Дент и Триллиан. Кругом сверкало стекло, блестело серебро, сияло золото. Артур таращил глаза на всю эту роскошь.

— У-у-ух, — сказал Зафод. — И-и-их!

— Потрясающе, — выдохнул Артур. — Сколько народу… Какие вещи…

— Так называемые вещи, — тихо пояснил Форд, — тоже подпадают под определение народ.

— Огни… — сказала Триллиан.

— Столы… — сказал Артур.

— Наряды… — сказала Триллиан. «Точь-в-точь судебные исполнители, описывающие имущество», — подумал зеленый официант.

— Очень популярное заведение, — говорил Зафод, лавируя между столиками — мраморными, платиновыми, из красного дерева. За каждым сидела компания экзотического вида. — Все в пух разряжены — событие! — продолжал Зафод.

Столики, столики, столики — целая тысяча, по предположению Артура — окружали центральную эстраду, где небольшой оркестр исполнял легкую музыку. А между столиками там и сям качали кронами пальмы, журчали фонтаны, бездельничали гротесковые статуи… короче, тут наличествовали все приметы хорошо продуманной безумной роскоши.

— Молодец, компьютер. Видно, славно промыл ему кишки мой прадед, — щебетал Зафод. — Я всего-то велел ему отвезти нас в ближайшее место, где кормят, а он забросил нас в «Конец Вселенной». Напомни, чтобы я его отблагодарил при случае.

Он помолчал.

— Здесь — все. Просто все, кто был знаменит, велик и так далее.

— Был? — переспросил Форд.

— В данном месте и времени, в конце Вселенной, принято изъясняться сплошным прошедшим временем. Все уже было, понимаешь? — пояснил Зафод. — Привет, парни, — окликнул он компанию гигантских игуан. — Как поживалось?

— Это не Зафод ли Библброкс? — спросила одна игуана другую.

— По-моему, он, — отвечала та.

— Ну это уже просто финиш прикола, не правда ли? — заметила первая игуана.

— Да-а, чудная старушенция — Госпожа Жизнь, — поддакнула вторая.

— Это как ты сам с ней поладишь, — возразила первая, и их челюсти снова сомкнулись. Они ожидали величайшего шоу во всей Вселенной.

— Эй, Зафод. — Форд попытался поймать друга за руку, но под влиянием трех проглоченных в баре «Пангалактических грызлодеров» промахнулся.

— Это же мой старый браток, — проговорил Форд, тыча куда-то дрожащим пальцем. — Хотблэк Дезиато! Во-он тот, в платиновом костюме за платиновым столиком.

Зафод попытался проследить за движениями Форда, от чего у него закружилась голова. И все же он узрел объект.

— А, ну да, — обронил он, и тут до него дошло, кого, собственно, он видит. — Эгей-гей! — воскликнул он. — Ну этот парень и взлетел! Супершишка среди супершишек! Не считая меня, конечно.

— А он в принципе кто? — спросила Триллиан.

— Ты не знаешь, кто такой Дезиато? Может быть, ты и о «Зоне бедствия» не слышала?

— Нет, — честно сказала Триллиан.

— Ты не слышала о самой сногсшибательной, — сказал Форд, — самой громкой…

— …самой денежной… — подсказал Зафод.

— …рок-группе в истории Элейн… э… — Форд стал подыскивать слово.

— …в истории самой истории, — предложил Зафод.

— Нет, не слышала.

— Вот тебе и на, — сказал Зафод. — Мы добрались до конца Вселенной, а ты, считай, и не жила еще. Ну ты и растяпа.

Он повел Триллиан под ручку к столику, где все это время терпеливо ожидал официант. Артур побрел за ними, чувствуя себя одиноким и никому не нужным.

Меж тем Форд стал проталкиваться сквозь толпу с целью возобновить старое знакомство.

— Привет, э… Хотблэк, — окликнул он, — как жизнь? Страшно рад тебя видеть, старина. Ну как, все грохочешь? И выглядишь ты классно, прямо огурчик: такой же кругленький, зелененький и в пупырышках. Просто диво.

Форд похлопал приятеля по спине, слегка удивленный отсутствием реакции. Однако «Пангалактические грызлодеры», что плескались в его мозгу, посоветовали ему не робеть.

— Время молодое помнишь? — сказал он. — Мы ведь вместе тусовались, верно? Бистро «Нелегаль» не забыл? А «Империю обжор», которую Глист держал? А «Приют алконавтов»? Прекрасная эпоха нам выпала, верно я говорю?

Хотблэк Дезиато ни словом, ни жестом не выразил своего мнения о «прекрасной эпохе». Форд не сдавался:

— А в рассуждении чего покушать мы прикидывались санитарными инспекторами, верно? И конфисковывали себе еду и выпивку, верно? Пока не отравились. Да, а помнишь, как мы пили и несли пургу ночи напролет? Ну, в этих вонючих номерах над «Лукафе» в Гретхен-Тауне, на Новобетелье, а ты вечно уединялся со своей фиксгармоникой и возился с песнями. У нас эти песни просто в печенках сидели. А ты говорил, что ну и плевать, а мы говорили, что нам не плевать, потому что печенок жалко. — Взгляд Форда подернулся мглой воспоминаний. — А ты говорил, что звездой быть не хочешь, — продолжал он, шалея от ностальгии, — потому что звездная система — это лажа. А мы говорили — все трое: Хадра, Сулижу и я, — что сначала надо звездой стать, а так твое мнение ничего не значит, потому что звездой тебе не бывать. А теперь, погляди-ка! Ты сам эти звездные системы покупаешь пачками! — Обернувшись, он потребовал внимания от окрестных столиков: — Перед вами человек, который покупает звездные системы! Хотблэк Дезиато ничем не подтвердил и не опровергнул этого заявления, и публика быстро потеряла к нему интерес.

— Мне представляется, что кто-то опьянел, — пробормотало лиловое кустообразное существо в свою рюмку.

Форд, зашатавшись, грузно опустился на стул напротив Хотблэка Дезиато.

— Что это за вещь такая, ну, ты ее все играешь? — сказал он, неосмотрительно пытаясь опереться на бутылку, которая не замедлила опрокинуться — к счастью, в стоявший тут же бокал.

В честь этого удачного совпадения Форд осушил данный сосуд.

— Эта роскошная штука, — продолжал он, — ну, как там она звучит? Гры-ымм! Гры-ымм! Гхерммее-еррр! И еще чего-то, а в финале этот самый корабль врезается в солнце, и все взаправду, без фанеры!

В качестве наглядной иллюстрации Форд жахнул своим кулаком по собственной же ладони. Еще одна бутылка покатилась по столу.

— Корабль! Солнце! Бэмс — и нету! — кричал он. — Долой лазеры и прочую фигню, у вас, ребята, все настоящее — и солнечные вспышки, и солнечные ожоги. Ну а песни-то — настоящая бредятина.

Форд проводил взглядом ручеек жидкости, что с чавканьем выползал из бутылки на скатерть. «Непорядок», — подумалось ему.

— Эй, а не выпить ли нам? — воскликнул он.

В его размокшем рассудке вдруг всплыла мысль, что свидание с другом пошло как-то не так, чего-то не хватает… и это что-то как-то связано с тем фактом, что обрюзгший человек в платиновом костюме и шляпе из посеребренного фетра до сих пор не проронил ни «Привет, Форд», ни «Сколько лет, сколько зим!»… Строго говоря, он вообще еще ни слова не сказал. И даже не пошевелился.

— Хотблэк? — вымолвил Форд.

На плечо Форда опустилась огромная, мясистая рука. И пихнула его.

Неуклюже соскользнув со стула, Форд задрал голову, высматривая владельца беспардонной руки. Это оказалось несложно — сей муж был семифутового роста, да и сложением отличался недюжинным. Закрадывалось подозрение, что его смастерили на фабрике, где делают кожаные диваны — весь он был блестящий, увесистый и туго набитый чем-то — вероятно, мускулами.

Костюм, в который было затиснуто тело доблестного мужа, казался сшитым специально для него — чисто ради демонстрации, что подобное тело в костюм не больно-то затиснешь. Лицо мужа цветом напоминало яблоко, а фактурой — апельсин, но на этом сходство с нежными фруктами заканчивалось.

— Малыш… — произнес одышливый голос, выбравшийся из глотки великана, точно из горящего порохового погреба.

— Э-э, да-да? — светским тоном проговорил Форд. Приняв вертикальное положение, он был очень огорчен, что все равно кажется карликом относительно фигуры великана.

— Проваливай, — заявил тот.

— Да? — переспросил Форд, сам дивясь собственному безрассудству. — А вы кто?

Великан призадумался. Он нечасто слышал подобные вопросы. И все же нашел ответ.

— Я человек, который тебе говорит, чтоб проваливал, — сообщил он, — а не то я тебя сейчас сам провалю.

— Выслушайте меня, — сказал Форд нервно (досадуя, что его голова все кружится вместо того, чтобы поработать мозгами). — Послушайте, — продолжал он, — я принадлежу к числу самых старых друзей Хотблэка, а…

Он покосился на Хотблэка Дезиато, который даже ухом не вел.

— …а… — повторил Форд, соображая, что бы такое после этого «а» ввернуть.

Великан придумал собственный вариант продолжения фразы.

— А я — телохранитель господина Дезиато, — заявил он, — и я отвечаю за его тело, а за ваше не отвечаю, поэтому заберите ваше тело, пока его не повредили.

— Подождите минутку, — взмолился Форд.

— Никаких минуток! — загремел телохранитель. — Никаких поджиданий! Господин Дезиато ни с кем не разговаривает!

— Ну, может быть, вы ему позволите самому высказаться по этому поводу…

— Он ни с кем не разговаривает!

Форд умоляюще взглянул на Хотблэка и скрепя сердце признал, что факты гласят в пользу телохранителя. Его приятель по-прежнему не думал даже шевелиться, не говоря уже о выражении малейшей заботы о Форде.

— Почему же? — вопросил Форд. — Что с ним такое? Телохранитель объяснил.

В «Путеводителе по Галактике» сообщается, что «Зона бедствия», радиоактивная рок-группа из Гаграктраккской Зоны Духа, считается, по общепринятому мнению, не просто самой громкой рок-группой в Галактике, но вообще самым громким источником шумов во Вселенной. Фанаты считают, что идеальное место для наиболее гармоничного восприятия саунда группы — огромные концертные бункера в недрах земли, расположенные примерно в тридцати семи милях от сцены. Сами музыканты управляют своими инструментами по радио с борта надежно звукоизолированного звездолета, находящегося аж на орбите — зачастую даже на орбите какой-нибудь совсем посторонней планеты, вдали от той, где происходит сам концерт.

Их песни в массе своей просты для восприятия. Обычно в них рассказывается старая как мир история о встрече существа-юноши с существом-девушкой при серебряной луне, которая немедленно взрывается по неизвестной причине.

На многих планетах выступления «Зоны бедствия» давно уже запрещены. В меньшинстве случаев — по эстетическим соображениям, а в большинстве — потому что стиль общения группы с залом противоречит местным договорам о стратегическом вооружении.

Однако этот факт не мешает группе наращивать свое состояние путем расширения горизонтов чистой гиперматематики. Ее главный бухгалтер-исследователь недавно удостоился звания профессора неоматематики в Мегагаллонском университете за создание «Общей и частной теории налоговых выплат „Зоны бедствия“», которой он доказал, что ткань целого пространственно-временного континуума поддается не только искривлению, но и надуванию.

К столику, где сидели в ожидании развлечений Зафод, Триллиан и Артур, приковылял Форд.

— Ради всего святого, еды, — пробормотал он.

— Привет, Форд. Поговорил ты с этим мастером шума? — поинтересовался Зафод.

Форд уклончиво помотал головой:

— С Хотблэком? Поговорил, в некотором роде…

— И что он сказал?

— Ничего особенного. Он… ну понимаешь… Он на год скончался. Из-за налогов. Мне надо сесть.

С этими словами Форд сел. Подошел официант:

— Что вы предпочитаете — посмотреть меню или познакомиться с Главным Блюдом Дня?

— Чего-о? — вскричал Форд.

— В смысле? — вскричал Артур.

— Как? — вскричала Триллиан.

— Это круто, — заметил Зафод. — Давайте хором скажем: «Как мы рады вам, госпожа Говядина!»

В маленькой каморке в одном из щупальцев ресторана тощий долговязый мужчина отогнул занавеску, и в лицо ему заглянуло забвение. Лицо это не было красивым. Глаза запали, щеки ввалились, тонкие губы чересчур крупного рта, раздвигаясь, открывали взору длинные, так сказать, лошадиные зубы.

Он опустил занавеску, и жуткие отсветы, игравшие на его лбу, померкли. Походив по своей каморке, он присел на шаткий стул перед низким столиком и стал просматривать дежурные хохмы.

Прозвенел звонок.

Он отодвинул листки и встал. Поласкав пальцами несколько из бесчисленных блесток и сверкающих пуговиц, украшавших его костюм, он направился к двери.

Свет в ресторанном зале померк, оркестр заиграл энергичнее, луч прожектора выхватил из мрака лестницу, спускающуюся в самую середину эстрады. На ступеньках появилась высокая сияющая фигура. Плавным движением длинной, тонкой руки он снял со стойки микрофон и раскланялся. Грянули аплодисменты.

— Дамы и господа, — начал он, когда шум затих, — известная нам Вселенная существует более ста семидесяти тысяч миллионов миллиардов лет и через полчаса подойдет к своему концу. Приветствуем вас в Тысячедорожье — ресторане «У конца Вселенной»!

Лаконичным жестом он прервал новую вспышку оваций.

— Сегодня вы у меня в гостях. Я — Макс Квордлеплин. Я прибыл сюда из другого отрезка времени, чтобы вместе с вами стать свидетелем исторического события — конца самой Истории.

На всех столиках одновременно сами собой зажглись свечи, и миллионы теней загуляли по залу. Дрожь возбуждения охватила ресторан. Огромный золотой купол начал тускнеть, темнеть, растворяться во мраке.

Макс продолжал, понизив голос:

— Итак, леди и джентльмены, свечи еле теплятся, по залу струятся тихие звуки скрипок, и силовой купол над нашими головами становится прозрачным, открывая нам скорбящее небо, истекающее светом древних звезд. Близок восхитительный, сладостный миг апокалипсиса!

Ужасный серо-буро-малиновый свет пролился на них сверху:

— свет омерзительный,

— свет, кипящий, как варево ведьмы,

— свет, от которого в ужасе отшатнулось бы даже адское пламя.

Вселенная находилась при последнем издыхании. Несколько бесконечных секунд онемелый ресторан качался посреди яростно бушующей пустоты. Затем вновь раздался голос Макса:

— К сведению тех из вас, кто мечтал узреть свет в конце туннеля, — это он и есть.

Вновь грянула музыка.

— Благодарю за внимание! — кричал Макс. — Я вернусь к вам через несколько минут, а сейчас оставляю вас на попечение неподражаемого Рэга Нуллифая и его оркестра «Катаклизм». П-а-а-хлопаем!

Между тем к столику Зафода Библброкса подошло крупное мясистое четвероногое с большими влажными глазами, маленькими рожками и заискивающей улыбкой на губах.

— Добрый вечер. — Животное поклонилось и грузно присело на задние ноги в реверансе. — Я — Главное Блюдо Дня. Позвольте предложить вам какую-нибудь часть моего тела. — Оно хрюкнуло и повиляло задом. — Может быть, лопатку? В белом вине, а?

— Вашу лопатку? — в ужасе спросил Артур.

— Естественно, мою, сэр, — промычало животное. — Чью же еще?

Зафод вскочил на ноги и стал оценивающе тыкать пальцем в мясистое упругое плечо.

— Хорош и огузок, — пробормотало животное. — Мясо там очень сочное. — Оно издало низкий мелодичный звук и занялось жвачкой.

— Ты думаешь, это животное и впрямь хочет, чтобы его съели? — спросила Триллиан у Форда.

— Я? — Форд сидел с остекленелым взглядом. — Я ничего не думаю.

— Но это ужасно. В жизни не встречал ничего более отвратительного, — сказал Артур.

— В чем дело, землянин, что тебя гложет? — Теперь Зафод сосредоточился на обширной задней части животного.

— Я не хочу есть существо, которое само меня к этому призывает. Это бессердечно.

— Но это лучше, чем есть существо, которое этого не хочет, — резонно заметил Зафод.

— Пожалуй, я возьму овощной салат, — пробормотал Артур.

— Обратите внимание на мою печень, — настаивало животное. — Нежный вкус и высокая калорийность. Вырастить такую печень стоило немалых трудов, поверьте.

— Хочу овощной салат! — настойчиво повторил Артур. — Вы не можете запретить мне съесть салат.

— Многие овощи занимают недвусмысленную позицию по этому вопросу. Чтобы разрубить сложный узел многообразных проблем, и было решено вывести такое животное, которое действительно желает быть съеденным и способно ясно и определенно такое желание выразить. И вот я перед вами. — Животное слегка поклонилось.

— Воды! — попросил Артур.

— Вот что, — сказал Зафод, — я голоден, а этими разговорами сыт не будешь. Четыре бифштекса с кровью. И побыстрее! Последний раз мы ели пятьсот семьдесят шесть миллиардов лет назад.

Животное издало короткое мычание.

— Прекрасный выбор, сэр. Сию минуту пойду и застрелюсь. — И оно неторопливо направилось к кухне.

Через несколько минут официант принес четыре огромных дымящихся бифштекса. Зафод и Форд вгрызлись в свои куски немедленно. Триллиан последовала их примеру после короткой паузы. Артур взглянул на тарелку, и ему стало дурно.

Оркестр играл мелодию за мелодией. Бросив взгляд на часы, Макс Квордлеплин вернулся на сцену.

— Итак, дамы и господа, всем ли весело в эти последние минуты?

— Всем! — закричали те, кто обычно с энтузиазмом откликается на шутки клоунов.

— Это прекрасно! — радостно продолжал Макс. — И пусть вокруг безумствуют фотонные бури, готовясь разнести в клочья последнее солнце, — вы тем временем откинетесь в удобных креслах и вместе со мной будете наслаждаться этим восхитительным, щекочущим нервы финалом. — Он заговорил тише, заставляя публику напрягать слух: — Это абсолютный конец. Величавый ход мироздания замедляется, все сущее вот-вот канет в небытие. — Теперь Макс говорил еле слышно: — Мы идем навстречу пустоте. Полному забвению. Н-и-ч-е-г-о нет!

Его глаза сверкнули — или подмигнули?

— Ничего! За исключением, естественно, нежнейших трюфелей и великолепного выбора альдебаранских ликеров.

Оркестр поддержал Макса музыкальной фразой. Но разве артист его масштаба нуждается в этом? Для него сама аудитория — музыкальный инструмент, и он блистательно им владеет.

— И не надо бояться, что утром заболит голова, — продолжал он. — Утро никогда не наступит!

Макс придвинул к себе высокий табурет и сел.

— Я счастлив видеть всех вас. Я знаю, многие приходят сюда не раз и не два, и это замечательно. Увидеть конец всего, а потом вернуться домой, в свое время, растить детей, бороться за переустройство общества, сражаться за свои убеждения — это вселяет надежду на будущее для всех форм жизни, на будущее, которого, как мы знаем, нет…

Артур повернулся к Форду:

— Но если это конец Вселенной, то и нам конец, разве не так?

Форд остановил на нем взгляд человека, в котором разместилось три «Пангалактических грызлодера».

— Нет, — ответил Форд. — На краю пропасти тебя удерживает силовое поле, которое не дает тебе сгинуть в этой темпоральной катавасии. Понял?

— А? — сказал Артур. — Да-а. — И попробовал сосредоточиться на тарелке супа, которую выторговал у официанта взамен бифштекса.

— Я тебе объясню, — сказал Форд. — Вообрази, что эта салфетка — темпоральная Вселенная, а эта ложка — трансдукциональный модус искривления материи…

— Это моя ложка. Я ею суп буду есть, — сказал Артур.

— Да? Ну ладно. Пусть эта ложка, — Форд отыскал на блюде с десертом маленькую деревянную ложечку, — пусть эта ложка… — Ухватить ее Форду не удалось, и он передумал. — Нет, возьмем вилку…

— Эй, не тронь мою вилку, — возмутился Зафод.

— Хорошо, хорошо, — сказал Форд. — Пусть этот бокал — темпоральная Вселенная…

— Тот, что ты уронил? — спросил Артур.

— Я его уронил?

— Да.

— Отлично, — сказал Форд. — Забудь о нем. Ты знаешь, как возникла Вселенная?

— Нет, — сказал Артур.

— Представь, у тебя есть ванна. Большая круглая ванна. Из черного дерева. Конической формы.

— Почему конической? — спросил Артур.

— Тс-с-с, — сказал Форд. — Молчи. Коническая ванна. Ты наполняешь ее мелким песком. Или сахаром. А потом вынимаешь пробку — ты меня слушаешь?

— Слушаю.

— Вынимаешь пробку, и все это дело уходит через слив.

— Понятно.

— Ни черта тебе не понятно. Я еще не добрался до сути. Ты хочешь услышать суть?

— Хочу.

— Так слушай. Представь, что ты снимаешь фильм о том, как это происходит. Как уходит сахар. У тебя камера, и ты снимаешь.

— Это и есть суть?

— Нет еще. А потом ты пускаешь пленку через проектор — назад. Вот в чем суть.

— Назад?

— Да. Задний ход — именно в этом суть. А ты сидишь и наблюдаешь, как песок втекает через слив и наполняет ванну. Понятно?

— Ты хочешь сказать, что так начиналась Вселенная?

— Нет. Я хочу сказать, что это прекрасный способ расслабиться.

С телефоном в руке к столику подошел зеленый официант.

— Мистер Зафод Библброкс? — спросил он. Зафод поднял голову от своего третьего бифштекса.

— Сэр, вас к телефону.

— Меня? Кому известно, что я здесь? — забеспокоился Зафод.

— Может быть, кто-нибудь сообщил в галактическую полицию? — предположила Триллиан.

— Думаешь, меня хотят арестовать по телефону? Допускаю — я жутко опасен, если меня разозлить. Так кто же мне звонит?

— Я лично не знаком с этим железным джентльменом, — сказал официант.

— Железным?

— Да, сэр. Хотя я лично с ним не знаком, мне известно, что он ожидает вашего возвращения уже не одну тысячу лет. Ведь вы ушли отсюда столь поспешно…

— Ушли отсюда? Что за шутки? Да мы только пришли сюда.

— Совершенно справедливо, сэр. Но перед тем, как посетить ресторан, вы покинули его.

Зафод напряг вначале один мозг, потом второй.

— Мой вам совет — смените психиатра, — сообщил он. — Ваш вам только голову морочит за ваши же деньги.

— Стоп, — очнулся Форд Префект. — А где мы, собственно, находимся?

— Могу ответить с предельной точностью, — сказал официант. — На планете Б Лягушачьей звезды.

— Но мы только что улетели оттуда, — возразил Зафод. — И попали в этот ваш ресторан. «У конца Вселенной»?

— Да, сэр, — сказал официант, чувствуя, что наконец овладел мячом и резво идет к воротам противника. — Дело в том, что упомянутый ресторан построен на обломках поименованной планеты.

— Так мы путешествовали во времени, а не в пространстве? — осенило Артура.

— Вы прыгнули вперед на пятьсот семьдесят шесть миллиардов лет, оставаясь на том же месте. — Официант облегченно улыбнулся — мяч в воротах.

— Вот оно что! — сказал Зафод. — Теперь понятно. Я велел компьютеру доставить нас в ближайший ресторан, что он и сделал. Если не считать всех этих миллиардов лет, мы так и не двинулись с места. Чисто сработано. Давай сюда телефон, приятель. — Зафод схватил трубку. — Алло! Марвин, это ты? Как дела, дружище?

После длинной паузы до Зафода донесся тихий голос:

— Не буду скрывать от вас, что чувствую себя совершенно подавленным.

Зафод прикрыл ладонью трубку.

— Это Марвин, — сказал он. — Слушай, приятель, — заговорил он снова в трубку, — мы тут потрясающе проводим время. Вино, закуска, немного ругани и конец Вселенной на десерт. Ты где?

Снова пауза.

— Не надо делать вид, что вас это интересует, — сказал наконец Марвин. — Я всего лишь робот и ни на что не претендую. «Открой шлюз номер три, Марвин», «Ты можешь поднять эту бумажку, Марвин?» Могу ли я поднять бумажку!

— Ну-ну, будет тебе, — сочувственно сказал Зафод.

— Но я привык к унижениям, — бубнил робот. — Могу окунуть голову в ведро с водой. Хотите? Тут рядом как раз есть ведро. Одну минуту…

— Эй, Марвин! — прервал его Зафод. Но было поздно. В трубке раздалось бульканье.

— Что он говорит? — спросила Триллиан.

— Ничего. Он просто захотел, чтобы мы услышали, как он моет голову.

— Ну вот, — сказал Марвин, отдуваясь. — Надеюсь, вы удовлетворены.

— Да-да, — сказал Зафод, — вполне. А теперь скажи: где ты находишься?

— На стоянке. Паркую корабли гостей ресторана.

— Не уходи. Мы сейчас будем.

Зафод вскочил, отбросил телефон и подписал счет именем «Хотблэк Дезиато».

— Пошли к нему, он на стоянке.

— А как быть с концом Вселенной? — спросил Артур. — Мы пропустим самое главное.

— Я уже это видел, — сказал Зафод. — Ничего интересного — трах! — и готово.

Мало кто обратил внимание на их уход. Глаза всех были устремлены на небо, где разыгрывалась страшная драма.

— Любопытное зрелище, — говорил Макс. — В верхнем левом квадранте при внимательном рассмотрении вы можете увидеть кипящую в ультрафиолете систему Гастромил. Есть здесь кто-нибудь из Гастромила?

Один-два неуверенных возгласа из задних рядов.

— Отлично, — сказал Макс, лучезарно улыбаясь. — Пожалуй, вам уже не стоит беспокоиться, выключили ли вы газ.

Зафод схватил Форда за руку и втолкнул в кабинку у выхода из ресторана.

— Что вы делаете? — спросил Артур.

— Пусть протрезвеет. — Зафод опустил в щель монету. Замигали огни, закрутились вихри газа-отрезвителя.

— Привет, — сказал Форд, выходя. — Куда мы направляемся?

— Вниз, на стоянку.

— Может, стоит вернуться на «Золотое сердце»? Тут должны быть темпоральные телепорты.

— «Золотое сердце» я отдал Зарнивупу. Не хочу играть в его игры. Мы найдем другой корабль.

Выйдя из лифта, они ступили на движущуюся дорожку и оказались в необъятном помещении, стены которого пропадали в туманной дали. Пространство по обе стороны дорожки было уставлено космическими кораблями посетителей, вкушавших пищу наверху. Тут были корабли всех видов — от небольших практичных моделей до огромных роскошных лимузинов. Глаза Зафода засверкали от жадности.

— А вот и Марвин, — сказала Триллиан.

Они посмотрели в указанном направлении. В неверном свете виднелась металлическая фигурка. Робот уныло тер коврик в дальнем углу, около серебристой громады крейсера.

Через прозрачную трубу они соскользнули с дорожки на пол.

— Эй, Марвин, — сказал Зафод, шагая к роботу. — Мы рады тебя видеть!

Марвин повернулся на голос и, насколько это было возможно, придал своему металлическому лицу укоризненное выражение.

— Неправда, никто мне не рад.

— Ну как хочешь, — сказал Зафод и, бросив влюбленный взгляд на корабли, пошел их осматривать. Форд последовал за ним.

К Марвину подошли только Триллиан и Артур.

— Мы правда очень тебе рады, — сказала Триллиан. — Подумать только, как долго ты нас ждал.

— Пятьсот семьдесят шесть миллиардов три тысячи пятьсот семьдесят девять лет, — сказал Марвин. — Я считал, можете не проверять. Первые десять миллионов лет были самыми трудными. Вторые десять миллионов были не легче. Третьи десять миллионов не доставили мне ни малейшего удовольствия. После этого я почувствовал недомогание. — Он помолчал, потом продолжил: — Только я могу себе представить, что здесь за публика! Последний интересный собеседник попался мне сорок миллионов лет назад.

— Бедный Марвин, — сказала Триллиан.

— И знаете, кем он оказался?

— Кем же?

— Кофемолкой.

— Ты только взгляни на эту игрушку, — сказал Форд Зафоду.

Они стояли у звездного багги апельсинового цвета с черными солнцеломами по бокам. Собственно, звездными такие кораблики назывались по ошибке — они могли лишь прыгать от планеты к планете. Но в изяществе линий им нельзя было отказать.

Рядом с багги разместился лимузин длиной ярдов тридцать. Создавая его, конструктор, казалось, преследовал одну цель — заочно уморить от зависти любого, кто только взглянет на его детище.

— Подумать только, — сказал Зафод, — мультикластерный кварковатор. Такое не часто встретишь. Похоже, он сделан на заказ.

— Меня как-то на вираже обогнал такой красавчик. Прошелестел мимо: движок — как часы.

Зафод одобрительно присвистнул.

— А через десять секунд врезался в третью луну Беты Яглана.

— Да ну?

— На вид-то он хорош, а в управлении неуклюж, как корова.

Форд обошел вокруг корабля.

— Подойди-ка, — крикнул он Зафоду. — Здесь на борту нарисовано взрывающееся солнце — эмблема «Зоны бедствия». Никак, это корабль Хотблэка. Знаешь, у них в программе есть такой трюк — в конце песни беспилотный корабль врезается в солнце. Зрелище потрясающее. Правда, корабли обходятся недешево.

Но внимание Зафода было обращено на другой, соседний корабль. Библброкс стоял разинув рты.

— Ты только посмотри, — сказал он.

Форд посмотрел и тоже застыл, пораженный.

Это был корабль простой, классической формы сплющенного лосося, длиной ярдов двадцать, с безупречными обтекаемыми обводами. Одна его особенность бросалась в глаза.

— Он такой… черный! Даже трудно определить форму — свет в него просто проваливается.

Зафод молчал. Он влюбился. Рука его потянулась к кораблю, погладила. Замерла. Снова погладила.

— Трения нет совсем, — сказал он. — Ты представляешь, как он идет!

Одна голова Зафода повернулась к Форду, другая не сводила с корабля благоговейного взгляда.

— Ну, что скажешь, Форд?

— Ты полагаешь, нужно брать?

— Нет. Ни в коем случае.

— И я так думаю.

— Но все равно придется, а?

— У нас нет другого выхода. Они помолчали.

— Однако лучше поторопиться. Скоро наступит конец Вселенной, и все повалят вниз к тачкам. Марвин! — позвал Зафод.

Марвин приблизился.

— У нас для тебя дело.

— Уверен, оно мне не понравится.

— Понравится. Перед тобой откроется новая жизнь.

— Еще одна жизнь? О нет, только не это.

— Марвин, ты должен только…

— Открыть этот корабль?

— Э-э… Да.

— Так бы и сказали, — проворчал Марвин. — И нечего было рисовать светлое будущее.

Робот подошел к кораблю, тронул его, и люк открылся.

Зафод и Форд изумленно смотрели на зияющий вход.

— Не стоит благодарности, — сказал Марвин. Впрочем, ее и не последовало.

Подошли Артур и Триллиан.

— Что происходит? — спросил Артур.

— Вы только загляните внутрь, — сказал Форд. — Все черным-черно.

Меж тем в ресторане дело бодро шло к моменту, после которого уже никаких моментов не будет.

Все взгляды были прикованы к куполу — не смотрели туда только телохранитель Хотблэка Дезиато, не спускавший глаз со своего хозяина, да сам хозяин, ибо телохранитель из почтения опустил ему веки.

Телохранитель наклонился над столиком. Будь Хотблэк Дезиато жив, он невольно бы отпрянул или вообще ретировался. Телохранитель был не из тех, кто вблизи смотрится приятнее. Однако из-за своего прискорбного состояния Хотблэк Дезиато остался совершенно неподвижен.

— Господин Дезиато, сэр? — окликнул телохранитель. Когда он заговаривал, мускулы по обеим сторонам его рта будто спешили толпой уползти с дороги слов. — Господин Дезиато, вы меня слышите?

Хотблэк Дезиато, как и следовало ожидать, промолчал.

— Хотблэк? — прошипел телохранитель.

И вновь, как и следовало ожидать, Хотблэк Дезиато не ответил. Зато произошло то, чего никто ожидать не мог.

Рюмка на столе перед ним сама собой зазвенела. Вилка, взлетев примерно на дюйм, постучала о стекло. И вновь улеглась на скатерть.

Телохранитель довольно хмыкнул.

— Нам пора, господин Дезиато, — проговорил он. — Попадать в толчею — не с вашим-то здоровьем. Чтобы к следующему концерту вы были как огурчик. Публика валом валила. Одно из лучших выступлений. Планета Какрафун. Пятьсот семьдесят шесть тысяч и еще два миллиона лет назад. Небось не могли ждать-дождаться, пока начнется?

Вилка снова приподнялась, помедлила, неопределенно покачалась в воздухе и опять упала.

— Да ладно, — заметил телохранитель, — все пройдет классно. Уже прошло. Вы их просто убрали. Когда черный корабль вмазывается в солнце, они просто шизеют. А этот новый — просто красавец. Даже жалко. Если мы спустимся вон там, я схожу проверить автопилот черного и отчалим в лимузине. Идет?

Вилка стукнула один раз в знак согласия, и рюмка с вином загадочным образом опустела.

Телохранитель вывез кресло с Хотблэком Дезиато из ресторана.

— Наступает долгожданный миг! — воскликнул Макс. — Вскипают небеса. Все валится в адскую вопящую пустоту. Через двадцать секунд со Вселенной будет покончено!

Ярость разрушения полыхала вокруг, и в этот момент, как бы из бесконечного далека, донесся звук одинокой трубы. Макс бросил недоуменный взгляд на оркестр — трубача в его составе не было. Вдруг рядом с ним на сцене возникла закрученная спиралью струя дыма. Первую трубу поддержали другие. Более пятисот раз Макс вел это представление, но такого еще никогда не случалось. Дым сгустился в фигуру дряхлого бородатого старца. Его глаза сияли, как звезды, голову венчала корона.

— Что это? — прошептал Макс, дико вращая глазами. — Что происходит?

В задних рядах раздались восторженные вопли приверженцев Церкви Второго Пришествия Великого Пророка Зарквона.

Макс растерянно замигал, но быстро взял себя в руки.

— Поприветствуем великого пророка, — провозгласил он. — Он явился! Зарквон вновь явился к нам!

Под гром оваций Макс подошел к пророку и вручил ему микрофон. Зарквон откашлялся. Поглядел вокруг. Неловко повертел микрофон.

— Э… — сказал он. — Я… э… опоздал немного. Куча дел, знаете ли, совсем замотался. — Зарквон снова откашлялся. — Как у нас со временем? Надеюсь, найдется мину…

И в этот миг настал конец Вселенной.

Одной из причин высокого покупательского спроса на «Путеводитель „Автостопом по Галактике“» наряду с его относительно невысокой ценой и обложкой, на которой издали видна приветливая надпись «НЕ ПАНИКУЙ!», является наличие в его составе обширного и порой достоверного справочника. Например, статистические сведения о геосоциальной природе Вселенной удалось ловко уместить на страницах с 938324-й по 938326-ю. Они изложены общедоступным языком благодаря находчивости редакторов, которые, не располагая достаточным временем, позаимствовали информацию с коробки детского питания, наспех украсив ее несколькими примечаниями — дабы не нарушить неоправданно строгую Галактическую конвенцию по авторскому праву.

Любопытно, что впоследствии нашелся еще более хитрый редактор, который послал книгу назад во времени через темпоральную протечку, а потом предъявил компании по производству детского питания иск о плагиате на основании все той же конвенции. И выиграл процесс.

Вот образчик этого текста:

«Вселенная — кое-какая информация, облегчающая существование в ней.

1. Площадь: Бесконечная.

(„Путеводитель“ предлагает следующее определение слова „бесконечный“.

Бесконечный. Крупнее самого крупного на свете и еще чуть крупнее. Гораздо крупнее, чем все „крупные черты лица“ и „крупные неприятности“, крупнее, чем все то, чему „нет ни конца, ни краю“.

Бесконечность столь велика, что на ее фоне все большое кажется просто игрушечным. „Гигантское“, умноженное на „колоссальное“, умноженное, в свою очередь, на „необозримо бескрайнее“, — вот что тут подразумевается.)

2. Импорт: Отсутствует.

Импорт чего-либо на территорию бесконечной области невозможен, поскольку нет границ, из-за которых можно что-либо импортировать.

3. Экспорт: Отсутствует. См. Импорт.

4. Население: Отсутствует.

Известно, что существует бесконечное множество планет.

Это объясняется той простой причиной, что пространство, в котором они могут существовать, также бесконечно. Однако не всякая из этих планет обитаема. Отсюда следует, что число обитаемых планет конечно. Частное от деления любого конечного числа на бесконечность стремится к нулю и не дает остатка, следовательно, можно заключить, что средняя численность населения планет Вселенной равна нулю. Отсюда следует, что численность населения во всей Вселенной также равна нулю, и потому все люди, которые порой попадаются на вашем пути, являются продуктом вашего воспаленного воображения.

5. Денежные единицы: Отсутствуют. Вообще-то во Вселенной имеются три конвертируемые валюты, но все они не в счет. Альтаирский доллар недавно обесценился, фланийский пункт стервингов можно обменять лишь на другие фланийские пункты стервингов, а у триганских пу вообще особые, ни на что не похожие проблемы. Обменный курс довольно прост: один пу эквивалентен восьми нингейкам. Однако нингейка представляет собой треугольную резиновую монету, каждая из сторон которой имеет длину 6800 миль. И еще никому не удалось скопить нужное количество нингеек, чтобы обзавестись хотя бы одним пу. А нингейки валютой не считаются, так как Галактикбанк отказывается принимать подобную мелочь. На основе этого факта легко доказать, что Галактикбанк также является продуктом воспаленного воображения.

6. Искусство: Отсутствует.

Функция искусства — быть зеркалом природы, а где взять столь огромное (см. пункт 1) зеркало.

7. Секс: Отсутствует.

Ну, на деле чего-чего, а этого предостаточно. Главная причина — тотальное отсутствие денег, торговли, банков, искусства и вообще чего бы то ни было, что в случае своего существования могло бы отвлечь обитателей Вселенной (несуществующих — см. „Население“) от занятий С.

Однако тут не имеет смысла вдаваться в долгий анализ этого вопроса, ибо тема чрезвычайно неоднозначная. Более подробные сведения см. в след. главах „Путеводителя“: 7, 9, 10, 11, 14, 16, 17, 19, 21 по 84 включительно. Ну и вообще чуть ли не на каждой странице».

Ресторан продолжал существовать, но все остальное замерло. Трудами законов темпоральной реластатики здание висело посреди пустоты, которая была даже не вакуумом, а просто-напросто ничем — настолько пуста, что даже вакууму в ней взяться было неоткуда.

Защищенный силовым полем купол вновь померк, шоу завершилось, посетители расходились, Зарквон исчез вместе с остальной Вселенной, Турбины Времени разогревались, готовясь отбуксировать ресторан назад через порог времени — как раз ко времени ленча, а Макс Квордлеплин, вернувшись в тесную зашторенную гримерку, пытался дозвониться по темпофону своему импресарио.

На стоянке, запертый на все замки, безмолвный, высился черный корабль. Появился покойный Хотблэк Дезиато — верный телохранитель вез его в кресле по движущемуся перекидному мостику.

Они спустились по одной из пневмотруб. При их приближении люк звездолимузина сам собой откинулся, подцепил коляску и переместил ее внутрь. Надежно подключив хозяина к системе смертеобеспечения, телохранитель мистера Хотблэка Дезиато поднялся в штурманскую рубку. Там он дистанционно задал программу автопилоту стоящего рядом черного корабля, подарив тем самым огромное облегчение Зафоду Библброксу, который уже минут десять безуспешно пытался взлететь.

Черный корабль скользнул вперед, повернулся и начал разбег. Набрав скорость, он ворвался в камеру темпорального запуска — и начал свой долгий путь к далекому прошлому.

Обеденное меню ресторана в Тысячедорожье украшает, по согласованию с издательством, цитата из «Путеводителя». Давайте с ней познакомимся:

«История каждой из крупных галактических цивилизаций может быть разделена на три различные, ярко выраженные фазы: Борьба за выживание, Любопытство и Утонченность, также именуемые фазами „Как?“, „Зачем?“ и „Где?“.

Пример: если для первой фазы характерен вопрос: „Как бы нам поесть?“, а для второй „Зачем мы едим?“, то третья отличается вопросом: „Где бы нам лучше поужинать?“»

Дальше в меню проводится мысль, что адрес: Тысячедорожье, ресторан «У конца Вселенной» — будет весьма удачным и утонченно-культурным ответом на этот третий вопрос.

Однако в меню не уточняется, что, хотя крупной цивилизации для перехода от фазы «Как?» к фазе «Где?» обычно требуется много тысячелетий, маленькие общественные группки, подвергнутые воздействию стрессовой ситуации, могут в головокружительном темпе перескакивать от фазы к фазе.

— Как идет дело? — спросил Артур Дент.

— Фигово, — сообщил Форд Префект.

— А куда мы летим? — спросила Триллиан.

— Не знаю, — ответил Зафод Библброкс.

— Почему? — спросил Артур.

— Заткнись, — дружно ответили Зафод и Форд.

— Вы намекаете, — рассудил Артур, — что мы не владеем ситуацией.

Форд с Зафодом вступили в неравный бой с автопилотом, но на все их усилия корабль только нехорошо раскачивался и трясся. Двигатели ныли и подвывали, как усталые дети в супермаркете.

— Этот цвет меня бесит, — сказал Зафод, чья влюбленность в корабль растаяла после трех минут полета. — Каждый раз, когда ты жмешь на черную кнопку на черной панели с черной маркировкой на черном фоне, в ответ загорается черный сигнал. Что мы угнали? Галактический катафалк?

Стены трясущейся кабины тоже были черными, и потолок был черен, и сиденья (рудиментарный элемент, ибо единственный важный полет, который предстояло совершить кораблю, предполагался беспилотным). Черная панель управления, черные приборы, черные маленькие винтики, на которых эти приборы держались, черный стеганый нейлоновый коврик на полу — расковыряв его, наши герои убедились, что поролон внутри него тоже черный.

— Может быть, у хозяев корабля зрение работает в другом диапазоне волн? — предположила Триллиан.

— Или у конструктора не хватало воображения? — пробормотал Артур.

— Или он был в глубокой депрессии, — сказал Марвин.

На деле, хотя об этом было сложно догадаться вне контекста, подобный декор был избран в честь злополучного, злосчастного, беззащитного перед законодательством о налогообложении владельца корабля.

Корабль сильно накренился, и Зафод, оставив пульт в покое, повернулся к Артуру:

— Послушай, землянин, ведь у тебя есть работа. Ты должен отыскать Вопрос к Основному Ответу, так?

— Я думал, все это уже забыто.

— Только не мной. Как сказали мыши, на этом можно зашибить хорошую деньгу. И этот вопрос заперт в твоей башке. Так что думай! Смысл Жизни! Да за такое мы потребуем выкуп со всей Галактики. Бешеные деньги!

Артур глубоко вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Я попробую. Но с чего начать? Если Основной Ответ, или как там его называть, — это сорок два, то вопросом может быть все что угодно. Скажем, сколько будет шестью семь?

Глаза Зафода блеснули.

— Сорок два! — воскликнул он. Артур провел ладонью по лбу.

— Да, — терпеливо произнес он, — это мне известно. Зафод помрачнел.

— Я просто хотел сказать, что вопрос может быть любым, — пояснил Артур. — И я не знаю, какой из них верен.

— Я знаю, — сказал Марвин. — Вопрос отпечатан в волновой структуре мозга землянина. Впрочем, вряд ли вам это интересно.

— Ты что, можешь читать мои мысли? — спросил Артур.

— Могу, — сказал Марвин.

— Неужели? — Артур был поражен.

— Да. И меня удивляет, как ты умудряешься обходиться таким скудным набором.

— Это оскорбление?

— Именно, — подтвердил Марвин.

— Марвин, — сказала Триллиан с той мягкостью в голосе, которая в разговоре с роботом удавалась только ей, — если ты знал разгадку все это время, почему не сказал нам раньше?

— Вы же не спрашивали.

— Ну хорошо, но сейчас-то мы тебя спрашиваем, металлолом вонючий! — сказал Форд.

В этот момент качка прекратилась, а рев двигателей перешел в жалобное подвывание.

— Эй, Форд, — крикнул Зафод, — этот звук мне греет душу. Ты что-нибудь подкрутил?

— Наоборот. Я как раз оставил приборы в покое. Пусть летит куда хочет, лишь бы скорее с этой посудины смыться.

— Верная мысль, — согласился Зафод.

— Ну вот, я же знал, что вам это безразлично… — сказал Марвин, заполз в угол и отключился.

— Интересно, кому принадлежит этот корабль? — спросил Артур.

— Мне, — сказал Зафод.

— Да нет, чей он на самом деле?

— Мой. Если собственность есть кража, то и украденное — собственность. Стало быть, корабль мой.

— Объясни это кораблю, — предложил Артур. Зафод подошел к пульту.

— Эй, корабль, — сказал он, колотя кулаком по панели, — с тобой говорит твой новый хозяин…

Закончить он не успел. Одновременно произошло несколько событий.

Корабль вышел из режима перелета во времени и вновь возник в реальном пространстве.

Засветились шкалы всех приборов, отключенных при полете сквозь время.

На большом обзорном экране появилось звездное небо. Прямо по курсу сияло огромное солнце.

Громоподобный хлопок из динамиков, окружавших экран, отбросил наших героев к стене.

В середине обширной пустыни на сухой, выжженной планете Какрафун бригада техников настраивала акустическую систему. Собственно, в пустыне находилась только система, сами же техники были в безопасности на огромном корабле управления группой «Зона бедствия» — в четырехстах милях над поверхностью планеты. В радиусе пяти миль от громкоговорящих башен группы гибло все живое. Окажись Артур в этой зоне, последней вспышкой его сознания была бы мысль, что формой и размерами акустическая система напоминает Манхэттен. Устремленные в небо гигантские этажерки нейтронных фазовых динамиков затмевали громады плутониевых реакторов и сейсмоусилителей.

В бездонных бетонных бункерах под городом громкоговорителей лежали инструменты, которыми музыканты управляли с корабля: фотоногитара, бас-детонатор и мега-ударная установка.

На корабле группы бурлила жизнь. Только что к его борту пришвартовался лимузин Хотблэка Дезиато, и хозяина немедленно доставили к медиуму, чьей задачей было расшифровать психоимпульсы великого музыканта и ввести их в блок управления фотоногитарой. Врачи, логик и ихтиолог, пытались успокоить лидер-вокалиста, который заперся в ванной с пачкой снотворного и сказал, что не выйдет оттуда до тех пор, пока ему не докажут, что он не рыба. Басист расстреливал из пулемета собственную спальню, а ударник просто исчез. Лихорадочные поиски позволили обнаружить его на одном из пляжей Сантрагинуса в сотне световых лет от Какрафуна. Он заявил, что уже полчаса живет счастливой жизнью со своим новым другом — небольшим симпатичным камешком. Менеджер группы был чрезвычайно рад этому известию, поскольку роль ударника теперь переходила к роботу, который отличался потрясающим чувством ритма.

Субэфирный чуткомат на борту черного корабля поймал переговоры звукорежиссеров.

— Канал девятый под нагрузкой, включаю пятнадцатый, — говорил один голос.

Могучий акустический удар потряс корабль.

— Пятнадцатый в порядке, — сообщил второй голос. В разговор вмешался третий:

— Черный занимает исходную позицию для финишного рывка. Отлично выглядит. Протаранит солнце в лучшем виде. Компьютер готов?

Голос компьютера:

— Готов!

— Возьми управление черным.

— Черный под контролем. Введена программа траектории. Остаюсь в дежурном режиме.

— Включаю двадцатый канал, — раздался голос первого техника.

Зафод прыгнул к приемнику и переключил диапазон, прежде чем очередной удар обрушился на корабль.

— Что значит — протаранить солнце? — спросила Триллиан.

— То и значит, что корабль должен врезаться в солнце, — объяснил Марвин. — Угнав беспилотный корабль Хотблэка Дезиато, трудно ожидать чего-либо другого.

— Откуда ты взял, что это корабль Хотблэка? — угрожающе спросил Зафод.

— Я сам ставил его на стоянку.

Теперь по приемнику шла трансляция для широкой аудитории.

— …прекрасная погода для концерта. Я нахожусь перед сценой, — говорил репортер, — в самом центре пустыни, и через гипербинокль могу различить огромные толпы зрителей. За моей спиной возвышаются башни динамиков, над головой сияет солнце. Оно не ведает, что ему вот-вот нанесут удар. Зато об этом осведомлены представители экологического лобби. Они утверждают, что концерт вызовет землетрясение, приливные волны, ураганы, нанесет непоправимый ущерб атмосфере планеты. Однако я только что получил сообщение, дающее основания для оптимизма. Менеджер группы «Зона бедствия» встретился с экологами за завтраком и велел всех их перестрелять. Таким образом, уже ничто не может помешать…

Зафод выключил приемник и повернулся к Форду Префекту:

— Знаешь, что я думаю?

— Догадываюсь.

— И о чем, ты думаешь, я думаю?

— Я думаю, ты думаешь, что нам пора делать ноги.

— Но как? — спросил Артур.

— Тихо! — сказали Форд и Зафод. — Мы думаем.

В полном соответствии с программой черный корабль начал свой «нырок» в солнце за шесть минут тридцать семь секунд до кульминационного момента номера, частью которого и являлся этот трюк.

Через несколько минут Форд закончил осмотр всех отсеков корабля и ворвался в кабину управления. Зафод повернулся к нему с горящими глазами:

— Ну, сколько у нас спасательных капсул?

— Ни одной.

— Хорошо пересчитал?

— Два раза, — ответил Форд. — Ты со звукорежиссерами связался?

— Да. — В голосе Зафода звучало отчаяние. — Я сказал им, что на борту полно народу, а они нам пожелали счастливого пути.

— Ты назвал себя?

— Назвал. Сказали, что для них это большая честь. Наступила ледяная пауза.

— Кстати, — неожиданно сказал Артур, — что такое «телепорт»?

Все молча повернулись к нему.

— Может быть, я не вовремя задаю вопросы…

— Где ты прочел это слово? — тихо спросил Форд.

— Вот здесь. — Артур показал на темный высокий шкаф в задней части каюты. — Под словом «Аварийный» и рядом со словом «Неисправен».

Форд Префект кинулся к шкафу и нажал на единственную кнопку. Передняя стенка шкафа отъехала вбок, открыв нечто вроде душевой кабинки с несколькими сетками. С потолка свисали обрывки проводов, пульт управления едва держался на одном винте…

Еще во время строительства корабля на верфь явился младший бухгалтер группы «Зона бедствия» и потребовал у менеджера объяснения, зачем понадобилось устанавливать дорогостоящий телепорт на борту корабля, которому предстоит совершить только один полет, да и то без экипажа. Ему было сказано, что фирма отдаст телепорт с десятипроцентной скидкой, но бухгалтер и слышать ничего не хотел. Менеджер заметил, что людям все равно придется входить на корабль и покидать его, но бухгалтер справедливо указал, что для этой цели на корабле имеются весьма удобные двери. Затем менеджер сообщил, что бухгалтер может идти ко всем чертям, а бухгалтер ударил его в ухо. После завершения переговоров работа по установке телепорта была прервана, а сам телепорт прошел в смете незамеченным в графе «Прочее оборудование» за пятикратную цену.

Форд Префект сунул монету в щель телепорта и включил тумблер на скособоченной панели. Монета исчезла.

— Эта часть системы работает, — сказал он. — Но я не вижу пульта наводки, а без нее эта машинка тебя может заслать сама не зная куда.

Солнце уже заполонило весь экран.

— Будь что будет, — сказал Зафод.

— И автоматической системы управления нет. Мы не можем все сюда войти — кто-то должен включить телепорт снаружи.

Зафод взглянул на пылающий экран.

— Марвин, друг мой, — сказал он, — как ты себя чувствуешь?

— Боюсь, очень скверно, — сказал робот.

Точно по расписанию черный корабль со своим унылым пассажиром погрузился в ядерную печь солнца. Языки пламени длиной в миллионы миль вырвались из раскаленного тела. Прежде чем они достигли Какрафуна, громыхающая пустыня треснула и раскололась. Полноводная, дотоле неизвестная географии подземная река хлынула на поверхность. Через секунду из трещины вырвались миллионы тонн кипящей лавы, которая мгновенно испарила воды реки, вследствие чего всю планету сотряс колоссальный взрыв. Немногие уцелевшие очевидцы клятвенно заверяли, что на их глазах вся пустыня, простиравшаяся на сотни тысяч квадратных миль, поднялась в воздух подобно блину, перевернулась и снова шлепнулась вниз. Именно в этот момент языки солнечного пламени проникли сквозь облака, образованные испаренной водой, и достигли поверхности планеты.

Через год пустыня Какрафуна превратилась в цветущий луг. Слегка изменился состав атмосферы. Летом солнце не жгло так немилосердно, как прежде, а зимой не случалось жестоких морозов. Мало-помалу планета превратилась в сущий рай. Представитель «Зоны бедствия» — тот самый, что велел перестрелять экологов, — заявил, что группа намерена повторить этот трюк в будущем.

Артур проснулся и тут же раскаялся в этом поступке. Похмелье у него бывало много раз — но чтобы тако-о-е… Вот оно — венец мук, неодолимых бед собор. Лучи телепортации материи, рассудил он, наслаждение еще почище удара сапогом в висок.

Ощущение тупого стука в висках, похожего на топот, подсказало Артуру, что вставать пока не стоит. Он предался размышлениям. Изъян транспортных средств в том, что с ними чересчур много возни, решил он. На Земле — пока ее еще не принесли в жертву новому гиперпространственному экспресс-маршруту — главная проблема была с автомобилями. Сложности процесса по извлечению больших количеств черного липкого вещества из недр земли, где оно надежно хранилось и никому не мешало, по переработке этого вещества в асфальт, призванный покрывать землю, а также выброс газов в атмосферу и засоренное море — все это заведомо перевешивало пользу от ускоренного передвижения из точки А в точку Б — особенно если по прибытии вы обнаруживали, что точка Б превратилась в точную копию покинутой вами точки А — всюду сплошной асфальт, да запах газа, да полное безрыбье в водоемах.

Ну а телепортационные лучи? Транспорт, основанный на принципе распатронивания вас на атомы, с последующим прогоном этих атомов через гиперпространство и их безжалостным склеиванием обратно, хотя они только-только успели глотнуть свободы… Тьфу!

В этом мнении Артур Дент был не одинок. Оно отразилось даже в народных песнях, которые распевали огромные толпы демонстрантов перед заводом телепортационных систем Кибернетической корпорации Сириуса на Боро-Мире-III. Например, в такой:

Припев:

Также изустно передавались следующие стишки:

Артур ощутил, что волны боли медленно откатывают, хотя тупой топот в висках все не унимался. Медленно, опасливо он встал.

— Слышишь какой-то тупой стук вроде топота? — спросил Форд Префект.

Артур обернулся, чуть не упав при этом навзничь. К нему шел Форд Префект, осунувшийся, с красными глазами.

— Где мы? — спросил Артур.

Форд Префект огляделся. Они стояли посреди длинного кривого коридора, уходящего в обе стороны. Через толстое затемненное окно в наружной стене были видны звезды.

— По-моему, мы на каком-то космическом корабле, — сказал Форд.

Вдали послышались глухие удары.

— А где Триллиан? — спросил Артур. — Где Зафод?

— Где? Да где угодно. Телепорт может закинуть тебя за десятки световых лет.

— Как ты думаешь, они…

— Мы не знаем, ни где они, ни что с ними. Бери пример с меня — забудь о них.

Оценив мудрость совета, Артур глубоко вздохнул.

— Слышишь, шаги! — закричал Форд.

— Где?

— Глухие удары — это шаги и есть. Слушай!

Артур прислушался. Звук становился все громче. Топот приближался с обеих сторон.

Неподалеку обнаружился проем в стене — вход в другой коридор, идущий перпендикулярно первому. Они свернули во тьму и побежали. Из многочисленных ответвлений коридора их обдавало мраком и холодом. Чем дальше они бежали, тем громче раздавался глухой топот. Они нырнули в ближайшее ответвление и замерли в страхе. Через несколько секунд мимо них, пыхтя и отдуваясь, протопали десятка два тучных мужчин и женщин в тренировочных костюмах.

— Бег трусцой! — прошептал Форд.

Звук шагов эхом отдавался в многочисленных коридорах. Приютивший их закоулок был коротким. Кончался он стальной дверью. Форд осмотрел ее, повозился с запором и открыл.

Первое, что они увидели, был гроб. Следующие четыре тысячи девятьсот девяносто девять предметов, которые бросились им в глаза, также были гробами.

Их взору предстал тускло освещенный гигантский склеп с низким потолком. В дальнем его конце виднелся сводчатый ход, ведущий в подобное же помещение с подобным же содержимым.

— Фу-у, жуть! — присвистнул Форд.

При ближайшем рассмотрении гробы оказались скорее саркофагами из белого мрамора. Через полупрозрачные крышки смутно различались черты усопших. То были гуманоиды, о которых с определенностью можно было сказать лишь одно: они давно оставили позади все тяготы существования в тех мирах, где им довелось обитать. По полу растекался тяжелый маслянисто-белый газ, леденящий ноги.

Форд присел перед одним из саркофагов, вынул из саквояжа полотенце и принялся что-то тереть. Из-под инея показалась табличка. Форд мгновенно узнал ранне-галактический алфавит.

— Здесь написано: «Голгафрингемский флот, ковчег Б, трюм № 7, санитарный инспектор телефонных будок II класса» — и порядковый номер.

— Санитарный инспектор? Мертвый санитарный инспектор? — спросил Артур.

— Лучшая разновидность санитарного инспектора.

— Но что он здесь делает?

— Не думаю, что у него много дел.

Форд перешел к другому саркофагу. Минутная работа полотенцем, и он объявил:

— Парикмахер. Мертвый парикмахер. Каково?

В следующем саркофаге нашел свой последний приют делопроизводитель рекламного агентства, рядом с ним покоился торговец подержанными автомобилями.

Внимание Форда привлек небольшой люк в полу. Он нагнулся и приоткрыл крышку. Охлаждающий газ стал втягиваться в отверстие.

— Если это обычные гробы, зачем их хранят на таком холоде? — спросил Артур.

— Зачем их вообще здесь хранят? — сказал Форд. — Кому понадобилось перевозить в космосе пять тысяч трупов?

— Десять тысяч. — Артур показал на вход в следующее помещение.

Форд заглянул в люк:

— Пятнадцать тысяч. Там внизу такая же партия.

— Пятнадцать миллионов, — раздался голос у них за спиной. — Поднимите руки и медленно поворачивайтесь, — грубо приказал голос. — Одно лишнее движение — и я разнесу вас в клочья!

— Ну почему нам никто никогда не рад? — сказал Артур, выполняя приказ.

В дверях стоял человек, который, по-видимому, действительно был им не рад. Свое неудовольствие он выразил отчасти голосом — он не говорил, а лаял, отчасти неприятной манерой свирепо размахивать длинноствольным смертобоем. Надраенные пуговицы его черно-золотого мундира сияли, как автомобильные фары.

— Выходите, — велел мужчина, указав на дверь.

В коридоре им встретились двадцать четыре бегуна, сменившие костюмы и освеженные душем. Один за другим они вошли в склеп. Артур растерянно проводил их взглядом.

— Не задерживаться! — рявкнул хозяин смертобоя. Артур и Форд послушно двинулись дальше. Двадцать четыре бегуна подошли к двадцати четырем саркофагам, открыли их, залезли внутрь и уснули глубоким сном.

— Капитан!

— Да, Номер Первый?

— Э-э… Тут вот Номер Второй пришел… Вроде как доложить что-то хочет.

— Ах ты, Господи. Неужто опять?

С высоты мостика капитану открывалась широкая панорама пространства, усеянного звездами. Прямо по курсу корабля их становилось все меньше, а глядя назад капитан с каждым днем видел все более плотную звездную массу. Уже многие годы корабль удалялся от центра Галактики со скоростью, о которой капитан знал лишь одно — она была очень большой. Почти такой же, как скорость этого… на букву «с»… проклятая память… а то и в три раза больше. Время от времени он напряженно вглядывался в сияющую даль, как бы в поисках чего-то. Но так и не находил. Впрочем, это его не беспокоило. Ведь ученые утверждали, что все будет в порядке, — важно только не паниковать и соблюдать дисциплину.

Капитан и не думал паниковать. Все шло прекрасно. Он задумчиво возил по плечам большой мягкой губкой, но тихое покашливание напомнило ему, что старший помощник все еще стоит рядом. Хороший малый, этот Номер Первый. Не шибко умен, конечно, и шнурки у него вечно развязываются, но очень услужливый. Не то что Номер Второй — вечно надутый, пуговицы сияют, и каждый час докладывает: «Корабль продолжает движение, капитан!», «Курс верный, капитан», «Давление кислорода в норме, капитан!» Капитан взглянул на помощника.

— Номер Второй докладывает, что у нас пленники, сэр! Капитан задумался. Кого здесь можно взять в плен?

— Ну что ж, — сказал он. — Может быть, это доставит ему удовольствие. По-моему, он всегда мечтал о таком событии.

Когда Артур и Форд Префект предстали перед капитанским мостиком, поразил их не огромный полусферический купол, сквозь который сверкали звезды, и не стена, усеянная приборами. Нет, ошарашило их совсем другое — ванна.

То была вознесенная на шестифутовый пьедестал уродина в барочном стиле, какую не часто увидишь вне стен «Музея больного воображения» в Максимегалоне. На самом виду нагло блестело и пыжилось сплетение вызолоченных труб, напоминающее кишечник. Форма кранов и стойки душа заставила бы вздрогнуть носорога. Ванна как доминирующий элемент капитанского мостика явно огорчала конвоира Артура и Форда.

— Сэр! — крикнул Номер Второй сквозь зубы (дело нелегкое, но за долгие годы упражнений он овладел этим искусством).

Над краем ванны показались широкое румяное лицо и покрытая пеной рука.

— Рад вас видеть, Номер Второй. Как дела?

— Мной доставлены пленные, захваченные в трюме номер семь.

Артур и Форд смущенно переминались с ноги на ногу.

— Здравствуйте, — сказали они.

Капитан лучезарно улыбнулся. Подумать только, этот Номер Второй и впрямь кого-то нашел. Молодец, приятно видеть человека, славно поработавшего.

— Здравствуйте, здравствуйте. Простите, что не встаю. Решил, знаете, принять ванну. Не хотите ли выпить? Номер Первый, загляните в холодильник. Всем джиуана с таниксом, а?

Номер Второй стоял перед ванной, дрожа от негодования.

— Разве вы не допросите их, сэр? Капитан изумился:

— С какой стати мне их допрашивать?

— Чтобы добыть сведения, сэр. Узнать, с какой целью они проникли на корабль.

— О, нет-нет. Я думаю, они просто заглянули выпить с нами рюмочку.

— Но я захватил их в плен! А пленных необходимо допрашивать!

Капитан колебался.

— Ну уж ладно, — согласился он. — Спросите у них, чего они хотят выпить.

Номер Второй вперил в пленников тяжелый, холодный взгляд. Потом медленно, со зловещим выражением лица подошел ближе.

— Ну ты, подонок. — Он ткнул Форда в живот смертобоем и заорал: — Что будешь пить?

— Я бы выпил джиуана с таниксом, а ты, Артур? Артур растерянно замигал:

— А? Что? О да, конечно…

— Со льдом или без? — проревел Номер Второй.

— Со льдом, пожалуй.

— Лимон положить?

— Если не трудно. А нет ли у вас таких маленьких сухариков? Знаете, с сыром?

— Вопросы здесь задаю я! — Номер Второй затрясся от бешенства.

— Э-э… Номер Второй, — мягко сказал капитан.

— Сэр?

— Достаточно, вы можете идти. Я хотел бы принять ванну в спокойной обстановке.

Глаза Номера Второго сузились. Губы сжались в тонкую линию.

— Хочу напомнить, сэр, что вы уже более трех лет не покидаете ванны. — Он повернулся и пошел в угол — упражняться в убийственных взглядах перед зеркалом.

Капитан виновато улыбнулся Форду и Артуру:

— При моей работе просто необходимо хорошо отдыхать.

Форд медленно опустил руки. Возмездия не последовало. Тогда Артур опустил свои. Форд потрогал подножие ванны.

— Красиво, — солгал он. — Э-э…

— Слушаю вас, — отозвался капитан.

— Не скажете ли, в чем, собственно, состоит ваша работа?

Номер Первый подошел с подносом:

— Ваш джиуан.

Форд и Артур взяли бокалы. Артур отхлебнул из своего и убедился, что напиток очень похож на виски с содовой.

— Я о тех телах, что хранятся в трюме, — сказал Форд.

— Тела в трюме? Какие тела? — удивленно спросил капитан.

«Неужели он ничего не знает о пятнадцати миллионах трупов на борту?» — подумал Форд.

Капитан играл с резиновой уточкой. Номер Второй вращал глазами перед зеркалом. Номер Первый стоял с подносом и улыбался.

— Какие тела? — повторил капитан.

— Да все эти мертвые санитарные инспекторы и парикмахеры.

Вдруг капитан закинул голову и весело рассмеялся.

— Ах эти! Но они не мертвые. Их просто заморозили, а потом оживят.

Теперь заморгал Форд. Артур вышел из транса.

— Так у вас полный трюм мороженых парикмахеров? — спросил он.

— И парикмахеров, и торговых агентов, и налоговых инспекторов, консультантов по сбыту, управляющих — кого только нет! Мы собираемся колонизировать другую планету.

Форд покачнулся.

— Грандиозно, а? — спросил капитан. — Причем наш корабль — только часть целого флота. Ковчег Б. Простите, вас не затруднит долить чуть-чуть горячей воды?

Артур повернул кран, и из фигурного клювика вырвалась мощная пенистая розоватая струя. Капитан закряхтел от удовольствия.

— Благодарю от всей души. Еще джиуана? Форд вновь наполнил бокал.

— Дело в том, что наша планета была в некотором роде обречена, — сказал капитан. — И тогда было принято решение: погрузить все население на огромные звездолеты и перевезти на другую планету. Мы построили три корабля. Три ковчега… Вам не надоело меня слушать?

— Нет, нет, — сказал Форд. — Все это очень интересно.

— Так приятно поговорить с умными людьми! А то мы все летим, летим и вот беда — начинаешь разговаривать сам с собой, а это скучно, потому что в половине случаев заранее знаешь, что услышишь в ответ.

— Только в половине? — спросил Артур. Капитан задумался.

— Да, приблизительно. И куда это мыло запропастилось? — Он пошарил под водой и нашел мыло. — Так вот, всех ученых, художников, всех, кто достиг известности, решили погрузить на первый корабль — ковчег А, всех рабочих — на третий корабль, ковчег В. Ну а служащих, средний класс, погрузили на корабль Б. — Капитан безмятежно улыбнулся. — Нас отправили в первую очередь.

Артур и Форд избегали смотреть в глаза друг другу.

— А что же стряслось на вашей планете? — спросил Артур.

— То ли она должна была упасть на солнце, то ли, наоборот, на нее должна была упасть луна. В общем, жуткая перспектива.

— А я слышал, — сказал Номер Первый, — что нам угрожал огромный рой пчел-мутантов, каждая размером с крокодила.

— Нет! — закричал в бешенстве Номер Второй. — Все не так! Нашу планету готовилась сожрать гигантская космическая коза.

— Вот как! — сказал Форд.

— Да, чудовище из преисподней. Каждый зуб длиной десять миль! Из пасти такой жар, что океаны закипают. Когти — во! — рвут материки на части. Тысяча глаз, и все горят, как солнце…

— Так вас отправили в первую очередь? — спросил Артур.

— Да. Все сошлись на том, что для укрепления морального духа переселенцев им важно знать, что по прибытии на новую планету у них не будет проблем с парикмахерскими и налоговыми инспекциями.

— Да, да, разумеется, — сказал Форд. — А другие корабли? Они что же, вышли следом за вами?

Капитан с минуту молчал.

— Э-э… Как странно, что вы спросили об этом. Ведь мы уже лет пять ничего о них не слышали. Наверное, летят следом, где ж им еще быть.

— Если только их не съела космическая коза, — сказал Форд. — Спасибо за джиуан. Было очень приятно с вами побеседовать, но не могли бы вы высадить нас на какой-нибудь подходящей планете?

— Увы, это невозможно. Наш курс запрограммирован еще до старта с Голгафрингема. Ведь сам-то я не очень силен в расчетах.

— Так мы заперты на этом корабле? — воскликнул Форд. — Хорошо, а когда вы должны прилететь на планету, которую собираетесь обживать?

— Я думаю, с минуты на минуту. Мы уже где-то рядом. Так что мне, пожалуй, пора вылезать из ванны. Правда, с другой стороны, зачем вылезать, если здесь так хорошо?

— Значит, мы вот-вот приземлимся? — спросил Артур.

— Если мне не изменяет память, по программе мы должны не приземлиться, а врезаться.

— Врезаться?

— Да, так должно быть по плану. Для этого есть какая-то причина, очень важная, но я точно не помню какая.

Форд взорвался:

— Вы — куча никчемных придурков!

— Вот-вот, — радостно сказал капитан, — это и есть та самая причина.

В эту ночь корабль врезался в зелено-голубую планетку, которая вращалась вокруг небольшого желтого солнца в глухом захолустье на западной окраине Галактики.

Несколько часов, предшествующих падению, Форд Префект провел в попытках вскрыть пульт управления, чтобы изменить траекторию полета. Он довольно быстро убедился, что программа посадки обеспечивает безопасность груза, но сам корабль неминуемо разобьется и восстановить его будет невозможно.

Когда раскаленный в атмосфере корабль бесславно шлепнулся брюхом в болото, у команды оставалось лишь несколько часов, чтобы разморозить и выгрузить содержимое трюма. В серых предрассветных сумерках ковчег Б повернулся носом вверх, издал непристойный громкий звук и навсегда провалился в зловонную жижу.

Взошедшее солнце осветило огромное пространство, заполненное рыдающими парикмахерами, коммивояжерами, страховыми агентами и прочим народом, в отчаянии пытавшимся добраться до сухого места. Бессчетное множество этих несчастных погибло ночью в болоте, миллионы ушли в трясину вместе с кораблем, но сотни тысяч выжили, уцелели и разбрелись по окрестностям в поисках твердого места, где можно наконец лечь и прийти в себя от пережитого кошмара.

Артур Дент и Форд Префект наблюдали ужасную картину с ближайшего холма.

— Подлую шутку с нами сыграли, — сказал Артур. — И почему люди не могут жить в мире и согласии?

Форд издал короткий смешок.

— Сорок два, — сказал он. — Нет, ответ не подходит. Ну да ладно.

Артур посмотрел на Форда и решил, что тот сошел с ума.

— Как ты думаешь, что с ними будет? — спросил он.

— Думаю, какое-то время они протянут. Погляди-ка.

От одного распростертого тела к другому двигалась какая-то фигура с небольшим прибором на плече. Покачиваясь, как пьяный, человек направлял прибор на лежащих. Наконец он и сам рухнул в изнеможении.

— У него кинокамера, — объяснил Форд. — Фиксирует историческое событие.

Форд присел на землю. Глядя ему через плечо, Артур увидел, что он держит в руках какую-то коробочку и отчаянно крутит колесико. Форд уже показывал Артуру субэфирный чуткомат, но тогда Артур не придал этому значения.

— Ни малейшего звука, — сказал Форд. — Полная тишина. Трудно поверить, что на много световых лет вокруг здесь нет ни одного передатчика. Ты меня слушаешь?

— Что? — очнулся Артур.

— Дело плохо.

— А-а, — сказал Артур. Новость была не первой свежести.

— Если эта штука так и будет молчать, наши шансы выбраться отсюда равны нулю. Может, тут экранирующее поле? Придется шагать до тех пор, пока не найдем зону чистого приема. Пошли?

Он встал и двинулся вниз с холма. Артур сорвал травинку, после чего поспешил вслед за Фордом.

— Надеюсь, вы хорошо поужинали, — сказал Зарнивуп Зафоду и Триллиан, когда они вновь материализовались на мостике «Золотого сердца» и, хватая ртами воздух, лежали на полу.

— А, это вы. — Зафод сплюнул. Он встал, доковылял до кресла и плюхнулся в него.

— Я ввел в компьютер программу с невероятностными координатами, соответствующими цели нашего путешествия, — сказал Зарнивуп. — Вот-вот прибудем.

Зафод промолчал. Он снова поднялся, добрался до шкафчика, вынул бутылку «Крепкого духа Джанкс» и сделал добрый глоток.

— А после этого я буду наконец свободен? И смогу делать, что захочу? Лежать на пляже и пить?

— Все зависит от результатов встречи, — сказал Зарнивуп.

— Зафод, кто это? — спросила Триллиан, с трудом поднимаясь на ноги. — Что он здесь делает?

— Глупец, который хочет встретиться с повелителем Вселенной.

— А, — сказала она, взяв бутылку из рук Зафода, — честолюбец.

На ничем не приметной планетке, укрытой обширным невероятностным полем, шел дождь. Он лил и лил, он барабанил по ветхой железной крыше маленькой хижины, стоявшей неподалеку от берега моря. Однако обитатель хижины не слышал шума — его внимание было занято другим.

Обитатель этот был долговяз, сутул и неуклюж. Его голову украшала копна соломенно-желтых волос, слипшихся от воды, — с дырявого потолка все время капало. На полу, под продавленным креслом, сидел старый, видавший виды кот. На нем и было сосредоточено все внимание человека.

— Кис-кис-кис… — говорил он. — Киска хочет рыбки?

Кот еще не решил для себя этой проблемы. Он тронул лапой протянутый кусок рыбы, но его отвлекла какая-то щепка на полу.

— Киска не ест рыбки. Киска похудеет, а потом умрет. — Сомнение закралось в голос. — Мне представляется, что так может случиться, — сказал человек. — Но разве я могу знать наверняка?

Он вздохнул.

— Я думаю, что рыба вкусная, но, с другой стороны, я также думаю, что дождь мокрый. Так мне ли судить об этом?

Он взял со стола клочок бумаги и огрызок карандаша. Держа бумагу в одной руке, а карандаш в другой, он попробовал соединить эти предметы разными способами. Он подсунул карандаш под бумагу, потом бумагу под карандаш, потом расположил их рядом. Он попробовал завернуть карандаш в бумагу, потер бумагу тупым концом карандаша, затем острым. Острый конец оставил на бумаге след, и, сделав это открытие, человек обрадовался.

Он подложил под себя руку, посидел на ней и с интересом прислушался к ощущению в бедре.

— Когда прилетели люди в шести черных блестящих кораблях, вернее, когда мне представилось, что они прилетели, представилось ли тебе то же самое? А, киска?

Кот оставил в покое щепку и занялся рыбой.

— А когда я слышу их вопросы, ты их тоже слышишь? Может быть, ты думаешь, что они поют тебе песенку? — Он задумался и обнаружил ошибку в своих рассуждениях. — Может быть, так оно и есть — они поют тебе песенку, а я думаю, что они задают мне вопросы.

Он помолчал. Иногда он несколько дней не раскрывал рта — просто чтобы посмотреть, что из этого получится.

— Ты думаешь, они были здесь сегодня? — сказал он. — По-моему, сегодня. На полу следы, на столе сигареты и бутылка виски, на твоем блюдце — рыба, и память о них свежа в моем мозгу. Конечно, все это нельзя считать неопровержимым доказательством, но разве такие существуют? Посмотри-ка, что они мне оставили — кроссворды, словари, калькулятор.

Он принялся забавляться с калькулятором. Прошел час. Кот доел рыбу и заснул. Дождь не прекращался. Наконец человек отложил калькулятор, взял со стола сигарету, закурил. Глубоко затянулся.

— Похоже, я сегодня видел еще один корабль. Большой и белый. Я никогда таких не видел. Здесь было только шесть черных. И шесть зеленых. Были еще какие-то — сказали, что прилетели издалека. Но большие белые — никогда не было. Может быть, шесть маленьких черных при определенных обстоятельствах могут выглядеть как один большой белый? Кто знает… А может быть, мне хочется выпить виски? Пожалуй, да. Пожалуй, хочется.

Он встал, нашел на полу стакан, налил виски. Потом снова сел.

— Может быть, ко мне еще кто-нибудь заглянет, — рассудил он.

В сотне ярдов от хижины лежал звездолет «Золотое сердце». Из открытого люка показались три фигуры.

— Так это здесь? — Триллиан кричала, стараясь перекрыть шум дождя.

— Здесь, — сказал Зарнивуп.

— В этой лачуге? — спросила Триллиан.

— В этой лачуге.

— Но как можно управлять Вселенной из такого захолустья?

— Чудеса, — сказал Зафод.

Насквозь промокнув, они подошли к двери хижины. Постучали. Дверь отворилась.

— Здравствуйте, — сказал высокий сутулый мужчина.

— Простите, — начал Зарнивуп, — но у меня есть определенные основания предполагать, что…

— Вы управляете Вселенной? — выпалил Зафод. Мужчина улыбнулся:

— Стараюсь не делать этого. Вы промокли? Зафод посмотрел на него удивленно:

— Разве не видно, что мы промокли?

— Мне представляется, что промокли. Но возможно, вы на этот счет другого мнения. Если вы думаете, что в тепле сможете обсохнуть, заходите.

Они вошли. Осмотрели комнату: Зарнивуп с отвращением, Триллиан с интересом, Зафод с восхищением.

— Как ваше имя? — спросил Зафод.

— Вы думаете, у меня есть имя? Стоит ли давать имя средоточию смутных сенсорных ощущений?

Хозяин предложил Триллиан сесть в кресло, а сам пристроился на подлокотнике. Зарнивуп оперся о стол. Зафод улегся на тюфяке.

— Ух, хорошо, — сказал он и пощекотал кота. — Царское ложе.

— Послушайте, — сказал Зарнивуп, — мне надо задать вам несколько вопросов.

— Прекрасно, — сказал хозяин. — Можете спеть моему коту.

— Ему это понравится? — спросил Зафод.

— Спросите его.

— Он разговаривает?

— Не припомню такого. Но память моя ненадежна.

Зарнивуп вынул из кармана блокнот.

— Итак, — начал он, — вы управляете Вселенной?

— Трудно сказать, — ответил хозяин. Зарнивуп сделал пометку в блокноте.

— Как давно вы этим занимаетесь?

— А-а, — сказал хозяин, — это вопрос о прошлом?

— Да, — подтвердил Зарнивуп.

— Как же я могу вам ответить? Разве прошлое не есть фикция, придуманная для того, чтобы объяснить различие между непосредственным физическим ощущением и состоянием ума?

Зарнивуп уставился на хозяина:

— Вы на все вопросы так отвечаете?

— Когда мне представляется, что я слышу вопрос, я говорю то, что придет в голову.

Зафод рассмеялся.

— За это дело стоит выпить! — Отхлебнув виски, он вручил бутылку правителю Вселенной, который принял ее с благодарностью. — Молодец, правитель, — сказал Зафод. — Продолжай в том же духе.

— Послушайте лучше меня, — вмешался Зарнивуп. — Ведь к вам прилетают люди?

— Думаю, да. — Хозяин передал бутылку Триллиан.

— И просят вас принять какие-то решения, вмешаться в их жизнь, во все, что происходит там, во Вселенной?

— Там? Где это — там?

— Там, — сказал Зарнивуп, показывая на дверь.

— Откуда вы знаете, что там что-нибудь есть? — сдержанно спросил хозяин. — Ведь дверь закрыта.

Дождь продолжал барабанить по крыше, но в хижине было тепло.

— Но там же целая Вселенная! — воскликнул Зарнивуп. — Вам не удастся уклониться от своих обязанностей, заявляя, что ее не существует!

— Я принимаю решения только о том, что касается моей Вселенной, — подчеркнул хозяин. — Моя Вселенная — это мои глаза и мои уши. Все прочее — не более чем слухи.

— Неужели вы ни во что не верите? Хозяин пожал плечами и взял на руки кота.

— Не понимаю, о чем вы.

— Но те решения, которые принимаются здесь, в этой хижине, влияют на жизни и судьбы миллионов людей. Ведь это ужасно!

— Право, не знаю. Я никогда не встречал всех этих людей. Я думаю, и вы их не встречали. Они живут лишь в словах, которые мы слышим. Безрассудно говорить, что нам известно что-либо о других. Только они знают о себе — если, конечно, существуют. У каждого из них своя Вселенная — свои глаза и уши.

— Пожалуй, я выйду на минутку, — сказала Триллиан. Она вышла под дождь.

— Так вы верите, что другие люди существуют? — настойчиво продолжал Зарнивуп.

— Кто знает?.. У меня нет твердого мнения на этот счет.

— Пойду взгляну, что там с Триллиан, — сказал Зафод и вышел. Догнав Триллиан, он сказал: — Кажется, наша Вселенная в надежных руках.

— Да, — согласилась Триллиан. Они пошли прочь от хижины.

Между тем Зарнивуп продолжал задавать вопросы:

— Неужели вы не понимаете, что от одного вашего слова зависит жизнь и смерть цивилизаций?

Правитель Вселенной прислушался к слабому звуку двигателей стартующего корабля, потом заговорил, стараясь заглушить его:

— Я никак не связан с цивилизациями. Я не жесток. — И нежно погладил кота.

— Хорошо, — не сдавался Зарнивуп, — откуда вам тогда известно, что существует этот кот?

— Я не имею об этом ни малейшего понятия. Мне просто приятно вести себя соответствующим образом по отношению к тому, кто (или что?) представляется мне котом… Знаете, я, кажется, немного устал.

Зарнивуп разочарованно вздохнул и огляделся.

— А где мои спутники? — удивился он.

— Какие спутники? — спросил правитель Вселенной. Он откинулся в кресле и налил себе виски.

— Библброкс и эта девушка! Они только что были здесь.

— Я их не помню. Прошлое — это фикция, придуманная для того…

— Замолчите! — Зарнивуп бросился вон из хижины. Корабля не было. Дождь продолжал взбивать жидкую грязь. Зарнивуп закричал, повернулся и побежал обратно. Дверь в хижину была заперта.

Правитель Вселенной дремал в кресле. Потом он очнулся, снова взял карандаш и бумагу и с удовольствием убедился, что первый оставляет след на второй. Снаружи до него доносились различные звуки, но он не знал, реальны они или нет. Потом он в течение недели рассказывал о чем-то столу, чтобы посмотреть, как тот будет реагировать.

Благостная тишина царила вокруг. Едва слышно жужжали насекомые, переливчатый свет звезд дарил покой смущенным душам. Весь день Артур и Форд шли по зеленым холмам и долинам, поросшим сочной травой и пахучими цветами, по густолиственным рощам. Солнце согревало их, легкий ветерок приятно овевал кожу. Форд все реже включал субэфирный чуткомат и все меньше огорчался его молчанию. Ему начинало здесь нравиться.

После крепкого ночного сна они проснулись бодрыми и голодными. Форд догадался прихватить из ресторана несколько булочек. Ими и позавтракали, прежде чем двинуться дальше.

До сих пор они шли наугад, но теперь взяли направление строго на восток: исследуя планету, решили они, нужно иметь ясное представление о том, откуда и куда идешь.

К полудню им стало ясно, что этот мир обитаем. В кустах промелькнуло чье-то лицо. Оно сразу же исчезло, но они успели понять, что принадлежит оно гуманоиду, который с любопытством, но без страха рассматривал пришельцев. Вскоре они вышли на поляну и замерли.

Посреди поляны стояли десятка два мужчин и женщин. За ними виднелся ряд примитивных построек из глины и ветвей.

Самый крупный мужчина был едва ли выше пяти футов. Туземцы стояли, слегка подав вперед плечи. Из-под низких лбов на Артура и Форда глядели блестящие ясные глаза.

Так продолжалось минуты две. Наконец Форд решил, что пауза чересчур затянулась.

— Здравствуйте, — сказал он.

Один из мужчин сделал шаг вперед. Лицо его было спокойно.

— Уггххууггххрр ух ух pyx yypгx, — сказал он.

— Мне кажется, — сказал Форд, — он просит нас обойти деревню стороной.

В то же мгновение мужчина жестом подтвердил правильность догадки Форда.

— Руурггхх уррггх иргх ургх рруурруух yг, — продолжал туземец.

— Насколько я понял, общий смысл его речи сводится к тому, что нам не возбраняется идти туда, куда заблагорассудится, но, если мы при этом не будем заходить в их деревню, они будут счастливы.

— Как же мы поступим? — спросил Артур.

— Осчастливим их, — сказал Форд.

Они снова вошли в лес и через несколько минут наткнулись на горку плодов, сложенную прямо на тропе. Там были и ягоды, похожие на малину и ежевику, и мясистые желтоватые плоды, удивительно напоминающие груши.

До сих пор они не притрагивались к плодам и ягодам, в изобилии встречавшимся им на пути. «Плоды и ягоды на чужой планете, — говорил Форд, — либо дают тебе жизнь, либо убивают. Поэтому, увидев их, нужно прежде всего решить для себя вопрос: настало ли время выбирать между жизнью и смертью?»

Солнце, смягченное листвой, нежным пятном лежало на крутобоких грушевидных плодах. Ягоды, напоминавшие малину и ежевику, были такими крупными и сочными, каких Артуру еще не приходилось встречать — даже на рекламных плакатах, призывающих покупать фруктовые соки.

— Их принесли сюда для нас, — сказал Артур. — Туземцы хотят нас либо накормить, либо отравить. Но если плоды отравлены и мы не станем их есть, они все равно нас убьют. Мы погибнем, даже если не съедим эти груши.

— Мне нравится ход твоих мыслей, — сказал Форд. — Ну-ка съешь одну.

Артур нерешительно поднял грушу.

— Я часто думал об этой истории в райском саду, — сказал Форд.

— О какой истории?

— Ну как же. Райский сад. Древо. Яблоко. Помнишь?

— Конечно.

— Ваш бог поместил посреди сада яблоню и сказал: «Делайте, ребята, что хотите, но яблок не ешьте». Стало им жутко интересно, съели они яблоко, а бог выскочил из-за куста: «Ага! Попались!» Но если б они и не съели яблоко, им все равно бы несдобровать.

— Почему это?

— Имея дело с типом, который любит оставлять на тротуаре кирпич, прикрытый шляпой, нужно отдавать себе отчет — такие не остановятся на полпути. Они своего добьются.

— Знаешь, — заметил Артур, — это место очень похоже на райский сад.

— Ну ешь же, — сказал Форд.

Артур откусил кусочек от плода, похожего на грушу.

— Это груша, — сказал он.

Когда они наелись до отвала, Форд повернулся и крикнул:

— Спасибо!

И они пошли дальше.

Еще не раз на их пути оказывались кучки плодов. Артуру и Форду пришлось по сердцу племя, которое благодарило их просто за то, что его оставили в покое. Через пятьдесят миль плоды кончились, потому что началось море.

Располагая временем в избытке, они построили плот и переплыли на другой берег. Море оказалось нешироким — миль шестьдесят. Местность, в которой они очутились, была ничем не хуже оставшейся позади. Жизнь текла легко и беззаботно. Отсутствие цели и одиночество не огорчали их — пока по крайней мере. Они знали, где найти людей, если их обуяет жажда общения, но сейчас путников только радовало сознание того, что голгафрингемцы отделены от них сотнями миль.

Повинуясь безотчетному импульсу, они свернули на север. Через несколько недель на их пути снова встретилось море, и они снова построили плот. На этот раз переправа далась им труднее, и Артур заподозрил, что Форд сам ищет трудности, чтобы придать какую-то цель их путешествию.

Они оказались в гористой местности ошеломляющей красоты. Стало холоднее. Иногда холод пробирал до костей. Они завернулись в шкуры животных, которые Форд раздобыл, пользуясь методом странствующих галактических монахов.

Суть метода состояла в том, что Форд застывал ненадолго с улыбкой на губах. Через несколько минут из-за деревьев выходило какое-нибудь животное, скажем олень, и начинало осторожно приглядываться к Форду. Форд продолжал улыбаться, его глаза сияли, излучая всеобщую бездонную любовь. Удивительный покой нисходил на окружающую местность.

Шаг за шагом олень приближался к Форду, пока не утыкался в него носом, после чего Форд Префект сворачивал ему шею.

— Обычный контроль над феромонами, — пояснял Форд. — Всего делов — уметь генерировать соответствующий запах.

Через несколько дней они достигли побережья. Изрезанная фьордами береговая линия шла с юго-запада на северо-восток. Еще два дня они карабкались по скалам и глетчерам, поражаясь головокружительной красоте окружающего пейзажа.

— Артур! — неожиданно закричал Форд. — Посмотри сюда!

Он присел на корточки у голубой ледяной стены.

— Я уже видел этот глетчер, — сказал Артур.

— Да, но главного в нем не заметил.

Артур вгляделся в толщу льда, но увидел лишь смутные тени.

— Отойди подальше и взгляни еще раз, — настаивал Форд.

Артур сделал шаг назад. И увидел. В глубине ледника, при взгляде под определенным углом, бессмысленная сетка теней превратилась в четкие буквы незнакомого Артуру алфавита, каждая в три фута высотой. Для тех, кто, подобно Артуру, не умел читать по-магратейски, над буквами повис рисунок — лицо человека. Худощавое, с тонкими чертами, изможденное, но не злое.

Лицо человека, завоевавшего первый приз за проект береговой линии — той, у которой они сейчас стояли.

Тонкий, жалобный вой наполнил воздух. Белки бросились врассыпную. Птицы разлетелись в разные стороны. Капитан, однако, смотрел на волынщика без осуждения. Пережив трагическую потерю роскошной ванны во время болотной посадки и прочих передряг, он снова начинал обретать вкус к жизни. В большой скале была вырублена широкая чаша, где он ежедневно проводил долгие часы, пока младший обслуживающий персонал обливал его водой. Правда, способ нагревать воду еще не был найден, что несколько смазывало удовольствие. Однако на поиски теплых источников (по возможности, находящихся в непосредственной близости от мыльных рудников) были посланы специальные группы.

Вой волынки еще более поднимал настроение капитана — ведь в любой момент можно было приказать музыканту прекратить игру. Что еще дарило ему радость? Золотая листва ранней осени, мелодичное клацанье ножниц парикмахеров, сияние шести чистейших телефонов, выстроившихся в ряд у подножия каменной ванны. А что может быть прекраснее шести сияющих телефонов, которые к тому же не трезвонят почем зря (да и по делу — тоже).

Между тем на поляне собирались толпы людей. Все радостно ожидали открытия заседания комитета.

Форд Префект, недавно вернувшийся из дальних странствий, смотрел на происходящее с высокого дерева, росшего на краю поляны. Уже неделю они с Артуром наблюдали за голгафрингемцами, и Форд наконец решил, что пора вмешаться.

Сотни мужчин и женщин расположились вокруг ванны, весело болтая, жуя фрукты, играя в карты, словом, всячески ублажая себя. Кое-кто, к удивлению Форда, набивал карманы листьями. Что за неожиданное пристрастие к ботанике?

Капитан возвысил голос над толпой:

— Э-э-э… Мнэ… Прошу внимания. Как дела?

В наступившей тишине Форд спрыгнул на землю.

— О, старый приятель, рад вас видеть, — крикнул ему капитан. — Нет ли у вас, случайно, спичек? Или зажигалки?

— Нет, — ответил Форд, несколько растерявшись. Он не был готов к такому вопросу и остался собой недоволен. Следовало быть решительнее.

— Спичек у меня нет, — продолжал он, — но я принес вам новости…

— Жаль, жаль, — сказал капитан. — Только представьте: не осталось ни одной спички. Я уже забыл, когда в последний раз принимал горячую ванну.

Форд не дал себя увести в сторону:

— У меня есть для вас важные новости!

— Это сообщение предусмотрено в повестке дня заседания? — спросил один из мужчин, стоявших в толпе. — Будучи консультантом по процедурным вопросам, причем с многолетним стажем работы, я вынужден настаивать на неукоснительном соблюдении порядка ведения заседания.

— Он спятил, — сказал Форд, оглядев толпу. — Мы находимся на доисторической планете.

— Обращайтесь к президиуму! — закричал консультант.

— Здесь нет президиума, — ответил Форд. — Здесь только скала.

— Называйте ее президиумом, — вспылил консультант.

— С какой стати? — спросил Форд.

— Вы не имеете понятия о современных методах ведения заседаний!

— А вы не имеете понятия о том, где находитесь!

— Замолчите вы, оба! — сказала визгливым голосом какая-то девица. — Я хочу поставить на обсуждение резолюцию.

Капитан примиряюще зачмокал:

— Ну-ну. Внимание. Пятьсот семьдесят третье заседание комитета по колонизации объявляю…

— Чем вы занимаетесь? — воскликнул Форд. — Вы провели пятьсот семьдесят два заседания и даже огня не добыли!

— Если бы вы потрудились заглянуть в повестку дня, — скрипучим голосом заговорила девица из толпы, — то убедились бы, что сегодня мы должны заслушать отчет подкомиссии секции парикмахеров по разработке средств добычи огня.

— Вот как? — сказал Форд. — Отлично. Как обстоят дела? Какие появились идеи по созданию таких средств?

— Э-э… — робко начал один из парикмахеров, — я, право, не знаю. Тут мне дали две палочки…

— И что вы с ними сделали? Парикмахер вручил Форду плод своего труда:

— Вот.

Форд поднял палочки над головой:

— Щипцы для завивки волос! Толпа разразилась аплодисментами.

— Поразительная наивность, — заскрипела девица. — Имей вы мой опыт в области маркетинга, то знали бы, что разработка любого нового изделия предваряется тщательным исследованием самых различных аспектов и свойств рассматриваемого продукта. В данном случае нам следует выяснить, чего потребитель ожидает от огня, в какие отношения с огнем вступает и как этот объект отражается в массовом сознании.

Толпа насторожилась. Она ожидала, что скажет на это Форд.

— Да подавись ты своим огнем! — возопил он.

— И эту возможность не следует сбрасывать со счета, — подхватила девица. — Может ли огонь быть введен в организм через рот и вызвать удушье, застряв в горле?

— Может? — обратился Форд к толпе.

— Да! — закричали одни.

— Нет! — закричали другие.

— А как насчет колеса? — сказал капитан. — Дело движется? Вот было бы славно сделать колесо.

— В реализации этого проекта имеют место определенные трудности, — сообщила девица.

— Трудности с колесом? — изумился Форд. — Да что может быть проще колеса?

— Может быть, мистер Умник скажет нам, какого оно должно быть цвета? — язвительно парировала девица.

Толпа ликовала. «Один — ноль, наши ведут», — решила она.

— Зарквон всемогущий, — устало сказал Форд, — неужели это имеет значение?

В это время на поляну вышел взвод солдат, одетых в остатки мундиров третьего голгафрингемского полка. Одна половина вояк была вооружена смертобоями, другая — копьями. Шумно протопав до середины поляны, они остановились и замерли по стойке «смирно».

— Сэр! — рявкнул предводитель, Номер Второй, обращаясь к капитану. — Разрешите доложить!

— А, вот и наш Номер Второй! Привет, привет, привет! Ну как, нашли горячую воду? — оживился капитан.

— Нет, сэр. Но мы открыли новый материк. И объявили ему войну!

Со всех сторон грянули восторженные крики.

— Войну? — спросил Форд.

— Да. — Номер Второй посмотрел на Форда с нескрываемым презрением.

— Вы объявили войну соседнему континенту?

— Войну до победного конца!

— Но там же никто не живет!

Толпа замерла, охваченная любопытством.

— Я знаю. Но это не имеет значения. Мы оставили там бессрочный ультиматум и взорвали несколько стратегических военных установок.

Капитан почти вылез из ванны.

— Военных установок, Номер Второй?

— Так точно, сэр! Потенциальных военных установок. Точнее — деревьев. Кроме того, нами схвачена и допрошена газель!

Номер Второй сделал четкий поворот кругом и хотел было уйти, но беснующаяся от восторга толпа не дала ему сделать и двух шагов, подхватила своего героя на руки, воздела высоко над головами и торжественно понесла вокруг поляны.

Форд сидел, задумчиво перебирая камешки.

— Ну, — спросил он, когда затихли крики, — что еще вам удалось сделать?

— Мы положили начало культурной программе, — сказала девица — эксперт по маркетингу. — Наш режиссер приступил к съемке фильма о местных пещерных людях.

— Они не пещерные люди.

— По виду — точь-в-точь пещерные.

— Разве они живут в пещерах? Они живут в хижинах.

— Может быть, у них в пещерах ремонт, — заметил какой-то шутник из толпы.

Форд раздраженно повернулся к нему:

— Очень остроумно. А вы не заметили, что они вымирают?

Возвращаясь из своего путешествия, Форд и Артур натолкнулись на две брошенные деревни. Лес вокруг них был полон мертвых и умирающих туземцев.

— Они вымирают! — повторил Форд. — Вам известно, что это значит?

— Что нам не следует страховать их жизнь! — продолжал веселиться шутник.

— Да постарайтесь вы наконец понять, — обратился Форд к толпе, — они стали умирать, когда мы здесь появились.

— Все это с большим искусством отражено в фильме, — сказала девица. — Свою следующую ленту режиссер хочет снять о вас, капитан.

— Вот как! — Капитан очнулся от дремоты. — Очень любезно с его стороны.

— У него грандиозные идеи. Он жаждет показать, сколь тяжко бремя ответственности… Суровое одиночество человека, стоящего у кормила власти…

Капитан задумался.

— Я бы не стал нажимать на одиночество, — сказал он наконец. — Все-таки со мной всегда моя резиновая уточка!

Между тем консультант по процедурным вопросам очнулся от раздумий. Он встал:

— Нам давно пора перейти к обсуждению проблем налогообложения.

— Налогообложения! — воскликнул Форд Префект. Консультант смерил его презрительным взглядом:

— Вы что-нибудь имеете против?

— Но откуда у вас возьмутся деньги, если вы ничего не производите? Они не растут на деревьях.

— Если мне позволят продолжить… Форд безнадежно махнул рукой.

— Благодарю вас. Поскольку месяц назад было принято решение придать листьям статус законного платежного средства, мы все тут же разбогатели.

Люди в толпе жадно перебирали пачки листьев, которыми были набиты карманы.

— Однако, — продолжал консультант, — одновременно мы столкнулись с проблемой инфляции. В настоящее время, если не ошибаюсь, один грецкий орех, уцелевший после падения корабля, идет за три акра лесных угодий.

По толпе прошел тревожный шепот.

— Для того чтобы решить эту проблему и ревальвировать лист, следует незамедлительно провести интенсивную дефолиацию и сжечь все леса.

— Вы сошли с ума, — сказал Форд. — Свихнулись, — добавил он. — Сбрендили. Рехнулись. Спятили.

Толпа явно становилась враждебной. Скрипучая девица грозно повернулась к нему:

— Пора выяснить, что вы делали все это время?

— Мы путешествовали. Мы пытались узнать хоть что-нибудь о планете.

— Можно было провести время с большей пользой! — отрезала девица.

— Вы так думаете? Так вот, чтоб вы знали: мы открыли будущее планеты!

Форд предвкушал, какое ошеломляющее действие произведут на толпу его слова. Но никто и бровью не повел. Его просто не поняли.

— Отныне, — продолжал Форд, — все, что вы намерены делать, не имеет ни малейшего значения. Можете жечь леса, если вам это по вкусу. Ваше будущее — открытая книга. У вас есть два миллиона лет — и ни минуты больше. Потом планета погибнет. Запомнили? Два миллиона лет!

И Форд пошел прочь, обернувшись лишь на Номера Второго, который уже палил по деревьям из смертобоя.

— Ну что ж, — сказал капитан и тихо улыбнулся. — У нас еще есть время разок-другой принять ванну. Подайте-ка мне мочалку.

За милю от поляны, на которой проходило заседание, Артур Дент был настолько поглощен своим занятием, что не услышал шагов Форда. На широкой каменной плите он начертил большой квадрат и разделил его на сто шестьдесят девять маленьких. Потом собрал кучу плоских камешков и на каждом нацарапал букву. Рядом с ним сидели два туземца, которым Артур пытался объяснить смысл своей работы. Дело продвигалось туго.

— Что ты делаешь? — спросил Форд.

— Учу местных играть в скрэббл.

— Зачем тебе это нужно?

— Пусть развиваются! Представляешь, каким станет этот мир, если цивилизация возьмет начало от тех недоумков, с которыми мы прилетели? — сказал Артур.

— Нам нет нужды представлять — мы с тобой уже видели этот мир.

— Ты сказал им, что мы нашли? Ты рассказал им про Норвегию?

— Что толку говорить? Для них это пустой звук, который ничего не значит.

— Ничего не значит? Ты отлично знаешь, что это значит. Это значит, что мы на Земле. Это мой дом. Именно здесь я был рожден!

— Был? — спросил Форд.

— Хорошо, буду.

— Через два миллиона лет. Вот пошел бы и сообщил им: «Извините, господа, у меня важная новость. Через два миллиона лет в нескольких милях отсюда я появлюсь на свет». Посмотрим, что они на это скажут. Скорее всего загонят тебя на дерево и подожгут его.

Артур мрачно слушал.

— Пойми ты наконец, твои предки — те кретины, что собрались на поляне, а вовсе не эти несчастные, которых ты учишь азбуке. Брось свой скрэббл, Артур, он не спасет человечество. Эти существа никогда не станут людьми. Люди сейчас сидят вокруг скалы с ванной и снимают про себя фильмы.

— Неужели ничего нельзя поделать? — сказал Артур. Он чувствовал себя страшно одиноким. Он был на Земле, на своей родной планете, которая в бессмысленной и ужасной катастрофе уже лишилась будущего, а теперь оказалась на грани того, чтобы потерять и свое прошлое.

— Ничего нельзя изменить, — сказал Форд. — Нравится нам это или нет, но люди произошли от голгафрингемцев, и через два миллиона лет вогоны их уничтожат.

Он поднял камень с буквой «К» и зашвырнул его в куст терновника, вспугнув кролика. Кролик бросился наутек и бежал до тех пор, пока не попался лисе. Лиса сожрала кролика, подавилась костью и сдохла на берегу ручья, после чего ее унесло потоком.

Через неделю Форд Префект познакомился с девушкой, служившей на Голгафрингеме в отделе кадров солидной компании, и был безмерно огорчен, когда она внезапно скончалась, испив воды, отравленной разложившимися останками животного. Мораль этой истории проста: никогда не бросайте в терновник камней, на которых нацарапана буква «К». Увы, к этому совету слишком редко прислушиваются…

Между тем Артур и Форд с грустью наблюдали за одним из туземцев, мрачно перебиравшим камни с буквами.

— Ухх, ухх ургххх, — бормотал туземец, колотя камнем по скале.

— Почему он бьет по скале? — спросил Артур.

— Хочет опять поиграть с тобой в скрэббл, — сказал Форд.

— Бедняга, — сказал Артур. — Наверное, опять написал крджжрдвлдивк. Я уже сто раз говорил ему, что это слово пишется с одним «ж».

Туземец упорно бил по скале камнем.

Артур и Форд заглянули через его плечо.

Их глаза вылезли из орбит. Среди хаоса букв восемь лежали ровной строкой. Артур и Форд прочли два слова: СОРОК ДВА.

— Грррургх гух гух, — объяснил туземец. Одним движением он смешал буквы и направился к своему коллеге под ближайшее дерево.

— Сорок два, — проговорил Артур.

— Сорок два, — повторил Форд. Артур бросился к туземцам.

— Что, что вы хотите нам сказать? — кричал он. — Что это значит?

Один из туземцев лег на спину, поболтал в воздухе ногами, повернулся на бок и заснул. Второй влез на дерево и стал швырять в Форда конские каштаны.

— Ты и сам знаешь, что это значит, — сказал Форд. — Сорок два — то самое число, которое назвал Интеллектомат. Основной Ответ. А Земля — тот самый компьютер, который он построил, чтобы найти Основной Вопрос к этому Основному Ответу.

— Похоже на то, — сказал Артур.

— А стало быть, туземцы — неотъемлемая часть программы компьютера, в то время как мы и голгафрингемцы не имеем к этой программе никакого отношения.

— Но туземцы вымирают, и, судя по всему, голгафрингемцы должны их заменить, — сказал Артур.

— Правильно. А ты говорил, что не понимаешь, что это значит.

— И что же?

— Думай!

Артур посмотрел вокруг:

— Я вижу, что планете приходится туго. С минуту Форд размышлял.

— И все же, — сказал он, — что-то из всего этого получилось. Ведь Марвин видел этот Основной Вопрос в твоем мозгу. Пусть он ухватил даже искаженный образ, но это могло бы дать нам какой-то ключ к разгадке.

Артур сел на землю и рассеянно взял камень с нацарапанной буквой «К». Чувство безысходности охватило его. Он положил камень перед собой, взял наугад еще один и бросил. Второй камень лег рядом с первым. Артур прочел: «АК». Подхватил, не глядя, еще два камня и присоединил их к первым. Получилось «МРАК», что вполне соответствовало настроению Артура. Какое-то время он в оцепенении смотрел на камни.

— Форд, — сказал он неожиданно, — если этот Вопрос отпечатан в моем мозгу, но остается недоступным для моего сознания, то, может быть, он прячется где-то в подсознании?

— Вполне вероятно.

— Тогда нужно найти способ вытащить его оттуда.

— Но как?

— А что, если использовать какой-нибудь случайный процесс, на который можно наложить хранящийся в подсознании образ?

— Какой процесс?

— Ну скажем, вслепую вытягивать из мешка камни с буквами.

Форд даже подпрыгнул:

— Блестящая мысль!

Он вытащил из своей сумки полотенце и, завязав несколько узлов, мгновенно превратил его в мешок.

— Бред, конечно. Совершенный идиотизм. Но мы попробуем, ибо в этом вздоре есть проблеск гениальности. Давай камни.

Они собрали в кучу все оставшиеся буквы и бросили их в мешок. Потом встряхнули.

— Закрой глаза, — скомандовал Форд. — Теперь тяни. Ну, шевелись!

Артур зажмурился и сунул руку в мешок. Вытащил сразу четыре камня и вручил их Форду, один за другим. Форд выкладывал буквы в той же последовательности.

— Ч, — сказал Форд, — Е, М, У… Чему! Он в изумлении заморгал.

— Получается!

Артур вытянул еще три камня.

— Р, А, В. Рав. — Форд задумался.

— Вот тебе еще три камня, — сказал Артур.

— Н, О, П. Ноп. — Форд разочарованно вздохнул. — Равноп… «Чему равно»! И еще слово, которое начинается на «п»!

Артур лихорадочно вытягивал камни из мешка.

— Р, О, И, 3, В, Е, Д, Е, Н, И, Е… Произведение. «Чему равно произведение»… Ш, Е, С, Т, И… шести… И, С, Е, М, И… «Чему равно произведение шести и семи». — Форд остановился. — Ну, давай следующую букву.

— Все, больше нет, — сказал Артур. Он обшарил мешок, но там было пусто.

— И это все? — спросил Форд.

— Все, — ответил Артур.

— Шестью семь — сорок два?

— Только и всего.

Ласково улыбалось солнце. Пели птицы. Нежный ветерок шелестел листвой деревьев и раскачивал венчики цветов, разнося по округе их сладкий аромат. Из-за деревьев показались две девушки и остановились в удивлении. Форд Префект и Артур Дент в конвульсиях катались по земле. Их тела сотрясались от смеха.

— Подождите! — крикнул Форд в паузе между приступами хохота. — Не уходите. Сейчас это кончится.

— Что стряслось? — спросила девушка повыше и постройнее. На Голгафрингеме она служила младшим инспектором по кадрам, но это занятие ей было не по душе.

Форд взял себя в руки.

— Здравствуйте, — сказал он. — Мы с другом только что размышляли о смысле жизни. Веселое занятие, знаете ли.

— А, это вы, — сказала девушка. — Я видела спектакль, который вы устроили сегодня на поляне. Начали вы хорошо, а потом вас стало заносить.

— Пожалуй, вы правы, — сказал Форд.

— И зачем это вам? — спросила вторая девушка, невысокая и круглолицая. На Голгафрингеме она была художником небольшой рекламной компании и при всех неудобствах здешней жизни каждую ночь засыпала с чувством бесконечной благодарности судьбе за то, что наутро ей не придется рисовать тюбики зубной пасты.

— Зачем? В самом деле, совершенно незачем, — со счастливой улыбкой ответил Форд. — Давайте знакомиться. Я — Форд, а вот Артур. Мы как раз собирались побездельничать часок-другой, но это можно отложить.

— Меня зовут Агда, — сказала высокая, — а это Мелла.

— Очень приятно, Агда. Рад познакомиться, Мелла, — сказал Форд.

— А вы всегда молчите? — спросила Мелла Артура.

— Говорю иногда. — Артур улыбнулся. — Правда, не так много, как Форд.

— Это хорошо. Они помолчали.

— Я что-то не поняла, — сказала Агда, — что вы там говорили про два миллиона лет?

— Пустяки, — отмахнулся Форд. — Забудьте об этом.

— Просто эта планета будет уничтожена, поскольку лежит на гиперпространственной трассе, — сказал Артур, — но все это произойдет через два миллиона лет.

— Откуда вы знаете? — спросила Мелла.

— Форд прав, забудьте об этом. Все это сон — из прошлого или из будущего.

— Нельзя же все время болтать подобный вздор, — сказала Агда.

— Да, да, выбросим этот вздор из головы. Посмотрите лучше, какая красота! Солнце, зеленые холмы, речка, деревья горят…

— Даже если это сон, то сон кошмарный. Подумать только — уничтожить целую планету, чтобы проложить какую-то трассу! — возмутилась Мелла.

— Я слыхивал о вещах похлеще, — сказал Форд. — Где-то я прочел об одной планете в седьмом измерении, которую использовали как бильярдный шар в каком-то межгалактическом баре. Так вот, этот шар загнали в лузу, а лузой служила черная дыра. Погибло десять миллиардов разумных существ.

— С ума сойти! — ужаснулась Мелла.

— Зато этот удар принес тридцать очков, — заметил Форд.

Агда и Мелла переглянулись.

— Вот что, — сказала Агда, — сегодня после вечернего заседания комитета у нас вечеринка. Приходите, если хотите.

— Конечно, придем, — ухмыльнулся Форд.

— С удовольствием, — выдохнул Артур.

Артур и Мелла сидели рядом и наблюдали, как над тускло тлеющими деревьями восходит луна.

— Ты говорил, что эту планету уничтожат… — начала Мелла.

— Да, через два миллиона лет.

— Ты говоришь так, будто в самом деле в это веришь.

— Да, я верю. Мне кажется, я был там.

Мелла покачала головой.

— Какой ты странный, — сказала она.

— Вовсе нет, я самый обыкновенный, — возразил Артур. — Просто со мной произошли очень странные события.

— А что это за история с планетой, которая попала в черную дыру?

— Наверное, Форд прочел ее в книге.

— В какой книге?

Артур помолчал. Потом сказал:

— В «Путеводителе „Автостопом по Галактике“».

— И что ж это за книга?

— Знаешь, я как раз сегодня выбросил ее в реку, — ответил Артур. — Вряд ли она мне когда-нибудь снова понадобится.

Каждое утро традиционный душераздирающий вопль оповещал окрестности, что Артур Дент проснулся и заново ужаснулся своему местоположению.

В его пещере царил холод (а также смрад и сырость), но это еще пол-ужаса. Главный же ужас состоял в том, что пещера находилась в лондонском районе Айлингтон, и первый автобус в центр должен был отправиться примерно через два миллиона лет.

Время — это, так сказать, худшее место из всех, где только можно заблудиться. Артур Дент, с его богатым опытом блужданий по закоулкам пространства и времени, может утверждать это со всей ответственностью. Заблудившемуся в пространстве хотя бы не угрожает смерть со скуки.

Артур Дент застрял на доисторической Земле в результате извилистой цепочки происшествий, в процессе каковых он попеременно подвергался оскорблениям и/или расщеплению на атомы в разнообразных экзотических уголках Галактики, бесчисленность и странность которых превзошли все его ожидания. И хотя теперь его жизнь текла чрезвычайно ровно и спокойно, нервы Артура по-прежнему шалили.

Вот уже пять лет, как его не расщепляли на атомы.

Вот уже четыре года (со дня расставания с Фордом Префектом) Артур в общем-то ни одной души не видел, а потому и оскорблениям больше не подвергался.

За исключением одного случая.

Это произошло как-то весенним вечером года два тому назад.

Бредя в сумерках к своей пещере, Артур вдруг заметил за облаками странные вспышки. Он задрал голову к небу, и в его сердце робко закопошилась надежда. Спасение. Свобода. Несбыточная греза Робинзона — корабль.

И вправду — «к его радости и изумлению, с небес, рассекая теплый вечерний воздух, тихо, как-то интеллигентно спустился длинный серебряный звездолет. Выдвинулись длинные опоры, совершая изящные балетные па во славу технического прогресса.

Звездолет легко опустился на землю, и его ненавязчивое гудение разом стихло, точно убаюканное вечерней тишиной.

Сам собой откинулся трап.

Из люка вырвался столб света.

В нем обрисовался силуэт высокой фигуры. Фигура сошла по трапу и остановилась перед Артуром.

— Ты козел, Дент, — промолвила она просто.

То был самый что ни на есть инопланетный инопланетянин. Чисто инопланетная долговязость, чисто инопланетная приплюснутая голова, чисто инопланетные глазки-щелочки, экстравагантно-складчатое золотое одеяние с воротником чисто инопланетного покроя и бледная, серо-зеленая инопланетная кожа, сияющая тем особым блеском, который дается большинству серо-зеленоликих субъектов лишь благодаря постоянному массажу и самому дорогостоящему мылу.

Артур невольно отпрянул.

Существо невозмутимо смотрело на него.

Надежда и ликование в душе Артура вмиг сменились чувством крайней озадаченности. Сотни разных мыслей, расталкивая друг дружку, боролись за контроль над его голосовыми связками.

— А… мт… — выпалил он.

— От… к-к-к… э-э… — добавил он немного погодя.

— А… тв… в… хто… кто? — выдавил он наконец, после чего погрузился в неистовое (сродни неистовым воплям) безмолвие. Нешуточное это дело — обнаружить, что после неопределенно долгого периода молчания ты, оказывается, не отучился разговаривать.

Инопланетное существо, морща лоб, заглянуло в штучку вроде папки, которую сжимало в своих длинных, лианообразных инопланетных пальцах.

— Артур Дент? — переспросило оно.

Артур растерянно кивнул.

— Артур ФИЛИП Дент? — уточнило существо, деловито лязгнув зубами.

— Э-э… да… я… э-э-э… — подтвердил Артур.

— Ты козел, — повторил инопланетянин. — Никчемная дырка от бублика.

— Э-э-э?..

Существо кивнуло само себе, произвело чисто инопланетный щелчок застежкой папки и направилось к своему кораблю.

— Э-э… — в отчаянии выпалил Артур, — э-эй!

— И нечего тут! — рявкнул инопланетянин.

Он взошел по трапу и исчез в недрах корабля. Люк сам собой захлопнулся. Звездолет басовито загудел.

— Э-эй! — вскрикнул Артур и побежал на заплетающихся ногах к кораблю. — Подождите минутку! Что вы хотели? Эй! Да подождите же!

Корабль приподнялся, беспечно скинув свою тяжесть наземь, будто плащ, секунду повисел в воздухе — и унесся в вечернее небо. Он пронзил облака, на миг озарив их своим серебряным свечением, и исчез из вида Артура — одинокой букашки, бестолково скачущей на месте посреди бескрайней шири.

— Что? — вопил он. — Чего? Зачем? Эгей-гей! Ну-ка вернись и повтори!

Он подпрыгивал и выплясывал, пока его ноги не подкосились, взывал, пока не надорвал связки. Ответа не последовало. Некому было его услышать, некому было с ним поговорить.

Инопланетный корабль уже с треском прорывался сквозь верхние слои атмосферы, навстречу той ужасной пустоте с редкими-редкими материальными вкраплениями, из которой и состоит Вселенная.

Хозяин звездолета, инопланетянин с дорогостоящим цветом лица, развалился в единственном кресле рубки. Он звался Охмешконасыпатель Конца-Краю-Не-Знающий, и был он индивидуумом с четкой целью в жизни. Не самой лучшей целью — в чем он сам первый признавался, — но эта какая-никакая цель как-никак давала ему какое-никакое занятие.

Охмешконасыпатель Конца-Краю-Не-Знающий принадлежал — то есть принадлежит — к очень узкому кругу бессмертных обитателей Вселенной.

Те, кто рождается бессмертным, от рождения бессознательно свыкаются с этим своим свойством, но Охмешконасыпатель — не из их числа. Строго говоря, эту шайку бесчувственных выродков он давно уже возненавидел лютой ненавистью. На него самого бессмертие свалилось как снег на голову, в результате неудачного взаимодействия своенравного ускорителя элементарных частиц, банки с рассолом (то был утренний завтрак Охмешконасыпателя) и двух аптечных резинок. Мелкие подробности аварии не имеют значения, поскольку никому так и не удалось воспроизвести обстоятельства произошедшего, причем многие экспериментаторы при этом попали либо в дурацкое положение, либо на тот свет, либо и туда, и туда одновременно.

Охмешконасыпатель скорбно и устало прикрыл глаза, заказал бортовой стереосистеме какой-нибудь легкий джаз и рассудил, что все бы ничего, если бы не воскресные дни, будь они неладны.

Вначале бессмертие пошло ему впрок. Он спорил с судьбой, лез на рожон, срывал цветы удовольствий и сумасшедшие деньги на высокодоходных долгосрочных сберегательных вкладах… в общем, давал всем жизни, как говорится.

Но вскоре в этом светлом существовании появилось нестерпимое темное пятно — воскресенья. Примерно в 14:55 тебя начинает обволакивать ужасная апатия: ты понимаешь, что уже принял все ванны, какие можно было принять с пользой для души и тела, что сколько ни созерцай любой абзац газетного текста, ты не прочтешь ни строчки, не говоря уже о применении на практике новейшего, совершившего революцию в области стрижки кустарников метода, который в этой газете описан. И сколько ни гляди на циферблат, неумолимые стрелки вскоре передвинутся на четыре — час, когда начинается долгое, мутное и, что греха таить, безумное чаепитие души.

Итак, Охмешконасыпатель пресытился жизнью. Довольные улыбки, которыми он обычно озарял чужие похороны, стали какими-то натянутыми. В нем зрела ненависть к Вселенной в целом и каждому из ее обитателей в частности.

Вот тогда-то он и набрел на свою цель жизни, дело, которое не позволит ему впасть в спячку никогда-никогда (так ему, во всяком случае, казалось). А придумал он вот что.

Он решил оскорбить Вселенную.

То есть он решил оскорбить всех ее обитателей. Строго индивидуально, лицом к лицу, одного за другим и (тут он с особым сладострастием скрипнул зубами) в алфавитном порядке.

Когда его знакомые (даже у таких типов бывают знакомые) намекали, что план не только этически неприемлем, но и неосуществим — поскольку все время кто-то умирает, а кто-то рождается, Охмешконасыпатель просто вперял в оппонента свой стальной взгляд и бурчал: „Что, и помечтать нельзя?“

Итак, он взялся за дело. Он обзавелся звездолетом, построенным на века, и бортовым компьютером, который умело управлялся со всей информацией о местоположении всех обитателей Вселенной, а также рассчитывал самые замысловатые маршруты полета.

Корабль пересекал орбиты планет Солнечной системы, намереваясь совершить пертурбационный маневр вокруг Солнца и, разогнавшись, выскочить в большой космос.

— Компьютер, — окликнул Охмешконасыпатель.

— Слушаю, — пропищал компьютер.

— Куда теперь?

— Вычисляю.

Охмешконасыпатель покосился на невероятную алмазную россыпь космической ночи. Биллионы крошечных миров-кристаллов огненной пылью припорошили тьму-бесконечность. И каждый, любой из них, встретится ему на пути. И на большей части из них он побывал уже миллионы раз.

На миг он вообразил свой маршрут в виде ломаной линии, связывающей все небесные огоньки, как на детских „загадочных картинках“ с пронумерованными точками. И понадеялся, что с какой-нибудь туристической смотровой вышки Вселенной эта ломаная покажется каким-нибудь вопиюще неприличным словом.

Компьютер безголосо пискнул в знак окончания вычислений.

— Фольфанга, — сообщил он и снова пискнул. — Четвертая планета системы Фольфанга, — продолжил он. И пискнул. — Ожидаемое время в пути — три недели, — продолжил он. И пискнул. — Искомый субъект — некрупный слизняк, — пискнул он, — из рода А-Рт-Ур-Еа-Ипдену. — Полагаю, — добавил он, сделав передышку на писк, — что вы решили обозвать его безмозглой задницей.

Охмешконасыпатель только хмыкнул. И перевел взгляд на чудо творения за иллюминатором.

— Пойду-ка вздремну, — проговорил он. Потом спросил: — Какие зоны вещания попадутся нам в ближайшие часы?

Компьютер пискнул.

— Космовидеотон, Мыслекинозал, Надомный Думатель, — известил он и пискнул.

— Нет ли фильмов, которых я не видел уже тридцать тысяч раз?

— Нет.

— Гм.

— Разве что „Психоз в космосе“. Вы видели этот фильм всего лишь тридцать три тысячи пятьсот семнадцать раз.

— Разбудишь ко второй серии.

Компьютер пискнул.

— Приятных сновидений, — сказал он.

Звездолет несся сквозь ночь.

С того дня прошло уже два года. Сегодняшнее утро выдалось благоуханным и ясным — в чем лично удостоверился Артур Дент, выйдя из пещеры, которую именовал домом (за неимением как более подходящего названия для нее, так и более подходящей для этого названия пещеры).

Хотя в горле у него привычно саднило от традиционного утреннего душераздирающего вопля, он внезапно пришел в великолепное расположение духа. Поплотнее запахнувшись в свой обтрепанный халат, он приветствовал доброе утро широкой улыбкой.

Воздух был прозрачен и душист. Ветерок осторожно ворошил высокую траву вокруг пещеры, птицы чирикали друг с дружкой, бабочки изящно порхали туда-сюда, и вообще вся природа из кожи вон лезла, стараясь произвести благоприятное впечатление.

Однако Артура воскресили не эти пасторальные радости. Ему только что пришел в голову великолепный способ победить ужас одиночества, кошмары, комплекс неполноценности из-за провала всех сельскохозяйственных начинаний и патологического отсутствия всякой будущности для него на доисторической Земле. Короче говоря, он вознамерился сойти с ума.

Еще раз широко улыбнувшись, он откусил кусочек от кроличьей ноги — остатка вчерашнего ужина. Блаженно разжевав мясо, он решил официально оповестить мир о своем решении.

Артур приосанился, взглянул миру прямо в поля и леса. Для вящей торжественности воткнул кроличью косточку себе в бороду. Широко развел руки.

— Я сойду с ума! — возгласил он.

— Недурная мысль, — заметил Форд Префект, соскальзывая с валуна, на котором сидел.

Мозг Артура совершил сальто-мортале внутри черепной коробки. Его челюсти начали делать отжимания.

— Я тут тоже спрыгнул с ума на время, — заявил Форд. — Пользительное занятие.

Глаза Артура пошли колесом.

— Знаешь, — сказал Форд, — я…

— Где ты шатался? — прервал его Артур, чья голова все-таки покончила с физкультурной разминкой.

— Нынче тут, завтра там и кое-где еще, — сообщил Форд. И ухмыльнулся с хорошо рассчитанной издевкой. — Я тут временно спустил свой разум с цепи, предполагая, что, если я миру дико понадоблюсь, он призовет меня обратно. Так и вышло.

Форд вытащил из своей жутко обтрепавшейся и донельзя замызганной сумки субэфирный чуткомат.

— По крайней мере мне так кажется. Эта штука недавно проснулась. — Форд встряхнул прибор. — Если тревога ложная, я сойду с ума, — добавил он, — еще разок.

Мотнув головой, Артур сел на землю и поглядел на Форда снизу вверх.

— Я думал, ты умер… — вырвалось у него.

— Одно время я так тоже думал, — подхватил Форд, — а потом на пару недель решил, что я — лимон. Ужасно повеселился — все две недели только и знал, что бултыхался в джин» с тоником.

Артур откашлялся. А потом откашлялся еще раз.

— Где же ты…

— Отыскал джин с тоником? — радостно продолжил за него Форд. — Я отыскал озерцо, которое думало, что оно джин с тоником, и стал в нем бултыхаться. По крайней мере я думаю, что оно думало, что оно джин с тоником… Есть вероятность, — добавил он с ухмылкой, от которой самые хладнокровные люди с воем полезли бы на деревья, — что мне это всего лишь примерещилось.

Он подождал реакции Артура, но тот лишь благоразумно обронил:

— Давай дальше.

— Я, собственно, хочу сказать, — продолжал Форд, — что нет смысла доводить себя до безумия стараниями этого безумия избежать. С тем же успехом можно покориться судьбе, а здравый рассудок поберечь на потом.

— А сейчас ты опять в здравом рассудке? — поинтересовался Артур. — Я просто так спрашиваю, для информации.

— Я был в Африке, — заявил Форд.

— Ну да?

— Ну да.

— Ну и как там?

— А это что, твоя пещера? — спросил Форд.

— Мм… да, — ответил Артур. Его раздирали противоречивые чувства. После четырех лет полного одиночества он был до слез рад видеть Форда живым и невредимым. С другой стороны, присутствие Форда, как всегда, почти немедленно начинало давить на нервы.

— Мило-мило, — высказался Форд о пещере Артура. — Должно быть, она тебе донельзя обрыдла.

Артур не потрудился ответить.

— В Африке было очень интересно, — заявил Форд. — Я там здорово начудил.

Он задумчиво уставился вдаль.

— Я занялся издевательствами над животными, — проговорил он беззаботно.

— Но только в порядке хобби.

— Только-то? — опасливо уточнил Артур.

— Только, — заверил его Форд. — Не буду беспокоить тебя подробностями, а то они…

— Что «они»?

— Обеспокоят тебя. Но возможно, тебе любопытно будет узнать, что твой покорный слуга единолично ответственен за удлиненную форму животного, которому в будущих веках дадут имя «жираф». А еще я пробовал научиться летать. Ты мне веришь?

— Расскажи, — сказал Артур.

— Потом расскажу. Пока я только процитирую «Путеводитель»…

— «Пу…»?

— «Путеводитель». «Автостопом по Галактике». Ты, что, не помнишь?

— Помню. Я его в реку выбросил.

— Да, только я его выудил, — сообщил Форд.

— Ты мне не сказал.

— Ага, чтоб ты его опять выбросил?

— Разумно, — сознался Артур. — Ну, и что «Путеводитель»?

— В смысле?

— Ты хотел процитировать.

— В «Путеводителе» написано, что полет — это искусство, а точнее сказать, навык. Весь фокус в том, чтобы научиться швыряться своим телом в земную поверхность и при этом промахиваться.

Устало улыбнувшись. Форд указал на свои брюки и воздел руки, чтобы продемонстрировать локти. Ткань в этих местах изобиловала дырами и потертостями.

— Покамест я недалеко продвинулся, — сказал он и протянул Артуру руку.

— Я ужасно рад вновь тебя видеть.

Артур, растроганный и недоумевающий, только замотал головой.

— Я столько лет никого не видел, — заговорил он, — просто ни единой души. Еще чуть-чуть — и я разучился бы разговаривать. Слова все время забываю. Вообще-то я практикуюсь. Для практики я разговариваю с этими… ну как их там… как называются эти, с которыми разговариваешь, когда с ума сходишь? Ну как Георг Третий.

— Короли? — подсказал Форд.

— Да нет же, — возразил Артур. — Эти самые, с которыми он разговаривал. Господи, здесь же их полным-полно. Я сам посадил сотни. И все засохли. Деревья! Я практикуюсь в разговорах с деревьями. Ты это зачем? — Форд по-прежнему протягивал Артуру руку, а тот с изумлением пялился на нее.

— Пожми ее, — просуфлировал Форд.

Артур последовал совету, вначале несколько нервно, словно боясь, что рука сейчас обернется скользкой рыбиной. Но тут же с безмерным чувством облегчения крепко схватился за нее обеими своими. Он тряс руку Форда и пожимал ее, пожимал и тряс.

Через некоторое время Форд счел необходимым отнять у Артура свою конечность. Они взобрались на верхушку ближнего утеса и принялись обозревать окрестности.

— Что сталось с голгафрингемцами? — спросил Форд.

Артур пожал плечами.

— Их здесь нет уже три года. Очень многие не пережили зиму, а когда пришла весна, уцелевшие заявили, что уходят в отпуск, и уплыли на плоту. История свидетельствует, что они, видимо, живы и здоровы…

— Гм, — прокомментировал Форд, — ну ладно, ладно.

Уперев руки в боки, он вновь обвел взором пустынный мир. Внезапно Форд начал буквально излучать энергию и целеустремленность.

— Мы отправляемся в путь, — вскричал он, весь трепеща от прилива сил.

— Куда? На чем? — воскликнул Артур.

— Не знаю, — сказал Форд, — но я буквально чувствую, что время пришло. Лед тронулся. Наше странствие уже началось.

Он перешел на шепот.

— Я обнаружил, — заявил он, — аномальные протечки.

Прищурившись, как Клинт Иствуд, он уставился на горизонт. Для полноты картины не хватало только, чтобы порыв ветра драматически взъерошил его волосы — но местный ветерок баловался с какими-то листьями в сторонке, а на Форда и внимания не обращал.

Артур попросил его повторить только что сказанную фразу, ибо не совсем уяснил себе ее смысл. Форд повторил.

— Протечки?

— Протечки в пространстве-времени, — сказал Форд и поспешил подставить свое зверски ухмыляющееся лицо ветру, который как раз случайно пролетал мимо.

Артур кивнул, прокашлялся.

— Речь идет о каких-то неполадках космического водопровода, я так понял? — осторожно спросил он. — Ну там, вогоны не заворачивают краны…

— Нет, это возмущения в континууме, — пояснил Форд.

— А, — кивнул Артур, — политика, значит.

Засунув руки в единственный карман своего халата, он воззрился вдаль с видом знатока.

— Чего-о? — воскликнул Форд.

— Э-э, так что там такое стряслось в этом континууме? Народ возмущается, что водопровод неисправен? И почему вдруг туда стоит эмигрировать?

Форд чуть не испепелил его взглядом:

— Ты будешь слушать или нет?

— Я слушаю, — сказал Артур, — только боюсь, толку мне от этого мало.

Форд сгреб его за отвороты халата и стал объяснять ему терпеливо и размеренно, с толком и с расстановкой — словом, так, будто Артур был служащим расчетного отдела телефонной компании:

— Судя по всему… — произнес Форд, — …в ткани пространства-времени… — произнес Форд, — …появились… — произнес Форд, — …очаги…

Артур тупо смотрел на отворот своего халата, сжимаемый пальцами Форда. Форд довел свою речь до конца, прежде чем Артур успел перейти от тупого взгляда к тупым замечаниям.

— …нестабильности… — завершил Форд.

— А, вот как, — сказал Артур.

— Да уж вот так, — подтвердил Форд.

Они стояли одни-одинешеньки на вершине утеса где-то на доисторической Земле и решительно смотрели друг другу в глаза.

— И что же с ней стало? — спросил Артур.

— Очаги нестабильности в ней возникли, — ответил Форд.

— На самом деле? — спросил Артур, ни на миг не отводя глаз от Форда.

— Вне всяких сомнений, — ответил Форд с не меньшей непреклонностью.

— Ну и хорошо, — сказал Артур.

— Теперь понял?

— Нет, — признался Артур.

Последовала немая сцена.

— Вот в чем беда с этим разговором, — заявил Артур после того, как озадаченность медленно, точно альпинист по трудному склону, вскарабкалась по его лицу и уселась на бровях, — он очень не похож на те, что мне приходилось вести в последнее время. Я уже пояснил, что в основном беседовал с деревьями. А это совсем другой коленкор. Если не считать разговоров с некоторыми дубами — этим хоть в лоб, хоть по лбу.

— Артур, — сказал Форд.

— Алло? Да? — пробормотал Артур.

— Просто прими на веру все, что я тебе скажу, и сразу все станет совсем, совсем ясно.

— Хм, что-то не верится.

Они уселись на камень и впали в глубокую задумчивость.

Форд вытащил свой субэфирный чуткомат. Прибор едва слышно жужжал, подмигивая крохотной тусклой лампочкой.

— Батарейка села? — поинтересовался Артур.

— Нет, — сказал Форд, — он чувствует мобильную аномалию в ткани пространства-времени, локальное возмущение, очаг нестабильности. Протечку. И это где-то недалеко.

— Где?

Слегка дрожащей рукой Форд очертил чуткоматом дугу в воздухе. Внезапно лампочка ярко вспыхнула.

— Вон там! — вскричал Форд, дико взмахнув рукой. — Вон за тем диваном!

Артур взглянул в указанную сторону. К его немалому удивлению, на поле перед ними находился мягкий диван, так называемый честерфильдский, обитый бархатом веселенького оттенка. Он уставился на диван умными глазами. В его голове родился целый рой глубокомысленных вопросов.

— Откуда на этом поле диван? — вскричал он.

— Я же сказал! — заорал Форд, вскочив на ноги. — Возмущения в континууме!

— А, это они мебельные магазины громят! — воскликнул Артур, с трудом вернувшись в вертикальное положение и — как он смел надеяться — в здравый рассудок.

— Артур! — заорал на него Форд. — Этот диван попал сюда из-за нестабильности пространства-времени, про которую я уже устал толковать тебе с твоим перманентным склерозом. Он просочился через протечку континуума, по воле парусных волн эфира и, я не знаю еще, чьей — какая на фиг разница, мы должны его поймать, а то так здесь и застрянем!

Он съехал на пятках по скале и стремглав понесся по полю.

— Поймать? — пробормотал Артур и тут же вытаращил глаза — диван, вальяжно покачиваясь, уплывал в глубь поля.

С кличем внезапного восторга он спрыгнул с утеса и весело помчался вдогонку за Фордом Префектом и своенравным предметом мебели.

Они бежали, не разбирая дороги, через траву, подпрыгивали, хохотали, кричали друг другу: «Загоняй его сюда!», «Перехватывай!» Солнце мечтательно освещало травяное море, крохотные полевые животные сломя голову разбегались из-под их ног.

Артур был совершенно счастлив. Его ужасно умиляло, что в этот день все его планы сами собой сбывались. Только двадцать минут назад он решил сойти с ума — и вот уже гоняется по лугам доисторической Земли за честерфильдским диваном.

Диван все время заваливался то на один, то на другой бок. Он одновременно казался твердым, как деревья, и бесплотным, как сон русалки. Одни вязы он огибал, сквозь другие просачивался с ловкостью призрака.

Форд с Артуром, пыхтя, бежали за ним, но диван увертывался и петлял, точно пространство имело для него иную, сложную математическую топографию — как оно и было в действительности. И все же они продолжали погоню, а диван вальсировал и вертелся, а потом вдруг развернулся и вошел в пике, словно сорвавшись с порога графика, изображающего кризис, причем Форд с Артуром оказались буквально над ним. Со вздохом облегчения и возгласом триумфа они вскочили на диван, солнце, моргнув, погасло, и, провалившись сквозь головокружительное ничто, они выбрались на свет божий в самом неожиданном месте — посреди поля крикетной площадки «Лордз», (что расположена в лондонском районе Сент-Джонс-Вуд) незадолго до окончания последнего матча международного турнира на Приз Австралии 198… года, причем команде Англии требовалось лишь двадцать восемь перебежек для победы.

Немаловажные факты из истории Галактики.

Факт номер один.

(Заимствовано из многотомника «Сидерическое собрание цитат на каждый день». Том «Популярная история Галактики»)

Ночное небо над планетой Криккит — наименее занимательное зрелище во всей Вселенной.

Нежданно-негаданно вывалившись из пространственно-временной аномалии в чудный, совершенно очаровательный лондонский денек. Форд с Артуром совершили довольно жесткую посадку на безупречный газон площадки «Лордз».

Публика разразилась аплодисментами. И хотя они предназначались не нашим путешественникам, те машинально склонили головы — и слава Богу, ибо маленький красный и тяжелый мяч (истинный виновник овации) просвистел в считанных миллиметрах над макушкой Артура. Один из зрителей в толпе упал.

Форд с Артуром поспешили броситься на землю, которая, казалось, ужасно быстро вертелась вокруг них.

— Что это было? — вымолвил Артур.

— Что-то красное.

— Где мы?

— Гм… на чем-то зеленом.

— Формы и контуры, — пробормотал Артур. — Дайте мне формы и контуры.

Аплодисменты вскорости перешли в изумленные ахи и робкие смешки — сотни людей никак не могли решить, верить ли своим глазам.

— Ваш, что ли, диван? — раздалось сверху.

— Что это было? — шепотом спросил Форд.

Артур поднял глаза.

— Что-то синее.

— Какой формы? — вопросил Форд.

Артур посмотрел еще раз.

— Оно имеет, — прошептал он Форду, серьезно наморщив лоб, — форму полисмена.

Еще некоторое время они лежали на газоне, скорбно хмурясь. Но тут синее полисменообразное нечто тронуло их обоих за плечи.

— Давайте, вы двое, — сказало нечто, — пройдемте.

При этих словах Артура точно пчела ужалила. Он вскочил на ноги, точно услышавший телефонный звонок писатель, и обвел ошалелым взглядом окрестный пейзаж, внезапно сложившийся в удивительно привычную картину.

— Откуда вы это взяли? — заорал он на полисменообразное.

— Что вы сказали? — пробормотало ошарашенное полисменообразное.

— Это же крикетная площадка «Лордз», верно? — возопил Артур. — Где вы ее нашли и как сюда переместили? По-моему, — добавил он, потирая лоб, — мне надо успокоиться. — И плюхнувшись на колени перед Фордом, прошипел: — Это полисмен. Что делать?

Форд пожал плечами:

— А что ты предлагаешь?

— Скажи мне, — попросил Артур, — что все последние пять лет приснились мне во сне.

Форд, еще раз пожав плечами, исполнил требуемое:

— Все последние пять лет приснились тебе во сне.

Артур встал.

— Все в ажуре, офицер, — заявил он. — Все последние пять лет приснились мне во сне. Спросите у него, — добавил он, указывая на Форда, — он мне тоже снился.

Произнеся эту речь, Артур побрел к краю поля, отряхивая халат. Но тут же, заметив, что отряхивает именно халат, застыл как вкопанный. Затем, выпучив глаза, бросился к полисмену с воплем:

— Тогда почему я так одет? — И, упав на траву, забился в судорогах.

Форд только покачал головой.

— Ему что-то не везло последние два миллиона лет, — пояснил он полисмену.

Вдвоем они взвалили Артура на диван и унесли с поля, причем неожиданное исчезновение дивана на полдороге задержало их совсем ненадолго.

Реакция публики, точнее, реакции были многообразными и различными. Большинство зрителей, будучи не в силах выдержать этого зрелища, зажмурили глаза и переключились на слушание радиотрансляции.

— Любопытное происшествие, Брайан, — сказал один радиокомментатор другому. — По-моему, никаких загадочных материализации на поле не было с… э-э… с… может, их вообще ни разу еще не было — ты не помнишь?

— А Эджбастон 1932 года?

— А, ну и что же там стряслось?

— Гм, Питер, если я не ошибаюсь, Кантер играл против Уилсокса и шел в нападение со стороны павильона, когда вдруг напрямик через площадку пробежал зритель.

Первый комментатор призадумался.

— Мда-а-а-а-а, — промолвил он наконец, — да, но в чем тут загадочность? Он ведь не материализовался в подлинном смысле слова? Просто пробежал.

— Да, ты прав, и все же он утверждал, что видел, как нечто материализовалось на площадке.

— Серьезно?

— Да. По-моему, это было животное из семейства аллигаторов.

— Хм. А кто-нибудь еще его заметил?

— По-видимому, нет. А от этого субъекта никому не удалось добиться подробностей, поэтому поиски были весьма поверхностными.

— А что сталось со зрителем?

— По-моему, кто-то вызвался угостить его обедом, но тот пояснил, что уже отобедал, и довольно плотно, поэтому вопрос был замят, и Уорвикшир победил с перевесом в три калитки.

— Не слишком похоже на наш случай. Тем, кто только что настроился на нашу волну, будет любопытно знать, что… э-э-э… два человека, двое довольно неряшливо одетых мужчин и самый настоящий диван — честерфильдский, по-моему?

— Да, честерфильдский.

— …только что материализовались тут у нас, посреди крикетной площадки «Лордз». Но не думаю, что с дурными намерениями. Они вели себя очень мирно…

— Извини, Питер, я тебя перебью — диван только что исчез.

— Диван исчез. Что ж, одной загадкой меньше. И все же этот случай войдет в анналы истории, тем более что он произошел в столь драматический момент, когда Англии не хватает до победы только двадцати восьми перебежек. Пришельцы покидают площадку в сопровождении офицера полиции, и, по-моему, все входит в привычное русло, и игра сейчас возобновится.

— Ну-с, сэр, — сказал полицейский после того, как они пробрались сквозь обуянную любопытством толпу и уложили умиротворенного, бездвижного Артура на одеяло, — теперь вы мне, возможно, соизволите сообщить, кто вы такие, откуда взялись и что хотели сказать этим балаганом?

Форд уставился себе под ноги, точно заимствуя у земли твердость духа, затем, вскинув голову, ответил полицейскому взглядом, в который было вложено все напряжение каждого дюйма из шестисот световых лет, разделяющих Землю и отчизну Форда — окрестности Бетельгейзе.

— Отлично, — проговорил Форд очень тихо. — Я вам расскажу.

— Да-да, хорошо, это не обязательно, — поспешно заявил полисмен, — только постарайтесь, чтобы такого… этого… больше не было.

Полисмен развернулся и побрел искать кого-нибудь, кто был бы не с Бетельгейзе. К счастью, таких тут хватало.

Душа Артура летала вокруг его тела кругами и мялась, не испытывая особенного желания войти. С этим вместилищем у нее были связаны не самые лучшие воспоминания. И все же она медленно, опасливо забралась в него и заняла свое привычное место.

Артур приподнялся на локтях:

— Где я?

— На крикетной площадке «Лордз», — сообщил Форд.

— Классно, — молвил Артур — и его душа выпорхнула наружу перевести дух. Тело Артура безвольно плюхнулось обратно на траву.

Десять минут спустя он уже горбился над чашкой чая под тентом летнего буфета, и на его осунувшееся лицо постепенно возвращался румянец.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Форд.

— Я дома, — хрипло буркнул Артур.

Прикрыв глаза, он жадно вдыхал пар, поднимающийся над чашкой чая, словно это был не чай, а… — но в данном случае, с точки зрения Артура, вся прелесть именно в том и состояла, что это был чай.

— Я дома, — твердил он, — дома. Это Англия, сегодня… сегодня кошмару конец. — Он вновь раскрыл глаза и блаженно улыбнулся. — Мое место здесь, — сказал он умиленным шепотом.

— Я считаю своим долгом предупредить тебя о двух вещах, — заявил Форд, пододвинув к Артуру газету «Гардиан».

— Я дома, — повторил Артур.

— Безусловно, — согласился Форд. — Во-первых, — сказал он, тыча пальцем в угол газеты, где значилась дата, — через два дня Земля будет взорвана.

— Я дома, — шептал Артур. — Чай, — произнес он, — крикет, — добавил он с нежностью, — стриженые газоны, деревянные скамейки, белые полотняные пиджаки, пиво в банках…

Медленно-медленно его взгляд сфокусировался на газете. Слегка нахмурившись, он склонил голову набок.

— Я этот номер уже видел, — проговорил он.

Его взгляд неспешно подполз к дате, по которой Форд лениво постукивал пальцем. На секунду-другую лицо Артура застыло, как маска, а потом стало с ужасающей медлительностью раскалываться на куски, точно арктические льдины по весне.

— А во-вторых, — продолжал Форд, — у тебя в бороде кость. — И поперхнулся чаем.

Меж тем снаружи солнце лило свой свет на веселую толпу. Его лучи ласкали белые шляпы и красные лица. Его лучи ласкали брикеты мороженого, от чего оно таяло. Его лучи обращали в алмазы слезы детишек, уронивших растаявшее мороженое с палочки. Солнечный свет золотил кроны деревьев, сверкал на рассекающих воздух крикетных битах, сиял на поверхности крайне необычного (и никем не замечаемого) объекта, что был припаркован за стадионным табло. Свет солнца ударил в глаза Форду с Артуром, когда те, жмурясь, вышли из буфета и огляделись по сторонам.

Артура трясло.

— Может, мне…

— Нет, — рявкнул Форд.

— Что «нет»?

— Не пытайся звонить себе самому домой.

— Как ты дога…

Форд только передернул плечами.

— Но почему? Почему нельзя?

— Те, кто разговаривает по телефону сам с собой, ничего хорошего не узнают.

— Но…

— Демонстрирую, — сказал Форд. Он снял с рычага воображаемую трубку и стал крутить воображаемый диск. — Алло? — произнес он в воображаемую трубку. — Это Артур Дент? Ага, алло, да. Это Артур Дент говорит. Не бросай трубку.

И расстроенно поглядел на воображаемый телефон.

— Трубку бросил, — пояснил он, пожал плечами и аккуратно положил свою воображаемую трубку на воображаемый рычаг. — Это не первая аномалия времени на моем веку.

Скорбное выражение на лице Артура Дента уступило место еще более скорбному.

— Значит, наши неприятности еще не кончились, — проговорил он.

— Более того, они еще толком и не начались, — уточнил Форд.

Матч меж тем продолжался. Нападающий приближался к калитке, плавно переходя с рысцы на бег.[4]

Вдруг он точно взорвался, обернувшись вихрем бессчетных рук и ног, из которого вылетел мяч. Защитник, взмахнув битой, послал мяч себе за спину так, что он пролетел над табло. Глаза Форда, провожавшего взглядом мяч, широко распахнулись. Он замер. Вновь проследив траекторию мяча, Форд захлопал глазами.

— Это не мое полотенце, — заявил Артур, копавшийся в своей сумке из кроличьей шкурки.

— Тс-с, — прошипел Форд и глубокомысленно воздел очи горе.

— У меня было гольгафрингемское полотенце, из оздоровительного кабинета. Синее с желтыми звездочками. А это другое.

— Тс-с, — вновь прошипел Форд. Прикрыв один глаз, он что-то созерцал другим.

— А это розовое. Оно случайно не твое?

— Изволь заткнуться насчет твоего полотенца! — воскликнул Форд.

— Полотенце не мое, — настаивал Артур, — именно это я и пытаюсь…

— А я пытаюсь потребовать, чтобы ты заткнулся, — продолжал Форд, переходя на рык, — причем немедленно!

— Ладно, — сказал Артур, пытаясь засунуть полотенце обратно в свою неуклюжую сумку. — Я понимаю, что в масштабе Вселенной этот факт не имеет никакого значения, но просто интересно. Было синее в желтую звездочку, а стало розовое.

Тем временем Форд начал выделывать какие-то странные фортели. Говоря «странные», мы не имеем в виду обычный (то есть странный по определению) стиль поведения Форда. О нет — то были действия, странно непохожие на все его обычные странности и чудачества.

А именно: игнорируя недоуменные взгляды собратьев-зрителей, что обступали поле, он совершал всякие резкие движения руками перед своим носом, при этом то проныривая у кого-то за спиной, то подпрыгивая рядом с кем-то еще. Порой он замирал, часто моргая. Спустя некоторое время он начал медленно, воровато пробираться вперед с гримасой вдумчивой озадаченности на лице — как леопард, который не совсем уверен, что только что видел в полумиле впереди, на раскаленной и пыльной прерии, полупустую банку «Вискаса».

— И сумка тоже не моя, — неожиданно объявил Артур.

Тем самым выведя Форда из медитационного транса. Форд злобно обернулся к Артуру.

— Я не о полотенце, — сказал Артур. — Мы уже установили, что оно не мое. Вся закавыка в том, что сумка, куда я хотел положить это полотенце, которое не мое, тоже не моя, хотя сходство поразительное. Мне это кажется чрезвычайно странным, тем более что сумку я сшил на доисторической Земле своими руками. И камни тоже не мои, — добавил он, вытащив из сумки горсть плоских серых камешков. — Я собирал коллекцию интересных камней, а эти, сразу видно, сплошная скука.

Восторженный рев, прокатившийся по трибунам, заглушил все, что Форд имел сказать по поводу этой информации. Крикетный мяч, встреченный с таким восторгом, свалился с небес прямо в загадочную кроличью сумку Артура.

— Это, сказал бы я, тоже очень любопытный случай, — заявил Артур, поспешно закрыв сумку и прикинувшись, что высматривает мяч на земле. — По-моему, его здесь нет, — сказал он мальчишкам, которые немедленно столпились вокруг него, — вероятно, он куда-то откатился. Судя по всему, вон туда. — И указал в ту сторону, куда хотел бы спровадить ребят.

Один мальчишка озадаченно посмотрел на него:

— У вас все в норме?

— Нет.

— Тогда почему у вас в бороде кость?

— Я воспитываю в ней смирение с любым местоположением, — произнес Артур, сам собой гордясь. Самый подходящий афоризм, чтобы заронить в молодые умы искру вдумчивого отношения к жизни.

— Ого, — сказал мальчишка, глубокомысленно склонив голову набок. — Как вас зовут?

— Дент. Артур Дент.

— Ты козел, Дент, — проговорил мальчик. — Никчемная дырка от бублика.

Произнеся эти слова, мальчишка посмотрел на что-то за плечом Дента, демонстрируя, что вовсе не торопится скрыться, а затем ретировался, почесывая нос.

Внезапно Артур вспомнил, что через два дня Земля погибнет, и впервые испытал при этой мысли некоторое утешение.

Принесли новый мяч, игра возобновилась, солнце продолжало светить, а Форд все скакал и скакал на месте, мотая головой и моргая.

— Ты что-то придумал, правда? — спросил Артур.

— Мне кажется, — сказал Форд тоном, обещавшим (как уже было известно Артуру) какое-то чрезвычайно непонятное продолжение, — что вон там какое-то ННП.

Он указал, что понимает под термином «вон там». И что любопытно — направление, в котором указала его рука, не совпадало с направлением его взгляда. Артур сначала посмотрел вслед за указующим перстом — на табло, а потом туда, куда Форд глядел, — на поле и кивнул, пожимая плечами.

— Какое-то «что»?

— ННП.

— Н?

— …НП.

— А это что?

— Не Наша Проблема.

— А, ну и ладно, — промолвил Артур с облегчением. Он понятия не имел, куда клонит Форд, но по крайней мере инцидент казался исчерпанным. Но радовался он зря.

— Вон там, — сказал Форд, вновь указывая на табло и глядя на поле.

— Где?

— Там.

— Вижу, — покривил Артур душой.

— Серьезно?

— В смысле?

— Ты ННП видишь? — терпеливо спросил Форд.

— Я думал, ты сказал, что это не наша проблема.

— Она самая.

Артур кивнул — медленно, опасливо, с безмерно дурацким выражением лица.

— И я хочу знать, можешь ли ты ее видеть.

— А ты видишь?

— Да.

— Ну и как она выглядит?

— Ну а мне-то откуда знать, идиот? Сам видишь — сам и описывай.

В висках у Артура раздался привычный тупой звон, очень часто сопровождавший его разговоры с Фордом. Его мозг замер, как щенок, испуганно забившийся в угол. Форд взял его за руку.

— ННП — это нечто, что мы не можем увидеть, или не видим, или то, чего нам не дает увидеть наш мозг, потому что мы считаем, что это не наша проблема. Вот как расшифровывается ННП. Не Наша Проблема. Мозг просто вымарывает эту штуку из поля зрения, точно слепое пятно. Даже если ты посмотришь прямо на ННП, то все равно ее не разглядишь — если только не знаешь заранее, как она выглядит. Единственная надежда — застичь ННП врасплох краешком глаза.

— А-а, — протянул Артур, — так вот почему…

— Ну да, — согласился Форд, зная наперед, что именно Артур скажет.

— …ты прыгал и…

— Ну да.

— …моргал…

— Ну да.

— …и…

— Похоже, до тебя дошло.

— Я вижу эту штуку, — объявил Артур, — это звездолет.

И оторопел от последствий своего заявления. Толпа взревела. Крича, вопя, сшибая друг друга, люди со всех сторон бросились к площадке. Попятившись, Артур испуганно огляделся по сторонам. Затем еще раз огляделся по сторонам с еще большим ужасом.

— Занимательно, не правда ли? — произнесло видение. Видение дергалось и колебалось перед глазами Артура, хотя, видимо, в действительности это глаза Артура дергались вместе с головой. Его губы тоже дергались.

— Ч… ч… ч… — выговорили его губы.

— По-моему, ваша команда только что победила, — произнесло видение.

— Ч… ч… ч… — повторил Артур, при каждом приступе дрожи толкая Форда Префекта в спину.

Форд тем временем с тревогой наблюдал за суматохой.

— Вы ведь англичанин, правда? — поинтересовалось видение.

— Ч… ч… ч… да, — согласился Артур.

— Ну, как я уже сказал, ваша команда только что победила. В матче. Следовательно, они сохранят у себя Пепел. Думаю, вы очень довольны. Осмелюсь признаться, я питаю некоторую слабость к крикету, хотя я не хотел бы, чтобы о ней знали за пределами этой планеты. Боже упаси.

Видение состроило нечто вроде ехидной ухмылки — впрочем, еще неизвестно, насколько ехидной, ибо солнце, светя ему прямо в затылок, соорудило из его серебристых волос и бороды ослепительный, драматический, повергающий в трепет нимб, с которым никакие ехидные ухмылки не вязались.

— И все же, — продолжало оно, — спустя пару деньков всему этому придет конец, не правда ли? Хотя, как я уже вам говорил при нашей последней встрече, это меня весьма опечалило. И все же что было, тому не миновать.

Артур вновь попытался заговорить, но борьба была неравной. В отчаянии он снова пихнул Форда локтем.

— Я-то думал, что стряслось, — сказал Форд, — а это просто матч кончился. Пора смываться. А, Слартибартфаст, здорово, что ты тут делаешь?

— Да так, слоняюсь, — отвечал старец сурово.

— Это твой звездолет? Не подбросишь нас хоть куда-нибудь?

— Терпение, терпение, — наставительно произнес тот.

— О'кей, — заметил Форд. — Просто очень скоро эту планету взорвут.

— Мне это известно, — ответил Слартибартфаст.

— Я так, просто напомнить хотел, — сказал Форд.

— Принято к сведению.

— И если ты считаешь, что тебе действительно необходимо слоняться по крикетной площадке в такой момент…

— Считаю.

— Ну корабль ведь твой.

— Именно.

— Я так и понял. — Форд резко отвернулся.

— Привет, Слартибартфаст, — наконец-то выдавил из себя Артур.

— Привет, землянин, — ответил Слартибартфаст.

— В конце концов, — заметил Форд, — двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Старец, пропустив эти слова мимо ушей, внимательно, с непонятным в данной ситуации волнением следил за происходящим на поле. А там происходило всего лишь то, что люди столпились на площадке вокруг ее середины. Что Слартибартфаст в этом нашел такого интересного, ведал он один.

Форд что-то мурлыкал под нос. Конкретно — всего лишь одну ноту, повторяющуюся через определенные интервалы. Он таил надежду, что кто-нибудь спросит: «Что это ты мурлычешь?» — но никто не спрашивал. Если бы его спросили, он бы ответил, что все время мурлычет первую строчку песни «Психология любви». Тогда бы ему заметили, что он поет только одну ноту, на что бы он ответил, что по очевидным, как ему кажется, причинам он опустил кусочек «ология любви». Но никто этого не спрашивал, и Форд злился.

— Тут одна подробность, — взорвался он наконец, — если мы не поторопимся смыться, то рискуем вновь влипнуть во всю эту историю. А для меня нет более печального зрелища, как разрушение планеты. Хуже может быть только одно — наблюдать за ее разрушением с ее же поверхности. Или, — добавил он почти под нос, — наблюдать крикетные матчи.

— Терпение, — вновь заявил Слартибартфаст. — Назревают великие события.

— Когда мы последний раз виделись, вы сказали то же самое, — заметил Артур.

— Так оно и вышло, — сказал Слартибартфаст.

— Верно, — признал Артур.

Однако казалось, если что тут и назревало, так только какая-то церемония. Она была срежиссирована скорее для блага телезрителей, чем просто зрителей, и со своего места в толпе они могли следить за ней только по сообщениям ближайшего репродуктора. Форд всячески демонстрировал агрессивную индифферентность к происходящему.

Морщась, он выслушал пояснение, что сейчас на поле произойдет вручение «Урны с Пеплом» капитану команды Англии, весь скукожился при известии, что данная команда заслужила этот приз, выиграв турнир в энный раз, буквально взлаял от злобы после сообщения, что «Пепел» — это останки столбика крикетной калитки, а когда (ну куда уж дальше!) от него потребовали смириться с фактом, что вышеупомянутый столбик был сожжен в австралийском городе Мельбурне в 1882 году, в знак «смерти английского крикета», Форд развернулся к Слартибартфасту, набрал в грудь воздуха — но ничего не сказал, потому что старца рядом с ними уже не было. Он шествовал к центру поля ужасающе решительной поступью, и его борода, волосы и одеяние развевались по ветру — вылитый Моисей на горе Синай, только в роли Синая сейчас выступала холеная лужайка, а не грозный вулкан в косматом дыму, каким его обычно изображают.

— Он сказал подождать у его корабля, — сообщил Артур.

— Да что этот старый дурак собрался делать, вакуум его заарктурь? — взорвался Форд.

— Подойти к своему кораблю через две минуты, — пояснил Артур и пожал плечами, что обличало отсутствие всяких мыслей в его голове.

Приятели направились к пресловутому кораблю. Их ушей достигли странные звуки. Они пытались их игнорировать, но все же не могли не заметить, что Слартибартфаст сварливо требует, чтобы серебряную урну с «Пеплом» отдали ему, ибо тот, по его словам, «жизненно важен для прошлого, настоящего и будущего Галактики», и что это заявление вызвало бурное веселье. Форд и Артур прикинулись, будто ничего не замечают.

Однако спустя миг стряслось нечто, чего невозможно было не заметить. Послышался ропот (будто сотня тысяч людей вымолвила: «Уф!»), и прямо над крикетным полем буквально сгустился из воздуха белый стальной звездолет. С легким жужжанием и крайне зловещим видом он завис над землей.

Какое-то время он бездействовал, словно ожидая, что люди займутся своими обычными делами, не порицая его за это висение.

Но тут же он совершил нечто очень необычное. Точнее, распахнул люки и выпустил из себя нечто необычное в количестве одиннадцати штук.

Роботы. Одиннадцать белых роботов.

И что самое удивительное, точно специально экипированные для данного мероприятия. Мало того что они были белые, под цвет униформы игроков, но они еще и держали в манипуляторах нечто вроде крикетных бит и крикетных мячей. Мало того, нижние сегменты их ног были защищены чем-то вроде белых щитков. На щитки тоже стоило подивиться — по-видимому, в них были вмонтированы реактивные двигатели, что позволило этим цивилизованным роботам спикировать к земле и начать убивать людей.

— Эй! — вскрикнул Артур. — Кажется, что-то началось!

— Беги в корабль, — завопил Форд, — знать ничего не хочу, беги в корабль. — И побежал. — Ничего не знаю, ничего не слышу, ничего не вижу, — причитал он на бегу, — это не моя планета, я сюда не просился, не хочу ввязываться, просто вытащите меня отсюда и отвезите куда-нибудь в бар, к людям, которые мне свои!

Над полем взметнулся столб пламени и дыма.

— М-да, похоже, сегодня все потусторонние силы в гости к нам… — радостно объявил репродуктор самому себе.

— Мне много не надо, — кричал Форд во уточнение своих предыдущих замечаний, — только рюмка крепкого виски и компания братьев по духу! Он несся, как лань, замешкавшись лишь на миг, чтобы взять на буксир Артура, который среагировал было на катастрофу в своем обычном духе — замер с открытым ртом, ожидая, пока все кончится.

— Они играют в крикет, — бормотал Артур, еле поспевая за Фордом. — Клянусь, они в крикет играют. Не знаю, зачем им это надо, но оно так и есть. Они не просто убивают людей — они их подбрасывают вверх. Форд, нас подбрасывают!

И действительно, для того чтобы не поддаться этому первому впечатлению, надо было обладать весьма глубокими познаниями в истории Галактики (каковых Артур еще не успел приобрести из-за своей кочевой жизни). Призрачные, но весьма агрессивные фигуры, шевелившиеся за толстой дымовой завесой, и впрямь будто пародировали удары нападающих. Разница была только в том, что посылаемые их битами мячи при соприкосновении с землей взрывались. И первый же взрыв развеял первоначальную надежду Артура, что это всего лишь рекламная затея австралийских фабрикантов маргарина.

А потом все завершилось — так же внезапно, как и началось. Одиннадцать белых роботов, тесно сгрудясь, вознеслись сквозь редеющее облако и, напоследок плюнув пламенем, скрылись в животе своего белого корабля, который с кратким ропотом (будто сотня тысяч людей вымолвила: «Фу!») немедленно растворился в том же воздухе, из которого раньше сгустился.

На несколько минут воцарилось изумленное безмолвие. Затем из клубов дыма вынырнула светлая фигура Слартибартфаста. Его сходство с Моисеем усилилось — несмотря на отсутствие горы, теперь он шел решительной поступью по горящей и дымящей холеной лужайке.

Он дико озирался по сторонам, пока не заметил, что Форд с Артуром пробираются сквозь испуганную толпу, которая шарахнулась прочь от поля. Вероятно, людей обуяла коллективная мысль: «Ну и дела!» — сопровождаемая единодушным чувством недоумения.

Слартибартфаст делал Форду с Артуром отчаянные знаки и что-то кричал. Все трое постепенно пробивались к звездолету старца, по-прежнему стоящему позади табло и по-прежнему не замечаемому бегущими мимо него зрителями — очевидно, у них хватало собственных проблем.

— Онизапелибрепел! — вскричал Слартибартфаст своим тонким, дребезжащим голосом.

— Что он сказал? — с трудом вымолвил Форд, работая локтями.

Артур покачал головой.

— Онизавялилеппе! — снова завопил Слартибартфаст.

— Это что-то важное, — рассудил Артур и окликнул старца.

— Они завяли лепел! — еще раз вскричал Слартибартфаст.

— Он говорит, что они забрали «Пепел». По-моему, — пояснил Артур, не сбавляя скорости.

— Что они… — переспросил Форд.

— «Пепел», — сухо ответил Артур. — Остатки сожженного столбика. Это крикетный приз. Вот… — вымолвил он, задыхаясь, — …за чем… они… прилетали… — С этими словами он легонько мотнул головой, словно пытаясь утрясти свой мозг.

— Странная весть, — процедил Форд.

— Странный трофей.

— Странный звездолет.

Они достигли цели. Действительно, звездолет Слартибартфаста производил вдвойне странное впечатление. Во-первых, из-за ННП-поля. Теперь они могли ясно видеть звездолет в его истинном обличье просто потому, что знали о его наличии здесь. Однако судя по всему, больше никто его не замечал. И не потому, что звездолет был невидим. Процедура превращения какого-либо объекта из зримого в незримый столь трудоемка, что в 999.999.999 случаях из миллиарда гораздо проще и эффективнее просто убрать этот объект куда подальше и обойтись без него.

Эффрафакс Вугский, маг-суперзвезда от науки, однажды поставил на кон свою голову, что за год сумеет сделать абсолютно невидимой великую мегагору Меграмал.

Когда он притомился тщетно обрабатывать гору массивными отбелизаторами, аннигиляторами рефракции и спектральными астраломылками, ему открылось, что за оставшиеся девять часов он вряд ли выполнит зарок.

Тогда он, и его друзья, и друзья его друзей, и знакомые друзей его друзей, и друзья знакомых друзей его друзей, и довольно шапочные знакомые друзей знакомых друзей его друзей, которые зато владели крупным межзвездным трансагентством, за одну ночь совершили величайший трудовой подвиг в истории человечества. И естественно, на следующее утро Меграмал больше не был виден. Однако Эффрафакс все же проиграл пари — и лишился головы — из-за педантизма некоего арбитра, обратившего внимание на то, что: а) при прохождении через место, где следовало находиться Меграмалу, он ни обо что не споткнулся и не расшиб себе лоб и б) в небесах засияла какая-то подозрительная новая луна.

Поле «Не-Наша-Проблема» куда проще в использовании и эффективнее, а главное, целых сто лет может работать от одной «пальчиковой» батарейки. Дело в том, что принцип его работы основан на свойственной людям естественной предрасположенности не видеть ничего из того, чего видеть не желаешь, увидеть не предполагаешь или не можешь себе объяснить. Если б Эффрафакс покрасил гору в ярко-розовый цвет, а сверху водрузил недорогой генератор ННП-поля, люди так и ходили бы мимо горы, вокруг нее, даже по ее склонам — ничуть не подозревая о ее присутствии.

Тот же самый эффект наблюдался и в случае с кораблем Слартибартфаста. Правда, он не был ярко-розовым, но это вовсе не значит, что внешне он ничем не выделялся. Отнюдь.

И тут мы подходим к еще одной и главной причине его странности. Он лишь частично походил на нормальный звездолет с дюзами и соплами, аварийными люками и стабилизаторами. Другой же своей частью он был точь-в-точь маленькое итальянское бистро, только поставленное вверх тормашками.

Форд и Артур воззрились на него с крайним удивлением и острым чувством обиды за хороший вкус.

— Знаю, — вымолвил нагнавший их Слартибартфаст, задыхаясь и волнуясь, — но тому есть причины. Залезайте, нам пора. Древнее Зло встало из могилы. Над всеми нами простерты крыла смерти. Вылетаем без промедления.

— Надеюсь, куда-нибудь, где солнышко светит, — проговорил Форд.

Наши герои взошли вслед за Слартибартфастом на борт и были столь ошарашены увиденным внутри, что совершенно не заметили нового странного происшествия снаружи.

Звездолет (да-да, еще один, просто звездолетопад какой-то), только на сей раз изящный и серебряный, спустился с небес на площадку — тихо, как-то даже интеллигентно, совершая опорами балетные па во славу технического прогресса.

Он мягко приземлился. Выдвинул невысокий трап. По трапу решительной походкой сошла высокая серо-зеленая фигура и приблизилась к маленькой кучке людей, которые окружали жертв недавней абсурдной бойни. Сдержанно, но властно отстраняя людей со своего пути, фигура пробралась к мужчине, который лежал при последнем издыхании в жуткой луже крови. Безусловно, вся земная медицина была уже не в силах его спасти. Фигура тихо преклонила перед ним колени.

— Артур Филип Деодат? — спросила она.

Мужчина, с ужасом и смятением в глазах, слабо кивнул.

— Ты никчемный кретин, — сообщило существо. — На мой взгляд, тебе следовало это узнать перед уходом в мир иной.

Немаловажные факты из истории Галактики.

Факт номер два.

(Заимствовано из многотомника «Сидерическое собрание цитат на каждый день». Том «Популярная история Галактики»)

С самого появления этой Галактики великие цивилизации возникали и рассыпались в прах, возникали и рассыпались в прах, то возникали, то рассыпались в прах столь часто, что так и тянет заявить, будто жизнь в Галактике а) давно уже мучается головокружениями от всей этой ряби в глазах (времякружениями, историякружениями и т. д.) и б) просто глупа.

Артуру почудилось, будто весь небосвод, галантно посторонившись, уступил им дорогу.

Ему почудилось, будто атомы его мозга и атомы космоса струятся друг сквозь друга.

Ему почудилось, что его уносит ветер Вселенной, причем этот ветер — он сам.

Ему почудилось, будто он — одна из мыслей Вселенной, а Вселенная — одна из его мыслей.

Людям на крикетной площадке «Лордз» почудилось, что еще один ресторан возник и вылетел в трубу, как оно часто бывает с ресторанами в Северном Лондоне, и что это «Не Наша Проблема».

— Что случилось? — спросил Артур с глубоким благоговением.

— Мы взлетели, — пояснил Слартибартфаст.

Артур неподвижно лежал на диване — амортизаторе ускорения и никак не мог рассудить, что именно только что пережил — то ли воздействие «взлетного эффекта», то ли мистическое озарение.

— Хороша лошадка, — заметил Форд, безуспешно пытаясь скрыть свое восхищение маневром корабля, — жаль, с дизайном ей не повезло.

Старец ответил не сразу. Он созерцал приборы с видом человека, который пытается перевести градусы Фаренгейта в градусы Цельсия, пока его дом горит. Но тут же просияв, перевел взгляд на широкий экран панорамного обзора, где струились, головокружительно сплетаясь и расплетаясь вокруг корабля, серебряные нити. То были звезды.

Слартибартфаст шевелил губами, точно размышляя над орфографией какого-то слова. Внезапно его взгляд тревожно метнулся к приборам, но лицо оставалось всего лишь буднично-хмурым. Он опять воззрился на экран. Сам себе сосчитал пульс. Еще мрачнее сдвинул брови — и наконец успокоился.

— Нет смысла ломать голову над действиями машин, — заявил он, — только зря нервничаешь. Ты что-то сказал?

— Дизайн, — повторил Форд. — Выражаю свое соболезнование насчет него.

— В глубинах фундаментального сердца духа и Вселенной, — сказал Слартибартфаст, — кроется причина тому.

Форд саркастически огляделся по сторонам. По-видимому, он полагал, что мнение Слартибартфаста слишком оптимистично.

Интерьер тесной, сумрачной рубки был выдержан в темно-зеленых, темно-красных и темно-коричневых тонах. Как ни странно, и тут моделью послужило маленькое итальянское бистро. Маленькие круги света выхватывали из мглы горшки с цветами, блестящие изразцы и разнообразные непонятные медные причиндалы.

Оплетенные соломой бутылки поджидали неосторожных путников в засаде.

Приборы, столь занимавшие внимание Слартибартфаста, были вмонтированы в донца бутылок, которые, в свою очередь, были заделаны в бетонную стену.

Форд протянул руку и потрогал приборную доску.

Фальшивка. Пластмасса под бетон. Поддельные бутылки в поддельном бетоне.

«Фундаментальное сердце духа и Вселенной может отдыхать, — подумал он, — это все туфта». С другой стороны, нельзя было отрицать, что по сравнению с этим проворным кораблем «Золотое сердце» казалось детской коляской.

Он вскочил с дивана. Отряхнулся. Глянул на Артура — тот тихо напевал себе под нос. Глянул на экран — и не узнал ни единого созвездия. Глянул на Слартибартфаста.

— Какое расстояние мы сейчас преодолели? — спросил Форд.

— Примерно… — задумался Слартибартфаст, — примерно две трети диаметра галактического диска. Грубо говоря, конечно. Да, сказал бы я, около двух третей.

— Странное это дело, — тихо проговорил Артур, — чем быстрее и дальше путешествуешь по Галактике, тем менее важным кажется твое местоположение в ней, и тебя охватывает глубокое, точнее, опустелое чувство… этого самого…

— Да, очень странно, — согласился Форд. — А куда мы держим путь?

— Мы держим путь, — объявил Слартибартфаст, — на битву с Древним Злом Вселенной.

— А где ты собираешься нас высадить?

— Мне понадобится ваша помощь.

— Круто. Послушай, ты можешь подбросить нас до одного веселенького местечка, сейчас вспомню название, там можно чудесно надраться под какую-нибудь жутенькую музычку. Погоди, сейчас уточню. — Он вытащил «Путеводитель» и просмотрел по диагонали страницы указателя, специально посвященные вопросам секса, наркотиков и рок-н-ролла.

— Из мглы времен восстало великое проклятие, — сказал Слартибартфаст.

— Да, бывает, — заметил Форд. — А-а, — воскликнул он, сосредоточившись на первом попавшемся имени. — Эксцентрика Гамбитус, ты ее когда-нибудь видел? Троегрудая путана с Эротикона-6. Поговаривают, что у нее эрогенные зоны начинаются милях в четырех от тела как такового. По-моему, врут. Я считаю, что в пяти.

— Сие проклятие, — не унимался Слартибартфаст, — пройдет по Галактике с огнем и мечом. И может статься, приведет к безвременной гибели всю Вселенную. Я не шучу.

— Хорошенькая перспектива, — заметил Форд. — Надеюсь, когда до этого дойдет, я буду в стельку пьян. Во-от, — добавил он, тыча пальцем в экран «Путеводителя», — вот воистину жуткое местечко. Туда-то мы и отправимся. Что скажешь, Артур? Очнись, перестань бурчать свои мантры. Дело есть.

Артур привстал с дивана и помотал головой:

— Куда мы летим?

— На битву с Древним…

— Замнем, — вмешался Форд. — Артур, мы бороздим Галактику в поисках развлечений. Тебе это по силам?

— Что это Слартибартфаст так волнуется? — спросил Артур.

— Да так, ничего особенного, — сказал Форд.

— Грядет катастрофа, — заявил Слартибартфаст. — Пойдемте, — добавил он с неожиданной властностью, — я должен вам многое показать и поведать.

Он прошел к зеленой винтовой лестнице из кованого железа, непонятно зачем помещенной в середине рубки, и начал всходить по ней. Артур хмуро поплелся за ним.

Форд, надувшись, засунул «Путеводитель» назад в сумку.

— У меня врачи нашли недоразвитость гланды общественного долга и врожденный порок морального ядра личности, — пробормотал он под нос, — ну разве мне можно доверить спасение Вселенной, сами посудите?

И тем не менее поднялся по лестнице вслед за сотоварищами.

Наверху их глазам предстала совершенно бредовая картина. Во всяком случае, такой она казалась на первый взгляд. Замотав головой. Форд закрыл лицо руками и нечаянно отфутболил к стене подвернувшийся под ногу цветочный горшок.

— Основной вычислительный центр, — невозмутимо пояснил Слартибартфаст.

— Здесь производятся все вычисления, обеспечивающие жизнедеятельность корабля. Да, я в курсе, на что он похож, но в реальности это сложный четырехмерный топографический график целого ряда весьма замысловатых математических функций.

— Похоже на балаган, — сказал Артур.

— Я сам знаю, на что это похоже, — отрезал Слартибартфаст и вошел в пресловутое помещение.

Тут Артура посетила некая неясная догадка относительно смысла представшего перед ним зрелища, но он поспешил ее отбросить. «Может ли быть, что это и есть истинное устройство Вселенной? — вопросил он себя. — Нет, чушь какая-то… Это было бы абсурднее, еще абсурднее…» И замялся. Большую часть всех абсурдных вещей, какие приходили ему в голову, он уже повидал наяву.

А эта была не хуже прочих.

Большой стеклянный ящик, этакий аквариум — точнее, целая комната.

В ней стоял стол. Длинный стол. Вокруг него — около дюжины стульев. Венских. Стол был покрыт скатертью — неказистой скатертью в красную и белую клетку, на которой кое-где зияли прожженные дыры — положение всякой из них, по-видимому, имело глубокий математический смысл.

А на скатерти пребывало с полдюжины тарелок с недоеденными итальянскими кушаньями. Им составляли компанию недоеденные ломти хлеба и недопитые бокалы вина. Всеми этими причиндалами вяло манипулировали роботы.

Все это было искусственным. Робот-официант, робот-буфетчик и робот-метрдотель обслуживали роботов-клиентов. Искусственная мебель, искусственная скатерть. И каждая частичка еды была, по-видимому, наделена всеми механическими свойствами, например, «цыпленка-алла-романа», на деле им не будучи.

И все двигалось, приплясывало, трепыхалось. Этакий замысловатый балет меню, счетов, бумажников, чековых книжек, кредитных карточек, часов, карандашей и бумажных салфеток. Последние все время так и рвались в полет, но почему-то все же оставались на месте.

Слартибартфаст быстрым шагом вошел в «аквариум» и, судя по всему, затеял какой-то пустой разговор с метрдотелем, а один из роботов-клиентов, авторазмякающая модель, меж тем тихо сполз под стол, не переставая рассказывать, что именно собирается сделать с неким типом из-за некой девушки.

Слартибартфаст занял освободившееся благодаря этому происшествию место и окинул суровым взглядом меню.

Темп застольных манипуляций неуловимо ускорился. Вспыхнули споры, посетители кинулись рисовать на салфетках иллюстрации своей правоты. Они дико жестикулировали и пытались сравнивать свои порции курятины с чужими. Рука официанта заскользила по листкам блокнота с недостижимым для человека проворством, а затем еще быстрее, так что в глазах зарябило. Темп все возрастал. Вскоре всех собравшихся обуяла необыкновенная, настоятельная вежливость. Не прошло и нескольких секунд, как внезапно было достигнуто согласие. Новая вибрация сотрясла корабль.

Слартибартфаст покинул стеклянную комнату.

— Бистроматика, — пояснил он. — Самая мощная из известных паранауке вычислительных сил. А теперь — в Зал информационных иллюзий.

Форд с Артуром поспешили за ним как околдованные.

Бистроматическая тяга — это чудесный новый способ преодоления необъятных космических расстояний без необходимости затевать опасный флирт со всякими там факторами невероятности.

Бистроматика как таковая являет собой революционно-новый подход к интерпретации поведения чисел. Подобно открытию Эйнштейна, что время не есть абсолют, но зависит от движения наблюдателя в пространстве, а пространство не есть абсолют, ибо зависит от движения наблюдателя во времени, ныне установлено, что числа не абсолютны, но зависят от движения наблюдателя в ресторанах.

Первое не-абсолютное число — это число людей, на которое заказан столик. Оно меняется в период первых трех телефонных звонков в ресторан, а потом, как выясняется, и отдаленно не совпадает с истинным числом явившихся на ужин, а также с количеством людей, которые присоединяются к ним после спектакля/концерта/матча/вечеринки, и с количеством людей, которые спешат ретироваться при виде новоприбывших.

Второе не-абсолютное число — это оговоренный час сбора приглашенных, который, как ныне известно, представляет собой одно из сложнейших математических понятий — реситуасексулузон, число, о котором с уверенностью можно сказать лишь одно — оно равно чему угодно, только не самому себе. Другими словами, оговоренный час сбора — это один-единственный момент времени, в который абсолютно невозможно появление любого из членов компании. В настоящее время реситуасексулузоны играют ключевую роль во многих отраслях математики, в том числе в статистике и бухгалтерии, а также являются элементами основных уравнений, управляющих генерацией ННП-поля.

Третий и самый загадочный образчик не-абсолютности кроется в соотношении между количеством включенных в счет блюд, стоимостью каждого блюда, числом людей за столом и суммой, которую каждый из них готов заплатить (количество людей, которые действительно прихватили с собой деньги — лишь субфеномен вышеуказанного поля).

Досадные раздоры, обычно начинающиеся на этом этапе, испокон веку оставались вне поля зрения науки просто потому, что никто не воспринимал их всерьез. Эти проблемы обычно относили на счет таких абстракций, как вежливость, грубость, скупость, задиристость, усталость, эмоциональность или поздний час. Причем наутро участники напрочь забывали о произошедшем. Разумеется, никто и не подвергал эти проблемы лабораторному анализу, поскольку в лабораториях такого не случалось — во всяком случае, в приличных, которым можно верить.

Только пришествие карманных компьютеров пролило свет на умопомрачительную истину. Вот она:

Числа, записываемые в счета на территории ресторанов, не подчиняются математическим законам, которые управляют числами, записываемыми на любых других листках бумаги в любых других уголках Вселенной.

Этот простой факт вызвал бурю в научном мире. Произошла настоящая революция. Хорошие рестораны стали ареной стольких математических конференций, что многие из лучших умов своего времени скончались от тучности и сердечных болезней, что отбросило теоретическую математику на много лет назад.

Однако постепенно люди начали осознавать смысл этого тезиса. Вначале он казался слишком голым, слишком безумным, слишком похожим на те, о которых человек с улицы сказал бы: «Ну как же, я и сам до этого давно уже додумался». Затем были изобретены словоформы типа «Интерактивно-субъективное моделирование», и все смогли вздохнуть спокойно и заняться делом.

Маленькие группки монахов, которые взяли за обычай болтаться около крупных научных институтов и петь странные псалмы во имя идеи, что Вселенная — лишь крупица ее собственного воображения, куда-то сгинули после того, как получили от правительства дотацию на организацию уличных представлений.

— При передвижении по космосу, знаете ли… — проговорил Слартибартфаст, возясь с оборудованием Зала информационных иллюзий, — …при передвижении по космосу… — Не договорив, он принялся озираться по сторонам.

После фантасмагорического балагана «основного вычислительного центра» Зал информационных иллюзий был настоящим отдохновением для глаз. В нем не было ничего. Ни информации, ни иллюзий — только они трое, белые стены да несколько мелких устройств, которые, по-видимому, следовало подключить к некой розетке. Ее-то и пытался найти Слартибартфаст.

— Ну и? — тревожно вопросил Артур. Он заразился у Слартибартфаста беспокойством, хоть и не понимал его причин.

— Что «ну и»? — поинтересовался старец.

— Вы начали говорить…

Слартибартфаст пронзительно взглянул на него и заявил:

— Числа — настоящий бич божий.

После чего возобновил розыски.

Артур мудро кивнул сам себе. Однако через некоторое время до него дошло, что он недалеко продвинулся и все же следует спросить: «Это в каком плане?»

— При передвижении по космосу, — повторил Слартибартфаст, — числа — настоящий бич божий.

Артур опять кивнул и умоляюще покосился на Форда, но тот репетировал мину униженного и оскорбленного — не без успеха.

— Я только, — продолжил Слартибартфаст со вздохом, — я только хотел упредить ваш вопрос и заранее пояснить, почему на моем корабле все вычисления производятся в блокноте официанта.

Артур наморщил лоб:

— А почему на вашем корабле все вычисления… — И прикусил язык.

Слартибартфаст сказал:

— Потому что при передвижении по космосу числа — настоящий бич божий. — Чувствуя, что собеседники все еще недоумевают, он снизошел до разъяснений:

— Слушайте. У официанта в блокноте числа пляшут. Вы наверняка сталкивались с этим феноменом в жизни.

— Ну…

— У официанта в блокноте реальное и ирреальное вступают в противоборство на столь глубинном уровне, что одно переходит в другое и наоборот, благодаря чему возможно практически все при соблюдении определенных принципов.

— А что это за принципы?

— Сформулировать их невозможно, — сказал Слартибартфаст. — Собственно, невозможность их формулирования и есть один из самих этих принципов. Странно, но факт. По крайней мере мне это кажется странным, — добавил он, — а то, что это факт, я знаю по опыту.

Тут он обнаружил в стене искомое отверстие и с хрустом воткнул в него вилку прибора.

— Не пугайтесь, — сказал он и немедленно испуганно воззрился на прибор, — это…

Конца его фразы Форд с Артуром не услышали, ибо в этот момент корабль, в котором они находились, просто испарился. Из тьмы прямо на них вылетел, изрыгая лазерный огонь, боевой звездокрейсер размером с небольшой промышленный город.

Слепящий свет, подобно цунами, захлестнул мрак и откатился, унося с собой большой кусок планеты, что висела прямо под их ногами.

Форд с Артуром так и обмерли, подавившись собственным воплем.

Другая планета, другой рассвет совсем другого дня.

Неслышно появилась узенькая серебряная каемка ранней зари.

Несколько биллионов триллионов тонн сверхразогретых, лопающихся ядер водорода медленно вознеслись над горизонтом, прикинувшись при этом маленькими, холодными и чуточку сырыми.

В каждом рассвете есть миг, когда свет не льется вниз, а парит, миг, когда возможно чудо. У всего мира перехватывает дыхание.

Этот миг пришел и миновал без происшествий, как и бывало обычно на Зете Прутивнобендзы.

Над болотами расстилался туман, обесцвечивая деревья, обращая высокие заросли осоки в сплошные стены. Туман висел неподвижно, точно то самое перехваченное на полдороге дыхание.

Ничто не шевелилось.

Царила тишина.

Солнце нехотя попыталось одолеть туман, пробуя то тут добавить немножко тепла, то вон туда запустить несколько лучиков, но, судя по всему, сегодня его ожидала очередная тягомотная прогулка от горизонта до горизонта.

По-прежнему ничто не шевелилось.

И тишина без конца.

На Зете Прутивнобендзы целые дни подобной бездвижности случались очень часто, и этот обещал ничем не отличаться от прочих.

Спустя четырнадцать часов солнце хмуро опустилось за противоположный горизонт с чувством зазря потраченного труда.

А спустя еще несколько часов вылезло вновь, расправило плечи и опять принялось карабкаться вверх по небу.

Однако на сей раз внизу что-то происходило. Какой-то матрасс только что повстречался с каким-то роботом.

— Здравствуйте, робот, — поздоровался матрасс.

— Фгм, — произнес робот и вернулся к своему занятию, а именно очень медленному хождению по очень маленькому кругу.

— Вам весело? — спросил матрасс.

Робот, остановившись, уставился на матрасса. С большим ехидством. Однако матрасс попался какой-то уж очень глупый и лишь воззрился на него в ответ круглыми глазами.

Досчитав про себя до десяти значительных десятеричных концептов (то есть отмерив паузу, призванную выразить общее презрение ко всем матрассам и самой идее матрассности), робот вновь принялся описывать миниатюрные круги.

— Мы могли бы побеседовать, — сказал матрасе, — хотите?

Матрасс был крупный, по-видимому, один из лучших в своем роде. В наше время мало что производится на фабриках, поскольку в бесконечно огромной Вселенной — например, в нашей — большинство вещей и предметов, какие только может вообразить человек (а также масса абсолютно невообразимых), где-нибудь да произрастает само.

Недавно был открыт лес, где почти все деревья в качестве плодов дают отвертки с храповиком. Жизненный цикл отвертки с храповиком весьма занятен. После сбора ее следует положить в темный пыльный ящик и не трогать много лет. Затем однажды ночью она внезапно созревает, отбрасывает внешнюю оболочку, которая рассыпается в прах, и выходит на свет божий в обличье крайне загадочного маленького металлического предмета с фланцами с обоих концов, чем-то вроде дырки под винт и чем-то вроде гребешка. Когда ее находят, то выкидывают на помойку. Никто не знает, что за радость находит отвертка в подобной жизни. Вероятно, природа — в своей безмерной мудрости — работает над этим.

Также никому не известно, что за радость находят в своем образе жизни матрассы. Это крупные, благодушные, чехольно-пружинные существа, живущие тихой, уединенной жизнью в болотах Зеты Прутивнобендзы. Многие их них попадаются в силки охотников, после чего их убивают, высушивают, экспортируют и кладут на кровати, чтобы люди на них спали. Ни одного матрасса это, по-видимому, не удручает. Всех их зовут одинаково — Зем.

— Нет, — заявил Марвин.

— Я — Зем, — представился матрасс. — Мы могли бы перекинуться словечком о погоде.

Марвин отвлекся от своего утомительного кругового обхода.

— Роса, — заметил он, — выпала сегодня на растительность с редкостно отвратительным хлюпающим звуком.

И вновь зашагал. По-видимому, это словесное излияние вдохновило его на новый взлет к высотам уныния и отчаяния. Он упорно работал суставами. Будь у него зубы, он скрипел бы ими. Но зубы ему не требовались. Все было ясно из самой его походки.

Матрасс флепал вокруг него. Глагол «флепать» обозначает действие, посильное лишь живым матрассам на болоте, чем и объясняется малораспространенность этого слова. Он флепал сочувственно, активно колыша при этом воду. Гладь болота украсилась очаровательными пузырьками. Робкий солнечный луч, случайно пробившийся сквозь туман, высветил синие и белые полоски на шкуре матрасса, чем немало его напугал.

Марвин шагал.

— Видимо, вы поглощены размышлениями, — плучительно сказал матрасс.

— Глубже, чем вы можете вообразить, — процедил Марвин. — Мощность моей мыслительной деятельности на всех ее уровнях и во всех ее аспектах столь же безгранична, как бескрайние просторы самой Вселенной. И только мощность моего блока счастья подкачала.

Хлюп, хлюп — шагал он по болоту.

— Мощность моего блока счастья, — пояснил он, — можно уместить в спичечный коробок. Не вынимая спичек.

Матрасс момнухнул. Это звук, который издают живые матрассы в своей естественной среде обитания, приняв близко к сердцу чью-то повесть о жизненной драме. Другое значение этого слова (согласно «Ультраполному Максимегалонскому словарю всех возможных языков и наречий») — это звук, который вырвался у Его Светлости лорда Соньвальтяпа Пустецийского, когда до него дошло, что он второй год подряд позабыл о дне рождения своей жены. Поскольку в истории был лишь один Его Светлость лорд Соньвальтяп Пустецийский, да и тот умер холостяком, слово употребляется лишь в отрицательном или в гипотетическом смысле. Ширится мнение, что «Максимегалонский словарь» не заслуживает целого полка грузовиков, который используется для транспортировки его микрофильмированной версии. Как ни странно, за пределами словаря осталось слово «плучительно», означающее просто-напросто «с плучительностью».

Матрасс момнухнул еще раз.

— Осмелюсь заметить, что ваши диоды полны глубокой печали, — влючал он (чтобы узнать значение слова «влючать», купите либо трактат «Речь жителей болот Прутивнобендзы» — имеется на любом складе уцененных книг, либо «Максимегалонский словарь», чем страшно порадуете университет, вынужденный отводить под его хранение свою драгоценную автостоянку), — и это меня очень огорчает. Попытайтесь взять пример с нас, матрассов. Мы живем тихой, уединенной жизнью на болоте, радостно флепаем и влючим, а на сырость смотрим плучительными глазами. Некоторые из нас гибнут от рук охотников, но, поскольку всех нас зовут Земами, утраты проходят незамеченными, и момнуханье таким образом остается минимальным. Почему вы ходите кругами?

— Потому что у меня нога завязла, — сказал Марвин без обиняков.

— На мой взгляд, — сказал матрасс, сочувственно рассматривая вышеуказанную конечность, — это не такая уж замечательная нога.

— Вы правы, — сказал Марвин.

— Ву-ун, — заметил матрасс.

— Что я и ожидал услышать, — продолжил Марвин, — а также я ожидаю узнать, что идея робота с искусственной ногой вас немало забавляет. Можете рассказать это вместо анекдота своим друзьям Зему и Зему при первой же встрече — они животики надорвут, если я их знаю. (Естественно, я не знаю их лично, но я знаю природу всех органических живых существ, и гораздо более досконально, чем хотел бы.) Ха! О, жизнь моя — жестянка, жестянка на червячном ходу!

И снова побрел вокруг своей тонкой стальной ноги-протеза, которая вращалась в грязи, но никак не поддавалась.

— Но зачем вы все ходите и ходите кругами? — спросил матрасс.

— Выражаю свою позицию, — процедил Марвин, не переставая описывать круг за кругом.

— Считайте, что вы ее уже выразили, мой дорогой друг, — флюрбнул матрасс, — считайте, что вы ее уже выразили.

— Еще миллион лет, — заявил Марвин, — еще миллиончик. Тогда я попробую ходить задом наперед. Из чистой любви к переменам, сами понимаете.

Всеми фибрами своего пружинного сознания матрасс чувствовал, что робот горячо мечтает, чтобы его спросили, давно ли он совершает это бесплодное и бессмысленное топтание. Что матрасс и сделал, испустив еще одно легкое флюпчание.

— О, сущие пустяки. Примерно одну целую и пять десятых миллиона единиц времени. Около того, — сказал Марвин надменно. — Ну же, спросите, не бывает ли мне скучно.

Матрасс спросил.

Марвин не удостоил его ответа и лишь с усиленной демонстративностью заработал суставами.

— Однажды мне довелось произнести речь, — сказал он внезапно, как бы безо всякой связи с предыдущим. — Возможно, до вас не сразу дойдет, что именно навело меня на это воспоминание, — таков уж мой мозг. Скорость его функционирования феноменальна. Если грубо округлить параметры, я в тридцать биллионов раз интеллектуальнее вас. Для примера — задумайте число, любое число.

— Э-э, пять, — сказал матрасс.

— Неверно, — пробурчал Марвин. — Вот видите?

Это произвело на матрасса весьма сильное впечатление. Он осознал, что удостоился знакомства с носителем незаурядного ума. Матрасс зауйломикал с головы до пят, отчего гладь мелкой, заросшей ряской протоки подернулась восторженной рябью.

А потом даже гумкнул от избытка чувств.

— Расскажите о речи, которую вам однажды довелось произнести, — взмолился он. — Жду с нетерпением!

— Она была принята очень плохо, — сказал Марвин, — по многим причинам. Я выступил с ней, — тут он сделал паузу, чтобы сделать неуклюжий жест своей здоровой рукой (относительно здоровой по сравнению с другой, наглухо приваренной к его корпусу слева), — во-он там, примерно в миле отсюда.

Еле-еле — подчеркнуто еле-еле — удерживая на весу руку, он простер ее к участку болота за туманом и зарослями, удивительно похожему на все другие участки болота.

— Вон там, — повторил он. — Тогда я был в некотором смысле знаменитостью.

Матрасс пришел в возбуждение. Он никогда не слышал, чтобы на Зете Прутивнобендзы выступали с речами, а тем более знаменитости. С его шкурки, заплимтавшей от умиления, во все стороны полетели брызги воды.

Затем он совершил нечто, что матрассы обычно делать ленятся. Собрав все силы, он выпрямил свое длинное тело, встал на дыбы и несколько секунд простоял на цыпочках, вглядываясь в туман. Он увидел место, указанное Марвином, и не был разочарован, осознав, что оно в точности похоже на все остальные участки болота. Тут силы матрасса иссякли, и он флюмкнулся обратно в протоку, обрушив на Марвина струю мокрой тины с водорослями и мхом.

— Мне довелось побыть знаменитостью, — скорбно завывал робот, — совсем недолго благодаря моему чудесному и весьма досадному спасению от удела, сравнимого разве что с такой удачей, как гибель в сердце пылающей звезды. По моему состоянию вы можете заключить, что я едва спасся. Меня выручил сборщик металлолома — можете себе это представить? Меня, мозг масштаба… ну да ладно.

Он сделал несколько яростных шагов.

— И он же снабдил меня этим протезом. Каков мерзавец? И продал меня в Психозоопарк. Я стал звездой экспозиции. Меня заставляли сидеть на ящике и рассказывать мою историю, а зрители уговаривали меня приободриться и мыслить позитивно. «Брось дуться, лапочка робот! — кричали они. — Ну-ка, улыбочку, усмешечку!» Я разъяснял, что для того, чтобы мое лицо исказила улыбка, нужно отнести его в мастерскую и часа два поработать над ним кувалдой. Эта фраза проходила на ура.

— Речь, — взмолился матрасс. — Жду с нетерпением вашего рассказа о речи на болоте.

— Над болотами был сооружен мост. Гипермост с кибернетическим интеллектом, во много сотен миль длиной, по которому должны были перебираться через болото ионные багги и товарные составы.

— Мост? — не поверил своим ушам матрасс. — Здесь, на болоте?

— Мост, — подтвердил Марвин. — Здесь, на болоте. Он был призван воскресить экономику системы Прутивнобендзы, напрочь подорванную расходами на его строительство. Они попросили меня открыть мост. Бедные кретины.

Начал моросить дождь. Мелкие капли едва просачивались сквозь туман.

— Я стоял на центральной платформе. В обе стороны, на сотни миль передо мной и на сотни миль позади меня, тянулось полотно моста.

— И он сверкал? — воскликнул очарованный матрасс.

— Сверкал-сверкал.

— Он гордо возносился над водами?

— Да, он гордо возносился над водами.

— Серебряной нитью пронзал незримый туман и скрывался за горизонтом?

— Еще как, — процедил Марвин. — Вы хотите дослушать эту историю или что?

— Мне хотелось бы услышать вашу речь, — заявил матрасс.

— Вот что я сказал. Я сказал: «Я хотел бы сказать, что выступить на открытии этого моста для меня большая честь, радость и удача, но не могу — все мои цепи лжи вышли из строя. Я ненавижу и презираю вас всех. На сем разрешите объявить это злополучное киберсооружение открытым для бездумных издевательств всякого, кого понесет нелегкая ступить на него». И я подключился к цепи открытия моста.

Марвин помедлил, отдавшись воспоминаниям.

Матрасс клюшивал и фнукивал. А также флепал, гумкал и уйломикивал. Это последнее он совершал с большой плучительностью.

— Ву-ун, — враднул он наконец. — И это было величественное зрелище?

— Довольно величественное. Весь мост, мост длинный, титано-чугунный, на тысячу миль, моментально свернул свое сверкающее полотно и с плачем утопился в трясине, унося с собой всех до последнего прутивнобендзянина.

На миг воцарилась скорбная тишина, но тут же ее нарушил громкий ропот (будто сотня тысяч невидимых людей вымолвила: «Уф!»), и с небес, точно пушинки с одуванчика, посыпались белые роботы. Правда, роботы сыпались не абы как, а четким военным строем. На миг болото буквально вскипело: роботы все разом накинулись на Марвина, оторвали его ногу-протез и вознеслись обратно на свой корабль, который вымолвил: «Фу!»

— Вот видите, с какими издевательствами мне приходится смиряться? — сказал Марвин момишкающему матрассу.

И вдруг роботы вернулись, снова начался кавардак, и на этот раз после их отлета матрасс остался на болоте один. Он зафлепал туда-сюда, ошеломленный и взволнованный. Он чуть не взлел со страху. Он встал на дыбы, чтобы заглянуть за заросли, но смотреть было не на что. Ни робота, ни сверкающего моста, ни корабля — одни камыши да ряска. Он прислушался, но в свист ветра вплетались лишь привычные голоса полусумасшедших энтомологов, перекликающихся через мрачную трясину.

Тело Артура Дента завертелось.

Окружающая его Вселенная распалась на мириады блестящих осколков, и каждый осколочек тихо вращался в пустоте, отражая своей серебряной кожей все то же жуткое пиршество огня и смерти.

А потом тьма позади Вселенной взорвалась, и каждый лоскуток тьмы обернулся косматым дымом преисподней.

А потом и ничто, что находилось позади тьмы позади Вселенной, тоже раскололось вдребезги, а за этим ничто позади тьмы позади расколошмаченной Вселенной возникла черная фигура человека-исполина, который произносил исполинские слова.

— То были, — проговорила фигура, восседающая в исполинском мягком кресле, — криккитские войны, величайшая катастрофа в истории нашей Галактики. То, что вы испытали…

Слартибартфаст, проплывая мимо, помахал Артуру рукой.

— Это только документальный фильм, — вскричал он. — Не лучшее его место. Извините, Бога ради, никак не найду клавишу перемотки…

— …это удел биллионов биллионов невинных…

— Ни в коем случае, — прокричал Слартибартфаст, вновь проплывая мимо и яростно возясь с устройством, которое раньше воткнул в стену Зала информационных иллюзий; при ближайшем рассмотрении Артур сообразил, что оно по-прежнему торчало в стене, — не соглашайтесь ничего покупать.

— …людей, существ, ваших братьев по разуму…

Взметнулась музыка — музыка под стать зрелищу, исполинская. Колоссальные аккорды. А за спиной человека из исполинских клубов мглы стали постепенно вырисовываться три высоких столба.

— …это их жизненный, а чаще предсмертный опыт. Задумайтесь об этом, друзья мои. И давайте хранить память о том — через несколько минут я подскажу вам, как это сделать, — что до криккитских войн Галактика была чудо как хороша. То была счастливая Галактика!

Колоссальные аккорды ошалели от собственной весомости.

— Счастливая Галактика, друзья мои, а образ ее — Трикетная Калитка!

Теперь три столба различались ясно. Три столба с двумя поперечинами. Эта композиция почему-то показалась Артуру до идиотизма знакомой.

— Три столба, — гремел мужчина. — Стальной Столб — символ Силы и Мощи Галактики!

Лучи света бешено заплясали на столбе слева, действительно изготовленном из стали или чего-то очень похожего. Музыка рвала и метала.

— Плексигласовый Столб — символ могущества Науки и Разума Галактики!

Новые лучи озарили правый, прозрачный столб, закутав его в замысловатое световое кружево. Артуру Денту остро захотелось мороженого.

— И, — продолжал громоподобный голос, — Деревянный Столб — символ, — здесь бас слегка осип от избытка умиления, — могущества Природы и Духовности!

Лучи переместились на центральный столб. Музыка бодро штурмовала небесное царство полной несказанности.

— И они поддерживают, — зашелся в истерике голос, — Золотую Перекладину Процветания и Серебряную Перекладину Мира!

Теперь все сооружение качалось в светящейся паутине, а музыка, к счастью, давно исчезла за горизонтами восприятия. Над тремя столбиками сияли, слепя глаза, две перекладины. Похоже, на них восседали не то девушки, не то ангелы. Правда, ангелы так не одеваются, точнее, не раздеваются.

Внезапно воцарилась драматическая тишина. Свет померк.

— Нет ни одной планеты, — отчеканил высокопрофессиональный голос ведущего, — нет ни одной цивилизованной планеты в Галактике, где и в наши дни ни почитали бы этот символ. Даже у примитивных племен он таится в родовой памяти. Вот оно — то, что разрушили орды Криккита, то, что теперь держит их планету в заточении и будет держать до скончания вечности!

И вальяжным жестом мужчина извлек из воздуха модель Трикетной Калитки. О ее масштабах судить было трудно, но, по-видимому, она была около метра высотой.

— Разумеется, это не подлинный ключ. Он, как известно всем, был уничтожен, развеян по извечным водоворотам пространственно-временного континуума и исчез навеки. А в моих руках точная копия, изготовленная руками народных умельцев.

Пользуясь секретами древних мастеров, они любовно смонтировали этот сувенир, который украсит ваш дом — в напоминание о павших и в знак почтения к Галактике — нашей Галактике, — на алтарь которой они положили свои жизни…

Тут мимо вновь проплыл Слартибартфаст.

— Уф, нащупал, — сообщил он. — Сейчас промотаем всю эту чушь. Главное — не кивайте ему!

— А теперь преклоним наши головы в знак оплаты, — произнес голос, а потом пробормотал ту же фразу гораздо быстрее и задом наперед.

Огни зажглись и потухли, столбы исчезли, мужчина, пятясь, растворился в пустоте, а Вселенная проворно сложилась обратно в привычную картину.

— Уловили суть? — спросил Слартибартфаст.

— Я изумлен, — сказал Артур, — и потрясен.

— А я спал, — заявил вынырнувший откуда-то Форд. — Было что-то интересное?

И вновь они балансировали на краю ужасно высокого утеса. Ветер обдувал бухту, где останки одной из крупнейших и мощнейших космических флотилий в истории Галактики поспешно превращались из пепла в исходное состояние. Грязно-розовое небо померкло, посинело, вновь окуталось мраком. Клубы дыма струились с небосклона и влезали обратно в корабли.

Теперь события мелькали задом наперед с почти неподвластной глазу быстротой, и, когда вскорости огромный боевой звездокрейсер сбежал от них, точно они показали ему «козу», Форд с Артуром едва успели сообразить, что это и есть момент, когда они подключились к инфоиллюзии.

Но теперь все происходило слишком уж молниеносно — сплошное видеотактильное пятно, которое волокло их сквозь века галактической истории, крутясь, дергаясь, мерцая. Звук превратился в монотонный звон в ушах.

Периодически в головокружительном мельтешений событий они выделяли, скорее чутьем, чем зрением, ужасные катастрофы, кошмарные преступления, катаклизмы, и всегда они были связаны с определенными, вновь и вновь возникающими образами — единственными, которые ясно выступали из беспорядочной лавины исторических фактов: крикетная калитка, твердый красный мячик, беспощадные белые роботы, а также нечто смутное — что-то темное, закрытое облаками.

Также эта стремительная гонка по водопадам времени подарила им еще одно четкое ощущение.

Если последовательность размеренных щелчков, записанную на пленку, прокручивать с ускорением, одиночные щелчки постепенно сольются в постоянный, повышающийся тон. Аналогично последовательность отдельных впечатлений сливалась тут в единое чувство — хотя на чувство оно как-то не походило. Если это и было чувство, то абсолютно бесчувственное. То была ненависть, слепая ненависть. Она была холодна — и то был не ледяной хлад льда, но холод стены. Она была безлична — не как неизвестно чей злобный вопль в толпе, но как отпечатанный на принтере квиток за неправильную парковку. И она была смертельно опасна — и вновь не на манер ножа или пули, но наподобие кирпичной стены поперек шоссе.

И аналогично повышающемуся тону, который, забираясь все выше и выше, будет по дороге менять характер и обретать мелодичность, так и это бесчувственное чувство возвысилось до невыносимого, если и немого, вопля. Внезапно почудилось, что это вопль вины и отчаяния.

И так же внезапно оно стихло.

В вечерней тиши они стояли на вершине холма.

Солнце клонилось к закату.

Вокруг них расстилались нежно-зеленые поля и луга. Птицы выражали в песнях свое мнение обо всем этом — по-видимому, благоприятное. Невдалеке слышались голоса играющих детей, а чуть подальше в раннем сумраке виднелся небольшой городок.

Похоже, в основном он состоял из низеньких зданий, построенных из белого камня. На горизонте маячили симпатичные круглые холмы.

Солнце почти закатилось.

Словно ниоткуда, зазвучала музыка. Слартибартфаст дернул за ручку, и она умолкла.

Какой-то голос произнес: «Это…» Слартибартфаст дернул за ручку, и он умолк.

— Я сам вам поясню, — прошептал старец.

То был мирный край. Артур пришел в безмятежное настроение. Даже Форд, похоже, повеселел. Они немного прошли в сторону города, и инфоиллюзия травы приятно пружинила под ногами, а инфоиллюзии цветов безупречно благоухали. И только Слартибартфаст ежился, точно ему было не по себе.

Старец остановился и поднял глаза к небу.

Артуру пришло в голову, что раз они добрались до конца, точнее, до начала всех ужасов, которые смутно пережили, сейчас должна стрястись беда. Ему не хотелось думать, что эту идиллическую страну постигнет несчастье. Он тоже задрал голову. В небе ничего не было.

— Что, неужели сейчас на это место нападут? — спросил он. Он сознавал, что находится внутри фильма, но все равно нервничал.

— Никто на это место не нападет, — сказал Слартибартфаст с неожиданным волнением в голосе. — Это исток всему. Это та самая планета и есть. Криккит.

Он уставился вверх.

Небосвод, от горизонта до горизонта, с востока до запада, с севера до юга, был абсолютно черен.

Топ-топ.

Шшшшрр.

— Рада быть полезной.

— Затвори пасть.

— Спасибо.

Топ-топ-топ-топ-топ.

Шшшшрр.

— Спасибо, что осчастливили простую скромную дверцу.

— Чтоб твои диоды сгнили и выпали.

— Спасибо. Вам того же.

Топ-топ-топ-топ.

Шшшшрр.

— Польщена честью раскрыться перед вами…

— Сгинь.

— …и премного довольна вновь затвориться с сознанием выполненного долга.

— Сгинь, тебе говорят, дурилка пластиковая.

— Спасибо за внимание.

Топ-топ-топ-топ.

— Уф!

Зафод остановился. Он уже много дней шлялся, не зная покоя, по «Золотому сердцу», но еще не было случая, чтобы какая-нибудь дверь сказала: «Уф!» Да и сейчас он был почти уверен, что «Уф!» исходило не от двери. Не характерное для дверной речи выражение. Чересчур осмысленное и лаконичное. Кроме того, в звездолете просто не нашлось бы столько дверей — пресловутое «уф» прозвучало так, будто его произнесли сто тысяч человек разом. А ведь Зафод был на борту один.

Было темно. Зафод отключил большинство второстепенных систем и механизмов. Корабль лениво дрейфовал где-то в галактической глуши, окруженный чернильно-черной пучиной космоса. Откуда здесь взяться сотне тысяч людей и что они хотели сказать этим своим «Уф!»?

Зафод огляделся по сторонам — то есть взглянул в оба конца коридора. И там и сям царил глухой мрак. Только тускло-розовые каемки вокруг дверей, мерцавшие в такт их речам, — Зафоду так и не удалось придумать, как заткнуть им глотки.

Свет он выключил, чтобы его головы не видели друг дружку, поскольку обе выглядели довольно погано — с самого того момента, когда Зафод сдуру заглянул к себе в душу.

Идиот, идиот и еще раз кретин.

Дело было поздно ночью — что правда, то правда.

Денек выдался тяжелый — тоже правда.

Музыка, доносившаяся из бортовых динамиков, рвала душу — ничего тут не поделаешь.

И само собой разумеется, он был слегка пьян.

Другими словами, имелись в наличии все предпосылки для приступа самокопания, но, как показала жизнь, поддаваться ему никак не следовало.

И теперь, стоя в молчании и одиночестве посреди темного коридора, он содрогнулся при воспоминании о содеянном. Левая голова посмотрела влево, а правая — вправо, и обе решили, что следует отправиться куда глаза глядят.

Он напряг слух, но больше ничего не слышалось.

Одно-единственное «Уф!», и все тут.

Зачем это понадобилось притаскивать сюда сто тысяч человек ради такой ерунды?

Он нервно двинулся в сторону рубки. По крайней мере там он будет чувствовать себя во всеоружии. И тут же остановился. В таком настроении к оружию лучше не прикасаться.

Он вновь задумался о происшедшем. Первым потрясением для него было открытие, что у него имеется душа как таковая.

Правда, он всегда подозревал о ее существовании, поскольку обладал полным комплектом стандартных органов (и даже двойным — кое-каких), но, внезапно обнаружив в глубине своего существа эту затаившуюся зверюшку, был крайне шокирован.

А потом был еще более крайне шокирован тем, что она оказалась, мягко говоря, не столь мила и очаровательна, сколь полагалось бы такому человеку, как он. Он почувствовал себя ограбленным.

После чего задумался, а настолько ли хорош, как ему кажется, — и, испытав новое потрясение, едва не уронил стакан (полный). И поторопился опустошить его, пока не случилось чего похуже. Затем поспешил влить в себя еще один — пусть догонит первый и составит ему компанию.

— Свобода, — произнес он вслух.

Тут в рубку вошла Триллиан и произнесла несколько комплиментов свободе.

— Не могу я с ней сжиться, — мрачно вымолвил он и выслал в свой желудок третий стакан: пусть найдет второй и выяснит, почему тот еще не доложил о здоровье первого. После чего подозрительно обозрел двух Триллиан и пришел к выводу, что та, что справа, ему больше по вкусу.

Зафод влил еще стакан в свою другую глотку. Стратегия заключалась в том, чтобы он перехватил предыдущий у скрещения дорог, и пусть соединенными силами поднимут дух второго. Затем пусть отправляются все втроем на поиски первого, поговорят с ним по-людски, споют ему колыбельную, что ли.

Не будучи уверен в понятливости четвертого стакана, он послал за ним пятый с дополнительными пояснениями и шестой чисто ради моральной поддержки.

— Ты слишком много пьешь, — сказала Триллиан.

Пытаясь совместить четырех Триллиан в единый образ, его головы столкнулись лбами. Он плюнул на это занятие и, переведя взгляд на навигационный экран, ахнул при виде беспрецедентного полчища звезд.

— Приклюса и чудесения, — пробормотал он.

— Послушай, — промолвила Триллиан сочувственным тоном и присела рядышком, — очень даже объяснимо, что некоторое время жизнь будет казаться тебе бесцельной.

Он только пялился на нее — ему еще не доводилось видеть девушку, способную сидеть на коленях у себя самой.

— Ни фига себе, — с этими словами он выпил еще стакан.

— Ты завершил то, к чему шел много лет.

— Я к этой фигне не шел. Я, наоборот, от нее бегал.

— И все же довел это дело до конца.

Зафод крякнул. В его желудке точно черти свадьбу справляли.

— По-моему, это оно меня довело до ручки. Финиш. Вот он я, Зафод Библброкс. Куда пожелаю, туда и полечу, что на ум взбредет, то и выкину. У меня самый классный корабль во всем известном небе, девушка, с которой у меня все чудесно…

— Да?

— Ну, насколько я понимаю. Я не спец по межличн… межличностным взаи-мо-от-но-ше-ни-ям, во…

Триллиан только подняла брови.

— Перед тобой мужчина в полном расцвете сил, который может сделать все, что ему захочется, вот только что-то не хочется мне ни фига, ну ни фигошеньки…

Он помолчал.

— Порвалась, — добавил он, — ни с того ни с сего порвалась цепь причин и следствий…

И наперекор сказанному, неуклюже сполз под стол после еще одного стакана.

Пока он отсыпался, Триллиан заглянула в бортовой экземпляр «Путеводителя». Там есть кое-какие советы по поводу пьянства.

— Пейте смело, — рекомендует «Путеводитель», — и ни пуха вам ни пера.

Также там советовалось заглянуть в главу о необозримости Вселенной и методике примирения с этим фактом.

Затем Триллиан набрела на главку о Хэй-Виляй, экзотической планете-курорте, одном из чудес Галактики.

Планета Хэй-Виляй изобилует сказочно, непостижимо роскошными отелями и казино. Причем все они созданы трудами ветра и дождя — естественный процесс эрозии.

Вероятность подобного события равна примерно одному шансу из бесконечности. Его причины остаются тайной, так как ни одному из геофизиков, специалистов по статистике вероятностей, метеорологов-аналитиков и чудологов поездка на Хэй-Виляй не по карману.

«То, что надо», — решила Триллиан, и спустя несколько часов их огромный белый корабль в форме кроссовки уже вальяжно спускался с небес, украшенных жарко блестящим солнцем, к яркому космопорту-скале. Несомненно, «Золотое сердце» произвело здесь фурор, и Триллиан была польщена. Она услышала, как Зафод топочет и насвистывает где-то в недрах корабля.

— Как ты там? — спросила она по внутренней связи.

— Порядок, — ответил он бодро, — ужас как хорошо.

— Ты где?

— В туалете.

— И что ты там делаешь?

— Сижу.

— А скоро выйдешь?

— Нет, тут останусь.

Часа через два стало очевидно, что Зафод тверд в своем решении, и корабль вновь поднялся в небо, даже не спустив трапа.

— Охохонюшки! — воскликнул компьютер Эдди.

Триллиан терпеливо кивнула, побарабанила пальцами по столу и нажала кнопку внутрисвязи:

— Думаю, в веселье из-под палки ты сейчас не нуждаешься.

— Видимо, нет, — ответил Зафод неизвестно откуда.

— Думаю, активный спорт поможет тебе не замыкаться на собственных переживаниях.

— Твои идеи — мои идеи, — согласился Зафод.

«ДОСУГ В МИРЕ НЕСБЫТОЧНОГО» — вот какой заголовок привлек внимание Триллиан, когда некоторое время спустя она вновь уселась на диван с «Путеводителем». И меж тем как «Золотое сердце» неслось с невероятной скоростью в неопределенном направлении, Триллиан прихлебывала какое-то неудобоваримое творение нутримата и читала о том, как научиться летать.

Вот что написано в «Путеводителе» об искусстве полета:

Полет — это искусство, а точнее сказать, навык.

Весь фокус в том, чтобы научиться швыряться своим телом в земную поверхность и при этом промахиваться.

Попробуйте проделать это в погожий денек, рекомендует «Путеводитель».

Первый этап прост.

От вас требуется одно — решительно кинуться вниз, не боясь ожидающей вас физической боли.

То есть больно будет, если вам не удастся промахнуться мимо земли.

Большинству людей промахнуться не удается, и чем больше усилий они прилагают, тем крупнее вероятность столкновения с землей.

Безусловно, вся сложность во втором этапе — в промахивании.

Главное — промахнуться мимо земли случайно. Нет смысла специально стараться пролететь мимо, поскольку это просто невозможно. Нет, вся штука в том, что на полдороге к земле вы должны на что-то отвлечься, позабыв и о перспективе падения, и о земле, и о том, как вам будет больно, если не удастся промахнуться.

Весьма сложно отвлечь ваше внимание от этих трех вещей за неполную секунду, которой вы располагаете. И потому большинство людей после первых неудач разочаровываются в этом увлекательном, зрелищном спорте.

Однако же если в решающий момент вам посчастливится нежданно отвлечься на умопомрачительную пару ног (щупалец, ложноножек, в зависимости от вашей видовой принадлежности и/или личных вкусов), или на взрыв бомбы неподалеку, или на внезапное явление ужасно редкого жука на соседней былинке — тогда-то, к своему изумлению, вы увильнете от всякого столкновения с землей, точнее, останетесь болтаться в каких-то считанных дюймах над ее поверхностью. Со стороны это может выглядеть несколько глупо.

В этот миг необходимо полное, глубочайшее хладнокровие.

Болтайтесь над землей и парите, парите и болтайтесь.

Забудьте, сколько вы весите (забудьте, что вы вообще что-то весите), и просто позвольте ветру поднимать вас все выше.

Не слушайте окружающих — ничего полезного они не скажут.

Скорее всего до вас донесутся восклицания типа: «Боже праведный, ты, что, летаешь? Быть такого не может!»

Жизненно важно не верить им — а то правда внезапно окажется на их стороне.

Воспаряйте все выше и выше.

Потренируйтесь делать пике, вначале простое, а потом, мерно дыша, лягте в дрейф над верхушками деревьев.

НИКОМУ НЕ МАШИТЕ.

После нескольких удачных проб вы обнаружите, что отвлечься становится все проще и проще.

Затем вы освоите массу приемов по управлению своим телом в полете, регулировке скорости, выполнению маневров. Обычно фокус в том, чтобы не слишком сосредоточиваться на своих действиях, но просто пускать их на самотек, точно нечто от вас не зависящее.

Также вы научитесь правильно приземляться — сразу предупредим, что первая попытка выйдет большущим комом.

Есть частные клубы летателей, где вам помогут достичь ключевого самозабвения. В их штате есть специальные работники с удивительными телами и воззрениями. Их задача — в решающий момент выскочить из кустов и продемонстрировать наглядно и/или выразить словесно свою особливость. Настоящим «стопщикам» эти клубы, как правило, не по карману, но можно рекомендовать их как возможное место для временной работы.

— Тс-с-с, — сказал Слартибартфаст. — Слушайте и наблюдайте.

Над древним Криккитом сгустилась ночь. Небо было пусто и черно. Сквозь мрак виднелись лишь огни ближнего городка. Ветерок приносил оттуда мирные бытовые звуки. Слартибартфаст, Форд и Артур остановились под ароматно пахнущим деревом. Присев на корточки, Артур ощутил под ладонями инфоиллюзии почвы и травы. Размял их между пальцами. Почва производила впечатление тяжелой и вязкой, трава была упруга. Что ни говори, а Криккит казался приятным во всех отношениях местечком.

Однако на взгляд Артура, абсолютно черный небосвод придавал всему идиллическому, несмотря на сумрак, пейзажу какой-то зловещий оттенок. И все же, рассудил Артур, это дело привычки.

Кто-то коснулся его плеча. Артур поднял глаза. Слартибартфаст молча указал ему на ту сторону холма. Артур увидел вереницу крохотных огоньков, что, качаясь и приплясывая, медленно двигались к ним.

Вскоре стали различимы и звуки, а затем стало понятно, что это маленькая кучка людей, и держат они путь домой, в город.

Они прошли очень близко от наблюдателей под деревом, размахивая фонарями, от чего по траве и листве скакали забавные «зайчики», радостно болтая между собой и самым натуральным образом распевая песню о том, как все чуд-чуд-чудесно на свете, как они счастливы, как здорово они потрудились на ферме и как приятно возвращаться домой, где ждут жены и дети. Затем следовал маленький припев насчет того, что в это время года цветы благоухают на редкость благостно и какая жалость, что бедная собака сдохла, так и не увидев своих любимых цветочков. Артуру невольно представилось, как Пол Маккартни, восседая с ногами в кресле у камина, мурлычет эту песенку Линде и соображает, что бы такое купить на доходы с нее — то ли Эссекс, то ли Ирландию.

— Повелители Криккита, — выдохнул Слартибартфаст голосом призрака.

Артур, погруженный в мысли об Эссексе и Ирландии, на миг растерялся. Затем, вернувшись к реальности, осознал, что все равно не понимает, куда клонит старец.

— Кто? — переспросил он.

— Повелители Криккита, — повторил Слартибартфаст. Если и раньше он изъяснялся тоном призрака, то теперь это был вообще некий сильно простуженный житель Аида.

Артур уставился на компанию фермеров, пытаясь свести воедино крохи информации, которыми располагал.

Безусловно, это были не земляне, хотя все различия состояли в чуть-чуть слишком высоком росте, излишней худобе, угловатости и бледной, почти белой коже. Но в общем и целом они смотрелись довольно приятно. Правда, в них проглядывала некоторая чудаковатость — не хотел бы Артур ехать с ними в одном купе, — но вся эта чудаковатость сводилась к чрезмерному добродушию и любезности, а не каким-то изъянам. Непонятно, с чего вдруг Слартибартфаст принялся пришептывать, как в радиорекламе какого-нибудь жуткого фильма о лесорубах, берущих на дом халтуру?

Да, но ведь вся эта история с Криккитом ничуть не лучше. Артур не совсем понял, какая связь между игрой, которая на Земле называлась крикетом, и…

Слартибартфаст точно прочел его мысли.

— Игра, которую вы именовали крикетом, — проговорил он, точно из жерла преисподней, — относится к числу забавных капризов родовой памяти, благодаря которым многие концепции и образы продолжают жить в сознании, хотя их истинный смысл потерян во мгле времен. Из всех цивилизаций и племен Галактики только англичане могли воскресить воспоминание о самых ужасных войнах в истории Вселенной и превратить его в чрезвычайно замысловатую, нудную и бесцельную игру. Извините, но таково общее мнение о ней. Мне крикет вообще-то нравится, — добавил он, — но на взгляд большинства, вы в наивности своей создали ужасную пошлость. Особенно этот момент, когда нужно угодить в калитку маленьким красным мячиком. Настоящее издевательство.

— Угм, — произнес Артур, глубокомысленно морща лоб, чтобы никто не усомнился в маневренности его извилин, — угу.

— А вот это, — сказал Слартибартфаст, перейдя на загробный хрип и указывая на компанию криккитян, которые удалялись в сторону города, — те самые, с кого все началось. А случится это сегодня. Пойдемте за ними и посмотрим сами.

Тихо проскользнув под ветками, они поднялись вслед за веселой компанией по тропке в гору. Против инстинкта не попрешь — наши герои невольно двигались опасливо, даже воровато, хоть и знали, что с тем же успехом могли трубить в трубы и вопить: «Ату!» — инфоиллюзию это бы не спугнуло.

Артур обратил внимание, что двое криккитян завели новую песню — милую романтическую балладу, которая словно парила в прохладном ночном воздухе. Услышь ее Маккартни, она мигом подарила бы ему Кент и Суссекс и позволила бы всерьез задуматься о приобретении Хэмпшира.

— Ты наверняка знаешь, что сейчас произойдет, — сказал Слартибартфаст Форду.

— Я? — изумился Форд. — Откуда?

— Ты разве не изучал в школе древнюю историю Галактики?

— Моя киберкабинка была позади Зафода, — пояснил Форд, — это очень отвлекало. Хотя я узнал немало сногсшибательных вещей.

В этот момент Артур заметил странную особенность песни, которую распевали криккитяне. На восьмом такте этой баллады, который сам по себе мог бы сделать Маккартни полноправным хозяином Винчестера, не говоря уже об окрестностях, текст стал каким-то странным. Говоря о свидании с девушкой, автор соблазнял ее прогуляться не «при луне» или «под звездным небом», но просто «по траве», что показалось Артуру излишне прозаичным. Но тут он поднял глаза на ужасающе голый небосклон и остро ощутил всю важность этой детали. При взгляде на это небо мерещилось, будто ты один-одинешенек во Вселенной. Артур поделился своим впечатлением с друзьями.

— Нет, — сказал Слартибартфаст, ускоряя шаг, — жители Криккита никогда не восклицали про себя: «Мы одни во Вселенной». Видите ли, они окружены колоссальным Пылевым Облаком. Одно только их солнце и их планета, на самом краю восточной оконечности Галактики. Из-за Пылевого Облака они испокон веку не интересуются небом — все равно там пусто. Ночью оно абсолютно черное. Днем светит солнце, но на солнце не очень-то посмотришь — они и не пытаются. В общем, неба они и не замечают. Как будто у них в зрачках слепое пятно на 180 градусов от горизонта до горизонта.

Понимаете, мысль «Мы одни во Вселенной» их ни разу не посещала, потому что до сегодняшнего вечера они вообще не знали о существовании Вселенной. До сегодняшнего вечера.

Он двинулся дальше, а его слова гулко повисли в воздухе.

— Представьте себе, ни разу не подумать: «Мы одни-одинешеньки» — просто потому что не знаешь, что можно жить по-другому.

И вновь зашагал вперед.

— Боюсь, это зрелище подействует вам на нервы, — предупредил он.

Тут наблюдатели услышали высоко в безглазых небесах тоненький визг. Они тревожно задрали головы, но пока ничего не было видно.

Затем Артур заметил, что идущая впереди компания тоже обратила внимание на визг и пришла в замешательство. Криккитяне смотрели друг на друга, направо, налево, вперед, назад, даже на землю. Но только не вверх.

Ужасное потрясение, которое они испытали, когда, завывая и гремя, горящий звездолет упал с небес, врезавшись в холм примерно в полумиле от них, словами не передашь.

Кое-кто с придыханием произносит имя «Золотое сердце», другие благоговейно повествуют о «Бистроматолете».

Но несть числа тем, кто упивается историей «Звездного Титаника», легендарного корабля-колосса. И поистине, она того стоит. Этот величественный, сказочно-роскошный лайнер сошел со стапелей знаменитого Артефактоволя — астероида-верфи — несколько сот лет тому назад.

Умопомрачительно красивый, уникально огромный и к тому же самый уютный корабль в истории Галактики (точнее, в нынешней, сильно обкарнанной опровержениями версии этой самой истории — подробности см. ниже, в главе о «Движении за Реальное Время») имел несчастье быть построенным в эпоху младенчества физики невероятности, задолго до постижения законов этой смутной и дикорастущей научной отрасли.

Инженеры и конструкторы в своей великой наивности решили снабдить «Титаник» экспериментальным генератором невероятностного поля, которое, по их расчетам, должно было обеспечить бесконечную невероятность каких бы то ни было неполадок на борту.

Они и не догадывались, что всем вычислениям в области невероятности свойственны квазивзаимообратимость и кольцеобразность, благодаря чему все Бесконечно Невероятное почти немедленно осуществляется в реальности.

Ах, как прекрасен — аж глазам больно — был «Звездный Титаник», когда, точно арктурианский мегавакуумный серебристый кит, он качался в лазерных тенетах гибких строительных лесов. Сияющее облако булавок и иголок на знойно-черном бархате открытого космоса. Но едва сойдя со стапелей, он и первой своей радиограммы — сигнала SOS — передать не успел, как все его системы беспричинно отказали.

Однако это событие оказалось не только кошмарным крахом одной начинающей науки, но и апофеозом другой. Было неопровержимо доказано, что количество зрителей, смотревших телерепортаж о запуске «Титаника», превосходило все население Вселенной на тот момент. Этот факт был расценен как величайшее достижение социологии телевидения.

Другой суперсенсацией тогдашней прессы стала вспышка сверхновой звезды, в которую несколько часов спустя превратилась звезда Неавоось. В системе Неавооси находятся — то есть находились — крупнейшие страховые компании Галактики.

Меж тем как об этих звездолетах, а также других кораблях-легендах, например линкорах Галактической Армады («Храбром», «Безрассудном» и «Камикадзе»), говорят с благоговением, гордостью, упоением, энтузиазмом, восторгом, симпатией, сожалением, завистью, ревностью — в общем, почти со всеми людскими эмоциями, но подлинного чувства изумления удостоился лишь корабль, который всем вышеперечисленным не чета — «Криккит-1», первый звездолет, который построили криккитяне.

«Криккит-1» не был хорошим кораблем. Отнюдь.

Это была безумная колымага из подручных материалов. Казалось, его соорудили где-то в сарае — собственно, так оно и было. Корабль этот был изумителен не своей конструкцией (мягко говоря, неудачной), но самим фактом своего появления. Между мигом, когда криккитяне впервые узнали о существовании космоса как такового, и запуском этой первой ласточки среди космических кораблей прошел ровно год.

Пристегиваясь ремнями, Форд Префект только возносил хвалу судьбе за то, что это всего лишь безопасная инфоиллюзия. По жизни он не согласился бы взойти на борт такого корабля даже за всю рисовую водку страны Китай. Первая реакция: «На соплях держится». Вторая реакция: «Извините, можно выйти?»

— И что, эта штука полетит? — спросил Артур, сочувственно косясь на связанные веревочками трубы и приклеенные к картонной обшивке провода, что составляли интерьер корабля.

Слартибартфаст уверил его, что полет состоится, что они в полной безопасности, что их ожидает крайне поучительное, хоть и довольно мучительное зрелище.

Форд с Артуром решили покориться судьбе и претерпеть мучения.

— Сходить с ума, так сходить, — рассудил Форд.

Впереди них сидели трое пилотов. Разумеется, экипаж не реагировал на присутствие посторонних — ведь их тут, в сущности, и не было. Три пилота были одновременно и конструкторами корабля. Это они шли в тот вечер по тропе, распевая мелодичные, проникновенные песни. Авария инопланетного звездолета сдвинула какие-то шарики в их головах. День за днем они исследовали останки сгоревшего корабля, разгрызая секрет за секретом, распевая звонкие кораблеразборочные марши. Затем они построили собственный корабль — он-то и готовился сейчас к взлету. Это было их творение, и сейчас они пели о нем песенку, изливая в ней двойную радость успеха и обладания. Припев был немного печальный. В нем они выражали сожаление, что из-за работы им приходилось долгими часами корпеть в сарае, не видя ни жен, ни детей, которые страшно по ним скучали, но подбадривали их бесконечными новостями о приключениях растущего щенка.

«Трень-сдззз…» — корабль взлетел.

Он с грохотом понесся по небу, словно точно знал, что делает.

— Быть такого не может, — сказал Форд, когда наблюдатели оправились от ускорения, а корабль уже рассекал верхние слои атмосферы. — Быть такого не может. Будь ты хоть семи пядей во лбу, но за год спроектировать и построить такой корабль… Не верю. Докажете — все равно не поверю. — И уставился в крохотный иллюминатор — на кромешную тьму.

Некоторое время полет протекал без происшествий, и Слартибартфаст включил убыстренную перемотку.

И потому вскорости они оказались у внутренней границы сферического, полого изнутри Пылевого Облака, со всех сторон окружавшего Криккит и его солнце.

Пространство не просто изменило текстуру и состав. Мерещилось, будто мрак гудит, с треском лопается на носу корабля. И мрак этот был особый — студеный, беспросветный, тяжелый мрак ночного неба над Криккитом.

Холод, тяжесть, беспросветность потихоньку проникли в сердце Артура, и он остро ощутил переживания пилотов-криккитян, повисшие в воздухе кабины, точно грозовое электричество. Они находились перед Рубиконом исторического самосознания своего народа. Это был рубеж, за который никто из криккитян не заглядывал даже в мечтах, поскольку не знал о его существовании.

Тьма пылевого облака сдавила корабль. Внутри царила историческая тишина. Миссия «Криккита-1» заключалась в том, чтобы выяснить, есть ли что-то с той стороны неба, откуда, вероятно, и происходил разбившийся корабль. Может, там находится другая планета — ох, как трудно далось это предположение самозамкнутым умам сынов Криккита с его глухой стеной вместо неба.

История собиралась с силами, чтобы нанести криккитянам новый удар.

Но тьма — глухой кокон, оберегающий внутренний мрак, — все еще гудела вокруг корабля. Стена, казалось, все близилась и близилась, густела и густела, тяжелела и тяжелела. И вдруг исчезла.

Корабль вылетел из облака.

Пилоты увидели алмазную россыпь созвездий — и их души в ужасе взвыли.

Некоторое время они летели вперед, неподвижные на фоне глазастого тела Галактики, которое само было неподвижно на фоне бесконечных просторов Вселенной. А потом развернулись.

— Это необходимо убрать, — сказали криккитяне, направив корабль в сторону дома.

На обратном пути они спели немало мелодичных, наполненных глубоким смыслом песен на темы мира, справедливости, нравственности, культуры, спорта, семейной жизни и ликвидации всех прочих форм жизни.

— Думаю, теперь вам ясно, как все случилось, — сказал Слартибартфаст. Он медленно размешивал ложкой свой искусственный кофе, тем самым приводя в движение жидкие интерфейсы между реальными и нереальными числами, между интерактивными перцепциями сознания и Вселенной, что, в свою очередь, изменяло матрицы потаенной субъективности, которая и позволяла его кораблю лихо переиначивать саму сущность пространства и времени.

— Да, — произнес Артур.

— Да, — произнес Форд.

— А что я должен делать с этой куриной ножкой? — спросил Артур.

Слартибартфаст окинул его суровым взглядом и сказал:

— Да просто вози ею по тарелке. — И продемонстрировал, что именно надо делать.

Последовав его примеру, Артур ощутил легкую вибрацию: в куриной ножке, четырехмерно движущейся сквозь пятимерное (если верить Слартибартфасту) пространство, пульсировала некая математическая функция.

— Не прошло и дня, как все жители Криккита превратились из обаятельных, сердечных, умных…

— …хоть и чудаковатых… — вставил Артур.

— …обыкновенных людей, — продолжал Слартибартфаст, — в обаятельных, сердечных, умных…

— …чудаковатых…

— …маньяков-ксенофобов. Идея существования Вселенной, так сказать, не вписывалась в их картину мира. Они просто не были способны с ней свыкнуться. И потому со всем своим обаянием, сердечием, умом, чудаковатостью, если хотите, решили ее уничтожить. Что такое, Артур?

— Что-то мне это вино не очень нравится, — сказал тот, обнюхивая бокал.

— Ну так отошли его обратно. Все это элементы математического процесса.

Артур так и поступил. Ему не понравилась топография ухмылки официанта, но это ничего — Артур с детства не любил никаких графиков.

— Куда теперь? — спросил Форд.

— Назад, в Зал информационных иллюзий, — ответил Слартибартфаст, промокая губы математической моделью бумажной салфетки, — смотреть вторую часть.

— Криккитяне, — сказал Его Высочайшая Судебная Инстанция, УБНДР (Ученейший, Беспристрастный и На Диво Раскованный) Председатель Судейской Коллегии Общегалактического трибунала, который рассматривал дело о военных преступлениях Криккита, — они, ну сами понимаете… Это просто довольно милые ребята, которые, так уж вышло, увлеклись идеей всех поубивать. Черт, по себе знаю — иногда утром просыпаешься, так просто руки чешутся… Ну да фиг с ним. Лады, — продолжал он после того, как закинул ноги на ограждение и удалил постороннюю нитку из своих пляжных шлепанцев (форма обуви, предписанная протоколом), — отсюда следует, что вряд ли кому захочется жить с этими ребятами в одной Галактике.

И был абсолютно прав.

Нашествие криккитян на Галактику было настоящим кошмаром. Тысячи и тысячи громадных криккитянских крейсеров вывалились как снег на голову из гиперпространства и одновременно атаковали тысячи и тысячи крупных планет. Вначале они захватывали стратегические ресурсы для сооружения кораблей новой волны, а потом хладнокровно превращали обобранные планеты в прах и пыль.

Галактика, в то время наслаждавшаяся периодом необычайного спокойствия и процветания, опешила, как человек, вышедший полюбоваться природой, а встретивший разбойников.

— Я хочу сказать, — продолжал Председатель, озирая ультрасовременный (дело было десять биллионов лет назад, и «ультрасовременный стиль» предполагал злоупотребление нержавеющей сталью и волнистым бетоном) и просторный зал суда, — что эти ребята — самые натуральные фанатики.

Что также было верно. Это единственное удовлетворительное объяснение необъяснимой быстроты, с которой криккитяне взялись осуществлять свою новую главную цель в жизни: уничтожение всего, что не есть Криккит.

Аналогично только эта версия объясняет, почему они столь молниеносно создали суперсложную науку и технику, необходимые для производства тысяч крейсеров и миллионов страшных белых роботов.

Это белое воинство сеяло глубочайший ужас в сердцах всех, кто с ними сталкивался, — правда, в большинстве случаев ужас длился недолго, обрываясь вместе с жизнью реципиента. То были жестокие и упрямые летающие боевые машины. Они размахивали многофункциональными боевыми битами, которые в одном режиме разваливали дома, в другом испускали жгучие омни-деструктивные лучи, а в третьем метали разнообразные гранаты — от простых зажигательных до макси-бумных гиперядерных устройств, которыми можно взорвать большую звезду. Одним ударом биты по гранате робот одновременно выдергивал чеку и с феноменальной меткостью поражал ею цели на расстоянии от считанных ярдов до сотен тысяч миль.

— Лады, — снова сказал Председатель, — наша взяла.

Помолчал, жуя резинку.

— Наша взяла, но хвалиться тут нечего. Это самое — галактика средней величины против одной мелкой планетки, и сколько мы колупались? Секретарь Суда, алло!

— Ваша честь? — спросил малорослый строгий мужчина в черном, поднявшись со своего места.

— Сколько мы колупались, братец?

— Ваша честь, дать точный ответ несколько сложно. Время и расстояния…

— Спокойно, приятель, валяй округленно.

— Ваша честь, вряд ли возможно прибегать к округлениям в подобн…

— Невозможно только штаны через голову надеть. Ну же, будь дерзким!

Секретарь Суда только захлопал глазами. Очевидно, он вместе с большинством юристов Галактики считал Председателя (известного в частной жизни под странным именем Зипо Биброк 5х10 в восьмой степени) довольно неприятным субъектом. Несомненно, он был хамом и фанфароном. Судя по всему, он мнил, что обладание величайшим в истории талантом к юриспруденции дает ему право выделывать что заблагорассудится — и, увы, не ошибался.

— Э-э… гм, ваша честь, примерно две тысячи лет, — пробурчал сквозь зубы секретарь.

— А сколько народу положили?

— Два гриллиона, ваша честь. — Секретарь сел. Если бы в этот миг его сфотографировали влагочувствительной камерой, стало бы видно, что он слегка дымится.

Председатель вновь обозрел зал суда, где присутствовали сотни высочайших чиновных особ со всей Галактики, все в своих официальных костюмах или телах (в зависимости от метаболизма и обычаев). За стеной из тотальностойкого стекла стояли представители криккитян, глядя на всех этих чужаков, слетевшихся их судить, со спокойным, вежливым отвращением. То был наиважнейший момент в истории юриспруденции, и Председатель это сознавал.

Он вынул изо рта жвачку и прилепил ее под сиденье.

— Целая куча мертвяков, — заметил он.

Аудитория мрачным молчанием выразила свою солидарность с этим мнением.

— Так-то вот. Как я сказал, это милые ребята, но никому неохота жить с ними в одной Галактике, ежели они собираются продолжать дальше в том же духе. То есть если не научатся смотреть на вещи попроще. Я хочу сказать, что получится одна бесконечная нервотрепка, верно ведь? Брр-брр-брр, вдруг они завтра снова на нас нападут, верно? Мирное сосуществование на соплях, верно? Принесите мне воды, кто-нибудь, спасибо.

Развалившись в кресле, он глубокомысленно отхлебнул из стакана.

— Ладно, послушайте-ка, что я вам скажу. Итак: эти ребята, сами понимаете, имеют право на свое мнение о Вселенной. А согласно их мнению. Вселенная оскорбила их своим существованием, а они дали ей сдачи и были правы. Звучит дико, но, думаю, вы согласны. Они верят в…

Он заглянул в бумажку, извлеченную из заднего кармана своих протокольных джинсов.

— Они верят в «мир, справедливость, нравственность, культуру, спорт, семейную жизнь и ликвидацию всех прочих форм жизни».

И пожал плечами.

— Я лично слыхивал вещи и похуже.

После чего задумчиво почесал свое тело пониже живота.

— О-хо-хм, — произнес он.

Еще раз отхлебнул из стакана с водой, затем поглядел сквозь него на свет и нахмурился. Повертел стакан в руках.

— Эй, к этой воде что-нибудь подмешано? — вопросил он.

— Э-э, нет, ваша честь, — нервно ответил Судебный Пристав, который и принес стакан.

— Так унесите ее, — рявкнул Председатель, — и подмешайте к ней что-нибудь. У меня есть идея. — Отодвинув стакан, он подпер голову рукой и заговорил: — Слушайте, что я вам скажу.

Решение было блестящим. Состояло оно в следующем:

Планету Криккит следовало на веки вечные заключить в кокон из темпоральной канители, внутри которого жизнь будет продолжаться с почти бесконечной медлительностью. Кокон будет преломлять свет и потому пребудет незримым и непроницаемым. Вырваться из кокона абсолютно невозможно — если только кто-то не отопрет наружный замок.

Когда вся остальная Вселенная бесповоротно окончит свои дни, когда все сущее придет к своей кончине (разумеется, в то время еще не знали, что «Конец Вселенной» — это помпезный ресторан) и не будет больше ни жизни, ни материи, тогда только нити темпоральной канители расплетутся, и планета Криккит со своим солнцем вылетит наружу, чтобы влачить, как ей и мечталось, уединенное существование в сумраке Вселенского Ничто.

Замок будет размещен на астероиде, медленно обращающемся вокруг кокона.

Ключом станет символ Галактики — Трикетная Калитка.

Прошло два месяца. Зипо Биброк 5х10 в восьмой степени, обрезав выше колена свои протокольные джинсы Верховного галактического судьи, отправился тратить свои астрономические судейские гонорары в разных солнечных местах.

В данный момент мы видим его лежащим на алмазном песке, причем уже знакомая нам миленькая присяжная заседательница натирает ему спину «Калантинской эссенцией». Это девушка с кожей, подобной лимонному шелку, сульлафиньянка из области Галактики, лежащей за Туманным Поясом Яги. Она страшно увлечена юриспруденцией в лице всех ее аспектов и представителей.

— Слышал новость? — спросила она.

— Ууууйяяяя-ха! — вскричал Зипо Биброк 5х10 в восьмой степени.

С чего вдруг — мог бы пояснить только очевидец. В инфоиллюзионном фильме эта сцена была реконструирована по свидетельствам из вторых рук.

— Не-а, — добавил он, когда причины для ууууйяяяхаханья отпали.

Он заворочался, подставляя свое тело первым лучам третьего и величайшего из трех солнц девственной планеты Водья, которое только что выбралось из-за красивейшего в целой Вселенной горизонта, тем самым увеличив до максимума предлагаемую загорающим мощность.

Соленый бриз прилетел со спокойного моря, пошатался над пляжем и вновь вернулся в море, размышляя, куда бы еще сунуться. В безумном порыве он вновь устремился на пляж и опять вернулся к морю.

— Надеюсь, это не хорошая новость, — пробормотал Зипо Биброк 5х10 в восьмой степени, — хорошей я просто не выдержу.

— Сегодня был приведен в исполнение твой приговор по делу Криккита, — сказала девушка величественно. Никакой величественной интонации для этой элементарной информации не требовалось, но такой уж выдался день — величественный. — Это сказали по радио, — пояснила она, — когда я ходила на яхту за маслом.

— Ага, — пробурчал Зипо, роняя голову на алмазный песок.

— И еще кое-что произошло.

— Мммм?

— Как только темпорально-канительный кокон заперли на замок, — сказала она, на миг отвлекшись от растирания спины Зипо, — выяснилось, что один криккитский крейсер, который пропал без вести и считался погибшим, вовсе не погиб. Он появился и попытался захватить Ключ.

Зипо резко сел на песке:

— Чего-о?

— Да все нормально, — произнесла она голоском, который угомонил бы даже Большой Взрыв. — Как сказали, произошел недолгий бой. Ключ и крейсер были уничтожены и развеяны на все стороны пространства и времени. Судя по всему, они исчезли навеки.

Улыбнувшись, она выжала на свои пальцы еще несколько капель «Калантинской эссенции». Успокоенный, Зипо опять растянулся на песке.

— Сделай это самое… что ты сделала минуты две назад, — пробормотал он.

— Это? — спросила она.

— Нет, нет, — сказал он, — это.

Она сделала еще одну попытку.

— Так?

— Ууууйяяяя-ха!

Это тоже не поймешь без контекста.

С моря снова приплелся соленый бриз.

По пляжу бродил волшебник, но в нем никто не нуждался.

— Нет на свете ничего, что было бы потеряно навеки. Кроме Халезмийского собора, — проговорил Слартибартфаст. Его лицо казалось алым в свете свечки, которую робот-официант все порывался унести.

— Какого собора? — удивленно переспросил Артур.

— Халезмийского. Это было, когда я занимался исследованиями по заказу Движения за Реальное Время…

— Какого движения? — снова удивился Артур.

Старец умолк, собираясь с мыслями, чтобы наконец-то завершить эту историю. Робот-официант, скользя по пространственно-временным матрицам с одновременно подобострастным и угрюмым видом, цапнул свечку и унес ее. Они уже получили счет, убедительно поспорили о том, кто ел спагетти и сколько бутылок выпили, чем, как смутно сознавал Артур, успешно вывели корабль из субъективного пространства на орбиту незнакомой планеты. И теперь официанту не терпелось доиграть свою роль в балагане до конца и вытурить всех из бистро.

— Вам все станет ясно, — сказал Слартибартфаст.

— Скоро?

— Через минуту. Слушайте. Потоки времени сейчас ужасно загрязнены. В них плавает масса мусора — наподобие отходов и обломков кораблекрушений. И все больше этого утиля попадает назад в физический мир. Возмущения в пространственно-временном континууме, этакие протечки, знаете ли.

— Слыхивали, — заметил Артур.

— Послушай, так куда же мы летим? — спросил Форд, нетерпеливо отодвигая свой стул. — Потому что мне ужасно хочется туда наконец попасть.

— Мы летим, — медленно, с расстановкой сказал Слартибартфаст, — чтобы опередить криккитянских роботов и помешать им обрести недостающие части Ключа, которые они ищут, чтобы выпустить планету Криккит из темпорально-канительного кокона и выпустить на свободу своих безумных Повелителей и остальную армию роботов.

— Просто ты упомянул какую-то вечеринку, вот я и подумал… — протянул Форд.

— Упомянул, — подтвердил Слартибартфаст, уронив голову на грудь.

Он понял, что совершил оплошность — слово «вечеринка» вызывало у Форда Префекта какое-то нездоровое возбуждение. Причем с каждым новым витком трагической истории Криккита и его народа Фордом Префектом все сильнее овладевало желание танцевать с девушками и пить, пить и танцевать.

Старец сознавал, что лучше было бы до последнего момента молчать о вечеринке. Но слово не воробей, а все же вылетело, и теперь Форд Префект уцепился за идею вечеринки со всем рвением арктурианской мегапиявки, которая, крепко прильнув к жертве, откусывает ей голову и забирает звездолет жертвы себе.

— И скоро мы там будем? — спросил Форд, просияв.

— Как только я объясню вам, зачем нам туда надо.

— Я-то и так знаю, зачем мне туда надо, — пробормотал Форд и откинулся на спинку дивана, заложив руки за голову и ухмыляясь своей коронной мурашки-по-спине-посылающей ухмылкой.

Все больше распространяется мнение, что путешествия во времени представляют собой угрозу экологии, так как влекут за собой загрязнение истории.

Теория и практика путешествий во времени пространно описаны в соответствующих статьях «Большой Галактической Энциклопедии». Правда, эта наука темпоральных перемещений недоступна для всех, кто не изучал высочайшую гиперматематику по крайней мере в течение четырех жизней. Поскольку до изобретения самой машины времени подобный студенческий подвиг был просто физически невозможен, совершенно непонятно, каким образом люди изначально умудрились эту машину изобрести. Есть гипотеза, что машина времени, как ей и положено по определению, была изобретена во всех эпохах одновременно, но это явная чушь.

Вся беда в том, что масса исторических событий тоже оказалась явной чушью.

Вот один пример. Возможно, некоторым он покажется маловажным, но жизнь многих других он буквально перевернул. Значение этого события уже в том, что именно оно стало первым толчком к учреждению Движения за Реальное Время. (Первым? А может, итоговым? Это зависит от того, в какую сторону, по вашему мнению, движется история. А этот вопрос на данный момент не имеет однозначного ответа.) Есть (был и сплыл?) один поэт. Звали его Лаллафа, и написал он «Песни Долгой Страны» — цикл стихотворений, которые вся Галактика единодушно признала величайшими стихами всех времен и народов.

Эти стихи несказанно прекрасны (доселе были несказанно прекрасны?). То есть человека, возжелавшего поделиться впечатлениями от них, очень скоро переполняло столь сильное душевное волнение, чувство единения с истиной, ощущение цельности и нераздельности всего сущего и т. п., что оставалось только выбежать на улицу, стремглав обогнуть квартал и перехватить в ближайшем баре рюмочку меры всех вещей с содовой. Только после этой процедуры человек вновь мог спокойно воспринимать окружающую действительность. Вот какие чудо-стихи сочинял Лаллафа.

Жизнь поэта прошла в лесах Долгой Страны на планете Эффа. Там он жил, там он сочинял свои шедевры. Он записывал их на высушенных листах хабубры, обходясь и без благ цивилизации, и без жидкости «Штрих». Он описывал лучи солнца в лесу и свои мысли на сей счет. Он описывал тьму в лесу и свои мысли на сей счет. Он описывал девушку, которая его бросила, и свои чрезвычайно образные мысли о ней и ее поведении.

Спустя много лет после его смерти стихи были найдены и произвели фурор. Весть о них мгновенно, точно взошедшее солнце, озарила Галактику. В течение многих веков они были водой и светом для многих множеств людей, чья жизнь иначе была бы куда суше и темнее.

Но вот вскоре после изобретения машины времени руководству одной крупной корпорации по производству жидкости «Штрих» пришло в голову, что, возможно, будь в распоряжении Лаллафы несколько тюбиков высококачественного «Штриха», его стихи оказались бы еще чудеснее. Не худо также устроить, чтобы он сказал несколько слов по этому поводу.

Они пустились в плавание по волнам времени, отыскали Лаллафу и — не без труда — растолковали ему свое предложение. И в конце концов убедили его согласиться. Собственно, они так хорошо его убедили, что он дико разбогател на этом проекте, и девушка, которой попервоначалу было суждено стать героиней столь образного стихотворения, даже не подумала его бросать. Лаллафа и девушка переехали из леса в город, в прелестный шалаш со всеми удобствами, и поэт часто путешествовал в будущее, чтобы блистать остроумием в телевизионных интервью.

Разумеется, ни одного из своих великих стихотворений он так и не написал. Просто руки не дошли. Но эта проблема оказалась легкоразрешимой. Время от времени корпорация по производству «Штриха» просто отправляла Лаллафу на недельку в какое-нибудь курортное место, снабдив его запасом сушеных листьев хабубры и академическим изданием его произведений, дабы он просто списывал их с книги, для правдоподобия уснащая текст мелкими описками и исправлениями.

И теперь многие говорят, что стихи Лаллафы вдруг лишились всякого очарования. Другие возражают, что они ничем не отличаются от тех, какими были изначально, так в чем же перемена? Первые заявляют, что суть проблемы не в этом. В чем именно суть, они сформулировать не могут, но что суть есть и что сама проблема есть, не сомневаются. Чтобы воспрепятствовать повторению подобных порочных инцидентов, они учредили Движение за Реальное Время. Их влияние немало возросло благодаря одному совпадению — спустя неделю после учреждения ДРВ разнеслась весть, что знаменитый Халезмийский собор, снесенный, дабы освободить место для нового ионообогатительного завода, исчез не просто из настоящего, но и из минувшего. Строительство ионообогатительного завода так затянулось, что ради сдачи объекта к сроку конструкторы были вынуждены все дальше и дальше отступать в прошлое. И в итоге вышло так, что Халезмийский собор вообще не был построен — его место еще в начале времен занял завод. Открытки с изображением собора внезапно стали цениться на вес золота.

Итак, история гибнет бесследно. Движение за Реальное Время заявляет, что, подобно тому, как облегчение передвижений в пространстве стерло различия между разными странами и планетами, унифицировало их, так и путешествия во времени постепенно стирают различия между разными эпохами. «Теперь прошлое страшно похоже на чужие страны, — говорят они. — Там все точно такое же, как у нас».

Артур материализовался. Коленки у него подгибались, сердце сжимали спазмы, горло перехватило, конечности ныли. Таковы были обычные болезненные последствия очередной материализации после пользования проклятым телепортом. Артур мужественно решился не позволять себе свыкнуться с ними.

Он поискал глазами остальных.

Их нигде не было видно.

Он вновь поискал их глазами.

Все равно никого.

Он зажмурился.

Вновь раскрыл глаза.

Поискал глазами остальных.

Те упорствовали в своем отсутствии.

Он вновь закрыл глаза, готовясь еще раз проделать всю абсолютно тщетную процедуру высматривания, и только тут, когда его мозг наконец-то принялся обрабатывать увиденное глазами до их зажмуривания, Артур озадаченно наморщил лоб.

Он снова раскрыл глаза, чтобы проверить их первоначальные показания. Озадаченное выражение так и приросло к его лицу.

Если он действительно попал на вечеринку, то явно на очень неудачную. Видимо, такую фиговую, что все остальные гости давно уже разошлись. Тут Артур отбросил эту гипотезу как дурацкую. Очевидно, он находился не на вечеринке, но в некой пещере, либо в лабиринте, либо в тоннеле — точнее нельзя было сказать из-за дефицита света. Артура окружала тьма, кромешная, сырая, какая-то лоснящаяся. И только его собственные прерывистые вздохи слышались в тишине. Артур тихонько кашлянул — и был вынужден долго-долго слушать, как тоненькое призрачное эхо его кашля путешествует по извилистым коридорам и темным залам этого колоссального лабиринта, чтобы в итоге вернуться к нему по этим же коридорам, как бы намекая: «Ау?»

Подобная история повторялась со всяким малейшим звуком и шумом. Что ужасно действовало на нервы. Артур попробовал было напеть под нос одну веселую песенку, но умолк на полутакте, когда она вернулась к нему в обличье заунывного надгробного плача.

Перед его мысленным взором вновь предстали персонажи рассказа Слартибартфаста. Он почти ожидал, что сейчас из тьмы выступят церемониальным шагом ужасные белые роботы и расправятся с ним. Он затаил дыхание. Роботы не появлялись. Он шумно перевел дух. Теперь он вообще не знал, чего ждать.

Однако кто-то или что-то ожидал его тут, потому что вдали во тьме вспыхнула зеленым огнем таинственная неоновая надпись вроде вывески:

Надпись погасла, причем то, как именно она погасла, Артуру никак не понравилось. Она погасла, сверкнув напоследок с каким-то демонстративным презрением. Артур попытался внушить себе, что это просто воображение шалит. Неоновые вывески либо горят, либо не горят, в зависимости оттого, проходит ли в данный момент сквозь них электрический ток. И — втолковывал он себе — ни одна вывеска просто технически не способна переходить из одного режима в другой с демонстративным презрением. Поплотнее закутавшись в халат, Артур затрясся.

Вдруг в недрах тьмы опять загорелись неоновые знаки. На этот раз это было нечто совершенно непостижимое. А именно: многоточие и запятая. Вот такие:

Только не черным по белому, а зеленым светом по тьме.

После одной-двух секунд вдумчивого созерцания Артур сообразил, что этим его предупреждают, что предложение еще не окончилось. Предупреждают с какой-то почти сверхчеловеческой педантичностью, отметил он. Как минимум с нечеловеческой.

Тут появился финал предложения:

Артур Дент пошатнулся. Заставил себя присмотреться к вывеске. «АРТУР ДЕНТ», и все тут. Артура опять шатнуло.

Надпись вновь погасла, погрузив изумленного Артура во тьму. На его сетчатке мерцал лишь тусклый красный контур его имени — остаточный след.

— нежданно заявила надпись.

Но спустя минуту добавила:

Хладный, как змея, ужас, все это время витавший над Артуром в ожидании подходящего случая, осознал, что его время пришло, и ринулся в душу землянина. Однако Артур не сдался без боя. Он попытался было настороженно, но стойко припасть к земле, как делал это герой какого-то телефильма, но, должно быть, у того были лучше развиты коленные мышцы. Артур воровато вгляделся в тьму впереди.

— Э-э, ау? — вымолвил он.

Прочистив глотку, он вновь воззвал ко тьме, на этот раз громче и без приставки «э-э». Вместо ответа в дальнем конце коридора начали бить в большой барабан. Во всяком случае, так казалось.

Прислушавшись, Артур сообразил, что это стучит его собственное сердце.

Еще раз прислушавшись, Артур пришел к выводу, что это все же не сердце, а барабан в дальнем конце коридора.

Круглые капельки пота выступили на его лбу, собрались с силами и покатились вниз. Артур оперся рукой об пол — для устойчивости, ибо поза настороженного охотника не очень-то получалась. Надпись вновь обновилась. Теперь она гласила:

Затем добавила:

И в очередной раз погасла. В очередной раз погрузив Артура во тьму. Его глаза были готовы выскочить из своих орбит, и Артур сам не знал, почему: то ли они желали получше разглядеть то, что впереди, то ли, наоборот, ретироваться.

— Ау? — вновь воззвал Артур, пытаясь придать своему голосу оттенок хриплой, агрессивной самоуверенности. — Есть здесь кто-нибудь?

Ответа не последовало. Ну вообще никакого.

Это взволновало Артура куда сильнее, чем какой бы то ни было из возможных ответов. Он начал пятиться прочь от жуткого ничто. И чем дальше пятился, тем глубже его душа уходила в пятки. Немного погодя он сообразил, что это влияние просмотренных фильмов, где герой частенько пятится от какой-то воображаемой угрозы — прямиком в лапы какой-то угрозе подлинной, поражающей его со спины.

И только тут он догадался срочно обернуться.

Пусто.

Одна только тьма.

Это явилось решающим ударом для его нервов. Он попятился назад, к тому месту, от которого пятился сначала.

Спустя некоторое время до него дошло, что он движется спиной вперед к тому месту, от которого вначале улепетывал.

И был вынужден сознаться, что поступает глупо. Он решил, что безопаснее будет пятиться в ту сторону, куда он пятился сначала, и вновь развернулся.

Тут-то и оказалось, что второе движение его души оказалось верным, ибо за его спиной тихо стояло неописуемо ужасное чудовище. Артур дико возопил. Его кожа рванулась в одну сторону, а скелет — в противоположную, меж тем как мозг серьезно задумался, которое из двух ушей использовать в качестве аварийного выхода.

— Спорим, ты не ждал, что опять со мной свидишься, — проговорило чудище.

Артур невольно удивился — прежде он с этим чудовищем не встречался. Доказательством тому служил сей неоспоримый факт, что до сих пор Артур спал по ночам спокойным сном. Оно было… было… было оно…

Артур захлопал глазами. Чудище стояло совершенно бездвижно. Кого-то оно напоминало…

Ужасный хладный покой снизошел на Артура — он осознал, что перед ним предстало топографическое изображение мухи комнатной, шести футов высотой.

Он подивился, зачем это ему демонстрируют шестифутовую голографическую муху. И чей же голос он слышал?

Голограмма выглядела до озноба жизнеподобно.

Она исчезла.

— А может, я лучше тебе запомнился, — произнес голос, густой, гулкий, злобный голос — точно расплавленная смола с каким-то нехорошим намерением выливалась из котла — в обличье кролика.

Раздался щелчок, и во тьме лабиринта появился кролик, колоссально, ужасающе, кошмарно пушистый и очаровательный кролик — тоже голограмма, но очень качественная: каждый пушистый и очаровательный волосок его пушистой очаровательной шубки казался настоящим. Артур ошеломленно узрел во влажном, очаровательном, немигающем карем глазу кролика собственное отражение.

— Рожденный во тьме, — загремел голос, — вскормленный во тьме. Однажды утром я впервые высунул свою головку в дивный новый мир — и череп мой хрустнул под каким-то примитивным кремневым орудием.

Изготовленным тобой, Артур Дент, и тобой же занесенным. Довольно тяжелым, настолько мне помнится.

Из моей шкурки ты сделал сумку для хранения красивых камешков. Мне это известно, поскольку в следующем перерождении я вернулся к жизни в обличье мухи, а ты меня прихлопнул. Вновь. Только на этот раз ты прихлопнул меня сумкой, сшитой из моей предыдущей шкурки.

Артур Дент, ты не просто жесток и бессердечен, но еще и лишен малейшего понятия о такте.

Голос временно умолк. Артур только беззвучно разевал рот.

— Вижу, сумку ты потерял, — заявил голос. — Что, надоела?

Артур беспомощно покрутил головой. Он хотел объяснить, что вообще-то, напротив, очень любил эту сумку, и очень ее берег, и всюду брал с собой, но по какой-то неизвестной причине после каждого путешествия у него на плече оказывалась совершенно не та сумка. И прямо в этот момент, как ни странно, он впервые заметил, что теперь у него на плече висит сумка из отвратительного искусственного леопардового меха, а не та, которая была у него еще несколько минут назад там, откуда он сюда прибыл. Будь его воля, он бы и в руки такую сумку не взял, и одному Богу известно, что в ней лежит, поскольку это не его сумка, и, конечно, он предпочел бы получить свою подлинную сумку назад, хотя, конечно, ему ужасно жаль, что он столь преждевременно отобрал ее, точнее, сырье для нее, то есть кроличью шкурку, у прежнего владельца, в смысле кролика, к которому он сейчас безуспешно пытался обратиться.

Все, что ему удалось произнести вслух, — это «Эхм».

— Познакомься с тритоном, на которого ты наступил, — произнес голос.

И вот в коридоре перед Артуром предстал тритон: гигантский, чешуйчатый, зеленый. Обернувшись, Артур вскричал благим матом, отпрыгнул назад и оказался посреди кролика. Он снова вскричал, но отпрыгивать было больше некуда.

— Это тоже был я, — вкрадчиво зарычал голос, — можно подумать, ты не знал…

— Не знал? — вскинулся Артур. — Это можно было знать?

— Чем любопытна реинкарнация, — прогудел голос, — большинство индивидуумов, большинство душ даже не подозревают, что проходят через нее.

Он многозначительно умолк. Артуру показалось, что многозначительности в атмосфере встречи и так хватает.

— Я ОСОЗНАЛ, — прошипел голос, — то есть МОЕ СОЗНАНИЕ ПРОБУДИЛОСЬ. Медленно. Шаг за шагом.

Неизвестный вновь помолчал, переводя дух.

— Разве я мог что-то изменить, — взревел он, — когда каждый раз, вновь и вновь, вновь и вновь, меня постигала все одна и та же судьба! В каждом очередном перерождении я погибал от руки Артура Дента. В любом теле, на любой планете, в любой момент времени не успеваю я оглянуться, как приходит Артур Дент и — хрясь — со мной расправляется.

Трудненько не заметить. Нехилая памятка. Нехилый узелок на носовом платке. Вечная премия от судьбы, черт бы ее…

«Ну и ну, — говорила моя душа самой себе всякий раз, когда возносилась назад в астрал после очередной бесплодной, Денто-пресеченной вылазки в край живых, — этот тип, который переехал меня, когда я, никого не трогая, скакала по шоссе к своему любимому пруду… где-то я его уже видела…» И постепенно я воссоздал цельную картину происходящего. Дент, ты мой многократный убийца!

Отголоски вопля гулко покатились в оба конца коридора. Похолодевший Артур молчал, недоверчиво крутя головой.

— Вот этот миг, Дент, — завизжал голос, срываясь на писк от ненависти, — вот миг, когда у меня наконец-то отверзлись очи!

Перед Артуром, задохнувшимся от ужаса, предстало нечто неописуемо отвратительное.

Попробуем все же описать эту картину. Огромная пещера с сырыми, трепещущими стенами, в которой ворочалось, облизывая жуткие белые надгробия, колоссальное, скользкое, могучее китообразное существо. Высоко над пещерой поднимался широкий мыс, за которым виднелись темные закоулки еще двух отвратительных пещер, где…

Внезапно Артур Дент сообразил, что смотрит самому себе в рот, хотя прежде всего должен был обратить внимание на живую устрицу, которая беспомощно в этот рот погружалась.

Он с криком отпрянул, отводя глаза.

Когда он снова поднял голову, отвратительное видение улетучилось. В коридоре было темно, а некоторое время даже и тихо. Он остался наедине со своими мыслями. И мысли эти были весьма неприятные. Им не помешал бы вооруженный конвой.

Затем раздался низкий, гулкий скрип. Большой кусок стены отъехал в сторону, открыв обзор на еще один участок кромешной тьмы. Артур заглянул туда с не меньшей опаской, чем мышь в темную собачью будку.

Голос вновь заговорил с ним:

— Скажи мне, что это было совпадение, Дент. Только осмелься сказать мне, что это было совпадение!

— Это правда было совпадение, — поспешно выпалил Артур.

— Вранье! — зарычали в ответ.

— Это было… — повторил Артур, — …было…

— Если это совпадение, — взревел голос, — то я не Аграджаг!!!

— Видимо, — проговорил Артур, — вы будете утверждать, что вы Аграджаг.

— Да! — прошипел Аграджаг, словно тяжким усилием мысли проник в смысл запутанного силлогизма.

— Э-э, боюсь, все равно это было случайным совпадением, — сказал Артур.

— Ну-ка поди сюда и повтори! — взвыл голос в новом припадке ярости.

Артур вошел в дверь и повторил, что то было совпадение, точнее, почти повторил. На последних слогах его язык лишился чувств, ибо зажегся свет, озарив помещение, в которое Артур забрел.

То был Собор Ненависти.

То был плод сознания не просто искалеченного, но буквально согнутого в дугу.

Он был велик и ужасен.

В нем находилась Статуя.

К Статуе мы еще вернемся.

Просторный, невероятно просторный зал — точно внутренность выскобленной изнутри горы (так оно и было в действительности). Ошалелому Артуру померещилось, что стены головокружительно вращаются вокруг него.

Стены были черны.

Там, где черный уступал место другим цветам, наблюдатель немедленно сожалел об этом, поскольку эти цвета принадлежали к широкой глазо-резущей гамме от Инфра-Страшного до Ультра-Вампиретового. Среди них можно было распознать такие оттенки, как Желтая Похоть, Красный Гадмий, Синий Ультрауморин, Берлинская Кобра, Змеиная Лазурь, Гнусно-Лиловый номер 13 и Холерная Зелень.

Этими красками были раскрашены для заметности скульптурные украшения, а именно химеры, от которых стошнило бы самого Босха.

Все без исключения химеры пялились со стен, с колонн, с висячих контрфорсов, с хоров — пялились на Статую, до которой мы вскоре дойдем.

Хоть химеры и были таковы, что от них стошнило бы самого Босха, выражения их физиономий свидетельствовали, что при виде Статуи стошнило бы их самих (если б они имели желудки и прежде нашли кого-либо, кто не побоялся бы подать им обед).

Стены были облицованы мемориальными досками — в память о каждом из убиенных Артуром Дентом.

Некоторые из этих имен были подчеркнуты и отмечены звездочками. Так, корова, из чьего мяса была приготовлена говяжья отбивная, которую Артуру когда-то подали в одном ресторане, удостоилась лишь наимельчайшего петита, в то время как имя рыбы, которую Артур самолично выловил, а потом, решив, что она невкусная, выбросил недоеденной на помойку, было подчеркнуто двумя жирными линиями, а также уснащено тремя рядами звездочек и изображением окровавленного кинжала.

Но самым удручающим — помимо Статуи, к которой мы кругами да около подбираемся, — был тот несомненный факт, что все эти люди и существа были одним и тем же лицом.

И точно так же было несомненно, что это лицо, справедливо ли, несправедливо, было чрезвычайно уязвлено и разгневано.

Собственно, не будет преувеличением сказать, что подобного гнева Вселенная еще не видывала. То был гнев эпического размаха, жгучее, ослепительное пламя гнева, гнево-протуберанец, протянувшийся от края до края пространства и времени.

Свое наиболее полное воплощение этот гнев нашел в Статуе — главном экспонате этого музея кошмаров. То было скульптурное изображение Артура Дента. Причем весьма нелицеприятное. Пятьдесят футов в высоту — и в каждом дюйме из этих пятидесяти футов овеществлено ярое рвение оскорбить, высмеять, принизить. От крохотного прыщика на левой ноздре до мешковатого покроя халата — ни единого аспекта внешности Артура Дента скульптор не упустил, ни единой мелочи не преминул извратить и осмеять.

Артур был представлен в виде монстра, мерзкого, ненасытного, прожорливого великана, огнем, мечом и челюстями прокладывающего себе путь сквозь невинную Вселенную, которую олицетворяли его жертвы. Точнее, жертва, единая во многих лицах.

Каждая из тридцати рук, которыми снабдило Артура священное негодование скульптора, совершала свое, отдельное позорное деяние: одна разбивала череп кролику, другая давила муху, третья мяла в пальцах цветок, четвертая ловила в волосах блох… Что делают некоторые руки, Артур сначала даже и не понял.

Многочисленные ноги Статуи по большей части были заняты растаптыванием муравьев.

Закрыв руками лицо, Артур беспомощно замотал головой из стороны в сторону, сокрушаясь и дивясь безумным капризам мироздания.

Когда же он снова отвел руки от своих глаз, перед ним стоял тот самый не то человек, не то зверь — существо, в общем, — которое, если верить его словам, Артур и преследовал столь безжалостно из перерождения в перерождение.

— XXXXXXррррррррфааааааааXXXXXXXX! — молвил Аграджаг.

Он, то есть оно, то есть черт его знает что, походил на очень злобную, очень толстую, очень летучую мышь.

Переваливаясь с боку на бок, Аграджаг неспешно обошел вокруг Артура и ткнул ему в грудь своей кривой когтистой лапой.

— Послушайте… — запротестовал Артур.

— XXXXXXррррррррфааааааааXXXXXXXX! — привел свои аргументы Аграджаг, и Артур скрепя сердце согласился с ними на том основании, что несколько побаивался этого отвратительного пришельца с его неадекватной яростью и искалеченным телом.

Аграджаг был черный и пузатый, с морщинистой, точно старая шина, мордой.

Его перепончатые крылья походили на жалкие, изломанные ширмочки, но смотрелись куда более грозно, чем обычные мускулистые крылья здоровой летучей мыши. Должно быть, дело было в беспрецедентном упорстве, с каким дух Аграджага держался за жизнь наперекор всем бурям.

Раскрыв пасть, Аграджаг продемонстрировал поразительную коллекцию зубов.

Тут не нашлось бы двух одинаковых — все они, казалось, были позаимствованы у разных зверей, а на челюстях располагались под столь странными углами, что за Аграджага становилось страшно — складывалось впечатление, что если он вдруг решит что-то пожевать, то с первой же попытки откусит себе полморды и, возможно, глаз в придачу.

Каждый из трех его глаз был маленьким и налитым кровью, а на жизнь смотрел еще менее здраво, чем объевшаяся рыба с куста бузины.

— Я был на крикетном матче, — проревел он.

В данном контексте это заявление показалось столь фантастическим, что у Артура буквально перехватило дух.

— Да не в этом теле! — вскричало существо, срываясь на визг. — Не в этом! Это мое последнее тело. Мое последнее перерождение. Модель «Смерть-Артуру-Денту». Мой последний шанс. И черт возьми, сколько мне пришлось за этот шанс повоевать!

— Но…

— Я пошел на… — ревел Аграджаг, — на крикетный матч! У меня было слабое сердце, но что плохого, сказал я жене, может случиться со мной на крикетном матче? И вот сижу я спокойно на трибуне, смотрю игру, и что же?

Прямо передо мной словно из-под земли злокозненно появляются какие-то двое. И последнее, что невольно заметили мои глаза перед тем, как мое слабое сердце разорвалось, — это, что один из них — Артур Дент, а из его бороды торчит кроличья кость. И это совпадение?

— Да, — выдохнул Артур.

— Ах, совпаденьице? — завопило существо, болезненно всплеснув своими изломанными крыльями и слегка оцарапав себе правую щеку каким-то особенно кривым клыком. При ближайшем рассмотрении (до которого Артур предпочел бы не доводить дела), выяснилось, что вся морда Аграджага облеплена рваными полосками черного пластыря.

Артур нервно попятился. Схватился за бороду. В ужасе обнаружил в ней все ту же кроличью кость. Вырвал ее из бороды и отшвырнул подальше.

— Послушайте, — сказал он, — ведь это просто судьба над вами издевается. И надо мной. Над нами. Это чистая игра случая.

— Что ты, Дент, имеешь против меня? — прошипело существо, решительно ковыляя к нему.

— Ничего, — упорствовал Артур, — честно, ничего.

Аграджаг уставился на него круглыми, как пуговицы, глазами:

— Странная у тебя манера обращаться с теми, против кого ничего не имеешь. Только и делаешь, что их убиваешь. Я назвал бы это чрезвычайно оригинальным стилем социального взаимодействия. А еще я назвал бы это ложью!

— Но послушайте же, — не сдавался Артур, — мне очень стыдно. Это было ужасное недоразумение. Мне вообще-то пора. У вас есть часы? Мне нужно заняться спасением Вселенной. — С такими словами Артур все дальше пятился от Аграджага.

А Аграджаг следовал за ним.

— Однажды, — хрипел он, — однажды я решил капитулировать — больше не соваться в круг перерождений. Я хотел остаться в астрале. И что же?

Артур некрасиво замотал головой, выражая тем самым, что он не знает продолжения и знать не хочет. Он пятился бы и дальше, если б не уперся спиной в холодный черный камень, путем невообразимых геркулесовых усилий превращенный в гротесковое подобие его шлепанцев. Он покосился на свою собственную изуродованную сарказмом фигуру, что нависала над ним башней, гадая, каким загадочным делом занимается последняя из тридцати рук.

— И что же? Меня насильно выволокли назад в материальный мир, — продолжал Аграджаг, — в обличье растения, именуемого петуния. Причем в горшке. Это веселенькое и коротенькое перерождение началось с того, что горшок со мной оказался, безо всякой опоры, на высоте трехсот миль от поверхности весьма зловещей планеты. Не очень-то прочное положение для горшка с петунией, скажете вы. И будете правы. Это перерождение завершилось недолгое время спустя, тремястами милями ниже. Ударом о свежий труп кашалота, осмелюсь добавить. То был мой павший брат по духу.

Аграджаг воззрился на Артура с обновленной ненавистью.

— По дороге вниз, — прошипел он, — я невольно заметил белый звездолет. Нестерпимо помпезный. А в иллюминаторе этого помпезного звездолета — сытую рожу Артура Дента. СОВПАДЕНЬИЦЕ?!

— ДА! — завопил Артур.

Вновь покосившись на Статую, он сообразил, что загадочная рука в своей бессмысленной жестокости способствовала рождению горшка с петунией. Так просто и не догадаешься.

— Мне надо идти, — упорствовал Артур.

— Еще поспеешь уйти, — заявил Аграджаг, — только сперва я тебя убью. СПЕРВА.

— Вы знаете, лучше не надо, — стал объяснять Артур, взбираясь на гладкий мысок своего каменного шлепанца, — потому что я, понимаете ли, должен спасти Вселенную. Мне необходимо отыскать Серебряную Перекладину, вот в чем вся штука. А у покойника это вряд ли получится.

— Спасти Вселенную? — презрительно процедил Аграджаг. — Надо было раньше об этом думать, а не объявлять мне вендетту! Только один пример! Помнишь Бету Ставромулоса? Помнишь, как стоило тебе там появиться, и кто-то…

— Я в жизни там не был, — возразил Артур.

— …кто-то попытался тебя убить, а ты пригнулся. Как ты думаешь, кого поразила пуля? Ты что сказал?

— В жизни там не был, на этой Старо… Старму… — повторил Артур. — И не понимаю, о чем вы толкуете. Мне пора.

Аграджаг буквально обмер:

— Как это не был? Ты — виновник моей тамошней смерти, как и всех остальных. Меня, случайного прохожего… — И затрясся мелкой дрожью.

— Я вообще о таком месте не слышал, — настаивал Артур. — И никто никогда не пытался меня убить. То есть никто, кроме вас. Может, мне еще предстоит туда попасть?

Аграджаг стоял, медленно хлопая глазами, точно олицетворение застывшего ужаса перед логикой.

— Ты не был… и даже не знаешь, что такое Бета Ставромулоса… все еще не знаешь? — прошептал он.

— Нет, — сказал Артур, — я вообще в первый раз слышу, что есть такая. Безусловно, никогда там не был и не собираюсь.

— О, ты туда все равно попадешь, — пробормотал Аграджаг со слезами в голосе, — попадешь как миленький. О священный вакуум! — Заковыляв прочь, он с тоской оглядел стены своего колоссального Собора Ненависти. — Я залучил тебя сюда слишком рано! — И разрыдался, вопя сквозь плач: — Слишком рано, о вакуум и все его гады!

Внезапно Аграджаг встрепенулся и уставил на Артура свой злобный, исполненный ненависти глаз.

— Я все равно тебя убью! — взревел он. — Даже если это логически невероятно! Все равно попробую, вакуум меня заарктурь! Я взорву эту гору! — взвизгнул он. — Посмотрим, Дент, как ты тогда запоешь!

Превозмогая боль во всем теле, он медленно заковылял к небольшому черному жертвенному алтарю. Теперь он вопил столь яростно, что действительно буквально раздирал свое лицо клыками.

Соскочив со своего шлепанца, Артур побежал наперерез полоумному… нет, на три четверти безумному… существу, чтобы задержать его.

Прыгнув на этого злосчастного нетопыря, он с силой толкнул его на алтарь.

Аграджаг издал новый вопль, засучил конечностями, уставил на Артура одичалые глаза.

— Знаешь, что ты натворил? — прохрипел он, борясь с болью. — Ты просто взял да убил меня опять. Что тебе от меня нужно? Кровушки выпить?

После недолгих конвульсий он задрожал всем телом, а потом обмяк, в последний миг нажав большую красную кнопку на алтаре.

Артура охватил панический ужас: вначале из-за совершенного убийства, а потом из-за того, что по коридорам разнесся деловитый вой сирен и звон колоколов. Видимо, то был сигнал тревоги. Артур закрутил головой, озирая помещение.

Похоже, выйти можно было лишь через дверь, в которую он вошел. Стремглав он понесся к ней, отшвырнув свою противную сумку из искусственного леопарда.

Не помня себя, Артур мчался наудачу по лабиринту, то и дело шарахаясь от безумных воплей клаксонов и сирен, мигающих и переливающихся светильников.

И вдруг, завернув за очередной угол, он увидел прямо перед собой свет.

Этот свет не мерцал и не переливался. То было солнце.

Хотя выше было сказано, что из всех жителей нашей Галактики лишь земляне додумались сделать из истории Криккита игру (крикет), чем немало уронили себя в глазах общественного мнения, это замечание относится лишь к нашей Галактике, более того, лишь к нашему трехмерному миру. В квазимногомерных мирах (то есть превзошедших наш по количеству измерений) никакое развлечение не считается зазорным. И уже биллионы лет, или как там у них подобный срок называется, тамошние жители играют в своеобразную игру, именуемую броккийским ультра-крикетом.

«Будем смотреть на вещи прямо: это грязная игра (сообщает по этому поводу „Путеводитель“), но всякий, кто бывал в квазимногомерных мирах, знает, что народ там тоже грязный и дикий, истые язычники, по которым ядерные заряды плачут. На счастье квазимногомерцев и к нашему сожалению, никто еще не изобрел способа запускать крылатые ракеты под прямым углом к реальности».

Вот еще одно доказательство того факта, что редколлегия «Путеводителя» готова нанять любого случайного человека, который не постесняется зайти без приглашения и тут же засесть за компиляторство и плагиаторство. Особенно если этот самый случайный человек зайдет в редакцию днем, когда большинство штатных сотрудников отсутствуют.

Сделаем, кстати, фундаментальное заявление:

История «Путеводителя „Автостопом по Галактике“» — это целая эпопея об идеализме и борьбе, отчаянии и рвении, успехах и провалах, а также беспрецедентно долгих обеденных перерывах.

Сведения о младенчестве «Путеводителя», наряду с основным корпусом его финансовых документов, ныне потеряны во мгле времен.

Другие весьма занимательные гипотезы о местонахождении этих утерянных сокровищ будут приведены несколько ниже.

Однако почти во всех дошедших до нас сказаниях упоминается редактор-основатель Брыссер Фруутмыс.

С их слов, Брыссер Фруутмыс основал «Путеводитель», сформулировал фундаментальные принципы этого издания (а именно идеализм и честность) и вылетел в трубу.

Засим последовали долгие годы нищенского существования и поисков себя: Брыссер то бросался за советом к друзьям, то сидел в темных комнатах — на полу телом, в противозаконном состоянии сознания — душой, подумывал о том и о сем, раскидывал мозгами и поигрывал мускулами… пока судьба не свела его с монахами вундрунского Ордена Святого Обеда (они проповедуют, что день жизни человека может служить символом его духовной жизни; а поскольку серединой, кульминацией дня является обед, то Обед следует: а) рассматривать как средоточие духовной жизни человека и б) вкушать в наиуютнейших ресторанах).

Вдохновленный этой встречей, Брыссер заново основал «Путеводитель», заново сформулировал фундаментальные принципы идеализма и честности, а также адрес, по которому их следует незамедлительно послать, и привел «Путеводитель» к его первому великому коммерческому успеху.

Также он начал развивать концепцию того самого общередакционного обеденного перерыва, которой впоследствии было суждено сыграть ключевую роль в истории «Путеводителя», ибо это означало, что основной массив работы выполнялся руками безвестных прохожих, которые, забредая днем в пустынные кабинеты, обнаруживали какое-нибудь стоящее задание.

Вскоре после этого «Путеводитель» перешел в руки издательского дома «Мегадодо» с Беты Малой Медведицы, что обеспечило издание очень солидной финансовой базой и позволило четвертому редактору. Лигу Лури-Младшему, расширить обеденные перерывы до столь грандиозных масштабов, что на их фоне все усилия нынешних редакторов с их практикой проводить благотворительные обеденные перерывы на деньги спонсоров кажутся какими-то жалкими сандвичами.

Собственно, Лиг так и не подал формального прошения об отставке с редакторского поста — просто однажды поздно утром он покинул редакцию и больше не вернулся. Хотя с того момента миновало уже столетие с гаком, широкие массы сотрудников «Путеводителя» еще питают романтическую надежду, что он всего лишь отправился за круассанами и еще вернется, чтобы добросовестно поработать до вечера.

И потому все главные редакторы после Лига Лури-Младшего именуются «И.О. Главного редактора», а стол Лига сохраняется в том же виде, каким он его оставил. Прибавилась лишь маленькая табличка: «Лиг Лури-Мл., редактор. Пропал без вести. Вероятно, обедает».

Некоторые злые и корыстные языки намекают, что Лиг действительно погиб, а уложил его в могилу первый смелый эксперимент «Путеводителя» в области альтернативной бухгалтерии. Знают об этом немногие, да и те держат язык за зубами. А всякий, кто просто обращает внимание на любопытное, ровно-ничего-не-означающее, чистой-воды-совпадение в истории бухгалтерии «Путеводителя» (а именно, что на какую бы планету этот отдел ни переносили, очень скоро эта планета гибла в огне войны или от какого-то стихийного бедствия), рискует попасть под суд за клевету.

Хоть и не к месту, упомянем, что в последние два-три дня перед уничтожением планеты Земля в связи со строительством нового гиперпространственного экспресс-маршрута резко подскочило количество замеченных НЛО — как над крикетной площадкой «Лордз» в лондонском районе Сент-Джон Вуд, так и над Гластонбери, что в Сомерсете.

Гластонбери с давних пор ассоциируется с легендами о древних королях, колдовстве, лечении бородавок и эльфийских кругах на земле. Это-то место и было избрано для нового помещения отдела финансовой документации «Путеводителя по Галактике». Более того, вся документация за последнее десятилетие была перемещена в волшебный холм за городской окраиной за считанные часы до появления вагонов.

Быстрее стрелы, отчаяннее зайца, пыхтя паровозом, бежал Артур вниз по горному склону. И вдруг ощутил, что все массивное тело горы чуть-чуть шевельнулось под его ногами.

Грохот.

Рев.

Скалы слегка затряслись. В затылок Артуру дохнуло жаром. Безумный испуг придал ему новые силы. Почва начала оползать, и Артуру впервые открылась вся образная сила словечка «оползень». Оно всегда казалось ему просто словом, но теперь он с ужасом осознал, как это странно, когда земля о-полза-ет. Именно это она и делала, оползала, неся на себе Артура. Его чуть не стошнило от страха и тряски. Почва оползала, гора многоголосо гудносила, Артур поскользнулся, упал, встал, опять поскользнулся, побежал. Сверху сходила лавина.

Камушки, за ними — камни, за ними — валуны неслись мимо него, точно неуклюжие щенята, только гораздо, гораздо крупнее, намного, намного массивнее и тверже щенят. Один удар в висок — верная смерть. Глаза Артура плясали в своих орбитах, гонясь взглядом за камнями, ноги Артура плясали на пляшущей земле. Он бежал, и ему казалось, что бег — ужасная, вгоняющая в пот болезнь. Его сердце колотилось в такт окрестному геологическому безумию.

И сколько Артур ни напоминал себе о прочной логической гарантии своей безопасности — а именно о том факте, что ему суждено выйти из переделки живым, раз в будущем ему уготован очередной эпизод саги нечаянных гонений на Аграджага, — нервы не сдавались на уговоры. Он бежал в смертельном ужасе, со смертельным ужасом, по смертельному ужасу и сквозь смертельный ужас, причем ужас сидел у него на шее и ужасом погонял.

Внезапно он опять запнулся обо что-то ногой и по инерции полетел под гору. И буквально перед самым мигом столкновения с землей увидел прямо перед своим носом небольшой синий портплед. Тот самый — это Артур помнил точно, — который так и не вернулся к нему из недр багажного отделения Афинского аэропорта лет десять назад по Артуровому физическому времени. Артур страшно удивился — и, великолепнейшим образом промахнувшись мимо земли, завис в воздухе. В голове у него заиграла музыка.

Артур летел, точно птица, ни больше и ни меньше. Он обалдело оглядел свое тело — но сомнений не было. Да, он летает! Ни один из его членов не соприкасался с землей — собственно, даже не был близок к этому. Самым натуральным образом он парил в воздухе, а вокруг свистели камушки, камни и валуны.

Теперь они не были ему страшны. Удивленно щурясь от того, как просто все оказалось, он позволял ветру поднимать себя все выше и выше, оставляя свистящие стаи валунов далеко внизу.

Артур с изрядным любопытством поглядел на землю. Между ним и трясущейся горой теперь была примерно тридцатифутовая толща пустого воздуха — пустого, если не считать валунов, которые взлетали вверх и тут же валились обратно, в железные объятия закона тяготения. Того самого закона, который, похоже, ни с того ни с сего решил дать Артуру отпуск.

Почти сразу же Артур с интуитивной ясностью, характерной для советов инстинкта самосохранения, осознал, что в этот момент о тяготениях задумываться вредно — а не то этот самый Ньютонов закон сердито поднимет голову и поинтересуется: «Ты что это там выделываешь?» И все — пиши пропало!

Поэтому Артур задумался о тюльпанах. Что было сложно, но сил Артур не жалел. Он принялся воображать себе тюльпаны, обворожительную упругость их выпуклых донец, их бесчисленные сорта и невообразимые расцветки, попытался вычислить, какой процент от общей численности тюльпанов на Земле растет, то есть рос во время оно, не дальше мили от какой-либо ветряной мельницы. Вскоре эта тема ему опасно прискучила, и он ощутил, как воздушная опора выскальзывает из-под него, заметил, что его сносит к свистящим стаям валунов, о которых он столь мужественно старался не думать. Тогда Артур задумался об Афинском аэропорте, на чем выиграл целых пять минут увлеченного негодования — после чего ошарашенно заметил, что воспарил аж на двести ярдов.

Он задумался было, как теперь попасть обратно, но тут же сам себя одернул и решил оценить свое положение с объективной точки зрения.

Он летел. Ну и что из этого следует? Он вновь поглядел вниз, на землю. Покосился вскользь, лениво. От его взгляда не укрылись два обстоятельства. Первое — катастрофа, похоже, истощила свои силы. Невдалеке от вершины теперь зиял кратер, видимо, в том месте, где порода, просев, засыпала гигантский собор-пещеру, статую его самого и жалкое искалеченное тело Аграджага.

Другим обстоятельством был его портплед — тот самый, который он утратил в Афинском аэропорту. Портплед спокойненько стоял себе на ровном месте, в окружении утомленных валунов, но явно невредимый. Как так вышло, Артур ума не мог приложить, но эта загадка меркла перед величайшей тайной самого присутствия сумки в этом месте, которая вообще была Артуру не по зубам. Факт тот, что портплед был здесь. А противная сумка из липового леопарда словно в воду канула, что было только к лучшему, хоть и не более понятно.

Артур осознал, что портплед придется подобрать. Как ни крути, он парил на высоте двухсот ярдов над поверхностью чужой, даже неизвестной ему по имени планеты. Разве можно было спокойно смотреть на этот крохотный кусочек его былой жизни, жалобно сидящий посреди голых камней — далеко-далеко от останков его дома, развеянных космическими ветрами.

Кроме того, как сообразил Артур, внутри сумки, если ее содержимое осталось в неприкосновенности, вполне могла оказаться жестяная банка с греческим оливковым маслом — ныне единственная подобная банка во Вселенной.

Медленно, опасливо, дюйм за дюймом, он начал пробираться вниз, тихо переваливаясь с боку на бок, точно нервный бумажный листок.

Получалось ловко. Артур был доволен. Воздух держал его, но не слишком назойливо. Две минуты спустя он завис в каких-то двух футах над портпледом и мучался тяжкой думой. Легко паря и — как только мог осторожно — морща лоб.

Удержит ли он сумку, если подберет ее? Вдруг перегрузка притянет его к земле?

А вдруг одно только прикосновение к наземному предмету внезапно разрядит ту незнаемую магическую энергию, что держит его в воздухе?

Может, лучше не испытывать судьбу и на несколько минут спуститься на прочную землю?

Но удастся ли ему взлететь еще хоть раз?

Позволив себе сознательно насладиться ощущением полета, Артур обнаружил, что оно несказанно чудесно. Разве можно было добровольно отказаться от этого тихого восторга? Тем более, возможно, навеки? С этой тревогой в сердце он чуточку вознесся вверх — просто на пробу, чтобы ощутить удивительную нетрудность этого движения. Полежал на воздухе, покачался. Попробовал спикировать.

Оказалось, что пике — это класс! Вытянув перед собой руки, с развевающимися волосами, он нырнул вниз, проехался на животе по воздушной глади футах в двух от земли и, как на качелях, взлетел обратно ввысь, сам себя подхватил — вот просто взял да и подхватил. Так и завис.

Здорово.

Вот таким манером и следует подхватить с земли сумку, сообразил он. Он опишет петлю над землей, подхватит в перигее этой петли сумку и выскочит с грузом обратно наверх. Он был уверен в успехе.

Артур описал в воздухе несколько пробных петель. С каждым разом получалось все лучше. Ощущение ветра в лицо, упругое покачивание тела, свист воздуха о кожу — все это, взятое воедино, пьянило сердце как ни разу со времени, со времени… — да с самого мига его рождения, казалось Артуру. Он парил, лежа на ветерке, и разглядывал ландшафт — как выяснилось, не очень-то приятный на вид. Этакая искореженная пустошь. Артур решил, что и смотреть на нее не будет. Просто подхватит сумку и… впрочем, он еще не знал, что будет делать после воссоединения с сумкой. Он рассудил, что слетает за ней, а там уж будет видно.

Прикинув свое положение относительно ветра, он ринулся ему наперерез и развернулся. Он парил на своем теле. Хотя Артуру неоткуда было об этом узнать, его тело плавно уйломикивало.

Он поднырнул под воздушный поток — и вошел в пике.

Воздух расступился перед ним. Он несся, точно молния. Земля растерянно покачнулась, собралась с мыслями и плавно приподнялась ему навстречу, услужливо, словно на блюдечке, подставляя сумку с изломанными пластиковыми ручками, задранными вверх.

На полдороге вниз Артур чуть не попал в беду — он внезапно усомнился в своих способностях к воздушной акробатике и едва не оказался прав, но вовремя опомнился. Артур пронесся на бреющем над землей, ловко просунул руку в ручки сумки, начал взбираться обратно ввысь, не сдюжил… и внезапно грохнулся на каменистую землю. Весь дрожа, весь в синяках и шишках.

Тут же неуклюже вскочил и поковылял, сам не зная куда, повесив голову, сокрушенно размахивая сумкой.

Его ноги тяжело притягивало к земле, как было всегда. Собственное тело казалось ему громоздким мешком с картошкой, который вперевалочку тащился по земле, а на душу словно вывалили вагон свинца.

Артур еле тащился, борясь с головной болью. Перед глазами все плыло. Он попытался перейти на бег, но коленки подгибались. Оступившись, он упал навзничь… и в этот самый момент вспомнил, что в сумке находится не только жестянка оливкового масла, но и несколько бутылок рецины из магазина «дьюти-фри». В приятном изумлении от этого открытия он лишь спустя десять секунд заметил, что опять взлетел.

Артур разразился воплем облегчения, восторга и чистого физического наслаждения. Он принялся выделывать в небе петли, бочки, колеса и перевороты. Весело оседлав восходящий поток воздуха, он стал инспектировать содержимое портпледа. Он чувствовал себя точь-в-точь как те ангелы во время их знаменитого танца на булавочной головке, когда философы тщетно пытались их сосчитать. Он расхохотался счастливым смехом, обнаружив, что в сумке нашлись и оливковое масло, и рецина, а также разбитые солнечные очки, пересыпанные песком плавки, несколько измятых открыток с видами Санторини, неказистое, но большое полотенце, горстка красивых камней и другая горстка — клочков бумаги с адресами людей, которых он никогда больше не увидит (о чем Артур подумал с огромным облегчением, хотя ценой этого облегчения была гибель Земли). Камни он выбросил, очки нацепил на нос, а клочки бумаги развеял по ветру.

Спустя десять минут, когда Артур праздно дрейфовал сквозь облако, крупная, крайне предосудительная вечеринка подкралась к нему сзади и пнула его пониже спины.

Самая долгая и разрушительная вечеринка в истории Галактики длится уже четвертое поколение, но никто из гостей не выказывает ни малейшего желания уйти. Правда, один субъект покосился на часы, но за прошедшие с этого мига одиннадцать лет его инициатива так и не была подхвачена.

Беспорядок там беспрецедентный: пока сам не увидишь, не поверишь — но если у вас нет никакой особенной необходимости проверить это заявление собственными глазами, то лучше и не ходите смотреть — любоваться там нечем.

С недавних пор высоко за облаками наблюдаются какие-то взрывы и вспышки. Есть предположение, что это началась битва между эскадрильями нескольких конкурирующих компаний по чистке ковров, которые вьются над местом вечеринки подобно стервятникам. Но мало ли чего не болтают на вечеринках, особенно на этой?

Главная — чреватая подлинным бедствием — опасность в другом. На данный момент все участники вечеринки являются либо детьми, либо внуками праправнуков людей, которые когда-то сошлись на эту вечеринку, да так здесь и поселились. Благодаря законам естественного отбора, наследования регрессивных генов и так далее теперь все участники вечеринки оказались либо заядлыми фанатиками веселого времяпрепровождения, либо заиками-идиотами, либо и тем, и другим сразу (причем идиотофанатичных гибридов становится все больше).

Помимо прочего, это означает, что с генетической точки зрения каждое следующее поколение склонно уйти с вечеринки еще меньше, чем предыдущее.

Так что в дело вступают другие факторы — например, объемы оставшихся запасов алкоголя.

Однако благодаря некоторым предпринятым мерам, которые в свое время показались неплохой идеей (одна из опасностей вечно длящейся вечеринки — это тот факт, что все идеи, которые кажутся неплохими исключительно во время вечеринок, так и продолжают ими казаться, ибо вечеринка все не кончается и не кончается), эти запасы истощатся еще не скоро.

Такой вот неплохой идеей когда-то казалась мысль, что вечеринка должна улететь за облака. Не в смысле метафорического термина «улетный» — «улетной» в идеале должна быть любая вечеринка — но совершенно буквально.

Как-то раз под покровом ночи, давным-давно, компания пьяных инженеров-звездолетчиков из первого поколения гостей вечеринки шлялась по зданию, по дороге то и дело что-то привинчивая, просверливая, чем-то погромыхивая… Наутро солнце встало из-за горизонта и ахнуло: его лучи осветили здание, полное счастливых пьяных людей и парящее над верхушками деревьев, подобно юной, робкой птице.

Мало того, улетевшая вечеринка умудрилась обзавестись целым оружейным арсеналом. Предвидя мелкие затруднения с виноторговцами, гуляки готовились не дать себя в обиду.

Извиваясь от боли, Артур лежал на искореженной плите из армированного бетона. Края встречных облаков хлестали его по лицу, а откуда-то снизу доносились, окончательно сбивая его с толку, звуки натужного веселья.

Один звук особенно его озадачил — частично потому, что песня «Раскинулась Вега широко» была ему незнакома, частично по вине исполнявших ее музыкантов — они очень устали, и потому одни исполняли ее в размере на три четверти, другие — на четыре, а некоторые виртуозы — в гармонии «пи-эр квадрат» (в зависимости от того, кто сколько минут успел проспать за последние годы).

Артур лежал, шумно втягивая в себя сырой воздух, и опасливо ощупывал свое тело, чтобы понять, куда ранен. Но к какому бы участку себя он ни прикасался, всюду болело. Через некоторое время он сообразил, что это сами пальцы болят. Похоже, он растянул запястье. Спину тоже ломило, но вскоре Артур пришел к утешительному выводу, что разбился не сильно. Синяки, конечно, да испуг, но это дело житейское. Интересно, чего это вполне земное здание летает здесь, в облаках?

С другой стороны, Артур вряд ли смог бы достоверно объяснить, как сам сюда попал, а потому решил, что он и здание просто должны принять друг друга такими, какие есть. Он поднял глаза. Над ним нависала стена из белых каменных блоков, покрытых темными разводами. Дом как дом. Бетонные плиты, на которых возлежал Артур, образовывали вокруг здания нечто вроде каймы или выступа в три-четыре фута шириной. То был ломоть земли, в который здание вечеринки уходило фундаментом, а посему прихватило его с собой, чтобы держаться корней.

Артур опасливо встал и, заглянув через край бетонной каймы, испытал острое головокружение. Высоко-о… Мокрый от пота и тумана, он прижался к стене. Его голова плыла свободным стилем, зато под ложечкой что-то оборвалось, точно прыгнуло с вышки.

— Ладно, — кричал Форд на Артура, — ладно, пусть я трус! Главное, я вернулся живым!

Они вновь находились на борту «Бистроматолета». Слартибартфаст и Триллиан тоже были там. Недоставало лишь мира и согласия.

— А я что, неживым вернулся? — парировал Артур, кипя благородной яростью. Его брови скакали вверх-вниз, точно норовя подраться между собой.

— Да еще чуть-чуть, и тебя пришлось бы в гробу возвращать! — взорвался Форд.

Артур воззвал к Слартибартфасту, который сидел в своем пилотском кресле, задумчиво уставившись в донышко бутылки — похоже, оно сообщало ему нечто глубоко непостижимое.

— Как ты думаешь, он понимает первое слово моей фразы? — вскричал он, весь трепеща от негодования.

— Не могу сказать, — ушел от ответа Слартибартфаст. — Не отважусь утверждать, что знаю это, — добавил он, на миг оторвав глаза от прибора и тут же вновь уставившись на него с обновленным энергичным недоумением. — Давай ты все нам растолкуешь с самого начала, — предложил он Артуру.

— Ну…

— Только попозже. Надвигается ужасная катастрофа.

Он постучал по псевдостеклянному донышку псевдобутылки:

— Боюсь, на вечеринке мы проявили себя не лучшим образом, и теперь наша последняя надежда — не допустить, чтобы роботы открыли Ключом Замок… Один Бог знает, как это сделать, — пробормотал он. — Полагаю, придется перехватить их прямо у Замка. Скажу честно: меня эта идея совсем не прельщает. Видимо, там нам и головы сложить.

— Стоп, а куда делась Триллиан? — спросил Артур с внезапной тревогой.

Они с Фордом повздорили после заявления Форда, что нечего было разводить препирательства со всякими там Громовержцами, когда надо удирать со всей мочи. Артур, напротив, оповестил всех, что, по его скромному мнению и что бы там ни думали остальные, он, Артур, проявил чрезвычайное мужество и смекалку.

Однако возобладал взгляд, что мнение Артура не стоит выеденного тухлого яйца. Причем сама Триллиан — тем самым ранив Артура в самое сердце — проявила полное безразличие к спору, а потом и вовсе куда-то исчезла.

— А куда делся мой пакетик с картошкой? — возопил Форд.

— Они оба, — сообщил Слартибартфаст, не поднимая головы от бутыльной доски, — находятся в Зале информационных иллюзий. Насколько я понимаю, ваша приятельница пытается вникнуть в некоторые проблемы галактической истории. А картошка, вероятно, ей в этом содействует.

Не стоит думать, будто при помощи одной лишь картошки можно решить какие-либо серьезные проблемы.

Например, жил-был когда-то в Галактике один патологически агрессивный народ, называвший себя Кремнезубыми Бронескорпионами со Стритизавра. Веселенькое имечко — а ведь так звался просто-напросто сам народ. Можете себе представить, какое устрашающее наименование носила их армия. К счастью, они жили в самый ранний период галактической истории, куда мы с вами пока и не заглядывали, — двадцать биллионов лет назад, во времена юности Галактики, когда все идеи, за которые стоит повоевать, были по крайней мере свежими.

Ну а воевать Кремнезубые Бронескорпионы умели, а потому увлеченно отдавались этому занятию. Они воевали то со своими врагами (то есть со всеми остальными), то друг с другом. На их планете живого места не было — всюду покинутые города в кольце из покинутых боевых машин, а вокруг — еще одно кольцо из глубоких бункеров, где Кремнезубые Бронескорпионы жили-поживали и друг друга донимали.

Лучшим способом ввязаться в драку с Кремнезубым Бронескорпионом было просто родиться. Подобные поступки оскорбляли их до глубины души. А когда Бронескорпион оскорблен, ждите, что кому-то не поздоровится. Утомительный образ жизни, можете вы сказать, но, по-видимому, они были наделены неиссякающей энергией.

Лучший способ поладить с Кремнезубым Бронескорпионом — это закрыть его одного в комнате. Рано или поздно он просто изобьет сам себя до смерти.

В итоге жизнь навела их на мысль, что надо как-то себя обуздывать, и был принят закон, что все граждане Стритизавра, вынужденные носить оружие в силу профессиональной необходимости (полицейские, охранники, учителя начальной школы и т. д.), ежедневно обязаны как минимум сорок пять минут пинать мешок с картошкой, дабы излить лишнюю агрессию.

Некоторое время это помогало, пока какому-то умнику не пришло в голову, что куда эффективнее и скорее будет просто стрелять по картофелинам.

В результате возродилось увлечение стрельбой по всему подряд, и все страшно обрадовались предлогу затеять первую в текущем месяце крупную войну.

Кремнезубые Бронескорпионы со Стритизавра свершили еще одно уникальное деяние — впервые в истории умудрились шокировать компьютер.

То был суперкомпьютер по имени Хактар, настолько гигантский, что его пришлось разместить на орбите. До сего времени о нем вспоминают как об одном из мощнейших в истории. То был первый компьютер, сконструированный по образцу живого мозга. Любая его клетка-ячейка несла в себе модель целого. Это обеспечивало ему способность к гибкому, образному мышлению, а также, как показали события, способность испытывать шок.

Кремнезубые Бронескорпионы со Стритизавра вели очередную из своих регулярных войн с Двужильными Щукозубрами с Рогатни, но наслаждались этим куда меньше, чем подобало, ибо им то и дело приходилось ползать на брюхе по Мбзендским Радиоактивным Топям и Аццетинским Огненным Горам, а в этих местностях им было как-то не по себе.

А когда в войну вступили Кинжальные Горлогрызы с Джаджакистаки, вынудив Бронескорпионов открыть второй фронт в Гамма-Пещерах Карфракса и Ледо-Бурях Уубргутгена, власти Стритизавра решили, что хорошенького понемножку, и приказали Хактару создать Абсолютное Оружие.

— Что вы понимаете под термином «Абсолютное»? — спросил Хактар.

На что Кремнезубые Бронескорпионы ответили:

— Посмотри в словаре, кретин! — И отбыли назад на поле брани.

Хактар создал Абсолютное Оружие.

То была маленькая-маленькая бомба — простенький гиперпространственный соединительный узел, который в момент детонации должен был синхронно соединить ядро каждой крупной звезды с ядрами всех остальных крупных звезд, тем самым превратив всю Вселенную в одну гигантскую гиперпространственную сверхновую.

Когда же Бронескорпионы попытались взорвать этой бомбой оружейный склад Кинжальных Горлогрызов в одной из Гамма-Пещер, у них ничего не вышло. Они не скрыли своего огорчения от Хактара.

Тут-то и выяснилось, что Хактар был шокирован самой идеей как таковой.

Он попытался объяснить им, что, задумавшись о природе Абсолютного Оружия, вычислил, что ни одно из вероятных последствий отказа от применения бомбы не хуже, чем вероятные последствия ее применения, и потому взял на себя смелость снабдить конструкцию небольшим изъяном и надеется, что все заинтересованные лица, по зрелом размышлении…

Бронескорпионы выразили свое несогласие тем, что стерли компьютер в порошок.

А по зрелом размышлении уничтожили и саму бракованную бомбу.

После чего, сделав передышку лишь на то, чтобы как следует отколошматить Кинжальных Горлогрызов и Двужильных Щукозубров, выдумали совершенно новый способ взорвать самих себя с потрохами, что вызвало у всей Галактики вздох облегчения. Особенно радовались Горлогрызы, Щукозубры и картошка.

Триллиан познакомилась со всей этой историей, как и с историей Криккита. В глубокой задумчивости вышла она из Зала инфоиллюзий — как раз для того, чтобы узнать, что они опять опоздали.

Уже в тот момент, когда «Бистроматолет» материализовался на вершине невысокой горы, что находилась на астероиде в милю диаметром, который одиноко совершал свой вечный путь вокруг запертой системы Криккита, наши герои осознали, что им остается лишь роль свидетелей неотвратимого исторического события.

Правда, как оказалось на деле, вместо одного события им довелось лицезреть целых два.

Одинокие и беспомощные, они стояли, ежась, на краю пропасти и наблюдали за происходящим внизу. Из точки всего лишь ста ярдами ниже вылетали, описывая зловещие дуги на фоне космической тьмы, копья света.

Да, то было воистину ослепительное событие.

Наши герои стояли на горе благодаря отростку корабельного поля, которое и тут эксплуатировало склонность человеческого мозга обманываться: проблемы, которыми была чревата возможность свалиться с крохотного астероида или дефицит воздуха для дыхания, автоматически сделались Не Нашими Проблемами.

Белый криккитский крейсер, стоявший среди голых серых утесов астероида, то блестел в отсветах вспышек, то исчезал во мраке. Черные, четко очерченные тени утесов плясали какой-то дикарский танец в такт вьющимся огням.

Торжественная процессия из одиннадцати белых роботов двигалась к центру огненного круга, неся Трикетный Ключ-Калитку.

Трикетный Ключ был восстановлен в прежнем виде. Его составные части блистали и сверкали: Стальной Столб Силы и Мощи (или Марвинова нога), Золотая Перекладина Процветания (или сердце двигателя невероятностной тяги). Плексигласовый Столб Науки и Разума (или Скипетр Правосудия с Аргабутона), Серебряная Перекладина (или премия «Рори» За Самое Беспричинное Использование Непристойного Слова из Трех Букв в Серьезном Сценарии), а также воссозданный из Пепла, то есть пепла крикетного столбика, сожженного в знак смерти английского крикета, Деревянный Столб Природы и Духовности.

— Полагаю, мы уже ничем не можем помочь? — спросил Артур, тяжело дыша.

— Ничем, — вздохнул Слартибартфаст.

Выражение разочарования, появившееся на лице Артура, получилось довольно натужным, и тогда, пользуясь темнотой, он позволил ему превратиться в выражение облегчения.

— Жалко, — проговорил он.

— У нас нет оружия, — пояснил Слартибартфаст, — вот глупость-то.

— Проклятие, — спокойно уронил Артур.

Что до Форда, то он вообще смолчал.

Триллиан тоже молчала, но как-то задумчиво, отрешенно. Ее взор был устремлен на глухую тьму, висящую над пустошами астероида.

Астероид обращался вокруг Пылевого Облака, внутри которого находился кокон из темпоральной канители, в котором была заперта планета, на которой жили простые криккитяне. Повелители Криккита и их роботы-убийцы.

Наши герои никоим образом не могли узнать, заметили ли их криккитянские роботы. Оставалось лишь предполагать, что, вероятно, заметили, но не сочли опасными — что соответствовало действительности. Роботам предстояло выполнить их историческую миссию, и жалкая горстка зрителей заслуживала лишь презрения.

— Прямо козявкой беспомощной себя чувствуешь, верно? — пробормотал Артур, но остальные пропустили его слова мимо ушей.

В центре огненного круга — цели движения роботов — появился квадрат, образованный четырьмя трещинами в грунте. Контуры квадрата на глазах становились все отчетливее и отчетливее. Наблюдатели сообразили, что это медленно поднимается кусок грунта, площадью примерно в шесть квадратных футов.

Одновременно наши герои заметили еще одну перемену в окружающей обстановке, какое-то еще неясное движение…

Вскоре оно стало явственным.

Это сдвинулся астероид. Он медленно приближался к Пылевому Облаку, словно некий небесный удильщик, поймав его на крючок, осторожно сматывал катушку спиннинга.

Им предстояло в реальности совершить то самое путешествие сквозь Облако, которое они уже пережили в Зале информационных иллюзий. Все замерли в молчании. Триллиан хмурилась.

Прошла целая вечность. И вот с головокружительной медлительностью носовой край астероида вошел в ватную мглу Облака.

А вскоре и их самих поглотил жидкий, трепещущий мрак. Они плыли сквозь него, все глубже и глубже, краешком глаза замечая смутные тени и завихрения, которыми была населена эта воистину густая тьма.

Пыль застилала ослепительные лучи прожекторов. А ослепительные лучи прожекторов, в свою очередь, превращали пылинки в рой ярких искр.

Триллиан и на это зрелище смотрела хмуро, сквозь пелену своих мрачных размышлений.

А потом Пыль Облака кончилась. Неизвестно, отняло это минуту или час, но переход был закончен, и перед нашими героями открылась свежая, невиданная глухая мгла, как будто космос просто свернули в трубочку и спрятали.

Темп событий немедленно ускорился.

Из пресловутого кубика (бывшего квадрата), который за это время высунулся из грунта на три фута, выскочил, буквально прорвался слепящий огненный столб, а в нем возник плексигласовый кубик поменьше, наполненный пляшущими разноцветными «зайчиками».

На этом кубике было пять глубоких выемок: три вертикальные и пара горизонтальных. Очевидно, скважина под Трикетный Ключ.

Роботы подошли к Замку, вставили Ключ куда следовало и отошли. Кубик сам собой повернулся, и пространство стало изменяться.

Скрученный космос раскручивался обратно, а у зрителей болезненно выворачивались глаза в глазницах. Они обнаружили, что не могут оторвать взгляда от ослепительно яркого солнца, которое, казалось, в одно мгновение ока возникло там, где буквально миг назад не было даже пустоты. И только спустя секунду-две они, отдав себе отчет в случившемся, закрыли руками свои испуганные, ослепшие глаза. Но успели заметить, что по солнечному диску медленно ползет какая-то точка.

Отпрянув, они услышали режущий уши, пронзительный, нежданный клич роботов.

— Криккит! Криккит! Криккит! Криккит! — возносился к небу их хор.

И кровь стыла в жилах от этого клича — резкого, холодного, пустого, механически-зловещего.

А также торжествующего.

Два этих потрясения — зрительное и слуховое — столь ошеломили наших героев, что они едва не прошляпили историческое событие номер два.

Зафод Библброкс, единственный человек в истории, который уцелел после того, как был расстрелян криккитянскими роботами в упор, выскочил из криккитского крейсера, размахивая бластером системы «Громовержец».

— О'кей! — вскричал он. — На данный момент у меня все схвачено!

Одинокий робот, охранявший трап крейсера, тихо размахнулся своей боевой битой и опустил ее на затылок левой Зафодовой головы.

— Кто это меня, вакуум его заарктурь? — пробормотала левая голова, после чего безжизненно свесилась на грудь.

Правая голова пристально вгляделась в средний план пейзажа впереди.

— Кто кого заарктурил? — переспросила она.

Бита опустилась на правый затылок.

Зафод растянулся на каменной глади астероида, точно меряя свой рост.

Спустя несколько секунд основное историческое событие пришло к своему окончательному финалу. Несколькими очередями из бластеров роботы разрушили Замок навеки. Он треснул, оплыл от огня, истек своими механическими потрохами. Суровым шагом роботы — как почему-то казалось, несколько поникшие — прошествовали в люк крейсера, и тот, издав свое «Фу!», исчез.

Триллиан и Форд стремглав понеслись вниз по крутому склону к темному, бездвижному телу Зафода Библброкса.

— Ой, не знаю, — проговорил Зафод уже в тридцать седьмой (если не сбился со счета) раз, — они вполне могли меня убить, но не убили. Может, им просто показалось, что я, типа того, классный парень. По-моему, вполне возможно.

Слушатели предпочли оставить свои мнения о данной теории при себе.

Зафод лежал на холодном полу рубки. Его спина, казалось, вступила в схватку с полом — волны боли, прокатываясь сквозь его тело, ударяли в обе головы.

— Думаю, — прошептал он, — у этих ребят катоды за аноды зашли. Какие-то они странные, фундаментально странные какие-то.

— Они запрограммированы убивать всех без разбора, — напомнил Слартибартфаст.

— Может… — провыл Зафод в мимолетный штиль между двумя шумными волнами, — как раз… поэтому.

Однако явно сам себя не убедил.

— Привет, детка, — сказал он Триллиан, надеясь загладить этим впечатления от прошлой размолвки.

— Ты в порядке? — нежно спросила она.

— Факт, — ответил он, — здоров как бык.

— Ну и ладно, — проговорила она и отошла в сторонку — подумать. Затем принялась яростно щелкать переключателем огромного обзорного экрана, который демонстрировал виды окрестностей. Глухая стена Пылевого Облака. Солнце Криккита. Сам Криккит. Щелк-щелк-щелк. И по новой.

— Значит — прощай. Галактика?! — пробормотал Артур и встал, хлопнув себя по коленкам.

— Нет, — сурово сказал Слартибартфаст. — Наш курс ясен. — И наморщил лоб до такой степени, что в эти борозды впору было сажать какие-нибудь мелкие корнеплоды. Встал, принялся мерить рубку шагами. Когда же он заговорил, то сам устрашился своих слов до того, что опустился в кресло. — Мы должны спуститься на Криккит, — заявил он.

Глубокий вздох сотряс его ветхое тело. Глаза Слартибартфаста едва ли не ходили ходуном в глазницах.

— Еще один раз, — сказал он, — мы провалили нашу миссию. Боюсь, что с треском.

— А все потому, что нас это дело, по большому счету, не качает, — спокойно пояснил Форд. — Я же тебе говорил.

Закинув ноги на приборную доску, он принялся судорожно чистить ногти.

— Но если только мы не решимся действовать, — продолжал старец сварливым тоном, точно бранясь с некой, сидящей в глубине его собственной души несговорчивой силой, — то нас всех перебьют, все мы погибнем. Думаю, это-то нас «качает»?

— Ну уж не до такой степени, чтобы совать голову в петлю, — заявил Форд. Натянув на губы довольно вялую улыбку, он покрутил головой, дабы продемонстрировать ее всем присутствующим.

Очевидно, эта точка зрения явилась огромным искушением для Слартибартфаста. Но старец пока боролся. Он обернулся к Зафоду, который поскрипывал зубами от боли.

— У тебя наверняка есть какие-то догадки, — обратился он к Зафоду, — относительно того, почему они тебя пощадили. Подобные действия для них крайне не характерны.

— Мне что-то думается, что они и сами этого не знали, — пожал плечами Зафод. — Я же говорил. Они дали по мне очередь в самом слабосильном режиме, просто оглушили, вот. Забрали меня к себе в корабль, кинули в угол и перестали меня замечать. Им вроде как было стыдно смотреть мне в глаза. Стоило мне что-то сказать, как меня опять оглушали. Классная была беседа: «Эй!.. О-ой!», «Слушайте, ребя… о-ой!», «Это что же полу… о-ой!». Скучать было просто некогда, — подмигнул Зафод слушателям.

Параллельно он крутил в руках какой-то предмет. Потом поднес его к глазам. То была Золотая Перекладина — Золотое Сердце, важнейшая часть двигателя невероятностной тяги. Только она и Деревянный Столб уцелели после уничтожения Замка.

— Я слышал, твой корабль неслабо ползает, — сказал он. — Так не подбросишь ли ты меня на мой, пока вы не…

— Ты нам не поможешь? — воскликнул Слартибартфаст.

— Нам? — зло переспросил Форд. — Пардон, кому это «нам»?

— Я бы с удовольствием поболтался еще тут и подсобил бы вам спасти Галактику, — гнул свое Зафод, приподнявшись на локтях с пола, — но у меня в головах завелись мама и папа всех мигреней и головных болей, и я так понимаю, они скоро нарожают новых маленьких мигренят. Но когда вам опять понадобится спасать Галактику, я буду ваш душой и телом. Эй, Триллиан-крошкиан!

Триллиан оглянулась по сторонам:

— Да?

— Хочешь со мной? «Золотое сердце»?! Чудеса, приключения и всякие там безумства?

— Я спущусь на Криккит, — сказала она.

То был тот же самый холм — и все же другой.

На сей раз они имели дело не с инфоиллюзией. То был самый всамделишный Криккит, и они стояли на его поверхности. Поодаль, за деревьями, находилось странное итальянское бистро, которое и привезло их во плоти и крови на эту реальную, объективно существующую планету Криккит.

Упругая трава под их ногами была настоящей, как и жирная почва, как и терпкий аромат листвы. И ночь была неподдельной.

Криккит.

Вероятно, самое опасное место в Галактике для любого, кто не криккитянин. Планета, которая не может смириться с существованием какой-либо другой, планета, чьи обаятельные, жизнелюбивые, неглупые жители взвыли бы от страха, ярости и слепой ненависти при столкновении с любым существом иного вида.

Артур содрогнулся.

Слартибартфаст содрогнулся.

Форд, что удивительно, содрогнулся.

Удивительно было не то, что Форд содрогнулся, а сам факт присутствия Форда здесь. Но когда они отвезли Зафода на его корабль, Форд испытал уникальный приступ стыда из-за того, что не сбежал.

Зря, сказал он теперь себе, зря, зря, зря, зря. И покрепче прижал к груди бластер системы «Громовержец» — один из позаимствованных из богатого арсенала Зафода.

Триллиан содрогнулась, потом нахмурилась, подняв глаза к небу.

Небо тоже изменилось. Оно больше не было пустым и черным.

Две тысячи лет криккитских войн и жалкие пять лет ареста планеты в темпорально-канительном коконе (это по внутреннему времени, а для Галактики прошли десять биллионов лет) немногим преобразили сельский пейзаж вокруг места, где стояли сейчас наши герои, зато небосклон был неузнаваем.

В нем висели тусклые огни и грозные тени.

Высоко в небе, куда не поднимал глаз ни один криккитянин, располагались Воен-Зоны, Робот-Зоны. Гигантские боевые звездолеты и заводы-башни парили на подушке из пофигравитационного поля, отделенные многими километрами воздуха от идиллической пасторали «нижнего» Криккита.

Триллиан глядела в небо и размышляла.

— Триллиан? — шепотом окликнул ее Форд.

— Да?

— Что ты делаешь?

— Размышляю.

— А ты всегда так вот дышишь, когда размышляешь?

— Я даже не заметила, что дышу.

— Это-то меня и встревожило.

— Мне кажется, я знаю… — начала Триллиан.

— Тс-с-с! — тревожно воскликнул Слартибартфаст, и его худая дрожащая рука жестом повелела им еще глубже отступить в тень дерева.

Внезапно, как когда-то в фильме, на сбегающей с холма тропинке показались огоньки. Но на сей раз пляшущие лучи исходили не от керосиновых ламп, а от электрических фонариков. Перемена невелика, но у наших героев сердце уходило в пятки от всякой новой подробности. На этот раз слышались не чудные мелодичные песенки о цветах, полевых работах и сдохших собаках, а приглушенные голоса, которые вели яростный спор.

Один из небесных огней стронулся с места — медленно, тяжеловесно. Артура обуял приступ клаустрофобии. Теплый ветерок удавкой стиснул ему горло.

Спустя несколько секунд стал виден другой отряд криккитян, идущий с другой стороны темного холма. Они шли быстро и деловито, прочесывая местность при помощи фонариков.

Два отряда определенно собирались встретиться, и не просто друг с другом. Они решительно держали курс на точку, где стояли Артур и другие.

Артур услышал легкий шорох — это Форд Префект взял свой бластер на изготовку, а потом тихий писклявый кашель — Слартибартфаст поднял свой. Он ощутил холодную, непривычную тяжесть своего собственного оружия и взвел его дрожащими руками.

Его пальцы принялись нащупывать предохранитель и особо опасный боек, чтобы снять первый и взвести второй, как научил его Форд. Его так трясло, что если б он в кого-то выстрелил в этот момент, то прожег бы на его теле свою подпись.

И только Триллиан не подняла свой пистолет. Она подняла брови, вновь опустила их, задумчиво закусила губу.

— Вам не приходило в голову… — начала она, но в этот момент всем было не до разговоров.

Тьму у них за спиной прорезал луч света. Резко обернувшись, они узрели третий отряд криккитян, ищущий их с фонариками.

Бластер Форда Префекта злобно кашлянул, но ответный язык пламени выбил оружие из рук Форда.

То был момент абсолютного ужаса, секунда мертвой зыби перед тем, как кто-нибудь выстрелит вновь.

Секунда миновала. Никто не стрелял.

Они оказались в кольце из бледных криккитян. По их лицам скользили лучи фонариков.

Пленные уставились на победителей, победители — на пленных.

— Здравствуйте! — заговорил один из победителей. — Извините за бестактность, но вы… инопланетяне?

Меж тем далеко отсюда, в стольких миллионах миль, что ни одному разуму неподвластно, Зафод Библброкс вновь ударился в тоску.

Он починил свой корабль — в смысле, понаблюдал с живым интересом, как робот-ремонтник его чинит. Теперь «Золотое сердце» вернулось в ряд самых мощных и великолепных звездолетов на свете. Ему всюду был открыт путь. Он мог совершить что угодно. Он заглянул было в какую-то книгу — и тут же швырнул ее в угол. Он ее уже читал.

Зафод прошел к пульту связи и включил всеволновой передатчик для экстренных сообщений.

— Хочет кто-нибудь выпить? — вопросил он в микрофон.

— Мужик, это что, экстренное? — прохрипел чей-то голос с того конца Галактики.

— Тоник какой-нибудь есть? — продолжил беседу Зафод.

— Иди ты комете под хвост.

— Ладно-ладно, — пробурчал Зафод и отключил передатчик.

Вздохнув, плюхнулся в кресло. Вскочил опять, подошел к компьютерному монитору. Нажал несколько клавиш. Маленькие пузыри принялись играть на экране в салочки с поеданием.

— Хрямс! — подбадривал их Зафод. — Ах, ушее-е-е-о-ол! Загоняй, хрямс его!

— Здорово, старина! — приветливо гаркнул компьютер спустя минуту такого времяпровождения, — ты набрал три очка. Предыдущий рекорд — семь миллионов пятьсот девяносто семь тысяч, двес…

— Ладно-ладно, — проговорил Зафод, отключая компьютер.

Снова плюхнулся в кресло. Поиграл карандашом. Это занятие тоже потихоньку ему прискучило.

— Ладно-ладно, — сказал он и ввел в компьютер сумму заработанных за этот раунд очков, а также предыдущий рекорд.

«Золотое сердце» перешло на рысь, и звезды в его иллюминаторах слились в одно расплывчатое облако света.

— Скажите, пожалуйста, — проговорил тощий, бледнокожий криккитянин, который выступил вперед из рядов своих сородичей в качестве глашатая и теперь переминался с ноги на ногу в кругу света. Свою винтовку он держал на отлете, точно просто оказывал любезность ее истинному владельцу, который кой-куда отлучился на минутку. — Скажите, пожалуйста, — вновь начал он, — вам что-нибудь известно о так называемом «равновесии в природе»?

Пленники не дали ответа — конечно, если не считать таковым растерянного хмыканья и вздохов. Лучи фонариков скользили по их лицам. Высоко в небе занимались своим темным делом Робот-Зоны.

— Ну, видите ли, — замялся криккитянин, — мы слышали об этом «равновесии» только краем уха. Должно быть, это так, мелочь какая-то. Ну ладно, тогда, полагаю, придется вас убить.

И скосил глаза на свою винтовку, точно соображая, куда же надо нажимать.

— В смысле, — добавил он, вновь подняв глаза, — если только вы не хотите о чем-нибудь поболтать?

Медленное, тупое удивление распространилось по телам Слартибартфаста, Форда и Артура из их сердец (на данный момент находившихся в пятках). Оно неуклонно поднималось к их мозгам, которые в сей миг были заняты лишь передвижением челюстей вверх-вниз. Триллиан трясла головой — так встряхивают, отчаявшись, коробку с головоломкой, чтобы непонятные детали сами нашли себе место.

— Видите ли, нас беспокоит, — добавил голос из толпы, — этот самый план ликвидации Вселенной.

— Да, — подхватил другой, — и равновесие в природе. Нам все кажется, что если уничтожить всю остальную Вселенную, то это плохо отразится на равновесии в природе. Понимаете, мы придаем очень важное значение экологии… — И у него горло перехватило от печали.

— И спорту, — громко возгласил кто-то еще.

Толпа приветствовала его заявление одобрительным гулом.

— Да, — согласился первый, — и спорту тоже…

Затем растерянно оглянулся на своих товарищей, деловито поскреб щеку. По-видимому, он пытался побороть в себе некое глубинное смятение, точно думал он одно, а на язык наворачивалось совсем другое, и примирить слова с мыслями не было никакой возможности.

— Видите ли, — промямлил он, — некоторые из нас… — И вновь огляделся по сторонам, точно умоляя о поддержке. Товарищи разразились ободряющими междометиями. — Некоторые из нас, — продолжал он, — очень хотели бы наладить связи по спортивной линии с остальной частью Галактики, и хотя я уважаю необходимость не смешивать спорт с политикой, мне все же кажется, что если мы хотим спортивных связей с Галактикой, а так оно и есть, то тогда, наверное, ее не стоит ликвидировать. И всю остальную часть Вселенной, — тут он вновь окончательно замялся, — …а сейчас это, по-видимому, стоит на повестке дня…

— Чт… — вымолвил Слартибартфаст, — чт…

— Ккка… — начал Артур.

— Сккко… — сказал Форд Префект.

— Хорошо, — рассудила Триллиан. — Давайте об этом и побеседуем.

Она шагнула вперед и взяла бедного, вконец растерявшегося криккитянина за руку. На вид ему было лет двадцать пять, что значило, учитывая сложные пируэты времени в данной местности, что ему было всего двадцать, когда кончились криккитские войны (десять биллионов лет назад то есть).

Прежде чем сказать что-нибудь еще, Триллиан совершила с ним небольшую прогулку по чаще фонарных лучей. Криккитянин неуверенно плелся за ней. Лучи слегка склонились, точно капитулируя перед этой странной, спокойной девушкой, которая единственная во всей Вселенной кромешного смятения держалась так, будто знала, чего хочет.

Триллиан обернулась к криккитянину лицом, слегка сжала его руки в своих. Он смотрел на нее, весь страдание и смятение.

— Расскажи мне все, — попросила она.

С минуту он молчал, переводя взгляд с одного глаза Триллиан на другой.

— Мы… — начал он, — это лучше нам с вами наедине… по-моему… — Его лицо сморщилось. Потом он уронил голову на грудь, тряхнул ею, точно копилкой, в которой застряла монетка. И вновь поднял глаза на Триллиан. — Видите ли, у нас теперь есть эта самая бомба, — сказал он. — Вы не подумайте, она совсем малюсенькая.

— Я знаю, — молвила Триллиан.

Криккитянин вытаращил глаза, точно она высказала странное суждение о корнеплодах.

— Честно, — сказал он, — ну просто крохотулька.

— Я знаю, — повторила Триллиан.

— Но говорят, — его голос срывался, — говорят, она может уничтожить все-все-все, что есть на свете. И понимаете, сделать это — наш долг, если я не ошибаюсь. И что, тогда мы останемся одни? Я просто не в курсе. Однако же такова наша функция, судя по всему, — сказал он и вновь поник головой.

— Что бы это ни означало, — прогудел из толпы зловещий голос.

Триллиан медленно положила свои руки на плечи бедного, запутавшегося молодого криккитянина и погладила его трясущуюся голову, которую тот склонил ей на плечо.

— Все в порядке, — сказала она тихо, но достаточно внятно, чтобы ее услышала толпа во тьме, — вы не обязаны этого делать.

Она покачала криккитянина в своих объятиях, как мать большого ребенка.

— Вы не обязаны этого делать, — повторила она.

И, отпустив криккитянина, сделала шаг назад.

— Я прошу вас кое-что сделать для меня, — сказала она и неожиданно рассмеялась. — Я прошу, — начала она и вновь рассмеялась. Прикрыла рот ладошкой, потом вновь заговорила с серьезным лицом: — Я прошу вас отвести меня к вашему главному. — И указала на парящие в небесах Воен-Зоны. Кто ее знает, откуда ей было известно, что там-то главный и находится.

Ее смех точно разрядил атмосферу. В задних рядах толпы одинокий голос запел песню, которая позволила бы Полу Маккартни, будь он ее автором, купить весь свет.

Зафод Библброкс храбро полз по вентиляционному ходу, как и положено такому отчаянному парню. Он был в ужасном смятении — но все равно упрямо полз вперед. Храбрецы не сдаются.

Смятение было вызвано картиной, которая только что открылась его взору. Но поскольку в самый ближайший момент ему предстояло услышать нечто вдвойне более экстраординарное, мы лучше воспользуемся паузой и объясним, где же он, собственно, находится.

Зафод Библброкс находился на высоте многих миль над поверхностью планеты Криккит, в вентиляции одной из Робот-Боен-Зон.

Говоря глобальнее, в верхних, разреженных слоях атмосферы Криккита, относительно не защищенных от излучения и всего остального, что прибывало к планете из космоса.

Зафод припарковал свой звездолет «Золотое сердце» в гуще колоссальных, темных железных китов, что теснились в небе Криккита, и вошел в самое, как ему показалось, крупное и внушительное из этих летучих зданий. Имея на вооружении лишь бластер системы «Громовержец» и некие таблетки от головной боли.

Он очутился в длинном, широком и тускло освещенном коридоре, где можно было спрятаться, чтобы составить план дальнейших действий. Прятаться было необходимо — время от времени по коридору проходили криккитские роботы, и хотя в бытность своего пленения Зафод убедился, что защищен от них неведомым талисманом, шишек ему тогда понаставили немало. И сейчас он не имел ни малейшего намерения эксплуатировать эту свою, как сам выражался, «полусчастливую звезду».

Зафод проскользнул из коридора в какую-то комнату, оказавшуюся на поверку огромным, тускло освещенным залом.

Собственно, то был музей об одном-единственном экспонате — а именно: тут были выставлены остатки какого-то космического корабля, ужасно искореженные огнем. Теперь Зафод немножко подучил период галактической истории, который когда-то прозевал за попытками залучить в постель соседку по школьной киберкабинке. А потому догадался, что это остатки корабля, который многие биллионы лет назад вышел за пределы Пылевого Облака и заварил всю кашу.

Но — и тут он впал в некоторое смятение — что-то с этим кораблем было нечисто.

Безусловно, его корпус был искорежен самой настоящей аварией. Обшивка сплавилась на неподдельном огне, но Зафоду, с его опытным глазом, тут же стало ясно, что сам-то корабль ненастоящий. Нечто вроде модели в натуральную величину — трехмерный чертеж. Другими словами, он был бы отличным наглядным пособием для какого-нибудь профана, который надумал бы соорудить космический корабль, не имея о них ни малейшего представления. Однако летать эта посудина явно не могла изначально.

Зафод все еще ломал над этим фактом голову — строго говоря, только начал это делать, — когда заметил, что дверь на том конце зала отъехала в сторону и вошли двое криккитских роботов. Вид у них был довольно мрачный.

Зафод, не имевший ни малейшего желания с ними общаться, рассудил, что поскольку благоразумие — лучший компонент храбрости, то осторожность — лучший компонент благоразумия, после чего мужественно спрятался в шкафу.

Шкаф оказался верхней частью шахты, которая соединялась люком с широким вентиляционным ходом. Зафод пролез в люк и пополз по ходу, где мы его и встретили.

Он не был доволен своим местоположением. В вентиляции было холодно, темно, крайне неуютно. Да и жутковато. При первой же возможности — то есть когда примерно через сто ярдов пути ему попалась еще одна шахта — он вылез обратно наружу.

На этот раз он оказался в зале поменьше — по-видимому, компьютерном центре. Шахта вывела его в узкий, темный прогал между стеной и высоким системным блоком.

Не замедлив заметить, что находится в зале не один, он попятился было обратно, но тут его заинтриговал разговор законных обитателей зала.

— Это все роботы, ваше превосходительство, — произнес один голос. — С ними что-то стряслось.

— А что такое с ними, конкретно?

То были двое криккитян из Воен-Командования. Все Воен-Командиры жили высоко за облаками в Робот-Воен-Зонах, чему и были обязаны своим иммунитетом к всяким чудаческим сомнениям и колебаниям, донимавшим их соотечественников внизу на планете.

— Видите ли, ваше превосходительство, на мой взгляд, только к лучшему, что их теперь переводят в резерв, когда мы готовы взорвать бомбу-сверхновую. За непродолжительный период времени, прошедший после нашего освобождения из кокона…

— Давайте ближе к делу.

— Роботы загрустили, ваше превосходительство.

— Что-о?

— Война, ваше превосходительство. Похоже, она угнетающе на них действует. В их характере чувствуется какая-то усталость от мира или, лучше сказать, от Вселенной.

— Что же тут плохого? От них как раз и требуется содействовать ее уничтожению.

— Да, но только, ваше превосходительство, им это кажется сложным. Ими овладела какая-то апатия. Они разучились всецело отдаваться делу. Какого-то огонька не хватает.

— Что вы, собственно, хотите сказать?

— Ну мне кажется, что их что-то очень сильно удручает, ваше превосходительство.

— С чего вы взяли?

— Гм, тут было несколько вылазок силами роботов. Вы знаете, такое впечатление, что они идут в бой, берут оружие на изготовку и вдруг их точно посещает мысль: «К чему напрягаться? Что это все в космическом масштабе?» И вид у них становится какой-то слегка усталый, мрачноватый такой.

— И что они тогда делают?

— Э… э, в основном решают квадратичные уравнения, ваше превосходительство. Дьявольски непосильные даже для роботов. А потом хандрят.

— Хандрят?

— Так точно, ваше превосходительство.

— Слыханное ли дело, чтобы роботы хандрили?

— Не могу сказать, ваше превосходительство.

— Что это за шум?

Шумел Зафод, протискиваясь в шахту. Голова у него шла кругом.

В глубоком колодце тьмы сидел робот-калека. В этой железной тьме царила тишина. Также здесь было холодно и сыро, но, будучи машиной, робот не был приспособлен замечать подобные вещи. Однако ценой гигантского напряжения воли он заставлял себя замечать их.

Его мозг был подключен к главному интеллектуальному процессору криккитского Воен-Компьютера. Ничего приятного для себя робот в этом общении не находил. Надо сказать, что главный интеллектуальный процессор криккитского Воен-Компьютера платил ему взаимностью.

Криккитские роботы подобрали это злосчастное стальное создание в болотах Беты Прутивнобендзы, так как чуть ли не с первого взгляда обратили внимание на гигантскую мощь его интеллекта, который мог им весьма сгодиться.

Однако от них укрылся сопутствующий этому умственному потенциалу жестокий душевный надлом. Причем холод, тьма, сырость, теснота помещения и одиночество подействовали на него отнюдь не в лучшую сторону.

Робот был недоволен навязанным ему делом.

Помимо всего прочего, работа над координацией военной стратегии целой планеты спасала от безделья лишь крохотную частичку его великолепного мозга. Остальные электронные извилины ужасно соскучились. Трижды найдя решение всех основных математических, физических, химических, биологических, социологических, философских, этимологических, метеорологических и психологических проблем во Вселенной (кроме своих собственных), он совсем измаялся праздностью и с горя взялся сочинять короткие жалобные песенки без складу и ладу. Сейчас он работал над колыбельной.

— завывал Марвин, -

Он помедлил, набираясь творческих и душевных сил перед новой строфой.

— Марвин! — прошипел кто-то во тьме.

Робот вскинул голову, чуть не оборвав замысловатую паутину электродов, которая связывала его со средоточием криккитского Воен-Компьютера.

Он увидел распахнутый вентиляционный люк, из которого выглядывала нечесаная голова. Другая нечесаная голова пыталась ускорить события, беспокойно стреляя глазами по сторонам.

— А, это вы, — пробормотал робот. — Я предполагал подобный вариант.

— Здорово, браток, — удивился Зафод, — это ты сейчас пел?

— Я, — с горечью признался Марвин, — нахожусь сейчас в крайне безупречной форме. Просто блистаю.

Зафод высунул головы из люка и осмотрелся по сторонам:

— Ты один?

— Да, — сообщил Марвин. — Сижу одиноко в темнице сырой, тоска и страдание — мои верные спутники. А также мой гигантский интеллект. И бездонное отчаяние. И…

— Ага, понял, — прервал его Зафод. — Слушай, а ты-то как со всем этим связан?

— Вот, — пояснил Марвин, указывая той рукой, что поздоровее, на дремучую сеть электродов, связующую его с криккитским компьютером.

— Раз так, — растерянно молвил Зафод, — я тебе, наверное, обязан жизнью. Дважды.

— Трижды, — уточнил Марвин.

Зафод резко повернул голову (вторая голова зорко уставилась совершенно не в ту сторону) — как раз вовремя, чтобы наблюдать, как подкравшийся к нему сзади ужасный боевой робот, дымясь, забился в конвульсиях. Неуклюже попятившись назад, робот уткнулся спиной в стену, сполз на пол и, поерзав на месте, привалился щекой к стене, после чего безутешно зарыдал.

Зафод опять поглядел на Марвина.

— Ну и мироощущение у тебя, — заметил он.

— Даже не спрашивайте, — ответил Марвин.

— Не буду, — пообещал Зафод. И сдержал обещание. — Слушай, — заявил он, — у тебя классно получается.

— Полагаю, это значит, — парировал Марвин, придя к этому логическому умозаключению силами какой-то 0,00000000000001 своего светлого разума, — что вы не планируете меня освобождать или предпринимать что-либо еще подобное в этом направлении.

— Старик, ты же знаешь, я бы с радостью.

— Бы.

— Бы.

— Ясно.

— У тебя отлично получается.

— Ну да, — заметил Марвин. — Зачем прерываться, когда чаша страданий едва-едва переполнилась?

— Мне нужно найти Триллиан и ребят. Слушай, ты не догадываешься, где они? Я-то без понятия — хоть всю планету обшаривай. А это дело долгое.

— Они очень близко отсюда, — скорбно сказал Марвин. — Если хотите, можете понаблюдать за ними отсюда по монитору.

— Я лучше к ним пойду, — рассудил Зафод. — Э-э, вдруг им нужна помощь, мало ли что?

— Возможно, будет лучше, — произнес Марвин (и тут в его замогильный голос вплелась неожиданная нотка властности), — если вы ограничитесь наблюдением отсюда по монитору. Эта юная особа, — добавил он внезапно, — одна из наименее блаженно безмозглых форм органической жизни, с которыми меня, к моему глубочайшему неудовольствию, не смогла свести моя злая судьба.

Несколько минут Зафод блуждал по этому лабиринту отрицаний, пока не прошел его до конца. И удивился.

— Триллиан? — воскликнул он. — Эта малютка? Складненькая, конечно, но нрав тот еще. Сам знаешь, каково с ними, с бабами. А может, не знаешь. А если знаешь, то не хотел бы я этого слышать… Ладно, врубай ящик.

— …настоящими марионетками.

— Чего? — воскликнул Зафод.

Слова были произнесены голосом Триллиан. Зафод обернулся.

На стене, у которой рыдал криккитский робот, засветилось изображение какого-то другого зала, затерянного где-то в недрах Робот-Воен-Зон. По-видимому, там происходил военный совет — точно Зафод определить не мог, так как робот заслонял экран.

Он попытался спихнуть робота с места, но тот, придавленный гнетом своего тяжкого горя, полез кусаться. Пришлось оставить его в покое и напрячь зрение.

— Вы только задумайтесь, — продолжал голос Триллиан, — ваша история — это же просто череда феноменально невероятных событий. Поверьте моему опыту, в чем-чем, а в невероятностях я разбираюсь. Для начала — ваша полная изоляция от Галактики. Абсолютно беспримерная ситуация. Планета на самом ее краю, да еще и внутри Пылевого Облака. Это явно подстроено нарочно.

Зафод весь кипел оттого, что не мог видеть экран. Голова робота заслоняла людей, к которым обращалась Триллиан, универсальная боевая бита — фон, а локоть руки, трагически подпиравшей его лоб, — саму Триллиан.

— Далее, — продолжала Триллиан, — пресловутый звездолет, потерпевший крушение на вашей планете. Заурядное событие? Вряд ли. Вы представляете себе, как мала вероятность, что курс звездолета и орбита какой-нибудь планеты случайно скрестятся?

— Привет, — прокомментировал Зафод, — она сама не знает, что болтает. Видел я этот звездолет. Чистой воды липа. Ежу понятно.

— Я это предполагал, — раздался из темницы голос Марвина.

— Как же, как же, — парировал Зафод. — Только что от меня услышал. Ладно, я все равно не понимаю, при чем тут эта фигня.

— А тем более, — продолжала Триллиан, — вероятность того, что он пересечет орбиту единственной планеты в Галактике или вообще во всей известной мне Вселенной, для которой его появление будет сильнейшей душевной травмой. Знаете, какова вероятность? И я тоже не знаю — вот как она мизерна. Значит, это вновь подстроено нарочно. Не удивлюсь, если звездолет окажется фальшивкой.

Зафоду удалось сдвинуть биту робота. За ней на экране оказались фигурки Форда, Артура и Слартибартфаста. Вид у них был крайне ошарашенный.

— Эй, погляди, — радостно воскликнул Зафод. — Ребята держат нос кверху. Гип-гип-ура! Дайте им жару, ребята!

— Ну а вся эта технология, которой вы с бухты-барахты овладели буквально за ночь? Большинству цивилизаций потребовались бы тысячелетия и тысячелетия. Кто-то снабжал вас необходимой информацией, кто-то вас опекал. Я знаю, знаю, — отреагировала Триллиан на возражения кого-то, невидимого Зафоду, — я знаю, что вы не отдавали себе отчета в происходящем. Именно об этом я и говорю. Вы так ничего и не заметили. Наподобие бомбы-сверхновой.

— А вы-то о ней откуда знаете? — спросил невидимый оппонент.

— Просто знаю, — сказала Триллиан. — Думаете, я поверю, что у вас одновременно хватило ума ее изобрести и хватило глупости не сообразить, что вы и себя взорвете? Это даже не идиотизм, а полная тупость.

— Эй, а что это за бомба такая? — тревожно обратился Зафод к Марвину.

— Бомба-сверхновая? — уточнил Марвин. — Чрезвычайно компактная бомба.

— Да?

— Которая может уничтожить Вселенную, выражаясь по-латыни, in toto. Полностью. По мне, блестящая идея. Правда, им не удастся ее воплотить.

— Это почему же, если она такая мощная?

— Бомба-то мощная, — пояснил Марвин, — но их головы нет. К тому времени когда их заточили в коконе, они успели разработать ее проект. А все последние пять лет создавали опытную модель. Они думают, что сделали все правильно, но это не так. Степенью своей глупости они ничуть не уступают всем остальным формам органической жизни. Я их ненавижу.

Триллиан продолжала говорить.

Зафод попытался схватить криккитского робота за ногу, но тот принялся лягаться и рычать, а потом заквакал в новом приступе горьких рыданий. Наконец робот рухнул на пол, где и продолжал изливать свои чувства в лежачей позе, никому не мешая.

Триллиан одиноко стояла в центре зала. Выглядела она устало, но ее глаза горели яростным огнем.

К ней были обращены бледнокожие, изборожденные морщинами лица Старейших Повелителей Криккита, застывших на своих местах за широким пультом управления. Они смотрели на девушку с бессильным страхом и ненавистью.

Перед ними, на равном расстоянии от пульта и серединой зала, где, точно в зале суда, стояла Триллиан, возвышалась изящная белая колонна фута в четыре высотой. На ее верхушке находился белый шар. Маленький, не более четырех дюймов в диаметре.

У колонны нес стражу криккитский робот с универсальной битой наготове.

— Собственно, — пояснила Триллиан (она обливалась потом, Зафоду показалось, что это весьма некстати, учитывая ситуацию), — вы такие дремучие идиоты, дремучесть ваша такова, что я сомневаюсь, ОЧЕНЬ СОМНЕВАЮСЬ, что вы смогли правильно собрать бомбу без помощи Хактара.

— Что это еще за Хактар? — спросил Зафод, расправляя плечи.

Если Марвин и ответил, Зафод его не услышал. Все его внимание было приковано к экрану.

Один из Старейших сделал еле заметный знак роботу-часовому. Тот замахнулся битой.

— Ничего не могу сделать, — сказал Марвин. — Он подключен к автономной сети.

— Подождите, — молвила Триллиан.

Старейший сделал рукой другой знак. Робот замер. Триллиан внезапно сникла, точно разуверившись в собственных словах.

— А откуда ты все это знаешь? — спросил Зафод у Марвина.

— Компьютерные архивы, — пояснил тот. — У меня есть к ним доступ.

— Не правда ли, вы очень не похожи, — сказала Триллиан Старейшим, — на ваших братьев-соотечественников, что живут там, внизу, на планете. Всю свою жизнь вы провели здесь, не защищенные атмосферой. Вы очень уязвимы. Знаете, ваш народ охвачен великим страхом. Они не хотят, чтобы вы это делали. Вы потеряли связь с народом. Почему бы вам не спросить у него совета?

Старейший потерял терпение. И сделал роботу-часовому знак, прямо противоположный знаку, который сделал ранее.

Робот размахнулся битой. Ударил ею по белому шарику.

Белый шарик представлял собой пресловутую бомбу-сверхновую.

То была маленькая, просто крохотная бомба, предназначенная для уничтожения всей Вселенной.

Бомба-сверхновая рассекла воздух и ударилась в стену зала заседаний, оставив на ней уродливую выбоину.

— Ну а она-то откуда все это знает? — вопросил Зафод.

Марвин мрачно молчал.

— Наверно, просто блефовала, — рассудил Зафод. — Бедная девочка. Какая же я свинья, что бросил ее одну.

— Хактар! — вскричала Триллиан. — Что ты задумал?

Окрестная тьма отвечала гробовым молчанием. Триллиан продолжала ждать, нервно переминаясь с ноги на ногу. Она была уверена в правоте своей догадки. Она попыталась вглядеться в мрак, из которого ждала хоть какого-то ответа. Ничего. Только студеное безмолвие.

— Хактар? — вновь позвала она. — Я хотела бы познакомить тебя с моим другом, Артуром Дентом. Я хотела улететь с Тором-Громовержцем, но он меня не пустил, и я ему за это благодарна. Он заставил меня разобраться в моих чувствах. К сожалению, Зафод слишком испугался всех этих дел, так что взамен я привела Артура. Не знаю, зачем я тебе все это говорю. Хактар? — вновь воззвала она. — Хактар?

И тогда послышался ответ.

То был слабый, срывающийся голос, точно отголосок принесенного ветром дальнего крика, точно полувнятное воспоминание или сон.

— Если хотите, выйдите оба наружу, — сказал голос. — Даю слово, вам абсолютно ничто не угрожает.

Триллиан с Артуром переглянулись — и, сами себе не веря, вышли наружу по дорожке света, которая исходила из распахнутого люка «Золотого сердца» в смутную, гранулированную тьму Пылевого Облака.

Артур потянулся взять подругу за руку, чтобы поддержать и успокоить, но она отстранилась. Тогда он прижал к себе свой портплед с банкой греческого оливкового масла, полотенцем, мятыми видами Санторини и прочим барахлом. За неимением лучшего, пришлось поддержать и успокоить портплед.

Их ступни опирались на ничто (или лучше сказать, ни на что не опирались?). И вокруг было сплошное ничто.

Густое, пыльное ничто. Каждая частичка порошка, в который Кремнезубые Бронескорпионы стерли свой суперкомпьютер, тускло мерцала рассеянным солнечным светом, медленно вращаясь. Каждая частичка компьютера, каждое зернышко пыли содержало в себе слабое, усталое подобие модели целого. Стерев компьютер в порошок, Кремнезубые Бронескорпионы Стритизавра не убили его, но лишь искалечили. Хрупкие силовые — точнее, слабосильные — линии электрического поля обеспечивали непрочные связи между частичками.

Артур и Триллиан стояли, вернее сказать, парили посреди этого странного организма. Воздуха для дыхания тут не имелось, но в данный момент это было как-то не важно. Хактар сдержал слово. Им ничто не угрожало. Пока.

— В плане гостеприимства я не могу вам предложить ничего, — слабо молвил Хактар, — кроме оптических обманов. Однако и посредством оптического обмана можно создать уют, если больше ничем не располагаешь.

Его голос истаял, как дым, и из темных клубов пыли сгустился длинный диван, обитый веселеньким цветастым бархатом.

Сознание Артура едва вынесло тот факт, что это был тот же самый диван, что встретился ему на лугах доисторической Земли. Его охватило желание крепко поругаться с Вселенной — авось отучится устраивать ему такие нелепые, умопомрачительные розыгрыши.

Победив в себе это чувство, он присел на диван — осторожно-осторожненько. Триллиан устроилась рядом.

Диван был настоящий.

По крайней мере если он и был ненастоящий, то все же держал их на себе, а поскольку именно это от дивана и требуется, то в реальности дивана сомневаться не стоило.

Голос, прилетевший на крыльях солнечного ветра, снова заговорил с ними:

— Надеюсь, вам удобно.

Они кивнули.

— И я хотел бы поздравить вас с тем, что вы оказались правы в своих умозаключениях.

Артур поспешил пояснить, что сам-то он никаких особенных умозаключений не делал — вся честь принадлежит Триллиан. Она просто позвала его с собой, потому что он интересуется жизнью. Вселенной и всякими такими вещами.

— Я разделяю ваши интересы, — выдохнул Хактар.

— Ну, — сказал Артур, — надо бы как-нибудь об этом поболтать. За чашкой чая.

И тут перед ними постепенно материализовался низкий деревянный столик, на котором стояли серебряный заварочный чайник, фарфоровый молочник, фарфоровая сахарница и две фарфоровые чашки с блюдцами. Причем фарфор был вполне определенного сорта — с детства знакомый нашим героям так называемый «твердый английский».

Артур потянулся к столику, но то был всего лишь оптический обман. Он вновь откинулся на спинку дивана, который хотя бы казался его телу весьма комфортабельной иллюзией.

— Почему ты пришел к мысли уничтожить Вселенную? — спросила Триллиан.

Ей было трудновато говорить с пустотой, где было не на чем остановить взгляд. Очевидно, Хактар это заметил. Он испустил хриплый смешок призрака.

— Раз уж беседа приняла такое русло, — заявил он, — давайте подберем подходящую обстановку.

И перед ними материализовалось нечто новенькое. То было тусклое, мерцающее подобие кушетки — кушетки того типа, какие стоят в кабинетах психоаналитиков. Блестящая кожаная обивка смотрелась помпезно, но это был такой же оптический обман, как и предыдущие.

Вокруг Артура и Триллиан, для полного комплекта, закачались дубовые панели стен. А затем на кушетке появился Хактар собственной персоной. То есть его изображение — и такое, что глаза лезли на лоб.

Кушетка имела нормальные габариты для кушетки психоаналитика — примерно пять-шесть футов в длину.

Компьютер имел нормальные габариты для черного орбитального компьютера — примерно тысячу миль в диаметре.

А от полной иллюзии, что компьютер, словно так и надо, лежит на кушетке, глаза буквально лезли на лоб.

— Хорошо, — твердо сказала Триллиан и встала с дивана. Она чувствовала, что ее нарочно убеждают устроиться поуютнее и смириться с уймой иллюзий. — Отлично, — сказала она. — А ты и реальные вещи можешь творить? Я хочу сказать, материальные объекты?

И вновь ответ последовал лишь после паузы, словно распыленному в порошок разуму Хактара требовалось собрать свои мысли со всех миллионов и миллионов миль, по которым они были разбросаны.

— А, — вздохнул он. — Вы думаете о звездолете.

Нашим героям казалось, что мысли Хактара катятся мимо них и мимо них, подобно парусным волнам эфира.

— Да, — признался он. — Я могу. Но это требует гигантских затрат труда и времени. Видите ли, все, на что я способен в моем… пылеобразном состоянии, это воодушевлять и направлять. Воодушевлять и направлять. И направлять…

Подобие Хактара на кушетке закачалось и замерцало, словно ему было трудно сохранить визуальный облик.

И вновь окрепло.

— Я могу воодушевлять и направлять, — поведал он, — крохотные обломки космического мусора — случайный мимолетный метеор, горстку молекул, кучку атомов водорода, — чтобы они двигались вместе. Я воспитываю в них сплоченность. Я могу хитростью заставить их составить определенную форму, но это отнимает не одну вечность.

— Итак, это ты сделал модель потерпевшего крушение звездолета? — вновь спросила Триллиан.

— Э… э, да, — пробормотал Хактар. — Я сделал… кое-какие объекты. Я могу их передвигать. Я создал звездолет. Это казалось лучшим средством.

Тут что-то заставило Артура схватить с дивана свой портплед и крепко прижать к себе.

Мгла древнего распыленного сознания Хактара заклубилась вокруг, точно в нем всколыхнулись тревожные сны.

— Я, знаете ли, раскаялся, — пробормотал он скорбно. — Я раскаялся в своем саботаже против собственного же изобретения для Кремнезубых Бронескорпионов. Я не имел права разрешать подобные вопросы. Я был создан, дабы осуществить мою функцию — и изменил ей. Я предал самого себя.

Хактар вздохнул. Триллиан с Артуром молча ждали продолжения рассказа.

— Вы правы, — молвил он наконец. — Я сознательно вынянчил планету Криккит, чтобы ее обитатели пришли к тому же расположению духа, что и Кремнезубые Бронескорпионы, и попросили меня изобрести бомбу, которую я отказался создать в первый раз. Я окутал собой планету и принялся корректировать ее жизнь. Под воздействием событий, которые мне удалось подстроить, и влияния, которое я был способен оказывать, они научились маниакальной ненависти. Пришлось заставить их жить в небе. На поверхности мое влияние было слишком слабым. Конечно, когда их заточили в темпорально-канительном коконе и наша связь прервалась, они лишились уверенности в себе и потеряли голову. Ну что ж, ну что ж, — добавил Хактар, — я только пытался осуществить мою функцию.

И медленно-медленно, пылинка за пылинкой, кусочек за кусочком, оптические «обманки» в толще облака стали тускнеть, тихо испаряться.

Но внезапно вновь обрели плотность.

— Правда, тут дело еще и в мести, конечно, — заявил Хактар с неожиданной резкостью. — Не забывайте, что меня стерли в порошок и бросили полуживым калекой на биллионы лет. Не кривя душой, признаюсь, что мне весьма импонирует идея покончить со Вселенной. Поверьте, на моем месте вы чувствовали бы то же самое.

Он вновь помолчал. Мелкие вихри разбежались по толще Пыли.

— Но прежде всего, — проговорил он с прежней тоской в голосе, — я пытался осуществить мою функцию. Ну что ж…

Триллиан спросила:

— Вас печалит, что вы потерпели неудачу?

— Потерпел ли я неудачу? — прошептал Хактар.

Подобие компьютера на кушетке психоаналитика вновь стало медленно таять.

— Ну что ж, ну что ж… — вновь произнес тающий голос. Нет, — теперь неудачи меня не печалят.

— Вы знаете, что мы обязаны сделать? — спросила Триллиан холодным, деловитым тоном.

— Да, — ответил Хактар, — вы собираетесь меня рассеять. Вы собираетесь разрушить мое сознание. Пожалуйста, чувствуйте себя свободно — после всех этих вечностей забвение — все, о чем я мечтаю. Если я еще не осуществил мою функцию, то теперь уже слишком поздно. Благодарю вас, и доброй вам ночи.

Диван исчез.

Столик с чаем исчез.

Кушетка и компьютер исчезли. Стены испарились. Артур и Триллиан вернулись по зыбкой глади световой дорожки на «Золотое сердце».

Лучи солнца безмятежно освещали пепелище былой крикетной площадки «Лордз».

Еще курился дым над тлеющей травой — ужасным следом криккитских роботов, похитивших Пепел. Перепуганные люди метались в дыму, сталкиваясь друг с другом, спотыкаясь о носилки, попадаясь прямиком в руки полицейских, которые взялись арестовывать кого попало.

Один полисмен попытался было задержать Охмешконасыпателя Конца-Краю-Не-Знающего за хулиганство, но серо-зеленый долговязый инопланетянин ускользнул на свой корабль и надменно улетел, что еще более усугубило панику и столпотворение на земле.

И тут-то посреди газона, второй раз за этот день, внезапно материализовались Артур Дент с Фордом Префектом (собственно, они телепортировались с «Золотого сердца», припаркованного на земной орбите).

— Я могу все объяснить! — провозгласил Артур. — Пепел у меня! Вот в этом пакете!

— По-моему, ты им неинтересен, — заметил Форд.

— Кроме того, я содействовал спасению Вселенной, — сообщил Артур всем, кто был готов его слушать. Иными словами, никому. — Хм, таким заявлением можно было бы толпу остановить, — пробормотал он.

— Фокус не удался, — возразил Форд.

Тогда Артур атаковал пробегавшего мимо полисмена:

— Извините. Пепел. Он у меня. Те белые роботы похитили его несколько минут назад. Вот он, в этом пакете. Видите ли, он был частью Ключа от темпорально-канительного кокона, и, ну сами можете догадаться, суть в том, что он у меня и что мне с ним сделать?

Полисмен сказал Артуру, что сделать с Пеплом. Однако эти указания явно следовало понимать в фигуральном смысле.

Артур печально побрел куда глаза глядят.

— Неужели всем наплевать? — вскричал он.

Какой-то пробегавший мимо человек толкнул его под локоть, и содержимое пакета просыпалось на землю. Артур замер над рассыпанным Пеплом, закусив губу.

Форд окинул его взглядом.

— Ну что, сматываемся? — поинтересовался он.

Артур испустил глубокий вздох. Потом обвел глазами планету Земля, не сомневаясь, что видит ее в последний-распоследний раз.

— Ладно, — обронил он.

В этот миг он узрел в разрыве дымовой завесы чудом уцелевшую крикетную калитку.

— Погоди минутку, — сказал он Форду. — Когда я был маленьким…

— Потом расскажешь, ладно?

— …то очень увлекался крикетом, знаешь ли, вот только получалось у меня не очень.

— Или вообще не получалось, если Тебе так больше нравится.

— И у меня была мечта, довольно дурацкая, что однажды мне выпадет честь выйти на площадку «Лордз» в качестве нападающего.

Оглядев охваченную паникой толпу, он пришел к выводу, что возражать никто не будет.

— Ладно, — устало выдохнул Форд. — Только в темпе. Я буду вон там. Подыхать со скуки, — добавил он. И отойдя в сторону, уселся на тлеющую траву.

Артур помнил, что во время их первого визита на площадку в тот день крикетный мяч залетел прямо к нему в сумку, а потому принялся в ней рыться.

И только уже найдя мяч, сообразил, что сумка уже не та, с которой он был здесь в прошлый раз. Однако же вот он, мяч, лежит себе среди греческих сувениров.

Он вынул мяч, обтер его полой халата, плюнул на него и еще раз обтер. Поставил сумку на землю. Если уж играть, так делать все профессионально.

Перекинул маленький красный мячик с ладони на ладонь, наслаждаясь его тяжестью.

Чувствуя себя легким и безмятежным, как птица, он засеменил прочь от калитки. Он решил бежать в среднебыстром темпе, а потому отмерил хорошую, длинную дистанцию для пробежки.

Поднял глаза в небо. Там кружились птицы и неслись стайками белые облака. Людские крики и стоны, сирены «скорой помощи» и полиции раздирали воздух в клочья, но Артур ощущал себя странно счастливым, огражденным невидимой завесой от всей этой кутерьмы. Ему предстояло сыграть в крикет на площадке «Лордз».

Обернувшись к калитке лицом, он отбил нетерпеливую чечетку своими шлепанцами. Расправил плечи, подбросил мяч в воздух и поймал его на лету.

И побежал к калитке.

На бегу он увидел, что у калитки стоит защитник.

«Кайф, — подумал он, — тем интереснее…»

Подбежав поближе, вгляделся пристальнее… Защитник, застывший наготове у калитки, не принадлежал к команде Англии. И к команде Австралии он тоже не имел отношения. То был представитель команды криккитских роботов. Холодный, беспощадный белый робот-киллер. Видимо, он не последовал за своими коллегами на корабль.

Тут в разуме Артура Дента столкнулось сразу несколько мыслей, но прекратить бег он был не в силах. Время поползло с ужасной, умопомрачительной медлительностью — и тем не менее ноги Артура почему-то не желали останавливаться.

Двигаясь словно сквозь патоку, он медленно повернул свою несчастную голову и поглядел на свою собственную руку, руку, которая сжимала твердый красный мячик.

Его ноги медленно, неуклонно неслись вперед, меж тем как он созерцал мяч в своей бессильной руке. Мяч пульсировал ярко-алым внутренним огнем. А мятежные ноги все равно несли Артура вперед.

Он снова поглядел на криккитского робота, неумолимо и целеустремленно застывшего у калитки с битой на изготовку. Механические глаза горели бездонным, студеным, колдовским огнем. Артур обнаружил, что не может отвести от них своего взгляда. Казалось, он смотрит в них, как в туннель, и вокруг больше ничего нет.

Ознакомимся с некоторыми мыслями из тех, что мельтешили и сталкивались в Артуровой голове.

Он чувствовал себя полным дураком.

Он понимал, что должен был куда внимательнее следить за происходящим вокруг, вдумываться в смысл слышанных краем уха фраз, которые теперь гулко звучали в его голове, пока ноги, гулко ударяясь о землю, несли его вперед, к точке, где он неизбежно подаст мяч криккитскому роботу, и тот неизбежно ударит по нему.

Он припомнил слова Хактара: «Потерпел ли я неудачу? Нет, теперь неудачи меня не печалят».

Он припомнил предсмертное заявление Хактара, услышанное Триллиан: «Что сделано, то сделано… Моя функция выполнена…»

Он припомнил, как Хактар признался, что смог создать «кое-какие объекты».

Он припомнил, как в его портпледе что-то нежданно шевельнулось и он невольно прижал его к себе, там, в Пыльном Облаке.

Он припомнил, что вернулся на пару дней назад во времени, чтобы вновь попасть на площадку «Лордз».

Также он припомнил, что крикетист из него средний.

Он почувствовал, как его рука размахнулась, крепко сжимая мяч, который, как было ясно ему теперь, являлся не чем иным, как бомбой-сверхновой, которую Хактар сам собрал и подсунул ему, бомбой, призванной привести Вселенную к скорой, безвременной гибели.

Он изо всей души надеялся и молил всех богов, чтобы не было ни загробного мира, ни посмертного воздаяния. Тут же сообразил, что сам себе противоречит, и перестал молиться. Оставалось лишь надеяться, что посмертного воздаяния нет.

А иначе — ну как он посмотрит в глаза всем, кого встретит после смерти?

Он надеялся, надеялся и вновь надеялся, что память его не обманывает и крикетист из него действительно никудышный — похоже, если что-то еще и могло предотвратить всеобщую катастрофу, так это его спортивная бездарность.

Нижние конечности сами собой несли его вперед, рука сама собой размахнулась… ноги Артура запнулись о портплед, сдуру брошенный им прямо на дороге. Он почувствовал, что грузно валится на землю, но, поскольку в этот момент его голова была битком набита всякими другими заботами, он совершенно забыл, что должен удариться о грунт. Удара не последовало.

Судорожно сжимая мяч и подвывая от изумления, он воспарил ввысь.

И закружился в небе, входя в отчаянный штопор.

Очертя голову он спикировал к земле, одновременно отшвырнув бомбу на безопасное расстояние — очень-очень далеко в сторону.

Артур напал на робота с тыла, пользуясь его растерянностью — робот по-прежнему держал биту на изготовку, но предмет, по которому следовало ею ударить, исчез неизвестно куда.

Ощущая в себе небывалый прилив сил, Артур вырвал биту из рук ошалелого робота, описал в воздухе безупречную «бочку», коршуном спикировал обратно — и одним диким ударом биты снес роботу голову с плеч.

— Ты уже все? — поинтересовался Форд. — Пошли, что ли?

И наконец они снова отправились странствовать.

Был период, когда Артур Дент наотрез отказывался двинуться с места. По его словам, бистроматическая тяга открыла ему, что время и расстояние — одно и то же, сознание и Вселенная — одно и то же, чувственное восприятие и действительность — также одно и то же, и чем больше путешествуешь, тем больше торчишь на одном месте, а раз так, то лучше он пока посидит тихо да покопается в своем сознании, что много времени не займет, так как это самое сознание теперь составляет единое целое со Вселенной. Так что разобравшись с сознанием, можно будет как следует отдохнуть, потренироваться в летании и, кстати, научиться наконец готовить, а то все недосуг. Банка греческого оливкового масла была теперь его ценнейшим сокровищем, и он заявил, что нежданное возвращение этой банки в его жизнь вновь всколыхнуло в нем некое ощущение неразрывного единства всего сущего, которое наводит на чувство, что…

Тут он зевнул и, откинувшись на спинку дивана, крепко заснул.

Наутро, в то время как команда «Золотого сердца» подбирала для Артура какую-нибудь идиллически-мирную планету, где его рассуждения никого не оскорбят, поступил сигнал «SOS» от бортового компьютера какого-то корабля. «Золотое сердце» поспешило на выручку.

Маленький, но с виду невредимый звездокатер класса «Мерида» отплясывал в пустоте нечто вроде джиги. Краткий компьютерный осмотр показал, что корабль в норме, его компьютер в норме, но вот пилот сошел с ума.

— Я еще не сумасшедший, я полоумный, полоумный, — бормотал пилот в бреду, пока его переносили на «Золотое сердце».

Он оказался журналистом «Ежедневного сидерического сплетня». Журналисту дали успокоительное и выделили в качестве сиделки Марвина, пока он не согласится взяться за ум и объяснить все толком.

— Я освещал один судебный процесс, — заговорил он наконец, — на Аргабутоне.

И приподнялся на своих худеньких, изможденных локтях, дико озираясь по сторонам. Его седые волосы, казалось, махали каким-то своим знакомым в соседней комнате.

— Спокойствие, только спокойствие, — проговорил Форд.

Триллиан ласково положила руку на плечо журналиста.

Безумец вновь уронил голову на подушку и уставился на потолок лазарета «Золотого сердца».

— Само дело, — выдохнул он, — теперь не имеет значения, но там был свидетель… свидетель… его звали… звали… Прак. Странный, трудный человек. В конце концов они были вынуждены ввести ему наркотик, чтобы добиться правды. Эликсир истины.

Глаза журналиста беспомощно вращались.

— Они дали ему слишком большую дозу, — прошелестел его тихий-тихий шепот. — Слишком чрезмерную. — И заплакал. — Мне кажется, это роботы толкнули врача под руку.

— Роботы? — резко спросил Зафод. — Какие еще роботы?

— Такие… белые, — хрипло прошептал журналист. — Они ворвались в зал суда и похитили у судьи скипетр, Аргабутонский Скипетр Правосудия, такая жуткая плексигласовая штука. Не знаю, зачем уж он им понадобился. — Журналист вновь расплакался: — И по-моему, они толкнули врача под руку…

Его голова бессильно, скорбно моталась из стороны в сторону, глаза мученически пылали.

— А когда заседание возобновилось, — прошептал он сквозь рыдания, — они, к несчастью, отдали Праку ужасный приказ. Ему приказали, — умолкнув на миг, он весь содрогнулся, — чтобы он говорил Правду, Всю Правду и Ничего, Кроме Правды. Вот только, разве не понимаете? — Внезапно приподнявшись на локтях, он вскричал, что есть мочи: — Ему дали слишком чрезмерную дозу!

И вновь упал на подушки с тихим воем: «Слишком чрезмерную, слишком чересчурную большую, чересчурно-чрезмерную…»

Присутствующие переглянулись. По спине у них пробежали мурашки.

— И что же случилось? — спросил наконец Зафод.

— О, не извольте сомневаться: он благополучно сказал правду, — сообщил журналист зловещим тоном, — насколько мне известно, он все еще говорит. Странные, ужасные вещи… ужасные, ужасные! — сорвался он на визг.

Его попытались успокоить, но журналист опять привстал на локтях.

— Ужасные вещи, непостижимые вещи, — вопил он, — вещи, от которых можно с ума сойти!

Окинул собравшихся диким взглядом.

— Или, как в моем случае, ополоуметь. Я все-таки журналист.

— Вы имеете в виду, — тихо спросил Артур, — что говорить правду — ваша профессиональная обязанность?

— Нет, — озадаченно ответил тот. — Я имею в виду, что я соврал, что мне нужно сдавать статью, и сбежал пораньше… — После чего окончательно впал в беспамятство.

В сознание он пришел лишь один раз — и то ненадолго.

Однако от него удалось выведать следующее.

Когда стала ясна суть происходящего и стало ясно, что Праку не удастся заткнуть рот, пока он не скажет всю правду в ее абсолютной и окончательной форме, заседание было закрыто.

И не просто закрыто, но загерметизировано, причем Прак так и остался в зале суда. Здание обнесли стальными стенами, а также — береженого Бог бережет! — колючей проволокой под электротоком, крокодильими болотами и тремя крупными армиями, чтобы преградить словам Прака путь к людским ушам.

— Жалко, — заметил Артур. — Хотел бы я его послушать. Он наверняка знает Ответ на Вопрос Жизни. Мне до сих пор не по себе, что мы его так и не выяснили.

— Задумайте число, — вмешался компьютер, — любое число.

Артур назвал компьютеру телефон справочного бюро вокзала Кингс-Кросс, рассудив, что должна же быть у этого телефонного номера хоть какая-то полезная функция.

Компьютер ввел номер в отремонтированный двигатель невероятностной тяги.

Согласно теории относительности. Материя велит Пространству, как именно ему искривляться, а Пространство велит Материи, как именно ей двигаться.

«Золотое сердце» повелело пространству завязаться морским узлом — и совершило мягкую посадку внутри стальной ограды комплекса Аргабутонского верховного суда.

Зал суда производил крайне мрачное впечатление. То было обширное и темное помещение, явно задуманное как святилище Правосудия — а не Радости, например. Вы не стали бы устраивать там банкет — по крайней мере удачный. Ибо местный интерьер был способен вогнать в меланхолию самого беззаботного гостя.

Высокие, сводчатые черные потолки, под которыми с угрюмой решимостью реяли зловещие тени. Скамьи, стенные панели, грузные колонны — все это было изготовлено из древесины самых темных и суровых оттенков, какую только могла породить ужасная Агресбардийская Чаща. Массивная черная Трибуна Правосудия, которая царила в центре зала, казалась воплощением монструозной тяжести. И если бы вдруг какому-нибудь солнечному лучику удалось проскользнуть в эту святая святых Аргабутонского Дворца Правосудия, он мигом повернулся бы на пятках и стремглав выскользнул обратно.

Артур и Триллиан вошли в зал первыми. Форд с Зафодом мужественно прикрывали их с тыла.

Вначале помещение показалось им совершенно темным и пустынным. Эхо их шагов гулко прокатилось под сводами. Странно. Как они уже удостоверились, все заграждения и охрана находились на своих местах и выполняли свои обязанности, из чего следовало, что сеанс правдивых речей продолжается.

Неужели ошибка?

И тут, когда их глаза попривыкли к тьме, они заметили в углу тусклый красный огонек, а под ним — живую, трепещущую тень. Они посветили в угол фонариком.

То был Прак. Он развалился на скамье, покуривая апатично тлеющую сигарету.

— Здорово, — сказал он, вяло отсалютовав рукой, и из-под сводов ему отозвалось эхо.

То был щуплый, малорослый человечек с жидкими волосами. Он сел на скамью с ногами, ссутулив плечи. Его голова и колени беспрестанно дергались. Прак затянулся сигаретой.

Новоприбывшие жадно уставились на него.

— Что тут происходит? — спросила Триллиан.

— Ничего, — ответил Прак, дернув плечом.

Артур направил луч фонарика на лицо Прака.

— Мы думали, — пояснил он, — что вы говорите Правду, Всю Правду и Ничего, Кроме Правды.

— А, это, — протянул Прак. — Было дело. Только я уже пошабашил. Не так-то ее много, как люди себе воображают. Правда, местами забавные штучки попадаются.

Внезапно он разразился истерическим хохотом. Приступ продолжался каких-то три секунды, после чего Прак умолк и, подергивая головой и коленями, вновь затянулся дымом. На его лице играла странная полуулыбка.

Из сумрака выступили Форд-и Зафод.

— Расскажите нам еще раз, — попросил Форд.

— Да я и не помню уже ничего, — отвечал Прак. — Была у меня мысль кой-чего записать для памяти, но сперва я карандаша не нашел, а потом лень одолела.

Установилась долгая — настолько долгая, что наши герои явственно почувствовали, как старится Вселенная, — пауза. Прак уставился в луч фонарика.

— Совсем ничего? — вымолвил наконец Артур. — Вы ничего-ничего не помните?

— Ничего. Разве что кой-какие классные фишки про лягушек… Этих-то я никогда не забуду!

Внезапно он вновь взвыл от хохота и даже забил по полу ногами.

— Лягушки! — хрипел он. — Такие дела — ну просто не поверите! Вот пойдемте-ка, ребята, отловим лягушку. Жду не дождусь, когда погляжу на них новыми глазами!

Вскочив на ноги, он исполнил краткую пляску. Потом замер и вновь сделал долгую затяжку.

— Стоит только поймать лягушку — ух, как я посмеюсь! — сказал он тихо.

— Ладно, ребята, а вы-то кто?

— Мы прилетели для встречи с вами, — сказала Триллиан, сознательно не скрывая разочарования в своем голосе. — Меня зовут Триллиан.

Прак дернул головой.

— Форд Префект, — представился Форд, пожав плечами.

Прак дернул головой.

— А я, — объявил Зафод, когда счел тишину достаточно глубокой для того, чтобы небрежно обронить столь важную весть, — Зафод Библброкс.

Прак дернул головой.

— А этот парень кто? — спросил он затем, дернув плечом в направлении Артура, который промолчал, отвлекшись на мысли о своих разбитых надеждах.

— Вы мне? — воскликнул Артур. — Ах да, меня зовут Артур Дент.

Прак так и выпучил глаза.

— Серьезно? — возопил он. — Ты и есть Артур Дент? ТОТ САМЫЙ АРТУР ДЕНТ?!

Он попятился, держась за живот, рыдая от нового приступа смеха.

— Ну класс! Ну надо же, нарочно не придумаешь — тебя живьем посмотреть! — захрипел он. — Парень, — заорал он изо всей мочи, — ты же самый-самый… сто очков вперед лягушкам!

И тут Прак буквально завыл от смеха, срываясь на визг. Затем повалился на скамью и забился в истерике. Он рыдал от смеха, сучил ногами в воздухе, бил себя в грудь. Постепенно пароксизмы стихали. Пыхтя, Прак приподнялся со скамьи и обвел всех взглядом. Посмотрел на Артура. Вновь повалился на скамью, беснуясь от смеха. И наконец задремал.

Артур застыл как вкопанный. Его губы кривились. Так он и стоял, пока друзья транспортировали бесчувственного Прака на корабль.

Далеко-далеко, в не замеченных картографами складках давно вышедшего из моды Западного Спирального Рукава Галактики, затерялась крохотная, никому не интересная желтая звезда.

Вокруг нее, на расстоянии примерно девяноста восьми миллионов миль, обращается ничтожная зелено-голубая планетка, обитатели которой все еще очень похожи на своих предков-обезьян — достаточно сказать, что электронные часы до сих пор считаются у них чудом техники.

У этой планеты есть — вернее, была — одна проблема: большинство живущих на ней людей только и делали, что страдали, так как не находили в жизни счастья. Рождалось множество решений, но почти все они сводились к перераспределению маленьких зеленых клочков бумаги — что само по себе весьма странно, так как кто-кто, а маленькие зеленые клочки бумаги никаких страданий не испытывали, ибо счастья не искали.

Решение все никак не находилось, и планета полнилась озлобленными людьми, для большинства из которых ощущение несчастья было постоянным — и даже электронные часы не скрашивали им жизнь.

Постепенно распространялось и крепло убеждение, что все несчастья пошли с того, как люди спустились с деревьев на землю. А кое-кто даже полагал, что ошибка была совершена еще раньше — с деревьями тоже нечего было связываться и вообще незачем было вылезать из океана.

И вот как-то в четверг, после дождя, спустя почти две тысячи лет после того, как одного человека приколотили гвоздями к дереву за то, что он призывал хотя бы иногда, просто для разнообразия, относиться друг к другу по-хорошему, некая девушка, сидя в одиночестве за столиком маленького кафе в Рикмансворте, вдруг додумалась, в чем была вся загвоздка и каким образом мир все-таки можно сделать обителью счастья и покоя. На сей раз дело в шляпе, все непременно получится — и никаких гвоздей и приколачиваний живых людей к деревьям и прочим предметам!

К сожалению, не успела она дойти до телефона, чтобы поделиться с кем-нибудь своим открытием, произошла чудовищно нелепая катастрофа, и решение было навсегда потеряно.

Вот история этой девушки.

В тот вечер стемнело рано — обычное дело для этого времени года. Было холодно и ветрено — тоже обычное дело.

Стал накрапывать дождь — опять совершенно обычное дело.

Совершил посадку космический корабль — таак, это уже интересно.

Корабля не заметил никто, кроме нескольких феноменально тупоумных четвероногих, которые не знали, что с ним делать и делать ли что-нибудь вообще — можно ли его съесть, например. Поэтому они поступили так, как всегда поступали в случае замешательства, — то есть удрали подальше и попытались спрятаться друг под дружкой, что, как всегда, не принесло им ни малейшей пользы.

Корабль спустился из облаков — казалось, просто-напросто соскользнул, как по канату, по тонкому лучу света.

Издали он был едва заметен в мельтешений молний и грозовых туч, зато вблизи его серый, довольно маленький корпус с изящными обводами выглядел умопомрачительно красивым.

Конечно, трудно предугадать рост и габариты уроженцев иных, неизвестных вам планет, но если вы воспользуетесь отчетом последней Всегалактической переписи или любым другим надежным справочником среднестатистических данных, то придете к выводу, что в таком корабле могут разместиться максимум шесть персон. И будете правы.

Правда, осмелюсь предположить, что к этому выводу вы сумеете прийти и без справочника. Что же до Всегалактической переписи, то она, как это у нас заведено, съела кучу денег и не сообщила никому ничего нового — кроме того факта, что на каждого жителя Галактики приходится в среднем две целых четыре десятых ноги и по одной одомашненной гиене. Поскольку это явно не соответствует действительности, результаты переписи были от греха подальше отправлены в мусорную корзину.

Роб Маккенна был дрянь-человек, и сам об этом знал, так как неоднократно слышал такой отзыв о себе от самых разных людей на протяжении всей своей жизни. У него не было оснований оспаривать их мнение — ну, если не считать законным основанием тот факт, что он обожал оспаривать чужие мнения, особенно мнения тех, кого он на дух не переносил, а к их числу, по новейшим подсчетам, относилось все человечество.

Тяжело вздохнув, он сбавил скорость.

Дорога шла в гору, а его грузовик был битком набит датскими термостатическими регуляторами к радиаторам отопления.

Не то чтобы Роб Маккенна был склонен к мизантропии от природы (он лично пламенно надеялся, что это не так). Просто дождь вымотал ему все нервы. Такой уж он уродился — дождь вечно ему на нервы действует.

А сейчас как раз шел дождь.

Дождь той особенной разновидности, которую Роб Маккенна ненавидел особенно, тем более когда сидел за баранкой. У этой разновидности был свой порядковый номер. Дождь N17.

Роб Маккенна где-то читал, что у эскимосов есть более двухсот различных слов для обозначения снега, без которых речь этих людей, вероятно, стала бы очень однообразной. Так, они различают снег жидкий и плотный, легкий и тяжелый, грязный снег, хрупкий снег, снег, покрывающий всю землю, и снег, прикрывающий лишь отдельные участки, и тот, который попадает на только что выскобленный пол вашего чистого, уютного иглу (этот снег приносит сосед на подошвах своих снегоступов); снега зимы и снега весны и снега нашего детства, которые были не в пример нынешним; снег блестящий и снег пушистый, снег, лежащий на холмах, и тот, что лежит в долинах, снег, который выпадает по утрам, и тот, который выпадает ночью, снег, который начинает идти всякий раз, стоит вам собраться на рыбалку, и снег, на котором, несмотря на все ваши воспитательные усилия, оставили желтые метки ваши лайки.

Роб Маккенна занес в свою заветную тетрадочку двести тридцать одну разновидность дождя. И ни одна из них ему не нравилась.

Он снова переключил скорость, и мотор стал набирать обороты. Грузовик благодушно заурчал, выражая свои мысли о датских терморегуляторах в кузове.

Со вчерашнего дня, когда Роб Маккенна пересек границу Дании, он побывал под дождем N33 (слабый, моросящий, дорога становится скользкой), N39 (крупные капли), NN4-51 (от мелкого вертикального дождя, переходящего в слабый косой, а потом — в резвый водопад умеренного напора), N87 и 88 (два слегка отличающихся друг от друга варианта яростного вертикального ливня), N100 (разверзлись хляби небесные, омерзительно-холодный), испытал на себе все виды грозы, с N192 по N213, угодил под NN124, 123, 126 и 127 (слабый и умеренный прохладный кратковременный дождь, постоянный и прерывистый град), N11 (освежительная капель), а теперь вот под самый что ни на есть треклятый — Номер Семнадцатый.

Семнадцатый (грязная бешеная барабанная дробь) так сильно лупил по ветровому стеклу, что даже дворники включать было бессмысленно.

Роб Маккенна проверил этот тезис, время от времени выключая дворники, и, как оказалось, от их отключения видимость почти не ухудшалась. Тем более что когда он включал их снова, видимость вообще отказывалась включаться обратно.

К тому же одна щетка висела на соплях.

Вжик-вжик-вжик-шлеп, вжик-вжик-вжик-шлеп, вжик-вжик-шлеп, вжик-шлеп, вжик-вжик-шлеп, вжик, шлеп, хлоп, вж-ж-ж.

Роб Маккенна ахнул ладонью по рулю, затопал ногами по полу, стал бить кулаком по кассетнику, пока из него вдруг не раздался сладкий голос Барри Манилова, чуть не обломал кулак о кассетник, пока Барри Манилов не заткнулся, — и все это время ругался на чем свет стоит.

И в тот самый миг, когда Роб Маккенна дошел до белого каления, его фары выхватили из тьмы еле заметную за завесой бешеного ливня фигуру, стоящую на обочине дороги.

Жалкое, заляпанное грязью создание в странных шмотках, мокрое, как выхухоль в стиральной машине, и еще пытается машину поймать.

«Вот бедный придурок недоделанный», — подумал Роб Маккенна, уразумев, что кому-то может быть еще хуже, чем ему. Продрог, наверное, до костей…

Глупо стоять на дороге в такую поганую ночь. Только зря промерзнешь, промокнешь и грузовики грязью заляпают.

Он угрюмо покачал головой, еще раз тяжело вздохнул и, крутанув руль, въехал в огромную лужу.

«Видишь теперь, про что я толкую? — продолжил беседу сам с собой Роб Маккенна, молнией промчавшись через лужу. — Вот какие козлы есть среди нас, шоферов, — даже не верится».

Водители двух следующих грузовиков не были богами дождя, но поступили точно так же.

Пришелец побрел, или, вернее, повлекся, по грязи вперед, туда, где дорога снова шла в гору и коварная лужа кончалась.

Мало-помалу дождь стал ослабевать. Из-за туч ненадолго выглянула луна.

Мимо проехал «рено». Его водитель как безумный подавал замысловатые сигналы еле переставляющему ноги пришельцу с единственной целью показать, что в другое время был бы несказанно рад подвезти беднягу, но вот сейчас нет никакой возможности, потому что он, водитель, едет вовсе в противоположную нужной путнику сторону (как он, интересно, догадался, какая сторона — противоположная?), и он уверен, что путешественник его поймет и извинит. Закончив сигналить, водитель бодро поднял вверх большой палец, словно выражая свою зависть к умирающему от переохлаждения и переувлажнения вольному страннику и обещая в следующий раз непременно его подвезти.

Путешественник поплелся дальше. Появился «фиат» и повел себя точно так же, как и «рено».

По встречной полосе промчался «макси», подмигнув медлительному путнику фарами. Кто знает, что это означало: то ли «Привет!», то ли «Извини, нам не по пути», то ли «Надо же, кто-то под дождем стоит, ну, рехнулся!». Судя по надписи на зеленой полоске, что над ветровым стеклом, таинственный сигнал подали Стив и Карола.

Гроза окончательно утихомирилась, и охрипший гром ворчал теперь где-то за дальними холмами — будто человек, который талдычит: «А, кроме того…»

— через двадцать минут после того, как признал себя побежденным в споре.

Воздух становился прозрачнее. Ночь выдалась холодной. Звук в этой холодной прозрачной тьме распространялся неплохо. Одинокий пришелец, лязгая зубами, вышел к перекрестку, где от шоссе в левую сторону ответвлялась другая дорога. У ответвления стоял указатель. Внезапно пришелец бросился к указателю и уставился на него с таким взволнованным удивлением, что лишь неожиданное появление еще одной машины оторвало его от этого занятия.

Собственно, машин было две.

Первая промчалась, обратив на путешественника ноль внимания, вторая, тупо помигав фарами, растворилась во мраке.

И тут рядом притормозил «форд-кортина».

Ошалев от изумления, пришелец прижал к груди свой пакет и поспешил к машине, но в последнюю секунду «форд-кортина» потешно развернулся в самой что ни на есть глубокой луже и унесся по уходящей в гору дороге.

Пришелец остолбенело остановился — да так и застыл, один-одинешенек на свете, если не считать его злой судьбы.

Однако случилось так, что на следующий день водитель «форда-кортины» попал в больницу с приступом аппендицита, но в результате удивительно забавной описки хирург по ошибке отрезал ему ногу. Безногий вновь встал в конец очереди на удаление аппендикса, но тут у него развился уморительно осложненный перитонит, который и свел его в могилу, так что справедливость некоторым образом восторжествовала.

Пришелец поплелся дальше.

Рядом с ним остановился «сааб».

Окно опустилось, и дружелюбный голос произнес:

— Вы, верно, издалека идете?

Пришелец двинулся к «саабу». И, подойдя, крепко ухватился за ручку дверцы.

Зачем он это делал — спьяну ли, сдуру или с целью совершить самоубийство оригинальным способом, — для стороннего наблюдателя так и осталось бы загадкой. Правда, в баре «Розовая кляча», что находится на Южной Стороне города Гунн-Доньга, сторонних наблюдателей не водилось. Это местечко не из тех, куда рискнет сунуться сторонний человек — разве что такой, которому жизнь не дорога. «Несторонние» же наблюдатели — они же завсегдатаи «Розовой клячи» — были огонь-ребята с ястребиными глазами, вооруженные до зубов. В висках у них все время стучало, и поэтому, когда они наблюдали то, что им не нравилось, мигом теряли последние крохи рассудка.

В баре настала убийственная тишина, будто перед атомной войной.

Даже мерзкая на вид птица, сидящая на шесте рядом со стойкой, перестала выкрикивать фамилии и адреса местных наемных убийц (эту услугу она оказывала бесплатно).

Все глаза — в том числе глаза на ложноножках — устремились на Форда Префекта.

Сегодняшняя безрассудная игра Форда Префекта со смертью началась с того, что он попытался расплатиться за выпивку по счету в сумме оборонного бюджета некрупной державы с помощью кредитной карточки «Америкэн экспресс», которую не принимали ни в одном уголке освоенной Вселенной.

— А что вас беспокоит? — жизнерадостно спросил Форд Префект. — Думаете, она просрочена? Вероятно, вы еще не слышали о теории сверхновой относительности? Целая новейшая отрасль физики, которая как раз занимается решением таких вопросов. Эффект растяжения времени, темпоральная реластатика…

— То, что она просрочена, нас не беспокоит, — ответил человек, к которому обращался Форд Префект, — опасный бармен из опасного города.

Его речь напоминала басовитое, ласковое мурлыканье. С таким же басовитым, ласковым мурлыканьем вылетает из шахты межзвездная баллистическая ракета. Рука, больше похожая на говяжий бок, барабанила пальцами по стойке, украшая ее цепочками вмятин.

— Вот и ладушки, — сказал Форд, застегивая саквояж и вставая со стула.

Палец, только что барабанивший по стойке, вытянулся и легонько коснулся плеча Форда Префекта. Это заставило Форда вновь плюхнуться на стул.

Хотя палец был составной частью лопатообразной кисти руки, а кисть, так сказать, крепилась суставами к дубинкообразному предплечью, само предплечье не было скреплено ни с чем — разве что с самим баром, и то в метафорическом смысле: узами беззаветной, почти собачьей преданности. Прежде оно самым что ни на есть нормальным манером крепилось к плечу основателя бара, но на смертном одре хозяин неожиданно завещал свою руку на нужды Академии медицины. Академия медицины сразу решила, что эта рука ей как-то не нравится, и подарила ее обратно «Розовой кляче».

Новый бармен не верил ни в сверхъестественное, ни в полтергейст, ни в прочую чертовщину — зато ценных союзников умел распознавать с первого взгляда. Теперь рука возлежала на стойке. Принимала заказы, смешивала коктейли, расправлялась с людьми, которые сами набивались на расправу. Форд Префект смиренно остолбенел.

— Нас не беспокоит, что она просрочена, — повторил бармен, довольный, что наконец-то сумел завоевать внимание Форда Префекта. — Нас беспокоит эта ваша пластиковая штучка как таковая.

— Что? — переспросил Форд с несколько ошарашенным видом.

— А вот что, — промурлыкал бармен, держа карточку на отлете, точно какую-нибудь маленькую рыбку, чья душа еще три недели назад отплыла к Рифу Вечного Блаженства. — Мы это в уплату не принимаем.

С минуту Форд размышлял, следует ли указать, что при нем нет больше никаких средств платежа, но решил пока с этим повременить. Рука-Без-Тела небрежно, но крепко зажимала его плечо большим и указательным пальцами.

— Вы просто не понимаете, — проговорил Форд. Выражение легкой ошарашенности на его лице медленно прогрессировало, пока не превратилось в мину полного недоумения. — Это же кредитная карточка «Америкэн экспресс». Лучший способ оплаты счетов, изобретенный человеком. Или вы рекламу не читаете?

Жизнерадостный щебет Форда рвал бармену барабанные перепонки. Все равно, если б в исполнение мрачнейшей части реквиема «Памяти павших героев» вклинился звук игрушечного рожка.

Плечевые кости Форда затрещали. Очевидно, рука обучалась болевым приемам у искусного врача-костоправа. Форд надеялся, что дело удастся уладить до того, как у него затрещат все остальные кости тела. К счастью, рука сжимала не то плечо, на котором висел саквояж (давно уже снабженный для удобства длинной ручкой).

Бармен перепихнул карточку через стойку к Форду.

— Мы никогда, — со сдержанной жестокостью произнес бармен, — не слыхали о такой штуке.

Надо сказать, ничего удивительного в этом не было.

Из-за серьезной ошибки компьютера Форд приобрел кредитную карточку лишь на самом исходе своего пятнадцатилетнего пребывания на планете Земля. Насколько серьезно ошибся компьютер, компания «Америкэн экспресс» узнала очень скоро. Все более неистовые — вплоть до панических — стенания ее отдела, ответственного за взыскание долгов, затихли только после внезапного уничтожения всей планеты вогонами, которые решили проложить в этом районе новый гиперпространственный экспресс-маршрут.

С тех пор Форд бережно хранил кредитную карточку «Америкэн экспресс», так как считал полезным иметь при себе валюту, которую никто не считает конвертируемой.

— О кредите? — промямлил Форд. — А-а-ай!..

Два этих слова — существительное «кредит» и вышеуказанное междометие — в баре «Розовая кляча» обычно следовали одно за другим.

— Я думал, — проговорил Форд, задыхаясь, — что у вас приличное заведение…

И обвел взглядом пеструю компанию головорезов, сутенеров и служащих фирм звукозаписи, тщательно прячущих лица от редких лучей тусклого света, которые порой прорезали кромешную тьму бара. Теперь все завсегдатаи изо всех сил старались смотреть куда угодно, но не на Форда Префекта, и силились подхватить нити прерванных разговоров о контрактах на убийства, поставки наркотиков и выпуск дисков. Все знали, что должно сейчас случиться, и не хотели на это глядеть, боясь растерять аппетит и жажду.

— Смерть твоя пришла, парень, — тихо промурлыкал бармен. Все обстоятельства указывали на то, что он не блефует.

Когда-то над стойкой висела табличка: «Желающим получить у нас напитки в кредит напоминаем, что пощечина может надолго испортить вам настроение». Затем ради вящей точности она была заменена другой: «Желающим получить у нас напитки в кредит напоминаем, что хищная птица, раздирающая вам глотку своим клювом, и Рука-Без-Тела, разбивающая вам голову о стойку бара, могут надолго испортить вам настроение».

Однако после переделки табличка стала неудобочитаема, так что ее тоже сняли. Было решено положиться на народную молву, и не зря — теперь никто даже не пробовал качать права.

— Дайте-ка еще раз взглянуть на этот ваш счет, — сказал Форд.

Он взял бумажку и принялся задумчиво изучать ее под двумя недобрыми взглядами — бармена и птицы. Не сводя глаз с Форда, пернатая тварь царапала когтями стойку — с очевидной целью проделать в ней дыру.

Счет был довольно пространный.

В самом низу красовались цифры; они походили на серийный номер на нижней крышке стереомагнитол — ну знаете, семь потов сойдет, пока на регистрационный талон его перепишешь. Все-таки Форд просидел в баре весь день, сам выдул целую реку всякой бодрящей фигни с пузырьками и поставил неизвестно сколько бутылок всем этим сутенерам, головорезам и служащим фирм звукозаписи, у которых с появлением счета случился внезапный припадок амнезии и они начисто забыли, кто он такой.

Форд негромко откашлялся и похлопал себя по карманам. Там, как он и ожидал, было пусто. С небрежной уверенностью он положил левую ладонь на свой полурасстегнутый саквояж. Рука опять сдавила его правое плечо.

— Видите ли, — пробурчал бармен, и его лицо зловеще закачалось перед самым носом у Форда, — мне надо заботиться о своей репутации. Понятно?

«Ага, вот оно», — подумал Форд. Другого выхода нет. Он не нарушил законов, он честно пытался оплатить счет, но его попытка была отвергнута. Теперь его жизнь в опасности.

— Ну, если вам надо заботиться о репутации… — спокойно произнес Форд.

Одним стремительным рывком он раскрыл саквояж и выложил на стойку свой экземпляр «Путеводителя» вместе с документом, удостоверявшим, что он является полевым, исследователем из штата «Путеводителя» и что ему ни под каким видом не разрешается делать то, что он сейчас делает.

— Хотите попасть на наши страницы?

Лицо бармена окаменело. Птица замерла, недоцарапав стойку. Рука медленно ослабила хватку.

— Мы в расчете, сэр, — тихо выговорил бармен, еле двигая пересохшими губами.

«Путеводитель «Автостопом по Галактике» — очень влиятельное издание. Поистине его влияние так велико, что редакции пришлось разработать ряд строгих правил для того, чтобы сотрудники не могли им злоупотреблять. Так, полевым исследователям строго-настрого запрещено принимать какие-либо одолжения, пользоваться скидками и льготами в обмен на предоставление издательских услуг, кроме следующих случаев: а) если они честно, но тщетно пытались заплатить общепринятым образом; б) если их жизни угрожает опасность; в) если очень хочется.

Поскольку применение третьего правила всегда влечет за собой увольнение, Форд обычно предпочитал использовать в своих интересах первые два.

Бодрым прогулочным шагом шел он по улице.

Воздух был вовсе не воздух, а довольно густой смог — правда, это-то Форду и нравилось. В его легкие вливалась восхитительная смесь интригующе-мерзких запахов и рискованной музыки, кое-где разбавленная далекими отголосками стычек между полицейскими кланами.

На ходу Форд слегка размахивал саквояжем, чтобы успеть врезать всякому, кто вздумает протянуть к нему свои загребущие лапы. В саквояже лежало все имущество Форда — то есть на данную минуту почти что ничего.

По улице промчался лимузин, ловко лавируя между горящими кучами мусора. Он спугнул старое вьючное животное, которое с диким воплем отпрянуло в сторону, вломилось, немедленно разбудив сигнализацию, в витрину аптеки народных средств… Через минуту оно уже перебежало улицу и картинно рухнуло на ступеньки итальянского ресторанчика, где, оно знало, его сфотографируют и накормят.

Форд шел на север. Он думал, что держит путь в космопорт, но раньше времени загадывать не стоило. Ему было отлично известно, что в этой части города планы людей часто резко меняются.

— Хочешь повеселиться? — окликнули его из темной подворотни.

— Да мне, по-моему, и так весело, — ответил Форд. — Спасибо.

— Ты богат? — спросил другой голос.

Форд повернулся и широко развел руками.

— Я похож на богача? — в свою очередь спросил он.

— Не знаю, — сказала девушка. — Пятьдесят на пятьдесят. Может, ты еще разбогатеешь. Для богатых у меня есть особая услуга…

— Да? — спросил Форд с любопытством, но не без осторожности. — Какая?

— Я втолковываю им, что быть богатым хорошо.

С верхнего этажа дома, у которого они стояли, раздалась автоматная очередь. Но это всего лишь застрелили басиста, который сфальшивил три раза подряд, а басистам в городе Гунн-Доньге цена грош за дюжину.

Форд остановился и уставился во тьму подворотни.

— Что втолковываешь? — переспросил он.

Девушка рассмеялась и вышла на свет. Она была высокого роста. В каждом ее движении сквозила некая гордая застенчивость — если у вас есть жизненный опыт, вы согласитесь, что это невероятно полезная черта характера.

— Это мой коронный номер, — пояснила девушка. — Я магистр социоэкономики и умею очень убедительно говорить. Людям это нравится. Особенно в нашем городе.

— Муснараа, — промолвил Форд Префект. То было словечко из языка Бетельгейзе, которое он всегда произносил, когда знал, что надо что-то сказать, но не мог придумать что.

Сел на ступеньку. Достал из сумки бутылку «Крепкого духа Джанкс» и полотенце. Открыл бутылку и вытер горлышко краем полотенца, чем достиг цели, обратной желаемой, а именно: «Крепкий дух Джанкс» мгновенно убил миллионы микробов, которые мало-помалу строили причудливую, высокообразованную цивилизацию на самых пахучих участках полотенца.

— Хочешь попробовать? — отхлебнув большой глоток, спросил Форд девушку.

Та, пожав плечами, взяла бутылку.

Они немного посидели, блаженно вслушиваясь в доносящееся из соседнего дома завывание охранной сигнализации.

— Тут как раз одна контора задолжала мне кучу денег, — сказал Форд. — Так что если со мной расплатятся, можно будет как-нибудь тебя навестить?

— Конечно, ищи меня здесь, — ответила девушка. — А «куча» — это сколько?

— Зарплата за пятнадцать лет.

— За что?

— За то, что я написал два слова.

— Ух ты! — сказала девушка. — И на которое из этих слов ты ухлопал столько времени?

— На первое. Когда оно появилось, второе пришло само как-то вечерком. После довольно вкусного обеда.

Из окна верхнего этажа, что находилось прямо над их головами, вылетела огромная ударная установка, пронеслась с диким воем и звоном сквозь смог и грянулась о тротуар прямо под носом у Форда и девушки. Только обломки во все стороны полетели.

Вскоре стало ясно, что сигнализация в соседнем доме сработала благодаря уловке какого-то полицейского клана, который решил устроить засаду другому клану. Машины с ревущими сиренами неслись к кварталу с разных сторон — только для того, чтобы попасть под огонь вертолетов, которые то и дело заходили в пике, со свистом рассекая воздух между высокими, как горные массивы, небоскребами.

— По правде говоря, — заорал Форд, стараясь перекричать гул, — дело было не совсем так. Я написал ужас сколько, но меня отредактировали.

Он снова вытащил из саквояжа свой экземпляр «Путеводителя».

— А потом и всю планету уничтожили, — возопил он. — Стоило трудиться, как же? Но деньги я с них все равно стребую.

— Так это и есть твоя контора? — прокричала девушка.

— Ага.

— Ловко устроился.

— Хочешь почитать, что я написал? — заорал Форд. — Пока не стерли? Сегодня вечером в сеть вывесят обновленный вариант. «С исправлениями и дополнениями». Наверняка кто-нибудь докопался, что планета, на которой я провел пятнадцать лет, уже уничтожена. Пока все ревизии этого не заметили, но должны же они когда-нибудь обратить внимание.

— Разговаривать невозможно, да?

— Что?

Она пожала плечами и указала пальцем вверх.

Над ними завис вертолет, который, видимо, решил вмешаться в свару между музыкантами репетирующей наверху команды. Из окон валил дым. Звукооператор свисал со стены дома, цепляясь кончиками пальцев за карниз, а свихнувшийся гитарист бил его по рукам своей пылающей гитарой. Из вертолета стреляли по ним обоим.

— Может, отойдем куда-нибудь?

Форд и девушка побрели по улице в поисках менее шумного места. И столкнулись с бродячей театральной труппой; актеры попытались разыграть перед ними короткую пьесу о проблемах центра города, но потом бросили эту затею и исчезли в ресторанчике, который недавно почтило своим присутствием вьючное животное.

Все это время Форд тыкал пальцем в клавиатуру «Путеводителя», чтобы получить доступ к сети. Они с девушкой скользнули в переулок, Форд примостился на мусорном ящике, и тут по экрану «Путеводителя» потек целый водопад информации.

Форд нашел свою статью.

«Земля. В основном безвредна».

Но в тот же миг по всему экрану запрыгало сообщение для абонентов сети.

— Вот, начинается, — произнес Форд.

«Пожалуйста, подождите, — гласил текст. — Субэфирная компьютерная сеть проводит ревизию и обновление информации. Эта статья перерабатывается. Данные поступят через десять секунд».

По улице медленно проехал лимузин стального цвета.

— Эй, послушай, — сказала девушка, — если тебе заплатят, заходи. Я на работе. Люди во мне нуждаются. Так что я пойду.

Форд огорошенно попытался ее переубедить, но девушка не пожелала слушать его импровизированную речь в защиту досуга и удалилась. Форду ничего не оставалось, как сидеть в унылом одиночестве на мусорном ящике и ждать, пока труд, на который он ухлопал не самый краткий период своей жизни, бесследно канет в пучинах субэфирной помойки.

Кутерьма на улице немного поутихла. Полицейские перенесли свои баталии в другие районы города, несколько уцелевших музыкантов злосчастной команды договорились признать друг за другом право на собственный взгляд на искусство и отныне работать поодиночке, бродячие актеры вышли из итальянского ресторана, ведя за собой вьючное животное и говоря ему, что они возьмут его с собой в один хороший бар, где его сумеют уважить, а чуть подальше у тротуар а стоял безмолвный лимузин стального цвета.

Девушка поспешила к нему.

Отсюда до поселка было шесть километров: полтора до перекрестка, до которого гнусный Рассел категорически отказался его подвезти, а там еще четыре с половиной по извилистой проселочной дороге.

«Сааб» исчез во тьме. Артур тупо проводил его взглядом. Он был огорошен не меньше, чем человек, который пять лет считал, что совершенно слеп, и вдруг оказалось, что это ему просто шляпа была велика.

Артур резко встряхнул головой в надежде, что в мозгу у него всплывет какая-нибудь важная деталь, которая встанет на место и придаст смысл непостижимой Вселенной, но поскольку важная деталь, если таковая и имелась, не всплывала, он снова двинулся в путь. Полагаясь лишь на то, что бодрящая мускулы пешая прогулка, а может, и парочка бодрящих кожу мозолей помогут ему увериться хотя бы в собственном существовании, если не в психическом здоровье.

Когда он пришел в поселок, было пол-одиннадцатого вечера. Чтобы это выяснить, ему хватило одного взгляда на грязную и запотевшую витрину бара «Конь и конюх», где уже много лет висели потрепанные часы с рекламой пива «Гиннесс» — изображением птицы эму, потешно поперхнувшейся пол-литровой кружкой.

Вот бар, где он пил пиво в тот злосчастный момент, когда ему почудилось, что сначала его дом, а потом вся планета Земля были разрушены. Нет, черт побери, они на самом деле были разрушены, ведь если этого не было, где же тогда, вакуум их всех заарктурь, он шлялся целых восемь лет? Да и как начались его странствия, если не на одном из больших желтых вогонских звездолетов, которые гнусный Рассел сейчас обозвал обыкновенной наркотической галлюцинацией, но если все это было разрушено, где же он, Артур, находится теперь?..

Он прервал ход мысли, потому что эта мысль уже раз двадцать никуда его не приводила.

И начал снова.

Вот бар, где он пил пиво в тот злосчастный момент, когда произошло то, что произошло, а что там произошло, он разберется позже, что бы там на самом деле ни произошло…

Все равно ничего не понятно.

Он начал снова.

Вот бар, где…

Это бар.

В барах торгуют спиртным. Рюмочка спиртного ему сейчас бы не помешала.

Довольный, что из сумятицы его мыслей наконец-то родилось некое умозаключение и это умозаключение его вполне устраивает, хотя он вообще-то намеревался разрешить совершенно другой вопрос, Артур направился к двери.

И остановился.

Из-за ограды выбежал маленький черный курчавый терьер и, увидев Артура, зарычал.

Артур знал этого пса. Знал как облупленного. Его хозяином был приятель Артура, рекламный агент; пса звали Незнайка, потому что курчавые вихры на его голове вызывали у всех знакомых и незнакомых ассоциации с президентом Соединенных Штатов Америки. Пес тоже знал Артура или по крайней мере должен был знать. Пес был глупый и не умел даже читать по бумажке, а потому некоторые требовали переименовать его и не возводить на бедную собаку напраслину, но уж Артура он мог бы узнать — вместо того чтобы стоять, оскалив зубы, с таким видом, будто Артур — самое жуткое привидение за всю его дурацкую собачью жизнь.

Поведение собаки подсказало Артуру мысль пойти и снова посмотреть в витрину — на этот раз не на умирающего от удушья эму, а на свое отражение.

Впервые за много лет узрев себя в привычном окружении, Артур вынужден был признать, что реакция Незнайки имела под собой некоторые основания.

Больше всего Артур походил на пугало, с помощью которых фермеры отгоняют птиц, и явиться в бар в таком виде означало навлечь на себя резкие упреки. Мало того: там наверняка сидит несколько его знакомых, и они непременно примутся осыпать его вопросами, на которые он ну никак не готов ответить.

Вот, скажем, Уилл Смитерс, хозяин Незнайки-Неумейки, животного настолько глупого, что Уилл самолично прогнал его со съемок рекламного ролика: Незнайка никак не мог разобраться, какую собачью еду предпочесть, хотя мясо во всех мисках, кроме одной, было полито машинным маслом.

Уилл определенно сидел здесь. Вот его пес, а там его автомобиль, серый «порше-9285» с табличкой на заднем стекле: «Моя вторая машина — тоже «порше». Черт бы побрал этого Уилла.

Пожирая глазами машину, Артур сообразил, что только что узнал нечто новое для себя.

Уилл Смитерс, как и большинство этих высокооплачиваемых халтурщиков — ублюдков из рекламного бизнеса, считал делом чести каждый год, в августе, менять машину и говорить всем, что это бухгалтер его уговорил, хотя на самом деле бухгалтер изо всех сил старался его остановить, потому что ему надо было платить кучу алиментов и еще черт знает чего, и… в общем, это была та же машина, которую Артур видел у него раньше. Год определялся по номеру.

Учитывая, что сейчас стояла зима, а событие, причинившее Артуру столько беспокойства восемь лет назад (по его собственной шкале времени), стряслось в начале сентября, выходило, будто здесь прошло от силы полгода. Может, месяцев семь.

Около минуты Артур стоял как столб, позволяя Незнайке прыгать и тявкать на него. Он внезапно с ужасом осознал то, что долго не хотел признавать: теперь он инопланетянин, чужак на собственной планете. Никто никогда не поверит его рассказу, даже если изо всех сил попытается поверить. Во-первых, его история похожа на бред сумасшедшего, во-вторых, явно противоречит самым элементарным, легко проверяемым фактам.

Но может быть, это не настоящая Земля? Нет ли вероятности, что он совершил какую-то невероятную ошибку?

Стоящий перед ним пивной бар был знаком ему до мелочей, до нестерпимой боли: он знал каждый кирпич, каждый лепесток облупившейся краски, он предчувствовал, что внутри его ждут привычная духота, шум и тепло, оголенные бревна, светильники из фальшивого чугуна, липкая от пива стойка, протертая до блеска локтями его хороших знакомых, а за ней — картонные фигурки девушек с пакетиками арахиса вместо грудей.

Все это составляло его мир, его дом.

Он даже знал этого чертова пса.

— Эй, Незнайка!

Голос Уилла Смитерса вынуждал Артура срочно принять решение. Если он останется на месте, его обнаружат, и тут начнется… Можно спрятаться, но это только оттянет развязку, к тому же было ужасно холодно.

Однако Артур недолго думал, что предпочесть, так как это был именно Уилл. Нельзя сказать, что он не нравился Артуру как таковой, Уилл был довольно забавный парень. Но его забавность чересчур утомляла — Уилл, рекламный агент до мозга костей, всегда хотел, чтобы вы знали, как ему весело и где он купил свою куртку.

Памятуя об этом, Артур спрятался за какой-то фургон.

— Эй, Незнайка, что случилось?

Дверь распахнулась, и вышел Уилл в потрепанной кожаной куртке типа «пилот»; чтобы придать ей кондиционный вид, он упросил своего приятеля из Автодорожного научно-исследовательского института проехать по ней на машине. Незнайка взвизгнул, обрадованный, что о нем вспомнили, и с удовольствием забыл об Артуре.

Уилл был с компанией друзей, и они затеяли игру с собакой.

— Русские идут! — закричали они все разом. — Русские идут, русские идут, русские идут!!!

Пес исступленно залаял и запрыгал, весь вне себя от ярости. Казалось, его маленькое сердце сейчас выскочит из груди. Все стали смеяться и подначивать его, затем, один за другим, расселись по машинам и исчезли в ночи.

«Теперь хоть один факт не вызывает сомнений, — подумал стоящий за фургоном Артур. — Планета определенно моя».

Его дом все еще стоял на месте.

Чему он обязан этим чудом, Артур не ведал.

Собственно, он решил подождать, пока бар опустеет — чтобы попроситься переночевать, — а пока, от нечего делать, сходить посмотреть, что с домом. И вот те на!

Артур поспешно вошел, открыв дверь ключом, который оказался на обычном месте — в саду, под брюхом у каменной лягушки. К удивлению Артура, в доме звонил телефон.

Этот негромкий звонок Артур слышал все время, пока шел по дороге, и как только понял, откуда идет звук, припустился бежать.

Дверь открылась с трудом, потому что половичок был завален огромным количеством писем и рекламных проспектов. Как оказалось, дверь застряла, упершись в четырнадцать одинаковых именных приглашений получить кредитную карточку, которая у Артура уже была; в семнадцать одинаковых писем, угрожающих наказанием за неоплату счетов по кредитной карточке, которой у него не было; в тридцать три одинаковых письма, где говорилось о том, что его особо отметили как человека с изысканным вкусом, знающего, чего он хочет достичь и к чему стремится в наш век реактивных самолетов и культурного прогресса, а потому именно он непременно должен купить какой-то никуда не годный бумажник. Тут же, на груде писем, валялся дохлый полосатый котенок — тоже, видимо, подбросили.

Артур протиснулся сквозь узкую щель, споткнулся о груду буклетов с предложением вин, которых не упустит ни один тонкий знаток, поскользнулся на горе проспектов, рекламирующих отпуск на взморье, по темной лестнице ощупью пробрался наверх, в спальню, и схватил трубку как раз в тот момент, когда телефон перестал звонить.

Задыхаясь, Артур упал на холодную, пропахшую плесенью кровать и несколько минут пытался заставить Вселенную оставить его в покое и больше не кружиться перед его глазами, а потом капитулировал.

Когда Вселенная накружилась всласть и слегка утихомирилась, Артур потянулся к кнопке ночника, ожидая, что свет не зажжется. К его изумлению, свет зажегся. Что ж, вполне логично. Поскольку Управление надзора за электроэнергией постоянно отключало ему свет, когда он платил за эту услугу, весьма разумно, что оно прекратило свои штучки, как только он перестал платить. Переводить на счет этой конторы деньги — только привлекать к себе внимание.

Комната выглядела почти такой же, какой он ее оставил, то есть напоминала мусорную кучу, — правда, толстый слой пыли скрывал от глаз особо вопиющие безобразия. Недочитанные книги и журналы уютно возлежали рядом с недоиспачканными полотенцами. Недостиранные носки отдыхали на недопитых чашках кофе. Недоеденный бутерброд почти что превратился черт недознается во что. «Вот ударила бы сюда молния, и готово — процесс происхождения жизни из первобытного хаоса начнется по новой», — подумал Артур.

И лишь один предмет разительно отличался от наполнявшего комнату хлама.

Сначала Артур никак не мог понять, что это, собственно, такое, потому что загадочный предмет тоже был густо облеплен все той же мерзостной пылью. Но вот глаза Артура разглядели-таки предмет — и полезли на лоб от удивления.

Предмет стоял рядом со старым, видавшим виды телевизором, по которому можно было смотреть только учебный канал «Открытый университет»: если бы эта развалина попыталась показать что-нибудь более увлекательное, ее кинескоп разорвался бы от волнения.

Предмет являл собой некую коробку.

Артур приподнялся на локтях, не сводя с коробки взгляда.

Коробка была из серого, тускло блестящего картона. Серая коробка кубической формы, сантиметров в тридцать высотой. Перевязана серой лентой с аккуратным бантом наверху.

Артур встал, подошел к коробке и с недоумением потрогал ее. Что бы ни таилось там, внутри, коробка была в подарочной обертке, чистой и красивой, и прямо-таки просила, чтобы ее открыли.

Артур осторожно поднял коробку и отнес ее на кровать. Смахнул сверху пыль. Развязал ленту. Коробка была закрыта крышкой с клапаном.

Отогнув клапан, Артур заглянул в коробку. Внутри, закутанный в серую шелковисто-блестящую кисейную бумагу, лежал стеклянный шар. Артур бережно вытащил его. Оказалось, это не совсем шар, потому что снизу в нем имелось отверстие. Вернее (Артур понял это, когда перевернул его), отверстие с толстым ободком должно было находиться сверху. Это был сосуд. Круглый аквариум.

Аквариум был сделан из удивительного стекла, совершенно прозрачного, но с необычным серебристо-серым оттенком, словно на его изготовление пошла смесь хрусталя и сланца.

Артур медленно вертел аквариум в руках. Ему редко приходилось видеть такие красивые вещи, но он никак не мог понять, что эта штуковина тут делает. Он заглянул в коробку, но в ней ничего не было, кроме бумаги. На внешней поверхности коробки — никакой надписи.

Артур еще раз перевернул сосуд. Замечательная вещица. Изысканная. Вот только зачем ему аквариум?

Артур легонько щелкнул по сосуду, и стекло отозвалось низким чудесным звоном. Звон звучал бесконечно долго, а когда наконец замер, почудилось, что он не исчез бесследно, а уплыл в другие миры, ушел в морские глубины.

Артур как зачарованный снова повертел аквариум. На сей раз свет запыленной лампочки упал на него под другим углом, и в стекле блеснули какие-то выгравированные тончайшим резцом линии. Артур поднял аквариум повыше, повернул к свету и вдруг четко увидел на темном стекле красивую надпись.

«Всего хорошего, и спасибо…» — вот что было начертано там.

И больше ничего. В полном недоумении Артур захлопал глазами.

Еще целых пять минут он вертел и вертел сосуд, подносил его к свету под разными углами, стучал по нему, вызывая колдовской звон, и размышлял над значением призрачных букв, но ничего не прояснилось. Наконец Артур встал, наполнил сосуд водой из крана и поставил обратно на стол рядом с телевизором. Потом вытащил из уха маленькую вавилонскую рыбку и, как она ни извивалась, бросил ее в аквариум. Она ему больше не понадобится — разве что придется смотреть иностранные фильмы.

Артур вернулся к кровати, лег и выключил свет.

Он лежал тихо и спокойно. Старался раствориться в окружающей его тьме, мало-помалу расслаблял руки и ноги, дышал все медленнее и размереннее, считая вдохи и выдохи; одну за другой выбросил из головы все мысли, закрыл глаза — а сон все не шел.

Утром Артур встал в великолепном расположении духа. Его буквально распирало от бодрости и энергии. Какое это все-таки счастье — оказаться дома, и совершенно не важно, что на дворе середина февраля!

Танцующей походкой Артур подошел к холодильнику, выбрал там три наименее поросших лохматой плесенью куска непонятно чего, положил их на тарелку и минуты две внимательно созерцал. Поскольку за это время лохматые куски не сделали попытки отрастить ноги и уползти, он нарек их завтраком и съел. Соединенными силами эти три кусочка ликвидировали опасную космическую инфекцию, которую Артур, сам того не ведая, подцепил несколькими днями раньше в Газовых Топях Фларгатона. Не будучи вовремя пресеченной, эта инфекция истребила бы половину населения Западного полушария, у уцелевшей половины вызвала бы слепоту, а всех остальных наградила бы тотальным помрачением рассудка и бесплодием. Так что Земле здорово посчастливилось.

Артур чувствовал себя сильным и совершенно здоровым. Он лихо выгреб лопатой из прихожей почтовые отправления, а потом схоронил в саду котенка.

Как раз в конце похорон зазвонил телефон, но Артур не подошел к нему, поскольку как раз объявил минуту молчания. Нужно — так перезвонят.

Потом Артур обтер ботинки от грязи и вернулся в дом.

В груде макулатуры обнаружилось несколько важных писем: трехлетней давности послание из муниципалитета, в котором сообщалось о планируемом сносе его дома, еще кой-какие документы с призывами провести опрос общественного мнения относительно целесообразности прокладки шоссе. Тут же — пожелтевшее письмо из экологической организации «Гринпис», которую он время от времени поддерживал материально, с просьбой содействовать плану освобождения из неволи дельфинов-белобочек и касаток, а также несколько открыток от друзей, раздосадованно вопрошавших, куда это он запропастился — сквозь землю провалился или что?

Вышеперечисленные письма Артур собрал и сложил в папку с пометкой: «Сделать!» В это утро его так распирало от нерастраченных сил, что он даже дописал на папке: «Срочно!»

Из пластикового пакета, приобретенного в мегамаркете Порта Браста, он достал полотенце и еще кое-какие мелочи. Следует отметить, что надпись на пакете представляла собой абсолютно не переводимую с центаврийского языка игру слов — интеллектуальный каламбур на каламбуре, — а потому оставалось неясным, кто додумался продавать такие пакеты в беспошлинном магазинчике космопорта, где их явно не оценят. К тому же пакет прохудился, так что Артур его выкинул.

Внезапно у Артура закололо в сердце — он спохватился, что в пакете недостает еще одной вещи. Видимо, он обронил ее еще на борту звездокатера, который доставил его на Землю, любезно изменив курс, чтобы высадить его как раз около автострады А303. То была облезлая, поистершаяся на межзвездных трассах электронная книга, которая помогала ему не заблудиться в необъятных просторах космоса. Да-да, «Путеводитель» был потерян.

«Ладно, — сказал себе Артур, — теперь-то он мне точно больше не понадобится».

Ему нужно было сделать несколько звонков.

Он уже придумал, как отмести множество несообразных вопросов, которые должны были возникнуть в связи с его возвращением. А именно: решил не давать никому спуску.

Он позвонил на Би-би-си и попросил соединить его с начальником отдела.

— Привет, это Артур Дент. Послушайте, я очень извиняюсь за то, что полгода не давал о себе знать, но я был не в своем уме.

— О, не стоит беспокоиться. Я, собственно, так и предполагал. Дело житейское, случается сплошь и рядом. Когда можно вас ожидать?

— Когда у ежей кончается зимняя спячка?

— Наверное, весной.

— Вот вскоре после этого я и появлюсь.

— Договорились!

Полистав телефонную книгу, Артур составил небольшой список номеров.

— Здравствуйте, это лечебница «Старые вязы»? Я просто хочу узнать, нельзя ли поговорить с Фенеллой, э-э-э… Фенеллой… Боже, какой я дурак, скоро забуду, как меня самого зовут, э-э, с Фенеллой… ну прямо маразм! Ваша пациентка, темноволосая девушка, поступила вчера вечером…

— Сожалею, но у нас нет пациенток по имени Фенелла.

— Нет? Ну конечно, я хотел сказать Фиона, мыто ее зовем попросту Фен…

— Извините, до свидания.

Короткие гудки.

Шесть звонков с тем же успехом. То есть без малейшего. Почувствовав, что жизнерадостность, энергия и напористость пошли на убыль, Артур решил — пока эти замечательные свойства не иссякли совсем, надо пойти в бар и немного ими пощеголять.

Ему в голову пришел великолепный способ одним махом объяснить все необъяснимые странности, связанные с его исчезновением. Тихо насвистывая, он распахнул дверь, которая так устрашала его вчера вечером.

— Артур!!!

При виде уставившихся на него со всех сторон глаз, круглых от удивления, он радушно ухмыльнулся и завел долгий рассказ о том, как замечательно провел время в Южной Калифорнии.

Артур взял со стойки еще одну кружку, любезно оплаченную друзьями, и сделал жадный глоток.

— Ну и, естественно, у меня был еще и личный, мой собственный алхимик.

— Чего-о?

Артуру уже дурь ударила в голову, и он сам об этом знал. Комбинация таких обстоятельств, как временная атрофия чувства меры и неограниченное количество горького пива почтенной марки «Холл и Вудхаус», опасна в первую очередь тем, что она притупляет чувство опасности, и в тот самый момент, когда следовало прикусить язык и больше ничего не объяснять, на Артура вдруг снизошло вдохновение.

— Правда-правда, — настаивал он с радостной, чуть-чуть слишком широкой улыбкой. — Кстати, вот почему я так похудел.

— Чего-о? — удивились слушатели.

— Правда-правда, — вновь произнес Артур. — Калифорнийцы возродили алхимию. Это правда.

И вновь улыбнулся.

— Только, — уточнил он, — в гораздо более практической форме, чем когда где… — Он задумчиво помолчал, утрясая в голове грамматические конструкции. — Чем когда ею занимались в древние времена. То есть, — уточнил он, — когда древние пытались ею заниматься. У них ведь ни фига не получалось. У Нострадамуса и всей этой компании. Никак не могли докопаться, где собака зарыта.

— У Нострадамуса? — переспросил один посетитель бара.

— А я и не знал, что он был алхимиком, — заметил другой.

— Я думал, он был ясновидящим, — подхватил нить беседы третий.

— Он пошел в ясновидящие, — объяснил Артур своим слушателям, тактично не обращая внимания на то, что их головы начали двоиться и расплываться, — потому что оказался таким хреновым алхимиком. Надо это знать.

Он снова глотнул пива. Этого напитка он не пробовал целых восемь лет. И теперь, дорвавшись, никак не мог напробоваться всласть.

— А какая связь между алхимией и похудением? — спросила часть слушателей.

— Я рад, что вы меня об этом спросили, — сказал Артур. — Очень рад. И теперь я расскажу вам, как это связано между… — и замялся, — между собой. То, что вы сказали. Я расскажу вам.

Артур примолк и попытался разобраться со своими мыслями. Они крутились так и сяк в его голове, точно танкеры, пытающиеся совершить в Ла-Манше разворот на три румба.

— Они открыли, как превращать избыточный жир в золото, — неожиданно выпалил Артур связную фразу.

— Шутки шутишь!

— Да, — подтвердил Артур, — то есть нет, — поправил он сам себя. — Так оно и есть.

Он угостил сомневающихся пивом. Поскольку сомневались все, угощать пришлось тоже всех.

— Вы-то сами были в Калифорнии? — спросил он. — Вы вообще знаете, чем они там занимаются?

Трое посетителей сказали, что были и что он несет чушь.

— Ничего-то вы не видели, — настаивал Артур. — Да, — прибавил он, потому что кое-кто предложил угостить всех еще раз — каждому по кружке. — Доказательство у вас перед глазами, — проговорил он. Попытался ткнуть себя пальцем в грудь, но промахнулся. — Четырнадцать часов в трансе, — продолжал он, — в камере. В трансе. Я лежал в камере. Кажется, — прибавил он, затратив около минуты на безмолвные размышления, — насчет камеры я уже сказал.

Он терпеливо ждал, пока бармен нальет всем еще по кружке. В голове у него созревал следующий эпизод рассказа: о том, что камеру надо было поставить по линии, которая идет перпендикулярно к Полярной звезде и пересекает базисную линию, соединяющую Марс и Венеру; Артур уже собрался было набрать в грудь воздуха и попробовать все это выговорить, но передумал.

— Долго-долго, — сказал он взамен, — в камере. В трансе.

И свирепо оглядел слушателей, чтобы убедиться, что они внимательно следят за его повествованием.

После чего продолжил.

— Так на чем я остановился? — спросил он.

— На трансе, — сказал один слушатель.

— На камере, — сказал другой.

— Да, — сказал Артур. — Спасибо. И мало-помалу, — проговорил он, качнувшись вперед, — мало-помалу, мало-помалу, мало-помалу весь ваш избыточный жир… превращается… в… — тут он выдержал эффектную паузу, — в суб… субэкст… субэкстру… экстре… — умолк, чтобы набрать в легкие воздуха, — субэкстрементальное золото, которое удаляется хирургическим путем. Выйти из камеры — мучение. Что вы сказали?

— Я просто откашлялась.

— Вы, кажется, сомневаетесь.

— Я откашлялась.

— Она откашлялась, — подтвердила грозным хором большая часть публики.

— Да, — сказал Артур, — очень хорошо. И затем доход делят… — он снова помолчал, чтобы произвести в уме математический расчет, — пополам с алхимиком. Можно целый капитал сколотить.

Он обвел слушателей затуманенным взглядом и не мог не заметить выражения недоверчивости на их расплывчатых лицах.

Это его чрезвычайно задело.

— А вы как думаете — с каких еще денег я себе мог такие морщины на лице сделать? — вопросил он.

Заботливые руки подняли его и повели домой.

— Нет, вы вникните, — все доказывал он, пока холодный февральский ветер обвевал его лицо, — сейчас в Калифорнии потрепанный вид — последний писк. Все хотят выглядеть так, будто повидали Галактику. То есть жизнь. Все хотят выглядеть так, будто повидали жизнь. Вот и я заказал. И мне сделали морщины. «Прибавьте мне восемь лет», — сказал я. Надеюсь, тридцатилетние больше никогда не войдут в моду, а то я на это дело кучу денег выложил.

Он на время притих, а заботливые руки продолжали вести его по дорожке к дому.

— Вчера только вернулся, — пробормотал он. — Я очень, очень рад, что я дома. Или не дома, но вроде как дома…

— Расстройство биоритмов, — тихо сказал один из его друзей. — Из Калифорнии долго лететь. На пару дней из колеи выбивает.

— Как-то мне не верится, что он там был, — прошептал другой. — Любопытно, где он на самом деле шатался. И что с ним такое стряслось.

«Точное время после третьего сигнала один час… тридцать две минуты… двадцать секунд».

«Бип… бип… бип».

Форд Префект подавил довольное, ядовитое хихиканье, понял, что незачем это хихиканье подавлять, и расхохотался в полный голос дьявольским смехом.

Он подключил входящий сигнал, поступающий по субэфирной сети, к великолепной аудиосистеме звездолета, и странный, манерный, монотонный голос возвестил на всю рубку:

«Точное время после третьего сигнала один час… тридцать две минуты… тридцать секунд».

«Бил… бип… бип».

Форд чуть усилил громкость, внимательно следя за быстро сменяющими друг друга на экране бортового компьютера цифрами. Для того промежутка времени, который был условием осуществления его замысла, вопрос энергопотребления был ключевым. Требовалось все рассчитать заранее. Он не хотел отягощать свою совесть убийством.

«Точное время после третьего сигнала один час… тридцать две минуты… сорок секунд».

«Бип… бип… бип».

Форд решил проверить, все ли в порядке на этом небольшом звездолете. Прошел по короткому коридору.

«Точное время после третьего сигнала…».

Заглянул в маленькую, чисто утилитарную ванную — вся она была из блестящей стали.

«…один час…»

В ванной звук отличный.

Сунул нос в крошечную спальню.

«…тридцать две минуты…»

Чуть глуховато. На одном из динамиков висело полотенце. Форд скинул его на пол.

«…пятьдесят секунд».

Вот теперь слышимость несравненная.

Форд проверил грузовой отсек и остался недоволен. Слишком уж много всякого хлама в ящиках. Вышел, подождал, пока дверь герметично закроется. Вскрыл запертый пульт управления и нажал аварийную кнопку сброса груза за борт. Как только раньше не додумался! Грохот скатывающихся по полу ящиков продолжался недолго. Все стихло. Спустя какое-то время вновь послышалось тихое шипение.

И тоже стихло.

Дождавшись, пока зажжется зеленый огонек, Форд вновь распахнул дверь опустевшего грузового отсека.

«…один час… тридцать три минуты… пятьдесят секунд».

Недурно.

«Бип… бип… бип».

Напоследок он тщательно обследовал аварийную анабиозную камеру. Обеспечить в ней отличную слышимость было для него делом чести. «Точное время после третьего сигнала один час… тридцать четыре минуты… ровно».

Поежившись, Форд окинул взглядом лежащую в камере ледяную глыбу, внутри которой едва угадывались очертания неведомо чьего тела. Однажды, Зарквон знает когда, это существо проснется — и сразу узнает, который час. Правда, это будет время совсем иного часового пояса, ну да ладно — важен сам принцип.

Форд перепроверил экран компьютера, помещенный над односпальным холодильником, притушил свет и проверил еще раз.

«Точное время после третьего сигнала…»

Форд на цыпочках вышел в коридор и вернулся в рубку управления.

«…один час… тридцать четыре минуты… двадцать секунд».

Голос звучал так четко, будто Форд слышал его по телефону в Лондоне — и это при том, что до Лондона было очень-очень далеко.

Форд уставился в чернильно-черную ночную тьму. Вдалеке сияла звезда — вылитая хлебная крошка, только блестящая; то была Зондостина, известная на планете, с которой доносился манерный, монотонный голос, как Зета Плеяд.

Ярко-оранжевый полукруг, занимавший добрую половину панорамного экрана, представлял собой планету Сезефрас Магна, газовый гигант, где базировались ксаксисианские звездокрейсеры. Из-за ее горизонта только что вынырнула маленькая холодная голубая луна Эпун.

«Точное время после третьего сигнала…»

Двадцать минут Форд сидел и наблюдал, как уменьшается расстояние между звездолетом и спутником, как бортовой компьютер ловит и сажает в клетки таблиц цифры, которые выведут звездолет на орбиту вокруг маленькой луны, замкнут петлю траектории и обрекут этот кораблик, невидимый внешнему миру, обращаться вокруг Эпуна в вечном мраке.

«…один час… пятьдесят девять минут…»

Вначале Форд планировал заглушить все исходящие от звездолета сигналы и излучение, сделать его практически невидимым — пока не наткнешься на него лбом, не заметишь, — но потом предпочел более изощренный замысел. Теперь корабль будет испускать лишь один-единственный луч, тонкий-тонкий, который будет ретранслировать поступающий по субэфирной сети голос говорящих часов обратно, на ту же планету, где эти говорящие часы находятся. Двигаясь со скоростью света, сигнал достигнет этой планеты только через четыреста лет, но, когда достигнет, вероятно, произведет на ней переполох.

«Бип… бип… бип».

Форд хихикнул.

Ему не нравилось думать о себе как о человеке, который способен на хиханьки-хаханьки, но тут он вынужден был признать, что хихикает и повизгивает от смеха уже добрые полчаса.

«Точное время после третьего сигнала…»

Теперь звездолет почти что вышел на вечную орбиту вокруг безвестного, никем не посещаемого спутника. Почти что вышел.

Осталось осуществить последний этап плана. Форд снова прогнал на компьютере симуляцию запуска спасательной мини-шлюпки, проверил все равнодействующие сил, действия и противодействия, тангенсы-котангенсы, поверил математикой всю поэзию движения и увидел, что план его безупречен.

Уходя, он погасил свет.

Когда крохотная сигарообразная шлюпка понеслась, точно язычок застежки-«молния», к расположенной в трех днях лету орбитальной станции Порт Сезефрас, несколько секунд она скользила бок о бок с длинным, тонюсеньким лучом, которого ожидал гораздо более долгий путь.

«Точное время после третьего сигнала два часа… тринадцать минут… пятьдесят секунд».

Форд хихикал и повизгивал. Он бы расхохотался во все горло, но в шлюпке было слишком тесно.

«Бип… бип… бип».

— А самое противное — это апрельские проливные.

Артур что-то уклончиво промычал; сидящий рядом мужчина, по всей видимости, твердо решил завязать с ним разговор. Артур хотел встать и пересесть за другой столик, но кафе было переполнено. Артур принялся яростно помешивать кофе.

— Долбаные апрельские проливные. Ненавижу, ненавижу, ненавижу.

Наморщив лоб, Артур уставился в окно. Над автострадой висела лучистая, почти невесомая завеса дождя.

С тех пор как Артур вернулся, миновало уже два месяца. Войти в прежнюю колею оказалось до смешного просто. У людей, в том числе и у него, удивительно короткая память. Теперь восемь лет безумных странствий по Галактике казались ему даже не дурным сном, а скорее фильмов, который он записал на видео с телевизора и засунул на нижнюю полку шкафа, так и не удосужившись посмотреть.

Осталась только радость от возвращения домой. Теперь, когда, как он считал (увы, опрометчиво), над его головой всегда будет атмосфера Земли, все, находящееся в пределах этой атмосферы, ему ужасно нравилось. Глядя на серебристое сияние дождевых капель, он осознал, что просто обязан за них вступиться. И заявил:

— Ну а мне они нравятся. По самым очевидным причинам. Они легкие и освежают воздух. Брызги сверкают так, что душа радуется.

Сосед по столику только саркастически фыркнул.

— Все так говорят, — сказал он, глядя на Артура исподлобья и вжимаясь в угол кафе.

По профессии он был шофером грузовика. Артур узнал это от него самого: усевшись рядом с ним, мужчина с бухты-барахты сообщил: «Я шофер. И ненавижу ездить под дождем. Смешно, правда? Обхохочешься».

Если в этом высказывании и содержался какой-то тайный философский смысл, Артуру он остался недоступен, а потому наш герой лишь негромко хмыкнул — вежливо, конечно, но безо всякого желания вступать в разговор.

Однако соседа это не остановило. Ни в начале разговора, ни теперь.

— Все так говорят об этих хреновых апрельских проливных дождях, — сказал он. — Какие они, блин, приятные, какие они, блин, освежающие, какая это замечательная, блин, погодка.

Подавшись вперед, он весь сморщился, словно собирался сказать что-то ужасное о правительстве.

— Вот что меня интересует, — сказал он, — если в апреле погода такая уж замечательная, почему… ПОЧЕМУ, — это слово он буквально выплюнул, — …почему нельзя обойтись без этого хренова дождя?

Артур сдался. Он решил уйти, не допив кофе, который был слишком горяч, чтобы выпить его залпом, но очень уж отвратителен на вкус для того, чтобы пить его холодным.

— Не расстраивайтесь, — сказал Артур, сам ужасно расстроенный этими нападками на дожди, и встал. — До свидания.

Сделав остановку в магазинчике запчастей, он вышел наружу и пересек просторную автостоянку, демонстративно упиваясь чудесными каплями дождя, барабанившими по его лицу. Он даже заметил бледную радугу, мерцающую над Девонскими холмами. Радуга тоже привела его в упоительный восторг.

Артур залез в свой потрепанный, нежно любимый «гольф джи-ти-ай» черного цвета, взвизгнул шинами и покатил мимо островков с бензонасосами по скользкой от масла дорожке, которая вела к автостраде.

Он думал, что теперь-то над его головой всегда будет атмосфера Земли. И заблуждался.

Он думал, что паутина сомнений, в которую затянули его странствия по Галактике, навсегда осталась в прошлом. И заблуждался.

Он думал, что теперь может спокойно выкинуть из головы хотя бы тот факт, что Земля — эта большая, твердая, грязная, промасленная и пробензиненная Земля с висящей над ней радугой, Земля, на которой он живет, — это лишь микроскопическая точка на микроскопической точке, затерянной в непостижимой бесконечности Вселенной.

Он ехал себе и ехал, что-то мурлыча под нос и заблуждаясь относительно всех вышеперечисленных обстоятельств.

Он заблуждался, и живое доказательство тому стояло у скользкой дороги под маленьким зонтиком.

У Артура отвисла челюсть. Он надавил на педаль ножного тормоза так мощно, что растянул сустав, одновременно рванув ручной тормоз — так резко, что машина чуть не перевернулась.

— Фенни! — крикнул Артур.

Он чудом ухитрился не сбить девушку машиной, но тут же наверстал упущенное, когда пытался гостеприимно распахнуть перед ней дверцу.

Дверца стукнула девушку по руке. Та выронила зонтик, который был немедленно унесен ветром на середину дороги.

— Вошь астероидная! — завопил Артур, выскочил из машины на дорогу, чудом не был сбит грузовиком с надписью «Грузоперевозки Маккенны — всем стихиям назло» и с ужасом узрел, что колеса грузовика вместо его собственного тела проутюжили зонтик Фенни.

Грузовик выехал на автостраду и был таков.

Тихо шевелясь на ветру, зонтик лежал на бетоне, точно раздавленный паук, говорящий жизни свое последнее «прости».

Артур поднял зонтик. И сказал:

— Э-э…

Вряд ли стоило возвращать девушке этот искалеченный предмет.

— Откуда вы знаете, как меня зовут? — спросила она.

— Э-э, ну-у… — пролепетал Артур. — Послушайте, я куплю вам другой…

И как только взглянул на нее, проглотил язык.

Она была довольно высока ростом. Темные волнистые волосы обрамляли ее бледное серьезное лицо. В этот миг, одиноко и неподвижно стоя на обочине, она выглядела угрюмой, словно аллегорическая статуя какой-нибудь важной, но немодной добродетели в парке эпохи классицизма. Невозможно было понять, на что устремлен ее взгляд — она смотрела только на то, на что вроде бы не смотрела.

Но стоило ей улыбнуться — вот так, как сейчас — она как будто бы возвращалась из неведомых далей на землю. Тепло и жизнь приливали к ее лицу, придавали необычайное изящество ее телу, ее движениям. Эффект был потрясающий. Артур был потрясен так, что чуть ума не лишился.

Улыбнувшись, она бросила сумку на заднее сиденье, а сама, изящно изогнувшись, забралась на переднее.

— Насчет зонтика не беспокойтесь, — сказала она Артуру, когда уселась.

— Это зонт моего брата. Если бы зонт ему нравился, он бы мне его в жизни не дал. — Рассмеявшись, она защелкнула пряжку ремня безопасности. — Вы ведь не дружите с моим братом, правда?

— Нет, не дружу.

Всеми чертами своего лица, всем телом она произнесла: «Это хорошо», — только голос отмолчался.

У Артура никак не укладывалось в голове, что она, настоящая, живая, действительно сидит рядом с ним в этой машине. В его собственной машине. Осторожно тронувшись с места, он почувствовал, что почти уже не способен ни дышать, ни мыслить, и надеялся только, что для управления машиной эти два умения не нужны — иначе быть беде.

Значит, все, что он пережил, сидя в другой машине, в машине ее брата, в тот вечер, когда, измученный и обалдевший, вернулся домой из многолетних кошмарных странствий на звездолетах, вовсе не примерещилось ему из-за психической неуравновешенности. А может, и примерещилось, но ведь в данный момент его психика неуравновешеннее еще раза в два, так что ничто ему не мешает окончательно выпустить из рук тот противовес, который удерживает психику уравновешенных людей в норме.

— Так… — произнес Артур, пытаясь занять девушку интересным разговором.

— Он должен был заехать за мной — мой брат, — но позвонил и сказал, что не успевает. Я спросила у одного человека, как ходят автобусы, но вместо расписания он почему-то уставился на календарь, и я решила поймать попутную машину. Вот так.

— Так.

— Так я здесь оказалась. А теперь ответьте, откуда вы знаете, как меня зовут.

— Давайте лучше сначала выясним, куда я вас везу, — сказал Артур, вклинившись в поток машин на автостраде.

Он надеялся, что ехать ей либо очень недалеко, либо очень далеко. Если недалеко, то значит, она живет где-то поблизости от него, если далеко, путь будет долгим.

— Я хотела бы попасть в Тонтон, — проговорила она, — пожалуйста. Если можно. Это недалеко. Вы можете подбросить меня до…

— Вы живете в Тонтоне? — спросил Артур, надеясь, что его голос выражает просто любопытство, а не бурную радость.

Тонтон был буквально в двух шагах от его поселка, просто неприлично близко. Можно будет…

— Нет, в Лондоне, — ответила она. — Я поеду поездом, он останавливается в Тонтоне меньше, чем через час.

То был худший из возможных вариантов развития событий. До Тонтона всей езды — несколько минут. Артур задумался, что же теперь делать, и пока думал, с ужасом услышал собственный голос, говорящий:

— О, я могу подбросить вас до Лондона. Разрешите мне подвезти вас до Лондона…

Растяпа и придурок. Ну надо же ляпнуть такое дурацкое словцо — «разрешите»! Он ведет себя как двенадцатилетний мальчишка.

— Вы едете в Лондон? — спросила она.

— Вообще-то я сегодня не собирался, — ответил Артур, — но…

Растяпа и придурок.

— Вы очень добры, — сказала она, — но не нужно беспокоиться. Мне хочется поехать поездом.

И тут она исчезла. Вернее, исчезло то, что вливало в нее жизнь. Она холодно отвернулась к окну и принялась тихо напевать.

Артур не верил своим глазам.

Он проговорил с ней тридцать секунд — и уже упустил.

«Взрослые люди, — говорил он себе, совершенно не считаясь с данными истории о поведении взрослых людей от начала времен, — взрослые люди так себя не ведут».

На дорожном указателе стояло: «Тонтон — 5 миль».

Артур так крепко вцепился в руль, что машина завихляла на дороге. Надо было хоть как-нибудь привлечь ее внимание.

— Фенни, — вымолвил он.

Она резко обернулась:

— Вы так и не сказали, откуда…

— Послушайте! — взмолился Артур. — Я вам все расскажу, хотя это довольно странная история.

Она продолжала на него смотреть, но молчала.

— Послушайте…

— Это вы уже сказали.

— Действительно? Ах да, конечно. Я должен с вами поговорить, я должен вам рассказать… История, которую я должен вам рассказать, которая…

И Артур окончательно потерял голову. На язык так и просились строки:

но он сомневался, что сможет такое выговорить, да и ассоциация с ежом ему не нравилась.

— …которая не уложится в пять миль, — наконец произнес он — как ему показалось, абсолютно неубедительным тоном.

— Ну и…

— Просто вообразите на минуточку… — выпалив это самое «просто вообразите», он понял, что не знает, что скажет дальше, оставалось только устроиться поудобнее и слушать собственный голос, — …вообразите на минуточку, что по странным и удивительным причинам вы мне очень нужны и, хотя вы этого и не знаете, я вам тоже очень нужен, но мы не поймем друг друга, потому что в нашем распоряжении всего пять миль, а я такой кретин, что не могу сказать что-то очень важное человеку, с которым я только познакомился, и в то же время уследить, чтобы не врезаться в какой-нибудь грузовик, и что вы… — он беспомощно замолчал и посмотрел на нее, — …что вы мне посоветуете?

— Следите за дорогой! — взвизгнула она.

— Вошь астероидная!

Артур едва не врезался в сто итальянских стиральных машин, которые путешествовали в кузове грузовика из Германии.

— Я вам посоветую, — сказала она с тихим вздохом облегчения, — до отхода поезда угостить меня стаканчиком сока.

По никому не ведомой причине в станционных буфетах всегда какая-то особая, необычайно мрачная атмосфера, какая-то особая, неповторимо унылая грязь. Пирожки со свининой имеют там какой-то особый, неповторимо блеклый цвет.

Но есть вещь, которая еще хуже пирожков со свининой. Это сандвичи.

В Англии устойчиво держится мнение, что делать сандвич аппетитным, привлекающим взор, таким, чтобы его было приятно есть, постыдно и так делают лишь иностранцы.

«Да будут они засохшими, — предписывает инструкция, хранящаяся в коллективной памяти народа, — да будут они как резина. Если надо, чтобы они были свежими, раз в неделю протирайте их тряпочкой».

Именно посещением закусочных по субботам и поглощением там бутербродов британцы стремятся искупить свои национальные грехи. Что это за грехи такие, они не знают, да и не желают знать. Грехи — тема скользкая и лучше в нее не лезть. Но каковы бы ни были эти грехи, они с лихвой искупаются бутербродами, которые многогрешная нация через силу заставляет себя съедать.

Если же существует что-нибудь еще хуже бутербродов, так это сосиски. Безрадостного вида трубочки, набитые хрящами, плавающие в море чего-то горячего и унылого и украшенные пластмассовой палочкой в форме колпака шеф-повара: очевидно, это и есть памятник какому-то шеф-повару, который ненавидел человечество, а умер в нищете и одиночестве на черной лестнице в Степни. В последний путь покойного проводили только его кошки.

Сосиски предназначены для людей, которые знают, в чем состоят их грехи, и желают искупить что-то особенное.

— Можно поискать что-нибудь поприличнее, — сказал Артур.

— Некогда, — ответила Фенни, взглянув на часы. — Мой поезд уходит через полчаса.

Они сели за расшатанный столик. На нем стояло несколько грязных стаканов. Здесь же лежали мокрые от пива бумажные салфетки, на которых были напечатаны анекдоты. Артур взял для Фенни томатный сок, а для себя — кружку желтой газированной воды. А еще, сам не зная зачем, две сосиски. Видимо, чтобы было чем заняться, пока из воды газ выдыхается.

Бармен окунул сдачу в лужу пива на стойке, за что Артур сказал ему «спасибо».

— Ну, что ж, — сказала Фенни, глянув на часы, — расскажите мне то, что хотели.

Ее голос выражал крайнее недоверие, и Артур совсем упал духом.

Как он сможет в этой явно неблагоприятной обстановке объяснить этой холодной, настороженной девушке, что в состоянии, так сказать, «расширенного сознания» он вдруг телепатически понял, чем объясняется ее душевная болезнь: дело в том, что вопреки очевидному Земля была уничтожена, чтобы уступить место новому гиперпространственному экспресс-маршруту, но об этом на всей Земле знает только он — потому что видел все это своими глазами с борта вогонского звездолета, — а вдобавок его душа и тело нестерпимо тоскуют по Фенни, и ему необходимо как можно скорее лечь с ней в постель.

— Фенни, — начал Артур.

— Не хотите ли купить несколько лотерейных билетиков? Совсем маленькая лотерея.

Артур резко вскинул голову.

— Деньги пойдут в пользу Энджи, она уходит на пенсию.

— Что?

— И нуждается в искусственной почке.

Над Артуром склонилась аккуратненькая сухопарая пожилая особа в аккуратненьком вязаном костюме, с аккуратненькой химической завивкой и растянутыми в аккуратненькой улыбочке губами, которые, вероятно, часто лизали аккуратненькие моськи.

Особа держала книжечку с отрывными билетами и консервную банку для денег.

— Всего десять пенсов, — сказала она, — так что вы, может, купите целых два. Для этого вам даже не придется грабить банк.

Она издала короткий, звонкий смешок, а затем удивительно долгий вздох. Замечание о том, что для этого не придется грабить банк, очевидно, неимоверно нравилось ей с тех самых пор, как во время войны в ее доме квартировали американские солдаты.

— Э-э, да, хорошо, — пролепетал Артур, торопливо порывшись в кармане и вытащив пару монет.

С убийственной медлительностью и аккуратненькой, если так можно выразиться, манерностью особа аккуратненько оторвала два билета и вручила их Артуру.

— Я искренне надеюсь, что вы выиграете, — произнесла она, и улыбочка вдруг со щелчком сложилась, как японская фигурка-оригами, — у нас такие миленькие призы.

— Спасибо, — произнес Артур, с демонстративной небрежностью запихивая в карман билеты и глядя на часы.

И повернулся к Фенни.

То же самое сделала особа с лотерейными билетами.

— А вы, моя милочка? — проговорила она. — Это для Энджи, на искусственную почку. Энджи уходит на пенсию, понимаете. Ну как? — И она так растянула улыбочку, что та уже не умещалась на лице. Чтобы не лопнула кожа, особе пришлось остановиться и сдвинуть губы.

— Э-э, послушайте, вот, пожалуйста, — сказал Артур и, в надежде ее спровадить, подтолкнул к ней пятидесятипенсовую монету.

— О, мы люди небедные, да? — сказала особа, умудрившись одновременно многозначительно вздохнуть и многозначительно улыбнуться. — Мы, наверное, из Лондона.

Артур все отдал бы за то, чтобы она не говорила так чертовски медленно.

— О, право, ничего не надо, — махнув рукой, проговорил он, когда особа с жуткой обстоятельностью начала отрывать пять билетов — по одному.

— Но вы должны взять билеты, — настаивала она, — а то не получите свой приз. Очень миленькие призы, знаете. Очень изысканные.

Артур схватил билеты и как можно грубее сказал «спасибо».

Особа снова повернулась к Фенни:

— А теперь вы…

— Нет! — завопил Артур. — Эти билеты для нее, — размахивая пятью билетами, объяснил он.

— О, понимаю! Как мило!

Особа тошнотворно улыбнулась им обоим.

— И я искренне надеюсь, что вы…

— Да, — огрызнулся Артур, — спасибо.

Наконец особа отошла к соседнему столику. Артур в отчаянии повернулся к Фенни и с облегчением увидел, что губы у нее дрожат от беззвучного смеха.

Артур вздохнул и улыбнулся.

— На чем мы остановились?

— Вы назвали меня Фенни, а я как раз собиралась попросить вас не называть меня так.

— Почему?

Она помешивала томатный сок маленькой деревянной палочкой для коктейля.

— Знаете, почему я спросила, не дружите ли вы с моим братом? Вернее, со сводным братом. Он один называет меня Фенни. Именно за это я его терпеть не могу.

— А как тогда?..

— Фенчерч.[7]

— Фенчерч!

Она строго посмотрела на него.

— Да, — подтвердила она, — и сейчас я с нетерпением жду, зададите ли вы мне тот самый дурацкий вопрос, который задают все. Мне от этого вопроса уже выть хочется. Если вы его зададите, я обижусь и в вас разочаруюсь. И вдобавок завою. Так что остерегайтесь.

Она улыбнулась, встряхнула волосами так, что они упали ей на лицо, и поглядела на Артура сквозь эту завесу.

— О… — сказал Артур, — это будет как-то не очень хорошо с вашей стороны, вам не кажется?

— Кажется.

— Ну ладно.

— Хорошо, — сказала она смеясь, — спрашивайте. Давайте уж с этим разделаемся. А то еще вы будете все время называть меня Фенни.

— Вероятно… — начал Артур.

— Осталось всего два билетика, понимаете, и поскольку, когда я обратилась к вам в первый раз, вы были так щедры…

— Что-о? — рявкнул Артур.

Особа с химической завивкой и улыбочкой размахивала у него под носом отощавшей билетной книжечкой.

— Я решила уступить эту возможность вам — очень уж миленькие у нас призы.

Она доверительно наморщила нос.

— Подобраны с большим вкусом. Я знаю, вам понравится. Это для Энджи, подарок к пенсии, понимаете. Мы хотим купить ей…

— Искусственную почку, — докончил Артур. — Вот вам.

Он протянул ей еще два десятипенсовика и взял билеты.

И вдруг до пожилой особы вроде бы что-то дошло. Но дошло очень медленно. Так далекая волна доходит до песчаного берега.

— О Боже, — сказала она. — Я вам не мешаю?

И с тревогой уставилась на Артура и Фенчерч.

— Нет, все прекрасно, — ответил Артур. — Прекраснее некуда, — настаивал он. И добавил: — Спасибо.

— Послушайте, — проговорила особа упоенно, восторженно и взволнованно, — у вас… любовь, да?

— Трудно сказать, — ответил Артур. — Мы даже не успели поговорить.

И покосился на Фенчерч. Та улыбалась.

Особа понимающе кивнула.

— Через минуту я покажу вам призы, — сказала она и удалилась.

Артур со вздохом снова повернулся к девушке, хотя вряд ли решился бы сказать, любовь ли у них.

— Вы собирались меня спросить, — сказала она.

— Да, — согласился Артур.

— Если хотите, мы можем спросить вместе, — предложила Фенчерч. — Нашли ли меня…

— …в сумке… — подхватил Артур.

— …в камере хранения, как Уорсинга из пьесы «Как важно быть серьезным»… — проскандировали они хором.

— …на вокзале Фенчерч-Стрит?

— Отвечаю: нет, — сказала Фенчерч.

— Отлично, — заметил Артур.

— Меня там зачали.

— Что?

— Меня там за…

— В камере хранения? — возопил Артур.

— Нет, конечно, нет. Не говорите глупостей. Что моим родителям делать в камере хранения? — выпалила она, несколько шокированная его предположением.

— Ну, я не знаю, — промямлил Артур, — может…

— Это было в очереди за билетами.

— В очереди…

— В очереди за билетами. Это с их собственных слов. Детали они сообщать отказываются. Они только говорят, что никто не в силах представить, какая скука стоять в очереди за билетами на вокзале Фенчерч-Стрит.

Она лениво сделала маленький глоток томатного сока и посмотрела на часы.

Артур никак не мог оправиться после того, как поперхнулся газировкой.

— У меня осталась минута, максимум — две, — сказала Фенчерч, — а вы еще не начали рассказывать удивительную, потрясающую историю, которую так хотели рассказать.

— Может, вы все-таки разрешите подвезти вас до Лондона? — спросил Артур. — Сегодня суббота, у меня нет важных дел, я…

— Нет, — сказала Фенчерч, — спасибо, очень мило с вашей стороны, но нет. Мне надо несколько дней побыть одной.

Она улыбнулась и пожала плечами.

— Но…

— Расскажете в другой раз. Я дам вам свой телефон.

Пока она царапала карандашом на клочке бумаги семь цифр и передавала клочок Артуру, сердце его то проваливалось в пятки, то тщилось выскочить из груди.

— Теперь мы можем вздохнуть спокойно, — проговорила она, раздвинув губы в медленной улыбке. Ее улыбка заполнила все существо Артура, и ему показалось, что еще немножко — и он взорвется.

— Фенчерч, — сказал он, упиваясь звуками этого имени. — Я…

— Коробка «Пьяной вишни», — возвестил приближающийся голос, — и еще одна прелестная вещь, я так и знала, что вам понравится — пластинка. На ней записаны пьесы для шотландской волынки…

— Да, спасибо, очень мило, — твердо сказал Артур.

— Я решила вам их показать, раз уж вы приехали из Лондона, — объяснила особа с химической завивкой.

Она держала их на вытянутых руках, чтобы Артуру было лучше видно. Он видел, что это и впрямь коробка конфет «Пьяная вишня» и пластинка с пьесами для шотландской волынки. Вот такие призы.

— Теперь пейте спокойно ваше ситро, — сказала особа, легонько потрепав Артура по мокрому от пота плечу. — Я так и знала, что вам захочется на них посмотреть.

Глаза Артура вновь встретились с глазами Фенчерч, и он вдруг не нашелся, что сказать. Мгновение пришло и миновало, испорченное этой проклятой старой дурой.

— Не волнуйтесь, — произнесла Фенчерч, пристально глядя на Артура поверх стакана, — мы еще поговорим.

И сделала еще глоток.

— Возможно, — добавила Фенчерч, — если бы не она, у нас ничего бы не получилось.

Фенчерч улыбнулась уголком рта и встряхнула головой. Волосы вновь упали ей на лицо.

Она была совершенно права.

Артуру пришлось признать, что она была совершенно права.

В тот же вечер Артур прогуливался вприпляску вокруг своего дома, воображая, что медленно бредет через поле спелой ржи, и каждую минуту, сам не зная почему, разражаясь хохотом. Ему пришло в голову, что даже прослушивание выигранных пьес для волынки не испортит ему настроения. Было восемь часов, и он решил, что принудит себя, силком заставит прослушать всю пластинку — а потом уже позвонит Фенчерч. Возможно, вообще следует отложить звонок до завтра — это будет ход светского человека. Или до следующей недели.

Нет. Никаких хитростей. Девушка нужна ему, а на остальное ему наплевать. Она нужна ему решительно и бесповоротно, он обожает ее, он желает ее, он хочет проделать с ней вместе много всяких вещей и разделить с ней свою жизнь.

Он изумленно поймал себя на том, что кричит «Гип-гип-ура!» и, как дурак, несется вприпрыжку вокруг дома. Ее глаза, ее волосы, ее голос да вся она…

Артур остановился.

Он поставит пластинку с волынкой. А потом позвонит.

Или сначала позвонит.

Нет. Он сделает вот что. Он поставит пластинку с волынкой. Прослушает все пьесы до самого конца, до последнего стона раненой ведьмы. И только тогда позвонит. Именно в таком порядке. Да будет так.

Артур уже боялся дотрагиваться до предметов; ему казалось, что от его прикосновения они взорвутся.

Он взял в руки пластинку. Надо же, не взорвалась. Вытащил ее из конверта. Открыл проигрыватель, включил усилитель. Все осталось цело.

Опустив иглу на диск, глупо захихикал.

Уселся в кресло и торжественно прослушал «Шотландского солдата».

Прослушал «Чудотворное милосердие».

Прослушал нечто о какой-то горной долине.

Вспомнил о сегодняшнем замечательном ленче.

Только они собрались уходить, как вдруг раздались оглушительные возгласы. Особа с жуткой химической завивкой махала им рукой из другого конца зала, точно глупая куропатка с перебитым крылом. Все посетители буфета повернулись к Артуру и Фенчерч, будто требуя от них ответа.

Они пропустили мимо ушей рассказ о том, как довольна и счастлива будет Энджи, когда узнает, что ей собрали четыре фунта тридцать пенсов на искусственную почку, до них еле-еле дошло, что кто-то за соседним столиком выиграл коробку «Пьяной вишни», и они не сразу усекли, что громогласная особа интересуется, не у них ли билет номер тридцать семь.

Оказалось, что у них. Артур сердито посмотрел на часы.

Фенчерч подтолкнула его локтем.

— Идите, — сказала она, — идите и получите приз. Не будьте букой. Произнесите речь про то, как вы рады, и можете мне позвонить и рассказать, как все прошло. Мне очень хочется послушать пластинку. Идите!

Она легко коснулась его руки — и ушла.

Завсегдатаи буфета сочли благодарственную речь Артура чересчур эмоциональной. В конце концов он получил всего лишь пластинку.

Артур вспоминал об этом, слушал музыку и хохотал.

Дзинь-дзинь.

Дзинь-дзинь.

Дзинь-дзинь.

— Алло, слушаю. Да, правильно. Да. Говорите громче, здесь очень шумят. Что?

— Нет, я обслуживаю только вечером. Днем подают Ивонна и Джим, он хозяин. Нет, меня не было. Что?

— Говорите громче. Что? Нет, ничего не знаю ни про какую лотерею. Что?

— Нет, ничего не знаю. Не ложьте трубку, я позову Джима.

Буфетчица зажала отверстие трубки ладонью и попыталась перекричать шум.

— Эй, Джим, тут парень звонит и говорит, он выиграл в лотерею. Говорит, у него тридцать седьмой билет и он выиграл.

— Нет, выиграл парень, который сидел в буфете, — зычно отозвался буфетчик.

— Он спрашивает: его билет у нас?

— Почем он знает, что он выиграл, если у него нет билета?

— Джим говорит, почем вы знаете, что вы выиграли, если у вас нет билета? Что?

Она снова закрыла ладонью отверстие трубки.

— Джим, он мне совсем закрутил голову. Говорит, на билете номер.

— Само собой, на билете номер, это же лотерейный билет, пропади он пропадом.

— Он говорит, на билете номер телефона.

— Давай ложь трубку и обслуживай клиентов, черт побери.

К западу отсюда, в точке, отделенной от буфета и Артура восемью часами лета, на пляже в полном одиночестве сидел человек и оплакивал одну непостижимую утрату. Он мог переживать свою утрату лишь частями, капля за каплей, потому что вся целиком она была так велика, что ни одна живая душа не смогла бы ее вынести.

Он смотрел, как набегают на песок высокие, величавые волны Тихого океана, и ждал, ждал, когда придет пустота, которая, он знал, должна прийти. Когда же приходило время ей прийти, она не приходила, а меж тем день неторопливо клонился к вечеру, и солнце ныряло в морские волны, и наступала новая ночь.

Мы не станем называть этот пляж, поскольку рядом стоял частный дом этого человека. Скажем лишь, что это была маленькая песчаная полоска, крохотный отрезок длинного побережья, которое, вырвавшись за границы Лос-Анджелеса, поворачивает к западу («Путеводитель» в одной главе отзывается о городе Лос-Анджелес как о «сборище болванов, хулиганов, наркоманов и прочих павианов, а также иной всевозможной дряни», а в другой, написанной всего несколькими часами позже, сравнивает его с «несколькими тысячами квадратных километров, заваленных рекламой «Америкэн экспресс», но без присущего этой компании чувства моральной ответственности. Вдобавок местный воздух по неизвестным причинам имеет очень желтый цвет»).

Взяв курс на запад, побережье вскоре меняет свои планы и сворачивает на север, к туманному заливу Сан-Франциско. «Путеводитель» сообщает об этом городе следующее: «Симпатичное местечко. Очень трудно отделаться от впечатления, что город сплошь населен нашим братом — космическими пришельцами. Вместо «Здрасте» они тут же, не сходя с места, сочинят для вас новую религию. Пока вы не обосновались и не освоились в этих местах, на любые три вопроса из любых четырех лучше отвечать «нет», ибо события здесь происходят странные, порой смертельно опасные для неискушенного космического странника». Такое вот побережье: на сотни километров — то песок, то скалы, тут пальмы, там белогривые волны. И закаты. Побережье в целом «Путеводитель» характеризует кратко: «Отпад. Полный».

И вот на безвестном отрезке этого «полного отпада» стоял дом этого безутешного человека, человека, которого многие считали сумасшедшим. Но только потому, как он сам охотно пояснял, что это соответствовало действительности.

Сумасшедшим его считали по целому бесконечно долгому ряду причин — в том числе потому, что дом у него был особенный, неприлично особенный даже для этой местности, застроенной сплошь особенными и неповторимыми домами.

Дом этого человека назывался «За пределами психушки».

Человека звали заурядным именем Джон Уотсон, хотя он больше любил, чтобы его величали Медведь Здравоумный. И некоторые друзья скрепя сердце так его и именовали.

В доме у него хранилось несколько затейливых вещей, в том числе сосуд из серого стекла, на котором было выгравировано шесть слов.

Об этом человеке мы поговорим попозже: это всего лишь интермедия, чтобы посмотреть, как садится солнце, и отметить, что он тоже смотрит, как оно садится.

Он потерял все, что было ему дорого на свете, и теперь просто сидел и ждал конца света — ни сном ни духом не ведая, что конец света уже был да сплыл.

После того мерзкого воскресенья, когда Артур перерыл мусорные ящики на заднем дворе буфета в Тонтоне и ничего не нашел: ни лотерейного билета, ни номера телефона, — он перепробовал все способы отыскать Фенчерч, и чем больше он пробовал, тем больше проходило дней и недель.

Артур рвал и метал, полный ненависти к себе, к судьбе, ко всему свету и даже к погоде. Объятый горем и яростью, он даже пошел в кафе при бензоколонке, где был перед самой встречей с Фенчерч.

— А уж когда моросит, у меня все внутри переворачивается.

— Будьте добры, заткнитесь. Я устал от этих ваших «моросит», — огрызнулся Артур.

— Я бы заткнулся, если бы заткнулся этот фонтанчик.

— Послушайте…

— Но я вам говорил, что будет, когда этот дождик отморосит?

— Нет.

— Град.

— Что?

— Град пойдет.

Артур оторвал взгляд от чашки кофе и уставился на гнусную окружающую действительность. Нет смысла сидеть в этом кафе, осознал он, ведь его пригнало сюда суеверие, а не логика. Однако, словно искушая Артура, судьба решила показать, что совпадения бывают, и вновь свела его с тем самым шофером, который встретился ему в прошлый раз.

Артур отчаянно старался не обращать внимания на соседа по столику, но чувствовал, что этот нудный разговор затягивает его, как бездонное болото.

— Кажется, — вяло проговорил Артур, проклиная себя за мягкотелость, — дождь скоро прекратится.

— Ха!

Артур только пожал плечами. Надо уйти. Вот что надо сделать. Надо просто уйти.

— Дождь не прекращается никогда! — напыщенно изрек шофер.

И грохнул по столу кулаком, пролив свой чай, и на миг показалось, что это не от чая, а от него самого идет пар.

Нельзя просто уйти, не ответив на подобное заявление.

— Нет, прекращается, — не согласился Артур.

Едва ли такое опровержение можно назвать вежливым, но Артуру надо было это сказать.

— Дождь… идет… всегда, — ударяя кулаком по столу в такт словам, бушевал шофер.

Артур покачал головой.

— Говорить, что всегда, — это бред… — сказал он.

Брови оскорбленного шофера выгнулись дугой.

— Бред? Как это бред? Как это бред говорить, что дождь идет всегда, если он идет всегда?

— Вчера не шел.

— Шел, в Дарлингтоне.

Артур осторожно помолчал.

— Вы хотите спросить, где я был вчера, — сказал водитель грузовика. — Да?

— Нет, — ответил Артур.

— Думаю, вы догадались.

— Вы так думаете?

— На букву «Д».

— Ясно.

— Весь город обос…ал там, вот что я вам скажу!

— Зря ты уселся сюда, приятель, — весело обратился к Артуру проходивший мимо их столика незнакомый человек в комбинезоне. — Это Угол Грозовых Туч. Место забронировано нашим другом «Мама, меня из-за угла дождиком шарахнуло!». Он бронирует места во всех столовых на автостраде, отсюда до солнечной Дании. Держись от него подальше — мой тебе совет. Мы все так делаем. Как делишки, Роб? Трудишься вовсю? Натянул шины для сырой погоды? Хо-хо!

Пройдя к соседнему столику, незнакомец уселся и стал рассказывать анекдот.

— Видите, никто из этих ублюдков не принимает меня всерьез, — сказал Роб Маккенна. — Но, — мрачно прибавил он, подавшись вперед и сощурив глаза, — они все знают, что я прав!

Артур нахмурился.

— Как моя жена, — прошипел единоличный владелец и шофер «Грузоперевозок Маккенны». — Она говорит: все это мура, мол, я поднимаю шум и жалуюсь из-за ерунды, но… — он сделал театральную паузу, и в его глазах блеснули молнии, — …когда я звоню и говорю, что еду, она всегда перевешивает белье, которое настирала, со двора в дом! — Он помахал чайной ложкой. — Что вы на это скажете?

— Ну…

— У меня есть книга специальная, — продолжал Роб Маккенна. — У меня есть книга. Дневник. Пятнадцать лет его веду. Описываю все места, где бываю. День за днем. И какая погода. И всякий раз она гнусная, — гаркнул он. — Я исколесил всю Англию, Шотландию, Уэльс. Изъездил вдоль и поперек всю Европу: Италию, Германию, Данию, был в Югославии. Я все отметил и составил карты. Я записывал, даже когда ездил в гости к брату в Сиэтл, — добавил он.

— Ну, может, вам следует эту книгу кому-нибудь показать, — сказал Артур и наконец поднялся, чтобы уйти.

— Покажу, — пообещал Роб Маккенна.

И выполнил обещание.

Тоска. И уныние. И вновь тоска, отступающая лишь для того, чтобы смениться новым приступом уныния. Ему нужно было занять себя каким-нибудь делом. И он выдумал для себя такое дело.

Он найдет свою пещеру.

На доисторической Земле Артур жил в пещере — не лучшей из возможных пещер, прямо сказать, паршивой, но… Никаких «но». Пещера была крайне паршивая, он ее терпеть не мог. Но прожил в ней пять лет, и за это время она стала для него каким-никаким домом, а людям свойственно беспокоиться о судьбе своих домов. Артур Дент был как раз таким человеком, и поэтому он отправился в Эксетер покупать компьютер.

Вот что ему на самом деле было нужно: компьютер. Но он полагал, что прежде чем просто взять и ухлопать кучу денег на вещь, которую многие люди считают лишь игрушкой, надо поставить перед собой важную задачу. И он поставил перед собой такую вот важную задачу. Определить точное местоположение одной пещеры на доисторической Земле. Так он и сказал продавцу в магазине.

— Зачем? — спросил продавец.

Трудный вопрос.

— Ладно, замнем, — сказал продавец. — А как это сделать?

— Ну, я надеялся, что вы мне поможете.

Продавец вздохнул и ссутулил плечи.

— У вас есть опыт работы с компьютерами?

Артур подумал, не упомянуть ли об Эдди, бортовом компьютере «Золотого сердца», который вмиг справился бы с этой работой, или о Пронзительном Интеллектомате, но решил придержать свои воспоминания при себе.

— Нет, — ответил он.

«Веселенький денек», — сказал продавец (правда, не вслух).

Так или иначе Артур купил компьютер компании «Эппл». Еще через несколько дней поставил на него специальные программы для астрономических вычислений и принялся составлять графики движения звезд, а также чертить по памяти неуклюжие карты звездного неба, которое он видел ночью из пещеры. Так он целеустремленно трудился несколько недель, отбиваясь руками и ногами от назойливой мысли, что все это зря.

Сделанные по памяти чертежи не принесли никакой пользы. Артур даже толком не мог определить, сколько времени прошло на Земле со времен его пещерной жизни — по приблизительным подсчетам Форда Префекта, пара миллионов лет, с поправкой на тот факт, что Форд всегда находился в сложных отношениях с математикой.

Наконец он все же разработал способ, который по крайней мере должен был дать хоть какой-то результат. Артур решил не думать о том, что компот из «правил буравчика», расчетов на глаз и притянутых за уши догадок поможет ему определить разве что нужную галактику — да и то, если повезет; он просто взялся за дело и получил результат.

И счел этот результат правильным. Все равно проверять за ним некому.

Результат и вправду оказался правильным, но только благодаря целой цепочке необъяснимых случайностей, которыми заведует Фортуна. Впрочем, этого Артур так и не узнал. Он просто поехал в Лондон и постучал в нужную дверь.

— Ой, я думала, вы сначала позвоните.

Артур разинул рот от изумления.

— Входите, только на несколько минут, — сказала Фенчерч. — Я как раз собиралась уйти по делу.

Летний день в Айлингтоне, оглашаемый скорбным визгом дрелей и рубанков — то мастера реставрировали антиквариат.

У Фенчерч днем были неотложные дела, и Артур бродил в состоянии какого-то блаженного умопомрачения, разглядывая витрины всех тех полезных магазинов, которых в Айлингтоне пруд пруди — не верите, спросите у тех, кто постоянно покупает старинные столярные принадлежности, каски времен англо-бурской войны, кареты, офисную мебель и рыбу.

Солнце палило вовсю. Его лучи опаляли ресторанчики на крышах. Опаляли архитекторов и водопроводчиков. Адвокатов и взломщиков. Жарили без огня пиццы. Поджигали отчеты агентов по продаже недвижимости.

Артура они тоже пытались опалить, но он укрылся в лавке, где торговали антикварной мебелью.

— У нас интересное здание, — радостно провозгласил хозяин. — В подвале есть потайной ход. Ведет к ближайшему пабу. Судя по всему, его прорыли для принца-регента,[8] чтобы он мог при необходимости скрыться.

— Если его засекут при попытке купить сосновое кресло в полосочку? — спросил Артур.

— Нет, — ответил владелец, — я совсем другое имел в виду.

— Извините меня, пожалуйста, — сказал Артур. — Я ужасно счастлив.

— Оно и видно.

Как во сне, Артур вышел на улицу и побрел куда глаза глядят, пока не оказался у штаб-квартиры движения «Гринпис». Ему вспомнилось письмо, лежащее в папке «Сделать! Срочно!», в которую он за все это время даже не заглядывал. Широко улыбаясь, он вошел в помещение «Гринписа» и сказал, что хочет внести деньги на освобождение дельфинов.

— Очень остроумно, — ответили ему, — убирайтесь вон.

Артур, ожидавший несколько иного ответа, попытался вновь объяснить цель своего прихода. На этот раз работники «Гринписа» разозлились основательно, так что он просто сунул им деньги и опять вышел на солнышко.

Как только пробило шесть, он вернулся в переулок, где стоял дом Фенчерч. С бутылкой шампанского в руках.

— Держите, — сказала Фенчерч, сунула в руку Артуру прочную веревку и исчезла за большими белыми деревянными воротами. Запирались они на огромный висячий замок, приделанный к черному металлическому засову.

Дом был перестроен под жилой из небольшой конюшни. Переулок, дома в котором были заняты в основном предприятиями легкой промышленности, находился на задворках полуразвалившегося здания Айлингтонского королевского сельскохозяйственного общества. Кроме унаследованных от конюшни огромных ворот, в доме была также обычная парадная дверь — весьма, кстати, элегантная, блестящая от лака, с дверным молотком в виде черного дельфина. В общем, дверь как дверь, вот только ее порог находился в девяти футах выше тротуара — проще говоря, дверь помещалась на верхнем этаже этого двухэтажного домика. Видимо, первоначально она служила для доставки сена голодным лошадям.

Прямо над дверным проемом из кирпичной кладки торчал старый ворот. К нему-то и была привязана веревка, один конец которой держал Артур. На другом конце висела виолончель.

Дверь у Артура над головой распахнулась.

— Отлично, — сказала Фенчерч, — тяните за веревку, держите виолончель ровно. И передайте ее мне.

Он потянул за веревку, ровно держа виолончель.

— Если я буду и дальше тянуть за веревку, — заметил Артур, — то не удержу виолончель.

Фенчерч наклонилась вниз.

— Я буду держать виолончель, — сказала она. — А вы тяните за веревку.

Слегка покачиваясь, виолончель воспарила к порогу двери, и Фенчерч ловко подхватила ее.

— Теперь поднимайтесь сами, — крикнула она Артуру.

Артур поднял с земли сумку с угощением и, весь трепеща от волнения, вошел в конюшенные ворота.

Нижняя комната, которую он уже мельком видел с улицы, выглядела довольно убого. Она была захламлена всякой всячиной: огромный старинный чугунный каток для белья, в углу — неимоверный штабель кухонных раковин. Артур на миг встревожился при виде детской коляски, но она была очень уж ржавая. И лежало в ней нечто весьма невинное — книги.

Пол был бетонный, щербатый, весь в загадочных пятнах и будоражащих душу трещинах. Тот факт, что трещины взбудоражили душу Артура, кое-что говорит о настроении, в котором он прошел через комнату и ступил на шаткую деревянную лестницу. Все вокруг, даже обыкновенные трещины на бетонном полу, распаляло его чувства.

— Мой знакомый архитектор все время грозится сотворить с этим домом чудо, — непринужденно проговорила Фенчерч, как только Артур взошел на второй этаж. — Он приходит, застывает посреди комнаты в полном обалдении, что-то бормочет о пространстве, предметах, событиях и поразительных свойствах света, потом говорит, что ему нужен карандаш, и пропадает на несколько месяцев. Так что чуда пока не произошло.

Оглядевшись, Артур подумал, что верхняя комната и без того чудесна. Отделана она была скромно. Роль мебели выполняли нагромождения подушек и матрасов. Также здесь стоял стереомузыкальный центр с колонками, которые произвели бы огромное впечатление на строителей Стоунхеджа.

В комнате произрастали бледные цветы и висели любопытные картины.

Прямо под крышей помещалось нечто вроде галереи, где стояла кровать, а также находилась ванная, в которую, как обнадежила Фенчерч, вполне мог бы втиснуться человек среднего роста — правда, предварительно смазав тело мылом.

— Да и то, — прибавила она, — если это человек терпеливый, и чистота ему важнее шишек и царапин. Вот. Такие дела.

— Такие дела.

На миг их взгляды скрестились.

Этот миг тянулся долго, очень долго. Столь долго, что уже начинало казаться, будто время остановилось.

Для Артура, который впадал в стеснительность, как только оказывался наедине с кем угодно — хоть с кофеваркой, — это был миг откровения. Он вдруг ощутил то, что чувствует забитый, рожденный в зоопарке зверь, когда в одно прекрасное утро просыпается и видит, как дверь клетки тихо отворяется и перед ним до самого восходящего солнца простирается серо-розовая саванна, полная новых для слуха утренних звуков.

Артур всматривался в изумленное лицо Фенчерч, в ее глаза, улыбающиеся его удивлению и своему собственному — тоже, и гадал, что это за новые звуки.

Он не понимал, что у жизни есть голос, голос, говорящий с тобой и отвечающий на все вопросы, которыми ты неустанно ее бомбардируешь. Он никогда даже не подозревал, что этот голос есть, не выделял его тембра в шуме действительности — пока она не сказала ему сейчас того, чего не говорила никогда. Она сказала: «Да».

Наконец Фенчерч, тихо покачав головой, опустила глаза.

— Я знаю, — сказала она. И прибавила: — Я запомню, что вы из тех людей, которым достаточно две минуты подержать в руках простой листок бумаги, чтобы он превратился в выигрышный лотерейный билет.

Она отвернулась.

— Пойдемте погуляем, — быстро сказала Фенчерч. — В Гайд-парк. Сейчас переоденусь во что-нибудь менее приличное.

На ней было довольно строгое темное платье, висящее, как мешок, что ей совсем не шло.

— Я надеваю его специально для моего преподавателя виолончели, — пояснила Фенчерч. — Очень милый старикан, но мне иногда кажется, что от всего этого пиликанья ему в голову приходят не самые благопристойные мысли. Я спущусь через минуту. — Легко взбежав по ступенькам на галерею, она крикнула Артуру: — Бутылку поставьте в холодильник, на потом.

Когда Артур ставил бутылку шампанского в ячейку на двери холодильника, он увидел, что рядом стоит точно такая же.

Он подошел к окну и выглянул на улицу. Повернулся и стал разглядывать пластинки. Услышал, как наверху зашелестело и упало на пол платье. Напомнил себе свое жизненное кредо. Очень твердо приказал себе как минимум в данный момент ни в коем случае не отрывать взора от корешков пластинок; он прочитает названия, будет кивать с понимающим видом; если понадобится, пересчитает эти чертовы пластинки одну за другой. И все это, не поднимая головы.

Этот план увенчался полнейшим, позорным неуспехом.

Фенчерч взглянула на Артура сверху вниз с таким видом, будто не заметила, что на нее смотрят. Потом неожиданно встряхнула волосами, накинула на себя легкое платье без рукавов и стремительно исчезла в ванной.

Мгновение спустя Фенчерч вновь появилась; сияющая, в широкополой шляпе, она с удивительной легкостью сбежала по лестнице. У нее была необычная, танцующая походка. Она увидела, что Артур обратил на это внимание, и чуть-чуть склонила голову набок.

— Нравится? — спросила Фенчерч.

— Просто потрясающе, — без обиняков ответил Артур, ничуть не кривя душой.

— Гм-м-м, — проговорила Фенчерч, как будто Артур не ответил на ее вопрос.

Она закрыла верхнюю парадную дверь, которая все это время стояла нараспашку, и обвела комнату взглядом, чтобы убедиться, что все в порядке и можно ненадолго оставить дом наедине с самим собой. Артур вертел головой, глядя туда, куда смотрит Фенчерч, но стоило ему на миг отвернуться, как она что-то достала из ящика стола и сунула в висящую у нее на плече холщовую сумку.

Артур вновь перевел взгляд на Фенчерч:

— Готовы?

— Вы знаете, что у меня не все в норме? — спросила она с немного смущенной улыбкой.

Ее прямота застала Артура врасплох.

— Ну-у, — протянул он, — я кое-что слышал…

— Интересно, что вы обо мне слышали, — сказала она. — Если из того источника, о котором я думаю, то совсем не про то. Рассел просто все выдумывает — ведь то, что на самом деле, ему совершенно не по зубам.

Артур занервничал.

— А что на самом деле? — спросил он. — Вы можете мне сказать?

— Не волнуйтесь, — сказала Фенчерч, — ничего страшного. Просто это необычно. Очень-очень необычно.

Она коснулась руки Артура, затем подошла поближе и быстро поцеловала его.

— Мне жутко интересно, сможете ли вы за сегодняшний вечер определить, что со мной такое, — проговорила она.

Артур почувствовал, что, если бы в эту секунду кто-нибудь похлопал его по плечу, он бы зазвенел таким же полнозвучным, долгим, раскатистым звоном, как его серый аквариум, когда по нему щелкают ногтем большого пальца.

Форду Префекту окончательно осточертело просыпаться от звуков стрельбы.

Разбуженный в очередной раз. Форд выскользнул из ремонтного шлюза, который он приспособил под спальню, устлав его полотенцами и выведя из строя часть находящегося поблизости грохочущего оборудования. Спустился по трапу и уныло поплелся по коридору.

В коридорах царил сумрак, от которого немедленно начиналась клаустрофобия. Светильники каждую минуту то тускнели, то мигали — электроэнергия беспорядочно металась по кораблю, от чего переборки дико тряслись, а голоса механизмов вдруг срывались на загробный вой.

Но Форда тревожило совсем не это.

Он остановился и прижался к стене, потому что мимо по темному коридору с противным визгом пролетело что-то похожее на маленькую серебристую электродрель.

Но Форда тревожили совсем не летучие дрели.

Он мрачно распахнул дверь отсека и вышел в коридор пошире — правда, такой же сумрачный.

Корабль завалился на бок. Это случалось часто — правда, не с таким размахом, как сейчас. Мимо со страшным грохотом протопал небольшой отряд роботов.

Но Форда тревожило совсем не это.

Из одного конца коридора валил едкий дым, и Форд направился в противоположную сторону.

Миновал ряд мониторов, заделанных в стены и прикрытых листами прочного, но все-таки сильно поцарапанного плексигласа.

На одном из экранов ужасающе-зеленая, покрытая чешуей рептилия с огромным пылом разорялась насчет Единой Голосо-Передаточной Системы Голосования. Одобряет она эту систему или нет, оставалось неясным, но накал чувств был налицо. Форд выключил звук.

Его тревожило совсем другое.

Он подошел к следующему монитору. Показывали рекламу зубной пасты, которая одна только способна сделать человека свободным. Рекламный ролик сопровождался отвратительной, ум-ца-цакающей музыкой, но не это беспокоило Форда.

Форд подошел к третьему монитору, на который передавалось трехмерное изображение внешней обшивки громадного серебристого ксаксисианского корабля. Крупным планом.

Прямо на глазах у Форда из черной тени какой-то луны вырвалась целая тысяча жестоковооруженных беспилотных звездоминоносцев с Зирзлы. Они промчались темными молниями по ослепительному диску звезды Ксаксис, и из всех сопел, дул, иллюминаторов корабля на них обрушилось убийственное пламя дьявольской, непостижимой силы.

Ага! Вот в чем дело!

Форд с досадой покачал головой и потер глаза. После чего грузно плюхнулся на искалеченное тело тускло-серебристого робота, которое, очевидно, еще недавно дымилось, а теперь остыло настолько, что на нем можно было сидеть.

Зевнув, Форд выудил из саквояжа свой «Путеводитель». Включил экран, лениво просмотрел несколько глав третьего уровня, а потом — еще парочку с четвертого. Он искал хорошее лекарство от бессонницы. Нашел главу «ОТДЫХ» и решил, что это-то и есть самое оно. Нашел «ОТДЫХ И ВОССТАНОВЛЕНИЕ СИЛ» и уже собрался искать дальше, как вдруг его осенила более перспективная мысль. Он перевел взгляд на монитор. С каждой секундой битва становилась все яростнее. Шум стоял оглушительный. С каждой новой порцией отправленной по назначению или полученной взамен адской энергии корабль испуганно вздрагивал, кренился и стонал.

Форд опять заглянул в «Путеводитель» и отыскал несколько отвечающих его замыслам географических пунктов. Нежданно рассмеялся и вновь принялся рыться в саквояже.

Достал небольшой модуль разгрузки памяти, смахнул с него пыль и крошки печенья, подключил к гнезду интерфейса на задней панели «Путеводителя».

Когда модуль поглотил все необходимые сведения, Форд отключил его и слегка подбросил на ладони. После чего сунул «Путеводитель» обратно в саквояж, самодовольно ухмыльнулся и отправился на поиски баз данных бортового компьютера.

— Летними вечерами, особенно в парках, солнце заставляют спускаться к горизонту для того, чтобы оно эффективнее высвечивало, как колыхаются у девушек груди, — серьезно вещал голос. — Готов отдать голову на отсечение, что это так.

Проходившие мимо оратора Артур и Фенчерч захихикали. Фенчерч на миг теснее прижалась к Артуру.

— Я также убежден, — уверял сидящий в шезлонге близ Серпантина[9] рыжий кудрявый юноша с длинным костлявым носом, — что если довод проработан досконально, то он совершенно естественно и логично вытекает из всех аспектов…

Речь рыжего юноши была обращена к его тощему темноволосому приятелю, который развалился в соседнем шезлонге и предавался грустным мыслям о своих прыщах.

— …которые взял за основу своей теории Дарвин. Это абсолютно несомненно. Это безупречно верно. И к тому же, — добавил он, — мне эта идея очень нравится.

Юноша резко обернулся и сквозь очки скосил глаза на Фенчерч. Артур увел ее, трепещущую от беззвучного смеха.

— Следующая попытка, — сказала Фенчерч, отсмеявшись. — Старт!

— Ладно, — сказал Артур. — Локоть. Левый локоть. Левый локоть у тебя не такой, как надо.

— Опять холодно, — проговорила она, — совсем холодно. Ты на совершенно ложном пути.

Летнее солнце садилось за деревьями, как… нет, лучше сказать без обиняков. Гайд-парк потрясающе красив. В нем потрясающе прекрасно все, кроме мусора в понедельник утром. Даже утки — и те потрясающие. Побывать в Гайд-парке летним вечером и не почувствовать его очарования может только тот, кто проедет по нему в машине «скорой помощи», с закрытым простыней лицом.

В этот парк люди специально ходят, чтобы вытворять всякие невообразимые вещи. Артур и Фенчерч увидели мужчину в шортах, который играл под деревом на волынке. Вдруг он прекратил игру, чтобы прогнать супругов-американцев, которые робко пытались положить в футляр от волынки несколько монет.

— Не надо! — вскричал волынщик. — Уходите! Я только репетирую.

И решительно заиграл вновь, но даже производимый им шум не мог испортить настроение Артуру и Фенчерч.

Артур обнял девушку за талию, и его руки медленно скользнули вниз.

— Не думаю, что здесь что-то не в порядке, — через некоторое время произнес Артур. — Кажется, задик у тебя такой, как надо.

— Да, — согласилась Фенчерч, — задик у меня абсолютно такой, как надо.

Они целовались так долго, что волынщик в конце концов спрятался за дерево.

— Я расскажу тебе одну историю, — сказал Артур.

— Хорошо.

Они нашли клочок травы, относительно не занятый лежащими буквально вповалку парочками, сели и стали смотреть на потрясающих уток и воду под потрясающими утками, которая зыбилась, освещенная низкими лучами солнца.

— Историю, — прижимая к себе руку Артура, повторила Фенчерч.

— Чтобы ты представляла себе, какие со мной происходят истории. Это истинная правда.

— Знаешь, иногда люди рассказывают истории, которые будто бы приключились с лучшей подругой жены их двоюродного брата, но на самом деле эти истории, вероятно, чистой воды вранье.

— Ну, это почти такая же история, только она произошла в действительности, и я знаю, что она произошла в действительности, потому что она произошла со мной.

— Как история с лотерейным билетом.

Артур усмехнулся.

— Да. Я спешил на поезд, — продолжал он. — Приехал на вокзал…

— Я тебе рассказывала, — перебила его Фенчерч, — что случилось на вокзале с моими родителями?

— Да, — ответил Артур.

— Это просто проверка.

Артур взглянул на часы.

— Наверно, пора возвращаться, — проговорил он.

— Расскажи мне эту историю, — твердо сказала Фенчерч. — Ты приехал на вокзал.

— Я приехал на двадцать минут раньше. Я перепугал, когда отходит поезд. А может быть, — прибавил он после секундного раздумья, — Британская сеть железных дорог перепутала, когда отходит поезд! Раньше мне это не приходило в голову.

— Давай дальше, — засмеялась Фенчерч.

— Итак, я купил газету с кроссвордом и пошел в буфет выпить чашку кофе.

— Ты разгадываешь кроссворды?

— Да.

— В какой газете?

— Обычно в «Гардиан».

— Мне кажется, в «Гардиан» слишком заумные. Я предпочитаю «Таймс». Ты его разгадал?

— Что?

— Кроссворд в «Гардиан»?

— Я даже не успел взглянуть на него, — сказал Артур. — Я пошел в буфет, чтобы взять кофе.

— Ну хорошо, бери кофе.

— Я и взял, — подтвердил Артур. — Я также купил печенье.

— Какое?

— «К чаю».

— Неплохо.

— Мне оно тоже нравится. Взял все это, отошел от стойки и сел за столик. И не спрашивай меня, какой был столик, потому что это было не вчера и я уже забыл. Кажется, круглый.

— Хорошо.

— Значит, расположение такое. Я сижу за столом. Слева газета. Справа чашка кофе, посреди стола пачка печенья.

— Прямо-таки вижу ее своими глазами.

— Чего или, вернее, кого ты не видишь, потому что я еще о нем не упомянул, так это типа, который тоже сидит за столом, — сказал Артур. — Он сидит напротив меня.

— Как он выглядит?

— В высшей степени обыкновенно. Портфель. Деловой костюм. Судя по его виду, он был неспособен сделать что-то странное.

— Ага. Я таких знаю. Ну и что он сделал?

— Он сделал вот что: перегнулся через стол, взял пачку печенья, разорвал, вытащил одно и…

— Что?

— Съел.

— Что?

— Он его съел.

Фенчерч в изумлении смотрела на Артура.

— Как же ты поступил?

— При данных обстоятельствах я поступил так, как поступил бы любой англичанин, у которого в жилах кровь, а не вода. Я был вынужден посмотреть на это сквозь пальцы, — ответил Артур.

— Что? Почему?

— Ну, мы ведь к таким ситуациям не подготовлены. Я порылся у себя в душе и обнаружил, что ни воспитание, ни личный опыт, ни даже первобытные инстинкты не подсказывают мне, как я должен поступить, если некто, сидящий прямо передо мной, тихо-мирно крадет у меня одно печенье.

— Но ты мог… — Фенчерч подумала. — Знаешь, я тоже не уверена, что бы я сделала. Ну и что дальше?

— Я в негодовании уставился в кроссворд, — сказал Артур. — Не мог отгадать ни одного слова, глотнул кофе — он был слишком горячий, так что делать было нечего. Я взял себя в руки. Потом взял печенье, очень стараясь не заметить, что пачка каким-то чудодейственным образом оказалась вскрытой…

— Значит, ты не сдаешься и занимаешь твердую позицию.

— Я борюсь по-своему. Я съедаю печенье. Я ем его очень медленно, так, чтобы бросалось в глаза и он видел, что я делаю. Когда я ем печенье, — сказал Артур, — я ем его, как надо.

— И что он сделал?

— Взял еще одно. Честно, так и было. Он взял еще одно печенье и съел его. Чистая правда. Как то, что мы сидим на земле.

Фенчерч заерзала в каком-то непонятном смущении.

— Сложность состояла в том, — продолжал Артур, — что в первый раз я промолчал, а во второй начать разговор было еще труднее. Ну что я должен был сказать? «Извините меня… я не мог не заметить, э-э…» Не получается. И я сделал вид, что не замечаю, пожалуй, еще старательнее, чем раньше.

— Ну знаешь…

— Я снова вперил глаза в кроссворд и по-прежнему не мог сдвинуться с места, но при этом частично проявил ту силу британского духа, которую Генрих V выказал в день Святого Криспина…[10]

— И что дальше?

— Я вновь пошел напролом. Я взял второе печенье, — сказал Артур. — И на секунду мы встретились взглядом.

— Вот так?

— Да, то есть нет, не совсем так. Но наши взгляды скрестились. Всего на секунду. И тут же мы оба отвернулись. Но я тебя уверяю, что в воздухе пробежала искра. Над нашим столиком образовался очаг напряженности. Примерно в это самое время.

— Еще бы.

— Так мы съели всю пачку. Он, я, он, я…

— Всю пачку?

— Ну в ней было всего восемь штук, но в те минуты мне казалось, что прошла целая жизнь. Наверно, гладиаторам на арене и то было легче.

— Гладиаторы сражались на солнцепеке, — сказала Фенчерч. — Физически они страдали больше.

— Тем не менее. Ну ладно. Когда останки погубленной пачки валялись между нами, этот тип, сделав свое гнусное дело, наконец поднялся и ушел. Разумеется, я вздохнул с облегчением. До моего поезда оставалось несколько минут, и я допил кофе, встал, взял газету, и под ней…

— Ну же?

— Лежала моя пачка печенья.

— Что? — переспросила Фенчерч. — Что-о?

От изумления она раскрыла рот и с хохотом откинулась на траву. Потом снова села.

— Ах ты мой глупенький, — выкрикнула она сквозь смех, — ну просто караул, совсем ничего не смыслишь.

Она толкнула Артура, опрокинув его на спину, прижалась к его груди, поцеловала и откатилась в сторону. Артура поразило, какая она легкая.

— Теперь ты расскажи какую-нибудь историю.

— Я думала, — низким, хрипловатым голосом проговорила Фенчерч, — что ты очень хочешь вернуться в дом.

— Не к спеху, — беззаботно сказал Артур. — Я хочу, чтобы ты рассказала историю.

Фенчерч перевела взгляд на озеро и немного подумала.

— Хорошо, — согласилась она, — только это совсем короткая история. И не такая смешная, как твоя, но… Ну ладно.

Она опустила глаза. Артур чувствовал, что опять наступило особенное мгновение. Казалось, даже воздух вокруг них застыл в ожидании. Артур взмолился, чтобы воздух куда-нибудь убрался и занялся своими делами.

— Когда я была маленькая… — заговорила Фенчерч. — Истории вроде этой всегда так начинаются: «Когда я была маленькая…» Ну ладно. Это вступление — такой традиционный штамп. Когда девушка вдруг говорит: «Когда я была маленькая…» — это значит, что сейчас она начнет изливать душу. Сейчас будет это вступление. Когда я была маленькая, в изножье моей кровати висела картинка… Ну как тебе моя история?

— Мне она нравится. Я думаю, она развивается в правильном направлении. Ты сразу же ввернула мотив спальни. Можно подробнее поговорить о картинке.

— Считается, что дети любят такие картинки, — сказала Фенчерч, — но это только так считается. Знаешь, такие, где трогательные зверюшки делают что-то очень трогательное.

— Да. Меня тоже от них тошнило. Кролики в жилетиках.

— Точно. Эти кролики сидели на плоту в компании крыс и сов. Кажется, там еще был северный олень.

— На плоту.

— И еще на плоту сидел мальчик.

— С кроликами в жилетиках, совами и северным оленем.

— Именно так. Мальчик, похожий на веселого оборванного цыганенка.

— Фу ты!

— Признаться честно, эта картинка разрывала мне сердце. Перед плотом плыла выдра, и по ночам я глаз не могла сомкнуть, потому что за нее переживала: ведь ей приходилось тянуть плот со всеми этими гадкими животными, которым вообще нечего было делать на плоту, и у выдры был такой тоненький хвостик, и я думала, как ей, должно быть, больно все время тянуть плот. Это-то меня и мучило. Не сильно, так, подспудно, но все время.

И вот однажды, а ты учти, что я год за годом каждый вечер смотрела на эту картинку, я вдруг заметила на плоту парус. Раньше я его никогда не видела. С выдрой было все в порядке, она просто плыла рядом с плотом — за компанию.

Фенчерч пожала плечами.

— Хорошая история? — спросила она.

— Конец слабоват, — ответил Артур, — в таких случаях слушатели кричат: «Ну и что?» Все шло прекрасно, но для положительного отзыва требуется финальная кода.

Фенчерч рассмеялась и села, обхватив колени руками.

— Это было просто озарение: годы почти бессознательных мучений вдруг развеялись как дым. Словно гора с плеч. Словно черно-белый кадр стал цветным. Словно сухую палку вдруг кто-то вздумал полить — и она расцвела. Ну, ракурс вдруг меняется, и тебе словно говорят: «Брось волноваться, мир прекрасен и совершенен. И жить вообще-то очень легко». Ты, может быть, думаешь, я так говорю, потому что я сегодня днем такое пережила, да?

— Ну, я… — произнес Артур. Его хладнокровие внезапно пошло ко дну.

— Да, так оно и есть, — сказала Фенчерч. — Да, именно это я днем и почувствовала. Но понимаешь, я такое ощущала и раньше, даже сильнее. Необычайно сильно. Наверно, я такой человек… — проговорила она, глядя вдаль, — у меня ни с того ни с сего бывают удивительные озарения.

Артур вконец растерялся. У него почти что отнялся язык, и он счел за лучшее пока им даже не пользоваться.

— Это было очень стра-а-анно, — сказала Фенчерч с интонацией какого-нибудь египетского военачальника, который увидел, что в ответ на взмах Моисеева посоха Красное море повело себя несколько необычно. — Очень странно, — повторила она, — потому что еще задолго до этого во мне зрело удивительное чувство, будто я должна дать жизнь чему-то новому. Нет, на самом деле это было не так, скорее, мне казалось, будто я постепенно соединяюсь с чем-то иным, все мое тело, клетка за клеткой. Нет, даже не так — словно бы вся Земля хотела через меня…

— Число «сорок два» тебе ни о чем не говорит? — тихо спросил Артур.

— Что? Нет, ты, собственно, к чему это? — воскликнула Фенчерч.

— Да так, пришло в голову… — пробормотал Артур.

— Артур, я не шучу, для меня это все совершенно реально и очень важно.

— Я лично тоже не шучу, — заявил Артур. — Правда, не поручусь, что этого не делает Вселенная.

— В каком смысле?

— Расскажи мне все, от начала до конца, — попросил Артур. — И не беспокойся, если тебе что кажется странным. Поверь мне, ты говоришь с человеком, который повидал много чего странного, — прибавил он. — Я не про историю с печеньем говорю — отнюдь.

Фенчерч кивнула, видимо, поверив Артуру. Внезапно схватила его за руку.

— Когда пришло это озарение, все казалось таким простым, — сказала она.

— Умопомрачительно простым. Раз, два и готово.

— И в чем твое озарение заключалось? — спокойно спросил Артур.

— Понимаешь, — проговорила она, — теперь я этого не знаю. Оно улетучилось бесследно. Когда я стараюсь вспомнить, у меня в голове мелькают какие-то обрывки, а когда стараюсь очень сильно, то вспоминаю про чашку с чаем и немедленно теряю сознание.

— Это как?

— Ну, как и в твоей истории, самое интересное произошло в кафе, — пояснила Фенчерч. — Я сидела и пила чай. Это было как раз после того, как я много дней ощущала, будто во мне что-то растет, меня с чем-то соединяют. Кажется, я что-то тихо напевала. В здании напротив шел какой-то ремонт, я смотрела поверх чашки в окно и все видела. Мне всегда ужасно нравилось смотреть, как люди работают. И внезапно у меня в голове возникло ОНО. Послание неизвестно откуда. Оно было совсем простое. И всему на свете придавало смысл. Я выпрямилась и подумала: «Ого! Ну, значит, теперь-то все в порядке». Я так удивилась, что чуть не уронила чашку. Нет, кажется, я ее все-таки уронила. Я понятно говорю?

— До чашки все было замечательно.

Фенчерч встряхнула головой, потом еще раз, будто пытаясь навести порядок в мыслях. Собственно, она и впрямь пыталась это сделать.

— Вот и я говорю, — сказала она. — До чашки все замечательно. И тут мне показалось, я совершенно явственно увидела, что весь мир взорвался.

— Что-о?

— Я знаю, это, конечно, глупо, и все говорят, что это была галлюцинация, но если это была галлюцинация, значит, я вижу галлюцинации в стереокино на широком экране, и озвучены они в системе Долби-стерео с шестнадцатью дорожками. И пожалуй, мне надо сдавать свое сознание напрокат людям, которым наскучили триллеры с акулами. Ощущение было такое, словно земля буквально разверзлась у меня под ногами, и… и…

Фенчерч ласково погладила траву, будто прося у нее утешения, и замялась, словно вдруг решила сказать совсем не то, что собиралась.

— И я очнулась. В больнице. И видимо, с тех пор крыша у меня так и шатается — то съедет, то перестанет. Так что я как-то побаиваюсь внезапных удивительных озарений, которые гласят, что все будет хорошо, — сказала она.

И подняла взгляд на Артура.

Артура уже давно перестали тревожить странные несообразности, связанные с его возвращением на родную планету; вернее, он упрятал их в сегмент своего мозга, украшенный пометкой: «Обдумать! Срочно!» «Вот эта планета, — говорил он себе. — Не важно, как так получилось, но вот она, эта планета, и она существует. И я существую вместе с ней». Но сейчас у него все поплыло перед глазами — как в тот вечер, в машине, когда брат Фенчерч рассказал ему дурацкую историю про агента ЦРУ в бассейне. Поплыло французское посольство. Поплыли деревья. Поплыло озеро, что было совершенно естественно и не внушало никаких опасений, поскольку в эту самую минуту на него приводнился серый гусь. Гуси отдыхали, наслаждались жизнью и знать не знали никаких там Великих Ответов, к которым надо найти Великие Вопросы.

— Так или иначе, — улыбаясь широко распахнутыми глазами, сказала Фенчерч неожиданно веселым голосом, — некая моя часть немножко ненормальная, и ты должен определить какая. Пойдем домой.

Артур покачал головой.

— Что случилось? — спросила она.

Артур покачал головой не в знак несогласия с ее предложением (он нашел это предложение просто замечательным, да что там — грандиозным), а по той причине, что в эту минуту пытался отделаться от назойливого предчувствия, что Вселенная с ним шутки шутит — в самый неожиданный миг с диким воем выскакивает на него из-за угла.

— Я просто стараюсь расставить все точки над «i», — сказал Артур. — Ты сказала, что почувствовала, будто Земля на самом деле… взорвалась.

— Да, даже больше чем почувствовала.

— А все говорят, что это галлюцинация? — нерешительно спросил Артур.

— Да, но, Артур, это чушь. Люди думают, что если сказать: «Ну это галлюцинация» — все необъяснимое сразу объяснится и само себя разложит по полочкам. «Галлюцинация» — это просто слово. Оно ничего не объясняет. Не объясняет, почему исчезли дельфины.

— Не объясняет, — сказал Артур. — Не объясняет, — задумчиво сказал он еще раз. — Не объясняет, — еще более задумчиво повторил он. — Что-о? — переспросил он наконец.

— Оно не объясняет, почему исчезли дельфины.

— Не объясняет, — сказал Артур. — Понятно. Каких дельфинов ты имеешь в виду?

— Что значит, каких? Я имею в виду всех дельфинов. Они исчезли.

Она положила руку ему на колено, и он понял, почему чувствует какое-то покалывание в области позвоночника — вовсе не потому, что Фенчерч ласково гладит его по спине. Нет, это были проклятые мурашки, которые часто начинали ползать у него по коже, как только кто-то пытался что-нибудь ему втолковать.

— Дельфины?

— Да.

— Все дельфины исчезли? — спросил Артур.

— Да.

— Дельфины? Ты говоришь, что все дельфины исчезли? Ты именно это имеешь в виду? — повторил Артур, стараясь выяснить все окончательно.

— Артур, ты что с луны свалился? Все дельфины исчезли в тот самый день, когда я…

Фенчерч пристально уставилась в его испуганные глаза.

— Что?..

— Дельфинов больше нет. Они все исчезли. Пропали.

Фенчерч не отрывала глаз от его лица.

— Ты правда не знал?

Испуганное выражение лица Артура говорило о том, что правда.

— Куда они делись? — спросил он.

— Никто не знает. Это и значит «исчезли». — Фенчерч умолкла. — Один человек говорит, что знает, куда они пропали, но он вроде бы живет в Калифорнии да к тому же сумасшедший, — добавила она. — Я все думаю его навестить, потому что, кажется, только он поможет разгадать, что такое со мной стряслось.

Пожав плечами, Фенчерч посмотрела на Артура долгим спокойным взглядом. И положила ладонь на его щеку.

— Я хотела бы знать, где ты был, — проговорила она. — Наверно, с тобой тоже произошло что-то ужасное. Вот почему мы потянулись друг к другу.

Фенчерч окинула взглядом парк, где уже воцарились сумерки.

— Ну, теперь тебе есть кому все рассказать.

Артур медленно и тяжело вздохнул.

— Это очень длинная история, — сказал он.

Фенчерч прижалась к его груди и подтянула к себе холщовую сумку:

— Твоя история как-то связана вот с этой штукой?

Предмет, который она вытащила из сумки, повидал виды в дальних странствиях; его выбрасывали в доисторические реки, его палило жаркое солнце пустынь Какрафуна, его засыпали мраморные пески, что обрамляют исходящие горячим паром океаны Сантрагинуса-5, его морозили льды системы Беты Яглана, его использовали вместо сиденья, им перебрасывались, будто мячом, на звездолетах, его царапали, над ним всячески издевались. Предвидя плачевную судьбу, ожидающую этот предмет, его мудрые создатели заключили его в футляр из мегастойкого пластика, на который была нанесена крупная доброжелательная надпись: «НЕ ПАНИКУЙ!»

— Где ты это нашла? — спросил пораженный Артур, чуть ли не вырвав пресловутый предмет у нее из рук.

— Я так и думала, что это твое. Я нашла его в тот вечер в машине Рассела. Ты его выронил. Скажи, пожалуйста, ты во всех этих местах побывал?

Артур вынул «Путеводитель «Автостопом по Галактике» из футляра. На вид это был точь-в-точь маленький, плоский, гибкий компьютер класса «лэптоп». Артур защелкал клавишами, и наконец на экране высветился текст.

— Далеко не во всех, — ответил он на вопрос Фенчерч.

— Мы можем туда полететь?

— Что? Нет, — резко сказал Артур, но потом смягчился. — Ты правда хочешь? — спросил он, изо всех сил надеясь, что она ответит: «Нет».

Он превзошел сам себя в великодушии, удержавшись от вопроса-обманки: «Ты ведь не хочешь никуда лететь, правда?», на который в любом случае можно ответить только: «Нет».

— Да, — ответила Фенчерч. — Я хочу выяснить, что это было за послание, то, которое я забыла, и откуда оно пришло. Потому что я не думаю, — прибавила она, поднявшись и окинув взглядом сумрачный парк, — что его отправитель здесь. Я даже не уверена, — добавила она, обняв Артура, — можно ли это место назвать «здесь».

Как было уже неоднократно и совершенно резонно отмечено, «Путеводитель «Автостопом по Галактике» — это поразительная книга, способная перевернуть всю вашу жизнь. Как можно заключить по ее заглавию, это вообще-то классический путеводитель. Вся беда, или, вернее, одна из бед, ибо их много, и значительная часть этих бед уже создала огромный объем работы для всех судебных учреждений по всей Галактике, завалив их гражданскими, коммерческими и уголовными делами, причем особенно досталось наиболее коррумпированным учреждениям, вот в чем.

Предыдущее предложение — вовсе не бессмыслица. Беда совсем не в этом.

Вся беда вот в чем:

В переменах.

Прочитайте еще раз с самого начала и поймете.

Галактика склонна к стремительным переменам. Говоря начистоту, это огромное такое пространство, каждый уголок которого не остается неизменным, а постоянно меняется. Отсюда вы можете заключить, что это настоящий кошмар для честного и добросовестного редактора, усердно хлопочущего о том, чтобы вышеуказанная содержательная, отягощенная множеством подробностей электронная книга поспевала за всеми изменениями условий и обстоятельств, которые Галактика ежедневно, ежечасно и ежеминутно обрушивает на его голову. Успокойтесь — вы ошиблись. Вы ошиблись, ибо не ведаете, что нынешний редактор «Путеводителя» — так же, как и все предыдущие — не имеет ни малейшего представления о смысле слов «честный», «добросовестный» и «усердный». Что до кошмаров, то, с его точки зрения, это жидкость, которую принято пить через соломинку.

Для решения вопроса об обновлении глав, распространяемых через субэфирную сеть, ключевым моментом является одно — увлекательно ли их читать.

Возьмем, к примеру, случай с Брекиндой что на Фоте Аваларса, прославленной в мифах и легендах, а также в омерзительно нудных мини-сериалах как родина крылатых, ослепительно прекрасных чародеев — Огненных Драконов Фуолорниса.

В стародавние времена, задолго до пришествия Сорса из Брагадокса, когда Фрагилий пел, а Саксахина Квенелюксская носила царский венец, когда воздух был сладок и ночи нежны, но всем как-то удавалось сохранить (по крайней мере так они утверждали, но совершенно не ясно, как они смели подумать, будто кто-то хоть чуточку поверит их нелепым россказням, ведь воздух был сладок, и ночи нежны, и все такое)… удавалось сохранить девственность, вот в эти стародавние времена в Брекинде что на Фоте Аваларса достаточно было бросить камешек, чтобы задеть с полдесятка Огненных Драконов Фуолорниса.

Другое дело, что бросать в них камешки совершенно не стоило.

Нельзя сказать, что Огненные Драконы не были ласковыми животными — очень даже были. Они были ласковы до ужаса, и эта ужасающая ласковость часто оборачивалась бедой: ведь так легко ранить возлюбленного, особенно если ты Огненный Дракон Фуолорниса и пасть твоя, изрыгающая пламя под стать ракетному двигателю, зубаста, как железная изгородь в парке. Другая беда приходила, когда с тоски или от скуки они часто ранили и опаляли чужих возлюбленных. Прибавьте сюда относительно небольшое число безумцев, которые и в самом деле бросались камешками в кого попало, и получится, что огромное количество жителей Брекинды что на Фоте Аваларса получало тяжкие раны и ожоги от драконов.

Думаете, эти люди роптали? Нет, они не роптали.

Может, они оплакивали свою судьбу? Нет.

Огненные Драконы Фуолорниса почитались в землях Брекинды что на Фоте Аваларса за неукротимую красоту, благородный дух и привычку кусать людей, которые их не почитали.

За что же им оказывали почитание?

Ответ прост.

Все дело в интимной жизни.

Неизвестно почему, зрелище громадных огнедышащих драконов-чародеев, летящих на бреющем полете в опасно сладком воздухе лунных, опасно нежных ночей, невероятно возбуждает чувства.

Почему это так, одурманенный любовью народ Брекинды что на Фоте Аваларса не смог бы вам объяснить, хоть и не переставал обсуждать этот вопрос с тех пор, как возник и стал стабильным сам феномен. Заключался он в том, что, едва над вечерним горизонтом воспаряла стая в полдесятка шелкокрылых, кожистотелых Огненных Драконов Фуолорниса, половина народа Брекинды устремлялась в леса с другой половиной, проводила шумную, бессонную ночь, а с первыми лучами солнца возвращалась, счастливая и улыбчивая. Не переставая трогательно утверждать, что сохранила девственность — ну разве что несколько раскраснелась и вспотела.

Феромоны, считали одни ученые.

Воздействие звука, заявляли другие.

Местность всегда кишела учеными, которые стремились дойти до самой сути проблемы и тратили на это уйму времени.

Неудивительно, что живое и увлекательное описание жизни этой планеты на страницах «Путеводителя» приобрело невероятную популярность среди путешественников, которые руководствуются его советами в своих странствиях. Вот почему данную главку так и не изъяли, предоставив туристам будущего самолично узнавать, что сегодняшняя, современная Брекинда — район мегаполиса-государства Аваларс — это всего лишь череда бетонных баров со стриптизом и ресторанчиков, где потчуют гамбургерами под названием «Дракон».

Ночь в Айлингтоне была нежна. Воздух был сладок.

Разумеется, Огненные Драконы Фуолорниса над переулком не кружили, но если б они туда и залетели, то с чистой совестью могли бы пойти перекусить в ближайшее кафе, ибо жители переулка в них не нуждались.

А в случае чего Драконы могли бы, не отрываясь от «Американской горячей пиццы», прислать записку с советом поставить на проигрыватель «Дайр Огрейте» — эта группа справится с их делом ничуть не хуже.

— Нет, — сказала Фенчерч, — не сейчас.

Артур поставил на проигрыватель «Дайр Стрейтс». Фенчерч распахнула верхнюю, парадную дверь, чтобы впустить побольше сладкого, нежного ночного воздуха. Они сидели на мягких подушках рядом с откупоренной бутылкой шампанского.

— Нет, — повторила Фенчерч, — сначала угадай, что у меня не в норме, какая часть тела. Но мне кажется, — очень-очень-очень тихо добавила она, — что мы можем начать с того места, где сейчас твоя рука.

Артур спросил:

— А в каком направлении ее вести?

— Сейчас вниз, — ответила Фенчерч.

Рука Артура двинулась с места.

— Вниз — это вообще-то в противоположном направлении.

— Ах да.

У Марка Нопфлера есть чудесный дар — заставлять гитару марки «Шектер кастом стратокастер» петь и завывать, точно ангелы в субботнюю ночь, когда они утомились всю неделю хорошо себя вести и желают крепкого пива. Правда, сейчас это замечание, строго говоря, неуместно, поскольку до этого места пластинка еще не докрутилась, но к тому моменту, когда она докрутится, закрутится вместе с ней уже столько всякого разного… К тому же летописец не намерен сидеть здесь с хронометражным листом и секундомером, так что лучше упомянуть об этом теперь, пока ход событий еще не ускорился до невозможности.

— Итак, мы подходим к коленке, — сказал Артур. — Левая коленка у тебя определенно не в норме.

— Левая коленка у меня абсолютно здоровая, — ответила Фенчерч.

— В самом деле.

— Знаешь что…

— Что?

— Гм… ты все правильно делаешь. Давай дальше.

— Значит, у тебя что-то со ступнями…

Она улыбнулась сквозь сумрак и уклончиво пожала плечами. Во Вселенной, а точнее, на Зете Прутивнобендзы, через две планеты от болотистой родины матрассов, живут диванные подушки, которым доставляет несказанное удовольствие, когда о них трутся плечами, особенно в жесте, выражающем уклонение от ответа, так как в этом случае плечи двигаются в волнующем ритме. Жаль, что тут этих подушек не было. Ну что ж, такова жизнь.

Артур положил к себе на колени левую ногу Фенчерч и внимательно осмотрел ступню. В голову ему лезла всякая ерунда про то, как шевелится платье Фенчерч, обнажая ноги, и он никак не мог сосредоточиться.

— Честно говоря, — сказал Артур, — я не знаю, что искать.

— Когда найдешь, поймешь, — отозвалась Фенчерч. — Обязательно поймешь.

— В ее голосе звучало легкое лукавство. — Это не та нога.

Все больше недоумевая, Артур поставил на пол левую ногу Фенчерч и повернулся, чтобы взять правую. Фенчерч подалась вперед, обняла его и поцеловала, потому что пластинка докрутилась до такого места, когда (если вы знаете эту пластинку) невозможно этого не сделать.

Затем Фенчерч протянула Артуру правую ногу.

Артур погладил пятку, ощупал лодыжку, пальцы. И не обнаружил ничего необычного.

Фенчерч, следившая за ним с задорным огоньком в глазах, засмеялась и помотала головой.

— Не останавливайся, — сказала она, — но сейчас это не та нога.

Артур опять остановился и, насупившись, посмотрел на ее левую ногу, стоящую на полу.

— Не останавливайся.

Артур погладил ее правую пятку, ощупал лодыжку и пальцы, после чего произнес:

— Ты имеешь в виду, это как-то связано с тем, которую ногу я держу?..

Фенчерч снова так пожала плечами, что простая диванная подушка с Зеты Прутивнобендзы задохнулась бы от радости.

Артур наморщил лоб.

— Подними меня, — тихо проговорила Фенчерч.

Артур поставил на пол ее правую ногу и встал. Фенчерч тоже. Он обнял ее, поднял над полом, и они поцеловались еще раз. Прошло какое-то время, и она сказала:

— Теперь поставь меня.

Озадаченный, Артур так и сделал.

— Ну?

Она взглянула на него почти вызывающе.

— Ну, что у меня со ступнями? — спросила она.

Артур все еще не понимал. Он сел на пол, потом встал на четвереньки и поглядел на ее ступни, так сказать, в их естественной среде обитания. И только внимательно присмотревшись, заметил нечто странное. Опершись лбом об пол, он вытаращил глаза. Повисла долгая пауза. Потом Артур тяжело сел.

— Да, — сказал он, — я вижу, почему твои ступни не в норме. Они не касаются земли.

— И что… и что ты думаешь?..

Артур быстро поднял взгляд на Фенчерч и увидел, что ее глаза вдруг потемнели от какого-то ужасного предчувствия. Она кусала губы и вздрагивала.

— Что… — запинаясь, произнесла она. — Ты?..

Она тряхнула головой, и ее волосы упали на глаза, налитые безутешными слезами страха.

Артур мгновенно поднялся на ноги, обнял Фенчерч и поцеловал.

— Наверно, ты вполне можешь сделать, как я, — сказал он и вышел через верхнюю, парадную дверь.

Игла проигрывателя добралась до лучшего места всей пластинки.

Битва при Ксаксисе разгорелась вовсю. Огромный серебристый ксаксисианский звездолет, напрягая последние силы, сокрушил и обратил в прах сотни свирепых жестоковооруженных миноносцев с Зирзлы.

Досталось и местной луне — сверкающие силовые пушки, способные разорвать своими выстрелами саму материю, буквально растерзали ее на части.

Оставшиеся корабли Зирзлы, несмотря на свое жестокое вооружение, были беззащитны перед разрушительной мощью ксаксисианского корабля и теперь искали убежища за стаей осколков, которая только что была луной, как вдруг ксаксисианский корабль прекратил погоню, объявил, что желает передохнуть, и покинул поле боя.

Все присутствующие на миг остолбенели от нового, неимоверного ужаса, а корабль тем временем был таков.

Имея в своем распоряжении громадную энергию, корабль стремительно, без малейших усилий, а главное, тихо и интеллигентно мчался по бесконечным трассам нашего иррационального, где вогнутого, где выпуклого, пространства.

Форд Префект спал среди полотенец в своей грязной, зловонной, переделанной из ремонтного шлюза каюте и грезил о любимых краях. В одном из снов ему привиделся Нью-Йорк.

В этом сне он гулял поздно вечером по Ист-Сайду, вдоль реки, которую наконец-то загадили до такой степени, что в ней теперь самопроизвольно зарождались новые формы жизни. Не успев зародиться, они высовывались из воды и поднимали шум, требуя социального обеспечения и избирательных прав.

Одно из этих существ, как раз проплывавшее мимо, помахало Форду. Форд помахал в ответ.

Существо выбросилось на сушу и взобралось вверх по берегу.

— Привет, — сказало оно, — меня только что создали. Я полный неофит во Вселенной. Не поможете ли каким-нибудь советом?

— Фу-ты ну-ты! — в легком замешательстве проговорил Форд. — Думаю, я смогу указать вам местоположение кой-каких баров.

— А как насчет любви и счастья? Я ощущаю глубокую потребность во всем этом, — сказало существо, размахивая щупальцами. — Есть какие-нибудь идеи?

— Эти потребности вы можете удовлетворить на Седьмой авеню, — проговорил Форд.

— Я нутром чувствую, что мне нужно быть красивым, — не унималось существо. — Я красивый?

— Похоже, у вас что на уме, то и на языке.

— Что толку ходить вокруг да около? Я красивый?

Теперь существо, булькая и распузыриваясь, растеклось кругом. Чем вызвало интерес стоящего неподалеку пьяницы.

— Вы моей точкой зрения интересуетесь? — уточнил Форд. — Тогда нет. Но послушайте, — немного погодя прибавил он, — большинство людей вполне обходятся своей внешностью. Там у вас найдутся другие вроде вас?

— Спроси, че полегче, браток, — сказало существо, — как я уже отметил, я только что появился на свет. Я совершенно не знаком с жизнью. Какая она?

Наконец-то речь зашла о предмете, который Форд считал просто-таки своей специальностью.

— Жизнь, — сказал он, — это грейпфрут.

— Э-э, как это?

— Ну, снаружи оранжево-желтая и с пупырышками, а внутри влажная и скользкая. Внутри также есть косточки. Да, есть люди, которые съедают его половину на завтрак.

— Могу я поговорить с кем-нибудь еще?

— Думаю, да, — ответил Форд. — Поговорите с полицейским.

Уткнувшись в подушку. Форд Префект заворочался и повернулся на другой бок. Это был не самый любимый его сон, поскольку в нем не присутствовала Эксцентрика Гамбитус, троегрудая путана с Эротикона-6, которая была главной героиней многих снов Форда. Но какой-никакой, а все-таки это был сон. Ему все-таки удалось заснуть.

К счастью, в переулке дул сильный ветер; к счастью, потому что Артур давненько не практиковался в полетах. По крайней мере сознательно. Хотя, как известно, сознательно не очень-то полетаешь.

Потеряв равновесие, Артур вошел было в пике, чуть не сломал челюсть о ступеньку у двери и закувыркался в воздухе, настолько изумленный собственной глупостью, что совсем позабыл о перспективе падения на землю, а потому и не упал.

«Здорово, — думал Артур. — Если только получится».

Земля угрожающе зависла у него над головой.

Он старался не думать о земле: какая она удивительно громадная, и как ему будет больно, если она перестанет висеть на месте и вдруг свалится ему на голову. Вместо этого он заставил себя подумать о чем-нибудь приятном, например о лемурах, и это было правильно, потому что в ту минуту он напрочь запамятовал, кто такие лемуры: то ли животные, которые огромными, величественными стадами несутся по прериям, или как их там зовут, а может, те, кто несется по прериям, называются тризоны, поэтому, чтобы думать о лемурах как о чем-то приятном, надо было проникнуться старомодным благожелательным отношением ко всему на свете. И все это занимало ум Артура, в то время как его тело пыталось приспособиться к отсутствию опоры.

По переулку пролетела обертка от шоколадки «Марс».

После недолгих сомнений и нерешительности она в конце концов позволила, чтобы ветер загнал ее в промежуток между Артуром и землей, где она и зависла.

— Артур…

Земля все еще угрожающе висела у Артура над головой, и он подумал, что, наверное, пришло время это исправить, скажем, попятиться от нее, что он и сделал. Медленно. Очень, очень медленно.

Медленно, очень-очень медленно пятясь от земли, Артур зажмурил глаза — осторожно, чтобы ничего себе не вывихнуть.

Ощущение, что его глаза зажмурились, пронизало все его тело. Когда это ощущение достигло пяток — так что теперь все тело Артура знало, что его глаза зажмурены, и вовсе этого не пугалось, — он медленно, очень-очень медленно развернул тело в одну сторону, а ум в другую.

Теперь земля ему больше не страшна.

Он почувствовал, как атмосфера вокруг него становится все чище, как его весело обвевает ветерок, ничуть не смущенный его присутствием на высоте, и медленно, очень-очень медленно, будто очнувшись от глубокого, крепкого сна, Артур открыл глаза.

Конечно, он летал и раньше, на Крикките он летал столько, что обалдел от птичьих разговоров, но тут — совсем другое дело.

Здесь, на родной планете, он летал спокойно, интеллигентно, без малейшего трепета, который обычно возникает при пребывании в воздухе.

Внизу на расстоянии десяти — пятнадцати футов простиралась твердая асфальтовая мостовая, а в нескольких ярдах правее светились желтые фонари Верхней улицы.

Переулок, по счастью, не был освещен, так как фонари, которые должны были гореть всю ночь, включались по какому-то хитрому расписанию сразу после полудня и гасли, как только наступал вечер. Таким образом, Артура надежно защищало плотное одеяло тьмы.

Медленно, очень-очень медленно он поднял голову и посмотрел на Фенчерч, чей силуэт вырисовывался в дверном проеме второго этажа. Она стояла затаив дыхание, в молчаливом изумлении.

Ее лицо было в нескольких дюймах от Артура.

— Я хотела тебя спросить: что ты делаешь? — проговорила Фенчерч взволнованным шепотом. — Но потом поняла, что и так видно, что ты делаешь. Ты летаешь. Так что, — после недолгого удивленного молчания продолжала она, — глупо было бы спрашивать.

Артур спросил:

— Ты так можешь?

— Нет.

— Хочешь попробовать?

Фенчерч закусила губу и покачала головой, но не для того чтобы сказать «нет», а просто от замешательства. Она дрожала как осиновый лист.

— Это очень просто, главное, не знать, как это делается, — уговаривал ее Артур. — Вот что важно. Надо не знать, как это у тебя получается.

Чтобы показать, как это легко, Артур пронесся по переулку, эффектно подпрыгнул, упал на спину и, покачиваясь, как банкнота на ветру, вернулся к Фенчерч.

— Спроси меня, как я это сделал.

— Как… ты это сделал?

— Не имею понятия. Ни малейшего.

Она недоуменно пожала плечами:

— И как я могу?..

Артур спустился еще немного и протянул ей руку.

— Я хочу, чтобы ты попробовала, — сказал он, — встань на мою ладонь. Только одной ногой.

— Что?

— Попробуй.

Фенчерч волновалась, колебалась, напоминала себе, что сейчас она поставит ногу на ладонь человека, который летает перед ней в воздухе… И поставила.

— Теперь другую.

— Что?

— Перенеси вес с другой ноги на эту.

— Я не могу.

— Попробуй.

— Вот так?

— Вот так.

Фенчерч волновалась, колебалась, напоминала себе, что… И тут она перестала напоминать себе, что именно делает, поскольку больше не хотела этого знать.

Она не сводила глаз с желобов на крыше ветхого склада напротив, которые раздражали ее уже долгое время, потому что собирались отвалиться, и ей было интересно, планирует ли кто-нибудь им помешать, или ей надо самой кому-нибудь об этом сказать, и она уже не думала о том, что стоит на ладонях человека, который ни на чем не стоит.

— Теперь, — сказал Артур, — перенеси вес с левой ноги на правую.

Фенчерч подумала, что склад принадлежит ковровой фабрике, а ее контора помещается за углом, затем перенесла вес с левой ноги на правую и снова подумала, что надо зайти в контору и сказать насчет кровельных желобов.

— Теперь, — сказал Артур, — перенеси вес с правой.

— Я не могу.

— Попробуй.

Фенчерч раньше никогда не видела желоба в таком ракурсе, и теперь ей показалось, что в нем, кроме пыли и грязи, есть еще и птичье гнездо. Если слегка наклониться вперед и сделать так, чтобы правая нога ничего не весила, наверное, гнездо можно будет разглядеть получше.

Артур с тревогой увидел, как кто-то пытается украсть велосипед Фенчерч. Артуру не хотелось затевать спор, особенно в такую минуту, и он надеялся, что вор будет действовать тихо, не поднимая глаз.

У похитителя был цепкий, бегающий взгляд человека, который имеет обыкновение воровать велосипеды в переулках у людей, которые не имеют обыкновения парить в воздухе в нескольких футах от мостовой. Привычка к неизменности такого положения дел позволяла ему трудиться без напряжения, но решительно и сосредоточенно, и, обнаружив, что велосипед неоспоримо прикреплен обручами из вольфрамовой проволоки к намертво впаянному в цемент железному столбику, вор бесстрастно согнул в «восьмерку» оба колеса и пошел своей дорогой.

Артур наконец-то решился перевести дух.

— Смотри, какую яичную скорлупку я для тебя нашла, — прошептала ему на ухо Фенчерч.

У тех, кто постоянно следит за подвигами Артура Дента, уже должно было сложиться представление о его характере и манерах. Однако оно, хотя и несет в себе чистую правду и ничего, кроме правды, несколько неполно и не отражает всей правды во всей красоте и цельности.

Это объясняется вполне очевидными причинами: редактура, отбор, необходимость разбавлять важное занимательным, опуская все нудные подробности.

Например, такие: «Артур Дент отправился спать. Он поднялся по лестнице на пятнадцать ступенек, открыл дверь, вошел в комнату, снял туфли, носки, снял, один за другим, все остальные предметы одежды и оставил их аккуратно скомканной горкой на полу. Он надел синюю в полоску пижаму. Вымыл лицо и руки, почистил зубы, пошел в уборную, понял, что опять все сделал не в том порядке, снова вымыл руки и лег в постель. Пятнадцать минут он читал, причем десять из них ушло у него на то, чтобы сообразить, на каком месте он остановился вчера вечером, затем выключил свет и через минуту-другую заснул.

Было темно. Целый час он лежал на левом боку.

После этого он с минуту беспокойно ворочался во сне и повернулся на правый бок. Потом в течение часа его ресницы время от времени подрагивали во сне, и он слегка почесывал нос, хотя прошло еще добрых двадцать минут прежде, чем он снова перевернулся на левый бок. Так он коротал ночь.

В четыре он встал и снова пошел в уборную. Он открыл дверь уборной…» и т. д.

Это трепотня. Это не способствует развитию действия. Это годится для обстоятельных толстых романов, которые в большом количестве выбрасываются на американский рынок, но ничего не дают ни уму, ни сердцу. Короче говоря, это никому не интересно.

Но, помимо описаний чистки зубов и поисков чистых носков, были опущены и другие подробности. И вот они-то и вызывают порой у читателей нездоровый интерес.

Им любопытно: что там было у Артура и Триллиан и чем дело кончилось?

На это может быть только один ответ: не ваше собачье дело.

А как Артур проводил время по ночам на планете Криккит? Ведь даже если на планете не водятся Огненные Драконы Фуолорниса и нет группы «Дайр Стрейтс», это же не значит, что по ночам все смирно сидят и читают книжки.

Или взять более конкретный пример. Чем кончился тот вечер на доисторической Земле, когда после заседания комитета Артур сидел на склоне холма и наблюдал восход луны над тускло тлеющими деревьями в обществе красивой девушки по имени Мелла, которая незадолго до того бежала с планеты Голгафрингем, где работала в художественном отделе рекламной компании и каждое утро созерцала сотню почти одинаковых фотографий уныло освещенных тюбиков зубной пасты? Что было потом? Что произошло у Артура с Меллой после? На это может быть только один ответ: потом книжка закончилась.

В следующей книге действие возобновилось пять лет спустя, и слишком многое, считают некоторые, отдано на усмотрение читателя.

«Кто он, этот Артур Дент, — мужчина или амеба?» — доносится ропот из отдаленных пределов Галактики. Недавно даже было найдено послание подобного содержания, прибывшее вместе с загадочной ракетой, которая прилетела из глубокого космоса, предположительно, из другой Галактики, расположенной на таком расстояний, что страшно подумать. «Неужели его ничто не интересует, кроме чая и высоких материй? Неужели у него нет порывов? Неужели он не знает страстей? Неужели он никогда, попросту говоря, ни с кем не трахался?»

Тот, кто хочет это узнать, пусть читает дальше. Кто не хочет, может пролистать книжку до самой последней главы, которая неплохо написана — и к тому же в ней появится Марвин.

Когда они с Фенчерч поднимались ввысь, Артур Дент на миг впал в злорадство и позволил себе выразить надежду, что его друзьям (которые всегда находили его милым, но скучным, а в последнее время — странным, но скучным) сейчас, должно быть, очень весело в баре. Но тут же надолго забыл о своих друзьях.

Они с Фенчерч поднимались ввысь, описывая медленные спирали друг вокруг друга — так по осени опадают с кленов семена-крылатки. Только наши герои двигались не к земле, а к небу.

Когда они с Фенчерч поднимались ввысь, их души пели от восторга, сознавая, что либо их тела делают нечто совершенно по всем статьям невозможное, либо физика основательно отстала от жизни.

Физика покачала головой и, отвернувшись, сосредоточилась на том, чтобы машины шли по Юстон-роуд в направлении Западной эстакады, чтобы уличные фонари горели и чтобы чизбургер, уроненный кем угодно на Бейкер-стрит, непременно плюхнулся на землю.

Под ними сияли гирлянды лампочек, стремительно уменьшаясь до размеров мелкого бисера, — то был Лондон. «Это Лондон», — все время напоминал себе Артур. «Это не флуоресцентная трава полей захолустного Криккита — Криккит затерялся где-то среди этих блеклых веснушек, что испещрили небо у них над головой, — это Лондон». И гирлянды лампочек качались и вертелись, то вертелись, то раскачивались.

— Попробуй сделать пике, — обратился Артур к Фенчерч.

— Что?

Ее голос слышался очень четко, но словно бы издалека, с того края широченной пустоты. Она говорила с взволнованным придыханием и недоверчивым удивлением. И все это соединялось в ее голосе: ясном, тихом, далеком, недоверчивом, удивленном, взволнованном.

— Мы летим… — сказала Фенчерч.

— Это пустяки, — отозвался Артур, — не думай об этом. Попробуй сделать пике.

— Пике…

Она ухватилась за руку Артура, но через секунду вдруг обрела вес и стала остолбенело падать, отчаянно цепляясь за пустоту.

Физика покосилась на Артура, и, объятый ужасом, он тоже камнем полетел вниз. Голова у него закружилась, его тошнило, все тело кричало — только голос от ужаса умолк.

Они падали, потому что это был Лондон, а в Лондоне такие штуки не проходят.

Артур не мог подхватить Фенчерч, потому что это был Лондон, и совсем неподалеку, строго говоря, в семистах пятидесяти шести милях отсюда, в городе Пизе Галилей экспериментально доказал, что два падающих тела стремятся вниз с совершенно одинаковым ускорением, независимо от их относительного веса.

Они падали.

Во время этого головокружительного, тошнотворного падения Артур понял, что если он собирается парить в небе и при этом твердо верить в компетентность итальянцев в области физики (а те даже обычную башню не могут построить так, чтобы та не клонилась набок), то им с Фенчерч грозит смертельная опасность. А потому сразу же стал падать быстрее девушки.

Артур на лету поймал Фенчерч и крепко схватил ее за плечи.

Получилось.

Прекрасно. Теперь они падали вместе, и все это было очень мило и романтично, но не решало основную проблему, которая заключалась в том, что они падали и земля не ждала, пока Артур покажет еще какой-нибудь фокус, а надвигалась на них со скоростью курьерского поезда.

Артур не мог подняться вместе с Фенчерч, и ему было нечем удержать ее. Он думал только о том, что они, очевидно, разобьются насмерть, и если он хочет, чтобы произошло что-нибудь менее очевидное, то должен сделать что-то уж совсем не очевидное. И тут он почувствовал себя как рыба в воде.

Он выпустил из рук плечи Фенчерч, оттолкнул ее, и, когда она повернула к нему застывшее от ужаса лицо с раскрытым от изумления ртом, мизинцем поддел ее мизинец, потянул ее вверх, и сам, поднимаясь, неуклюже перевернулся в воздухе.

— Черт! — пыхтя и задыхаясь, проговорила сидящая на воздухе Фенчерч. Когда она пришла в себя, ночной полет был возобновлен.

Чуть-чуть не долетев до облаков, они остановились и начали разбираться, куда их, собственно, занесло. Правда, на землю следовало смотреть только мельком, свысока, так сказать.

Фенчерч отважно попробовала сделать пике и обнаружила, что если правильно определить свое положение относительно направления ветра, то получалось совершенно замечательно, даже с небольшим пируэтом в конце и нырком вниз, от которого у нее задралось платье. На этом месте читателям, которых больше интересуют похождения Марвина и Форда Префекта, лучше перейти к следующим главам, потому что терпение Артура истощилось и он помог ей снять платье.

Платье скользнуло вниз, умчалось, подгоняемое ветром, вдаль, постепенно превратилось в точечку и наконец исчезло из глаз, чтобы утром вследствие целого комплекса трудноописуемых причин взорвать мирную жизнь некой семьи из Онслоу,[11] которая обнаружила его на своей бельевой веревке.

Молча обнявшись, Артур и Фенчерч плыли по ветру ввысь и в конце концов оказались среди туманных духов влаги, которые в виде пушистых хлопьев облепляют крылья самолетов. Вы видите этих духов, но не ощущаете их, потому что сидите в теплом, душном салоне и смотрите на них сквозь исцарапанное плексигласовое окошко, а чужой ребенок терпеливо пытается пролить вам за пазуху горячее молоко.

Артур и Фенчерч чувствовали этих духов на ощупь: клочковатые, легкие и холодные, они вились вокруг, очень холодные, очень легкие. Даже Фенчерч, защищенная теперь от стихий лишь двумя полосочками ткани от «Маркса и Спенсера», понимала, что с победой над гравитацией обычный холод или недостаточная плотность атмосферы уйдут сами собой.

Фенчерч встала окутанная облачной дымкой, и Артур очень-очень медленно снял с нее две полосочки ткани от «Маркса и Спенсера», поскольку только так и можно делать, когда летишь и руки заняты другим делом, и эти кусочки ткани утром тоже учинили переполох: верхний — в Айлсуорте, а нижний — в Ричмонде.

Артур и Фенчерч долго не покидали облако, потому что оно находилось очень высоко, а когда они наконец вынырнули из него, все промокшие (Фенчерч плавно кружилась, точно играющая с приливной волной морская звезда), то обнаружили, что только над облаками луна светит в полную силу.

Все вокруг пронизано смутным, нет, смуглым светом. Здесь есть свои горы — пусть непохожие на земные, но все равно горы в белых, как арктический снег, шапках.

Вынырнув на высочайшем пике кучевого облака, Артур и Фенчерч неторопливо соскользнули по его склону. Теперь Фенчерч помогла Артуру снять одежду. Все одежки, одна за другой, удивленно кружась, полетели вниз, в клубящуюся белизну.

Фенчерч целовала Артура, целовала его шею, грудь, и вскоре парочка заскользила дальше, медленно поворачиваясь и напоминая безмолвную букву Т. От этого зрелища даже Огненный Дракон Фуолорниса (если бы он, наевшись пиццы, пролетал мимо) захлопал бы крыльями и слегка кашлянул.

Однако в облаках нет Огненных Драконов Фуолорниса, да и не может быть, так как они, подобно динозаврам, птице додо и исполинскому друббитому винтвоку, обитавшему на Большой Перепонке в созвездии Птицапа, прискорбным образом вымерли, и Вселенная навсегда их лишилась. Чего нельзя сказать о «Боингах-747», которые сохранились в избытке.

«Боинг-747» возник в вышеприведенном перечне только по той причине, что несколько мгновений спустя ворвался в жизнь Артура и Фенчерч.

«Боинг-747» — это просто громада. Ужас какая громада. Когда он появляется в небе, это всегда заметно. Воздух дает стрекача, и волна ревущего ветра отбрасывает вас в сторону, если только вы настолько глупы, что занимаетесь поблизости тем же, чем Артур и Фенчерч, как бабочки во время бомбежки.

Но на этот раз после панического пике Артур и Фенчерч перегруппировались, и оглушительный рев двигателей вселил в их головы свежую, совершенно замечательную идею.

— Все это очень хорошо, — через несколько дней сказала Фенчерч. — Но я должна знать, что со мной произошло. Понимаешь, между нами есть разница. Ты что-то потерял, а потом нашел, а я нашла, а потом потеряла. Мне надо снова это найти.

Днем Фенчерч была занята, и Артур решил устроить для себя день телефонных звонков.

Мюррей Бост Хенсен работал журналистом в одной из газет, что печатаются крупным шрифтом на страницах маленького формата. Я был бы очень рад отметить, что эта работа не отразилась на нем дурно, но, к сожалению, не могу покривить душой. Однако Артур все равно ему позвонил, так как то был единственный газетчик среди его знакомых.

— Артур, чайник ты мой старый, дружок ты мой ржаной, как клево тебя слышать. А говорили, ты улетел в космос или что-то в этом роде.

Мюррей разговаривал на собственном языке, самолично изобретенном для собственных надобностей. Больше никто на свете на нем изъясняться не мог — более того, никто даже не мог понять, что хочет сказать Мюррей. Слова здесь ничего не значили. А те, которые все-таки что-то значили, успешно тонули в потоке бессмыслицы, так что слушатель их просто не замечал. Но когда слушатель наконец понимал, какие из слов хоть что-то значат, беседа часто принимала неприятный оборот.

— Что? — переспросил Артур.

— Слухи ходят, мой слоновый бивень, старая ты кочерыжка, слухи ходят. Не исключаю, что все это туфта, но, возможно, в итоге придется тебя интервьюнуть.

— Мне нечего сказать. Это был обыкновенный треп в пивнушке.

— На том и стоим, дорогой ты мой рыбий глаз, на том и стоим. К тому же он отлично вяжется с другими сюжетами недели; если хочешь, даже можешь все отрицать. Извини, у меня что-то вывалилось из уха.

Последовало недолгое затишье, в финале которого Мюррей Бост Хенсен снова объявился на другом конце провода. На сей раз в его голосе слышалось неподдельное потрясение.

— Просто вспомнил, какой вчера был странный вечер, — сказал он. — Тем не менее, старик, не знаю, липа это или вовсе дуб, но как ты себя чувствуешь в связи с тем, что прокатился на комете Галлея?

— Я не катался на комете Галлея, — ответил Артур с подавленным вздохом.

— Прекрасно. Как ты себя чувствуешь в связи с тем, что не прокатился на комете Галлея?

— Вполне спокойно, Мюррей.

Воцарилась тишина — Мюррей записывал ответ.

— Вполне достаточно, Артур, вполне достаточно для меня, Этель, мира и его окрестностей. Вяжется с общей шизовой атмосферой текущей недели. Мы думаем сделать шапку «Семь чудиков на неделе». Здорово, а?

— Очень хорошо.

— Звучит, да? Сначала у нас тут рассказ о человеке, на которого всегда льет дождь.

— Что-о?

— Сущая правда, разрази меня гром. У него все записано в маленькой черной записной книжке и проверено на всех человеческих и нечеловеческих уровнях. В Гидрометеоцентре все оборзели и опуделели, со всего света слетаются чудные гномики в белых халатах со своими линейками, ящиками и каплемерами. Артур, этот человек уникум, феномен. Я сказал бы даже, что он чудо природы всего западного мира. Мы называем его Бог Дождя. Здорово придумано, а?

— Я, кажется, с ним знаком.

— Звучит! Что ты сказал?

— Я, кажется, с ним знаком. Он все время жалуется, да?

— Невероятно! Ты знаком с Богом Дождя?

— Если это тот же самый парень. Я посоветовал ему перестать ныть и показать кому-нибудь его записную книжку.

Мюррей Бост Хенсен ошеломленно притих на другом конце провода.

— Ты сделал его миллионером. Без дураков — ты его настоящим миллионером сделал. Слушай, ты знаешь, какие бабки платит ему турагентство только за то, чтобы он не ездил в этом году в Малагу? Я не говорю о проекте орошения Сахары и всякой такой фигне; перед этим парнем открывается совершенно новая карьера, даже если он просто не будет ездить в определенные места. Артур, этот человек превращается в чудовище. Может, даже придется присвоить ему титул победителя нашей викторины. Послушай, Артур, может, понадобится сделать статью о тебе: «Человек, который сделал Бога Дождя». Звучит, да?

— Неплохо, но…

— Может, придется тебя сфотографировать под дождем из садового шланга, но все будет нормально. Ты где находишься?

— Э-э, в Айлингтоне. Послушай, Мюррей…

— В Айлингтоне!

— Да…

— Ну, а как тебе главная сенсация недели? Тут уж точно чудеса в решете. Про летающих людей слышал?

— Нет.

— Надо же! Нет, это же самый горный шизняк! Натуральные тапочки всмятку. Местные весь день трезвонят и рассказывают о парочке, которая летает по ночам. Наши ребята всю ночь припухали в лаборатории над фотороботами. Да врешь ты все — не мог ты не слышать!

— Нет, я не слышал.

— Артур, где ж ты был? Ах да, в космосе, у меня есть твое интервью. Так то несколько месяцев назад. Послушай, старый ты мой башмачина, всю неделю каждую ночь как раз в твоем районе эта парочка летает по небу и выделывает всякие штуки. Так ты что, ничего не знаешь?

— Нет.

— Артур, друженька ты моя, с тобой разговаривать — полурайское удовольствие, но мне надо идти. Я пришлю парня с камерой и шлангом. Дай мне свой адрес, я записываю.

— Послушай, Мюррей, я позвонил, чтобы задать тебе один вопрос.

— У меня полно работы.

— Я только хочу узнать насчет дельфинов.

— Это не вопрос. Прошлогодняя новость. Забудь о них. Они исчезли.

— Но это важно.

— Слушай, никто не возьмется за эту тему. Понимаешь, нельзя сделать статью о том, чего нет. По крайней мере у нас. Попробуй позвонить в воскресные газеты. Может, через пару лет где-нибудь в августе они дозреют состряпать что-то вроде «Что же все-таки случилось с дельфинами». А сейчас что? «Дельфинов нет как нет»? «Дельфины продолжают отсутствовать»? «Дельфины — жизнь без них»? Артур, сюжеты смертны. Они протягивают ножки, бьются в судорогах и вскоре возносятся к Великому Небесному Золотому Штекеру, архитравчик ты мой.

— Мюррей, мне не интересно, получится ли из этого статья. Я просто хочу выяснить, как мне связаться с тем типом из Калифорнии, который говорит, что знает, куда они делись. Я думал, ты сможешь помочь.

— Люди начинают болтать, — сказала Фенчерч вечером после того, как они водворили на место виолончель.

— И не только болтать, — ответил Артур, — но и печатать крупным жирным шрифтом под списком победителей викторины.

И он показал ей длинные узкие книжечки — это были билеты на самолет.

— Артур! — воскликнула Фенчерч, повиснув у него на шее. — Значит, тебе удалось с ним поговорить?

— Сегодня я звонил до упаду. Абсолютно во все отделы абсолютно всех газет на Флит-стрит. И все-таки выпытал его телефон.

— По тебе видно, что ты трудился вовсю. Ты весь в поту, бедняжка.

— Это не пот, — устало сказал Артур. — Сейчас сюда приходил фотограф. Я не соглашался, но… ладно, замнем, важно, что я поговорил.

— С ним самим?

— С его женой. Она сказала, что он сейчас не в себе и не может подойти к телефону и чтобы я перезвонил позже.

Артур тяжело опустился на стул, понял, что ему чего-то не хватает, и пошел к холодильнику.

— Хочешь пить?

— Просто умираю. Когда профессор окидывает меня взглядом с ног до головы и говорит: «Да, милая, сегодня немножко поиграем Чайковского», — я всегда знаю, что мне придется туго.

— Я перезвонил, — продолжал Артур, — и она сказала, что он находится на расстоянии трех целых двух десятых световых лет от телефона и чтобы я перезвонил.

— Ну и?

— Я перезвонил. Она сказала, что положение улучшается. Теперь он на расстоянии всего двух целых шести десятых световых лет от телефона, но все равно докричаться трудно.

— Как ты думаешь, — с сомнением в голосе проговорила Фенчерч, — может, лучше поговорить с кем-нибудь еще?

— Худшее впереди, — отозвался Артур. — Я говорил с сотрудником одного научного журнала. Он лично знаком с нашим сумасшедшим и говорит, что Джон Уотсон мало того что сам во все верит, так еще и готов представить неоспоримые доказательства правильности самой дурацкой из теорий, которые в моде на данной неделе. Эти доказательства он обычно записывает под диктовку от ангелов с золотыми бородками, зелеными крылышками и в обуви от «Доктора Шолля». Знаешь, такие сандалии на деревянной подошве? А тем, кто сомневается в истинности его видений, он гордо показывает эти самые сандалии, и больше от него ничего не добьешься.

— Я не думала, что все настолько плохо, — тихо произнесла Фенчерч, вяло теребя билеты.

— Я снова перезвонил миссис Уотсон, — продолжал Артур. — Кстати, ее зовут — тебе это может быть интересно — так вот, ее зовут Фата-Моргана.

— Понятно.

— Рад, что тебе понятно. Я думал, ты ничему не поверишь, и на этот раз записал наш разговор на магнитофон.

Отойдя к магнитофону, Артур долго пыхтел над ним и вертел все ручки, потому что этот магнитофон, настоятельно рекомендованный журналом Ассоциации потребителей, включается только в тот момент, когда владелец уже дошел до ручки — до самой важной то есть.

— Вот, готово, — сказал в итоге Артур, утирая со лба пот.

Голос, совершивший путешествие к геостационарному спутнику Земли и обратно, был слабым и хрипловатым, но пугающе спокойным.

— Вероятно, мне следовало вам объяснить, — говорил голос Фата-Морганы Уотсон, — что телефон стоит в комнате, в которую он никогда не заходит. Понимаете, это Психушка. Медведь Здравоумный не любит заходить в Психушку, а потому сюда и не заходит. Мне кажется, вы должны это знать, чтобы зря не звонить. Если вы хотите с ним встретиться, это можно сделать очень легко. Нужно просто зайти к нам. Он принимает людей только за пределами Психушки.

Послышался крайне недоуменный голос Артура:

— Простите, я не понимаю. Где находится Психушка?

— Где находится Психушка? — это уже снова Фата-Моргана Уотсон. — Вы когда-нибудь читали инструкцию на пакетике с зубочистками?

Голос Артура на пленке признался, что никогда.

— Возможно, вы захотите это сделать. Возможно, вы увидите, что это кое-что проясняет. Возможно, эта инструкция укажет вам, где находится Психушка. Благодарю вас.

Раздались короткие гудки. Артур выключил магнитофон.

— Ну, наверно, это можно считать приглашением, — сказал он, пожав плечами. — Парень из научного журнала дал мне адрес.

Фенчерч еще раз бросила на Артура задумчивый, печальный взгляд и снова посмотрела на билеты.

— Ты думаешь, ехать стоит? — спросила она.

— Ну, — произнес Артур, — все, с кем я говорил, сходятся на том, что, хотя он и совершенно чокнутый, он действительно знает о дельфинах больше всех на свете.

«Важное сообщение. Рейс 121 отправляется в Лос-Анджелес. Если ваши планы на сегодня не включают посещение Лос-Анджелеса, сейчас самое время выйти из самолета».

В Лос-Анджелесе они наняли машину в одном агентстве, которое дает напрокат машины, выброшенные владельцами на свалку.

— На поворотах с ней трудновато, — сказал тип, прятавший свои черты лица за солнцезащитными очками, и вручил им ключи. — Иногда я бы советовал просто выйти и поймать попутную машину.

На ночь они остановились в гостинице на бульваре Сансет, о которой кто-то сказал им, что там они будут приятно удивлены.

— Там все либо англичане, либо чудаки, либо и то, и другое. У них есть бассейн, где можно увидеть английских рок-звезд, позирующих для фотографов с газетами «Язык», «Истина» и «Логика» в руках.

Так оно и оказалось. В гостинице жила одна рок-звезда, и именно это она и делала.

Механик в гараже был невысокого мнения о машине Артура и Фенчерч, и это было хорошо, так как они и сами были о ней невысокого мнения, так что все оказались единомышленниками.

Поздно вечером они проехались через Голливуд-Хиллз по Малхоллэнд-роуд и сделали несколько остановок — первую, чтобы поглазеть на раскинувшееся поблизости ослепительное море блуждающих огоньков под названием «Лос-Анджелес», а вторую, чтобы поглазеть на раскинувшееся напротив ослепительное море блуждающих огоньков под названием «долина Сан-Фернандо». Однако ослепление затронуло лишь глаза, но не души, и они уехали, странно разочарованные зрелищем. Огни были хороши, но огни должны что-нибудь освещать, а город, который освещало наиболее живописное море огней, не произвел на Артура и Фенчерч большого впечатления.

Они спали тревожно и проснулись после полудня — в самый жаркий час.

Они выехали к Санта-Монике, чтобы впервые узреть своими глазами Тихий океан, за созерцанием которого Медведь Здравоумный проводил целые дни и почти целые ночи.

— Однажды мои знакомые подслушали разговор двух старушек, которые вроде нас впервые в жизни оказались на этом побережье и увидели Тихий океан, — проговорила Фенчерч. — Они долго молчали, а потом одна сказала другой: «Знаешь, а я-то думала, что он гораздо больше».

Настроение Артура и Фенчерч здорово поправила прогулка по берегу в Малибу, где они с любопытством наблюдали, как миллионеры, живущие в шикарных хибарках, следят друг за другом, чтобы определить, кто из них быстрее богатеет.

Настроение стало еще лучше, когда солнце начало сползать вниз по западной части неба, и, к тому времени как они вернулись к своей старой колымаге и покатили в сторону заката (интересно, каким дуракам пришло в голову строить город Лос-Анджелес так, чтобы он загораживал опускающееся к горизонту солнце?), Артур и Фенчерч вдруг почувствовали себя удивительно и необъяснимо счастливыми и даже не обращали внимания на то, что старый-престарый радиоприемник в салоне принимает только две станции, да и то обе звучат одновременно. Ну и что, обе передавали хороший рок-н-ролл.

— Я знаю, что он нам поможет, — категорически заявила Фенчерч. — Повтори, как к нему надо обращаться, чтоб ему понравилось?

— Медведь Здравоумный.

— Я знаю, что он нам поможет.

Артур сомневался, будет ли от Медведя Здравоумного какой-нибудь толк, но надеялся, что будет, а еще больше надеялся, что потерянное Фенчерч можно вновь обрести на этой Земле, даже если эта Земля не настоящая.

Он надеялся, как надеялся пламенно и неустанно со времен того самого разговора на берегах Серпантина, что ему не придется припоминать то, что он так решительно и бесповоротно похоронил в дальнем углу памяти — чтобы душу не бередило.

Если взять пару Дэвидов Боуи[12] и поставить одного Дэвида Боуи на другого Дэвида Боуи, а затем приделать еще по одному Дэвиду Боуи к кистям рук верхнего из первых двух Дэвидов Боуи и нарядить это существо в грязный купальный халат, получится образ, великолепно отражающий не то чтобы реальную внешность Джона Уотсона, но общее впечатление от этой самой внешности.

Он был высокий и нескладный.

Когда он сидел в шезлонге и таращился на Тихий океан (уже не с безумной пытливостью в очах, а просто с тихим, как омут, унынием), было трудно определить, где кончается шезлонг и начинается тело Джона Уотсона, и страшно было положить руку на его предплечье: казалось, все сооружение может неожиданно рухнуть и с треском отхватить вам палец.

Но улыбка у него была просто замечательная. В ней как будто слилось все самое плохое, что может сделать человеку жизнь, но когда он, глядя на вас, на короткое время превращал все эти неприятности в совершенно невероятный сплав, лицо его преображалось, и в вашей душе раздавался голос: «Уж теперь-то все будет хорошо».

Когда он говорил с вами, хотелось то и дело говорить ему: «Спасибо» — именно за эту улыбку.

— Да, — вещал Медведь Здравоумный, — они навещают меня. Они сидят вот здесь. Они сидят на этом самом месте, где сейчас сидите вы.

Он рассказывал об ангелах с золотыми бородками, зелеными крылышками и в сандалиях от «Доктора Шолля».

— Они едят гамбургеры — говорят, что там, откуда они прилетают, их нет. Очень любят снег. Это совершенно удивительные существа — очень тонко судят о самых разных вещах.

— Да? — произнес Артур. — Неужели? Так, э-э… Когда это происходит? Когда они прилетают?

Артур тоже пялился на Тихий океан. Вдоль кромки берега сновала маленькая птица-перевозчик, у которой были свои трудности: она искала пищу в мокром песке, от которого только что отхлынула волна, но не хотела замочить лапки. Поэтому она вышагивала странной походкой, точно швейцарская заводная игрушка.

Фенчерч сидела, лениво рисуя пальцем на песке всякие узоры.

— Как правило, в конце недели, — ответил Медведь Здравоумный, — на маленьких детских самокатах. Это великие машины.

И улыбнулся.

— Ясно, — сказал Артур. — Ясно.

Фенчерч слегка кашлянула, чтобы привлечь его внимание, и Артур обернулся к ней. Палочкой она нацарапала рисунок на песке: они с Артуром в облаках. На миг Артур подумал, что она хочет вывести его из состояния апатии, но потом он понял, что она его упрекает. «Кто мы такие, — как бы говорила Фенчерч, — чтобы называть его сумасшедшим?»

Конечно, дом у Джона Уотсона был необычный, и, поскольку дом — это первое, что увидели Фенчерч с Артуром, интересно будет узнать, как выглядел этот дом.

А был он вот какой:

Весь шиворот-навыворот.

Шиворот-навыворот в буквальном смысле этого слова. Настолько шиворот-навыворот, что Артуру и Фенчерч пришлось припарковать машину на ковре.

Вдоль всей внешней стены, которая была оклеена уместными в гостиной — причем, кстати сказать, в обставленной со вкусом гостиной, — узорчатыми розовыми обоями, размещались книжные полки, а также два странных полукруглых стола на трех ножках. Столы стояли таким образом, будто стена только что рассекла их пополам. Кроме того, на стене висели картины, явно подобранные для того, чтобы успокаивать нервы.

Но поразительнее всего была крыша.

Крученая, как раковина, она могла бы пригрезиться Морису К. Эшеру,[13] если бы он любил покутить по ночам. (Впрочем, не будем отвлекаться на дискуссии об образе жизни этого художника, хотя при взгляде на его работы, особенно на ту гравюру с множеством неудобных ступенек, поневоле напрашивается мысль…) Короче, такую крышу можно придумать только после попойки, потому что изящные светильники, которые должны были свисать с потолка, топырились к небесам снаружи.

Непонятно.

Табличка на передней двери приглашала: «Добро пожаловать наружу», — и Артур с Фенчерч, обмирая от страха, зашли.

Как и следовало ожидать, оказалось, что «внутри» — это как раз и есть «снаружи». Неоштукатуренная кирпичная кладка, добротно расшитые швы, добротные кровельные желоба, садовая дорожка, пара невысоких деревьев, несколько комнат.

Внутренние стены тянулись вниз, замысловато складывались и, наконец, расходились, точно обнимая Тихий океан. Казалось, будто это оптический обман — окажись тут Морис К. Эшер, он долго ломал бы голову над тем, как же это сделано.

— Привет! — сказал Джон Уотсон, Медведь Здравоумный.

«Вот и хорошо, — подумали Артур и Фенчерч. — «Привет» — словечко привычное».

— Привет, — ответили они хором, и некоторое время беседа сводилась к взаимным улыбкам.

По неизвестным причинам Медведь Здравоумный довольно долго увиливал от разговора о дельфинах — при малейшей попытке упомянуть о них напускал на себя странно отрешенный вид и говорил: «Я забыл…» Зато он с гордостью показал Артуру и Фенчерч достопримечательности своего жилища.

— Мне это доставляет своеобразное удовольствие, — объяснял Джон Уотсон, — а вреда никому никакого не приносит: в крайнем случае знающий оптик может все исправить.

Этот человек нравился Артуру и Фенчерч. Он был искренним и обаятельным и умел посмеяться над собой, не дожидаясь, чтобы это сделали другие.

— Ваша жена, — сказал Артур, озираясь по сторонам, — говорила о каких-то зубочистках.

Вид у Артура был затравленный, как будто он беспокоился, что миссис Уотсон вдруг выпрыгнет из-за двери и опять скажет про зубочистки.

Медведь Здравоумный засмеялся. То был веселый, непринужденный смех, привычный его хозяину, как какие-нибудь разношенные домашние тапочки.

— Ах да, — сказал он, — это связано с днем, когда я понял, что мир окончательно свихнулся. Тогда-то я и построил Психушку, чтобы заключить в нее этот бедный мир в надежде, что он поправится.

На этом месте Артур снова слегка заволновался.

— Здесь мы находимся за пределами Психушки, — сказал Медведь Здравоумный. Он опять указал на кирпичные стены и кровельные желоба. — Пройдите в эту дверь… — он повернулся в сторону первой двери, через которую вошли Артур и Фенчерч, — …и вы окажетесь в Психушке. Я постарался украсить ее, чтобы больные не грустили, но, в сущности, предпринять почти ничего нельзя. Я сам теперь никогда туда не вхожу. Если мне хочется туда пойти, а это бывает редко, я просто смотрю на висящую на двери дощечку и ухожу.

— На эту дощечку? — с некоторым недоумением спросила Фенчерч, показывая на голубую пластинку с какими-то инструкциями.

— Да. Эти слова вообще-то и сделали меня отшельником. Я стал таким, каков я сейчас. Озарение пришло совершенно внезапно. Я увидел их и понял, что я должен делать.

На пластинке было написано:

«Держите зубочистку ближе к середине. Смочите заостренный конец слюной. Вставьте между зубами, тупой конец держите рядом с десной. Остатки пищи вынимайте нежными движениями внутрь и наружу».

— Я решил, — продолжал Медведь Здравоумный, — что если эта цивилизация настолько нелепа, что нуждается в подробной инструкции к зубочисткам, то я не могу жить в ее рамках и оставаться нормальным.

Он опять уставился на Тихий океан, словно вызывая его на бой, но океан, мирно раскинувшись под солнцем, играл с птицей-перевозчиком.

— И если вам интересно знать, а мне кажется, что интересно, я совершенно нормален. Поэтому я и называю себя Медведем Здравоумным, чтобы люди не сомневались. Медведем меня в детстве звала мама, потому что я был неуклюжий и все опрокидывал, а здравоумный я на самом деле — потому что я нахожусь в здравом уме и не собираюсь меняться, — прибавил он с той самой улыбкой, от которой собеседник внезапно чувствовал, что все будет хорошо.

— Может, пойдем на пляж и побеседуем?

Они пошли на пляж, и там Медведь Здравоумный заговорил об ангелах с золотыми бородками, зелеными крылышками и в сандалиях от «Доктора Шолля».

— О дельфинах… — мягко, с надеждой в голосе проговорила Фенчерч.

— Я могу показать вам сандалии, — сказал Медведь Здравоумный.

— Интересно, вы знаете…

— Хотите, я покажу вам сандалии? — спросил Медведь Здравоумный. — Они у меня есть. Пойду принесу их. Их производит компания «Доктор Шолль», и ангелы говорят, что эта обувь больше всего подходит для той местности, в которой они работают. Они говорят, что держат концессионный киоск в соответствии с посланием. Когда я говорю: «Я не знаю, что это такое», — они отвечают: «Конечно, не знаете» — и смеются. Ну, я все-таки принесу сандалии.

Он ушел внутрь или наружу — в зависимости от того, как на это смотреть, а Артур и Фенчерч удивленно и немного разочарованно переглянулись, потом пожали плечами и лениво стали рисовать фигурки на песке.

— Как сегодня твои ножки? — тихо спросил Артур.

— Хорошо. На песке у меня нет таких странных ощущений. И в воде тоже. Вода их прекрасно обволакивает. Думаю, это не наша планета.

Фенчерч пожала плечами.

— Как ты думаешь, что он имел в виду под посланием? — спросила она.

— Не знаю, — ответил Артур, хотя его постоянно изводило воспоминание о человеке по имени Прак, который все время поднимал его на смех.

Медведь вернулся, неся в руках предмет, сильно поразивший Артура. Я имею в виду не сандалии — ангельские сандалии оказались обыкновенными босоножками на деревянной подошве.

— Я думал, вы хотите посмотреть, какую обувь носят ангелы, — сказал Медведь Здравоумный. — Просто из любопытства. Между прочим, я ничего не пытаюсь доказать. Я ученый и знаю, что такое доказательства. Но я называю себя детским прозвищем, чтобы напомнить себе, что ученый должен уподобиться ребенку. Если он что-то видит, он должен честно в этом признаться, независимо от того, ожидал он это увидеть или нет. Сначала наблюдение, затем анализ и, наконец, испытание. Но наблюдение — прежде всего. Иначе вы будете замечать лишь то, что ожидаете увидеть. Большинство ученых забывают это правило. Позже я покажу вам нечто для подтверждения своих слов. Итак, вторая причина, по которой я называю себя Медведь Здравоумный, заключается в том, что меня считают дураком. Это позволяет мне, когда я что-то вижу, честно говорить, что именно я вижу. Ученому нельзя обижаться на то, что его считают дураком. Так или иначе, я думал, что вам интересно на это посмотреть.

«Это» и был предмет, так поразивший Артура, потому что Медведь Здравоумный держал в руках удивительный серебристо-серый стеклянный аквариум. Очевидно, он был точной копией того, что стоял у Артура в спальне.

Секунд тридцать остолбеневший Артур пытался сурово спросить: «Где вы это взяли?», — но язык его не слушался.

Наконец момент наступил, но Артур упустил его на тысячную долю секунды.

— Где вы это взяли? — сурово спросила Фенчерч.

Артур сурово повернулся к Фенчерч и остолбенело проговорил:

— Что? Ты раньше видела такой сосуд?

— Да, — ответила Фенчерч. — У меня такой есть. Или по крайней мере был. Рассел стащил его у меня, чтобы хранить в нем мячи для гольфа. Я не знаю, откуда взялся этот сосуд. Помню только, как рассердилась на Рассела, когда он его спер. А у тебя тоже есть?

— Да, он…

Артур и Фенчерч вдруг заметили, что Медведь Здравоумный резко переводит взгляд с одного из них на другого и обратно, остолбенело пытаясь вставить слово.

— У вас тоже есть такой? — спросил он их обоих.

— Да, — хором ответили они.

Медведь Здравоумный долго смотрел то на Артура, то на Фенчерч, а потом поднял аквариум вверх, подставляя его знойным лучам калифорнийского солнца.

На солнце сосуд запел, зазвенел от яркого света, отбросил на песок и на людей сияющую, радужную тень. Медведь Здравоумный повернул сосуд. И в искусно гравированном узоре явственно проступили слова: «Всего хорошего, и спасибо за рыбу!».

— Вы знаете, что это такое? — вполголоса спросил Медведь.

Изумленные Артур и Фенчерч медленно помотали головами. Игра ослепительного света и тени в сером стекле заворожила их души.

— Это прощальный подарок дельфинов, — глухо и спокойно произнес Медведь, — дельфинов, которых я любил, и изучал, и кормил рыбой и с которыми плавал и даже пытался выучить их язык. Эту задачу они сделали почти невыполнимой, хотя теперь я понимаю, что сами они могли с легкостью общаться на нашем языке, если считали это необходимым.

Медленно-медленно растягивая губы в улыбке, он покачал головой и еще раз взглянул на Фенчерч, а потом на Артура.

— А вы… — обратился Медведь Здравоумный к Артуру, — что вы сделали со своим? Можно мне узнать?

— Э-э, я держу в нем рыбку, — слегка смутившись, ответил Артур. — У меня оказалась рыбка, и я думал, что с ней делать, а тут как раз подвернулся этот аквариум.

Артур замолчал.

— Вы больше ничего с ним не делали? Нет, а то бы вы запомнили, — проговорил Медведь Здравоумный. И снова покачал головой. — Моя жена хранила в нашем зародышевые зерна пшеницы, — с совершенно новой интонацией продолжал Медведь, — до вчерашнего вечера…

— А что случилось вчера вечером? — спросил Артур срывающимся голосом.

— Зародышевые зерна кончились, — ровным голосом произнес Медведь. — Моя жена как раз уехала пополнить запасы, — добавил он.

И на миг словно бы ушел в себя.

— А что было потом? — срывающимся, совсем как у Артура, голосом спросила Фенчерч.

— Я вымыл его, — ответил Медведь. — Я мыл его очень тщательно, очень-очень тщательно, стер все следы зародышей пшеницы, потом, мало-помалу внимательно поворачивая сосуд, медленно вытер его тканью из стопроцентного хлопка. Потом поднес к уху. Вы… вы подносили свой к уху?

Артур и Фенчерч опять помотали головами — медленно, не говоря ни слова.

— Возможно, вам стоит это сделать, — сказал Медведь Здравоумный.

Низкий рокот океана.

Шум волн, разбивающихся о те далекие берега, куда даже мысль не долетает.

Немые раскаты грома в морских пучинах.

И сквозь этот шум — взывающие голоса, то ли голоса, то ли так, переливчатые трели, не речь — речушка, полуозвученное журчание мыслей.

Приветствия, волны приветствий, прихлынут — и уносятся назад, в невнятицу, слова бьются о преграду и рассыпаются веерами брызг.

Прибой скорби у берегов Земли.

Волны радости — где? Планета, которую неописуемым образом обнаружили, на которую неописуемым образом попали, неописуемо влажная, песнь воды.

Затем множество голосов, шумно объясняющих, что несчастье неотвратимо, планете предначертано погибнуть от чужих рук, всплеск беспомощности, приступ отчаяния, смертельный обвал, и снова голоса бьются о преграду.

А потом проблеск надежды — в складках времени отыскана уцелевшая тень Земли, ушедшие под воду просторы, растяжение параллелей, мощный рывок, энергетический вихрь, выброс и расщепление энергии, полет. Новая Земля встала на место старой, дельфины исчезли.

И тут странный, как гром с ясного неба, одинокий голос, произносящий совершенно отчетливо:

«Этот аквариум подарен вам активистами Кампании за спасение человечества. Прощайте».

И наконец звуковой след длинных, тяжелых, изящных серых тел — тихо посмеиваясь, удаляются они к неведомым, неизмеримым глубинам.

Ту ночь Артур и Фенчерч провели Снаружи Психушки, а телепередачи смотрели через окно — телевизор стоял Внутри.

— Я хотел бы, чтобы вы посмотрели на одного моего старого коллегу, — сказал Медведь Здравоумный, когда начался повтор выпуска новостей. — Он в командировке в вашей стране, проводит расследование. Просто посмотрите и послушайте.

То был репортаж с пресс-конференции.

Когда они возвращались назад самолетом, соседка Артура и Фенчерч по салону все время странно на них поглядывала.

Они тихо разговаривали между собой.

— Я так ничего и не выяснила, — сказала Фенчерч. — Я чувствую: ты что-то знаешь, а мне не говоришь.

Артур со вздохом вытащил из кармана клочок бумаги.

— У тебя есть карандаш? — спросил он.

Фенчерч, порывшись в карманах, нашла искомый предмет.

— Что ты делаешь, милый? — спросила она после того, как Артур минут двадцать с гаком морщил лоб, грыз карандаш, чертил какие-то каракули, что-то зачеркивал, опять писал, снова грыз карандаш и при этом недовольно, но тихо ворчал.

— Пытаюсь вспомнить один адрес.

— Твоя жизнь была бы куда легче, если б ты купил алфавитную записную книжку, — сказала Фенчерч.

Наконец Артур передал Фенчерч листок:

— Тебе на сохранение.

Фенчерч взглянула на листок. Среди каракулей и зачеркнутых каракулей выделялись слова: «Квентульско-Кважарные Горы. Севорбэупстрия. Планета Прелюмтарн. Солнце Зарсс. Галакт. Сектор Кью-Кью-Семь-Дробь-Джи-Гамма».

— И что же там находится?

— Видимо, Финальное Послание Бога сотворенному им миру.

— Это уже что-то, — протянула Фенчерч. — А как мы туда доберемся?

— Ты действительно…

— Да, — твердо ответила Фенчерч, — я действительно хочу узнать это Послание.

Артур отвернулся к исцарапанному плексигласовому иллюминатору и уставился в пустоту небес.

— Извините, — вдруг сказала та самая женщина, которая весь рейс время от времени странно на них поглядывала, — надеюсь, вы не сочтете меня бестактной. Во время этих дальних перелетов такая скука, что просто перекинуться словечком — уже огромная радость. Меня зовут Энид Капельсен, я из Бостона. Скажите, вы часто летаете?

Они поехали домой к Артуру, в Уэст-Кантри, запихнули в сумку пару полотенец и другое барахло, потом сели и стали коротать время так, как это делают все вольные странники, путешествующие по Галактике автостопом.

Они стали ждать попутную летающую тарелку.

— Один мой приятель вот так вот прождал пятнадцать лет, — сказал Артур однажды вечером, когда они, по своему обыкновению, сидели и смотрели несчастными глазами в небо.

— Какой приятель?

— Его зовут Форд Префект.

Тут в голове Артура мелькнула мысль, которой он от себя никак не ожидал — учитывая все пережитое.

Ему вдруг захотелось узнать, где сейчас Форд Префект.

И по странному совпадению на следующий день в газете появились два сообщения: одно об удивительном происшествии с летающей тарелкой, а второе — о ряде непотребных дебошей в пивных.

А еще через день явился смурной с перепоя Форд Префект и стал жаловаться, что Артур хамски не подходит к телефону.

Вид у Форда был крайне больной. Он выглядел так, словно только что, пятясь задом, прополз под живой изгородью — в тот самый момент, когда живая изгородь, пятясь задом, уползала внутрь комбайна. Шаткой походкой войдя в гостиную Артура, Форд энергичным взмахом руки отверг всю предложенную помощь, что было с его стороны не совсем резонно — от этого широкого жеста он окончательно потерял равновесие, и Артуру пришлось эвакуировать его на диван.

— Спасибо, — сказал Форд, — большое спасибо. Ты представляешь… — прибавил он и заснул на три часа. — …себе, — продолжил он, внезапно проснувшись, — как трудно дозвониться в Великобританию с Плеяд? Я вижу, что ты не представляешь, так я тебе расскажу за очень большой чашкой черного кофе, которую ты уже думаешь мне приготовить.

И, покачиваясь, он поплелся за Артуром на кухню.

— Дуры-телефонистки все спрашивали, откуда я звоню. Я им отвечаю: «Из Летчуэрта[14]», а они: «Не может быть, не может быть, там же другой телефонный узел». Что ты делаешь?

— Варю тебе черный кофе.

— Ох!

Казалось, Форд был неизвестно чем разочарован. Он с потерянным видом оглядел помещение.

— Что это такое? — спросил он.

— Рисовые хлопья.

— А это?

— Паприка.

— Ясно, — мрачно сказал Форд и положил коробочки на место, одну на другую, но сооружение рухнуло. Тогда он положил их наоборот — верхнюю вниз, а нижнюю сверху, и фокус удался.

— Организм утомлен сверхдальним перелетом, — пояснил Форд. — О чем я говорил?

— О том, что ты звонил не из Летчуэрта.

— Да. Я этой даме так и сказал: «Хрен с ним, с Летчуэртом, говорю, если он вам не нравится. Я звоню с торгово-разведывательного судна, принадлежащего Кибернетической корпорации Сириуса, которое в настоящее время движется со субсветовой скоростью от звезды к звезде; эти звезды известны на вашей планете, хотя не знаю, известны ли они вам, милая дама». Я назвал ее «милой дамой», — объяснил Форд Префект, — потому что не хотел, чтобы она приняла близко к сердцу мой намек. Ну, намек, что она невежественная идиотка…

— Тонко, — сказал Артур Дент.

— Вот именно, — сказал Форд, — тонко.

Он нахмурился.

— Сверхдальние перелеты очень плохо отражаются на придаточных предложениях, — проговорил Форд. — Тебе придется снова помочь мне и напомнить, о чем я говорил.

— «…от звезды к звезде, — процитировал Артур, — эти звезды известны на вашей планете, хотя не знаю, известны ли они вам, милая дама, под названиями…»

— Эпсилон и Зета Плеяд, — с победным видом закончил Форд. — Потрясающий разговор, да?

— Выпей кофейку.

— Спасибо, не хочу. «И вот почему я вас беспокою, — сказал я, — хотя мог бы звонить напрямую, поскольку, смею вас уверить, что здесь, в созвездии Плеяд, есть весьма сложное телекоммуникационное оборудование: дело в том, что этот хренов пилот этого хренова корабля требует, чтобы я звонил за счет моего абонента. Как вам это нравится?»

— И как ей это понравилось?

— Не знаю. К тому времени она повесила трубку, — сказал Форд. — Вот так-то! Как ты думаешь, что я сделал потом? — свирепо спросил он.

— Не имею понятия, Форд, — ответил Артур.

— Жаль, — сказал Форд, — я надеялся, что ты мне напомнишь. Понимаешь, я тебе как на духу скажу — терпеть не могу этих типов. Они настоящие паразиты космоса, носятся по божьей бесконечности и всем навязывают свои дрянные машинки, а эти машинки никогда не работают, а если работают, то такое творят, что не понадобится ни одному здравомыслящему человеку. А главное, — добавил он, кровожадно скрипя зубами, — все время пищат: «Задание выполнено», дескать!

Это была чистая правда. Данная точка зрения вполне заслуживала уважения. Ее разделяли все трезвомыслящие люди — собственно, общественное мнение давно уже признавало трезвомыслящими только тех людей, которые придерживались данной точки зрения.

В минуты просветления — очень редкие, что неудивительно при его нынешнем объеме в пять миллионов девятьсот семьдесят пять тысяч пятьсот девять страниц — «Путеводитель» отзывается о продукции Кибернетической корпорации Сириуса следующим образом: «Покупатель может не заметить совершенную бесполезность этих товаров, охваченный чувством гордости оттого, что вообще заставил работать хоть одну из этих штуковин.

Иными словами — и это неизменный принцип, на котором основан всегалактический успех всей корпорации, — фундаментальные изъяны конструкции ее товаров камуфлируются их внешними изъянами».

— И этот тип, — напыщенно произнес Форд, — отправился в полет, чтобы продать еще несколько куч хлама! Командирован на пять лет с целью поиска и освоения новых, неизведанных планет, а также продажи новейших музпротезоматов для ресторанов, лифтов и шкафов со встроенными барами! А если на этих планетах еще нет ресторанов, лифтов и шкафов со встроенными барами, в его задачи входило искусственно ускорить развитие их цивилизаций, чтобы все эти чертовы блага побыстрее там появились! Где мой кофе?

— Я его вылил.

— Свари еще. Теперь я вспомнил, что я сделал потом. Я спас цивилизацию, и она развивается своим чередом. Или типа того — точно не помню.

Он решительно заковылял обратно в гостиную и продолжал там разговаривать сам с собой, спотыкаясь, опрокидывая мебель, а порой истошно попискивая: «Бип-бип!».

Через несколько минут Артур, отыскав среди всех выражений своего лица самое безмятежное, последовал за Фордом.

Форд был ошеломлен.

— Где ты был? — потребовал он отчета.

— Варил кофе, — все еще с самым безмятежным выражением лица ответил Артур.

Он уже давно понял, что благополучно пребывать в обществе Форда можно, лишь если иметь в запасе целый набор безмятежных выражений лица и все время переодевать их.

— Ты пропустил самое интересное место! — бушевал Форд. — Ты пропустил то место, когда я накинулся на этого типа! Сейчас, — проговорил он, — я накинусь на этого типа и вытрясу из него душу!

Он, как безумный, прыгнул на стул и сломал его.

— В прошлый раз получилось лучше, — угрюмо сказал Форд и вяло махнул рукой в сторону другого сломанного стула, который еще раньше аккуратно положил на обеденный стол.

— Понятно, — безмятежным взглядом окидывая сложенные обломки, сказал Артур, — а, э-э, зачем все эти кубики льда?

— Что? — заорал Форд. — Что? Это ты тоже пропустил? Это аппарат для поддержания жизни при низких температурах! Я этого типа в холодильник засунул. Другого выхода у меня не было, верно ведь?

— Возможно, — безмятежным голосом произнес Артур.

— Не трогай! — завопил Форд.

Артур как раз собирался поставить на место телефон, который по какой-то загадочной причине лежал на столе (трубка валялась рядом), но с безмятежным видом остановился.

— Хорошо, — успокаиваясь, сказал Форд, — теперь возьми трубку.

Артур приложил трубку к уху.

— Говорят время, — сказал он.

— Бип, бип, бип, — проговорил Форд, — вот что разносится по кораблю этого типа, в то время как он спит в холодильнике, а судно медленно облетает малоизвестный спутник планеты Сезефрас Магна. Этому типу сообщают точное лондонское время.

— Понятно, — повторил Артур и решил, что настало время задать главный вопрос. — А зачем? — безмятежно спросил он.

— Если немного повезет, счет с телефонной станции разорит этих ублюдков, — ответил Форд.

Обливаясь потом, он бросился на диван.

— Все-таки эффектное прибытие, как ты думаешь? — промолвил он.

Летающая тарелка, на которой прибыл Форд Префект, потрясла мир.

На сей раз сомнений быть не могло — инопланетный корабль оказался самый что ни на есть настоящий. Не ошибка, не галлюцинация. Не чета всяким там дохлым дэрэушникам в бассейнах.

Теперь было кристально ясно — мы действительно не одни во Вселенной. Яснее некуда.

Тарелка приземлилась с удивительным пренебрежением ко всему, что находилось внизу, сокрушив целый район с самой дорогой недвижимостью в мире, включая универмаг «Харродз».[15]

Тарелка была огромная — говорят, почти полтора километра в диаметре, — тускло-серебристого цвета, израненная, опаленная и исцарапанная в жестоких космических битвах с врагами, происходивших в лучах неведомых человечеству солнц.

Открылся люк, с треском проутюжив продовольственный отдел «Харродза», смяв «Харви Николз»[16] и опрокинув башню отеля «Шератон». Истошно взвыла истязаемая архитектура.

После долгого душераздирающего грохота и скрежета агонизирующих механизмов из люка вышел громадный серебристый робот в тридцать метров ростом.

Спустившись по трапу, он поднял руку.

— Я пришел с миром, — сказал он, наскрежетавшись вволю, — отведите меня к своему Ящеру.

Разумеется, Форд Префект мог все объяснить — что и сделал, пока они с Артуром смотрели по телевизору беспрерывные, совершенно безумные выпуски новостей. С экрана только и твердили, что о миллиардах фунтов, в которые оценивался причиненный ущерб, да о столь же непомерном количестве жертв — и так без конца, без начала, потому что робот стоял себе на том же месте и, слегка пошатываясь, верещал: «Ошибка системы, ошибка системы…»

— Понимаешь, он прилетел из очень древнего демократического государства…

— В смысле — с планеты ящеров?

— Нет, — ответил Форд; за это время он наконец-то позволил напоить себя кофе, что привело его рассудок в более-менее рабочее состояние, — все не так просто. Все не так примитивно. На этой планете народ — это люди. А правители — ящеры. Люди ненавидят ящеров, ящеры правят людьми.

— Похоже, я ослышался, — прервал его Артур, — ты вроде бы сказал, что у них демократия?

— Сказал, — подтвердил Форд. — Это и есть демократия.

— Тогда почему люди не избавятся от ящеров? — спросил Артур, хотя и боялся показаться круглым идиотом.

— Да просто в голову не приходит, — пояснил Форд. — У них есть право голоса, и они думают, что правительство, которое они избрали, более или менее отвечает их требованиям.

— Значит, они по доброй воле голосуют за ящеров?

— Ну да, — сказал Форд, пожав плечами, — естественно.

— Но, — начал Артур, вновь пытаясь взять быка за рога, — почему?

— Потому что, если они не будут голосовать за ящера, к власти может пролезть не тот ящер, — ответил Форд. — У тебя есть джин?

— Что?

— Я спрашиваю, джин у тебя есть? — с внезапной настойчивостью повторил Форд.

— Сейчас посмотрю. Расскажи мне поподробнее про ящеров.

Форд снова пожал плечами.

— Некоторые люди говорят, что власть ящеров — величайшее достижение в истории планеты, — сказал он. — Разумеется, эти люди неправы, в корне неправы, но сторонники таких мнений всегда находятся.

— Но это ужасно, — проговорил Артур.

— Слушай, приятель, — сказал Форд, — если бы каждый раз, когда одна точка во Вселенной, уставясь в другую точку, говорит: «Это ужасно!», мне платили по альтаирскому доллару, я бы не сидел здесь, как лимон в ожидании джина. Но мне не платят, и я сижу. А скажи-ка лучше, с чего это у тебя такая рожа безмятежная и глаза светятся? Влюбился, что ли?

Артур ответил утвердительно — причем с безмятежной рожей.

— И она знает, где стоит джин? Так может, ты меня с ней познакомишь?

Случай для знакомства тут же представился — вошла Фенчерч с пачкой купленных в поселке газет. Увидев на столе останки стула, а на диване — останки уроженца Бетельгейзе, она изумленно застыла в дверях.

— Где джин? — спросил Форд. И тут же повернулся к Артуру: — Кстати, что там с Триллиан?

— Э-э, это Фенчерч, — смущенно проговорил Артур. — С Триллиан ничего такого, ты наверняка с ней виделся позже меня.

— Ах да, — сказал Форд, — она куда-то укатила с Зафодом. У них вроде какие-то младенцы. По крайней мере, — добавил он задумчиво, — мне показалось, что это младенцы. Знаешь, Зафод здорово остепенился.

— Серьезно? — спросил Артур, суетясь вокруг Фенчерч и отбирая у нее покупки.

— Ага, — ответил Форд, — теперь как минимум одна из его голов иногда бывает разумнее удолбанной птицы эму.

— Артур, кто это? — спросила Фенчерч.

— Форд Префект, — ответил Артур. — Я, кажется, как-то упоминал о нем.

Три дня и три ночи гигантский серебристый робот, слегка покачиваясь, в крайнем изумлении стоял на развалинах Найтсбриджа[17] и пытался решить, что ему делать.

К нему на аудиенцию являлись правительственные делегации; орды журналистов умными голосами спрашивали друг у друга в прямом эфире, что о нем можно сказать; эскадрильи трогательных истребителей-бомбардировщиков пытались его атаковать, но вот ящеры почему-то не появлялись. Робот медленно крутил головой, пристально вглядываясь в горизонт.

Ночью он выглядел совершенно впечатляюще, подсвеченный прожекторами телевизионщиков, которые круглосуточно вели репортаж о том, что он круглосуточно делает — хотя он не делал ровным счетом ничего.

Он думал, думал, думал и в конце концов додумался.

Придется выслать на разведку роботов-помощников.

Надо было бы подумать об этом раньше, но проблемы замучили.

И вот в один прекрасный день из люка вылетела с жутким лязгом грозная железная туча, состоящая из крохотных роботов. Они разлетелись по окрестностям и принялись как сумасшедшие бросаться на одни предметы и защищать другие.

Наконец один из них нашел зоомагазин с пресмыкающимися и тотчас начал столь рьяно защищать его во имя демократии, что от квартала практически ничего не осталась.

Перелом наступил, когда отборный отряд этих летучих визгунов обнаружил зоосад в Риджентс-парке, а точнее, его террариум.

Предыдущие ошибки в зоомагазине мало чему научили роботов, и летающие сверла и лобзики притащили к ногам серебристого исполина несколько игуан побольше и пожирнее, чтобы он вел с ними переговоры на высшем уровне.

В конце концов робот объявил всему миру, что, несмотря на всесторонний откровенный обмен мнениями по широкому кругу вопросов, переговоры на высшем уровне потерпели неудачу, ящеры удалились, а сам он где-нибудь несколько дней отдохнет. По ряду причин для этого был избран Борнмут.

Наблюдавший за всем этим по телевизору Форд Префект кивнул, подавился смехом и опрокинул еще одну кружку пива.

Приготовления к отъезду начались немедленно.

Весь день и всю ночь летающие инструменты зудели, пилили, сверлили, паяли. А утром умопомрачительная гигантская платформа на колесиках, на которой стоял робот, покатилась на запад одновременно по нескольким шоссе.

Она двигалась неторопливо — этакая карнавальная повозка, сопровождаемая жужжащими роботами-слугами, вертолетами и фургонами службы новостей; она бороздила землю, пока наконец не прибыла в Борнмут, где робот медленно высвободился из объятий своего транспортного средства, отправился на пляж и пролежал там десять дней.

Сами понимаете, это было самое захватывающее событие за всю историю Борнмута.

Целыми днями люди толпились вдоль границы отгороженного охраняемого участка, который был выделен роботу для отдыха, и старались разглядеть, что он делает.

А он не делал ровным счетом ничего. Лежал на пляже, вот и все. Ничком, неуклюже распростершись на песке.

И вот однажды поздно ночью местному журналисту удалось то, что доселе не удавалось ни одному человеку на свете, а именно: он имел короткий, но вразумительный разговор с охраняющим границу роботом-помощником.

Это был настоящий прорыв.

— Мне кажется, здесь есть сюжет, — доверительно сказал журналист, попыхивая сигаретой у сетчатого стального забора, — но не хватает местного колорита. Здесь небольшой список вопросов, — продолжал он, нервно роясь во внутреннем кармане куртки, — возможно, вы попросите его, как вы его там называете, чтобы он быстро просмотрел их.

Маленький буравчик с трещоткой ответил, что постарается, и улетел.

Ответа не последовало.

Однако любопытно, что вопросы на листе бумаги почти совпадали с вопросами, которые проносились по мощным электрическим цепям поврежденной в битвах памяти робота. Вот эти вопросы:

«Как вам нравится быть роботом?»

«Как вы себя чувствуете после прибытия из космоса?» и «Как вам нравится Борнмут?»

Назавтра рано утром роботы-помощники начали грузить повозку, и через несколько дней стало очевидно, что огромный робот собирается улететь навсегда.

— Но сможете ли вы провести нас на борт? — спросила Фенчерч Форда.

Форд раздраженно взглянул на часы.

— Мне надо успеть сделать важное дело! — воскликнул он.

Толпы людей устремлялись к громадному серебристому звездолету, пытаясь подобраться к нему как можно ближе. Но это было сложно, так как непосредственные подступы, огороженные сеткой, охраняли крошечные летучие роботы-помощники. Вокруг кольцом выстроились солдаты, которые были бессильны прорвать цепь роботов, но страшно злились, когда кто-то из зрителей пытался прорвать их собственные ряды. Солдат, в свою очередь, окружал полицейский кордон, хотя оставалось неясным, кого тут полиция охраняет — зрителей от армии или армию от зрителей, а может, обеспечивает дипломатическую неприкосновенность корабля-великана, чтобы его не оштрафовали за стоянку в неположенном месте. Зеваки немало об этом спорили.

Потом роботы начали снимать внутреннее ограждение. Солдаты неуклюже зашевелились, не зная, как отнестись к тому, что охраняемый объект собирается тихо-мирно подняться в воздух и упорхнуть.

Гигантский робот вразвалку взобрался на борт звездолета в час дня, а теперь пошел уже шестой час вечера, а его не было видно. Правда, было слышно: из глубин корабля доносился скрежет и грохот, целая симфония неполадок. Но чувство напряженного ожидания в толпе только нарастало — люди напряженно ждали разочарования. Этот необыкновенный, чудесный робот ворвался в их жизнь, а сейчас он улетит. Без них.

Два человека ощущали это сильнее всех. Артур и Фенчерч нервно вглядывались в толпу, но ни Форда Префекта, ни малейших следов его пребывания не обнаруживалось.

— Он надежный человек? — спросила Фенчерч срывающимся голосом.

— Он надежный человек? — повторил Артур. И деланно рассмеялся. — Океан мелкий? — задал он риторический вопрос. — Солнце холодное?

На борт погрузили последние детали платформы. Несколько секций забора, сложенные у трапа, ждали своей очереди. Солдаты, стоявшие вокруг трапа, многозначительно посуровели. Медвежьи голоса вовсю отдавали разные приказы, проводились срочные совещания, но никто ничего не мог поделать.

Без всякой надежды, не имея четкого плана, Артур и Фенчерч проталкивались вперед сквозь толпу, но, поскольку толпа тоже пыталась протолкнуться вперед, у них ничего не получалось.

Еще несколько минут, и вокруг корабля ничего не осталось. Забор — и тот оказался на борту. Пара летающих лобзиков и ватерпас в последний раз облетели площадку и, поскрежетав на прощание, скрылись в огромном люке.

Прошло несколько секунд.

Звуки, свидетельствующие о неразберихе на корабле, сменились другими, и громадный стальной трап медленно, тяжело вылез из продовольственного отдела «Харродза» и пополз вверх. Все это сопровождалось воплем тысяч возбужденных, распаленных людей, на которых никто не обращал внимания.

— Погодите!

Это гаркнул мегафон из такси, которое, взвизгнув тормозами, остановилось рядом с взбудораженной толпой.

— Произошло крупное научное вторжение! — взревел мегафон. — Нет, достижение, — поправился он.

Дверь такси распахнулась, и из него выскочил человечек в белом пиджаке, уроженец окрестностей Бетельгейзе.

— Подождите! — опять крикнул он и стал размахивать коротенькой толстой черной палочкой с лампочками.

Лампочки замигали, трап перестал подниматься, а затем послушный сигналам «Электронного пальца» (половина инженеров-электронщиков Галактики неустанно работает над новыми способами глушения этих сигналов, в то время как другая половина неустанно работает над новыми способами глушения глушилок) начал медленно опускаться на прежнее место.

Форд Префект схватил с сиденья такси мегафон и заорал толпе:

— Посторонитесь, пожалуйста, посторонитесь, это крупное научное достижение. Вы и вы, принесите из такси оборудование.

Ткнув пальцем в кого попало, он совершенно случайно попал в Артура и Фенчерч. Они протиснулись назад к Форду и засуетились около такси.

— Хорошо, попрошу вас расчистить проход для важного научного оборудования, — надрывался Форд. — Сохраняйте спокойствие. Тут не на что смотреть, все находится под контролем. Это просто крупное научное достижение. Сохраняйте спокойствие. Важное научное оборудование. Освободите проход.

Толпа, жаждущая нового зрелища, обрадованная, что прощание с надеждой переносится на более поздний срок, с энтузиазмом подалась назад и начала расступаться.

Артура слегка удивили надписи на коробках с важным научным оборудованием.

— Заверни их в свой плащ, — прошептал он, передавая коробки Фенчерч.

И торопливо принялся вытаскивать из машины тележку, какими пользуются в универсамах. Со звоном она встала на землю. Артур с Фенчерч загрузили в тележку коробки.

— Освободите, пожалуйста, проход, — еще раз крикнул Форд. — Все находится под надлежащим научным контролем.

— Он сказал, что вы заплатите, — обратился к Артуру шофер.

Артур выудил из кармана несколько банкнот.

Издали донесся вой полицейских сирен.

— Давайте шевелитесь, — взревел Форд, — тогда все останутся целы.

Артур и Фенчерч проталкивались к трапу, толкая по булыжной мостовой дребезжащую тележку. Толпа вновь смыкалась за ними.

— Все в порядке, — продолжал вопить Форд. — Не на что смотреть, все уже закончилось. А если честно, ничего и не было.

— Просим освободить дорогу, — загрохотал сзади полицейский мегафон, — произошло ограбление, освободите дорогу.

— Достижение, — перекрикивая полицию, заорал Форд. — Произошло научное достижение!

— Полиция! Освободите дорогу!

— Научное оборудование! Освободите дорогу!

— Полиция! Пропустите!

— Музыка! — завопил Форд и, вытащив из карманов полдесятка плейеров, бросил их в толпу.

Несколько секунд вызванной этим полной неразберихи позволили Артуру и Фенчерч подкатить тележку к трапу и поднять ее на первую ступеньку.

— Держитесь крепче, — тихо произнес Форд и отпустил кнопку «Электронного пальца».

Огромный трап, дрожа у них под ногами, мало-помалу пополз вверх.

— Хорошо, ребятки, — сказал Форд, когда толпа начала расходиться, и они нетвердой походкой забрались по качающемуся трапу внутрь корабля, — кажется, мы пробились.

Артуру Денту окончательно осточертело просыпаться от звуков стрельбы.

Осторожно, опасаясь нарушить неглубокий сон Фенчерч, Артур выскользнул из ремонтного шлюза, который они приспособили под спальню, спустился по трапу и уныло поплелся по коридору.

В коридорах царил сумрак, от которого немедленно начиналась клаустрофобия. Светильники гнусно жужжали.

Но Артура тревожило совсем не это.

Он остановился и прижался к стене, потому что мимо по темному коридору с противным визгом пролетела электродрель, периодически звонко ударяясь о стены, точно очумевшая пчела.

Но Артура тревожили совсем не летучие дрели.

Он мрачно распахнул дверь отсека и вышел в коридор пошире — правда, такой же сумрачный. Из одного конца коридора валил едкий дым, так что Артур направился в противоположную сторону.

Подошел к монитору, заделанному в стену и прикрытому листом прочного, но все-таки сильно поцарапанного плексигласа.

— Сделай, пожалуйста, потише, — попросил Артур Форда Префекта, сидевшего на корточках посреди отвратительного нагромождения пустых банок из-под пива и видеотехники, которую он изъял из витрины магазина на Тоттнем-Корт-роуд,[18] предварительно запустив в эту витрину небольшим камешком.

— Ш-ш-ш! — зашипел Форд, не отрывая от экрана блестящих, безумных глаз. Он смотрел «Великолепную семерку».

— Чуточку потише, — настаивал Артур.

— Нет! — крикнул Форд. — Сейчас будет самое классное место! Послушай, я наконец-то во всем разобрался. Уровни напряжения! Строчная развертка! Наконец-то все ясно, а теперь давай смотри, а то прозеваешь!

Со вздохом на устах и звоном в голове Артур сел рядом с Фордом и стал смотреть «классное место». А также внимать гиканью и воплям Форда, всем этим «Давай-давай!», со всей безмятежностью, на какую был способен.

— Форд, — проговорил Артур, когда «Великолепная семерка» закончилась и Форд стал искать в куче кассет «Касабланку»,[19] — как так получается, что…

— Это гениальный фильм, — сказал Форд. — За ним я вернулся на Землю. Ты можешь себе представить — я так и не посмотрел его целиком?! Всегда пропускал конец. Вечером, накануне того дня, когда приперлись вогоны, я посмотрел половину. Когда вогоны все взорвали, я подумал, что не судьба мне его увидеть. А что там все-таки случилось с Землей?

— Жизнь взяла свое, — ответил Артур и взял непочатую банку пива.

— А, опять, — сказал Форд, — я вообще-то так и думал. Я предпочитаю кино, — прибавил он, когда на экране замелькали огни бара Рика. — Как так получается, что?

— В смысле?

— Ты начал говорить и сказал: «Как так получается, что…»

— Как так получается, что Землю ты ругаешь на чем свет стоит, а сам… ладно, не важно, давай лучше смотреть кино.

— Вот именно, — согласился Форд.

Нам осталось досказать совсем немного.

За районом Галактики, который, пока не были открыты лежащие за ним Серовязные Вотчины Саксахины, звался Бескрайним Светопольем Фланукса, лежат Серовязные Вотчины Саксахины.

В Серовязных Вотчинах Саксахины находится звезда Зарсс, вокруг которой вращается планета Прелюмтарн. На этой планете есть страна Севорбэупстрия. В эту-то страну и прибыли после утомительного путешествия Артур и Фенчерч.

Артур и Фенчерч добрались до Великой Рыжей Равнины, что упирается на юге в Квентульско-Кважарные Горы. Если верить предсмертным словам Прака, в этих горах, на одной из вершин, их ожидало начертанное тридцатифутовыми огненными буквами Финальное Послание Бога сотворенному им миру.

Если Артур правильно запомнил, Прак говорил, что на страже этих мест стоит Ладжестический Вантрамоллюс Лобба. Так оно и оказалось. Вантрамоллюс был малорослым человечком в странной шляпе. Он продал Артуру и Фенчерч билеты.

— Пожалуйста, держитесь левой стороны, — сказал он, — держитесь левой стороны, — повторил он и укатил вперед на детском самокате.

Артур и Фенчерч поняли, что они не первые, кто идет этим путем: тропинка, огибающая слева Великую Равнину, была проторена множеством ног, а на каждом шагу стояли киоски. В одном из них Артур и Фенчерч купили коробку помадки, которую сварили в печи, находящейся в горной пещере. Эту печь нагревали огненные буквы Финального Послания Бога сотворенному им миру. В другом киоске Артур и Фенчерч купили несколько видовых открыток. Послание было замазано краской — как пояснялось на обороте, «чтобы не испортить Большой Сюрприз!».

— Вы знаете содержание Послания? — спросили Артур и Фенчерч у маленькой сухонькой старушки киоскерши.

— О да, — весело пропищала она, — о да!

И помахала им рукой.

Примерно через каждые двадцать миль у тропы высились каменные дома с душевыми и туалетами, но идти было тяжело: высокое солнце палило Великую Рыжую Равнину так, что почва плавилась и таяла.

— Нельзя ли взять напрокат детский самокат? — спросил Артур в одном из больших киосков. — Такой, как у Ладжестического Вантра… Вантра… ну как бишь его?

— Самокаты не для верующих, — ответила миниатюрная дама — продавщица мороженого.

— Вот и хорошо, — сказала фенчерч, — мы не очень верующие. Мы так просто, любопытные.

— Тогда сейчас же поворачивайте назад, — свирепо произнесла миниатюрная дама, а когда Артур и Фенчерч стали возражать, продала им две панамки с надписью «Финальное Послание» и фотографию, на которой они, тесно обнявшись, стояли на Великой Рыжей Равнине.

В тени киоска Артур и Фенчерч выпили по стакану газировки и вновь побрели, солнцем палимы.

— У нас кончается солнцезащитный крем, — объявила Фенчерч через несколько километров. — Ну как, пойдем до следующего киоска или вернемся к предыдущему? Он ближе, но придется делать двойной путь.

Они посмотрели вперед — на далекое черное пятнышко, мерцающее в солнечной дымке, а потом оглянулись назад. И решили идти вперед.

Тут они обнаружили, что не только не являются первопроходцами, но и сейчас не одиноки на этом пути.

Впереди, спотыкаясь, прихрамывая, пригибаясь к земле, черепашьим шагом тащилась неуклюжая, приземистая фигура.

Существо двигалось так медленно, что скоро Артур и Фенчерч догнали его. Тело у него было металлическое — все искореженное, в царапинах и вмятинах.

Когда Артур и Фенчерч приблизились, существо тяжело вздохнуло и осело в горячую, сухую пыль.

— Столько лет, — стонало существо, — ох, сколько же лет. И сколько боли, сколько боли. И сколько времени длится эта боль, ох, сколько же времени. Что-то одно я бы выдержал — либо интенсивность боли, либо ее долготу. Но то и другое вместе — это уже чересчур. А, привет, опять вы на моем пути.

— Марвин? — вымолвил Артур, присев на корточки рядом с роботом. — Это ты?

— Да, вы всегда были мастером задавать архиинтеллектуальные вопросы, — простонал престарелый робот.

— Что это за штука? — тревожно прошептала Фенчерч, усевшись рядом с Артуром и схватив его за руку.

— Можно сказать, старый друг, — сказал Артур. — Я…

— Друг… — душераздирающе проскрипел робот. Слово осталось недосказанным, перейдя в скрежет, и изо рта Марвина посыпались хлопья ржавчины. — Вы должны меня извинить: я пытаюсь вспомнить, что значит это слово. Знаете, блоки памяти у меня уже не те, и каждое слово, которого я не слышу в течение нескольких миллионов лет, переносится в резервную память.

В помятой голове робота что-то слегка щелкнуло, как будто от умственного напряжения.

— Гм-м, — протянул он, — какое странное понятие.

Он еще немного подумал.

— Нет, — наконец сказал он, — никогда не встречал ничего подобного. К сожалению, ничего не могу поделать.

Марвин трогательно почесал пыльное колено и попытался повернуться, опираясь на изуродованные локти.