Прежний мир навсегда остался в прошлом. Из темных углов, из позабытых страхов явились существа, смутно знакомые по детским кошмарам, двери домов отныне могут неожиданно распахнуться в чуждые всему живому места, а самые обычные люди вдруг открывают в себе дар противостоять неизвестному. Ходить нелюдскими тропами и выводить заплутавших, запечатывать прорехи в мироздании, из ко¬торых глядят древние недобрые силы.
Эта история о них. О людях, непохожих на других, связанных даром и судьбой. Их называют чистильщиками – теми, кто очища¬ет неисследованные территории от всего странного и опасного. Чье призвание – спасать, защищать и хранить. И в сошедшем с ума мире они – одни из немногих, кто может что-то исправить.
v 1.0 – создание fb2 – (nys23)
© Е.С. Кузьменко
© ООО «Издательство АСТ»
Мы приходили странными путями…
Эй, парень, ты уверен, что тебе сюда? – окликнул меня водитель автобуса. Что ж, я его понимаю. Затерянный в глуши городок, вечер, единственный пассажир, к тому же – подросток.
Подхватываю рюкзак, спрыгиваю на асфальт.
– Уверен.
– У тебя здесь родственники? – взрослые всегда ищут простые объяснения.
– Родственники, – успокаиваю я водилу. Тот прищуривается.
– Что-то не похож ты на местных.
–
А я двинул через пустырь к виднеющимся впереди панельным домам. Мотор за спиной коротко взрыкнул, показывая, что связь с внешним миром на сегодня прервалась.
Повезло еще, что водитель не из местных, – в таких городках, как правило, жители знают не только друг друга, но и всю родню до седьмого колена. Если жить тут постоянно, впору свихнуться или запить. Но постоянно мне и не надо. Всего-то немного подзаработать, отдохнуть и отправиться дальше. Да, я знаю, что в крупных городах легче найти работу или затеряться. Возможно, однажды я так и сделаю. Но, если тебя все-таки выцепит миграционная служба, то останется только паковать вещички и ждать, когда отправят по месту жительства. Но мне туда уже три года не надо. А вообще принцип «самое темное место – под фонарем» я люблю.
Маршрут я выбирал просто – нашел на карте ближайший к основной трассе населенный пункт. Хотелось бы, конечно, устроиться на работу поближе, но ни на заправках, ни в мотелях рабочих мест не было. А деньги кончались. Ну и вот. Здравствуй, славный город Эйслет. Уж какой по счету в моей шестнадцатилетней жизни.
Бар был оборудован в полуподвале. Или не бар… В общем, забегаловка. Она же, как показывает опыт, клуб для обсуждения местных новостей.
Тесное помещение за годы его существования прокурили насквозь – не только топор, весь набор инструментов можно развесить. В углу бормотал телевизор. Публика – в основном мужчины в возрасте от тридцати пяти до пятидесяти. Молодежь, похоже, стремится отсюда уехать. Да и война когда-то изрядно проредила мужскую часть населения.
Я прошел сквозь клубы табачного дыма к стойке. Немолодой крепкий мужик протирал стаканы.
– Здравствуйте. Вы хозяин? – Чужаков обычно не любят, но если ты чужак, лучше не пытайся сойти за своего.
– Ну я.
– Вам нужен официант? Или уборщик?
– Подсобный рабочий нужен. Помочь, подать, принести, починить. Вот только потянешь? – засомневался мужчина.
Они все так смотрели – оценивающе, с прищуром: потянет ли этот тощий парень? Сможет таскать мешки, грузить коробки, разгребать мусор? Не сопрет ли чего, если выпадет шальной шанс? Может, ему сразу – по шее и за порог?
– Потяну, – пахать придется много, но это ничего. – А деньги?
– Я через час заведение закрываю, вот тогда и поговорим. Посиди пока.
…Хозяина звали Лори. После закрытия бара мы с ним договорились об оплате. Если коротко – я ношусь у него на подхвате, по истечении трех месяцев мне платят. При этом кормят и позволяют жить в подсобке. Обе стороны закрывают глаза на возраст работника. Все. Конечно, любой юрист при виде такого заключения договора удавился бы на собственном галстуке: никаких бумаг, просто потрепались с часик, и все, приступай к работе. Когда-то я решил поинтересоваться, как устраиваются подработать нормальные люди. Что называется, на поржать. Согласиться на работу подросток может только в присутствии родителей, а владелец заведения, где кормят или наливают, должен у работника еще и справку о здоровье спросить. В общем, юридический роман с прологом и эпилогом. Гарантий, что мне действительно заплатят, а не вышибут по истечении срока, правда, нет. Но я тоже не первый год на улице, чую, когда у человека никаких задних мыслей нет, а когда лучше сразу ноги делать.
– Пошли, покажу, где жить будешь.
Обещанная жилплощадь оказалась пустующей кладовкой, правда, довольно просторной. Ладно. На мешках с барахлом на складе мне спать тоже доводилось. И на заднем сиденье остова легковушки, брошенного у дороги.
– Квартира моя выше. Перетащишь раскладушку – и живи. Домой не пущу, уж извиняй – дочери подрастают. Следующая дверь – душевая для персонала. Завтра за час до открытия чтоб был на рабочем месте. Называть тебя как, если окликать придется?
– Дэй.
– Разве такое имя есть?
Боги, папаша, а вам-то не наплевать? Запоминается хорошо, никаких дурацких сокращений к нему не выдумаешь.
– Раз меня так зовут, значит, есть.
– Ну, дело твое. Дверь я закрываю.
Первым делом я не с раскладушкой начал возиться, а полез под душ. Тот, кому приходилось по несколько дней находиться в дороге, меня поймет.
В треснутом зеркале на стене мелькнуло мое отражение. У меня лицо чужака, я говорил? У большей части населения Центральных регионов глаза серые или голубые, а волосы темно-русые. Поэтому мою смуглую физиономию в обрамлении длинных черных хайров видно за километр. Ах да, светло-карие глаза по контрасту со всем этим богатством кажутся почти желтыми, что превращает меня в воплощенную мечту любого патруля.
Отрубился я в ту ночь почти сразу же – сказалась усталость. А утро началось со звона посуды. Встал я, как мы и договаривались, за час до открытия. За это время надо было успеть расставить поднятые вечером стулья, принять кое-что из продуктов у владельца местного магазинчика и починить дверцу кухонного шкафа. Успел.
Ничего, видали мы работу и похуже. Машины, например, мыть. В данном случае необходимость впахивать с утра пораньше компенсировалась тем, что в будние дни посетители подтягивались ближе к полудню. С самого утра могли забрести только неработающие старики.
Скучно? Нет, скучно мне никогда не бывает. Я видел, наверное, больше городов, чем любой другой парень моих лет. Ради этого можно и потерпеть временные неудобства…
За дочерей Лори опасался не напрасно. Старшая, Милли, была моей ровесницей и из кожи вон лезла, лишь бы доказать, что она уже взрослая. Всеми доступными способами.
Я ей казался диковинкой вроде экзотической зверюшки. Интересное, надо сказать, ощущение, но я еще не настолько выжил из ума, чтобы крутить роман на таких условиях. К тому же она мне совсем не нравилась. Пухленькая, светленькая, с ямочками на щеках, по-своему, конечно, очень симпатичная. Я же предпочитал рыжих или темноволосых, с хрупкими фигурами и большими глазами.
Нет, в какой-то мере я ее понимал. Сложно получить первый опыт, когда все и все на виду. А я через несколько месяцев уеду и увезу маленький грех ее юности с собой. Так ей не придется всю жизнь встречаться со мной взглядами.
Но неплохо было бы и поинтересоваться моим мнением, разве нет?
– Дэй, помоги! – донеслось из подсобки. Я отложил топор, которым пытался поддеть крышку ящика с консервами. Подхватил у Милли корзинку овощей и отнес на кухню. После чего продолжил мучить злосчастный ящик.
– Дэй.
– А?
– Что у тебя с глазами? Это линзы?
– Я похож на человека, у которого есть деньги на контактные линзы?
– Ну… Не знаю, – Милли сидела на высоком барном стуле, забросив ногу на ногу и старательно демонстрируя коленки.
То ли ржать, то ли плакать.
Так все и катилось потихоньку. До одного памятного вечера в баре у Лори. Зашел как-то мужчина лет пятидесяти – пятидесяти пяти. Обширные залысины, обычная для этих мест одежда – потертые джинсы и клетчатая рубашка.
И сразу разговоры стали чуть тише. Мужика не то что побаивались – скорее, опасались. Того, что он может сотворить.
Мужик протопал к стойке и заказал пиво.
– Дэй, достань! – крикнул мне Лори, не желавший отрываться от каких-то своих дел. Я полез в холодильник, вскрыл новую упаковку и поставил на стойку запотевшую банку.
Тааак.
Да что они все на меня пялятся?! Что пялятся не с любопытством, а с суеверным ужасом, я понял лишь мгновение спустя.
– Лори, – процедил мужик сквозь стиснутые зубы, – ты кого на работу взял?
– А что не так, Рейт? – удивился хозяин.
– Глаза у парня поганые.
– Так мне с ним не детей делать, – попробовал неуверенно отшутиться Лори.
Но было поздно.
Все уже услышали и запомнили.
Рейт, как я потом узнал, был местным психом. Этакий дежурный скелет в шкафу каждого уважающего себя городка.
Причем двинулся он на войне, с фронта вернулся с нехорошим блеском в глазах и поселился в доме на окраине. Работал от случая к случаю и много пил, служа пугалом для городских мальчишек.
Но основная гадость была в том, что Рейт, хоть и псих, был все-таки своим, а я, с полным набором шариков и роликов, – приезжим. И не стоит думать, что это – пустой звук.
Милли повадилась якобы по делу заходить вечерами ко мне в кладовку. Без стука. Я уже подумывал привинтить к двери хоть какой-нибудь шпингалет.
В тот раз я сидел на раскладушке и перелистывал «Паруса и струны». Одна из немногих книг, когда-то захваченных мною из дома. Казалось бы, тому, кто вырос у моря, всякие корабельные приключения должны надоесть до зубовного скрежета. Но вот не надоедали.
– Дэй, ты мне не поможешь? – Милли мельком скользнула взглядом по обложке, но не заинтересовалась. Кажется, куда больше ее удивило, что я вообще читаю.
– А что нужно сделать? – я отложил книгу.
– Вешалку в коридоре прибить.
– Сейчас, – я потянулся за водолазкой, которую незадолго до того снял и пристроил под тощую слежавшуюся подушку (девчонка и не подумала отвернуться). Хотел собрать распущенные волосы в хвост, но не нашел резинку. – Идем.
Мы поднялись в квартиру. Задачка оказалась пустяковой: вбить два гвоздя и пристроить на них доску с крючками для одежды. Кстати, что-то тихо в доме. Вечер уже, семья большая…
– А где все?
– Мама с отцом ушли в гости, брат где-то гуляет. А Айни в комнате телик смотрит.
Айни звали ее младшую сестру. Я вбивал второй гвоздь, Милли наблюдала, как я работаю.
– Милли, не в службу, а в дружбу. Не найдется резинки для волос или шнурка? Закончу – отдам.
Она улыбнулась.
– Если хочешь, у нас дома есть хорошие ножницы. И машинка.
– Нет уж, спасибо.
– Думаешь, я не умею? – Милли решила обидеться, – Я брата стригу. И даже отца иногда.
Встретились, называется, две логики.
Ну и как ей объяснять прикажете? Отращивать волосы я начал незадолго до того, как ушел из дома. За три года скитаний по дорогам моя грива отросла почти до лопаток. Это было… как знак начала новой жизни, что ли. Человеку свойственно отмечать происходящие в жизни события чем-то вещественным. Обычно покупают памятные безделушки, делают фотографии. У меня нет дома, значит, остается творить что-то с собой.
Вот это я и попытался ей объяснить. Не знаю, поняла ли.
Но с ее настойчивостью определенно надо что-то делать. Пойти, что ли, заявление в полицию написать?
По старой своей привычке я изучал окрестности любого населенного пункта, в который меня заносило. Как только выдалось свободное время – отправился бродить по окраинам. Обнаружил несколько заколоченных домов, нашел почту и управу. Оказывается, помимо автостанции, в Эйслете была еще и железнодорожная. Неработающая…
Похоже, ветка утратила свое значение. Может, во время войны. Рельсы ржавели себе, здание вокзальчика пялилось в небо проемами окон. С одной стороны, мне нравятся такие пейзажи, а с другой… Я не помню войну, не могу ее помнить. Я родился в последний ее год. Даже не успел застать мальчишеского восторга по отношению ко всему армейскому. Но почему-то следы послевоенного запустения меня цепляют, уж не знаю чем.
А на обратном пути меня встретили. Следовало ожидать, конечно. Этакое официальное представление, ха. Если ты чужак, то это – привычное дело. Попробуем обойтись без драки, мне тут еще жить, пусть и недолго.
Было их четверо. Моего возраста или чуть старше. Должны еще учиться в школе, но наверняка уже помогают отцам на работе. Короткие стрижки, удобные свободные куртки. Интересно, кто лидер?
– Ты тот парень, который работает у Лори?
Какая, однако, вежливая встреча. Без претензий вроде «ты откуда такой?», «ты что тут забыл?» и «кто тебя сюда звал?».
– Ну я.
– Говорят, ты к Милли клинья подбиваешь?
Что меня всегда поражало, так это то, с какой скоростью в таких маленьких городках разносятся сплетни. Причем ухитрившись по дороге измениться до неузнаваемости.
На энергии любителей почесать языки можно было бы сделать вечный двигатель. Странно, что это до сих пор никому не пришло в голову.
– Ну, некоторые говорят, что самолеты из рогатки сбивали, а что?
Тут важно удержаться на грани самоуверенности и пофигизма и ни в коем случае не позволить им перейти черту, за которой начинается унижение.
– А то, что не про тебя наши девчонки.
Мнение самой девчонки традиционно не учитывается…
Кстати, вот и лидер определился. Надо запомнить. Голубые глаза чуть навыкате, каштановые волосы, привычка до хруста разминать пальцы в процессе разговора.
Я пожал плечами.
– Не претендую.
– Ну, смотри, – похоже, в их планы драка тоже пока не входила. – Город у нас тихий, проблемы ни к чему.
Ага, прямо полицейские из вечерних телесериалов! «Мне не нужны неприятности в моем городе». И я в типаж уж больно хорошо вписываюсь. Мрачный, лохматый, в потертой кожаной куртке. Не суждено мне дожить до конца серии, я просто обязан непонятно зачем взять в заложницы пухлую продавщицу из местного магазинчика, после чего поймать пулю от отважного полицейского и в оставшиеся до рекламы несколько минут по-быстрому сдохнуть.
Вот только жизнь – не сериалы.
– Я учту.
Рейт вошел в забегаловку. Я опять подменял Лори, до вечера было еще далеко, народу собралось немного. Мне следовало насторожиться. Рейт уселся на стул у стойки.
– Пива.
Ладно, мне его вежливость по большому барабану. Тем более, что он, кажется, уже поддал где-то до этого.
– Пожалуйста, – я постарался изобразить убийственную вежливость. И встретился с ним взглядами.
А потом Рейт вытащил руку из-за борта потертого пиджака. В ней была неопознанная склянка с прозрачной жидкостью. И ее содержимое он выплеснул мне в лицо…
– Закрой глаза!
Не знаю, что спасло меня в большей степени: собственная реакция или его дрожащие руки. Хотя слепое везение тоже не стоит сбрасывать со счетов.
Примерно половина содержимого склянки пролилась на стойку, остальное выплеснулось мне на куртку.
И все это под нестерпимый, переходящий в визг крик:
– Закрой глаза!
Стойка дымилась. Моя куртка тоже.
К исходу второго месяца я понял, что переоценил свое терпение. Косые взгляды становились все нестерпимее. Все сложнее было сдерживаться и игнорировать хамство некоторых посетителей.
Рейт после того случая извинился перед Лори. Как я понял – за изгаженную кислотой стойку. И даже вроде как сколько-то заплатил за ущерб, чтоб не доводить дело до суда. Единственный в городе полицейский выписал ему штраф за нарушение общественного порядка. И отпустил. А что с него взять – псих же!
Рейт продолжал заходить в подвальчик выпить пива. Видя меня за стойкой, демонстративно отходил в сторону и ждал, пока подойдет Лори, заказывая выпивку только у него.
Проблема была даже не в этом, а в том, что в игру вступило вечное «а может».
«А может, зря Лори приблудного на работу взял?».
«А может, и впрямь Рейт чего в его глазах увидел? Нет дыма без огня».
На всякий случай я попросил Лори выдать мне вперед те деньги, которые я успел заработать. Если придется быстро валить, останусь хоть с чем-то.
И как в воду глядел.
Как-то после рабочего дня, когда я нес пустые коробки к мусорке, ко мне подошла та четверка со станции.
– Уходи отсюда, парень.
И вот тут я не выдержал. Выискались, понимаешь ли, борцы за нравственность и общественное спокойствие.
– С чего бы вдруг?
Лидер пожал широкими плечами.
– Люди волнуются. И мой отец считает, что тебе лучше уйти.
– Кто это – твой отец?
– Глава города.
О, вот даже как. Я-то думал, передо мной уличная шпана, а оказалось – сын первого лица. Ал, если ничего не путаю. Пару раз его имя мелькало в разговорах, всегда с оттенком восторга: вот какого сына мужик воспитал, и спортивного, и умного, и ответственного, есть кому место передать.
Иногда мне кажется, что в таких городках не заметили конец эпохи феодализма.
– Я не нарушаю закон, – ага, не считая некоторых проблем с продлением документов. – Или это автономная территория и здесь другие правила, о которых я не знаю? Нет? Тогда, думаю, разговор окончен.
Я развернулся и пошел обратно. Может, не стоило быть таким жестким, но нервы уже были на пределе.
В тот вечер меня понесло погулять. Когда целый день вынужден пялиться на чужие лица и слушать неинтересные тебе разговоры, волей-неволей захочешь куда-нибудь свалить. А тут еще Лори по каким-то семейным причинам решил закрыться пораньше… Короче, удача в тот день решила сыграть на моей стороне, и я отправился бродить. Там, кстати, есть классный заброшенный завод. Странноватое увлечение – рассматривать развалины, да? Это, видимо, из детства, из моего родного города. Там хватало нежилых домов и нефункционирующих агрегатов. Не знаю, почему меня это привлекает. Наверное, потому, что совсем недавно в таких местах еще кипела жизнь. Не полулегендарная, как на археологическом раскопе, а такая, как наша. Люди смотрели телевизор, работали, отмечали праздники, воспитывали детей. А потом исчезли. Может, это попытка представить, каким был бы мир без нас?
Завод, кстати, отнюдь не лежал в развалинах. Производство просто бросили, а не вывезли в другое место. Ржавели станки в пустых гулких цехах, натекали лужи дождевой воды под пробоинами в крыше. Пара табличек по-прежнему уведомляла, что посторонним вход запрещен. Бетонная площадка, на которую, видимо, подъезжали грузовики с сырьем или, наоборот, за готовой продукцией, зарастала упрямой травой. Интересно, кстати, что тут производили? По станкам не понять, я не спец. Спросить, что ли? Кстати, сколько я про такие вот заброшенные объекты слышал страшилок в придорожных барах – не счесть. И мертвые рабочие там по ночам впахивают, и неопознанные твари кого ни попадя жрут, и маньяки девушек на части режут. Ну, это не считая легенд про призрачные машины, в которые лучше не садиться – увезут прямиком на тот свет, про сбитых детей, преследующих своих убийц, про несуществующий поворот с основной трассы и прочие дорожные прелести. В каждом баре найдется рассказчик, который если не «сам видел», то точно слышал от того, кому «можно верить». Верил ли я? А демоны его знают. Слушать любил, чего уж там. Хотя… была на моей памяти одна выработанная шахта, которая оч-чень мне
В ближайшем к забору цеху местные подростки, кажется, устроили распивочную. Бутылки, надписи на стенах. А дальше то ли заходить не рисковали – вдруг что обвалится, то ли у них тоже свои байки травят. Хотя у Лори, например, ни разу не слышал ничего подобного. В общем, увлекло меня это дело, и о времени я вспомнил, только когда уже явственно стемнело. Вышел из цеха, с сожалением посмотрел на намертво запечатанные заводские гаражи и двинул обратно. Перспектива сломать в темноте ногу на какой-нибудь полуразвалившейся лестнице не грела совершенно. Очень надеюсь, что Лори мне не станет скипидарить мозги за отлучку. Я выбрался за территорию завода через пролом в бетонном заборе. Кажется, будет дождь…
…Плюньте с чистой совестью в лицо тому, кто считает, будто перед тем, как начать уличную драку, следует произносить долгие монологи с наездами и претензиями. То есть, это, конечно, бывает, но только в том случае, когда жертву хотят раздавить морально. Если необходимо нанести максимальный физический ущерб за минимальное время, никто не утруждает себя пояснениями вроде «зачем» и «за что».
Он бросился на меня из какой-то щели между домами. Первый удар в лицо я бездарно прохлопал. Отлетел к стене. Силой моего противника боги не обидели, так что на земле я оказался довольно быстро. Он подскочил, надеясь закрепить успех. Конечно, запинать лежачего – святое дело. Я поймал его за ногу, дернул. Мы покатились по земле.
Момент, когда появился нож, я пропустил.
Просто ситуация сразу переросла из уличной драки в борьбу за жизнь. Лезвие плясало перед глазами. Я не помню, в какой момент теплая рукоять перешла в мою ладонь. А вот какой податливой бывает человеческая плоть под напором железа, запомнил очень хорошо.
Навалившееся на меня тяжелое тело обмякло. Я спихнул его и поднялся с асфальта. Моросил дождь, ветер бросал пригоршни капель в лицо. Неожиданно зажегся, мигнув, одинокий фонарь. В его свете я смог разглядеть нападавшего. Голубые остановившиеся глаза, каштановые волосы, знакомая куртка. Ал. Этого следовало ожидать.
У моих ног лежал труп с ножом в животе. Крови на руках, вопреки ожиданиям, не было.
Только грязь.
Я прекрасно понимал, что без документов и денег далеко не уйду при всем желании. Значит, надо было вернуться к Лори и забрать рюкзак. Вот только как? Обычно, если хозяин уже закрывал дверь бара, я просто звонил в квартиру. Мне открывали, я никогда не задерживался настолько, чтобы приходилось будить кого-то. Но сейчас этого лучше не делать.
Побродил вокруг дома и обнаружил ведущее в полуподвал окошко. Надеюсь, мне удастся провернуть один старый фокус… Я нашел в кармане подобранный на заводе кусок тонкой проволоки. Согнул конец в петлю и просунул в щель между створками окна. Повезло, что у хозяйственного Лори не дошли руки до ремонта подсобок. Иначе фиг бы у меня что-то получилось. Так, где там у нас шпингалет… Внезапно в окне квартиры надо мной вспыхнул свет. Я рефлекторно вжался в стену, но желтый прямоугольник, лежащий на земле, не перечеркнула человеческая тень. Просто кому-то надоело сидеть в темноте. Ага, есть! Я подцепил шпингалет и потянул его вверх. Толкнул раму и с грехом пополам протиснулся внутрь. Окошко оказалось кухонным, дальше – дело техники. Найти свою каморку и рюкзак в ней можно, не включая света. Вот и пригодилась параноидальная привычка никогда не распаковывать вещи…
Выбравшись, до угла дома я шел по стеночке, а там сорвался с места и побежал. Только мокрые ветви по лицу хлестнули.
Ночная дорога приняла меня, как принимала всегда. Я знал, что к рассвету уже буду далеко. А там поймаю попутку. Ала… Его тело не найдут до утра. Жителям Эйслета ничего не осталось от меня. Кроме короткого имени и моего преступления.
И никто никогда не узнает, как я стоял на темной улице с окровавленным ножом в руке. Не знаю, зачем я забрал его с собой. Хотел запомнить? Впрочем, об этом тоже никто не узнает.
Кроме меня.
Словно в ответ темное небо обрушилось проливным дождем.
Ночь, в которой стали тенью города…
Зачистка проведена успешно, – Дэй стоит перед полковничьим столом, отчитываясь на правах старшего нашей двойки. – Территория вполне пригодна для заселения и восстановления производства. На первых порах я бы предложил усилить патрули, пока народ не обживется.
Нет, все-таки докладывать так, как велит устав, он никогда не научится. Да и выправка у него явно не та. Не то чтобы кто-то требовал, просто я не раз замечала, как наши офицеры иногда переглядываются с удрученным видом. Нелегко им к такому привыкнуть. И на что хочешь спорю – Дэй тоже замечает. Но останавливаться явно не собирается. Полковник – полуседой человек с почти квадратными плечами – задумчиво кивает.
– Надо отметить на карте районы, где необходимо восстановление городских коммуникаций. Отдохнете – займетесь.
– Да, конечно.
И опять – безупречно вежливо и точно, но совершенно не так, как следовало бы отвечать в армии. Впрочем, мы и не в армии. Да, на Базе заправляют всем военные – без их опыта у нас никогда бы не получилось удержать от развала остатки страны, но назвать ее военной организацией было бы перебором. Просто люди, которые в самом начале череды катастроф решили делать что-то не только для себя, но и для других.
– Можете идти.
Мы выходим за дверь, спускаемся вниз и с облегчением плюхаемся на ступени крыльца. Интересно, чего больше хочется – в душ или спать? Впрочем, если остаются силы расставлять приоритеты, значит, не настолько вымотались. Значит, в душ.
– Рин, здоро́во! – слышу я голос Стэна, но его тяжелая загорелая рука хлопает по плечу не меня, а Дэя. – Ох, прости. Со спины я вас всегда путаю.
Это дежурная шутка. Длинноволосый парень и раньше выглядел с точки зрения большинства странновато, что уж говорить теперь. А прически у нас действительно одинаковые. Косы.
– Да ради всего святого, путай на здоровье, – ухмыляется Дэй. – Я просто буду знать, когда меня вдруг обнимут сзади, что это попытка пристать к моей девушке. И приму меры.
Смеемся. Даже удивительно, как был нам нужен этот смех после трех дней нервного напряжения и сна в обнимку с оружием.
– Ну как, удачно сходили? – озабоченно спрашивает Стэн. – Чистый район?
– Чистый, – отзываюсь я. – Поселок городского типа, если по старым картам смотреть. И даже почти целый. И ничего
– Духи перекрестков, – восхищенно произносит Стэн. – А ведь лет пять назад мы все здесь ютились, помнишь? А теперь и город восстановили, и электростанция у реки, и рабочий поселок.
Надо будет у Стэна спросить как-нибудь, что за духи такие. В нашей мифологии их нет, точно помню.
– Вы, кстати, домой собираетесь? Тут как раз машина в город идет.
Блаженная сонливость тут же слетает с нас.
– И молчит!
Дэй сидит на кровати и расчесывает влажные после душа волосы. Я не выдерживаю.
– Тебе помочь?
Он поднимает на меня взгляд. Сейчас, когда тугая коса расплетена, а камуфляж сменился джинсами и футболкой – потертыми, выцветшими, – еще сильнее заметна
Золотисто-карие глаза миндалевидного разреза на слишком правильном и тонком лице. Смуглая кожа. Слишком плавные движения, гибкое, но отнюдь не хрупкое тело. Слишком… Этого не спрятать в толпе, не обезличить формой. Я хорошо это знаю. У меня такие же глаза.
– Ну помоги.
Дэй садится на пол у моих ног, позволяя возиться с умопомрачительной гривой цвета воронова крыла.
– О, уже до пояса отросли, – комментирую я. Расческа легко скользит по тяжелым прямым прядям. Медитативное занятие.
– А я говорил, что тебя догоню. Тем более, что мне нравится…
Только я знаю, как хрупка может быть эта красота. Как грубеют руки от прикосновений к оружию, как четко ложатся шрамы на кожу.
Я собираю его волосы в сложный узел и закалываю своими шпильками. Получается интересно.
– Эй, что ты там делаешь? – он резко оборачивается, и созданная с таким трудом прическа разваливается. Я даже не пытаюсь сдержать улыбку – все равно не получится.
– Ах так, – дурашливое выражение лица Дэй безуспешно пытается превратить в строгое. – Ну держись.
После короткой борьбы на полу оказываемся уже мы оба. Я откидываюсь на спину с чувством выполненного долга. Сражалась до последнего. Дэй склоняется надо мной, черный водопад волос закрывает полмира. Я позволяю себе насладиться этим зрелищем. Словно отражение неожиданно обрело мужские черты. Нелепая шутка природы, создавшей двух идеально похожих существ. Иногда мне в голову приходит страшная мысль: сколько в этом самолюбования, а сколько истинных чувств?
Живут, правда, такие мысли недолго. До подставленного в бою плеча, до такого вот взгляда, до переплетенных пальцев.
Под утро нас разбудил стук в дверь. До телефонов в каждой квартире нам еще далеко – они только в учреждениях, в штабах и на складах. До электрических звонков – тоже. С электричеством периодически бывают перебои, на ночь его вообще отключают, так что возле зеркала я всегда держу пару самодельных свечей и фонарик с комплектом батареек.
На пороге обнаружился знакомый шофер с Базы.
– Привет, – я выглянула из-за плеча Дэя. – Что-то случилось?
– Ничего страшного, иначе бы подняли по тревоге, – вместо парня ответил Дэй. – Просто Джори срочно вызвали в госпиталь, и она не сможет поехать в Столицу за вакциной.
– И ехать придется мне, так? – я оглянулась на собранные «тревожные рюкзаки» у стены – старые привычки отмирают медленно. Если честно, мы не слишком торопимся их изживать.
– Вам двоим, полковник сказал, – вмешался шофер. – Без стрелка он машину не отпустит, а выходные потом догуляете.
Мы переглянулись.
– Ну что, пять минут на сборы?
Машина, которая должна была подбросить нас до Базы, оказалась перекрашенным в защитный цвет гражданским внедорожником. По дороге мне даже удалось немного подремать на плече у Дэя.
– Слышали, какой вам груз приготовили? – не здороваясь, спросил Стэн.
– Какой? – я ежилась на утреннем холодке, мечтая поскорее заскочить в штаб. – Мы же за вакциной едем.
– Волчью тушку. Полковник связался с каким-то светилом биологии, посылает ему для исследований.
– Сам связался? – присвистнул Дэй. – В лесу что-то сдохло, однозначно.
Не любит полковник ученую братию. Подозреваю, где-то в глубине души винит их в произошедших с планетой катаклизмах. Последний такой островок логичных объяснений для человека, представления о мире которого оказались вывернуты наизнанку.
– Так волк и сдох. – Стэн сегодня прямо-таки неприлично веселый. – Не без помощи автоматчиков, естественно.
– Меня больше волнует, как мы его повезем. Надеюсь, за двое суток он не разложится.
– И не встанет.
Я промолчала – в кладбищенских шуточках, которые так любят чистильщики, всегда ровно половина шутки. Все остальное – вечное «а вдруг?». Да и некогда болтать, нас полковник ждет.
– Особых инструкций, думаю, давать не стоит, – а полковник все равно напряжен, хоть и задание почти пустяковое. – Где склад, на котором вам медикаменты получать, знаете. Поедете на столичной машине, чтоб порожняком ее назад не гнать. Обратно – на нашем базовском грузовике, по времени как раз получится. Это – адрес ученого, которому нужно передать волка.
Профессор Гаэнар, – на тоненькую пачку накладных для получения груза ложится листок с написанным от руки адресом. – Там домашний еще указан, на случай, если в институте его не будет.
Гаэнар, Гаэнар… Не по его ли учебнику я к вступительному экзамену когда-то готовилась? Ладно, спросим.
– Вы на тушку тоже документы заполните, – просит Дэй, – а то прицепятся на въезде в город.
– Ладно, будут, – полковник склоняется над отпечатанным на старенькой машинке бланком. Я, пытаясь окончательно проснуться, разглядываю висящие над его столом карту местности и план Базы.
База – настоящая крепость. Я помню, как укрепляли бетонный забор вокруг бывшей воинской части, как наматывали новые витки колючей проволоки. Над забором вознеслись вышки, на них – пулеметы. Все деревья вблизи вырублены, чтоб увеличить обзор. От Восточных ворот убегает широкая дорога. Асфальт кое-где потрескался, и сквозь него упрямо пробивается жухлая зелень. По этой дороге приходят грузовики из Столицы и других городов. На вылазки мы ходим через Западные, в них упирается утоптанная многими ногами тропа, спускающаяся через поле к реке.
Там пейзаж вроде бы более мирный. Пологие берега речушки, поросшие жесткой травой. Лесок на том берегу. Деревянный мостик через эту самую речушку.
И черная вода. Абсолютно черная, не как по осени, а будто в реку краски или мазута налили. Отражения – смутными силуэтами.
Впрочем, я никогда не стремилась разглядывать в этих водах свое отражение.
Однажды, помню, мы возвращались с задания, и пришлось переходить речку ниже по течению, по камушкам. Никогда не забуду это ощущение: казалось, будто справа и слева от тебя не несколько метров глубины, а бездонная пропасть.
Было дело, наши научники уговорили кого-то из бойцов спустить с мостика ведерко и принести водички на анализ. Оказалось, обычная вода. Мутная и грязная, но не черная точно. Полковник тогда устроил разнос ученой братии, мол, нечего всякую дрянь на Базу таскать. А когда опыт с ведерком решили повторить, бечевка оборвалась, словно дернул кто-то. А, может, просто коряги на дне.
Мы ходим через этот мост каждый день. Речка отделяет прилегающую к Базе территорию от леса, живущего какой-то своей, непонятной, а потому опасной жизнью.
Если взглянуть на карту, окажется, что река почти параллельна ведущей в город трассе. Но река в конце концов распадается на ручьи и исчезает где-то в болотах, а дорога тянется и тянется все дальше на юг, разматывая пыльные километры. Мимо оживающих городов, мимо руин, мимо последнего форпоста, за которым начинаются пески, к морю. В край, солнце и ветер которого намертво въелись в кожу Дэя. Таков теперь мой мир.
Когда мы спустились во двор, Стэн и один из наших механиков уже заколачивали ящик с грузом. Я принюхалась – нет, разложением не пахнет.
– Не волнуйся, – утешил меня Дэй. – Стэн говорит, они его завернули в брезент и обложили пакетами со льдом. Так что как-нибудь довезем. Эй, шеф, – это уже незнакомому шоферу, – на ночь на Перевале остановимся?
– А где еще? – шофер мрачен и небрит. – Нет, если хочешь, можем хоть в чистом поле, но я предпочитаю есть горячее и спать в тепле, если возможность выпала.
Наконец ящик заколочен и погружен, документы аккуратно сложены в мой рюкзак, погода, дорога и груз обложены шофером не по одному разу. Можно ехать. Дэй запрыгивает в кузов и помогает влезть мне.
Двери закрываются. Следующая остановка – Перевал.
Трясясь в крытом брезентом кузове, красот дороги не увидишь. Разве что любоваться на убегающую назад полосу асфальта, но для этого надо откинуть брезентовый полог. Разговаривать тоже не хотелось. Впрочем, с Дэем можно просто молчать, завернувшись в одну плащ-палатку. Когда-то – вечность назад – мы могли валяться рядом на кровати, читая каждый свою книгу, или часами бродить по старым районам города, держась за руки. Машину равномерно потряхивает на выбоинах. Потом водитель сбрасывает скорость, слышится окрик охранника. Остановка. Стук в кузов.
– Вылезай, приехали!
…Не знаю, кто и когда назвал это место Перевалом. Может, так сокращали слова «перевалочная база». Когда-то это была большая охраняемая стоянка для дальнобойщиков. Со своей заправкой, небольшими магазинами и гостиницей. Теперь Перевал больше всего похож не то на передвижной цирк, не то на лагерь кочевого племени. Мест в гостинице давно уже не хватает для всех желающих, и вокруг нее лепятся палатки. В больших бочках сжигают мусор – на должном удалении от заправки, разумеется. Вокруг огня собираются люди – перекусить и поболтать. Кто-то спорит, кто-то негромко поет, кто-то уже откровенно клюет носом, не обращая внимания на шум и гам.
–…И когда ты решишь свернуть с этой трассы на проселок, вспомни: нет там никаких проселков. Только ответвления, но это широкие асфальтированные дороги.
– Ну к демонам твои проклятые проселки, – перебивает Дэя один из шоферов. – Мне завтра в рейс, между прочим.
Суеверный народ водители, я их понимаю.
– Могу про девушку на мосту рассказать, – меняет тему Дэй.
– Потом, – требуют из темноты, – ты про поворот закончи.
Шофер сплевывает в огонь и уходит ночевать в кабину.
– Если этот поворот все же увидел, то дави на газ, не вздумай остановиться. Даже просто посмотреть. И не дай боги увидеть, как там, за деревьями, свет фар мелькает.
– Так это что, призрачная машина? – ржет кто-то.
– Может, и так, – произносит Дэй, отстраненно глядя в пламя. – А может, это просто
– Так это правда? – тот же парень, что спрашивал про машину.
– Люди говорят – правда.
– А, – разочарованно тянет любопытный. – Я-то думал, ты сам видел…
– Кое-что и сам видел, – тон Дэя меняется, совсем чуть-чуть, и надо хорошо его знать, чтоб заметить это.
– О, другой разговор!
– Было мне четырнадцать тогда. Так получилось, что пришлось заночевать в склепе. Паршивый такой городишко: заправка, магазин да мэрия. Начало осени, дождь, как будто на небесах все трубы прорвало. И, как назло, пустые карманы. А под крышу-то хочется. В общем, бродил я по улицам, пока темнеть не начало, и вышел к кладбищу. Думал, хоть к сторожу попрошусь. И тут облом – нету сторожа. И сторожка запертая стоит. А склеп там действительно красивый, хоть и старый. Статуи у входа, двери резные. И дыра в крыше, как раз просочиться. Ну я и спрыгнул…
– Страшно небось было?
– Страшновато, конечно. Я даже прощения попросил. Ну, положено так, когда в заброшках ночуешь. Выбрал угол посуше, залег, долго всякие шорохи слушал, да так и заснул. Просыпаюсь среди ночи, гроза прошла, сквозь дырявую крышу звезды светят. Поворачиваю голову. И вот тут, ребята, было бы сердце послабее, там бы и помер. Смотрит на меня лицо с провалами глаз. Пристально так. Сцапал камень, да ему в лоб, – Дэй выдержал паузу. – Зеркало. Но у меня так руки тряслись, что я из склепа вылез и остаток ночи по округе шатался. Потом мне, кстати, рассказали, что раньше действительно в изголовье покойнику зеркало ставили.
Ну, чтоб душа себя увидела и вспомнила, а не нечистью стала. А утром я свое отражение в витрине разглядел и понял: даже если там какие упыри были, все разбежались. После той ночевки мной не только живых, мертвых – и тех пугать можно было. Взрыв хохота.
– А еще знаешь?
– А как же. Про хранителя струн слышали? Мне один уличный музыкант рассказывал…
Истории у Дэя всегда разные. Люди любят страшные и красивые сказки умершего мира. Возможно, потому, что на смену им явилась не менее страшная явь. В истории, рассказанные Дэем, никогда не попадает ничего из нашего боевого опыта. Чистильщики… Боевая двойка. Боец и медик. Чуть ли не с первого года Ржавчины – а ведь шесть лет прошло. Кого-то из наших мы подбирали потерявшими разум, кто-то пропал без вести. А мы живы. То ли везение, то ли особый склад ума, позволяющий не пускать в себя безумие неисследованных территорий…
–…Кто-то говорит, что уличного музыканта случайно застрелил выбегающий из банка грабитель. Кто-то – что у него было слабое сердце, и однажды он просто упал на асфальт, выронив гитару. Но все сходятся в одном: иногда, когда идет дождь, в подворотне можно услышать тихую мелодию. Если пойти на звук, она станет громче и четче, но гитариста ты так и не увидишь. Если хватит смелости идти дальше, в абсолютно незнакомом дворе ты увидишь пустой гитарный кофр. Мелодия достигнет своего пика и смолкнет. В кофр нужно положить подношение. Монету, браслет, брелок от ключей, пластиковую зажигалку, шпильку – что угодно.
– Шпильку-то нафига, он же не девка?
Дэй встряхивает головой, перебрасывая на грудь толстую косу.
– Вопросы?
– Ты не хвастайся, ты дальше рассказывай. Зачем это нужно?
– Затем, что за хорошую музыку не грех и заплатить, – пожимает плечами Дэй, – а у музыканта, который это сделал, струны дольше не рвутся.
– А кто не заплатил?
– Думаю, тот, кто не хочет платить, музыку и не услышит. Даже если она будет играть прямо над ухом. Ходили же люди мимо гитариста, не обращая внимания, пока он был жив.
Холодный город под дождем и плачущая в подворотне гитара. Есть в этом что-то завораживающее. Я тоже люблю красивые и страшные сказки. А может, Дэй просто умеет их рассказывать…
До Ржавчины в Столице я не был ни разу – сказалась моя нелюбовь к мегаполисам. Говорят, нынешний город – лишь тень былой красоты. Не знаю. Мне не с чем сравнивать, разве что с пожелтевшими открытками. Рин как-то сказала, что Столица напоминает ей сломанное украшение из бабушкиной шкатулки.
– Находишь его на самом дне, понимаешь, что оправа искорежена, половины камней недостает, серебрение облезло, а цепочки запутались. И все равно красиво.
Мне бы такое сравнение и в голову не пришло за неимением бабушкиной шкатулки, но, пожалуй, лучше и не скажешь. Ажурные пешеходные мосты, перекинутые над перекрестками улиц, – та самая искореженная оправа. Остовы так и не восстановленных зданий – следы выпавших камней. Выгоревшая краска стен – облезлое серебрение. Драгоценность, брошенная на развилке дорог.
Когда мы добрались до склада, оказалось, что придется подождать часа три, пока груз по нашему заказу соберут и упакуют.
– К профессору? – сощурилась Рин. – Мне очень хочется узнать, кто ему сказал, что поступающим в университет нужно все объяснять в таких зубодробительных выражениях.
– Думаю, это было первой проверкой, – предположил я. – На терпение.
Шофер согласился подбросить нас до здания института. Если бы отказался, я бы открутил ему что-нибудь жизненно важное: прыгать с тяжеленным ящиком по улице не хотелось совершенно.
А вот дальше началось шоу.
Когда мы добрались по данному полковником адресу (это был главный корпус), высокие двери оказались заперты. Мы обошли здание вокруг, обнаружили черный ход, но седенькая вахтерша пояснила нам, что профессор Гаэнар здесь появляется только иногда, а искать его нужно в другом корпусе совсем по другому адресу.
Мы долго петляли по каким-то совсем уж узеньким улочкам, пока не обнаружили голубой двухэтажный домик в старинном стиле. На фасаде белели многочисленные сколы отвалившейся штукатурки. Здесь было пооживленнее. Я поймал за рукав тоненькую девушку в потертом черном костюме.
– Простите, мы ищем профессора Гаэнара. Где его кабинет?
– Левый коридор, сто шестой. Только его нет.
– Как, опять? – вырвалось у Рин.
– Девушка, – убедительно попросил я, – найдите нам, пожалуйста, профессора Гаэнара. Он должен получить груз. Там материал для исследования, – я кивнул в сторону ящика, который мы с шофером втащили в холл.
Девушка кивнула и исчезла где-то в переплетении институтских коридоров. Я огляделся в поисках стульев или хотя бы удобного подоконника. Ага, как же. Тогда мы с Рин уселись прямо на ящик, прислонившись к стене. Странно, у меня с утра такое чувство, будто чего-то не хватает. Только сейчас понял – чего. Автомата. В Столице их запрещено носить всем, кроме гарнизона. Вроде бы и задание выполняем, а с собой только пистолеты, будто у себя в городе по улице идешь. Вот и привык к оружию, как к части тела. Несколько лет назад, кстати, обзавелся вторым пистолетом. Шикарная трофейная машинка с минувшей войны. Подобрал на одном задании в куче досок, некогда бывших чьим-то письменным столом, игнорируя все приметы и возможную судьбу предыдущего владельца. Забавно. В семнадцать я считал себя в принципе неспособным выполнять чьи-то приказы и носить форму. Я перевел взгляд на Рин и улыбнулся. А в шестнадцать не мог представить, что буду просыпаться рядом с одной и той же девушкой, при этом ощущая себя счастливым.
– Чему улыбаешься?
– Да так. Понял, что счастье – штука на редкость простая. И достижимая.
– Ценное наблюдение, – она склонила голову мне на плечо. – Я не шучу, правда ценное. Вот только, чтоб до некоторых это дошло, пришлось мирозданию пошатнуться.
– Ничего, выправим.
– Молодые люди, вы ко мне? – из коридора вынырнул седенький невысокий человечек в белом халате. Чем-то таким старым, полузабытым повеяло от этой фразы. Как будто мы с Рин пришли пересдавать экзамен. Это при том, что я в университете вообще не учился.
– К вам, если вы профессор Гаэнар, – я неторопливо поднялся. – Только найдите какого-нибудь лаборанта, чтоб помог ящик дотащить.
На заданиях не получается жалеть друг друга, любое послабление напарнику может оказаться гибельным. Дал поспать подольше – не выспался сам, а потом в решающий момент подвел измотанный организм, и нажал ты курок на полсекунды раньше или позже. Но чтоб я позволил Рин тащить груз вместе со мной, когда рядом имеются молодые здоровые парни…
Лаборант нашелся быстро, видимо, профессор Гаэнар обладал определенным весом в этом научном бедламе. Пришлось спускаться в полуподвал, где обнаружился небольшой кабинет и холодильник вроде тех, что раньше стояли в моргах. Сейчас-то умерших чаще сжигают. Раньше все боялись какой-то заразы, да и места для кладбищ не было, а теперь, кажется, это стало традицией. Не самый плохой вариант погребения.
– Помочь вам ящик вскрыть? – спросила Рин. А что, время у нас еще есть, а профессор крепким не выглядит…
– Буду вам очень благодарен, леди…
– Ринара Сайлас, – Рин редко представляется полным именем, но, кажется, институтская атмосфера подействовала и на нее.
– Дэй Райнен, – надеюсь, мужику хватит такта избавить нас от вечного удивления окружающих: «Ох, я думал, вы родственники!». Такта хватило. Мы содрали с ящика крышку, пакеты со льдом отправились в мусорку, и на свет белый был извлечен труп волка. Морду буквально вспороло очередью, о сохранности глаз можно было даже не заикаться, да и череп достанется здешним исследователям не в идеальном состоянии. Этого зверя убивали долго. Рин, изучавшая биологию, когда-то объясняла мне, что таких тварей в природе в принципе существовать не может. Что они раза в два-три крупнее обычных волков. Что для дикого зверя нехарактерно нападать на человека, если этот зверь не голоден и его потомству ничто не угрожает. Что не бывает мутаций в первом поколении, да и во втором не такие заметные. Что… Но все эти выкладки опровергала лежащая перед нами мертвая зверюга, начисто лишенная той дикой красоты, которую я видел в кино. Созданная из мяса и костей машина для убийства.
– Это его еще удачно уложили, – объяснил я. – Повезло, что он был один, обычно стаями бегают.
– То, что волк вышел из леса, да еще так близко к одной из баз, тревожный признак. Думаю, потому полковник и обратился к вам, – Рин теребит кончик перекинутой на грудь косы. Профессор хмурится, его благодушие как ветром сдуло.
– Значит, результаты исследования нужны как можно скорее, я правильно понимаю? Хоть одну живую особь бы для анализов. Нет, я не дурак, чтобы думать, что их можно легко и без жертв поймать. Но в таких случаях положено отмечать миграции, ареалы обитания и еще много факторов. Нужны полевые исследования.
– С этим будут проблемы. С исследованиями на «диких» территориях. Там есть вещи опаснее волков. И куда менее подчиненные логике.
– Молодой человек, так вы чистильщик?
– Мы оба, – отзывается Рин, демонстрируя выцветшую черную повязку на рукаве – единственный положенный нам знак отличия. – Почему это вас так удивляет?
– Если честно, я представлял вас несколько иначе.
Кем-то вроде элитного спецподразделения.
Ага, если бы.
– Внешность обманчива. – Рин пересекает маленький кабинет и берет со стола раскрытый на чистой странице блокнот. – Что именно о волках вас интересует? Тут два живых свидетеля…
– Вам никогда не приходило в голову, что вы особые люди? – спрашивает профессор, отставив в сторону чашку.
Стихийный сбор информации перешел с столь же стихийное чаепитие.
– Чем именно особые? – Дэй безмятежно щурится на солнце за полуподвальным окном. При нашей работе начинаешь ценить каждую минуту покоя.
– Вы приходите в новый район, а творится там не пойми что…
– Вообще-то да. Спасибо, если дождь сверху вниз идет, – я честно пытаюсь понять, куда он клонит. О том, как приходится работать на неисследованных территориях, мало кто знает, кроме самих чистильщиков. Знают военные, читающие наши отчеты. Всем прочим в отсутствие газет и телевидения приходится довольствоваться слухами. Этот способ передачи информации пережил конец света и, кажется, переживет века.
– Вот. А вы приходите, исследуете, наносите на карту…
– Стреляем, – добавляет Дэй, не меняя интонации.
– Стреляете. После вас приходят те, кто восстанавливает дороги и коммуникации, помогает выжившим, если они есть. Район заселяется. И странности уходят. Вы же мир заново творите! Меняете так, что он становится нормальным и привычным. А захотели бы – могли солнце зеленым сделать или доисторических животных развести.
Хм. Подозреваю, у любой изменчивости есть свои пределы. Но у профессора горят глаза, он готов с жаром отстаивать новую гипотезу. И мне вдруг становится жалко лишать пожилого уже человека им самим созданной сказки.
– Нет уж, спасибо, – Дэя перспектива явно не впечатлила. – Мы лучше сделаем мир безопасным. Для всех. Ну, кроме идиотов, сующих пальцы в розетку или не ставящих оружие на предохранитель.
– Эмоционально. Скажите, Дэй, сколько вам лет?
– Двадцать три года.
У нас разница в возрасте – всего несколько месяцев. Мало кто верит, а тот, кто верит, обычно жалеет, что мы родились не в один день. Просто так, для полноты сходства.
– Я думал, меньше. Чем опаснее эпоха, тем раньше взрослеют люди. Напомнило мне это одну старую историю… Слышали когда-нибудь легенду об ахан?
– О ком? – переспросил Дэй, на секунду опередив меня. Какие-то магические существа, если ничего не путаю.
– Ахан. Детях, рожденных смертными женщинами от существ из Иного мира.
Точно! Мифологическая энциклопедия – большая, в плотном черном переплете, с верхней полки родительского книжного шкафа. Кажется, к этой статье еще прилагалась картинка с черноволосым всадником в алых доспехах. Цвета запекшейся крови.
– Что-то такое было, – вспоминаю я. – Про Тайрина Черного Стрелка говорили, что он из рода ахан, но за точность цитаты не ручаюсь и ссылку на академическое издание старинных баллад не дам.
– И кому же отцы ходили бить морды за позор дочерей? – заинтересовался Дэй. – Что? Я просто сочувствую бедным демонам.
– Обычно – соседскому парню, – профессор остался невозмутим. – Ахан не всегда рождались в первом поколении. Иногда проходило много лет, а потом вдруг в обычной семье в законном браке появлялся ребенок, не похожий ни на мать, ни на отца. Кровь жителей волшебного мира может спать очень долго…
– И что с ними делали? – когда-то я много читала об обычаях Темных веков, и они не отличались гуманностью. Четвертование, колесование… А уж если сделать скидку на неизбежную романтизацию эпохи авторами подростковых приключенческих книжек, в сухом остатке получается на редкость мало приятного.
– Иногда убивали. Иногда они становились деревенскими знахарями или колдунами. Второе даже чаще, потому что крестьяне предпочитали не портить отношения с магической родней. Ну и вечный деревенский прагматизм: пусть уж хоть на что-то сгодятся. «Дети ночи и тумана, пьющие лунный свет», – процитировал профессор. – Правда, красиво? Так вот, в некоторых регионах верили, что ахан рождаются перед серьезными потрясениями. Войнами, эпидемиями. Что их появление как-то уравновешивает надвигающуюся беду.
Это еще одна причина, почему их редко убивали, хотя желающих иметь с ними дело было немного.
Интересно, а какой-нибудь заковыристый способ убить на всякий случай придумали? Наверняка был. Причем именно такой, чтобы ни убийцу, ни всю деревню не зацепило посмертным проклятием. Брр, что-то я не хочу об этом думать.
– И вы хотите сказать, что чистильщики – кто-то вроде ахан? – я качаю головой. – Не сходится. Во-первых, далеко не все из нас встретили катастрофу юными.
Так что пункт «рожденные незадолго до страшных со бытий» не проходит. А в изменении мира, пожалуй, есть доля истины. Но, думаю, волшебной крови для этого было бы маловато. Нужно, скорее, понимание того, что вещи иногда не такие, какими кажутся. И желание что-то исправить.
Когда мы выходим от профессора, у нас еще остается время до получения груза.
– Может, поедим нормально? – предлагает Дэй. – Чай – это, конечно, хорошо, но хотелось бы чего-то посущественнее.
– Ну, пошли, – перед уходом я пообещала Гаэнару, что буду отсылать ему любую информацию, связанную с волками, и теперь прикидываю, с кем из наших будет лучше поговорить. Здравствуйте, подзабытые со школы дневники наблюдений, сравнительные таблицы и прочий аналитический материал.
Дэй лезет в карман за карточками на питание.
Столовую мы находим ближе к центру, в помещении бывшего бара. Вывеска с наполовину разбитыми, наполовину сгоревшими лампами все еще украшает фасад здания. Дэй вдруг оглядывается через плечо.
– Подожди меня внутри. Я сейчас.
Говорят, когда-то в этом парке в центре Столицы назначали свидания влюбленные. Большой стенд в центре тоже был поставлен для них. Раньше там оставляли открытки с признаниями и договаривались о встрече. Теперь – писали записки для потерянных друзей, родных, сослуживцев. Когда не помогали хаотично вывезенные архивы, люди шли сюда, храня хрупкую надежду, что близкий человек жив, что однажды его занесет в Столицу.
Я вытащил из нагрудного кармана лист с фамилиями
Странички блокнотов разных форматов, оборотные стороны старых документов, листы ученических тетрадей…
Взгляд зацепился за знакомую фамилию. Один из наших бойцов. Перечитал – ошибки нет. А почерк-то женский… Я открепил бумажку и спрятал в карман. Главное, чтоб мужик с ума от счастья не сошел. Этот клочок по нынешним временам – дороже золота. Всего записок для народа с нашей Базы оказалось три. Теперь всю дорогу буду судорожно хвататься за карман – не дай боги потерять. Три записки – это даже не щедрый улов. Это сокровище.
Я задумался. Оторвал нижний край листа со списком, вытащил обломок карандаша.
Что еще написать? Друг? Нахальство. Сын? Просто сволочизм. Жена ушла от Эстерфа Райнена, забрав ребенка, – во всяком случае, так говорили в части. Не стоит давать человеку фальшивую надежду.
Подписаться старым именем? В детстве я шипел, как рассерженный кот, стоило кому-то кроме родителей и учителей так меня назвать, так что не факт, что его кто-то запомнил. Кем я прихожусь человеку, который учил меня стрелять и драться, и чью фамилию я присвоил?
Ладно. Хватит ежей против шерсти гладить.
И номер базы – нынешняя замена почтового адреса.
Вспомнит – так вспомнит.
– Оу. А что такая девушка делает здесь одна? – чужая ладонь нахально ложится мне на плечо.
– Определенно ждет не вас, – я стряхиваю ее и оборачиваюсь. Мужчина не пьян – алкоголь выдают по карточкам, и запьянеть от такой дозы нереально, так что это обычная распущенность. Дома бы такого просто не произошло: там слово «нет» понимают куда лучше. Может, дело в том, что в непосредственной близости от неисследованных территорий многие женщины и девушки привыкли работать и сражаться наравне с мужчинами – и от хрупкой вроде бы девчонки можно получить по физиономии. Может, там у людей в голове прочнее засели законы первых лет Ржавчины, обещающие за насилие, разбой и убийство одно наказание – расстрел на месте.
– Да ну? – приставучий тип сделал попытку меня обнять, я отстранилась.
– Не надо этого делать.
– Красавица, ну что ж ты такая злая?
Столовая почти пуста, только у входа сидит пожилая женщина в потертом деловом костюме, допивает чай и просматривает какие-то документы. Даже парень за стойкой ушел куда-то в сторону служебных помещений. Идиотская ситуация. Девица с пистолетом не может урезонить приставшего нахала. Будь на моей камуфляжке хоть какие-то знаки различия – навязчивого кавалера как ветром бы сдуло. Но выгоревшую черную повязку на рукаве замечают не все. А форма… Мало ли кто ее носит? Да и личное оружие многим разрешено. Не стрелять же, в самом деле. Пощечину отвесить? Или припугнуть?
– Думаю, вам не нужны проблемы с патрулем. Может, разойдемся тихо и мирно?
Мужик широко улыбается.
– Да не вопрос, ясно, что у нас все полюбовно будет.
Он идиот?!
– Эй, отвали от моей девушки, – вернувшийся Дэй как раз расслышал последнюю фразу. Мужик повернулся к новому источнику звука в комнате. Недоверчиво уставился Дэю в лицо.
– Твоя… Кто? Девушка? Ты что, трахаешь свою сестру?!
Точно идиот.
Дэя обычно недооценивали как бойца. То ли слишком велик был контраст с профессиональными военными, то ли люди и вправду настолько обманывались первым впечатлением. Вздрогнула и оторвалась от бумаг женщина, удивленная грубым словом. Неуклюже осел на пол любитель случайных знакомств, получив короткий и жесткий удар в лицо и недоверчиво разглядывая капающую из разбитого носа кровь. На чисто вымытом зеленом кафельном полу алые капли вдруг показались неестественно яркими.
Входная дверь распахнулась, глухо стукнула о косяк.
– Что здесь происходит? – парень с сержантскими нашивками обвел взглядом помещение. За его спиной на крыльце переминались еще двое бойцов. А вот и патруль. Сменились с дежурства, зашли пообедать, а тут немая сцена. Хаоса в происходящее добавил подавальщик, выскочивший из кухни с обрезом в руках.
– Тьфу ты. Я думал, тут драка намечается, – и виновато попытался пристроить оружие под стойку. Правильно, тут и так концентрация огнестрела на единицу территории зашкаливает. Сержант пригляделся к нарукавным повязкам.
– Что, парень, после неисследованных территорий крышу сорвало?
Его форма ничем, кроме нашивок, не отличается от нашей, разве что гораздо новее. Ну да, ему явно не приходилось отстирывать ее после купания в болоте. Боги, какое ребячество, вроде вражды пехоты и флота. У них своя задача, у нас своя.
– Нет, он приставал к моей девушке. – Дэй с видом оскорбленной невинности вскидывает подбородок.
– Это правда, – вдруг вмешивается женщина в деловом костюме. – Он к девочке лез и лез, я уж думала, скоро руки распускать начнет. Ну а потом такое сказал, что повторить гадко…
Ого. Готова была поклясться: человек с головой ушел в работу, не замечает ничего вокруг. Интересно, кто она, контрразведчица на пенсии?
– Офицер, мужчина действительно повел себя… неадекватно, – вклиниваюсь я.
– Документы, – бесстрастным тоном требует сержант. Я вдруг проникаюсь к нему сочувствием: пообедать – и то нормально не дают. – Ты, – кивок в строну избитого, – тоже.
На белую пластиковую столешницу ложатся наши удостоверения, командировочные листы, накладные на груз и паспорт неудавшегося ухажера. Сержант переписывает данные в блокнот. Затем просит предъявить документы женщину, она охотно подчиняется, попутно продолжая пересказывать увиденное второй или третий раз. Сержант морщится.
– У вас есть к нему претензии?
– Нет, – отвечаю я. – Мы все равно сегодня уезжаем. На лице сержанта явно читается облегчение. Не придется оформлять протокол, записывать показания внимательной дамы. Раньше за нарушение общественного порядка светил штраф, теперь сообщают на место работы, и начальник накладывает взыскание сам – например, в виде лишних рабочих часов.
– Тогда свободен, любитель острых ощущений.
Кто-то из бойцов, сжалившись, дает мужику носовой платок.
– Извините, девушка, – неожиданно оборачивается он, – дурь нашла.
Конфликт исчерпан, сержант устало плюхается на стул.
– А теперь я, наконец, намерен поесть – и все твари Иного мира меня не остановят.
– Прошу прощения за это шоу, – говорит Дэй подавальщику, принимая у него пластиковый поднос с тарелками. Тот неопределенно пожимает плечами, мол, ничего, бывает, я бы за свою подругу тоже вступился.
В золотистых глазах Дэя медленно тает отражение холодных улиц, теперь уже сгинувших, где оказаться с десятком переломов в канаве было настолько же простым делом, как поймать попутку на трассе.
– Тебя можно оставить одну хоть ненадолго? – вопрос задан без раздражения, больше из любопытства.
– Можно, я бы справилась.
–…Чистильщики, что с них взять? – долетает до нас обрывок разговора. – Они, брат, такое видят, что недолго и с катушек слететь.
Дэй старательно прячет улыбку.
– А вдруг она и вправду его сестра?
– Может, и так. Хотя фамилии в документах разные. Я ж говорю – ненормальные. А может, мир их так меняет, что на одно лицо становятся.
Теперь уже мне приходится приложить максимум усилий, чтобы не заржать в голос.
…Ящик. Фанерный, хотя раньше медикаменты паковали в картонные. Я знаю, изнутри хрупкие коробочки с ампулами переложили ватой.
Я смотрю на него с жадностью все время, пока мы заполняем документы и ставим подписи. Это шанс. Шанс для многих детей выжить и вырасти здоровыми.
Переглядываюсь с Дэем. Слова тут не нужны, он и так прекрасно знает, о чем я думаю.
Четырехлетней давности эпидемия. Трое детей и мужик-работяга, которому не повезло не переболеть этой гадостью в детстве. Да, жертв было больше, но эти – у меня на руках. Единственное, кажется, чего у нас тогда было вдоволь, так это дезинфицирующего раствора. Я почти не появлялась дома, боясь заразить Дэя. Он, правда, уверял, что у него иммунитет к любой болезни, что он большую часть жизни обходился без прививок, но рисковать все равно не хотелось.
Жертв было намного больше.
Особенно в других регионах.
Погрузив ящик, мы запрыгиваем в кузов, закутываясь в плащ-палатки. Не факт, что удастся поспать, но уж точно не замерзнем.
– Расскажи мне что-нибудь, – просит Рин.
– Например? – я запускаю пальцы в ее растрепавшиеся волосы. «Дети ночи и тумана, пьющие лунный свет…». Все-таки с учеными общаться – себе дороже. Так мозги закрутят, что двойное дно будешь в банке с тушенкой искать.
– Ты же столько историй знаешь. Дорожную легенду какую-нибудь.
– Да ну их, эти ходячие трупы. Давай я тебе сказку расскажу. Добрую.
Но ждет дорога и зовет Бродяжьим роком меченных…
Картинка, однако. Сижу на подоконнике, обнаженный по пояс, честно пытаюсь сохранить непринужденную позу. Распущенные волосы щекочут плечи. По мастерской гуляют сквозняки.
– Долго еще?
– Терпение – это добродетель, – на миг отрывается от альбома Конрад.
Если оно оплачено – тем более. Я посмотрел вниз, на улицу. Целые потоки воды с шумом обрушивались с крыши, у старых водостоков бурлило, как в водоворотах.
Пару дней назад, когда я шатался по здешнему базару, на меня налетела женщина. Рыжеволосая, в черном шерстяном платье, бледно-голубые глаза за толстыми стеклами очков кажутся огромными. Из ее корзинки посыпались овощи и какие-то бумажные пакетики. Я наклонился, помогая ей собрать разлетевшиеся покупки.
– Спасибо, мальчик. Я такая неуклюжая.
– Не стоит благодарности.
Вдруг ее взгляд задержался на моем лице.
– Мальчик, подожди, – тонкие пальцы с несколькими серебряными кольцами ухватили меня за подбородок.
– Леди, я ничего у вас не крал, – слабо запротестовал я. Но она меня даже не услышала.
– Нет, ну какой типаж. Скулы, разрез глаз… Скажи, ты красишь волосы?
– Нет, – я никак не мог понять, куда она клонит.
– Прекрасно, прекрасно, – пробормотала женщина в очках. – Идем.
– Куда? – но она уже схватила меня за запястье и потащила. Я бы, конечно, мог вырваться, но не устраивать же драку с женщиной.
Мы свернули в сторону от базара, туда, где асфальт сменился старой булыжной мостовой. Это был район старинных особняков, сейчас обветшавших и сдаваемых внаем как многоквартирные дома.
Дом, к которому она меня привела, оказался выстроен прямоугольником вокруг дворика с несколькими чахлыми деревьями и пустым бассейном. Вниз со второго и третьего этажей вели металлические лестницы вроде эвакуационных, явно пристроенные позже.
Мы поднялись по одной из них. Женщина толкнула дверь с написанным краской номером двадцать девять. За дверью оказалась полутемная прихожая.
– Конрад! – крикнула моя спутница. – Я нашла модель.
…Конрад и Мередит не были мужем и женой. Они вообще парой не были, как, впрочем, и родственниками. Творчество объединяло их куда прочнее. Официально студией была та большая комната, на деле же наброски и готовые работы давно рассыпались по всей квартире.
Поначалу мне было даже как-то неловко брать у художников деньги. Улица быстро учит не отказываться от того, что само плывет в руки, но получать плату за то, что ничего не делаешь…
– Брось, – уговаривал меня Конрад, – ты тратишь свое время, в которое мог бы подработать. Так что это всего лишь компенсация, к тому же не очень большая.
Тогда я стал помогать Мередит по хозяйству. Нес покупки с рынка, чистил овощи на кухне – к слову сказать, получалось у меня куда лучше, чем у нее.
Жители особняка напоминали мне не соседей, а большую, очень шумную семью, часто ссорящуюся и столь же часто мирящуюся. Художники, как Мередит и Конрад, уличные музыканты и актеры, была даже парочка журналистов из городских газет. Теперь я понимаю, что роднило меня с этими людьми. У них была профессия, деньги, крыша над головой, но жили эти люди улицей. Стихийными ярмарками под открытым небом, уличными представлениями и выставками, городскими новостями. Улица была их подлинным домом, источником дохода, холстом, вдохновением и выставочным залом.
Я научился куче не самых нужных, но интересных вещей. Делать реквизит, смешивать краски, грунтовать холсты. Этим даже можно было немного подзаработать. Периодически Мередит сбивалась с ног, разыскивая меня по всему дому.
А еще мне давно не удавалось нормально почитать. Не урывками после работы или в ожидании автобуса.
Я, оказывается, успел забыть, каково это: сесть и прочитать книгу. Не следя за временем, не борясь со сном. Этим вовсю пользовался Конрад, когда работал над картиной. Шикарный способ удержать меня в одной позе несколько часов.
Странное ощущение: когда мы с ним вместе что-то делали, он рассказывал байки из своей жизни, расспрашивал меня, обсуждал со мной книги или свои работы. Но стоило ему занять место за мольбертом, как моя личность для Конрада исчезала. Я становился предметом, случайным образом, данным художнику для воплощения его замысла.
Праздновали в этом странном доме часто. Дни рождения, выставки, удачно поставленную пьесу, официальные праздники… Эти люди умели веселиться, но любили и работать. В тот раз отмечали помолвку. Накрывали большой стол во дворе, почти все жильцы что-то готовили, кто-то включил проигрыватель на полную мощность и выставил колонки в открытое окно.
– А бокалы-то мы еще в прошлый раз Аннабель одолжили, – вспомнила нарезающая фрукты Мередит. – Дэй, может, сходишь, а то я зашиваюсь с этой готовкой?
– Куда?
– Лестница, которая в палисаднике начинается. Второй этаж. Если никого не будет, возьмешь в кухне, на подоконнике. Красная такая коробка.
– Сейчас.
Я ссыпался по лестнице во двор. Вообще-то, существовало еще несколько лестниц и переходов внутри самого дома, но пользоваться ими никто не любил. Часть дверей была заколочена, чтобы хоть как-то разделить квартиры. Попетляв по коридорам, можно было выйти на старый и непонятно на чем держащийся каменный балкон, лепившийся к внешней стене здания. Особняк строил в конце позапрошлого века какой-то богатый псих, и на планировке это отразилось не лучшим образом. Палисадник явно разбили намного позже, отгородив угол внутреннего двора. Там в старых автомобильных покрышках росли неизвестные мне ярко-розовые цветы, а по стене змеился дикий виноград. На площадке второго этажа стоял ящик с такими же цветами, как и в палисаднике. Я постучал в облупившуюся дверь.
– Можно? Тишина.
– Аннабель? Вы дома?
Хм, а дверь и вправду не заперта. Впрочем, закрытая дверь для этого дома – редкость.
– Эй, я войду?
Нет ответа.
В прихожей было почти пусто. Висел на вешалке темно-синий летний плащ, в угол была сдвинута уличная обувь. Планировка такая же, как у Конрада и Мередит. Значит, кухня – там. Чисто, но есть этакий творческий беспорядок. Посуду здесь явно мыть не забывают, но часто занимаются на кухне чем-то, кроме готовки и еды. На столе – кружка с недопитым кофе, рядом – нитка непрозрачных зеленоватых бусин неправильной формы. Подойдя ближе, я увидел, что конец нити продет в иголку.
Ага, вот и коробка на подоконнике. Я поднял крышку – вдруг там не бокалы, а, скажем, стратегический запас конфет к чаю? Или нитки для вышивания? Но нет, под утренним солнцем блеснуло тонкое стекло. Я сунул коробку под мышку и уже собирался уходить, но мой взгляд вновь упал на недоделанное украшение.
Что-то оно мне напоминало. Нет, я ж не девчонка все-таки, бусы и прочая дребедень мне неинтересны. Понял только тогда, когда взял безделушку в руки. Такие камешки приносило морским приливом. Целую вечность назад. Только там они были в каком-то сероватом налете, вперемешку с ржавыми гайками, пивными пробками и прочей гадостью. А эти лежат уютно на кухонном пластике, чистенькие и отполированные, чуть ли не подмигивают.
Как и всегда при воспоминаниях о доме, настроение ушло в минус.
– Не останавливайся, – дружелюбно посоветовали от двери, – стырил сервиз, тырь и побрякушку.
Женщина прислонилась к косяку. Видимо, только что вышла из ванной. Мокрые светлые волосы отброшены за спину, на голубом халатике капли воды расплылись темными кляксами. На халатике, ага. Голубой такой, шелковый, заканчивается… значительно выше колена. А дальше – ноги. Красивые ноги, длинные, и… Надеюсь, я не очень заметно краснею?
– Меня Мередит послала.
– Далеко? – женщина явно развлекалась.
– Да уж не близко. – Боги, что я несу?! Кроме коробки, естественно. – Им бокалы нужны.
– Нужны – так бери, – пришлось посторониться, пропуская ее в кухню, и одновременно пристроить камешки на место. – Только тут не все, сейчас достану.
Она открыла посудный шкафчик и вытащила еще четыре бокала. Стеклянное семейство воссоединилось.
– Недавно здесь живешь? – как ни в чем не бывало спросила Аннабель (а кем еще могла быть эта дамочка?).
– Вторую неделю, – ей-то что?
– Оно и видно. Мрачный, как вороненок, – она шутливо дернула меня за хвост. – Красишься, что ли?
Есть два вопроса, в ответ на которые я начинаю шипеть. Первый – о родителях. Нет, ну в самом деле, какое продавцу в забегаловке дело, ждет ли меня в машине отец, если я зашел купить поесть? Что ему – денег с этого в кассе прибавится? Второй – вот этот. В моду всегда входит то, что считается редким, поэтому девчонки и парни из центральных регионов часто выкрашивают свои русые и пепельные шевелюры в иссиня-черный цвет. После того, как на трассе меня об этом спросили в пятнадцатый раз, захотелось купить осветлитель и выбелить волосы до цвета снега, до ломких кончиков. Здравый смысл, правда, подсказывал, что получится скорее цвет ржавчины, да и было бы ради кого стараться.
– Нет, – бросил я, – это парик.
И чуть ли не бегом выскочил из квартиры.
На лестнице я едва не сшиб поднимавшегося человека, даже не успев его толком разглядеть. Перед глазами мелькнул белый свитер, бокалы в коробке жалобно звякнули.
– На взлет пошел? – дружелюбно поинтересовалась жертва моих скоростных перемещений. Голос оказался звонким и на редкость мелодичным.
– Простите, леди, – я приоткрыл коробку, проверяя целостность посуды, и только потом поднял взгляд.
Кажется, с «леди» я поторопился. Во всяком случае, я еще не встречал девушек, которые так коротко стригли бы волосы и по-мужски – большим и указательным пальцами – держали бы сигарету. Вот девушек в драных джинсах – да, видел. Лицо… Жесткая линия губ выдавала парня, но серые лучистые глаза для мужского лица казались слишком большими. В ушах – целая коллекция разнокалиберных сережек, запястья украшены тонкими металлическими цепочками, но это не показатель. Взгляд рефлекторно задержался в районе груди, но свободный свитер надежно скрывал фигуру. Руки… Узкие ладони, тонкие пальцы с короткими ногтями, но чувствуется в них нешуточная и отнюдь не женская сила. Самая большая странность состояла в том, что я даже не мог понять, красиво это существо или уродливо. Если признать его девушкой, то это была бы девушка с самыми красивыми в мире глазами, однако ее портили бы тонкие бледные губы и чересчур короткая стрижка. Парню же совершенно не шло обилие украшений. Да и подкачаться бы не мешало.
Пока я, напрочь забыв о вежливости, во все глаза пялился на такое чудо, человек снисходительно позволял себя рассматривать, такая реакция для него явно была не в новинку.
– Как тебя зовут, юный пилот? – я вздрогнул, словно вдруг заговорила картина. Или статуя.
– А! Я Дэй, – и всерьез задумался, стоит ли протягивать руку.
– А я Эмбер, – собеседник избавил меня от затруднений, стиснув мою ладонь. Рукопожатие оказалось не по-женски сильным. – Наверное, не всех тут еще знаешь?
– Ага, – я покосился в сторону квартиры Аннабель. – Только что с некоторыми, кхм, познакомился.
– Привыкнешь, – обнадежили меня. – Ладно, бывай. Еще на празднике увидимся, да и вообще.
– Эмбер, – окликнул я, стоя на последней ступеньке лестницы, – а ты чем занимаешься?
Он (проклятье, я не знаю, как называть это существо) обернулся.
– Я рисую. Ну и играю в пьесах иногда.
Эмбер. Кто бы еще подсказал, склоняется это имя или нет?
…Жених с невестой мне очень понравились. Никогда раньше не доводилось бывать ни на свадьбах, ни на помолвках, и я ожидал, что будет много пафоса, замшелые рифмованные пожелания из Божественных Книг, всякие предсвадебные поучения, велящие женщине быть покорной мужчине, а мужчине следить за репутацией своей жены, но обошлось без этого. Парня и девушку провели через символические семь ворот к божественному престолу, у которого они в день свадьбы будут произносить свои клятвы. «Воротами» служили выстроившиеся парами гости, чьи вскинутые вверх руки образовали семь арок. На этом обрядовая часть кончилась.
К своему неудовольствию, за столом я оказался рядом с Аннабель. Да, с другой стороны сидел Конрад, но меня это мало утешало. Блондинка, впрочем, никаких комментариев на мой счет не отпускала, произносила тосты, просила кого-то из парней налить ей вина, болтала с сидящей напротив нее подружкой, но периодически я ловил на себе насмешливые взгляды. Ну вот далась ей моя персона, а? Подумаешь, без разрешения вошел. Здесь все так делают.
Чтобы отвлечься, я стал смотреть на невесту. Ух ты, южанка. Только, в отличие от меня, каноничная, черноглазая, с целым ворохом иссиня-черных кудрей, круглой мордашкой и чуть вздернутым носом. Везет ей, на нее так не пялятся. Парень же оказался ярко-рыжим, как листва ранней осенью, и настолько высоким, что подруга рядом с ним выглядела удивительно маленькой и хрупкой. Кто-то тут же пошутил, что пламени рядом с углем самое место, уж что-что, а зажечь сумеет. Шутка, хоть и несколько двусмысленная, была принята парочкой благосклонно. Потом какой-то бородатый мужчина сказал тост, а потом вдруг с бокалом в руке поднялся Эмбер.
– Тут за Рика и Элоизу уже многие пили и желали им много хорошего. Мне бы хотелось выпить за всех нас. За то, чтобы мы никогда не останавливались. За то, чтобы у нас всегда была дорога. Либо путь в прямом смысле, либо творческий рост, либо путешествие внутрь себя. И чтобы впереди оставалось еще много-много дорог – Эмбер лихо, по-мужски опрокинул бокал, осушив его до дна.
Потом жениху кто-то принес гитару, и вот тут я забыл и о выпивке, и о странностях Эмбера. Под такую музыку не танцуют, ее слушают. В нее падают, как в небо. Он пел о крыльях, которые есть у всех, и о лабиринте холодных улиц. О бессмертии, сжимающем горло петлей одиночества. О любви юного шута и гордой королевы, что жили так давно, что самую память от них время стерло с пергаментных свитков. До сих пор жалею, что не записал слова. Голоса у меня никакого, за гитару моими руками браться – преступление, но такое нужно сохранять. Обязательно. Без таких вещей мир что-то теряет.
В общем, очнулся я только с последним аккордом и с ощущением странной потери. С мыслью, что
– Идем, – Мередит положила мне руку на плечо, – мне нужна твоя помощь.
Посуду мыли сообща. Мередит, я, Криста с первого этажа и Аннабель, которая с какого-то перепугу тоже решила припереться. В кухне, между прочим, и так тесно. Мыли все, что унесли со стола, не деля на свое и чужое. Разбирать будут завтра с утра. Хотя, судя по той истории с бокалами, сильно торопиться никто не станет. Ну вот, опять. Бокалы. Аннабель. Вот она, стоит в углу, протирая полотенцем чистые тарелки.
Женщины радовались за Элоизу, обсуждали, как лучше отпраздновать свадьбу, вспоминали какие-то давние истории. Неожиданно слух выцепил знакомое имя, и я, отставив в сторону графин, задал весь день занимавший меня вопрос.
– А Эмбер – это парень или девушка?
Кухню сотряс громовой хохот. Потом Мередит, давясь смехом, произнесла:
– Сами хотели бы знать.
Парень, притворяющийся девушкой, девушка, притворяющаяся парнем…
– Зачем? – все непонимающе воззрились на меня, и я пояснил: – Зачем скрывать свой пол?
– Да мало ли. Чтоб не приставали. Чтоб не судили о твоей работе по тому, мужчина ты или женщина. Чтоб не оценивали твою внешность по типичным для каждого пола параметрам. Что ты к человеку привязался?
– Но это же столько труда каждый день, – я честно пытался понять. – Одежду подбирать закрытую. За речью следить, чтоб случайно себя в мужском или женском роде не назвать. А что с голосом делать?
– Кстати, не настолько сложно при подходящей внешности, – авторитетно заявила белокурая Аннабель. – Например, из тебя при наличии грима и фантазии вполне можно сделать милую девушку. Кожа гладкая, фигурка стройная. Распустить волосы, накрасить глаза и губы, сшить свободное платье. Но через два года уже не покатит. Так что на Духову Ночь можем попробовать.
Я почти физически ощутил, что краснею.
– Ты это серьезно?
– Нет, – ответила Аннабель, – но если ты когда-нибудь проспоришь мне желание, я знаю, что попросить.
Демоны! Два-один в ее пользу.
Работа над картиной у Конрада продвигалась медленно. Это в кино показывают, что легендарный шедевр быстро пишется. У режиссеров экранное время, им нужно за полтора-два часа и любовную линию раскрутить, и драку показать, и что-то для антуража вставить. Помню, еще когда даже картины не существовало, а была только куча карандашных набросков, я иногда подолгу перебирал их, пытаясь понять, что же во мне такого, что Мередит притащила меня в мастерскую чуть ли не силком. Тоже мне, нашли идеальную натуру. Пятнадцатилетний уличный парень, ничего особенного. Некоторым девчонкам, правда, нравлюсь, так ведь Конрад не девчонка. Чем все эти рисунки отличаются от отражения в зеркале или от фотографии? Зачем так много вариаций одного и того же?
Странные они, эти художники.
На Духову Ночь актеры решили устроить уличное представление. Пьесу выбрали старинную, с кучей символики и условностей. Речь шла об одном герое, урвавшем у богов волшебный меч. Боги согласились сделать смертному такой подарок, но поставили условие: у этого оружия всегда должен быть хозяин, иначе проклятие постигнет род человеческий. Но бравый герой, разумеется, решил за все последующие поколения разом и принес в людской мир вещь, которую уже нельзя было вновь спрятать в мире божественном. И когда он все же умер от старости, окруженный детьми и внуками – редкое явление для геройской братии, – меч покинул ножны в ожидании нового хозяина.
Мне все казалось, что история – с подвохом. Слишком уж простое условие – чтоб у вещи всегда был хозяин. Кто ж откажется от великолепного холодного оружия, хотя бы и в наше время? Коллекционеры и музейщики с руками оторвут. А уж в Темные века, когда это был вопрос выживания… Нет, не сходится. Либо боги героя надули, умолчав о последствиях владения этим мечом, либо часть легенды до нас не дошла.
Впрочем, лезть с этим к актерской братии я не стал, страсти и так кипели нешуточные.
– Мы должны сделать маски основных характеров, как в древнем театре.
– Это бред! Какая тогда будет актерская игра?!
– Санни, искусство – это условность.
– Но не до такой же степени!
– Ребят, стоп, у меня идея! Да, пьеса из Темных веков, но давайте уберем рассказчика. Пусть действие идет своим чередом, без пояснений.
– Хорошо, а кто тогда скажет финальную фразу про меч, ушедший в мир?
– А давайте сделаем это… образно. Уйдут оплакивающие, и на сцену выйдет…
– Посланник богов?
– Нет, боги отступились от меча. Пусть это будет судьба.
– А это идея. Рок, фатум – важный элемент пьес той эпохи, а мы выведем его на сцену.
– Лады, как ты себе все это представляешь?
– А кто меня все время перебивал? В общем, уйдут оплакивающие, и на сцену выйдет судьба.
– В маске. Потому что в лицо ее никто не знает.
– В маске. Вынет меч из ножен, поднимет его вверх, над людьми, и уйдет в зал.
– В какой еще зал, мы на улице выступаем.
– Тем лучше. Это Круглая площадь, от нее несколько улочек расходятся в разные стороны. В одну из них судьба и уйдет.
– А это классная идея.
– Хорошо, а кто сыграет судьбу?
– Ну… Эээ… Дэй!
– Что?! – я чуть не подскочил на подоконнике.
– Дэй, ты сыграешь судьбу? – я призадумался, было ли это вопросом.
– Стоп, люди, задний ход, – я отложил книгу. – У меня актерских талантов – кот наплакал. Да я и не занимался этим никогда.
– А кто с невинным видом впаривал квартирному хозяину, что приехал на каникулы к дяде? И про школьные нагрузки, от которых просто необходимо отдохнуть? Не прибедняйся. Тем более, тебе и говорить ничего не придется.
Ну, впаривал. Так там стимул несколько другой, как на вокзале, когда убедить полицейского в том, что родители отошли и сейчас вернутся, нужно просто позарез.
– Почему я?
– Потому что все роли уже распределены.
– Все? А кто-то должен был играть рассказчика…
– Мэл не тянет на судьбу, хоть ты тресни. А у тебя внешность экзотическая. Соглашайся!
Я обвел взглядом собравшихся. Комната у Эстер – актрисы, у которой я брал книги, – тесная, так что сидели на всем: на стульях, кровати, даже на полу.
– Ладно. Я попробую. Только попробую.
И начались мои мучения. Казалось бы: в чем проблема? Пройти несколько метров сцены, принять меч у лежащего на возвышении Эмбера, пафосно показать его зрителям и не менее пафосно спуститься со сцены. Все? Нет, не все!
– Иди медленнее! Ты – судьба, ты неизбежен, тебе некуда торопиться! Так, сначала.
И так – раз десять за репетицию. Я тихо ругался. Я говорил, что в гробу видел такое творчество. Но каждый вечер все начиналось сначала.
Параллельно с этим подбирали костюмы. Костюмерная маленькой труппы по большей части состояла из вещей, вышедших из моды лет десять – двадцать назад, зачастую перешитых во что-то универсальное. Впрочем, были и костюмы, напоминающие исторические, но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что вышивка на платье королевы – на самом деле узор, отпечатанный на ткани, и местами уже осыпается, а сапоги благородного разбойника – перекрашенные армейские, но старого образца. Заведовала всей этой пахнущей нафталином сокровищницей Аннабель, она и в обычные дни носила синие и голубые платья старинного покроя и укладывала толстенные косы в сложные прически. Она же была гримером. Как-то Аннабель выловила меня после репетиции и затащила в забитую коробками и вешалками комнату, заставив примерять найденные вещи. Черные бриджи пришлись впору, рубашку с широким рукавом вроде тех, в которых поднимались на эшафот приговоренные аристократы в кино, явно стоит ушить в плечах. Армейским сапогам я вообще обрадовался, как родным, – не придется ходить в костюмной обувке на тонюсенькой подошве. Отвертеться от плаща из черного шелка (искусственного, разумеется) не удалось.
– Анни, не слишком ли много черного? – засомневался я. Где-то вычитал, что человек, полностью одетый в черное, сливается с обстановкой, и окружающие его не замечают. Да и сокращение имени ее изрядно бесило.
– Ничего, еще время есть, придумаю что-нибудь яркое.
В день представления дом походил не то на растревоженный пчелиный улей, не то на объятый пожаром бордель.
– Дэй, а ты что тут расселся? – бородатый режиссер, с утра выслушивающий жалобы на пропавший в последний момент бутафорский кинжал, на не тот порядок выступления трупп, на пропустившего генеральную репетицию актера и потому уже изрядно задолбавшийся, поймал меня за запястье. – А ну живо в гримерку!
– Лерис, так мне же не надо вроде? Никто не знает, как выглядит судьба…
– И тебе надо. Давай, до выхода совсем немного времени.
Я взбежал вверх по лестнице, чуть не зацепившись дурацким плащом за перила.
– Аннабель, Лерис сказал…
– Знаю, что сказал. Держи.
Мне в руки легла полумаска из красной кожи. От ее прорезей расходились черные линии. Не то лучи, не то следы черных слез. Вот только слезы не текут вверх.
– До последнего искала.
Я стянул ленты на затылке. Вроде удобно, обзор не затрудняет, есть шанс, что не грохнусь в самый ответственный момент.
– Спасибо.
– Не за что. Садись, я не закончила.
И тут я понял, что Аннабель сейчас оторвется на мне за все мои подначки…
Тонкая кисточка прошлась по щекам и подбородку, слегка коснулась губ. Интересно, что она делает? Аннабель зачерпнула кончиками пальцев содержимое какой-то баночки и провела по моим волосам. Я недовольно дернулся – не люблю, когда посторонние люди трогают мои хайры. Тем паче – внезапно, без предупреждения.
– Не дрейфь, отмоется твоя грива. В зеркало смотреть будешь?
Мда… Фантазия у Аннабель богатая… И больная. Сначала я даже не понял, что означают алые узоры, исчертившие нижнюю часть лица. Понятно, что продолжают линии на маске. Точно, кровь. Кровавые потеки. Даже несколько капелек прорисовано у губ. И такие же кроваво-алые пряди в волосах. Я коснулся одной – на ладони остался красноватый след.
– Не хватай зря, я же сказала – отмоется.
Помост для уличных представлений выстроили наскоро, завтра все равно убирать. Ночной ветер теребил занавес. Я дожидался своего выхода, попутно наблюдая за происходящим на сцене. Конечно, пьесу я видел с десяток раз, но в свете фонарей, под открытым небом представление завораживало. Эмбер прекрасно справился (справилась?) с обеими ролями, и героя, и его сестры, из-за которой началась заварушка с мечом.
Потрясающее создание. Видишь его в белом платье, в парике – и готов кричать: «Да это девушка!» Тонкая, хрупкая, с тяжелой золотистой косой и бездонными испуганными глазами. Тут у любого нормального парня должно возникнуть только одно желание: набросить свою куртку на худенькие плечи этого дивного существа, обнять и не отпускать до скончания веков. Но когда Эмбер в мужской роли, все иначе. Хрупкость оборачивается хищной гибкостью, черты лица словно заостряются (или это смена прически так влияет? Свои волосы у Эмбера золотисто-русые, как тот парик, хоть и пострижены коротко). И двигается он абсолютно иначе. Фехтует, кстати, вполне профессионально, видел я в его комнате пару мечей, так вот, на реквизите таких зарубок не бывает.
Пьеса меж тем катилась к финалу. Лерис хлопнул меня по плечу.
– Как все закончится, можешь не возвращаться сразу, погулять. Духова Ночь раз в году бывает, надо отрываться.
Плакальщики меж тем падали на колени у смертного ложа воина. Я шагнул вперед, когда их вереница покидала сцену. Старался идти неспешно и смотреть поверх голов зрителей. Последнее было несложно. По контрасту с освещением сцены площадь казалась совсем темной. Возвышение, на котором лежал Эмбер, – красиво задрапированные ящики из-под фруктов. Думал я исключительно о том, чтобы случайно не повернуться к зрителям спиной. И вот тут случилось непредвиденное. Руки Эмбера, которые канонически должны были лежать на рукояти, сжимали ножны чуть ниже гарды, чтобы мне было удобнее вытащить клинок. Вот только он застрял. Меч был из какого-то легкого сплава, один из эмберовых тренировочных, ножны к нему сделали непосредственно перед спектаклем и, видимо, неточно. Я драматически провел ладонью от рукояти к клинку, чтоб скрыть неловкое движение. Придется по-другому. Я взял меч из рук Эмбера (тот героически терпел мои манипуляции) и на вытянутых руках поднял оружие вверх, демонстрируя собравшимся на площади. Так, теперь надо попробовать… Хорош же я буду, если меч застрял намертво. Ура! Я снял ножны и небрежно отбросил их за кулисы. Хорошо, ребята поняли, к чему дело идет, поймали – громкого «бряк» не получилось. С обнаженным мечом в руках я шагнул со сцены. Люди расступались передо мной. Я старался не глядеть в их лица, чтобы не испортить эффект. Миновал площадь и свернул в переулок между домами, где с облегчением сполз по стеночке. Даже не думал, что это отберет столько сил. За моей спиной грянули аплодисменты.
Получилось же!
Получилось.
Лерис протолкался через толпу.
– Дэй, все замечательно! Для первого раза – очень неплохо. И как ты ножны отшвырнул – здорово. Удачно сымпровизировал. Символично.
Я рассмеялся.
– Какая импровизация? Эта штука застряла, – я протянул меч рукоятью вперед. – Ох, надо бы переодеться и шмотки вам вернуть.
– Не надо, не оставлять же тебя на карнавале без костюма. Помнишь, что я говорил? Духова Ночь только раз в году.
И была ночь, и был огонь. Летели сквозь темноту фонари, рвалась в небо музыка – и живая, и из выставленных в окна колонок. У торговцев можно было купить дешевое вино. Пузатые бутылки лежали в уличных холодильниках вроде тех, в которых обычно держат мороженое, их откупоривали и наполняли тонкие пластиковые стаканы.
– Позволите украсть у судьбы поцелуй? – девушка тоже была похожа на язычок пламени. Алое легкое платье, грива медно-рыжих кудрей. Синие глаза в прорезях черной полумаски.
– Судьба сегодня милосердна, – я обнял девушку за талию и поцеловал. Ее дыхание пахло вином. Тонкие горячие руки легли мне на плечи, она потянула меня в толпу танцующих.
Остальное рассыпалось осколками витража. Помню, как летели в лицо ее огненные волосы, как закладывало уши от ревущей музыки, как жгло губы вино.
В эту ночь города не существовало, мир был соткан только из темноты и огня. Улицы обрывались в вечность.
Помню, как свернул во двор-колодец вместе с несколькими ряжеными парнями и девушками. Почему-то запомнился Снежный Демон – маска, полностью скрывающая лицо, длинные выбеленные волосы и свободное одеяние, даже непонятно, какого пола это существо, – и Охотник в зеленом и с луком за спиной. На стаканы всем было уже наплевать, бутылка шла по рукам.
– Интересно, не целую ли я духа? – промурлыкала рыжая девушка, прильнув ко мне. Та, с которой я танцевал? Нет, не та – у этой серебристое платье и такая же маска.
– О чем это ты?
Вся компания залилась дружным смехом.
– Ты вообще, что ли, не в курсе, что это такое – Ночь Духов? Это единственная ночь, когда демоны и духи покидают Иной мир и бродят по земле, – снисходительно пояснил Охотник. – Чтобы уберечься от них, люди придумали маски, но Иным забава так понравилась, что они тоже спрятались под масками. И с тех пор никто не знает, человека ли ты обнимаешь в танце в эту ночь.
– Ну что ж, угадай, – я склонился над девушкой, продолжая прерванный поцелуй: – Ну как?
– Демон! – ее глаза в прорезях маски восторженно горели.
Кажется, я пьян. Но это не только и не столько от вина. Маска давала ощущение свободы, словно я на одну ночь превратился в существо без прошлого, без обязательств, даже без имени и возраста. Вот эта рыженькая, сколько ей? Шестнадцать? Семнадцать? Из какой она семьи? Прошлась бы она со мной под руку, познакомься мы на улице или в магазине? Без прошлого, без имени, без возраста, с кроваво-алым узором вместо лица… Действительно, демон.
Потом мы еще пили и танцевали под несущуюся с улицы музыку. Опьяневшая рыжая цеплялась ослабевшими пальцами за мой плащ и клялась разыскать меня в Ином мире.
А потом все кончилось. Ноги сами вынесли меня на Круглую площадь. Опустевший помост, растоптанные многими ногами конфетти, оборванная перетяжка… Я взглянул на небо: до рассвета еще пара часов, ветер пригнал откуда-то дождевые тучи. На булыжную мостовую упали первые капли. Я сорвал маску и запрокинул голову, подставляя лицо дождю. Дождинки путались в волосах, скользили по разгоряченной коже. Как первые робкие звуки перед началом мелодии. Когда же, когда… Хлынул ливень, за доли секунды смыв остатки грима и промочив меня насквозь.
Это было правильно, справедливо.
Если огонь не потушить, начнется пожар.
Дом встретил меня тишиной. Конечно, под утро все попадали замертво. Ключ у меня был, я тихо, не зажигая света, прошел в ванную, где развесил одежду просушиться. Верну мокрую или мятую – Аннабель меня убьет. На ощупь нашел на раскладушке джинсы и футболку. Спать не хотелось совершенно. Возможно, я об этом довольно скоро пожалею, но как заснуть после такой ночи?
Ушел на кухню, чтоб никого не разбудить, поставил чайник. Довольно скоро из комнаты выполз заспанный Конрад.
– О, Дэй! Уже проснулся?
– Еще не ложился.
– Ааа… Может, я тогда порисую?
– Почему бы и нет?
– Тогда допивай чай и пошли в студию.
– Хочешь взглянуть?
– Ну давай.
Это был какой-то стихийный дух. Или еще кто-то из мифологии. Он сидел у входа в пещеру, за ним стеной стоял дождь. Темно-зеленая плеть вьюна спускалась с большого камня ему на плечо.
– Что, залюбовался? – Мередит взлохматила мне волосы. – Смотри не влюбись.
– Не получится. Это уже не я. С меня рисовали, но все это мне не принадлежит. Хотя получилось красиво. Очень.
– Раз так, предлагаю отметить, – улыбнулась художница, – но только чаем, господа, сколько можно алкоголь глушить?
– О-ох, – притворно вздохнул Конрад.
– Я испеку торт, – утешила женщина.
Это был, как я помню, последний наш большой праздник. Куча гостей и аромат какого-то экзотического чая, смешавшийся с запахом сигарет. Торт – огромный, шоколадный, – я радовался как ребенок, помогая Мередит его готовить. Последний наш большой праздник… Последний не потому, что они больше не собирались. Потому что я ушел.
Не помню, почему.
Кажется, так было надо.
Я цепей не прошу – ее руки сильней…
…Попадаются иногда в мире такие места… Не то чтобы нехорошие. Просто ты сразу понимаешь, что человеку они не принадлежат, хоть ты тресни. Не совсем имеющие отношение к нашей реальности, что ли.
Вот и коттеджный поселок этот из таких, нюхом чую. Где-то с середины задания.
Я неспешно двигаюсь по второму этажу некогда шикарного загородного особняка. Хотя почему некогда?
Фасад пока не настолько облупился, чтобы превратить здание в неопознанную хибару. Под ногами – пыльный, но все-таки паркет. Стекла в окнах целы. Окраинные дома поселка разграбили мародеры, а эти не рискнули. Останков мы не находили – хозяева этих домиков сбежали первыми. Вопрос только – куда? Сложно бежать от пожара, если горит весь мир.
Если бы не пыль и запустение, можно было бы подумать, что здешние обитатели вышли и сейчас вернутся.
В предыдущем особняке я видела комнату молодой женщины. В небрежно брошенном на кровать куске ткани опознала алое вечернее платье. Главное – не задумываться о том, что стало с его хозяйкой. Не из сентиментальности, нет. Мне не нужно чужое, давно сгоревшее и подернувшееся пеплом прошлое.
Будь моя воля, я бы ничего не брала из покинутых зданий – разве что книги или оружие. Но мы только-только начали восстанавливать промышленность – и зачастую у нас нет выбора. Подозрительно хорошо сохранившиеся вещи летят в огонь – одним демонам известно, что можно прихватить вместе с таким подарком из прошлого.
А в остальном – странно было бы чувствовать вину перед погибшими, разбирая залежи оружия на военных складах или шнуруя берцы, которые – вот незадача! – предназначались не мне, а рядовому Имярек.
Еле слышный скрип створки распахнутого окна я сначала приняла за скрип паркета под чьими-то шагами. Но нет, просто ветер. В солнечном столбе танцуют пылинки.
– Красивые руки.
Миг назад там никого не было. А сейчас, нежась в солнечном мареве, на подоконнике сидит молодой парень, словно явившийся из другой жизни, – той, где можно было ходить по улицам безоружным. Черные брюки. Белоснежная рубашка, верхние пуговицы расстегнуты. На плечи спадают светлые-светлые волосы – блеклое золото в солнечных лучах. Его небрежная поза прямо-таки требует алой розы в пальцах или хрустального бокала с алым же вином. Чтобы мог красивым жестом преподнести цветок леди. Или же залпом осушить бокал в ее честь.
Леди. В камуфляже и с автоматом.
– Этими руками, должно быть, тяжело держать оружие?
У него красивое лицо, очень красивое, но чем-то оно мне не нравится. Может, слишком темными глазами. Может, некоторой хищностью черт.
– Но я вполне справляюсь, – с одной стороны, глупо держать под прицелом безоружного, с другой…
Ясно, что он не мимо проходил. По воздуху. На уровне второго этажа. Запоздало вспоминаю детские сказки – о том, что с некоторыми существами нельзя разговаривать.
Интересно, этот из тех, с которыми нельзя?
– Я вижу, – опасная улыбка, почему-то напомнившая Дэя. – Могу я пригласить вас на танец, миледи?
– Я не танцую. Увы.
Неподдельное сожаление в темных глазах.
– Жаль. Очень жаль.
По комнате, затухая, летит его тихий смех. А сам он уже сгинул в солнечном свете.
Быстрые шаги по коридору. Хлопает дверь. На пороге стоит Дэй. Живой, материальный. Очень хочется броситься ему на шею.
– С тобой все в порядке?
– Кажется, да. Похоже, прежние обитатели шалят. Ага. Или новые.
– Нашел что-нибудь?
– Нашел, – Дэй демонстрирует мне туго набитый бумагами рюкзак. – Это дом какой-то шишки из городского управления. Интересные планы коммуникаций. Полковник оценит, в общем.
Маленькая площадь встречает мощеным, под старину, тротуаром и лужицами воды меж камней. В них тонет солнце.
Наверное, однажды ночью в дом вернется хозяйка алого платья. Светловолосый предложит ей руку, и они будут танцевать здесь, на сырых от дождя камнях площади. А, может, в доме, будоража уснувшие в углах тени и вплетая их в узор танца.
Однажды рухнут эти стены, станут прахом и гнилью вещи, некогда бывшие приметой роскоши, а время и природа быстро возьмут свое, отвоевав у цивилизации клочок земли.
А легкие танцоры все равно будут кружить среди взламывающих камень полевых цветов.
Не то не заметившие собственную смерть, не то смирившиеся с нею.
Иногда прошлое лучше оставить призракам.
А у чистильщиков появится новая легенда. Для разнообразия – красивая.
Внедорожник ждет нас на окраине. Близость поселка, кажется, изрядно нервирует водителя.
– Ну наконец-то! – тяжело совместить искреннюю радость с ворчанием, но мужику это удается. – Грузитесь, то ли.
Дэй забрасывает наши рюкзаки в багажник, а сам запрыгивает на переднее сиденье. Я устраиваюсь на заднем. Мы молчим, пока автомобиль выруливает на пыльную проселочную дорогу, огибающую озеро. Когда-то здесь наверняка было не продохнуть от желающих искупаться. До чего все-таки красивые места – неудивительно, что земельные участки тут предпочитали покупать люди обеспеченные. И здесь нашего шофера прорывает.
– Пока вас ждал, думал, крышей поеду!..
– Что случилось? – сразу подбирается Дэй.
– В том-то и дело – ничего. Солнце, луг, водичка поблескивает вдалеке. Как будто и не было ничего. Только людей нету. Будто время кончилось, и застрял ты навеки в этом лете. Хочешь – купайся, хочешь – гоняй по округе, пока бензин не кончится, – ему явно не хватает слов, но я понимаю. Мысленно делаю себе пометку – упомянуть нервозность водителя в отчете. Будет лучше, если его пристроят ездить в Столицу или еще куда, но только подальше от неисследованных территорий. – А у вас-то как прошло?
– Как всегда, – пожимаю плечами я, – самая обычная работа.
Гараж – наверное, самое спокойное место на всей Базе. Уютное, что ли. Знаю, некоторые шоферы дают машинам имена, разговаривают с ними, когда ремонтируют. Это не вещь, не транспорт, это друг. Так вот, гараж похож не на хранилище техники, а на зверинец. На равном расстоянии друг от друга дремлют огромные сытые хищники – грузовики. Защитного цвета шкуры, ощущение сдержанной силы. Просыпаясь, они довольно урчат, предчувствуя скорость и дорогу. Трудяги. Развозят по отдаленным поселкам продукты, оружие, медикаменты, почту. Перевозят людей. Сколько ночей мы с Рин провели, прижимаясь к деревянным бортам…
С этой моделью машин у меня вообще связано много воспоминаний. Их когда-то закупала не только армия, но и гражданские фирмы. Когда я голосовал у обочины, часто водители именно таких вот грузовиков тормозили и с высоты кабины интересовались:
– До города, что ли?
Иногда я задумываюсь: ведь далеко не все попавшие на Базу машины изначально были армейскими? Вдруг среди них есть те, что я ловил на трассе? Тогда мне кажется, что я чувствую на себе снисходительный добродушный взгляд. Мол, вот ты какой вырос, ребенок улицы. Люди, может, при встрече и не узнают, а металл помнит.
– Это ненадолго, – говорю я, глядя на прислонившуюся к стене Рин. – Всего одно задание. Нас будет много, больше, чем собирается в обычный рейд. Тревожиться не о чем.
– Это-то меня и беспокоит. С чего вдруг столько предосторожностей?
– Ты параноик.
Правда, сам я не лучше. Я боюсь потерять ее. Боюсь проснуться однажды утром и понять, что события последних шести лет были бредом, галлюцинацией, наркотическим угаром. Иногда по ночам я вздрагиваю, будто кто-то толкнул меня, и осторожно прижимаю к себе спящую Рин, чтобы удостовериться: вот она, рядом.
– Как мать говорила, сердце не на месте. Окидываю взглядом ряд машин, киваю на одну.
– Ты на этой завтра поедешь?
– На ней.
Я кладу руку на дверцу кабины.
– Здравствуй, милая. Присмотришь за моей любимой? Проследи, чтоб в дороге она спала, а не беспокоилась обо мне.
Против воли Рин улыбается:
– Откуда ты знаешь, что это она, а не он?
– Так она из любого рейса чистенькая возвращается. Даже если проселок по осени размоет. Разумеется, дама.
По дороге в поселок меня не оставляло смутное беспокойство. Я тряслась в кузове грузовика, прижимая к себе санитарную сумку с вакциной. По идее, это логично. Медик отправляется туда, где необходимо делать прививки, стрелок – на плановую зачистку. Обычная практика. Но… Мы никогда раньше не разделялись. Никогда.
Потом как-то отошло на второй план. «Дети – наше будущее» – не пустые слова. В этом мире и в это время – не пустые. Это не просто чье-то там продолжение или семейное счастье. Это – залог существования человечества как вида. Для них можно и нужно выкраивать больше, чем для взрослых. Медицинская фабрика пашет с большим трудом, а вот вакцину выделили. И правильно. Но все равно, слишком рано им приходится взрослеть. Нам перепало хоть немного беззаботной юности.
На обратном пути опять было не до страхов – умаялась и задремала. Благо водитель подхватил бригаду строителей с отдаленного объекта, и меня уже не мотало, как горошину в банке, от борта к борту.
А когда спрыгнула на землю на территории Базы, уже почти успокоилась. По времени должны скоро вернуться, значит, все в порядке. Заставила себя принять душ и поесть в столовой. И ушла к КПП ждать. Наших парней, выгружающихся из заляпанного грязью грузовика, заметила сразу. Я невольно ускорила шаг. Обычно Дэя заметно издалека, не выделяться он просто не умеет… Почему я его не вижу?!
Стэн и Рэтнер осторожно выносят из машины нечто, завернутое в плащ-палатку. Оборачиваются на крик.
– Пустите!
– Да не рвись ты, – мне вполне профессионально, хоть и аккуратно, заламывают руки. – Живой он, иначе бы так над ним не тряслись.
Меня утаскивают прочь. От окровавленного свертка, от спешащего медика. От него.
…Я вновь осознаю себя в кабинете полковника на продавленном диване и со стаканом воды в руке. Жалюзи безжалостно нарезают на полоски солнечный свет.
– Пистолет сдай.
Сфокусировать взгляд на силуэте человека за письменным столом удается не сразу.
– Чего? – не сразу доходит до меня. Загорелое немолодое лицо плывет перед глазами.
– Пистолет сдай. У меня и так людей мало, если каждый еще начнет мозгами по стенам раскидывать…
Для спора не осталось ни желания, ни слов. Одной рукой неловко отстегиваю кобуру и протягиваю ему. Он встает из-за стола, забирает и прячет в ящик.
Молчим.
– Как… Дэй? – имя дается нелегко. Честно пытаюсь связать образ любимого человека с тем, что увидела. Перед глазами – мешанина из крови и камуфляжных лохмотьев.
– Тебе ответить как женщине или как подчиненной?
– Как честнее.
– Сама попросила. Шансов у него немного. Кровопотеря. Раны… неприятные. Но умирать ему, думаю, не хочется.
Стакан скользит в ослабевших пальцах, я сжимаю их крепче.
– Это все потому, что мы разделились. Я была против, почему вы настояли?
В голове в который раз прокручивается что-то темное, полузабытое, как обрывки ниток, скатанные в комок. Две половины одного целого. Струна, натянутая между подставкой и колком гитары, – убери что-то одно, и музыка прервется.
– Дэй не хотел, чтобы ты шла с ним в этот рейд. Слишком опасно. Старый военный завод. Пришлось бы не только работать, но и прикрывать тебя.
– Вы говорили – обычный рейд. Рутина, – сил злиться уже нет. – Знаете, мы сражаемся лучше, когда сражаемся друг за друга.
– Рин, кто вы?
И что прикажете отвечать тому, кто привык отдавать приказы и получать полную информацию? Тому, кто предпочитает не верить всему, что слышит?
– Странный вопрос. Люди, конечно.
– Не дури. Я вижу, насколько вы отличаетесь от остальных. Когда вы здесь только появились, все думали, что вы брат и сестра.
И сейчас думают. Не на Базе, просто люди из числа случайных знакомых. Иногда даже не верят, когда пытаешься убедить в обратном.
– Форма и оружие всех равняют.
Он щурится.
– Сейчас я бы сказал, что вы принадлежите к одному народу.
– Зачем вам это?
– Вы
– То есть, мы – чужие? – ночь за окном, ненужный разговор, а где-то на операционном столе борется за жизнь мой Дэй. Абсурд.
– Нет, не чужие. Свои. Но –
– Тогда какая разница? Главное, мы хорошо стреляем.
–
–
–
–
–
–
Лагерь с самого начала решили разбить на порядочном расстоянии от объекта. Степень опасности не определена, с чем придется иметь дело – неясно. Но военный завод – кусок лакомый. Настолько, что можно и рискнуть. Это ведь не только оружие, это многофункциональное производство. Если можно восстановить хотя бы несколько цехов – это будет почти чудо. А нет – так станки вывезти и на наши заводы поставить.
Кайлан, шофер, подвозивший нас со всем нашим барахлом – сухпай на всю банду, палатки плюс рация, – поглядел сочувственно и искренне пожелал удачи. Автоматчик, стриженная почти наголо девчонка, махнула на прощание рукой и запрыгнула в кабину. У нас всегда так: если путь пролегает близко к неисследованным территориям, с водителем автоматчик ездит. На всякий случай.
Есть зоны, куда водители грузовиков вообще не суются. Полбеды, если только сам сгинешь, так ведь и машину жаль.
– Все, ребят, дальше сами.
– Вперед, – скомандовал Стэн.
Дорога изменилась. Буквально несколько метров – и заросли по обочинам гуще, и трещин в асфальте больше. Хотя, казалось бы, хуже должна быть та дорога, которой пользуются. Впрочем, все странно. И чувство опасности – холодком по спине. Здесь земля чужая…
Очертания бывшего рабочего поселка с трудом угадывались в заросших развалинах. Кажется, поляна в невысоком подлеске, а присмотришься – небольшой скверик перед каким-то учреждением, от которого остался только обглоданный фундамент. И вот тогда все встает на свои места. И камень, попавший под ноги, оказывается остатками бордюра, а тот самый подлесок – некогда ухоженной живой изгородью. И даже проглядывающий под слоем палой листвы асфальт кое-где можно разглядеть. Всего шесть лет прошло, а такое ощущение, будто все двадцать. Я невольно вздрагиваю, вспоминая, как пожирало дома взбесившееся время.
– Сюда, – негромко окликает Джетт. Он опустился на колено и торопливо разбрасывает листья под одним из деревьев. Из начавшей жухнуть травы нам щербато улыбается человеческий череп.
Всего скелетов оказывается четыре. Двоих мы находим в неглубокой канаве, укрытых тем же саваном из опавших листьев, и одного – в кабине проржавевшей насквозь легковушки. Чтобы открыть дверь, приходится срубить саперной лопаткой небольшой куст, проросший рядом с машиной.
Нерешительно переглядываемся. С одной стороны, мы – боевая группа, а не похоронная команда, с другой – бросать останки непогребенными как-то не по-людски.
– Похороним чуть дальше, в лесу, где место чистое, – решает Стэн. – Посмотрите какие-нибудь личные вещи или жетоны.
Жетоны обнаруживаются только у тех, кого мы нашли в канаве. Я смотрю на даты рождения, выбитые на прямоугольниках нержавеющей стали, и где-то внутри холодеет. Мальчишки. Видимо, солдаты-срочники. То ли охраняли здесь что-то, то ли к эвакуации их подключили. Когда все началось, им было лет по девятнадцать. Будь я чуть постарше, тоже мог бы попасть в армию и оказаться на одном из таких объектов. Но я выжил. Вырос. И эти двое для меня теперь – вечные мальчишки.
Рядом с останками из машины нашли наградной кинжал с выбитой у рукояти надписью «За доблесть, проявленную в бою за форт Хейл». Если какие-то документы и были, они давно рассыпались в пыль, как и одежда.
– Пробьем через архивы, – предложил я. – Вряд ли таких было много.
Никаких следов ранений на останках мы не обнаружили. Конечно, на то, чтоб устраивать судмедэкспертизу, времени не было, но у меня сложилось впечатление, что эти люди просто упали и умерли. Идиотское объяснение, согласен, но другого просто нет.
– Вряд ли это последние, – качает головой Стэн. – Я слышал, здесь началась эвакуация, но всех вывезти явно не успели.
Серые корпуса завода стоят почти нетронутые, возвышаясь над остатками городка, как рыцарский замок над деревенькой.
– Там еще подземные цеха, – говорит Стэн.
– Откуда ты знаешь?
– Доводилось бывать. Не на этом, на похожем. Хуже всего, что с трудом представляю, с чем придется столкнуться. Впервые тащу людей на такую вылазку. Ты был прав, когда отговаривал Рин ехать с нами.
Имя царапает проволочкой по нервам. Разум напрасно прокручивает одни и те же доводы: здесь слишком опасно, люди на Базе защитят Рин куда лучше, чем я, вынужденный отвлекаться на то, что Стэн в отчетах называл «неучтенными факторами». Нашел же слово, а? Напрасно. Где-то в подсознании свербит иррациональное, вынесенное то ли из глубины веков, то ли из собственного бродяжьего опыта. Все, что остается за спиной, ты рискуешь больше никогда не увидеть. Людей. Города. Дороги. Даже несколько лет стабильной и относительно мирной жизни не выбили из меня этот страх.
– Наверное. Если что, ночью дежурю первым.
Миновали заводские ворота и небольшую площадку перед главным корпусом. Кто-то из парней держал на прицеле проемы разбитых окон – на всякий случай. Широкие двери проходной, разумеется, не были заперты, хотя пружины, закрывающие их всякий раз, как кто-то входил или выходил, давно лопнули. Пришлось подпереть обломками кирпича, чтобы внутрь проникало хоть немного света.
– Дэй, Эвретт, – вперед.
Мы осторожно переступили порог, разрывая лучами налобных фонарей давнюю, словно слежавшуюся, темноту.
– Стэн, тут…
– Я же говорил, эти – не последние.
Света стало больше – от фонарей остальной команды.
Проходная была завалена останками. Вся.
Я не берусь даже предположить, сколько их было. Тут уже бесполезно искать личные вещи или жетоны. Костяки рассыпались на части, перемешались, как подвески ожерелья, созданного безумным ювелиром.
– А с этими что?
– Сжечь, – коротко бросил Стэн.
Нам пришлось разделиться, иначе обследовать целый комплекс зданий не получилось бы. Разбивались на тройки, не расставались с рациями. Не то это место, где следует расслабляться. Не то.
Следующей гадостью оказался неточный план завода. Несколько подземных этажей на нем просто не были указаны. Похоже, у предыдущего владельца бумаг оказался не тот уровень допуска.
Масштабы предприятия поражали. Цеха, исследовательские лаборатории, склады для готовой продукции. Забавно, только после конца света я смог оценить размах нашей военной промышленности. Нет, я понимаю: сначала готовиться к войне, а потом в процессе обеспечивать армию всем необходимым – для этого нужны колоссальные мощности и затраты. Внушает уважение, знаете ли. Особенно если учесть, что, не будь по всей стране оружейных складов, наши шансы на выживание оказались бы существенно ниже. Так что есть повод сказать спасибо сгинувшему правительству.
– Остался еще один неисследованный этаж, – Стэн огрызком карандаша вносит поправки в документ.
– Завтра займемся, – я не позволяю себе обрадоваться и начать мечтать о благополучном исходе дела – верный способ гробануться. Не мое наблюдение – народная примета. Работающая.
В котелке весело бурлит вода, напоминая, что задание заданием, а ужин по расписанию. Стэн задумчиво водит по плану завода карандашом.
– И что – никак? – спрашиваю я.
– Вот тут – завал, – грифель скользит по сероватой бумаге.
– И что у нас на этом уровне?
– Не знаю, – качает головой Стэн. – Возможно, лаборатории – во всяком случае, какие-нибудь опасные исследования я бы проводил именно там. Если вдруг что случится, можно просто запечатать до скончания веков весь уровень.
Не знаю, какая у них система безопасности была, может, тогда действительно считалось нормальным спрятать за кучей замков и допусков что-то потенциально опасное и спокойно работать, зная, что под полом цехов и кабинетов похоронена тайна. Переложить ответственность на руководителя проекта, куратора из министерства обороны…
Вот только у нас такого права нет. Если мы признаем объект или район безопасным, мы должны облазить каждый угол. И не важно, что в этом углу – пыль и черепки или что-то похуже.
– А это что?
– Лифтовая шахта.
– Так может, через нее попробовать? – мне невольно вспомнились просмотренные в детстве боевики.
– Лифт оборвался, она частично забита. Никто из наших бойцов там попросту не пролезет.
– Что, даже я? – сдержать усмешку не удалось. Меня никогда не задевали всерьез из-за роста, да и метр семьдесят – это совсем не коротышка. Пытались подкалывать – да, это было. Просто так сложилось, что большая часть парней в команде выше меня. Подозреваю, чтобы подрасти, надо было в четырнадцать – пятнадцать лет лопать витамины, да и вообще нормально питаться. Но – чего не было, того не было. В конце концов, когда ты одного роста с любимой девушкой, это тоже неплохо. Да и при нашей работе куда удобнее, когда ты невысокий и гибкий, – в какие только норы не приходится залезать. Как сейчас, например.
– Слушай, я не могу отдать такой приказ. Не имею права отпускать тебя одного. Ты же знаешь правила. На объектах с таким уровнем опасности ходить группами меньше, чем по три человека, нельзя. А в одиночку так вообще строжайше запрещено. Кто будет тебя страховать?
Знаю, конечно. Часть этих правил вообще возникла на наших глазах. Не работать группами меньше чем по два-три человека. Не оставаться на ночь в заброшенных зданиях, если территория еще не зачищена. Ну и основное, известное даже непосвященным: горит все. Если не горит, значит, ты плохо стараешься.
– Подожди, – я придвинулся ближе, – но раньше-то на этот уровень как-то попадали?
– Да. Вот здесь и вот здесь – двери. Электроника, сейчас они заблокированы. Должен быть способ открыть их изнутри.
– Тогда все просто, по-моему. Мне нужно спуститься туда и организовать всем остальным теплый прием.
– Ладно, не беги впереди паровоза, – Стэн демонстративно свернул карту, – утром решим.
Раздвижные двери лифта парни наполовину сняли, наполовину выломали, не особенно церемонясь. Кто-то посветил вниз фонариком, луч заплясал по стенам шахты, выхватил из темноты какие-то обломки.
– На связь выходи каждые десять минут. Если не ответишь, мы тебя сразу вытянем. Как только выберешься из шахты, иди прямо по коридору, – инструктировал меня напоследок Стэн. – Дойдешь до конца, там будет большая лаборатория. Должно уцелеть аварийное освещение, электрощит на стене у входа, включишь его и попытаешься с пульта разблокировать ведущие на уровень двери. Ничего не предпринимай, никуда не лезь, дождись нас, ясно?
– Ясно, – в сотый раз повторил я, закрепляя на поясе сложную конструкцию из ремней и карабинов, – каждые десять минут говорить тебе что-нибудь, шахта, коридор, электрощит, пульт, двери, дождаться вас. Что я упустил?
– Ничего.
– Вот и не занудствуй, – я проверил необходимое мне барахло. Налобный фонарик, ручной – на всякий случай прицепить к ремню, сменный комплект батареек. Автомат – за спину, чтоб меньше мешал при спуске. А, и косу под куртку спрятать. Если зацеплюсь волосами за какую-нибудь арматурину, наши надо мной еще лет пять потешаться будут.
Я занес ногу над провалом шахты и обернулся:
– Эй, если кто решит покататься на лифте, пока я буду там, – вернусь, чтобы отомстить.
Шутка вышла дурацкой, лифт-то давно приказал долго жить, но все рассмеялись. Правильно. Нечего стоять с такими траурными лицами.
Во время спуска оказалось легко забыть о времени. Если бы не рация, можно было бы представить, что никого в целом мире больше нет, только ты один, паучок на невесомой ниточке, протянутой из ниоткуда в никуда. Наконец под ногами замаячило что-то крупное. Похоже, дверь лифтовой шахты на одном из этажей обвалилась вовнутрь и перегородила мне путь. Я раскачался на веревке, посильнее пнул препятствие, и оно с грохотом отправилось вниз, в полете развалившись на две половины.
– Что там у тебя? – сразу заинтересовался Стэн.
– Всякий мусор.
– Ладно. Ты не молчи, рассказывай, что происходит.
– Ничего особенного. В основном радуюсь, что я такой мелкий.
Метров через десять начались перепутанные кабели. Я продирался сквозь них, молясь, чтобы какой-нибудь случайно не оказался под током, их обрывки валились мне на голову, словно я попал в змеиное гнездо.
– Стэн. Прием.
– Прием.
– Выхожу на связь согласно плану. Все в норме, только пыльно.
Я знал, какие картинки Стэн сейчас упрямо гонит прочь. Всякие легенды про спелеологов, обвязавшихся одной веревкой, чтоб не потеряться, а потом обнаруживших, что последний член команды исчез демоны знают куда, причем конец веревки измочален и чуть ли не изгрызен. Слишком многие сказки вернулись из детства, из темных углов спальни.
Ничего, командир. Нас так просто не сгрызешь.
Обломки попавшейся мне двери поджидали внизу. Метра за три до навечно замершего на последнем уровне лифта не хватило веревки. Я тут же сообщил об этом наверх, выпутался из ремней, повисел немного, примериваясь, и разжал руки. Лифт заходил ходуном, но выдержал.
Как и ожидалось, на крыше обнаружился люк. Прежде чем нырнуть в него, я посветил внутрь. Пыльный пол, ничего особенного. Ни одного следа. Впрочем, и это ничего не значит. Не стоит совать голову туда, где тебе ее могут запросто откусить. Нашарил в кармане какую-то мелкую детальку из подобранных наверху, швырнул вниз. Она даже не зазвенела – мягко упала в пыль. Ладно, рискнем и мы.
– Стэн, прием. Я сейчас буду на этаже.
– Ладно. Если что-то пойдет не так – сразу назад. Мы удлиним веревку, чтобы ты сразу мог за нее схватиться.
– Хорошо.
– Дэй.
– Понял я, понял.
Заблудиться я не смог бы при всем желании. На небольшой площадке перед лифтом был турникет, как на вокзале, слева от него когда-то стояла будка охранника. Сейчас одна из ее стенок обвалилась. Я для порядка заглянул туда – сломанный стол, перевернутое кресло. Под ноги попалась деревянная коробка с множеством ячеек – для пропусков. Сейчас, разумеется, пустая. Хм, подозреваю, далеко не всех работников завода сюда пускали. Я ощутил странное облегчение, не найдя в закутке костей. Хотя почему странное? Да, я видел в жизни и кое-что похуже… Но это не значит, что мне приятно любоваться на человеческие останки.
Единственный широкий коридор начинался сразу за турникетом. Я перебрался через навеки замершие створки. По обеим сторонам тянулись двери. Некоторые заперты, некоторые распахнуты настежь. Я осторожно заглянул в ближайший кабинет, но заходить не стал. Истлевшие от времени бумаги, рассыпанные по полу, выдвинутые ящики столов. Одним словом, следы поспешной эвакуации. Явно не детские игрушки они тут разрабатывали. Сначала, скорее всего, вывезли сотрудников, потом – всякую документацию и разработки. Причем последнее собирали в спешке. Ага, так и есть: соседняя дверь закрыта на ключ и даже опечатана – тут еще успели.
А вот тем, кого мы нашли на проходной, не повезло. Всем остальным работягам, инженерам, бухгалтерам. Кто бы ни отвечал за эвакуацию, он явно считал, что времени у него намного больше. Я не сдержал горькой усмешки. Исследования, за которыми наверняка охотились все разведки мира. Секретные документы, лабораторные журналы. Вот они, валяются под ногами, грудами лежат в столах, шкафах и сейфах за этими дверьми. Ничто не мешает набить ими рюкзак… Все сокровища потеряли свою цену. Как золото из Иного мира, дома обращающееся угольками и сухой листвой. Хотя в рабочих записях ученых, наверное, имеет смысл покопаться. Вот только у всех нас туго с наукой такого уровня, тут бы поработать специалистам. Хм, а это мысль. Поднять всю эту макулатуру наверх, запаковать в ящики и поставить в какой-нибудь кабинет. А потом перетаскать потихоньку.
– Стэн, давай, если время останется, взломаем пару сейфов? Вдруг еще что полезное найдем?
– Дэй, кем ты мечтал стать в детстве?
– Не понял, – я миновал еще пару опечатанных помещений и осторожно заглянул в следующую распахнутую дверь. Куча столов и пустых полок в свете налобного фонаря выглядит довольно гротескно.
– Археологом или грабителем банков?
– Рыцарем из Темных веков.
– Ясно. У нас в планах есть еще один выезд сюда, но не факт, что этим будет заниматься наша группа.
Угу, как всегда, все интересное достается не нам.
Я по привычке читал имена предыдущих владельцев и названия отделов на дверях кабинетов, как идущий по незнакомой улице человек прочитывает названия магазинов, но в памяти они не задерживались. Как мне и говорили, коридор закончился еще одной дверью. На этот раз – толстой, как в бомбоубежищах. И вентиль, как на подлодках, уж не знаю, как он правильно называется.
– Так, я добрался, – хвала богам, не так-то просто постоянно держать на прицеле темноту за пределом желтого круга фонаря. – Сейчас будет свет.
Вентиль пошел тяжело, пришлось навалиться на него всем весом. Наконец в двери что-то щелкнуло. Я вошел внутрь и сразу шагнул к стене в поисках электрощита. Все-таки Стэн прав: тяжело, когда тебя никто не страхует. При всех наших шуточках, отпущенных сегодня, при всей моей браваде – тяжело. Так и тянет обернуться и прочесать очередью дальний угол. Или вообще прижаться спиной к стене и не двигаться, надеясь, что нечто в темноте не унюхает твоего страха и пройдет мимо.
Я распахнул закрывающую электрощит дверцу. Длинный ряд выключателей. Ладно, больше – не меньше, решил я, перещелкивая их в положение «вкл.». Секунд десять ничего не происходило, и я даже успел подумать, что аварийка все-таки сдохла, но за дальней стеной что-то басовито загудело, и под потолком вспыхнули лампы. Свет они давали серенький, неживой, но я с облегчением отключил фонарь, стянул с головы резиновую ленту и вытер рукавом взмокший лоб.
– Прием, ребята. Я внутри, сейчас открою двери.
– Уже на местах, ждем.
Помещение оказалось лабораторией. Просторный, размером почти с небольшой цех. Интересно, с чего вдруг такая гигантомания? Длинные ряды пыльных столов, заставленных какими-то приборами, из которых я опознал только микроскопы, вдоль стен тянутся металлические шкафы с глухими дверцами. Напротив двери, через которую я вошел, – еще две. Эти ведут к выходу на уровень, через них войдут остальные, когда я разберусь со здешней электроникой. Дальний конец помещения отгорожен стеклом. Вряд ли это просто стекло, конечно. Особо токсичные опыты проводили?
Пульта оказалось два. Один – непосредственно перед стеклянной преградой, второй – у стены слева.
Вряд ли кнопку, отвечающую за открытие дверей, будут делать там же, где и кнопки, необходимые для всяких научных изысканий. Это все равно, что хирургический инструмент в автомат встраивать. Ну точно. Тут все даже проще, чем с электрощитом. Хотя бы потому, что нужно быть редкостным дебилом, чтобы не увидеть тумблер с подписью «блокирование уровня». Запыленный пульт доверия не внушал, многочисленные лампочки не спешили загораться. Навыками для ремонта тонкой техники я не обладал, пришлось пнуть ботинком основание пульта. Лампочки жизнерадостно подмигнули многочисленными разноцветными глазами, но все-таки загорелись. Я щелкнул нужным тумблером. Огонек рядом с ним задумчиво сменил цвет на зеленый.
– Путь свободен, ребята.
Сдержать любопытство было нелегко – подошел к стеклу. Стер с него пыль, с удивлением обнаружив сеть мелких трещин. Когда включилось освещение, там тоже вспыхнула лампа. Одна и такая же тусклая. Сначала мне показалось, что на небольшом возвышении стоит изломанное, изуродованное человеческое тело. Вроде бы даже с частично содранной кожей. Но спустя секунду я понял, что ошибся. Кажется, когда-то это была заготовка для… доспеха? Или робота? До тех пор, пока люди не покинули это место, а стена лаборатории не треснула и внутрь не начало просачиваться что-то грязновато-алое, застывая на металлическом каркасе неровными потеками. Где-то внутри словно натянулась струна. Я сделал шаг назад, оглядываясь на спасительную дверь в конце длинного зала.
Осторожно двинулся вдоль стены к выходу, стараясь не сводить взгляда со странного сооружения. «Доспех» повернул безглазую голову, словно ориентируясь на звук моих шагов. Будто расслышал сквозь толстенное стекло.
Это было нелогично, это было безумно, но на неисследованных территориях логики не существовало. Я вскинул автомат, беря на прицел это порождение нового мира. И тут неизвестное существо взорвалось движением.
Стекло разлетелось вдребезги, даже не в куски – в мелкое крошево. Короткая очередь не остановила прыжок неведомого существа, и с длинными стальными когтями, украшавшими гибкую руку, я разминулся чудом. Выстрелить я уже не успевал и потому подставил автомат под очередной удар. Сталь заскрежетала о сталь. За эти доли секунды успел рассмотреть напавшее на меня создание. У существа были абсолютно иные пропорции тела, отличные от человеческих. Удлиненное туловище, короткие ноги – при том, что оно почти два метра ростом. Кожи действительно не было – только сочащаяся чем-то красноватым плоть и узлы мышц. Меня отшвырнуло к стене – сила моему противнику досталась чудовищная. Я сорвал с пояса рацию и успел крикнуть:
– Здесь тварь!
А потом времени вообще не осталось.
Рация отлетела куда-то в угол. Ничего, все важное я уже сказал. Нужно только не дать твари заскучать до подхода ребят, вымотать ее хорошенько. Не подпускать ее на расстояние удара. И – не останавливаться.
Еще одна очередь, еще несколько клочков плоти, вырванных пулями, – без особого ущерба. Жаль, не опрокинуть ей под ноги металлические столы – намертво прикручены к полу. Я метнулся за один из них, но тварь прыжком взлетела на столешницу, я отчетливо услышал, как скрипнул под ее весом металл. Когти все-таки успели чиркнуть по груди и плечу, в клочья располосовав куртку. Обрывки почти сразу же пропитались кровью.
Ребятам пора поторопиться – магазин у меня не бесконечный.
Я рванулся в сторону, надеясь, что она не успеет так быстро обернуться, счастливо поднырнул под ее новый замах, но вторая конечность впечаталась в мою спину. Я запомнил каждый из четырех длинных, как кинжалы, когтей. Отчетливо услышал, как хрустнули ребра. Собственное тело отказалось повиноваться, я понял, что заваливаюсь вперед. Тускнеющее от боли сознание прорезала мысль: откатиться в сторону, пока не насадили на лезвие, как бабочку на иголку. В боку будто что-то взорвалось, но болезненное движение спасло мне жизнь. Когти пробили пол там, где миг назад лежал я. Тянулся к отлетевшему куда-то влево автомату и понимал, что не успею. Да и не остановит ее жалкий остаток пуль. Нога с короткой беспалой ступней опустилась на протянутую к оружию руку Кажется, я все-таки заорал…
Тварь насквозь прошила новая очередь, со стороны разблокированных дверей. Она неторопливо обернулась в сторону более многочисленной добычи, даже сделала шаг. Отползти бы куда-нибудь, чтоб не угодить ненароком под дружественный огонь или случайный рикошет. Сколько же в этой дряни уже свинца?..
Гротескную фигуру вдруг охватило пламя, кажется, кто-то из наших швырнул бутылку с зажигательной смесью. Тварь по инерции сделала несколько шагов вперед и с грохотом рухнула на пыльный пол, я потерял ее из виду, осталась только отвратительная вонь горящей нечеловеческой плоти. Неужели все? Совсем все? Левая рука отказывалась повиноваться. А почему так холодно? Кровь… Я попытался прижать правую ладонь к животу – мне вдруг показалось, что мои внутренности сейчас выскользнут меж пальцев красными и синими веревками. Мне рассказывали, такое бывает на войне.
И человек, не понимая, что делает, пытается запихнуть их обратно… Холодно. Ничего, это бывает. Сейчас я полежу немного и своих встречу. Мне только чуть-чуть отдохнуть надо, совсем чуть-чуть…
…Год, когда мне исполнилось семнадцать, был, наверное, последним нормальным годом. Еще сохранялась хотя бы видимость порядка, центральным регионам худо-бедно удавалось переварить потоки беженцев с окраин. А на окраинах творилось не пойми что. Выпуски новостей сообщали то о природных катаклизмах, то о случаях массового помешательства. Вроде бы я когда-то читал о чем-то подобном: когда под воздействием инфразвука матросы на судне сходили с ума и прыгали за борт. Но то в море, не на суше. Куда может деться население целого городка?
В тот год я работал на стройке в одном из центральных районов. Строили то ли больницу, то ли корпус для какого-то училища. Несовершеннолетний с просроченными документами? Когда это кого-то волновало? Конечно, работа была неофициальной, платили мне меньше, чем взрослому. Но так было всегда, сколько я себя помнил. Фирма берет заказ, потом нанимает строителей, но при этом экономит на грубой рабочей силе. Мне приходилось жить и работать вместе с мужчинами, годившимися мне в отцы, – и я был очень благодарен за то, что никто из них не пытался учить меня жизни.
Город мне нравился. Небольшой, зеленый. Архитектура прошлого века – впрочем, я не знаток. Просто красиво, и все.
В тот год я встретил Рин…
Маслянистый отблеск фонаря на мокром черном асфальте. Прохлада стены ощущается сквозь старую кожаную куртку. Не люблю уличные драки, хотя почему-то периодически в них ввязываюсь. Правило номер один: у шпаны нет никакого кодекса чести. Всякие «один на один», якобы «честные мужские схватки» – сказки для маленьких.
На этот раз любителей поживиться за чужой счет было двое, и первый смылся сразу, как только понял, что жертва не так беззащитна, как показалось. Новичок, ха. Второго я каким-то чудом ухитрился сбить с ног подсечкой и покинул переулок, пока он не успел подняться.
Правило номер два: в уличной драке побеждает не тот, кто лучше дерется, а тот, кто быстрее бегает.
– Эй, ты там живой? – женский голос совсем рядом. Чьи-то пальцы легонько касаются щеки. Поднимаю голову.
Неясный силуэт девушки в золотистом свете фонаря. Я различаю тонкий профиль и тяжелый узел прически. Фея электрического света.
– Живой, – пытаюсь улыбнуться, подозреваю, что выходит криво. – Просто не поладил с любителями обшаривать чужие карманы.
– Сильно досталось?
– Ну, раз я стою здесь, а не лежу с отбитыми почками в подворотне, можно сказать, что вышел победителем, – хотя гордиться тут нечем, просто повезло.
Она смотрит на свои пальцы.
– У тебя кровь.
И правда. По щеке течет горячее. Есть такой приемчик – зажимать между пальцами лезвие, когда бьешь. Видимо, пока был на адреналине, не заметил, что зацепили.
– Надо продезинфицировать. Я живу рядом.
– Слушай, это царапина. Ничего страшного.
– Да, но мало ли что туда могло попасть. Идем.
А ведь верно, вряд ли эти лезвия в медицинском спирте промывают. И, опять же, девушка.
Я отклеиваю свое тело от стены и иду за ней. Спасительница пытается подставить мне плечо, но я пресекаю эти попытки. Не раненый, в самом деле. Наглею и беру за руку – ладонь узкая и теплая.
Мы сворачиваем во дворы, лавируя между лужами. Поднимаемся на крыльцо одного из подъездов шестиэтажки, девушка колдует над замком. Хм, а подъезд чистый. И даже свет горит на всех этажах, хоть и вполнакала. Воспользоваться, что ли, случаем и получше рассмотреть спутницу? Повернулся к ней и остолбенел. Сначала даже не понял, почему. Ну да, красивая девчонка, брюнетка, с хорошей фигурой. Похоже, моя ровесница. Глаза вот только очень знакомые, светло-карие, почти золотистые. И скулы высокие. Где, интересно, видеть мог…
Где-где. В зеркале видишь периодически. Судя по выражению лица, она тоже заметила сходство. Смотрим друг на друга и молчим. Наконец заговорила.
– Ладно, идем. Нам на четвертый.
Поднялись. Опять с замком возится.
– Пап, мам, я не одна, – это в комнату, где настольная лампа горит и телевизор мурлычет. Опять новости.
– Рин, кто с тобой? – мужской голос. Рин, значит.
– Потом объясню, – и меня в сторону подталкивает, проходи, мол.
Видимо, ее комната. Письменный стол с тетрадками, книжный шкаф – я столько книг вместе только в школьной библиотеке видел. На кровати какие-то старые куклы и мишки. И – домом пахнет. Чем именно, в толк не возьму, но твердо убежден, что так должно пахнуть там, где ждут и где всегда рады.
– Садись, – на стул мне кивает.
Рин. Хорошее имя. Звенящее.
– Посмотри на меня, – запахло перекисью, щеку защипало. Поворачиваю голову и легонько целую ее в ладонь. Всего лишь благодарность. Вздрогнула. Но ничего не сказала и руку не отняла.
– Рин, кто это? – на пороге возник высокий мужчина лет пятидесяти. Худощавый блондин, в очках. Отец? Совершенно не похож.
Я отвернулся от света и голову опустил. Длинные, ниже плеч, волосы скрыли лицо. Не хотелось бы стать причиной семейных разборок на тему гипотетической измены семнадцатилетней давности.
– На него напали на улице. Вроде ничего серьезного, но лучше подстраховаться.
– И ты считаешь нормальным тащить домой кого попало?
– Ты же учил меня, что людям надо помогать.
Лихо она отца отбрила.
– Не волнуйтесь, я сейчас уйду, – а сам старательно от лампы отворачиваюсь. – Я не бродяга, я рабочий на стройке.
– Ну ладно, – вышел.
– Ну, вот и все. Герой.
Неловкая пауза. Мы оба понимаем, что мне надо встать и уйти. И, кажется, оба этого не хотим.
– Меня зовут Дэй.
– Рин.
– Да, я уже слышал.
Если бы сейчас не нужно было уходить, я бы усадил ее к себе на колени. И рассказывал бы. О разном. О том, как в детстве нашел медузу и все думал, как бы отнести ее обратно в воду, потому что на берегу она вдруг показалась жалкой и нестрашной. Как уходил из дома. Как однажды наткнулся в лесу на заброшенную шахту и как мне сначала было интересно там полазить, а потом возникло ощущение чужого взгляда в спину и сделал я оттуда ноги от греха подальше. И уж если совсем размечтаться – вытащить бы из ее прически все шпильки и гребни, чтобы черные волосы рассыпались по плечам, и осторожно целовать обветренные губы…
– Я тебя еще увижу? – Рин опередила мой вопрос.
– Да, – решительно встряхиваю головой. – Да, я найду тебя.
Он появился через три дня, в выходной. Я вышла в магазин и обнаружила его во дворе.
Честно говоря, до этого момента я сомневалась. Подумаешь, пообещал разыскать. Зачем ему возвращаться?
Но ведь пришел. Вот он, сидит на качелях. Заметил меня, поднялся навстречу.
– Привет.
А ночь не врала. До чего красивый парень. Стройный, гибкий. Есть в нем что-то диковатое, будто лесной зверь вышел к людям. Длинные волосы, распущенные в нашу первую встречу, стянуты в хвост, и кажется, будто их масса оттягивает голову назад. Его срезанную прядь я бы вряд ли отличила от своей собственной. И то же сочетание смуглой кожи и светло-карих глаз, за которое мне так доставалось в школе. Вот только неужели у меня такой же дерзкий взгляд? Такая же гордая посадка головы? Неудивительно, что его попытались избить.
– Вообще-то, я пришел поблагодарить. И спросить кое о чем.
– Благодарить особо не за что, – я зачем-то поправила висящую на плече сумку, не зная, как продолжить разговор. Вот сейчас снисходительно улыбнется и уйдет в сторону ближайшей остановки, чтобы навсегда исчезнуть в переплетении улиц и стать коротким приключением в моей благополучной и относительно спокойной жизни. Звякнут ремешки на потертой куртке, ветер успеет поймать еле ощутимый запах дорожной пыли и сигарет – и все.
– Ух ты, – кажется, он удивился. – То есть, ты периодически притаскиваешь домой подранков?
Как-то парень очень легко и непринужденно перешел на ты…
– О чем спросить, я, кажется, догадываюсь.
– У тебя есть минута? Тогда пойдем в кафе.
– Тебе не приходило в голову?..
– Что?
Дэй сидит напротив меня и не спешит подносить к губам белую кружку с чаем.
– Что мы можем оказаться родственниками? На пример, братом и сестрой?
Взгляд у него уж точно не братский. Дэй меняет маски и манеру речи, точно фокусник. Ночью на улице я столкнулась с подростком из неблагополучной семьи, этаким рано повзрослевшим волчонком. В кафе вошел совсем другой юноша. Лучезарно улыбнулся официантке, отодвинул стул, чтобы мне удобнее было сесть, передал меню. Такой парень удачно вписался бы в какую-нибудь артистическую молодежную тусовку. Даже старая кожанка и потертые джинсы начинают выглядеть элементами нарочно подобранного стиля. Интересно, я бы так смогла?
– На кого из наших родителей ты грешишь?
Он пожал плечами.
– Если честно, не могу представить ни отца, ни мать крутящими случайный роман, – я бесцельно теребила браслет на запястье.
– А мои вообще вряд ли выбирались из своего города, – красивые губы дернулись в странной усмешке. – Город не курортный, так что нормального человека туда не заманишь.
– Ты с юга?
– Угадали, леди.
– Меня тоже часто спрашивают, – я пожала плечами. – Можно подумать, не знают, какие южане бывают. У них и глаза темные, и черты лица другие.
– Знаешь, – Дэй понизил голос, я рефлекторно наклонилась ближе, – по-моему, пора искать документы на усыновление.
– Не самая удачная шутка.
– А это не шутка. У меня нет объяснений, вот я и пытаюсь найти хоть какие-то.
Он был бы не самым хорошим братом. Из тех, кто постоянно где-то пропадает, приводит домой не нравящихся родителям девчонок и возбуждает этим абсолютно иррациональную ревность младших сестер. Брат? Нет, такого брата я бы не хотела.
– Давно ты в городе?
– Почти месяц. На работу уже устроился.
– Да, ты говорил про стройку. Планируешь остаться здесь?
– Я редко где-то задерживаюсь надолго. Но с этой загадкой просто обязан разобраться. Не люблю оставлять за спиной вопросы без ответа.
– Переворошить все до́ма – не проблема. У тебя есть какие-то документы?
– Только паспорт. Просроченный. С ним теоретически можно зайти в паспортный стол и навести справки об имеющихся родственниках.
– Почему теоретически?
Улыбка превращается в кривую усмешку, нагловатую, но все равно в чем-то жалкую.
– Я сбежал из дома четыре года назад, – прозвучало это так, будто он хвастался. – Жалко, тогда мне не хватило мозгов спереть вообще все мало-мальски значимые бумаги. Вдруг нужная бы и попалась. Чтобы обновить документы, мне нужно либо смотаться в родной город и шлепнуть печать о продлении, либо найти здесь легальную работу, квартиру и зарегистрироваться. При проверке на дороге или в захолустных городках мой паспорт еще прокатывает, но, если начать копать глубже, все вскроется. Да, еще сотрудники паспортного стола обязаны сообщить в полицию о появлении гражданина с просроченными документами. Мол, ждите, скоро он к вам явится с объяснительной и заявлением на замену.
А я так прикинул: сумма штрафов уже давно покруче моего заработка будет.
На меня вдруг пахну́ло другой жизнью, до этого момента знакомой исключительно по выпускам новостей.
Прокуренные полицейские участки, профилактические рейды по каким-то захламленным грязным квартирам, скользкие, змеящиеся слова: неблагополучные семьи, подростковая преступность, безнадзорность… Все это, несмотря на одежду явно с чужого плеча и уличные словечки, не вязалось с образом сидящего напротив парня. Нет, дело не во внешности. В Дэе не чувствовалось страха, который, как мне тогда казалось, является неизбежным спутником сбежавшего из семьи подростка.
– Сколько тебе сейчас?
– Семнадцать. Поэтому предпочитаю не иметь дел с представителями власти. По закону они должны будут вернуть меня обратно в семью или отправить в интернат до совершеннолетия.
– Подожди, мне тоже семнадцать. Это уже кое-что. Когда у тебя день рождения?
Оказалось, Дэй старше меня всего на три месяца.
– Вот и первая зацепка, – его глаза прямо-таки сверкнули охотничьим азартом. – За три месяца смотаться на другой конец страны сделать второго ребенка – это еще успеть надо. То есть, сделать ребенка – минут пять хватит, но что-то твой отец не производит впечатление человека, готового вот так, без ухаживаний и прелюдий, прыгнуть в постель к первой встречной. Кстати, он воевал?
– Нет, он ученый. Хотя занимался разработками для армии. Но я о них все равно ничего не знаю. И никто не знает, кроме его начальства и кураторов.
– Круто, – присвистнул Дэй. – Надеюсь, за тобой сейчас не следят люди в штатском?
– Так война-то кончилась, – я пожала плечами. – Вспомни, пожалуйста, хоть что-нибудь. Случайные разговоры, сплетни, места учебы, что угодно из жизни родителей.
Дэй задумался. Было странно и несколько дико наблюдать, как человек мучительно долго пытается вспомнить что-то об отце и матери. Как будто все это время только и делал, что старательно их забывал.
– Заводские рабочие. Оба. Окончили местное училище с разницей в пару лет. Близких родственников не знаю, во всяком случае, никаким бабушкам и тетушкам меня на выходные не сдавали. На войне не были, но у отца помню значок «За труд на благо армии», такой давали тем, кто работал на оборонку. Ходячие стереотипы, даже прицепиться не к чему.
– Кажется, ты не особенно их любишь, – я осторожно коснулась его руки.
Он тихо рассмеялся.
– Я не особенно
– Конечно, – я вырвала из блокнота лист и написала номер. – Позвони через пару дней, я постараюсь что-нибудь выяснить к этому времени.
– Заметано, – кивнул парень, пряча листок в карман. – Идем, я тебя провожу.
У тяжелой, рассчитанной на взрослого мужика, а не на подростка, работы, есть один неоспоримый плюс – она начисто выбивает из головы все мысли, оставляя ровно столько сил, сколько нужно, чтоб отрубиться от усталости на своем месте, а не над тарелкой или в душевой кабинке. Но сейчас не срабатывал даже этот способ. Потому что мои сны принадлежали
Я закрыл глаза, стараясь отрешиться от навязчивого мурлыканья радио и поудобнее устроиться на брошенном на пол матрасе. Рин… Это становилось наваждением. Заставляло чувствовать себя ущербным, грязным. Нельзя так тянуться к возможной сестре. С такими мыслями – нельзя. От кого прятаться, от себя, что ли? Я хочу быть с ней… Во всех смыслах.
Я поймал себя на мысли, что хотел бы раздеть ее и просто любоваться. Забавно, но с сексом это было никак не связано. Скорее, что-то отвлеченно-эстетическое. Наверняка у Рин выступающие лопатки, похожие на зачатки крыльев. И хрупкие, беззащитные плечи…
Желание тем более странное, что к семнадцати я попробовал, кажется, все, кроме тяжелых наркотиков, а невинность ухитрился оставить два года назад в подсобке магазинчика для дальнобойщиков, где работал. У меня была сменщица, рыженькая и смешливая, на несколько лет старше. Так, со смешками и взаимными подколками, у нас все и вышло.
А ведь когда-то я был влюблен – давно, отчаянно, по-детски. Первый и единственный раз в жизни. Но там все было иначе, не знаю, кого я видел в той сильной красивой женщине – мать, кумира или все-таки возлюбленную.
А вот теперь… Теперь это что-то другое, для чего я пока не знаю слов.
Только губы почему-то горят как обожженные.
«Пора искать документы на усыновление», – сказал Дэй. Эта фраза надоедливой птицей билась в висок весь следующий день. Хотя чего уж там, образ Дэя тоже не давал мне покоя. Сбежал из дома, надо же. Интересно, почему? Спрашивать было неловко, но выбросить этот факт из головы тоже не получалось. Лекции я писала на автомате. Документы на усыновление… Хорошо, от ребенка можно скрыть, что он не родной. А соседи? Они ведь все замечают, и округлившийся живот молодой жены – целое событие. Разве что ребенок родится мертвым, а в той же больнице окажется малыш, от которого отказалась мать. По чистой случайности.
Как по́шло-то. Сплошная сериальщина. Для полного комплекта родная мать должна умереть при родах и унести в могилу тайну отцовства.
Ненавижу сериалы.
И, главное, в каком это родильном доме могли одновременно оказаться северянка и жительница побережья? И обе – непосредственно перед родами. Бред. Или они усыновили детей из одного приюта… Ага, и опять кому-то ближе места не нашлось.
С этими мыслями я переступила порог квартиры. И неожиданно поняла, что дома одна. Отвлеченно теоретизировать – одно дело, и совсем другое – проверить догадки на практике. Первая мысль была о ящике с документами в шкафу. Начинать надо с простого.
Паспорта. Свидетельства о рождении. Счета за квартиру. Что и следовало доказать: если такие вещи в доме есть, на видном месте их не держат. Что еще? Мамин стол.
В верхнем ящике обнаружились наброски ее лекций и пачки чистой бумаги, в нижнем – письма и открытки. Это не считая скрепок, канцелярских ножей и прочей мелочи. Я схватилась было за письма, но все они, судя по штемпелям на конвертах, были недавними. Я ощутила даже странное облегчение: не придется лезть в чужую переписку.
Аккуратно разложила все как было и задумалась. Где бы я стала прятать что-то подобное? В рабочем кабинете? У мамы его просто нет, а отец работает в одной комнате с еще двумя людьми, и в его отсутствие в стол часто лезут. Отпадает.
В книгу? Это было бы забавно – спрятать от меня что-то в книгах. Мое детство прошло у книжного шкафа. Я все-таки проверила верхнюю полку, где стояли энциклопедии, словари и прочая нехудожественная литература. Нашлось несколько календарей пятилетней давности, крупная банкнота, отложенная на черный день, и засушенный меж страниц цветок, еще хранящий слабый аромат.
Интересно, что случится, если я спрошу родителей напрямик? Они, конечно, заинтересуются, откуда у меня на восемнадцатом году жизни такие мысли. Дэя в нашем доме в ту ночь видел только отец и не успел его толком рассмотреть. Дэй, впрочем, и сам старательно прятал лицо.
Реакция отца довольно предсказуема: что это за шпана, заставляющая его дочь сомневаться в собственном происхождении? Мама… Дэй прав, не обвинит ли она отца в давней измене? Вообще-то они оба никогда не казались мне ревнивыми, но ведь и повода не было. Отец, кстати, тоже может решить, что мама была ему неверна. Может, просто соврать, что случайно увидела похожего человека на улице? Кривая такая ложь, неправдоподобная.
И, главное, почему мне так страшно?
Чего я боюсь? Даже если я найду эти документы, родители не станут ко мне иначе относиться. И возраст не тот, чтобы реакция ровесников испортила мне жизнь. Правда, тогда у меня, скорее всего, объявится нежданный брат. Не факт, что родители примут его как родного, но и на произвол судьбы не бросят. Постараются устроить на учебу. Зная отца, могу предположить, что место учебы будет максимально далеким от нашего города. Несколько раз в год Дэй будет приезжать в гости, и в ожидании этого в дом начнут забредать сокурсницы. «Конечно, я не против, если ты останешься ночевать, Илли. Я только буду рада, если ты поможешь моему брату выбрать новую куртку. Нет, я не заметила, что ты положила ему руку на колено, когда мы ходили в кино…»
А ведь я буду против. Мягко говоря. И боюсь я совсем не того, что несколько бумажек изменят мою жизнь. И не того, что чей-то грех молодости разрушит мою семью. Мне становится страшно при мысли о том, что совпавший на сколько-то процентов генетический код навсегда определит место Дэя в моей судьбе.
И это место меня совершенно не устраивает.
– Чья это квартира? – спросил я, когда мы поднялись по чистой широкой лестнице на второй этаж. Дом в центре оказался даже более ухоженным, чем тот, в котором жила Рин. Горшки с цветами на подоконниках, стальные двери квартир и, конечно, ни надписей на стенах, ни выставленных на лестничную клетку пакетов с мусором и окурков по углам – всего того, что я привык видеть в подъездах.
– Знакомых отца. Им пришлось переехать по работе. Просили присматривать. – Рин повернула ключ. – Я думаю, здесь будет удобнее встречаться, если понадобится что-нибудь обсудить.
– Ясно, – я бросил куртку на стоящий в прихожей пуфик.
Вся мебель была затянута белыми чехлами, как в летних гостиницах, когда заканчивается курортный сезон. Никаких цветов – видимо, раздали знакомым, чтобы не напрягать семью Рин с ежедневным поливом. Никаких забытых на письменном столе книг – все они аккуратно расставлены в шкафу – или стакана на прикроватной тумбочке. Все это только усиливало ощущение стерильности и собственной неуместности посреди законсервированного уюта.
– Садись, – Рин сдернула с кровати белую ткань, скрывавшую алое покрывало. Я опустился рядом с ней. Девушка протянула руку, легонько прикоснулась к моей щеке.
– Быстро зажило.
– На мне все быстро заживает.
– Шрам все равно останется, – с сожалением заметила Рин. – Тонкий, в ниточку, но останется. Они могли тебя изуродовать.
Вот уж не думал, что кого-то всерьез обеспокоит моя внешность. Потенциальных работодателей она либо сразу отталкивала, либо им было наплевать – и в обоих случаях пара отметин на лице не сделала бы погоды. Я покачал головой.
– У них не было такой цели. Хотя у шпаны иногда случается, что парню намеренно уродуют лицо, если он положил глаз на чужую девушку. Ломают нос, выбивают зубы…
М-да. Не самая лучшая тема для беседы, но Рин даже не отшатнулась. Чуткие пальцы скользнули по губам, по подбородку, словно она была слепой.
– Зачем?..
– Мне хочется к тебе прикоснуться. Можно?
Я не сразу понял, что она имела в виду. Рин подалась вперед, оказавшись настолько близко, что это уже никак не тянуло на вежливое любопытство, и распутала шнурок, стягивающий мои волосы. Пряди скользнули меж ее пальцев. Ощущение оказалось неожиданно приятным.
– С ума сойти. На ощупь бы от своих не отличила.
Чего ты хочешь от меня, девочка? Хорошая, чистая девочка из хорошей семьи. И чего хочу я? Мы с тобой из разных миров. У тебя были летние каникулы в лагере на озере, выпускное платье и вступительные экзамены. У меня – пыль междугородных трасс, бары для дальнобойщиков и уличные драки.
На шестнадцатилетие ты получила в подарок свои первые взрослые украшения, а я пил пиво ночью в привокзальном сквере.
И чего хочу я? Спасения от одиночества? Никогда от него особенно не страдал.
Так почему?
Я откинулся на кровать, бездумно глядя в потолок. Натруженные мышцы наконец-то расслабились. Рин по-прежнему была близко, очень близко, так что логичным желанием стало бы обнять ее за талию и притянуть к себе.
– Ты знаешь, что некоторые твои поступки можно принять за однозначное предложение?
– Наверное.
И в золотистых глазах я вдруг увидел ту же жажду, что сжигала меня, и впервые смог дать ей имя. Куда угодно, лишь бы не назад.
– Что с бумагами? – в дальнейшем стоит держать дистанцию. По крайней мере, пока все не прояснится.
Боги, Дэй, ты сам себя-то слышишь? Еще неизвестно, в каком случае тебе лучше унести ноги побыстрее: если ты обретешь потерянную сестру или если все так и окажется случайным совпадением. Потому что твое тело реагирует на эту девушку самым недвусмысленным образом. И если бы только тело.
– Я перерыла весь дом. Ничего похожего. Остаются больничные записи и бывшие отцовские сослуживцы.
– Их много? – насколько же дешево должна выглядеть со стороны наша погоня за семейными тайнами! Для полного соответствия канонам дешевого боевика нам надо еще в какой-нибудь военный секрет вляпаться. Ага, чтобы потом оказалось, что наше рождение – попытка вывести породу суперсолдат.
– Двоих распределили в наш город. Один – довольно близкий знакомый отца. Объясню, наверное, тем, что из папы до сих пор двух слов не вытащишь, он подписок о неразглашении за всю жизнь надавал больше, чем страниц в его диссертации. Получается, что даже не совру.
А ведь для нее это, наверное, первый случай, когда родителям нельзя рассказать все, – вот она и пытается лгать как можно меньше.
– Знаешь, это довольно странно – что ты боишься его спросить. Неужели он настолько параноик? Понятно, почему я не хочу светиться, но для тебя это было бы подходящим решением.
– Пожалуй. Тебе в детстве сказки рассказывали?
– Я их себе сам читал, – я приподнялся на локтях и вгляделся в лицо Рин. – А что?
– А в этих сказках не было ничего о девушке, которая вышла замуж за парня из Иного мира? Или о мальчишке, который плясал с детьми Иного народа, когда они справляли в лесу свои праздники? Помнишь, какую ошибку они совершили? Рассказали обо всем родственникам или односельчанам. И двери в мир чудес закрылись.
Ну да. Не зря говорят, что кошмарный сон надо рассказать первому же человеку, которого увидишь после пробуждения, – тогда точно не сбудется. Тайна подпитывает волшебство.
– Помню. Девушке потом пришлось оруженосцем Смерти служить и кровавую реку переплывать, чтоб мужа вернуть. А мальчишка, кажется, так деревенским дурачком и остался.
– Вот-вот. Так что лучше бы без безумия и кровавых рек. Я не знаю, что происходит, но не хочу это потерять, – Рин медленно подбирала слова. – Это что-то страшное и волшебное. Поэтому о нем лучше никому не рассказывать.
Я промолчал, потому что, абсолютно не задумываясь о старых сказках и поверьях, поступал так же. Ни словом не обмолвился о похожей на меня девушке никому из тех, с кем работал и жил под одной крышей. Если уж встреча на темной улице с двойником – не волшебство, тогда я уж и не знаю, что волшебством называть.
Что-то страшное и волшебное. Я бы мог рассказать ей много других сказок, куда более современных. О мертвом городе где-то между Карханом и Рестой, попав в который ты обязательно оставишь на его узких старинных улицах душу. О красивых женщинах, которые тормозят твою машину на безлюдных проселках и умоляют помочь: авария, мой парень без сознания, это совсем рядом, надо только сойти с дороги, ведь машина улетела в кювет. И если вы поверили – да будет ваше посмертие легким.
У всех этих историй было нечто общее. Если ты слишком поздно заметил, что дорога стала пустой, или все-таки вышел из автомобиля вслед за заплаканной красоткой, обратного пути для тебя уже нет.
Это вообще отличительная особенность чудес, добрых и злых.
…А за углом, буквально за улицу от родимой стройки, я с размаху влетел в дружественные объятия патруля. Узкий переулок был по вечернему времени пуст, так что ни малейших шансов затеряться среди людей мне не светило. В первый момент захотелось дать деру, но тому, кто бежит, есть что скрывать. Будь я помладше года на три-четыре, можно было бы сказать, что живу в одном из домов, просто вышел в магазин за чем-нибудь к ужину. Зашел бы в подъезд – благо тут они не запираются, район попроще, чем у Рин, – выждал немного и преспокойно ушел. Пару раз этот фокус действительно прокатывал, но теперь уже поздно, возраст не тот.
– Документы.
Ага, какие, на фиг, документы, я их оставил в строительном вагончике вместе с рюкзаком. Может, оно и к лучшему – просроченные лучше не светить.
Вот только теперь я сижу на раздолбанном стуле в тесном кабинете и отвечаю на дурацкие вопросы. Уже полчаса.
– Совершеннолетний?
– Да, – если сказать «нет», могут попытаться сплавить родителям.
– Врешь ведь, – устало щурится полицейский по другую сторону стола. К сожалению, я не выгляжу старше своего возраста. Типичный подросток – худой, угловатый, взъерошенный. Потрепанная кожаная куртка, пропахшая дымом своих и чужих сигарет, распущенные волосы собрать в хвост так и не успел, и теперь они падают на лицо и лезут в глаза, на щеке – свежий шрам. Хорошо, хватило ума не оказывать сопротивления, а то ко всему этому мог бы добавиться фингал под глазом. Для полноты картины не хватает только казенного синего штампа на лбу, крупных таких букв – «Неблагополучный». А то вдруг у кого еще сомнения остались?
– Вру, – отчаянно заявляю я, – только назад я не хочу, хоть прямо здесь расстреливайте.
Во взгляде полицейского ясно читается: «Много вас тут таких, уверенных в собственной крутости и непрошибаемости».
– Патроны еще на тебя тратить. Составим запрос – и по месту жительства. Правда, пока ответ будет идти, тебе придется тут подзадержаться. Ничего, поработаешь на благо общества, мусор будешь убирать.
Да с радостью, если бы после общественных работ у представителей власти ко мне закончились вопросы и меня не ждал билет в один конец – на юг. Убирать мусор всяко полегче, чем богатый урожай на какой-нибудь ферме.
– Ладно, – говорю, – убедили. Сейчас сам позвоню. Сестре, а то отец убьет.
Телефон дали. Номер Рин я бы вспомнил хоть в бреду, хоть в алкогольном угаре. В трубке потянулись гудки. Только бы подошла она, а не отец или мать.
– Да? – Она!
– Здравствуй, сестренка. Это Дэй. Слушай, меня без документов забрали. Опять, да.
Она спросила только:
– Какой участок?
Я назвал.
Появилась Рин минут через сорок. Серый осенний плащ, волосы наскоро заплетены в косу, а не убраны в привычный узел. Выложила на стол аккуратный паспорт в пластиковой обложке.
– Девушка, ваш брат?
– Мой, – она смотрит мне в глаза. – Постоянно пропадает где-то. Едва нашла.
Нас отпускают с миром. Повезло, вообще-то. На одной наглости и внешнем сходстве выехали. Положено было «родственнице» и мои документы принести.
Мы сворачиваем на другую улицу.
– Спасибо, что вытащила. Я знаю, что ты не обязана.
– Считай меня своим духом-хранителем.
– Попробую привыкнуть.
В украшениях я разбирался плохо, но неспокойная совесть подсказывала: за мое спасение Рин стоит отблагодарить. Можно было бы купить книгу, но тут слишком велик риск промахнуться с подарком. В ювелирные магазины я не стал даже соваться. И тут, как по заказу, на рынке мне попался небольшой лоток под выгоревшим полосатым тентом, тесно зажатый между какими-то киосками. Безделушки, выложенные на цветастую шаль, поражали разнообразием форм, размеров и цветов.
– Не волнуйтесь, юноша, все застежки и цепочки из медицинской стали, – пожилая продавщица приветливо улыбнулась. Седая, с аккуратной стрижкой, на плечи наброшен элегантный коричневый плащ, но глаза в сеточке морщин удивительно молодые, синие. Ей бы не за прилавком стоять, а предсказывать судьбу на каком-нибудь глухом перекрестке. – Кожа вашей подруги не пострадает.
– Сами делаете? – я с энтузиазмом поворошил пеструю груду и понял, что могу копаться в этой сокровищнице до следующего утра. Вот вроде бы ухватил что-то диковинное, из плотно пригнанных друг к другу зеленых камней, потащил из общей кучи. Думал – браслет, оказалось, что-то вроде ожерелья. Блин, как это женщины носят? Почти ошейник, неудобно же. Так, эту штуку я для Рин точно не куплю.
– Что вы хотите? – Женщина решила прийти мне на помощь, когда я уже нацелился вытянуть одинокую цепочку с каким-то сиреневым кристаллом. – Кулон, брошь, серьги? Девушка рыжая, русая?
– Брюнетка, кареглазая, – тут же сообразил, что большинство при таком описании представит типичную круглолицую и скуластую южаночку, и добавил: – Только глаза светлые, как у меня.
– Тогда лучше что-то красное, – тонкие пальцы сноровисто рылись в россыпях поделочных камней, металлических и деревянных бусин. – Подождите. Вот.
Женщина выудила откуда-то пару сережек, закрепленных на куске картона. Темно-красные непрозрачные камешки, снизу – подвески в виде птичьих перьев. Повертела в руках, привстала, расстегнула замочек одной серьги и на вытянутой руке подержала на уровне моего уха. Прищурилась.
– По-моему, подходит. И к цвету глаз, и к волосам. Ну что, берете?
– Да, – я полез в карман за деньгами.
– Какие красивые. – Рин склонила голову, любуясь узором камней. В кои-то веки родителей не оказалось дома, и мы расположились в ее комнате. – Вот только у меня даже уши не проколоты.
– Хочешь, проколю? – ляпнул я и тут же пожалел о сказанном. Когда держишь себя в руках и боишься даже прикоснуться к человеку, подобная процедура – не самый лучший способ сохранить душевное равновесие. Но отступать было поздно.
– Мне понадобится виски, вата и швейная игла.
– А зачем виски-то? У меня медицинский спирт есть.
Мы прошли на кухню – там было светлее. Рин опустилась на табурет, я склонился над ней. Глаза девушка закрыла.
Тяжелый узел волос. Круглый вырез тонкого черного свитера. Еле уловимый аромат духов. Очень хочется провести пальцами по обнаженной шее. Это вышло бы так просто и естественно…
Так, только задрожавших в самый ответственный момент рук мне не хватало.
– Ты делал это раньше? – запоздало поинтересовалась Рин.
– Да, пару раз.
– Это обнадеживает… Ой!
Она вздрогнула, когда игла насквозь прошила мочку уха. Закончив, я протер спиртом проколы и застежки сережек. Маленькие замочки защелкнулись.
Рин тряхнула головой.
– Непривычно.
– Но здорово.
И опять – оборванное движение. Хотел отвести от ее лица непослушную прядь, но рука опустилась, не коснувшись волос Рин.
Нельзя.
Мама. Безупречно сидящее по фигуре закрытое черное платье. Подстриженные чуть выше плеч пышные каштановые волосы, великолепная светлая кожа. Нужно очень долго вглядываться в это лицо, чтобы заметить на нем следы косметики. Мама на редкость естественна. Кажется, такой тип внешности называют осенним. Как называется мой, я не помню. Студенты за глаза зовут ее Ледяной леди и очень уважают.
Мама проглядывает конспект завтрашней лекции и бесшумно помешивает ложечкой чай. Мы на кухне одни, отца срочно вызвали на работу. Самое обычное утро.
Когда я вспоминаю о том, что мне сегодня предстоит сделать, где-то в животе поселяется холодок, а пальцы сами тянутся подхватить со стола щипчики для сахара или ложечку, чтобы хоть чем-то занять руки.
– Уши проколола, – замечает мама.
– Ага, – я непроизвольно касаюсь металлического перышка-подвески. Вспоминаются прохладные пальцы Дэя и его дыхание на моем лице. Интересно, он понял, почему я закрыла глаза?
– Мы же тебе покупали золотые серьги.
– Да, но мне эти понравились, – я не люблю золото, оно слишком официальное, как вечерние платья для приемов высокого уровня. Оно заставляет соответствовать себе, а я предпочитаю, чтобы вещи оставались вещами.
– Есть в них что-то дикарское, – пожимает плечами мама. – Впрочем, не мне судить. У вас, у молодежи, своя мода. Одежда, прически.
Мама, конечно, слегка лукавит. Она удивительно красива – и знает об этом. Когда кто-то из старшекурсников попытался кокетничать с ней, она холодно улыбнулась и спросила: «Вы знаете, что моя дочь младше вас всего на пять лет?» И вовсе не так уж ей чуждо все то, что она снисходительно называет молодежным, – мама в курсе того, что читают, смотрят и слушают ее студенты.
Иногда, глядя на мать и дочь, люди говорят: когда девочка вырастет, она станет такой же.
Я никогда не стану такой, как она. Не быть мне отточенной сталью, безупречным льдом, совершенным росчерком пера.
Почему-то в последнее время эта мысль не вызывает отторжения.
…– Доброе утро, госпожа Герени.
Визит студента-медика в больницу – не такое уж редкое явление, даже если ты только на первом курсе и практики у тебя еще нет. Считается, что обратиться с каким-нибудь сложным вопросом к практикующему врачу полезнее, чем к преподавателю. Ключевое слово – «считается». Понятно, что, если врач начнет каждому студенту пропущенную лекцию объяснять, работать в больнице будет некому. Так что обычно куратор просто собирает группу и отводит ее в больницу на экскурсию, чтобы показать, скажем, как работает новое оборудование. Но сейчас эта система определенно играет мне на руку, потому что в больницу я могу зайти, просто предъявив студенческий пропуск. Хотя, подозреваю, дело тут все-таки не в демократичности правил, а репутации отца – его в городе знают многие.
– Доброе утро, – кивает медсестра мне в ответ.
– Скажите, – я облокачиваюсь на стойку и заглядываю ей в лицо. Госпоже Герени чуть за тридцать. Русые волосы убраны в аккуратный хвост, за очками в тонкой оправе – внимательные серые глаза. – Если мне нужно поработать в больничном архиве, с кем я должна поговорить?
Женщина замялась.
– Вообще-то, если тут не работаешь, нужно письменное разрешение от главврача… А зачем тебе?
– Статистику бы по эпидемиям глянуть. Для курсовой. А главврача ждать долго? Я как раз хотела поработать с этими данными в свободное время, – побольше наивности в голосе.
Если честно, я специально пришла в выходной, чтобы избежать возни с официальным заявлением. Главврач был знакомым отца – не очень близким, но на каком-то торжестве в городском правлении они довольно долго разговаривали, и эта беседа не показалась мне данью вежливости. Так что лучше не рисковать. Да и расписываться за ключи не хочется.
– Так выходной у него. Ладно, была не была, – решается госпожа Герени и снимает с крючка ключ с деревянным брелоком. – Я тебя знаю, ты девица серьезная, дочь уважаемого человека.
– Спасибо, – искренне благодарю я.
Хвала богам, архив содержался в относительном порядке. Меня интересовали журналы наблюдений – в них медсестры записывают все, произошедшее за время их дежурства. Может, вон тот шкаф, явно перенесенный сюда из чьей-то квартиры?
Ключ торчал в замке – зачем его вынимать, если чужих здесь все равно не бывает? Да и не папины исследования, в самом деле, чтобы прятать их от всего мира.
И опять спасибо неизвестному аккуратисту: все толстые тетради помечены, на каждой указан год.
Итак, осень, семнадцать лет назад. Крупным почерком в плохо пропечатанные клетки вписано: пациентка – Мариса Сайлас. Начались схватки… Роды длились… Девочка… Вес ребенка…
Я торопливо перелистнула несколько страниц. За три дня до этого – Леара Тейссон. Схватки начались утром, на свет появился мальчик. Еще через несколько дней счастливую мать с новорожденным сыном выписали.
А следующая женщина разродилась только через неделю. Есть пометка, что беременность проходила с осложнениями.
Ни умерших вскоре после рождения детей, ни отказников. Через несколько месяцев закончится война, но уже понятно, что врагу не оправиться, скоро вернутся демобилизованные мужья и возлюбленные… В таких условиях от детей не отказываются.
Я опустила тетрадь в сумку, чтобы показать ее Дэю.
Было стыдно перед госпожой Герени. Но ничего, я обязательно все верну. Потом.
А пока у меня назначена встреча.
– У меня не так много времени, малышка, – Мэтт Терлен, старый приятель и сослуживец моего отца, отложил зонт и переплел пальцы, устраиваясь на парковой скамейке. – О чем ты хотела узнать?
Он почти не удивился, когда я позвонила ему из телефона-автомата и попросила о встрече. Только спросил, точно ли у меня ничего не случилось. На долю секунды я даже замолчала. Я встретила парня, похожего на меня, как брат-близнец, вынуждена подозревать своих родителей в каких-то грехах молодости, вру им, когда ухожу из дома, украла документы из больницы, обманув дежурную медсестру. О, у меня ничего не случилось. Совсем ничего. А ведь когда-то казалось, что самая большая неприятность в моей жизни – драка с Тайни Энфорд в старших классах. Впрочем, тогда она сама была виновата, незачем было травить Элеа Каан, так что ни малейших угрызений совести из-за той истории я не испытывала.
А вот теперь…
– О папиной работе, той, старой, – я опускаю взгляд, как и положено хорошей девочке, за глаза об суждающей родителей. – В последнее время он слишком нервный, думаю, это связано с тем временем.
Никогда в жизни мне не приходилось столько врать.
– Ну ты даешь, малышка. Тридцать Пятый – закрытый город. Данные до сих пор засекречены. Ты хоть примерно представляешь, над чем твой отец работал?
– С учетом того, что шла война, а он химик, думаю, какие-то отравляющие вещества? – предполагаю я.
– Умная девочка. Не вини отца. Это не так-то легко – работать под контролем спецслужб, когда каждый твой шаг задокументирован. А я ведь помню Дирка студентом. Страстный человек, огненный, эмоциональный. Любые препятствия между ним и его исследованиями просто сметались. И когда такой парень попадает в жесткие условия…
– Происходит взрыв? – и почему я не удивлена?
– Да. Причем регулярно. Офицер госбезопасности Астарен и ученый Дирк Сайлас – это было эпическое противостояние, знаешь ли. Кто-то из лаборантов даже попробовал изложить в стихах, подражая автору «Песни о Черном Стрелке».
Мне бы хотелось почитать эти стихи. Очень. Почему отец никогда ничего подобного не рассказывал?
– И как?
– Нууу… Переписанные от руки копии ходили по рукам, а Дирк недоумевал, почему при встрече с ним люди честно пытаются спрятать улыбку. Молодость остается молодостью даже на войне, знаешь ли. Нам хотелось подурачиться, а объект все равно оставался режимным, хотя условия, разумеется, были неплохие. Мариса, твоя мать, проводила время в основном среди таких же жен ученых. До беременности работала в школе – нас вывозили вместе с семьями, у многих были дети.
– А мужчины рядом с ней были? – лично я бы после такого вопроса насторожилась, но Терлен был настроен на редкость благодушно.
– Ну, я, например, – хмыкнул он. – Ребенок, ты плохо себе представляешь, что такое закрытый город в период войны. Общежитие ученых. Внизу сидит вооруженный охранник и пускает внутрь только по пропускам. Мужья днями и ночами пропадают в цехах и лабораториях. Женщины в основном занимаются перепечаткой документов и другой бумажной работой на дому. Видишь ли, в таких условиях любой новый человек виден сразу. Так что единственным мужским окружением твоей мамы помимо отца были я и Коул Лиган. Ну да, не светское общество, чтобы за такой красавицей, как Мариса, было кому ухаживать. Хотя, боюсь, любого, кто при живом муже попытался бы поухаживать за Марисой, Дирк утопил бы в кислоте и списал как случайную жертву эксперимента. А вообще мы довольно часто собирались все вместе. Еще моя Эйда была, а Коул тогда не женился. Забавно было: сидим, пьем чай с бутербродами, в дверь звонит военный и напоминает, что скоро комендантский час, что подъезд на ночь закроют, что пора расходиться… Эйда все норовила их подкармливать, к столу звала. Они отказывались, говорили, им надолго отлучаться нельзя.
Я вдруг впервые задумалась о том, что у взрослых тоже бывает юность, молодость. Нет, я, конечно, видела студенческие фотографии родителей, слушала их рассказы о детстве, но никогда мне не удавалось так остро прочувствовать эту мысль. Я присмотрелась к собеседнику внимательнее. А ведь Мэтт Терлен в юности наверняка был очень красив. Он и сейчас на редкость красивый мужчина, до знакомства с ним я слабо представляла значение слова «импозантный». И одевается до сих пор так, что хоть сейчас в шикарный ресторан или на прием, любит безукоризненные черные костюмы и темные плащи. Если даже сейчас, в сочетании с седыми висками и немногочисленными морщинами, это производит впечатление, то в студенческие годы девушки на него, наверное, десятками вешались. И вполне возможно, что он не особенно уворачивался, иначе откуда привычка кокетничать даже со мной: «Ах, юная леди, если бы я был помоложе!» Но сейчас это не более чем кокетство. Свою Эйду он до сих пор заваливает цветами – просто так, без повода – и приносит ей завтрак в постель, как будто у них медовый месяц. Я слышала, как она рассказывала об этом моей матери.
Странно. После встречи с Дэем я вдруг начала видеть в людях красоту. В давних знакомых, в случайных прохожих, в сокурсницах.
– А отец выезжал в какие-нибудь командировки?
– Не смеши. Нас всех охраняли так, что шагу ступить нельзя было. Зимой, когда темнело рано, иногда вызывали патруль, чтоб до подъезда проводить. Почему тебя вдруг это заинтересовало?
Я пожала плечами, старательно изображая равнодушие.
– Просто любопытно. Я бы спросила отца, но он постоянно боится сказать что-то лишнее. И маму обрывает.
Терлен взглянул на часы.
– Ладно, малышка, мой обеденный перерыв заканчивается. Демоны бы забрали того, кто выдумал работать в выходной. Скажи отцу, скоро нагряну в гости.
С Дэем мы договорились встретиться на набережной. Летом тут была танцплощадка и стояло несколько столиков, вынесенных из кафе, но сейчас осень, и только ветер гоняет мелкий мусор и опавшие листья. Дэй сидел на тумбе ограждения, беспечно повернувшись спиной к мутной речной воде.
– Привет. Не боишься навернуться?
Он пожал плечами.
– Я хорошо плаваю, – потом спрыгнул на асфальт набережной и добавил: – Но не люблю.
– Поздравь, я совершила кражу документов…
– Эй, приятель! – к нам дерганой походочкой направлялся парень лет двадцати, – огоньку не найдется?
– Не курим, – покачал головой Дэй. Парень, однако, не спешил идти куда шел, стоял и рассматривал нас с глумливой улыбочкой.
– Что-то я тебя раньше здесь не видел. У нас таких не бывает. Совсем как девка, – он протянул руку, намереваясь не то запустить пальцы в волосы Дэя, не то дурашливо погладить его по щеке. Дэй чуть качнулся назад, и движение пропало впустую. Я вдруг осознала, что наблюдаю прелюдию к уличной драке, самой настоящей, не имеющей никакого отношения к потасовке в школьном коридоре. Взвесила на руке сумку – легкая. Там только журнал, который я вынесла из больницы, и кошелек. Когда в ней полный комплект учебников и тетрадей, ею можно неслабо так огорошить. Я беспомощно огляделась. Обычно здесь довольно оживленное место, рядом рынок, но по выходным он не работает. Патруль стоит чуть дальше и вмешается, если ситуация выйдет за рамки. Вот только пока не выходит – на таком расстоянии слов не слышно. Подумаешь, разговорились двое знакомых.
– Да ты у нас недотрога. Подружка-то твоя? Поделишься?
Дэй приобнял типа за плечи, со стороны это выглядело так, будто он встретил старого приятеля. В свободной руке сверкнул нож, упираясь парню в бок.
– Вали, – одними губами сказал Дэй. – Вали отсюда.
Парень кивнул, отступая назад. Дэй подождал, пока тот не повернулся к нам спиной и не пошел прочь, убыстряя шаг, и только после этого спрятал нож.
– Ну ты даешь, – удивилась я, – тут же патруль на углу.
– Именно поэтому я и решил, что выпутываться надо быстрее. Сгребли бы всех троих, до выяснения. А второй раз за несколько дней попасть в участок – это уже признак неудачника.
– Думаешь, забрали бы? – усомнилась я. – Мы же ничего не сделали.
– А он скажет – ничего не знаю, шел мимо, попросил закурить, а они драться. Если у него нормальные документы и нет приводов в полицию, это дополнительный плюс его словам против моих. А сегодня еще и выходной, так что проторчать в участке мы совершенно спокойно могли хоть до завтрашнего утра. Полицейские тоже люди, им домой пораньше хочется. Кстати, с каждым надо разговаривать на его языке. Доходит быстрее.
– Языком шпаны ты владеешь неплохо.
– А я и есть шпана. Во всяком случае, в глазах окружающих. Им так проще.
– А как проще тебе?
– Как проще – неинтересно.
– Что ты чувствуешь? – я кивнула на пожелтевшую тетрадь. Завтра или послезавтра подброшу ее обратно. – Получается, что ничего не получается. В год, когда ты был зачат, мои родители жили в закрытом городе.
Где все по пропускам, в том числе выезд из города, а ученых чуть ли не до туалета под охраной водили. Боялись покушений, похищений. А это журнал наблюдений. Дата моего рождения. И отказников на тот период не было. В городе нет приюта, так что ребенка на усыновление пришлось бы везти откуда-то. А это сложно и бессмысленно, проще признать смерть родного отпрыска, чем платить за подделку документов. Такое только в сериалах и прокатывает.
Объяснить, что чувствую я сама, вряд ли получилось бы. Что-то похожее ощущаешь, самостоятельно доказав сложную теорему. Или переспорив преподавателя. По всем приметам ты не можешь убедить других в своей правоте – но карты ложатся удачно.
Как будто я с самого начала знала, что Дэй мне не брат, и мне просто нужны были доказательства.
– На воссоединение семьи не тянет, да, – Дэй пролистнул журнал и отложил. – Знаешь, что я чувствую? Освобождение. Я очень рад, что мне не придется вписываться в твою семью. Сложно после стольких лет свободы принять то, что у тебя есть отец и у него свои взгляды на твой образ жизни.
– Тебе было бы необязательно. Ты же ветер. Ушел бы и никто не узнал.
– Свою сестру я бы не бросил.
– Ясно. – Интересно, на что я рассчитывала? Волки дерутся только за членов стаи. – Хорошо, что все так закончилось, правда? – я встала из-за стола.
– Рин! Рин, что ты… Вот я идиот! Рин, – он рванулся мне наперерез, поймал за запястье. – Ну не умею я красивые фразы строить. Прости. Ты моя. Не по крови, так по духу, по судьбе, по воле богов, сколько бы их ни было. Я тебя никогда не брошу и никому не отдам. Кем скажешь, тем и буду. Братом, другом…
Я сама его поцеловала, первая. Под пальцами оказалась «молния» его ветровки. Я потянула застежку вниз. Дэй стянул ее и отбросил куда-то в кресло. Я коснулась губами обнажившейся груди, скользнула по ямке между ключицами. Дэй выгнулся и негромко застонал.
– Ты действительно этого хочешь?
– Да.
Как мы добирались до кровати, я уже не помню.
…Первой фразой Дэя было:
– Да, братской любви не вышло.
Я расхохоталась, выбирая шпильки из полураспущенной косы. По телу разливалось блаженство пополам с усталостью.
– Кажется, нам обоим нужен душ.
– И расческа.
– Не помешает, – согласился Дэй, отводя от лица спутанные пряди. Сейчас он совсем не похож на шпану, которую так любит из себя строить. Словно вместе с одеждой оказались отброшены уличные словечки и привычки. Это даже не красота, это что-то другое, для чего сложно найти слова, потому что ничего похожего не существует. Не существовало.
Сравнить нас можно только друг с другом. К этому придется привыкнуть.
И началась другая жизнь, тайная, запретная, стыдная, но от того не менее сладкая. Случалось, что целые недели мы проводили вдали друг от друга, но зато выходные принадлежали нам. Родителям я сказала, что беру на себя уборку той квартиры, за которой нас просили приглядывать, а заодно – что буду там иногда готовиться к занятиям. И то, и другое было правдой. Но не всей. Потихоньку я прибрала к рукам второй ключ – чтобы отцу или матери не пришло в голову нагрянуть в самый неподходящий момент. Неспокойную совесть я заглушала тем, что тетя Лика, отдавая ключи, сказала мне с улыбкой:
– Можешь с подружками девичники устраивать.
Знала бы она, что это будут за девичники…
Простыни, которыми мы застилали диван, я принесла из дома. Чайные кружки Дэй купил на распродаже. Чужая квартира становилась временным домом вроде гостиничного номера. Здравый смысл подсказывал, что долго так продолжаться не может. Что однажды Дэй закончит работу, а тетя Лика с мужем вернутся домой.
Я понимала, почему оттягиваю знакомство Дэя с родителями. Если отец будет настроен против, нам придется уходить. Вопрос в том – куда?
– Работу-то я найду, – говорит Дэй, проводя пальцами по корешкам книг в шкафу. Снимает с полки «Сны на краю вечности», осторожно перелистывает страницы. Интересно, он случайно выбрал «роман о молодом человеке, ищущем свой путь», как говорила моя учительница литературы? – Простую, не слишком легальную. Для чего-то большего нужно образование. А для образования нужны выпускные экзамены. Вся проблема в этом. Придется идти в паспортный стол и приводить в порядок документы. Поднимать сведения об успеваемости в моей старой школе. В принципе, если пойти в вечернюю школу для рабочих – года за два наверстаю. Сдам выпускные и сразу вступительные. Сможешь меня подготовить?
– Думаю, да. Не так уж давно я школу закончила. Вот только у меня медицинский класс. Но есть подруги, которые по обычной программе учились или по гуманитарной, они не откажут…
Ему страшно, неожиданно понимаю я. Страшно так резко менять свою жизнь. Страшно выходить в новый мир, где действуют совсем другие правила, ничуть не похожие на законы улицы. Страшно потерять свободу, которую дает дорога. И меньше всего ему хочется пополнять ряды «приличных людей». Я невольно улыбаюсь и протягиваю руку, чтобы взъерошить ему волосы, и без того растрепанные.
– Дэй. В моем мире можно жить, не превращаясь в скучное существо в офисном костюме, озабоченное мнением соседей. Правда.
Девочки любят плохих мальчиков? Может, и так.
Мне нравится, как слетают хлесткие уличные словечки с его идеально очерченных губ. Нравится вызывающий прищур золотистых глаз. Нравится, с каким шиком он носит потрепанную куртку и потертые джинсы. Нравится идти с ним под руку по людной улице и ловить возмущенные взгляды прохожих. Но дело не в уличной экзотике – за ней угадывается что-то древнее, ясное, как сталь клинка.
– Да я не сомневался – ты ведь откуда-то взялась, – Дэй закрыл книгу, но не поставил ее к другим, а просто положил на полку. – У тебя не осталось учебников? Буду восполнять пробелы, – логика у него чисто уличная. Решил – сделал, чего в долгий ящик откладывать.
– Куда поступать будешь?
Решительно встряхивает головой, и я почти вижу, как за его спиной разворачиваются знамена и закованные в доспехи воины обнажают оружие. Для него этот выбор – бой, как и любая отчаянная драка в темной подворотне, где стены неизбежно поглотят любой крик.
– Не решил еще. Может, в авиастроительный. В детстве бредил крылатыми драконами. А если не получится… Если не получится, всегда есть еще один выход. Армия.
– По-моему, он тебя не радует.
Представить Дэя в форме, послушно выполняющим приказы, не получается. Не хватает фантазии.
– Все равно придется, когда девятнадцать исполнится. Ну, или выбирать университет с военной кафедрой. Если потом остаться на контракт и завербоваться на Острова – точно голодать не будем. Вербовочные пункты все плакатами увешаны: вперед, ты нужен стране. Хочешь быть женой офицера?
Острова. Оккупированная территория. Ты воистину не ищешь легких путей…
– Я хочу быть твоей женой.
– Значит, оставляем вариант в резерве, – резюмирует Дэй.
Я просыпаюсь рядом с Рин. Наши тела кажутся одним целым. Я позволяю себе пару секунд насладиться этим ощущением тепла, ее дыхания рядом, ее непередаваемо родного запаха. Потом легонько целую в висок.
– Мне пора.
На полу у кровати нахожу свои вещи, торопливо одеваюсь, пытаюсь наскоро продрать спутавшиеся за ночь волосы.
– Разреши мне, – Рин набрасывает халат, – много времени не займет.
Ее пальцы что-то творят с моей непослушной шевелюрой. Блаженно зажмуриваюсь.
– Я же сейчас замурлычу. А потом вообще никуда не пойду.
– Да все, уже закончила.
Провожу ладонью от лба к затылку. Коса. Туго заплетенная и неожиданно толстая. А что, должно быть, удобно.
– Спасибо.
Рин уходила позже. Я обнял ее, вдыхая еле уловимый аромат волос. Выскочил на лестничную площадку, спустился на пару ступенек и прижался лбом к холодной стене.
Это была… жизнь. Нормальная обычная жизнь. Уют. Не в чужой квартире с белыми чехлами на мебели, а рядом с этой девушкой. Которая таскает в сумке книжку, чтобы читать в перерывах между занятиями, рассуждает о том, как можно убить человека, зная анатомию, и приносит в дом букеты желтых листьев. Девочка из хорошей семьи. И почему-то выбрала меня – со всеми моими скелетами в шкафу. Перед глазами немым фильмом прокручивается вчерашний день. Работа. Едва теплый душ – потому что горячая вода в очередной раз исчезла непонятно куда. Уход со стройки. На ночь не ждите, останусь в городе. Понимающие ухмылки строителей – на их счастье, все же промолчали. Встреча возле ее института, прогулка по вечерним улицам, потом бар. Не притон, конечно, но одно из тех мест, где наливают, не спрашивая документы. Кстати, не самое плохое вино, которое не стыдно предложить девушке, и легкие коктейли – что окончательно склонило чашу весов в пользу этого заведения.
Я узнал за тот вечер, что Рин любит легенды Темных веков, что ее любимый цветок – сирень, что она отказалась от поступления в столичный университет, потому что не хотела уезжать из родного города, что она терпеть не могла свою школу… В детстве она знала путь в волшебную страну – это было дупло дерева в старом парке, только она никак не могла понять, как же эта дверь открывается. А теперь дерево спилили, и придется искать другую дверь. И еще – что она никогда не влюблялась.
Я узнал много – и сам рассказал почти столько же. Даже то, что не рассказывал никому. Даже то, что считал надежно похороненным в памяти.
Раньше я не видел разницы между словами «моя вещь» и «моя женщина». Со всеми девчонками, с которыми приходилось оказываться в одной постели, я старался быть нежным. Добропорядочные граждане, приводя в дом жену, считают нормальным мотать ей нервы за остывший суп или слишком яркий макияж – в качестве платы за свою любовь. А я даю девушке самое лучшее, что есть в браке, не требуя ничего взамен, не заставляю кормить меня, вести себя согласно моему статусу, не сваливаю на нее обязанности по воспитанию детей или содержанию дома в порядке.
И только теперь я понял, что есть и третий путь.
Моя – значит, я буду ее защищать.
Это не принадлежность, это родство.
У нее маленькая родинка под левой грудью, и раньше ее вряд ли видел кто-то кроме матери и врачей. Теперь вижу я. И это словно делает меня причастным какой-то тайне.
Моя – потому что она меня выбрала.
И я впервые не знаю, что делать дальше.
Потому что, когда я наклоняюсь поцеловать ее, небо обрушивается на нас.
Кто придумал, что влюбленные должны являть собой один сплошной дух, презирая все телесное? Ведь тело дарит столько ощущений. Лежащие на плечах руки, скользящие по коже жадные губы, прядь его волос, защекотавшая щеку, – и никогда не знаешь, на какую высоту блаженства тебя вознесет следующее прикосновение.
Дело не только в сексе.
Дело в мелочах вроде шершавых складок древесной коры или металла ограждения на крыше, куда мы забрались, чтобы посмотреть на город. Вот и сейчас чувства обострены до предела, как, наверное, не бывает и у животных.
– Если не хочешь, не рассказывай, – я усаживаюсь, обнимая колени. Разогретая солнцем крыша медленно отдает накопленное за день тепло, небо над головой – огромное, распахнутое навстречу. Как в детстве. Почему я раньше этого не замечала?
– Нет, почему же, – Дэй обманчиво спокоен. Плохие парни не плачут и не оглядываются назад. Плохие парни не ходят по улицам без ножа и не бегают от драки. – Не знаю, что у них там произошло. Может, измена, а может, мать до свадьбы крутила сразу с двумя, а потом – привет! – залетела. В общем, они не знали точно, от кого ребенок. Самое забавное – не появись я, у них все могло быть куда более радужно. Стерпелось бы и слюбилось. А тут такое ходячее напоминание. Я ведь еще и не похож ни на него, ни на нее. Потом выяснилось, что мать больше не сможет забеременеть. Отец так и не смог утвердить свои права на эту женщину.
– Идиоты. Прости, Дэй, но они просто озлобленные эгоистичные идиоты.
Эти люди получили самый ценный дар, который только может достаться жителям послевоенной страны. Здорового и красивого ребенка. Да любая женщина, не дождавшаяся любимого с войны, продала бы душу демонам за такое счастье.
Я пытаюсь представить Дэя мальчишкой, но получается плохо. Только детали: большие глаза, непослушные вихры, тонкие запястья. И этот ребенок никуда не делся, просто спрятался за уличными привычками, яркой, вызывающей красотой.
И ему по-прежнему не хватает тепла.
– Надеюсь, ты не винишь себя?
– Конечно нет. Они сами пустили свою жизнь под откос, а я успел спрыгнуть с поезда.
…Первое и главное, что я помню о детстве, – море. Смешно, конечно. Должен был бы сначала запомнить комнату или двор, город. А помню море. Побережье, перемешанный с мусором песок. Там валялись какие-то металлические штуки вроде грузовых контейнеров, во время прилива их почти затапливало. Когда мне исполнилось десять, я полюбил сидеть на верхушке одного из них. Как раз во время прилива. Наверное, это было опасно.
Город? Узкие улочки, палящее солнце, серый и песочно-желтый камень домов. Узкие окна. Родители работали на заводе, и большую часть времени я был предоставлен самому себе. Отношение к моим постоянным отлучкам было философским. Главное, что ребенок обут, одет и накормлен. Пришел к обеду – хорошо. Не пришел – оставим еду на плите. Пришел ночевать – замечательно. Не пришел – все равно придет наутро.
В двенадцать лет я перестал стричься. Это решение было чем-то вроде подарка на день рождения самому себе. Дело не в том, что я хотел обратить на себя их внимание, я не стал бы делать что-то, что мне не нравилось. Возмутись отец – и я смог бы отстоять свое право на самовыражение, упереться рогом, вызвать его на «серьезный мужской разговор». Но реакции не последовало.
Когда я не шлялся по побережью – торчал в гарнизоне. Тогда я еще не понимал, что раздолбайство там царило страшное. По-хорошему, сопляка вроде меня и пускать туда не должны были. Но солдаты и офицеры сами маялись от тоски в маленьком портовом городке. Один из них, капитан Эстерф Райнен, почему-то полюбил возиться со мной. Приносил книжки, учил приемам рукопашного боя, водил на дальний пляж пострелять из пистолета по пустым бутылкам. Говорили, что его бросила жена, забрав сына, и поэтому он так ко мне привязался. Иногда я завидовал этому парню. Я бы к такому отцу через всю страну пришел.
Когда мне стукнуло тринадцать, воинскую часть ликвидировали, а гарнизон вывезли. Жизнь стала окончательным болотом.
Потом, в первый год на улице, я мечтал разыскать капитана Райнена. Вот я вижу его за оградой какой-нибудь армейской конторы, бегу следом. Конечно, меня ловят за шкирку и спрашивают, что я тут делаю. И я гордо отвечаю:
– Я сын капитана Райнена.
– Да не ври, просто стянуть чего хочешь. И тут из-за угла выходит Эстерф Райнен.
– Дэй? Как ты сюда попал?! И тогда я отвечу:
– Я пришел к вам.
И он меня усыновит. Обязательно усыновит. Если к нему жена вернулась, это даже лучше. Если вернулась, значит, добрая женщина, верно? Мало ли почему люди ссорятся? Раз добрая – значит, примет еще одного ребенка. А я буду очень хорошим старшим братом. Или младшим.
На будущее – дольше одного года такие мечты на улице не выживают.
Я не помню, в какой момент мне пришла в голову мысль о побеге. Просто однажды я понял, что после школы меня ждет техническое училище, отцовский завод и тесная квартирка с узкими окнами. Иногда мне вообще казалось, что в мире ничего нет, кроме панельных стен и замусоренного побережья, а за границами города – бесконечная пустыня. Странно, у моих родителей даже фотографий времен их романа не было. Официальные школьные, на которых я не мог, как ни старался, узнать ни мать, ни отца, потом официальные училищные, свадебная и заводские разных лет. И все. Никаких тебе «мы на свидании», «мы с друзьями на вечеринке».
Нет, я не хотел в Столицу, потому что там якобы больше возможностей. Я хотел просто уехать, только и всего.
Как-то с вечера я сложил в школьный рюкзак кое-что из одежды и пару любимых книг. Хватило ума прихватить документы и заработанные на каникулах деньги. Я бы взял что-нибудь на память, старые игрушки, например, но у меня их просто не было. Все вещи, не имеющие практического применения, в нашем доме исчезали бесследно. То ли мать их выбрасывала и сама забывала, то ли просто отдавала знакомым.
Я дождался, пока родители уснут. Мы жили на втором этаже, и к нашему дому вплотную прилегал ряд каменных гаражей. Мог бы выйти через дверь, но побоялся разбудить отца и мать – комнаты были смежные. Дальнейшие действия сейчас выглядят идиотизмом, но тогда казались единственно верными. Я открыл окно – рама поднималась вверх, – повис на торчащей из стены арматурине и спрыгнул вниз. А потом, потом покажите мне мальчишку, который не сумеет слезть с крыши гаража.
Выходя со двора, я еще раз оглянулся на окно своей комнаты.
Я ведь мог уйти днем, пока родители были на работе. Меня не искали бы до конца учебного дня, а учитывая мою страсть к бродяжничеству, и дольше. Но я почему-то решил: уходить надо ночью. Смешно, но, пока я шел по темному городу к железнодорожному вокзалу, боялся, что сейчас улица извернется и я окажусь в знакомом до тошноты дворе-колодце.
Но я добрался до вокзала и взял у сонной кассирши билет на шестичасовой поезд. Родители уходили на завод в семь…
С тех пор я ни разу не видел ни свой родной город, ни отца и мать. Мне иногда кажется, что там до сих пор та ночь, в которую я уходил, и все так же открыто окно моей комнаты. Как прерванная игра, к которой я могу вернуться. Но я никогда не вернусь.
Я никогда не задумывался о том, что было в городе после моего исчезновения. Родители, наверное, прождали пару дней, надеясь, что у меня очередной загул и я ночую где-нибудь на пляже. Не уйди из города военные, они ждали бы дольше. А может, тогда не сбежал бы я. Потом они позвонили моей учительнице и спросили, был ли я на уроках. Еще в таких случаях звонят одноклассникам, но не в этом. Спрятаться в типовой заводской квартире так, чтобы об этом не узнали хозяева, нереально.
Потом они пошли в полицию, взяв мое фото. То самое, школьное, где я в белой рубашке и с короткой стрижкой. Дежурный, сидящий в душном помещении с вяло крутящимся вентилятором под потолком, задавал им обычные вопросы.
– У вас есть родственники, к которым ваш сын мог бы поехать?
Не знаю точно, были ли мои родители приезжими или родились и выросли в этом городе, но подозреваю, что все мои бабушки и дедушки лежали на местном кладбище.
– Вы с ним ссорились в последнее время?
Здесь, думаю, повисла бы тягостная пауза, после чего мать, скорее всего, сказала:
– Он всегда был таким тихим мальчиком.
Ну да, тихим. Я даже не дрался ни разу, и не уверен, дрался ли кто-то из моих ровесников в городе. Просто не было причин. Первая в моей жизни драка была в каком-то привокзальном переулке и началась со слов:
– Эй, ты, лохматый!..
А потом меня, конечно, объявили в розыск. И в некоторых участках лежала черно-белая копия той самой фотографии. И крупный текст под ней: ушел из дома и не вернулся.
Возраст, рост, особые приметы… Интересно, а какие у меня особые приметы? Разрез глаз?
Так прошел год, два. Они, конечно, заходили в полицию. Поначалу каждый день, потом каждую неделю. И слышали в ответ:
– Ищем, но пока сведений не поступало.
Я не знаю, когда заявления о пропаже теряют свою силу.
Возможно, за пару сотен километров от города чье-то изуродованное тело опознали как мое. Подростки, сбегающие из дома, – те, кто не вернулся домой в первые же дни или месяцы, – имеют все шансы умереть. От наркотиков, в уличной драке, от рук какого-нибудь ублюдка, под колесами автомобиля…
А может, не было никакого тела и меня признали пропавшим без вести, списав ту фотографию в архив.
Взрослые – чудные существа, когда дело касается подростков. Они правда думают, что сбежавший из дома школьник, которого они видят в объявлении о пропавших, после нескольких лет бродяжничества останется тем же школьником, только грязным и голодным.
Первым у человека на улице меняется взгляд. Становится у кого заискивающим, у кого жестким. У меня – вызывающим, даже, пожалуй, наглым. Затем наступает черед манеры двигаться. Чтобы выжить в одиночку, необходимо почти звериное чутье и осторожность. Очень быстро меняется речь: ты подхватываешь словечко у дальнобойщиков, словечко у бармена, словечко от наркомана в трущобах. Новые вещи требуют новых слов.
А где-то там продолжают искать тебя трина дца тилет не го, свято веря, что ты разве что стал выше ростом с тех пор.
Взрослые вообще до смешного мало знают о подростках. Даже о собственных детях.
Будь я матерым преступником – и то не смог бы спланировать свой побег лучше.
– Принципы театра Вайарда Эланса, – наугад ткнула я в список вопросов. Мы сидели на полу, обложившись со всех сторон моими школьными конспектами и учебниками. Садиться за тяжелый письменный стол было неловко, хотя места за ним вполне хватило бы нам двоим.
– Минимум декораций, предельно простые реплики, условность характеров персонажей, что возвращает нас к народному театру Темной эпохи. Эланс исповедовал принцип «играть может каждый», – Дэй откинулся назад, прислонившись к спинке кровати; закрытая книга лежала на коленях. – Он хотел создать театр, который уравнял бы начинающую актрису из любительской труппы и маститого трагика. Наиболее яркие примеры – «Черный Стрелок», «Леди Милисента», «Роза на щите». В «Черном Стрелке» хорошо видны основные принципы его пьес. Условность сюжета, в основе которого легенда, персонажи четко делятся на положительных и отрицательных. Образ леди Иоланты – добродетель, неспособная защитить ни себя, ни других, и потому перерождающаяся в свою противоположность.
– Ты меня точно не разыгрываешь? – поинтересовалась я, вычеркивая строчку из списка. – Неужели ты это выучил за пару дней?
– Нуу… – протянул он, – кое-что – только сейчас, да. А про разных драматургов и их теории наслушался, когда у уличных актеров жил.
Я в очередной раз подивилась тому, как много может уместиться в одну семнадцатилетнюю жизнь. Дэй иногда казался одновременно древним и очень юным. Сейчас он склонился над увесистым томиком, отыскивая нужную страницу, – выбившаяся из хвоста прядь черным росчерком легла на лицо. Дэй раздраженно отбросил ее.
– Ты расскажешь мне?..
О чем? О том, как хочется есть, а в кармане – ни гроша? О ледяном ветре ночных трасс и одиноких машинах, пролетающих мимо автостопщика с поднятой рукой? О новых городах, проносящихся сквозь тебя со скоростью автобуса или попутки, мотающей на колеса километры? О мокрой от дождя одежде, которую негде высушить, пока не найдешь себе работу и угол? Я не настолько наивна, чтобы считать, будто бродяжничество – это романтика и свобода. И не настолько глупа, чтобы идеализировать всех детей улиц. Иначе на лице Дэя не было бы этого шрама. И еще парочки – таких же тонких, белых – на боку. Но мне хочется знать все.
– Когда-нибудь, – задумчиво обещает он. – Мы собирались гулять, ты помнишь?
– Тогда дочитывай параграф. Я в душ.
Проскальзываю в ванную, чтобы переодеться. Заколку прочь, волосы рассыпаются по плечам. Они долго-долго хранят его запах. Немного – сигарет, немного – мокрой кожаной куртки. И чего-то еще, присущего только ему. Странно, никогда не видела Дэя курящим.
Раньше мне казалось, что влюбленным нужны всякие памятные знаки, локоны в конвертах, кольца. Какая чушь. Само мое тело стало памятью. Висок – к нему прикоснулись теплые сухие губы, когда мы встретились у подъезда. Почти целомудренно – если учесть, как жадно он обычно целуется. По спине скользили тонкие, загрубевшие от работы пальцы.
Мне кажется, что все эти прикосновения оставляют на мне след. Странно, что никто его не замечает.
Я включила кран и склонила голову под тугую струю. Горячая вода распрямила с таким трудом созданные кудри. Расческа почти не путалась в мокрых, тяжелых от воды прядях. Высушив волосы, я стянула их в высокий хвост, как это делал Дэй. Надела специально принесенные с собой выгоревшие за лето голубые джинсы и такую же куртку. Раньше эту одежду я носила только во время вылазок на природу.
Наверное, со стороны и правда ничего не понять.
А противозачаточные я прячу куда лучше, чем мои бывшие одноклассники – сигареты.
Если бы пару дней назад я не бросил курить и не отправил пачку вместе с пластиковой зажигалкой в мусорку, то точно подавился бы сигаретой. На пол с размаху не плюхнулся, потому что и так на нем сидел. Нет, я в курсе, что девушки способны за полчаса изменить себя до неузнаваемости, но так… Юная леди превратилась в пацанку. И, надо сказать, перемены мне нравились. Гибкая, худенькая, затянутая в потертую джинсу, Рин вдруг показалась едва ли не более женственной, чем в самом шикарном платье. Гладко зачесанные и убранные в хвост волосы подчеркнули высокие скулы и разрез глаз.
– Кажется, я тебя все-таки испортил. Плохая компания, знаешь ли. Осталось только научить тебя бегать от контролеров в поездах, лазить по развалинам и отмазываться от патрулей.
– На самом деле мне просто хотелось быть ближе к тебе.
Своей цели она добилась, почти сгладив социальный разрыв между нами и недвусмысленно подчеркнув сходство. Теперь действительно придется периодически отвечать на вопрос, не родственники ли мы.
Ну и наплевать.
– Забавное чувство. Немногим парням удается представить, какая бы из них получилась девушка.
– И какая же?
– Красивая.
Улица была золотой от предзакатного света. Днем прошел дождь, и теперь солнце тонуло в высыхающих лужах и отражалось в мокром асфальте. Желтые листья лежали на мостовой, как кусочки мозаики, – хоть сейчас садись да собирай. Красивая штука – осень. На юге она теплая и дождливая, опавшая листва начинает гнить почти сразу, а серое грязное море упрямо бьется в берега, ожидая, когда какой-нибудь псих решит отправиться в плавание. Но порт закрыт уже много лет. Корабли приходят сюда только на ремонт, и потому судоремонтный завод еще сводит концы с концами. Может, для кого-то и впрямь хорошо там, где нас нет. Лично мне хорошо именно потому, что
– А давай сфотографируемся? – я вытащил из кармана смятую банкноту. – Я недавно зарплату получил.
На другой стороне улицы стоял мужчина с фотоаппаратом, делающим моментальные снимки. Заметив, что мы остановились, он улыбнулся и помахал нам рукой – мол, подходите.
– Подожди, – Рин нашла в кармане сумки зеркальце, торопливо поправила воротник куртки и цепочку серебристого медальона. – Все, я готова.
– Улыбнитесь, молодые люди, – фотограф на миг перестал колдовать над своей аппаратурой.
– Ага. Дэй, распусти волосы.
– Если тебе так нравится…
Щелкнул затвор фотоаппарата, перенося на плотную бумагу яркие мазки осенней листвы, стену старинного дома и наши лица. Как будто часы на миг остановились – и снова пошли.
– Рин, мы давно хотели с тобой поговорить.
Тааак… Все неприятности обычно начинаются с этой фразы. Я аккуратно отставила тарелку в сторону. Интересно, все родители в мире предпочитают начинать Очень Важные Разговоры за ужином, чтобы оголодавший отпрыск не сумел отвертеться?
– Что это за юноша, который тебя иногда ждет во дворе? – подчеркнуто нейтральным тоном спрашивает отец. Ради Очень Важного Разговора он даже отложил газету, которую обычно листает за столом. Мама его регулярно за это отчитывает, но все как об стенку горох. Ясно, будет воспитывать.
– Это Дэй, – также небрежно отвечаю я. – Помните, я помогала ему? Вот он и пришел поблагодарить.
– Но госпожа Кери говорит, он приходит каждые выходные.
А еще сосед с первого этажа не иначе как взятки на работе берет – потому что машину купил, а рабочие, когда укладывали асфальт перед домом, под каток плюнули и точно сглазили все дело, так что после зимы перекладывать придется. Одним словом, госпожа Кери, профессорская вдова из квартиры над нами, старая, как мир, и вредная, как сказочная ведьма, – тот еще источник информации. А вот поди же ты, раз в год и она может углядеть что-то важное и всерьез подгадить.
– С каких это пор госпоже Кери есть дело до меня?
Интересно, где соседка могла нас заметить и что успела увидеть? По всему выходит, что только позавчера, когда Дэй на прощанье поцеловал меня у подъезда. На улице ее не было, получается, наблюдала из окна. Стало немного легче – значит, о нашем сходстве она ничего не знает. Если что и успела разглядеть, то только черные длинные волосы и потертую кожанку Дэя. Под эти приметы подходит половина парней по всей стране. Дэй говорил, что кожаные мотоциклетные куртки являются своего рода уличным шиком, а волосы в черный красит каждый второй, не считая каждого третьего.
– Ну, ей же делать нечего, – мама предчувствует надвигающуюся грозу и спешит вмешаться, – вот она и смотрит целыми днями в окно.
Угу. А потом сплетничает. Мысленно прикидываю расстановку сил. Папа сейчас – однозначный противник, он уже настроен против Дэя, никакие слова его не убедят. А вот маму можно попробовать перетянуть на свою сторону.
– И чем же занимается твой новый знакомый? – отец помешивает ложечкой в стакане с чаем. Часы на бомбе тикают, можно отсчитывать секунды до взрыва.
– Недавно приехал в город. Работает на строительстве, – не ты ли, пап, учил меня уважать человека труда?
Врать нельзя ни в коем случае, ложь наслаивается, как культурные слои на археологическом раскопе, и неизбежно тянет за собой другую ложь. Врет тот, кому есть чего стыдиться. Мне – нечего.
– Что-то он слишком молод для выпускника строительного училища. – А вот это вопрос-провокация, папа, – Или он сезонник?
– Сезонник, – помимо строек Дэй работал на уборке урожая, в автомастерских, подсобным рабочим на складе, официантом в придорожных кафе, заправлял машины, красил стены, убирал мусор. Честно говоря, я до сих пор не понимаю, как столько всего можно уместить в четыре года жизни.
– Почему, кстати, он не живет с родителями? – За одним вопросом скрывается целая вереница. Кстати, а кто его родители? Где они живут? Чем занимаются?
– Почему бы тебе не спросить об этом у него? – Иду в лобовую атаку. Это был бы повод ввести Дэя в дом как моего возлюбленного.
– Рин, в твоем возрасте пора фильтровать свое окружение и правильно выбирать знакомства, – все, дипломатия пошла коту под хвост. – Вот скажи, о чем ты со своим новым другом разговариваешь? Что у вас общего?
– Гуляем. Обсуждаем книги.
Рассказываем сказки, пытаемся угадать, кто живет в квартирах, окна которых выходят на улицу, вспоминаем истории из детства. Целуемся в темных закоулках старинных дворов. Мечтаем.
Один раз в бар ходили, но об этом я точно не расскажу.
– Ах, книги, – тянет отец. – Он, значит, читает. И что же?
– Он «Песнь о Черном Стрелке» цитирует. Причем довольно большими отрывками.
Дэй любит эту историю. По-моему, он перечитал все, что только смог найти по этой теме, – и кое-что из того, что в его положении достать сложно. Какие-то переложения для детей, толстый томик неадаптированного эпоса с комментариями, народные баллады, журнальные статьи. Тайрин Черный Стрелок, бастард одного из Высоких Лордов, состоявший в родстве с Иным народом. Лучник, изрядно потрепавший захватчиков в Войну Четырех, борец за свободу, глава отряда, куда брали любого, от сына крестьянина до знатного рыцаря, – и все они были равны перед командиром.
А потом король, получивший свой трон, казнил Тайрина и младших командиров его отряда по ложному обвинению в предательстве. Остальным было предложено отречься от бастарда, им обещали сохранить жизнь. Они отказались и приняли смерть вслед за своим командиром. Королевский суд посчитал, что эшафот для «бастардова сброда» будет слишком дорогим подарком, – их просто повесили. И кто-то из бойцов успел крикнуть: вы можете отнять у нас жизнь, но не отберете свободу, родину и дорогу. И уже следующей осенью Тайрина во главе его отряда видели на дорогах севера в глухие безлунные ночи.
Из тех, кто лжесвидетельствовал на королевском суде, до зимы не дожил никто. Молодой правитель протянул чуть дольше – ровно столько, сколько нужно было для того, чтобы зачать наследника. И еще – столько, сколько понадобилось его жене, чтобы выносить и родить здорового ребенка. Иначе пережившее войну государство скатилось бы в очередную смуту, которая неизбежно сопутствует смене династии.
У Дэя глаза горели, когда он пересказывал мне финал этой истории – о бессмертном отряде, который летит в ночь, и копыта коней едва касаются асфальта, а рога поют, перекликаясь с песней ветра в проводах. Как будто он видел это сам. Впрочем, Дэй мог и видеть.
– Значит, шпана романтическая, – припечатал отец, безжалостно вырывая меня из грез о Темных веках, – только все равно шпана.
– Пап, перестань, пожалуйста, так говорить о человеке, которого ты не знаешь.
– А что я должен о нем знать? Что ему настолько плевать на мнение окружающих, что лень даже постричься и одеться поприличнее?
Так, с меня хватит. Я встала из-за стола.
– Спасибо за ужин, мам.
Мама поморщилась – семейные скандалы она всегда считала пустой тратой времени и сил. Неразумной.
– Дирк, хватит кричать на нее. Ты мог бы подобрать слова помягче.
– Рин, сядь, я еще не закончил. Я твой отец, в конце концов!
У меня окаменело лицо.
– Мой отец учил меня самой пробивать дорогу. Мой отец говорил, что семья строится на доверии. Моему отцу было плевать, что о нем подумает старая грымза. Жаль, что теперь это не так.
– Рин, куда ты? – это мама.
– К Лоретте, готовиться к семинару. Заночую у нее.
В коридоре я схватила в охапку плащ и сумку и выскочила на лестничную клетку. Плакать не хотелось, но перед глазами намертво, как пленка в заклинившем проекторе, застыла одна картинка. Мне десять лет, я копаюсь в книжном шкафу, а отец, прохаживаясь по комнате, говорит маме: «Эти люди думают, что, раз у них есть квартира, высшее образование, машина и работа, требующая исключительно умственного труда, они по определению лучше тех, кто работает на заводе, ходит пешком и живет в общежитиях. Хотя именно эти люди строят для них дома и собирают машины. Это накипь, Мариса. Накипь на теле общества. И опасна она именно тем, что считает себя необходимой, а всех остальных мусором. Сытая самодовольная накипь, подсчитывающая стоимость твоего костюма при первой встрече». Он много чего говорил, и половину я тогда просто не поняла. А теперь… Папа, ты попал в плохую компанию. К тем, кого еще семь лет назад называл самодовольной накипью.
– Рин, остановись! – догнал меня мамин окрик.
Она спускалась за мной – именно спускалась, а не бежала. Словно знала, что ее-то я точно выслушаю.
Остановилась я только у почтовых ящиков – нормально зашнуровать ботинки.
– Рин…
– Мам, все хорошо, – обида понемногу уходила. – То есть, все, конечно, плохо, но я не собираюсь сбежать за границу или покончить с собой. Завтра с утра я буду дома, и мы все нормально обсудим.
– Да, пожалуй, так будет лучше. За ночь он остынет, раз не на кого кричать, – мама даже в этой ситуации являла собой воплощение безупречной логики. Ледяная Леди… – И я постараюсь его подготовить.
– Мам, – я обняла ее за плечи и поцеловала в щеку. – Не нервничай. Дэй… В общем, он действительно не шпана и не уголовник, что бы там отцу ни наговорили.
– Не буду. Раз уж вы оба такие вспыльчивые, должен же кто-то быть голосом разума в этом бедламе.
Я выскочила за дверь, под мелкую дождевую морось. Это был последний раз, когда я видела родителей живыми.
– К нему можно.
Я делаю первый шаг. Становится трудно дышать. Маленькая палата, тихо попискивает медицинская аппаратура.
Смуглое тонкое лицо на фоне белой подушки кажется темным, как лик со старой фрески. Непривычно видеть Дэя беспомощным. Непривычно видеть его безоружным.
Темные полукружья ресниц, запекшиеся губы. Тонкий, незаметный взгляду случайного человека шрам на щеке. Я знаю это лицо до последней черточки. Сейчас он кажется младше своих лет. Если бы не бинты, стянувшие грудь, не сломанная рука, можно было бы вообразить, что мы вернулись на шесть лет назад. Выдают руки. Они никогда не были особенно ухоженными – не при тяжелой работе. Но теперь оружейные мозоли въелись в кожу навечно.
Кончиками пальцев касаюсь щеки. Отвожу от лица не слишком чистую прядь. Конечно, откуда здесь у кого-то время расчесывать и уж тем более промывать волосы раненому парню. Не остригли – и то хорошо. Но еще пара дней – и стричь придется. Сваляются. Я нахожу в сумке гребень и по возможности аккуратно распутываю пропахшую кровью и гарью косу.
Темные полукружья ресниц, сбитые костяшки пальцев.
Я читала отчет Стэна. Врачи спасли тело Дэя, но сохранили ли разум?
Меня хватило на два дня вынужденного безделья. Время посещения в госпитале было строго ограничено, на работу мне полковник выходить запретил. Когда обнаружила, что в сотый раз стираю пыль с книжной полки и переставляю в новом порядке коробки с травами, поняла: нужно что-то менять.
– Что ты делать-то будешь? – устало спрашивает главврач.
– А все, что скажете. Могу перевязки делать, могу документацию вести, могу раны зашивать, могу полы мыть.
– Ладно, – врач быстро подписал и переложил несколько бумаг, – а с твоей основной работой как поступим?
– Никак. Я все равно отстранена от любых заданий.
Он не стал переспрашивать, а я не стала объяснять.
Для остальных я все равно что плохая примета. Нестабильное звено в цепочке. Проверять на прочность мое самообладание и ставить под угрозу жизнь гипотетического напарника никто не станет.
– Раны зашивать в твоем теперешнем состоянии я тебе не доверю, и не надейся. А вот все остальное твое, нам нужны рабочие руки. Грязной работы не боишься?
Это он чистильщика спрашивает?!
– Нет.
…Мне снова показалось, что я вернулась на несколько лет назад. После вступительных экзаменов – кажется, вечность прошла с тех пор – я устроилась на половину лета санитаркой в больницу. Помогала ухаживать за больными, раскладывала таблетки в пузырьки с фамилиями пациентов, вела записи, на которые у врачей не хватало времени.
Теперь ко всему этому добавилась уборка и работа в госпитальной прачечной. Сероватые от частых стирок простыни, наволочки, пододеяльники, пижамы… Полутемная комната, замазанные грязно-белым оконные стекла – чешуйки краски отслаиваются, и россыпь солнечных пятнышек ложится на пол, на ряд стиральных машин. Прачечная находилась в отдельном корпусе, и, пересекая двор, я всегда смотрела в окна палат. В одно окно. Четвертый этаж, крайнее. Пыталась угадать за ним тень движения, качнувшуюся занавеску.
Когда я захожу по вечерам, он все время спит.
Я никому не рассказывала, что на четвертом этаже лежит мой любимый человек, но каким-то образом чуть ли не все медсестры и уборщицы об этом узнали.
– Заходила сейчас к нему, – докладывает мне пожилая полная Хайна, пока я сортирую грязное белье, прежде чем забросить его в машинки, – перевязку делали.
Еще четыре таза белья представляются мне самыми страшными врагами на свете. Когда я, наконец, расправляюсь с ними, я действительно ощущаю себя героем. Может, сегодня он очнется? Но, войдя в палату, я вновь застаю Дэя спящим. От обиды хочется совсем по-детски разреветься. Дэй бы сейчас вспомнил ту сказку о волшебнице и пастухе. Трижды приходила красавица на луг, где паслось стадо, но пастух, привлеченный слухами о красоте девушки, каждый раз ухитрялся заснуть до ее появления. На третий раз волшебнице надоело, и она оставила пастуху букет диковинных цветов, чтобы он нашел ее в тех краях, где эти цветы растут. Все исследователи наперебой утверждали, что страны этой не найдешь на карте и отправиться незадачливому пастуху пришлось не куда-нибудь, а в Иной мир.
У меня нет цветов, тем более – из Иного мира, и мне остается только положить на одеяло ярко-алый осенний лист, подобранный во дворе.
Жизнь возвращалась вместе с болью. Боль стала ориентиром, маячком в зыбком мире беспамятства. Ее волна и вынесла меня на поверхность.
Белый потолок. Смутные пятна лиц. Обрывки слов.
– Жить будет.
– Организм молодой, здоровый. Выкарабкается…
–…а жаль парня, – судя по голосу, женщина. – Красивый.
– А некрасивых, по-вашему, не жалко?!
А потом волны вновь сомкнулись надо мной.
Второй раз я «всплыл» уже в палате. Тесная комнатка, на одного – неужели все настолько плохо, что мной не хотят пугать других пациентов? Бледно-зеленые стены. Ну и цвет, повеситься от него хочется.
Боль никуда не ушла, чутко отозвалась на первое же движение. Я замер, боясь вновь ее растревожить. Болело все. Говорят, никогда не узнаешь, сколько у тебя костей, пока от души не приложишься всем телом. Правда. И что точное расположение собственных внутренних органов не запомнишь, пока не попадешь на стол к хирургу, – тоже правда. Сознание пронзила ледяная игра страха. Вдруг я теперь калека? Все, ходить по стеночке от комнаты до туалета, и хорошо, если ходить, горстями есть таблетки, чтобы задобрить разваливающийся организм, превратить Рин в сиделку при живом трупе?
Жутко осознавать, что еще совсем недавно для тебя был плевым делом любой марш-бросок, ничего не стоило разгрузить машину вместе с другими парнями, даже спарринги в спортзале воспринимались как неотъемлемая часть жизни, а теперь ты рискуешь оказаться запертым в изломанном теле навсегда.
Неизвестно, сколько я бы паниковал, если бы не появление врача. Высокий, бритый наголо мужчина лет сорока, чувствуется военная выправка.
– Здравствуйте, – язык плохо слушается, хочется пить, – сколько я уже тут валяюсь?
– Пятый день. Пришлось подержать под наркозом после операции.
Всего-то? Я хотел спросить, насколько сильно мне досталось, но врач опередил меня.
– Сломаны несколько ребер и левая рука, как пишут в отчетах, многочисленные колото-резаные раны.
Сшивать тебя пришлось долго, но все конечности при тебе, не переживай.
Я облизал пересохшие губы.
– Доктор, только честно. Я не… Не инвалид? Смогу продолжать работать?
– Думаю, сможешь, – кивнул мужчина, – но раздеться на пляже я бы на твоем месте не рискнул.
Тааак. Над умирающими и калеками обычно не шутят даже самые циничные врачи, что утешает.
– Когда я смогу отсюда выйти?
Уличная удача была ко мне милосердна – драк в моей жизни насчитывалось немало, а вот переломов как-то не случалось. Представления не имею, как долго они заживают.
– Торопливый, – не то с осуждением, не то с симпатией бросил врач. – Тебе еще хотя бы на пару месяцев терпения набраться, чтоб уж точно все срослось. А потом, так и быть, можем и домой выписать долечиваться. Чистильщик?
– Да.
– Ну, ваша братия по жизни отмороженная.
Я разогнулась, осмотрела столик с кучей пузырьков с фамилиями пациентов. Издали очень похоже на девчачьи кулоны моего детства. Маленький стеклянный флакончик, внутри несколько ярких бусин или засушенный цветок, в деревянную пробку вкручена металлическая петелька для шнурка. Странно, что никто не додумался использовать для наполнения таблетки, – они ничем не хуже бусин. Закатное солнце за окном просвечивало сквозь осенние листья, и неизвестно, от чего было больше золота на стенах и полу. Конец лета, начало осени. Конец рабочего дня. Выходные воспринимались не как долгожданный отдых, а как время без новостей. Боги, дайте мне не сойти с ума.
А потом я подумала, что не будет ничего плохого, если я еще раз посмотрю на него перед двухдневной разлукой. Пусть даже и на спящего.
Скрипнула дверь, полоска света из палаты легла на пол коридора.
– Рин? – Дэй приподнимается с подушки с видом человека, не вполне отличающего реальность от сна.
Я стряхиваю оцепенение и подхожу к кровати, пока ему не вздумалось вскочить на ноги. – Обалдеть, ты мне не снишься.
– Нет. Я здесь, – обнимать человека со сломанными ребрами категорически не рекомендуется, поэтому сажусь на краешек постели и осторожно беру его руки в свои.
– Кажется, я тебя напугал.
– Ты даже не представляешь, как, – я утыкаюсь лицом в его укутанные одеялом колени и неожиданно для себя плачу. Тихо, кусая губы.
– Эй, – он неловко гладит меня по голове, стягивая косынку. – Посмотри на меня, я и так слишком долго тебя не видел.
Шершавой ладонью проводит по лицу, стирая слезы, осторожно целует.
– Ты пахнешь лекарствами, мылом, травами. Порохом – уже почти нет. М-да. А я вот скоро начну смердеть не хуже трупа. Тут есть душ?
– Куда? – я успела поймать его за плечи. – Тебе нельзя вставать, швы разойдутся. Есть, конечно. Когда врач разрешит, отведу тебя.
– Блин, придется терпеть, – Дэй откидывается на подушку. – Что тут было, пока я валялся в отключке? Ребята убили то… Ту тварь?
– Да, – я вспоминаю строчки отчета Стэна и его рассказ, когда он, осторожно подбирая слова, пытался объяснить мне, что же произошло на заводе. – Сожгли, только металлический скелет остался. И то, что из стены сочилось, – тоже, огнеметом. Больше никто из наших не пострадал.
– Хорошо, – из его голоса уходит часть напряжения, – надеюсь, больше таких не осталось.
– Даже если остались, теперь мы знаем, как с ними бороться. Не думай об этом.
Было время, кто-то из чистильщиков пытался создать что-то вроде бестиария. Описать всех существ, с которыми мы сталкивались на неисследованных территориях, и способы их уничтожения. На первый взгляд идея была хороша, но довольно быстро выяснилось, что классификации
– Ага, горит все. Если не горит, значит, ты плохо стараешься, – цитирует Дэй неписаный кодекс чистильщиков. Легкая улыбка трогает его пересохшие губы. – Рин, не уходи, а?
– Не уйду.
И я действительно не ухожу, пока его дыхание не становится ровным и спокойным, как у спящего глубоким здоровым сном человека.
Потолок. Стены. Тень от ветвей дерева напротив – у двери, на побелке видна особенно ярко. Задолбало до зубовного скрежета. Окно плотно закрыто – простужаться со сломанными ребрами никак нельзя. На тумбочке – стопка принесенных Рин книг: «Леди из Серого замка», старый-старый роман о женщине-воине Темных веков, «Тишина в эфире» – автобиографическая повесть про пилотов времен войны. И сборник легенд. Иногда я жалею, что современные дорожные истории не собраны под такой же плотной обложкой, что по ним не написано ни одного исследования. Едва ли их вообще кто-то записывал.
Хм, а это мысль. Я выпросил у медсестры толстую тетрадь с желтоватыми листами и ручку. Попытался найти позу поудобнее. И замер, тупо уставившись на чистый лист. Никогда не думал, что это так сложно – написать первую строчку. И как я вообще собираюсь обработать такую прорву материала? Расположить истории в алфавитном порядке? Или по регионам? Ладно, придумать систему я еще успею. Будет что показать Рин, когда я ее увижу…
Я вздохнул и, отсекая пути к отступлению, вывел на плохо пропечатанной строчке:
Когда я, наконец, оторвался от записей, тень ветвей миновала угол моей палаты. Конец лета, начало осени… Я выйду отсюда – а листья уже посереют и лягут на землю мертво шуршащим ковром. А потом будет очередная бесснежная зима. Сколько историй ляжет к тому времени в мою тетрадь? Мы с Рин будем сидеть вечерами на кухне, читать книги и болтать о чем-нибудь. Я наконец-то снова буду засыпать, обнимая ее, чувствуя рядом легкое дыхание.
Не могу. Все равно скучаю.
Сон. Все тот же.
–
–
Я вскочил, жадно хватая ртом воздух и вглядываясь в темноту. Сон, просто сон. Это давно закончилось. Я тогда выбрался на берег, сбил камнем замок на лодочном сарае, где всю ночь проспал под брезентом, развесив мокрую одежду на днище перевернутой лодки.
Иногда по ночам мне не дает покоя одна назойливая мысль. Насколько наше прошлое определяет то, чем мы станем?
Дорога до общей ванной в состоянии Дэя превращается в не самую легкую задачу. Я все-таки подставляю ему плечо, и вдвоем мы медленно бредем в конец коридора. В ванной никого нет, только влажный коричневый кафель блестит в желтоватом свете электрических ламп. При помощи одной здоровой руки возиться с косой тяжеловато, поэтому Дэй садится на кафельный пол, перебросив распущенные волосы через бортик ванны. Мыло пахнет цветами – так резко, как настоящие цветы не пахнут никогда. На утекающую в слив воду страшно смотреть – после берцев она и то бывает чище. Дэй не любит быть грязным – видимо, это напоминает ему о годах, проведенных на улице.
– Замучаетесь, – сочувствует пожилая медсестра, зашедшая вымыть руки. – Надо бы сначала обрезать, а потом мыть.
– Леди, – отвечает Дэй, – если бы, не дай боги, в подобной ситуации оказалась моя девушка, я бы не стал ее стричь.
– Так ты ж не девушка, – женщина спорит скорее в шутку
– Это да, – лукаво улыбается Дэй, – но, если я постригусь, она тоже косы отрежет. А на такое я пойти не могу, мне чувство прекрасного не позволяет.
Во время этой шутливой перепалки у меня отлегает от сердца. Сложно представить себе Дэя без его вечной язвительности.
Значит, все в порядке.
Все наконец-то в порядке.
– Симпатичная вещичка, – заметила Хайна, увидев выскользнувший из выреза моей рубашки медальон. – Можно взглянуть?
Я пригласила ее зайти после работы – надоело коротать вечера в одиночестве.
– Конечно, – я расстегнула цепочку, – это своего рода фамильная драгоценность. От бабушки достался.
Бабушку я помнила плохо, она умерла, когда мне было лет шесть или семь. Высокая, с хорошей, несмотря на возраст, осанкой и пышной копной седых волос – по рассказам матери, каштановых в молодости. Она возглавляла библиотеку в одном из столичных пригородов, и ее небольшая чистая квартирка, пропахшая книжной пылью и сухими травами, до сих пор иногда видится мне во сне.
Сейчас дома наверняка уже нет. Пригороды с приходом Ржавчины оказались разрушены так, что большую часть не подлежащих восстановлению районов просто снесли. Тем более, им в Столице нужна была земля под распашку. Где еще заниматься земледелием, если не в самом спокойном районе?
Увидев фотографию, Хайна понимающе улыбнулась:
– В последний месяц, наверное, часто открывала?
– Да.
– Как же ты его любишь, – не то с завистью, не то с пониманием вздохнула женщина. – Вон, даже фотографию поближе к сердцу держишь. А он какую-то твою памятку носит?
Ага, шрам на лице, который заработал в ночь нашего знакомства. Но я не знала, как ответить на вопрос, чтобы не шокировать Хайну. Медальон служил отнюдь не залогом нашей с Дэем любви – вещи нужны, чтобы помнить о тех, кто далеко. До сих пор жалею, что не сохранилось ни одной фотографии родителей. Медальон и фотография в нем были частицей мира, который мы утратили.
Расставаться с этой памятью глупо и опасно. Слой цивилизации на всех нас и так слишком тонок.
Говорят, все чистильщики рано или поздно сходят с ума. Говорят, у нас не может быть нормальных детей – или их не может быть вообще. Говорят, мир меняет нас так, что мы перестаем быть людьми. Чем дальше от неисследованных территорий, тем больше слухов. Я очень надеялся, что врачи не придадут значения всем этим байкам. Конечно, окончательное решение все равно останется за полковником и за Стэном. Пожалуй, даже в большей степени за Стэном. Когда-то полковник, будучи по природе своей человеком рациональным, принял решение, которое принял бы на его месте любой толковый начальник, военный или гражданский. Передоверил часть своих обязанностей тому, в чьих знаниях и опыте был уверен. Логично – один офицер, даже опытный, не может быть специалистом во всем.
От врачей мне нужно было официальное заключение: годен. Поэтому чем ближе становилась выписка, тем больше я нервничал. Положительные прогнозы – это, конечно, хорошо, но у понятия «здоров» тоже много вариантов. Достаточно здоров, чтобы сидеть за столом в конторе, и здоров, чтобы носиться по лесам с автоматом, – абсолютно разные вещи.
Мне некогда. Я соскучился по своему делу, по парням с Базы. Тело требовало движения, хотя бы и просто тренировки.
Забавно, что врач с первого взгляда опознал во мне чистильщика, хотя куртка с черной повязкой к моменту нашей встречи уже давно отправилась в мусорку. Хотя, с другой стороны, не военный же – с такими патлами, и не инженер или строитель – с навечно въевшимися в ладони оружейными мозолями. Как мы сами узнаем друг друга даже в столичной толпе, даже без повязок – вопрос поинтереснее. Но я точно уверен: даже лет через десять – двадцать что я, что Рин опознаем своего безошибочно.
Кто мы на самом деле? Шаманы на государственной службе? Даже само слово «чистильщики» нам не принадлежит – раньше так называли контрразведчиков. Бессмысленно ждать от кого-то ответов и тем более бессмысленно ждать их от нас самих. Казалось бы, вот он человек, который может что-то, недоступное остальным. Берите его, исследуйте, опрашивайте. Говорят, даже попробовали в Столице. Тесты, анализы. Так вот, ниче-го. Совсем ничего. Регенерация не лучше, чем у любого другого, ничего постороннего в крови, тот же самый обмен веществ. Психически здоровы. Исследования быстро свернули – нечего тратить время чистильщиков и ресурсы специалистов. Но проблема оставалась.
Многие думают, что мы просто видим каких-то чудовищ, как под кайфом. Так тоже бывает, но редко.
Иногда встречаются отголоски прошлого, вроде того парня, который Рин танцевать звал. Но это ему, похоже, моя девушка приглянулась.
Чаще – краем глаза, шестым чувством, демоны пойми как. Пару раз видел что-то вроде дымки над предметами, как воздух в жару рябит. Еще, помню, Рин как-то на заброшенной детской площадке деревянной зверушке, омытой дождями до полной неопознанности, три пули в голову влепила. И не успокоилась, пока фигурку не сожгли.
И потом, после, уткнулась мне в плечо и прошептала:
– Он
И твердая уверенность в том, что именно
Когда-то именно Рин первой увидела в полутемных зеркалах опустевшего торгового центра, в котором мы пополняли запасы продуктов и теплых вещей, черные фигуры, похожие на обтянутые резиной нечеловеческие костяки. И они отнюдь не были бессильными отражениями. Увидеть их можно было только в зеркале, убить – тоже. Стрельба по тем местам, где они должны были находиться в реальности, ничего не давала.
Нет, мы, конечно, пытались вспомнить, как до Ржавчины дело было. Проявлялось ли как-нибудь. Я пару раз в машины садиться отказывался. Вроде самому смешно: стоишь на трассе, голосуешь, погода собачья, водитель тормозит, а ты ни в какую. Случалось, даже уговаривали. Но тут тоже объяснение найти можно: ну какой нормальный человек будет до фанатизма пытаться автостопщика к себе усадить? Не хочешь, ну и демоны с тобой. Если бы все маньяки и извращены на маньяков и извращенцев были похожи, их бы не искали годами.
На трассе ведь как: все, что с тобой случилось, – твои проблемы. Искать тебя некому, жалобы писать тоже. Да и хоронить, если на то пошло.
Я тогда, наверное, понял, почему в древности изгнанник конченым человеком считался.
Да и вообще…
Когда есть только ты и дорога, всякое может случиться.
Первый свой нож я угробила, пытаясь убить какую-то кусачую чешуйчатую тварь чуть крупнее кошки. В результате широкое лезвие оказалось изъедено зеленой гадостью. То ли кровь такая, то ли яд… Впрочем, все законы биологии в мире давно пошли покурить. Нож оставалось только выбросить. Ну, или сдать научникам для анализов.
Второй, игнорируя все приметы, мне подарил Дэй. Этот, с зазубринами на противоположной лезвию стороне и перемотанной изолентой рукоятью, оказался даже удобнее в руке.
Потом, когда я вернулась к собиранию трав, мне понадобился еще один. Сразу после катастрофы было все равно, чем срезать нужные растения. Лагерь беженцев, антисанитария, нехватка лекарств – тут уж не до брезгливости. Доступ к военным складам и появление разных недружелюбных существ охладили мой травнический пыл. А пару лет назад нам удалось очистить обширную территорию, и я вспомнила свои прежние навыки. Срезать идущую в отвар зелень тем же ножом, с которым ходишь на задания, в принципе, можно… Но зачем, если есть выбор?
Так у меня появился третий нож: совсем маленький, лезвие не длиннее моих пальцев, чуть изогнутая деревянная рукоять. Этот – только для трав.
– Живи ты пару веков назад, односельчане убили бы тебя за колдовство, – заметил как-то Дэй, сопровождавший меня во всех моих вылазках.
– И? – невольно заинтересовалась таким ходом мысли я.
– И мне пришлось бы вырезать все село. – Дэй тогда задумался и милосердно добавил: – Не считая детей, конечно.
Ни тени улыбки в лице, что характерно.
За время Ржавчины городской парк здорово разросся, превратившись в небольшой кусочек леса посреди города. Хорошее, чистое место. А если забраться поглубже, туда, где раньше были поляны для пикников, можно обнаружить еще кое-что интересное. Среди досок рассыпавшейся беседки, полусгнивших и почерневших, я нахожу не совсем обычные цветы. Увидишь такие у края тропинки – не заметишь. Белые тонкие лепестки почти теряются на фоне крупных листьев. В опавшей листве их не найдешь и подавно, если не знаешь, где искать. Просто тут их довольно много, и кажется, будто неосторожный художник щедро плеснул на траву белой краской. Странно, что никто не замечает. Достаю нож, срезаю. По времени года подходит, они цветут как раз осенью. Заворачиваю букетик в чистый белый платок, прячу под куртку. Потом поднимаюсь с колен, нашариваю в кармане сплетенный из красных и синих ниток шнурок и затягиваю его на ветке ближайшего дерева.
– Спасибо.
На самом деле ничего странного в этом нет, только давно доказанные наукой свойства некоторых растений. Все это описано в замшелых справочниках, составленных светилами медицины. А вот нож, белая ткань, шнурок и благодарность – это уже мое. Или не мое, а пришедшее из глубины веков.
В детстве меня дразнили ведьмой – может, были в чем-то правы.
– Сегодня снимаем швы, – сообщает мне врач на утреннем обходе.
– Круто, – больничный потолок надоел до тошноты, как и видимый из окна кусочек пейзажа.
Звучит банально, но радость простых вещей и действий начинаешь понимать только тогда, когда они становятся недоступны. Хочу самостоятельно пройтись по улицам, подхватить на руки Рин. Да что там, я буду рад даже Стэновым изматывающим тренировкам. Пусть хоть полы мной моет. Тут у меня всего и развлечений – мысленно собирать-разбирать пистолеты до последней детали да читать книжки. Все, хватит. А то от этого бесконечного ожидания и умом тронуться можно.
Во время предыдущих перевязок я старался не смотреть на ранения – не самое все-таки приятное зрелище. Но сколько можно холить и лелеять свою нежную психику?
Клочья срезанных, потерявших девственно-белый цвет бинтов сыплются вниз. Коричневые от крови, желтоватые от сукровицы. Наконец последний клочок марли отправляется в металлическую кювету, а я понимаю, что несколько переоценил свой пофигизм. Во всяком случае, стежки на собственной коже выглядят гротескно, как кадр из фильма ужасов. Даже странно, что боли совсем не чувствуешь, хотя все раны зажили. Мне в детстве почему-то казалось, что, когда снимают швы, должно быть щекотно. Сквозь пелену отстраненности до меня понемногу добирается осознание: это мое тело, и мне с ним жить. «Раздеться на пляже я бы на твоем месте не рискнул», – вспоминаю я. Он прав – не рискну, даже если бы где-то еще оставались пляжи. Насколько я помню, по груди и плечу стальные когти только проехались, располосовав кожу. Во что же тогда превратилась спина?
Хорошо, лицо не зацепило. Не для себя хорошо – для Рин.
– Горькое, – сразу предупреждаю я Дэя, протягивая фляжку, – но потерянная кровь быстрее восстановится.
– Имеешь в виду – на запах куда лучше, чем на вкус? А запах ничего, – принюхивается он. – Ладно, тогда за тебя.
И залпом пьет содержимое фляжки. Залитая кровью форма отправилась на помойку, и по госпиталю Дэй ходит в серой больничной пижаме. Застиранная мешковатая одежда превращает его в подростка, особенно в сочетании с распущенными волосами. Несмотря на все мои усилия и изрядное количество мыла, некоторые колтуны так и не удалось ни промыть, ни распутать, и несколько прядей пришлось укоротить.
Кажется, ему нравится шокировать окружающих – много двигаться запрещают врачи, но стоит Дэю появиться в столовой или в госпитальном коридоре, как все взгляды невольно обращаются на него. Он всегда умел превратить свою экзотическую красоту в вызов обществу. То, что иногда кажется забавной причудой, когда-то являлось единственной линией поведения на улице, где подростка-чужака не защищали ни закон, ни семья.
– Не жарко? – я тяну его за рукав. – Снимай, я тебе майку принесла. И джинсы.
– Ты слишком со мной носишься, – смеется Дэй.
Оставшиеся до выписки дни я с нетерпением вычеркивал в календаре. И даже поначалу не поверил, когда квадратики в строке закончились. Вещи – несколько книг и толстую конторскую тетрадь, на треть заполнившуюся записями – я собрал заранее, плюс необходимое барахло вроде зубной щетки и расчески. Затем снял с кровати и аккуратно сложил стопкой постельное белье, чтобы медсестре было удобнее его забирать. Врач все не шел. До свободы оставался последний шаг, даже моя куртка уже висела на спинке кровати – ее на днях принесла Рин. Еще пара минут, и я банально сбегу, как школьник с уроков до прихода учителя.
Врач на мои приготовления покосился неодобрительно – его еще не выписали, а он уже готовится рвануть, но последний осмотр провел быстро и пожелал мне удачной службы.
Хотелось бежать вниз, но слишком резкие движения пока были противопоказаны. Внизу, в холле, меня ждали Стэн и Рин, и я, не останавливаясь, сгреб девушку в объятия здоровой рукой и поцеловал.
И пусть все смотрят. Пусть.
– С возвращением, – Стэн окинул меня придирчивым взглядом, в котором ясно читалось желание в случае чего приковать пациента к больничной койке до полного выздоровления. – Как себя чувствуешь?
– Врачи говорят – жить буду. Работать тоже.
Невысказанное «если вы с полковником разрешите» повисло между нами.
Стэн усмехнулся. Хотел от души хлопнуть меня по плечу, но вовремя спохватился.
– Как только оклемаешься – приходи в спортзал.
Но не раньше. Учти, если что, буду у Рин справляться о твоем состоянии.
Дорога домой похожа на детскую игру в сравнение картинок. У бывшего магазина спилили нависавшую над дорогой ветку. У въезда на школьный двор кладут асфальт. Оставшиеся на деревьях листья совсем ссохлись и потемнели. Вот что за неистребимая привычка – отмечать любые изменения окружающего мира? Кажется, именно это называется профессиональной деформацией. Ветер пах прелой листвой, дымом завода и немножко – железом. Городом. Города… Я видел их много. Гораздо больше, наверное, чем любой из нынешних подростков. Провинциальные с незапоминающимися названиями. Крупные промышленные центры. Полузаброшенные военные городки. От мегаполисов, правда, старался держаться подальше – слишком суровый контроль, слишком много людей.
Я видел много городов. Чтобы в конце концов обрести один-единственный. С прямыми широкими улицами и полуразрушенными – иногда – кварталами. С пробивающимся сквозь утоптанную землю молодым деревцем под нашим окном. Со скользнувшим по стеклу солнечным лучом.
Мы создали его, вырвали из руин, вернули людей. Расчистили завалы, пустили по венам каменного организма воду и электричество.
Мне есть во что верить и за что драться.
За улыбку любимой женщины, за дерево под окном.
Так много городов, чтобы собрать из их осколков один-единственный.
– Здравствуй, – говорю я то ли городу, то ли ветру. – Я вернулся.
Рин негромко смеется, отбрасывая с лица растрепавшиеся пряди.
– Он ждал тебя.
Самыми устойчивыми зданиями в период катастроф оказались не высоченные новостройки, а приземистые старинные домики с толстыми, почти в метр, кирпичными стенами. Их проще всего было восстанавливать: заменил трухлявые деревянные перекрытия бетонными, привел в порядок крышу – и все, можно вставлять стекла и двери, подводить коммуникации и заселять людей.
Мне в таких домах всегда нравились широченные подоконники: на них удобно сидеть, их можно превратить в книжную полку. Когда три года назад нам дали квартиру именно в таком доме и мы смогли перебраться с Базы в город, это было похоже на исполнение позабытой детской мечты. Третий этаж, под самой крышей. Маленькая кухня, комната одна, но зато просторная. Мы ввалились в прихожую с вещмешками и спальниками – все имущество, которое было у нас на Базе. И долго не понимали, что теперь делать, куда себя деть. Дом. У нас есть дом. Мы успели отвыкнуть от этого слова.
Нет мебели – ерунда, переночевать пока можно и в спальниках, а кухонные полки и стол я потом собью из каких-нибудь досок. Да и посуду помимо армейского котелка и пары металлических кружек вполне реально найти.
У нас не было ничего, что делает дом – домом. Ни книг, ни фотографий, ни памятных вещиц. Живя в казарме, мы не задумывались об этом, но теперь необходимость начать все буквально с чистого листа, заново, встала перед нами в полный рост.
У нас обоих когда-то был дом. В памяти Рин он оказался навечно связан с чувством потери, у меня… Четыре стены, в которых я провел тринадцать лет жизни, только это и позволяет назвать их домом – и то с натяжкой. Хотя лучше, наверное, обживать пустую квартиру с голыми стенами, чем ту, что еще помнит прежних владельцев.
Сейчас, конечно, все не так. На подоконнике тянется к свету небольшое растеньице, посаженное в жестяную банку от тушенки, – нам сказали, что оно очень красиво цветет, но пока мы не дождались даже бутонов. Кровать, пожертвованная кем-то из знакомых, застелена списанными одеялами – но они давно утратили казенный запах дезинфекции и пахнут почему-то отваром трав, которым Рин моет голову. Четыре кружки на кухонной полке – у Рин красная с черным кленовым листом (линии рисунка почти стерлись, но он объемный, и его можно ощутить под пальцами), у меня простая черная из полупрозрачного стекла. Еще две – для гостей, белые, с выцветшими логотипами производителей чая. Рядом – коробочки и баночки с травами. Что в какой лежит и от чего помогает, доподлинно знает только Рин, я и то до конца не выучил. Пепельница из консервной банки – тоже для гостей. Я бросил курить незадолго до Ржавчины, стыдно было дымить рядом с любимой девушкой. Даже если не рядом, запах-то все равно остается. Потом радовался: курильщики страдали, достать можно было только дрянные пайковые сигареты, а это испытание не всякие легкие выдержат – уж больно крепкий табак. Пепельница-то гостевая, но курить Рин все равно вместе с этой пепельницей выставляет на лестницу – поэтому в квартире пахнет только травами.
А еще есть книги на самодельной полке – сейчас я войду и поставлю на место те, что читал в больнице. И небольшое зеркало над тумбочкой с расческами и россыпью резинок для волос. И стеллаж с кучей картонных коробок, заменяющий нам шкаф.
Когда мы войдем, все будет так. Запахи. Ощущения. Скрип половиц под ногами.
Мы будем
Подъезд пуст – все еще на работе. Наш сосед снизу, строитель, скорее всего, опять уехал восстанавливать какой-нибудь объект. Рин остановилась у лестницы и, прислонившись к стене, полезла в сумку в поисках ключей. Я обнял ее за талию, впился губами в губы, скользнул руками под куртку, сжимая в объятиях тонкое горячее тело. Выскользнувшая из ее пальцев связка ключей жалобно зазвенела, упав на ступени. Рин тянулась ко мне каждой клеточкой, и где-то внутри все пело. Мне повезло. Повезло в драке, повезло с друзьями, дотащившими меня до Базы вовремя, повезло с врачом, как когда-то везло не напороться на нож в подворотне. Волшебное везение, сохранившее меня для этой девушки. Глупо полагаться только на него, но я мог десять раз умереть, не дойдя до тебя. Заживо сгнить от наркотиков, попасть под машину на безлюдной проселочной дороге, оказаться в руках какого-нибудь ублюдка, угодить в исправительный центр и нарваться на нож уже там. И теперь я жив для запаха трав от ее волос, для ее жадных губ, для ее теплых глаз. Иногда кажется, что все это уже было. Что тысячи лет назад я шел, пробираясь через паутину дорог, путая следы, проходя зыбким путем сказок и легенд, умирая, захлебываясь кровью, сознавая, что не хватило пары шагов.
Чтобы однажды встретить – и не сразу осознать, что все это время искал тебя, еще не зная в лицо, не помня, кто ты…
– Я так давно не был с тобой.
– Ну хоть до квартиры-то дотерпишь? – защекотал ухо насмешливый шепот.
В квартире полумрак, занавески задернуты с вечера. Я тянусь к выключателю, но Дэй накрывает мою руку своей.
– Не включай.
Кровать протестующе скрипит под весом двух тел, пальцы Дэя безошибочно находят пуговицы моей рубашки. Я стягиваю с него свитер.
Моя ладонь касается плеча, и Дэй вдруг отстраняется.
– Что?..
– Ничего, просто…
Но я уже вскакиваю и щелкаю выключателем. Мало ли, он же ни за что не признается, что ему больно или что одна из ран плохо зажила. Вспыхивает лампочка под потолком.
– Не хотел пугать, – говорит сидящий на кровати Дэй, – видишь, как меня разрисовали.
Сильнее всего досталось спине. Теперь я понимаю, что имел в виду врач, говоря о «ювелирном шве». Он действительно постарался сделать все максимально аккуратно, но есть вещи, которые невозможно залечить бесследно. Смуглую кожу исчертила целая паутина белых шрамов. Заслуга того, кто зашивал, в том, что они не превратились в некрасиво бугрящиеся рубцы. Несколько тянутся от ключицы, пересекая грудь. И еще два или три гротескным украшением легли на правое плечо.
– Это ты поэтому так полюбил одежду с длинными рукавами?
Кивает.
– Скажи, ты меня испугался бы, лишись я одного глаза? Или если бы у меня выпали волосы от какой-нибудь болезни? Или если бы мне сожгло лицо?
Решительно встряхивает головой.
– Нет. Никогда.
– Так какого демона ты решил, что меня напугает
Усаживаюсь к нему на колени. Обнимаю. Пальцы скользят по обнаженной спине, навсегда запоминая переплетения шрамов. Касаюсь губами ямки между ключицами – как когда-то коснулась впервые. Медленно вдыхаю его запах, пытаясь вспомнить, каково это – быть вместе. Вот он. Живой. Здесь, рядом. Тепло кожи. Жесткие гладкие пряди волос скользят меж пальцев. Поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом. Живой. Поверить и почувствовать, что живой.
– Рин… Я, между прочим, не стеклянный. А ты меня все разбить боишься.
Он откидывается на подушку, принимая тяжесть моего тела.
– Ты не стеклянный, – говорю я, – ты теплый. У тебя волосы больницей пахнут. Ты живой.
– А я сам в это только сейчас поверил.
Я сижу перед полковником в его кабинете.
– Как ты себя чувствуешь? – тон начальника непривычно заботливый.
– Спасибо, подштопали меня неплохо, – непроизвольно тянусь потереть исполосованное шрамами плечо.
– Я не об этом, – все-таки до чего неуместно этот человек смотрится за письменным столом! Пусть даже таким – стареньким, с облезлой полировкой. Ему бы строить планы генерального сражения, раскрыв перед подчиненными планшет с картой посреди штабной палатки. – Меня интересует, сможешь ли ты продолжить работу. Я, конечно, заинтересован в твоем скорейшем возвращении в строй.
– Вы должны понимать, что если мы продолжим работу, то вместе. Если уйдем, то тоже вместе.
– Понимаю. Понимаю, поэтому не тороплю. Если не можешь – не надо. Место на заводе или в авторемонтной мастерской найдем. Или инструктором здесь, на Базе.
Он давно не пытается понять принципы работы чистильщиков – хотя бы потому, что мало кто из нас способен их внятно сформулировать для непосвященного. Просто привык выполнять им самим установленные правила. Если чистильщик признает район непригодным, то это равносильно заключению экспертной комиссии. Тот, кто пообразованнее, иногда ухитряется какие-то ассоциации находить, но чаще всего не выходит и этого.
Я помню, как попросил сжечь неплохо сохранившийся гараж в одном из поселков. Не было в нем ничего пугающего, в этом гараже, каменная коробка да какие-то запчасти внутри. Но я не ушел, пока его не облили бензином и не подожгли, пока он не сложился внутрь горкой кирпичей. Потому что в языках пламени плясали изломанные тени. А я стоял и смотрел, сжимая ладонь Рин и чувствуя спиной взгляд Стэна. Они – видели, я знаю.
Это чем-то похоже на детские страхи, когда ты с воплем вылетаешь из знакомого до последнего угла подвала на яркий солнечный свет и долго не можешь унять дрожь. Потому что темнота вдруг показалась чужой и враждебной, хотя ты десять раз лазил в этот подвал и, несомненно, полезешь еще.
А иногда и так бывает: выйдешь на разведку в какой-нибудь район и едва ноги унесешь. И воздух давит, и местность карте не соответствует. А потом по новой заявишься – нормальная территория. Развалины, конечно, кости, но ничего
Я только одно знаю: там, где мы пройти смогли, больше никаких страхов не случается.
А вот почему – не знаю.
Именно поэтому грубоватый мужчина за столом – на своем месте, рядом с телефоном и бумагами.
А мы с Рин, не менее неуместно смотрящиеся среди бойцов, – на своем. И все мы нужны именно здесь.
– У вас будет три недели отпуска. Восстанавливайся.
– Тренировки?
– Это к Стэну, он подберет что-нибудь щадящее.
– Не скучаете? – спрашивает Стэн, отставляя в сторону кружку с чаем.
Есть у него такая привычка: приходя в гости, сначала говорить о работе, о книгах, травить байки – и только потом переходить к делу. Если, конечно, дело не особо важное. Без разговоров о делах, к сожалению, пока не обходится. Так что застеленный старой клеенкой стол на нашей кухне видел все: и потрепанные карты местности, прижатые по углам кружками, и гору отчетов разных лет, которые нужно было сверить, чтобы сравнить данные, и толстые картонные папки с технической документацией, которые кто-то притащил из очередной вылазки. Разве что бомбу на нем не обезвреживали.
Впрочем, все еще впереди.
– Есть немного, – я встаю, чтобы долить кипятка в его стакан. – Какие предложения?
Если на кухню принести еще один стул, будет тесно. Обычно табуреток здесь две, поэтому, когда приходит гость, кто-то из нас перебирается на подоконник. Сейчас там устроился Дэй.
– В школу сходить не хотите?
– Куда?! – от неожиданности подавшийся вперед Дэй едва не навернулся.
Школ в городе было две, одна у бывшего железнодорожного вокзала, в здании, которое раньше занимало какое-то училище, другая – в центре, возле администрации.
– В школу, – повторил Стэн. – Профилактические беседы с детишками, пропагандистская работа, сборка-разборка учебного автомата…
–…Возможность потрогать живого чистильщика, – закончила я за него.
– И это тоже, – кивнул командир. – Здесь-то еще ладно, но, если про вашу работу не рассказывать людям, в более благополучных регионах лет через пятьдесят вы рискуете стать городской легендой. Ну что, беретесь?
– Какие дети? – обреченно поинтересовалась я. Была ведь когда-то шальная мысль поступать не в медицинский, а в педагогический.
– От четырнадцати до семнадцати, нормальный возраст. Шумят, галдят, но слушают потом с интересом. На сувениры уж точно не разберут.
– Я слышу в твоем голосе сомнение, – произнес Дэй, с видом аристократа жестикулируя кружкой с чаем. Эффект оказался несколько смазан из-за малого сходства кружки с хрустальным бокалом. – В чем подвох?
– Ни в чем. Мы, когда на старших курсах училища были, тоже ходили в школы, когда приглашали. Чтобы там помнили, что мы их защищаем, заботимся и будем рады видеть в рядах своих товарищей, когда подрастут. Правда, спички тянули всей подгруппой, чтоб определить, кто пойдет.
– Курсанты военного училища, – драматически продекламировал мой любимый. – Тянут жребий, чтобы выяснить, кого отправить на опасную вылазку в логово цветов жизни. Потом те, кому не повезло, скупо, по-деловому прощаются с товарищами, берут сумки с горой учебного барахла и перебежками, по узким переулочкам, в которых в обычное время гуляет только ветер да редкие темные личности, устремляются к школе. Незамеченными перемахивают через забор и проникают в здание с черного хода, где их ждут директор и классный руководитель – единственные союзники в предстоящей битве, не считая начальника училища, который перед выходом лично пожал каждому из них руку и сказал, что родные стены их подвига не забудут.
– Ага, примерно так все и было, – сквозь смех выдавил Стэн. – И ту самую гору учебного барахла по десять раз проверяли, чтобы кто-нибудь из детишек случайно, скажем, пустую обойму не унес.
– Что ж вы так? – я укоризненно покачала головой. – Надо было гильзы с собой прихватить, пару коробок. В качестве подарков, чтоб суровые туземцы отпустили с миром.
– Там не пару коробок, там пару грузовиков – с учетом того, чтобы хватило младшим братьям и дворовым товарищам, – Стэн по-прежнему улыбался, но его тон уже стал серьезным. – На самом деле у меня есть достаточно серьезные причины просить об этом именно вас. Вы меньше всего похожи на плакатных героев.
Не хочу, чтобы через те же самые пятьдесят лет люди рассказывали, что чистильщики были секретным проектом министерства обороны и пули у них ото лба отскакивали.
Утренние сборы заняли несколько больше времени, чем обычная подготовка к выходу на работу. Конечно, никакой парадной одежды у нас не было, да и сама встреча располагала к тому, чтобы идти в форме, пусть она и без знаков различия.
– Радуйся, что она у нас только полевая, – пошутил Дэй. – Меньше всего мне бы сейчас хотелось отглаживать стрелочки на брюках.
– При виде тебя в парадном кителе и брюках со стрелочками скончались бы в муках авторы уставов всего мира, – не выдержала я. Нет, все-таки фантазия у меня не настолько богатая.
– Надо было тебе две косы заплести, – не остался в долгу любимый. – С лентами, чтобы дергать.
– Ты только не забывай, что тебе можно отплатить той же монетой.
Так, перешучиваясь, мы вывалились на лестничную клетку. Пару учебных автоматов, запакованных в старые спортивные сумки, Стэн забросил нам еще с вечера.
Что делать, когда доберемся до школы, мы совершенно не представляли. Нет, конечно, я помнила, как к нам в класс приходили спасатели и пожарные, рассказывали о своей работе, объясняли, как оказать пострадавшему первую помощь. Оставалось только одно «но»: работа чистильщика отличается от работы спасателя примерно как… Проклятье, и ведь так сразу и не сформулируешь. Слишком много отдано на откуп интуиции, смутным ассоциациям. Зачастую ты и сам не можешь объяснить, почему поступил так, а не иначе. Почувствовал – и все.
– Что мы будем им рассказывать? – спросила я вслух.
– Про подготовку. Тренировки, стрельбу. Про кодекс. А потом подождем, пока они начнут задавать вопросы. – Дэй осторожно взял меня за руку, и это прикосновение, как обычно, сказало несколько больше, чем слова.
Улица встретила нас холодным ветром, швырнувшим в лицо редкие капли дождя. Прохожих было немного – почти все уходят на работу раньше. Пробуждающийся город распахнулся перед нами, как детская книжка с объемными картинками, – если, конечно, кто-то стал бы рисовать для детских книжек фабричные здания, редкое золотистое от электрического света окошко на фоне предрассветных сумерек и синевато-серое небо в переплетениях проводов. Но, пожалуй, я бы не отказалась придумать сказку, у которой могли быть такие иллюстрации.
Мысленно я готовилась к тому, что школьное начальство будет реагировать на нас так же, как и командиры подразделений и коменданты отдаленных городков. С тех пор как впервые прозвучало слово «чистильщик», эта реакция не сильно изменилась. Когда нам было по семнадцать, измученные неизвестностью и полным непониманием ситуации мужчины мрачно смотрели на взъерошенных парня и девушку в форме и обреченно бросали в сторону: «И где они только этих детей понабрали!» В девятнадцать или двадцать эта фраза сменилась недоумевающим: «А постарше никого не нашлось?» Теперь, выбираясь за пределы района, мы частенько слышим, предъявляя документы очередному офицеру: «Как долго вы работаете?»
Дэя, кстати, подобные реплики бесили не так уж и долго. Всего первый год или два. Я очень хорошо помню ту историю – такое забудешь! – с исчезнувшим грузовиком на одном из отрезков дороги. В какой-то момент с ним пропала связь – и все, больше никто не видел ни машины, ни шофера, ни груза. Самое странное, что с лагерем, к которому шел пропавший грузовик, связь была – и, разумеется, не дождавшись прихода машины в срок, там решили поинтересоваться, что случилось.
Нет, тогда еще никто не забеспокоился, слишком часто приходилось давать отпор бандам, поэтому на место предполагаемой пропажи отправилась боевая группа. И с ними связь тоже прервалась внезапно, как отрезало. Не было ни ворвавшихся в эфир звуков перестрелки, ни панических сообщений. Секунду назад радист еще слышал в наушниках рутинный доклад командира группы – и все. И вот тогда-то к нам на Базу полетело сообщение: нужна парочка ваших ребят, умеющих обращаться со всяким странным. О таких, как мы, знали мало, но щедро прибавляли от себя – земля слухами полнится. Наверное, кто-то решил, что часть выживших просто рехнулась и теперь палит по глюкам. Хотя наверняка были и те, кто считал, что нас готовили задолго до Ржавчины, по специальной программе. Людям всегда хочется верить, что где-то наверху есть тот, у кого предусмотрен план на любую, самую безвыходную ситуацию. А боги это или правительство – не так уж и важно. И не сказать, чтобы жрецы и политики сильно стремились кого-то разубеждать.
В любом случае, тогда у штабной палатки, когда мы лицом к лицу столкнулись с мрачным офицером лет сорока и он, услышав, что именно нас прислали ему на помощь, тихо взорвался, дав выход нервному напряжению последних дней:
– Я похож на вожатого из летнего лагеря? Сопли вам утирать должен, да? Что, взрослые обученные солдаты в этой стране закончились?
И непривычно холодный тон Дэя:
– И сколько же взрослых обученных солдат пропало на той дороге?
На миг я испугалась, что мужчина его ударит. Сгребет худого невысокого юношу за воротник мешковатой куртки и хорошенько приложит о ближайшее дерево. Военного, наверное, тоже можно было понять: пропавшая группа, ночь без сна и двое несовершеннолетних вместо долгожданных специалистов. Но офицер застыл, словно налетев на стену, а потом спокойно поинтересовался, какую помощь он должен нам оказать.
Об этом… Да, наверное, об этом стоит рассказать.
Вопреки опасениям Рин, наша несхожесть с плакатными героями ничуть не удивила директора школы и нескольких учителей, спустившихся нас встретить. Думаю, они не удивились бы даже шаманам древности, явившимся в расшитых алыми и черными нитками одеяниях и с вплетенными в волосы костяными амулетами. Они ждали кого-то, не похожего ни на военных, ни на гражданских, – и их ожидания полностью оправдались. Еще одно занятное свойство человеческой психики.
У нас проверили документы и повели по лестнице на второй этаж. В коридорах было тихо, только из-за дверей кабинетов слышались негромкие голоса. Удачное решение – пригласить нас до конца урока. Не будет удивленных взглядов и толпы школьников – до поры до времени. В конце коридора обнаружились широкие двери – за ними оказался актовый зал. Невысокая сцена, несколько рядов скамеек. Копаюсь в памяти, пытаясь найти похожую картинку из детства, но там пусто. Ну не помню я, какой был актовый зал в школе, где учился я, и был ли вообще.
К нашему приходу уже подготовились: у сцены поставили два стола – для того, чтобы разложить автоматы. На сцене – старая кафедра с гербом, то ли государственным, то ли школьным, уже не понять. Я представил, как стою там, наверху, и что-то вещаю собравшимся. Передернуло.
– Вам что-нибудь еще нужно? – спросил директор.
– Нет, – я поставил сумку на один из столов. – А когда дети придут?
– Минут через двадцать, у них еще урок не кончился.
Ага, значит, чтобы собрать и привести народ из разных классов сюда, уйдет минут двадцать пять – тридцать. Директор вышел за дверь, и Рин помогла мне выпутать второй автомат из смятой сумки – загипсованная рука по-прежнему была мне плохой помощницей.
– Волнуешься?
Она покачала головой.
– Просто пытаюсь вспомнить себя в этом возрасте, чтобы получилось рассказать поинтереснее.
– И какой ты была в пятнадцать?
– Я ведь говорила. Замкнутой. Любила читать, не ладила с одноклассниками. Им почему-то казалось, что я их презираю, раз не хочу ходить с ними на танцы. Они считали меня беспомощной, пока я не облила грязной водой из ведра парня, который вклеил мне жвачку в волосы. Представляешь, белая рубашка, синие брюки – и вода, которой перед этим уборщица отмыла весь кабинет, но еще не успела вылить. Черная-черная.
– Жаль, что я не знал тебя в пятнадцать, – я легонько поцеловал ее в висок. Сейчас это была не столько нежность к любимой женщине, сколько попытка согреть до сих пор живущую в ее душе нескладную девочку в синем форменном платье, которую я знал только по фотографиям. – Хотя для начала пришлось бы выбить несколько зубов и выкрутить пару рук. В элитных школах это полезно.
Прозвенел звонок, и через пару минут начали подтягиваться самые дисциплинированные из школьников. Некоторые смущенно здоровались, мы отвечали им. Другие просто проходили в зал и рассаживались на скамейках, пристроив на пол сумки и рюкзаки. Когда, наконец, собрались все, мы с Рин поднялись на сцену. Слово взяла худая дама средних лет с убранными в тугой узел русыми волосами.
– Дети, – откашлявшись, начала она, – сегодня мы пригласили в гости специалистов, занимающихся зачисткой неисследованных территорий. Они расскажут о своей работе…
Я прошелся по сцене, с расстояния двух шагов изучил кафедру. Так она мне нравилась еще меньше. Тогда я уселся на край сцены, Рин последовала моему примеру.
– Привет. Мою напарницу зовут Рин, меня – Дэй.
О чем вы хотели бы услышать?
Поначалу поднялся тот еще гвалт. Все-таки целый зал школьников – достаточно шумное сборище. Сквозь общий гам прорывались отдельные вопросы тех, кого природа не обделила лужеными глотками.
– А какое у вас звание? – это мальчишка в клетчатой рубашке, он все никак не мог усидеть на месте, то оборачиваясь к сидящим позади него товарищам, то поминутно переставляя сумку.
– Ты что, с дуба рухнул? У чистильщиков не бывает званий, – худенькая девчонка с толстой пепельной косой. Наверное, отличница.
– А как вас готовят? К вам можно попасть?
– Тихо! – а это из последних сил надрывается учительница со строгой прической. И чувствуется, что голос у нее натруженный, – вон, на кашель сорвалась. Тогда я привстал и рявкнул. До Стэна мне, конечно, далековато, он шепотом иногда как скажет – рысью рванешь выполнять, но послушались. Замолчали. Не потому, конечно, что я такой замечательный педагог, просто интересно им.
– Народ, вопросы лучше по очереди. А то к следующей вылазке мы с Рин без слуха останемся.
По залу расползлись неуверенные смешки. Рин улыбнулась.
– Вы правы. Воинских званий у чистильщиков действительно нет.
Кто-то из самых дисциплинированных вскинул руку. Я кивнул, и мальчишка спросил:
– А вы всегда работаете в паре?
Снова ответила Рин:
– Работать в одиночку запрещено, тебя всегда должен кто-то прикрывать. Обычно чистильщики работают устоявшимися двойками или тройками. Но, если объект слишком велик или степень опасности высокая, могут собрать и большую группу. Мы с Дэем вместе с семнадцати лет.
Она пропустила слово «работаем», но едва ли заметила это. Если честно, я ждал дежурного вопроса о нашем родстве, но школьники неожиданно оказались проницательнее взрослых.
– А как вы работаете? – снова встрял обладатель клетчатой рубашки.
– Выходим на зачистку в заданный квадрат. Степень важности района определяет глава Базы, это зависит от того, что там было раньше и как мы можем использовать эту территорию. Обычно это сутки или трое.
– И что там происходит? – вопрос от девочки с каштановыми хвостиками.
– Иногда ничего, – не стала умалчивать Рин. – И это повод порадоваться – если там оказываются только развалины и останки. Погибших хоронят, мы составляем отчет о степени пригодности домов для жилья: что еще можно восстановить, что лучше снести.
– А иногда?..
– А иногда – все что угодно.
– Может, расскажете пару случаев из практики? – перехватывает инициативу учительница. И Рин рассказывает – про светловолосого парня из коттеджного поселка.
– А что это было? – школьники окончательно перестали стесняться, выстреливают вопросами с пулеметной скоростью.
– Не знаю, – пожал плечами я, – есть целая куча объяснений, научных и мистических. Обитатели параллельных миров, совсем не похожих на наш. Призраки. А может, мы просто позабыли свои собственные легенды и потому не можем вспомнить, как называются эти существа и явления. Мы знаем только, что после нас они уже не возвращаются.
Невысказанные вопросы теснились, словно забивая пространство. И где-то среди них прятался один, как единственный нужный ключ в глухо звенящей связке. Остальные – как ключи от комнат, но этот открывал входную дверь. И он все же прозвучал.
– Расскажите, как для вас все началось.
Проснулся я оттого, что начал рассыпаться потолок. Мы спали на первом этаже почти достроенного здания. Там уже были стекла в окнах, нормальные двери и вообще было теплее, чем в вагончиках.
Ползущая по стене трещина не добавила оптимизма. Рядом зашевелились другие рабочие.
– Подъем! – заорал я не своим голосом. Выскочить мы успели в тот момент, когда со стен и потолка крупными кусками посыпалась штукатурка.
Первая мысль была – землетрясение. Но, оказавшись во дворе, я понял, что почва из-под ног не уходит.
А дом, который мы строили, продолжал потихоньку так складываться внутрь. В свете одинокого фонаря картина получалась нереальная, но в чем-то даже красивая.
– Что это? – спросил кто-то.
– Заказчик на материалах сэкономил.
Я не отвечал. Я смотрел на стоявший рядом экскаватор и не понимал, чем же он мне так не нравится. Пятно ржавчины на ковше. Что-то я его не помню.
Мне не почудилось: ржавчина постепенно разрасталась, охватывая все новые детали машины. Вот уже зияет дырами ковш, будто экскаватор простоял под открытым небом без ухода и пользы не один год, вот трескается и осыпается стекло в кабине, предварительно помутнев. Рядом так же складывался и оседал трухой строительный вагончик. Получается, что все вокруг… стремительно стареет?!
Каюсь, первым делом я схватился за лицо – убедиться, что на живую материю эта штука не действует.
Впрочем, иначе мы все уже были бы дряхлыми стариками.
Моя и без того потрепанная куртка тоже не обрела новых повреждений.
А потом меня как молнией ударило: там, за бетонным забором стройки, – целый город. Мирно спящие люди, которых просто погребет под завалами. И Рин.
Проржавевшая решетка ворот сорвалась с петель, стоило мне ее толкнуть.
– Здесь сейчас все рухнет. Собирайте всех, кого можете, и уходите из города. Чем дальше от многоэтажек, тем лучше.
…Когда я бежал по темной улице, почти физически ощущал, как трескается и крошится асфальт под моими ногами.
Мне повезло. В любом новом для себя городе я всегда старался облазить все закоулки и сейчас отчаянно срезал путь через дворы, щели в заборах и гаражи.
Приметы непонятного катаклизма попадались тут и там: проржавевший насквозь остов автомобиля, припаркованного у подъезда, пятна сырости и расползающиеся на глазах трещины на стенах новостройки. Один раз в двух шагах впереди меня обрушился декоративный балкон старинного здания. На другой стороне улицы застыл с открытым ртом молодой патрульный. Я рванулся к нему, встряхнул за воротник.
– Город рушится. Надо выводить людей. Понимаешь?
Вряд ли он понял, но схватился за рацию. Не знаю, мог ли я сделать больше тогда.
Уже подбегая к дому Рин, я слышал на соседней улице отрывистые команды и шум машин. Быстро военные среагировали… Молодцы. Интересно, а если армейский грузовик заполнить людьми, сожрет его эта пакость или нет?
И тут я остановился. Потому что дома не было. Совсем. Большая куча битого, растрескавшегося кирпича. Не знай я, что тут произошло, решил бы, что это заброшенное лет пять пожарище.
Рин… Почему… так? Неумелые губы, тяжелые расплетенные косы с горьким ароматом безымянных трав…
Неужели все только ради этого?
Почему ты?!
Хотелось выть, рвать ткань мироздания в куски и орать: «Верните ее! Чем она заслужила?»
А чем заслужили еще несколько тысяч, каждый из них?
– Что стоишь? – рявкнули мне на ухо. – Тут в соседнем доме ребенок маленький, а мать в ночную смену ушла. Дверь снести не можем.
И я пошел, механически переставляя ноги, потом побежал. Дверь высаживали с какими-то незнакомыми мужиками, стараясь не слушать испуганный плач за ней. Этаж был не то второй, не то третий, и кто-то все время боялся, что пол под ногами рухнет до того, как мы закончим. Но мы успели.
Меня затянуло в человеческий поток, выплескивающийся с боковых улиц на главную, самую широкую. Правильно, там меньше риска, что какая-нибудь высотка обрушится на толпу. Я отупел от ходьбы и пережитого горя. Если б споткнулся с риском быть затоптанным – вряд ли бы попытался подняться.
Показалось, что впереди мелькнул серый плащ. Я рванулся, протискиваясь между людьми. Только бы не показалось, только бы не… Рин ковыляла рядом с группой военных, подставив плечо высокому парню в камуфляже. Его правая нога было наспех замотана бинтами, он избегал на нее наступать и тяжело наваливался на девичье плечо. Я поспешил подменить девушку. Рин подняла голову, словно проснувшись.
– Дэй… – на другие слова сил уже не осталось, тень улыбки скользнула по губам. Я должен был сказать ей.
– Твои родители…
– Я знаю. У них рация, – слабый кивок в сторону военных, – передавали сообщения о разрушениях. Улицы, дома. Я у сокурсницы ночевала. Не спали, к зачету готовились. Услышали, выскочили. Она с родителями к окраине, а я своих искать. Только нашла раньше этих. А узнала… потом.
Я промолчал. Только стиснул ее руку своей свободной рукой – той, что не поддерживала солдата.
Рин сильнее, чем кажется. Но все равно пугающе хрупкая.
Мы уходили из города. Уходили, оставляя за собой обглоданные взбесившимся временем остовы домов. То, что уцелело, быстро уничтожит наступающий лес.
Мы уходили в никуда.
Позади нас рассыпался в пыль привычный мир.
– Вы уже тогда поняли, что это надолго? – я с трудом различаю мальчишку в третьем ряду – перед глаза ми все еще стоит умирающий город. И лица родителей.
Это не похоже на чувство вины: случись мне повернуть время вспять, я бы и тогда не отступилась от Дэя. Но давнее непонимание осталось между нами навеки. Одна из тех ран, что ноют до сих пор. Их нет. И больше не будет. Мы с отцом никогда не закончим наш спор. Мама никогда не допишет статью в институтский еженедельник. Они не придут на церемонию моего выпуска. Да и самой церемонии не будет. Знали бы мои преподаватели, что практику мне придется начать несколько раньше, чем предписывали правила…
– Конечно, поначалу все надеялись, что ситуация под контролем, – мне наконец-то удается обуздать собственные воспоминания, – потом выяснилось, что военные не могут связаться ни с командованием, ни с властями. К нашему лагерю начали прибиваться беженцы из других городов. Где-то время сходило с ума, где-то из темных углов и подвалов приходили существа, смутно знакомые по детским кошмарам, – и убивали. Впрочем, были и люди, которые рассказывали о раздваивающихся тенях, готовых броситься на любого, о том, как за дверью родного дома вдруг открывались бескрайние пустыни или улицы неизвестных городов – давно мертвых городов. Сколько заплутало в этих слоях реальности, сколько сгинуло навсегда, сделав роковой шаг, мы, наверное, никогда не узнаем. Рассказчикам не верили… До поры до времени. Цеплялись хоть за какое-то логичное объяснение происходящего. Сначала мы просто пытались выжить, разыскать склады, где можно было добыть еду, оружие. Подбирали выживших. Потом зачищали и отстраивали города.
А потом кто-то произнес это слово – «Ржавчина». Эпоха получила имя. Теперь я понимаю, что тот, первый, год был переломным. Маятник раскачивался, от слишком многих причин зависело, утонут ли остатки страны в анархии, когда каждый сражается только за себя, или у нас получится спасти хоть что-нибудь.
– У нас за дверью кладовки что-то пряталось, дня за два до начала, – серьезно сказал парень в сером свитере, – мать не верила, говорила, мне все приснилось. А какое там «приснилось», если за дверью что-то стояло, будто там полок нет, просто еще одна комната. Кошка, конечно, могла бы шуршать, но наша кошка умерла две недели назад.
– У меня не было животных, – я покачала головой, – а вот у подруги кот тоже умер за неделю или две. Я еще тогда подумала: многовато смертей. И у преподавательницы – кошка, и из подвала дворник нескольких вынес. Тогда все думали – вирус. Наверное, они как-то предчувствовали, а то и пытались сдержать то, что на нас надвигалось. Недаром раньше говорилось, что кошки – стражи границ.
Кошки не сразу вернулись в наши города. Бывало и так, что из поездок в Столицу или из дальних рейдов люди привозили свертки, из которых высовывалась любопытная усатая мордочка и острые уши. Когда одна из привезенных на Базу кошек оказалась беременной и спустя несколько дней окотилась, это стало еще одним знаком: осколки мира понемногу становятся на место.
Когда все началось, самым старшим из этих ребят было лет по девять. Может, им даже пришлось проще, чем взрослым, – детская психика более гибкая, – но нехватку продуктов и лекарств сложно назвать благом. Им и сейчас нелегко: в шестнадцать – семнадцать лет они уже работают, на заводах их пристраивают к какому-нибудь делу и обучают одновременно.
Интересно, сколько лет будет нам с Дэем, когда подрастут другие семнадцатилетние, похожие на нас прежних?
На колонну грузовиков мы натолкнулись случайно. Нас спросили только:
– У вас тоже?..
Ответа не требовалось.
У дороги стихийно вырос лагерь беженцев. Две-три палатки для раненых. Костры. Военные раздавали одеяла и сухпайки. Значит, хоть где-то успели эвакуироваться организованно.
Наш подопечный оказался в руках медиков.
Быстро темнело. Я с сомнением смотрел на Рин. Как она перенесет ночевку почти на голой земле? Погода сейчас теплая, но осень есть осень, и ночью холодает.
Рин бросала в висящий над костром армейский котелок какие-то травы. Рядом сидела уже виденная мною женщина с тремя детьми. Мелкие, которым полагалось быть шустрыми и непоседливыми, устало жались к матери.
– Простудился, – кивнула Рин на одного из детей, мальчика лет пяти, – а тут ни лекарств, ничего. Не знаю, что делать.
– Ничего, что-нибудь придумаем. У военных-то наверняка аптечки есть.
Я успокаивающе коснулся ее плеча и пошел дальше, туда, где лежали раненые. Там человек в камуфляже, встав на какой-то ящик, обращался к группе беженцев, преимущественно мужчин.
– Мы сейчас пытаемся связаться с другими городами. Нам нужен бензин, чтобы двигаться дальше. Переночевать придется здесь.
– Раненых и ребятишек в грузовики бы на ночь, – подал голос худой, рабочего вида мужик.
– Обязательно, – кивнул военный, – мы не знаем, какие объекты уцелели. У меня не хватает людей, нужна ваша помощь, – как-то буднично закончил он.
– Не вопрос, поможем, – сказал я. Кажется, громче, чем следовало, – половина народу обернулась в мою сторону. Я вдруг смутился – впервые за несколько лет. – Вы только скажите, что делать.
– Конечно, – отозвался военный, – нужен бензин. У нас есть карта района, но мы не знаем, уцелели ли хоть какие-нибудь заправки. Так что надо взять несколько легковых машин и выбраться на разведку.
– Ну, у меня машина на ходу, даже на бензин вас не придется грабить, – отозвался парень в джинсовом костюме. – На подъездах к городу понял, что что-то не то творится, и повернул. Когда ехать?
– Сейчас.
На багажнике какого-то автомобиля расстелили карту, и несколько водил сразу же склонились над ней. Я протолкался вперед.
– Парень, а тебе чего? – раздраженно спросил кто-то.
– С вами поеду.
– Без детей разберемся, – пробормотал тип в шоферском комбинезоне с эмблемой какого-то супермаркета. Можно подумать, я не знаю, что дело не в возрасте, а в моем уличном виде. Не вызываю доверия, что тут поделаешь.
Не успел я додумать эту мысль, как на плечо мне опустилась тяжелая рука.
– Со мной поедешь, – за спиной стоял тот самый парень в джинсе. Теперь я разглядел его получше. На вид – лет двадцать пять – тридцать, но светлые короткие волосы густо пересыпаны сединой и потому кажутся почти белыми. Может, жизнь была неласкова, может, просто фамильное. Такое тоже бывает, нечасто, но бывает. Глаза – светло-серые, насмешливые. Абсолютно не вяжущийся с осенью загар. – Какая там трасса?
– Вот эта, – красный карандаш прочертил линию в извилистой паутине дорог – так ребенок, разгадывающий головоломку в журнале, вычерчивает выход из лабиринта. Карта, кстати, не армейская, простой автомобильный атлас, такие в любой придорожной забегаловке продаются.
– Заметано, – кивнул парень и обернулся ко мне: – Время на сборы нужно?
– Только девушку предупредить.
Машина у этого типа оказалась самой обычной, черный «айлерн», не слишком новый, но ухоженный. Когда я разыскал ее на обочине, парень как раз укладывал в багажник канистры. Вот он, основной плюс «айлерна», помимо неприхотливости – увезти на нем действительно можно много. Хотя вообще-то в машинах я разбираюсь плохо.
– Забыл спросить, как тебя зовут, – честно выпалил я.
– Стэн Анхарт. А ты?
– Дэй.
– Дэй – и все?
– И все, – я прошел к передней дверце и забрался на сиденье рядом с водительским. – Едем?
– Пристегнись, – дружелюбно посоветовал Стэн с интонацией бывалого гонщика.
Гонки по опустевшим дорогам, правда, не получилось, получился заезд с препятствиями: мы останавливались, чтобы оттащить с пути сломанные ветки, а один раз пришлось объезжать по обочине пробку, в прямом смысле слова запечатавшую дорогу. Естественно, правила дорожного движения это, мягко говоря, не одобряли, но Стэн здраво рассудил, что в такой ситуации на правила можно и наплевать. Я с опаской оглянулся на брошенные машины – в беспорядке остановившиеся на дороге, с распахнутыми дверями.
Ясно, что бросали их в спешке, ни одну из них даже не попытались хоть сколько-нибудь аккуратно припарковать на обочине – лишь бы скорее покинуть опасное место. Тел мы, хвала богам, не нашли, но о судьбе людей можно было только гадать.
– Сейчас начнется, – мрачно предрек Стэн. – Пустые магазины, пустые дома, пустые машины.
– Что начнется? – не понял я.
– Нашествие любителей поживиться, естественно. Знаешь, я верю в человечество. Правда верю, сам видел, на какое благородство люди способны. Вот только в человечестве есть своя доля дерьма. И когда случается хоть какая-то встряска – гражданские волнения, война, катастрофы, – дерьмо, как ему и положено, выплывает наверх. Перестает прятаться за приличиями, законами, общественным мнением. А для кого-то это еще и шикарный способ поквитаться с соседом или коллегой. Вдруг у него зарплата больше или жена красивая, так почему бы не оторваться напоследок?
– И что будем делать?
– Сначала – много стрелять, – невесело усмехнулся Стэн, – подбирать выживших, кормить, лечить. Вот только самые главные проблемы начинаются после стрельбы. Если бы пули все вопросы решали – мир был бы идеален, а политики вообще остались не у дел.
– Далеко нам еще ехать? – нелегко все-таки пустить в себя осознание того, что мир изменился сразу и навсегда и, даже если мы найдем способ выбраться из той ямы, в которую стремительно покатились, прежним он не станет. Нет, так и с ума сойти недолго.
– Судя по карте, еще полчаса. – Стэн сверился с красной карандашной линией, петлявшей в лабиринте автодорог. Я заметил на приборной панели наклейку с телефоном проката автомобилей – значит, машина не его. – Главное, чтоб хоть эта заправка была цела.
За спиной уже осталось несколько штук пустых бетонных коробок, будто бы простоявших под дождем и снегом не один десяток лет, – и еще несколько объектов, отмеченных на карте, просто исчезли в никуда.
– Как ты думаешь, что случилось?
– Не знаю. Но не рассчитываю, что это быстро закончится.
Заправка, каких я много перевидал за четыре года, обнаружилась спустя еще десяток километров. С магазинчиком и небольшой гостиницей, надо же. Может, и продуктов получится привезти.
Я толкнул дверцу машины.
– Идем?
– Погоди, – остановил меня Стэн, – что-то мне тут не нравится. Вон внедорожник стоит, такой автомобиль просто так не бросят.
– Что делать будем?
– Бардачок открой.
Под кучкой каких-то бумаг обнаружились два пистолета.
– Знаешь, как пользоваться? – Вот интересно, кем он меня считает? Юным налетчиком из подростковой банды? Ладно, не буду разочаровывать.
Я снял оружие с предохранителя, дослал патрон в ствол и осведомился:
– Это ведь армейский образец, его гражданскому населению не продают?
– Эй, я же не спрашиваю, кто тебя стрелять учил?
– Кавалер ордена Светлого Пламени, – честно ответил я, выбираясь наружу.
Вот только моим отцом он стать не захотел. Канистры мы наполнили быстро, на заправке никого не оказалось.
– Проверим гостиницу? Вдруг здесь люди остались?
– Давай.
За стойкой регистрации было пусто. Я обошел ее и чуть не споткнулся о труп старика в черных брюках и клетчатой рубашке. В том, что человек мертв, сомнений не возникало – сложно не заметить на затылке выходное отверстие от пули. Я перевернул мертвеца и закрыл ему глаза.
– Стэн! Мы тут не одни.
– Ясно, – ни следа эмоций в голосе, – надо обыскать дом. Я иду впереди, ты прикрываешь спину.
На первом этаже были только хозяйственные помещения – кладовки и кухня. Мы поднялись на второй, к номерам. И тут Стэн остановился, да так резко, что я едва не врезался в его спину.
– Что?
– Тише. Не слышишь? – Стэн прошел к четвертой от начала коридора двери. Хриплый, сорванный женский голос, словно его обладательница уже устала кричать.
– Нет… Не надо, пожалуйста…
А вот звук удара не расслышать было сложно.
– По счету три, – тихо, одними губами. Мощным пинком Стэн вышиб дверь.
– Оружие на пол, руки за голову!
Впрочем, первое было лишним. Пистолет лежал на тумбочке в изголовье кровати. Парень – глаза в поллица, белый как простыня – тщетно пытался трясущимися руками натянуть штаны. На кровати скорчилась девчонка младше меня года на два. Синяк под глазом и изодранное платье.
– Дэй, возьми его ствол.
Я засунул второй пистолет за ремень джинсов и подошел к девочке. Она отшатнулась, готовая увидеть врага в каждом.
– Тс-с, тише, – ох, не умею я с детьми обращаться, – никто тебя не тронет. Как тебя зовут?
Я набросил на худенькие плечи мятое покрывало.
– Как твое имя?
– Лита.
– Лита. А я Дэй. Это Стэн. Ничего не бойся. Мы друзья.
– Много вас тут? – Стэн. Так и не успевший надеть штаны насильник стоял перед ним на коленях. Никогда не думал, что можно соединить шепот с такими интонациями.
– М-мы… Ааа… – кажется, человека очень нервировало дуло пистолета под самым носом.
– Не слышу, – Стэн наотмашь ударил его по лицу, и парень отлетел в угол, сбив по пути табуретку. – Сколько вас еще тут?
– Чет-четверо.
– С тобой?
– Б-без.
– Подъем, – Стэн взмахнул пистолетом, – вставай, говорю. Штаны не забудь застегнуть. Лита, закройся и никого не пускай. Мы постучим вот так, – он трижды стучит по тумбочке и через небольшой промежуток – в четвертый раз. – Все поняла? Литы хватило только на слабый кивок.
– А ты, – это уже пленнику, – иди, покажешь, где твои друзья. И учти: пикнешь – мозги вышибу, – ствол уперся парню в затылок.
Мы вышли, замок за нашими спинами щелкнул – Лита заперлась. Мы осторожно двинулись к центру коридора. Там, насколько я знаю, обычно бывает что-то вроде комнаты отдыха с телевизором и видаком. Похоже, я не ошибся. Из-за приоткрытой двери слышались голоса и пьяный смех.
Стэн подтолкнул парня стволом в спину.
– Открывай дверь.
Мы заняли позиции по обе стороны проема, как полицейские в фильмах. Наш пленник шагнул в комнату…
– О, Раккар! А мы заждались, когда наша очередь.
На этот раз Стэн не стал ничего говорить. Он просто пинком отправил Раккара на пол и пристрелил сидящих на диване мужчин. Троих.
– Недостача, – Стэн за вихры приподнял голову лежащего насильника, – где еще один?
Где бы ни был, наверняка уже услышал выстрелы.
– Где, падаль?!
– Что… Ах вы!.. – четвертый появился на пороге, вытаскивая пистолет из-за ремня.
– Стэн! – выкрикнул я и неожиданно для себя самого спустил курок. Мне казалось, я делаю это слишком медленно, что я не успею. Удар сердца. Расширившиеся зрачки человека на пороге. Отдача. И еще раз.
– А ты молодец, сразу среагировал. Только в следующий раз лучше не в грудь, а в голову.
– В следующий раз?!
– Ладно, иди. Выпусти девочку, я тут закончу.
Только выйдя за дверь, я понял, что имел в виду Стэн, говоря «закончить». Выстрел. Один. Второй – это он решил подстраховаться с тем, кого убил я? Стэн нагнал меня у двери номера, где мы оставили Литу – Это было обязательно?
– А что с ним было делать? В лагерь тащить? Кто там за ним следить будет? А вдруг он что-то подобное решит вытворить? У тебя ведь девушка есть.
– Ладно, закрыли тему.
Я постучал, как условлено.
– Лита, это мы.
Еще около часа ушло на то, чтобы помочь Лите собрать хоть какие-то вещи, – видимо, она часто оставалась здесь на ночь, чтобы помогать старшим, и поэтому небольшой шкаф с одеждой у нее был. Сама она оказалась не в состоянии справиться с несложной вроде бы задачей, и я нашел спортивную сумку и быстро начал перекладывать в нее джинсы, футболки, полиэтиленовый пакет с бельем. Сама девочка молчаливой тенью стояла за спиной, наблюдая за сборами. Хорошо бы отправить ее в душ, пока есть время, но воды нет, водопровод поврежден – я проверял.
– Одевайся, – я постарался вложить в слова по больше тепла, – я подожду за дверью.
Вот что в таких случаях полагается делать? Психолог нужен. И тест на беременность. В самое ближайшее время. И… Со злостью я саданул кулаком по дверному косяку – боль несколько отрезвила. Если бы застреленный парень появился сейчас передо мной, я бы с удовольствием убил его еще раз. И еще. Странно, что волна ненависти нахлынула уже после перестрелки, – если, конечно, ее можно было так назвать. В фильмах на то, чтобы перебить всех противников, уходило чуть ли не полчаса, гильзы сыпались веером, а патроны все не кончались и не кончались. У нас же на все ушло от силы несколько минут. Наверное, именно поэтому эмоции пришли с опозданием. Интересно, так всегда? Надо Стэна спросить, похоже, для него такие ситуации в порядке вещей.
Вынырнув из собственных мыслей, я сообразил, что Лита что-то уж слишком долго возится. Руки бы на себя не наложила. Я торопливо стукнул в обшарпанную дверь, опасаясь услышать в ответ тишину, но тут девочка вышла сама. Из немногочисленных вещей она выбрала самую мешковатую футболку и свободные джинсы.
– Идем, – я хотел протянуть ей руку, но вовремя вспомнил, что в таких случаях лишние прикосновения противопоказаны. Внизу за стойкой уже было пусто: Стэн куда-то унес тело. Видимо, на задний двор, чтобы похоронить. Оказывать подобные почести бандитам никто не собирался – некогда.
– Где дедушка? – тихо спросила Лита, пустым взглядом скользя по стойке.
– Лита, он… – начал я, но девочка меня перебила:
– Знаю. Его надо…
– Стэн этим займется.
– Я хочу видеть, – Лита упрямо вскинула голову, меж ее бровей залегла взрослая морщинка. И я сдался.
– Идем.
В конце концов, каждый заслуживает возможности попрощаться.
Стэн раздобыл где-то лопату и теперь сосредоточенно вгрызался в сухую плотную землю. Тело лежало рядом, завернутое в найденную в доме простыню.
– Помогай, – хмуро бросил он, – там вторая лопата у гаража.
– Как звали твоего дедушку? – спросил я Литу, спрыгивая в порядком углубившуюся яму.
– Дедушка Сарек, – тихо всхлипнула та.
С могилой мы управились быстро, хотя чувство времени во время этой монотонной работы словно куда-то испарилось. Только раз я оторвал взгляд от коричневых комьев земли, вытер вспотевший лоб. Задний двор. Гараж. Окошки комнат. Остов какой-то машины у стены дома. По-осеннему голое дерево вдалеке. Небо хмурится, словно собираясь пролиться мелким противным дождем. Более обычный пейзаж сложно придумать. И посреди этой тишины и покоя мы роем могилу. Сколько их еще будет?
Вопреки ожиданиям, Лита не расплакалась ни когда мы опустили тело в сырую глубину ямы, ни когда все мы бросили вниз по горсти земли. Только когда уже шли к машине, спросила:
– Куда теперь?
– В лагерь, – сказал Стэн, – не бойся.
Когда мы уже сидели в машине, Стэн вдруг невесело улыбнулся.
– Не поверишь – съездил в отпуск. Думал, месяц без стрельбы, без ночных побудок. И вот во что влип.
– Значит, ты военный?
– Да, офицер. Из тех, кого на Острова занесло служить, – Стэн окинул меня внимательным взглядом. – И я не дурак. Этот убитый у тебя не первый, так?
Пришлось играть роль крутого уличного парня до конца.
– Я же не спрашиваю, откуда у тебя пистолеты в бардачке. Отпускнику они явно не положены.
После того дня был вечер – темный, тревожный, разорванный пламенем костров и резкими окриками. Поток беженцев не прекращался. Кого-то приводили или привозили на чудом уцелевших машинах спасатели, кто-то приходил сам. Ночь вышла короткая, больше похожая на забытье. Я вдруг проснулся – голова ясная, хоть вступительные экзамены сдавай, – встал, стараясь не разбудить Рин, и осторожно прошел меж спящих к костру. Он еще не успел прогореть.
Завтра все изменится. Не только для нас – для всего мира. Мир начнется с нового листа. И каким он станет, будет зависеть от каждого, как бы пафосно это ни звучало.
Я достал из нагрудного кармана паспорт. Несколько страничек плотной бумаги, дрянного качества фотография, колонка данных. В семнадцать лет положено менять документы. Темно-зеленая книжечка полетела в огонь. Если все получится, в новые документы я впишу имя, которое мне больше подходит. А если нет – то формальности тем паче никому не будут нужны.
Но об этом я точно не расскажу никому, кроме Рин.
– А вам было страшно?.. – интонация спрашивающего какая-то оборванная. Словно он стесняется вопроса. Понимаю, мне в детстве тоже казалось, что взрослые и сильные страха не испытывают, – ведь весь мир создан для них. Хотя тут, кажется, дело в другом: героям не положено бояться.
Увы, ребята, сейчас я вас разочарую.
– Было, конечно. Особенно на первом самостоятельном задании.
А мертвые сказки Не стали травой…
Высаживают нас километра за три от места происшествия. Слепой отрезок трассы, где пропал грузовик и посланная ему на выручку боевая группа, кто-то из инструктировавших нас офицеров назвал именно так. Наверное, он демобилизовался из армии и какое-то время проработал в дорожной полиции. Дальше – нельзя, неосторожный водитель рискует повторить судьбу своего предшественника. Виноватый взгляд шофера жег кожу всю дорогу. В его глазах вчерашние подростки, отправившиеся на такое задание, без сомнения, были смертниками, которых бросили в самое пекло из-за нехватки настоящих бойцов. И я была очень благодарна ему за то, что жалостливое «вам хоть восемнадцать-то исполнилось?» так и осталось несказанным. Он только бросил коротко: «Удачи», – и это стоило всех прочувствованных речей мира. Прежде чем выпрыгнуть из внедорожника, я зачем-то покосилась на свое отражение в зеркале дальнего вида – полузабытая привычка из жизни, навсегда оставшейся за поворотом. Рамка вместила немногое – россыпь камуфляжных пятен на куртке и пряди неровно подрезанных черных волос.
Предзимье. Листья уже опали, по утрам случаются заморозки, руки без перчаток на холодном ветру сразу же зябнут. В городе в это время было бы теплее. Самая обычная дорога – асфальтовая лента убегает за поворот, слева и справа – лесополоса, сверху – серое небо.
Самое обычное утро. Как и то, в котором несколько дней назад растворились десять человек.
– Мы не будем сходить с дороги, – говорит Дэй, быстро проверяя запасные магазины для автомата.
– Почему?
– Потому что предыдущая группа, скорее всего, так и сделала – и им это не помогло. Значит, от того, что нас ждет, в кустах не спрячешься.
В принципе, это и так было ясно, но уж больно хотелось хоть как-то разбить на куски звенящую тишину. Обычная дорога не бывает тихой: даже на самой неоживленной трассе шумят машины; летом, если сойти на обочину, можно услышать комариный писк; если рядом лес, нет-нет, да и выскочит какая-нибудь живность, перебегая непонятно зачем вторгшуюся в чащу асфальтовую полосу. Для комаров уже совсем не сезон, сплошной поток машин тоже явно прервался надолго, но здесь не слышно даже ворон, которым и на юг-то вроде как улетать не с руки. Я задумчиво поковыряла носком ботинка подмерзшую траву у края дороги. Куда теперь улетают птицы? Не знаю.
От такой тишины любое существо, если природа наделила его хоть каплей разума или хорошими инстинктами, обязано бежать, путая след и не оглядываясь, чтобы, не дай боги,
Мы с самого начала взяли хороший темп. Разговоры пришлось прекратить – можно не услышать какой-нибудь важный звук – и обмениваться только короткими деловыми фразами: далеко ли идти – следи за лесополосой – стоит ли делать привал.
Стоит, конечно. Но быстро и с оглядкой, присесть на обочине, съесть что-нибудь из пластиковых контейнеров с сухпайками – и снова в путь. Ночевать здесь негде, но, даже будь неподалеку брошенный мотель или гостиница, я бы не рискнула спать возле этой дороги. Не только из-за холода. Я вдруг нервно хихикаю. Что будет, если мы пройдем весь маршрут без приключений? Нам поверит хоть кто-нибудь, кроме тех, кто вместе с нами видел черные тени в зеркалах пустого торгового центра или хоронил вросших во влажную землю людей? По-настоящему вросших, как пролежавшие много лет на одном месте камни, – и таких же холодных и тяжелых. Мы выжгли ту небольшую полянку, не пожалев драгоценного бензина. Да, похороны вышли необычные – огненные. Мы почему-то побоялись отдавать земле этих мертвецов – не зря они так прочно в нее вросли.
Линии электропередачи были по большей части оборваны, и провода змеились в жухлой осенней траве. Я по привычке избегала наступать на них, если попадались на асфальте. Со дня на день ждали первого снега, чтоб укрыл мертвую траву, развалины и свежие могилы. Ждали – и боялись. Страшное дело – зимовать в палаточных лагерях. Но с низко нависшего серого неба не упало ни снежинки. Оно и к лучшему. Метель или снегопад нам сейчас совсем ни к чему.
Больше всего это было похоже на великанский конструктор, рассыпанный великанским ребенком. Подарили мне в детстве такой набор, он назывался «Национальный парк». Здоровенная доска, на которой можно было укрепить несколько холмов, выложить между ними озеро из синих плиточек конструктора, насадить лес пластиковых деревьев и поселить редких животных, подлежащих охране. Так вот, если бы на мой пластиковый лесок уронили мяч или мамину любимую вазу с верхней полки, получилось бы что-то подобное. Деревья, росшие по обеим сторонам дороги, оказались повалены, путь перегорожен. Довольно старые деревья, кстати: обычно такие вблизи проезжей части вырубают, чтобы не рухнули на машины, а здесь, видно, не успели. Ну не выросли же они за несколько дней? Дорога была узкая, в две полосы, никак не федеральная трасса, и толстые стволы перекрыли ее намертво, подмяв металлическое ограждение. Вверх взметнулась мешанина ветвей, покрытых еще не опавшей коричневой листвой, и казалось, что перед нами выросли кусты. Странно, большая часть веток должна была подломиться при падении. Я отчетливо представила, как грузовик тормозит перед чудовищной баррикадой, как водитель, матерясь, выпрыгивает из кабины, подходит к завалу, со злостью пиная ближайший ствол и пытаясь, как и мы, разглядеть что-то за лиственной стеной. Потом поворачивается к деревьям спиной, собираясь снова забраться в машину и связаться по рации хоть с кем-нибудь, а то и просто рвануть обратно: чтобы разобрать такое, нужен не день и не два. И в этот момент тонкая веточка цепляется за его куртку, протыкая рукав, он раздраженно ломает ее, но новые ветви уже тянутся к нему, хватают за одежду, раздирают руки и лицо, а потом тянут изломанное тело в переплетение ветвей, чтобы там насытиться горячей кровью.
– Бред, – вслух сказала я, но автомат не опустила, готовясь выстрелить на любой подозрительный шорох с той стороны. Никогда не бывает так, как в фильмах.
Обычно бывает намного хуже.
– Не то слово, – Дэй осторожно оборвал сморщенный листок с ближайшей к нему ветки и растер в пальцах. – Иногда мне кажется, что день, когда я вдруг очнусь в больнице, накачанный всякой галлюциногенной дрянью, будет для меня как второе рождение.
– И ты первым делом спросишь, какой сейчас год?
– Нет, – улыбка, короткая как проблеск солнца, – первым делом я выдерну из руки катетер и пойду искать палату, где держат тебя.
– Спасибо. Правда спасибо.
Очередной порыв холодного ветра, зашуршавший не желающей опадать листвой, вернул нас в эту реальность.
– Что будем делать? – я последовала примеру Дэя и тоже сорвала лист. Да, тут нужен ветер посерьезнее – листья вроде бы обычные дубовые, но на черенках держатся на удивление прочно. Ветер, ага. Который валит огромные стволы, но при этом не срывает листву.
Будем считать, что я поверила.
– Тебе не кажется, что нас прямо-таки уговаривают обойти? Здесь тяжело и неудобно пробираться, можно напороться на сучок, шли бы вы другой дорогой, деточки…
– Кажется, – раньше у Дэя была привычка во время раздумий запускать пальцы в волосы, но с шикарной, до середины спины, гривой пришлось расстаться. Уж больно тяжело содержать такие волосы в чистоте. Остричь их под машинку он так и не решился, обкромсал кое-как ножницами и теперь прячет недлинные пряди под защитного цвета бандану Моя срезанная коса так и лежит на дне рюкзака с личным барахлом – тем, что не потащишь с собой на задание, но выбросить жалко. Там же, в одном из карманов, спрятаны завернутые в обрывок газеты шпильки. Хочется верить, что однажды они мне понадобятся.
– Сворачивать нельзя, – продолжает свою мысль Дэй. – Когда ты сворачиваешь с тропы, она зарастает за твоей спиной. Так что сворачивать нельзя, даже если звать будут.
Я не спрашиваю, кто может позвать нас с обочины. У меня и без того богатая фантазия, некогда подогретая историями Дэя о призрачных попутчиках.
– Лезем? – по-деловому уточняю я.
– Лезем.
Он достает из рюкзака обрезок веревки и на всякий случай связывает наши ремни. Конечно, риск запутаться такой пуповиной в ветвях тоже остается, но терять друг друга из виду слишком опасно. Дэй первым ныряет под толстую ветку, ствол делает попытку перекатиться под ногами, но выдерживает. Такое чувство, будто залезаешь в шалаш, только он все не кончается и не кончается. Если бы кто-то захотел на нас напасть, мы стали бы легкой добычей – драться в такой тесноте почти невозможно. Чистое самоубийство. Хотя у нас вся работа – чистое самоубийство. В принципе, за нами даже лезть не обязательно, можно просто прочесать завал парой очередей. Только стрельба – это человеческое,
Дэй останавливается, чтобы срубить ножом пару неудобно торчащих веток на нашем пути, я чуть не налетаю на него. В принципе, идти можно почти не сгибаясь, только под ноги поглядывать, чтобы не попасть ногой в щель меж стволов или не споткнуться о низкую ветку. Вот только отсутствие просвета впереди тревожит: сколько же там деревьев повалено? Я поднимаю голову, насколько позволяет высота проложенного нами лаза, на лицо и за воротник куртки сыплется мелкий древесный мусор. Щурюсь, оберегая глаза. Наверху, где ветви истончаются, мелькают серые лоскутки неба. Мне кажется или они стали темнее?
– Готово, – тихо говорит Дэй. – Можно пролезть.
Дальше приходится опуститься на четвереньки – толстая ветка перегораживает путь. Страшновато ненароком потревожить всю эту неустойчивую конструкцию: а ну как выйдет из равновесия и погребет нас под собой? Неожиданно Дэй проламывается сквозь листву, и внутрь проникает серенький дневной свет. Почти сразу же я слышу сдавленное ругательство.
– Что там случилось?
– Выбирайся – увидишь.
Я спрыгиваю со ствола, оглядываюсь, но ничего опасного или пугающего не нахожу.
– Под ногами, – подсказывает Дэй, – посмотри под ноги.
Я опускаю взгляд – и теперь уже приходит мой черед ругаться. Асфальт исчез, просто сменился утоптанной пыльной землей. Вдаль от завала убегает начинающий зарастать проселок. Причем проложили его не автомобили. Когда проезжает машина, за ней остаются две колеи и полоса травы посередине, а тут – одна пыльная серая лента. Естественно, металлическое ограждение, оберегавшее машины от вылета в кювет, тоже исчезло. Как и столбы. Ну, хоть дорога на месте. Хотя куда она выведет – кто знает. Тут до моего сознания доходит еще одна неправильность окружающего мира.
– Деревья. До того, как мы полезли в этот милый шалашик, были дубы и еще что-то лиственное. Теперь сосны.
И не просто сосны – целый лес. Причем лес темный, замусоренный. Стволы стоят плотно, между ними – сломанные ветки и густой кустарник. Все деревья старые, с толстыми стволами – подлесок просто не выживает в их тени. Обычно сосновые леса светлые, но про «обычно» рассуждать не тянет. Теперь нас прямо-таки подталкивают к единственному пути. Кто-то предположил, что чудеса, с которыми сталкиваешься на очередном «проклятом месте», всего лишь отражение твоих собственных мыслей и предчувствий. Тогда я знаю, почему некоторых из нас побаиваются. Мало кто захочет общаться с человеком, у которого
– Как я понимаю, поворачивать назад бесполезно? – не поворачивай назад, девочка, духи путают тропинки за твоей спиной, и твои собственные следы приведут тебя прямиком в гиблое болото – так предупреждала ведьма героиню одной сказки, отправившуюся за волшебным цветком. Когда-то я таскала с собой компас, но на всех без исключения заданиях он врал, стрелка начинала плясать, словно сумасшедшая, безбожно путая стороны света. Не возвращаться той дорогой, по которой пришел, – еще одно из наших правил.
– Не будем. – Дэй стягивает с головы бандану, вытирая вспотевшее лицо. – Не поможет.
Мне становится его жалко. Да, номинально он старший в нашей маленькой группе, он парень, но ему тоже всего семнадцать, и ему страшно, как и мне. Я протягиваю руку и на миг касаюсь его плеча.
– Идем? – отвязываю веревку от ремня.
– Да, – Дэй встряхивает головой, отбрасывая с лица слипшиеся от пота пряди, и вновь стягивает бандану узлом на затылке. – Все как всегда. Эта дорожка похожа на ловушку для глупеньких героев, и мы в нее, разумеется, попадемся. Позволим монстру нас съесть, чтобы устроить ему несварение желудка.
Вот и еще одно правило. Нельзя долго оставаться на месте.
А дальше стало совсем интересно. Потому что проселок сузился, превращаясь в тропу, а затем и вовсе затерялся в траве.
– Ну просто здорово, – прокомментировала я. Вокруг звенела все та же тишина, нарушаемая разве что шелестом травы под нашими берцами. Кстати, по сравнению с началом пути стало немного теплее. Вот и трава здесь не такая жухлая, ее еще не прихватывало утренним морозом. Хотя, может, теплее просто за плотной стеной деревьев. Начинало темнеть, да еще как-то слишком быстро, но это как раз не было удивительно. День и ночь в таких местах очень любят играть в прятки. Кстати, ночевать здесь не рекомендуется. Да, иногда приходится, и напарник всегда караулит спящего. Но, если можно обойтись без сна, лучше обойтись без сна, а если спать, то под открытым небом безопаснее, чем под крышей. Сон – выход за грань, но эти ворота открыты в обе стороны.
– Тут что, кладбище предыдущих героев? – бормочет под нос Дэй. В переплетении травяных стеблей что-то белеет, будто оглаженный временем, ветрами и дождями череп. Дэй осторожно поддевает его носком ботинка, и «череп» откатывается в сторону, оставляя за собой прореху в травяном ковре. Да, по размеру и впрямь похоже, но это всего лишь гладко обтесанный белый булыжник. Будто вывалившийся из кладки.
Через пару шагов мы натыкаемся на еще несколько.
– Интересно, что здесь было построено? Стена?
– Меня больше занимает,
– И здесь ли еще то, от чего защищались, – заканчиваю я мысль. В принципе, ответа не требуется. Нет, конечно, если судить по разбросанным камням, это самое нечто строителей предполагаемой стены все-таки сожрало… Но я предпочитаю оставаться оптимистом.
Тем более, что особого выбора нет.
– И все-таки не стена.
На этот раз изменения в пейзаже первой замечаю я – впереди за деревьями маячит какое-то белое строение. Как будто через неухоженный, романтически-заброшенный парк выходишь к старинному особняку. Вернее, к развалинам. Когда мы подходим ближе, развалины оказываются остатками башни. Круглая площадка, видимо когда-то вымощенная похожим камнем, не заросла до сих пор. От самой башни уцелел полукруг стены с узкой щелью бойницы да пара ступенек ведущей наверх лестницы.
– Представляешь, какая она была огромная, – доходит до меня. Видимо, рухнула, и те камни, которые мы нашли, остатки вершины.
И жутко древняя, если поначалу такой громадине было куда рухнуть, а потом на этом месте успели вырасти высоченные сосны. Я обхожу башню кругом. У дальнего обломка стены обнаруживаю безнадежно засохший куст диких роз. Раскрывшиеся бутоны почернели, но почему-то не осыпались.
– Сказочная страна после катастрофы, – констатирует Дэй. – Все в наличии: тоннель из одного мира в другой, волшебный лес, зачарованная башня, розы.
– Не хватает только принцессы, ожидающей наверху своего избавителя.
– Или заманивающей благородных рыцарей, чтобы съесть их, – он пожимает плечами. – Почему бы принцессе одновременно не быть чудовищем?
– Действительно. Можем заночевать здесь. Хотя бы есть гарантия, что никто не нападет сзади.
Сухих веток в лесу предостаточно, и мы разводим костер внутри, у стены башни. Рюкзаки у нас тощие: туго скатанные спальники, сухой паек, вода и запасные магазины к автоматам. Пока мы возились с обустройством ночлега, стемнело окончательно. Первым дежурит Дэй, поэтому я ложусь поближе к костру и сразу же засыпаю. Измученному организму нет дела до «проклятых мест» и мистики.
– Все нормально? – негромко спрашиваю я, когда меня осторожно будят.
– Да, все тихо. До рассвета несколько часов.
– Опять решил поднять меня позже? Совсем себя не жалеешь.
Не каждый раз, но иногда Дэй впадает в благотворительность такого рода.
– Я привык к бессонным ночам. Если хоть тень промелькнет или что-то подозрительным покажется – буди. Все, я спать.
– Боюсь, если тут будет что-то подозрительное, ты проснешься от стрельбы.
Я сажусь на свернутый спальник спиной к костру. Сзади меня прикрывает стена, от огня идет тепло, а глаза потихоньку привыкают к темноте, и я даже начинаю различать деревья. Городской житель не задумывается о том, насколько темна ночь без фонарей, он, по сути, никогда и не видел настоящей ночи. Да и настоящих звезд, если на то пошло, а потому считает их свет, помогающий путникам в старинных легендах найти верную дорогу, романтическим преувеличением. Надо уехать подальше от загазованности городов, лучше в степь, чтобы понять, что ночи могут быть по-настоящему светлыми даже без электричества.
Нет, я никогда не была в степи. Дэй рассказывал. Но я могу сравнить небо, видимое из окна квартиры, с небом над Озерами, куда мы с родителями ездили отдыхать. Никакой неон рядом не светил.
Я поднимаю взгляд от стены леса за краем площадки к небу, но оно по-прежнему затянуто темными облаками. А, ладно, все равно никогда не умела определять местонахождение по звездам. Может, и к лучшему. Еще увидишь абсолютно незнакомые созвездия и пару лун в придачу. Нет, у меня, конечно, психика крепкая, но…
Из темноты, с того края площадки, куда не дотягивается свет костра и где при свете дня я обнаружила засохший розовый куст, слышится треск. Не такой, как если бы кто-то большой ломился через лес. Скорее, наступили на одинокую сухую веточку. Я вскакиваю и, стараясь не шуметь, делаю пару шагов в ту сторону, не отходя от костра далеко. Не кричать же, в самом деле, «стой, кто идет». Осторожно снимаю автомат с предохранителя. Собираюсь духом и врубаю закрепленный на поясе фонарь, ожидая увидеть в круге света что-то невыразимо отвратительное. Не хочется стрелять вслепую, да и стрелять зря не стоит – мало ли кого привлечет звук выстрела. Но возле розового куста пусто. Могла ли одна из веток сломаться под порывом ветра? Да какой тут ветер. Быстро оглядываюсь на Дэя. Еще одно правило – не терять друг друга из виду в темноте. Хотя, казалось бы, сущая ерунда: пройти несколько метров до куста и осмотреться.
Я делаю шаг вперед и чуть ли не нос к носу сталкиваюсь с конской мордой. Морда белоснежная, глаза темные, кожаные ремешки уздечки перечеркивают ее узкими полосами. Отпрыгиваю, едва не угодив в костер, и только потом соображаю поднять взгляд на всадника.
Он не похож на мертвеца или призрака. Наоборот, эти черты я узнаю под любой маской: высокие скулы, золотисто-карие, чуть раскосые глаза, нереально яркие на смуглом лице, идеально вычерченные брови. У всадника лицо Дэя, за исключением шрама на левой щеке, но на этом сходство заканчивается. Отсвет пламени ложится бликами на кожаные брюки для верховой езды, на высокие черные ботфорты. Белоснежная шелковая рубашка с широким рукавом вышита черной нитью, узор вышивки так тонок, что кажется прорисованным. На грудь спускаются две толстые длинные косы, перевитые нитями мелкого речного жемчуга; тонкие смуглые пальцы, сжимающие уздечку, украшены несколькими серебряными кольцами. Всадник знакомо прищуривается, разглядывая меня, а потом чуть склоняется вперед, протягивая руку. Сознание автоматически отмечает сейчас совершенно ненужные мне детали: широкий серебристый браслет, охвативший запястье, удлиненные ухоженные ногти. Золотистые глаза обещают ночь любви на ложе из горьких трав, бешеную скачку в погоне за рассветом и все дороги этого мира.
Двойник. Как глупо – предлагать девушке копию ее живого возлюбленного. Да еще весьма небрежно сделанную копию. Этакий улучшенный вариант, снабженный манерами лорда Иного народа (у которого, как известно, не было никаких лордов, пока их не придумали романтические поэты), умением носить драгоценности и улыбкой обольстителя. Настоящий Дэй уже выдергивал бы из волос «дурацкие побрякушки». И вообще он сейчас спит за моей спиной.
Я осторожно делаю шаг назад, к живому жару огня. Ночной гость тепла сторонится, непроизвольно вскидывает руку, даже не защищенную перчаткой. Человек давно ободрал бы ладони об уздечку, а у этого руки такие, что любая кинозвезда обзавидуется.
– Прочь, – тихо говорю я, – уходи к теням и туману, уходи за полночь, за темный лес.
Ага, а вокруг что, не темный лес? Самый что ни на есть темный. Вот пусть и едет подальше отсюда. Всадник одаривает меня еще одной улыбкой, разворачивает коня и без единого звука пропадает в ночи. Меня вдруг пробирает нервный смех. Вот вам и принц на белом коне, получите и распишитесь. Все по списку. Встреча вымотала меня, ноги подкашиваются, лоб в испарине. Вон, даже заговор то ли сочинила, то ли вспомнила. Я вымученно улыбаюсь, опускаясь на свернутый спальник, и неожиданно заваливаюсь вбок. Перед глазами – только пламя и тьма, как узоры в калейдоскопе.
– Очнись! Да очнись же! Рин! – на лицо льется вода из фляги, затем мне отвешивают не слишком сильную пощечину, от которой, тем не менее, в голове начинает звенеть. К телу понемногу возвращается чувствительность, я понимаю, что мне холодно, под правой рукой голая земля, под спиной, кажется, тоже.
– Дэй… Все, не трать воду, мне уже лучше.
– Встать получится? – теперь я различаю лицо склонившегося надо мной Дэя.
– Если поможешь.
С его помощью я осторожно сажусь. Вроде цела, разве что во рту пересохло и здорово мутит. Синеватые предрассветные сумерки, костер прогорел. Это сколько же я провалялась? И на посту, считай, заснула, и напарника не разбудила… Подходи – бери тепленькими, как котят из корзинки.
– Что тут было ночью? – спрашивает Дэй. – Меня как подбросило, вскакиваю, за автомат хватаюсь, тут никого, кроме нас, а ты вообще в обмороке.
Я подтягиваю собственный автомат за ремень и пристраиваю на колени. Ставлю на предохранитель – Стэн с таким фанатизмом вбивал нам технику безопасности, что это движение уже стало привычкой. Похоже, оружие всю ночь валялось рядом. Хорошо хоть в костер не улетело.
– Ты. Вернее, какая-то штука, прикидывающаяся тобой. Если я расскажу тебе, как он выглядел, ты точно захочешь его разыскать и набить морду.
– Если это он тебя так, то набить ему морду определенно стоит, – Дэй озабоченно вглядывается в мое лицо. – У тебя синяки под глазами и кожа как пергамент. В общем, хорошо, что ты себя не видишь.
– Нам… надо идти?
– Нам никуда не надо, пока ты не поешь, – обрывает меня Дэй. – Медик тут, конечно, не я, но вид у тебя слишком вымотанный. Может, это существо успело твоей энергией закусить или что-то в таком роде.
– Не могу. Тошнит.
– Это от голода, – Дэй лезет в рюкзак и сооружает мне пару бутербродов с безвкусным консервированным мясом, отвинчивает крышку фляги. – Ешь.
Бутерброды на вкус как резина, но какой-то аппетит действительно появился. Исчезает давящая тяжесть в висках, руки перестают дрожать. Мне по-прежнему паршиво, но теперь хотя бы нет желания завалиться на голую землю и проспать пару тысяч лет. Даже вроде теплее стало.
– Куда пойдем? – спрашиваю я, когда рюкзаки упакованы, а завтрак закончен. Пока Дэй возился со мной, окончательно рассвело. – Может, влезть на дерево и посмотреть?
Последнее предложение – скорее шутка. Влезть на сосну проблематично, уж больно мало у нее низко растущих веток. Но должен же и такой лес где-то кончаться.
– В сторону, противоположную той, откуда пришли, – ответ звучит как логическая загадка, но только это нам и остается. Компасы тут сходят с ума, часы останавливаются или врут. Ситуацию могла бы спасти карта – но не в том случае, когда с дороги вдруг попадаешь в чащу леса. Поэтому остается только намечать ориентир, двигаться к нему и намечать следующий. Когда я впервые услышала об этом способе в школе, и подумать не могла, что однажды мне придется им воспользоваться. Мир вокруг был небольшим и уютным, поезда, автомобили и самолеты обращали даже самые большие расстояния в несколько часов путешествия. А теперь вот по старинке: приметная сосна с обломанной веткой, потом…
– Слышишь?
В безмолвном лесу звук разносится хорошо, а сухой треск автоматной очереди ни с чем не спутаешь. На миг она прерывается, и мое сердце летит в пропасть: все, не устояли. Но замолчавший на миг автомат вновь разражается гневной тирадой, к нему присоединяется второй, и мы рвемся туда. Больше некому стрелять в этом чужом мертвом лесу посреди убитой сказки. Если стреляют, то только свои. И им наверняка нужна помощь. Двигаться тише мы больше не стараемся, сухие ветки трещат под нашими ногами. «Проклятые места» неохотно возвращают своих жертв, живых или мертвых, и то, что спустя несколько суток пропавшие еще живы, – настоящее чудо. Что нам удалось на них наткнуться – огромное везение. Только бы не смолкла очередь, только бы не оказалась попыткой подороже продать свои жизни в последнем бою. Еще один рывок – и стена деревьев неожиданно редеет. Я уж думала, этого никогда не случится. Совсем недалеко то ли холм, то ли курган, что вероятнее, и там уже вовсю палят – одинокая очередь превратилась в многоголосую оружейную перекличку. Мне показалось, что среди высохшего вереска я различаю фигурку одного бойца, второго. И все бы ничего, вот только…
– В кого они стреляют? – озвучил Дэй нашу общую мысль.
– Друг в друга? – с ужасом предположила я, случаи массового помешательства на моей памяти уже были, но тут же отбросила эту идею.
Иначе бы уже всех перебили.
– Надо подать им знак, вот только как?
Мы вышли из спасительной тени леса на открытое пространство. Надо же, вересковая пустошь. Вот только вереск, как и трава под ногами, поблек и выцвел. Не живет, но и не гниет. На его фоне нас должно быть хорошо видно. У стрелявших случилась какая-то заминка. Воспользовавшись тишиной, Дэй дал короткую очередь в воздух, надеясь привлечь их внимание.
– Эй! Не стреляйте, свои!
В ответ несколько пуль содрали полоски коры с ближайшего дерева. Мы повалились в жесткую траву. Это только в фильмах герои насмешливо называют неопасную рану царапиной. Полтора месяца назад какой-то мародер выстрелил мне в плечо. Целился, конечно, в грудь, но жаловаться на его криворукость я, разумеется, на стану. Так вот, это очень больно, когда пуля разрывает плоть. Даже если кость не задета и на память остается только похожий на белую звездочку шрам.
– Вот психи, – не выдерживаю я.
– Не исключено, но придется проверить. Давай по кромке леса, а потом ползком к ним, попробуем зайти с тыла.
Мы вновь ныряем в лес, но не слишком глубоко, чтобы не потерять из виду холм. Нет, все-таки это курган. Обязан быть курганом, раз уж тут башня, розы и вересковая пустошь.
– То, от чего они отстреливаются, – тихо рассуждает Дэй, – прет с той стороны, где склон более пологий. Там, где он отвесный, можно попробовать забраться. Сложнее, но они не сразу врубятся, что к ним кто-то лезет, а там уже глаза в глаза объясняться будем.
– Паршивый план, – честно говорю я.
– Ага. Если бы нам нужно было их убить, все получилось бы куда проще.
Страшно. До одури страшно, страшнее, чем ночью было. Но надо. И мы поползли. Это только кажется простым – проползти сколько-то там метров по полю, не поднимая головы. Вереск, может, как-то сверху и маскирует, но ощущение все равно такое, будто ты гусеница на садовой дорожке, и сверху на тебя пикирует какая-нибудь зоркая птица. А спина у тебя огромная-огромная, грех промахнуться. Хорошо, пули над головой нечасто свистят, раз команда с кургана с кем-то на другой стороне воюет.
Подъем дался тяжело, склон и правда слишком отвесный. Приходилось поглубже вгонять каблуки ботинок в землю и при малейшем близком звуке нырять в густой вереск. Ближе к вершине обнаружилась небольшая ложбинка, в ней даже валялся чей-то рюкзак, но сейчас обороняющиеся явно о ней позабыли. Мы осторожно выглянули.
Форма на бойцах была знакомая, даже со знаками различия. Значит, профессиональные солдаты, а не группа добровольцев, набранных с бора по сосенке. Отстреливались они отчаянно, с упорством обреченных, но очереди становились все короче, а одиночные выстрелы все реже – патроны заканчивались. Вбитые Стэном уроки сделали свое дело: я обратила внимание, что никто даже не сделал попытки залечь, стреляли стоя. Значит, что бы они там ни видели, оружия оно не носит и в ответ не палит.
Хорошо, может, за противников и не примут.
– Не прибили бы с перепугу.
– Сам боюсь, – прошептал Дэй и резко перемахнул через край ложбинки, оказавшись на верхушке кургана. Я выбралась следом.
– Эй, народ! Помощь пришла, в своих хоть не стреляйте.
Однако у восьмерых мрачных мужчин в форме эта фраза явно не вызывает доверия. Двое, молниеносно разворачиваясь, берут нас на прицел, остальные продолжают с остервенением расстреливать что-то на равнине, где только что едва не подстрелили нас.
– Свои все здесь, – хмуро отзывается командир группы, – а вот вы чьи?
– Чистильщики, – терпеливо объясняет Дэй. – Спасатели. Должны вытащить вас из этой передряги. Кстати, вас должно быть десять. С водителем пропавшего грузовика – одиннадцать. Что случилось с остальными?
– Вы как там прошли? – сужаются глаза командира.
– Ногами, – отвечает Дэй. – Иногда – ползком, но это уже ваша заслуга. Вы всех пришедших на помощь так встречаете? Или нам повезло?
– Почему я должен вот так взять и поверить, что вас эти твари не тронули?
– Какие твари? – спокойно уточняет Дэй.
Офицер хватает его за воротник куртки и подтаскивает к склону.
– Вот эти самые, серые, которые двух человек из моего отряда сожрали.
– Я здесь ничего не вижу.
– Так ты что, хочешь сказать, что я с ума сошел?
– Нет, – встреваю в разговор я, – никто из нас не сошел с ума, проблема в этом месте. Скажите, существа, которых вы видите… Как они выглядят?
– Погано, – отвечает боец, предплечье которого перетянуто окровавленным бинтом. – Ростом с большую собаку, но похожи на кошек без шерсти. Хвостов нет, а морды как обтянутые кожей черепа – нос в две дырки. И если паршивый внешний вид еще можно пережить, то зубищи и когти на раз рвут.
В доказательство своих слов он демонстрирует нам раненую левую руку.
– Не веришь, так подойди и сама посмотри.
Мда. Значит, это не просто иллюзии, призванные напугать случайного гостя нашей волшебной страны до полусмерти.
– Мы попали сюда через завал из деревьев на дороге, – перехватывает инициативу Дэй, – потом шли через лес, заночевали в развалинах башни, а утром услышали стрельбу. Как здесь оказались вы?
Офицер хмурится, не зная, рассказывать или нет, но первая ниточка доверия уже протянулась между нами.
– Кладбище автомобилей, совсем ржавых. На стоянке разрушенного мотеля. Мне показалось это странным, но не подозрительным, и я приказал обыскать свалку.
– И вы прошли его насквозь, – понимающе кивает Дэй, – а потом оказались здесь?
– Да. Мы почти выбрались из леса, когда на нас напали эти, – кивок в сторону склона, – но никакой пропавшей машины мы не видели.
– Думаю, подобные ворота действуют как вокзал, – киваю я. – Вы подходите к перрону и садитесь в поезд. А следующий человек попадает уже в другой поезд, понимаете? Нам повезло, мы угодили не только в один поезд, но и в один вагон.
– И как нам это поможет? – скептически щурится офицер.
– Мы из той породы людей, которые могут спрыгнуть с поезда.
Автомат одного из бойцов сухо щелкает, как клыки упустившего добычу волка.
– Пусто.
– У меня тоже почти кончились.
– Если у вас, детишки, есть какой-то козырь в рукаве, как вы говорите, пора его вынуть, – губы командира группы горько кривятся, – потому что мои все вышли.
– Ты им веришь? – неожиданно вскидывается раненый. – После того, как Эммет и Хайли ночью к холму пришли и упрашивали спуститься? Мертвые не ходят и не говорят. А потом эти появляются. Ты на лица посмотри, командир, они ж как под копирку сделанные. Хоть одно доказательство того, что их за нами прислали!
Доказательств у нас нет. Да и будь на руках даже удостоверения с подписями и печатями, что изменилось бы? Попадаются на редкость совершенные иллюзии. И уж тем более глупо упрекать переживших такое людей в дефиците доверия. Вот только необходимо, чтобы нам поверили. Иначе все, что мы сможем для них сделать, – похоронить, если будет что.
– Резать руки, чтобы показать, что кровь у меня красная и тоже течет, я не стану. Мне они еще понадобятся, – огрызается Дэй. – Могу назвать имя и звание коменданта вашего лагеря, если это что-то изменит. Могу взять в руки амулет бога-воина и не рассыпаться прахом.
– Можешь? – усмехается кто-то из бойцов, – ну, бери.
Он стягивает с шеи шнурок с потемневшей подвеской из какого-то сплава. Миниатюрный стилизованный меч. На шнурке несколько узелков – может, неизвестное мне поверье, может, просто часто рвался. Дэй крепко сжимает вещицу в ладони, демонстрирует всем присутствующим руку без малейших следов ожога. Передает подвеску мне. Шнурок мокрый от пота, амулет нагрелся от соприкосновения с телом. Держу с полминуты и возвращаю владельцу.
– Убедились? – спрашивает Дэй.
Что-то неуловимое настойчиво бьется в висок, что-то из тех самых сказок, где глупая нечисть сгорала заживо, схватившись за неприметную подвеску. Надо вспомнить, надо срочно вспомнить. «Если у вас есть какой-то козырь в рукаве…». Не смотри, и тебя не увидят. Увидеть – признать существование и впустить нечто нечеловеческое в свою реальность.
– Вы не должны их видеть, – повторяю я уже вслух. – Когда вы смотрите на них, они становятся настоящими и обретают силу.
– Есть варианты, как это сделать? – хмуро спрашивает кто-то.
– Закрыть глаза. Вы их не видите, не боитесь – они не видят вас.
– В идеале вообще завязать, – обрывает возможные возражения Дэй, – взяться за руки, чтобы не потеряться. Знаете, как слепые в старину ходили? А лучше руки еще веревкой связать, вдруг кто споткнется.
– И куда мы таким порядком?
– Подальше отсюда, командир. Попробуем вывести вас. Стать вашими глазами.
Это переломный момент. Либо нам сейчас поверят, либо мы уже ничего не успеем для них сделать. Да, поверить в этот бред нелегко, согласна.
Командир морщит лоб и обреченно взмахивает рукой.
– Ведите.
Дэй быстро начинает резать тонкую веревку.
– Глаза лучше завяжите, я серьезно. Все. Мало ли что, – он стягивает многострадальную бандану и отдает ее командиру. Тот, помедлив, берет смятый зеленый лоскут.
– Делайте, как говорят. Попробуем поиграть в эти игры.
Бойцы достают кто носовые платки, кто эластичные бинты из аптечек, наскоро сооружая повязки.
– Будем спускаться, – инструктирует меня Дэй. – Ориентир – вон то одинокое дерево. Ты пойдешь первой в цепочке, вторым пойдет раненый. Я буду замыкающим.
Логично. Остальные подстроятся под темп раненого, а не наоборот. Иначе он либо истратит все силы, пытаясь угнаться за здоровыми, либо разорвет цепь посередине. Да и мне так будет легче ему помочь, если что.
Дэй сам стягивает обрезком веревки наши руки, мою левую и здоровую правую недоверчивого бойца. В надежде успокоить человека, делающего, на его собственный взгляд, самоубийственную глупость, я покрепче сжимаю его ладонь.
– Как вас зовут?
– Земан, – неохотно отзывается боец.
– А дальше, по имени?
– Талиан.
– Не волнуйтесь, Талиан. Нюха у этих существ, похоже, нет, им важен зрительный контакт. Если мы уйдем достаточно далеко, то собьем их со следа. А потом я займусь вашей рукой.
Армейская выучка сказывается даже в бредовых ситуациях вроде этой: минут за десять все наши подопечные обзавелись повязками на глазах и оказались соединены между собой почти так же крепко, как звенья настоящей, стальной цепи. Последними в строй встали двое автоматчиков и начали методично отстреливать лезущих по склону тварей во время наших приготовлений. Странно, ни звука в ответ. Неужели эти создания не визжат и не воют, когда их убивают?
– За руки тоже лучше держаться, – говорю я. – Просто на всякий случай.
– Все готовы? – это Дэй, с конца колонны. Второй после него – командир… Проклятье, даже имя не успели узнать. – Подергайте узлы, держат? Тогда в путь.
Я начинаю спускаться по более пологому склону – тому самому, по которому упрямо лезут наверх какие-то жадные до крови звери, почему-то в упор не видящие нас с Дэем. Даже не спрашиваю, почему, – за последний месяц вопросов без ответа набралось на пару энциклопедических томов. Самое некрасивое в ситуации – что мы, пожалуй, ничем не рискуем. То ли не во вкусе здешней стаи, то ли вообще невидимки. Могут пострадать только те, кто доверил нам свои жизни. Ноги сами несут меня под уклон, и я сдерживаю шаг. Это я зрячая, а за мной идут не видящие пути. Стараюсь обходить ямки и неровности, но все ведь не обойдешь.
– Мы уже на середине спуска, – надо говорить, полная тишина угнетает. – Осталось не так много.
Со стороны мы наверняка выглядим на редкость странно. Даже жаль, что такую сюрреалистическую картину некому оценить. Десять вооруженных человек, держась друг за друга то ли как слепцы, то ли как дети, решившие поиграть в «Хвост дракона», бредут по мертвой пустоши. Получилась бы неплохая иллюстрация для какой-нибудь философской или общественно-политической теории былых времен. Появись на горизонте новый враг – и мы окажемся совершенно беззащитны. За оружие толком не взяться, да и узлы не сразу распутаешь.
– Сейчас доберемся до дерева и сделаем привал, – судя по негромким голосам за спиной, мои слова передают по цепочке, все еще боясь говорить в голос. Странно, когда надо было спускаться, я почему-то думала, что если не увижу, то хотя бы почувствую бегущих навстречу хищников, когда они неизбежно начнут задевать меня боками. Подумалось даже: а вдруг сшибут? Кто его знает, сколько веса в существе, которое я даже не видела. А «невидимые» вовсе не означает «бестелесные», вон, Талиану в руку вцепились, да еще как. Надеюсь, хоть ампутировать не придется. Я один раз видела ампутацию, еще в самом начале всего этого кошмара, когда из-под завала парня с перебитыми ногами вытащили. А наркоз только местный, то есть он в сознании был, пока операцию делали. Помню, доктор Ферманн тогда рявкнул на меня матом и из госпитальной палатки прогнал. Небольшие раны зашивать уже приходилось, и даже в полевых условиях. Полевых – это когда до лагеря далеко. А вот такое… Ни умения, ни инструментов. Значит, и гадать нечего, надо Талиана скорее до нормальной медицины дотащить, чтобы руку ему спасли.
Чем при жизни было дерево, которое Дэй выбрал в качестве ориентира, не знаю. Ни листвы, ни коры на нем уже не осталось, просто высохший ствол и раскидистые ветки. Я прикоснулась к серебристо-серой древесине, она оказалась холодной как камень.
– Привал.
Бойцы опустились на землю.
– Повязки снять можно?
– Нет, – Дэй аккуратно распутывает веревку, связывающую их с командиром руки, – не стоит, пока не потеряем курган из виду.
Он пускает по цепочке свою флягу. Чтобы каждый мог напиться из собственной, висящей на поясе, пришлось бы развязать все узлы. А я отмечаю про себя, что пошли вторые сутки, как мы здесь, а на глаза нам не попалось ни одного, даже самого маленького и грязного родника, не говоря уже о реках и озерах. Эти парни здесь дольше нас, значит, их запасы уменьшились сильнее – даже при том, что все они явно не новички и приучены экономить воду. Вывод один – надо выбираться. Нет, я пока не знаю, как.
– Талиан, потерпите еще немного. Сейчас я вами займусь.
Я оставляю веревку в его руке и поднимаюсь на ноги.
И вот тут услышали даже мы. Вой. Со стороны холма-кургана, вой отчаянный, злобный. Ушла добыча, исчезла прямо из-под носа.
– Что, съели? – злорадно ухмыляется Дэй. Не знала бы, точно решила, что у него с этими зверюшками какие-то старые счеты. Кто-то из бойцов вздрогнул – похоже, голос твари решили подать впервые.
– Значит, у нас и правда получилось, – задумчиво произносит командир. – Могу я узнать ваши имена?
– Мою девушку зовут Рин, меня – Дэй. Это если вдруг звать придется. И – нет, у нас пока не получилось. Вернее, получилось не до конца. Нам нужно найти дорогу.
– Я – Терн Харнет. Эллийские стрелки, если знаете таких, – он безошибочно поворачивает перечеркнутое повязкой лицо на звук наших голосов. – Как я понимаю, нам нужно как-то вернуться в нормальный мир?
– Нам нужно именно найти дорогу. Не знаю, как объяснить, но все началось с того, что мы ее потеряли, так? Значит, теперь нужно на нее вернуться. Не важно, как она будет выглядеть: проселок, тропинка, четырехполосное шоссе, проложенное прямо через эту глухомань. А вернуться тем путем, по которому пришли, мы не можем. Нет там уже пройденного пути, вообще нет. И норы, через которую мы сюда попали, тоже.
– Я так понимаю, объяснить этот… феномен нельзя?
– Было бы можно, уже все б классифицировали и придумали подробную инструкцию для каждого случая. Так что полагаемся на какие-то старые сказки и приметы, на собственное чувство опасности, – Дэй невесело усмехнулся. – Иногда срабатывает. Нас отбирали из числа тех, кто при встрече со
– У вас неплохо получается, – серьезно отозвался Терн Харнет. – Может, нам стоит отправить кого-нибудь на разведку, чтобы найти дорогу?
– Нам придется идти всем вместе, – я копаюсь в рюкзаке в поисках аптечки, – разведчик рискует заблудиться.
И пропасть навсегда, но запугивать только что вырвавшихся из объятий смерти людей не хочется.
– Талиан, как ваша рука?
– Ребята обезболивающее вкололи, пока время было. А потом, ясное дело, уже не до того…
Тааак, посмотрим. Ой, как плохо, если не сказать крепче. Очень похоже на укус волка или бойцовской собаки. Из руки выдран кусок мяса, изуродованная плоть слабо сочится кровью из разодранных сосудов. Хоть не до кости. Интересно, как они кровотечение останавливали – жгут накладывали? Похоже, зверюга не успела как следует вцепиться, могла ведь и руку целиком отхватить.
– Вам жгут наложили?
– Жгут? Да, по всем правилам, ремнем перетянули, через положенное время сняли.
Я радуюсь, что он не видит моего лица, – за голосом уследить проще.
– Сейчас я обработаю рану и наложу чистую повязку. Сколько часов назад вам сделали укол?
Окидываю взглядом свое невеликое богатство. Антисептический порошок. Свежий бинт из индивидуального пакета. Талиан морщится, но молчит – значит, препарат еще сдерживает боль.
– Если почувствуете себя хуже, не терпите, говорите сразу же. У меня есть несколько ампул обезболивающего.
Ага. Только неизвестно, на сколько их придется растягивать.
Я поднимаю с травы окровавленную повязку и нахожу в кармане зажигалку. Подношу огонек к мятой марлевой полосе. Кровь уже подсохла, так что она вспыхивает почти сразу.
– Что жжем? – Талиан чувствует запах паленой ткани.
– Бинт. Свою кровь лучше не оставлять где попало.
Я терпеливо жду, пока окрашенная красным часть бинта сгорит, и только тогда бросаю на землю чудом оставшийся белым клочок. Язычок пламени, заинтересованно потянувшийся к сухим травинкам, тщательно затаптываю.
Когда я прохожу мимо Терна Харнета, он неожиданно ловко ловит меня за руку, вынуждая опуститься на землю рядом с ним. Ну и реакция.
– Как он? – одними губами, чтобы не услышали остальные.
Вместо ответа я распутываю веревку на его запястье и отвожу в сторону.
– Командир, ты куда? – приподнимается сосед по цепочке.
– До ветра.
Мы отходим на несколько метров, но так, чтобы я не теряла остальных из виду. К нам присоединяется Дэй.
– Как наш раненый? – его вопрос звучит эхом слов командира.
– Плохо. Ему нужен нормальный врач, причем как можно скорее. С полным набором медикаментов и инструментов под рукой. Кровотечение остановилось, но кто знает, какую гадость в этом чистом поле можно подхватить.
Случаи, когда раненые в «проклятых местах» погибали непонятно от чего, уже бывали. Нечасто, но… Когда человек, скажем, ободравший руку о куст и почти сразу же обработавший царапины, на следующую ночь тихо уходит в лучший мир без малейших признаков заражения, ждешь от судьбы любой подлости.
– Я бы сказал – постараюсь, – Дэй склоняет голову, не сдерживаемые банданой пряди тут же лезут в глаза, – но ты не хуже меня знаешь, как трудно иногда бывает выбраться.
Я крепко сжимаю его ладонь, радуясь, что это проявление нежности никто не видит. Очень хочется обняться и несколько минут постоять, спрятав лицо у него на груди, но расслабляться нельзя.
– Что могу сделать я? – спрашивает Харнет.
– Убедить остальных в том, что мы на верном пути.
– А мы на верном? – в голосе мужчины слышится невеселая ирония, но враждебности нет.
– Нам надо уйти подальше от кургана и леса. Потерять их из виду, – я вкладываю в слова всю возможную уверенность. – Там можно будет снять повязки. Может, вместе мы найдем дорогу быстрее.
Перед тем как покинуть место привала, Дэй тщательно выбирает новый ориентир.
– Видишь вон там возвышение, будто разглаженную скатерть смяли?
Я присматриваюсь. Действительно, похоже на складку ткани, на фоне ровной линии горизонта видно очень хорошо. Вроде остатка какого-то укрепления. Когда надо найти в однотипном пейзаже какую-нибудь запоминающуюся точку, Дэй делает это играючи. Говорит, сказывается детская привычка к бродяжничеству.
И вновь – растянувшаяся цепочкой процессия, серое небо, скупые фразы. Какой длинный день. А намеченное нами возвышение и впрямь оказывается укреплением. Не знаю, как называются такие вот земляные насыпи, но эта, наверное, очень старая – частью осыпалась, частью размыта дождями. Значит, здесь когда-то были дожди?
– Все, – я останавливаюсь, – повязки можно снять.
Бойцы стягивают полосы ткани с лиц, но глаза открывают не сразу, чтобы не заслезились с непривычки. Озираются, ожидая все же увидеть рядом кого-нибудь из здешнего жуткого зверинца. С явным облегчением избавляются от веревок – беспомощность для них непривычна и неприятна.
– Переночуем здесь, – Дэй сбрасывает рюкзак. – Командир, распределите дежурства, пожалуйста.
Хороший ход. Вся группа сразу видит, что он не оспаривает лидерства Харнета. Не еще один командир – просто приданный отряду специалист по нестандартным ситуациям. В сущности, так и есть.
С одной стороны, приятно после долгого перехода переложить ответственность на чьи-то плечи, с другой – не стоит себя обманывать. Да, Терн Харнет в состоянии позаботиться о своих людях, занять их подготовкой к ночлегу и ночными дежурствами, но за их жизни по всем писаным и неписаным законам отвечаем мы. До тех пор, пока впереди не замаячат палатки лагеря, а в пределах досягаемости не окажется хорошего медика.
Развести нормальный костер не удается: никаких деревьев поблизости нет, а сухой вереск быстро вспыхивает и столь же быстро прогорает. Но тем сильнее люди тянутся к огню – получить хоть немного живого тепла в иллюзорном мире.
– И часто вы так? – спрашивает кто-то. Я узнаю парня с амулетом.
– Что – часто? – не отрывая взгляда от пламени, уточняю я.
– В такие истории влипаете.
– Каждое задание. В этом наша работа и состоит – сначала в историю влипнуть, а потом из нее выпутаться.
– Вас кто-то учит?
– Только стрелять, – Дэй зачем-то обрывает травинки рядом с собой, но не отбрасывает, как человек, которому нечем занять руки, а складывает на колени. – Стрелять, драться, оказывать первую медицинскую помощь. Сделать человека чистильщиком нельзя, это, наверное, что-то врожденное, вроде цвета глаз.
М-да. В отношении нас довольно меткое сравнение. А травинки все ложатся и ложатся на камуфляжную ткань. По моим подсчетам, из них уже венок сплести можно – если, конечно, нашелся бы охотник плести венок из этого сена. Не выдерживаю и заглядываю через плечо. Еще кто-то придвигается ближе.
Сухие жесткие стебли – скорее сломаешь, чем переплетешь. Дэй, однако, справляется: так дети обычно рисуют железную дорогу. Два длинных стебля, между ними – перекладины. Поставишь, прислонив к чему-то, – будет лестница, вот только выдержит она разве что бабочку. А вот венки Дэй в детстве точно не плел – поделка выходит неаккуратная, травинки торчат во все стороны.
– Ловкие пальцы. Музыкант?
– Нет, конечно. Я же бывший беспризорник.
Надо быть Дэем, чтобы признаться в бродяжничестве с видом потерянного родственниками принца крови, рассказывающего о своем высоком происхождении.
– И кошелек вытащить можешь?
– Я сказал «беспризорник», а не «карманник».
– И что это будет? – увожу разговор от неприятной для него темы.
– Не знаю, – равнодушно бросает Дэй, – но ведь что-то да получится?
– Ладно, давайте спать, – заканчивает посиделки командир Харнет.
Он прав – начинает темнеть. Укладываемся вповалку, чтобы было теплее. Я привыкла засыпать, положив руку на грудь Дэя и чувствуя, как стучится в ладонь его сердце. Харнет сказал, что в эту ночь с дежурством справятся его люди, и мы особо не сопротивлялись, только попросили, чтобы в случае чего нас разбудили немедленно. Как любит повторять Стэн, лучше быть параноиком, чем трупом. Но за передышку я была очень благодарна – если вспомнить, какой выдалась минувшая ночь.
– Дэй, – сонно спрашиваю я, – ты любишь жемчуг?
– Жемчуг? – удивляется он. – Не задумывался. Нет, на девушках, наверное, люблю, это красиво. Хотя я его и в руках-то никогда не держал. Почему ты спрашиваешь?
– Когда вчерашняя тварь прикидывалась тобой, у нее был жемчуг в волосах. Речной. Длинные-длинные косы, и в них вплетены тонкие жемчужные нити.
– Ну, длинных волос у меня не будет еще долго, – в его голосе проскальзывает сожаление, – но жемчуг… Блин, это какой-то странной фантазией нужно обладать. Спасибо, что не шпильки. Или гребни.
– Или живые цветы.
– Еще лучше. Не ювелирный лоток, так клумбу в волосах таскать.
Я утыкаюсь в его плечо, стараясь сдержать упрямо прорывающийся смех, чтобы не разбудить остальных. Еще подумают, что свихнулась от пережитого. Нервное такое веселье, для которого самый глупый повод подойдет, лишь бы напряжение сбросить. Я скорее чувствую, чем различаю в темноте, как Дэй улыбается.
– Засыпай, солнце. Нам завтра еще дорогу искать.
Здешнее утро не особенно отличается от вечера, те же синевато-серые сумерки, только небосклон не погружается во тьму, а слабо светлеет. Как кинопленку назад отмотали. Мы выбираемся из спальников, ежась от холода и поскорее застегивая куртки, чтобы сохранить остатки сонного тепла. Талиан морщится, баюкая раненую руку, и я все же делаю ему укол. Кому из богов молиться, чтобы обратный путь обошелся без приключений? А никому. Если у богов и была свалка, куда они выбрасывали отходы творения, то она определенно здесь.
Пока я возилась с Талианом, пока все наскоро завтракали, окончательно рассвело. Снова ровная, как столешница, пустошь, снова неживой шелест травы под ногами. И едва видимый ориентир – кривое изломанное деревце, почти куст. Отряд растягивается цепью, только на этот раз впереди командир Харнет и Дэй. Я держусь в середине, поближе к Талиану Он замедляет шаг, чтобы отпить маленький глоток воды, и я в очередной раз напоминаю себе, что ни одного родника нам еще не попадалось. Можно, конечно, поступить как путешественники в старых романах: вырыть ямку и подождать, пока она наполнится водой. Вот только как глубоко придется копать и как долго ждать? Да и есть ли шанс дождаться? На ходу обламываю несколько веточек вереска, растираю пальцами. Безнадежно сухие. Если сорвать с этого места камуфляж мертвых деревьев и трав, что останется? Изрезанная трещинами земля?
А если вода здесь есть, то можно ли ее пить? Что-то такое было связано с водой. То ли текучая вода – путь в мир мертвых, то ли, наоборот, за текучую воду любой нечисти путь закрыт. А не текучая? Не помню. С другой стороны, если все мертвое, с чего вдруг воде быть живой?
Расстояние здесь обманчиво – но каждый наш шаг все же сокращает его. Теперь уже видно, что дерево похоже на плакучую иву, вот только даже намека на реку или озеро рядом нет. Ни коры, ни листьев, как в прошлый раз, только свисающие до земли высохшие ветви. Не слишком приятное зрелище, фантазия предсказуемо превращает ветки в жадно раскинутые руки старой ведьмы. Еще с десяток шагов, а потом небольшая передышка. Вот только что это темнеет там, за деревом?
Терн Харнет резко остановился.
– Вы, кажется, говорили, мы ищем дорогу?
Кто-то из бойцов, измученный неопределенностью, рванулся было к заветной цели, но был остановлен командирским окриком.
– Без самодеятельности. Сначала надо проверить.
– Мы посмотрим, – вызвался Дэй, – можно? Харнет кивнул.
– Таннер, Раахан, сходите с ребятами.
Я не раз встречала в книгах выражение «отвалилась челюсть», но до сего момента полагала его преувеличением ради красного словца. Не преувеличение. От открывшегося нам зрелища проржавевшей узкоколейки челюсть отвалилась у всех нас. Начиналась дорога прямо за ивой и слегка забирала вправо, иногда ее захлестывали волны сухой травы, почти скрывая под собой, – никакой железнодорожной насыпью и не пахло, рельсы и шпалы уложили прямо на землю. Судя по их состоянию, уложили давно. Рельсы упирались прямо в корни дерева. Станция «Сухая Ива», поезд дальше не идет.
– Откуда?.. – удивился Раахан, самый молодой в отряде, всего лет на пять старше нас, попинав рельс запыленным ботинком и убедившись в его материальности. Если честно, после башни, розового куста и кургана я тоже ожидала скорее встретить пирамиду из человеческих костей или замок с привидениями. Мне вдруг стало весело.
– Ну, что Дэй сплел, то нам и выдали, верно?
– Знал бы – плел поаккуратнее, – одними губами произнес Дэй и махнул рукой, подавая знак остальным.
– Вы уверены? – уточняет Терн Харнет.
– Уверены, – я мучительно подбираю слова. – Видите ли, тут все пространство – сплошное место действия баллады, только без персонажей. А эта вещь из нашего мира. Из нормального. Значит, и выход где-то близко, да и направление всего одно.
– Идти надо сейчас? – улавливает логику офицер. – Пока что-нибудь опять не изменилось?
– Думаю, вы правы.
Отдых получился совсем коротким – ровно столько времени, сколько нужно, чтобы раздать последние инструкции.
– С дороги не сходить, – в очередной раз повторил Дэй, – даже если там будут о помощи просить, обещать несметные сокровища или вечную жизнь. Представьте, что идете по болоту, и слева и справа – топь.
– Ну, пока она нас вполне держит.
– Так это пока…
И начинается долгий путь по шпалам. Пейзаж по обе стороны узкоколейки не спешит меняться, так что воспринимать предупреждение Дэя всерьез все сложнее. Впрочем, пока попыток сойти с дороги никто не делал: даже если и мерещится что-то, выучка оказывается сильнее. Приказ получен, задача ясна, а лишние вопросы о природе здешних странностей лучше отложить до поры до времени. Тем более, что ответов у нас все равно нет.
– Ночевать на дороге будем, если ночь застанет? – с сомнением спрашиваю я Дэя.
– Видимо, – кивает он. – Не хочется, знаешь ли, проснуться и не обнаружить ее рядом.
– А ночью поезд, – бормочет идущий рядом боец. Расслышавшие шутку товарищи тихо смеются. Усталость, впрочем, дает о себе знать: спать нам удавалось совсем мало, да и нервы не железные. Предел мечтаний – выспаться на настоящей кровати, с одеялом и подушкой. Говорят, к хорошему быстро привыкаешь, но на самом деле отвыкаешь от него еще быстрее. Нормальным становится споласкиваться у берега подогретой водой из котелка, потому что озеро в это время года уже слишком холодное, жить в палатке, питаться безвкусной едой из концентратов. Привыкаешь даже к пропахшим дымом костра волосам и необходимости держать оружие под рукой. И понемногу вся предыдущая жизнь начинает казаться сном, видением воспаленного мозга, уставшего от опасностей и потерь.
…«Еще одно дерево», – тупо отмечаю я, но через миг дремлющее сознание как пружиной подбрасывает. Высохший ствол перегородил железнодорожные пути, почти взломав их, толстые корни плотно переплелись с рельсами. Где-то на высоте полутора метров – развилка, сквозь нее можно разглядеть по-прежнему убегающую вдаль узкоколейку. Мы останавливаемся. Без команды, разом.
– Сходить с дороги нельзя? – то ли цитирует, то ли уточняет Харнет.
– Сходить нельзя, но вполне можно перелезть, – даже в школьные годы подобное препятствие не стало бы для меня проблемой, смешно представить, что взрослые тренированные мужчины не смогут его преодолеть.
– Так в чем проблема? – Раахан решительно делает шаг к дереву, но Дэй обрывает его.
– Подождите. Стоит проверить. Рин, у тебя какой-нибудь ненужной мелочи нет?
– Была, – я роюсь по карманам и нахожу обломок яркой микросхемы неизвестного назначения. В траве будет видно хорошо, – держи.
Дэй забирается на развилку и роняет перевитый проводами кусочек пластика на ту сторону. Он преспокойно падает в траву – это могут видеть все желающие, когда Дэй спрыгивает с дерева.
– Ну что, первым пойду я. На всякий случай. – Дэй достает из рюкзака многострадальную веревку, привязывает ее к ремню, моток отдает Раахану – Если что, помните: с дороги не сходить ни при каких обстоятельствах.
Затем он забрасывает за спину автомат, легко взбирается на развилку и так же легко спрыгивает вниз. И пропадает. Без единого звука или вскрика боли, даже не примяв травы по ту сторону. Натянутая веревка ослабевает; когда Раахан ее вытягивает, конец оказывается словно обрезан ножом.
– Дэй! – я бросаюсь к дереву, но Терн Харнет успевает поймать меня за плечи.
– Я понимаю ваше беспокойство, но мне сейчас нужно, чтобы вы сели и подумали. Ваш парень совсем необязательно мертв – насколько я понимаю извращенную логику этих мест. А нам нужно вернуться. Всем.
Сам того зная, Харнет цитирует еще одну строку нашего неписаного кодекса: пока тело чистильщика не найдено, он не считается мертвым. Рассуждать трезво, когда единственный в мире близкий человек исчез неизвестно куда, получается так себе. Итак, дорога. Не сходить с дороги. Но по ту сторону пропадаешь. Странно звучит: развилка дороги и развилка дерева. Получается, ветви дерева – прямое продолжение дороги? Ой, наркоманский бред. А что, если все действительно так? Путь через развилку – выход. Сойти с дороги – смерть. А еще раньше говорили: мир Иного народа – по другую сторону. Той самой реки, через которую ведет мост из человеческих костей. Я приглядываюсь к дереву. С сорванной корой, как и другие, выбеленное временем и ветрами до цвета кости – когда здесь еще был ветер. Поделка, которую сплел Дэй, похожа на железную дорогу и на игрушечную лестницу – но ведь и на мост тоже.
– Нам туда, – объявляю я, – все правильно. Здесь развилка дорог. Здесь выход.
– Вы уверены?
– Да, – не даю себе усомниться, как на экзамене, когда верный ответ уже пришел в голову и раздумывать нельзя, а то преподаватель решит, что ты плохо знаешь предмет. – Да, уверена.
Терн Харнет смотрит на меня – долго, испытующе. Потом, не отводя взгляда, негромко командует:
– Вперед.
Один за другим его подчиненные исчезают в развилке мертвого дерева, а я кусаю губы и молюсь всем богам, чтобы мое решение было верным. В конце концов на дороге остаемся только я, Харнет и Раахан.
– Теперь вы.
– Ну уж нет, – неожиданно усмехается Раахан, – Если мы вас, леди, тут одну оставим, нам ваш избранник при встрече уши надерет. И прав будет. Так что пожалуйте вперед. А командир все равно при эвакуации замыкающим должен идти, чтобы отставших не было.
Он подсаживает меня, чтобы было удобнее влезть на развилку. Я чуть подаюсь вперед, держась за ветку. Страшно, конечно, но я оборачиваюсь к тем двоим, что пойдут за мной, и говорю:
– До встречи на другой стороне.
И прыжок превращается в падение.
Свободный полет в полной темноте обрывается неожиданно быстро. Какая-то твердая поверхность словно бросается под ноги, я теряю равновесие и едва успеваю выставить вперед руки. Открываю рефлекторно зажмуренные глаза и осматриваюсь. Мерзлая земля без малейших следов надоевшего вереска. Металлическое ограждение, за ним – я бы подскочила, не сожри путешествие из волшебной страны в нормальный мир все мои силы, – асфальтовая лента дороги. За моей спиной толпятся бойцы, я невольно их пересчитываю, как наседка цыплят. Восемь. Все восемь. Девятый – Дэй, обессиленно привалившийся к стволу.
Треском помех взрывается рация, морозный воздух обжигает руки и лицо – непривычно после мертвого безветрия сказочной страны. Я зачем-то обхожу кругом дерево с развилкой – разумеется, ничего не происходит. Да и дерево отличается
– Кто-нибудь знает, куда нас занесло? – спрашивает Дэй.
– Мы километрах в четырех от лагеря, где ждали груз. Сейчас свяжемся с ними, чтобы прислали машину.
– Хорошо, – он облегченно оседает на землю, – очень хорошо, ноги уже не держат.
Я заставляю себя сделать несколько шагов и почти падаю рядом. Чья-то тень ложится на мое лицо – Терн Харнет садится на корточки возле нас.
– Хотел поблагодарить, пока не набежали любители расспросов. У вас странная работа, но вы хорошо ее делаете.
– Не очень, – отзывается Дэй, – пропавшего водителя так и не нашли.
– Идеальных битв не бывает, – офицер цитирует какой-то древний трактат о воинском искусстве. – И пусть кто-то попробует вас упрекнуть.
– Вы что-нибудь видели при переходе? – спрашиваю я. И добавляю с видом эксперта: – Иногда бывают галлюцинации…
– Нет, – он морщит лоб, честно пытаясь восстановить свои ощущения. – Нет, ничего такого, просто несколько секунд в полной темноте. А что, у вас что-то было?
– Ничего, – мы с Дэем обмениваемся долгим взглядом. – Ничего, мы привычные.
– Значит, костяной мост действительно существует.
– Существовал, – поправляю я, – за моей спиной он осыпался.
– Верю, я ведь тоже его видел. Только успел проскочить до того, как за нами что-то погналось.
– Значит, это все же была волшебная страна? – я с наслаждением вытягиваюсь на спальнике, – и теперь вход туда закрыт.
– Жалеешь? – Дэй застегивает «молнию» палатки, отсекая шумный лагерь. Теперь свет сочится только через маленькое окошко, затянутое мутным пластиком.
– Жалею, что не успела увидеть ее живой. Слушай, а ведь ты действительно создал для нас дорогу.
– Не будем об этом, хорошо?
– Почему?
– Не хочу думать,
Дэй стягивает майку и отбрасывает ее в угол палатки. Мои пальцы чертят по его коже невидимый узор. Мы слишком утомлены для чего-то большего, чем простая нежность, но прикосновение – наш обязательный ритуал. Словно желание удостовериться, что мы не потеряли друг друга в лабиринте иллюзий и фальшивых зеркал. Если нам приходится засыпать порознь, я закрываю глаза и представляю Дэя рядом. Однажды я проснулась в палатке одна, Дэй уехал еще с вечера. Но у меня было четкое ощущение, что, пока я спала, в мое плечо вдавилась жесткая прядь волос. Не моих, разумеется, мои убраны в короткий хвост и не рассыпаются живописно по спине и спальнику. Будто кто на плечо голову пристроил, да так и заснул. Впрочем, понятно кто.
Взвизгнула молния палатки, через порог перегнулся мужчина в форме.
– Я хотел спросить… – на автомате выпалил он, но через миг, когда его глаза привыкли к темноте, быстро добавил: – Извините.
Через тонкие стенки палатки до нас донеслись сначала его удаляющиеся шаги, а потом голос, который он честно пытался приглушить:
– Ну дают… У меня младшая дочка не старше этой девчонки. Узнал бы, что с кем-то путается…
Ему ответил второй голос, абсолютно нам незнакомый:
– Помолчал бы со своей дочкой, Леран. Странно рассуждаешь: как стрелять, так взрослые, а как трахаться, так дети.
С трудом удерживаюсь, чтобы не пересказать школьникам всплывший в памяти финал этой истории, – пожалуй, будет чересчур.
Я не помню точно, когда пришло понимание, что мир изменился бесповоротно. Кажется, началось все с того, что одна из посланных на разведку групп не вернулась в лагерь в указанный срок. Выждали день и выслали поисковый отряд. Из разведчиков нашли только одного: он сидел на берегу пруда в бывшем городском парке и увлеченно заплетал в косички ветви ив. О судьбе своих товарищей он ничего не мог рассказать по причине полнейшего безумия. Нестарый еще мужик, прошедший войну и знающий, почем фунт лиха.
Вторым пугающим фактом стала выживаемость. Где это видано, чтобы при встрече с одним и тем же человек с боевым опытом погибал или терял рассудок, а вчерашний бухгалтер ухитрялся добить тварь? Слишком много было таких случаев, чтобы списать их на простую случайность. Стало ясно, что дело отнюдь не в умении сражаться. Воинские таланты, разумеется, не исключали проявления дара чистильщика. В Стэне, например, прекрасно сочеталось и то, и другое. Да и не стоит совсем уж сбрасывать со счетов армейскую подготовку.
Помню, Дэй учился как проклятый. Хватался за любого, кто мог хоть что-нибудь добавить к списку его навыков. Мрачный, покрытый синяками и ссадинами после бесчисленных спаррингов, пропахший насквозь оружейным маслом и железом. Подозреваю, я выглядела не лучше.
Потом стали формировать смешанные группы. Не хватало людей, никто так и не разгадал принцип, по которому беда обходила одних и выбирала других, иначе никто не доверил бы оружие вчерашним подросткам.
Тогда я недоумевала, почему медика-недоучку взяли в отряд. Собственные мотивы были просты. Быть рядом с Дэем. Быть полезной. Что может быть проще?
И только потом поняла: я была идеальным вариантом. Достаточно знающая для того, чтобы помочь раненому в полевых условиях, и не настолько опытная, чтобы мной нельзя было пожертвовать.
Вот только слов для того, чтобы рассказать об этом, я пока не знаю. А рассказывать надо. Надо, если мы не хотим однажды превратиться в легенду.
Взгляд вновь скользит по лицам парней и девчонок. Интересно, почему некоторые кажутся похожими на моих одноклассников? Или это просто кочующие типажи, которые в любом классе есть? Отличницы, юмористы, одиночки, безусловные лидеры, первые красавицы…
Вот этот мальчишка, в камуфляжной куртке с чужого плеча, светловолосый, кажется, спрашивал, как можно стать чистильщиком.
– Вы может прийти к нам, когда вам исполнится девятнадцать, – говорю я. – Нельзя сразу выяснить, есть ли у человека дар, это получится проверить только на неисследованной территории. Будет довольно тяжелая боевая подготовка. Первые рейды – только в составе группы. Когда дать вам самостоятельность, решит командир. Он же попытается подобрать вам напарника – если до этого ни с кем в группе не сложатся партнерские отношения. Если дар не проявится, вы можете остаться в армии.
– А напарник – это всегда друг? Или девушка? – тот самый светловолосый мальчик. Значит, я не ошиблась, именно он задал вопрос. Кажется, саму мысль об отсутствии дара каждый гонит от себя подальше.
– Напарник – это… напарник, – неуклюже заканчиваю фразу я. – Человек, с которым вы понимаете друг друга с полуслова. Иногда такая связь возникает между давно знакомыми людьми, иногда складывается во время обучения.
– А если не возникнет? – кажется, эта перспектива всерьез его напугала.
– Такой человек остается работать в группе. Это не означает, что он непригоден для серьезных заданий, просто его дар отличается. Группы в основном занимаются зачисткой крупных объектов, где может понадобиться военная сила, но отправлять рядовых бойцов слишком опасно.
Мы работаем несколько тоньше – как скальпель, вырезающий зараженную плоть. И для нашей работы не всегда нужно оружие. Правда, иногда в группы собирают всех – и такое бывает. А ведь было время, когда мы тоже рисковали получить пулю в ответ…
–
–
–
–
–
–
–
– А долго вы учились стрелять или драться? – это вопрос кого-то из младших.
– Не очень – обучение в практику переросло очень быстро, – я позволяю себе улыбку, – я кое-что умел к тому моменту.
Рассказать, что ли, про опыт уличных драк? Или получится, что я хвастаюсь?
– А почему у вас такие длинные волосы? Это обычай?
– Нет, просто нам так нравится. Но вообще, если видите человека в военной форме, но без знаков различия, с какими-то фенечками, амулетами, неуставной прической, то это точно чистильщик.
В зале смех. Конечно, не все из нас отличаются нестандартным внешним видом, есть и те, кто предпочитает не светиться. Стэн, например, – такого параноика еще поискать. Впрочем, в девяноста девяти случаях из ста его предосторожности оказываются оправданными, а подчиненные отправляются кто в медпункт, кто на тренировку – работать над ошибками.
– А можно автоматы посмотреть? – не утерпел кто-то. Конечно, принесли игрушку, а в руки не даем.
Я бы на месте этого пацана так долго сдерживаться не смог. Приятно, когда молодое поколение бьет твои рекорды.
– Можно.
Без Рин я бы с ними не справился, однозначно. Хотя бы из-за сломанной руки. Впрочем, в одиночку демонстрировать сборку-разборку такой толпе народу тоже тяжело, даже когда у тебя с руками порядок. А уж уследить за тем, чтобы никто не уронил железку себе на ноги и не прищемил пальцы… А, да, нужно будет потом оба автомата еще раз проверить. Вдруг правда что-то из мелких деталек решат прикарманить, а то и просто – случайно затеряют. Автоматы, конечно, учебные, но Стэн и за учебные голову открутит, невзирая на давнюю дружбу.
В общем, вывалиться из школы мы смогли только через час, когда все желающие уже натискались с вороненым железом всласть. Еще минут пятнадцать пришлось вежливо отказываться от чаепития в директорском кабинете.
Асфальтированный двор встретил нас идеальной чистотой – опавшие листья были аккуратно сметены в кучи на газонах – и тишиной. После встречи школьников вновь загнали на уроки. Правда, боюсь, им теперь учеба в головы не полезет. Мне бы точно не полезла в их возрасте.
– О чем задумался? – Рин пристроила на плечо сумку, а я пожалел, что ничем не могу ей помочь. Скорее бы кости окончательно срослись.
– О детстве, – я поднял здоровую руку и кончиками пальцев ухватил одинокий кленовый лист, отделившийся от ветки, – и о детях. Ты спросила, как зовут парня, который про кошку рассказал?
– Да, – Рин демонстративно вытащила из кармана старенький блокнот, – и даже записала.
– Надо будет Стэну передать, пусть возьмет на заметку.
Получать письма – давно забытое удовольствие. Обычно почту, предназначенную чистильщикам, забирают еще на Базе, но сейчас, пока мы в отпуске, кто-то не поленился донести письмо до нашего почтового ящика. Сначала я с удивлением воззрилась на обратный адрес, размышляя, кто мог писать мне из Столицы, но потом разглядела фамилию профессора Гаэнара, которому несколько недель назад отсылала собранные материалы. Конверт оказался неожиданно толстым – трактат там, что ли? Я поднялась обратно в квартиру, аккуратно вскрыла письмо и развернула сложенные вчетверо желтоватые листки.
Я нахмурилась. Для профессора с его отточенностью формулировок и привычкой сразу переходить к делу предисловие и правда было длинновато.
Как будто он чего-то стыдился.
Ага, помню, читала. Там повествование ведется от лица менестреля, приглашенного Иным народом в их мир, чтобы петь на пирах. От себя Лейси действительно добавил очень много: и имена лордов Иного мира, и самих лордов, которых, собственно, ни в одной легенде не было, и всяческие диковинки вроде Сада Золотых Роз. Ну и творил он где-то век назад, в курортно-богемном Тейсенре, где на наркотиках сидел каждый третий, не считая каждого второго.
Хотя стихи у него и правда… завораживающие.
Как правителя я этого Эльгрена очень хорошо понимаю. Ему досталось, считай, готовое королевство. Большая часть правящих родов отдельных регионов давным-давно пресеклась (по сути, была вырезана войсками Империи еще в ту пору, когда местное население пыталось противиться воле захватчиков), экономические связи за несколько веков чужеземного владычества изменились. Да еще он сам – лидер восстания, поднявшийся из низов, младший сын какого-то не шибко знатного лорда, отправленный по законам Империи служить в заштатный гарнизон, где и получил необходимый военный опыт. Народ таких любит, но в данном случае надежды тех, с кем дрался в одном строю, Эльгрен оправдал. Потомки – да, подкачали. Минусы монархии…
Раньше всех мальчиков при рождении посвящали Эгерру, а девочек – Алайне. У нас даже в классе были две или три девчонки, над которыми в детстве обряд провели. Они еще медальоны показывали, круглые, с розой. Мальчикам были положены подвески в виде стилизованных мечей.
То есть, наши волки – сбежавшие из демонического зверница домашние собачки?
Какая прелесть. А ведь похоже. Я не раз говорила, что с точки зрения биологии существование некоторых тварей попросту невозможно. Чтобы создать принципиально новый вид или до неузнаваемости изменить существующий, природе необходимо не одно тысячелетие эволюции. Если эти создания не имеют к нашему миру никакого отношения… Что ж, это многое объясняет, даже если звучит бредово.
Против воли я улыбнулась. Если молодая крестьянка, внезапно обнаружившая, что беременна, представляется довольно легко – спасибо прочитанным в детстве историческим романам, – то парень, как-то поутру нашедший корзинку с младенцем и обязательной запиской (интересно, а если молодой папаша читать не умеет?) наверняка являл собой достаточно забавное зрелище. Хотя зря я ерничаю, помнится, один юный лорд ухитрился на женщине Иного народа жениться. Потом она покинула его и вернулась в свой мир – бывшим богам было тяжело жить среди людей. И молодому дворянину осталось только тосковать по ушедшей возлюбленной и воспитывать троих детей. Жена вернулась незадолго до его смерти и увела лорда с собой в Иной мир – связь с людьми далеко не всегда была для нестареющих прекрасных существ легкой интрижкой.
Странно, но собственных детей Иной народ не забирал на воспитание почти никогда.
Нет, профессор. Костяной мост не восстановить. Он рухнул за нашими спинами, навсегда отрезая изуродованную волшебную страну от нашего мира, – и, честно говоря, я только рада этому. Это место слишком искажено, и живым ему уже не стать. А в нас куда больше человеческого, чем кажется вам. Люди мы… Сколько можно доказывать, что мы люди? Но взгляд против воли скользнул по последним строчкам письма.
– Профессор, вы точно сошли с ума, – пробормотала я. Хотелось скомкать письмо и выбросить, пока его не увидел Дэй. Или просто – посмеяться вдвоем, написать вежливый и ни к чему не обязывающий ответ, после чего забыть исписанные четким профессорским почерком листы в одной из книг.
Но я была чистильщиком, а мы не разбрасываемся историями. Мы перебираем их как четки или кусочки мозаики, пока они не займут предназначенное только им место в мире. Значит, и эта до поры до времени ляжет в карман – как последняя граната, которую берегут на двоих, для себя и последнего врага. И, как последнюю гранату, ее не хочется пускать в ход.
– Что это? – вошедший в комнату Дэй подобрал отброшенное на другой край кровати письмо. – Плохие новости?
– Скорее, странные. Даже для нас.
Я люблю легенды. Они липнут ко мне, сколько себя помню, застревают в голове, вспоминаются к месту и не к месту. Предания Темных веков, собранные в истрепанную, на плохой бумаге напечатанную книгу, случайно попавшую мне в руки. Дорожные байки, которые рассказывали дальнобойщики и мотоциклисты. Со сказками в моем детстве была напряженка. Когда я ушел из дома, мое увлечение превратилось в подобие религии. Я искоса поглядывал на тормозящие рядом машины – так можно увидеть желающего скрыть свой истинный облик. Если приходилось ночевать в незнакомом месте, где были зеркала, старался забрызгать их мыльным раствором или исчертить завалявшимся в рюкзаке фломастером, чтобы
И сейчас меня прочили в герои одной из легенд. Восстанавливать равновесие мира, ага. Вытаскивать из-под корней дерева древний меч, облачаться в латы и идти на битву с чудовищем.
Почему-то мечты имеют свойство сбываться с опозданием лет на десять.
Хуже всего, что Рин была встревожена. Самый мерзкий вид тревоги – когда человек вроде бы посмеивается над своим беспокойством, но оно лежит под грузом ежедневных забот, как камень на дне ручья, не давая забыть о себе.
Я сел рядом с ней на кровать, обнял девушку за плечи здоровой рукой, пальцами загипсованной подцепил листки письма.
– Поправь, если я ошибаюсь, но, получается, он предлагает нам занять места этих древних духов?
– Похоже на то. Мне бы не хотелось обживать все эти покинутые дворцы, водить по лесу заплутавших путников или превращать красивых девушек в розы.
У Рин чеканный профиль сказочной королевы и две толстые косы, спускающиеся на плечи – на мою старую вылинявшую футболку. Когда она склоняет голову, в ушах тихонько позвякивают висячие серьги – те самые, что когда-то подарил я, с красными камешками и подвесками в виде птичьих перьев. Водить по лесу заплутавших путников ей точно не подходит. А вот собирать ожерелья из капель дождя и прятать забытые детские сны между страницами старых книг, чтобы повзрослевший человек однажды мог разыскать их, – вполне.
– Ну… Псовая охота на всяких мифологических тварей – тоже не предел моих мечтаний. Я вообще убивать не люблю.
Перед глазами почему-то возникает видение пробитой ножом коричневой куртки и желтый отблеск фонаря на мокром асфальте. Нож, кстати, я до сих пор таскаю с собой. Обычный нож с закосом под «настоящий армейский», такими были завалены почти все военторги. Пластиковая рукоять, прямое лезвие чуть длиннее ладони и не самая лучшая сталь. Штамповка. Сначала был дурацкий страх оставить полицейским орудие убийства – в сериалах это был верный способ проколоться, потом не расставаться с оружием вошло в привычку. Если тебя попытались отправить на свидание к предкам один раз, что мешает другому придурку повторить попытку? С тех пор мне приходилось несколько раз стрелять в людей, но почему-то именно тот случай вспоминается чаще коротких злых перестрелок.
Рин не знает до сих пор. Она приняла бы меня любым, просто теперь мне не нужны слова. Достаточно обнять ее, и мир приходит в норму. Я отгоняю непрошеных призраков и заканчиваю фразу:
– Еще меньше мне нравится идея закалывать волосы резными шпильками из костей убитых врагов и брать на ложе всех понравившихся женщин… Тебя не смущает, что мы обсуждаем теорию, основанную исключительно на фольклоре?
– У нас работа такая – верить в то, что для других не существует.
А ведь она права на все сто.
– А если бы не надо было обживать дворцы и морочить путников? Ты бы согласилась на такую жизнь?
Пытаюсь представить себе бессмертие. Задачка покруче, чем нарисовать бесконечность – давным-давно, во время какого-то психологического теста в школе. Хотя, если все эти Фэйлианы, Гэллены и Заэли все же погибли, не такое уж оно стопроцентное, это бессмертие.
Почему-то от этой мысли стало легче.
– Не знаю. Мы ведь оба видели костяной мост, Дэй.
Оба. Если волшебная страна – правда, то правдой может оказаться и все остальное. Вопрос только в том, верить или не верить.
Серьезный вопрос, между прочим. Наша вера может многое.
– А, так это не аргумент. Стэн, может, тоже увидел бы, окажись он с нами.
– Стэн старше нас. И внешне совсем не похож. Знаешь, полковник недавно сказал, что мы будто принадлежим к одному народу.
– И как ты думаешь, сколько в мире еще таких, как мы?
– Не знаю. Не может быть, чтобы все они были чистильщиками. У судьбы слишком много окольных путей.
– Не все, конечно. Должны же были раньше откуда-то браться деревенские ведуны, ведьмы, шаманы. Обычные люди с магическим даром, без примеси Иной крови. По сути, они делали нашу работу – изгоняли всякую пакость, пришедшую из-за грани, и закрывали за ней дверь.
Интересно, сколько еще нам ворожить? Если б можно было собрать всех чистильщиков да и запечатать одним махом все прорехи в мироздании, из которых лезет непонятное, необъяснимое, не имеющее названия, было бы здорово. Я представил себе, как толпа народу в потертом камуфляже собирается на лесной поляне, окруженной вековыми деревьями, становится в круг, кто-то благообразный и бородатый выходит в центр, воздевая к нему тяжеленный резной посох… Или проще какую-нибудь старую винтовку со склада утащить? Так вот, еще нужны заклинания на каком-нибудь певучем древнем языке, пучки душистых трав, чтобы кидать их в костер.
Не мое совершенно. Моя магия таилась на перекрестках пустынных трасс и в пыльных углах опустевших домов. Мои призраки обычно рассекали на шикарных машинах – или на убитых в хлам грузовиках, – губили автостопщиков, пророчили смерть встречным водителям, и их саваны пахли не погребальными цветами, а бензином и дорожной пылью.
Нет. Даже если от нас зависит чуть больше, чем мы привыкли думать, одними замшелыми заклинаниями делу не поможешь. Пора изобретать что-нибудь новенькое.
Еще бы знать – что.
Не знаю, откуда взялся обычай украшать ворота кладбища еловыми ветками. Этому должно быть какое-то объяснение, древние наверняка припасли для такого случая примету-другую, но, сколько себя помню, никто так и не смог объяснить, почему нужны именно еловые ветки, а не, скажем, березовые. Не украшение места захоронения и не попытка почтить память усопшего. Скорее уж похоже на защиту живых от ушедших за грань. Может, все дело в том, что еловые ветки колючие? И спросить не у кого.
За оградой кладбище больше похоже на неухоженный парк. Несколько заасфальтированных в незапамятные времена дорожек убегают вглубь территории, но между могил змеятся десятки тропинок. За кустами худо-бедно успевают следить, но к некоторым старым могилам не подобраться. Дэй не выдерживает, достает нож, чтобы срубить несколько самых длинных веток, почти скрывших ближайший к нам невысокий памятник. Я присоединяюсь к нему: от загипсованной левой руки мало толку. Нашим взорам предстает изъеденный дождями серый камень и черно-белая фотография женщины лет пятидесяти. «Киинара…» – а вот фамилия стерлась, ясно только, что она оканчивалась на «тен». Мы часто забываем о мертвых. Это они о нас помнят.
– Можно поискать в архиве, – говорю я, оттаскивая в сторону срезанные ветки. – У них должны сохраниться старые планы кладбища, там эта могила, скорее всего, отмечена.
– Да все приводить в порядок надо, – Дэй отирает ладонь о джинсы и прячет нож, – а то некоторые памятники скоро не опознаем. Сама знаешь, как это было: там жену похоронили рядом с мужем, умершим десять лет назад, но не успели поставить нормальный могильный камень, здесь местечко по большому блату вышибли полуофициально. Документация – это большая ложь, Рин. Очень большая.
Я вдруг задумываюсь о том, что сам Дэй вполне мог быть официально признан умершим. Не знаю, после скольких лет пропавших подростков раньше переставали искать и сдавали дело в архив, да и архивы те наверняка стали пылью с началом Ржавчины. Но от самой мысли, что кто-то посмотрел на фотографию черноволосого мальчишки, поставил отметку красным карандашом и спрятал папку в коробку с десятком других коротких судеб, становится жутко. Одна галочка против твоей фамилии – и тебя уже нет в живых, хотя ты дышишь и ходишь по земле.
– Но тебе удалось ее перехитрить, да?
– Ничего хитрого в этом не вижу, – Дэй улыбается, ломая зловещую иллюзию. – Все как в сказках: смени имя – и станешь другим человеком, а погоня пойдет по ложному следу. Это не смерть, Рин. Прежнее имя, документы, прошлое… Это шелуха. Змея сбрасывает кожу, но при этом остается змеей. И у меня нет никакого желания изживать в себе пацана, читающего приключенческий роман на замусоренном пляже. У меня его мечты, его привычки, его шрамы. Хотя нет, шрамов теперь побольше. Идем дальше? Нас ждут.
Это не метафора. Действительно ждут.
Сколько лет этой липе? Возможно, ее посадили еще при основании кладбища. Сейчас она почти сбросила листву, и тонкие ветви, будто прорисованные на бледном осеннем небе, качает ветер. Нам сюда.
У корней липы – девять могил, девять одинаковых памятников, как в воинских мемориалах. Нижние ветки осторожно прикасаются к серому камню – так мать гладит по голове задремавшего ребенка, боясь разбудить.
– Привет, ребята, – тихонько шепчу я.
У чистильщиков не бывает настоящих могил – если мы погибаем, наши тела сжигают, а прах развеивают над отвоеванными у небытия территориями. Раньше это было мерой предосторожности, все почему-то боялись, что из «проклятых мест» можно притащить какую-нибудь заразу, а сейчас, по-моему, переросло в ритуал. Не дай боги, однажды людская молва превратит в духов-хранителей поселков, городов, лесов.
Так что все захоронения здесь – кенотафы. Но они все равно нужны людям. Наверное, даже не столько живущим сейчас – они помнят и так, – сколько тем, кто придет после нас.
– Привет, Лайса, – Дэй склоняется над могильной плитой, отбрасывая с нее сухие листья.
Лайса Найе. Старинное имя – так могли бы звать героиню сентиментального романа – и чуть ли не самая распространенная в северных регионах фамилия. Вместе звучит так, что хочется произнести в одно слово. Лайсанайе. Лайса-Лягушонок.
Она была похожа на оживший карандашный набросок, сделанный стремительной рукой: хрупкая, почти мальчишеская фигурка, серые большие глаза, пепельные волосы, заплетенные в тоненькие косички. Про себя я называла Лайсу Нарисованной Девочкой. Не помню, кто и за что прозвал ее Лягушонком. Наверное, из-за невысокого роста и «лесного» камуфляжа, который всем нам выдавали. Было у нее еще одно прозвище, которое Лайса не слишком любила, – чудо в берцах. К началу Ржавчины ей уже исполнилось девятнадцать, но из-за своей хрупкости она казалась младше. Да и вообще принадлежала к породе вечных детей. Наверное, поэтому мне хотелось ее опекать.
Самая страшная смерть на моей памяти. Из очередного рейда – это была вылазка на гидроэлектростанцию – Лайсу принесли на плащ-палатке бойцы. Бледная, осунувшаяся, она поминутно захлебывалась кашлем и сплевывала окрашенную черной дрянью тягучую слюну.
– Там камень был, черный, мне по пояс, Рин, представляешь? Из-за него все в каком-то дерьме вроде черного инея. Я хотела его с места своротить, а он таять под руками начал. Я тогда нажала покрепче – и он совсем растаял, ничего не осталось. Там теперь чистое место, совсем чистое. Я, когда поправлюсь, тебе покажу.
Злой камень, но я сильнее, а?
Место и правда оказалось чистым, и с большими предосторожностями электростанцию удалось запустить. Вот только Лайса так и не показала мне, где нашла «злой камень». Она умерла через несколько дней после рейда, так и не выкарабкавшись из зыбкого беспамятства. Негромкий вскрик – скорее удивления, чем боли, – и вытянувшееся на лежанке из веток худое тело.
Разросшийся рабочий поселок возле электростанции все чаще называют Лайсой, но мне при этом все равно вспоминаются коротенькие пепельные косички и замызганные фенечки на тонких запястьях.
Спи, Лайса. Спи, девочка.
Я достаю из кармана поминальный колокольчик – автоматную гильзу с металлическим шариком внутри. Горлышко сплющено так, чтобы шарик не выпал, но не до конца, чтобы не заглушать звук. В специально пробитые дырочки пропущена леска, на свободном ее конце – скользящая петля – не перетягивать же живую ветку узлами. Лайсе бы понравилось. Петля затягивается, колокольчик глухо брякает, касаясь памятника. На ветках повыше качаются еще несколько, только гильзы уже потеряли блеск.
Этого не было до нас, это только наше. Обычай чистильщиков. Обычаи вообще странная штука, человечество обрастает ими быстрее, чем днище корабля ракушками, но чистильщики, кажется, могут дать фору всем остальным.
Кир Саранер. Совсем другая смерть. Он возвращался из рейда с группой – несколькими чистильщиками и небольшим отрядом. Объект попался сложный, парни были выжаты досуха, но довольны – как и положено людям, без потерь закончившим опасное и нужное дело. По дороге их обстреляли – это случилось еще в то время, когда на задании ты рисковал получить пулю в ответ. Не все сразу поняли, что собой представляют «проклятые места», среди мародеров находились придурки, уверенные, что чистильщики приносят из своих вылазок какие-то несметные сокровища, не принадлежащие этому миру. А дальше срабатывала типичная бандитская логика: не хочешь рисковать своей шкурой, чтобы получить желаемое, отбери у другого.
Кир, молодой рабочий со сталелитейного завода, дрался наравне со всеми – ему даже мысль не пришла поберечь свою голову для работы чистильщика. Да и предложи кто поберечься, наверняка недосчитался бы зубов: уж больно вспыльчив был здоровяк Кир. Погиб в перестрелке, как рядовой боец.
Еще одна история, еще один колокольчик.
Самый старший из знакомых мне чистильщиков – Митт Торси. Ему подкатывало к шестидесяти, и он всегда работал один. Некоторые замашки заставляли заподозрить в нем диверсанта на пенсии, но о себе он рассказывал крайне мало и неохотно. Но именно он научил Дэя стрелять с двух рук. А на вид неприметный пожилой мужчина в толстых очках. Всем автоматам предпочитал старенькую винтовку. Мог развести костер в сырую погоду, мог спрятаться так, что его нельзя было разглядеть с двух шагов.
Он не вернулся в лагерь к назначенному сроку, на его поиски отправили группу – и та обнаружила Митта под кустом недалеко от района зачистки. Мертвого, но со спокойной улыбкой на лице. Сердечный приступ, как со знанием дела определил кто-то из медиков. Мы до сих пор не знаем, было ли это подлым прощальным подарком проклятого места, или организм немолодого уже человека просто не выдержал таких нагрузок.
После этого случая чистильщикам строжайше запретили работать в одиночку.
Дальше идут незнакомые имена. Часто люди с отдаленных баз хотят, чтобы и у их товарищей было место, куда можно принести цветы и свечи. Подозреваю, однажды здесь построят большой мемориал. Но лучше бы ему быть поменьше.
Айлесин Хаор. Судя по выбитым на памятнике датам, двадцать пять лет. Каким он был? Воображение почему-то рисует светловолосого юношу, похожего на менестреля из легенд. Мягкие кудри до плеч, перехваченные хайратником, и прозрачно-синий, как весеннее небо, взгляд.
Это тебе, брат, – неузнанный, незнакомый, но все равно – брат. По дару и оружию.
– Ты все думаешь о том письме? – Дэй обнимает меня здоровой рукой. – Брось. Так ли это важно?
Думаю. Не могу не думать. Смотрю на могильные камни и гадаю, почему нам посчастливилось выжить, а им – нет. Везение или некая судьба, сохранившая нас для чего-то важного? И есть ли та судьба – или все это просто бред уставшего сознания, который разлетится осколками, стоит только взяться за настоящее дело? Во сне все тоже кажется правильным, логичным и взаимосвязанным – пока грезы не сожжет дневной свет.
– Я думаю о том, сможем ли мы остаться собой.
Нигде не говорится, какими мы нужны миру.
Тонкие пальцы на моем плече сжимаются крепче. Ему тоже страшно. Что останется от нашей любви, от этой скорби над пустыми могилами, от пыли пройденных дорог, от электрического импульса первого прикосновения, от сказок в полутьме комнаты? Что вообще происходит с душой и сознанием человека, когда он становится воплощением некой силы?
– Остается надеяться, что миру мы нужны людьми.
Боги уже выронили его из рук.
–
–
–
–
–
–
–
–
–
–
Спортзал на Базе, переоборудованный из какой-то подсобки в подвале, был для нас маловат. Да и не будешь же на каждую тренировку мотаться на работу, тем более если смена не твоя. Поэтому тренироваться мы обычно ходили в спортзал одной из школ – по вечерам, когда дети уже расходились по домам. Ученикам так никто и не сказал, что их школу облюбовали чистильщики. Иначе, боюсь, особо любопытных пришлось бы вылавливать по коридорам и снимать с окон.
Из запертой кладовки извлекались мишени для метательных ножей, многократно штопанные боксерские груши, понемногу стекался народ – кто в привычном камуфляже, кто в гражданке. Все тренировки обычно вел Стэн, благо уровень подготовки позволял. Иногда он приводил откуда-то молчаливых людей в форме. Они учили нас необычным приемам и почти никогда не представлялись.
Программу тренировок для Дэя мы составили вместе со Стэном. Сросшуюся руку надо было разрабатывать и при этом – не перестараться. Нагрузки увеличивали постепенно, и теперь, спустя три месяца после ранения, Дэй почти восстановил былую форму. Стэн подумал – и разрешил провести спарринг.
Я прислонилась к стене, вертя в пальцах один из метательных ножей. Три успела отправить в мишень, еще два лежат на облупленной табуретке, невесть как попавшей в спортзал, а один так и не могу выпустить. Ножи – недавний подарок Дэя. Он умеет выбирать вещи, с которыми сложно расстаться. В ближайшее время я вряд ли смогу взять их на задание, хочу получше с ними освоиться. Но – нравятся, ничего не могу с собой поделать. Мама вечно ругала меня за привычку крутить в руках карандаш или длинную шпильку, перебирать бусины браслета – ее это раздражало. Хотя большинство известных мне людей – тоже. Знала бы мама, что однажды займет место карандашей и шпилек.
За здоровье Дэя я была спокойна, руку он все еще берег, но куда больше меня беспокоила его гордость. У него нет и никогда не было какого-то комплекса, желания быть лучшим. Даже среди чистильщиков нашей Базы попадались и более одаренные рукопашники, и более меткие стрелки. Но сегодняшняя тренировка – это что-то вроде финального теста, который он сам себе назначил. Последняя проверка собственного тела, его реакций и инстинктов.
И убеждать в том, что это всего лишь один из многих спаррингов, бесполезно. Не тот характер.
Партнером для Дэя Стэн выбрал Кэла, одного из наших чистильщиков. Кэлу лет тридцать пять – сорок, он сухощавый и жилистый. Кажется, бывший спортсмен. Чем-то он таким занимался, то ли и правда рукопашным боем, то ли какими-то экзотическими единоборствами. Таких обычно в грош не ставят молодые громилы с бычьими шеями и железными бицепсами – за что и платят высокую цену. В зависимости от серьезности драки и намерений такого вот дяденьки в возрасте. У Кэла льдисто-голубые глаза, он почти всегда слегка улыбается – то ли школьный учитель, то ли художник. А еще у него длинные волосы – не такие длинные, как у Дэя, просто тяжелый русый хвост до лопаток. Это тоже вводит в заблуждение тех, кто Кэла видит без формы.
– Ну что, поехали? – буднично уточняет Стэн. Противники, уже успевшие размяться, переступают босыми ногами по застеленному матами полу. Командир отходит в сторону и коротко бросает: – Бой.
Рукопашный поединок профессионалов по-своему красив. Для того, кто понимает, конечно. Красив скупостью резких движений, отточенностью, лишенной той акробатики, которую любят показывать в кино. Не знаю, кому пришло в голову сравнить его с танцем: слишком рваный ритм, слишком много хищного проступает в повадках бойцов. Собственно, только в спортзале можно увидеть красоту боевых искусств. Настоящий бой короток, жесток и грязен, там отступают в сторону спортивные правила и идут в ход ножи и запрещенные приемы. А уж содранные костяшки пальцев, выбитые зубы, сломанные носы и наливающиеся предгрозовой синевой гематомы… Море эстетики, ага. Мерить шагами только двоим видимый круг. Вцепиться в противника. Вывернуться из захвата. Попытаться зайти за спину. Это не «затейливая вязь движений», как любят писать в романах, скорее, так движется кисть художника, оставляя на холсте резкие мазки.
– Все, хватит, хватит, – Стэн прервал спарринг, – вижу, что можешь. Молодец.
Дэй только хмыкнул, привычным движением перебрасывая на плечо косу.
– Что, неплохо для шпаны, а, Стэн?
– Неплохо, – вернул ухмылочку Стэн. – По всем статьям неплохо. Думаю, сержантом в армии ты бы уже стал.
Они все стояли и смотрели. Побросав свои дела, забыв про тренировку. Заняли старые школьные стулья, скамейки, прислонились к стенам. И смотрели, как мы с Кэлом выплясываем. Рин замерла с ножом в руке. Я даже не заметил, что стал центром общего внимания.
На дружескую подколку Стэна отвечать не стал. Я пытался понять, что же не так с окружающими меня людьми. Нет, это не чувство опасности решило врубить в голове красную лампочку. Просто что-то изменилось в тот момент, когда мы остановились.
Люди расслабились, вот что. Успокоились. Поняли, что все в порядке.
Я вдруг со стыдом понял, что не знаю по именам всех находящихся в зале.
Дэй, ну ты и придурок. По всем статьям.
Они за тебя беспокоились. Есть такое слово – «свои», и тебе, кажется, пора его выучить, раз уж за шесть лет не дошло. Написать жирным маркером на листе бумаги, приклеить над кроватью и каждое утро перечитывать. Лучше – раз по десять.
Кажется, что-то такое отразилось на моей физиономии, потому что Рин почти подбежала ко мне, остановившись лишь затем, чтобы положить нож. Нет, я, конечно, свою девушку и с ножом могу обнять, но техника безопасности – прежде всего.
– С тобой все в порядке? Может, мы поторопились?
Я хотел было ответить, что лучше некуда, но подумал, что это как-то криво прозвучит.
– Да так. В очередной раз снизошло озарение, которое у нормальных людей обычно не ждет до двадцати трех. Потом расскажу.
А ведь действительно, долго до меня эта простая истина доходила.
Шпана? Была портовая шпана, да вся вышла. И теперь уже не поймешь, когда. То ли когда вместе с Рин в первый раз проснулся, то ли когда чужих детей на руках тащил. А может, Стэн часть дури из башки вымел.
Замашки, конечно, остались. Стволом перед носом махнуть, если человек слов не понимает. Подначить кого-нибудь на спор.
Но именно что замашки. Шутки. Маски.
Оригинальное у тебя взросление, парень. Очень.
…
–
–
–
–
Я тряхнул головой – осколки воспоминаний разлетелись зеркальным крошевом. Больно режущим, почти ледяным. До
Как раз ночи будут подходящие – непроглядные, черные, без единого проблеска. Говорят, в такие ночи ушедшие стоят за твоим плечом. Но они и за гранью – свои.
– Вернулись! – выкрикнул кто-то из бойцов, увидев нас во дворе штаба. В принципе, сюрпризом эта новость не должна была стать: Дэя окончательно признали годным к работе чистильщика пару дней назад, а новости на Базе расходятся быстро. Но народ побросал свои дела, и возле нас быстро собралась небольшая толпа.
– Зараза! Живой-здоровый! – Кайлан, наш водитель, мужик медвежьих габаритов, радостно сгреб Дэя в охапку. – Я знал, что ты выкарабкаешься.
– Все знали, – улыбнулся Дэй, – кроме меня.
– Ты мне дурака не валяй, – Кайлан попытался отвесить моему любимому дружеский подзатыльник, Дэй привычно увернулся. – Не знал он, видите ли, выживать ему или ласты склеить. За тебя вся База кулаки на удачу держала, от оружейки до штаба. Если что, с того света бы достали.
– Не сомневаюсь.
– Да кому он там нужен? – вмешался подошедший Стэн, – с извинениями бы вернули, через месяц, когда стражей мира мертвых достал.
Грянул хохот.
– С возвращением, – уже серьезно продолжил командир, – у нас с полковником есть для вас задание.
Большой стол для совещаний, но рядом с ним всего несколько стульев. Россыпь документов с дырочками от скоросшивателей, пожелтевшие планы.
– Убежище?
– Да, под старым исследовательским институтом. Оно не такое уж большое – чтобы сотрудники могли пересидеть бомбежку в случае войны.
– То есть, нам двоим вполне по силам? – уточняю я. Не самая лучшая идея – опять тащить Дэя под землю.
– Да, – кивает полковник, – там можно устроить неплохую перевалочную базу, если верить старым планам.
То есть, на деле там может оказаться пустое полузатопленное помещение или вообще заросшая низина, потому что перекрытия обрушились. Бывало и такое.
Я бесцельно расчерчиваю чистый желтоватый лист геометрическими фигурами.
– Сколько даете на сборы? – иногда я завидую Дэю, точнее, его чувству времени. Часов у него никогда не было, и теперь он принципиально не хочет ими обзаводиться. Подозреваю, просто потому, что не любит никаких украшений и кожаный ремешок на запястье воспринимает как ненужную побрякушку. Да что там, Дэй даже цепочку с жетоном при первой же возможности вешает на гвоздь у зеркала, на котором обычно висит кольцо с запасным ключом.
– Часа три, – подсчитывает полковник, пока я сворачиваю карту с карандашными пометками. Мысленно прикидываю порядок действий: сначала – на склад, за сухпайками, потом – в оружейку за патронами. Узнать, кто из водителей подбросит до границы разведанных территорий. Еще раз проверить рюкзаки и – особенно – аптечки. Есть в нашей работе такой краткий миг, когда задача уже ясна, но дорога еще не легла под ноги. Чувство натянутой где-то внутри струны, звенящей под ветром. Наверняка это каждый испытывает, просто все по-разному объясняют.
Мы выходим из штаба и сразу же замечаем, что у гаража толпится народ. Людей на Базе всегда много, но обычно они заняты своими делами. Те, кому нечего делать, собираются в небольшие группки, болтают, курят, сидя на ступеньках или привалившись к стене. На стихийный митинг сборище, конечно, не тянуло, так, человек десять. Все-таки разгар рабочего дня.
Ворота гаража были распахнуты настежь. Кайлан держал за запястье мальчишку лет пятнадцати – шестнадца ти. Рыжего, встрепанного, в грязной серой ветровке и линялых джинсах. Парень уже не пытался вырываться, только зыркал на окруживших его мужчин из-под разлохмаченной челки – не хуже пойманного волчонка.
– Как ты тут оказался? – видимо, не в первый раз вопросил водитель.
– Подозреваю, пробрался в городе в одну из машин, – хмыкнул Дэй, подходя ближе. – Ну, я бы так на его месте сделал.
– Пацан, ты откуда?
– Из Столицы, – буркнул мальчишка.
В толпе бойцов кто-то присвистнул. Ох, и огребут сегодня парни, дежурившие на воротах… Хотя, скорее всего, дело не в них – это недосмотр охраны столичного склада.
– Родителей не жалко? Они тебя небось обыскались.
– Я сирота, – с вызовом отозвался подросток, – из детдома.
– Ну и что ты тут забыл, столичная птица?
– Я хочу стать чистильщиком.
Собравшиеся заржали.
– Парень, сейчас не то время, чтобы всех подряд под ружье ставить. Учился бы спокойно, а мы уж как-нибудь разобрались…
– Почему? – спросил Дэй. И повторил, когда понял, что за общим гулом голов его не услышали: – Почему хочешь стать чистильщиком?
Еще один настороженный взгляд.
– Да что с ним разговаривать, отвести в штаб, выяснить, откуда это чудо, созвониться со Столицей и первым же грузовиком – обратно.
– Не скажет, – покачал головой Дэй. – Ничего он нам не скажет, ни про детдом, ни про себя. Не та порода. И все же, парень, почему?
– Хочу настоящего… – он не успел закончить фразу или не захотел. К нам подошел Стэн.
– Прекрасно, что ты максималист, парень, – командир оперся на капот внедорожника, – вот только для нашей профессии этого, увы, маловато.
– А что еще нужно? – с вызовом вскинул подбородок рыжий. Я даже залюбовалась на миг – сейчас с мальчишки можно было рисовать героя старого приключенческого романа. Именно такими должны быть юные рыцари или моряки.
Взгляд Стэна абсолютно не вязался с расслабленной позой – цепкий и внимательный… Нет, не как прицел, а как сканер.
– Для начала тебе предстоит встретиться с полковником. Как ни крути, а он здесь главный.
Спектакль. В том, что касается чистильщиков, полковник прежде всего посоветуется со Стэном, это знают все на Базе. То, что происходит сейчас, – попытка привить парню понятие о дисциплине, чтобы осознал серьезность происходящего.
– Если он согласится, мы позволим тебе остаться. Будешь работать, скажем, на складе. Школа в городе есть, так что оставшийся год или два тебе придется доучиться. Утром – на учебу с попутной машиной, потом – сюда. А мы пока посмотрим, что из тебя выйдет. Готов?
– Готов, – снова вскинутый подбородок, светлые глаза смотрят прямо и дерзко. – Хоть прямо сейчас.
А гонору… Хороший мальчишка. Мне определенно нравится.
– Тогда запоминай наши правила…
– Не поворачивать назад? – парень подался вперед, не обращая внимания на Кайлана, продолжавшего придерживать его за руку Интересно, откуда он знает? Не то чтобы мы делали тайну из своего кодекса, но почему-то за пределами нашего круга о законах поведения на неисследованных территориях знали немногие.
– Для начала – не общаться с начальством на голодный желудок. Разговор может затянуться. У тебя есть имя?
– Эрн Леттей.
– Будем знакомы, Эрн Леттей. Я Стэн Анхарт. Если тебе повезет и ты станешь чистильщиком, я буду твоим командиром. Ну, или не повезет, это с какой стороны посмотреть. Идем. Пока не штаб, а в столовую.
Прямо сцена из военного боевика. Ох, не расхохотаться бы – весь спектакль Стэну испорчу. Первую премию на ежегодном кинофестивале ему и так не получить, а жаль. Шикарный вышел бы сержант из пропагандистского фильма про крепкую армейскую дружбу.
– Все, шоу окончено, – обратился Стэн к собравшимся, – продолжение будет завтра или послезавтра у штаба.
Вернемся – надо Стэна попросить, чтобы палку не перегибал. С него станется устроить для Эрна самое настоящее принятие присяги с клятвой на каком-нибудь сувенирном кортике.
Тишина многолика. Это я понял еще в годы бродяжничества, а саму фразу вычитал в книжке с оторванной обложкой, которую кто-то забыл на сиденье междугородного автобуса. На пустой трассе ночью тишина одна, в комнате заброшенного дома с выбитыми окнами – другая. О разных видах тишины я могу писать трактаты и читать лекции. Может, и правда стал бы читать и проповедовать – пассажирам в грязных электричках и на вокзалах, случайным попутчикам на трассе. Это в шестнадцать кажется, что ты одинок и непобедим. Так-то от одиночества крыша начинает ехать капитально, кто его знает, что к двадцати годам случилось бы. Встречал я дальнобойщиков, которые с собой в дальние рейсы живность брали. Кошек всяких, хомячков в маленьких пластиковых клетках, крыс. Просто чтоб живое существо рядом было. Я вроде как болтать не люблю, но автостопщика язык спасает. Говорили раньше: раз хочешь по стране на чужих машинах кататься, учись либо эти машины угонять, либо молоть языком без остановки на любые темы. На любые у меня не получалось, зато всякие байки – страшные и смешные – в памяти застревали столько, сколько себя помню.
Так вот, Ржавчина – это еще целая куча разновидностей тишины. Бывает тишина затаившаяся, когда не знаешь, что сейчас случится: то ли балка на башку свалится, то ли какая тварь на спину прыгнет. А то и вообще – обернешься, а там пейзаж уже другой. Бывает – мертвая. Это когда ничего неприятного нет, просто люди здесь когда-то погибли. Но эту вроде все распознают, не только чистильщики. Уж очень здорово она на мозги давит. Бывает тишина лживая – это когда тебя все вокруг пытаются убедить: да все нормально, нет здесь ничего, иди мимо, не волнуйся. И бывает тишина-пуля в полете. Эта в мозг ввинчивается так, что аж в ушах звенит. Как будто где-то высоко твой шанс на тоненькой веревочке висит, и эту веревочку медленно так лезвием гладят, по волоску снимают.
Короче, проще перечень составить, чем объяснить.
И бывает тишина-перед-заданием. Это когда невидимую границу между обжитой территорией и неисследованной зоной уже перешел, но ничего странного еще не произошло. Вроде только что с водителем болтали, шутили – и как отрезало. Ничего за спиной, двигаться только вперед можно. Конечно, хотелось бы приукрасить: птицы смолкли, ветер стих, и только шорох наших шагов по старому шоссе… Да ну, какие тут птицы. Те, что есть, поближе к городам держатся – там хоть еда есть. Ветер на месте – шуршит посеревшей листвой.
По-моему, позапрошлогодней. Под ногами ее тоже предостаточно – асфальта не видно. Исследовательский институт находился за городом – уж не знаю, что они там исследовали, что их предпочли подальше от жилых кварталов сплавить.
Где-то через километр – съезд с дороги. Прямо представляется аккуратная машинка кого-то из профессоров, сворачивающая под тень деревьев. Кстати, если бы не дорога, мы бы по району могли плутать о-очень долго. На задании ведь как иногда бывает: шел по лесу, впереди – забор. С одной стороны забора лес, с другой – тоже лес. Что огораживали, уже и не поймешь, а забор остался. Но это там, где леса нормально растут. Этому району не повезло, деревья сохнут. Шесть лет прошло, все никак не восстановится. А когда-то здесь и базы для туристов были, и лагеря детские, я где-то в караулке рекламный плакат видел. Чуть дальше на север не пойми что творится, там вообще лес высох. Весь, целиком, не отдельные деревья, как здесь, одни стволы как спички стоят. Пришлось как-то посмотреть издалека.
Порядок движения мы выбрали несколько странный для того, кто ни разу не работал с чистильщиками, но привычный для нас. Рин идет по одной стороне дороги, я по другой. Мы не теряем друг друга из виду, но оставляем пространство для маневра – на всякий случай. Я смотрю на нее– на черную длинную косу, переброшенную на плечо, на затянутую в камуфляж стройную девичью фигуру – и вдруг начинаю жалеть, что мы не на прогулке. Но такие мысли лучше гнать подальше. Нельзя думать о том, что осталось за порогом Ржавчины. То есть, можно, конечно, но не на задании. А то уйдешь в лирику: где бы мы работали, на какие фестивали ездили бы с друзьями. Нельзя о таком долго думать. Здесь каждый человек – как последний рубеж. И общий, и свой собственный.
Расположенный наверху исследовательский институт превратился в развалины, а вот бомбоубежище уцелело. Правда, пришлось повозиться с поиском входа и даже немного покопать начавшую подмерзать землю. К счастью, складные саперные лопатки у нас всегда с собой. Первая дверь с вентилем, закрывавшая спуск в бомбоубежище, исчезла неизвестно куда, лестница оказалась полузасыпана. Бетонные ступени едва можно было различить под слоем намытой дождями земли и опавших листьев. Под ними скрылись даже горы битого кирпича, оставшиеся от разрушенного здания. В принципе, пролезть не так сложно, но мы не пожалели времени, чтобы расчистить проход, вытащив кирпичные обломки. Лучше держать пути отхода свободными. Как говорит Дэй, никогда не знаешь, с какой скоростью придется драпать. Лестница заканчивалась еще одной дверью, на этот раз надежно запечатанной. С ней пришлось повозиться – за механизмом никто не следил шесть лет, а на площадку стекала дождевая вода, и земли к порогу нанесло довольно много. Впрочем, промелькнула мысль, если бы он оказался идеально смазан, нам как раз нужно было бы хватать рюкзаки и сматываться отсюда. До следующего года. А лучше вообще вернуться через пару лет и с толпой чистильщиков.
– Говорят, здесь освещение самое примитивное, – негромко говорю я, – покрутил ручку – лампочка загорелась.
– Проверим. Если, конечно, внизу не потоп.
Не потоп. Луч фонаря мазнул по полу, но на нем лишь несколько луж. Можно спокойно спуститься и осмотреться.
Генераторную находим сразу. Дверь – обычная, деревянная, у нас дома такие же стояли – висит на одной петле. Дэй осторожно открывает ее, прислоняя к стене, я держу пистолет наготове – на случай неприятных неожиданностей. Но в тесной, не больше кладовки, комнатке – лишь переплетение труб, убегающих из одной стены в другую. Каким-то чудом среди них находятся нужные ручки и тумблеры, и в убежище вспыхивает свет. Впрочем, «вспыхивает» – чересчур громкое слово. Неяркие лампочки горят через раз, в углах по-прежнему темно. У стены лежит затоптанная кем-то синяя форменная куртка. Больше никаких следов того, что здесь когда-то были люди.
Убежище небольшое. В нем предполагалось пересидеть пару бомбежек, а не выживать долгие годы. Несколько туалетов и душевых (воды, естественно, нет, она должна была поступать из городского водопровода, да где теперь тот водопровод и тот город), кладовки с небольшим запасом армейских сухпайков в зеленых пластиковых контейнерах. Интересно, для чего его можно приспособить? Прав полковник, разве что в качестве перевалочной базы для рейдов в неисследованные районы.
Большая часть дверей заперта, но у нас есть комплект ключей. Когда-то их делали стандартными – чтобы можно было открыть двери любого убежища в любом конце страны. Конечно, к замкам они подходят со скрипом – то ли потому, что все-таки не родные, то ли просто замки нуждаются в хорошей смазке.
В конце коридора – конференц-зал. Или что-то вроде него: длинный стол, сложенные у стены стулья, зеленая доска на дальней стене. Слева от нее – радиорубка.
– Интересно, зачем им весь этот официоз? – на пыльном столе вполне можно было бы написать свое имя, если бы нашла такая блажь. – Лучше бы койки в несколько рядов поставили.
– Не знаю, – Дэй пожимает плечами, – хотелось пафоса, как на правительственных убежищах с плакатов и картинок?
Радиорубка по размерам еще меньше генераторной. И поначалу мы не понимаем, кто и зачем втиснул в крошечное помещение еще одну дверь. Причем втиснул так неудачно, что, открываясь, она неизбежно упрется в кресло радиста. Аппаратура давно вышла из строя, и ее вряд ли будет возможно реанимировать. Несколько глубоких трещин прорезали потолок, сквозь них сочится вода, но вроде бы на голову обвалиться ничего не должно. Все так, как и должно быть. Мертвая электроника в пустом отсыревшем убежище. Вот только дверь эта… Деревянная дверь, словно бы небрежно врезанная в темно-зеленую стену. И висячий замок в петлях. Облупившаяся белая краска. Под ней – я осторожно отколупнула чешуйку – более старый слой, но тоже белое.
Самая обычная дверь. Не считая того, что ей здесь совершенно не место.
Любой человек на нашем месте обязан был уйти. Не в панике убежать, а именно спокойно и без резких движений выбраться из убежища – и только потом бежать. После чего вызвать специалистов. А специалисты – это мы, нам звать некого. Мы отвечаем за безопасность людей, которые будут здесь работать. И обязаны проверить все.
– Открываем? Ключа на этот случай у нас точно нет.
– А нам и не нужно, – Дэй приподнимает замок, и становится ясно, что дужка не защелкнулась.
Дверь распахивается без ужасающего скрежета – так, негромкий скрип. За ней обнаруживается решетка, как в обычных подвалах. Место замка занимает грубый шпингалет. Не приржавел, легко сдвинулся с места. По ту сторону – небольшая площадка и уходящая в темноту лестница. На стене горит одинокая лампочка.
– Интересно, – луч фонаря Дэя скользит вниз, кусками выхватывая из темноты нижнюю площадку, но понять, спускаются ли ступеньки еще ниже, нельзя. – Это на какую же глубину тут закапываться решили?
Впрочем, беззаботность эта наигранная. Я прекрасно знаю, что он настороже. И ни капли не верит в то, что в убежище обнаружился еще один ярус, да еще и с таким странным входом.
Дэй делает шаг, собираясь спуститься вниз. Меня буквально парализует ужасом. Неет, я туда не полезу. И его не пущу.
– Уходи оттуда. Немедленно.
– Я должен проверить.
– Уходи. Живо!
Не знаю, что там написано у меня на лице, но Дэй подчиняется. Я почти отпихиваю его от двери, закрываю решетку и дергаю некстати заклинивший шпингалет.
Я пропустила момент, когда
Не пробует. Какое-то время пялится на нас глазами-линзами. И исчезает так же незаметно. Вроде чуть сместился взгляд, а
Я смотрю на Дэя. Вид у него… Нет, не испуганный. Точнее, не только испуганный. Еще и удивленный. Будто ему показали то, о чем он слышал, но даже поверить не мог.
Вдвоем мы молча закрываем дверь и выходим из радиорубки. Из стульев на скорую руку сооружаем что-то вроде баррикады.
И быстро уходим, оставив все как есть. Иногда объект непригоден – и никто, даже чистильщики, не в силах что-то с этим поделать. Разве что задержаться на пару минут, чтобы запереть еще и гермодверь, не бросать ее нараспашку.
Наверху ощутимо теплее. И я, наконец, решаюсь заговорить.
– А ты ведь знал, что это за штука была внизу.
– Ну, не знал, – Дэй закидывает на спину рюкзак, в который только что спрятал фонарь. – Скорее, догадывался. Есть такая легенда у чистильщиков. Белый Доктор.
– Я бы к такому на прием не пошла, – шутка далась нелегко, – где ты ее услышал?
– Кажется, на Перевале. Он был не только медиком, этот мужик. Да, он лечил людей, когда все началось. Тогда много кого лечить надо было. Но вообще занимался тем же, что и мы. Зачищал разные объекты. Наземные и подземные. Помнишь завод у реки?
– Конечно.
– Говорят, его работа. Странное было место, там люди не задерживались. Неуютное, что ли. Многие умирали непонятно от чего. Неизвестно, что Доктор сотворил, но теперь все нормально. Завод работает. Знаешь, я думаю, этот тип не просто бойцом был. Доктор – скорее всего, ученая степень. Кликуха – Док.
– А потом? – если и дальше будем двигаться в таком темпе, успеем к месту встречи засветло. Было бы неплохо…
– Понимаешь, он брался за самые безнадежные объекты, – в голосе Дэя сквозит мальчишеское восхищение, – его в рейд провожали как готового покойника. Не знаю, работал он с напарником или с группой, но в любом случае они психи были. Шесть раз он в такие безнадежные рейды уходил. Это не считая всякой мелочи. На несколько месяцев пропадал. А в седьмой ушел и не вернулся. И вроде как не потому, что погиб, просто нашел в подземелье что-то такое, что возвращаться не захотел. Кое-кто поговаривает, если с ним лицом к лицу столкнешься в подземелье, поймешь, что он там нашел. И уйдешь вместе с ним. Правда, мне интересно, к чему его просто так увидеть. Со спины вдалеке. Или как мы.
– Готова поспорить, каждый рассказчик клянется именем матери, что этот человек работал именно на его базе. И не проверишь, потому как чистильщиков за шесть лет погибло много, а имени никто не называет.
– Угадала.
А был ли он вообще? Каждая профессия нуждается в своем хранителе. Люди всегда рассказывали истории о мастерах своего дела, которые были настолько хороши для нашего мира, что после смерти, а то и при жизни уходили за грань привычной реальности – как будто эта реальность была пыльным пологом, наброшенным на каркас мироздания. Иногда такое говорили о людях, чью судьбу можно было проследить по архивным документам и воспоминаниям. Но слова рассказчика меняли их до неузнаваемости, превращая смерть в бессмертие, а жизнь – в сказку. Почему бы не появиться и у нас, чистильщиков, такому вот ходячему архетипу? А еще лет через двадцать – тридцать дети будут вызывать Белого Доктора в темных подвалах высотных домов.
Был ты или не был, чистильщик по прозвищу Док, но сейчас ты – еще одна сотворенная нами легенда. Надеюсь, ты играешь на нашей стороне. Может, открывшееся нам подземелье – район твоей зачистки.
Спустя еще полчаса мы остановились перекусить. Устраивать полноценный привал не стали – просто выудили из рюкзаков безвкусные бутерброды с очередной консервированной гадостью и запили их водой из фляг.
– Две неудачи подряд – и оба раза под землей. Кажется, мы потеряли форму. Точнее, я.
– Другой на твоем месте радовался, что вообще живым вернулся.
Упрека в словах Рин нет ни на грош, просто она до ужаса боится меня потерять – как и я ее. Один раз я почти поверил, что она умерла… Иногда, в самые глухие ночи, мне казалось, что в какой-то момент так оно и было, но то ли боги, то ли какие-то надмирные силы решили сжалиться и вернули мне Рин. И тогда я крепче обнимал ее, спящую, пахнущую травами, доверчиво прижавшуюся к моему плечу, и давал себе слово никогда не отпускать, не оставлять одну.
– Я радуюсь. Правда.
Рин вдруг усмехнулась.
– Ты знаешь, что за глаза про тебя на Базе болтают?
Что у тебя в косу удача вплетена.
Далась им моя прическа, а? Поначалу, когда волосы начали отрастать после стрижки, надо мной беззлобно ржали. Потом, когда я начал стягивать хайры в хвост, на этот хвост пытались спорить. Мол, продуешь – принесешь срезанным и перевязанным ленточкой. Потом все вроде затихло. А теперь вот такие новости.
– А я тут при чем? Кто мне в первый раз косу заплел? Ты. Вот пусть к тебе и обращаются.
– Только не вздумай им так и сказать. Мне рук не хватит всей Базе счастливые фенечки плести.
– Зачем фенечки? Косички…
Закончить фразу я не успел – нас настиг волчий вой. Спустя миг мы услышали его уже с другой стороны. Развели концерт, сволочи…
Мы переглянулись – все было ясно без слов. Даже шесть лет назад обычные волки представляли серьезную угрозу для заплутавшего туриста – а нынешние твари вроде той, что мы отвезли в институт на исследование, способны разорвать человека в считаные секунды.
– Можно попробовать сойти с дороги и выбраться севернее, где стройка идет, – Рин на миг прикрыла глаза, видимо вспоминая карту. Вот только реальные ландшафты периодически не желают соответствовать картам.
Я молча кивнул. Под ногами зашуршали рассыпающиеся в труху листья. Где-то через два километра наткнулись на овраг – слишком глубокий, чтобы сунуться в него без подготовки. Да и мало ли что там можно обнаружить.
– В обход, – предложила Рин.
Мы осторожно двинулись по кромке оврага, опасаясь уходить дальше, – велик риск заблудиться. Я прищурился: за деревьями вдруг проступило что-то темно-зеленое, защитного цвета. Еще через пару шагов мы поняли, что это армейский грузовик. Обрадоваться не успели. Изъеденный дождями брезент сползал с каркаса, как плоть с костей. Кабина и стекло поросли мхом. Спущенные шины утонули в палой листве. Этот автомобиль уже давно здесь.
И не только он.
За несчастным грузовиком открылось целое кладбище военной техники. Разбитой, изувеченной, вполне целой на вид. Самоходки, бронетранспортеры, кажется, даже танки. Некоторые настолько гротескны, что для них не подберешь названия. Интересно, такие монстры действительно существовали или реальность просто шутит над нами, как и всегда в «проклятых местах»?
От неожиданности мы даже притормозили, хотя идущая по пятам погоня не давала повода расслабляться.
– Это все настоящее? – невольно вырвалось у Рин.
– Здесь и сейчас – да, – я поколебался, но все же приложил ладонь к дверце кабины – просто холодное железо. – Может, сюда и правда когда-то свозили отслужившую свое технику, чтобы потом утилизировать?
– На наших картах это кладбище не обозначено.
– На наших картах вообще много чего не обозначено. Странно, конечно, что не на полигон какой-нибудь.
– Может, здесь как раз и был полигон? И что нам теперь делать – обходить этот музей или попробовать напрямик?
Обойти не вышло. Мы свернули в сторону от оврага, но с каждым шагом все равно углублялись в лабиринт машин – несмотря на то, что старались держаться левее. Впереди вдруг выросла длинная неровная вереница самоходок, выкрашенных в грязно-песочный цвет. Их будто бы бросили как попало, даже не закрыв люки. Оборванные гусеницы, пятна копоти на боках. Я попытался разглядеть знаки или надписи на броне, но не нашел. Желания заниматься детальным осмотром как-то не возникло.
– Не поворачивать назад, – тихо произнесла Рин, и я понял, что ей очень хочется нарушить эту заповедь.
Машин становилось все больше, просветы между ними – все реже и незаметнее. Чаще стали попадаться сгоревшие или подорванные. Какой-то небольшой грузовичок неведомая сила ухитрилась забросить на стоящего рядом собрата. После того как в одном из рядов обнаружился выгоревший остов танка, это место окончательно перестало мне нравиться.
Надеюсь, стая хотя бы потеряет наш след.
– Слышишь? – Рин вдруг схватила меня за руку.
Слышу. Шепот на самой грани сознания. И чувствую – усиливающийся запах гари, к которому примешивается еще что-то тошнотворно-сладковатое.
Глупо было бы думать, что нас выпустят просто так.
– Просто держись рядом, – не так важны сами слова, как то, что ты их произносишь.
Шепот стал назойливее, лез в уши, путался в листве под ногами. Проход в лабиринте мертвого железа сужался, ослепшие фары, обожженная броня и пятна камуфляжа сливались во что-то единое.
– Бежим! – мы выскользнули в какую-то щель, едва не разодрав куртки об острые края вспоротой брони, и неожиданно вылетели на открытое пространство.
Шепот оборвался, как отрезало, но запах удушливой волной ударил в лицо.
Нагромождение башен, орудий, кабин, пулеметных стволов, словно сплавившихся в огромный уродливый слиток, смердело так, будто было сделано из гниющего мяса.
И ни малейших просветов в стене черного выгоревшего металла.
– Здесь можно просто задохнуться, – Рин закрывала лицо рукавом куртки. Я обернулся, ища выход. К сожалению, крыльев к этому рейду мы отрастить не успели.
– Придется поверху, – я стянул с головы бандану и отдал Рин – вместо защитной повязки.
И мы вновь рванули. Подножка грузовика, рассыпающееся под ногами железо и старый брезент. Я едва выдрал собственное тело из тягучей нарастающей вони и вспрыгнул на танковую башню, словно вырастающую из ниоткуда, из мешанины обломков и колючей проволоки, протянул руку и буквально втащил Рин следом.
По ушам вновь ударил шепот, оглушая и стирая из реальности почти все звуки. Теперь в нем можно было разобрать отдельные слова, может, даже сложить их во что-то осмысленное, но здравый рассудок нам обоим еще не надоел.
«Пепел», «остаться», «плоть» – спасибо, мне хватило, чтобы понять, что нам здесь не рады. Или рады, но как-то по-своему.
Небо заволокло серой дымкой, под ногами смутно различалось запыленное железо. Такое чувство, будто в болоте с кочки на кочку прыгаешь или по горам лезешь. Где-то надо карабкаться, где-то спускаться – и очень крепко держаться за руки, чтобы не потерять друг друга. Ориентиров нет: куда ни глянь – одни только серо-зеленые бронированные спины на много километров во все стороны. И дым – невесомый, как паутина, и такой же липкий.
Одна надежда на собственное чутье.
– Холера! – это под моими ногами разошелся ветхий брезент, укрывавший кузов грузовика, и я повис на руках, вцепившись в одну из перекладин каркаса. Хорошо, Рин успела выпустить мою руку, а то вниз полетели бы оба.
– Дэй! – Рин, балансирующая на узкой крыше кабины, потянулась ко мне. Нас разделяло метра полтора – до следующей перекладины, почти вплотную к задней стенке кабины.
– Стой, где стоишь. Поможешь… когда я… подберусь… поближе.
До дна кузова, конечно, метра два, вряд ли больше, в обычной жизни ничего не стоило сгруппироваться и спрыгнуть. Только вот что там на дне-то? В лучшем случае – какой-нибудь груз с огромным количеством острых углов или переломанное железо. В худшем – лететь будешь до скончания века и чуть-чуть после. Потому что это в
Металл вдруг показался нереально холодным – несмотря на плотные шерстяные перчатки. Автомат, который я не успел закинуть за спину, болтался на редкость неудобно. Только бы ремнем ни за что не зацепиться. Так, левую руку, потом правую. Голову лучше не опускать, все время смотреть вверх. Перекладину (буду думать, что это такой дурацкий турник, ага) сначала на ощупь очищать от брезентовых лохмотьев, чтобы не заскользили под пальцами, расползаясь. Левую-правую, левую-правую. А там уже угол. Боковая перекладина шла чуть ниже верхних – сантиметров на тридцать. Ох, как не хочется опускаться еще на тридцать сантиметров в непроглядную тьму под гнилым брезентом, но придется. Я ухитрился обвить ногами один из столбов каркаса, чтобы на несколько секунд дать отдых рукам. Обернулся, чтобы еще раз взглянуть на Рин.
– Почти все, солнце. Посматривай по сторонам на всякий случай.
Глаза слезились – не притерпишься так быстро к здешней вони. И ведь даже ни одну руку не освободишь, чтоб вытереть лицо. А вот заезженная пластинка многоголосого шепота вроде бы уже на мозги не давит. Обломитесь, ребята.
Левая-правая, левая-правая, левая… И тут меня вниз потащило. Не как человек тащит, хватаясь за ремень, за ноги, за одежду, а как в болото. Рвануло так, что я едва пальцы не разжал, на миг уйдя с головой в непроницаемую тьму внутри кузова как под воду, – едва успел зажмуриться. Как говорят чистильщики, не смотри. А то еще увидишь.
Шепчущие голоса вновь затянули свое на разный лад, что-то про плоть и пепел, и я закричал – проклиная, посылая в бессветные глубины, где им самое место. Рванулся так, что, кажется, затрещали кости. Не хочу подыхать. Если бы еще геройски, грудью на пулемет… Нет, геройски тоже не хочу. Сухо щелкнула короткая очередь – Рин стреляла в разрыв в брезенте, стараясь не задеть меня. Пули ушли будто бы в никуда.
Я собирался проорать ей, чтобы уходила, нет смысла пропадать сразу двоим, когда понял, что она тоже кричит. Не так, как люди, попавшие в беду или напуганные. Это были сухие отрывистые выкрики вроде команд, из которых звук за звуком рождалась песня. Слов я не смог разобрать, но думаю, такие песни мертвые в курганах слышат и радуются.
Я еще успел обернуться и увидеть. И запомнить на всю оставшуюся жизнь, сколько бы мне ее ни отмерили. Рин, выпрямившись и опустив ставший бесполезным автомат, стояла на крыше этой демоновой кабины и пела. Растрепавшиеся волосы черным пламенем плясали вокруг ее лица, хотя я не помню, чтобы дул ветер. Голос… Голос был ее, а вот интонации – новые, незнакомые. Болото понемногу отпускало, а от того места, где стояла моя любимая, расползалось по зеленой выцветшей краске пятно ржавчины. Кабина начала проседать; вокруг, насколько хватало взгляда, складывались внутрь, проваливались в небытие куски угловатого железа, некогда бывшие грозными боевыми машинами. Я даже не успел испугаться, когда понял, что мне это напоминает. Зашаталась и конструкция, на которой я болтался, как соломенная куколка на дереве в канун праздника урожая. Не знаю, от чего я сумел оттолкнуться, и вряд ли смогу повторить такой прыжок еще раз. Но мне удалось вцепиться мертвой хваткой в куртку падающей Рин. Я даже успел сгруппироваться и принять удар на себя, когда падение в темноте закончилось ударом о землю. Надеюсь, что о землю.
Холод. Неудобно вывернутая рука. Открыла глаза – их застило что-то черное. Только миг спустя я поняла, что это мои собственные волосы, упавшие на лицо. Так, а когда я успела расплести косу? Я приподнялась, пытаясь понять, где все-таки нахожусь и как теперь искать Дэя. Нет, он рядом – в такой же неловкой позе, на хрупкой мертвой траве, чуть тронутой инеем. Сразу словно гора с плеч свалилась. Надо скорее приводить в чувство, а то замерзнет на холодной земле. Но с оказанием первой помощи я опоздала – ресницы дрогнули, через миг взгляд стал осмысленным, а потом Дэй вскочил на ноги.
Меня ощупали, осмотрели со всех сторон, пытливо заглядывая в глаза.
– Ты как?
Я честно прислушалась к ощущениям. Немного болела и кружилась голова, но после такого приключения это казалось меньшей из проблем. Невольно оглянулась через плечо – там, где совсем недавно уходило вдаль нескончаемое кладбище машин, не осталось ничего, кроме нескольких насквозь проржавевших остовов, грозивших рассыпаться от неосторожного ветра. Ставшая почти привычной вонь испарилась без следа, не задержавшись даже в складках одежды и волосах. Ржавая пыль покрывала землю. С тупоносой морды одного из грузовиков упала радиаторная решетка – в полной тишине, пыль и трава смягчили звук падения.
– Рин, прости мне этот вопрос… Но ты – это все еще ты?
– Думаю, да, – начала я и закашлялась. Горло саднило. Дэй молча подал мне флягу и усадил на корень дерева. Отошел на пару шагов, попинал рыжий от ржавчины кусок железа.
– Солнце, напомни мне никогда тебя не злить.
Я поискала в карманах запасную резинку и поспешно начала заплетать волосы – привычное действие успокаивало.
– Это не я. То есть я, конечно, но я не разносила весь этот музей, просто спела им дорогу, а все остальное само рухнуло.
– Что-что ты сделала?
– Спела им дорогу, – жалобно отозвалась я. – Только не спрашивай, пожалуйста, что это такое и как делается, я и сама не знаю.
– Тссс. Тише, – Дэй нарушил одно из неписаных правил – не тех, что придуманы чистильщиками для чистильщиков, а наших собственных – и крепко обнял меня. Обычно мы не позволяем себе проявлять нежность на задании, это слишком расслабляет. Но сейчас мне нужно было это ощущение близости, живого тепла. Я осторожно прикоснулась к его губам – на настоящий поцелуй банально не осталось сил. Внезапно нахлынувшее знание ушло, оставив опустошение и усталость. Теперь я не могла вспомнить ни слова из той песни. В голове застряла только пара образов – дождь, возвращающий память костям, и путь в глубину. Картинки, которые ты видишь, но не можешь назвать то, что на них нарисовано. Поэтические метафоры, оказавшиеся на удивление действенными.
Мы разомкнули объятия с явной неохотой – но надо было идти дальше, выбираться если не к месту встречи, то хотя бы на зачищенную территорию. Там уж найдем способ дать о себе знать. Чистильщик не считается мертвым, пока не найдено его тело. Потому на нашем кладбище так мало плит над пустыми могилами. Тело отдают огню, имя – людской памяти, но никогда не признают погибшими тех, кто пропал в «проклятых местах».
– Куда теперь? – никаких троп или проселков поблизости от бывшего кладбища машин не наблюдалось. Повернуть назад мы не могли. Неизвестно даже, где нас выбросило. Насколько я знаю такие милые места, вообще можем в другом районе оказаться.
– По прямой, по ориентирам, – отозвался Дэй, – куда-нибудь да выйдем.
Кажущийся фатализм чистильщиков раньше бесил многих незнакомых с нашей работой людей. Тех, кто отвечает за жизни подчиненных, сложно винить – они привыкли к четко поставленным задачам, а то, что делаем мы, – чистой воды импровизация. И «куда-нибудь выйдем» в нашем лексиконе означает «дар выведет». А на что еще полагаться, если окружающая местность плевать хотела на карты, а стрелка компаса пляшет, точно сумасшедшая?
Уходя в лес, мы невольно оглянулись. За нашими спинами осталось пустое пространство вроде пустыря. Зачищенный островок посреди спятившего района. Неплохо для начала. Можно засчитать как благое предзнаменование.
Наш след вновь взяли, когда ржавая проплешина давно скрылась за деревьями. Компас в голове у гадов, что ли? Причем, в отличие от обычных, ему и здешние аномалии нипочем. Или это уже другая стая?
Нас банально загоняют вглубь неисследованной территории. Вот и верь после такого в их неразумность. В какой стороне остались обжитые территории и место встречи, где мы должны были встретиться с водителем, – одним богам известно. Хотя за этот бардак отвечают явно не боги.
– Не прорвемся, – констатировала Рин после пары часов бесплодных блужданий по лесу, – нас всего двое. Придется рискнуть.
Рискнуть в нашем случае – это не пойти на прорыв в надежде проскользнуть меж смыкающихся челюстей стаи, а принять навязанные нам правила погони и, возможно, углубиться в соседний незачищенный район. А ведь мы уже выложились…
Словно поторапливая нас, вой раздался ближе.
В который раз за сегодняшний длинный день мы сорвались с места и побежали.
Темнело быстро. Когда слой опавших листьев под ногами сошел на нет, стало окончательно ясно, куда нас занесло. На этот район чистильщики уже выходили, но до полноценной зачистки руки пока не дошли – даже по нашим меркам это место было откровенно странным. Старый проселок пересекали тени деревьев, резкие, точно нарисованные. Мертвых деревьев. Сложно представить, что должно было произойти, чтобы высох целый лес, но деревья при этом остались стоять, лишившись коры и превратившись в выбеленные ветром и дождями колонны с обломками ветвей.
Мы остановились на минуту, не больше. Как долго сможет бежать тренированный человек, отягощенный разве что автоматом и небольшим рюкзаком? А волк?
– Как ты? – Дэй озабоченно вгляделся в мое лицо.
– В норме, – на усталую улыбку сил еще хватило, дыхание взлетело ввысь облачком пара. – Не собираюсь умирать на зубах зверюг, которых по законам биологии даже существовать не должно.
– Тогда вперед.
Еще один бросок по застывшему в лунном свете лесу. Снега тут не видели уже много лет (будь мир нормальным, уже начались бы первые снегопады), и теперь у меня наконец-то есть повод этому порадоваться. Бежать по мерзлой земле всяко легче, чем пробираться через сугробы.
Кажется – или впереди маячит просвет?
За деревьями и впрямь мелькнула серая крыша дома. Если, конечно, это не мираж и не галлюцинация. Мы проломились сквозь кустарник.
– Не помню здесь поселков, – я уже без особого удивления изучала пыльный асфальт под ногами.
– Я тоже. Но выбора у нас нет.
Это и вправду сказался поселок. Панельные двух-и трехэтажки. Перекрытия некоторых из них обвалились, оставив на месте зданий коробки с провалами окон и дверей.
– Я не вижу тут никаких фабричных зданий. Чем они занимались?
– Возможно, лесопилка, – предположила Рин, но как-то не очень уверенно.
В маленьком дворе нас настиг волчий вой.
Мы бросились к ближайшему подъезду. Деревянная рассохшаяся дверь лежала на ступенях. Я поднимался по лестнице, Рин двигалась позади меня. Гнутая решетка перил держалась на честном слове – металлические прутья расшатались. Я примерился, мимоходом пнул ее, легко выламывая из крошащегося бетона, спихнул вниз. Какая-никакая, а преграда для желающих подняться.
– Выше, на первом этаже мы не сможем укрыться, – уж больно низко расположены окна.
На каждом этаже – четыре квартиры. Все заперты. Похоже, здешние жители надеялись вернуться. Я ударил прикладом автомата чуть выше замка.
– Дэй! – Рин толкнула соседнюю дверь, и она неожиданно распахнулась.
С улицы снова донесся вой, на этот раз куда ближе.
Размышлять стало некогда.
Я втолкнул Рин внутрь и вошел следом, поворачивая ручку замка, запирая дверь изнутри. К лучу маленького фонарика – Рин всегда носила его в кармане – скоро добавился свет фонарей, с которыми мы спускались в подземелье. В прихожей сразу бросился в глаза массивный платяной шкаф. Вдвоем нам удалось передвинуть его к двери.
На полу квартиры – мелкий мусор, оберточная бумага, обрывки газет – свидетельство поспешного переезда. Или бегства? Кухня с проржавевшей плитой, санузел. В ванне – какие-то тряпки. Первая комната. Большое окно. Кровать с подломившейся ножкой. Соседняя – смежная с ней. Видимо, перегородку поставили чуть позже. Во второй комнате окон нет.
– Здесь и переждем.
Я притащил матрас со сломанной кровати и постелил его в углу.
– Дэй…
Я знаю, что она хочет сказать. Мы сейчас нарушаем одну из основных заповедей чистильщиков – никогда не ночевать в брошенных домах. Конечно, любое правило можно и нужно приспособить к ситуации, но все равно предательский холодок по спине прогулялся.
– Не гони меня, – невольно вспомнилось мне, – не тронь мои сны. Не проси меня остаться. Я уйду с рассветом.
– Что это?
– Не знаю. Молитва, заговор – называй как хочешь. Так бродяги и автостопщики обращались к хранителю места, когда ночевали в заброшках.
– Смотри, – Рин посветила куда-то в дальний угол и подняла с пола мягкую игрушку. Без понятия, что это за зверюшка. Маленькое тельце, короткие лапки. Слишком большая голова, висячие уши. Голову, кажется, шили из цельного треугольного куска ткани и просто загнули два угла. Черные глаза-пуговицы. Собака. Может, поросенок. Хотя нет, пятачка нет. Но ярко-красная собака – это тоже что-то странное.
– Бросили тебя, подруга? – спросила Рин у игрушки и зачем-то усадила ее в изголовье импровизированной постели.
Вой. Теперь уже совсем близко, за стеной.
– Ложись.
Рин легла к стене, как дома.
– Вряд ли мы уснем.
– Ты все же попробуй.
– Не забудь разбудить меня, когда придет мое время караулить.
– Не забуду. Спи.
Ночь, бесконечно долгая и бессонная. Снаружи – подозрительно тихо.
Я осторожно прокрался к окну. Вжался в стену, словно опасался выстрела с улицы. Волки никуда не ушли. Пять или шесть сидели под окном, неотрывно глядя на дом, неподвижные, как изваяния.
Полоснуть бы очередью, уж больно соблазнительные мишени, но пули этих тварей берут с большим трудом.
Все это выглядит странно: баррикадировать дверь, ночуя в покинутом доме, спать по очереди и твердить старые заговоры.
Но сам мир вокруг – странен.
Я вернулся в комнату и сел на матрас рядом со спящей Рин. Ну вот, любимая девушка под боком, а обниматься приходится с автоматом.
Утро встретило нас серым светом и ломким льдом на месте выбоин в асфальте. Волки ушли. Мы долго не верили, держали двор под прицелом и готовились при любом намеке на опасность юркнуть обратно в подъезд.
Но нет, и вправду ушли. Отправились за другой добычей? Их нелегко сбить со следа.
– Дэй, смотри! – Рин дернула меня за рукав, показывая на дом. Я обернулся.
За грязным стеклом первого этажа на подоконнике сидела красная мягкая игрушка. Большая голова и висячие уши.
Первого, демоны бы его взяли, этажа!
Аргументы вроде «у кого-то могла быть такая же» не принимаются.
– Спасибо, – внезапно севшим голосом пробормотал я. Потому что за крышу над головой и спокойный сон полагалось благодарить.
К месту встречи мы вышли на несколько часов позже и совсем с другой стороны. Водитель уже собирался бить тревогу.
– Где ж вас так долго носило? – бормотал он, открывая багажник, чтобы мы смогли погрузить рюкзаки. – Лихо, небось, было?
– Не спрашивайте, – при воспоминании о кладбище машин Дэя явно передернуло, – впечатлений – на всю оставшуюся жизнь, даже если постараться пожить подольше.
– Тогда поехали, – мужчина уселся за руль и запоздало поинтересовался: – Чаю хотите, отмороженная команда?
– Конечно!
Горячий термос и травяной чай, налитый в стаканчик-крышку. Как мало, оказывается, нужно для счастья тому, кто только что выбрался с неисследованной территории. Ну, еще душ был бы неплох в качестве дополнения.
А пока внедорожник прыгает на ухабах старой дороги, можно подумать, что писать в отчете. Что территория непригодна для восстановления, это любому понятно. Года через три можно решиться на повторную зачистку, но не раньше. Но небольшой зачищенный островок на карте уже есть – та самая поляна. Правда, кем и при каких обстоятельствах зачищенная, лучше не вспоминать. Виски начинали тупо ныть каждый раз, когда я старалась вспомнить слова песни. Похоже на попытку восстановить в памяти сон. Вроде бы вот он, совсем недавно привиделся, еще тело помнит позу, в которой пришлось спать, – но нет. Будто на миг открыли кран и в меня хлынула чья-то сила – невообразимо древняя, как силуэт кургана на фоне вечернего неба, обжигающая пламенем ритуальных костров, пробуждающая в памяти что-то такое, чего я не могу помнить, потому что о тех временах не написано еще ни строчки. Не нашлось такого археолога, который вырвал бы столь давнее прошлое из-под груды веков.
Нет. Я не буду думать о письме профессора, о сборниках легенд в толстых темных переплетах, о двойном дне старых сказок, где за несложной вроде бы историей о сватовстве или снятии заклятья прячется вечная игра надмирных сил.
Я тряхнула головой, надеясь разогнать непрошеные мысли. Открыла глаза.
И почти почувствовала нить, протянувшуюся откуда-то изнутри в глубину времен. Как будто в груди безболезненно пустило корни странное тонкое растеньице, а его ствол, словно ласкаясь, обвивает позвоночник и тянется вниз, вниз, в ту самую седую древность.
С удивлением и почти без страха я поняла, что мне, скорее всего, придется жить с этим ощущением.
Наш отчет оказался делом не особо срочным: полковнику хватило устного доклада, а накатать по три-четыре листа воспоминаний и размышлений мы вполне можем и дома.
После обеда и душа я отвел Рин в медпункт – что-то подсказывало мне, что такие подвиги даром не проходят. К тому же она почти валилась с ног и засыпала на ходу. Неумолимая Джори, главный медик Базы, выставила меня в коридор. Я покорно вымелся из ее владений и уселся на один из двух стульев, тупо разглядывая выцветшие плакаты на стенах. Медпункт нам достался в наследство от воинской части, здесь почти ничего не изменилось. Кажется, даже запах пережил Ржавчину – пахло стерильностью, дезинфекцией и какими-то полузабытыми лекарствами. «Первой помощью при осколочном ранении…». Тьфу ты! Хватит перечитывать эту лабуду Можно подумать, у кого-то сейчас есть осколочные ранения. Сбылась мечта идейных противников войны. Хотя о какой-то перестройке психики говорить я бы не стал. Просто объединяться перед лицом более страшного врага – это такая нормальная человеческая черта. Тот, кто этого не умеет, очень быстро заканчивается.
…Интересно, что там Джори делает? Так, Дэй, спокойно, от того, что ты свои нервы жжешь как спички, легче никому не будет.
Хлопнула дверь – не та, что за спиной, а другая, в конце коридора. Рыжий подросток, попавший на Базу вместе с грузом из Столицы. Интересно, что он тут делает?
– Привет, Эрн, – мне удалось вспомнить его имя. Кто-то из наших оказался заботливым: мальчишку переодели в камуфляжные штаны и толстую ветровку.
– Привет, – он осмотрелся, не зная, сесть или остаться стоять, я приглашающе хлопнул по линялой обивке свободного стула. Парень плюхнулся рядом, поерзал. Рыжего явно разрывало от вопросов. Интересно, какой окажется первым?
– Что нужно сделать, чтобы стать чистильщиком?
– А почему ты спрашиваешь об этом именно у меня?
– Парни говорят – у тебя в косу удача вплетена.
Хм, а я не поверил, когда мне Рин эту байку пересказала. То-то я с этой удачей три месяца из госпиталя не вылезал. Юмористы… А действительно, что? Тогда, шесть лет назад, каждый рейд был лотереей. И до сих пор мы не знаем, откуда берется дар. Врожденные способности, раскрывающиеся в кризисной ситуации? Или что-то приобретенное, вроде умения приспосабливаться к изменившимся условиям? Способ точно узнать, получится ли из человека чистильщик, был только один: дать автомат и отправить с рейдом на неисследованные территории.
– Утром и вечером причесываюсь – пока не нашел.
Если случайно выпадет, обязательно поделюсь.
Эрн надулся было, но любопытство пересилило. Генератор случайных вопросов, а не пацан.
– Тогда зачем тебе такие длинные волосы? – а вопросик-то провокационный.
Не люблю ходить по Базе с расплетенной косой, но сейчас других вариантов нет: после душа волосы еще не высохли до конца. Наши-то привыкли, а вот заезжие водители и их попутчики периодически провожают очень странными взглядами.
– Просто так. Водопровод, хвала богам, работает.
– Да не, я не об этом, – досадливо поморщился Эрн и с понимающим видом продолжил: – В драке ведь схватить могут.
Угу, а еще у автомата магазин, а не рожок, при выстреле нажимают не на курок, а на спусковой крючок, корабль ходит, а не плавает – и еще с десяток пунктов, которые мальчишке стоит выучить, если он хочет сойти за знатока военной жизни.
– Ну… Я знаю как минимум два способа сломать такому умнику руку в суставе и один – выбить ключицу. Так что все под контролем, – я попытался улыбнуться, но вышло несколько криво.
– Ты хорошо стреляешь?
– Пока никто не жаловался, – вырвалось у меня. Нет, надо все-таки завязывать с кладбищенским юмором. Вон, Эрн чуть не поперхнулся следующим вопросом.
Все-таки за ним интересно наблюдать. Мне в его возрасте лезть с расспросами было не к кому, приходилось все пробовать на собственной шкуре, получать в грызло и делать выводы.
– А почему два пистолета?
Почему-почему Потому что любой парень моего поколения, угодив в компанию военных с самым разным опытом, чувствовал бы себя как ребенок в кондитерском отделе. Их было много, они были готовы учить – и постоянная опасность только подогревала мой интерес. Помню, как Стэн чуть ли не пинками загонял меня спать, а во сне мне продолжали видеться спарринги, мишени, приемы.
– Потому что раньше стрельба с двух рук считалась фишкой спецслужб. Не удержался, попросил меня научить.
Нашлись и те, кто поржал над моим желанием: кто же всерьез станет оттачивать такой навык, если есть автоматы? Два пистолета носили с собой и регулярно пускали в ход налетчики, разведчики и террористы – все те, кому была нужна большая плотность огня в ущерб точности и у кого не было возможности пронести с собой что-то более серьезное. Тридцать – сорок лет назад. Эпоха из приключенческих фильмов и учебников истории для старших классов – тех самых, до которых у меня так и не дошли руки.
Меня учил Митт Торси. Терпеливо, спокойно, как преподаватель, объясняющий школьнику очередную формулу. Он ушел, так и не рассказав никому ничего о себе, – и я стал относиться к вложенным в меня навыкам как к наследству. Нет, скорее, как к памяти о человеке. Кто-то поговаривал, что это тоже дар, – якобы этот свой талант погибший чистильщик оставил мне. Брехня, конечно. Стрелок я не самый лучший. Но, ладно, пусть будет дар. Сохраню до того момента, как его придется передать кому-то еще.
Хотя бы вот этому рыжему с кучей «почему» и «зачем».
– Хочешь стать чистильщиком? – надо для разнообразия тоже пару вопросов задать.
– Да.
– Тогда отучись удивляться тому, что встретишь на диких территориях. Что бы ты ни увидел – это часть окружающего мира. Все, что не несет угрозы, должно встраиваться в твою систему мироздания. Времени привыкать у тебя не будет.
– А если нет?
– Тогда ты будешь ждать удара от всего подряд. И прохлопаешь настоящую угрозу.
Эрн в задумчивости потянул себя за отрастающую челку. Почесал нос.
– А дальше?
– Дальше я тебе расскажу, когда немного отосплюсь. Куда тебя полковник пристроил?
– В оружейку, помощником.
Аплодирую стоя. И ребенку счастье, и всем польза, а главное, он под ногами не путается.
– А в школу тебя тоже определили? В какую из двух?
– В бывшей администрации, там даже табличка на входе осталось.
– Мы как раз рядом живем. Будет время – заходи, поговорим и про чистильщиков, и про дикие территории. Светло-желтый старинный дом напротив сквера, найдешь.
Названия улиц стерла Ржавчина, и ни у кого из городского начальства так и не дошли руки создать новую систему. Где-то уцелели старые таблички, где-то улицам просто присваивали номера, где-то еще шла застройка, и облик города здорово отличался от уцелевших старых планов. Поэтому, объясняя, как добраться до нужного дома, народ навострился выстраивать целые цепочки ориентиров: приметных деревьев, гор битого кирпича, оставшегося от расчистки улиц, новой детской площадки.
Названия можно придумать и потом. Уж больно серьезное это дело – давать имена.
– Приду, – энергично закивал Эрн. И запоздало поинтересовался: – А что ты тут делаешь?
– Девушку жду, она на обследовании у Джори.
– Аааа… Она твоя девушка.
– Ну да. Девушка, не сестра и не подруга. Ухаживать нельзя, по-братски обожать и дружить можно, – я хотел было взлохматить Эрну волосы, но раздумал: почувствует себя ребенком и обидится. – Уяснил?
– Ага.
Дверь за нашими спинами негромко стукнула – Джори наконец-то решила отпустить Рин.
– Все в норме, – Джори стянула косынку с коротко подстриженных рыжеватых волос, Рин обессиленно привалилась к дверному косяку, и я поспешил подхватить ее. – Абсолютно точно смогу сказать, когда проверю все анализы, но пока вижу исключительно переутомление. Так что дома будешь делать все сам, а ей сладкий чай в постель приносить.
Я не стал рассказывать Джори, что мы и так за все немногочисленные домашние дела брались вместе: и за готовку, и за уборку. Просто помог Рин сесть на освободившийся стул.
– Ты как? Голова не кружится, не болит?
– Нет, просто слабость. О, Эрн, привет. Как тебе у нас? Рыжий неопределенно пожал плечами:
– Пока нравится.
– Тогда пойду узнаю, когда машина в город идет. – Я набросил на плечи Рин еще и свою куртку и построже взглянул на Эрна: – Побудь с ней, пожалуйста.
Хм, кажется, из меня получится старший брат.