Виктор Точинов Третье пришествие. Демоны Рая

Часть первая У каждого свой Рай

Глава 1 Ностальгия под дождем

Вечером пятницы небо затянули низкие темные тучи, дождь стоял стеной, но в «Сметанке» было сухо, светло, шумно, многолюдно и накурено. То есть как обычно. И я там был. Тоже как обычно. Расслаблялся.

В заведении роилась всевозможная шушера – мелкие мародеры, незаслуженно именующие себя сталкерами, их приятели-прихлебатели, сами в Зону не сующиеся, но греющиеся в лучах чужой сомнительной славы. И подружки тех и других, четко делившиеся на две категории: одни выглядели редкостными дурами, другие – прожженными шлюхами. Еще сновали какие-то мутные личности, вели переговоры о намечавшихся мутных гешефтах и обмывали другие гешефты, уже завершившиеся. Кто-то блевал, не добежав до туалета. Кого-то били, и охрана медленно-медленно, нога за ногу, спешила разнимать… В общем, все как всегда.

А знаменитый сталкер Петр Панов по прозвищу Питер Пэн – то есть я – был в тот вечер душой и центром внимания большой и шумной компании, оккупировавшей несколько сдвинутых столиков. Сидели там сотрудники Вивария и кое-кто из сторонней публики, из знакомых завсегдатаев. Обмывали мы… уже не помню, что именно… а может, и ничего не обмывали, конец трудовой недели и без того повод самодостаточный.

Разумеется, все хотели послушать захватывающие рассказы Питера Пэна о его героических подвигах. Или не хотели, и мне лишь так казалось после энной порции виски. В любом случае голос у меня громкий, рука тяжелая и характер не ангельский – все это знали и слушали внимательно, не перебивая.

Рассказывал я о Хармонте. Отчасти оттого, что историями о питерской Зоне в «Сметанке» никого не удивишь, но в большей степени из-за нахлынувшей в тот вечер ностальгии. Рассказывал и врал при этом как сивый мерин. Не из врожденной лживости либо склонности к хвастовству, разумеется. Но сведения о спецоперации российского ГРУ по выводу большой группы аномалов из Хармонта до сих пор хранятся под грифом «совершенно секретно». Не то чтобы я испытывал почтение ко всем этим тайнам-секретам-подпискам, плевать я на них хотел. Но про одного из присутствующих знал точно: этот дятел постукивает в службу безопасности ЦАЯ, а насчет еще одного испытывал веские подозрения. К чему создавать проблемы на свою задницу? Она и без того их притягивает как магнитом…

К тому же в компанию затесался неизвестный мне очкастый хмырь ботанической наружности. Тот мало того что пил сок, а не напитки, приличествующие вечеру пятницы, – он еще открыто выложил на стол включенный диктофон. Так ведь и этого ботанику показалось мало: по ходу моего рассказа он делал какие-то пометки в блокнотике.

Хмыря от поломки очков, диктофона и шнобеля спас мародер по прозвищу Клещ, шепнувший мне на ухо: «Успокойся, Пэн, не делай зверское лицо. Это писатель, собирает материал для книги».

Ах, писа-а-атель… Сейчас подкинем материалов, с лихвой, с горкой, хоть упишись… И я принялся врать с удвоенным старанием.

Напридумывал кучу новых псевдоживых сущностей хармонтской Зоны, причем источником вдохновения служили обитатели живого уголка той школы, где я учился в далекие беззаботные годы. Милейший кролик Хэнк превратился в моей страшилке в хищное и злобное существо с лошадь размером, передвигающееся с запредельной стремительностью. Семейство симпатичных белок-летяг обернулось ядовитыми до неимоверности тварями, тоже увеличившими свои размеры в десятки раз в результате мутации. И кролик, и летяги размножились в моей версии Хармонтского Исхода до неимоверности, заселив всю Зону. Чем (или кем) могли бы там питаться многочисленные популяции столь громадных мутантов, я в тот момент не задумывался. Пусть ботаник сам придумывает, на то он и писатель, а я вдохновенно врал дальше.

Живописал канарейку размером с широкофюзеляжный авиалайнер, в полете гадящую на головы жгучей кислотообразной субстанцией. И даже дождевых червей, служивших кормом некоторым обитателям зооуголка, не забыл: в моем рассказе они стали исполинскими «червягами», поселившимися в протекающей через Зону реке Нижней и питающимися лодками вместе с их пассажирами. Питер Пэн в тот вечер был явно в ударе…

Разумеется, со всей этой хищной фауной я в своей истории боролся и побеждал ее. Не в одиночку боролся, помогали мне детишки-аномалы, которых я на ходу выдумывал и наделял самыми невозможными аномальными свойствами.

Писатель-ботаник был счастлив. Еще бы, такая фактура! Не то что гуляющие по заведению бородатые сталкерские байки, традиционно скармливаемые новичкам. Что называется, это он удачно зашел.

А мне в какой-то момент стало скучно. Надоело выдумывать новых мутантов, новые аномальные качества. Заканчивал я историю, уже не особенно напрягая фантазию. Пустил в ход аномалов реальных, обитавших в Виварии, в Новой Голландии. В частности, перенес в Хармонт нашего воднодышащего мутанта Дракулу – симпатичное чешуйчатое существо с акульими челюстями. Перенес и свел в поединке с червягой – и, разумеется, позволил одолеть чудовище… Писака с раскрытым ртом слушал повествование об эпичной битве, позабыв о своем блокнотике.

Тогда мне и в страшном сне не могло привидеться, что снова когда-нибудь окажусь в Хармонте и уж тем более в компании Дракулы… Меня там за десять лет не позабыли и организовали бы встречу без цветов, оркестра и почетного караула. Хотя простой караул пришелся бы очень даже кстати – дабы разъяренная толпа не линчевала наконец-то пойманного Петра Панова.

Короче, дорога в Хармонт была для меня навсегда закрыта. Но недаром умные и бывалые люди предупреждают глупых и неопытных: никогда не говори «никогда». С того вечера в «Сметанке» прошло два с лишним года – я очутился-таки в Хармонте. Вместе с Дракулой и другими мутантами-звероидами, сбежавшими из Вивария (да и сам я пребывал в статусе разыскиваемого беглеца – и на бывшей родине, и на новой).

Родные места встретили меня, как и ожидалось, не ласково: порывистым холодным ветром, низкими свинцовыми тучами… И градом. Тоже свинцовым, и это не фигура речи.

* * *

Пуля ударила чуть выше жаберной крышки Дракулы. Бронежилет он не носил и рухнул как подкошенный.

Легко ему было воевать с придуманными мною червягами, а бойцы Носорога оказались хваткими и хорошо натренированными, к тому же явно уже имели дело с мутантами-звероидами…

Пуля угодила лишь в Дракулу, но вывела из строя сразу двух бойцов: Зайка-Мура отбросила автомат и позабыла про ответную стрельбу, кинулась к своему чешуйчатому дружку, склонилась над ним…

Все это я видел лишь краем глаза. Наг и Жукер и до того не принимали участия в огневом контакте, и теперь из нашей великолепной семерки в строю остались лишь трое: я, отец и Лия-Тигренок. Последняя, кстати, не так давно пообещала меня прикончить. В Хармонте, но не сразу, лишь после того, как вытащим моих близняшек из «Клиники Св. Духа». Я не забывал про обещание и относился к нему всерьез. И все равно больше всего на свете желал сейчас добраться до чертовой клиники…

Обстановка же диктовала другое: немедленное отступление. Убраться с насквозь простреливаемого отрытого пространства, получить крохотную паузу и попытаться сочинить хоть немного осмысленный план действий.

У наших противников, как я подозревал поначалу, тоже никакого плана не было. Среагировали рефлекторно: увидели вооруженных чужаков, неведомо откуда появившихся посреди их логова, – и открыли беспорядочную пальбу.

Но чуть позже выяснилось, что их, охранников транзитного склада фирмы «АВТ, Inc», на удивление много. Подтягивались новые, огонь становился все более плотным.

Словно готовились, словно стянули сюда всех бойцов, ожидая нападения. А может, действительно ожидали и действительно стянули. Безумный Шляпник, организовавший нашу доставку в Хармонт, легко и просто мог предупредить Носорога о намечавшемся визите. Такая милая шутка вполне в его стиле.

Мой «стечкин», полученный от отцовских щедрот, был почти бесполезен в перестрелке. Слишком большая дистанция… Враги быстро осознали этот факт и атаковали в моем секторе, слева, а с остальных направлений вели беспокоящую стрельбу. Используя как укрытия штабеля контейнеров, под прикрытием огня сотоварищей приближались перебежками.

Вставляя в пистолет новую обойму (уже предпоследнюю!), я бросил взгляд назад.

Отец занял позицию за электропогрузчиком и стреляет из своей «бельгийки» спокойно, деловито, скупыми очередями по два-три патрона.

Зайка-Мура волоком тащит Дракулу к какому-то складу или пакгаузу – короче, к приземистому железобетонному зданию с массивными металлическими воротами и маленькими зарешеченными окошками. За Дракулой тянется по асфальту широкий кровавый след.

Где затаились Жукер с Нагом, я при беглом взгляде не увидел… А вот Тигренка трудно было не заметить. Сегодня явно ее день… Показательная гастроль, акробатические номера под пулями… Повторялось выступление в Новой Голландии, когда Лия доказала свое право участвовать в нашей экспедиции. Только теперь жертвами становятся не мишени-гномики – бойцы Носорога.

Она даже не пытается воспользоваться каким-то укрытием. От пуль, буравящих воздух, Тигренка защищают стремительные движения с рваным темпом и непредсказуемая смена направлений. Носорожье воинство впало в азарт – бойцы палят длинными очередями, пытаясь хотя бы шальной пулей зацепить быстро мечущуюся рыжую фигуру. Без успеха…

А она провоцирует, отвлекает внимание от остальных, приглашает посостязаться с ней в скорости реакции – и попусту растратить патроны. Сама стреляет в ответ крайне редко, одиночными. Достигают или нет ее выстрелы цели, я не вижу.

Штурмовая винтовка Дракулы осталась лежать там, где он не разминулся с пулей. Понимаю, что надо добраться до этого ствола, иначе с пистолетом долго не провоюю… Тридцать метров открытого пространства. И слишком много свинца в воздухе на этом пространстве.

Сейчас бы очень пригодился один из «попрыгунчиков», но оба, и «Джек», и «Джон», как на грех, лежат в рюкзаке у отца после наших неудачных опытов в клинике Бехтерева. Я тогда немного расклеился и раскис, и отец прибрал артефакты подальше от греха и непутевого отпрыска.

Ладно, попробую справиться без них.

– Отец, прикрой! – кричу, подгадав на короткий перерыв в треске выстрелов.

Максиму Кирилловичу Панову дважды объяснять не надо… Тут же переносит огонь налево, начинает стрелять чаще. Троица самых прытких охранников, подобравшаяся ближе всех, прячется за небольшим штабелем металлических ящиков, а сзади, за их спинами, громоздится рифленый бок контейнера с аббревиатурой Эй-би-ти.

И туда-то, в промежуток между штабелем и контейнером, я швыряю гранату, последнюю оставшуюся у меня «эргэошку». Размером и формой она напоминает бильярдный шар, на который зачем-то прилепили пластиковую нашлепку, – шар летит по красивой дуге и приземляется точно в «лузу».

Я не дожидаюсь приземления моего гостинца и бросаюсь прочь с низкого старта. Взрыв за спиной. Пули крошат асфальт – слева, совсем рядом. Резко меняю направление, сбиваю прицел стрелкам, хотя до стремительных пируэтов Тигренка мне далеко… Подхватываю оружие Дракулы. И тут же ныряю в сторону, уходя с линии огня. Груда пустой тары – хоть какое-то прикрытие. Стреляю. Кричу:

– Отец, отходи!

Мы меняемся ролями – он отступает, я прикрываю огнем. Патроны в штурмовой винтовке заканчиваются, когда отец плюхается рядом.

– Пи! Сю! – Голос Зайки-Муры доносится от склада-пакгауза.

«Питер, сюда!» – мысленно перевожу на нормальный язык ее не совсем приличное восклицание. Что там у нее…

А Мура, оказывается, успела немного откатить в сторону ворота склада. И уже затаскивает внутрь своего дружка Дракулу. Туда же движется Наг, не пойми из какой щели появившийся. Он, когда надо, умеет ползать очень быстро, обгоняя бегущего человека, – и сейчас как раз такой случай.

Дергаю отца за рукав, киваю на склад. Он понятливо кивает в ответ. Стреляю из «стечкина», прикрывая его отход, запасных патронов к винтовке у меня нет.

Остальных подтянуть к складу не удается… Где укрылся Жукер, я понятия не имею. А Тигренок попросту не слышит меня в горячке своего танца под пулями. Пару раз кричу ей, чтобы отступала, – эффект нулевой.

Надо уходить. Если меня здесь нафаршируют свинцом, ни Лие, ни Жукеру это ничем не поможет.

Делаю последнюю перебежку под прикрытием отцовской стрельбы и, юркнув в щель ворот, оказываюсь на складе. И тут же выясняется, что Тигренок меня, похоже, прекрасно слышала. Все теми же стремительными движениями по траектории, напоминающей полет летучей мыши, Лия оказывается на складе почти одновременно со мной.

Внутри вполне ожидаемая картина: те же ящики, те же контейнеры, но их значительно больше, громоздятся чуть не до потолка… Круто развернулся Носорог с тех пор, когда самолично таскал в рюкзаке контрабанду между Зонами.

Пальба охранников резко слабеет. Понимают: ни стены, ни ворота им не прострелить, по крайней мере без гранатометов. Мы получаем передышку, желанное время на раздумье. И противники получают. Причем шансов быстро придумать что-нибудь толковое у них больше, они у себя дома, знают все входы-выходы, а мы тычемся вслепую…

Собрались все, кроме Жукера. Но выяснять у остальных, что с ним, некогда. Надо проверить и при нужде зачистить наши тылы. Судя по тому, как Зайка легко откатила ворота, были они не заперты, – значит склад охраняли. И далеко не факт, что все охранники выбежали наружу при звуках стрельбы. Вполне возможно, что кто-то из них притаился здесь и сейчас прикидывает, как ловчее и безопаснее нас всех перестрелять.

Ставлю задачу отцу, Нагу и Тигренку: я послежу за воротами, а им надлежит все здесь осмотреть, обращая внимание на главное – нет ли недобитков и есть ли запасной выход. Если таковой обнаружится, надо уходить им как можно быстрее, пока здание плотно не обложили со всех сторон.

Муре-Зайке сейчас задания давать бесполезно… Ничего не слышит, ни на кого внимания не обращает – хлопочет над своим ненаглядным.

– Смотрите внимательней, нет ли ловушек, – напутствую я уходящих. – Едва ли они здесь окажутся, но все же… Этот грузовой терминал, если вы еще не поняли, находится в Зоне.

– Да мы уже поняли, Петя… – отвечает отец.

* * *

Место, куда доставил нас Красный Замок и где обосновалась транспортная компания моего тестя Ганса Рихтера по прозвищу Носорог, я не сразу, но узнал.

Называлось оно Мейсон-Парк и во времена моего беззаботного детства располагалось далеко за пределами хармонтской Зоны. В действительности это был сквер, обширный, акров на тридцать: ровно подстриженные газоны, редкие купы платанов и кустарников, большая детская площадка – качельки, карусельки, маленькие сказочные домики и прочие горки с песочницами. А в самом центре красовался фонтан «Двенадцать апостолов» – сильно уменьшенное и сильно упрощенное подобие Букингемского фонтана. Чаша его заполнялась водой и струи начинали бить лишь несколько раз в году, по большим праздникам, вроде Дня города…

Из всего былого антуража уцелели только «Апостолы», они-то и позволили опознать место. И фонтан по-прежнему оставался центром Мейсон-Парка, именно к нему тянулись заасфальтированные подъездные пути грузового терминала. Все остальное изменилось до неузнаваемости – платаны и кусты бесследно исчезли, домики сказочных персонажей сменились приземистыми складскими помещениями, вместо качелей и каруселей протянулись ленты транспортеров и высился козловой кран…

И у меня мелькнула мысль: и «Душевая-1», и «Душевая-2» – порталы, ведущие в иные Зоны, – появились на месте объектов, связанных с водой, с водопроводом, отчего и получили такие названия… А чем хуже «Двенадцать апостолов»? Что, если они теперь стали «Душевой-3»? Почему бы и нет…

Потому здесь теперь была Зона. Но какая-то странная Зона… Словно бы созданная по плану – так, чтобы ловушки и аномалии не мешали работать предприятию Носорога, а напротив, выполняли функцию внешней охраны.

Впрочем, я забегаю вперед. Сразу по прибытии ловушек, расположенных снаружи, я заметить не мог и не заметил. Зато на территории Носорога их хватало… вернее, хватало не самих ловушек или опасных аномалий – следов от них. И сразу вспомнилось, как мои близняшки двигались от Апраксина двора вдоль Фонтанки, через самые непроходимые и гиблые места Зоны питерской, – шли, оставляя за собой широкую «разминированную» полосу. Неужели и тут поработали они? Почему бы и нет… Вполне могли уважить просьбу дедушки.

– Ну что, жив, братишка? – спрашиваю у Дракулы.

– Жив… – отвечает он с трудом. – Больно очень… И кушать очень хочется…

Способности к регенерации у парня бешеные, и если сразу не склеил ласты, жить будет (в данном случае слова про ласты – лишь отчасти фигура речи, громадные ступни Дракулы с перепонками между пальцами вполне можно так называть). Рана у двоякодышащего мутанта уже закрылась, не кровоточит, но Дракула еще очень слаб, встать не может. Паршиво… Если будем срочно отсюда прорываться, Дракулу придется тащить на себе. И боеспособность группы резко снизится. А если застрянем тут на пару часов, то кондиции его восстановятся, но прорваться нам уже не позволят. Дилемма…

Вернулся отец, где-то оставив в своей экскурсии по складу Тигренка и Нага.

Рассказал: действительно здесь есть запасной выход, – небольшая дверь на дальнем конце помещения, предназначенная для людей, не для грузов. Но этот путь не для нас, дверь контролируют снаружи, держат под прицелом чуть ли не десятка стволов. Наг и Лия остались там, у двери, во избежание неприятных сюрпризов.

Ловушка…

Меня охватывает чувство дежавю. Совсем так же сидели мы не так уж давно в секретном бункере Новой Голландии… Так, да не так: здесь нет Эйнштейна, готового указать потайной туннель, уводящий наружу.

Да и туннелей тут никаких нет. В детстве я был завсегдатаем Мейсон-Парка, но не помню ни единой крышки люка, без которых подземные коммуникации не обходятся… А мальчишки весьма наблюдательны в поисках мест, куда можно забраться и найти приключения на свою задницу.

С нами шел свой собственный строитель туннелей по прозвищу Жукер, да куда-то запропал… К тому же не по силам ему построить в разумный срок ход, выводящий за пределы владений Носорога. Но все же судьбу человека-жука надо выяснить…

– Кто и когда в последний раз видел Жукера? – спрашиваю у всех присутствующих разом.

Начинаем вспоминать. Зайка-Мура уверяет, что Красный Замок насекомообразный мутант покинул не своим ходом, его несла в лапах Лия-Тигренок. Отец к ней присоединяется: да, все так и было. А дальше в наших воспоминаниях провал. Замок исчез, начались пальба и суматоха, всем на какое-то время стало не до наблюдений за соратниками. Позже, когда Тигренок вела бой, Жукера ни с ней, ни где-то поблизости никто не видел.

Решаю посетить Лию на ее посту и расспросить – похоже, именно у нее самая последняя информация о Жукере. Решаю и не успеваю.

Осаждающие обесточили склад. Резко темнеет, свет теперь попадает внутрь лишь через приоткрытые ворота да сквозь крохотные окошечки под самым потолком, более напоминающие отдушины. Я ожидал, что после небольшой паузы включится аварийное освещение, запитанное от аккумуляторов, но оно не включилось. Не то Носорог на нем сэкономил, не то здесь имелась возможность отключать снаружи даже аварийку. Я мог бы разобраться с этим вопросом, использовав свои аномальные способности, но обстановка не располагала к исследованиям – как знать, может, свет нам обрубили в преддверии штурма.

Не угадал. Снаружи громыхает усиленный динамиком голос:

– Эй, на складе! Пришлите кого-нибудь, потолкуем! Не бойтесь, не тронем!

Отец с большим сомнением глядит на меня, я качаю головой. Проверять на практике честность говорившего стало бы верхом идиотизма.

– Сами присылайте! – кричит Максим Кириллович Панов, в мегафонах отродясь не нуждавшийся. – Одного и без оружия! Тоже не тронем!

Когда к складу выдвигается фигура в камуфляже, мое дежавю становится нестерпимым. Точно так же, неторопливо, держа демонстративно руки на виду, в Новой Голландии к нам шагал Илья Эбенштейн по прозвищу Эйнштейн. Появляется иррациональное предчувствие, что сейчас я увижу его лысину и лангетку, прикрывающую сломанный шнобель.

Разум твердит: не увидишь, ты сам, своей рукой застрелил Эйнштейна в Тосно. Но предчувствию плевать на доводы разума. И, как ни странно, оно отчасти оправдывается.

Нет, сквозь ворота склада к нам шагнул не Эйнштейн. Но все же человек, которого я уже более десяти лет числил мертвым. Который умирал у меня на глазах.

Приветствовать нас, желать здоровья или хотя бы констатировать, что день сегодня добрый, воскресший мертвец не стал.

– Так и думал, что это вы, – неприязненно произнес Эрик Медрилл по прозвищу Лопата, когда глаза его немного адаптировались к полутьме склада. – Как увидел вашу компанию на экране, сразу подумал: Пановы… Где еще найдешь сразу двух таких шкафов на коротких ножках?

Глава 2 Дела минувших дней

Когда-то, в прошлой жизни, я испытывал к этому человеку чувство бешеной ревности. Настолько сильное, что готов был при оказии применить к нему инструмент, чье название стало прозвищем Эрика. Причем применить дважды: сначала как оружие, а потом по прямому назначению. Прибить и закопать.

Он спал с моей женой. Вернее, с будущей женой… Вернее, не спал, но все выглядело именно так… Вернее, это она потом уверила меня, что не спал… В общем, все очень сложно.

Эрик Медрилл занимал достаточно высокое место в криминальной иерархии, уже в те времена выстроенной Носорогом. А потом бросил все и сбежал с несовершеннолетней дочерью босса, с отмороженной неформалкой по прозвищу Горгона. Соблазнил ее и сбежал. Так по крайней мере официально считалось.

Позже Горгона (среди нормальных людей, с неформалами не связанных, известная как Натали Рихтер) представила мне альтернативную версию того побега: Лопату она банально использовала в своих целях. Подчинила, применив свои незаурядные суггестивные способности, – и использовала. А никакого секса в помине не было, все воспоминания о нем она внушила, вложила в мозг Эрику…

Я тогда поверил ей сразу и безоговорочно. Потому что очень хотел верить, по уши втрескавшись в Горгону. Я вообще на шестнадцатом году жизни был излишне доверчив. Поверил, например, в смерть Эрика-Лопаты… Да и как иначе? Он лежал, простреленный тремя пулями – оказались зацеплены и обе бедренные, и подключичная артерия, любой из ран хватило бы для смерти от кровопотери… Но Лопата все никак не умирал (тогда я объяснил себе его странную живучесть помощью, оказанной раненому моими друзьями-аномалами, Светлячком и Фаренгейтом). Не умирал и вывалил мне кучу важной информации (я в нее тоже поверил, какой резон умирающему врать) и показал документ, снимающий с моего отца ответственность за убийство своей нанимательницы, г-жи Рихтер, по совместительству жены Носорога и мачехи Горгоны.

По завершении долгого разговора Лопата собрался застрелиться, а я не стал его удерживать или как-то мешать. Но и не проследил за актом суицида, слишком спешил. Услышал за спиной одинокий выстрел и посчитал, что с Эриком «Лопатой» Медриллом мы в этом мире больше никогда не встретимся…

И вот как все обернулось… Затянувшаяся агония стала гнусным притворством, якобы завершивший ее выстрел был сделан в сторону. А если хармонтские копы не нашли бездыханное тело Эрика, то и оправдывающие отца документы к ним не попали. Значит, Максим Панов здесь до сих пор в розыске по обвинению, тянущему на пожизненное…

Интересно, он знал об этом, без колебаний согласившись сопровождать меня в хармонтской авантюре? Знал, не знал… Какая теперь разница… Ничего уже не исправить, но впредь наука: если кто-то собрался у вас на глазах застрелиться, не отворачивайтесь и не уходите. Проконтролируйте, чтобы не передумал. А потом закопайте тело. Так надежнее.

* * *

Немедленно после фальшивой смерти Лопаты случилось множество событий, заставивших меня почти позабыть об этом персонаже.

В Хармонте произошел жуткий погром, направленный против «детей сталкеров». По городу прокатилась волна убийств и аномалов, и лишь заподозренных в аномальности, и сталкеров, пытавшихся защитить свои семьи, и тех, кто имел неосторожность осуждать погромщиков.

Прибывшие с большим опозданием военные повели себя вполне в жабьем духе… Озверевшую толпу не трогали, относились к ней более чем лояльно, но развернули натуральную охоту на всех, кто пытался противостоять насилию с оружием в руках.

Уцелевшие детишки-аномалы и их родители-сталкеры прорвались в Зону (в их числе были и Горгона, и я с отцом и матерью). Со стороны все выглядело инстинктивным и непродуманным бегством, и лишь много позже я узнал, что операцию по выводу аномалов из Хармонта заранее спланировал Элайя Эбенштейн, завербованный ГРУ российского Генштаба… И что спонтанно начавшийся погром не был таким уж спонтанным.

А тогда мы бежали, как звери от жаждущих крови охотников, – жабы не отставали, преследовали нас по Зоне, не позволяли остановиться и перевести дух… Догнали, начали стрельбу на поражение – и в перестрелке погибла моя мать. Три пули из штурмовой винтовки в область сердца, без шансов выжить.

Она работала с детьми-аномалами, многие из них называли ее мамой… Один из них, малыш Дэниел Азарра по прозвищу Светлячок, не откладывая отомстил убийцам за «маму Марину». Он в буквальном смысле взорвался в полевом лагере жаб в диком выплеске аномальной энергии, стал светошумовой бомбой огромной мощности.

А потом к врагам – ослепленным, беспомощно тычущимся, словно кроты на ярком солнечном свету, – пришел я, Петр Панов по прозвищу Питер Пэн. И заработал другое свое прозвище: Хармонтский Мясник. Я не знал, кто именно нажал на спуск и выпустил пули, сразившие мою мать. Не знал, но все же убил его. Потому что убил всех. Десантным ножом, в одиночку. Сто семьдесят девять человек, как узнал я позже, а тогда подсчетами не занимался…

Из Хармонта мы эвакуировались через Портал, известный как «Душевая-2», – прямиком в сибирскую Зону, где нас уже ждали и встречали.

Потом было много чего… Эйнштейн продолжил в России работу с подрастающими аномалами, начатую в Хармонте, возглавив вновь учрежденный филиал № 17 ЦАЯ, кодовое обозначение «Виварий», я со временем стал одним из его заместителей. А Натали-Горгона стала моей женой, у нас родились дочери-близняшки, зачатые еще в Хармонте, в Зоне, в ночь накануне смерти моей матери…

Любимая работа, любимая жена, любящие дочери – что еще надо для счастья?

А потом все рухнуло. В одночасье.

Близняшек похитил ублюдок по прозвищу Плащ – и тем заработал смертный приговор у Питера Пэна.

А до того случилось нападение на базу Вивария, расположенную прямо в питерской Зоне, на безопасном острове Новая Голландия. Остров подвергся натуральному штурму, предпринятому двумя группами наемников, прибывшими из-за океана, из Хармонта. Причем прибыли они любопытно: посредством явления, названного нами Лоскутом. Лоскут непонятным образом переносил сюда, в Питер, какую-то часть хармонтской Зоны – в наших декорациях вдруг объявились тамошние ловушки, артефакты и аномалии… Заодно объявился отряд вооруженных наемников.

Штурм, как выяснилось из допроса пленного, имел целью захват «попрыгунчиков» «Джона» и «Джека», – уникальных артефактов, привезенных из Хармонта и находившихся в секретном (даже от меня!) хранилище артефактов на Новой Голландии.

Нападение отбили при активном участии моей супруги, ввязавшейся в ментальную схватку с суггестором, управлявшим наемниками-«зомби». Схватка закончилась вничью, что позволило охране Вивария перестрелять большую часть нападавших.

Так происходившее представлялось тогда наивному и доверчивому Питеру Пэну, мало поумневшему после бегства из Хармонта. Позже выяснилось, что разворачивавшиеся у меня на глазах события имели совсем иную изнанку и подоплеку… Впрочем, обо всем по порядку.

* * *

В результате воздействия Лоскутов и интерференции двух Зон безопасный островок Новой Голландии стремительно начал превращаться в нечто противоположное – Зона со всеми ее аномалиями и ловушками стремительно наползала на базу…

Была объявлена эвакуация. И пока я, срочно вызванный из-за Периметра для участия в ней, катил в Виварий, мой непосредственный начальник и близкий друг Илья Эбенштейн активно наставлял мне рога с моей женой. Не в супружеской спальне, а в оранжерее – как выяснилось, эта застекленная пристройка к нашему дому годилась не только для цветоводческих утех Натальи, для других тоже… Многофункциональное помещение.

На их беду, до Новой Голландии я не доехал. Вернулся с полдороги и застал сладкую парочку в самый разгар случки.

Что произошло потом, стыдно вспомнить… И я не буду вспоминать. Почудил в тот вечер и в ту ночь Питер Пэн… Покуролесил.

А пока я куролесил в Тосно, банда аномалов во главе с упомянутым ублюдком Плащом заявилась в уединенный сельский дом в Надино, где под плотной охраной службы безопасности ЦАЯ таилась от мира наша семья.

Таиться имелись причины: наши дочери-близнецы Марина и Аня вырастали в чрезвычайно сильных аномалов. Удивляться тому не стоило – девчонки стали аномалками в третьем поколении, причем по обеим линиям, и по материнской, и по отцовской (в третьем – если считать первым поколением сталкеров, чьи гены изменились под воздействием Зоны). Марише и Ане исполнилось всего по десять лет, но их детские, толком не развитые способности заставляли меня хвататься за голову – а я и сам аномал, и много лет с ними работаю… Когда близняшки действуют в тандеме, усиливая и дополняя способности друг друга (а иначе они не действуют никогда), с ними не потягается ни один аномал из мне известных.

Ублюдок Плащ тоже, наверное, не смог бы потягаться, хотя он и сам один из сильнейших аномалов нашего времени, и команду подобрал себе под стать. Он и не стал тягаться, нашел другой способ получить свое…

Опуская подробности, закончилось вот чем: компания Плаща явилась в Надино, мощнейшей ментальной атакой вывела из строя многочисленную охрану службы безопасности и удалилась вместе с моими девчонками. Наталья, пытавшаяся воспрепятствовать похищению, была отправлена в ментальный нокаут с почти игривой небрежностью.

Когда я, толком не очухавшись от ночного загула, примчался в Надино, на связь со мной вышел Плащ и поставил такие условия: девочки будут отпущены в обмен на «попрыгунчики», на «Джона» и «Джека». Сделка, разумеется, предлагалась приватная, без участия СБ ЦАЯ.

Поколебавшись, я принял условия. После того как служба безопасности жидко обгадилась в Надино, остатки доверия к ней испарились у меня окончательно. В конце концов, именно я доставил «попрыгунчики» в Россию из Хармонта. У ЦАЯ, разумеется, имелось свое мнение о том, кому теперь принадлежат артефакты, однако, когда на кону жизнь и судьба дочерей, Питер Пэн не обращает внимания на формальности.

Изымать «попрыгунчики» я отправился в компании отца, сталкера Максима Панова, и Андрея с Леной – четы аномалов, занимавшихся домашним обучением Маришки и Ани. По счастью, рейд в Новую Голландию прошел бескровно, никто всерьез не пострадал, кроме двух громадных броневых дверей – одна прикрывала непосредственно хранилище, другая – вход в туннель, выводивший далеко за пределы острова.

О существовании туннеля нам поведал сам начальник Вивария Илья Эбенштейн по прозвищу Эйнштейн. Он явился на переговоры, когда мы, захватив «попрыгунчики», размышляли, как пробиться с ними из хранилища. А охрана, хранилище обложившая, размышляла, как будет нас оттуда выкуривать. По ходу переговоров мне очень хотелось пристрелить Эйнштейна, но я кое-как сдержался. В результате наша группа убралась с острова по туннелю, а на выходе из него получила пополнение: Наталью-Горгону (женой я ее больше не считал, но отказать в праве отправиться за нашими дочерями не смог) и Леденца, командира сталкеров Вивария, привлеченного Горгоной в качестве весьма высокооплачиваемого наемника.

Третьей присоединившейся стала Жужа, восьмилетняя «дикая» аномалка Зоны. По части аномальных способностей эта девчонка если и уступала моим дочерям, то по меньшей мере играла с ними в одной лиге…

Местом для встречи и обмена Плащ выбрал Садовую улицу возле Апраксина двора, почти в самом центре Зоны.

На пути туда с нашей «великолепной семеркой» происходили самые разные приключения, например, мне довелось побывать в легендарном здании-призраке, в Красном Замке, и свести знакомство с его обитателями, в частности с мутантом по прозвищу Безумный Шляпник – именно под его своеобразной опекой Жужа стала тем, кем стала.

По дороге мы с Жужей не просто сдружились – сроднились, и под конец я начал считать Жужу третьей своей дочкой.

Потом был обмен… Представителем Плаща выступала Марианна Купер, аномалка с суггестивными и телепатическими способностями чрезвычайной силы. Дело было на мази, я уже видел близняшек, подходивших в тумане к месту нашего с Марианной разговора… Все изгадил майор Бабурин по прозвищу Бабуин, курировавший Виварий от ЦАЯ и заявившийся на Садовую с большим отрядом спецназовцев-«каракалов» с целью захвата или уничтожения Плаща, а на участь моих девчонок плевать хотевший.

Началась битва всех против всех, с использованием как обычного оружия, так и аномальных способностей. Причем Андрей и Лена оказались предателями, ударили в спину нашему отряду.

В ходе побоища я сумел-таки поговорить с Плащом лицом к лицу и получил заверения, что слово он сдержал: девочкам никто не мешает вернуться к отцу, кроме отморозков Бабуина, открывших шквальный огонь… После того я подобрался к дочерям совсем близко – их никто не охранял и не сторожил, но… Ко мне они не вернулись. Как я понял, подлец Плащ все же обманул и сумел капитально промыть им мозги. Слабо утешало лишь одно: «попрыгунчики» ублюдку не достались, они хранились перед обменом у моего папаши, и тот сумел их не то вынести из боя, не то спрятать, я толком не понял, связь была паршивая и оборвалась на полуслове.

Кончилось сражение тем, что малышка Жужа в диком, непредставимом выплеске аномальной энергии буквально сровняла с землей десяток зданий вдоль Садовой, на крышах и чердаках которых засели бойцы Бабуина. После чего сама погибла от предательских выстрелов сталкера Леденца – ему она доверяла, считала за друга и соратника. Мало того, гнида Леденец вырезал у еще живой, умиравшей Жужи ее уникальные глаза, прельстившись наградой, обещанной за них в НИИ им. Менеладзе. (Именно этим «биологическим экспонатом» Авдотья фон Лихтенгаузен пыталась пробудить мою спящую память.)

Леденца я убил крайне мучительным способом, и убил бы еще раз, подвернись вдруг такая оказия… Но и сам к тому времени был при последнем издыхании – упал и отключился.

* * *

Очнулся я в окружном военном госпитале – веселый, беззаботный, клеящий медсестричек и ничего не помнящий о событиях последних дней… Вообще ничего не помнящий. Ни о пропаже детей, ни о рейде в Зону, призванном их спасти, ни о бойне на Садовой. Лишь воспоминания о ссоре с женой сохранились, но весьма препарированные – дескать, что-то примерещилось, зря погнал волну и сам кругом виноват…

Вытащила меня из госпиталя подполковник медицинской службы Авдотья Лихтенгаузен, зампомед Вивария, – самым незаконным и авантюрным образом вытащила. Проще говоря, я оттуда попросту сбежал при активной помощи Авдотьи, которая и сама к тому времени жила на нелегальном положении, пряталась в гараже одного из своих знакомых.

Там-то, в гараже, она и поработала с моей памятью – методом варварским, нарушающим и клятву Гиппократа, и медицинскую этику. Варварским, но действенным. Я вспомнил все. И малоаппетитные подробности измены жены, и похищение девочек, и бойню на Садовой. И даже то, что я абсолютно не помнил к моменту пресловутой бойни, фрау Лихтенгаузен смогла восстановить.

Оказывается, Горгона сумела-таки подобрать ключик к моему мозгу за десять лет совместной жизни. После первых ее неудачных опытов в Хармонте я уверился, что такое в принципе невозможно. А она сумела. И теперь очень трудно вычислить, на сколько процентов мое безмятежное семейное счастье существовало в действительности, а не было внушено суггестией супруги. В любом случае крайне наивно с моей стороны было думать, что стервозную сучку, с детства привыкшую манипулировать людьми, в корне изменят замужество и рождение дочерей…

В придачу к неприятным открытиям из моей семейной жизни Авдотья вывалила на меня груду служебных проблем. Базу на Новой Голландии законсервировали, Эйнштейна и Бабуина вызвали в столицу, на разбор полетов. После чего последовал приказ о временном отстранении Ильи Эбенштейна от должности. Новый начальник Вивария оказался из конкурирующей структуры, из НИИ им. Менеладзе, – и первым делом врио отстранил от должности Авдотью, а затем и многих других ставленников Эйнштейна. О моей же судьбе, как полагала Авдотья, окончательное решение наверху еще не было принято. Но едва ли оно оказалось бы благоприятным для Питера Пэна – в госпитале меня содержали под усиленной охраной, фактически под арестом.

Короче говоря, рухнула не только моя семейная жизнь. Служебная карьера тоже накрылась медным тазом.

Распрощавшись с госпожой Лихтенгаузен, я помчался в Тосно. Разобраться с тем, что происходит на службе, найти отца либо кого-нибудь, кто поможет в новом походе к логову Плаща, – отправляться на спасение близняшек в одиночку, без экипировки и оружия стало бы самоубийственной авантюрой.

А в Тосно меня первым отыскал Эйнштейн…

* * *

Бывший начальник (и даже бывший друг, черт побери!) хорошо понимал: после всех его художеств я могу и не сдержаться, пристрелить при личной встрече, не вступая в разговоры.

Оттого-то он связался со мной дистанционно и подкинул наживку, на которую я не мог не клюнуть: документы, касавшиеся моих пропавших дочерей. Информации там были крохи – но и они перевернули с ног на голову вселенную Питера Пэна.

В конверте лежали снимки: наемники, атаковавшие Новую Голландию, а рядом с ними, как свои среди своих, – Ганс Рихтер по прозвищу Носорог и его дочь Горгона. Последний снимок зацепил меня больше всего: на нем счастливый и довольный дедушка Ганс обнимал своих внучек и моих дочерей, Маришку и Аню. А я-то, идиот, считал, что Носорог давно махнул рукой на беспутную дочь, а о существовании внучек понятия не имеет…

Но это еще не все. К снимкам прилагалась реклама «Клиники Св. Духа» – безумно дорогой частной клиники, за огромные деньги избавлявшей «детей сталкеров» от аномальности. И копии платежных документов, подтверждавшие: фирма Носорога перевела клинике те самые суммы со многими-многими нулями. Угадайте с трех раз, за операцию над кем? Мои догадки были самыми мрачными: над моими дочерями, вот над кем.

Расчет лысого прохиндея Эйнштейна оказался точен: после ТАКОГО я не мог его застрелить, не разузнав все до конца. А уж в разговоре он умел убедить кого угодно и в чем угодно… Мы встретились, поговорили – и я был похоронен под лавиной новой информации, чуть не взорвавшей мне мозг.

О том, что именно Горгона – ментально, на расстоянии – командовала зомбированными наемниками при штурме и лишь имитировала схватку с их мифическим кукловодом, я уже сообразил. Не мог лишь взять в толк, зачем она это сделала…

А вот информация о том, что она же стояла за похищением наших малышек, меня шокировала. ЗАЧЕМ??? – орал я на Эйнштейна. Затем, что она способна хоть немного задумываться о будущем своих детей, растолковывал мне прохиндей. И понимает, что аномалов такой силы никто с родителями жить не оставит, а ведь не за горами время полового созревания, когда способности близнецов вырастут взрывообразно.

В общем, между Плащом, Носорогом и Горгоной сложился своего рода альянс, где каждый преследовал свои интересы. Она хотела отправить близняшек под нож (в их интересах, разумеется, для их же пользы!). Мой тесть хотел помочь дочери, но заодно мечтал добраться до «попрыгунчиков» – этих универсальных ключей от порталов очень не хватало его контрабандно-подпространственному бизнесу. Ну а Плащу требовались возможности Носорога по трафику между Зонами для реализации своих планов…

Но все это, по мнению Эйнштейна, было мелочами и мышиной возней в сравнении с тем, что замыслил он. А затевал он не много и не мало: новый Исход. Таким звучным термином он называл попытку повторить свой давнишний трюк со сменой хозяев… Впрочем, новые хозяева не были такими уж новыми – шашни с китайской разведкой Эйнштейн крутил издавна, еще с хармонтских времен. Он всегда любил сидеть на двух стульях и не складывать все яйца в одну корзинку. Эйнштейн и меня пытался завлечь необозримыми перспективами и неограниченными средствами, что вскоре предоставят ему (нам, Питер, нам!).

А уж с новыми возможностями вытащить моих близняшек из хармонтского филиала клиники – не вопрос, пара пустяков. Кончился разговор тем, что я застрелил Эйнштейна. Не из патриотических соображений и не из нежелания потворствовать измене, нет… Исключительно по личным мотивам. Увлекшись, Илья сказал на пару фраз больше, чем стоило бы. Позволил мне понять, что первый, хармонтский Исход был организован им, равно как и погром, – иначе сталкеров и их детей никто не заставил бы бросить все и сорваться с места… Получалось, что, чей бы палец ни нажал на спуск, смерть моей матери на совести лысой гниды.

И я убил его.

Выстрелом в голову.

* * *

Похоже, китайцы действительно возлагали на Эйнштейна и его разработки большие надежды. Не успели высохнуть его кровь и мозги, большой неэстетичной кляксой выплеснувшиеся после выстрела на стену, – на меня развернулась самая натуральная охота. Преследователи (я назвал их «черными пантерами», по марке и цвету используемых машин) сели мне на хвост в Надино, в нашем разоренном и оскверненном семейном гнездышке.

После погони – эффектной, с пальбой и каскадерскими трюками – я добрался до питерской Зоны, рассчитывая там спрятаться и оторваться. Не получилось. Боевики (вполне европейской, кстати, внешности) оказались готовы к тамошним опасностям. Мне показалось, что познания их скорее теоретические, а полевой опыт минимален, тем не менее след они держали уверенно и в ловушках не погибали. Позже я сообразил: «пантер» наверняка натаскивали на тренажере Эйнштейна, на его знаменитой программе-имитаторе, еще в Хармонте проданной им китайской разведке. Он тогда навешал мне лапши на уши: дескать, ничего страшного, к моменту продажи программа безнадежно устарела, все реалии хармонтской Зоны изменились… А я, тупоголовый юноша, не сообразил, что на работоспособный движок можно наложить любые локации.

Убить меня преследователи не пытались, я им нужен был живым – кто лучше разберется с наследством покойного Эйнштейна, как не его заместитель?

«Пантеры» были близки к успеху – безоружный и выбившийся из сил Питер Пэн стал бы им легкой добычей. Повезло, сумел стряхнуть погоню с хвоста, переправившись на подручных средствах через Фонтанку. Затем повезло еще раз: я разыскал в Зоне отца, скрывавшегося там после сражения на Садовой. Он поделился со мной оружием и снаряжением, я поделился с ним информацией, и мы решили вместе двигаться в Хармонт, выручать Маришку и Аню: я был убежден, что решение об операции, избавляющей от аномальности, не должны принимать за близняшек Горгона и Носорог. Пусть, когда подрастут, сами решают, кем и как жить дальше…

Компанию нам составили несколько мутантов-звероидов, беглецов из Вивария, – небольшая их колония обосновалась на опустевшей Новой Голландии. Всемером мы добрались через самые непроходимые места Зоны до клиники Бехтерева – обошлось без потерь, хотя хватало и стрельбы, и взрывов, и прочих приключений, а под конец пути на хвост вновь сели «черные пантеры».

Мы рассчитывали, что найдем в Бехтеревке функционирующий портал, ведущий в Хармонт, – его наличие перед смертью убедительно обосновал покойный Эйнштейн. Ошибался он или врал, теперь уже не узнать. В любом случае портал не функционировал очень давно, и нам на выбор оставались два варианта: бесславно сдаться осадившим клинику «пантерам» или столь же бесславно погибнуть в схватке с ними.

Все карты смешал и все расклады спутал Красный Замок, внезапно и ниоткуда появившийся во дворе клиники. После моего первого и единственного визита в это загадочное здание остались не слишком приятные воспоминания, но выбора не было, и наша группа вошла в Замок через единственный вход. Вернее, единственный, если смотреть снаружи, внутри же обнаруживались еще три таких же хода, неведомо куда ведущие.

Я очень надеялся, что хотя бы один из тех ходов позволит попасть в Хармонт. И надежда оправдалась. Квартиранта, мутанта по прозвищу Безумный Шляпник, в Замке не было (и вообще никого не было), но осталось его послание: нарисованная на полу стрела с надписью «Хармонт» указывала на один из проходов… Вместо подписи красовалось изображение головного убора, из-за которого Шляпник получил свое прозвище.

Действительно его нарисовал Шляпник или нет, но указатель не обманул: мы и в самом деле очутились в Хармонте, аккурат посреди логова Носорога.

Билет оказался в один конец: едва мы покинули Замок, он исчез так же быстро, как и появился.

Дальнейшее известно: спонтанная перестрелка с ошарашенной охраной, склад-убежище и визит в качестве парламентера человека, давненько записанного мною в мертвецы.

Глава 3 Смертные грехи и их последствия

– Ты здорово постарел, Питер, – произнес Лопата. – Даже удивительно… Словно бы тридцать лет прошло, как мы не виделись, а не десять.

– А ты здорово потолстел, – в тон ответил я. – Словно бы давно променял тренажерный зал на фастфуд.

Он и впрямь изрядно раздался, камуфляжный китель с трудом сходится на погрузневшей фигуре… Лишь лицо осталось прежним – худощавым, волевым и даже симпатичным (если ничего не знать о послужном списке его обладателя).

Лопата волком посмотрел на меня и резко изменил тон.

– Вы убили моих людей. Троих. Еще пятеро ранены. Вы повредили товар – пулями и гранатой своей дурацкой.

– Твои люди первыми начали стрелять, – парировал я. – Мы всего лишь защищались. Но если сговоримся и разойдемся полюбовно – я готов компенсировать ущерб. В разумных пределах, конечно.

– Каждый на свой манер понимает разумные пределы… – задумчиво произнес Лопата. – У тебя наличка с собой? Или ты готов сделать перевод – сразу, у меня на глазах? Здесь есть выход в Сеть, если что.

Подловил… По натуре я не очень бережливый, тем более что способности технокинетика и близкое, на «ты» знакомство с банкоматами позволяет без проблем пополнять запас наличности… Короче, на единственном моем банковском счету может сейчас болтаться жалованье за последний месяц службы в Виварии, едва ли больше. А если порыться по всем карманам, найдется пара тысяч в российской валюте.

– О какой сумме идет речь? – деловито спросил я, ничем не выдавая плачевное состояние своих финансов.

Эрик задумчиво пожевал губами, будто суммируя убытки и суммы компенсаций сиротам и вдовам погибших. Потом огласил итог:

– На круг получается одиннадцать с половиной миллионов. В валюте нашего южного соседа, уж извини, она более устойчива… Потянешь?

Цифра меня не убила. Сразу, на месте, мне не заплатить и вдесятеро меньшие отступные… Даже в сто раз меньшие не заплатить. Но с небольшой отсрочкой – почему бы и нет?

Однако он как был, так и остался шестеркой при боссе. Суммы с шестью нулями для него предел жизненных мечтаний, на большее фантазии не хватает… Я, помнится, в своей попытке шантажировать Плаща замахнулся сразу на многие миллиарды. И пусть попытка не удалась, но размах был достоин Питера Пэна. А Лопата в сравнении со мной мелко плавает… Странно только, что цифру придумал отчего-то не круглую.

Мою идею насчет небольшой отсрочки он забраковал:

– Нет, Питер, так не пойдет… Большее, на что я согласен: ты останешься у меня погостить, а твой отец и твои друзья уйдут и вернутся с деньгами. Срок – сутки.

Размышлял я недолго… Что отец, об остальных и говорить нечего, за сутки деньги не добудет, понятно. Но смогут ли они без меня пробиться в «Клинику Св. Духа» и спасти близняшек? Хотя я сумею, наверное, присоединиться к ним еще до штурма – в одиночку, задействовав один из «попрыгунчиков», унести отсюда ноги будет куда проще.

Нет, не получится…

Без моих талантов аномала-технокинетика в клинике ничего не светит. А Лопата прекрасно знает, на что я способен с «попрыгунчиком» в руках, – и не позволит им воспользоваться.

Сразу отвергать его предложение я не стал. Решил выпытать кое-какую информацию… А то сунулись в Хармонт, не зная броду, теперь расхлебываем.

– Нью-Сити тоже накрыло расширившейся Зоной? – спросил я по-прежнему деловито.

– Почти полностью… Тебя что конкретно интересует?

– «Глобо-банк», – сказал я первое, что пришло в голову. – Ячейки их депозитария.

– Забудь… Нет ни ячеек, ни депозитария. Там теперь трещина, провал в полсотни ярдов шириной и столько же глубиной, на дне какая-то ядовитая мерзость клокочет, булькает. Длинная трещина, до самой Кинг-роуд тянется…

– Ишь ты… «Клинику Святого Духа» та трещина случайно не зацепила?

– Да ты все тут позабыл… Клинику-то в бывшем больничном городке по…

Он осекся буквально на полуслове. Сообразил, что выдает информацию, ранее мне неизвестную… Поздно сообразил, всегда был туповатым – идеальный исполнитель, не более того.

– Ты с темы не сворачивай, Питер. Готов заплатить?

– Готов. Но не деньгами. И не тебе. Носорогу. У меня есть кое-что, в чем он очень нуждается. Что с лихвой покроет нанесенный ущерб. Но разговаривать я буду только с Носорогом.

– С господином Рихтером, называй его так, – поправил Лопата.

– Пусть с Рихтером, мне без разницы… Могу и тебя повысить в звании с Лопаты до Экскаватора, – выдал Питер Пэн фирменную шутку юмора.

Лопата посмотрел так, будто прикидывал: сумеет или нет в одиночку и без оружия начистить мне рыло? – и решил, что не сумеет. Правильно решил, куда уж тебе, разжиревшему на кабинетной работе.

Я не блефовал. Носорог всегда казался мне человеком, с которым можно договориться. И на определенных условиях я был готов отдать ему «попрыгунчики» – если смогу убедить отложить операцию над близняшками.

– Господина Рихтера сейчас нет в Хармонте, – произнес Лопата, старательно сдерживая эмоции. – А наш вопрос лежит полностью в пределах моей компетенции, тревожить босса нет нужды. Так что договариваться придется со мной, хочешь ты того или нет, Питер.

– А ты извести господина Рихтера, извести… Возможно, у него окажется другое мнение.

– Зачем? Сюда сейчас движется реактивная установка на гусеничном ходу. Таскать тяжелую технику через Зону не так просто, но через час прибудет… И я поджарю этот склад вместе с вами, если ты не передумаешь и мы не договоримся.

– А Носо… в смысле, господин Рихтер не поджарит твои яйца, когда узнает, чьими стараниями отец его внучек превратился в подгоревший лангет?

– А от кого он узнает? Я ему не скажу, ты тоже, а для остальных моих людей вы безымянные диверсанты… В общем, у вас час на раздумья. А я пойду, пожалуй.

– Никуда ты не пойдешь, дружище, – сказал я ласково, преградив ему путь. – Останешься с нами. Сгорим вместе, обнявшись, как братья. И не делай зверское лицо, хорошо? Мы обещали, что тебя не тронем. Но не обещали, что выпустим.

А вот так… В наших играх правил не существует.

* * *

Лопата берется за воротник – словно задыхается, словно ему не хватает воздуха. И резким движением разрывает китель, оторванные пуговицы прыгают по бетонному полу.

Я вижу, что был несправедлив: он не растолстел, просто носит своеобразное белье, нечто вроде небольшого спасательного жилета… Но предназначена эта деталь туалета отнюдь не для спасения, скорее наоборот.

– Здесь почти сорок фунтов пластида, – немедленно подтверждает Лопата мои подозрения. – Погибнем вместе, раз настаиваешь. Взрыватель настроен по правилу «мертвой руки», и ничего электрического в нем нет, так что не мечтай выкинуть какой-нибудь свой трюк. Ну что, помолимся напоследок? Или ты атеист?

Смотрю ему в глаза и понимаю: не берет на испуг, на самом деле готов устроить большой бабах… Как-то не вяжется такая готовность с алчным желанием урвать за спиной босса миллионы, но разбираться с потемками чужой души мне некогда.

– Давай отыграем назад, а? – предлагаю я миролюбиво. – Ты иди, иди, а мы посидим тут часок, подумаем над твоим предложением…

Я делаю пару шагов в сторону, освобождая путь к выходу. Лопата не спешит им воспользоваться. Он размышляет. Он, блин, всерьез прикидывает, не поднять ли на воздух склад со всеми нами!

Эмоции теперь Эрик не скрывает, все отражается на лице… Эмоция, по большому счету, одна: лютая ненависть. За что же ты так меня не любишь? За несколько поврежденных ящиков с товаром?

Он наконец решает пожить еще и шагает к воротам. Не доходит, оборачивается, говорит мне:

– Если решите вопрос с деньгами, то уйдете с объекта спокойно. Но потом, Пэн, я тебя отыщу и пристрелю.

– За что?

Мне и в самом деле интересно.

– За то, что ты трахал женщину, которую я любил. За то, что от твоих искореженных Зоной сперматозоидов она родила двух гребаных уродок!

Я дергаюсь в его сторону. Отец хватает за плечо, не пускает. Лопата выходит наружу, уже за воротами оборачивается и добавляет:

– Хотя как знать… Ты делал своим мартышкам ДНК-тест, проверял отцовство? Нет? Сделай, сделай… Если что – обращайся за алиментами.

А вот это удар ниже пояса… Ровнехонько в пах. Сколько раз я сравнивал свое отражение в зеркале с милыми мордашками Марины и Ани, утешая себя, что удались в маму…

С ревом я бросаюсь за Лопатой, выдергивая на ходу «стечкин». Отец вновь пытается остановить, но проще остановить танк, схватив за гусеницу. Плевать на взрывчатку, прикончу гниду, и будь что будет.

Стрелять не в кого. На площадке перед воротами склада удаляющегося Лопаты нет. Юркнул в сторону, вдоль стены.

Секундным моим промедлением пользуется отец, обрушивается сбоку, мы оба валимся. Я ору на него, сам не понимая, что пытаюсь сказать… Что-то громкое и истеричное.

Он вопит в ответ, тоже не сдерживая свою иерихонскую трубу. Слова с трудом, но доходят.

– Они твои дочери!!! Твои!!! Я делал этот сраный тест, сам заказал!!! Они твои дочери и мои внучки!!!

Красный туман перед глазами медленно и неохотно рассеивается.

Отец говорит чуть спокойнее:

– Он провоцировал тебя! Выход наверняка под прицелом снайперов! Ты бы выскочил, и в тебе насверлили бы дырок!

Может, и так… Но в словах и эмоциях Лопаты сомневаться не приходится… Такое не подделаешь.

– Не исключено, что и взрывчатки на нем не было, блефовал… – говорит отец уже совсем спокойно. – Может, его шахидский пояс – муляж… За пять минут такой не сделаешь, а готовить заранее – зачем?

– Какая разница… – уныло отвечаю я. – Подтащит свою установку и всех нас тут похоронит. Саданет термобарическим и устроит братскую могилу.

– Едва ли…

– Э?

– За тебя живого обещана вчетверо большая награда, чем за мертвого. Пули снайперов, причем по конечностям, – вот чего следует ждать и опасаться.

– А-а-а… Награда… Точных цифр не помнишь?

Он называет суммы: и те, на которые расщедрилась бывшая родина, и те, что посулили соседи (их спецназовцы тоже были в лагере у реки, где я мстил за смерть матери).

Я складываю цифры, перевожу по курсу и без особого удивления получаю одиннадцать с небольшим миллионов… Вот оно что… Лопата не собирался и не собирается меня отпускать. Но очень хотел бы расправиться со мной собственноручно, без гуманного здешнего правосудия, смертную казнь не практикующего. А чтобы заодно не терять в деньгах, решил вытянуть обещанную Фемидой сумму из меня.

Да, в любопытный коктейль смешались в душе Лопаты жажда наживы с жаждой мести.

* * *

Пока я занимаюсь арифметическими экзерсисами и анализом душевных порывов Эрика Медрилла, на складе происходит кое-что любопытное…

Сначала мои подошвы ощущают легчайшую вибрацию. Потом нечто странное творится с забетонированным полом. Он приходит в движение на небольшой площади, в круге диаметром около двух футов… Тьфу, сам не заметил, как перешел на местные меры длины, поболтав на английском с Лопатой… Короче, диаметр круга немногим более полуметра. Частицы бетона в нем обретают непонятную подвижность, приходят в движение, затем осыпаются куда-то. Обнажается металлическая арматурная сетка, а под ней – ведущий вниз провал и припорошенный серым Жукер.

Через пару минут мы слушаем рассказ нашего жукоглазика, извлеченного наверх и отчищенного от бетонной пыли. Вернее, «слушаем» – это сказано фигурально, наши уши в процессе не задействованы.

Человеческого в Жукере мало. Человеческим, по большому счету, можно признать лишь сознание да еще факт рождения от родителей-людей. А так любой зоолог, не сомневаясь ни секунды, запишет упакованное в хитиновую броню существо в класс насекомых.

Нашу речь насекомообразный мутант слышит плохо, ушей в нашем понимании у него нет, зато он очень хорошо воспринимает вибрации всей поверхностью тела. Обычно делу помогала небольшая коробочка, крепившаяся к панцирю и преобразовывавшая нашу речь в нечто, более понятное Жукеру. Но в сегодняшних его подземных скитаниях коробочка-транслятор утратилась, а запасной не нашлось.

Свои же мысли Жукер выражает при помощи длинных гибких усиков-антенн, для них в Виварии разработали слоговую азбуку наподобие языка глухонемых… В нашем путешествии по питерской Зоне Жукер пострадал, одна из антенн обломилась, но на связности его речи это никак не отразилось, усики движутся синхронно. А при следующей линьке утраченная деталь жукообразного организма восстановится.

Общение наше сейчас происходит довольно заковыристым способом. Жукер рассказывает, энергично двигая усиками, я перевожу для отца, жучиным языком не владеющего. А мои вопросы Жукеру переводит, положив лапу на его головогрудь, Лия-Тигренок, отозванная с поста у черного хода. С механикой последнего процесса я не знаком, его придумали и опробовали в Виварии уже после эвакуации. Не знаю даже, механические колебания транслирует Лия или легчайшие электроимпульсы… Мои способности не позволяют определять слабенькие токи человеческого организма и воздействовать на них.

Выясняется: когда началась стрельба, Жукер спрятался от нее под лентой транспортера. Укрытие было ненадежным, лента от шальных пуль защитить не могла, к тому же отыскали бы охранники Жукера по окончании суматохи очень быстро.

Пробиться к складу, как остальные, медлительный и неуклюжий Жукер не надеялся. И использовал для спасения свое главное аномальное свойство.

Состоит оно в том, что жукообразный мутант меняет вязкость среды перед собой. Меняет настолько, что грунт, даже окаменевший и слежавшийся, размягчается, приобретает свойство, именуемое сверхтекучестью, – то самое свойство, из-за которого гибнут люди в зыбучих песках.

Жукер в образовавшейся его трудами сверхтекучей почве не гибнет, не тонет… Он в ней перемещается, как подводная лодка. Вернее, в нашем случае – как подземная. Грунт за ним смыкается, сверхтекучесть теряет, но прежним спрессованным монолитом быть перестает…

Уникальное виброполе, размягчающее любую сыпучую породу, генерируют твердые щитки-пластинки, которыми покрыто всё тело. Кроме того, наружный хитиновый скелет защищает Жукера от давления почвы на глубине.

В общем, человекожук заглубился и начал рыть ход в направлении склада, а позже скорректировал траекторию, ориентируясь на колебания, передававшиеся почве от наших передвижений здесь, внутри. И не промахнулся, поднялся наверх буквально у нас под ногами. Вот и все…

Все, да не все. Оказывается, в своем подземном путешествии Жукер обнаружил обширную и протяженную пустоту. Проще говоря, туннель. Или подземный ход. Однажды в своих горнопроходческих работах он уже разрушил свод туннеля под Садовой, сверзился туда, заполучил контузию… Так что теперь работает с осторожностью, тщательно сканируя породы перед собой, чтобы снова куда-нибудь не свалиться. И уверен: никакой ошибки нет. Самый настоящий туннель.

Возможно, в мальчишеские годы я был не столь уж наблюдательным. Или подземные коммуникации проложены здесь уже в новейшие времена? Либо Жукер натолкнулся на старую штольню… Шахты в районе Хармонта когда-то были, но пласты оказались скудные и иссякли в такие давние времена, что никто уже толком не помнит, что здесь добывали.

Дежавю, притихшее во время переговоров, охватывает меня с новой силой. Туннель… и мы по нему отсюда уйдем… а на выходе меня встретит Горгона… почему бы и нет, по последним данным, она околачивается где-то поблизости от владений своего папаши…

Спохватываюсь и замечаю, что пауза затянулась, все вопросительно смотрят на меня. А время-то тикает, и час, отпущенный нам Лопатой, истечет очень быстро.

– Проложи ход к этому туннелю, – командую я Жукеру. – Только чистый, чтобы все смогли пролезть.

Потом вспоминаю, что «бомбарда» Жукера сейчас бесполезна, ему теперь пару недель надо восстанавливать запас активных веществ для нее, все израсходовал на Неве, во время нашего эпического бегства от «черных пантер». И вношу коррективу:

– Прокопай наклонно, по прямой, без изгибов. Чтобы вся размельченная порода ушла вниз.

Тигренок переводит, не глядя на меня, уставившись куда-то в угол.

* * *

Я всегда считал, что времена религиозных расколов, ересей и войн за веру давно и безвозвратно миновали, по крайней мере в нашем цивилизованном обществе. Церкви, религии и секты борются, конечно, но бескровно и лишь за кошельки верующих. Без аутодафе и крестовых походов.

Считал – и прозевал ересь, зародившуюся в нашем коллективе, созревшую и вылившуюся в религиозный раскол.

Дело в том, что в колонии мутантов, обосновавшейся на Новой Голландии, возникло нечто вроде доморощенной религии.

Доктрины своего вероучения звероиды мне не сообщали, в мессах и прочих обрядах участвовать не приглашали и вообще никак на свободу моей совести не покушались. Но я знал, что Хармонт в той религии – потерянный Эдем, земля обетованная с молочными реками и кисельными берегами…

Неудивительно. До наших дней в Виварии дожили лишь трое или четверо «детей сталкеров», бежавших из Хармонта, – из самых младших, мало что запомнивших по малолетству. А ранние детские воспоминания всегда окрашены в розовый цвет.

Попасть в Хармонтский Рай, как растолковал мне Сэмми-Волдырь, лидер мутантской колонии, можно лишь после смерти, да и то при условии жесткого соблюдения ряда заповедей.

Когда на Новую Голландию заявился Питер Пэн и предложил попасть в Эдем напрямую и при жизни, недостатка в добровольцах не было. Желающих нашлось больше, чем нужно, пришлось отбирать кандидатов на конкурсной основе…

Сложилось все удачно, но у этой медали имелась и оборотная сторона. Проявилась она именно сейчас: ну, вот мы в Хармонте, в Эдеме – и где молочные реки? Кисельные берега где? Ничего даже отдаленно похожего, и херувимы с серафимами какие-то не благостные, так и норовят нашпиговать свинцом… И наступил кризис религиозного сознания. До чего же не вовремя.

По прибытии, когда нас активно пытались подстрелить, звероидам было не до того. Но едва они оказались на складе, в относительной безопасности, в головах у них зародились нехорошие мысли… А я этот процесс упустил на самотек, занятый своими проблемами, и столкнулся уже с его результатами.

Отец к тому времени отлучился – ушел на дальний конец склада сменить на посту Нага-Каа и заодно заблокировать дверь, намертво прихватить ее петли термитом: надо выгадать какое-то время для отступления, соваться с погоней на хвосте в подземный ход, непонятно куда ведущий, рискованно.

И я остался наедине с четырьмя религиозно озабоченными типами.

Из них лишь Тигренок, как выяснилось, была готова последовать со мной под землю. Она разлад между действительностью и религиозными догмами истолковала так: мы не в Эдеме, лишь в его преддверии, – надо пробиваться в Зону настоящую, исконную, туда, где на берегах реки Нижней стоят леса, полные вкусной дичи…

Совсем иное мнение сложилось у Зайки-Муры. Живыми мы в Эдем не попадем, нечего и пытаться, – груз грехов не пустит. И привратники Рая, открыв стрельбу, не желали зла: напротив, старались помочь, избавить от пропитанных грехом телесных оболочек, открыть дорогу душам в блаженную Вечность. Так что лезть под землю нам никак нельзя, поскольку не в Рай, а вовсе даже в противоположное учреждение ведут подземные пути. Нам надлежит широко распахнуть ворота и смело шагнуть навстречу свинцу и жизни вечной… Наг-Каа шагать не умел ввиду своих анатомических особенностей, но без колебаний примкнул к ереси зайко-муризма.

Тигренок, напротив, немедленно атаковала новую доктрину. Пока словесно, но шерсть на ее загривке поднялась, когти-кинжалы выползли из подушек – того и гляди полетят клочки по закоулочкам.

Дракула – он уже относительно оклемался, встал на ноги, но был очень слаб – к доводам и своей подружки, и Лии остался глух. Он занял отдельную позицию, в корне оппортунистическую. Ему нестерпимо хотелось жрать: организм, истощенный регенерацией, настойчиво требовал калорий. Не подкрепившись, дескать, он не готов отправляться ни в Рай, ни в Ад, ни в подземный ход, ни в «Клинику Св. Духа»… И требует, чтобы проблему немедленно решили. Каким способом, ему без разницы.

Лишь трудяга Жукер в религиозных прениях не участвовал. Прокладывал нам путь к свободе. Но если я не приму срочных мер, путем этим двинется группа в весьма усеченном составе.

* * *

Набиравшую силу религиозную полемику следовало потушить немедленно. И я шагнул к пожарному щиту, снял с него лом… Спорщики тут же притихли, испуганно сжались. Знать, не до конца позабыли те времена, когда квартировали в камерах Бутылки, а не в апартаментах персонала Вивария. Я тогда среди прочего отвечал за дисциплину среди подопытных. И даже самые строптивые ходили у меня по струнке.

Пугались звероиды зря. Лом я всего лишь вручил Дракуле и кивнул на штабель ящиков:

– Займись. Поищи что-нибудь съедобное.

Едва ли «Амстел-Биг-Трейдинг, Инкорпорейтед» занимается контрабандой продуктов питания, мне всего лишь хотелось чем-то отвлечь Дракулу и не слышать его голодное нытье.

Перед остальной троицей я произнес небольшую речь. Даже небольшую проповедь, так точнее. Подпустил патетики, пафоса и библейских оборотов, что застряли в голове еще со школы, с уроков религиозного воспитания (хотя во времена торжества толерантности и мультикультурализма нас пичкали священными текстами всех подряд религий до пастафарианства включительно). Аккомпанемент мне обеспечил Дракула, шумно вскрывавший ломом ящики.

– Вы позволили себе усомниться, маловеры! – громыхал на весь склад голос Питера Пэна. – У вас не осталось веры даже с горчичное зерно, той веры, что двигает горы по слову человеческому! А каждому воздается лишь по вере его, запомните и знайте!

Стук лома за моей спиной сменился непонятным грохотом.

Я обернулся. Дракула расковырял оболочку ящика, и наружу посыпались камни, зеленые необработанные обломки разных форм и размеров. Нефрит? Малахит? Жадеит? Какая разница…

– Взгляните на брата нашего Дракулу! Не верил он, что найдет искомое, не верил и сомневался, – и посланы ему по вере его несъедобные камни! Уверуй, Дракула, отбрось сомнения, и вера твоя чудеса сотворит, не даст пропасть и погибнуть!

Уверовал он или нет, но весьма активно принялся долбить следующий ящик. Однако искомого и там не обрел. На новый грохот выпадающих камней я даже не обернулся. Я как раз, попинав немного маловеров за смертный грех уныния, теперь попрекал их другим грехом – клятвопреступлением. Обещали спасти двух юных и безвинных отроковиц из сетей диавольских, а? Спасли? Нет? Так какой же вам, на хрен, Рай с Эдемом после этого? Хоть под пули подставьтесь, хоть в землю заройтесь – не видать вам блаженства райского!

Тут меня прервал громкий вопль Дракулы. А когда он вопит во всю глотку, ревуны и сирены отдыхают.

Оказывается, наш чешуйчатый друг успел раскурочить еще один ящик из того же штабеля. Внутри оказались не камни – металлические емкости, но то консервные банки рекордных размеров, не то крохотные бочонки.

На емкостях красовались аляповатые и безграмотные надписи «Kaviar of Sibir». Пока я изумлялся особенностям правописания по методу «Пишем как слышим», Дракула торопливо вытащил не то банку, не то бочоночек, без усилия проткнул когтем, сдавил… Надпись, хоть и сочинил ее отпетый двоечник, не соврала: наружу поползла струйка черной икры. Дракула не растерялся и тотчас же подставил под струйку распахнутую пасть.

Понятно… Плоды нелегального промысла енисейских или байкальских осетров. Видимо, хранятся здесь товары из сибирской Зоны. Тогда зеленый минерал наверняка жадеит, запасы российского малахита давненько исчерпаны.

Однако пример самый подходящий для закругления моей речи.

– Воззрите! – вновь загромыхал торжествующий голос Питера Пэна. – Воззрите и уверуйте, как брат наш Дракула, – ибо уверовал, и послано ему было, что просил! Уверуйте и вы и не забывайте обещанное вами – и все преграды падут, и откроется путь светлый и чистый к вечной жизни в земле обетованной!

Мимика у Дракула своеобразная, но я к ней привык и видел: морда его отражает неземное блаженство. Мутант энергично кивал измазанной в икре башкой, подтверждая мои слова: да, дескать, уверовал – и вот вам результат!

Кажется, подействовало. Звероиды таращились на меня, как на сошедшего с небес… не знаю уж, кто в их религии за главного, в своей речи я тактично обходил этот вопрос.

– Ну, ты, Петя, и выдал… – негромко произнес вернувшийся отец, и я не понял, одобряет он мой спич или осуждает.

– Жизнь заставила, – сказал я и сменил тему: – Ты пробовал когда-нибудь черную икру?

– Случалось… Давно… В России легальный промысел осетровых много лет как запрещен.

– Ну а я впервые попробую. Жаль, хлеба и масла нет, бутерброд не соорудить. Придется попросту, ложкой. Налетайте! – повысил я голос, обращаясь к остальным. – Подкрепляйтесь, силы скоро понадобятся!

Глава 4 Повесть о разлученных близнецах

Это был не туннель и не штольня – к созданию подземного хода никто из людей руку не прикладывал. Едва ли люди вообще существовали на свете, когда он возник.

Обладающие разумом строители никогда бы не стали увеличивать объем работ, прокладывая путь по такой замысловатой, со множеством изгибов траектории. И едва ли оставили бы столько выступов скальной породы, затруднявших наш путь и заставлявших протискиваться то бочком, то на четвереньках, один лишь Наг передвигался легко и уверенно, словно был рожден для жизни в узких подземельях.

Скорее всего горнопроходческие работы здесь выполнили подземные воды. Поток с тех давних времен иссяк, но не до конца – под ногами у нас журчал крохотный, едва заметный ручеек. Мы двигались вниз по течению, я прикинул, что приблизительно в том направлении находится бывший больничный городок, а ныне хармонтский филиал «Клиники Св. Духа».

Но русло подземного ручья все сильнее забирало вправо. После часа пути стало ясно: теперь мы движемся почти под прямым углом к первоначальному направлению. Но выбора нет и нет никаких боковых ответвлений, куда можно свернуть. И еще один момент начал тревожить: ход постоянно понижался. Все правильно, воды вверх не текут, но путешествие к центру Земли в мои планы не входило, как-то и когда-то надо выбираться на поверхность…

Позади, в отдалении, грохнуло. Ага, бойцы Лопаты добрались до пещеры и напоролись на растяжку, установленную отцом. Ход, ведущий из склада, мы кое-как замаскировали тележкой-штабелером с установленным на ней ящиком, но не сильно надеялись на маскировку.

– Ты заложил там большой заряд? – спрашиваю у отца.

– Не особенно… Одна шашка ТП-200.

– Маловато… Ход не завалит, своды здесь прочные.

– Нечем было толком заминировать… Почти все истратили на подрыв Царскосельского моста.

– Сейчас совсем ничего не осталось?

Я знаю, как мой запасливый папаша любит прибедняться. И никогда не поверю, что у него совсем уж ничего не осталось, не такой он человек.

– Ну-у-у… – неопределенно тянет в ответ Максим свет Кириллович.

– Поставь еще один заряд. Здесь, в каком-нибудь узком месте.

– Петя, у меня действительно остались кошкины слезы… Набить в замок и вскрыть дверь, на большее не хватит.

– Все равно минируй… Не помешает. Бабахнет – будем знать, как далеко погоня, сколько у нас форы.

Отец тяжело вздыхает и скидывает с плеча лямку рюкзака. Мы идем замыкающими, и я свистом подаю условный сигнал остальным: пятиминутный привал.

– Готово, – сообщает отец недолгое время спустя. – Растяжку поставил фальшивую, без заряда, они сейчас идут настороже, присматриваются. А чуть дальше настоящая мина, с датчиком движения. Но теперь взрывчатку истратил в самом деле последнюю.

В свете фонаря вижу, как он внимательно уставился на меня: понял ли отпрыск, что это значит? Да понял я, понял… Если в ближайшее время не найдем путь наверх и погоня не отстанет, чтобы задержать ее, придется тратить бойцов. По одному. Оставляя в удобных для обороны узких местах с оружием и запасом патронов.

Остается лишь надеяться, что выход на поверхность есть и мы его отыщем.

* * *

– Рех-х-х-х-ха, – докладывает Наг-Каа со своей бесподобной дикцией. – Там тешш-ш-ш-ш-шет рех-х-х-х-ха. И ш-ш-шумит.

– Какая еще река? – недоумеваю я.

– Ш-ш-ш-шамая наш-ш-ш-штояш-ш-ш-шая.

В мертвой тишине подземелья нам послышались впереди какие-то едва различимые звуки, и я отправил Нага на разведку. Для такой миссии он, способный проползти в любую щель, подходил лучше всех. И вот с каким известием змеевидный мутант вернулся.

Река, значит… В общем, логично. Наш ручеек должен был куда-то впадать, не в подземную реку, так в подземное озеро. Стать притоком городской ливневой канализации ему уже не суждено, мы находимся уровнем ниже.

Но что за река? Я знал, что в мегаполисах зачастую малые реки, отравленные сточными водами, убирают с глаз долой, опускают под землю. Но в Хармонте… нет, ничего подобного не вспоминалось.

Разберемся… Лишь бы найденная Нагом река не заполняла полностью свое русло. Заплыв в подземных водах, тем более под Зоной, не вдохновляет. Хотя до сих пор никаких проявлений Зоны нам под землей не встретилось. Вообще ничего аномального. Странно, под питерской Зоной такого добра в избытке, но нам сейчас лишь на руку.

Опасался я напрасно. Новая пещера оказалась в разы шире и выше прежней, река текла почти по ее центру, занимая примерно треть ширины. Текла в низких берегах, вполне проходимых для нашего отряда.

Так себе река, не Волга и не Миссури. Скорее речонка… И я вдруг сообразил, как эта речка могла называться в своей прежней, надземной жизни.

Trout-Creek, иначе говоря, Форелевый ручей. Для ручья поток был, по моим понятиям, великоват, а форель в нем, по рассказам старожилов, действительно водилась, в верховьях до сих пор водится. Речка эта в давние времена протекала через территорию будущей Зоны и впадала в Нижнюю далеко за ее пределами. После Посещения перестала впадать. Русло в среднем и нижнем течении резко обмелело, рыбу ловили руками в оставшихся лужах, потом и они высохли. Позже выяснилось, что в Зоне река уходит под землю, в провал, исследовать который никто не рискнул. А Питер Пэн со товарищи теперь, значит, сподобился…

Вниз или вверх по течению нам двинуться? Вверх, однозначно. Пора бы уж выбираться наружу, владения Носорога остались далеко позади.

Не факт, что наш берег и дальше будет так удобен для ходьбы. Возможно, что потребуется переправляться, на вид река не особенно глубокая, переходимая вброд.

Пытаюсь осветить фонарем дальний берег, посмотреть, что там. Без успеха. Обычная история: Зона, как энергетический вампир, очень быстро «осушает» любые источники энергии.

Хочу попросить у отца его фонарь, свежий, пока не задействованный в нашем подземном походе. И в этот миг с того берега доносится спокойный голос:

– Привет, Питер! Не ждал, что ты сюда доберешься.

Голос кажется знакомым, но совершенно здесь неуместным.

* * *

В отличие от прочих хармонтских аномалов семейство Хогбенсов ни к сталкерам, ни к их детям отношения не имело.

Они просто здесь жили. Всегда, с незапамятных времен. Не стану утверждать, что прибыли они в Новый Свет раньше пассажиров «Мейфлауэра», но первые поселенцы, основавшие факторию в долине реки Нижней, уже застали живущих здесь Хогбенсов.

Семейство было большое, настоящий клан, впоследствии распочковавшийся на два. Но мне (и моему отцу, и деду) довелось знать лишь Хогбенсов-с-холма.

Хогбенсы-с-реки, жившие в тридцати милях южнее, куда-то исчезли еще на заре позапрошлого века: просто взяли и все бесследно испарились, оставив дом и хозяйство в полной неприкосновенности.

Холм Хогбенсов угодил в Зону – оказался возле самой ее границы, но все же внутри Периметра. Разумеется, военные пытались их выселить. Разумеется, не получилось. Хогбенсы как облюбовали свой холм несколько веков назад, так и будут жить на нем, пока самим не надоест.

Огромный, уродливый, обросший неимоверным множеством пристроек дом-лабиринт на вершине холма был лишь видимой и малой частью владений Хогбенсов. Под холмом имелся лабиринт куда более обширный и запутанный, протянувшийся, по слухам, на многие-многие мили. Про Хогбенсов вообще ходило много слухов…

Однако Сэмуэл «Волдырь» Хогбенс с младенчества рос не в семейном гнезде – в «детском саду» под присмотром Элайи Эбенштейна. Некоторые свойства малыша Сэмми показались чересчур экзотичными даже его родителям, личностям далеко не заурядным.

Сэмми (предположительно) аномал-ультразвуковик с очень широкими возможностями, – живой локатор, живой звуковой лазер. Обладает звуковой сверхчувствительностью: посылать специальные звуковые сигналы, как у сонара, ему не обязательно, достаточно собственного биения сердца, которое к нему же и возвращается в отраженном виде, принимается (предположительно всей поверхностью черепа) и преобразуется в зрительные образы. В мозгу рождается достаточно четкая картина окружающего мира.

Все это, повторюсь, предположительно. Абсолютно умозрительная теория Эйнштейна. Прямому и непосредственному изучению Волдырь недоступен. Все приборы, пытающиеся «заглянуть» ему внутрь, сгорают мгновенно. И те, что пытаются снять параметры внешними датчиками – электрокардиографы, электроэнцефалографы и т. д., – сгорают тоже.

В свое время Эйнштейн, крайне раздраженный поломками дорогостоящей аппаратуры, недрогнувшей рукой вписал Сэмми Хогбенсу в карточку аномала маркировку «Волдырь». А в графе «тотем» накорябал слово, каким выражаться в приличном обществе не принято. Впоследствии нехорошее слово заменили четырьмя вопросительными знаками, но Волдырем Волдырь так и остался, больно уж подходило это прозвище к его бугристому мягкому черепу…

А еще Сэмми отличался необыкновенно ранним и бурным умственным развитием, он был умнее всех мутантов «детского сада», вместе взятых. А в России стал умнее не только всех мутантов Вивария. На сотрудников, вздумавших померяться с Волдырем интеллектом, я бы ставку делать не стал…

Он в совершенстве знал несколько языков, освоив их самоучкой. Он запоем читал книги из нашей техбиблиотеки, и не какой-нибудь научпоп, а серьезные пособия для профессионалов, причем из самых разных, не пересекающихся областей знания. Он обыгрывал в шахматы Эйнштейна (а тот, пожелав сделать карьеру шахматиста, смог бы выступать на турнирах гроссмейстерского уровня).

И спроси меня, я бы затруднился ответить, кто кого на самом деле изучает: мы Сэмми Хогбенса или он нас.

Так что не стоит удивляться, что после эвакуации Новой Голландии именно Волдырь оказался во главе колонии беглых мутантов, поселившихся в опустевшем Виварии.

Удивляться, даже изумляться стоило другому: каким ветром его занесло сюда, на берег ушедшего под землю Форелевого ручья?

* * *

Ошибиться в свете фонаря со свежей батареей было невозможно: он, Сэмми. Второго такого нигде не отыщешь… Тщедушное тельце ребенка и огромная голова, лишенная малейшего следа растительности. Стоит, уставился на нас пустыми глазницами, покрытыми гладкой белесой кожей.

Глаз в нашем понимании у Волдыря нет вообще. И тем не менее он наверняка прекрасно «разглядел» нашу группу первым, без помощи фонаря. Его ультразвуковое «зрение» в свете не нуждается.

И отец, и звероиды изумлены не меньше моего. Немая сцена затягивается, становится неловкой.

– Привет, Сэмми! – нарушаю я наконец молчание. – Давно вернулся в родные пенаты?

Надо полагать, мрачные пророчества Волдыря сбылись, и колония на Новой Голландии уничтожена. Слишком много оставалось на законсервированной базе ценных припасов, чтобы ее могли надеяться удержать два десятка мутантов. Но как, лопни моя печень, Сэмми Хогбенс умудрился нас опередить?! Знал короткий путь в Хармонт – и ни словом не обмолвился, отпустил нас в полное опасностей путешествие?!

– Сэмми-то я Сэмми, да не тот, кого ты знал, Питер, – доносится с того берега. – И никогда не уезжал из этих мест.

Разумеется, я ему не верю. И не понимаю, зачем Волдырь затеял эту глупую игру.

– Тогда ты, наверное, победитель конкурса двойников? Отличный грим, поздравляю.

– Хорошая попытка, но мимо… Есть другие варианты?

Издевается, прыщ на ножках… Шутки шутит. И тут я соображаю, что разговор наш идет на английском, хотя в последние годы общались мы с Волдырем исключительно по-русски. Мелочь, конечно, никак не доказывающая, что перед нами другая личность.

– Кончай горбатого лепить, Сэмми, – говорю я, возвращаясь к языку родных берез.

Он молчит несколько секунд, потом отвечает, по-прежнему мовой Шекспира:

– Русский я понимаю, но некоторые идиомы меня затрудняют. Если это действительно, как я подозреваю, обвинение во лжи, то просто посмотри на мои руки, Питер.

Он поднимает свои кукольные ручонки, вытягивает ладонями к нам. Я вглядываюсь: на ладонях по шесть пальцев.

Шестые – коротенькие, рудиментарные, абсолютно не функциональные – нелепо торчат наособицу, ближе к запястью.

Да, именно с такими ручками принесли в «детский сад» младенца Сэмми. Но Эйнштейн решил, что это атавизм, вроде прибылого пальца у собак, и будет в жизни только мешать. Небольшая операция – и руки Волдыря приобрели почти нормальный вид.

Приходится признать: действительно не наш Сэмми.

– Вы братья-близнецы? – высказываю новую догадку, уже всерьез.

Не богатую же фантазию проявили Хогбенсы-старшие при выборе имен для двойни.

– В точку! – подтверждает шестипалый Сэмми. – И братья, и близнецы, но не только…

Его последняя фраза вызывает желание задавать новые вопросы. Но по следу со своими головорезами идет Лопата, одержимый нехорошими намерениями касательно моей персоны. И с каждой минутой дистанция сокращается.

– Ты можешь вывести нас на поверхность, Сэмми?

– Не вопрос.

– Тогда нам надо как-то к тебе переправиться… Здесь можно перейти вброд, а?

– Можно. Но не советую.

– ???

– Червяги. Они питаются любой органикой, но живое мясо для них – деликатес. Как для людей та икра, что трескает твой приятель.

Дракула действительно воспользовался короткой заминкой, вытащил из рюкзака початый бочоночек икры и приложился к нему. Я не обращаю внимания на нарушение дисциплины, я вспоминаю «Сметанку» и вечер ностальгических воспоминаний пополам с безудержным враньем. Червяги… Сам придумал новых монстров, будто мало их в моей жизни встречалось, – и накликал, и притянул…

Разумеется, Сэмми-второй сказал иначе: «longworms», но для себя я перевел как «червяги».

– Но все-таки неплохо бы воссоединиться, – возвращаюсь я к актуальному вопросу. – Или двинемся по разным берегам, параллельными курсами?

– Сейчас я к вам переберусь, – говорит Шестипалый, не раскрывая деталей переправы.

* * *

Оказалось, что у Сэмми есть лодка. Большая, но весьма странных пропорций. Напоминала она не то громадный вытянутый поднос, не то крышку от великанского гроба. Короче говоря, была плоской, не заострялась к носу и корме, неотличимым друг от друга. И обладала такими низкими бортами, что плавать могла лишь под землей, при полном безветрии, – наверху самые слабые волны пустили бы лоханку ко дну.

Лодка приплыла по течению – очевидно, Сэмми-второй был здесь не один, но другие представители семейства Хогбенсов, сплавившие к нам это чудо, на глаза не показывались.

Шестипалый с ловкостью, неожиданной в тщедушном тельце на коротеньких кривых ножках, запрыгнул на борт. Инерция его прыжка направила ладью к нашему берегу, и я только тогда сообразил, что ни весел, ни иного движителя на ней нет.

Казалось, что инерции не хватит, и плоскодонка вместе с Сэмми уплывет сейчас вниз по течению. Но нет, отец успел протянуть ему приклад, и швартовка прошла успешно.

Высаживаться и присоединяться к нам Сэмми не стал, напротив, скомандовал:

– Загружайтесь.

– Думаешь, выдержит всех? – усомнился я. – Не хочется устраивать пиршество червягам. Давай переправим группу за две ходки, а?

– Мы не будем переправляться. Мы отсюда уплывем, так что загружайтесь все.

Хотелось спросить у незапасливого Харона: и далеко ли мы уплывем, даже по течению, без весел и прочего? До первой отмели или торчащего из реки камня…

Но я промолчал. Наверное, здешний Сэмми не глупее нашего и знает, что делает.

Расселись, и лодка поплыла. Сама. Причем против течения. Довольно так ходко двинулась, за обрубленной кормой даже оставался кильватерный след.

– Прости за нескромный вопрос, Сэмми, но за счет чего мы движемся? Ты освоил и приспособил к делу какой-то неизвестный мне феномен Зоны?

– Червяги.

– Исчерпывающе… Но хотелось бы чуть больше узнать об этих, без сомнения, достойных представителях водной фауны.

Читать мне ликбезы Сэмми-второй не пожелал. Сказал коротко:

– Посвети за корму. Сейчас сам увидишь.

Посветил. Сначала ничего не увидел, кроме все того же кильватерного следа. Затем одна червяга (повинуясь не слышному мне ультразвуковому приказу?) поднялась к самой поверхности.

М-да… С длиной я, придумывая этого монстра, не промахнулся. Счет действительно шел на десятки метров, хвост существа исчезал далеко в темноте. А вот с толщиной редко ошибающийся Питер Пэн дал маху. Толщина не превышала мой мизинец.

Да уж, совсем не форель, и речку стоило бы переименовать.

– Сколько же их тут?

– Много, Питер… Я не считал.

– И они нас толкают, подчиняясь твоим командам?

– У них нет мозга, чтобы воспринимать команды. Я не смог бы им приказать не трогать вас, если бы вы решили прогуляться вброд через реку. Дрессировка червяг возможна только самая простейшая: воздействие и рефлекторный ответ на него.

Наука, как известно, умеет много гитик. Но и дрессировкой, даже простейшей, в нашем мире можно кое-чего достичь…

* * *

Плоскодонка обладала замечательной остойчивостью. Не кренилась вообще: пассажиры могли все собираться у одного борта, на носу или на корме – лодка держалась на воде так же прямо и ровно. Неудивительно, если учесть, что десятки многометровых тварей присосались к ее дну и бортам.

Мы с Сэмми уселись на корме. Я на рюкзак, он прямо на днище, скрестив ноги, – никаких сидений здесь не было.

Отец залег на носу – установил на сошках трофейный «Барретт», настроил на нем тепловизорный прицел, короче говоря, бдил. Едва ли Сэмми, чувствовавший себя под землей как дома, привез бы нас к чему-то или кому-то опасному, но Максима Кирилловича уже не переделаешь, он начеку всегда…

Между нами вольготно расположились звероиды. И вскоре начали клевать носами. Грех им пенять, изматывающий день начался за тысячи километров отсюда, на берегу Обводного канала, причем начался – сразу, без разминки – со схватки с Бурбоном и его звероловами… И все никак не может закончиться этот бесконечный день – разница часовых поясов, будь она неладна.

А тут темнота, усыпляющее журчание воды над ухом… И желудки, плотно набитые контрабандной икрой. В общем, скоро мою команду мутантов сразил повальный сон. Пусть спят… Для многих из них этот сон может стать последним. До сих пор нам невероятно везло, прошли долгий путь без потерь. Но стерва-судьба всегда заставляет потом платить вдвойне за все удачи.

Наверное, стоило и мне подремать, отдохнуть… Однако не спалось. До «Клиники Св. Духа» рукой подать, скоро затянувшаяся эпопея завершится. Я обниму дочерей и…

И тут мое воображение забуксовало. Воссоединившаяся семья окажется посреди враждебной Зоны, а за ее Периметром еще более враждебная страна, – и что дальше?

Наверное, покойный Эйнштейн был в чем-то прав, попрекая меня неспособностью видеть дальше своего носа… Пусть он был подлецом, предававшим всё и всех, но в уме ему даже враги не отказывали. Да, я такой. Так устроен. Таким уродился, не переиграешь. Решаю проблемы по мере их возникновения. Будет день, будет и пища. Господь не выдаст – свинья не съест.

И очередная проблема уже на подходе: надо прорваться в клинику, а о ней я знал чуть меньше, чем ничего.

Попробовал расспросить Сэмми-второго, но не особо преуспел. Как и все Хогбенсы, услугами медиков он не пользовался, в больничном городке даже в старые добрые времена не бывал, а после строительства клиники и скачкообразного расширения Зоны тем более…

Кое-какую пользу разговор все же принес. Наш шестипалый перевозчик описал ловушки, встречавшиеся в Зоне на подходах к клинике, оптимальные методы их преодоления.

В основном все оказалось знакомым, памятным по юности. Однако, например, о «вороньем клее» я услышал впервые.

Чем дольше мы беседовали, тем сильнее крепли у меня подозрения: дело нечисто, и передо мной все-таки мой старый знакомец Сэмми-первый. В разговоре сами собой всплывали разные детали и детальки, о которых мог знать только наш Волдырь. Даже если он каждый день отправлял брату-близнецу подробные письма-отчеты, все равно бы не сумел предугадать все спонтанные повороты нашего разговора…

Когда не то первый, не то второй Сэмми сказал, что для успешного прохождения «масляных ворот» мне стоило бы прихватить с собой мутанта Сколопендра, того, что раньше содержался в Бутылке в третьей камере от дежурки, – я провокационно уточнил:

– В третьей слева?

– Нет, в третьей справа.

Терпение лопнуло, и я высказал подозрения ему в лицо. Заканчивай, дескать, придуриваться, Сэмми, у тебя ус отклеился… В смысле, не ус, а фальшивый прибылой палец.

Он засмеялся негромким смехом и, не прекращая смеяться, ухватился правой рукой за лишний палец на левой, изобразил, что тянет изо всех сил. Палец остался на месте.

Не убедил, надо сказать… У всех мутантов способности к регенерации повышены. Мог и заново отрастить свои ампутированные отростки. Учитывая, что не виделись мы дня три, срок рекордно короткий, но что я знаю о способностях Хогбенсов в этой области?

– В чем-то ты прав, – сказал Сэмми, отсмеявшись и закончив членовредительные потуги. – Отчасти мы с тем Сэмми идентичны… У нас, например, общая память. И не только. Странно, что приходится объяснять это именно тебе. У твоих близняшек, как я понимаю, схожая особенность.

Разговор принял новый и неожиданный оборот.

– Ну-ка, ну-ка, – поощрил я, – давай-ка с этого места поподробнее…

* * *

– Нельзя сказать, что у нас одна личность, одно сознание, обладающее двумя телами, – задумчиво говорит Сэмми. – Тут больше подходит аналогия с двумя компьютерами, связанными в локальную сеть. Процессор у каждого свой, но память общая.

– Компьютеры связывают в сеть провода. Или радиоволны. А внепространственная и вневременная связь между близнецами, не имеющая физического носителя… Антинаучно как-то.

– Странный ты человек, Питер. Полжизни провел в Зонах, которые сами по себе антинаучны, и алогичны, и метафизичны, и парадоксальны, и…

– Хватит, хватит сыпать эпитетами! – оборвал я, выставив ладонь в защитном жесте. – Убедил… Почти. Но ты что-то говорил о моих дочерях?

– Всего лишь догадка, Питер… Ведь их никто и никогда не разлучал.

– А зачем разлучили вас? Ведь это было сделано преднамеренно, так?

– Тогда я по понятным причинам ничего не решал и о причинах не задумывался. А позже… Позже мог строить предположения и догадки. Тем же, впрочем, можешь заняться и ты.

Я немедленно выдаю догадку:

– Банальный шпионаж?

– Слишком сильное определение… Можно сказать тактичнее: любопытство. Мы, Хогбенсы, слишком долго варились в своем соку, уверившись в своей исключительности и в своем превосходстве. И пропустили, проворонили такую штуку, как технический прогресс. Слишком уж быстро люди припустили по этой дорожке… за смешной по нашим меркам срок прошли путь от забавных и малоэффективных игрушек до… до игрушек, представляющих опасность, скажем так.

– То есть вы изначально, еще до Посещения, не были людьми?

– Сложный вопрос… Тебе знаком точный и однозначный критерий человечности? Я такого не знаю. Вот они, например, люди? – Он кивнул в сторону команды звероидов.

– Хм…

– То-то и оно… Я предпочитаю считать Хогбенсов людьми. Особенными, обладающими набором паранормальных свойств, но все же людьми. Не знаю, что сказали бы на сей счет ученые-генетики. Меня их мнение не интересует.

– А вот что любопытно… Много таких изначально особенных угодило под воздействие Зон?

– Не знаю… Хотя допускаю, что еще с двумя тебе доводилось водить знакомство.

Мысленно перешерстив список знакомых, уточняю:

– Шляпник и Плащ?

– Тебе видней… Я с ними не встречался. Другой Сэмми тоже.

– Ладно, не это сейчас главное… Слушай, твои червяги там не уснули? По-моему, мы не двигаемся с места.

– Только сейчас заметил? Мы уже довольно давно никуда не плывем. Потому что почти приплыли. Просто мне казалось, что ты хочешь завершить разговор.

* * *

На Хармонт наконец-то опустилась ночь, безлунная и беззвездная, облачная. И оттого-то я раньше не заметил финиш нашего пути – исток подземной реки.

Траут-Крик версии 2.0 берет начало в круглом, как тарелка, озерце. А оно, озеро, уже не совсем подземное, расположено на дне глубокого провала в земле, тоже круглого. И над головами у нас сейчас не каменный свод – чернота безлунного неба.

Причем озеро диаметром превышает прореху в земной тверди, и в результате стены провала не просто отвесные, они имеют обратный наклон, именуемый на жаргоне скалолазов «отрицаловкой».

– Река уходит под землю не здесь, – обращаюсь я к Сэмми. – Там сверху падает целый водопад, рев слышен за полмили.

– Там вода падает и пропадает, здесь появляется… – Он пожимает своими узенькими младенческими плечиками. – Случаются такие феномены. Однако я выполнил твою просьбу, ты согласен?

В его словах мне чудится намек на оплату счета или же на ответную услугу… Расплачиваться особо нечем, и я вслух сомневаюсь, что наша команда сумеет вскарабкаться по «отрицаловке» без альпинистского снаряжения.

Сэмми успокаивает: дескать, сейчас в темноте не видно (неполноценным личностям не видно, не дружащим с ультразвуком), но с другой стороны козырек «отрицаловки» обрушился, подняться можно. Там даже костыли вбиты неугомонными сталкерами, спускавшимися в поисках хабара.

– У вас ведь найдется в хозяйстве длинная веревка? – спрашивает Сэмми.

– Найдется… Ладно, уговор ты выполнил. Даже не знаю, чем тебя отблагодарить… Хочешь бочонок осетровой икры? Идеально сочетается с русской водкой, незабываемые вкусовые ощущения.

Пассаж об икре и водке он пропускает мимо ушей. Говорит очень серьезно, уставившись на меня пустыми глазницами:

– Ты можешь отблагодарить меня просто, Питер, и без лишних затрат. Никогда больше не появляйся в Хармонте. Вообще никогда. Как бы и кто бы тебя ни просил и ни уговаривал.

Вот даже как… Вроде неплохо пообщались, вполне дружески. С чего бы Сэмми стал объявлять меня персоной нон-грата?

– Хорошо, Сэмми, условие принято: я никогда не вернусь в Хармонт. Если, конечно, выберусь из него… Спасибо тебе за все.

Позже, когда наш отряд выгрузился на озерный берег и лодка вместе с Сэмми уплыла, обоснованную догадку высказал отец:

– А ведь если бы мы самостоятельно двинулись вниз по течению реки, то могли оказаться вблизи Холма Хогбенсов. Возможно, твой приятель не так уж стремился нам помочь. Уводил и нас, и погоню в сторону от своего дома, только и всего.

– Если даже так, все равно поступил достойно. Другой бы на его месте натравил на нас червяг – и конец истории.

Глава 5 Атака по всем правилам

Считалось, что хармонтский филиал «Клиники Св. Духа» – единственный из ее филиалов, расположенный непосредственно в Зоне. В рекламных проспектах на этот факт делался изрядный упор: дескать, все знают, что подобное лечат подобным, что нет ядов и лекарств, любой яд может исцелить, а любое лекарство – убить, дело лишь в дозировке. О целительных свойствах «синей панацеи» известно давно, с прошлого века, а с тех пор наука шагнула далеко вперед: процедуры на основе нанотехнологий и дозированного, осторожного применения артефактов Зоны, дескать, способны творить самые настоящие медицинские чудеса.

К сожалению, многие из этих чудес возможны лишь на месте, непосредственно внутри Периметра. Например, та же «газированная глина», вынесенная за пределы Зоны, все целебные качества теряет. Превращается в вещество с набором не совсем обычных физических свойств, не более того.

Так что, господа клиенты, не скупитесь и не удивляйтесь заоблачным ценам на лечение, понятно же, каких огромных затрат стоит содержание клиники и обеспечение ее защиты от опасностей Зоны…

В главном пиар-менеджеры «Клиники Св. Духа» лукавили. Расширившаяся, шагнувшая за свои пределы Зона поглотила лишь часть бывшего больничного городка. И территория клиники соприкасалась с Зоной, примыкала к ней, не более того.

Со стороны же все выглядело иначе: Периметр, защитные сооружения, полоса отчуждения, КПП… А внутри высится двенадцатиэтажное здание в стиле модерн – «Клиника Св. Духа». Лишь немногочисленные посвященные знали: кто-то с кем-то в верхах порешал вопрос, задействовал немалые деньги – и внутри Периметра оказались почти полсотни гектаров относительно безопасной территории.

* * *

Проблема с электричеством случилась в 03:57 пополуночи по хармонтскому времени.

Клиника была подключена ко всем городским коммунальным сетям, и электричество поступало с одной из городских подстанций. А в 03:57 перестало поступать.

Ни паники, ни даже легкого беспокойства инцидент не вызвал. Проблему решила автоматика, почти без участия персонала. В клинике имелась своя дизельная электростанция, достаточно мощная, с лихвой способная обеспечить все потребности. А недолгое время, необходимое дизель-генераторам для выхода на рабочий режим, питание шло от аварийных аккумуляторов.

Но, разумеется, в департамент муниципальных работ Хармонта немедленно ушла заявка: примите меры, не заставляйте нас опустошать резервуары с дизельным топливом.

Так что подкативший на рассвете к КПП фургончик аварийной службы не удивил охранников, они получили предупреждение. Но порядок есть порядок – ЧП не повод отменять проверку пропусков и досмотр.

Наружу вышли двое – серая униформа, высокие шнурованные ботинки, у одного голова упакована в шлем, а на плече штурмовая винтовка – укороченная, булл-паповская. У второго – лишь кобура на поясе, которую охранник даже не расстегнул, а шлем он оставил в караулке. Ситуация штатная, приехали те, кто и должен был приехать.

Броневая дверь немедленно захлопнулась за вышедшими, лязгнула засовами. А массивные ворота оставались закрытыми. Если что-то пойдет не так, не откроются. Охрана не ждала никаких подвохов, но действовала строго по инструкции.

Тот, что с кобурой, направился к кабине. Его напарник – к задним дверям фургончика. За всем происходящим с двух ракурсов наблюдали видеокамеры.

Водитель оказался незнакомым. Рука охранника словно невзначай легла на кобуру.

– А где Рэйси?

– Я теперь вместо него. Уволился Рэйси, и правильно сделал, за такие деньги рулить куда-то ни свет ни заря… э-эх…

Вертухай слегка расслабился. Не от слов водителя, от того, как они были произнесены. Не чужак, говорит с типичным акцентом уроженца Хармонта… И лицо вроде смутно вспоминается, хотя имя в памяти не всплывает… Такое часто случается в небольших городах: вроде и не знакомы люди между собой, но столько раз пересекались на улицах, в магазинах и прочих местах, что подсознание докладывает: свой!

Водитель – с пышными усами, широкоплечий, спецовка едва сходится на груди – протянул пропуск. Немедленно пластиковый прямоугольник был переправлен охранником в караулку для проверки через маленькое, только кошке протиснуться, отверстие в бронестекле.

Пассажирское сиденье в кабине пустовало, но внизу, в ногах, там лежало нечто, показавшееся охраннику рыжим ворсистым пледом, большим и небрежно скомканным. Рыться в грязном тряпье не хотелось и даже спрашивать, для чего оно здесь, – не хотелось.

Страж ворот обернулся к караулке, ожидая увидеть пропуск, вновь появившийся в поддоне под окошечком, и успокаивающий кивок напарника: все, дескать, в порядке. Не увидел ни того, ни другого, но удивиться или встревожиться не успел. Уловил боковым зрением какое-то движение, дернул в ту сторону головой и понял, что к ней летит кулак – огромный, заслонивший весь мир… Это стало последним зрительным впечатлением охранника. Как пришел в движение «ворсистый плед», он уже не видел.

Тем временем владелец укороченного «Штайра» досматривал кузов. Фургончик был грузопассажирский, с окнами, но скудное рассветное освещение заставляло напрягать зрение, кое-как охранник разглядел, что впереди, спиной к нему, сидят двое рабочих в спецовках, а вдоль стен разложены их причиндалы: инструменты, раздвижная стремянка, какой-то толстый не то шланг, не то кабель.

– Пропуска к проверке! – скомандовал охранник.

Рабочие никак не отреагировали. Задремали по дороге, похоже. Неудивительно в такую-то рань…

– Не спим! Достаем пропуска! – прозвучало на порядок громче.

Один работяга – был он покрупнее, помассивнее коллеги – повернулся вполоборота.

«Что у него на голове? – не мог взять в толк охранник. – Натянул противогаз? Или маску хоккейного вратаря?»

Он взялся за фонарь, но не включил – со стороны кабины послышались звуки… подозрительные звуки… удар? падение тела?

Реакция охранника была мгновенной и рефлекторной – он схватился за «Штайр». Однако не выстрелил и даже снять с предохранителя не сумел. Толстый не то шланг, не то кабель, не то патрубок, на который охранник внимания не обращал, внезапно и стремительно пришел в движение.

Мгновение – и руки оказались прижаты, прихвачены к телу витками «шланга». Живая смирительная рубашка усилила напор, охранник услышал хруст своих ломающихся костей, попытался завопить от дикой боли и не смог – словно бы гидравлический пресс выдавил весь воздух из грудной клетки. Вместе с ошметками раздавленных легких.

Еще один виток захлестнулся на шее, сдавил. Подбородочный ремень лопнул, шлем слетел с головы. Треск шейных позвонков показался громким, как ядерный взрыв, и сопровождался соответствующей вспышкой… Для охранника все закончилось.

Третий их коллега оставался в караулке, в полной безопасности. Так он считал, и так считали люди, сочинявшие инструкцию для процедуры досмотра въезжающего транспорта. Обоснованно считали: стены и дверь способны устоять перед направленным взрывом, бронестекло немногим уступает им в прочности, а наступательные возможности под стать оборонительным – если что-то пойдет не так, есть опция одним нажатием кнопки уничтожить людей на площадке для досмотра, а их технику превратить в груду металлолома.

Третий действовал по стандартной и рутинной процедуре: принял пластинку пропуска, провел ею над сканером, бросил взгляд на экран, ожидая, что там сейчас появится усатая физиономия водителя, его имя и прочие данные.

Не появилось ничего.

Охранник повторил процедуру, стараясь делать все максимально аккуратно. Не помогло. Экран остался пустым. На сканер грешить не стоило, скорее проблема с пропуском… Электрикам-аварийщикам размагнитить пропуск легче легкого, такая уж работа, вокруг них вечно хватает источников СВЧ-излучения и сильных магнитных полей.

Но фургончик теперь сквозь ворота не проедет, не положено. По крайней мере не сразу проедет. Придется вызывать начальника караула, заполнять кучу служебных бумаг, и вообще остаток смены пройдет куда более хлопотно, чем предполагалось…

Он повернулся к окну, чтобы вернуть пропуск и сообщить неприятное известие. Увидел отлетающего от кабины коллегу и понял, что насчет проблем угадал. Но масштаб их приуменьшил.

Фургончик закрывал обзор, не позволял толком разглядеть, что творится вокруг него. Но две камеры выдавали на два экрана полную картину происходящего.

Картина была такая: один соратник неподвижно лежал, не то мертвый, не то оглушенный; водитель покинул кабину и занимался непонятно чем – застыл, глаза прикрыты, лицо сосредоточенное… Второй охранник тоже лежал, упакованный в странный кокон, живой, пульсирующий, – наружу торчала только голова, лишившаяся шлема: лицо искажено, рот распахнут в безмолвном крике.

На экранах центрального поста охраны дежурные вообще-то наблюдали эту же картинку. И уже обязаны были врубить сигнал общей тревоги.

Отчего-то не врубили…

Третий охранник еще не до конца осознал происходившее, а пальцы его на автомате делали свое дело: подковырнули – не сразу, со второй попытки, – прозрачный пластиковый щиток, прикрывавший большую красную кнопку.

Долю мгновения третий колебался, его сослуживцы могли еще быть живы… Потом увидел, как изо рта спеленутого охранника хлынула струя крови, – и вдавил кнопку. Она была очень тугая (еще одна страховка от случайного нажатия), но все же поддалась и с громким щелчком ушла в глубь панели.

От нажатия должен был сработать мощный импульсный разрядник, нечто вроде огромного электрошокера, – все, находившиеся на площадке, будут убиты или оглушены, любые их девайсы и гаджеты сгорят, транспорт потеряет способность к самостоятельному передвижению.

Одновременно должна была включиться сирена общей тревоги, почему-то не включенная с центрального поста.

Ничто не сработало и ничто не включилось. Результат нажатия исчерпался громким щелчком.

Такого не могло случиться, все цепи продублированы… Однако же случилось.

А затем произошло нечто еще более удивительное: массивные металлические створки ворот сами собой поползли в стороны. Охранник изумленно уставился на тумблер, управлявший ими. Тот находился в нижнем положении, блокирующем створки.

Взгляд вертухая лихорадочно метался между кнопкой и тумблером. Но сам он оцепенел, превратился в статую, шутки ради наряженную в камуфляж. Хорошо, когда пункты инструкции вбиты в подкорку и не надо терять драгоценное время в мозголомных раздумьях, все продумано заранее… Но когда и если стрясется нечто, автором инструкции не предугаданное, – беда. Процессор у исполнителя зависает.

Постовой завис не надолго, секунды на две или три, но были они критическими, последними, когда еще можно было как-то переломить ситуацию.

Из прострации охранника вывел звук – не то скребущий, не то шуршащий. Источником звука оказалось окошечко, куда так и не вернулся попуск.

В окошечко – а сквозь него и кошка бы пролезла лишь самая подтощалая – протиснулась плоская голова. И на глазах меняла форму, округлялась, принимала относительно человекообразный вид. А за головой в караулку уже проползало узенькое тело с прижатыми к нему ручками, снаружи переходившее в длинный чешуйчатый хвост.

Охранник метнулся за личным оружием. И даже успел его схватить, и снять с предохранителя, и дважды нажать на спуск… Прошли пули мимо или же не сумели остановить змеевидное существо, он не понял. Автомат был выдран из рук, и для его владельца все закончилось очень быстро.

Створки ворот окончательно разъехались в стороны. Путь к клинике стал свободен.

Водитель хозяйственно прибрал «Штайр», валявшийся рядом с изломанным телом в униформе. А прежде чем вернуться за руль, сдернул с верхней губы и отбросил в сторону пышные усы. И – о, чудо! – обернулся Петром Пановым по прозвищу Питер Пэн.

…Въехав на территорию, фургончик не покатил к флигелю, где размещались технические службы. И в сторону приемного покоя не двинулся. Набирая скорость, помчался к главному входу, целясь прямиком на пандус. У того едва хватило ширины, чтобы вместить колеса, но все же хватило, и машина, не снижая хода, протаранила огромное зеркальное окно.

Звон, треск сминаемого металла, ливень осколков… Эффектное прибытие.

* * *

В рекламных проспектах фотографии двенадцатиэтажной клиники выглядели более чем внушительно. В реальности здание тоже смотрелось неплохо. Снаружи. Внутри же выяснялся интересный факт: содержимое мало соответствует оболочке. Филиал вполне мог разместиться в куда более скромном строении, поскольку реально занимал два этажа из двенадцати – первый и второй.

Разумеется, строительство – дело затратное, и никто не станет возводить лишние, не нужные этажи для того лишь, чтобы произвести впечатление на потенциальных клиентов. Все было проще: под филиал приобрели почти достроенный новый корпус Хармонтской окружной больницы. После наступления Зоны зданию присвоили статус разрушенного (таковых действительно хватало в поглощенных Зоной районах) и за бесценок продали якобы руины. Сколько черной налички получили городские чиновники за подписание необходимых бумаг – тайна, покрытая мраком.

Новые владельцы верхние этажи лишь остеклили снаружи, не заморачиваясь ни их внутренней отделкой, ни подведением воды и электричества. Вернее, насчет водопровода настоящие электрики-аварийщики, не доехавшие до клиники, лишь догадывались. А насчет электричества знали точно.

Оно и к лучшему, что клиника куда меньше, чем выглядит, – силами четырех бойцов взять под контроль двенадцатиэтажную махину было бы невозможно.

Да, нас теперь четверо. Отец и Жукер не участвовали в дерзком рейде аварийного фургончика. Их задачей было обеспечить наш уход из клиники, уход вместе со спасенными близняшками, разумеется. А уходить я собирался через Зону, пробиваться в место, известное как «Душевая-2». Там портал, ведущий в Россию, которым мы однажды уже воспользовались… А если его охраняют бойцы Носорога – тем хуже для них.

Змееобразный мутант Наг-Каа остался на захваченном КПП. С тамошней аппаратурой я разобрался, прорыв прошел чисто, как по нотам. Но все многочисленные системы связи, охраны и слежения, которыми напичкана клиника, одновременно вывести из строя никому не под силу, будь он хоть аномал из аномалов…

Девять шансов из десяти, что сигнал тревоги уйдет в Хармонт, и вскоре примчатся все: и правоохранители, и боевики Носорога. При нужде и армию с национальной гвардией подтянут, за ними не заржавеет. Но с защитными системами КПП и ограды им придется какое-то время повозиться… Если, конечно, среди прискакавших на помощь не найдется второго Питера Пэна, а откуда ему там взяться.

На счету была не просто каждая минута – каждая секунда. Тратить время, восстанавливая системы, трудолюбиво мною же заблокированные, я не мог. Этим займется Наг, а если с чем-то не разберется сам, ему поможет один из охранников, вырубил его я ненадолго… Поможет, никуда не денется. Нагу трудно отказать, когда его кольца обовьются вокруг и начнут медленно сжиматься.

А нашей четверке предстояло стремительно ворваться в клинику и столь же стремительно покинуть ее с девчонками.

Примерно такой план действий стоял на повестке, когда фургончик взлетел по пандусу и со звоном, треском и ливнем стеклянных осколков вломился в клинику.

Главная проблема состояла в том, что перехваченные нами аварийщики смогли кое-что рассказать лишь о КПП и процедуре проезда через него. О том, как организована внутренняя охрана клиники, они и сами не имели понятия.

Как следствие – и я не имел.

* * *

Все роли расписаны заранее. Последние осколки стекла еще не успели приземлиться на пол – я вываливаюсь из левой дверцы. Тигренок рыжей молнией выстреливает из правой. Не оборачиваюсь, но знаю, что Мура и Дракула тоже выскочили из машины.

Проклятье! Не успели!

В клинике поднялась тревога. Надрывается сирена. Пост охраны буквально на наших глазах превращается в неприступную крепость. С одной стороны он застеклен, и сидящие внутри открыты взглядам и выстрелам, как рыбки в аквариуме. Вернее, были открыты… Сейчас на эту застекленную стену опускается мощный броневой козырек – словно забрало на рыцарском шлеме.

А на всех прочих доступных нашим взглядам проемах опускаются решетки, рассекая здание на изолированные сегменты. На вид они менее прочны, чем бронекозырек, но все равно с каждой придется возиться, тратить взрывчатку… которой у нас, кстати, нет.

Процесс не завершился, преграды опустились не до конца. Я пытаюсь немедленно взять их под контроль, вернуть в прежнее положение. Без успеха. Соленоиды размагнитились, и там сейчас работает тупая механика, мне неподвластная…

Все. Мышеловка захлопнулась. Теперь в нашем распоряжении часть холла клиники – можно посидеть на мягких диванах, ожидая под мерное журчание фонтанчика, когда к охранникам прибудет вызванная по нашу душу подмога…

Или можно протиснуться мимо фургончика с искореженным передком наружу и попробовать унести ноги.

Не дождетесь!

Не для того Питер Пэн так рвался сюда, чтобы отступить в последний момент!

И я задействую план «би».

* * *

Охранников на центральном посту пятеро. Только что они чувствовали себя королями положения: нападавшие заблокированы, помощь вызвана, их убежище – настоящая крепость… Вольготно сидели во вращающихся креслах и контролировали обстановку, поглядывая на экраны.

Все изменяется мгновенно.

Посреди поста неведомо откуда появляется человек. Словно киношный трюк, комбинированная съемка, не было – и появляется. У человека штурмовая винтовка «Штайр». И небольшой странный предмет, отдаленно напоминающий кубик Рубика.

Впрочем, предмет немедленно исчезает. А «Штайр» начинает стрелять. Короткими очередями. Пока вверх, подкрепляя громкие команды:

– Руки за голову! Встать – и к стене! К стене, я сказал!!!

Пули с визгом рикошетят от потолка. На центральном посту становится очень неуютно. Ошарашенные, ничего не понявшие охранники выполняют приказы.

Разумеется, этот человек – я. А предмет, перекочевавший в мой карман – «Джек-попрыгунчик». Есть у него (и у его братца «Джона» тоже) такое любопытное свойство – джамп, мгновенный перенос из одной точки пространства в другую. Расстояние переноса невелико, несколько метров, но ни стены, ни прочие преграды для него не помеха. Обычно переносятся лишь сами «попрыгунчики», но есть люди, способные совершать джамп вместе с ними. Вернее, такой человек до сих пор известен один, уникальный и неповторимый, и зовут его Питер Пэн.

Тем временем вертухаи выполняют еще несколько моих команд. Их оружие, личные средства связи и прочие не нужные им сейчас предметы оказываются в дальнем углу.

Бросаю быстрый взгляд на экраны. Тигренка не вижу, а Дракула с подружкой заняты полезным делом: отыскали среди инструментов аварийщиков болторез и по одному перекусывают им прутья решетки. Получается, но слишком уж медленный способ… Сейчас пособлю.

– Поднять решетки и эту вашу железную хрень! Ты! Выполняй!

Стволом «Штайра» указываю на выбранного исполнителя, но он немного оклемался и начинает хамить:

– Иди-ка ты на…

Стреляю, так и не узнав, куда мне пойти и чем там заняться. Он валится. Вопит, вцепившись в ногу повыше колена. Штанина быстро намокает красным.

Я мог и сам разобраться, как работает вся здешняя машинерия. Но время на вес золота.

Вопль смолкает, вернее, трансформируется в протяжный заунывный стон. Остальным я быстренько разъясняю обстановку:

– Давайте знакомиться, ребята. Меня в здешних краях называют Хармонтским Мясником, а свои имена засуньте в ваши задницы. А-а-а, вижу, слышали… Значит, должны знать, что мне лишний десяток трупов карму испортит не сильно. И срок тюремный не удлинит, дольше, чем до смерти, все равно не просижу…

Моя спокойно звучавшая речь сменяется яростным криком:

– Решетки!!! Ты!!! Живо!!!

Теперь исполнителем назначен самый молодой и самый напуганный. С удовлетворением наблюдаю, как он шустрым кабанчиком метнулся к пульту.

Решетки и броневая заслонка медленно возвращаются на исходные позиции, я командую:

– Связь с КПП!

Мой вопрос: как, мол, там обстановка? – Каа обрывает на полуслове:

– Я вш-ш-ше ш-ш-ш-делал, но они уш-ш-ш-ше ш-ш-ш-ш-шде-ш-ш-ш-шь… Их-х-х-х мнох-х-х-хо…

Как-то слишком быстро… Чтобы прибыть с такой стремительностью, бойцы должны были сидеть наготове в транспорте, с оружием и снаряжением, в момент получения сигнала тревоги.

Разбираться, что это означает, некогда. Командую Нагу, чтобы не задерживался, чтобы отступал быстрее к клинике. Точнее, чтобы отползал.

Связь включена громкая, охранников я не стесняюсь. Русский в местных школах не преподают, а выпускники колледжей вертухаями не трудятся. Да и не разберется никто с поверхностным знанием языка в шипящем прононсе.

Вместо ответа из динамика раздаются звуки стрельбы. Заставляю вертухая подключить экран внешнего обзора. Ого… Прикатила не пара патрульных машин, крутившихся где-то неподалеку. Целая колонна: легковушки, грузовики, бронированные армейские джипы… И еще какая-то техника пылит на подъезде.

Стрельба смолкает, и лишь затем Наг шипит:

– Ш-ш-шделай дело, Пэн. Я их-х-х-х ш-ш-шадерш-ш-ш-шу…

– Отступай, идиот! Тебя там прикончат!

– Пуш-ш-шкай… Я не вернуш-ш-ш-шь в Рош-ш-ш-шию… Я умру ш-ш-шдешь…

Черт… Моя вдохновенная проповедь на складе его не переубедила…

Опять слышна стрельба. Уже не из динамиков – пара коротких очередей грохочет здесь, неподалеку. Это не вновь прибывшие, это какие-то местные недобитки, и все равно я понимаю, что агитировать религиозного фанатика нет времени.

Отключаю громкую связь, торопливо спрашиваю у пленных:

– Сколько пациентов в клинике?

– Двое…

Мои догадки, что клиенты – с такими-то ценами – косяком в «Клинику Св. Духа» не идут, оправдались.

– Где они?! – ору я так, что вертухаи испуганно сжимаются.

– Второй этаж, голубые апартаменты…

Ну, вот я и нашел вас, девчонки… Скоро обнимемся.

Глава 6

Небо цвета разбитых надежд

Когда-то очень давно – мне кажется, что целую вечность, целую эпоху назад, хотя с тех пор не прошло и месяца, – ублюдок Плащ искушал меня.

«Пойдем со мной, Петр, – говорил он, всегда называвший меня только так, полным именем, без уменьшений-сокращений. – Будь рядом, когда я начну создавать новый мир. Стань моей рукой и моим же мечом в ней. Кто ты сейчас, Петр? Ты всего лишь электрик… Монтер – с аномальными, правда, способностями. Пойдем со мной – и ты станешь «электриком» человеческих душ, ты будешь читать людские тела, сердца и умы, как сейчас читаешь электросхемы, ты будешь чинить их от любых поломок, даже от смерти… А при нужде – разбивать вдребезги мановением мизинца».

В придачу он посулил еще кое-какие плюшки. Например, долголетие – полное отсутствие старения, возможность законсервировать любой интересующий меня возраст.

Естественно, я его послал далеко и надолго. Меня в тот момент интересовало лишь одно: вернуть своих девочек. Но Плащ не угомонился и без спроса, при помощи Безумного Шляпника, всучил-таки мне демоверсию предлагаемых сверхспособностей, и сверхвозможностей, и прочего сверх-всего-на-свете. Такой вот Шляпник уникальный аномал (и талантом уникальный, и придурковатостью) – он не дарит своим «детишкам» новых умений, он как-то стимулирует и развивает то, что есть, – и развивает так уж развивает: до упора, до возможного предела, до крайней степени… А в ходе битвы на Садовой был облагодетельствован Питер Пэн. Усыновлен, так сказать. Присоединяйся, дескать, добро пожаловать в дружную семью!

Демоверсию мне подсунули с ограниченным числом опций и на очень ограниченное время. Чтобы клиент мог восхититься, прельститься и решиться на покупку, а вот навредить чтоб ничем не смог.

Перед искушением я устоял. И под знамена Плаща не встал. Но все-таки восхитился, не буду лукавить, тем, что мог и умел в последовавшие час или полтора.

До того краткого всплеска способностей (и после его завершения) мое аномальное «зрение» видело лишь технику и лишь электрическую, электронную… После «водного крещения», устроенного Шляпником, я начал «видеть» людей, чувствовать издалека все слабенькие токи и поля в их организмах.

Чужой мозг тогда был для моего обострившегося аномального восприятия как включенный компьютер, ведь взаимодействие нейронов в нервных центрах тоже имеет электрическую природу. Но компьютер совершенно незнакомого устройства, работающий на иных принципах: те же токи, импульсы и все прочее, к чему я привык, – но до чего же странные у них оказались носители… Хитросплетения, лабиринты, многоярусные амазонские джунгли не пойми чего.

Наверняка со временем я разобрался бы во всем этом внутричерепном хозяйстве и научился бы на него аккуратно и дозированно воздействовать… Однако времени Питеру Пэну тогда катастрофически не хватало: лежал, придавленный тяжеленным обломком стены. Угодил под него стараниями обезумевшего от ревности Андрея, недавнего соратника, ударившего в спину. И рогоносец прилаживался похоронить меня окончательно. В условиях дикого цейтнота я поработал с его мозгом по принципу «Не можешь понять – ломай!» и спасся от бесславной смерти, а у Андрея начались серьезные проблемы с памятью, навыками и двигательной активностью мышц.

А потом подвешенную у носа морковку забрали. Словно тумблер сработал: щелк! – и перед вами прежний Питер Пэн, специалист по технике и не более того.

Я ожидал такого исхода, Плащ ведь предупредил, расставаясь со мной: кое-что из обещанного дам ненадолго авансом, но предложение и позже останется в силе, все навсегда станет твоим, если сам того захочешь и попросишь…

Просить я не собирался, но почти сразу же попросил, так уж сложилось. Попросил, когда стоял на коленях над изуродованным телом Жужи, приемной моей дочки, – умирающей, страшно изуродованной, но еще дышащей. Я чувствовал, я знал, что с недавно покинувшими меня умениями мог бы помочь ей, спасти, исцелить…

Не знаю, о чем я тогда думал и на что рассчитывал. Присоединяться к Плащу не собирался, но и обмануть его, кинуть, попользовавшись даром, не планировал… Ничего я тогда не думал и не планировал, если честно. Обезумел…

Все мысли из головы вымело единственное желание: пусть Жужа останется жить! – вот тогда-то я завопил, кажется, даже вслух: «Слышишь, Плащ, что ты там говорил про починку людей от любых поломок, даже от смерти?! Давай сюда и бери взамен душу и «попрыгунчики», все бери, но верни мне хоть ненадолго, что забрал…»

Дьявол в домотканом плаще меня не услышал. Или не снизошел… Жужа умерла.

Потом было много чего, долгий путь завершился в хартмонтской клинике – и оказался бегом по кругу.

Потому что я вновь готов обратиться к Плащу с той же просьбой… Я не надеюсь, что буду услышан. Но больше надеяться не на что. Все планы рухнули и все надежды разбиты…

* * *

Восточные окна клиники выходили на Зону. А в хармонтской Зоне странные закаты и рассветы, такая уж атмосфера.

Вот и сейчас рассвет поражает размахом: половина неба на востоке налилась красным, и багряный оттенок становится все гуще, словно кто-то льет и льет в небесный океан обильную струю крови.

Небо цвета крови…

Цвета моих рухнувших надежд… Надежды, когда разбиваются на куски, обильно кровоточат, вы не знали?

Наг мертв.

Зайка-Мура мертва, безжалостно убита у меня на глазах.

Отец и Жукер тоже, наверное, мертвы, на связь не выходят.

Что с Дракулой, я не знаю, но поводов для оптимизма нет – уцелев, проявил бы себя…

Живы мы с Тигренком. Но это ненадолго… Возможно, судьба дает нам шанс разрешить проблему, возникшую между нами в Питере… Не знаю. Мне все равно.

Мне на все наплевать и все по барабану.

Потому что в «голубых апартаментах» Маришки и Ани не оказалось.

* * *

«Голубыми апартаментами» пышно именовалась палата экстра-премиум-люкс-вип-класса – четырехкомнатная, по площади превышавшая мой дом в Надино. Охраняли ее четыре лба, наряженные в здешнюю больничную униформу салатного цвета. Но все повадки выдавали, что к медицине эти организмы отношение имеют косвенное: при оказии могут поставлять клиентов травматологам, хирургам, даже патологоанатомам. Пытались и меня наладить не то в операционную, не то сразу в морг, и это стало их большой и последней ошибкой… Становиться в тот момент на пути Питера Пэна было равносильно суициду.

Дежурили там и настоящие медики: женщина-врач и аж две медсестры, но сбежали, пока я с помощью «попрыгунчика» и штурмовой винтовки разбирался с агрессивной четверкой.

А потом последовал удар судьбы, каких я не испытывал давненько…

Внутри меня встретили не Аня и Маришка – женщина в торопливо накинутом пеньюаре. А в детской кроватке ворочалось мохнатое нечто, разбуженное стрельбой. Больше всего существо напоминало лобастого щенка собаки, но неимоверно крупного, с трехлетнего ребенка размером. Впрочем, я не присматривался…

Добиться толку от женщины не удалось.

Она лишь кричала, причем одну и ту же фразу с одной и той же интонацией:

– Я жена сенатора США!!! Я жена сенатора США!!!

Словно то было волшебное заклинание, призванное спасти и оградить от всех опасностей, но отчего-то не срабатывающее.

– А я сын чернобыльского сталкера, мать твою! – заорал я в ответ. – Где мои дочери?!!

– Я жена сенатора США!

Ударил ее по лицу. Не помогло. Сквозь кровь на разбитых губах наружу рвалась все та же не работающая формулировка. Аккомпанементом к нему завыло существо в кроватке.

Я не сдался… Помчался вниз, к посту охраны, куда мои соратники сгоняли всех найденных в клинике. (Не пытавшихся оказывать сопротивление сгоняли, а пытавшиеся оставались лежать на месте.)

Главврача и директора по раннему времени на работе не оказалось, они обычно подъезжали позже. Возглавлявший дежурную смену врач попытался изображать партизана на допросе… Даже кошмарная для непривычного взгляда пасть Дракулы в опасной близости от его гениталий не помогла. Плененный белохалатник обмочился, но твердил одно: моих девочек здесь нет и не было.

Время уходило… Драгоценные секунды капали… нет, они лились струей, как из простреленной клепсидры!

Я заставил напуганного эскулапа ввести пароль и войти в локалку клиники – прямо оттуда, с компа охранников. Стоял за спиной, проверял: нет ни сестер Пановых, ни сестер Рихтер, ни сестер под какой-либо еще фамилией, ни просто девочек, родственными узами не связанными… Не поступали. По инерции копнул глубже, за год, предшествовавший похищению из Надино. Все равно не поступали.

Стрельба у КПП становилась все интенсивнее. Там разворачивался натуральный штурм. Наг пока держался, не знаю уж как.

– Обыщем верхние этажи, – сказал я Тигренку.

Оставалась последняя надежда: вдруг там есть другие апартаменты, засекреченные даже от персонала? Слабенькая надежда, хилая и нежизнеспособная. Но другой у меня не было.

– Занимайте оборону здесь, внизу, – скомандовал я Зайке и Дракуле, сам понимая, как глупо это звучит: два ствола против целой армии, подкатившей к КПП. Какая уж оборона, сомнут и не заметят…

Попытался подтянуть к ним в помощь третьего бойца, снова связался с Нагом. Но не услышал знакомого шипения, лишь выстрелы, выстрелы, выстрелы… Убит? Ранен? Так с кем же они там воюют?

Камеры внешнего обзора в большинстве стали жертвами плотной стрельбы. Уцелела одна, дававшая вид сбоку: я увидел, что штурмующие на рожон не лезут, напротив, оттянулись подальше, палят из укрытий. Словно выжидают чего-то.

А потом это «что-то» произошло… Вспышка – еще дальше, там, где дорога поднимается на холм. Там стояла какая-то техника, я ее не опознал, что-то военное, массивное, с камуфляжными пятнами на бортах.

Дымный след потянулся к КПП. Я заорал, прекрасно понимая, что все равно не успею предупредить и спасти.

– Наг!!! Уходи!!!

Он был жив. Он откликнулся, начал шипеть что-то:

– Х-х-х-х…

Взрыв из динамика донесся на удивление слабый. И все смолкло. Но долей мгновения спустя от КПП громыхнуло так, что задребезжали стекла.

Осколочно-фугасный снаряд оставил бы возможность спастись, но судя по тому, что происходило с караулкой, шарахнули по ней объемно-детонирующим. Без шансов выжить для Нага.

Всю аппаратуру поста я обесточил, бронекозырек снова опустил, давая пленникам возможность уцелеть в грядущей заварухе. Хотя если и сюда ударят объемно-детонирующим, не поможет. Но это уже не мои проблемы.

Скомандовал звероидам:

– Готовьтесь, скоро здесь будет жарко.

Дракула был сыт, прикончив недавно последний бочоночек икры. И как следствие невозмутим и спокоен, ни следа тревоги на безмятежной физиономии.

– Патронов мало, Пэн, – проскрежетал он деловито.

Мало, сам знаю… А откуда им взяться, если мы умудряемся ввязаться в драку, едва выпутавшись из предыдущей? Трофеи, взятые у вертухаев, слегка поправили дело, но лишь слегка, избыток запасных патронов эта братия с собой не носила… Однако тут может быть какая-нибудь оружейка с более солидными запасами. Так я Дракуле и сказал: оглядись, время, наверное, будет – штурмующие не спешат, осторожничают. Может, что и найдешь.

Он кивнул, и мы с Тигренком отправились осматривать верхние этажи.

Зайка-Мура и Дракула остались умирать.

* * *

Зона под красным утренним небом тоже кажется красной. Залитой кровью…

И я подозреваю, что кровь там сегодня пролилась. Потому что дорога для отступления перекрыта. Там, где нас должны были поджидать отец с Жукером, сейчас рассредоточились люди в камуфляже и держат под прицелом клинику.

С двенадцатого этажа их позиция как на ладони. Да, мы с Тигренком прошли все здание, до самого верха. Никого и ничего… Голые кирпичные стены. Ничем не застеленные бетонные полы. Даже внутренних дверей нет.

Новых противников много, больше двух десятков, но не уверен, что сумел засечь всех. Кроме легкого стрелкового, они притащили и тяжелое вооружение: гранатометы и крупнокалиберный пулемет.

Боевики Лопаты? Наверное, они… Правоохранители в Зону соваться не рискуют. Даже не попытались по самому ее краешку обойти КПП, так и долбились в лоб.

То, что дорога для отступления перекрыта, волнует меня мало. Все потеряло смысл… Последний проблеск интереса сохраняется к единственной проблеме: что с отцом?

Его коротковолновая рация молчит, а ведь здесь, на периферии Зоны, связь стабильная.

Застали врасплох, не дали возможности предупредить меня об опасности, грозящей с тыла? Наверное… Была там перестрелка или нет, неизвестно, все заглушили звуки боя у КПП.

Я ведь недаром оставил отца снаружи – случись что со мной при штурме, только он сумел бы вывести остальных к «Душевой-2». На случай такого развития событий универсальный ключ от нее – «Джон-попрыгунчик» – остался у отца.

И вот чем все обернулось. Хотел обезопасить, а вместо того подставил.

Наша маленькая война еще продолжается, Дракула и Зайка-Мура пока держатся. Надо бы спуститься и умереть рядом с ними…

Едва я так думаю, стрельба внизу смолкает. Тишина кажется непривычной, давит.

– Смотри! – зовет меня Лия-Тигренок. – Она сдается!

Кто «она»? Зайка-Мура?! Ерунда какая… Это существо не умеет сдаваться, не так устроено.

Выхожу к Тигренку в коридор, здесь окна обращены на запад. Смотрю вниз. Снайперов мы не опасаемся – все стекла зеркальные, с односторонней прозрачностью, разглядеть нас не поможет даже оптика с поляризационными фильтрами.

Враги подобрались почти к самой клинике – опять-таки осторожничая, укрываясь от пуль за бронетехникой.

А навстречу им по пандусу медленно спускается фигура в измазанной и изорванной униформе Вивария. Руки подняты над головой.

Она, Зайка-Мура… Ни с кем не спутать горбатое создание. Ее горб – не врожденное уродство, вызванное искривлением позвоночника. Там у нее сконцентрированы клетки, вырабатывающие электроимпульсы, их куда больше и они куда мощнее, чем у электрических угрей и скатов. В былые времена мы проверяли в Виварии: чахлое с виду горбатое существо выдавало напряжение до шести киловольт и силу тока до шестидесяти ампер…

Мура приближается к бронемашине. Это колесный танк… Или бронеавтомобиль с танковой башней, я не сильно разбираюсь в том жабьем железе, что нельзя взять с собой в Зону. Но махина внушительная, с пушкой солидного калибра.

Вижу, как из-за вроде бы танка выскакивают фигуры в камуфляже. Вояки грубо хватают Зайку, швыряют лицом на броню, обыскивают-ощупывают. Она неожиданно валится, обхватывает руками колени, еще больше выпячивает, округляет свой горб – и я понимаю, что сейчас произойдет. А жабы не понимают, иначе драпали бы без оглядки.

Тело Муры конвульсивно содрогается. Мое аномальное нутро ощущает серию мощнейших электрических ударов даже отсюда, с двенадцатого этажа. Люди в камуфляже корчатся в такт импульсам – те, кто ближе всего к Зайке-Муре.

Те, кто подальше, пытаются отбежать… Это они зря. Лучший способ передвижения при таких эксцессах – прыгать на одной ноге, не прикладывать разность потенциалов к собственному телу. Жабы этого не знают и получают свое сполна.

В довершение всего в колесном танке взрывается боекомплект, экипажу не позавидуешь… Трюк мне знаком, сам как-то проделал такой в «Сметанке» с патронами травматического пистолета, но здесь другие масштабы. Рвануло так, что многотонная башня танка отброшена на несколько метров в сторону. С соседней бронемашиной тоже происходит что-то неладное, над ее моторным отсеком начинают подниматься сизые струйки дыма.

И все заканчивается.

Люди перестают дергаться, лежат неподвижно. Мура отпускает колени, вытягивает ноги и сама вытягивается, и даже горб ее словно бы становится значительно меньше.

Я понимаю, что сейчас Зайка побила все свои рекорды, установленные и на тренировках, и в реальных схватках. Никакие «энерджайзеры» не поставят ее на ноги, без серьезного курса лечения не обойтись…

Да только лечением никто не собирается заниматься… После короткой паузы Муру начинают убивать.

Грохочут автоматы и ручные пулеметы, ревет крупнокалиберная спарка бронетранспортера. Десятки, если не сотни пуль в упор.

Она давно мертва, но жабы стреляют и стреляют в кровавое месиво.

Не то тупо мстят, не то действительно опасаются, что воскреснет.

Понимаю, что Дракула убит. Уж он-то бы не остался безучастным к такому зрелищу. Кинулся бы на гадов, даже оставшись без патронов, вооруженный лишь челюстями…

Расправа завершается. Жабы бросаются на финальный штурм. Двумя группами, под прикрытием оставшейся на ходу техники.

Вот и все… Финиш близок. Мы с Тигренком отдали почти все патроны Дракуле и Зайке. Того, что осталось, никак не хватит, чтобы устроить на верхних этажах Брестскую крепость.

Отстыковываю магазин «Штайра», проверяю боезапас. Целых два патрона, третий в стволе… Застрелиться хватит.

Стреляться я не хочу. Стать главным персонажем долгого судебного процесса над Хармонтским Мясником хочу еще меньше.

Говорю Тигренку:

– Ты ведь собиралась меня убить в Хармонте? По-моему, пора нам приступить к этому мероприятию… А то не успеем закончить, помешают.

Откладываю «Штайр», выдергиваю нож… И понимаю, что это фантомные рефлексы… Зачем? Ну, сумею вдруг уложить Тигренка, и что? Снова выбирать между суицидом и пожизненным заключением?

Разжимаю пальцы. Нож звякает о бетон.

Меряемся взглядами. У нее глаза зверя, не человека… А у меня? Никогда не задумывался…

– Если ты решил свести счеты с жизнью, прыгни в шахту лифта, – советует Лия. – Я тебе помогать не стану.

Затем она кричит:

– Ты идиот, Питер! Твои дочери живы, они не здесь, но живы! Так что же ты растекся по полу, как лужа блевотины?! Соберись, и уходим отсюда!

Она кричит еще и еще, она бросает мне в лицо нецензурные обвинения на английском (и как только не забыла за годы?) и на русском (и где только наслушалась?).

Я понимаю, что она права. Уйти нам не дадут, но попытаться мы обязаны.

– Хватит, – говорю я, поднимая нож и автомат. – Я все понял. Пойдем.

Далеко мы не уходим… Здание содрогается, словно от толчка землетрясения, я с трудом удерживаюсь на ногах. Долей секунды спустя доносится звук мощнейшего взрыва. Что-то дико скрежещет – кирпич? бетонные плиты? и то, и другое? Стекла вылетают. В воздухе повисают облака белесой пыли.

Чем же саданули по клинике вояки? И зачем? Их люди уже внутри, наверняка попали под удар…

Толчки и скрежет продолжаются, хотя взрывов больше не слышно. Похоже, серьезно повреждены несущие стены и здание разрушается.

Неподалеку обваливается кирпичная перегородка. А пол под ногами становится не совсем горизонтальным…

Пожалуй, штурмующим сейчас не до нас. Но и мы пробежать двенадцать этажей по лестнице не успеем, раньше все здесь рассыплется и похоронит нас.

И тут мне вспоминается кое-что, сказанное недавно Тигренком.

– К лифтам! – кричу я и тяну ее за собой.

– Сюда не ходят лифты!

– Плевать! Мы по тросам!

Дверей на шахте лифта нет, но металлические тросы на месте. Тигренок прыгает первой, вцепляется лапами в трос, скользит по нему вниз. Прыгаю за ней, не мешкая.

Трос обильно смазан, легко скользит по тактическим перчаткам.

Скорость нарастает, но хочется спускаться еще быстрее, процесс разрушения продолжается, сверху падают какие-то обломки, пролетают мимо.

Усилием воли заставляю себя притормозить, замедлить спуск, все более напоминающий падение. Чересчур разгоняться нельзя, расшибусь в лепешку. Перчатки немедленно начинают нагреваться, припекать кожу. Лие сейчас еще хуже, она перчатки не носит.

Приземление на крышу лифтовой кабины получается жестким, словно прыжок на асфальт со второго этажа. Ладно, ничего не сломал, поживу еще…

Люк, ведущий в кабину, мы срываем без труда, а вот с ее деформированными дверями приходится повозиться. Кое-как, прилагая вдвоем все силы, раздвигаем…

Холл клиники не узнать. Эпицентр взрыва был где-то рядом, и цокольный этаж разворотило на славу. Нападавших нигде не видно, как и их техники. Хотя нет… вон торчит искореженная корма какой-то боевой машины, подъехавшей слишком близко к обрушившейся стене. От души надеюсь, что это бронетранспортер, в упор расстреливавший Зайку-Муру. И что его экипаж не погиб слишком легко и быстро.

Нет, по клинике шарахнули не жабы… И не те, что подошли со стороны Зоны, – тем попросту нечем причинить такие разрушения.

Загадка… Однако решать ее некогда. Торопливо уходим. Внезапно я сбиваюсь с ноги. Потому что слышу из груды обломков знакомый скрежещущий голос:

– Пэн, помоги…

* * *

– Что здесь взорвалось, Дракула?

– Газ… Искал патроны… не нашел… А Мура нашла баллоны…

Дракула слаб, говорит с трудом, и дальнейшие подробности я не выпытываю. Главное и так ясно.

– Жаль… что всех гадов… не похоронил…

Говорю я с ним без отрыва от работы: голыми руками разбрасываю, расшвыриваю в стороны обломки, засыпавшие мутанта. Перчатки, и без того пострадавшие при спуске, превратились в кровавые лохмотья. Лия рядом, помогает как умеет, но ее лапы не очень ловки для таких работ.

Ладно хоть здание перестало разваливаться. Северного крыла не осталось, сложилось в Монблан обломков. Остальное держится на честном слове, но пока держится.

– Помоги мне, Пэн… – возвращается к своей просьбе Дракула.

Помочь в его понимании – это выстрелить ему в голову и отправить в райские кущи. Не уследил… И его Зайка-еретичка распропагандировала… Он настаивает, но я не готов к такой благотворительности.

– Не говори ерунды, Дракула. Сразу не умер, значит, выкарабкаешься. Ты у нас живучий… Кто вчера пулю словил, но сегодня был как огурчик, а? Будешь жить, Питер Пэн сказал!

Он не отвечает, дышит тяжело, сипло… Давно не увлажнял жабры, а легкие у Дракулы слабые… Ладно, вытащим – и найдем для него воду, и придумаем, чем заменить распылитель.

Но чем дальше продвигается работа, тем яснее мне становится: дело плохо. Феноменальная живучесть мутанта не позволила ему умереть… пока не позволила… Но помимо травм от обломков взгляду открылись пулевые ранения, уже три, причем одно от крупнокалиберной пули… Газ он взорвал, будучи смертельно раненным.

После долгой паузы Дракула вновь заговорил, гораздо тише и слабее.

– Не хочу… без Муры… опять один… не хочу…

– Должен! У тебя еще остались дела. Те, кто убивал ее, не все здесь похоронены!

Я понимаю, что в точности копирую недавние интонации Тигренка. А потом понимаю, что обращаюсь к мертвецу. Хриплое дыхание смолкло. Морщинистые веки без ресниц опустились на глаза. Дракулы не стало.

И тогда я мысленно взываю к Плащу: черт с тобой, я согласен, давай попробуем построить твой новый мир, даже если облажаемся по полной, хуже не будет, в крайнем случае получится таким же мерзким и несправедливым, как этот. Но дай мне силу воскресить моих зверят, убитых по моей вине, погибших в погоне за фантомом, за призраком!

Ответа, разумеется, нет. Ни в каком виде. Глупо было бы ожидать.

* * *

Клинику мы покидаем длинным крытым переходом. Он тянется от главного корпуса к одноэтажному приземистому зданию. Не знаю уж, для чего оно предназначено… Дойдем – разберемся.

Другого пути все равно нет. Вояки, ошеломленные взрывом и гибелью штурмовых групп, пришли в себя и вновь выдвинулись к клинике. А те бойцы, что стерегут нас в Зоне, никуда не выдвигались… Терпеливо поджидают, как кошка поджидает мышь у норы.

И мы с Тигренком поневоле двигаемся к югу. Может быть, под прикрытием одноэтажного флигеля удастся отступить еще дальше, выскользнуть из узкой щели между молотом и наковальней.

Не удастся… По крайней мере без боя не удастся.

Коридор заканчивается, впереди раздвижная решетка. Она не заперта, и за ней, в темноте, кто-то есть… И не один, я чувствую их включенные гаджеты.

Лия останавливается без моего сигнала, напряженно принюхивается. И она почувствовала.

Даже будь у нас в достатке патронов, для огневого контакта трудно придумать позицию хуже. За нашими спинами прямой как стрела коридор без единого укрытия. Впереди – темнота и неизвестность. В ней кто-то есть, вот и вся доступная информация. Сколько их, обнаружили нас или нет – поди пойми. Может, уже целятся через инфрооптику…

Затевать перестрелку – идея самоубийственная. Ну что же, выручай, старый добрый «попрыгунчик».

Тянусь к карману, и тут темнота впереди подает голос.

– Ты там заснул, Гоблин? – спрашивает темнота. – Мы ждем тебя, ждем, уже собрались идти отыскивать твой остывший труп… А ты тут застыл, как Буриданов осел между двумя ослицами.

Горгона… Ее голос. И Гоблином меня больше никто не называл и не называет. Вот и встретились…

Сложить два и два я в силах и соображаю, что она заявилась сюда вместе с отрядом, подошедшим со стороны Зоны. И вместе со своим бывшим любовником Лопатой. Или не с бывшим?

Свою догадку я незамедлительно озвучиваю:

– Вы – это кто? Ты вернулась к своему ненаглядному Эрику?

– Какая тебе разница? Ты, я вижу, тоже завел себе новую подружку, симпатичную, мохнатенькую…

– Прекратите! Оба! – раздается сердитый голос Максима Кирилловича Панова. – Нашли место и время!

Глава 7

Беседа при ясной луне

– Ты удивительный человек, Гоблин. Умудряешься сочетать параноидальную подозрительность с крайней доверчивостью. Причем всегда, без исключений, веришь тем, кого стоит подозревать. И наоборот… Разумеется, наемниками при штурме Новой Голландии я не командовала. Какого черта! Они лучше меня понимают, как штурмовать объекты, как незаметно выйти на рубеж атаки, как нейтрализовать охрану и все такое прочее… Включи на минуточку мозг, если еще не разучился это делать. И задумайся: зачем вообще брать под ментальный контроль матерых профессионалов? Зачем превращать их в толпу туповатых «зомби», требующих постоянного пригляда? Ну зачем?! При том что это наемники, моральными принципами не отягощенные, за деньги готовые на что угодно… С выключенными мозгами заодно отключается инстинкт самосохранения, согласна. Но одновременно резко падают боевые навыки. Примерно до уровня наших таджиков-«роботов», если тем раздать оружие.

– Откуда я знаю зачем, – пожимаю я плечами и продолжаю гнуть свое: – И все же они были зомбированы! Даже я это понял… Да что там я… Авдотья, другие спецы по мозгам… Уж они-то никак не могли обмануться. «Зомби» нас атаковали. Точка. А зачем – вопрос отдельный.

Между нами горит костерок. Вокруг ночь, Зона и небольшой походный лагерь. Огонь почти погас, и Горгона кидает в него несколько толстых веток. Они вспыхивают, и вскоре нас снова разделяет барьер из пламени. Лишь после того моя бывшая супруга объясняет:

– Да, я взяла их под контроль. Пришлось повозиться, но сумела. Взяла – и тем самым сорвала штурм… Ты не заметил, что сначала они действовали вполне грамотно и осмысленно, а потом тыкались слепыми котятами, гибли под пулями и в ловушках?

Я уже толком не помню подробности нападения, столько всего наслоилось… Но что-то похожее вспоминается.

Вопрос «Зачем сорвала?» я не задаю. Со мной приключается очередной вынос мозга. Все ведь тогда видел, но опять ничего не понял…

Спрашиваю:

– И отчего же твой любовник Эйнштейн лгал, подставляя тебя?

Она реагирует не на суть вопроса, лишь на его форму:

– Любовник? По-моему, Гоблин, нам лучше закрыть эту тему. Закрыть и забыть. По части любовных связей ты не просто сравнял счет, а вырвался далеко вперед.

– Слухи, сплетни, инсинуации.

– Да-а-а? Ты забыл, что я ночевала рядом с палаткой, где ты развлекался с девушкой Лорда?

Помню… Рядом с комнатой, где я развлекался с Леной, она тоже ночевала. И в клинике, где я развлекался с медсестрами, провела немало времени.

– Ты с темы-то не соскакивай, – выворачиваю я руль в сторону. – Зачем Эйнштейн врал?

– А зачем он врет всегда и всем? Такой уж Эйнштейн человек. Имеет какой-то свой интерес, полагаю. Но ты в его интерес не вписываешься. Иначе он не заманил бы тебя сюда, предупредив хармонтские власти.

Оп… Еще один неожиданный твист. Наверное, изумление отражается на моем лице, потому что Горгона спрашивает:

– Неужели ты не понял, что здесь все были готовы к встрече Хармонтского Мясника?

– Понял, не тупой… Но мало ли где могла случиться протечка… Кстати, не говори об Эйнштейне в настоящем времени. Лучше так: «имел свой интерес», «таким был человеком»…

Горгона уточняет:

– Он умер?

– Да.

– Как и от чего?

– Я его застрелил.

– За что?

Вспоминать смерть матери мне не хочется… Мать – это святое, а Горгона… она… в общем, незачем ей трепать эту тему. И я отвечаю в привычной манере дурачащегося Питера Пэна:

– А ты попробуй сама угадать. Варианты такие: «а» – мне не нравились шутки его еврейского юмора; «бэ» – я хотел занять его кресло начальника; «вэ»…

– Заткнись!

Я послушно замолкаю. Она тоже молчит, переваривает информацию. Задумчиво шевелит кончиком ветки угли в костре.

За время паузы я понимаю, что весь наш словесный пинг-понг не важен и не нужен. Что было, то прошло. Кто умер, тот мертв. И надо задать главный вопрос: где наши девочки, что с ними? Но я никак не могу собраться и спросить. Потому что боюсь услышать ответ. Подсознательно мне хочется хоть немного затянуть неопределенность… Пусть и дальше остается надежда, что Маришка и Аня в безопасности, у дедушки Ганса.

Потому что если Горгона скажет: нет, они в лапах Плаща, или мясников из НИИ Менгеле, или китайцев, – мне придется действовать. Немедленно, по-другому Питер Пэн не умеет, долгое и тщательное планирование – не его стихия.

А я слишком устал… Я потерял друзей, да, друзей, как ни странно звучит это определение применительно к мутантам-звероидам. И потерял что-то еще, не внешнее… Что-то внутри, чему и названия не подобрать, лишь ощущаешь: внутри появилась пустота, вакуум. И, в полном соответствии с законами физики, противостоять наружному давлению становится гораздо труднее.

Но если выяснится, что надо разыскивать логово Плаща, или штурмовать засекреченную базу ЦАЯ, или что-то еще в том же роде, – это полбеды. К таким делам Питеру Пэну не привыкать.

Гораздо страшнее, если Горгона скажет: понятия не имею, где близняшки и что с ними происходит.

* * *

О том, как погиб Жукер, я узнал с большим запозданием, со слов отца.

Они оба действительно угодили к людям Носорога, но не в плен… Либо это был очень своеобразный плен: оружие у отца не отобрали, свободы действий его и Жукера не лишили, просто расположились вокруг и держали обстановку под контролем, заняв удобные для ведения огня позиции.

Командовал боевиками не Лопата, а человек, представившийся явно вымышленным именем, демонстративно вымышленным: что-то вроде Джона Смита, отец даже запоминать не стал.

Смит поделился следующей информацией: господин Рихтер вернулся из деловой поездки, вместе с дочерью вернулся, и первым делом отстранил от командования Эрика «Лопату» Медрилла – до окончания разбирательства со вчерашним происшествием на грузовом терминале.

А он, Смит, получил задание: выдвинуться с группой бойцов через Зону к клинике, но на ее территорию не соваться, занять удобную позицию и ждать, оставаясь на связи. Задание он будет выполнять, если мистер Панов не возражает. А если возражает, все равно будет выполнять.

Мистер Панов возражать не стал, но немедленно попытался связаться со мной, доложить об изменениях обстановки. Не получилось. Моя рация молчала.

(Позже мы сообразили: вояки притащили к «Клинике Св. Духа» все, что имели на вооружении, рэбовскую аппаратуру в том числе, и накрыли здание «куполом Свансена». А это хитрая штука, свое присутствие не выдающая в отличие от обычных глушилок: вроде и эфир чист от помех, и рация работает, но ни с кем по другую сторону купола не свяжешься.)

Отец, оставшись без связи, продолжал выполнять задание. На беду, он был лишен возможности хоть как-то общаться с находившимся рядом Жукером. Не понимал, не мог истолковать движения его усиков и сам ничего не мог сообщить легким постукиванием по панцирю, не знал азбуки сигналов.

По мере того как звуки боя усиливались, наш жучок вел себя все беспокойнее, энергично и безуспешно пытался о чем-то сигнализировать. Что в те минуты творилось в его мозгу – можно лишь гадать.

Жукера я оставил с отцом неспроста. Медлительный, не пригодный к боевым действиям, он стал бы в клинике только помехой. Жукер, очевидно, считал иначе. Когда рвануло и здание начало рушиться, он отправился к нам на помощь.

Винить отца – отчего, мол, не пресек и не остановил – я не стал. Поскольку и сам на его месте остановить не сумел бы… То, что выкинул Жукер, стало полной неожиданностью.

Он полетел!

Да, поднялся в воздух и полетел.

Мягкие прозрачные крылья под щитками надкрылий у него имелись всегда. Но не способны были поднять в воздух даже удивительно легкое относительно размеров тело Жукера. Эйнштейн не терял надежды: жукообразный мутант продолжает расти и развиваться и когда-нибудь, после очередной линьки, встанет на крыло…

Возможно, последняя линька, случившаяся уже на воле, стала той самой, долгожданной. Или же процесс развития крыльев тормозили препараты Авдотьи Лихтенгаузен, которыми активно пичкали звероидов… Теперь уже не узнать.

Бойцы Носорога, обалдевшие от зрелища взлетевшего гигантского жука, взяли его на прицел, но стрелять без команды не стали. А Жукер, описав пробный круг, с громким жужжанием устремился в сторону клиники. Влетел он в одно из лишившихся стекол окон за секунду или две до того, как северная сторона здания обрушилась. Окно было как раз на северной стороне, покинуть зону разрушения Жукер никак не успел бы.

Вот так…

Мы часто носили его на руках, как ребенка, он и был ребенком, запертым внутри абсолютно нечеловеческого тела. Любил играть в простенькие игрушки, отдавая предпочтение волчкам. Любил читать умные книги, не знаю уж, что он в них понимал, до запредельного интеллекта Сэмми-Волдыря ему было далеко…

А больше я ничего о нем толком не знал. О чем он думал, о чем мечтал? Может, о полетах в бездонном синем небе?

Не знаю…

Но знаю одно: когда долгожданная способность летать появилась, он первым делом полетел спасать меня, думая, что я погибаю.

…Потом к бойцам Смита присоединилась Наташа (отец всегда называет невестку только так и бывшей невесткой не считает), приняла командование над отрядом. И сразу отправилась разыскивать в развалинах бездыханный труп Питера Пэна, решив, что дольше ждать нет смысла.

И разыскала – в морге, где трупам и полагается быть. Да, тот стоявший на отшибе флигель оказался моргом, а крытый переход предназначался для транспортировки каталок с мертвецами. Правда, данный конкретный труп оказался не бездыханным. И даже вовсе не трупом.

* * *

Наконец я решаюсь. И словно купальщик, долго мявшийся у берега по колено в воде, бросаюсь вперед, на глубину. Будь что будет…

Спрашиваю:

– Где наши дочери? У тебя есть информация?

– Вообще-то ничего не изменилось. Они с Плащом.

– Та-а-ак… – медленно тяну я, осознавая услышанное. – Значит, наш поганец «дядя Эли» и здесь наврал… Состряпал фальшивки об оплате операции в «Клинике Святого Духа», чтобы заманить меня в Хармонт.

Горгона может сейчас свалить на Эйнштейна все, как на покойника, потому что он и есть покойник. Но не сваливает…

– Об этом он не лгал. Операция оплачена моим отцом. Вернее, внесен аванс.

– Объясняй… – говорю я очень нехорошим голосом. – По возможности убедительно.

Объясняет… Я слушаю и понимаю, что Эйнштейн в общем и целом мотивы Горгоны угадал.

Да, она прекрасно понимала, что у девочек начнутся вскоре месячные, начнет расти грудь, скакнут дико вследствие этого способности, придет возраст неизбежного конфликта с родителями… Но конфликт не случится. Потому что никто Маришу и Аню с родителями не оставит.

Да, это она придумала идею с операцией… Но насильно удерживать девочек в клинике, тем более насильно оперировать она никогда не собиралась. Обрисовала им перспективы, предложила такой вот вариант сохранить единую семью… Дочери отказались.

Любопытно, что похищение близняшек из Надино мы не вспоминаем. Никак, ни словом. И роль Горгоны в похищении тоже не вспоминаем. Причины того с моей стороны понятны: начнем об этом говорить, могу и не сдержаться, сотворить с экс-супругой что-нибудь нехорошее.

Она продолжает: итак, Мариша и Аня отказались… Потому что параллельно получили другое предложение. Они выбрали, по мнению Горгоны, странное и неправильное, но это их выбор. Она с дочерями регулярно встречается, пытается переубедить, пока без успеха…

Я молчу. Онемел. Не понимаю, что я сейчас услышал… Переспрашиваю:

– Повтори еще раз, пожалуйста… Ты знаешь, где логово Плаща, имеешь туда доступ, регулярно там бываешь и общаешься с девочками? Я не ослышался, я все правильно понял?

– Ты невнимательно следил за моими словами. Я не сказала «они у Плаща». Я сказала «они с Плащом», а это…

– Не занимайся казуистикой, мать твою!!! Где мои дочери???!!!

– У вас все в порядке? – спрашивает, возникая у костра, Смит, привлеченный моим истошным воплем.

Ствол его «Беретты» как бы случайно, невзначай направлен мне в живот. Я скрежещу чуть ли не по слогам:

– У нас. Все. В порядке.

Горгона молча кивает. Смит удаляется обратно в темноту. Она продолжает прежним ровным тоном:

– «Они с Плащом» означает, что девочки заняты с ним одним делом, но живут они отдельно… В обители Чистых.

Чистые… Вот оно что… Одна из сект, расплодившихся после Прорыва и появления питерской Зоны. Сектантки (принимают туда только женщин) именуют себя Общиной Чистых, проповедуют воздержание и девственность, живут в нескольких уединенно расположенных вдоль Периметра коммунах, именуя их обителями. Практикуют какие-то мутные ритуалы, связанные с Зоной…

Так уж получилось, что в последнее время Община постоянно мелькала на периферии моей жизни. Отец (в мирной жизни он официально трудится частным детективом) пытался помочь одной семье вытащить дочку из секты – девчонке исполнилось восемнадцать, де-юре она отвечала за свои поступки и была свободна в выборе, но много ли ума у восемнадцатилетних… Почти одновременно произошел дикий случай в другой обители Чистых, в Янино, – кто-то непонятным способом истребил всех обитавших там сектанток, причем майор Бабурин, курировавший от службы безопасности ЦАЯ наш филиал, подозревал, что массовое убийство совершил мой знакомец Плащ. Так оно было или нет, но бойня в Янино в любом случае имела ко мне отношение: там погибла Карина, родная сестра Лены, занимавшейся домашним образованием наших близняшек.

В общем, сектантки постоянно мелькали где-то поблизости, но свести с ними личное знакомство мне не довелось. Теперь познакомимся… До сих пор я относился к Чистым не то чтобы лояльно, скорее равнодушно, но полученная информация все меняет… Питер Пэн разнесет рассадник мракобесия вдребезги и пополам, и живые позавидуют мертвым из Янино – те, судя по умиротворенным лицам, умерли безболезненно (сам я трупы не видел, знал со слов Бабуина).

– В какой они обители? – спрашиваю я, стараясь выдержать нейтральный тон. – В шушарской? Или в Старо-Паново? Или в этой, как ее…

– Не гадай. Они в Потаенной обители.

– Где такая? Впервые слышу…

– На то и Потаенная… Неужели не догадываешься, где она может таиться?

– В Зоне?

– Бинго, устрица!

– Та-а-ак… Я ведь тебе не рассказывал про эту дурацкую фразу… и никому не рассказывал…

– В самом деле? А мне казалось, что рассказал… тогда, в отеле «У погибшего сталкера». Можно подискутировать на эту тему, если твой интерес к дочерям и обители иссяк.

– К черту дискуссии! Где эта сраная обитель?! Зона слишком велика, мне надо знать точно!

– Не кричи, а то опять прибегут меня спасать… Я могу назвать тебе адрес. Могу дать географические координаты с точностью до десяти метров. Но это никак не поможет туда попасть… Потаенная, понимаешь?

– Сектантки как-то попали… И Мариша с Аней тоже. Да ты и сама говорила, что там бывала!

– Да, я могу доставить тебя туда… Но эта услуга – лишь часть нашего пакета предложений. Если договоримся обо всем – завтра ты окажешься в обители.

– Вашего?

– Все, что я сейчас скажу, будет сказано с ведома и одобрения моего отца.

– Понятно… А если вдруг не договоримся?

– Разойдемся завтра утром, каждый своей дорогой. Где «Душевая-2», ты знаешь, «попрыгунчики» у тебя…

Знаю, знаю… А еще знаю, что выход из «Душевой-2» в сибирскую Зону превращен в натуральный укрепрайон, мышь не проскочит. Оказавшись там, я немедленно попаду в лапы беспеки ЦАЯ, а уж у них скопилось множество вопросов ко мне. Лучше договориться с Горгоной и Носорогом.

– Излагай, готов выслушать весь список.

Она изложила… Пакет предложений состоял из трех пунктов:

– меня и всех, кто остался со мной и того пожелает, доставят в питерскую Зону, непосредственно к обители Чистых;

– нас снабдят всем необходимым: оружие, патроны, любое снаряжение и припасы – всё, что пожелаем и сможем унести на себе;

– будет наконец-то закрыта история Хармонтского Мясника, его изуродованный, неузнаваемый труп найдут под руинами клиники, но генетический анализ подтвердит – монстр уничтожен.

Неплохо… Но очень интересно, что Рихтеры потребуют взамен.

– Во-первых, ты отдаешь нам «попрыгунчики». Оба.

– Ожидаемо… Что еще?

– Нужна твоя кровь. Немного, хватит тридцати кубиков.

– Еще чего… А-а-а, генетический анализ… Ладно, не обеднею. Это все?

– Не совсем. Третье и последнее условие: ты выступишь актером в любительском фильме.

– Неожиданно… Надеюсь, не порно?

– Скорее, боевик. К порталу ваша группа подойдет, прикрываясь мной как живым щитом, со стволом, прижатым к моей голове… Все это будет зафиксировано камерами наблюдения.

Вот оно что… Папа с дочкой решили нагадить своему союзнику Плащу, как-то связанному с Общиной Чистых. И готовят отмазку от возможных претензий: нас, мол, насильно заставил Питер Пэн…

Предложение выглядит заманчиво… Но это как раз и настораживает. Кровь, видео… Ерунда, не стоящая разговора. Из того, что запросили Рихтеры, реальную цену имеют лишь «попрыгунчики». А их Носорог при сложившихся раскладах может и так у меня отобрать, не оказывая никаких услуг.

Значит, они с дочерью заинтересованы в том, чтобы их оказать. Очень хотят, чтобы вооруженный до зубов и разозленный Питер Пэн заявился в обитель Чистых. Зачем? Если им надо силой отбить у сектанток дочерей и внучек, послали бы боевиков, да и дело с концом.

Горгона, понаблюдав, как я пытаюсь отыскать подводные камни в ее предложениях, добавляет к сказанному:

– Совсем забыла упомянуть один нюанс: то, что ты именуешь логовом Плаща, находится невдалеке от обители. Можно сказать, они близкие соседи.

О! Теперь концы сошлись с концами! Рихтеров начал тяготить союзник, все активнее играющий в свою игру, к тому же замутивший мозги близняшкам… И я, наверное, тоже в тягость: лезу не в свое дело, ломаю планы. И не только планы: под обломками клиники канул и внесенный аванс Носорога со многими-многими нулями. Их ставка беспроигрышная – не от Плаща, так от меня они при таком раскладе избавятся.

Конечно, расставаться с «попрыгунчиками» жаль. Привык, сроднился… Но что-то мне подсказывает, что наши с ними дороги в любом случае разойдутся. Не соглашусь на предложение – «Джек» и «Джон» угодят в опись имущества, изъятого у меня при аресте. Или, того хуже, найденного при моем трупе…

Разложив все по полочкам, без колебаний заявляю:

– Согласен! Где надо расписаться кровью?

– Кровь сдашь завтра утром. А сейчас давай обмоем сделку.

– Виски? – спрашиваю я при виде объемистой плоской фляги.

– Фи… Плебейский напиток, а я выросла в почтенной и богатой семье. С тобой, Гоблин, я совсем забыла об этом факте, но недавно пришлось вспомнить.

Во фляге вино. Терпкое, с незнакомым и сильным букетом.

* * *

– Ты помнишь эти места, Гоблин?

Еще бы не помнить… Здесь мы десять лет назад спасались от погрома, здесь вступили в схватку с погоней. До дома, где были зачаты наши с Горгоной дочери, от нынешнего нашего лагеря метров триста. А до места, где убили… Хватит! – мысленно прикрикиваю на себя.

Я поначалу не понял, зачем Горгона повела наш отряд сюда, к берегам Нижней. Теперь, кажется, понимаю. И если она не подсыпала каких-то афродизиаков в свое вино, то я готов сам защелкнуть на себе наручники и пошагать в управление полиции Хармонта.

Она ждет ответа. И я говорю сухо и равнодушно:

– Не припоминаю… В стольких местах довелось побывать в четырех Зонах, что все смешалось в памяти.

Натали улыбается моим словам. И расстегивает две верхние пуговицы, хотя ночной холодок ну никак к тому не располагает. Она знает, что ее подсыпанная химия подействует. Уже действует: мысленно назвал Натали…

Но я ее – сам, без химии – не хочу… И, наверное, не захочу уже никогда. Потому что на мой вопрос о близняшках: «Ну как они там живут? Расскажи», – Горгона ответила: «Теперь гораздо лучше… Ночные кошмары больше не мучают».

Ночные кошмары… Ведь это ты, сука, ты авторша тех кошмаров на пару с подонком Плащом!

И я замолчал. Ни одного вопроса больше не задал… Понимал: еще один такой ответ, и я ее прикончу прямо здесь, у костра, а Носорог едва ли отправит в Потаенную обитель убийцу своей дочери…

Костер догорел. В серой золе багровеют два уголька, словно глаза вампира. Или оборотня. Я десять лет прожил с вампиром и не знал о том. Или с оборотнем.

Ночь сегодня ясная. Полная луна уставилась вниз громадным бельмом. Полнолуние… Самое время для таких… красноглазых…

– Врешь, Гоблин, все ты вспомнил, – журчит голос Горгоны. – Совсем рядом дом, где мы…

Я перестаю слушать. Просчитываю, что будет дальше. Наверное, предложит совершить ностальгическую экскурсию в тот самый дом, и я не смогу отказать – проклятая химия действует все сильнее. А там окажется, что «наша» кровать каким-то чудом уцелела, и даже белье на ней загадочным образом сохранило чистоту и свежесть. Картина перед мысленным взором стоит очень яркая. И знаете что? Мне – той части меня, что ниже пояса и беззащитна перед афродизиаками, – эта картинка кажется все более привлекательной…

Торопливо встаю. Сплевываю на кострище, стараясь угодить в глаз-уголек, но промахиваюсь. Говорю:

– Теперь вспомнил. В том доме мы впервые совершили коитус. В миссионерской позиции. Потом, кажется, в коленно-локтевой. Потом ты сосчитала прыщики у меня на заднице, и их оказалось восемь… или девять? Можно бы пересчитать, проверить. Но у меня давно прошли юношеские прыщи… Ладно, поностальгировали и хватит. Завтра тяжелый день. Спокойной ночи!

Я надеялся, что она не заметит в сгустившейся темноте, как взбугрились мои камуфляжные брюки… Похоже, заметила. И отнюдь не решила, что в кармане брюк у меня лежит граната…

– Спокойной ночи, Гоблин. Замерзнешь – приходи.

Кивает на палатку у себя за спиной. Наверное, палатка – запасной вариант. И Натали не сомневается, что я замерзну, у нашей поредевшей группы не осталось ни мешков, ни спальников. Замерзну и приду.

«А вот обломись!» – думаю я и пристраиваюсь под бок Тигренку, осторожненько, стараясь не разбудить. Нормальная ее температура на пару градусов выше, чем у обычного человека, – живое одеяло с электроподогревом. Хвала богам, что эструс моей соратницы наконец-то завершился, в клинике мы достаточно времени провели рядом, буквально плечом к плечу, и я не чувствовал никаких феромонов.

Ее лапа ложится мне на плечо. И я понимаю, что Лия не спит. Чуть позже понимаю, что ничего у нее не закончилось, просто мне в горячке схватки было не до того. Феромоны, афродизиаки и лапа Тигренка взяли меня в окружение. А окруженное со всех сторон подразделение или сдается, или погибает…

– Симпатичная… мохнатенькая… – говорит какое-то время спустя не погибший Питер Пэн.

Тигренок удовлетворенно мурлычет.

* * *

Раннее туманное утро, берег Нижней.

К воде спускается лес. Перекрученные, чуть ли не завязанные узлами ветви выглядят уродливо.

Нас здесь двое, я и Тигренок.

С ней нет ни оружия, ни снаряжения. И куцая камуфляжная жилетка на Лие не надета. Можно сказать, что сюда она пришла в чем мать родила, но это не так: ее мать родила внешне нормальной девочкой, а густая шерсть и прочие изменения появились на пятом году жизни.

Вокруг – ее Рай, ее земля обетованная, куда она так стремилась. Но недаром умные люди предупреждают глупых: бойтесь своих желаний, иногда они исполняются…

– Мне часто снились эти места, – говорит Тигренок. – Очень часто… Только лес был другой. Красивый… И деревья высокие. И трава зеленая.

Ну что ей сказать? Это называется аберрацией детских воспоминаний. Лию вывезли отсюда в неполные шесть лет, а в таком возрасте все деревья кажутся высокими.

Она получила что хотела… И не моя вина, что полученное не совпадает с мечтой, с идеалом.

Дракула, Зайка, Наг тоже получили что хотели – смерть в бою и свой вариант Рая. Надеюсь, что им сейчас хорошо… А еще надеюсь, что и Жукер получил что-то, кроме обломков, раздавивших его хитиновый панцирь.

Всего этого я Тигренку не говорю. Мне хочется поставить точку в другой истории.

– Лия, давай считать так: все, что случилось сегодня ночью, нам обоим приснилось. Так будет проще. Я был не совсем я, моя стерва подмешала мне…

– Нет, – обрывает меня Тигренок. – Она ничего не подмешивала. Я бы учуяла.

Вот как… Тогда, значит… Хм…

– Не суть, – твердо говорю я. – Приснилось. Точка.

Вновь я в упор смотрю в ее желто-зеленые глазищи… И если принять на веру теорию о том, что глаза – зеркало души, то данной субстанции Лия лишена абсолютно: гляделки ее ничего не отражают. И не понять, что сейчас отчебучит… Опять соберется убивать?

Она длинным прыжком уходит в сторону. Без прощальных слов, без какой-либо еще патетики. Пару секунд рыжее пятно мелькает среди уродливых деревьев, потом я перестаю видеть Тигренка.

И понимаю, что не увижу ее никогда.

* * *

Носорог, в миру господин Рихтер, проводить нас не соизволил. Возможно, не желал встречаться со мной. Или с отцом. Или был занят какими-то особо важными делами. Провожала наш сократившийся до двух бойцов отряд Горгона.

– Что же твоя мохнатенькая подружка не пошла с тобой? – спросила она.

– Она в Раю.

– Пристрелил? Тебе не кажется, Гоблин, что ты подсел на это дело? Или идешь на рекорд и не хватает нескольких трупов до круглой цифры?

Тьфу… Пришлось в трех словах растолковать экс-благоверной постулаты звероидной веры, относящиеся к Раю.

Она весело рассмеялась. Как я млел когда-то от колокольчиков ее смеха… Сравнивал мысленно с рассыпанными жемчугами и прочими самоцветами. Но все проходит, как прыщи на заднице, и теперь я лишь подумал: странное чувство юмора у женщины.

– Так ты имел в виду Рай с большой буквы, – сказала Горгона, отсмеявшись. – Забавное совпадение: место, куда вы отправитесь, его обитатели зовут Раем.

Да уж, забавнее не придумать… Последние двое из нашей семерки тоже отправятся в Рай. Только подозреваю, что Питеру Пэну, закоренелому грешнику, Рай достанется особый, где обитают вовсе не праведники и не ангелы с белыми крыльями… Скорее, можно встретить там хищных демонов, питающихся сталкерами-аномалами. И простым, без аномальных качеств, сталкером демоны не побрезгуют, так что и отцу расслабляться не следует.

Горгона никаких подробностей о пункте назначения раскрывать не пожелала: дескать, на месте все увидите. Но заверила, что здешняя история не повторится, сразу по прибытии стрелять в нас не начнут. И на том спасибо.

За таким разговором (отец в нем не участвовал, шагал мрачный и задумчивый) мы добрались до «Двенадцати апостолов».

Скульптурная часть фонтана состояла из двенадцати барельефов. Одиннадцать фигур изображали людей статных и благородно выглядевших, и апостола-предателя можно было угадать с первого взгляда – скрюченный, с обезьяньими длинными руками, он к тому же обладал портретным сходством с Ильей Эбенштейном: лысина, гипертрофированно иудейский крючковатый нос.

Как и кабины «Душевой», барельефы лишь выглядели барельефами. Ленты транспортеров тянулись к ним, доходя вплотную. Сейчас ни один из транспортеров не работал. Возможно, приемку и отправку грузов приостановили ради отца и сына Пановых. Или так совпало.

– Нам сюда, – кивнула Горгона на одну из лент.

Угадайте, кто из апостолов стал небесным покровителем нашего транспортера? Иуда-Эйнштейн? Мимо… Судя по зажатому в руке ключу, был им тивериадский рыбак Симон Кифа, сын Ионы, более известный как Петр. Какой-то день забавных совпадений выдался…

Мы втроем встали на транспортер. Горгона коснулась кнопки на пульте, лента пришла в движение. Мой тезка, чем-то похожий на выросшего и сделавшего пластику носа Буратино, наползал, надвигался…

Горгона посоветовала:

– Глаза непременно закройте, визуальные эффекты при переходе могут повредить зрению.

Барельеф надвинулся почти вплотную, Горгона спрыгнула с ленты, затем остановила транспортер.

– Замечательно, репетиция прошла успешно. А теперь повторим то же самое на камеру, но с пистолетом у моей головы. И с открывающим портал артефактом.

Глава 8

Питер Пэн в Юсуповском саду

Пункты назначения, когда перемещаешься при помощи порталов между Зонами, могут выглядеть всяко… Возможны самые непредсказуемые и экзотические варианты. Однажды, помнится, пришлось даже выпрыгивать из автомобиля, из ржавой развалюхи, зависшей над землей без какой-либо опоры закону тяготения вопреки.

На сей раз прибыли мы достаточно буднично. Оказались в воздухе, но низко, сантиметрах в пятнадцати-двадцати над землей… Без какой-либо опоры. Потягаться с ржавой развалюхой по части борьбы с гравитацией нам с отцом не удалось, подошвы тут же ударились о землю. Приехали.

Оглянулись – никаких намеков на выход из портала, вообще ничего приметного. Отмечал место нашего появления только пятачок утрамбованной и лишенной растительности почвы, вокруг которого росла мутировавшая трава. Не мы первые выпали здесь из воздуха, но портал явно не коммерческий, нет здесь ничего, свидетельствующего об отправке или приемке грузов.

Место прибытия я узнал. Даже дважды. Трудно за какую-то минуту опознать одно и то же место два раза, но у меня получилось.

Потому что я побывал здесь тоже дважды, один раз наяву, другой раз в сновидении.

Место называлось Юсуповский сад.

Давно, когда еще не было питерской Зоны, а я челноком мотался между двумя российскими столицами, забрел сюда, привлеченный большим пятном зелени среди камня и асфальта исторического центра… Сад был приличных размеров, около десятка гектаров, и примерно треть этой площади занимало живописное озеро с островами.

Тот мой визит стал заурядным и ничем не примечательным: посидел на скамейке, посмотрел, как мамаши с колясками выгуливают малышню, как детишки постарше кормят булкой уток, закурил сигариллу, врезал по уху зануде-общественнику, трындевшему, что курить здесь нельзя, оторвался от полицейского патруля, свистевшего в спину… (Да, да, Питер Пэн в свои семнадцать был личностью по уши отмороженной и часто становился главным персонажем полицейских протоколов, если успевали догнать.)

Много лет спустя, уже в разгар эпопеи с поиском похищенных близняшек, Юсуповский сад мне приснился. Но я его не опознал, решил, что декорациями сновидения служит лондонский Кенсингтонский сад – отчего бы и нет, самый подходящий сон для Питера Пэна. Да и мудрено было узнать, сад в том сне изменился разительно: исчезли скамейки, урны, клумбы и спортивная площадка. Исчезли мамаши с колясками и зануды-общественники. Куда-то подевались прилегавшие здания. Зато появилось кое-что новое: к северу от озера ровный наяву рельеф изменился, вспучился холмом изрядных размеров.

В том сне я гулял в саду не в одиночестве – в компании упыря по прозвищу Плащ. И он пригласил меня посетить островок посреди озера, где над кронами деревьев поднимались шатровые крыши каких-то строений.

До острова я не добрался – вконец разругался с Плащом и проснулся.

* * *

– Юсуповский сад, – говорю я уверенно.

– Он самый, – подтверждает отец.

Дело происходит сейчас и наяву, однако кажется, что я вновь угодил в сновидение… По совету Горгоны крепко зажмурился на ленте транспортера, да и уснул невзначай.

Потому что сад выглядит совершенно неуместно для питерской Зоны. Зеленая трава, зеленые деревья, а вовсе не та мутировавшая растительность, что заполонила город после Прорыва.

Мы стоим на границе зеленого оазиса, и за спинами у нас привычный зонный пейзаж. Пузырятся поля «серой слизи», из окон Железнодорожного музея свисают языки «синего студня». А впереди зеленеет травка, цветут цветочки, птички щебечут… И это не фигура речи – из крон деревьев доносится реальный птичий щебет.

Птицы. В питерской Зоне. Ущипните меня кто-нибудь, а?

Вопрос, отчего это место назвали Раем, можно не задавать… Ответ очевиден. Но вообще-то мы сюда явились не прохлаждаться в райских кущах.

– Видишь что-то похожее на обитель? – спрашиваю отца, он уже приник к биноклю.

– Вижу… взгляни сам. – Протягивает мне бинокль. – Левее, левее… Разрыв деревьев, остров на озере… Видишь крыши?

– Думаешь, она, обитель?

– Сто пудов она… Я же в шушарской бывал, там крыши такие же, типовой проект.

Соображаю, что и мне эти шатровые крыши в псевдостаринном стиле знакомы… Ну, точно, именно их я видел во сне, когда отчего-то посчитал сад Кенсингтонским… Так я опознал это место во второй раз.

– Пойдем? – Киваю на остров. – Что мнемся у входа, как не родные…

– Давай я сам с ними разговор заведу? – предлагает отец на ходу. – Имею опыт общения с сектантской братией…

– Тогда уж с сестрией.

– А есть такое слово?

– Какая разни… Й-о-ох-х… что за…

Следующим шагом я должен был пересечь границу, опустить подошву на зеленую траву… Не пересек и не опустил. Врезался ногой в незримую преграду.

Короткое исследование убеждает, что перед нами стена – невидимая и непреодолимая. Тянется ровненько по границе Зоны и Рая. Могли бы сразу задуматься: отчего вся окружающая аномальная пакость не наползает, не захватывает зеленый оазис?

– Слышал я о чем-то похожем, – говорит отец. – Якобы изрядный кусок Петровского острова окружен таким же примерно куполом… Сам-то я не бывал, не видел…

– А я видел. Вернее, не видел, его не увидишь. Но врезался башкой так, что искры из глаз полетели.

– На Петровском?

– Да нет же, на Апрашке… Во время неудавшегося обмена и разговора с Плащом, я ведь тебе рассказывал.

– Извини, упустил тот момент. Столько информации свалилось разом… Значит, ты знаешь, как сквозь это проходить?

– В тот раз купол исчез сам собой… Но здешний едва ли исчезнет. Пойдем поищем ворота.

– Думаешь, они есть?

– Не знаю… Но ты можешь предложить другие варианты?

Других вариантов у отца нет, и мы движемся вдоль прозрачной стены – медленно, ощупывая ее в поисках прохода. Далеко не уходим, промежуток между Раем и «серой слизью» становится все меньше и совсем исчезает.

Возвращаемся, начинаем разведку в другом направлении. Здесь местность вдоль границы проходимая, мы без помех исследуем преграду на большом протяжении – вот и весь прибыток.

Прохода внутрь нет. Чего-нибудь, способного сойти за звонок или домофон, нет тоже. Здесь не ждут визитеров.

В конце концов, утомившись от бесплодного ощупывания барьера, я бросаю рюкзак на землю, опускаю на него автомат, присаживаюсь рядом. Хватит работать руками и ногами, пора включать голову.

Один неприятный факт я уже осознал: если нас не впустят, то рано или поздно мы прикончим все припасы и банально загнемся от голода… Юсуповский сад граничит с правым берегом Фонтанки, и считаются эти места абсолютно непроходимыми. Даже не просто считаются – отсюда реально никто и никогда не возвращался, не приносил весть об удивительном зеленом оазисе. Сталкерских троп вокруг много – самый центр города как-никак, – но все проходят стороной. Значит, и нам отсюда дороги не найти.

Нет, не так… Нам двоим не найти. Потому что я видел (не глазами, а временно обострившимся стараниями Шляпника аномальным «зрением»), как шли мои малышки как раз по правому берегу Фонтанки, шли самыми гиблыми и непроходимыми местами… Теперь-то я понимаю, куда они направлялись. Сюда, в Юсуповский сад.

Расклад простой: или мы возвращаемся вчетвером, с Маришкой и Аней, – или не возвращаемся вообще. Вариант отступить и начать все сначала, как после Садовой или Хармонта, не предусмотрен.

– Интересно, а как улетают на юг здешние птицы? – спрашивает отец.

Вопрос настолько в противофазе с моими мыслями, что несколько мгновений не понимаю: что он такое сказал?

– Наверное, здесь остались только воробьи, синицы и прочие не перелетные… – развивает свою мысль папаша. – Вон, на озере ни единой утки, а сколько когда-то было… Человек.

Он заканчивает свою тираду совсем иным тоном, и моя голова окончательно идет кругом.

– Папа, ты о чем? Какие, на хрен, птицы? Какой человек?!

– Да вон же человек… На том берегу. По-моему, удит рыбу.

Вскакиваю, выхватываю у него из рук бинокль. Действительно, человек… Первый здешний обитатель, попавшийся на глаза. Сидит на дальнем берегу озера. Ловит он рыбу или нет, не позволяет разглядеть даже оптика, а ближе не подобраться – с той стороны граница заблокирована «слизью».

– Раз хозяева дома, надо им сообщить, что пришли гости, – решаю я. – У тебя теперь ведь хватает взрывчатки?

– Затоварился под завязку. Но как-то оно… Не принято в приличные дома так ходить.

– А как иначе? Нет, можно покричать, можно постучать, только…

Иллюстрируя свои слова, я барабаню кулаком в невидимую стену, но никакими звуками она не откликается.

– Заходи, Петр, открыто, – звучит знакомый голос, и мой кулак на третьем ударе не встречает преграды.

* * *

Я в Раю.

Отец остался снаружи – попробовал шагнуть следом за мной и уперся все в тот же барьер.

– Что за шутки? – кричу я.

Рядом со мной деревья, мой взгляд скользит по ветвям в поисках динамика или чего-то схожего. Динамика не вижу, и голос Плаща звучит словно бы ниоткуда:

– Извините, Максим Кириллович, но вам сюда хода нет. Ничего личного, но так уж изначально устроено это место: людям с нормальными в вашем понимании генами внутрь не попасть. А ты, Петр, всегда здесь желанный гость.

– Хрен тебе! – кричу я в пространство. – Без отца никуда не пойду!

И шагаю назад. Оказываюсь в Зоне. Глупо, конечно… Так рваться внутрь, получить желанную возможность и самому похерить ее… Понимаю, что глупо. Но ничего не могу с собой поделать. Плащ меня конкретно бесит, и началось это не сегодня. Бесит и тем заставляет совершать глупости.

– Петя, не дури, – тихонько говорит отец. – Иди один.

– Снимай рюкзак, – так же тихо командую я. – И положи рядом с моим.

Он понимающе кивает, а я ору, отвлекая внимание от его действий:

– А кто тут все обустроил, не ты будто?! Так устроено, блин, – так переделай же, мать твою!!! Или заходим вдвоем, или никто!

– Как знаешь, Петр, – говорит Плащ тем же спокойным тоном. – Я приглашаю тебя в гости, но силком тащить не хочу… Оглянись: видишь, открылся проход? Он ведет к Вознесенскому, к чистым местам, и к вечеру закроется. У тебя, Петр, полная свобода выбора: хочешь – заходи в гости, не хочешь – отправляйся куда душа пожелает.

Проход широкий, как проезжая часть двухполосного шоссе. «Серая слизь» вдоль его краев поднялась, взбугрилась, и обращенный к «шоссе» склон отвесный, словно его подпирает невидимый барьер. Хотя что значит «словно»? Наверняка так оно и есть.

Открывшаяся дорога огибает полуразрушенное здание, и куда она тянется дальше, не видно. Но я не думаю, что Плащ солгал.

– Ладно, уболтал! – кричу я. – Раскочегаривай самовар, я иду!

И тихонечко, стараясь не шевелить губами, отцу:

– Засеки время, не управлюсь за час – уходи. За меня не тревожься, если что, девчонки сумеют проложить нам дорогу.

Подхватываю автомат, рюкзак (отцовский, лежащий рядом с моим), снова беспрепятственно шагаю через границу Рая. Отец еле слышно напутствует:

– Таймеры-детонаторы в левом боковом… Береги себя.

* * *

Теперь, вблизи, я окончательно убеждаюсь: действительно, Юсуповский сад стал больше похож на тот, что я видел во сне, чем на реальный, где Питер Пэн убегал от полиции.

Озеро стало больше, как будто равномерно расползлось, растянулось по всем координатам, в сравнении с теми временами, когда детишки кормили здесь уток. Водная гладь, что отделяет острова от берега, теперь гораздо шире. Мост, позволявший перейти на самый большой из островов, исчез, но второй, соединяющий два острова, на месте. И гора на месте… ладно, не гора, высокий холм из моего сновидения. Он резко выделяется на фоне зелени оазиса – весь зарос или засажен какими-то цветами, этакая громадная альпийская супергорка, и красного, фиолетового и багрового там больше, чем зеленого.

Я не отвлекаюсь на цветы, холм и все прочее. Движусь по прямой, точно нацеленной на Потаенную обитель.

Плащ поджидает меня на берегу. Сегодня он собран, деловит, почти не склонен к длинным монологам. И, разумеется, на нем его знаменитая хламида из небеленой домотканой холстины, куда ж без нее.

– Пойдем, Петр, – говорит Плащ. – Извини за прямоту, но ты немного не вовремя. У меня намечено важное мероприятие, ни отложить, ни перенести его нельзя, люди слишком долго ждали и готовились… Да и у тебя здесь срочные дела, полагаю. Поговорим позже, когда оба освободимся. А сейчас пошли.

– Куда?

– Как куда? К твоим дочерям, разве ты шел не к ним?

К ним, но как-то все слишком легко складывается… Наверняка дьявол в плаще готовит подвох, понять бы еще какой…

– Скажу сразу, Плащ, во избежание недоразумений: «попрыгунчиков» у меня с собой нет.

Зато есть четверть центнера взрывчатки, но о ней я благоразумно молчу. Если подопрет, возиться с изготовлением бомбы нужды нет. Таймеры-детонаторы срабатывают от батареек-таблеток, мои способности позволят взорвать их все разом, не снимая рюкзак с плеч. Взрывчатка сдетонирует и устроит в Раю маленький филиал Ада.

– Пустое, – машет рукой Плащ. – «Попрыгунчики», скажу честно, были лишь поводом для возобновления нашего давнего знакомства… Пусть пока дружище Ганс ими попользуется, потребуются – заберу.

У Носорога не так легко забрать то, что он считает своим, но я Плащу верю: заберет.

– Так ты идешь? – торопит Плащ и, по всему судя, собирается шагать прямо по воде.

Мой сон повторяется в реальности… Только в том сновидении озеро заполняла не вода, а Ю-жидкость, ходить по которой наяву не способны даже аномалы, управляющие силой поверхностного натяжения.

В кулаке у меня обломок сухой ветки, подобранный как раз для такого случая. Для проверки. Бросаю его на поверхность озера – не тонет. Вода, не Ю-жидкость… И то ладно. В худшем случае всего лишь вымокну.

Опасения напрасны. Уплотнившаяся пленка воды прогибается, но выдерживает. Мы с Плащом быстро шагаем в сторону острова и обители. Подозрения мои не исчезли, они растут и крепнут: все не так, все неправильно, не случается в моей жизни таких простых и легких побед.

Пробую дотянуться до детонаторов – получается, и они работоспособны, я могу активизировать их в любой миг… Последний довод Питера Пэна. Так что лучше, Плащ, тебе сыграть со мной честно – раньше шулеров били подсвечниками, а я ударю тротиловым эквивалентом.

* * *

Нас встречают.

На берег высыпали девушки, их много, несколько десятков. Самые разные: совсем молоденькие, почти девочки, и постарше; красивые и вполне заурядных кондиций, хотя как следует рассмотреть девиц мешают их платки до бровей и длинные, скрывающие фигуры одеяния.

Я и не присматриваюсь, мой взгляд торопливо скользит по острову, пытаясь отыскать Маришку с Аней. Бесполезно. В толпе, усеявшей берег, их нет.

– Не насилуй зрение, Петр, – говорит Плащ. – Я никогда бы не предложил твоим девочкам жить вместе с религиозно озабоченными фанатичками… Они здесь, в Потаенной обители, но поселились отдельно, в… Ладно, сейчас сам все увидишь.

За мое невнимание сектантки платят той же монетой – я для них пустое место, все взгляды устремлены на Плаща. Пускай… Интересно, был бы здесь отец – опознал бы ту девушку из коммуны в Шушарах, что разыскивал по заказу родных… как же ее звали… не помню… Что-то мне подсказывает, что девицы, пропадавшие из легальных коммун, теперь все тут, в Потаенной обители. Зачем они здесь собраны – избранные среди званых? Личный гарем Плаща? Это было бы слишком просто, недостойно его размаха…

Мы ступаем на берег, и что тут начинается… Оголтелые фанатки, набрасывающиеся на рок-звезду после концерта, – слабое сравнение, но из всех, приходящих мне в голову, наиболее близкое к наблюдаемой картине.

Плащ буквально облеплен девушками. Одни целуют ему обе руки. Другие, распластавшись на траве, – ноги. Те, кому конечностей не досталось, стараются припасть губами к одеянию. Плаща такой горячий прием не воодушевляет – на лице отражается усталая покорность судьбе… Пожалуй, с легкой ноткой брезгливости.

В отличие от истеричных громкоголосых фанаток рок-звезд поклонницы Плаща действуют молча. Вернее, не совсем уж безмолвно… Вздохи, тихие стоны… весьма сладострастные стоны… ну да, вполне подходящий саундтрек для любовных ласк, для прелюдии.

А потом Плащ поднимается над землей. Не воспаряет, не левитирует – поднят десятками рук. Его влекут к обители. Теперь ее можно рассмотреть хорошо – большое здание, бревенчатое, в старорусском лубочном стиле. Бревна свежие, не успевшие потемнеть, чуть ли не сочатся смолой… Чуть в стороне – здесь же, на этом острове, – другие постройки в том же стиле, но значительно меньше размером. Мариша и Аня в одной из них?

Пытаюсь спросить об этом у Плаща над головами сектанток.

Он отвечает:

– Извини, Петр, видишь, как получилось… Ты за мной не ходи, можешь подождать снаружи – ритуал не быстрый, но ты же знаешь, я умею тянуть время. Или попроси кого-нибудь показать дорогу, первого, кого…

Дальше я не слышу. Сектантки начинают петь. Запевалой выступает высокая, баскетбольного роста девушка, остальные подхватывают. Поют без дирижера, а капелла, но очень слаженно. Мелодия торжественная, классическая… или современное подражание классике. Язык незнакомый, напоминает по звучанию латынь, но ни единого известного мне латинского слова я не опознаю. Ну да, Питер Пэн не знаток латыни и прочей классики, он знаменит другим.

Плащ с виноватым лицом пожимает плечами и завершает попытки беседы. Поклонницы несут его горизонтально, со скрещенными на груди руками, ладно хоть не додумались развернуть ногами вперед…

Я отстаю от процессии, не зная, какому совету последовать. Искать первого встречного? Так не видно здесь ни первого, ни второго, ни третьего, вообще никого, кроме Плаща и его обожательниц… Но их спрашивать бесполезно, они меня попросту не услышат.

Ждать? Я знаю, как Плащ умеет тянуть время, не в общепринятом смысле этого выражения, а в самом прямом, дословном. Когда в Апраксином дворе мы беседовали под защитой созданного им купола, он растянул время нашего разговора так, что любо-дорого… Переговорили обо всем, а пуля, посланная в Плаща с крыши, так и продолжала лететь, медленно-медленно протискиваясь сквозь воздух.

Пока я раздумываю, Плаща вносят в широко распахнутые двустворчатые двери обители. Все его адептки тоже скрываются внутри.

Я, со своим автоматом и рюкзаком, набитым взрывчаткой, кажусь здесь чужим и лишним. Инородным телом кажусь.

* * *

Пение внутри обители становится все громче.

Мелодию женские голоса выводят ту же, но появились в ней новые обертоны… тревожащие и в то же время манящие… Реально манящие: я обнаруживаю, что подхожу все ближе и ближе к бревенчатому зданию. Не хотел, не собирался, ноги словно сами несут.

И еще одна странная вещь со мной происходит… Восприятие мира становится иным. Трава и листья деревьев становятся ярко-зелеными, как будто я вижу их на экране визора, помудрив с настройками цветов. Едва уловимый запах смолы от сруба становится сильным, сочным, густым, хоть режь ломтями и намазывай на хлеб. В птичьем хоре я могу выделить каждую трель и определить, где сидит издающая ее пичуга, и хор человеческий никак этому не мешает, в нем я тоже могу выделить голос каждой девушки… И понимаю вдруг, что их ровно сорок восемь, не больше и не меньше.

Так… налицо изменения в сознании… Я тут ничего не пил, не ел, не нюхал. Где-то рядом бродит Марианна Купер, большая специалистка по мозгам, решившая поступиться принципами? Или пение такое… психоделическое?

Мысли эти никак не препятствуют мне подойти вплотную к обители. Двери не заперты, и за ними, в небольшом узком предбанничке, никого…

«Зачем я сюда приперся? – недоумевает какая-то часть сознания. – Кто меня звал? На хрена мне знать, что за мракобесные ритуалы здесь творятся?»

Но за двигательную активность недоумевающая часть меня никак не отвечает, и я пересекаю не то сени, не то предбанник… Вторая дверь, на сей раз одностворчатая. Перед ней я застываю на пару секунд, хотя пение зовет: сюда, сюда, не медли…

«А затем, что в эти ритуалы могли втянуть твоих дочерей!» – Отыскав ответ, Питер Пэн восстанавливает единство души и тела. И легонько, осторожненько нажимает на вторую дверь.

Она не заперта.

* * *

Я напрасно осторожничаю. Никто меня не увидит и не услышит, им не до того…

Большое помещение. Молельный зал или что-то вроде. Он занимает практически все главное здание коммуны, и на краю сознания мелькает мысль: а где живет паства? Где ночует? В тех курятниках на отшибе? Спят посменно и в два яруса? Вопросы риторические, ответы мне не интересны…

Мне интересен ритуал. Нет, нет, «интерес» – слабое слово… Мне нужно туда войти, жизненно важно… Спокойнее, Пэн, это не твое, чужое, навязанное… Все в порядке, ты можешь с этим справиться, можешь контролировать себя.

Внешне ничего примечательного не происходит. Плащ застыл на возвышении, девицы столпились вокруг, продолжают петь… И все же там бушует настоящая буря, смерч, ураган, циклон. Не знаю уж, как и чем я ощущаю невидимую составляющую действа. Словно эмоции собравшихся материализовались, превратились в привычные мне электрические поля и токи и сотрясают самые глубины, самые основы моего аномального нутра.

Пение становится громче, а мелодия прекраснее. Стрельчатые окна пробиты высоко над головами. Свет, льющийся из них, все ярче и ярче, его потоки сходятся на Плаще, выхватывая из тьмы, – а вокруг белые пятна лиц на фоне непроглядного мрака. Желтовато-серая хламида Плаща стала цвета расплавленного золота – сверкающая, ослепляющая, без боли в глазах не взглянуть, но я гляжу, и эта боль мне в радость…

И кажется, что нет больше никого, не осталось больше ни единой живой души в бревенчатом храме – лишь я и он, и все, что сейчас произойдет, произойдет между нами.

Где-то в далекой галактике скептик и рационалист Питер Пэн понимает: надо прикрыть дверь и уйти, причем немедленно, но знает, что никуда не уйдет. Пути назад нет.

Хор берет вовсе уж высокую и громкую ноту. Девушки тянут ее и тянут – долго, бесконечно долго, так не сможет никто из людей, не хватит воздуха в легких, – и голоса уже кажутся принадлежащими ангелам, кому еще петь в Раю, как не им…

Хочу крикнуть: «Замолчите! Хватит, вы взорвете мне мозг!» – не получается, я остаюсь безгласен, и голова моя не выдерживает, взрывается и разлетается на куски от ангельского крещендо.

Вместе с ней не выдерживают и распадаются и обитель, и остров, и Рай, и вообще все сущее, вся Вселенная…

Не остается ничего, вокруг черная бездонная пустота и в ней двое: Учитель и я, ничтожный червь, достойный лишь ползать во прахе у его ног.

И я ползу, ползу, ползу на коленях во прахе – к Нему, к Нему, лишь Он моя цель и смысл моего ничтожного существования, и Он всё, что есть в моем мире, и во всех остальных мирах, если такие остались, а если нет – не беда, Он сотворит новые.

Сверкающие одеяния Учителя исчезли. Он обнажен и прекрасен. Я задыхаюсь от счастья лицезреть Его таким, я не смею мечтать, чтобы Он возжелал меня и вошел в меня… нет, смею и мечтаю, о, как я этого хочу!

Я отдам все, что у меня осталось, и отдам всего себя ради этого мига неземного блаженства, я…

Да! Да, Учитель!!!

ДА-А-А!!!

* * *

Учитель говорит.

Он говорит со мной!

Я внимаю каждому Слову, я запоминаю их навеки, ибо Слова те бесценны, способны порождать миры и озарять их светом истины. Каждое Слово надо заносить на скрижали, отливать в золоте, выкладывать алмазами, но я, ничтожный, сделаю, что смогу: я их запомню навсегда, сколько дней мне ни отмерено, но не стану жадным скупцом, хранящим эти сокровища для себя… Нет, я понесу бесценные речения людям, я щедро поделюсь с ними Светом… Говорите, Учитель, говорите!

– Эх, Петр, Петр… Ну когда же ты научишься внимать советам? Полез, куда не следовало, получил порцию накачки, совсем не тебе предназначенную… Над ориентацией своей чуть не надругался…

Говорите, Учитель, я внемлю! Ни одно Слово не пропадет!

– И Мария, как на грех, далеко… Ну вот что мне с тобой таким делать?

Он спрашивает, Он спрашивает меня!!! Печать слетает с моих уст, и я говорю, что Он может делать со мной все, что пожелает и придумает. И говорю о другом – обо всем, что могу и страстно желаю сделать я во имя и во славу Его. Я стану Его учеником, самым верным, я как губка впитаю всю благодать, что Он изольет на меня, и понесу ее дальше – людям, гибнущим от жажды в пустыне грехов и безверия!

– Спаси и сохрани от такого ученика… Без предварительных процедур накачка скоро выветрится, и ты меня предашь, не успеет петух прокукарекать.

Горькие слезы катятся по моему лицу от подозрений Учителя. Но если каждое Слово Его – истина, то я и впрямь недостоин стать Его учеником, и в существовании моем нет никакого смысла… Хотя… Кое-что мне припомнилось из прежней жизни, мерзкой, пустой и бесцельной, вспоминать ее стыдно и незачем, за исключением тех кратких моментов, когда и в той беспросветной жизни изливались на меня капли Истины и падали лучики Света…

– Меч! Я стану вашим мечом, Учитель! Мечом, карающим ваших врагов, о, как я буду их карать! Они пожалеют, что родители решили зачать их, и проклянут час, когда сами зачали потомков, ибо истреблю род их до последнего колена, до младенцев в утробах! Реки окрасятся кровью и потекут вспять от запрудивших их мертвых тел!

– Уже теплее, Петр… Хотя твои живодерские методы мне претят, но без меча в нашей суровой жизни порой не обойтись. Однако поговорим об этом позже. Сейчас ступай на берег, проветри голову, скоро тебя отпустит…

Учитель согласен, чтобы я стал Его мечом! Счастье разрывает мою грудь, но сейчас Он не хочет видеть меня, и ничего печальнее нет на свете. Наверное, я сказал что-то не то… Либо чего-то не сказал…

– Бомба! – вспоминаю я о рюкзаке, набитом взрывчаткой. – Что там меч, скажите Слово, Учитель, – я стану бомбой, стану пламенем, испепеляющим ваших врагов! Лишь укажите, где они, где враги ваши?! Где эти тупые отвратительные твари?! Бомбу мне, бомбу, я сам стану бомбой и ввергну в огонь их всех! В огонь!.. О!.. О-о! О-о-о!!!

– Утомил, Петр… Ступай!

Я уйду, я не смею ослушаться…

Ухожу, осторожно переступая через тела. Девушки лежат на полу, и на исхудавших, заострившихся их лицах неземное блаженство. Они отдали себя Учителю, отдали целиком, без остатка, счастливицы… И я отдам, но мое время и мой час впереди.

Лишь одна Чистая прошла второй круг посвящения. Она жива, она стоит на коленях, ее голова низко опущена, и волосы закрывают лицо – и платок, и длинные одежды девушки куда-то подевались. Учитель подходит к ней и простирает длань…

Я торопливо перешагиваю порог, я недостоин видеть таинство, что свершится здесь, я недостаточно чист, я мерзок, грязен и зловонен в сравнении девой, хранившей себя для Него.

– Петя?!

Оборачиваюсь. Женщина. Где-то я ее видел… Не из врагов ли Учителя она? Почти все мои знакомые из прошлой жизни противились воле Его – не делами, так помыслами.

Если так, то срок жизни ее измерен и короток, как мышиный хвост. Отрежу голову и принесу в дар Учителю – первый череп в основание будущей пирамиды голов.

Присматриваюсь к ней и понимаю, что чуть не совершил страшную ошибку – на ней лежит свет истины.

– Да, меня зовут Петр, – говорю с коротким поклоном.

– Ох, Петя, Петя… Вечно ты во что-то вляпаешься… Протяни-ка левую руку. Нет, ладонью вверх… Сейчас будет немного больно, но так надо, потерпи.

Без страха и сомнений протягиваю руку – познавшие истину не способны причинять зло.

Короткое лезвие складного ножа пронзает кожу, глубоко впивается в ладонь, тут же отдергивается. О-ох… Больно, но я терплю. Смотрю на растущую лужицу крови. Я отдам ее всю, если будет надо для дела Учителя, хотя, если поразмыслить, на всех крови на напасешься, утром выкачали чуть не полстакана для Горгоны, теперь вот во славу Плаща, так и малокровие заработать недолго…

– Полегчало? – спрашивает женщина, наблюдая за моим лицом.

Узнаю ее и вспоминаю имя, но она сильно изменилась, и я на всякий случай уточняю:

– Ленка, ты?

– Узнал наконец-то… Жаль, сфоткать тебя нечем было, когда вышел наружу, а то посмотрел бы сейчас на свою просветленно-упоротую физиономию, это что-то с чем-то…

У-уф… До чего же приятно нормальному человеку поговорить с нормальным человеком после всего этого…

– А что это, собственно, было? – спрашиваю я у Лены, она наверняка лучше ориентируется в здешних делах.

– Ты ведь все сам видел… В отличие от меня… – Она вздыхает и резко меняет тему. – У меня с собой аптечка, давай-ка твою руку залатаем.

Я не против, и вскоре становится ясно: медсестра из нее никакая, и на курсах первой помощи за такую дилетантскую перевязку Лена отхватила бы «неуд». Однако я не пеняю, иммунная система у аномальных организмов та еще, и ни разу не воспалилась ни одна из ран и царапин, что Питер Пэн заполучал на свою шкуру.

В ходе лечения я возвращаюсь к прежней теме:

– Что же не зашла, не посмотрела, а? Там ведь не заперто было…

– Недостойна… И ты прекрасно знаешь почему.

– Так и я не совсем девственник, если ты не забыла… А меня они не просто впустили, буквально затянули внутрь своим пением… Неужто на тебя не действует?

Она улыбается, демонстрирует свою левую ладонь. Я вижу несколько старых шрамчиков, они точь-в-точь как мой, сейчас исчезнувший под ватно-марлевой подушечкой, крест-накрест прихваченной лейкопластырем.

– Сначала приходилось так… Потом научилась справляться.

– Спасибо, Лена. И еще раз спасибо. И в третий раз – спасибо.

– С первым понятно. Со вторым, допустим, тоже… А третье-то спасибо за что? За что-то давнее?

– Ты первая из знакомых, кто не поинтересовался, что с моим лицом и отчего я так постарел.

– Ну, к такому тут привыкаешь быстро…

– И давно ты здесь?

– С того дня, когда мы виделись в последний раз.

– Говори лучше «в крайний».

– Я, среди прочего, преподаватель русского языка. Если ты не позабыл. У меня язык не поворачивается так говорить.

– Проехали… Чем занимаешься?

– Всем помаленьку… В основном все тем же: учу твоих девочек.

Меня как обухом по затылку ударили. Как я мог о них позабыть?!! Не до конца вылечила Ленкина хирургия последствия мракобесного ритуала…

– ГДЕ???

– Петя, Петя, спокойнее… Не делай такое свирепое лицо. И убери, пожалуйста, руки подальше от моего горла… Спасибо. Они здесь, во‑он их дом, рядом учебный класс, я вообще-то думала, что ты там уже побывал, у них сейчас…

Я уже не слушаю, спешу к воде, на ходу скидывая рюкзак… Потому что Лена указала на соседний остров, причем не на тот, куда от нашего тянется понтонный мостик, а на третий, самый дальний. Не беда, доплыву, воды тут безопасные… надеюсь…

– Подожди, Петя, не раздевайся… Зачем мокнуть? Сейчас перейдем как белые люди.

– Ты тоже освоила водохождение?

– Нет… Не мешай, дай сосредоточиться.

Я не мешаю, и вскоре становится ясно, каким способом Лена путешествует между островами. От воды ощутимо начинает тянуть холодом, у поверхности появляются тонкие прозрачные кристаллики льда, их все больше, они собираются вместе… Процесс сопровождается легким потрескиванием.

– Погоди, погоди, торопыга… Провалишься. Сейчас сделаю потолще… Ну вот, пошли. Да не беги ты, он очень скользкий.

Лед прозрачен, как стекло, и действительно подошвы так скользят по нему, что приходится двигаться осторожно и медленно. Я чуть не вою в голос от этой медлительности.

Неужели долгий путь завершается? И все, кто погиб на нем, погибли не зря? Мне кажется, что опять случится какой-то подвох, какая-нибудь мерзкая шутка Плаща, что остров, сколько ни шагай к нему по скользкой тропе, ближе не станет. Будет удаляться и растает в туманном мареве…

Страхи напрасны. Остров остается на месте, мы с Леной сходим на берег.

– Они там, в учебном классе…

Лена показывает на ближайшее здание. Оно небольшое и тоже бревенчатое, но не старается прикинуться старинным. И на темницу, какую не раз рисовало мое воображение, ничем не походит: на широких окнах нет решеток, одно из них даже настежь распахнуто.

– Ну, не буду мешать долгожданной встрече. Пойду к себе, подготовлюсь к завтрашним занятиям.

Я не говорю ей, что занятий завтра не будет и послезавтра тоже… Бегу к своим дочерям, как спринтер-рекордсмен. И до самого финиша все-таки опасаюсь, что дом окажется бесплотным мороком, исчезнет, развеется…

Дверь не заперта, ее петли хорошо смазаны, миг – и я внутри.

Сразу вижу их, моих ненаглядных. Сидят за компьютером – вдвоем на вращающемся кресле особой конструкции, и клавиатура тоже одна на двоих, большая, сдвоенная… Все как было у нас в Надино.

Я должен был заорать от избытка чувств, и стремглав броситься к ним, и стиснуть в объятиях… Но что-то странное происходит с железным Питером Пэном. Горло словно сдавила невидимая петля – не вздохнуть и не крикнуть. Ноги одеревенели, приросли к месту.

Как же долго я этого ждал…

Как же долго к этому шел…

Кресло разворачивается, я вижу лица Мариши и Ани, жду ликующего вопля «Папка-а-а-а-а!!!».

Но он не звучит.

Глава 9

Хорошее место для смерти

Божий глаз, он же кальвария, он же физалис-М3, – цветок-мутант, порождение питерской Зоны. В отличие от других мутировавших растений он красив… вернее, многие считают его красивым, но мне так не кажется.

Индексом М3 маркируют мутантов третьего поколения, признанных безопасными и к размножению не способными (М1 растет исключительно в Зоне, М2 с осторожностью разводят лишь в лицензированных питомниках, по крайней мере так положено по закону).

К настоящему физалису мутант отношения не имеет, хотя первоначально считалось, что происходит именно от него. Причиной заблуждения стали похожие цветки, их четыре лепестка не разделяются, остаются сомкнутыми, пока внутри наливается плод. Созреет – и «коробочка» раскрывается, становится похожей на крест, а в центре его находится шарик плода. Причем один лепесток значительно, раза в два, длиннее трех других, и крест весьма напоминает тот, что служил в Древнем Риме орудием казни.

Цветоводы любят кальварию. Цветки крупные, броские, яркие и разноцветные: бывают и лиловые, и фиолетовые, и всех оттенков красного… При этом само растение ухода практически не требует, его можно не поливать, не удобрять, не пропалывать: мутант сам подавляет любые сорняки, активно вытягивает влагу из воздуха, а его корневая система рыхлит почву, делает ее пышной, мягкой. Ко всему прочему плоды съедобны и безопасны, а цветение и плодоношение продолжаются все теплое время года.

Откуда у меня эти познания? От Горгоны, разумеется, заядлой цветоводки… Одно время она рьяно увлекалась кальвариями, потом несколько поостыла, но все равно каждый год на нашем участке в Надино зацветал физалис-М3.

Я кальварию не люблю.

Без особых на то причин, исключительно за внешний вид… Вернее, за мысли и воспоминания, которые он навевает. Созревший плод беловато-желтый, с круглым темным пятном по центру. И крайне смахивает на человеческий глаз, хоть и назван Божьим… Причем даже размером соответствует глазному яблоку.

Многим эта композиция – крест и глаз на нем – нравится, а мне напоминает о нехорошем… На густо заросшей физалисом-мутантом поляне я потерял Микки Кларка-Паттерсона по прозвищу Фаренгейт – когда-то мы вместе выбрались из Хармонта, уцелев среди множества грозивших опасностей. А в питерской Зоне, во время заурядного полевого испытания, э-эх… С тех пор мне постоянно кажется, что гляделки кальварии смотрят с осуждением, с немым укором: не уберег, не уберег, не уберег…

К чему весь этот ботанический экскурс?

К тому, что я, как когда-то умирающий Фаренгейт, лежу сейчас среди цветущих кальварий. И тоже собираюсь умереть.

Цветы густо покрывают холм. А тот находится в Раю. Может быть, я уже умер? Живым ведь в Рай попадать не положено… Может, и так, умер и не заметил, не знаю.

Ничего я теперь не знаю…

* * *

Сколько раз я представлял, как встречусь после разлуки с близняшками, прокручивал в мыслях разговор с ними… Не мог представить лишь одного: наша долгожданная встреча пройдет вообще без слов… Без единого. А уж чем она завершится, и в страшном сне бы не привиделось.

Они смотрели на меня… Никогда я видел таких лиц и таких взглядов у своих дочерей. Казалось, что паскудник Плащ их подменил, нашел двойников (хотя где таких найдешь?), тщательно загримировал… И эти двойники чувствуют, что я сейчас догадаюсь о подмене, – и оттого боятся и ненавидят меня.

Затем я понял, что мои немота и неподвижность отнюдь не результат волнения… Они внешние, навязанные мне извне.

Никогда и ни в каком виде Мариша и Аня не применяли против меня свои аномальные способности.

Никогда…

И что мне оставалось? Только взгляды, только мимика, и я… Ничего не сделал. Все исчезло.

Я ничего не видел, не слышал, не чувствовал. Но не испугался – мысли и эмоции тоже все испарились. Питер Пэн знал, что он есть, – и только.

Продлились тьма, тишина и безмыслие очень недолго. А потом словно засветился экран в темном кинотеатре и начался фильм. Не думаю, что я видел его глазами, наверняка образы транслировались прямо в мозг.

Сюжет был мне знаком. Хотя я многое бы отдал, чтобы его забыть.

Но Авдотья Лихтенгаузен, главный гипнолог Вивария, не обнадежила: никогда не забудешь, Петя, в памяти осталась зарубка с Гран-Каньон размером… Всю жизнь будешь помнить, до самой смерти.

А помнил я вот что…

* * *

Я вернулся в Надино – не доехав до Вивария, с полдороги, вернулся несколько неожиданно даже для себя…

Загнал внедорожник во двор – и увидел стоявшую там машину Эйнштейна.

Ну и что он позабыл у меня на ночь глядя? Ночь, конечно, наступила только по часам, солнце садилось и все не могло сесть… Но разве это повод для неурочных визитов?

Близняшки сидели на скамейке, и что-то нехорошо сжалось у меня в груди. Отчего они так взволнованы и встревожены? Почему не спят? О чем думает Натали?! Позабыла все на свете за ностальгической болтовней с Эйнштейном?! Сейчас пробкой вылетит отсюда, лысый засранец! Рука у меня тяжелая, и не посмотрю, что начальник!

Девчонки поспешили мне навстречу. Я даже не стал их ругать… Какой с них спрос? Я стремился в дом, там найдется, с кого спросить…

Хотел пройти дальше, они не пустили. Преградили путь в узком месте, не обойти. Что такое… Они заговорили хором: папа, не ходи, нельзя, мама заболела, заразилась от дяди Ильи, ты тоже заразишься!

Та-ак…

Не задавая дальнейших вопросов, я протиснулся между дочерьми и стеной дома… Сейчас придет добрый доктор Питер Пэн и всех там вылечит, не бойтесь, малышки, у меня иммунитет к заразе…

Но они схватили меня за ноги, буквально повисли, едва освободился… Все окна в доме были темными, лишь в примыкавшей оранжерее горел свет. Минуя крыльцо, я пошел туда и увидел: здоровенное пятно света падает на траву, оно исчерчено темными тенями оранжерейных растений… Но одна тень слишком подвижна и слишком велика, чтобы ее могли отбрасывать представители флоры… Наверняка не обошлось без лысого и носатого представителя фауны.

Я угадал… Но лучше бы ошибся. Лучше бы сломался «Лендровер» и я застрял бы на дороге, не доехал… Лучше б я его разбил… Все что угодно, лишь бы не увидеть сплетения двух голых тел в окружении ветвей и листьев…

Поздно.

Не переиграть.

И на обман зрения не списать, все слишком явно, очевидно – и до крайности отвратительно…

Я пошагал обратно к машине.

Механически, тупо, как робот, из памяти которого стерли все программы, кроме единственной, самой простенькой: шаг, шаг, шаг, левой, правой, левой, правой…

Эмоция тоже осталась одна: брезгливое, на грани рвотного позыва, омерзение. Словно поднял крышку с тарелки, где должно быть любимое, давно не пробованное, долгожданное блюдо, а там дерьмо. Свежее и люто воняющее.

Кто-то схватил меня за плечо, прокричал в ухо что-то глупое и неуместное…

У робота активизировалась еще одна программа, он отмахнулся, не останавливаясь, продолжая монотонно шагать. Попал, наверное, судя по болезненному стону, сменившему слова… Кулак ничего не почувствовал, робот был устаревший, к тактильным ощущениям не способный.

Мерзко и гнусно завершилась моя семейная жизнь. И до ужаса банально, как в бородатом анекдоте из цикла «Вернулся муж из командировки».

Я втиснулся в свою машину. Активизировал еще одну функцию, водительскую. И покатил к новой жизни, и началась она с грандиозного загула в Тосно… Хотя нет, нет… В качестве прелюдии к загулу я сломал шнобель Эйнштейну, догнавшему меня на трассе. И сжег дотла электрику в его «Патриоте».

* * *

Вот так мне все помнилось…

Сейчас я вижу то же самое. Но в ином ракурсе, словно фильм, снятый экшн-камерой, укрепленной на голове кого-то другого. Та же история, но в третьем лице.

Проще говоря, я вижу все глазами своих малышек.

Во двор влетает «Лендровер», тормозит так, что плотно утрамбованная гранитная крошка струями летит из-под покрышек… Наверное, в тот момент раздается дикий визг тормозов, но фильм идет без саундтрека, и я ничего не слышу.

Да, фильм немой, но есть у него трек, до которого киношники пока не додумались. Я, зритель, ощущаю эмоции оператора в момент съемки. Чувствую, что чувствовали тогда мои дочурки, но моим нынешним мыслям и эмоциям это никак не мешает. Как не мешает звук визора разговаривать во время фильма.

Итак, внедорожник резко тормозит. Я вылезаю из-за руля. Тоже, пожалуй, излишне резко… Но что за опасения, малышки? Ну да, я получил тревожные вести, помчался домой, влетел во двор, как при пожаре, но… Но я же ваш папка, черт возьми! Отчего же ваша опасливая тревога нарастает?!

На следующих секундах просмотра мелькает мысль: все не так, это не документальная хроника – игровое кино, снятое позже событий. И кастинг-директор облажался, выбирая актера на роль Питера Пэна. Фигурой смахивает на прототипа, спору нет, но разве у меня бывает такое лицо? Никогда не видел в зеркале ничего похожего.

И разве я пинал машину Эйнштейна?! Не было вроде такого… Провал в памяти? Или у близняшек ложные воспоминания?

Я (не я, не я!) что-то говорю, губы дергаются так, что слов слышать даже не хочется. Ну что хорошего может сказать человек с таким бешеным лицом?!

Лицо пропадает «из кадра». Вижу свои серые брюки, руки близняшек, вцепившиеся в них. Чувство их страха нарастает, зашкаливает.

Нет, не может быть… Никогда Питер Пэн не отбросил бы так небрежно в сторону своих дочерей…

Ложная память, у них ложная память… Я твержу спасительную формулу – и вру сам себе. Потому что моя собственная память подтверждает: да, все так и было, ты просто стер, ты заблокировал эти воспоминания. Но все было – смотри, Питер Пэн, любуйся.

Широченная спина уплывает за угол дома. Страх не становится меньше, он лишь нарастает, хотя, казалось бы, куда уж больше…

Они пытаются остановить, применить аномальные способности… Против меня. Применить. Впервые.

Без успеха, невдалеке Светлячок, живой блокировщик, или постановщик помех, или что-то еще, не важно, – и когда он спит, ни мерцание, ни блокировка не пропадают.

Страх… Страх… ну как же так…

Нет, и в лучшие наши времена я замечал: стоит мне повысить голос на расшалившихся девчонок, сурово на них посмотреть – и все безобразия мгновенно прекращаются. Я не знал, не понимал, каким становлюсь в такие моменты, в зеркало на себя не смотрел… Предполагал, что ничего приятного девочки в папе не видят… Но то были цветочки: зверь, спящий во мне, приоткрывал один глаз, и этого хватало, чтобы в дом вернулись благочиние и послушание…

А вот так выглядит со стороны оскал окончательно проснувшегося зверя.

Он, зверь, выныривает из-за угла дома. В фокусе «съемки» лапа – длинная, обезьянья. Вся в крови.

И весь страх, что был до того, кажется легкой рябью на фоне девятого вала настоящего ужаса.

Девчонки, я всего лишь разбил стекло… Саданул в сердцах по оранжерее…

Они этого не знают. Они боятся подумать о самом страшном – и все равно думают. Мыслей я не ощущаю, но эмоции говорят сами за себя.

Дочерей обезьяноподобное существо не замечает. Игнорирует. Не до них, у существа приключился трагический излом в личной жизни…

Обезьян шагает к машине. Ужас девочек не то чтобы уменьшается – но перестает нарастать, застывает на верхней точке.

Натали… Успела накинуть халатик, но одетой ее не назовешь – полы ничем не скреплены, развеваются сзади…

На ней кровь. И на халатике. Немного… ЭТО НЕ Я СДЕЛАЛ! Я даже не зашел внутрь… Наверняка она сама… сама порезалась, выскакивая сквозь разбитый, вынесенный мною стеклопакет…

Догоняет, хватает за плечо. Гориллоид, не оборачиваясь, отмахивается кулачищем. Удар плотный, точный. Натали падает.

Эмоции девочек… Нет, словами не передать.

Фильм заканчивается. Резко, неожиданно, без финальных титров. Словно камера взорвалась, убив заодно оператора.

Я снова вижу учебный класс, дочерей. И чувствую: руки-ноги получили свободу, речевой аппарат тоже…

Хочу крикнуть: послушайте, это не я, она сама порезалась, когда…

Успеваю произнести только:

– П-п… – и невидимая великанская рука отправляет меня в глубокий нокаут.

* * *

Пришел в себя на холме, заросшем кальварией.

Мысль о том, что меня аккуратно перенесли и положили в заросли, отверг сразу… Все тело болело так, что сомнений не оставалось: меня сюда вышвырнули тем самым невидимым ударом.

Едва ли я получил такое ускорение, что пролетел над озером по двухсотметровой траектории, – тогда от многочисленных переломов не спасла бы даже мягкая, как пух, здешняя земля. Но вроде бы ничего не сломано… Телепортация? Телекинез?.. Какая разница…

Рядом раздался еле слышный щелчок. Повернул голову и увидел, как разошлись лепестки цветка и на меня осуждающе уставился глаз. В значении взгляда ошибиться было невозможно: «Ну и урод же ты, Питер Пэн!»

И ведь не поспоришь…

Вставать не хотелось. А я и не встану. Зачем? Куда-то идти, что-то делать… зачем?

Буду лежать, пока не сдохну. Подходящее место, чтобы умереть… Красивое. И не смотрите так осуждающе – ну да, примял немного ваших собратьев. Возмещу обильным удобрением, знаете, сколько в Питере Пэне органики?

– Вставай, Петр!

– Уйди, а? – попросил я Плаща, даже не повернув голову в его сторону. – Я ничем тебя и девочек больше не потревожу, только дайте сдохнуть спокойно. А потом закопайте здесь, место подходящее. Но если жалко его портить, вынесите наружу, бросьте в «серую слизь»… Мне все равно. А сейчас уйди.

– Пока я жив, ты не умрешь, я не позволю. ВСТАВАЙ!!!

Я сам не понял, как очутился на ногах.

* * *

– Ты дурак и слабак!

– Да.

– И трус!

Соглашаюсь и с этим. Зачем спорить? Вопрос «зачем?» я задаю себе применительно ко всему – и нет на него ответа.

Мы вновь на острове. На третьем, который до сих пор я не успел посетить. Здесь, очевидно, резиденция Плаща… Но мы сидим не в жилых апартаментах, вокруг нечто вроде штаба. Огромный плоский экран на половину стены, стол для совещаний, но разительно отличающийся от столов в начальственных кабинетах, где мне доводилось бывать: простое струганое дерево, нет телефонов и прочей техники, предназначенной для связи, нет солидного письменного прибора, вообще ничего нет. Стол и стулья, числом двенадцать, и кресло во главе стола, на нем сидит сейчас Плащ. Я впервые вижу его без знаменитой хламиды – снял, повесил на гвоздь, вбитый в стену, остался в простом полевом камуфляже без нашивок.

Поплелся сюда за Плащом я исключительно потому, что понял: спокойно умереть на холме с кальварией он мне не даст… Значит, умру где-то еще. Зачем жить дураку, слабаку и трусу? Зачем девчонкам такой отец? Зря папаша не позволил мне застрелиться в Бехтеревке, от судьбы все равно не уйти, а многие остались бы жить…

– Соберись, Петр!

– Зачем?

– Затем, чтобы исправить все, что натворил! Разбить чашку просто, это ты умеешь: хрясь – и вдребезги! А склеить заново – работа долгая, кропотливая. Но ты, как капризный ребенок, впал в истерику уже на первом этапе, когда увидел, что два поднятых осколка не подходят друг к другу.

– Нет уже никаких осколков… Выбросили в унитаз и спустили воду – нечего склеивать. И семьи у меня нет. И ничего нет, ни службы, ни друзей… Ничего не осталось, все просрал. Так зачем?

– О службе не стоит жалеть… Ты презирал дело, которому служил, и втайне ненавидел людей, стоявших во главе и отдающих приказы, и постоянно держал фигу в кармане. Насчет друзей ты ошибаешься, у тебя остались друзья. А семья… Все живы, это главное. Значит, есть шанс все исправить.

– Как?

– Ну наконец-то… «Как?» вместо «зачем?» – первый признак выздоровления.

– У тебя-то какой интерес?

– Все очень просто: ты мне нужен. Вернее, не совсем так… Мне нужен тот, кем ты можешь стать. Тот, чей потенциал я в тебе вижу… А нашкодивший щенок, собравшийся подыхать среди кальварий, меня мало интересует, уж извини.

– А-а, ну да, ну да, великое дело строительства нового мира…

– Да, и я обещал при оказии рассказать о нем подробнее. И расскажу.

– Пользуйся моментом… Другой оказии может не случиться.

И он воспользовался.

* * *

Чем-то он своей заряженностью и убежденностью напоминал Эйнштейна. И заботила его та же проблема – положение в нашем мире аномалов (и, к слову, закончит Плащ наверняка тем же, что и Эйнштейн).

Но подход к делу был разным. Эйнштейн мечтал перестроить наш мир, органично вписав в него аномалов, резко увеличившихся в числе в последние годы, и планировал увеличить их число еще больше – используя потенциал китайцев, подошедших к делу с размахом и не жалевших средств для получения миллионов солдат-аномалов, и рабочих-аномалов, и черт-знает-еще-кого-аномалов…

Плащ мыслил иначе. Не переделывать, не перестраивать мир: разрушить и создать иной, новый и лучший. Новый мир для новых людей. Человечество в нынешнем виде – личинка, имаго. Пора бы гусенице становиться бабочкой.

Нельзя сказать, что меня вдохновила такая увертюра. Песня старая, до тошноты скучная. Сверхчеловеки, людены, прочие хомо перфектусы и даже искины… кого только не объявляли преемником хомо сапиенса, а также венцом и конечной целью эволюции.

Теперь на их место поставим хомо аномалуса, или как его правильно назвать, в латыни я не силен. Объявим аномалов нормой, всех остальных – недоразвитой личиночной стадией. Не Плащом эта идея придумана, похожих теорий после Посещения возникло достаточно, да только кто их маргинальных авторов слушает? Кучки маргинальных последователей. Искать среди них новый смысл жизни? Зачем? Уж лучше обратно, на холм с кальварией…

Плащ развивал тему. Понимаю ли я, Петр Панов, что такое Зоны и что такое Посещение?

Я мог бы изложить ему краткие тезисы десятка теорий на эту тему, но не стал, вопрос был риторическим.

Посещение, считал Плащ, – эксперимент с геномом человека и не более того. Все артефакты Зон, за малым исключением, все тамошние чудеса призваны отвлечь внимание от проводимого опыта, нет у них другого смысла и назначения.

– Представь, Петр: ученые прибыли на остров провести какое-то исследование, опыт недолгий, но какое-то время займет. А остров обитаемый, живет там племя, пещерно-дикое, о цивилизации не слышавшее и к тому же грешащее каннибализмом. Что можно сделать, дабы не получить копье в спину, увлекшись экспериментом, и не попасть на праздничный стол в качестве главного блюда? Можно задействовать современное оружие, врезать так, что аборигены при виде белого человека будут зарываться в землю или взбираться на самую высокую пальму. Ты бы, Петр, наверное, так и сделал. А можно рассыпать, разбросать пошире на дальнем конце острова кучу всевозможной мишуры, сроду невиданной туземцами. Стеклянные бусы, блестящие монетки, голографические календарики и резиновые игрушки уйди-уйди. (Что за игрушки такие? – не понял я, но переспрашивать не стал.) Улавливаешь мысль? Пока дикари, собравшись со всего острова, разыскивают и собирают все эти богатства, любуются ими, гадают, для чего предназначены, – ученые делают свое дело и отчаливают. И совесть у них чиста, и расходов меньше, чем стоили бы патроны для кровавой бойни.

– Слабая аналогия. У нас-то эксперимент тянется и тянется… Дикари наиграются и вернутся с копьями и стрелами.

– Любая аналогия – лишь аналогия… Однако долго ли высыпать еще один мешок блестящего барахла? Сколько лет назад появилась Зона в Хармонте? Сколько лет из нее носят хабар, а он все не кончается и не кончается? Если все добытые артефакты появились там сразу, то должны были изначально лежать всюду в три слоя…

– То есть инопланетяне прилетают по ночам с большим мешком и разбрасывают свои стеклянные бусы?

– Разве я сказал хоть слово про инопланетян? – удивился Плащ.

– А кто же тогда?

– Экспериментаторы могут жить среди нас, скрытно, не афишируя свои умения и возможности. Могут приходить из другого времени или другого измерения, это совсем не важно… Важно иное: опыт завершился удачно. Появлением нового человека, научившегося самостоятельно создавать Зоны.

– И это, разумеется, ты? – спросил я, вспомнив давний разговор со Шляпником. – В единственном числе… Нужна Ева для новой сверхрасы, иначе ничего не получится. А твои самопальные Зоны мы назвали Лоскутами, ты не знал? Потому что в сравнении с Зонами настоящими они действительно как лоскут в сравнении с одеялом… Несерьезно.

– Большое начинается с малого, а всемирный потоп – с первой капли дождя.

– Пусть так… Но я пока не понял, в чем состоит великий план. Создавать Лоскуты и заселять их аномалами?

– Мелко, Петр, мелко… В новом мире понятие «Зона Посещения» исчезнет. Весь наш шарик, целиком и полностью, станет единой Зоной. Оцени размах замысла.

– Размашисто, кто бы спорил. Дозволь спросить: способы для реализации задумки уже придуманы? Или это мелочь, тактика, а ты занимаешься только стратегией?

– Придуманы, не беспокойся… И даже во многом реализованы. Подробности я, с твоего позволения, раскрывать не буду. Пока ты не сделал окончательный выбор и не присоединился к нам – не буду. Но один маленький намек дам: тебе не приходила в голову мысль, что ты таскаешь Зону за собой? Или наоборот – Зона преследует тебя? Ты жил в Хармонте, потом переехал в Москву, потом в Санкт-Петербург – и при каждом переезде словно привозил с собой семена, споры Зоны, прилипшие к подошве… И вскоре она прорастала в новом месте. Случайность? Два раза из двух – результат стопроцентный, заставляющий поразмыслить о том, отчего так случается.

* * *

Разумеется, я и сам не раз задумывался о совпадении, подмеченном Плащом.

Зона не отпускала… И пусть чернобыльская, где мне тоже довелось побывать, сколлапсировала, прекратив свое существование, зато Москва, в которой мы почти уже обжились, внезапно и необъяснимо начала превращаться в чудовищных размеров клоаку, и тогда мы бежали из Москвы.

Добежали до самого Питера, который, не прошло и трех лет, тоже превратился в Зону. Иногда проскакивала мысль: а не ты ли, Питер Пэн, таскаешь Зоны за собой?

Думал так я не всерьез. Ясное дело, мы с Наткой тут ни при чем… Судьба любит иногда приколоться.

И Плащ ни в чем меня не убедил… Ни в том, что я таскаю Зоны за собой, ни вообще… Он явно в тот день был не в ударе: уставший, вымотанный, с темными кругами под глазами. Позже стало понятно, что он и не старался убедить… Плащ заранее знал, что вскоре произойдет и чем все закончится. Он всегда все знал наперед…

* * *

Плащ внезапно оказался на ногах. Движение было таким резким, что моя рука дернулась к оружию – рефлекс чистой воды. И автомат, и набитый взрывчаткой рюкзак остались лежать на холме, заросшем кальварией.

– Проблемы, – сказал Плащ, сдергивая со стены свое одеяние. – Нам стоит поспешить.

– У кого? – спросил я равнодушно, оставаясь в прежней позе.

Что мне до его проблем… Куда-то спешить… Зачем?

– У твоего отца. Кажется, он влип в перестрелку.

Я вскочил. Проклятье… совсем забыл о нем! А Максим Кириллович упрямством не уступает мне – наверняка час спустя никуда не ушел: не мог он уйти, когда сын и внучки совсем рядом и что с ними творится, непонятно.

– Давай же, – понукал я, видя, что Плащ не торопится к выходу. – Или сделай мне ледяной мост, черт возьми! Ведь умеешь, а?!

– Спеши медленно, Петр, тогда больше успеешь, – наставительно произнес он. – Смотри на меня и постарайся двигаться синхронно. Поспешишь – расшибешь лоб. Запоздаешь – можешь оставить здесь половину задницы.

– Секундочку… У тебя ствола лишнего не найдется?

– Не нуждаюсь в таких игрушках… Но ты, если хочешь, возьми. Твое имущество за дверью.

Туда-обратно я метнулся буквально за пару секунд, не теряя время на размышления, кто доставил на остров рюкзак и автомат.

– Готов!

– Пошли… Синхронно, Петр, синхронно. И задержи дыхание.

Шагнуть пришлось прямо на стену, обшитую досками: были они не покрашены, а слегка обожжены паяльной лампой и пропитаны не то олифой, не то какой-то еще химией…

Нет, стена оказалась какой угодно, но только не дощатой… Я почувствовал упругое, живое сопротивление – наверное, что-то подобное ощущала бы пуля, пробивающая тело, умей она чувствовать. Дышать этим и вправду было невозможно, один вдох я поневоле пропустил. А на следующем в легкие попал мерзкий, влажный воздух Зоны – я даже не понимал, как легко дышится в Раю, пока снова не очутился за его пределами.

Мы оказались на том самом месте, где я расстался с отцом. Его не было видно. Все-таки двинулся в сторону Вознесенского? Проход, открытый Плащом, пока оставался, но сократился, ужался, напоминал теперь не двухполосное шоссе, а тротуар умеренной ширины.

И где-то там, куда уводил «тротуар», послышались звуки стрельбы: несколько одиночных выстрелов и перекрывшая их длинная очередь.

Я рванул с высокого старта.

* * *

Никогда не говорите ни кому-нибудь вслух, ни про себя, мысленно: все потеряно, ничего не осталось.

Не говорите, не то услышит злодейка-судьба и докажет всем прочим на вашем примере: пока человек жив, ему всегда есть, что терять. И даже умерев, говорить такое не стоит, если в гипотезе о загробной жизни есть хоть зерно истины…

Я стою на коленях над телом отца.

Все возвращается. Все идет по кругу.

Так же я стоял над телом матери. И над умирающей Жужей. И над Дракулой, решившим, что жить одному ему незачем…

Отец мертв.

Расстрелян в упор из двух пистолетов.

Но мстить некому. Убийцы лежат рядом, срезанные одной очередью. «Черные пантеры», я узнаю их униформу… Не отступились, дождались нашего возвращения.

Мстить некому… Их было трое, один втянул отца в перестрелку и в конце концов получил-таки свою пулю. Двое других к тому времени обежали полуразрушенное здание бывшего хостела, подобрались вплотную, со спины… Отец, смертельно раненный, сумел их прикончить.

Я не успел на считаные секунды.

Хватаю его запястье. Надеюсь нащупать пульс вопреки очевидному. Пульса нет. Не верю, прикладываю два пальца к шее… И там нет.

Я чувствую, что сейчас взорвусь. Я бомба. Граната с выдернутой чекой. Надо выпустить наружу то, что разрывает меня на части. Как тогда: побежать в лагерь у реки – и убивать, убивать, убивать, пока не устанет рука, а потом взять нож левой… Или прикончить паскуду Леденца мучительной и страшной смертью…

Убивать некого. Все мертвы. И я сейчас взорвусь и тоже стану мертвым.

Наверное, я произношу это вслух. И сам себя не слышу.

Зато слышит Плащ. Негромко произносит:

– Хватит смертей, Петр. Пора дарить жизни, а не отнимать.

Медленно поднимаю голову, смотрю на него. Он кивает.

– Я сумею?

– Сумеешь, Петр, сумеешь.

– Но… нужен Шляпник… с его бадьей…

– Зачем? Дядя Ваня свое дело сделал. Ты все носишь в себе, но боишься воспользоваться.

Ничего я не боюсь! Ну да, боюсь… Даже сейчас, когда уж точно все потеряно, все-таки осталось, что терять, – свое «Я», личность Питера Пэна. Недавно на собственной шкуре почувствовал, как это бывает… червь во прахе, тьфу…

– Цена прежняя?

– Не тупи, Петр. Какие еще скидки, до Черной пятницы почти пять месяцев. И не медли, некоторые биологические процессы необратимы.

– Что я должен сделать?

Он протягивает обе ладони.

– Положи руки на мои. Можно обойтись без этого, но так будет быстрее и проще.

Я успел подумать, прежде чем наши ладони соприкоснулись: если что, сбегу. Разузнаю все их тайны, секреты, пойму изнутри, как работает вся дьявольская механика, и…

И через мгновение мне уже казалась чрезвычайно глупой эта мысль Питера Пэна, он вообще не блистал умом. Хорошо, что я, Петр, наконец-то от него избавился.

Решил поиграть в Штирлица в логове врага, наивный дурачок. Штирлиц застрелился бы, оказавшись в таком ментальном единении с коллегами по РСХА.

Для меня сейчас открыты мысли, воспоминания и умения Марии, некогда звавшейся Марианной Купер. И Светлячка, названого моего братишки. И остальных учеников, связанных в единое целое Учителем. Я знаю: они сейчас умеют, что умею я, мои мысли и воспоминания принадлежат им тоже… Какой тут шпионаж, не смешите, – разве может левое полушарие мозга шпионить за правым, что-то замышлять против него?

То, что делали молокососы в Хармонте, называя сплетение тел «капеллой», вызывает сейчас снисходительную улыбку. Они лишь суммировали свои детские, щенячьи умения. Мы перемножаем свои – иные исходные данные, иное математическое действие, – и совсем иной результат.

– Приступай, Петр, время дорого.

– Да, Учитель.

* * *

Я смахиваю со лба едкий пот, наползающий на глаза. Чинить технику было легче, быстрее и проще, но дело сделано… Камуфляж Максима Панова разодран, вспорот пулями, но теперь это единственные повреждения, оставшиеся после стрельбы в упор.

– Учитель, он не дышит, сердце не бьется… Я все «починил», но как «включить»?

– Эх, Петр, Петр… Читать надо было в детстве классику… Просто скажи: «Встань и иди!»

Говорю, и в момент произнесения понимаю, что слова не важны, никакой силы в них нет, можно произнести любую бессмыслицу, главное – верить: встанет и пойдет.

Максим Панов шевелится, тихо стонет.

Часть вторая

Аз есмь человекГлава 1

Чудеса локального масштаба

Объявившийся в Волхове лжепророк творил чудеса три дня и три ночи подряд без перерыва и смутил многих.

Надлежало пресечь брожение умов в самом начале, пока лавина преувеличенных слухов не набрала ход. Мы с Марией отправились в Волхов, причем не порталом – Учитель настоял на пешем способе передвижения: посмотреть на людей, «понюхать воздух», как он выразился.

Шагали по дороге, которая когда-то называлась Мурманским шоссе М-18, потом федеральной трассой Р-21 «Кола», а сейчас, после Выплеска, ее правильнее было бы назвать кладбищем автомобилей. По крайней мере на первом, ближнем к Зоне участке, до пересечения с Невой в районе Кировска.

Кое-где дорожное полотно свободно от ржавеющих остовов, но такие разрывы не велики, длина их исчисляется отнюдь не километрами, сотнями метров, а затем снова скопления легковушек и грузовиков. Жители разросшихся после Прорыва областных городков и жители вновь отстроенных поселков бежали здесь, спасались от Зоны, выплеснувшейся за пределы КАДа. Спастись удалось отнюдь не всем.

Некоторые машины сброшены с дорожного полотна, валяются под откосами – там, где вояки пытались пробиться на своей тяжелой технике сквозь заторы. Далеко не пробились, но ни одного танка или БТР мы с Марией сейчас не видим, их отсюда убрали в первую очередь.

И трупы убрали… Некоторых погибших забрали родственники, но большинство лежит здесь, в захоронениях, нескончаемой цепочкой протянувшихся вдоль нашего пути. Когда дорога перестает быть дорогой, ее кюветы очень удобно использовать под братские могилы.

Нет ни крестов, ни других обыденных для кладбищ памятных знаков. Лишь торчат вкопанные в землю железные трубы с маленькими табличками «№ ***», словно альтернативные километровые столбы.

Прежнего Питера Пэна, истеричного и агрессивного слабака, зрелище бесконечных могил могло бы расстроить… Но могилы появились не его стараниями, а моими (вернее, в том числе моими). А Петр к рефлексиям не склонен. Все когда-то умрут, через сто лет не останется никого из ныне живущих. Чуть раньше или чуть позже – невелика разница при бессмысленной, бесцельной жизни.

Я не искал их смерти… И Учитель, и другие ученики не искали. Но когда строишь новый прекрасный дом, мало обращаешь внимания на муравьев, обитающих на избранной для стройки поляне. Успеют спастись из-под гусеницы бульдозера – им повезло. Не успеют – значит судьба такая.

Сейчас Зоны вокруг трассы нет… почти нет…

Созданный нами Прорыв 2.0 никто Лоскутом не называл, не те масштабы. Огромных размеров пятно прорвавшейся Зоны накрыло безопасные доселе земли к юго-востоку от Петербурга, докатившись почти до Новгорода, – колоссальное пространство, тысячи квадратных километров.

Новая Зона обрушилась на густонаселенные районы. Творившееся там походило на самое первое Посещение многолетней давности: фокусы с пространством, проявление неведомых дьявольских сил, избирательно действующих на поселки и небольшие города. И на их обитателей. Воцарился хаос, толпы обезумевших людей метались, не зная, куда бежать.

Так это выглядело со стороны… У нас же все шло по плану, эксперимент завершился удачно.

Инцидент назвали Выплеском – и название оказалось на удивление точным. Словно волна выплеснулась на морской берег и отступила обратно, оставив на песке лужи, рыбешек, моллюсков и прочую водную живность.

Ловушки Зоны на мертвом шоссе попадались, но очень редко. Две или три мы походя прихлопнули, уничтожили, а одну «сучью прядь», заботливо огороженную вешками, осушили на пару с Марией. Подкрепились, ибо шагать без сна и отдыха со скоростью десять-двенадцать километров в час – занятие весьма энергозатратное. (Чемпионов по спортивной ходьбе такими скоростями не удивишь, но они-то за финишной чертой валятся, обессилевшие, а нам предстояла работа.)

Чувствовали, что и по сторонам, поодаль от дороги, тоже притаились ловушки. И даже мини-Зоны – локальные нехорошие места, отмеченные зонными аномалиями. Задерживаться и заниматься ими не было времени. Сами рассосутся. Волна схлынула, а лужи постепенно высохнут сами. Хотя некоторые, наверное, не высохнут до Великого Дня. Ну и пусть…

До города Волхова чуть больше сотни километров. Если составить и решить простенькую школьную задачку про пункты А и Б, скорость движения идущих между ними пешеходов и время в пути, то получается: выйдя утром, мы придем в Волхов еще засветло.

На деле все не так просто.

Школьные задачки, например, не берут в расчет блокпосты, расположенные между А и Б.

Первый из них, что на Периметре, мы с Марией миновали без труда.

Ученый народец сидел на том блокпосту… Не знаю уж, кто их обучил уму-разуму, может, и сам Учитель. Засекли нас, подходящих, издалека, узнали наши плащи, раздвинули ворота, а сами забились куда-то в глубь своей бетонной коробки и носа не казали.

Но не всюду путешествие проходило так гладко… Блокпост при Ладожском мосту охраняли люди, кое-что о нас слышавшие, но к истине даже мимолетно не прикоснувшиеся. Духовные слепцы… или скопцы… Или то и другое разом.

Короче, они начали стрелять и даже попытались поднять разводной пролет.

Пролет я им до конца поднять не позволил, затем аккуратно вернул на место. А Мария сделала то, что умеет лучше всего, – щедро, с избытком одарила слепцов любовью…

Не своей, разумеется, и не в низменном значении этого слова. Просто у стерегущих мост жаб резко, взрывообразно выросло желание любить и быть любимыми… Сублимировать дары Марии можно во что угодно: в гениальную музыку, или в эпохальные научные открытия, или во что-то еще, все зависит от задатков человека… Или от задатков жабы.

– Ты знала, что все завершится этим? – спросил я, когда мы проходили мимо сооружений блокпоста.

Судя по доносившимся оттуда звукам, гарнизон претворил дар Марии в банальный извращенный секс, шумный и разнузданный. Жабы, такие жабы…

– Нет, я плохо предугадываю последствия… Когда-то я пыталась их планировать, но вообще получалась какая-то ерунда. И больше я не пытаюсь. Я просто дарю любовь.

Вот такая она, наша Мария…

* * *

За Невой места пошли свободные от последствий Выплеска. И как следствие – более опасные (не для нас опасные, конечно). Волна зонных аномалий прошла стороной, но взамен восточные районы области затопила волна другая – толпы обезумевших беженцев. Разумеется, нашлись желающие погреть лапки на чужой беде. Шныряли банды вооруженных мародеров, лжепроповедники бойко дурили головы, вербуя неофитов в секты – и в новые, свежесозданные, и в старые, обретшие второе дыхание.

Власти ситуацию не контролировали от слова «никак». В крупных населенных пунктах еще сохранялась видимость прежних порядков: стояли гарнизоны, висели триколоры на госучреждениях, но и там, чтобы «порешать вопрос», люди зачастую шли на поклон не к чиновникам, а к главарям шаек, именуемых «дружинами самообороны». В деревнях и в лагерях беженцев, разбитых в чистом поле, даже номинального двоевластия не было, бандиты единолично правили бал.

Разбираться со всей этой помойкой не хватало времени – ни сейчас, во время нашей с Марией миссии, ни вообще.

Учитель лишь следил, чтобы среди толпы самозваных проповедников и пророков не появлялись сильные аномалы, способные натворить дешевых «чудес», смутить умы и переманить паству бурно растущей Общины Чистых.

Община сейчас ничем, кроме названия, не напоминала те немногочисленные коммуны девственниц, что существовали в изоляции от мира. Проект вступил во вторую фазу: запертые двери широко распахнулись, принимая всех желающих, вне зависимости от их возраста, пола и сексуального опыта.

Желающих хватало. Еще бы, ни одна обитель не была разрушена при Выплеске, ни одна послушница не пострадала… Поневоле поверишь, что Община находится под покровительством высших сил.

Люди верили, шли, приводили детей, несли деньги и имущество, отписывали земельные участки под строительство новых обителей… Храмы традиционных конфессий пустели: и в самом деле, кого заманишь обещанием райского блаженства после смерти, если Ад пришел на землю при жизни, сейчас, и надо от него как-то спасаться.

Переломный момент наступил, когда в Общину потянулись люди значимые. Вернее, считавшие себя таковыми. Элита, сливки обреченного на гибель мира. Бизнесмены, крупные чиновники, политики… Ну, к последним у меня вопросов не возникало: эти объявят себя верующими в кого угодно, в любого Мумбу-Юмбу, если паства Мумбы-Юмбы составит значительную часть электората.

Не знаю, что думал на сей счет Учитель, но мне не раз приходила крамольная мысль: запущенный им процесс создания псевдорелигии вышел из-под контроля. Неофиты сами сочиняли священные тексты (безбожно перевирая и перетолковывая известные им обрывки информации об Учителе и нас, его учениках, и не брезгуя плагиатом из Библии, Корана и Торы), сами разрабатывали все более усложняющиеся ритуалы, формировали духовенство со сложной иерархией.

Доходило до смешного. Чистые из Зеленогорской обители собрались предать меня (меня!) мучительной смерти. Как лже-Петра, не знающего основ священного канона. Я, конечно, вправил им мозги на место, но случай показательный.

Успел произойти и раскол. Лодейнопольские еретики, проповедовавшие догмат о первородстве Зоны над Учителем при нынешней их равновеликости, были осуждены Сосновоборским собором, но не раскаялись и продолжали раскольническую деятельность.

Учитель не обращал на всю эту возню внимания. Община продолжала делать свое главное дело – просеивала неофиток, отбирая тех, кому предстояло отправиться в Потаенную обитель. Все прочие аспекты деятельности Чистых, по его мнению, не стоили разговора. Чем бы дети ни тешились…

* * *

– Сделаем привал, Петр.

– Ты устала? – удивился я.

– Посмотри на свои ноги.

– М-да-а…

Привычка отключать боль, полностью снимать усилием воли болезненные ощущения сыграла со мной дурную шутку. Кроссовки практически развалились, ноги кровоточили, а я шагал и не замечал.

Зря вообще связался с кроссовками… Представил, как придется отшагать сотню с лишним верст в «берцах» (кому приходилось, тот поймет), – и сменил обувь на более легкую. И, как оказалось, менее долговечную.

– Дошагаю, – решил я по завершении осмотра. – Хоть босиком, а дойду. Осталось-то километров тридцать.

– Не годится, Петр. Про Семена-чудотворца рассказывают вещи поразительные… Мы оба должны быть в форме, когда столкнемся с ним.

– Знаю я эти слухи… Столько всего слышал, например, про себя, любимого. Все надо делить на десять.

– Боюсь, здесь не тот случай. Он действительно сильнейший аномал, не знаю уж, как избежавший нашего внимания. И окружен тысячными толпами одураченных поклонников.

– Да хоть стотысячными… Разбегутся, как напуганные тараканы.

– Разве мы посланы их разогнать? Мы должны показать им истинный путь, отвратив от ложного. Негоже делать это босиком и оставляя за собой кровавый след на земле.

– Уболтала… Ты, Марианна, мертвого уболтаешь. Какие будут предложения?

«Марианну» она пропустила мимо ушей, хотя когда-то каждый раз поправляла. Марианной я называю Марию, если нечего возразить на ее слова, не больно-то мне нравящиеся.

Она излагает предложения:

– Передохнуть. Полечить твои ноги. Раздобыть обувь. Переночевать где-нибудь неподалеку от Волхова и явиться туда утром, свежими и бодрыми.

– По-моему, впереди еще один блокпост. Обувь можно раздобыть там, а потом разберемся с остальными пунктами программы.

* * *

Блокпост был временный – два грузовика перекрыли трассу, поблизости постовые растянули большую палатку – и не имел отношения к тщетным попыткам властей удержать ситуацию под контролем. Вообще к властям отношения не имел.

Возможно, небритые личности числом около десятка, обмундированные и вооруженные с бору по сосенке, были бандитами из «самообороны». Возможно, просто бандитами, меня мало интересовала их видовая принадлежность и прочие анкетные данные. А вот размер их обуви – очень даже.

Грузовики – армейский тентованный «Урал» и «ЗИЛ» затрапезно-фермерского вида – стояли так, что в щель между кабинами можно было проходить по одному. У щели нас поджидали трое, все с автоматами. Асфальт рядом с троицей был странного цвета, словно там небрежно замыли пятна крови.

Еще один бандит сидел в кабине «Урала», распахнув водительскую дверцу и свесив ноги наружу, у этого под рукой имелся ручной пулемет.

Остальные копошились поблизости, занимаясь своими делами, и даже не подумали залечь, укрыться, взять нас под прицел. Много чести для двух пешеходов.

– Кто такие будете? – спросил один из троицы, высокий, белобрысый, до одури самоуверенный; видно, что главарь или хотя бы в большом здесь авторитете.

Судя по тону, бандиту не хотелось со мной знакомиться, и вопрос он задал исключительно для проформы. Ну, зачем знать имена тех, кого грабишь и убиваешь?

Судя же по взглядам, ему с коллегами хотелось поближе познакомиться с Марией. Поплотнее. Потеснее. В разных позах и не по одному разу.

– Я примас Петр, а это Мария.

Главарь о нас не слышал. Или слышал, но не поверил.

– Значит, так… Ты, Примус, идешь куда шел. Быстро-быстро двигаешь булками и не оглядываешься. А ты, мадамочка, изволь-ка в палатку для проверки документов и составления, значит, протокола.

Он сделал паузу, ожидая возмущенных вопросов: «Какая палатка?! Какой еще протокол?!». Не дождался и продолжал:

– Очень ты, мадамочка, одну домушницу с лица напоминаешь, чё в Войбокало, значит, домов так с десяток выставила.

Былой Питер Пэн после таких слов уже затеял бы стрельбу или что-нибудь еще членовредительное. А обладай он, тогдашний, моими нынешними возможностями – бандиты повалились бы на дорогу обмякшими куклами с мозгами, очищенными от всего, даже от простейших рефлексов, и прожили бы ровно столько, сколько способен выдержать человеческий мозг без доступа кислорода. Мы ведь дышим и не задумываемся о том, что внешнее дыхание тоже рефлекторная деятельность.

Мне, Петру, такой подход кажется диким и чуждым. И я во время короткого обмена репликами с постовыми всего лишь потянулся мыслью к Учителю, но он явно был чем-то всерьез занят и, мгновенно оценив проблему, отпасовал меня к Пабло, словно шарик для пинг-понга.

С Пабло особо не пообщаешься… Ни словами – он не знает ни английского, ни русского, я не в ладах с испанским, – ни ментально, такой уж Пабло человек, суровый и необщительный. Он просто наделил меня тем, что я хотел получить.

– Чё застыл-то, Примус? Шагай, шагай, пока отпускают.

– Сделаем иначе, – сказал я. – Ты и ты – разуваетесь. Остальные сворачивают лагерь и грузят имущество. Ваш пост ликвидируется.

Белобрысый главарь засмеялся так, словно услышал от популярного комика лучшую шутку сезона. И, не прекращая смеяться, потянул спуск автомата, направленного на меня. Вернее, бандит считал, что на меня, – и не потрудился опустить глаза, чтобы проверить этот очевидный для него факт.

Очередь не прозвучала, первый выстрел стал последним. И вот тогда-то главарь уставился на автомат, на его развороченную ствольную коробку, на ствол, изогнувшийся вопросительным знаком. Клешне белобрысого тоже досталось при мини-взрыве – кровь все обильнее капала на асфальт. Как раз туда, куда проливалась кровь застреленных отморозком.

Оружие остальных – и тех, кто был поблизости, и тех, кто слонялся в отдалении, – постигла схожая судьба: стволы изогнулись где крючком, а где и штопором.

Пабло (а заодно и я сейчас) сильнейший «резонансник», для него (и для меня сейчас) такие фокусы – легкая разминка.

Тот бандит, что сидел в «Урале», уже при звуке наших имен проявил признаки мозговой деятельности: наморщил лоб, как будто вспоминая что-то… А сейчас, едва взглянув на изуродованный пулемет, отреагировал иначе, чем его товарищи. Не стал хвататься за нож или пистолет, а буквально выпал из кабины и пополз к нам с Марией. На коленях.

Тем временем я продолжил использовать таланты Пабло. Воздел руки над головой величественным жестом (я долго его репетировал, избавляясь от порывистой, суетливой пластики движений Пэна), затем медленно развел в стороны.

Повторяя мой жест, машины поднялись над дорогой, как два пролета разводимого моста, застыли вертикально кабинами вверх, словно вообразили себя космическими ракетами и собрались газовать прямиком на небеса. Но полет не состоялся, машины рухнули по обе стороны дороги. Одна зацепила палатку, там кто-то истошно завопил.

Бандиты оставили в покое пистолеты, сильно деформировавшиеся в кобурах, и ножи, намертво сросшиеся с ножнами. Бросились наутек кто куда, а послушались бы сразу – могли бы уехать на колесах, как белые люди.

Сбежали не все. Двоим я не позволил, памятуя о нужде в обуви: с бедолагами приключился временный паралич нижних конечностей. А пулеметчик, лишившийся пулемета, и не пытался скрыться. Пресмыкался у наших ног, заглядывая снизу в лица. Пытался что-то объяснить, получалось не очень.

– Петр, да? Я сразу… да, тот… а я… с ними, но я…

Заглянул к нему в душу. Да, нагрешил парень, еще как нагрешил. Но не лицедействует, действительно раскаивается, ищет тропку к истине и свету.

Возложил руку ему на чело, пометил печатью Учителя. Выдал инструкцию:

– Ступай в ближайшую обитель Чистых. И покайся там в убийствах своих, и в блудодеяниях своих, и в воровстве своем – покайся и будешь прощен. Ступай!

Он отправился каяться. Причем проявил личную инициативу – так и пополз, не вставая с колен.

* * *

– Зря ты его отправил в ближайшую обитель… – задумчиво произнесла Мария позже, на привале.

Я не ответил, занятый общением с Мбару. Она сильнейший аномал-«химик», а мне как раз потребовалось провести кое-какие химические манипуляции с трофейными ботинками, не хотелось надевать их сразу после прежнего владельца.

Мбару (с ударением на последнем слоге) отличается редкой отмороженностью и специфичным чувством юмора. До встречи с Учителем она куролесила на границе Эфиопии с Южным Суданом, прославившись многими бессмысленными чудесами. Например, однажды ее трудами все ручьи и колодцы в обширной округе заполнились вместо воды напитком, чье название с местного наречия можно перевести как «рыгаловка». Любители дурно очищенного финикового самогона были счастливы, а владельцы подыхающего от жажды скота – не очень.

К тому же Мбару весьма общительна. И, выполнив мою просьбу, так просто не отвязалась: спроецировала мне в мозг нечто вроде комикса, серию картинок о том, как мне надлежит использовать способности «химика». Советы были весьма затейливы и непристойны, хоть и забавны.

Избавившись и от Мбару, и от вони бандитских ног, я обулся и наконец ответил Марии:

– А что не так с ближайшей обителью? И какая здесь ближе всего, кстати?

– Староладожская… Ходят слухи, что они впали в ересь. Приносят жертвы Зоне, причем из числа неофитов.

– Непорядок… Но ты хотела где-то заночевать, помнится? Давай там и остановимся, заодно вернем заблудших на путь истинный.

На том и порешили.

* * *

Лишь когда мы сошли с трассы «Кола» и до Волхова осталось немного, а до Старой Ладоги еще меньше, я решился обратиться к Марии с просьбой. Понял, что затягивать дольше не стоит.

Нерешительно мялся я неспроста. Нигде это не записано и никем не произнесено, но все же среди двенадцати не принято обращаться друг к другу с такими просьбами: об использовании способностей в личных интересах другого ученика, ключевое слово «личных».

Но я ведь не совсем для себя… Вернее, не только для себя… Короче, решился и спросил:

– Мария, ты не могла бы немного помочь нам с Еленой? У нас, видишь ли, нечто вроде отношений… И не вчера все началось… В общем…

Она спрашивает с улыбкой:

– Ничего не получилось в постели?

Как она умеет улыбаться… Можно влюбиться. Но не нужно. С двенадцати лет ее, тогда еще Марианну Купер, насиловал отчим. Иногда не один, в компании пьяных приятелей. Закончилось все банально: отчим и его подельники получили длинные срока, а Марианна, а затем Мария, с тех пор ни разу не была близка с мужчиной… Она любит всех, но платонически.

– Все получилось… – уныло говорю я. – С физиологической точки зрения все в порядке. Но… Нет искры… Ничего нет… Вообще ничего. Чистой воды телесная механика, а эмоции на нуле. Причем у обоих. Попробовали еще пару раз – то же самое, уныло и пресно.

– И чего же ты хочешь от меня, Петр? – спрашивает она, хотя прекрасно понимает, чего я могу в такой ситуации хотеть.

– Ну… ты не могла бы нам немного… Нет, не надо пылающих страстей и любви до гроба. Просто чтобы было как раньше, когда мы…

– Когда вы изменяли твоей жене и ее мужу, ночевавшим неподалеку, за стенкой?

– Вроде того…

– Думаешь, я не пыталась помочь сама, без просьб? Я же вижу, что между вами происходит.

– Пыталась? Странно… Не почувствовал. А когда-то на Садовой резко и неожиданно полюбил Жужу, как родную дочь. С твоей, между прочим, подачи.

– Пойми, Петр… Любовь как дерево: на подходящей почве разрастется, вытянется, а на душевной мерзлоте будет как деревце в тундре, захудалое, карликовое… Но чтобы выросло дерево, нужно семечко. Или саженец. Иначе – как ни поливай, как ни удобряй – не вырастет ничего. А у меня, продолжая сравнение, саженцев нет. Я не могу развить любовь совсем из ничего, без малейших предпосылок к ней. Улавливаешь суть?

– Понял, не тупой… Ладно, проехали. Вон уже обитель показалась.

* * *

Слухи не врали.

Что во дворе Староладожской обители находится «давилка», я почувствовал еще снаружи, стоя за воротами. А что она активно поработала совсем недавно, мог почувствовать кто угодно, аномальные способности для этого не требовались, – терпкий запах крови мог уловить любой человек, не страдающий насморком. Случайной гибелью здесь не пахло, в прямом и переносном смысле, – после Выплеска времени прошло достаточно, чтобы призвать из Рая кого-либо, способного обезвредить ловушку. Не говоря уж о том, что огородить ее, закрыть от доступа потенциальных жертв послушники могли и своими силами.

«Давилку» я уничтожил, не заходя во двор. Нечего тут разводить кровавое мракобесие. Сейчас и с мракобесами разберусь…

Мой кулак забарабанил по воротам, запертым по позднему времени. Изнутри прошаркали чьи-то шаги, недовольный голос посоветовал мне отвалить, а подношения принести завтра утром.

Неладное творится с обителью… Ворота должны отпираться для страждущих в любое время дня и ночи.

Кулак снова пошел в ход, с каждым ударом бил все сильнее, ворота содрогались, их створки прогибались внутрь. Я чувствовал, что массивный засов подается и скоро не выдержит. Привратник заявил, что отправляется спускать собак, – и тут ворота рухнули внутрь, первыми не выдержали петли.

– Ибо сказано было: стучите, и отворят вам! – прогремел мой голос на всю обитель.

Внутрь я прошел по упавшей правой створке, под которой ворочался хамовитый страж ворот. Не забыть бы покаяться Учителю в грехе мелкой мстительности.

Мария, разумеется, прошагала по левой створке.

Глава 2

Ушастик Сеня

Утром, при изрядном стечении народных толп, чудотворец Семен Волховский творил свое очередное чудо. Незамысловатое (для того, кто умеет управляться с гравитационными полями), но эффектное, производящее впечатление.

Чудотворец поворачивал вспять течение реки, протекавшей через город Волхов и носящей то же имя. Водная гладь стремительно вспухала исполинским горбом, а ниже по течению река столь же быстро мелела. Причем и горб, и уходящие воды были алого оттенка. Это чудо Семен сотворил накануне – окрасил реку кровью.

Разумеется, настоящей крови здесь не было и в помине: все та же вода с примесью какого-то красителя (я мог бы легко выяснить какого, но не хотел по пустякам тревожить Мбару, вопрос не принципиальный). Краситель оказался безвредный, даже рыба в реке уцелела, не передохла, хотя ниже по течению чувствовала себя сейчас не лучшим образом в условиях тотального обмеления.

Лжепророк был невелик ростом, но щупленькую его фигуру видели все собравшиеся до последнего человека в многотысячной толпе: чудотворствовал Семен не стоя на грешной земле, а воспарив в воздух на высоту три-четыре метра.

– Выпорю засранца! – пообещал я, с первого взгляда опознав левитирующего персонажа.

– Он очень несчастен и очень одинок… – сказала Мария, вглядываясь в чудотворца. – И он ребенок.

– А взрослых-то какой толк пороть? Ладно, уговорила, выпорю не очень сильно.

* * *

Мы повстречались с ним в Красном Замке, и оба во время первой и единственной нашей встречи были другими. Я откликался на идиотское прозвище Питер Пэн, а Семен, может, и тогда звался Семеном, но был представлен мне под прозвищем Уши.

Я прекрасно помню момент знакомства…

…Пальцы Безумного Шляпника – толстые, как ливерные колбаски, – неуклюже, не с первого раза цепляются за край маски, прикрывающей его лицо. Та отлепляется со звуком, заставляющим вспомнить о варварской процедуре – об эпиляции скотчем.

Лицо у Шляпника странное… Белое, словно мраморное, и при том напоминает заготовку, сделанную скульптором, отложившим на потом детальную работу над чертами лица статуи… Глазницы – просто ровные углубления, без какого-либо намека на глаза, даже зажмуренные. Нос – символическая выпуклость без ноздрей. Губы кажутся напрочь сросшимися, а уши… может, и есть какие-то отверстия на их месте, без ушных раковин, но в этом ракурсе не видны.

Под сводами Замка прокатывается зычный крик Шляпника:

– Глаза, идите сюда! И остальные дети – сюда! Нос, Уши – все сюда!

Затем он прибавляет прежним ровным тоном:

– Нет, Питер Пэн, я не хвастаюсь, не имею такой привычки. Всего лишь гордость мастера и творца…

Лишь когда он закричал, я наконец разобрался: что не так с голосом Безумного Шляпника.

Доносился он не сверху, не с возвышения, где стоял трон… Но откуда-то снизу – привет от фальшивого волшебника страны Оз, разоблаченного доблестным песиком Тото.

Они появляются из густой тени. Их пятеро.

И кто здесь Нос, кто Глаза, гадать не приходится… Да и вычислить функции остальных – не вопрос на миллион из шоу Криса Таррента.

– Вот они, мои новые Глазоньки… – ласково говорит Шляпник. – Как тебе?

Да уж… Тело у Глазонек как у пятилетнего ребенка, а башка напоминает голову стрекозы, состоящую, как известно, по большей части из двух огромных глаз. Полное впечатление, что череп лопнул, сполз, как кожура с грецкого ореха, и два полушария мозга трансформировались в эти чудо-глазенапы, а лицо, напротив, сморщилось и усохло в несколько раз. Обзор здесь полный, на все триста шестьдесят градусов.

Нос еще менее антропоморфен… Прочие части тела кажутся крохотными придатками к чудовищной носопырке, нацелившейся двумя граммофонными трубами ноздрей.

На этом фоне Уши выглядят почти симпатично. Мальчик, на вид ровесник Жужи, почти человеческого облика… Ну а слоновьи локаторы по бокам его головы… можно привыкнуть, ничего страшного.

Зато в Руке ничего человеческого нет. Вообще. Клубок разнокалиберных щупальцев – одни тоненькие да еще расходящиеся на концах на вовсе уж тончайшие отростки, способные к самым микроскопическим работам. Другие – могучие, как стволы матерых деревьев, и могут походя удушить слона или сломать хребет диплодоку.

А Рот… Рот в единственном числе называть не совсем правильно… Ротовых отверстий на теле приземистого, расплывшегося создания несколько, и они явно разделены по функциям. Говорит со мной относительно приличное, но главную свою хлеборезку Шляпнику лучше бы не распахивать, выглядит она неприятно даже закрытой.

– Ну как? – спрашивает Безумный Шляпник посредством Рта. – Хороши?

– Впечатляют… – неопределенно отвечаю я и думаю: хорошо, что ему не пришло в голову обособить свой репродуктивный орган…

И тут возникает подозрение, что этот тип запросто читает мысли… Может, не все, может, только в Замке, но читает.

– К размножению я не способен, – печально изрекает Рот. – Это плата за другие мои умения и возможности… Так что мои дети – лишь мои рукотворные создания, увы.

Чуть позже мы с Безумным Шляпником не сошлись во мнениях по одному принципиальному вопросу: жить или умереть Питеру Пэну? А Пэн, теперь я могу это признать, слишком часто вел себя как агрессивный мудак… Вот и в тот раз открыл пальбу из «чпокера» – да и перебил почти всех обитателей Красного Замка.

Шляпник спасся, очень ловко и неожиданно для Пэна использовав ловушку под названием «колодец». Уши тоже куда-то ускользнули, воспользовавшись стрельбой и неразберихой, и не разделили судьбу прочих «детишек».

Позже Пэн, хоть и был туповат, сообразил-таки: Шляпник наделял своих чад широким спектром умений, а не узкоспециализированными функциями сверхзрения, сверхслуха и прочего. Причиной понимания стало знакомство с возможностями Жужи (такое имя в миру носили беглые Глаза хозяина Красного Замка). Сообразил и другое: в Замке Питера Пэна испытывали, не всерьез мочили, любой из питомцев Безумного Шляпника уделал бы тогда Пэна с его прежними хиленькими способностями один на один, не прибегая к помощи собратьев…

Еще позже – уже я, Петр, – помирился с Безумным Шляпником, с существом, когда-то бывшим человеком по имени Иван Захарыч (для своих – дядя Ваня). Мы даже не то чтобы подружились, но болтали при встречах вполне приятельски. Однако судьбу пропавших Ушей в тех беседах не вспоминали, у меня и без них имелся к Шляпнику миллион вопросов…

И вот, нежданно-негаданно, бывшие Уши оказались у меня на пути. Подвизались в городе Волхове в качестве практикующего чудотворца.

Слоновьи лопухи его, кстати, изрядно уменьшились в размерах, хотя обычные люди с такими локаторами по бокам головы не каждый день попадаются… Но уродством и поводом для подколок уши бывших Ушей теперь не выглядели.

* * *

Красный водяной холм превратился в настоящую гору, высоко поднявшуюся над берегами, – но не расплескивался по сторонам, не затапливал округу.

Семен-чудотворец сделал характерный жест обеими руками – словно пытался сдвинуть огромный снежный ком, невидимый прочим. Водяная гора дрогнула, сорвалась с места – и стремительным цунами покатилась в сторону Ильменя, к истокам реки.

Толпа взвыла. Фанаты бросились к кумиру и облепили бы его со всех сторон, но он забрался высоко, не допрыгнешь. Люди бесновались внизу, под его подошвами, тянули вверх руки, выкрикивали какие-то просьбы, не различимые в шумном многоголосье.

Семен усталыми жестами благословлял беснующихся.

Да, тяжелый случай… Эк все запущено… Но делать нечего, будем лечить.

«Учитель, мне нужна сила всех».

«Все так серьезно?»

«Да. Здесь куролесит питомец дяди Вани, прокачанный по самое не балуй… А я должен уделать его чистым нокаутом, не по очкам. Иначе толпа не проникнется».

«Эх, Петр… «по самое не балуй»… «уделать»… Когда же ты отучишься от этой подзаборной лексики?»

«Наверное, никогда… Родительское воспитание: живешь в России – говори как русский… Вот и говорю. Так я начинаю?»

«Начинай… Остальные подключатся».

Начал я чуть позже, когда почувствовал подключение Пабло, – на авансцену следовало выйти эффектно. Клин вышибают клином, иначе никак.

Итак, я направился прямиком к чудотворцу. Не проталкиваясь сквозь толпу, а шагая над ее головами.

Семен тем временем закончил благословлять почитателей, начал проповедовать. Что-то про силу Духа-Логоса, породившего и пославшего в мир его, Семена, про всемогущество, всеведение, всеблагость означенного Духа, опять же врученные ему, пророку Семену, для вразумления и просветления стад земных… Нахватался где-то по вершкам учения гностиков.

Увидев меня, бодро шагавшего по воздуху, он сбился, смолк на половине фразы. Узнал? Нет? Какая разница…

– Если ведомо все тебе и пославшему тебя, – прогремел я на всю округу, подходя, – то скажи, пророк: что будет с тобой завтра в этот час?!

– И думать не мечтай, Пэн, – тихонько сказал мне Ушастик (узнал-таки, декадент). – Этот дебильный прикол мне знаком.

Слышал я его прекрасно – гомонившая толпа смолкла, затаила дыхание.

– Не называй меня этим прозвищем. Аз есмь Петр! – на последней фразе я повысил голос так, чтобы услышали все.

– Как скажешь. Так и напишу на твоем могильном камне: Петр. – И он тоже прибавил децибелов: – Что бы ни было со мной завтра, все будет по воле пославшего меня! И не в твоих силах, Петр, этому помешать!

– Сейчас увидим, Сеня, что стоят твои силы в сравнении с моими!

Он ответил не словами, жестом, – начал сближать выставленные вперед ладони, и словно бы громадные невидимые клещи стиснули меня с боков.

Бороться с ним тем же оружием при помощи телекинетика, находившегося сейчас в другом полушарии, было бессмысленно. И я задействовал то, что всегда под рукой, – собственные способности и атмосферное электричество.

В воздухе ощутимо запахло озоном, волосы у толпы вставали дыбом.

Ушастик обладал неплохой реакцией. Мгновенно сообразил, где я концентрирую положительно и отрицательно заряженные ионы, понял, что сейчас мой импровизированный конденсатор разрядится аккурат между его ладонями. И оставит его без верхних конечностей. В лучшем случае.

Сообразил – и тотчас же раздернул руки в стороны (стиснувшие меня невидимые клещи сразу разжались), мгновенно сотворил импровизированный громоотвод, сконцентрировав атмосферную влагу. В землю под нами ударил столб раскаленного пара, ошпаренные почитатели с воплями бросились в стороны от него.

Эта проба сил была призвана отвлечь внимание Семена от моей заготовки, реализованной заранее, когда он вдохновенно вещал с высоты и не догадывался о моем присутствии.

Процесс я запустил тогда, но его последствия докатились до нас только сейчас.

В самом прямом смысле докатились – вся масса воды, отправленная Семеном к Ильменю, катилась по реке обратно. Водяной холм застыл на мгновение на прежнем месте, а затем ринулся по осушенному руслу к Ладоге, куда испокон веку стекали воды Волхова. Рыбам, бившимся на илистом дне и в мелководных лужах, наверняка мое чудо пришлось куда больше по вкусу, чем Семеново. Но и у толпы мозги потихоньку вставали на место…

В качестве завершающего штриха я вернул водам Волхова (при помощи Мбару, разумеется) прежний химический состав и естественный для речной воды цвет.

После чего совершил ошибку. Расслабился, посчитал, что дело сделано, – ну куда ему одному против силы двенадцати?

Я поднялся повыше, широким жестом указал на реку, громогласно обратился к народу: дескать, гляньте, насколько кунг-фу Учителя круче, чем жалкие потуги адепта Логоса, – и почувствовал, что падаю.

Ушастый паразит умудрился нащупать один из каналов, связавших меня с остальными учениками, – и заблокировал его. Резонансная левитация стала недоступна.

В лепешку я не разбился, успел сгустить, уплотнить воздух на траектории своего падения. Из-за недостатка времени воздушная линза получилась жиденькая, приложился о землю я очень качественно. Сознание не потерял, но стал недееспособен на короткое время – секунд на десять, на пятнадцать, – однако эти секунды могли стать последними в моей жизни.

После инцидента со столбом пара люди раздались в стороны, очистив широкий круг под местом нашего с Семеном воздушного противостояния. А теперь толпа начала надвигаться, готовая добить проигравшего, растерзать, разорвать на куски, так, что даже Учитель не воскресит.

Свободное пространство стремительно сужалось. И тогда в игру вступила Мария. До тех пор ее главный талант оставался невостребованным – ситуация колебалась в неустойчивом равновесии, и дары Марии могли обернуться усилившимся многократно обожанием Семена-чудотворца.

Сейчас она вмешалась. Мощнейший ментальный импульс был предназначен не мне, до меня «долетели» самые крохи, но их хватило. Пороть ушастика Сеню или еще как-то причинять ему вред мне расхотелось. А толпе резко расхотелось топтать меня и рвать на куски.

Одновременно с моим падением Семен рванул вверх, взмыл на добрую сотню метров. Выдал там несколько фигур высшего пилотажа, затем спустился на прежнюю высоту и громогласно обратился ко мне:

– Ты убедился, посланник Петр, в могуществе и силе пославшего меня?

Я оказался на ногах. Затем в воздухе, восстановив канал и надежно заэкранировав его от посягательств. Рявкнул в ответ:

– Где ж сила твоя, о презренный?! Река течет, куда и текла, и воды ее вновь прозрачны! И место тебе и фокусам твоим – в дешевом балагане, на самой захудалой из ярмарок! Попробуй сотворить что-нибудь, что я не смог бы повторить, – или отринь гордыню и признай победу Петра, скромного ученика Учителя!

– Вон там лежит девушка, ее не успели донести ко мне родные, и она умерла, не дождавшись исцеления! Попробуй воскресить ее, ничтожный ученик ничтожного Учителя! Не можешь? Так смотри же, как это сделаю я силою пославшего меня!

«Сеня, не теряй берега, – обратился я к нему мысленно, задействовав способность Марии к активной телепатии. – Ты не сможешь ее воскресить, и никто не сможет. Ее родным не нужна груда мертвой органики, накачанная твоей энергией!»

Так все и было. Девушка умерла более суток назад и нуждалась сейчас лишь в достойных похоронах.

Ушастик продемонстрировал, что владеет способностью общаться телепатически. И все недостатки педагогической системы Безумного Шляпника тоже продемонстрировал, мысленно ответив:

«Отсоси, устрица!»

И приступил к процессу «воскрешения».

Примитивный некромантский трюк сработал. Девушка открыла глаза, зашевелилась. Стоявшие неподалеку ахнули, и звук этот прокатился по толпе эхом.

«Воскрешенная» поднялась на ноги. Шагнула в сторону родных. Толпа бесновалась, выкрикивала имя чудотворца. А вот родственники не проявляли восторгов – стояли вблизи и могли хорошо рассмотреть неживые, механические движения и мертвые пустые глаза девушки.

Хватит, пора закрывать этот цирк…

Я ударил со всех сторон, всей силой одиннадцати (таланты Марии сейчас не требовались). Семен рухнул с высоты, но земли не коснулся, словно подхваченный невидимой огромной рукой. А потом в дело вступила другая «рука» – чудотворец нелепо мотался по воздуху, как бы перекидываемый с одной «ладони» на другую.

Он пытался сопротивляться, используя свои немалые силы. Без успеха, все попытки я купировал в зародыше при помощи способности Даниила «гасить» чужие аномальные способности.

Получай, получай, получай…

Каюсь, немного увлекся экзекуцией… Не сразу понял, что крики толпы вызваны не только зрелищем посрамления лжепророка.

Семен в своих попытках защититься совсем позабыл о «воскрешенной», да и я не обращал на нее внимания. А неживая и немертвая сущность нуждалась в постоянной подпитке энергией. И попыталась раздобыть ее классическим способом, с древности порождавшим немало страшных легенд.

Первыми попали под раздачу родственники, а сейчас окровавленная бестия металась среди толпы, и движения ее становились все более стремительными. Люди шарахались в стороны, сбивали с ног и давили друг друга.

Мимоходом успокоив упыриху, я финальным «шлепком ладони» отправил Семена на землю и лишь тогда применил к нему то, что мог позаимствовать у Марии.

А заодно выкачал у пацана излишки энергии, оставив необходимый для выживания минимум.

Он лежал обессилевший, маленький и жалкий.

– Я жду.

– Ты победил…

– Громче, чтобы все слышали!

– Ты победил! Сила твоя и Учителя больше моей, и я склоняюсь перед нею!

«Вот так-то, Сеня… – телепатировал я. – А теперь рви когти отсюда, пока я займусь вправлением мозгов. Час у тебя есть, но не более, я не люблю долго проповедовать. Используй время с толком, толпа добивает проигравших, а заботиться о спасении твоей задницы нам недосуг. И последнее: как отлежишься, приходи к нам в Рай, дорогу знаешь. Завязывай с карьерой кустаря-одиночки, добром не закончится. Ступай!»

Он совету последовал, по крайней мере в первой его части, – не стал задерживаться на берегу Волхова.

* * *

На обратном пути мы разделились: Мария вернулась в Рай посредством портала, я же решил еще раз заглянуть в Староладожскую обитель, проверить, как выполняются мои указания.

…Обширный стол трапезной был густо завален бумагами, простыми и гербовыми: от официальных бланков, печатей-подписей, таблиц с цифрами рябило в глазах.

Вокруг стола расселся капитул обители, я скромно примостился с краешка. Капитул… ишь как обозвались. Нет, надо засадить кого-нибудь из наших за сочинение типового Устава. Надоели раздрай и бардак, когда всяк дует в свою дуду.

В бумаги я не вчитывался, хотя их приготовили как раз для меня. Во-первых, не сомневался, что по документам все чисто и гладко. Во-вторых, ощущал, что присутствующие лгут мне. Это они зря затеяли, я нынче сам себе ходячий детектор лжи.

Взял первый попавшийся документ, полистал… Сделка по продаже земельного участка, пожертвованного одним из неофитов, вырученные деньги внесены в кассу обители, все чинно-благородно, комар носу не подточит.

– Так за сколько вы продали эту землю? – Я толкнул по столу документ в сторону казначея обители, высокого костлявого мужчины.

– Там все написано, вы же читали, примас…

– Сам назови цифру. Только помни: солгать мне – значит солгать Учителю.

Он не пожелал воспользоваться шансом. Заговорил, уставившись на бумагу, считывая с нее цифры:

– За три миллиона во…

Не договорил, вскочил, с грохотом опрокинув стул. Вцепился в горло, будто желая сам себя задушить. Из горла доносилось невнятное клокотанье. Лицо казначея побагровело, глаза полезли из орбит, как у рыбы-телескопа.

– А лгать Учителю – страшный грех, несовместимый с жизнью, – наставительно произнес я.

Грешник рухнул, хрустко приложившись затылком об пол. Тело вынулось дугой, затем обмякло.

– Так за сколько вы продали эту землю? Говори ты! – Мой указующий перст прицелился в настоятеля.

Этот персонаж внешне был полной противоположностью незадачливому казначею: невысокий, откормленный, с лоснящейся лысиной. Лживостью он не уступал покойному, но сделал из его смерти правильные выводы. К бумаге даже не потянулся и сумму на память тоже не огласил, отделался полуправдой:

– Всеми финансами у нас занимался Анатолий (последовал кивок в сторону остывающего тела). И его жена, она профессиональный бухгалтер, помогала мужу во всем… Позвать ее?

– Позови, позови… – рассеянно согласился я.

– Сапфира Хармановна, подойдите, – позвал он, поиграв на кнопках мобильника.

Сейчас толстяк не солгал, он всего лишь перевел стрелки. А еще он был до крайности напуган, что неудивительно. Но к страху примешивалась нешуточная надежда на кого-то или на что-то… На свежеиспеченную вдову казначея? Может, мадам, носящая не то цыганское, не то ювелирное имя, – секс-бомба мегатонной мощности?

Ладно, разберемся…

Разобраться не успел, ко мне обратился Учитель:

«Петр, ты мне нужен».

«Насколько срочно? Хотя бы час дело потерпит? Я сейчас под Волховом и занят тем…»

«Срочно – значит немедленно, – оборвал он. – Все собрались, ждем тебя. Это всего лишь совещание, можешь не являться телесно».

Я поднял руку, привлекая внимание.

– Сделаем перерыв! Не мешайте мне сейчас, братья. Я должен помедитировать и обратиться мыслями к Учителю.

Под окном обители завизжали тормоза. Одна… две… три машины. Надежды настоятеля полыхнули ярким пламенем, как костер, куда щедро плеснули бензина.

Но тот Петр, что остался сидеть в трапезной, не обратил внимания ни на звуки, донесшиеся с улицы, ни на радость настоятеля, не удержавшуюся внутри и отразившуюся на лице.

А настоящий, хоть и бесплотный Петр был уже далеко.

Глава 3

Практические аспекты сотворения миров

Действительно, все ждали меня – и не дождались, я появился в кабинете, когда Учитель уже говорил. Речь он не прервал, приветствовал меня коротким жестом: садись, мол, и слушай, время дорого.

Это все тот же кабинет – большой экран на стене, деревянные стены, деревянная мебель: стол, кресло Учителя и двенадцать стульев с высокими спинками, лишь тот, что был украшен моим именем, пустовал.

И кабинет, и все собравшиеся выглядят для меня бесплотными, полупрозрачными. И я кажусь им таким же. Большинство учеников сейчас не в Раю – разбросаны по разным странам и континентам; можно сказать, что у нас астрально-призрачная видеоконференция.

Учитель подводит итоги. Операция «Выплеск» в общем и целом прошла успешно. Не обошлось без накладок, но все поставленные задачи выполнены. Переходим к операции «Потоп». Все то же самое, но в увеличенных масштабах. И с применением «якоря» – волна накатится, но никуда не схлынет.

– А за «якорем» отправишься ты, Петр. Заодно и запас «пустышек» прихватишь.

* * *

Теперь я не гадал, знал точно, зачем Учителю нужны «попрыгунчики», а заодно и «пустышки».

Чтобы создать новую Зону, нужны артефакты, над сутью и назначением которых ученые много лет ломали головы, но лишь напридумывали множество названий: в Хармонте они по науке именовались «гидромагнитными ловушками», или «объектами 77-би», а в просторечии, между сталкерами, – «пустышками».

Но как «пустышку» ни назови, суть не изменится: она состоит из двух параллельно расположенных дисков, ничем не скрепленных, но при этом сохраняющих взаимное расположение, что с ними ни делай. Никчемный артефакт, забавная игрушка, не более. Тара непонятно из-под чего. Пустая гильза в руках дикаря, в жизни не видавшего огнестрельного оружия.

Учитель научился открывать «пустышки» и помещать внутрь «чечевицы» – другие столь же бесполезные и одновременно безвредные артефакты, уже питерского происхождения.

«Чечевица» – дисковидный кристалл или нечто весьма его напоминающее.

Толку от него никакого, вреда тоже, зато имеются два интересных свойства.

Во-первых, небывалая плотность вещества – весит небольшой, с ноготь большого пальца, кристалл чуть менее пяти килограммов.

Во-вторых, его не уничтожить: можно бить хоть кувалдой, хоть стотонным прессом – не расколется. И от нагревания до очень высоких температур не распадется. Инструменты с алмазной режущей частью ни малейшей царапины на поверхности кристалла не оставляют.

Существовала умозрительная гипотеза: если удастся разрушить межмолекулярные связи «чечевицы», то выделится энергии на несколько килотонн тротилового эквивалента… Но все попытки военной науки создать уникальную начинку для ракет и снарядов закончились ничем, взрываться кристаллы не желали, и вояки махнули на них рукой.

«Чечевицы» попадались в Питере часто, и вследствие того стоили на черном рынке дешево – сувенирчик из Зоны, неплохой подарок по случаю, – охотились за ними лишь начинающие сталкеры.

Все гениальное просто, не так ли? Совместить в единый конфигурат два бесполезнейших артефакта с разных краев глобуса – додуматься до такого не бином Ньютона. Но воплощение застрянет уже на этапе вскрытия «пустышки»…

Получавшийся в результате конфигурат позволял создавать новые мини-Зоны, «лоскуты», как называли их покойный Пэн с покойным Ильей Эбенштейном.

Для Выплеска нам потребовалась «большая чечевица» – большая не в смысле размеров, она поместилась бы на ладони, будь ладонь в силах ее удержать. Но человек средних физических кондиций даже приподнять «большую чечевицу» не сможет, разве что какой-нибудь чемпион-тяжелоатлет, да и то без гарантии. Энергия, таящаяся в ней, соответственно больше на порядки…

«Большая» – артефакт настолько редкий, что сталкер Питер Пэн даже не подозревал о его существовании. А я, Петр, не знаю, где Учитель раздобыл три «большие чечевицы», что имелись в его распоряжении. Теперь осталось две, одна истрачена на Выплеск.

Но создать новую Зону – половина дела. Надо ее удержать, зафиксировать, чтобы не схлопнулась, не исчезла. Для этого необходимы два других конфигурата, именуемых «якорями».

У новых Зон (даже у самых маленьких, у «лоскутов») есть две ключевые точки, два фокуса, как у эллипса, – из одного Зона создается, «выдувается», второй обеспечивает ее стабильность. Туда, в фокусы, необходимо помещать «якоря», конфигураты, созданные опять-таки на основе «пустышек», чтобы новая Зона не сколлапсировала, не стянулась. Идеальные «якоря» для следующего этапа с кодовым названием «Потоп» – «попрыгунчики».

Все прочие их свойства – и те, что позволяли придурку Пэну совершать джампы, и те, что использовал в контрабандных делах Носорог, – ерунда, побочные эффекты.

И вот теперь Учитель посылает меня за «попрыгунчиками».

* * *

– Учитель, я очень не хотел бы отправляться в Хармонт.

Мне стоило немалых усилий произнести эти слова, но я сумел.

– В чем дело, Петр?

– Я пообещал одному… хм… человеку никогда не появляться там.

Он помолчал, испытующе глядя мне в глаза. Не знаю, способен ли он разглядеть что-то в глазах бесплотного фантома. У меня, например, не получается, но кто я против него?

– Хогбенсы? – спросил Учитель, то ли все-таки прочитав, то ли догадавшись.

– Да.

Он вновь замолчал. С Хогбенсами у него отношения сложные… Во все подробности я не посвящен, лишь знаю: сложные. Хотя эти типы, подозреваю, не просто выживут, но с комфортом устроятся где угодно: хоть в создаваемом нами новом мире, хоть на Луне, хоть на Марсе… Закаленный народец.

Я ждал, что Учитель объявит: обещания, данные Питером Пэном, канули вместе с ним, – и придется-таки мне отправляться, ничего не поделаешь.

Однако он сказал другое:

– Хорошо. В Хармонт отправится Пабло. Сам поговори с ним, Петр, объясни нюансы, если не хочешь лишиться тестя. Я-то предполагал, что ты сумеешь решить с ним вопрос дипломатично, без лишних жертв и разрушений.

Пабло, бесплотный и сумрачный, кивнул. Зная его, можно смело ставить на то, что без разрушений не обойдется. И жертвы весьма вероятны. Суровый тип, спуску не дает никому.

А я посчитал необходимым уточнить:

– У меня нет жены, я женат на служении нашему делу. Значит, и тестя не может быть.

– Как скажешь… Но раз уж заговорили о семейных делах… Елена, что с нашими принцессами?

От этого вопроса я пожалел, что присутствую здесь бесплотно. Что не могу вцепиться в край стола так, чтоб захрустели костяшки пальцев.

* * *

Любовь к дочерям – единственное, что осталось во мне от прежнего Питера Пэна, что я не смог, не сумел отринуть, да Учитель и не настаивал.

Увы, любить приходилось на расстоянии. Они по-прежнему жили в Раю, но близко меня не подпускали. При этом с матерью общались – не раз видел Наталью здесь, она прогуливалась вдали с дочерьми. Подойти после нескольких попыток не пробовал. Наверное, силою двенадцати я смог бы взломать останавливающий меня барьер, но смысл? Добавить еще несколько штрихов в образ агрессивного гориллоида?

Насильно мил не будешь…

Возможно, со временем малышки сами поймут, что тот мерзкий тип навсегда исчез, что я, Петр, совсем иной человек… Возможно…

Наталью они тоже отгораживали от меня барьером, даже когда она была не с близняшками: несколько раз заметил ее беседующей с дядей Ваней (вот уж странное знакомство, что у них могло найтись общего? Хотя вопрос, откуда она подцепила фразочку «Бинго, устрица!», теперь отпал сам собой), а однажды узрел в обществе Учителя (здесь от комментариев воздержусь).

Девочки напрасно старались – я не горел желанием приближаться к этой женщине. Пытается охмурить девчонок, протолкнуть свою давнюю идею с операцией? Пусть. Не поддадутся…

Более того, я уверен: если Мариша и Аня решат променять свое сосуществование на существование раздельное – смогут разделиться самостоятельно, без помощи мясников из «Клиники Св Духа».

Да, мои дочери – сиамские близнецы.

Много лет Питер Пэн стыдился этого факта и скрывал его от всех, от кого только мог скрыть. Например, из всего Вивария лишь Эйнштейн знал, что прячет Пэн за высокой оградой дома в Надино. А из деревенских соседей знали лишь Андрей и Лена, жившие под контролем СБ ЦАЯ и обвешанные подписками, как новогодняя елка игрушками… Из родственников знал лишь отец, да и не осталось у нас в России других родственников. И, разумеется, знали те, кому полагалось знать по долгу службы.

Вот и весь не длинный список.

Хотя не раз Питер оказывался, подобно Штирлицу, на грани провала. (Недаром, ох недаром ему как-то сказал полковник Антипин: «Ты дурак, Пэн, и язык у тебя как помело».)

То оставит на рабочем столе бланк заказа на спецкресло особой конструкции для малышек…

То сболтнет коллегам, что близняшки появились на свет с разницей в минуту, а на такую скорострельность не способна ни женщина при естественных родах, ни врачи при извлечении раздельных близнецов посредством кесарева сечения…

То процитирует при посторонних Натали, ее эпитет, применяемый к дочерям в случаях их патологического непослушания: «амебы недомитозные»!

Дурак и раздолбай, что еще сказать. Ладно хоть окружающие привыкли, что Пэн балаболит своим помелом без толку и без умолку, и особенно не задумывались над его словами.

Мне, Петру, стыдиться нечего. Да, они такие. Тяжелый случай, традиционными хирургическими методами не решаемый. Наши близнецы не просто слегка срослись бедрами или спинками, в нижней части тел (единого тела?) у них все конкретно переплетено и перепутано, так что печень одна и мочевой пузырь тоже, на двоих не разделишь. С ногами та же проблема – число три на двоих без остатка не делится.

Вволю поиздевалась сука Зона над дуралеями, вздумавшими зачать в ней детей. Хотя, если честно, ни о чем они не думали, всего лишь дали волю бушевавшим в крови гормонам…

Но эта проблема решаемая: в конце концов, и новые конечности, и новые внутренние органы медики научились выращивать из стволовых клеток. Вернее, в случае Питера Пэна – лишь теоретически решаемая. Вот если бы он был не ограничен в финансах, если бы на его хвосте не висели правоохранители двух стран, плюс шпионская сеть третьей страны, плюс Интерпол – отчего бы не решить.

Со второй проблемой дела обстоят сложнее. У Мариши и Ани общая нервная система, причем не просто срослись периферийные нервные цепочки, у них один на двоих Y-образный спинной мозг… И вот от этого анатомического казуса светила медицинской науки лишь разводили руками – давно, когда юный Питер Пэн метался по Москве между профессорами, надеясь, что можно все исправить.

Я, Петр, считаю, что исправлять ничего не надо.

И близняшки так считают.

И Учитель.

* * *

Учитель вычислил Маришу и Аню, как астрономы вычислили планету Нептун, – теоретически, по производимым возмущениям.

Я ознакомился лишь с результатами его вычислений. И был шокирован, признаюсь честно. Три пары событий: зачатие близнецов и скачкообразное расширение хармонтской Зоны; их же рождение и возникновение Зоны московской; их первые шаги (встали на ноги малышки по понятым причинам гораздо позже обычных младенцев) и питерский Прорыв. События в каждой паре разделяло около трех недель. Если быть точным – от двадцати трех дней до девятнадцати, по убывающей.

Питер Пэн не возил с собой прилипшие к подошвам семена или споры Зон…

Он возил с собой беременную Горгону, а потом – рожденных ею дочерей.

С точки зрения хронологии картина красивая, не подкопаешься… А вот с геометрией… или с географией… короче, с взаимным расположением новых Зон и малышек Пановых все оказалось не так просто. Никакой закономерности не просматривалось. Учитель заподозрил, что в уравнении не хватает еще одной переменной.

Опуская промежуточные выкладки, перейдем сразу к результату: недостающим звеном оказалась еще одна пара близнецов. Ну да, «Джон» и «Джек». «Попрыгунчики». Не исключено, что именно их наличие в непосредственной близости в момент зачатия привело к тому, что зигота разделилась надвое, – ни у Пэна, ни у Натальи близнецов среди предков не было.

Перед возникновением московской Зоны клинику, где рожала Наталья, и «попрыгунчики» разделяли считаные километры – «Джона» и «Джека» тогда как раз исследовали в Москве, в ЦАЯ.

Перед питерским Прорывом расстояние увеличилось еще больше, до десятков километров. А тот факт, что «попрыгунчики» попали в Питер не сразу по прибытии Пановых, подарил нам пару лет спокойной жизни в Надино…

Иногда я задумываюсь: может, наша маленькая семейная драма стала не первой попыткой, не первым опытом в рамках большого эксперимента?.. Ведь близнецы Хогбенсы, Сэмми-1 и Сэмми-2, были зачаты и родились в Зоне. Но их родители, аномалы из аномалов, не той закалки… хм… люди, чтобы исполнять в чьих-то экспериментах роль морских свинок. Без затей сразу же разлучили близнецов, разрушили едва возникшую мини-«капеллу» невиданной силы… Родились ли братья Сэмми единым существом? Спросить не у кого, была у меня мысль потолковать с Волдырем, однако колонию мутантов-звероидов на Новой Голландии я нашел разоренной и опустевшей.

Итак, возвращаясь от близнецов Хогбенсов к близнецам Пановым: если нанести на карту три точки – эпицентр возникающей Зоны, место нахождения «попрыгунчиков» в тот момент и место жительства Ани с Маришей (в первом случае – едва забеременевшей ими Горгоны), – каждый раз получается одна и та же фигура, хоть и разных размеров: сильно вытянутый равнобедренный треугольник. Такая вот география с геометрией…

Очень скоро близняшкам предстоит еще одно изменение, еще один переход на новый уровень… По словам Учителя – а его предсказания сбываются всегда, – весной следующего года у близняшек случатся первые месячные. Для обычных людей – рановато, хоть и в пределах нормы. Для аномалов же раннее созревание (и, увы, раннее старение) в порядке вещей. Питер Пэн обнаружил, что в трусах у него происходят новые интересные вещи, на двенадцатом году жизни. Горгона созрела еще раньше.

И знаменательный день их жизни станет Великим Днем для всей планеты.

Да, для всей. Теперь процесс пойдет не стихийно, к нему Учитель готовился десять лет, – и новая Зона покроет весь наш шарик и уничтожит само понятие Зон, хоть и не тем способом, о каком мечтал покойный Леденец, гори он в Аду…

* * *

– Елена, что с нашими принцессами? – спросил Учитель.

Одна из стен стала прозрачной – но за ней не открылся вид на берег островка и на озеро. За стеной оказалась комната Елены, воспитательницы моих дочерей. По привычке считаю их своими, хотя… эх… Но слушать ее доклад не хочу. Знаю: случись с принцессами что-то мало-мальски тревожное, весь Рай стоял бы уже на ушах.

В общем, не хочу… А тут и повод как раз подоспел.

Поднимаю руку, привлекая внимание Учителя.

– Да, Петр?

– У меня проблема… Там меня как бы немного убить собрались. – Я кивнул в ту сторону, где, по моему разумению, находилась Старая Ладога. – Разрешите досрочно откланяться?

Он посмотрел в мою сторону, но как бы сквозь меня. И, разумеется, понял, что происходит с оставшимся в обители бренным телом примаса Петра.

– Ох уж эти сектанты… Конечно, отправляйся, Петр. Совсем нет времени собирать тебя по кускам или выращивать новое тело. Кстати, имей в виду: Чистые нам больше не нужны. Они свою роль отыграли и теперь пусть выживают сами. Или погибают сами… на твое усмотрение.

* * *

Подвал. Не под главным зданием обители, под одной из притаившихся на задах хозяйственных построек.

Небольшой подвал, но капитальный, полностью забетонированный. С потолка свисает одинокая яркая лампочка – единственный источник света. Окошечек-отдушин, обычных в таких помещениях, нет. И неспроста – дела, что тут происходят, в случайных свидетелях не нуждаются. В случайных слушателях тоже, так что звукоизоляция здесь, надо полагать, неплохая.

Посреди подвала, как раз под лампочкой, стоит не то стол, не то верстак. Он ярко освещен, углы помещения тонут во мраке. На столе-верстаке распластано обнаженное мужское тело, притянуто к столешнице ременными петлями – кожа ремней толстая, прочная, впятером не порвешь. Мужчин, столпившихся вокруг, как раз пятеро, но они рвать ремни не собираются. Напротив, двое проверяют, насколько надежно зафиксирован клиент, а третий укрепляет на нем электроды-«крокодилы» – один «крокодил» вцепляется в нижнюю губу, второй – в половой орган.

«Крокодилы» большие, рассчитаны на приличный ток и напряжение, и пружины у них мощные, а зубцы длинные и острые. На губе сразу же проступают капли крови. На пенисе тоже.

Мужчина никак не реагирует. Смотрит в никуда широко открытыми глазами, лежит неподвижно.

Один из палачей берется за рукоятку на распределительном щитке. Слегка поворачивает и тотчас же возвращает в прежнее положение. Дело мужчины выгибается дугой и опадает. Кровь начинает сочиться обильнее.

Затем все повторяется несколько раз, причем удары током чередуются с вопросами. На удары мужчина реагирует, дергается, вопросы же игнорирует. Пятерку это раздражает, сеансы электрошока становятся дольше, голоса звучат все более громко и раздраженно. В дополнение к не оправдавшему надежд электричеству на лицо пленника сыплются удары.

Из темноты, от дальней стены, подходит еще один персонаж. Это преподобный настоятель Староладожской обители. Пеняет нерадивым мастерам заплечных дел, сам берется за руководство. По его приказу один из пятерки приносит большой ящик, металлически позвякивающий. С такими ходят по квартирам сантехники и прочие специально обученные люди, устраняющие те или иные поломки. Но содержимое данного конкретного ящика предназначено не чинить, а ломать – и волю молчаливых упрямцев, и заодно их тела.

И тут возвращаюсь я, Петр. Единство души и тела восстановлено очень вовремя – ибо над единством и целостностью тела нависла серьезная угроза. Сейчас все быстренько поправим…

Щипцы зловещего вида, тянущиеся к моему соску, застывают в воздухе, словно с держащим их типом внезапно приключился паралич верхних конечностей. Хотя что значит «словно»? Так оно и есть.

Но и без близкого знакомства со щипцами телу досталось, и еще как… Это не стертые ноги, и подавить болевые ощущения до конца не получается. Тем хуже для тех, кто за них, ощущения, в ответе. В такие моменты, грешен, во мне ненадолго воскресает прежняя личность – отмороженный садист Питер Пэн, в нежном пятнадцатилетнем возрасте кастрировавший без наркоза доктора Кейси и запихавший ему в рот отрезанные причиндалы…

Обнаруживаю, что и мой рот отнюдь не пустует. До причиндалов дело пока не дошло – наполнен кровью. И, кажется, там же болтаются два или три выбитых зуба. И все это месиво уже стекает в дыхательное горло. Идиоты… Кто ж так допрашивает? – изумляется воскресший Пэн. Он прав, опоздай я на чуть – и тело захлебнулось бы, так ничего и не рассказав.

Смачный плевок в рожу склонившегося надо мной настоятеля – и кровью, и зубами. По его упитанной физиономии разбрызгивается громадная мерзкая клякса, он ничего не видит, глаза залиты.

Начинают рваться ремни – на руках, на ногах, на шее. Один из палачей, оставшийся вне поля зрения и по недосмотру сохранивший подвижность, шустро прыгает к щитку, лихорадочно крутит ручку. Зряшные потуги, эту их шарманку я обесточил в первую очередь.

Избавляюсь от впившихся в тело «крокодилов». Боль прорывается сквозь все барьеры, особенно та, что внизу.

Это ты выбрал такие места, чтобы приложить напряжение? А, извращенец?

Настоятель не смог бы ответить на мой вопрос, даже задай я его вслух, – потребные для речи органы тоже парализованы. Зато оживает его подручный – тот, что со щипцами.

Скорее, это даже не щипцы… Нечто вроде хирургических кусачек. Очень удобная штука, чтобы понемножку, кусочек за кусочком, убавлять пораженную гангренозную плоть… И перед костью не спасуют, мощный двойной шарнир позволяет создавать значительное усилие.

А вокруг меня сейчас именно такая органика… Гангренозная.

Владелец щипцов-кусачек аккуратно протирает шефу глаза, чтобы тот видел происходящее. Затем быстрым движением инструмента отхватывает настоятелю кончик носа, приличный такой кончик, с куском носового хряща. И вновь застывает статуей.

Ощупываю зубы кончиком языка. Так и есть, три сломаны, еще один шатается. Сплевываю остатки крови, заодно «включаю» голосовой аппарат настоятеля. Он немедленно начинает вопить. Истошный звукоряд несколько примиряет меня с паршивыми ощущениями и потерей зубов.

Вот ведь мерзкие типы… Куда хуже раскольников из Зеленогорска. Те хотя бы просто собирались сжечь меня на груде старых покрышек, без издевательств и пыток.

Заглядываю им в души. Говорят, что чужая душа – потемки. Только не для меня…

Безнадежно. Нет ниточек, за какие можно потянуть и вытянуть к свету.

А мозговой паразит Питер Пэн копошится, требует своего… Понятно чего. У него одно на уме… И я даю слабину.

Пятеро манекенов оживают. Но своих мыслей и желаний у них нет. Лишь активизированные палаческие рефлексы. Настоятель, напротив, в полном сознании. Но двигательной активности полностью лишен. Может лишь орать.

Дальнейшее предсказуемо. Настоятель оказывается на столе. Ремни порваны, но они и не нужны для фиксации оцепеневшего тела. Что будет дальше, видеть не хочется, и я ухожу, напоследок включив их электрическую шарманку. Ибо сказано: глаз за глаз, око за око…

А у меня другая проблема. Нигде в подвале я не увидел свою одежду. Рыскать в ее поисках по всей обители не хочется. Возвращаться в Рай голышом тоже не хочется. А в чужие шмотки мне не втиснуться, больно уж фигура специфическая.

Хотя бы плащ разыскать…

Поднимаюсь по крутой лестнице с выщербленными бетонными ступенями, оказываюсь на улице. А там меня встречают.

Накануне привратник обещал спустить на меня собак, да не успел. Но, видать, наша встреча была где-то и кем-то предначертана. От судьбы не уйдешь. Они несутся ко мне, шесть оскаленных мохнатых бестий. Едва ли кто-то успел их на меня натравить. Песики натасканы на чужаков, их выпустили, чтобы никто не помешал душевной беседе в заветном подвале.

Меня в последние месяцы не раз травили собаками. Типичнейшая реакция: видишь бродячего проповедника – спускай скорее на него собак. Побродить мне пришлось изрядно, так что защита давно выработана и опробована. Гуманная защита, без пролития собачьей крови и без прочего членовредительства. И основанная лишь на моих способностях.

Короче говоря, целеустремленный бег псов заканчивается. Они бесцельно кружатся, словно играют в жмурки с молчаливым соперником. Или пытаются ощупью поймать невидимку. В принципе так оно и есть. Я для них сейчас не видим, не слышим. И, что для собак страшнее всего, не ощущаюсь обонянием.

Мой метод на рецепторы не воздействует. Будь я аномалом-«химиком», как Мбару, ни один пес меня не мог бы учуять. Умел бы воздействовать на оптические свойства воздуха – стал бы невидимкой. Но я ничего похожего не умею… Нос, уши и глаза для меня неуязвимы. А вот нейронные цепочки, связывающие их с мозгом, – очень даже. Поскольку передают они слабенькие электроимпульсы, а это уже моя стихия.

Трудно представить, что творится сейчас в невеликих собачьих мозгах… Я и не пытаюсь представить. У меня (в дополнение к отсутствию одежды) другая забота. Когда я убывал на совещание в Рай из трапезной, оставив там без пригляда бренное тело, во двор обители на полном ходу въехали три машины… Надо полагать, прибывшие на них были приглашены для решения проблемы «посланник Петр, сующий нос куда не надо». Но в подвале над решением бились пятеро плюс один местный кадр…

Разумеется, можно прикатить впятером на трех машинах, не проблема. Но зачем жечь лишний бензин, если все могут поместиться в одну? Если же приехали не пятеро, а больше, то где остальные? И чем занимаются?

Я, между прочим, сейчас чувствую взгляды, скрещенные на моей обнаженной персоне. Даже засекаю (не глазами), где находятся люди, пялящиеся на меня. За окнами главного здания обители. И вон там, в странноприимном доме, тоже есть любопытные… Но имеется ли у них оружие, почувствовать не могу. И не могу поручиться, что кто-нибудь не смотрит на меня поверх прицела. А то и не один «кто-нибудь»…

Бить вслепую, по площадям, не хочется. Не стоит наказывать тех, кто всего лишь решил полюбоваться на атлетически сложенного обнаженного…

– Петр, ложись!!!

Одновременно происходит несколько событий.

Я мгновенно плюхаюсь на осеннюю землю, холодную и грязную.

У меня над головой распахивается окно. Резко, словно от удара ногой, распахивается, с вылетевшими стеклами, – и из окна тут же начинают стрелять.

Два других окна стрелки не открывают, палят прямо сквозь них.

Из здания, подвал которого я покинул, выбегают трое. Все в камуфляже и с оружием. Бегут в мою сторону.

И все это одновременно.

А через две, много три секунды все заканчивается, и я неторопливо поднимаюсь с земли.

Неподалеку лежит человек, выпавший из окна. Из того самого, распахнутого ногой. Рядом лежит его пистолет-пулемет. Ни им, ни мной человек не интересуется. Главный и единственный жизненный интерес его в настоящее время – предмет, торчащий из грудной клетки. Это часть древка стрелы с ярко-алым оперением. На губах человека пузырится кровь, вокруг стрелы по стильному пиджаку расползается красное пятно. Наконечник не просто прошил ребра и легкое – зацеплена аорта, и срок оставшейся жизни исчисляется минутами.

Камуфляжники лежат тремя кучками тряпья и не шевелятся. До них далековато, но я уверен, что причина неподвижности та же: стрелы с ярко-алым оперением. Выпустившая их в полет не имеет обыкновения промахиваться.

Еще двое стрелков никак себя не проявляют. Но я сомневаюсь, что в жизни у них все сейчас гладко и безоблачно. Очень сомневаюсь.

Шагов за спиной не слышу, но чувствую: она здесь.

Поворачиваю голову вполоборота, вижу знакомый силуэт за правым плечом.

– Ты очень вовремя, Аделина.

– Как обычно, – отвечает она.

* * *

Несколько слов об Аделине. Больше нескольких все равно не получится…

Я не знаю, кто она. Не знаю, откуда появилась.

В один из дней обнаружилась у меня за правым плечом, причем в момент критический, реально угрожавший жизни. И помогла. Примерно как сегодня.

Познакомились. Имя она назвала, но на прочие прямые вопросы не отвечала или отделывалась отговорками типа «так надо», «так предречено» и т. д.

Исчезает и появляется Аделина произвольно. Может беспрерывно таскаться за мной месяц, потом исчезнуть на пару недель. А иногда словно работает у меня телохранителем по графику «сутки через двое». Иногда заявляется ненадолго и хаотично, без графика. В общем, никаких закономерностей я не уловил.

Звать ее бесполезно, приходит сама. Гнать тоже бесполезно, не уйдет.

Есть у Аделины любопытная черта: не любит попадаться на глаза. Застенчивая.

Если повернуть голову вполоборота, то самым краешком глаза, периферийным зрением, можно ее увидеть – смутно, расплывчато. Если продолжить поворот, она отступает, всегда оставаясь за спиной. Можно посчитать ее глюком, игрой расстроенного мозга… Или, хуже того, симптомом серьезного психического заболевания. Можно. Но мертвецы со стрелами в груди не позволяют. Вполне реальные мертвецы, осязаемые.

Из отрывочных наблюдений сложился вот какой образ Аделины: высокая, за метр восемьдесят, спортивного сложения. Шатенка, но оттенок темнее, чем у Марии, точнее не сказать, я не особый знаток женских мастей. Одежда… Не понять… короткое платье, короткая туника, короче, что-то короткое… Ну и лук с колчаном, понятное дело.

И еще одна любопытная особенность за ней числится: я не могу понять, вслух или мысленно адресованы мне ее реплики… Она единственная, кому такое удается. Сам же всегда общаюсь с ней вслух.

Будь я верующим, решил бы без мозголомных раздумий: Аделина – мой ангел-хранитель.

Но я вырос если и не полным атеистом, то законченным скептиком. И принять такую версию не готов. А те версии, что готов, – бездоказательные и умозрительные.

Так вот и живу с загадочной лучницей за правым плечом.

– Простудишься, – говорит Аделина.

И накидывает мне на плечи плащ. Мой собственный, между прочим, но я не спрашиваю, где и как она его отыскала. Вопрос из тех, на какие она предпочитает не отвечать.

– Я никогда не простужаюсь, ты же знаешь.

– Знаю. Это была своего рода вежливость… Но могу сказать и напрямую: прекрати смущать паству своими обнаженными прелестями.

– «Прелести» – это не напрямую, это вежливость следующего уровня. Напрямую будет примерно так: «Твои болтающиеся между ног причиндалы, Петр, совсем не эстетичны». Ну что, пойдем отсюда?

– Не спеши… Там остались люди, желающие тебе зла. Затаились, не высовываются, но они там.

Из-за моего плеча протягивается рука, показывает на дом с тем самым пыточным подвалом. Рука обнажена по меньшей мере по локоть, на запястье кожаный браслет-напульсник, на большом пальце – широкое костяное кольцо. Иногда я задумываюсь: кому раньше принадлежала кость, ставшая материалом для кольца? Кому-то из врагов Аделины? Или ее былому подопечному? Не удивлюсь ни тому, ни другому варианту.

Дом, на который она указала, я посчитал хозпостройкой. Сейчас вижу, что ошибся. Слишком ухоженное здание, явно жилое.

– Ты не против? – раздается у меня за спиной.

Затем я слышу негромкий шуршащий звук и догадываюсь о его происхождении: стрела покидает колчан. Стрела наверняка другая: не с алым, а с черным оперением, и древко тоже черного цвета.

– Подожди… Не будем рубить сплеча.

Тянусь к зданию, пытаюсь понять, что внутри. Да, жилое… И не просто жилое. Напичкано бытовой техникой и аппаратурой дальше некуда. Вот, значит, как живет капитул, ограничивающий личное имущество послушников зубной щеткой и ей подобными мелочами.

– Здесь уже ничего не исправить… Стреляй.

Стрела летит к цели с нарастающим гудением. Ионизирует воздух вокруг себя, и в какой-то момент кажется, что от нас к обреченному зданию протянулся огромный светящийся палец.

Несколько секунд после попадания здание стоит как стояло. Но я знаю, что будет дальше, я уже видел действие черной стрелы.

Дом начинает осыпаться, схлопываться внутрь себя. Словно в нем образовалась локальная черная дыра и втягивает в себя окружающее. Возможно, так оно и есть – обломки на месте зданий, рухнувших от стрел Аделины, никогда не остаются.

– Пойдем, – говорю я, хотя процесс еще не завершился.

Мы шагаем к воротам. Под их аркой хочу оглянуться, но давлю на корню желание. Не то чтобы я всерьез воспринимаю историю с соляным столпом, но все же…

В общем, не оглядываюсь.

Глава 4

Особенности райской рыбалки

– Хочешь, я научу тебя строить загробную жизнь?

Оп… Неожиданное предложение.

Изрекает его дядя Ваня, он же Безумный Шляпник. Причем изрекает вслух, здоровенным клювом тукана, сидящего у него на плече. Не в настроении Шляпник сегодня общаться мысленно, не знаю уж почему.

– Зачем мне загробная жизнь?

– Чтобы жить ею, глупая ты устрица! Зачем же еще бывает любая жизнь?

Переводчик-синхронист из тукана неважный, речь у него безжизненная, птица не способна передавать людские эмоции. Но я хорошо знаю Шляпника и без труда представляю, как звучали бы его реплики в оригинале.

– Вообще-то меня и нынешняя жизнь устраивает. Живу в Раю, чего еще желать?

– Не задумываться о будущем – видоопределяющее свойство устриц. Не задумываются, даже когда лежат на тарелке в ожидании лимонного сока. Не умеют, да и нечем.

Тукан замолкает. А Шляпник, казалось, и до того был занят исключительно своей удочкой. Мы сидим на берегу райского озера, и он ловит рыбу. Он фанат этого занятия. Вот только поймать что-нибудь в Ю-жидкости проблематично, а сейчас озеро заполняет именно она. Я рассказал Учителю про мое давнее сновидение, и он решил, что лишняя оборонительная линия Раю не помешает, особенно в свете назревающих событий.

– Вы все связались с типом, – говорит тукан после паузы, – который целенаправленно тащит себя к гибели. И вас вместе с собой.

– Я знаю. Я готов. Игра стоит свеч.

– Вопрос не в том, чего она стоит, чего нет. А в том, что небытие, черное ничто, – это страшно. Я, например, боюсь… И предлагаю тебе шанс там не оказаться. А ты жеманишься, как девица, которой предложили первый секс.

– Уболтал. Я не буду жеманиться и с радостью и готовностью окунусь в волшебный мир секса… Однако маленький вопрос: о какой загробной жизни идет речь, если ты отрицаешь бессмертие души? Загробная жизнь для телесной оболочки? Видел я вчера в Волхове одну оболочку, загробно живущую. Твой Ушастик, кстати, постарался. Крайне не эстетично выглядела та оболочка.

– Какая же ты все-таки устрица… Я всего лишь предлагаю растянуть несколько последних микросекунд функционирования мозга в полноценную вечность. Не жалкий набор картинок вроде ретроспективы прожитой жизни или туннеля со светом в конце. Виртуальная будет жизнь, да, но от реальной ты не отличишь. Однако надо заранее поработать, задать все константы, согласно собственным представлениям о вечном блаженстве. Что рай для одного, может оказаться адом для другого. Доступно излагаю, устрица?

– Уболтал еще раз… Пусть будет наготове приличное посмертие, карман не протрет. Объясняй, что и как надо делать. Готов слушать внимательно, понимать правильно и запоминать навсегда.

Он объясняет.

Я слушаю, понимаю, запоминаю…

* * *

Однажды Шляпник уже делал мне неожиданное и ошарашивающее предложение, и я тогда отказался… До сих пор не уверен, правильно ли поступил, не стоит ли отыграть все назад, вернуться к тому разговору.

Тогда дядя Ваня был при полном выводке своих «детишек», сотворенных взамен погибших в Красном Замке, – и говорил посредством Рта нормальным голосом, с полным спектром эмоций. То был первый «выход в свет» нового комплекта внешних, автономных органов Шляпника. И наш разговор сам собой свернул на представительницу состава прежнего…

На Жужу.

На мою маленькую приемную дочку, страшной смертью погибшую на Садовой…

Шляпник ту часть эпопеи, что касалась кончины Жужи, не знал, и я рассказал ему сухо, без подробностей, но одну все же упомянул: о глазах девочки, вырезанных и заспиртованных подонком Леденцом.

– Глаза уцелели? – нешуточно заинтересовался Шляпник. – Где-то они хранятся?

Можно было сказать и так: хранятся… Пэн забрал у Авдотьи Лихтенгаузен контейнер с жутковатым «биологическим экспонатом» и собственноручно похоронил в Песочном, перед тем как отправиться в Тосно навстречу новым приключениям. Место было красивое, Жуже бы понравилось: холм за окраиной поселка, высокие сосны, мох… И птицы, много птиц, чирикающих в сосновых кронах… Жужа обожала птиц, хотя родилась и всю недолгую жизнь прожила в Зоне и никогда не видела их вживую, лишь скачивала мысленные образы у тех, кому доводилось видеть.

Услышав о похороненных глазах, Шляпник огорошил меня предложением воскресить Жужу. Вот так, не больше и не меньше… Дескать, ее уникальные гляделки способны жить, отделенные от тела, неопределенно долгий срок. А восстановить из малого целое для него, Шляпника, не проблема.

Я сразу поверил… Питеру Пэну еще в гараже Авдотьи показалось, что глаза живут какой-то своей псевдожизнью. Например, многочисленные зрачки их реагировали на свет фонарика, поднесенного фрау Лихтенгаузен к контейнеру.

Значит, приставку «псевдо» можно смело отбросить. Отыскать контейнер не проблема, сосна приметная, не забудешь и не спутаешь.

– Это будет именно она? – уточнил я. – И физически, и ментально?

– Физически – да, она, от и до. Ментально же станет тем, кого ты из нее вырастишь и воспитаешь. В глазах не записывается резервная копия памяти, как ты, наверное, догадываешься… А души, которую можно было бы вернуть в воссозданное тело, не существует, уж извини.

Не без тяжких сомнений, но я отказался…

По многим причинам. Хотя Питер Пэн, уверен, с радостью ухватился бы за предложение. Он считал себя заботливым родителем и умелым воспитателем, да… Результаты его уверенности налицо – живут на соседнем острове и не подпускают к себе.

Я, Петр, отказался.

И до сих пор сомневаюсь, правильно ли поступил.

* * *

На календаре сейчас начало зимы, но в Раю всегда одна и та же комфортная температура: деревья не сбросили листья, трава зеленеет, на холме цветет кальвария… А озеро не замерзло бы и в лютый мороз, такая уж у Ю-жидкости температура замерзания. Погода идеальная для рыбалки, но делу это помогает мало… Вообще никак не помогает.

– Не клюет, – констатирует тукан очевидное, а Шляпник вынимает из озера свою снасть и забрасывает в другое место.

Разумеется, не клюет, огромный ярко раскрашенный поплавок застыл на поверхности неподвижно. Это ожидаемо и в то же время удивительно, такой вот парадокс.

Ожидаемо – потому что рыбы в Ю-жидкости плавать не смогут, утонут. В ней вообще тонет все, такая уж у нее плотность. Именно оттого меня безмерно удивляет поплавок, тонуть не желающий. Мне не представить, из какого материала он сделан.

Хотя от Шляпника, с его разносторонними способностями, можно ждать всего. Если бы он был среди двенадцати, наши силы возросли бы… даже трудно вообразить, до каких пределов. Отчего Учитель не пригласил его, тем более сейчас, в преддверии Великого Дня? Любой из учеников охотно и радостно уступил бы дяде Ване свое место, личных амбиций у нас нет, есть лишь общая цель.

Меня давно занимает этот вопрос, и я наконец решаюсь озвучить его. Другого случая может уже не представиться…

– Не пригласил. Меня. Ха. Ха. Ха. – Тукан широко разевает клюв, изображаемый им смех звучит жутковато. – Лучше бы ты спросил, отчего я не согласился, потому что звал он меня не раз.

– Вот как… Хорошо, считай, что спросил. Так отчего?

– Оттого, что не имею ничего против мира, в котором живу. Забавно, да? Здесь очень многие охотятся за мной, травят, как зверя, но я не согласен променять этот мир на тот, что задумали вы. Здесь я – это я, единственный и неповторимый. Стать одним из многих таких как-то скучно…

– Тогда не совсем понятно, зачем ты нам помогаешь.

– Затем, что ничего у вас не получится… А помогаю я всем, кто правильно попросит.

– Получится. Учитель не умеет ошибаться.

– Ну-ну. Он никогда не ошибался, и каждый раз… э-э-э… – Дядя Ваня машет рукой, она толстая, бесформенная, словно начинающий и бездарный пластический хирург накачал ее силиконом.

Каждый раз?! Мой рот раскрывается для недоуменного вопроса, а то и серии вопросов, однако тукан демонстративно прячет голову под крыло, а Шляпник демонстративно возится с удочкой. Далее обсуждать этучтему он не желает.

После долгой паузы тукан высовывается из-под крыла и заявляет:

– И здесь не клюет.

– Прикормить надо, – советую я не без издевки; немного обиделся из-за скомканного на самом интересном месте разговора.

– Лучше приманить, – сообщает Шляпник посредством туканьего клюва.

И он снимает с головы свой знаменитый головной убор – очень узкий и высокий цилиндр. Высоченная шляпа не просто так имеет столь необычные пропорции. Она скрывает нечто, растущее из головы дяди Вани. Именно «нечто», названия для этого органа нет среди терминов зоологии, ботаники, микологии и прочих биологических дисциплин…

Отросток Шляпника отчасти похож на громадный гриб на длинной ножке и на крабий глаз на выдвижном стебельке… А еще на громадный, с грейпфрут размером, ограненный самоцвет, намертво сросшийся с ножкой-основанием.

Полковник Антипин, возглавивший Виварий после известных событий на Садовой, и его заместитель полковник Сало дорого бы дали, чтобы непосредственно изучить этот загадочный орган. По крайней мере Питеру Пэну за доставку «того, что Шляпник носит на голове» полковники предлагали списать все его грехи и позволить начать биографию с чистого листа, а это немало, учитывая, сколько всего к тому времени Пэн успел натворить в России.

Полковник Антипин даже упомянул вскользь, что тело у Шляпника целиком и полностью не свое, а вся его личность (или вся душа, в бессмертие которой дядя Ваня не верит) заключена в этом наросте-самоцвете. Не знаю, сколько правды в тех словах, украшение на голове Шляпника – табу в разговорах с ним.

В любом случае этот свой орган дядя Ваня обнажает только в особо важных случаях. Например, при моей водной инициации в Апраксином дворе обнажил. А теперь выясняется, что гриб-глаз-самоцвет еще способен приманивать рыбу. Которой здесь нет… Многофункциональное устройство.

«Крабий глаз» начинает светиться собственным светом, багровым и очень неприятным. Меня предупреждали: лучше на него долго не смотреть, если нет желания заработать кучу проблем, начиная от легкой головной боли и заканчивая тяжелыми психическими расстройствами.

Я торопливо отвожу взгляд в сторону, на озеро, и – вот те раз! – вижу, как поплавок запрыгал по поверхности, пуская круги.

Подозрительно смотрю на Шляпника: трюк? подвох? С него станется, тот еще юморист.

Лицо дяди Вани бесстрастно, оно вообще не способно отражать эмоции. Зато тукан подался вперед, вытянулся в сторону озера и неотрывно наблюдает за поклевкой.

Выдав прощальный круг, поплавок тонет в Ю-жидкости. Удилище резко вздергивается вверх, изгибается крутой дугой. Леска натягивается струной, режет воду, то есть не воду, конечно…

На том конце лески бьется кто-то крупный, сильный. Интересно, что за существо приспособилось к существованию в Ю-жидкости… И чем оно питается? Для нас эта рыбка в гастрономическом смысле наверняка бесполезна, обитатели даже нормальных вод Зоны съедобны только друг для друга, вернее (какая между ними дружба?), для следующего звена в мутантской пищевой цепочке…

– Охренеть не встать, – произносит за спиной знакомый голос. – Не думала, что такое увижу.

Аделина… Ну и дела… Когда мы вернулись из Старой Ладоги, она тут же по-английски исчезла. Теперь вернулась. Неужели мне грозит опасность? Здесь, в Раю?!

– Не вякай под руку, – произносит тукан, и впервые в его голосе мне слышится человеческая эмоция: раздражение.

Обитатель озера постепенно поддается усилиям, его еще не видно, но поверхность колышется, бурунится. По размеру возмущений можно понять, что добыча незаурядная.

И мне впервые приходит в голову, люди-то как раз для зонных тварей съедобны, для водных в том числе, а уж обитающая в Ю-жидкости тварь тем более не должна быть привередлива во вкусах. Остается лишь надеяться, что Шляпник знает, что делает, а если не знает, то Аделина не промахнется.

Тварь, легка на помине, появляется у поверхности. Сквозь слой жидкости толком ее не разглядеть: что-то темное, большое, активно сопротивляющееся. Метра полтора в длину, пожалуй.

Если тварь так же смутно видит нас, как мы ее, – то сидящие на берегу ей явно не нравятся. Она удваивает усилия и снова уходит на глубину. Шляпник начинает все сначала – осторожно выводит на поверхность, отвоевывая леску сантиметр за сантиметром.

Второй подход удачнее. Ю-рыбина сражается за свободу уже не столь яростно, а когда оказывается на поверхности, почти без сопротивления позволяет подтянуть себя к берегу. Мне даже кажется, что размер ее стал меньше… Очевидно, в первый раз сыграл дурную шутку иной, чем у воды, коэффициент преломления.

Сачка у Шляпника нет, и помочь ему, подхватив добычу, мы с Аделиной не можем. Однако он не нуждается в помощи, волоком вытаскивает улов на берег.

Тварь черна, как уголь-антрацит, и тут же получает от меня наименование «черная рыба»: от рудиментов некоторых сталкерских привычек трудно избавиться – обнаружил в Зоне новую сущность, немедленно как-нибудь окрести ее.

Название не самое точное. Что-то от рыбы и вправду есть… Хвост с мощным плавником. Прочих внешних рыбьих признаков – спинных, брюшных и боковых плавников, жабр, чешуи – я не вижу.

Голова огромная, примерно на треть общего размера тела, и состоит в основном из пасти. На первый взгляд кажется, что этот объемистый хавальник забран решеткой, как у кита. Но существо распахивает пасть – и решетка распадается на два ряда зубов, острых, длинных, похожих на большие гвозди. А внутри, в глубине пасти, видны еще одни дополнительные челюсти с мощными треугольными клыками, напоминающими акульи.

– Отпустим? – спрашиваю я, мне не нравится соседство с «рыбой» и ее кусательно-жевательным агрегатом. Сейчас лежит смирно, только пасть разевает, но вдруг это лишь гнусное притворство?

– Ну вот еще, – возмущенно говорит тукан (подозреваю, что возмущенно). – Не для того я битый час ждал поклевки.

– Тогда надо бы пристроить ее куда-то… А у нас ни садка, ни бочки, ничего.

– И так справимся. Мелочь будем отпускать, а крупняк складывать в пробирку.

С интонациями тукана шутки получаются не смешные. К тому же эта старая, я ее где-то слышал, только речь тогда шла не о пробирке, а о майонезной банке.

Спрашиваю:

– Чем питается это чудо-юдо?

– Всем. Ну, то есть вообще всем. И все превращает в Ю-жидкость. Это отходы ее способа существования.

– Фу-у… – говорит над ухом Аделина. – Плавает в собственном дерьме… А что так ссохлась-то?

При обмене репликами я смотрел на тукана и Шляпника, но последние слова Аделины заставили перевести взгляд на «рыбу».

Что за дела… Со всеядной тварью произошло что-то непонятное.

В тропических морях водятся рыбы-ежи, нередко называемые рыбами-шарами. Знамениты они тем, что при опасности быстро увеличиваются в размерах, раздуваясь на манер воздушного шарика. Похожий процесс происходил с Ю-рыбиной, но с обратной направленностью. Она быстро уменьшалась в размерах, сократилась в длину почти вдвое, пасть уже не внушала прежнего опасливого почтения.

– Хе, хе, хе, – говорит тукан.

А Шляпник извлекает пресловутую пробирку из недр своего мятого смокинга (да, он всегда и везде ходит в смокинге, а под ним носит безразмерную застиранную тельняшку). Пробирка как пробирка – стеклянная, заткнутая пробкой.

С любопытством наблюдаю: неужели тварь уменьшится настолько, что действительно втиснется в пробирку?

Уменьшилась и втиснулась. В какой-то момент крючок стал слишком велик для сократившейся пасти и выпал. Затем Шляпник двумя пальцами поднял за хвост существо, не превышавшее размерами пиявку. А в пробирку отправилась вообще какая-то едва видимая козявка.

– Может, ей воды плеснуть? – предложил я. – Ну, в смысле, не воды, а в чем плавала…

– Не надо. Начнет расти, и очень быстро. И жрать. А жрать она может бесконечно. Вот такая фитюлька, прикинь, – Шляпник встряхивает пробирку, уже заткнутую пробкой, – может сожрать весь наш мир. Тебе оно надо?

– Кхм… А почему до сих пор не сожрала? И эта, и другие?

– А потому, что есть на свете Иван Захарыч Завидов, и он очень любит рыбалку… Эта свое дело сделала: озеро углубила, воду в нем поменяла… И пожалуйте в пробирку, до следующей оказии.

Я начинаю подозревать, что Шляпник не просто воспользовался неизвестной мне сущностью Зоны… Он сам ее создал.

* * *

Дядя Ваня может создать многое…

Например, уже в Раю я узнал, что именно он построил Красный Замок. Хотя и я приложил к тому руку (не совсем я, моя личинка, имаго, ипостась по прозвищу Питер Пэн).

Но лишь приложил… И руку, и не помню уж сколько килограммов взрывчатки… много. Короче говоря, давным-давно взорвал вместе с Ильей Эбенштейном в Хармонте старый кирпичный завод. Такой уж он был, этот Питер Пэн, – хлебом не корми, дай что-нибудь взорвать или кого-нибудь зарезать, ладно хоть мегавзрыв всей своей жизни устроить не успел – секретная комната в Надино, набитая тоннами взрывчатки, так и стоит нетронутая, я проверял.

Взорвали мы завод не развлечения ради, а имея в виду уничтожить «Душевую-1» – систему порталов, связавших Хармонт с другими изначальными Зонами. Что бы ни считали тогда наивный мальчик и старый прохиндей, порталы такими простыми варварскими способами не уничтожают. Завод-то мы разнесли так, что любо-дорого, а бывшая «Душевая» стала совокупностью блуждающих порталов, не имеющих материальной привязки к нашей реальности.

Новое обрамление для подпространственных переходов создал дядя Ваня, причем действительно скопировал отчасти Царскосельский Арсенал, чем-то ему с детства памятный (но иногда придавал блуждающему зданию другие архитектурные формы). Как он умудрился это сделать, не знает никто. Кроме Учителя, наверное. По крайней мере мы, двенадцать учеников, не сумеем повторить труд дяди Вани. При всех наших огромных совокупных возможностях.

Очень жаль, что он не с нами, наблюдает со стороны за великим делом…

Но, с другой стороны, могло быть хуже, и намного хуже, если бы Шляпник Великий и Ужасный оказался среди наших врагов.

* * *

Рыбалка завершена, Шляпник сматывает удочку. Делаю ему комплимент: поймать единственную в обширном озере рыбу надо суметь… Корифей. Хотя на любых соревнованиях по рыболовному спорту дядю Ваню дисквалифицировали бы за его приманивающее рыбу устройство, растущее из головы.

– Люблю это дело… – подтверждает тукан. – И любовь взаимная.

«А однажды рыбалка меня спасла… – продолжает дядя Ваня телепатически. – Или погубила, смотря с какой стороны взглянуть. Отправился рано утром на речку Хурах-Гол, есть такая в монгольской степи… Рыбы и в ней, и вообще в Монголии – прорва. Так уж сложилось, что монголы ее испокон веку не ели, только в последние времена начали понемногу приучаться к такой пище. А раньше им рыбу в рот взять… все равно что русскому крестьянину лягушкой или змеей оскоромиться…»

Я не вклиниваюсь в мысленный рассказ Шляпника. При всей своей легендарной болтливости факты биографии первому встречному он не вываливает… И второму не вываливает, и третьему… И даже перед хорошо знакомыми не особенно откровенничает. Крупицы информации можно узнать из таких вот монологов, произнесенных по иному поводу.

«И столько там этой рыбы было, что быстро все приелось: и ловить уже не особо хотелось, и рыбные блюда всем поперек горла стояли. И вечером я на утреннюю ловлю не собирался. А на рассвете как в плечо толкнул кто-то: вставай и иди! Я тогда со своими предчувствиями и озарениями еще не особенно разобрался, молодой был, глупый… Но доверять им уже привык. Встал и пошел. Мое уловистое место от экспедиционного лагеря километрах в двух – двух с половиной находилось. Догадываешься, что случилось в то утро, устрица? Правильно, случилось Посещение. Эпицентр – ровнехонько над лагерем Ононской этногеографической экспедиции МГУ. Ни одного выжившего… Даже ни одного целого тела… Всех в клочья, в лохмотья… А я уцелел. Не совсем полностью, но все же… И даже успел поймать двух тайменей в то утро, один неплохой был, килограммов на пятнадцать… наверное… взвесить уже не довелось…»

– Спасибо вам обоим за компанию, – говорит тукан. – А вот, Петр, твой приз в игре «Не мешай дяде Ване ловить рыбу глупыми советами и непрошеной помощью». Держи, заслужил.

Шляпник протягивает мне пробирку с уловом.

– Зачем она мне?!

– На такие глупые вопросы есть один универсальный ответ: не знаю. – Шляпник пожимает необъятными плечищами. – Но чувствую, что пригодится, и советую всегда держать под рукой. Я, как ты понял, своим предчувствиям доверяю. Только тем и жив до сих пор…

С осторожностью принимаю пробирку и решаю, не откладывая, раздобыть более надежную тару, металлическую. Не очень здорово получится, если «черная рыба» начнет процесс роста и пожирания прямо у меня в кармане…

Глава 5

Деяния Петра

– По земле, только по земле! – непреклонно заявил Человек. – Как говорится, идите и смотрите. Я хочу все видеть вашими глазами.

Операция «Потоп» началась неделю назад, семнадцатого февраля, и в тот день, как было написано в одной известной книге, «разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились». Отворились, да. И разверзлись… И небесные, и земные, и подпространственные… И чего только из отворившихся-разверзнувшихся не полезло.

Волна нашего Потопа прокатилась по Прибалтике, затопила Польшу и Германию, зацепила юг Скандинавии. Рождался новый мир, и Европа корчилась в родовых муках, болезненных и кровавых. Двуногой фауне тех мест пришлось узнать на практике понятие «естественный отбор», до тех пор знакомое лишь отвлеченно, теоретически.

Гибли миллионы. Уцелевшим сотням тысяч предстояло стать первым поколением жителей нового мира: предлюдьми или пралюдьми… Короче, предками Людей настоящих.

Эксперимент развивался удачно. Но, как обычно и бывает, не без локальных сбоев – что-то где-то шло не так. А кого посылают, если что-то идет не так, все исправить и наладить? Правильно, посылают Петра, первого слугу Человека, Его карающую десницу и меч, зажатый в ней…

Я не ропщу, я отринул гордыню и перестал считать себя учеником Человека. Глупо надеяться и мечтать, что когда-то смогу научиться быть Им и стать таким же…

Это стало нелегким решением – снять плащ посланника, отречься от ученичества. Ему предшествовало не меньше месяца бессонных ночей и тяжких раздумий.

Но к чему обманывать себя: кем родился, тем и умру, промежуточным звеном эволюции.

Марина и Анна – да, Они уже стали Людьми. И единственное, что я могу сделать, – положить свою никчемную жизнь на алтарь того мира, где Им будет хорошо… И я положу. С радостью.

Все так… Но стереть до колен ноги, отшагав пол-Европы, как-то оно не очень… Нет, Петр, это не твоя мысль. Ты пошагаешь, а если надо – на зубах поползешь.

Мы шагаем. Нас четверо. Сзади, за моим плечом, пристроилась Аделина, слева идет Мария, справа – Даниил, которого я когда-то звал Светлячком. Он худ, он невелик ростом, он навсегда, причем по своему выбору, застыл в облике десятилетнего мальчишки.

В давние времена, в Хармонте, ему не случайно дали прозвище Светлячок, он был аномалом-«химиком», обладавшим способностью к хемилюминесценции. Проще говоря, он светился. Свечение было пульсирующим, модулированным, и тем ярче, чем сильнее он переживал. Кроме хемилюминесценции, Светлячок владел немногими умениями: стандартный набор «химика» – синтезировать воздух и воду, нейтрализовать яды и кое-что еще.

С тех пор он многому научился, многое освоил, и, когда придет Великий День, роль Даниила будет огромна, едва ли кто-то сможет заменить его. Гений порядка, фанат соразмерности и гармонии, он станет нашим главным архитектором в тот момент, когда надо будет обуздать буйство хаоса, сломавшее старый мир, и создать новый, упорядоченный и прекрасный, и не из обломков – они прогнили насквозь, – из игры сил и энергий…

А пока он идет и страдает.

Волны Потопа к западу от Рая еще больше обезобразили Питер, и без того бывший городом-трупом, доконали его, превратили в нечто вовсе уж мерзкое для Даниила, неправильное, чуждое и беспорядочное.

Он идет, страдальчески мерцает, все время порывается что-то наладить, исправить, упорядочить – то отделится от нас и взбежит на груду обломков, то, наоборот, отстанет, задержится… Но времени превращать во что-то более приглядное уродливые руины, так терзающие его душу, у нас нет. Даниил сам это понимает и догоняет нас или возвращается еще больше расстроенный, и крупные слезы катятся по его щекам.

Потом он застывает на вершине очередной горы строительного мусора, когда-то бывшей домом на Большой Подьяческой, – и не спешит спуститься.

Зовет меня, мерцая все тревожнее.

Что-то он там нашел или же заметил с высоты…

* * *

Двуногий лежит на боку, и видно с первого взгляда, что он мертв.

В рот засунут ствол штурмовой винтовки. Части черепа и его содержимого не хватает. Вернее, хватает… все здесь, никуда не делось, но разбрызгалось, разлетелось по камням на пару шагов.

Лицо самоубийцы мне знакомо.

Максим Кириллович Панов.

Когда-то мы были близки и немало часов провели в задушевных беседах… Вернее, не мы – совсем другие люди в совсем другом мире, много жизней тому назад. Сейчас все это не важно и не интересно. Я жив, он мертв – о чем нам говорить?

Вялый интерес вызывает лишь один вопрос: зачем он околачивался здесь, в паре кварталов от Рая? Затевал какую-то гадость?

У мертвеца из нагрудного кармана высунулся уголок бумаги – неуместно чистый, неуместно белый на фоне замызганного камуфляжа. Словно накрахмаленный носовой платок торчит из засаленной одежды бродяги.

Нагнувшись, двумя пальцами я вытянул из кармана сложенный вчетверо лист, развернул. Рукописные буквы складываются в несколько бессмысленных слов:

«Прости, Наташенька, я не сумел…»

И все, ни здрасьте, ни до свидания, ни числа, не подписи. Разжимаю пальцы, и ветер уносит листок далеко-далеко, за леса и горы, туда, где по синему морю плывет белый пароход, и маленький мальчик кричит: мама, папа, смотрите, какие огромные чайки! нет, милый, это не чайки, это фламинго, помнишь, я читала тебе о них сказку? – и мальчик молчит в восхищении от сказки, ставшей былью, и чьи-то негнущиеся пальцы – уж точно не мои – вытягивают нож из кармана, он раскрывается с тихим щелчком и вонзается в чью-то ладонь, и маленький мальчик кричит: мама! мне больно! мама-а-а-а!!! но она не ответит, она лежит и молчит и будет молчать всегда, три пули в область сердца делают молчаливыми, и ладонь неожиданно оказывается моей, и кровь на ней ярко-алая, как фламинго на фоне заката…

Так.

Я жив.

Я Петр.

У меня проблемы…

Спасибо, Елена. Ты подсказала хороший способ приводить мысли в порядок. Подскажешь еще один? А то ладонь как решето, ранки не успевают заживать.

– Пойдемте, время дорого.

– Ты не хочешь его похоронить? – спрашивает Мария.

– Зачем? Пусть мертвые хоронят мертвых, нас ждет наш путь и наше служение.

Какой хриплый голос… Словно не мой, словно чужой или словно сорван надрывным криком.

Мария смотрит на меня странно… А Даниил не смотрит вообще, отвел взгляд в сторону.

А куда смотрит Аделина, я не знаю, и не знал, и никогда не узнаю, разве кто-нибудь сломает мне шею, вывернув ее на сто восемьдесят градусов.

Сломайте кто-нибудь, а?

Я хочу наконец увидеть, какого цвета у нее глаза.

* * *

Пересекли КАД, а Зона все не кончается… Хуже того, до сих пор путь был чист – интерференция двух Зон уничтожила все ловушки, все опасные аномалии, зато теперь их впереди столько, что даже нам приходится задерживаться, расчищая путь, а любой нормальный сталкер застрелится – напишет прощальную записку, стиснет зубами дуло бельгийской штурмовой винтовки и мягко потянет спуск: пиф-паф! – и мозги полетят в небо, а душа полетит… никуда она не полетит, нет ее, души, Иоанн врать не будет; что-то я не о том, опять куда-то заносит…

Так вот, Зона… Она не кончается. И не закончится до середины Европы. Нам не туда, нам ближе – в древний город у моря, в былую столицу тевтонских рыцарей, на родину знаменитого сказочника и еще более знаменитого философа.

Путь не близкий, если что-то не придумаем, наша прогулка слишком затянется.

Я присматриваюсь к попадающимся машинам, не найдется ли что-нибудь повышенной проходимости, что можно реанимировать… Мысли Марии движутся в схожем направлении, потому что она говорит, показывая куда-то влево:

– Вон там, за деревьями, есть конюшенка, я там бывала раньше, в допотопные времена.

Допотопные… Вроде все правильно сказала, а звучит странно… Если тогда были допотопные времена, то какие же сейчас? Ветхозаветные? Какие-то еще?

– Кажется, уцелела, – продолжает Мария. – Заглянем, вдруг лошади живы? Они пройдут там, где никакая машина не протиснется. Ехать и смотреть, идти и смотреть – разница невелика, главное, что по земле.

Не чувствую там ничего живого… Но отчего бы не заглянуть? Сейчас мы пересекаем почти не разрушенный участок, могла уцелеть подходящая техника, вполне мог иметься при конюшне какой-нибудь трактор.

«Конюшенкой» Мария, явно поскромничав, назвала обширный конноспортивный комплекс. Трактора там, увы, не было, однако комплекс и вправду не пострадал – все постройки целенькие, ни одного выбитого стекла. И все, кого Потоп здесь застал – и двуногие, и четвероногие, – тоже целенькие. Как живые… Ни следа тления. То, что здесь прошло, все живое сделало мертвым, в том числе и гнилостных бактерий, и прочую микроорганику, отвечающую за разложение.

Смотрю на лошадок в стойлах – и вспоминаю Ушастика-чудотворца, «оживившего» упыриху в Волхове, накачав ее энергией. И то, как неживое и немертвое существо весьма шустро гонялось за разбегавшейся толпой. А почему бы и нет? Вновь образовавшаяся Зона прямо-таки усеяна источниками аномальной энергии, скакуны-зомби не падут вторично от «бескормицы»…

– Где тут держат упряжь? – спрашиваю у Марии.

* * *

Мы скакали.

О, что это была за скачка!

Под копытами была то почерневшая, обугленная земля, то мерзкий, пропитанный кровью снег, то волны – твердые, остекленевшие, звеневшие чистым хрусталем от ударов подков. И черная мутировавшая трава Зоны, и усыпанные непонятно чьими костями пустоши, и головешки сгоревших дотла деревень и городов, и асфальт городов уцелевших, порой даже населенных.

С лошадьми я перестарался. Переборщил, «воскрешая». Дотошно повторил манипуляции Семена-чудотворца, но не учел разницу в наших силах. Дохлые коняги были перенакачаны энергией, и она била через край: лошадиные глаза светились, словно яркие галогеновые фонари, шерсть дыбилась, окруженная искрами электростатики, копыта едва касались земли, а порой и вовсе не касались. Какие-то адские скакуны из конюшен Вельзевула получились…

Двуногие – там, где уцелели, – опрометью и на карачках, кто как уж мог, разбегались от всадников на четырех адских конях. Если и дальше выживут, будут рассказывать детям легенды о нашей демонической скачке, а детей у них народится будьте-нате, я чувствовал, как Мария на скаку щедро наделяет своим даром уцелевших, оно и правильно, новый мир надо заселять.

Скачка возбудила, скачка вымела из головы непонятные мысли и чувства, заставлявшие терзать ножом ладонь. Я орал на скаку что-то громкое, сам не понимая, что ору. Было хорошо.

– Зачем ты потащил с собой еще одну лошадь, Петр? – спросила Мария на коротком привале (зомбокони усталости не знали в отличие от наших задниц) и кивнула на белого коня Аделины. – По-моему, подмена не нужна, эти три проскачут хоть вокруг экватора, не вспотев.

Аделина печально вздохнула у меня за спиной. Она привыкла, да и я привык, что ее мало кто замечает.

Передохнув, поскакали дальше. Я намеренно не подпитывал больше скакунов энергией, хотя ее источников вокруг хватало с избытком, и постепенно мертвые лошадки утратили свой демонический вид, стали почти как живые, разве только не ржут, не всхрапывают, не грызут удила и не помечают свой путь «конскими яблоками».

Последствия не замедлили сказаться. Скорость нашего передвижения упала, и Даниил, самый маленький и легкий из нас, вырвался вперед. Так мы и въехали – Даниил впереди, наша троица чуть поотстав – в какой-то приморский город, небольшой, с компактным историческим центром вокруг высящегося на горе замка и раскинувшимися окрест микрорайонами современной застройки.

Город уцелел, хотя жители его могли полагать иначе. Но нас-то не удивишь липким, словно маслянистым туманом, и «синим студнем», свисающим с окон некоторых домов, и притаившимися на пути «сучьими прядями», и «ведьмиными гнездами», поджидающими жертв в сырых и тенистых местах…

А вот жители, наверное, считали, что к ним в город пожаловал выездной филиал ада. Или не считали, странные они были какие-то… Их, жителей, уцелело немало, даже больше, чем можно было ожидать, исходя из размеров города. Скорее всего сюда добрались, присоединившись к аборигенам, беглецы из более пострадавших мест.

Я не мог понять, что с ними творится… Движения и реакции заторможены, но немного, самую малость. Волосы приобрели одинаковый светло-пшеничный цвет, ни единого брюнета или рыжего я не увидел. Лысые, правда, попадались. И с глазами что-то не то: зрачок и радужка очень светлые, как у давно сдохшей рыбы, у всех, поголовно. Но горожане были живы… По крайней мере представлялись именно такими моему аномальному «зрению».

Мария выглядела озадаченной… Позже объяснила: ее дары местные не воспринимали. Вообще. Словно скорлупа непонятной природы окружила умы и сердца.

Все эти странности мы заметили не сразу, лишь когда въехали в исторический центр, – изначально, в современных кварталах, горожане на пути не попадались. Мы чувствовали, конечно, что они скрываются неподалеку, за стенами домов, и в изрядных количествах, но на глаза и под копыта никто не лез.

А в старом городе началось…

Улочки там оказались узкие, переплюнуть можно, вымощенные древней разнокалиберной брусчаткой и не имеющие тротуаров. Фасады стоящих впритык зданий тоже узкие, балконы нависали над головами, так что жители расположенных напротив друг друга домов вполне могли обмениваться рукопожатиями с балконов.

Место казалось мерзким, мрачным: и без того унылая колористика усугублялась густым туманом.

Зонных ловушек здесь практически не было в отличие от окраин. Зато начали попадаться прохожие. Поначалу при виде нас торопливо юркали в боковые проулочки, вовсе уж узенькие, настоящие щели между домами. Потом начали высовываться – и оттуда, и из окон и дверей домов. Слышались приглушенные переговоры, слов я не понимал, даже язык не опознал. Хотел достать карту, прикинуть, где мы сейчас, в какой хоть стране, – и не достал: какая разница?

Взгляды горожан были прикованы к Даниилу, наша троица интересовала их постольку поскольку.

Неудивительно.

Плащ ученика укутывал тело бывшего Светлячка, а вот голова оставалась ничем не прикрытой. И она светилась, сверкала, переливалась, окруженная словно бы сияющим нимбом. Мы-то привыкли и практически не замечали, но для свежего взгляда зрелище завораживающее.

Ропот становился громче, в нем все яснее различалось одно слово, мне неизвестное. Нечто вроде «пастья, пастья» с очень сильно растянутой первой гласной, хотя не уверен, что расслышал все в точности.

Потом рыбоглазая горожанка немолодых лет шустро, точно крыса, метнулась откуда-то сбоку к коню Даниила. Я пригнулся, сжался в седле, не желая мешать смертоносному выстрелу Аделины.

Стрелять не потребовалось. Рыбоглазая лишь мазнула губами по краю плаща и тем же крысиным манером порскнула обратно. Даниил благословил ее величественным жестом.

– Vabastaja!!! – прокатился над улицей-траншеей истошный вопль, и я не понял: кричала та, с крысиными повадками, или же другая женщина. – Lunastaja!!!

Прозвучало как сигнал к атаке. Сколько же их там было… Выбегали, выскакивали, выползали отовсюду – и все стремились к Даниилу. Немедленно вокруг него образовалась толчея, постепенно перераставшая в самую натуральную ходынку.

Соломенноголовые отталкивали друг друга и топтали упавших, лишь бы коснуться плаща Даниила или хотя бы облобызать копыта и бабки его вороного коня. Он благословлял, но уже как-то неуверенно, даже испуганно.

Разрозненные выкрики «Vabastaja! Lunastaja!» слились в скандирование, повторяемое множеством глоток. С особым старанием к благословляющей руке Даниила рвались увечные, тянулись конечностями, изуродованными неведомым недугом так, что очень напоминали крабьи клешни. Подставляли под благословления изуродованные лица, которые и сравнить-то было не с чем.

Кони встали, двигаться в запрудившей улицу толпе не осталось никакой возможности. А она, толпа, все пребывала, хотя и без того яблоку было некуда упасть. Лезли буквально по головам, упавших давили и топтали, не обращая внимания на хрипы и стоны.

Иные, отчаявшись пробиться к объекту своих стремлений, осаждали нашу троицу, желая получить благословение хотя бы здесь, и все же в топе популярности Даниил лидировал с громадным отрывом.

Я услышал треск рвущейся материи, и тут же вспыхнула локальная драка: счастливец, завладевший куском плаща, отбивался от окружавших, желавших не то отобрать сокровище, не то поделить на всех.

Ситуация все больше выходила из-под контроля. Необходимо было срочно что-то предпринять, пока почитатели не вошли во вкус и не разбортовали своего кумира на сувениры.

Каким способом рассеять людское скопище, я не успел придумать. Все решилось само собой, хотя отчасти и по моей вине… За всеми этими делами я совсем позабыл, что хоть лошади у нас и не живые, но «кормить» их все-таки надо. А они, избавившись от избытка энергии, бьющей через край, продолжали ее активно тратить. И оголодали, серьезно оголодали, до грани коллапса…

Короче говоря, в несколько ином изводе повторилась история, случившаяся на берегу Волхова. Лошадь Марии неожиданно ухватила зубами ближайшего фанатика и выдрала кус мяса. Лошадиные зубы плохо приспособлены для таких трюков, но наша коняга была не совсем обычной – и сумела-таки.

Запах обильно хлынувшей крови словно бы спустил курок в мертвых мозгах остальных трех коней. Они тоже пустили зубы в ход, и тоже с успехом. Ближайшие к нам рыбоглазые с воплями шарахнулись в стороны, но стиснувшая толпа не пустила, дальние ряды не видели и не понимали, что происходит. Ситуация окончательно шла вразнос.

Движения зомбоконей становились все более стремительными. Я с трудом удерживался в седле, остальные тоже. Как на грех, поблизости не было ни «сучьей пряди», ни «энерголинзы», ни другого источника даровой зонной энергии. Придется обходиться своими силами…

«Помогите мне!» – мысленно воззвал я к Даниилу и Марии, одновременно накачивая, «подкармливая» разбушевавшихся зомбокопытных.

Оба помогли щедро, не скупясь поделились собственными ресурсами. В результате лошадки вернулись в свой прежний демонический вид даже с лихвой, с перехлестом… Глаза их теперь не просто светились собственным светом: казалось, что из них, и из ноздрей, и изо ртов коней валят огонь, дым и серный смрад. Конские хвосты вздернулись вверх, словно готовые к атаке змеи, и с них сыпались не просто искры – слетали небольшие синие молнии.

Пущенные в галоп мертвые кони опрокинули и затоптали ближайших, а затем поскакали по головам в самом буквальном смысле. Впрочем, когда копыто попадало мимо соломенноволосой головы, скакуны с аллюра не сбивались.

Оставив позади воющую толпу, вскоре мы вылетели с улицы на площадь – так и скакали, не касаясь земли, на высоте человеческого роста. Из тумана выплыло каменное здание – старинное, готическое: кирха или костел, а то даже небольшой собор, не знаю, как правильно именовалось это культовое сооружение, но его мрачный вид идеально соответствовал месту, времени и творящимся вокруг событиям.

Здесь тоже роились люди, хоть и в несколько меньшем числе, чем на покинутой улице. Либо только казалось, что их немного, – за счет большего пространства, не так стиснутого домами.

Перед храмом горели два костра. Один почти догорел, топливо в него не подкидывали, но готовили неподалеку замену, укладывали дрова большой квадратной поленницей. Второй пылал вовсю, к небу рвались огромные языки пламени, и торчал среди них почерневший столб, и виднелось возле него нечто, весьма напоминавшее человеческую фигуру – черную, изломанную, неподвижную.

Хотелось бы думать, что здесь жгут манекен или чучело, что-нибудь символизирующее… Но я так не думал – вонь горелого мяса не позволяла. Да и насмотрелся после Выплеска, и самого чуть не сожгли… Удивительно, как легко потомки обезьян возвращаются к истокам, избавляясь от всевозможной шелухи: цивилизации, морали, нравственности и прочих чуждых ценностей.

– Подождите! – крикнул я, когда наши кони взмахнули на протяженный холм явно искусственного происхождения, даже скорее вал.

Вдоль подножия холма-вала, повторяя его контур, тянулся длинный пруд. Наверняка вкупе они составляли остатки защитных сооружений старого города.

– Мария, ты всю дорогу пыталась до них достучаться… Есть там живые сердца, способные на любовь? Хотя бы у десятерых или пятерых? Хотя бы у одного?

Мария молчала. Так и не сказала ни слова в ответ… Лгать она не умела, однако знала, чем обернется правда… И Даниил молчал, и мерцал еле-еле, мертвенным гнилушечным светом, по щекам катились обильные слезы.

Я сделал знак Аделине.

Огненная стрела с пылающим оперением взлетела по неимоверно высокой дуге и начала отвесно падать на город мертвых сердец. Я стронул с места коня и сделал знак остальным, не дожидаясь результата выстрела… Наверное, надо было заодно выжечь и новостройки вместе с обитателями. Но я не стал. Все-таки они не пошли туда, на площадь к собору, не участвовали в мракобесном действе… Пусть получат свой шанс.

* * *

Вот мы и на месте…

Города, куда мы стремились, нет.

На его месте громоздится высоченный конус вулкана, слепленный из всего: из почвы, домов, деревьев, останков жителей.

Причем почва содрана на площади куда большей, чем занимал город, – мы вчетвером стоим в двух или трех километрах от городской черты, и стоим на голом камне.

Несмотря на свою эклектичную природу, вулкан не бутафорский, действующий. Вершина окутана дымом и пламенем, с одного склона сползают тягучие языки лавы.

С неба светит луна – огромная, размер ее с хрустом крушит не только все каноны науки астрономии, но и банальному здравому смыслу достается на орехи. Не может ночное светило быть (вернее, выглядеть) таким большим, если не собирается в ближайшем будущем обрушиться на Землю. Какой-то оптический эффект – и цвет земного спутника подтверждает эту догадку: луна красная, как кровь.

Камень под ногами постоянно содрогается. Но это не Балтийский щит вспомнил свою тектонически-активную юность. Это в море, напротив нас, резвится и играет Зверь. Он-то и есть та проблема, что мы посланы решить, все остальные здешние мерзкие чудеса лишь побочные следствия… Уверен, что город рыбоглазых – тоже работа Зверя, и на кострах у собора приносили жертвы ему.

Итак, Зверь… Как бы его описать понагляднее…

В Крыму есть гора Аю-Даг, в переводе Медведь-гора. Она и впрямь напоминает косолапого исполинских размеров, прилегшего на берегу мордой к воде, да и уснувшего невзначай, и окаменевшего, и обросшего лесом.

Так вот, если того мишку пробудить от спячки, покормить месяц-другой анаболиками и стероидами в целях наращивания мышечной массы, получится нечто вроде Зверя, но лишь в том, что касается размеров и силы. Внешне он не похож ни на представителя семейства медвежьих, ни на какое-то еще живущее или жившее на нашем шарике существо. Достаточно сказать, что голов у него ни много ни мало – семь, и торчат они во все стороны: очень удобно для круговой обороны, с тыла не подберешься.

Правда, только что голов чуть не стало шесть. Но именно что «чуть»: Аделина ударила самой страшной из своих стрел, невидимой, а мы, все трое, добавили к удару все, что смогли…

Достигли кое-какого успеха – огромная рана расколола одну голову почти пополам, а хоровой вопль остальных шести едва не заставил небо рухнуть на землю.

Казалось, дело пойдет на лад: передохнем, оклемаемся, повторим операцию еще раз, и еще, и еще, пока не ощиплем до конца этот цветик-семицветик.

Но так лишь казалось…

В результате мы сейчас стоим, как три выжатых лимона, а голова стремительно восстанавливает целостность.

Чем питается Зверь, мне не понять… В энергетическом смысле питается, разумеется, – всей живности, что уцелела в прилегающей акватории Балтийского моря, ему на один зубок одной головы.

Что Зверь порожден не нашим миром, понятно. Но энергетических каналов, связывающих его с родными пенатами, я нащупать не могу… Возможно, их и нет, каналов, и семиглавое чудо-юдо таскает в себе автономный источник невиданной мощности. Второй вариант хуже (не получится перекрыть внешнюю подпитку и дождаться, когда чудище само издохнет), но, похоже, именно с ним мы имеем дело.

– Силы двенадцати тоже не хватит, – говорит Мария. – Слишком живуч, слишком велик. Нужна сила Учителя.

И они с Даниилом уставились на меня. Возможно, Аделина тоже уставилась, но она находится на своей привычной позиции, вне поля моего зрения.

Нет уж, ребята, это без меня, сами-сами… Я отрекся от ученичества, и снял плащ ученика, и… в общем, пусть Даниил пробует, у него есть опыт в укрощении всяких разных зверушек. А я помогу чем смогу.

Примерно так я излагаю свое жизненное кредо применительно к ситуации.

– Не дури, Петр, – говорит Мария. – Нам не вместить и малой части той силы Учителя, что можешь принять ты. К тому же…

В какой-то момент я перестаю ее слышать. Потому что внезапно осознаю странный факт: Даниил ни разу ко мне не обратился с того самого момента, как заметил с груды обломков труп самоубийцы и позвал меня.

Ни слова не сказал, и не только в мой адрес, – вообще. Мерцал, вздыхал, слезоточил, но ничегошеньки не произнес…

И что бы это значило?

– Петр, ты слышишь меня? – дергает за рукав Мария.

– Слышу, слышу… О чем ты говорила?

– Я говорила, что Зверь сейчас на пару километров ближе к нам, чем изначально. Он движется на берег, Петр. И нам с Даниилом его не остановить – прихлопнет, как двух мух.

– Ну уж… Не преувеличивай… Прихлопнуть двух посланников разом… чересчур даже для такого переростка.

– Прихлопнет. И ты это знаешь.

– Ладно… Уболтала. Ты, Марианна, и мертвого уболтаешь.

* * *

Со стороны, наверное, казалось, что я лишился конечности, – вытянутая вперед правая рука чуть ниже локтя заканчивалась ровным срезом. При этом канувшая конечность сохранила способность к тактильным ощущениям: я почувствовал, как ладони на миг коснулись Его пальцы.

Затем рука моя чудесным образом отросла, восстановилась, да еще с прибытком: на ладони поблескивала фиолетовая с металлическим отливом капсула размером примерно с оливку.

В качестве службы быстрой доставки сработал не портал – узенький подпространственный туннель, норка или щелка в пространстве, позволяющая только просунуть руку и взять что-то небольшое.

Инструкции я выполнил в точности: проглотил капсулу, запить было нечем, но она легко проскочила по пищеводу. Затем я встал лицом к востоку, вытянул руки вперед.

За спиной бесновался и ревел Зверь. Красная луна грозила вот-вот свалиться на наши макушки. От вулкана отчетливо тянуло серой. Какое-то время, показавшееся бесконечным, со мной ничего не происходило. Затем я ощутил натуральный Ниагарский водопад энергии, вливавшийся в меня.

* * *

В какой-то момент понимаю: сейчас не выдержу, лопну, взорвусь, человеческая оболочка не способна вместить такие невообразимые объемы энергии.

Осознаю этот факт – и начинаю расти, очень быстро увеличиваюсь по всем измерениям. Вскоре Зверь кажется уже не громадным – большим, опасным, но вполне посильным. А потом уже и не большим и не таким уж страшным… А спутники мои и их лошади теперь как букашки, как козявки где-то рядом с подошвой. Я очень боюсь раздавить их неосторожным движением – и аккуратно, приставными шажочками, отодвигаюсь в сторону.

И чувствую: что-то не так… Словно движусь по зыбучей, колышущейся трясине, прикрытой тонким ковром из мха и болотной травы.

Понятно… Земная кора начала прогибаться, как бы не ухнуть в «трясину» магмы. Энергетическая Ниагара не слабеет, надо что-то придумать – и я придумываю!

Делюсь пополам, вместе с массой и размерами поделив полученный запас энергии!

Два Петра-исполина, два громадных близнеца, смотрят друг на друга и радостно смеются. Смех заставляет дрожать небо и землю, сметает звезды с небес – несколько штук проносятся мимо, с шипением падают в море.

На том дело не заканчивается. Поток энергии продолжает питать меня, вскоре я вынужден повторить свой фокус и разделиться еще раз. Этак дело пойдет, скоро на берегу выстроится целый взвод Петров, исполинских суперсолдат…

Но нет, все в мире имеет пределы, даже Его щедрость. Энергетическая подпитка иссякает.

Итак, нас трое. Я, Петр Первый, главный и изначальный. Петр Второй ничем не уступает мне, ни силой, ни размерами, ни интеллектом. А вот Петр Третий подкачал, немного не хватило энергии, чтобы ему развернуться, расправить крылья во всю ширь… И ростом удался поменьше, и в плечах поу́же, и головенка маленькая, анацефальная… Но ничего, взгляд смышленый, не подкачает, поможет старшим братьям.

Мы смотрим друг на друга и улыбаемся, слова нам не нужны, мы триединое целое с едиными мыслями, желаниями и стремлениями. Наконец-то появилась в мироздании сила, способная по уму обустроить галактику… нет, Вселенную!

С чего же начать… Ах да, тут ведь еще тявкает в луже какой-то семиглавый уродец-задохлик. На кого вякаешь, шавка? На кого пасти разеваешь? Ужо мы тебя…

Шагаем в лужу. Она неглубока, воды нам по щиколотки. По пути Петр Второй легонько пинает кочку, попыхивающую дымом под ногами. Она падает в лужу, порождая облака пара.

С задохликом разбираемся на счет раз. Пока Петр Второй отрывает ему головы, я нащупываю в небе «червоточину», запускаю в нее пальцы двух рук, с треском разрываю ткань реальности – прореха раскалывает небо от воды до зенита, и за ней ничто, непроглядная чернота.

Для Петра Третьего дела не нашлось, он канючит и добивается своего: Петр Второй позволяет младшенькому оторвать зверушке последнюю голову. Затем мы кидаем останки в черное ничто, соревнуясь, кто дальше зашвырнет. Ничья: там, за гранью мира, нет расстояний.

Края разрыва сходятся, беззвучно смыкаются. Дело сделано. Теперь можно заняться Вселенной, мы будем править ею как святая троица, как отец и два сына… Если я ничего не путаю, то ведь именно ради этого все затевалось? Никто нам не помешает, никто!

Нависший над головами красный шар луны несказанно раздражает. Словно красный фонарь над борделем, а борделя-то и нет, непорядок.

Три Петра переглядываются, понимают брат брата без слов. Второй подпрыгивает, смахивает луну с неба, пасует мне, Петру Первому. Я прыгаю еще выше и вкладываю мяч в корзину. В смысле, помещаю красный шар на вполне подходящую для него орбиту, примерно между Марсом и Юпитером.

Оглядываюсь по сторонам: что бы еще подправить в небесной механике?

Удар, страшный удар по голове. Кажется, это Са…

Обрыв пленки. Темнота.

* * *

Голоса. В непроглядной черноте. Не ангельские. Значит, пока жив…

– Вроде приходит в себя.

Мария… Голосок этой микроскопической женщины я не способен услышать… Она выросла? Или я уменьшился?

– Сменим компресс?

Вопрос задан низким, хрипловатым голосом Аделины… Что вообще происходит? Разобраться нелегко. Во всем мироздании – кроме черноты, двух голосов и моих попыток все осмыслить – осталась лишь одна сущность: боль. Нестерпимо болит голова, разбитая проклятым Сатурном. Ровнехонько по темени врезала гадская планета.

Пострадавшая часть тела ощущает легкие прикосновения, затем прохладу. Боль идет на убыль.

Соображаю: а ведь у меня когда-то были глаза… В иной жизни, в иной Вселенной, но были. Глаза, обрадованные тем, что о них вспомнили, бодро докладывают: мы здесь! Открой и пользуйся!

Открываю. Сверху деревянный потолок. Снизу белое и мягкое.

Мария. Аделину не вижу. Я лежу на спине, и если лучница не изменила своим привычкам, то она сейчас под кроватью.

Ошибся… Она, ввиду особой ситуации, соизволила стать видимой и слышимой для Марии. Но мне упорно не желает попадаться на глаза: стоит за изголовьем, вне поля зрения, оттуда доносится ее голос:

– С возвращением, Петр!

Пробую заговорить сам. Не сразу, но получается:

– Где они?

– Кто они? – хором уточняют девушки.

– Мои братья.

– По моим сведениям, – осторожно говорит Мария, – ты единственный ребенок в семье.

– Ну, пусть не братья, пусть клоны, – начинаю злиться от ее непонятливости. – Мы с ними порвали Зверя, вы не могли их не заметить, они ребята приметные… Где они?

– Последствия травмы, ложные воспоминания, – уверенно ставит диагноз Аделина. – Зверя ты прикончил сам. В одиночку.

– Сам… Но я был большой, да? Очень большой?

– Примерно такой же, как сейчас. Если считаешь себя большим, твое право.

– И как же я его прикончил, интересно знать?

В разговор вновь вступает Мария:

– Ты натравил на него какого-то огромного саблезубого кита, весьма прожорливого.

– Ю-рыбу, подарок Ивана Захарыча, – уточняет Аделина. – Заодно ты прикончил примерно треть Балтийского моря, там сейчас Ю-жидкость.

– Подождите… – Я порываюсь встать, не получается. – Надо ее срочно… Она сожрет к чертям всю Землю!

– Успокойся, Петр… – говорит Мария, поправляя мое одеяло. – Дядя Ваня все уже сделал. И сломал удочку о колено, сказал, что это была рыбалка всей его жизни, дальше ловить смысла нет, и лучше он будет коллекционировать почтовые марки непризнанных государств.

– Понятно…

Никогда, ни под каким видом не пробуйте неизвестные вещества! Кто бы ни предлагал! Особенно опасайтесь фиолетовых капсул с металлическим отливом!

– Где я сейчас?

– Ты в Раю.

– Понятно… – повторяю я еще раз.

И отключаюсь.

Глава 6

Великий День

Один мудрец говорил: все движется по кругу и возвращается на круги своя – и ветер, и воды, и светила небесные. И люди, разумеется, – возникают из ниоткуда и уходят в никуда.

В общем и целом все так, а по частностям с мудрецом не поспоришь: он умер и вследствие того к диспутам не способен, и никак ему не объяснить, что людей в его время на свете еще не было, не успели народиться.

Но древняя мудрость никак не объясняла, зачем Он привел меня в Надино, да еще в Великий День, за несколько часов до Начала.

Человеку в этот день, по моему разумению, надлежало находиться в Раю, на холме, заросшем кальварией.

Теперь я знал, что холм возник там не просто так, что он скрывает конфигурат невиданной силы, – тот, что должен окончательно разрушить старый мир и породить новый. А кто, как не Создатель этой чудо-пушки, управится с ней лучше всех?

Но мы в Надино. Лишь мы вдвоем, остальная команда на местах согласно штатному расписанию, все отработано, все отрепетировано, всяк знает маневр…

И я тоже должен быть совсем в другом месте.

Но мы в Надино, более того, шагаем к дому Питера Пэна. Наверное, правильнее так: к бывшему дому бывшего Пэна… Но суть от того не меняется. Шагаем.

Вокруг шикарное весеннее утро. Этих мест самым краем коснулась прошлогодняя Волна, и шрамы уже затянулись… Я понимаю, что почти забыл, как она выглядит – обычная нормальная весна. Когда на деревьях набухают почки, а не стручки «ведьминых гнезд». Когда из-под снега появляется побуревшая прошлогодняя трава, а не черная мутировавшая… Позабыл – и нормальная весна кажется какой-то неправильной. Не должен воздух врываться в легкие такой свежей струей, так пьянить. И малые птахи не должны так оглушительно и бесшабашно чирикать на ветвях деревьев. А самим деревьям не положено быть такими прямыми, стройными, без искривленных, чуть ли не завязанных в узлы стволов…

Последняя надежда, что мы, по непонятному совпадению, идем к какому-то другому дому, исчезает: впереди остался только один – стоящий на отшибе дом Пановых.

Цель похода ясна. С причинами – по-прежнему темный лес. Напрямую спрашивать мне не хочется: вижу, что Он не в том настроении, чтобы отвечать. Человек в последнее время все чаще и чаще игнорирует обращенные к нему вопросы (не только мои), печален и задумчив.

Он шагает по Надино все медленнее, порой останавливается, внимательно смотрит во все стороны – полное впечатление, что высматривает вдалеке кого-то. Впечатление ложное, Он может обнаружить кого угодно за много километров, не пользуясь зрением.

Ворота не просто не заперты, они гостеприимно распахнуты: заезжайте, заходите, всем будем рады! Впечатление несколько портят многочисленные отверстия от пуль, изрешетивших тонкий металл ворот и ограды. Здесь когда-то шел жестокий бой между «черными пантерами», прикатившими в Надино по душу Питера Пэна, и местными ментами, тоже жаждавшими познакомиться поближе с означенным персонажем.

Мы заходим.

Кроме следов от пуль, больше ничего не напоминает об эпичном побоище. У дома одиноко и уныло стоит ископаемый «сто десятый» «ВАЗ», словно собранный из разноцветных плашек конструктора «Лего»: передние крылья, передние двери, капот – все разного цвета.

Выглядит колымага сюрреалистично, однако еще в прошлом году ездила. Это «одноразка» – машина, приобретаемая за гроши для поездки в Зону в один конец и там бросаемая. Разноцветное детище ВАЗа до Зоны не доехало, помешали боевики китайской разведки, и Питер Пэн тогда драпанул из Надино на трофейной «Тойоте».

Дом стоит на вид целый и невредимый. Более того: оранжерея, лишившаяся стеклопакетов все в той же перестрелке, теперь восстановлена и полностью остеклена! Вновь можно выращивать цветы. Или заниматься сексом с любовником.

Вопросом: кто тут провел восстановительные работы? – не стоит задаваться. Маньячка-цветоводка Наталья Панова, в девичестве Натали «Горгона» Рихтер, кто же еще. Ключевое слово «маньячка».

Идем к наружной двери оранжереи, она не заперта, но внутрь мы попадаем не без труда: у самого входа подпирает створку последний сугроб, почерневший, скукожившийся.

Когда-то Питер Пэн устроил здесь натуральную бойню зеленым питомцам Натальи: секатор щелкал пулеметными очередями, сок растений лился, как кровь, и уцелели лишь две лианы, забравшиеся под самый потолок, да кальвария, густо покрывавшая небольшую альпийскую горку.

С тех пор здесь никто ничего не сажал, не выращивал. Лианы давно засохли, а живучая кальвария цветет и пахнет в самом прямом смысле – у покрывших горку мутировавших растений сейчас период первого цветения.

– Теперь ты понимаешь, Петр? – Он показывает на горку с кальварией.

Наверное, я вконец отупел, потому что ничего… Черт! Да ведь горка Натальи – точная копия той, что в Раю: та же форма, те же пропорции, только масштаб многократно уменьшен.

И все равно ничего не понимаю. Где оригинал? И где копия, здесь или в Раю? И зачем вообще она создана?

Вспоминаю, что уже видел похожий макет в Раю. Не совсем похожий, но принцип тот же… Там на одном из островов выкопан небольшой прудик, объемом, наверное, с две или три стандартные ванны. Большую часть прудишки занимает островок, в точности копирующий Спасский – тот остров невской дельты, где расположен Рай, в девичестве Юсуповский сад. И наше озеро на макете есть, и три вовсе крохотных островка в нем, и на одном, если хорошенько присмотреться, можно заметить микропрудик с микро-Спасским островком, а есть ли уж на нем свое озеро с островками, без лупы не разглядеть…

Мне чудится, что та ландшафтная «матрешка» как-то связана с двумя горками, но причинно-следственную связь нащупать не могу…

Человек объясняет:

– Та «чечевица», которую мы зовем «большой», на самом деле средняя.

Факт новый, мне неизвестный, но все-таки ничего не проясняющий.

– Ох, Петр… Прекрати насиловать свой мозг. У тебя становится такое страдальческое лицо… Все просто: та горка, что в Раю, – обманка. Настоящая здесь. «Большую чечевицу», единственную и неповторимую, я заложил здесь прошлым летом. И «пустышку» для «якоря»… Конспирация. Что знают двое, знает и свинья, а вас у меня целых двенадцать… Все просто, правда?

Он улыбается, в последнее время улыбка – крайне редкий гость на Его лице, да и сейчас она мимолетная, тревожная…

– Поэтому с нами нет «попрыгунчиков»… – начинаю соображать я. – Для нового конфигурата нужны новые «якоря»… Что помещено в здешнюю «пустышку»?

– Пока что ничего… Но если ты мне немного поможешь, мы это исправим. А пока прогуляйся по дому, по саду… В общем, позволь мне немного помедитировать в одиночестве.

Я послушно иду к двери, к другой – той, что ведет из оранжереи на цокольный этаж. И сбиваюсь с ноги от Его слов, сказанных в спину.

– Как ты некогда говорил о нашей большой горе? Хорошее, дескать, место для смерти? Знаешь, Петр, маленькая горка мне нравится больше…

Никогда не слышал, чтобы Он говорил таким голосом. Оборачиваюсь и понимаю: такого лица у Него я тоже не видел никогда.

– Иди, Петр… Не бери в голову. Минута слабости.

* * *

Электричество в доме есть, из чего следует, что кто-то все время регулярно и в срок оплачивал счета. Любопытно…

«Продуктовая пещера Аладдина» функционирует. Такое прозвище носил (давно, в лучшие времена ныне разоренного семейного гнездышка) громадный холодильник, занимающий около трети цокольного этажа.

Питер Пэн этим чудом техники, возведенным по его самолично разработанному проекту, нешуточно гордился. Суперхолодильник комбинированный, газово-электрический (дабы не лишиться накопленных запасов из-за близняшек, любивших пошалить с электротехникой) – если отключалось электричество, после минутной паузы он начинал работать от объемистого газового баллона. Теперь, разумеется, все работает от сети. Но баллон стоит пустой, стрелка манометра застыла на нуле… Скорее всего во время Выплеска все сети накрылись медным тазом, а теперь восстановлены, а скоро накроются еще раз, теперь окончательно.

Есть ли внутри «Пещеры Аладдина» продукты, меня совершенно не интересует.

Вялый интерес вызывает кладовая с другим стратегическим запасом – она рядом с холодильной камерой, практически вплотную, за перегородкой.

Но в это хранилище так просто не попасть: дело не ограничилось проектом Питера Пэна, он сам освоил ремесло каменщика и возвел глухую кирпичную стену, отделившую небольшой закуток, и самая секретная комната дома не имеет ни входа, ни выхода.

Закуток доверху набит взрывчаткой – три с лишним тонны, Пэн не вел точные подсчеты, сколько поместилось, столько и напихал.

Ящики с тротиловыми шашками, мешки с аммоналом, пакеты с гранулотолом… Короче, все, что сумел за два года достать по своим каналам Панов-старший, лежало за кирпичной стенкой, возведенной Пановым-младшим.

Сейчас оба мертвы, а взрывчатка лежит целехонькая. И системы подрыва целы и работоспособны. Конечно же, и то, и другое я чувствую дистанционно, не расковыривая кирпичную стену.

Взорвать все взрывчатое изобилие я могу в одну секунду. Либо с задержкой в час – выбирай, Петр, какую из двух систем подрыва активизировать, и разноси свой бывший дом в клочки, на кирпичики. Наружу ничего не выведено – ни кнопки, ни кончика бикфордова шнура. По задумке, устроить большой бабах мог только человек, знающий об этом архитектурном и минно-взрывном изыске. И вдобавок имеющий способности аномала-электрокинетика. То есть Питер Пэн и больше никто.

Зачем он своими руками заложил этакую бомбу под собственное семейное гнездышко? Ответ прост: Хармонтский погром, навсегда впечатавшийся в память истеричного и впечатлительного юноши. Пэн постановил, что его семью никто и никогда не повесит на крыльце собственного дома, как повесили семью Дэниела Азарры по прозвищу Светлячок. Лучше уж устроить эффектное огненное погребение и своим, и чужим, а если придется уносить ноги, так пусть никто чужой не поселится в опустевшем доме, с такой любовью построенном.

Глупцом был этот Пэн… Суетился, месил раствор, таскал взрывчатку и не мог понять, что главная бомба, заложенная под семью, – он сам.

Впрочем, мне те давние проблемы глубоко безразличны… И взрывчатка, и «Пещера» – безразличны. Я всего лишь выполняю приказ и жду, когда Он закончит медитацию и позовет меня.

…Странно, но собранные здесь необходимые в хозяйстве мелочи, порой достаточно ценные, – все целы, все на своих местах. Цокольный этаж не тронут ни мародерами, ни кем-то еще.

Вдвойне странно, если учесть, что двери не заперты, а ворота так и вовсе распахнуты. Но меня тревожит не эта странность, а Его последние слова. Неясной тревогой и опасностью веяло от них… Даже обреченностью, если в отношении Его уместно такое слово.

Но оно неуместно. Пока рядом Петр, Его десница и меч в ней, – неуместно.

Даже без Аделины за плечом (она с нами отчего-то не отправилась) мне достанет сил, чтобы сокрушить любого врага… А не хватит – позаимствую у Человека, сам Он никогда не осквернит рук убийством.

Ну а я Петр. Десница и меч. Такое уж мое служение…

Зов из оранжереи пока не звучит, я поднимаюсь наверх и вижу: поспешил, не все здесь осталось в целости и сохранности… Оружейный сейф вскрыт – грубо, газовым резаком, внутри пусто. Наверное, полиция потрудилась после завершения памятной битвы, изъяла все стволы. Но мне не жаль пропавшего оружия. Пропала бы взрывчатка – тоже бы не жалел. Для нынешнего Петра – детские игрушки. Пистолет с присосками и деревянная сабелька.

Сравнение с детскими игрушками вызывает улыбку.

И я улыбаюсь…

И в этот миг меня НАКРЫВАЕТ.

* * *

…улыбаюсь, я давно мечтал о таком подарке, пистолет – вау! класс! – совсем как у Робокопа, только стреляет присосками, но если убрать дурацкие резиновые нашлепки, приделать смазанные ядом иголки, то можно будет пойти в Зону, не опасаясь ни злых людей, ни бродящих там чудовищ, спасибо, мамочка, ты у меня лучшая, да, да, Петушок, ты тоже у меня лучший, ты самый мой единственный и ненаглядный, да, Пит, только медленно, не спеши, у меня это в первый раз, а ты знаешь, что у тебя девять прыщиков на заднице? а на моей ровно семь, магическое число, и это очень здорово, да только тебе кто-то наврал о любви и браке, девочка, это делается немного не так, Лия, и по обоюдному согласию, у людей по крайней мере, так что я не позволю тебе сдохнуть, Дракула, не мечтай и не надейся, не для того мы сюда плыли, и шли, и ползли по трупам врагов, чтобы ты так вот взял и сдох, будешь жить, Питер Пэн сказал, и давай считать: все, что случилось сегодня ночью, нам обоим приснилось, так будет проще, я был не совсем я, а ты была симпатичная и мохнатенькая… симпатичная и мохнатенькая… симпатичная и мохнатенькая… симпатичная и мохнатенькая… сим…

* * *

Вот дерьмо…

Железный сталкер Питер Пэн валяется, как куча навоза, лежит носом в пол, и по хрен ему, что какая-то тварь влезла в мозги и шарит там, как в своем кармане, перемешивает воспоминания, как суп большой поварешкой, и в котелке моем уже такая каша, такая окрошка, что мама не горюй, и если не пресечь немедленно, однозначно съеду с катушек, нельзя одновременно ощущать-вспоминать себя и пятилетним, и пятнадцатилетним, и хрен-еще-знает-каким, это прямой путь в палату с мягкими стенами…

Злость и отчасти страх перед психушкой поднимают меня на ноги. Понимаю, что ментальная атака уже завершилась, однако это не повод оставлять ее безнаказанной.

Я дома, в Надино. И атака шла отсюда, из нашей с Наткой супружеской спальни, – не знаю как, но я прекрасно это чувствую.

Спешу туда. Рука привычно нашаривает на поясе кобуру. Кобуры нет. И одежда чужая, не моя. В памяти зияет провал, это очевидно. Совсем не помню, что делал перед тем, как прихватило и рухнул на пол… Ладно, позже. Ликвидирую причину, а потом займусь следствиями, и прорехами в памяти, и прочим.

Дверь в спальню приоткрыта. Врываюсь, тут же прыжком ухожу с линии огня. Никто не стреляет, но я вскакиваю на ноги, готовый ко всему…

Натали. Лежит поперек супружеской кровати, одетая в камуфляжную униформу, странно, никогда не любила таких нарядов… Вернее, не совсем целиком лежит – ноги свесились на пол.

Рядом с ней на покрывале – пистолет, «Глок», моя любимая модель… И записка – крупные буквы на четвертушке бумаги.

Она… она… хватаю руку, пытаюсь обнаружить пульс, параллельно взгляд скользит по ее лицу, по телу в поисках пулевого отверстия и следов крови.

Крови нет. Пульса тоже. Потом обнаруживается – неимоверно слабый и редкий.

Жива… У-уф…

Но лицо Натки… Исхудавшее, лет на тридцать постаревшее. Заострившимися чертами любимая женщина напоминает покойницу, лежащую в гробу.

Знакомая картина… Выплеск аномальной энергии – и не просто на пределе сил, а далеко за их пределами. Тут горсткой «энерджайзеров» не отделаешься, если дело закончится всего лишь месяцем в клинике, под капельницами, – считай, повезло.

Надо немедленно звонить Эйнштейну, пусть бригада медиков срочно выезжает из Тосно и во весь опор сюда, с сиреной и мигалкой… Да что же за чертовщина? Где мой телефон?!

Телефона нет, я ощупываю карманы Натки – тоже нет, оглядываюсь вокруг в поисках хоть какого-то мобильника, хоть чего-то, способного на звонок…

Бумажный квадратик рядом с пистолетом цепляет взгляд. Притягивает как магнитом… Внезапно понимаю, что должен прочитать записку. Немедленно. Отложить все и прочитать. Это главное. Это важнее всего.

Не разбираюсь с причинами своего порыва – беру и читаю.

Буквы крупные, почти печатные – писала Натка, сто пудов, ее скоропись почти нечитаемая, только сама и может разобрать свои каракули, а для других пишет так, крупно, тщательно вырисовывая буквы.

Текст такой:

УБЕЙ ЕГО. ЗАСТРЕЛИ. ЕСЛИ НЕ ПОЛУЧИТСЯ – ВЗОРВИ ВМЕСТЕ С НАМИ. ТАК БУДЕТ ЛУЧШЕ. ЛЮБЛЮ. Н.

И вот тогда-то я все окончательно вспоминаю. И кто я, и зачем я здесь, и что было со мной в последние месяцы…

Вспоминаю – и не могу поверить воспоминаниям.

Да и как поверить?!

Бред какой-то…

* * *

Плащ стоял все там же, у альпийской горки с кальварией, спиной ко мне.

– Петр, ты… – начал говорить Плащ, начал поворачиваться.

Я выстрелил, крайне сомневаясь, что из этого получится что-то путное… Видел в Апрашке, как его чуть ли не в упор расстреливали из УОКа, да не больно-то расстреляли. Даже три тонны взрывчатки… увеличивают шансы, спору нет… но все же не дают полной гарантии.

К моему изумлению, пуля ударила его в плечо, окончательно развернула, отшвырнула на альпийскую горку. Три следующие пули я всадил уже в лежащего.

Как просто…

Мать моя Зона, как просто и примитивно все завершилось…

Где финальный обмен патетическими монологами? Где долгая эффектная схватка один на один?

Пиф, паф, готов… Даже немного разочаровывает такая заурядная развязка…

Стрелял я по конечностям. По всем четырем… Плащ был нужен мне живым. Вернее, не мне, а людям с большими звездами на погонах, сидящим в высоких кабинетах. И людям в штатских костюмах, сидящим еще выше, Плащ тоже весьма интересен, особенно своим долголетием и фиксацией выбранного возраста. Когда имеешь в жизни все, что душа пожелает, стареть и умирать особенно обидно.

Бабуин, помнится, пригнал целую армию элитного спецназа на Садовую, рискнул всем, лишь бы заполучить Плаща, – и облажался, все проиграл. А я выиграл.

Надеюсь, что за такой трофей мне спишут все: и грехи Питера Пэна, и грехи примаса Петра. А если чем-то согрешу в будущем – и это спишут. Прямо сейчас, авансом. И повесят на грудь Звезду Героя, и тут же, после краткого перерыва на фуршет в узком правительственном кругу, повесят вторую Звезду, и отольют мой бронзовый бюст, и, как полагается, отправят на родину дважды Героя, в хармонтскую Зону.

На последнем, впрочем, не настаиваю. Бюст неплохо украсит наш сад в Надино.

* * *

В «Глоке» оставался последний патрон, пятый.

Пистолет показался мне смутно знакомым – я проверил содержимое его магазина, прежде чем спуститься в оранжерею, и убедился: так и есть, тот самый, чей выстрел выплеснул на стенку гениальный мозг Эйнштейна. «Глок» с последними пятью патронами остался лежать в «бардачке» «одноразки», когда я поспешно уносил ноги из Надино.

Натали нашла его и пристроила к делу, но припасти к нему новых патронов не додумалась. Хотя как знать, может, значение имели только эти пять, несколько месяцев пролежавшие поблизости от мощнейшего конфигурата.

В любом случае последний патрон стоило поберечь.

Надо было подойти, стреножить потерявшего сознание Плаща, найти какое-то средство связи, вызвать подмогу…

Я застыл на месте. Казалось, и неподвижность его, и кровь, текущая из ран, – все гнусное притворство. Подойду, и мне не поздоровится. Широко, крестообразно раскинутые руки взметнутся, вцепятся в глотку, и…

Ты идиот, Питер Пэн!

Тугодум и тормоз!

Все способности, полученные зомбированным Петром-примасом от ублюдка в плаще, – при тебе, никуда не подевались.

Так что стоишь пнем, не пользуешься?!

Ясно ведь, что долго праздник не продлится, все быстро закончится, было такое уже, проходили.

И я воспользовался…

* * *

Плащ не притворялся. Действительно находился в коме. Но вроде коньки отбрасывать не собирался. И даже обильное кровотечение (первая же пуля пробила подключичную артерию) жизни всерьез не угрожало. Ублюдок регенерировал кровь, сбегавшую на альпийскую горку, почти так же быстро, как терял. Живуч… Интересно, надолго его хватит?

А вот Натали… С ней все хуже некуда, я почувствовал это из оранжереи, не поднимаясь. И машина-то с медбригадой не катит сюда, распугивая мигалкой и сиреной встречный и попутный транспорт.

Я метнулся к выходу. Если в состоянии Плаща наметятся перемены (не важно, к лучшему или к худшему), я их почувствую из спальни, врасплох меня не застать. Но самое главное и неотложное сейчас – Натали.

Она лежит как лежала, лишь одна рука чуть изменила положение. Дышит, но пульс стал еще реже и слабее, хотя, казалось, куда уж…

С другими Плащовыми учениками не связаться – наш коммуникатор, наш связующий центр немного забарахлил, валяется на альпийской горке в глубокой коме. Хотя не факт, что ученики согласились бы помочь… Разве что Мария, она такая, никому не откажет в помощи. Остальные скорее всего бросили бы все и рванули в Надино – Плаща спасать, а меня соответственно наказывать за предательство и отступничество…

Но в любом случае опция «Help» у меня отсутствует, придется справляться своими силами. Справлюсь. Пока дарованные бесовские умения меня не покинули, я с успехом заменю гору «энерджайзеров» с Эверест высотой и густой лес капельниц в придачу.

Беру Натку за руки, приступаю к целительству… Начнем с энергобаланса. Мама говорила, что все на свете болезни имеют первопричиной плохое питание. Так оно и есть, только «питание» стоит понимать в энергетическом смысле…

Проходит неизвестно сколько времени. Я смахиваю пот со лба. Дело сделано. Слаба и без сознания, и без недельки постельного режима не обойтись, но жизни больше ничего не угрожает. Пульс ровный, дыхание в пределах нормы. Ну, разве я не молодец? Мне кажется, Питер Пэн заслуживает диплом врача honoris causa, если я ничего не путаю в латыни… Выписывайте поскорей, в дополнение к бюсту дважды Героя, пока медицинские способности не рассосались.

И в этот момент какая-то малая часть меня, неусыпно надзиравшая за происходящим в оранжерее, докладывает: там что-то изменилось… Плащ по-прежнему без сознания, и состояние его лишь ухудшилось, но что-то происходит. И мне отсюда, из спальни, не понять что.

Подхватываю «Глок» и бросаюсь к лестнице.

* * *

Стеклопакеты, остекляющие оранжерею, собраны в большие прямоугольные блоки, разделенные мощными опорными стойками, составляющими несущий каркас всей конструкции. Вертикальных блоков шесть – четыре на главной стене, по одному на боковых, примыкающих к дому.

Сейчас все эти блоки превратились в шесть экранов, на которых крутятся шесть фильмов. Такой вот странный кинотеатр, где зрителям недолго заполучить расходящееся косоглазие. Наверху, над головой, горизонтальные стеклопакеты остались просто стеклом.

Как Плащ сумел сотворить такое, не выходя из комы, мне сейчас не интересно.

Гораздо интереснее само кино, все шесть фильмов.

Потому что на экранах происходит то, что не должно бы происходить…

Часов нет, а чувство времени сбилось (начинаю потихоньку терять подаренные способности?), поднимаю взгляд и вижу: солнце в зените.

Около полудня. А я совсем забыл, какой сегодня день…

Нет, я помню, что пятница и 22 апреля, но тот факт, что засевшая в Раю банда называет эту пятницу Великим Днем, как-то вылетел из головы… Благо я отменил этот праздник жизни – четыре пули в инициатора и главного организатора, и всем спасибо, все свободны.

Но ученики самозваного учителя словно и не чувствуют (а они должны, обязаны почувствовать), что праздник отменен, что пушка, дающая сигнал к началу, не выстрелит – и не заряжена, и полудохлый канонир валяется как падаль на горке с кальварией…

По моему разумению, они сейчас должны, не мешкая, собраться на совещание, посвященное двум экстраординарным вопросам: куда подевался главарь и что делать дальше?!

Однако нет, они все на постах и делают, что должны, словно все идет по плану. А полдень в этом плане – час «Ч».

Я вижу Марианну Купер. Она вознеслась над громадной площадью, заполненной людьми, стоит на чем-то вроде купола, сотканного из сияющего света. Понятно… Удар ожидается не хилый, и она старается прикрыть от него, защитить как можно больше людей. Ну и заодно дарит собравшимся любовь, куда ж без этого.

Вижу Светлячка, в миру Дэниела Азарру. Вокруг тоже люди, но значительно меньше. Крайне неприятные типы вполне бандитского вида, но Светлячок, кажется, ими командует, и отморозки беспрекословно подчиняются тщедушному (особенно тщедушному на их фоне) мерцающему человечку.

Вижу Пабло. Он один, как всегда, он по жизни волк-одиночка. Фоном служат непонятные мне сооружения, явно не жилые. Гадать, что это, не приходится, я знаю задачу Пабло: проследить, чтобы Великий День не подпортили рванувшие ядерные арсеналы и атомные электростанции. То есть пусть рванут – так предусмотрено планом, в новом мире все равно не нужны, – но выплески энергии должны пойти на благие, в понимании Плаща, цели. На подпитку создающей новый мир волны…

Что происходит на следующем экране, я не успеваю разглядеть и понять.

Потому что «пушка», укрытая под горкой с кальварией (не заряженная, черт возьми, «пушка»!), стреляет-таки.

И в моей активной жизнедеятельности наступает незапланированный перерыв.

Проще говоря, выстрел меня напрочь вырубает.

* * *

Находиться рядом с выстрелившим орудием гораздо безопаснее, чем там, куда полетит снаряд. Факт неоспоримый, но есть нюанс: от размера пушки последствия для окружающих при ее выстреле зависят, и очень сильно.

Например, когда линкор ведет огонь из главного калибра, матросики предпочитают возле чудовищных стволов не мелькать, вообще на палубе не появляться. Сидят, забившись в орудийные башни и прочие корабельные помещения, и все равно огребают полный комплект болезненных последствий до легких контузий включительно. Размер имеет значение.

А рядом со мной бабахнуло, пусть и беззвучно, орудие всех времен и народов, Царь-пушка… нет, что там царь, Император и по совместительству Папа Римский всех пушек!

Короче, вырубило Питера Пэна конкретно. Без полученных в Раю сил и способностей вообще бы ласты склеил. А так ничего – полежал, очнулся, поднялся, вроде все на месте…

И вокруг все в порядке: над Надино голубое весеннее небо, солнце светит, птички щебечут, никаких признаков Армагеддона, конца света и прочих глобальных неурядиц.

Но судя по многоканальной прямой трансляции, конец света шел по плану… Неторопливо развивался – выстрел дал первый толчок, а сейчас «пушка» лишь задавала вектор наступления Зоны, – но развивался неумолимо, процесс подпитывал сам себя… А Надино оказалось в центре тайфуна, в зоне полного штиля и спокойствия.

Я ничего не понимал.

Он ведь сам сказал, что пушка не заряжена, «пустышка» отвечает своему названию и пуста, дословно: «Пока что ничего… Но если ты мне немного поможешь, мы это исправим».

И тут меня осенило… Сообразил, что имел в виду этот прохиндей. Какой артефакт надо было поместить в «пустышку» и как я мог в этом помочь… Биологический артефакт, мать твою! Его кровь, его гребаную кровь! И я, я все сотворил своими руками!!!

А он знал… Он все всегда знал наперед.

Я метнулся туда-сюда по оранжерее, не понимая, что можно и нужно сделать, как исправить, что натворил…

Подхватил какую-то кастрюльку – паршивая, с отбитой эмалью, она давно была разжалована Наткой из кухонной утвари и использовалась здесь, в оранжерее, в садоводческих работах.

Отбросив все опасения, подскочил к Плащу, бесцеремонно повернул, подсунул кастрюльку под обильно кровоточащую рану…

Делал и сам понимал – все это припарки мертвому, крови моими трудами натекло достаточно, и землю пропитала, и в «пустышку» попала, кто знает, сколько ее там надо, может, достаточно всего капли…

Ты идиот, Питер Пэн. И на бронзовом бюсте твоем надо написать «ИДИОТ» – здоровенными, за километр читаемыми буквами… И по причине своего идиотизма ты угрохал наш мир легко и просто, как бомжа застрелил на помойке. Четырьмя пулями в упор. Идиот, чё…

Но осталась пятая пуля.

Можно пустить ее в себя и отправиться прямиком в загробную жизнь, созданную по совету Шляпника, там мне будет неплохо, я все хорошенько продумал и предусмотрел, создавая…

«Глок» оказался в руке. Как-то сам собой, вроде не доставал его из кармана. «Глок» гипнотизировал: давай, Пэн, мертвые сраму не имут и о том, что умерли, не знают… Не дрейфь, спускай курок!

Но хотелось еще побарахтаться…

Если добить Плаща контрольным выстрелом (хрен с ними со всеми: со звездами Героя, с амнистией, с бронзовым бюстом), продолжится ли процесс без главного участника, пусть и бессознательного? Или…

– Или, – прозвучал вслух ответ на мой мысленный вопрос.

Оказалось, что старый лицедей меня обманул. Вся его кома была гнусным притворством… Хотя, может быть, все совпало случайно, больно уж мутными и неживыми показались мне глаза Плаща, когда он их открыл. И заговорил он не своим, мертвым голосом, я успел услышать только «Или», а потом рявкнул «Глок», и стены и стекла пустой оранжереи откликнулись эхом, заглушив остальное.

Клянусь, стрелял не я…

По крайней мере не принимал сознательное решение о выстреле.

Кажется…

Наверное, рефлекторно дернулся палец, у «Глока» очень мягкий спуск.

Не я… У меня был выбор, я мог попробовать найти другое решение…

Но выстрел прозвучал.

Пуля попала точно в сердце.

Глава 7

Сиди и смотри

Сколько живут люди после того, как девятимиллиметровая пуля вдрабадан разносит им сердце? Точно не скажу, но счет явно идет на минуты…

Плащ умирал несколько часов.

И все это время в нашем шестиэкранном кинотеатре крутилось сумасшедшее кино, причем качество его постепенно ухудшалось вместе с тем, как уходила жизнь из Плаща: изображения медленно, исподволь становились размытыми, белесыми, все менее яркими…

Не хотел я смотреть трансляцию с мест, но не мог от нее оторваться.

* * *

Я видел, как умирает Марианна. Ее сжигали заживо. Толпа обожателей мгновенно превратилась в толпу, жаждущую убивать… Случается такое.

Ее сожгли не на аккуратненькой, ровненькой поленнице, сложенной рыбоглазыми педантами. И не на куче старых покрышек, как однажды пытались сжечь меня. Ее даже не привязывали к столбу…

Марианну запихали в автомобиль, обложили вокруг всякой горючей рухлядью, наверняка собранной на скорую руку с окрестностей, и подожгли.

Я не просто видел все – я чувствовал, я воспринимал ощущения Марианны, такое уж здесь кино. Было больно, очень больно… Она наверняка могла убрать, отсечь боль, но не тратила на это время и силы. Она до конца дарила любовь. Пока не взорвался бензобак.

Я не мог на это смотреть. И взгляд отвести от экрана тоже не мог. Когда все закончилось, мне захотелось выйти в примыкавшую к участку рощицу, молодую и реденькую, не заслуживающую называться лесом, выбрать там осинку или березку потолще и удавиться на собственном ремне…

Но я остался. Сидел и смотрел.

* * *

Я видел смерти всех одиннадцати…

Они знали, на что шли, и знали, что Великий День станет для них последним, а если вдруг даже удастся его пережить, то дней впереди останется очень мало… И Петр, роботоподобный ублюдок с засратыми мозгами, тоже знал и тоже готов был умереть, но не о нем речь…

Знали, и не стоило бы их жалеть, но… Нет, я не жалел. Я… не знаю… Не понять, что сделано неправильно и отчего все так хреново… Я ненавижу их цель, их поганый новый мир, земное царство Плаща – и презираю их средства…

Но отчего хреново-то так??!

…Светлячка убивали келейно, без пафоса, костра и народных толп. Те же неприятные личности, что совсем недавно безропотно подчинялись его приказам, теперь деловито привязывали правую руку и правую ногу Дэниела к толстенным вертикальным прутьям какой-то металлической ограды.

Едва они отошли – Светлячок начал отчаянно биться, а светился и мерцал, как взбесившаяся новогодняя елка.

Он не пытался освободиться и спастись. Он восстанавливал порядок: нога была прихвачена к своему пруту выше, чем рука… Как только они оказались на одном уровне, Дэниел затих, мерцание умерилось.

Левые его конечности привязали к фаркопу внедорожника – огромного, черного, напоминающего зверя с короткой лоснящейся шерстью. Сытого зверя, убивающего лишь удовольствия ради.

Черная громадина тронулась медленно-медленно.

Первой оторвалась правая рука – вытянулась в струнку, выскочила из сустава, мышцы истончились, лопнули, повисли кровавыми лохмотьями. Алая струя ударила сильно, яростно, как из пожарного гидранта, просто удивительно, сколько крови оказалось в маленьком тщедушном тельце.

Пульсирующее сияние Светлячка стало нестерпимым, грозило сжечь мои глаза, испарить глазные яблоки до самого донышка.

Взгляд по-прежнему мне не подчинялся, глазные мышцы одеревенели, и веки парализованы, даже не зажмуриться. Медленно, по сантиметру, я повернул голову в сторону, словно вращалась она на заржавевшем шарнире.

Смотрел в угол, но все же рванувшаяся с экрана яркая вспышка болезненно ударила по сетчатке.

Вот так он и умирает, Светлячок, – сжигая себя и окружающих в мгновенном выплеске энергии. Тогда, в Хармонте, он умер не до конца – Плащ забрал иссохший полутруп из клиники, выходил, поставил на ноги.

Теперь такой вариант исключен.

Прощай, Светлячок.

* * *

Пабло умер быстрее всех (насчет безболезненности не уверен) и не от человеческих рук. Он был из тех учеников, что не нуждались в помощи, чтобы угомонить любую агрессивную толпу, – напротив, к его помощи прибегали другие для защиты, пока был дееспособен Плащ.

В одиночку Пабло не сумел обуздать силы, выпущенные им самим на свободу, и сгорел в пламени ядерного взрыва где-то на Среднем Западе США, как мне показалось…

* * *

Казалось, «камеры» были расставлены по всему миру, экраны переключались с одной на другую, однако сюжеты, составляющие трансляцию, далеко не всегда касались деяний и гибели учеников Плаща.

Некоторые экраны долгое время не показывали ничего значимого. Словно съемочная бригада выехала на место в предвкушении сенсации, а та возьми и не случись, и вот оператор от скуки снимает окружающий пейзаж в слабой надежде: вдруг ожидаемое стрясется, хоть и с запозданием?

Такие пустые сюжеты породили у меня надежду: все я сделал правильно, расстроил, поломал дьявольский план. И даже те кадры, где происходили события масштабные и разрушительные, внушали осторожный оптимизм. Например, явно слабела череда цунами, терзавших побережье Юго-Восточной Азии, смывавших многомиллионные города – очередные водяные громадины даже на вид казались меньше начальных, меж тем как процесс должен был лишь нарастать, – но до тех пор, пока катящиеся из Надино волны не сойдутся в другом полушарии, в диаметрально противоположной точке планеты.

Уход под воду Британских островов, однозначно предсказанный Плащом, вообще не состоялся (канувшие в пучине Соммерсетшир и Глостершир почти не в счет).

Праздновать успех было рано. Но надежда на лучшее крепла…

* * *

Неожиданно на экране появились два персонажа, хорошо мне известные. Причем появились в интерьере, до боли знакомом, – но и его, и персонажей я увидеть здесь и сейчас никак не ожидал.

Кабинет в тосненском офисе Вивария изменился, но был вполне узнаваем.

Раньше стены здесь были обвешаны фотоколлажами и фотопародиями на известные сюжеты с Ильей Эбенштейном по прозвищу Эйнштейн в главной роли: Эйнштейн с яблоком, Эйнштейн со скрипкой, Эйнштейн в ванной готовится крикнуть «Эврика!», Эйнштейн принимает доклад Гагарина о завершении полета, Эйнштейн похлопывает по плечу Эйнштейна (настоящего).

Теперь вся эта легкомысленная чушь исчезла, ее сменили два солидных официальных портрета. Один побольше: Президент Российской Федерации, второй поменьше, но не очень: директор Центра Аномальных Явлений.

Диван, на котором Эйнштейнова секретарша Илона подарила мне массу незабываемых ощущений, тоже куда-то канул. Его сменил другой: обивка такая же, черная кожа, но в видах общения с секретаршами абсолютно не функционален. При одном виде на него становится ясно, что секс в служебном помещении в рабочее время – кощунство, извращение и повод для дисциплинарного взыскания.

Знаменитый стол Эйнштейна из мореного дуба уцелел, но центральную часть столешницы теперь прикрывал тонкий пластик, имитировавший мореное дерево и почти идеально подобранный по фактуре и цвету. Но я его заметил, потому что хорошо помнил, что именно там прикрыто: коротенькое, из одной фразы, и малоцензурное заявление Питера Пэна об увольнении из рядов по собственному… Фломастера или маркера у меня тогда под рукой не случилось, заявление я написал перочинным ножом, не просто поцарапав полировку – глубоко взрезав дерево. Сколько же эпох и жизней назад все это происходило?

Сейчас за монументальным столом сидит полковник И. Р. Антипин, новый начальник объекта № 17 ЦАЯ, в просторечии Вивария. Он (не объект, полковник) тоже монументальный: осанистый, внушительный, багроволицый – тесный воротник мундира сдавливает бычью полковничью шею, как гаррота, и кажется, что тот находится в предпоследней стадии удушения, вот-вот отдаст концы, да все никак не отдает.

Известный мем «настоящий полковник» подходит к Антипину как нельзя лучше: полное впечатление, что он родился в семье потомственных, в десятом поколении, полковников, причем родился сразу с полковничьими звездами на плечах.

Короче, он жаба из жаб и прочим жабам командир и начальник.

У того же стола, но сбоку, примостился на краешке стула заместитель Антипина полковник Сало М. Е.

Вот этот на полковника ничем не похож. Если встретить Сало, к примеру, в бане – без полковничьего мундира и регалий, – легко можно принять за нормального человека. Он невысок и не объемист, узкоплеч, девичья какая-то фигурка, а не полковничья, право слово. Да и лицо типичного очкарика-ботаника…

Я знал обоих полковников давно, хоть и не очень близко. До перевода в Виварий оба служили в конкурирующей фирме, в НИИ им. Менеладзе, и среди прочего они отвечали там за взаимодействие с нашим филиалом (проще говоря, за мелкое вредительство и попытки межведомственного шпионажа).

Вот только зачем сейчас в оранжерее идет фильм с их участием? Не место и не время для комических дуэтов.

Вскоре я понял зачем…

Антипин сидел за столом абсолютно неподвижно: сфинкс, Будда, памятник самому себе.

Полковнику Сало, наоборот, спокойно не сиделось. Он ерзал на своем стуле, и порывался с него встать, и шлепался обратно, и совершал еще множество суетливых телодвижений, словно бы танцевал неведомый мне танец, исполняемый в положении сидя.

Сало, к бабке не ходи, нетерпеливо ждал чего-то или кого-то. И вскоре «кто-то» – незнакомый мне офицер – появился и принес «что-то»: предмет, задрапированный белой тканью. Поставил на стол перед полковниками и тут же удалился.

Физиономия Антипина – редчайший случай! – начала растягиваться в улыбке. Казалось, что багровые щеки сейчас лопнут, как два перезрелых томата, забрызгают все кровью… Танец Сала вступил в кульминационную фазу: амплитуда и частота движений увеличились, несколько раз узкоплечий полковник тянулся к ткани, прикрывавшей предмет, – и отдергивался, словно опасаясь обжечься.

У меня же форма натянувшего ткань предмета вызвала очень нехорошие предчувствия. И они оправдались, когда Антипин решительным движением сдернул тряпку.

На небольшом подносе стояла голова Безумного Шляпника. Дяди Вани, как я звал его одно время. Украшавший ее гриб-глаз-самоцвет поник на ножке, не светился. А белое, точно мраморное лицо Шляпника, напрочь лишенное мимики, даже в лучшие для него времена выглядело не то лицом покойника, не то гипсовым слепком с него…

Полковники напоминали двух записных гурманов, заполучивших на обед редчайшее, уникальное, в единственном экземпляре существующее блюдо. Глаза у обоих азартно поблескивали, рты плотоядно приоткрылись, разве что слюна не капала на мундиры. Казалось, сейчас выхватят ножи-вилки – и набросятся, и сожрут до последней крошки.

Мерзкое зрелище…

Шляпник был врагом и пытался меня убить (по крайней мере так я считал тогда, сейчас не уверен), и я пытался убить его (всерьез, без поддавков). А еще он обладал отмороженным чувством юмора и придумал для меня отвратительное прозвище «устрица».

Но почему-то я сейчас испытывал невыносимое омерзение от торжества полковников, а дядю Ваню мне было жалко…

Я отвел взгляд и некоторое время смотрел на горку с кальварией, где умирал и все никак не мог умереть Плащ. Цветы-мутанты действительно здесь жили впроголодь, а сейчас, щедро политые кровью, быстро, буквально на глазах, пошли в рост. Бутоны-фонарики налились, готовые вот-вот лопнуть.

Решив, что фильм «Полковники и мертвая голова» закончен, я вновь повернулся к экрану. Как бы не так… Антипин, Сало и поднос с содержимым действительно исчезли из кадра. Но сам кабинет остался… И происходило в нем что-то странное, скрытое от взора знаменитым столом. На мгновение мелькнула, приподнявшись над столешницей, встрепанная голова Антипина с выпученными глазами – и тотчас исчезла. Затем, еще быстрее, высунулась и исчезла чья-то нога, отчего-то босая и голая.

И чем же там эти некрофилы занялись? Реально групповым сексом с головой мертвеца?!

Бред… При всей моей нелюбви к Антипину и Салу – бред полнейший.

Пару минут я ломал голову, не в силах поверить в напрашивающийся вариант… И был прав, не веря, – в чем убедился, когда они показались из-за стола.

Или оно показалось…

Или он…

Поди пойми, как ЭТО обозвать и не ошибиться.

Словно окончательно сбрендивший хирург-экспериментатор Франкенштейн, не выходя из длительного запоя, сотворил очередного монстра: порубил на куски полковников Антипина и Сало, смешал куски, сшил-склеил на скорую руку, а сверху примастрячил голову дяди Вани вместе с ее неизменным украшением – оно выпрямилось, торчит уверенно и гордо, багрово светится.

Мастерство не пропьешь, даже если ты Франкенштейн: монстр получился корявенький, но относительно симметричный и способный уверенно передвигаться. Он низкий, приплюснутый, похож на паука или краба: для ходьбы задействованы все восемь конечностей – и бывшие руки, и бывшие ноги.

Но Шляпник не был бы Шляпником, если бы даже сейчас не дал волю своему извращенному чувству юмора.

Его голова с отростком возвышается сверху, примерно по центру «крабьего панциря», а вместо крабьей головы у монстра… нет, вместо головогруди… нет, что-то я запутался в анатомии членистоногих… Короче говоря, спереди у монстра объемистая задница, наверняка принадлежавшая недавно полковнику Антипину. Из ануса торчит, словно протискиваясь наружу… не угадали, не то самое, для выталкивания чего наружу эволюция сотворила анусы… На волю стремится – и, очевидно, навсегда застряла на полпути – крысиная мордочка полковника Сало. Его глаза бешено вращаются, но прокомментировать пикантную ситуацию Сало никак не может, его рот остался в недрах задницы непосредственного начальника.

Нацелившись на дверь жопоголовым органом, существо с достоинством покидает кабинет, его движения с каждым шагом все увереннее.

Мне кажется, что снаружи (из приемной? из коридора?) доносятся отголоски пальбы. И я не завидую стрелявшим. Фантазия у дяди Вани неистощимая, он и для них придумает что-нибудь этакое…

Занавес.

* * *

Мбару погибла последней.

Она провела свои последние часы и умерла так же, как и жила, – весело, беззаботно и отмороженно.

То, что она должна была делать в пресловутый Великий День, Мбару не сделала. Не по своей вине – до ее мест запущенная из Надино волна попросту не докатилась…

Но она уже настроилась как следует поразвлечься.

И развлеклась.

С размахом, масштабно. Опуская промежуточные этапы, перейдем к финалу: под занавес, уже на бис, последняя ученица Плаща учинила самую натуральную войнушку с армией какого-то африканского государства. Или по крайней мере с большей частью армии.

Подавляющее превосходство в личном составе, в наземной и воздушной технике поначалу не давало никакого преимущества чернокожим воякам. Их вертолеты и самолеты падали на землю, танки и прочие наземные машины застывали грудами мертвого железа – надо понимать, Мбару превращала топливо в нечто, для двигателей несъедобное. Учитывая особенности ее характера, не исключу, что в баках неожиданно появлялась верблюжья моча и что-то еще в том же роде. Щадящий метод войны, а если кто-то из пилотов не успевал катапультироваться или вообще забывал взять парашют (случается с пилотами африканских стран), так разве Мбару за такое ответчица?

Попытки атаковать в пешем строю не стоило и рассматривать: взрывчатые вещества в составе патронов, снарядов, гранат и прочих боеприпасов внезапно стали просто веществами, а взрываться и даже вспыхивать не желали категорически.

Возможно, точку в игре смог бы поставить небольшой отряд спецназа – попросту, по старинке, ножами. Но для этого надо было подобраться к Мбару вплотную. А она куролесила в самом центре обширного города (местной столицы?) – лишь там высились приличные здания современного вида, большую же часть кварталов составляли либо откровенные трущобы, либо застройка самого что ни на есть эконом-класса.

Столица то была или нет, но с городом творилось неладное. Во многих местах он горел, немало домов превратились в руины, но не это главное. Гипотетическому спецназу не позволили бы добраться до Мбару городские жители. Если выражаться политкорректно, то вели они себя не совсем адекватно. А если сказать напрямик, то поголовно все сбрендили, шизанулись и поехали крышей.

Город охватила эпидемия массового безумия.

Пожары никто не тушил, завалы не разбирал. Не до того им было. Казалось, все тормоза в мозгах горожан слетели разом и бесповоротно. Абсолютно все: и божьи заповеди, и почтение к уголовным статьям, и общепринятая мораль, и личная этика, и банальный инстинкт самосохранения, и совесть вкупе со стыдливостью, и… Короче, все, что в обычной жизни удерживает людей от безумных поступков, – все полетело к чертям или кто там еще выступал в качестве антагонистов их пантеона.

Они грабили дома и магазины, они убивали, они насиловали, и все это творили походя, попросту, не делая из этого события. Совокуплялись (и насильно, и добровольно) на каждом углу, ничего и никого не стесняясь. Справляли какие-то культовые кровавые ритуалы с местным колоритом и элементами каннибализма в сопровождении немелодичной дикарской музыки и неэстетичных дикарских плясок. Самый массовый и кровопролитный ритуал происходил на главной площади – и в роли объекта поклонения и одновременно верховной жрицы выступала Мбару.

Городские силовики, сколько их там ни было, ничем не препятствовали безумству, напротив, радостно и охотно к нему присоединились. Положить конец празднику жизни попытались армейские части, срочно подтянутые из провинции, но столкнулись с вышеописанными проблемами.

Как Мбару сумела все это учинить, какими заклинаниями выпустила сидевших в людях демонов – загадка природы… Даже если бы она превратила всю воду в городском водопроводе в знаменитую «рыгаловку», а в воздухе распылила в нехилой концентрации наркотические вещества пополам с феромонами, не знаю, случился ли бы такой массовый сдвиг по фазе…

Зачем она сотворила все, что сотворила, тоже не знаю. Может, хотела проиллюстрировать и доказать тезис Плаща: те, кого мы зовем людьми, – лишь имаго, личинки человека настоящего? Весьма неприглядные личинки: в сравнении с ними копошащиеся в тухлом мясе опарыши – симпатичные и доброжелательные существа с ангельским характером.

Убили ее просто.

К тому времени малочисленные ВВС неизвестного мне африканского государства прекратили существование. Если у чернокожих жаб даже остались способные летать самолеты и вертолеты, то таились на дальних аэродромах тише воды ниже травы, в небо не совались.

По душу Мбару прилетел абсолютно штатский «Робинсон» – крохотный, на безобидную стрекозу похожий вертолетик. К армии и прочим силовикам он явно отношения не имел – ни армейского бортового номера, ни госсимволики, ни камуфляжной расцветки. И, разумеется, никакого штатного вооружения.

К летучему недоразумению Мбару отнеслась с соответствующим его виду пренебрежением – не поворачиваясь в ту сторону, отмахнулась небрежным жестом, как от докучливой мухи. Толпа почитателей восторженно взревела, ожидая короткого воздушного шоу с финалом в виде падения. До сих пор жесты Мбару исправно отправляли наземь грозные винтокрылые машины, чьи пилоны аж прогибались от всевозможных смертоносных игрушек.

«Робинсон» продолжил лететь как летел.

Мбару встревожилась, повернулась в ту сторону, сосредоточенно выполняла какие-то пассы уже двумя руками…

«Робинсон» летел. Толпа ошарашенно молчала.

Потом вертолетик заложил вираж, дверь на его борту откатилась в сторону, наружу высунулся ствол… Даже в тот момент мне казалось, что Мбару ничего не грозит: наверное, эта стрекоталка летает на электротяге, но порох-то в патронах все равно не взорвется…

Стрелок знал свое дело туго. Первая же очередь сбила с Мбару жреческий головной убор – огромный, изображавший морду неведомого существа с носом-клювом и аж двумя ртами.

Пострадал не только двуротый бог или демон – одна из пуль зацепила-таки голову под ним. Пуля оказалась небольшого калибра, не сбила с ног, Мбару стояла еще несколько секунд, и фиолетовые дреды намокали от крови, а нижней части ее затылка уже не было…

Не знаю, как такое могло произойти. Разве что за штурвалом «Робинсона» или в кресле стрелка сидел кто-то, не уступавший нашему Светлячку в умении «гасить» чужие аномальные способности. Но это едва ли… Откуда бы взяться второму такому?

* * *

Плащ умирал…

И одновременно приходил в негодность созданный им «кинотеатр». Сейчас функционировали лишь два экрана из шести, и финал похождений Мбару я досмотрел на одном из них уже в крайне отвратном качестве.

Мбару погибла, и больше ничего интересного не происходило, но я все равно продолжал пялиться в наливающиеся белизной экраны, потому что до сих пор не видел своих дочерей – ни разу, ни в одном из репортажей они не мелькнули.

А я не сомневался: Плащ подготовил в Надино запасной (а на деле основной) командный пункт операции заранее, и трансляцию масштабных событий подготовил заранее, и не мог не организовать наблюдение за своими «принцессами». За моими дочерями, проще говоря. Не мог, слишком важным звеном плана они были. Я ждал, нетерпеливо ждал, что увижу Маришку и Аню, – и надеялся, что все у них в порядке.

Наверное, лишь это ожидание и надежда не позволяли мне прекратить и трансляцию, и затянувшуюся агонию – прикончив, добив Плаща каким-либо способом. Впрочем, я никогда и никому не обещал, что убью его быстро и безболезненно…

Дождался. Под самый конец, когда разглядеть что-либо на последнем действующем экране удавалось с огромным трудом. Но я сразу опознал близняшек, их походку ни с чьей и никогда не спутаешь, потому что… В общем, очень характерная походка.

Они были не в Раю и вообще не в Зоне – казалось, что бредут по заснеженному полю или лугу к стоявшим на дальнем плане деревьям, белым от инея. Но то были издержки качества изображения – ни деревья (нормальные, стройные, отнюдь не искореженные зонные мутанты), ни луг не замело весенним снегопадом, силуэт малышек тоже был белым, лишь немного отличался оттенком от фона.

Пейзаж показался смутно знакомым, но опознать место я не успел.

Раздался тонкий хрустальный звон, словно треснул бокал ажурного венецианского стекла. Экран стал прозрачным, каким и полагается быть стеклопакетам.

Я подошел к Плащу. Прижал два пальца к шее, хотя и без того почувствовал, «увидел» аномальным своим «зрением»: все, конец. Пальцы ощутили ожидаемое… То есть ничего, кроме остывающей плоти.

Щелк!

Тишина стояла мертвая. И негромкий, едва слышимый щелчок оглушил меня, как пистолетный выстрел. С секундным опозданием я сообразил: раскрылся цветок кальварии. Вон он, слева от головы Плаща, чуть покачивается на стебле, и глаз с креста уставился с немым осуждением…

Щелк!

Они лопались, раскрывались один за одним, и все пялились на меня, только на меня, ни один зрачок не глядел в сторону, и во всех читался вопрос: «Что же ты наделал, Петр? Что натворил?»

Я отвернулся, торопливо пошагал к двери, затем перешел на бег.

Щелк! Щелк! Щелк! Щелк! – неслось следом.

Глава 8

По волнам ее памяти

Все это время – и когда я смотрел нескончаемое кино онлайн в шестиэкранном кинотеатре, и когда поднялся наверх проверить состояние Натки, и когда вернулся в оранжерею за телом Плаща – в мозгу у меня ржавым гвоздем сидел вопрос: как? как я умудрился столь легко завалить его?

Спецслужбы нескольких государств много лет пытались получить его живым или хотя бы его свежее тело, не слишком поврежденное. Достичь цели не помогли ни секретные спецоперации рыцарей плаща и кинжала, ни размашистые войсковые операции вроде той, что организовал на Садовой полковник Бабуин. А в последний год – уже наплевав на его долголетие и все прочие секреты – Плаща пытались всего лишь остановить, банально уничтожив, и тут уж вообще в средствах не стеснялись.

Ни одна попытка успехом не увенчалась. Ни один снаряд, фигурально выражаясь, даже близко от цели не пролетел.

А затем пришел Питер Пэн, дилетант и в шпионских игрищах, и в войсковых операциях. Пять раз нажал на спуск – и вуаля! – дело сделано!

Если сформулировать вопрос, засевший в моем мозгу, откровенно, послав подальше ЧСВ, будет он звучать иначе: почему Плащ поддался?

Поддался, поддался…

Иначе никак, иначе пазл не складывается… Человека, видящего будущее хотя бы на несколько минут вперед и обладающего свободой воли и действий, убить трудно, практически невозможно. А прозрения Плаща несколькими минутами и даже днями не ограничивались, он умел заглянуть в куда более отдаленное будущее…

Так почему?

Намек на ответ мне дала Натка… Точнее, не совсем она дала… Еще точнее: все-таки она, но не сама, а… В общем, я слегка запутался и начну по порядку, с самого начала.

* * *

Странно: несколько часов я просидел в оранжерее, ничего не делал, только наблюдал за экранами, а устал так, словно вагоны с углем разгружал… Едва ноги волочил. И Плаща едва волочил, подхватив под мышки, хотя в другое время взвалил бы на плечо, не заметив тяжести… Ослабел что-то Питер Пэн, вымотался.

Я отволок его в наш суперхолодильник, в «Продуктовую пещеру Аладдина», положил в морозильный отсек.

О Звездах Героя и бронзовом бюсте можно позабыть, однако на амнистию с таким козырем – со свежим, не тронутым разложением телом Плаща – можно надеяться… После того как голова Шляпника обзавелась новым телом и двинула в бега, ценность доставшегося мне «биологического объекта» сразу увеличилась.

И – спасибо дяде Ване за это тоже – Виварий остался без руководства… Полковник Антипин едва ли сможет в нынешнем своем виде исполнять служебные обязанности. И зам его, полковник Сало, не усядется в кресло начальника, поскольку навеки застрял в начальственной заднице… Прежнего руководителя, Илью Эбенштейна, тоже не вернешь, скоропостижно скончался, а вот его заместитель… над этой кандидатурой стоит поразмыслить. Молодой, амбициозный, осознавший прежние ошибки и заблуждения, к тому же узнавший в последние месяцы о запредельных возможностях аномалов больше, чем все высоколобые спецы ЦАЯ, вместе взятые… Идеальный кандидат, если вдуматься.

Ну и кто сказал, что Питер Пэн не умеет планировать жизнь и карьеру?

Еще как умею!

Со служебными перспективами разобрался. На очереди проблемы семейной жизни… Вот с этим все гораздо сложнее.

Рано или поздно Натали очнется, и предстоит нелегкий разговор. Стоит подготовиться к нему заранее.

* * *

– Ты была права там, в Хармонте. История с оранжереей и Эйнштейном закрыта. Ты ошибалась, я ошибался, квиты. Проехали, проплыли – забыто, точка. Но есть один аспект, к той истории никак не относящийся, – и там за тобой изрядный должок, уж извини. А мы, если собираемся начать все сначала… ну или продолжить с того, на чем остановились… не важно… Короче, мы должны подбить все счета и закрыть все долги. Иначе не получится… Спрашиваешь, что за должок? Изволь, отвечу. Ты повадилась… не знаю, когда, сколько лет назад, но повадилась лазать в мои мозги. Согласен, последняя попытка была очень к месту, ты избавила меня от навязанной мне ублюдочной личности, но вот все остальное… В общем, за тобой долг. И есть лишь один способ закрыть и обнулить его. Я тоже слазаю под черепушку, любимая. Под твою. Всего один раз. Сегодня, прямо сейчас. Слазаю – и будем квиты. Если ты не возражаешь, конечно… Не возражаешь? Вот и чудненько. Я ведь тоже не возражал во время твоих экспериментов. Все справедливо.

Естественно, она не возражает. Натали до сих пор в бессознательном состоянии. Но все и впрямь справедливо – ведь я не возражал по той же причине.

Конечно же, один раз против многолетнего извращенного изнасилования мозгов Питера Пэна – мало, чертовски мало.

Но есть один нюанс: я чувствую, как подаренные Плащом умения начинают покидать меня. Не так, как некогда на Садовой, тогда словно триггер щелкнул: были сверхспособности – щелк! – и не стало. Сейчас все иначе. Способности Питера Пэна слабеют и уходят постепенно, словно сочится вода из прохудившейся бочки.

Возможно, процесс начался сразу после того, как я выстрелил в Плаща. Возможно, несколько позже… Но я его заметил час назад. Бросил случайный взгляд в окно и увидел бродячую собаку, заскочившую на наш участок сквозь распахнутые ворота.

Собака и собака, мне ли их бояться, будет надоедать – прогоню… И вдруг сообразил: а я ведь ее не чувствую! И знаменитый трюк Петра-примаса с лишением псов зрения, слуха и обоняния применить не смогу. А ведь когда в последний раз пользовался этим изобретением, московские сторожевые в Старой Ладоге находились гораздо дальше от меня.

Вскочил, выбежал на крыльцо, сократив расстояние до шавки почти вдвое. Почувствовал… кое-как, на пределе возможностей. Отправился к Натке, решив, что времени терять нельзя: идея немного подкорректировать ее личность вертелась в голове давно, но я сомневался, стоит ли… Теперь понял: посомневаюсь еще немного, и решать ничего не придется, жизнь все решит за меня. А лучше уж жалеть о сделанном, чем о не сделанном… К тому же лично я о сделанном никогда не жалею. Ни о чем… Так уж устроен.

– Ну что, милая, приступим? – говорю я ласково и кладу руки на ее голову.

Сутки назад примас Петр легко обошелся бы без этого жеста. Заглянул бы в душу, как он это называл, без телесного контакта…

Она не возражает. И я приступаю.

* * *

У-уф… Давненько я не «заглядывал в душу» так глубоко и не изучал ее хитросплетения с таким тщанием…

За окном темно. Глубокая ночь. Несколько часов я посвятил исследованию воспоминаний Горгоны о минувшем годе.

Узнал много нового. На многое, уже известное, взглянул с другого ракурса. Потерял веру в человечество, в женщин, в любовь… Заодно самооценка упала ниже плинтуса.

Это она, Горгона, подкладывала мне всех моих женщин. Начиная с девушки Лорда, заявившейся в мою палатку во дворе бывшего германского посольства… И столь же спонтанный ночной визит Лены в отеле «У погибшего сталкера» – тоже работа Горгоны. И медсестрички в госпитале, пачками вешавшиеся на шею знаменитому сталкеру Питеру Пэну…

Вешались, да. Только не своей волей… Под воздействием жесткой суггестии. Она их тупо насиловала, причем моим членом.

Лишь Илона, секретарша Эйнштейна, была со мной сама, по своему желанию и выбору… Горгону этот факт бесил несказанно. Мне в моих штудиях показалось, что она была близка к мысли об убийстве Илоны. До конкретики дело не дошло, Эйнштейн и его китайские дружки успели раньше. Но факт показательный…

И вот с ЭТИМ я собирался провести остаток дней своих?!

Да, собирался. И сейчас собираюсь. Потому что понимаю: близняшек я смогу вернуть, только если с их матерью у меня все будет идеально. И у нас все станет идеально, не будь я Питер Пэн!

Только она в нашем идеальном браке окажется не совсем прежней Горгоной… Новой, улучшенной версией, Горгоной 2.0.

Никакой отсебятины, упаси боже… Просто я ее реально подтяну до того совершенного образа жены и матери, что она много лет транслировала мне прямиком в голову… Хотела казаться такой? Такой и станешь, и не придется тратить время и силы на суггестию. Хотя не уверен, что ты останешься к ней способна, к суггестии. Сохранившихся у меня умений Петра-примаса хватит, чтобы избавить тебя от этой вредной привычки. Он, Петр, и не таким мозги вправлял…

– Здорово я придумал, правда, Натка? Ты согласна? Приступаем? Можешь ничего не говорить и даже не кивать, я и без того знаю, что молчание – знак согласия.

* * *

Вот так дела…

Нырнув во второй раз в мозг Горгоны, я не обнаружил тех воспоминаний, с которыми только что работал. Нет никаких – ни первозданных, ни искаженных вследствие моих исследований. Как корова языком слизнула всю эпопею с ее любовником и моими любовницами, вообще все события минувшего года, начиная с поздней весны тридцать второго…

Оно бы и ладно, ни к чему такие скелеты в шкафах в нашей будущей гармоничной семейной жизни. Но получается, что коррекция воспоминаний мне теперь недоступна. Прочитав, я их затем – вне зависимости от своего желания – стираю, как ластиком…

В общем, мои способности ужались до тех, что имела Горгона к моменту атаки наемников на Новую Голландию: тогда, насильно вскрывая память пленников, она заодно уничтожала ее.

Ладно, задуманное мною все равно выполнить можно. Придется лишь ампутировать ненужные воспоминания, причем без репетиций и пробных попыток – сразу создавать чистовик обновленной Горгоны.

И я приготовился пустить в дело ментальный «скальпель». Но довольно скоро сообразил: инструмент здесь нужен другой, слишком все запущено. Ампутационная бензопила пригодилась бы. Техасского образца…

Тот, кто думает, что воспоминания в человеческом мозгу хранятся ровными слоями и каждый слой датирован своим годом и лежат те слои строго по ранжиру, – кто так думает, тот не понимает, как устроена человеческая память. Под людскими черепушками царит такой бардак, что диву даешься. Словно обширный чердак заполняли воспоминаниями-мячиками, зашвыривая их снаружи, через окошко: куда мячик закатился, там и лежит, без системы и порядка.

Разобраться в этом бардаке хозяину помогает то, что айтишники именуют «tags».

Только мнемоническими тегами служат не обязательно слова. Что угодно может послужить: визуальный образ, например. Или даже характерный запах…

Моя путеводная нить в этих авгиевых конюшнях, мой тег, – физиологическое, сродни оргазму, удовольствие, которое Горгона испытывает, когда в очередной раз ломает кого-то, подчиняет своей воле.

Забираюсь все дальше, все глубже, в надежде раскопать самый первый раз, начальную точку, исток этого мерзкого чувства. Выкорчевывать – так уж все, до конца, с корнем. Вернее, со всей корневой системой. Если какой-то оставленный, позабытый корешок пустит побеги, второй попытки у меня не будет.

По ее осознанным воспоминаниям, впервые Натали испытала это чувство – для нее восхитительное, волнующее – в шестилетнем возрасте. Беда в том, что есть еще воспоминания неосознанные, вроде как позабытые, но способные неожиданно вынырнуть и изгадить все результаты моих трудов…

Ладно, сейчас поглядим на ее «инициацию». На истинные впечатления того дня, а не на то, что ее сознание способно вытащить наружу спустя долгие годы.

* * *

Натали шесть лет.

В Мейсон-Парке – множество народу, сегодня День города: самое начало осени, отличная погода, в руках гуляющих – мороженое, сладкая вата и воздушные шарики. Все вокруг небывало яркое, красивое. Деревья очень высокие.

В шатре, установленном невдалеке от «Двенадцати апостолов», – пивной фестиваль. Оттуда доносится музыка. Натали знает, что такое пиво, его пьет папа и становится веселым, и смеется, и подкидывает дочь к потолку, и ловит, и они на два голоса хохочут… Натали любит пиво, хотя сама его не пробовала.

Наверное, там, у палатки, собрались такие же веселые пивные люди, и с ними будет смешно и прикольно, но Натали проверит это потом, а сейчас ей интереснее другое: она тянет миссис Брадаш в городок аттракционов, там тоже музыка, тоже весело, а главное – глаза разбегаются от всевозможных чудес.

И они идут туда, не забыв купить по дороге огромный ком сахарной ваты на полосатой палочке. «Куда ты хочешь, деточка? Карусель с лошадками? Детский поезд?» Натали кривится, пренебрежительно машет рукой: фу-у-у, это все для малышни, не вылезшей из подгузников, а серьезная барышня шести лет от роду заслуживает серьезных развлечений. Няня продолжает подкидывать варианты: «Может, комната смеха? Батут?»

«Туда!» – показывает Натали на «русские горки» и сразу же шагает, куда показала.

«Русские горки» – это круто, это по-взрослому. Почему вагонетки не переворачиваются и не падают, в чем волшебство? Почему дяди и тети визжат? Им страшно? Если страшно, зачем деньги за билеты платят? Натали просто обязана испытать все это, заодно испытав себя.

Однако няня не пускает, крепко держит за руку. Идея решительно не нравится миссис Брадаш: ее наниматель, отец Натали, помешан на безопасности, иногда неделями держит дочку в доме, не выпуская за ограду, и даже сейчас за ней и миссис Брадаш следуют два бодигарда – вроде сами по себе гуляют, но хвост есть хвост, о любом нарушении инструкции по безопасности хозяину будет доложено немедленно. А «русские горки» (как и все русское) и «безопасность» – понятия из разных слоев реальности, не пересекающихся.

Натали тянет няню к себе, заставляет нагнуться, шепчет на ухо: «Папка не уз-на-ет». Миссис Брадаш непроизвольно оглядывается на охранников: как же не узнает? – доложат в этот же день, и все, прощай, денежная работа.

Натали злится, топает ножкой, недоеденная сахарная вата улетает на газон.

Девочка не знает, как объяснить, как растолковать: когда Натали чего-то не хочет, оно не происходит. А когда что-то хочет – происходит. Это так естественно, что даже странно, почему взрослые ничего не замечают. Впрочем, Натали давно к этому привыкла и тоже не замечает. Скажем, надоело ей, что каждое утро приносят овсянку, и кухарка, не сомневаясь, заменяет тарелку каши на яичницу с беконом. Кухарку в тот день почему-то уволили. А гувернантка, люто доставшая со своим французским, вдруг забывает родной язык и со слезами пытается убежать из учебной комнаты, тогда Натали успокаивает ее, просит почитать сказки, и несколько часов подряд вместо французского звучат волшебные истории…

Короче, не понимает миссис Брадаш, что волноваться нет причин, и бормочет всякую ерунду: дескать, на «русских горках» есть ограничение по росту, нужно вырасти не меньше пятидесяти одного дюйма, иначе не пристегнешься. Это правила такие, не миссис Брадаш их придумала, но выполнять надо, и вообще на «горки» пускают только вместе со взрослыми, а у нее, миссис Брадаш, такое давление, что…

Натали прекращает слушать, она смотрит на аттракцион, от его кассы отходит женщина с девочкой, наверное, мама с дочкой. Если б не эти двое, Натали, может, и смирилась бы… Девчонка – возрастом чуть старше и чуть крупнее, подумаешь! Преспокойно идёт кататься, ведомая за руку мамой. Шагает радостная, улыбка на пол-лица, – и это особенно бесит…

Потому что многие жалеют Натали, с рождения растущую без матери. Кто вслух, кто мысленно, но она чувствует.

«Не надо меня жалеть, – думает она, – надо меня слушаться! Когда я хочу, надо делать, а не болтать про дурацкие правила! Я заставлю вас слушаться – вас всех…»

Хочу! Могу! Делайте!

Бодигардов она отправляет в город покупать велосипед, и те уходят, двигая ногами, как роботы. Няню отправляет сидеть на скамейке и считать проходящих мимо собак. «Вы сделаете все, что я скажу, – пылает в голове Натали. – Теперь так будет всегда и везде…»

Чужая мама с дочкой уже подошли к очереди на «горки», калитка открыта, очередная партия посетителей рассаживается по вагонеткам. Вот только вместо радостно лыбящейся дурочки чужая мама крепко держит за руку Натали. У неизвестной миссис – новая дочка. А прежняя, брошенная и забывшая себя, выруливает в центр площади и начинает громко подпевать Брайану Адамсу, чья слащавая песенка несется из динамиков.

Служитель с остекленевшим взглядом усаживает счастливую Натали в вагонетку, не обращая внимания на то, что клиентке всего шесть и ростом она явно мала…

«Русские горки» – воспоминание на всю жизнь, но лишь позже Натали поймет, что кайф ее был вызван не вагонетками и не крутыми виражами…

А пока, переполненная не мыслями, но эмоциями, нетвердо ступая на ватных ногах, она сходит «на берег», ни капельки не жалея. В голове звенит. Кажется, она всю дорогу визжала – как все. Это не стыдно, это и есть круто. Спрашивается, чего было бояться? Хей, миссис Брадаш, хей, папа! Вы жалкие трусишки!

Хочу! Могу! Так будет всегда! Всегда!!!

Триумф воли слегка портит очнувшаяся няня: с выпученными от ужаса глазами она бежит к незнакомой женщине (которая, как и прежде, сжимает руку Натали) и кричит:

– Ребенка похитили-и-и-и-и!!! Полиция-а-а-а-а!!!

Натали заливисто хохочет. Ей хорошо…

* * *

Ну вот, накликал…

Воспоминания тянутся дальше – уже неявные, самой Горгоне не доступные. Но мне-то придется разбираться и с кухаркой, и с гувернанткой, и остается лишь надеяться, что крохотная стерва не начала диктовать свою волю окружающим еще из материнской утробы…

Одновременно и мне – воспоминания штука заразная! – припоминается кое-что из беззаботных детских лет в Хармонте. В мирном Хармонте, допогромном.

Я вспомнил, как однажды сидел в гараже мистера Паттерсона, отца моего приятеля Фаренгейта. Не отличавшийся пунктуальностью Фаренгейт где-то задерживался, опаздывал к назначенному времени встречи, и мне поневоле пришлось наблюдать, как мистер Паттерсон возится с какой-то деталью. Название железяки, кажется, я так и не спросил, помню лишь, что она была выполнена из нержавейки. А мистер Паттерсон пытался при помощи наждачного круга свести с нее пятнышко ржавчины. Звучит как дурацкий оксюморон: «заржавевшая нержавейка», но так все оно и было – нержавеющие сплавы чрезвычайно устойчивы к коррозии, но при определенных условиях все-таки поддаются ей. Тогда процесс идет очень своеобразно, совсем не так, как у обычного чугуна или обычной стали. Растолковал эти нюансы мне сам мистер Паттерсон, когда я вылупил шары на необычный финал его трудов: он выключил шлифовальный станок, поднял на лоб защитные очки и в сердцах запулил железяку куда-то в угол гаража. Наверное, я смотрел на него, как на придурка, и он объяснил: если нержавейка все-таки заржавела, свести ржавчину можно, но только застав процесс в самом начале. Иначе получится как сейчас: на поверхности совсем крохотное темное пятнышко, но счищаешь, срезаешь его и видишь, что коррозия уходит в глубину, расползается там, внутри детали, а когда срезаешь и те коррозировавшие участки, открываются новые, более обширные, и так далее, и так далее, – натуральный рак металла с глубокими метастазами… Деталь с такими онкологическими проблемами проще выбросить, чем привести в порядок.

К чему я это вспомнил? Да к тому, что очень похожую душевную коррозию я обнаружил у Горгоны. Ампутировал одни прогнившие участки – и открывались новые, куда более обширные.

Прав был отец Фаренгейта: проще выбросить, чем пытаться привести в порядок… Но новые Горгоны не продаются в магазинах автозапчастей. И я продолжил свой тяжкий труд.

* * *

Ей два года или даже меньше, еще никто не зовет ее Натали, это она позже, лет в пять, директивно постановит: Натали и только так, никаких сюсюкающих сокращений!

А сейчас она Орешек, ласковое прозвище придумано отцом, и фантазию мистер Рихтер, прямо скажем, не напрягал: «орех-nut» и сокращение от Натали пишутся по-разному, но звучат одинаково. Однако невзыскательное прозвище бьет в десятку, в самый центр мишени: этот орешек маленький, да крепенький, еще какой крепкий, все зубы обломаешь…

Орешек сидит на детском стульчике, на ней слюнявчик, перед ней жутко полезное морковное пюре, которое Орешек ненавидит, но няня – без имени, просто Няня – говорит какие-то глупые слова и безжалостно сует к губам ложку с оранжевой мерзостью, и Орешек пока не умеет сформулировать, выразить словами свои мысли по этому поводу, да и нет их, мыслей, лишь страстное желание девочки: сама сожри это!

И Няня сжирает… Вернее, пытается сожрать… Еще вернее – даже не пытается, но рука механическими движениями зачерпывает пюре, ложка тычется в Нянино лицо, попадая мимо рта, загаживает оранжевым и лицо, и одежду…

Мистер Рихтер, заглянувший в комнату посреди процесса, ошарашенно наблюдает за ним от дверей.

* * *

Более ранних визуализированных воспоминаний я не обнаружил… Дело сделано, добрался до корней, до истоков, и изведу сейчас под ноль эту составляющую личности Горгоны… нет, не Горгоны, теперь Натали, моей Наташки… навсегда Наташки и навсегда моей.

Горгона сдохнет. И никакой ей, на хрен, вечной памяти, никакого могильного камня. Не было такой никогда. Точка. Питер Пэн сказал!

Теперь надо аккуратно выбраться отсюда… Чтобы не поломать ненароком то, что должно уцелеть от личности Натки. Потому что уцелеет – после перемножения на ноль Горгоны – очень немногое, ну что поделаешь, очень уж обширные метастазы пустил этот «рак души», а вырезая больную ткань, при операциях всегда прихватывают близлежащую здоровую.

Тем ценнее уцелевшее… Страсть Наташки к цветоводству, например, я не трону, хотя сам не люблю цветы, у меня аллергия на их массовое цветение. Но теплицы для реализации этой страсти никогда больше не будут строить зомбированные «роботы» с пустыми глазами и механическими движениями.

Я буду аккуратно «отступать», и одновременно покидаемые мной кластеры ее памяти будут очищаться…

Ну а опустевшие, чистые страницы книги под названием «Наталья Панова» мы с Маришей и Аней найдем чем заполнить, чем-нибудь добрым и…

И тут я обнаружил, что рановато похоронил Горгону.

Горгоны живучие, не хороните их, откопаются, – сжигайте и развеивайте пепел по ветру!

Она очнулась. И мигом, еще не открыв глаза, обнаружила мое ментальное присутствие. Отреагировала она как разъяренная львица, почуявшая на входе в логово доносящийся изнутри запах чужака и одним прыжком ворвавшаяся внутрь.

Слабое, конечно, сравнение… Горгоны гораздо опаснее львов.

* * *

Мы лежали на нашей супружеской кровати, сжав друг друга в объятиях. Словно собрались заняться сексом.

Или, наоборот, словно только что закончили заниматься. В общем и целом – да, закончили. Только что. Но поединок был не любовным… Дракой не на жизнь, а на смерть. Потому что смерть личности, «Я», «эго» – тоже смерть, не важно, что тело остается вести растительное существование.

Она пыталась меня прикончить. Любовь-морковь, если даже и была такая, накрылась медным тазом, едва Горгона обнаружила, что с ней, любимой, впервые в жизни делают то, что она с младенчества проделывала над окружающими.

И она прикончила бы меня, превратила бы в «кочан с глазами», как пленников на Новой Голландии… Она с раннего детства поднаторела в ментальных схватках, к тому же не так давно была прокачана Безумным Шляпником (я знал точно, откопав в ее воспоминаниях сцену «водного крещения», черта с два иначе бы удалось ей пробить защиту примаса Петра).

Спасли меня от растительной жизни два обстоятельства.

Во-первых, после своей недавней ментальной атаки чудовищной силы Горгоне еще предстояло восстанавливаться и восстанавливаться до лучшей формы; возможно, ей хватило бы и имевшихся ресурсов для победы, но, во‑вторых и в‑главных, наш поединок происходил на ее «территории».

Мы схватились, как два слона посреди торгующего элитным хрусталем салона, и разносили каждым движением там все вдребезги и пополам. По мере того как нарастали разрушения, противник становился меньше и слабее, но агрессивности не утрачивал…

Я победил.

И держал сейчас в объятиях плод своей победы.

Натали попыталась заговорить, едва ли осознанно… Получились не похожие на человеческий голос скулящие звуки: бессмысленное бульканье новорожденной издавала гортань взрослой женщины. На ее губах пузырилась обильная слюна, мелкие брызги полетели мне в лицо. Я выпустил ее из объятий, отодвинулся, затем встал с кровати. Натали словно того и ждала, незамедлительно обильно обмочилась – по камуфляжным брюкам и по покрывалу расползлись мокрые пятна, резко запахло мочой.

Передо мной лежал младенец в теле двадцатисемилетней женщины.

Ее мозг чист, как у новорожденного, и такой же пустой. Ничего не осталось: ни способности к суггестии, ни страсти к цветоводству, ни умения контролировать мочеиспускание… Чистый лист, вернее, чистый диск-болванка, отформатированный для записи Натальи Пановой версии 2.0.

Повозиться с воспитанием и обучением придется дольше, чем планировалось. Но за год, много два справлюсь – взрослый, полностью развитый мозг все усваивает гораздо быстрее младенческого.

А любовь к цветоводству я тебе верну, дорогая, не беспокойся. Вернее, заново открою все прелести этого занятия. Все-таки мой косяк, не сумел все сделать быстро и чисто… Вот только мутировавший физалис, сиречь кальварию, ты разводить не станешь, уж извини. Я и раньше-то недолюбливал эти цветы, а уж теперь и подавно не смогу на них смотреть, особенно на раскрывшиеся бутоны, – из каждого на меня будет пялиться убитый мной Плащ.

* * *

Но на самом деле я его не убивал…

Да, нажал на спуск и выпустил смертоносные пули, все так, – но не убивал.

Это было самоубийство.

Потому что я раскопал-таки в памяти Наташи подробности ее общения с Плащом.

Он сам подсказал Горгоне все: и время, и место, и где лежит позабытый мною «Глок» с пятью патронами, и даже посоветовал, какой текст написать в записке… И на прокачку к Шляпнику отправил ее тоже Плащ.

И если то был не суицид, то я уж не знаю, что назвать суицидом…

Зачем он это сделал? Это уже другой вопрос.

Не знаю…

Может, внезапно обнаружил, что в планах и расчетах допущена фатальная, не исправляемая ошибка, что великий замысел неисполним и изначально обречен? И застрелился от позора моей рукой?

Не знаю… Не хочу гадать.

* * *

Занятый мыслями о предстоящем воспитании взрослого младенца, а затем о самоубийстве Плаща, я чем-то занимался, но абсолютно не задумывался, что делаю… Какие-то глубинные рефлексы руководили без участия мозга моими телодвижениями.

Потом я включился. И обнаружил, что стою посреди спальни, спиной к кровати, и держу в руке некий предмет.

Вид предмета заставил меня расхохотаться.

То был подгузник, многими в России ошибочно именуемый памперсом вне зависимости от фирмы-производителя. Этот конкретный подгузник к фирме «Pampers» никакого отношения не имел, был в свое время изготовлен для Маришки и Ани по спецзаказу.

Так вот, хи-хи, что за рефлекс сработал у Питера Пэна! Младенчик, ха-ха, напрудил – марш за подгузниками!

Я смеялся и не мог остановиться. Нервное, вероятно… Атипичная защитная реакция на все недавно произошедшее. Ну, ведь смешно же, неимоверно смешно… Какой эпичный финал несостоявшегося конца света: подгузник, зажатый в руке… Хе-хе-хе-хе-хе…

Отсмеявшись, я повернулся к кровати. И вскоре мне стало не до смеха.

Рефлексы, оказывается, не только отправили меня на поиски подгузника: предварительно я догола раздел Натали и приготовил сменную одежду.

Теперь я смотрел на ее обнаженное тело и…

И ничего.

У придурка Петра очень долго не было женщины, с тех пор, как не увенчалась успехом попытка возобновить отношения с Леной. И у Питера Пэна, вынужденного делить с придурком одно тело, – тоже не было…

А Питер Пэн нормальный мужчина с нормальными потребностями… Но они, потребности, сейчас куда-то отлучились, не то за пивом, не то за сигаретами.

Ни малейшего желания призывно раскинувшая ноги женщина (разумеется, эту позу она приняла случайно) не вызывала.

Смотрел и так, и этак… ноль эмоций. Лишь недоумение: как повелся в свое время на это подтощалое тельце с проступающими ребрами и сиськами-яблочками… с небольшими яблочками… с ранетками…

И не понять, в чем дело.

Сейчас сработало подсознательное табу на педофилию? Младенец все-таки…

Или я ее никогда не любил, даже не хотел? Все было внушено, навязано извне, потом разрушилось, потом было восстановлено во время недавней ментальной атаки, а сейчас злые чары развеялись окончательно?

Не знаю…

Буду делать, что должен. Буду менять ей подгузники, и кормить с ложечки, и все прочее…

А там посмотрим. Может, что-то вернется… Или зародится что-то новое.

Двойной подгузник Ани и Мариши пришелся их узкобедрой матери впору.

Глава 9

Никогда не тормозите на зеленый свет

За окном стемнело, и это была уже ночь на воскресенье – за всеми делами два дня и ночь промелькнули как-то незаметно; время абсолютно не ощущается, когда странствуешь по чужим мозгам.

Что сейчас творится во внешнем мире, я не имел понятия: прекращение «оранжерейной трансляции» оборвало все связи с ним. Электричество в доме было, но и только. Визора и радио у нас испокон не водилось, покупать их в дом, где живут малышки Пановы, – бессмысленная растрата финансов. Стационарный комп отсутствовал по тем же причинам. Никаких девайсов Петр-примас с собой не носил, у Натали тоже не нашлось ничего, способного выйти в Интернет или же в сотовую сеть.

Короче, Питер Пэн угодил в информационный вакуум.

Ладно, завтра разберусь с проблемой. Что-нибудь придумаю, если внешний мир сам не попробует до меня добраться.

Сейчас надо бы отдохнуть… До сих пор я не чувствовал потребности ни во сне, ни в пище. Теперь почувствовал.

Еды наверху не нашлось, а в «Пещеру Аладдина» отправляться за ней мне не захотелось. Там теперь гробница, и еда оттуда… Ну ее, Петр привык по три дня поститься, и я переживу.

А вот поспать хотя бы чуток необходимо… Реально срубает сонливость, да и дел особых не осталось.

Устроился я на кресле в гостиной, не раздеваясь. Перед сном с неимоверным наслаждением выкурил сигариллу – Петр не курил, да и Питер Пэн не вспоминал об этой привычке, но сегодня случайно обнаружил непочатую пачку.

Спал я чутко, вполглаза, готовый немедленно вскочить, как только из-за распахнутой двери супружеской спальни донесется плач моего младенчика. Но оказался на ногах из-за звука иной природы… И донесся он не из спальни.

Подпрыгнул, очумело помотал головой, не понимая, что меня разбудило.

Звук повторился. И я опознал его – именно с таким саундтреком двигалась по роликам массивная дверь «Пещеры Аладдина».

Ожил?! Ожил, мать твою?!

Спокойно, Пэн, спокойно… Дверь там так устроена, что изнутри не отпереть, можно только выломать, но тогда звуки будут другими.

Кто-то гадит снаружи. Кто-то решил украсть мой приз в долгой игре, мой билет в нормальную жизнь, и этот кто-то – покойник, Питер Пэн свое не отдаст…

Оружия нет… «Глок» без патронов даже на роль кастета не сгодится, слишком уж он легкий из-за обилия пластиковых деталей.

Недолго думая, я сорвал со стены меч. Японскую катану, самую большую из комплекта, украшавшего ковер. Меч был ни разу не боевой, деталь интерьера, не более того, не заточен, да и сталь такая, что заточку не удержит.

Но железяка увесистая, рукоять удобная, ухватистая, чего еще желать? Жахнуть со всей дури – не разрубит голову, так расколет, как спелый арбуз. Все равно искать что-то более смертоносное нет времени.

Вниз я крался бесшумно, как самый натуральный японский ниндзя.

Подъемные ворота цокольного этажа были подняты, я не помнил, сам ли впопыхах оставил их в таком положении, но не заморачивался этим вопросом.

С улицы лился лунный свет, но какой-то странный, небывалого оттенка, но этим я тоже не заморочился, даже внимания особого не обратил, – дверь «Пещеры» действительно была откачена в сторону, и я устремился туда.

Света в пещере хватало, чтобы понять: в главном отсеке никого нет, я метнулся к морозильной камере, потянул дверь. Лампочка в ней включалась автоматически, и автоматика сработала исправно, не позволила потешиться в темноте надеждой, будто все в порядке…

Плаща там не оказалось.

Две маленькие красные лужицы на заиндевевшем металлическом полу – и все.

Времени переживать потерю не было. Далеко не ушли, я действовал быстро… Догоню, и живые похитители позавидуют мертвому Плащу.

Выскочил из «Пещеры», затем из дома, никого не увидел, по инерции метнулся вперед, толком не понимая, куда бежать, где искать и ловить…

– Я вижу, ты с мечом, Петр… Символично, – прозвучал за спиной знакомый голос.

Оборачивался я целую вечность.

* * *

Полнолуние минуло неделю назад, луна была в последней четверти – огромная небесная монета, разломленная ровно пополам.

А осталось бы ночное светило целым, могло бы составить любопытную небесную композицию вкупе с луной нормальной и с той кроваво-красной, что я видел на побережье Балтики, – получился бы исполинский светофор, потому что сегодня луна была зеленая. Яркий, насыщенный зеленый свет. Как в светофоре.

И я заподозрил, что дело нечисто. Что я сплю у себя в гостиной, в кресле, и взбудораженный недавними событиями мозг дарит вот такое сновидение.

Лунная дорожка тоже была зеленой. Тянулась от дома по участку к пролому в ограде (что я пробил когда-то трофейной «Тойотой»), пересекала луговину, поднималась по склону холма… И, наверное, заканчивалась на зеленой луне. Наверное – потому что трудно требовать от сна точного соответствия законам оптики.

На дорожке стоял Учитель.

(Учитель?! Ладно, пусть так… во сне чего не ляпнешь, словесно или мысленно…)

– У тебя всегда была хорошая интуиция, Петр. Ты удивительно удачно выбрал оружие.

Я подозрительно поглядел на бутафорскую железку, до сих пор зажатую в руке. Катана как катана… или не катана, я плохо разбираюсь… выбрал самую большую, да и все.

– Это не катана, – подтвердил мои мысли Учитель, – это цуруги. Другой тип клинка, обоюдоострый. Два лезвия, сходящихся в одно острие. Этот меч – ты, Петр. Впервые две твои ипостаси сошлись воедино. Жаль, слишком поздно…

На замаскированное обвинение в шизофрении я не стал отвечать. Я вообще не знал, что сказать, что сделать…

Ну что можно сказать человеку, недавно убитому твоей рукой? Что?! Тем более во сне…

Потом я понял, что нужно сказать и сделать. Шагнул на зеленую дорожку. Меч выпал из руки. Судя по звуку, с каким он упал, дорожка была выкована из стали.

Я тоже упал – на колени. Резко, словно кто-то сзади рубанул по поджилкам.

– Простите, Учитель…

Подбородок мой впечатался в грудь – и пусть Учитель возьмет меч и рубанет по беззащитной шее. Да только я знал: не возьмет…

Затылок ощутил его ладонь. И я заподозрил, что сон совсем не сон, слишком уж реалистичным показалось ощущение.

– Вставай, Петр, вставай… Ведь ты уже понял, что я знал все заранее. Всегда надо делать что должно, даже если это связано не с самыми приятными ощущениями.

Я поднялся и с огромным трудом разлепил губы.

– Зачем? Зачем?? Зачем??? И это… – Я не знал, как бы помягче обозвать сотворенное мной, и завершил мысль жестом: изобразил выстрел вытянутым указательным пальцем, поджав остальные. – И остальное… С новым миром не заладилось? Что-то пошло не так?

– Да почему же? Новый мир создан… не совсем, правда, где было обещано… Там.

Его рука указала вверх. Я недоуменно уставился на зеленую половинку небесной монеты.

– Луна теперь сплошная Зона?

– А, ты в этом смысле… Ну, в общем, да. Ты немного сбил прицел, и именно там теперь сплошная Зона.

– Долго не продержится, – с сомнением произнес я. – Там ведь нет «якорей»…

Сказал и подумал: а вдруг? Мало ли… Какой-нибудь навек застывший в лунном кратере «Луноход»…

Мысль осталась незавершенной. Учитель произнес:

– Да, через три дня лунная Зона схлопнется. И все Зоны, что мы сотворили здесь, внизу, тоже перестанут быть.

– А как же новый мир, обещанный моим дочерям? То есть он…

Язык не поворачивался обвинить Учителя во лжи. Но мог же он ошибиться? Мог ведь?! Людям свойственно ошибаться…

– Извини, Петр. Новый мир здесь будет. Но я немного сдвинул сроки, когда говорил о нем. Хотел как лучше… Хотел, чтобы вам было легче умирать. Трудно умирать ради великой цели, когда она маячит где-то в бесконечности… Трудно, по себе знаю. Ладно, Петр, я пойду… С собой не приглашаю. Предполагаю, что тебя слишком многое здесь удерживает. Но когда-нибудь…

Он не договорил, потрепал меня по плечу.

– Куда вы идете, Учитель?

– Туда… – Он вновь показал вверх. – Надо отдохнуть, осмыслить случившееся, проанализировать ошибки.

– Но ведь она… через три дня схлопнется… как там тогда без воздуха, без аномальной энергии, без ничего?!

– Ты опять в этом смысле… Ну-у-у… Ты же знаешь, как я умею тянуть время. День можно растянуть в вечность, а уж три дня… Знал бы ты, сколько всего можно сотворить за три дня… Все. Прощай, Петр.

Я долго следил за ним, шагающим по лунной дорожке на холм… Но как он поднялся на вершину, не увидел – по плечу хлопнула чья-то ладонь. От неожиданности я подпрыгнул, в прыжке развернулся.

Передо мной стояла Аделина, я впервые мог разглядеть ее вот так, целиком, не что-то смутное, мимолетное и фрагментарное, норовящее исчезнуть за спиной.

В общем и целом я представлял ее правильно… Высокая, плечистая, можно назвать красивой… но это воинственная красота валькирии.

Ее глаза оказались ярко-синими. Не спрашивайте, как это можно было разглядеть в зеленовато-мертвенном лунном свете. Я разглядел.

– Ты… – начал было я и не закончил.

Она плюнула мне под ноги, развернулась резко, как по команде «кру-у-гом!», и исчезла.

Была и не стало.

* * *

Луна зеленела по-прежнему, а вот лунная дорожка исчезла, словно кто-то ее скатал по миновании надобности.

И я понял, что бездарно просрал свой шанс. Такой уж врожденный талант у Питера Пэна, такое вот имманентное качество – просирать все шансы. Петр, впрочем, не лучше.

Он ведь сказал «предполагаю»! Это он-то, все всегда знавший наперед! Что же это было, как не завуалированное предложение отправиться с ним?! А я все просрал…

Мне включили зеленый свет на небесном светофоре, а я протормозил…

И еще Аделина… Без лишних слов дала понять, каким кретином и ублюдком меня считает. Ее плевок угодил не в лицо, под ноги. Но душу жег, как кислота.

Я не находил себе места в саду, освещенном зеленой луной.

И не найду. Нет мне места ни на земле, ни под землей, ни на небе…

«Не дури, Пэн. Подходящее для тебя место есть. Причем рядом».

«Гонишь, Петр… Нет такого места. И тебя нет, ты плод моей расстроенной психики».

«А ты – моей. Так что квиты. А место – вон оно. В самый раз, как считаешь?»

Он протянул руку в указующем жесте. Или я протянул. Или оба мы протянули.

На этот раз, в виде исключения, мозговой паразит оказался прав… Подходящее место. То, что надо.

Мы подошли к альпийской горке. К другой, большей, устроенной Наткой на улице. Хорошее место, не поспоришь… Выковырнули несколько камней, собрали вместе, укрепили между ними рукоять меча.

«Надо рассчитать так, чтобы прошел под ребрами и угодил в сердце. Увеличивай угол».

«Ну, вот ты поучи Хармонтского Мясника, как народ резать, поучи…»

Угол я увеличил. Сработает идеально. Но надо с размаху, со всей силы. Туповат меч – какой хозяин, такое и оружие.

Петр притих. Ничем себя не проявлял. Что, в последний момент передумал, декадент? Ну так смотри, как это делают настоящие самураи… Надеюсь, все произойдет быстро и не слишком больно.

О-ох…

Все же больно…

И медленно…

Я замер в странной позе человека, стоявшего на коленях и собравшегося упасть ниц, но не падающего. Меч-подпорка не позволял впечататься лицом в альпийскую горку, я скользил по тупому лезвию, насаживал себя на него со скоростью несколько миллиметров в минуту. Было больно, очень больно, и я нетерпеливо ждал, когда же все закончится и начнется посмертие имени Шляпника, Великого и Ужасного.

Потом я, кажется, умер. Закрыл глаза и открыл их уже…

… в своей гостиной.

В окна светило весеннее солнце, оно и разбудило меня.

Первым делом я обследовал левую сторону грудной клетки. Одежда цела. То, что под ней, – тоже. Быстрый взгляд на стену – катана или как там ее, успел позабыть… в общем, на месте.

Фу-у-у… приснится же.

Послышался своеобразный, младенчески-взрослый плач Натали и мигом вымел остатки сна из моей головы.

* * *

Подгузник я сменил, но младенчик не умолкал, он хотел кушать. Случается с младенчиками такое…

Разумеется, в доме днем с огнем не сыскались бы молочные смеси, детские пюре, кашки и тому подобная еда. Но я не парился, мой младенец особый: желудок взрослый, переварит хоть яичницу с беконом, хоть салат с мидиями, а если утратился жевательный рефлекс, измельчу порцию в блендере, дело недолгое…

Хотя от нескольких банок детского морковного пюре в видах кормления Натки я бы не отказался. Очень уж оно, морковное пюре, полезное. Недокушала в свое время девочка с ласковым прозвищем Орешек столь необходимого растущим организмам блюда – и выросла отмороженной стервой. Не стоит повторять давние ошибки, обязательно запасусь при оказии оранжевой панацеей.

С такими мыслями я спускался за продуктами на цокольный этаж – и застыл, окаменел на нижней ступеньке лестницы.

Дурной сон повторялся в дурной реальности – массивная дверь «Пещеры Аладдина» оказалась до упора откачена в сторону, и я увидел это с той же точки, что и в сновидении. Только сейчас ладонь не стискивала рукоять меча, а потоки света, освещавшие зев пещеры, не грешили сюрреалистическим оттенком.

Я добирался туда очень долго. Полз, как улитка по склону горы, смазанной клеем… Я не хотел видеть, что внутри.

Морозилка. Пещера в пещере. Ручка ее двери скользит в потных пальцах, потом поддается. С крохотной задержкой вспыхивает лампочка под потолком – и жизнь прекращает косплеить сон…

Теперь на заиндевевшем металлическом полу не только две лужицы крови, теперь там лежит плащ. Именно так, плащ с маленькой буквы, домотканая хламида, заляпанная кровью. Плаща же с буквы большой нет.

Ожидаемый факт – и все равно он лупит по Питеру Пэну, как стотонный кузнечный пресс.

Затем случается небольшой провал, разрыв в непрерывном течении событий. Монтаж, склейка – и я сижу на ледяном полу. Верчу в руках холстину, рассматриваю кровавые отпечатки на ней, но думаю не о них, а о неказистой кастрюльке с отбитой эмалью, в которую вчера собрал кровь Плаща, хлещущую из раны…

Наверное, и она будет кому-то интересна и ценна… Все-таки там ДНК человека, еще до Посещения обладавшего сильнейшими паранормальными способностями, а затем развившего их вообще до невообразимых пределов. Беда в том, что я не помню, куда вчера засунул кастрюльку. Не выбросил, это точно, уже тогда мелькнула мысль, что может пригодиться, и куда-то припрятал, и, хоть убей, не припомню куда…

Я сосредоточился на этой проблеме, я терзаю свою память: куда, куда, вспоминай, Пэн, вспоминай. Но какая-то часть сознания понимает: все это ерунда, игра проиграна окончательно, никакой мышиной возней с кастрюльками ее не спасешь…

Мертвеца украли ночью, сомнений нет. Звук откатываемой двери я действительно услышал во сне, но не проснулся, а мозг слепил на основе этого звука цепочку идиотских видений.

И не для того у меня похитили тело Плаща, чтобы заспиртовать в прозрачной емкости и показывать на ярмарках. Кто-то сейчас радостно потирает руки и составляет план комплексных лабораторных исследований долгожданного трофея. Для меня в том плане не найдется места, даже помощником последнего из лаборантов не возьмут…

Я теперь отработанный материал, никому не интересный. Даже с детальным расследованием моих должностных и прочих преступлений никто возиться не станет. Депортируют в Хармонт, и дело с концом. Да нет, едва ли… Кое-что из хранящейся в моей голове информации незачем знать хармонтским яйцеголовым. Все будет проще: выжмут на допросах досуха, как тряпку, затем пристрелят и закопают в укромном месте. И ничем этот российский хрен не слаще хармонтской редьки.

Игра проиграна. Питер Пэн опять все просрал.

Какой-то надоедливый звук мешает моим раздумьям, он все громче, и наконец я обращаю на него внимание. Это оголодавшая Натали требует внимания, заботы и утренней кормежки…

Я отрываю от пола озябшую задницу, подхватываю несколько первых подвернувшихся упаковок с замороженными продуктами. Плетусь наверх – заботиться и кормить.

* * *

Завтрак принес две новости, хорошую и плохую.

Хорошая: Натали глотательных и жевательных рефлексов не утратила.

Правда, ложку она воспринимала исключительно как забавную блестящую игрушку. И даже кушать, отправляя еду в рот руками, оказалась не способна. Норовила хлебать прямо из тарелки, на манер кошки и собаки, но получалось плохо, сдобренные кетчупом пельмени разлетались по столу, она хватала их зубами и там… Мне же кусок в горло не полез – и от этого зрелища, и вообще…

Плохая новость: когда я попытался включить электроплиту – дистанционно, не касаясь панели управления, – она не включилась. Плита была в порядке. Не в порядке был я… Ночью, во время дебильного сна, произошло резкое, лавинообразное падение способностей. Словно бутафорский меч действительно проткнул мне грудь, но зацепил не сердце, а некий орган, отвечающий за аномальные умения.

Недолгая серия экспериментов доказала: кое-что я еще могу. Очень мало, примерно то же, что умел молокосос Питер Пэн до своего первого визита в хармонтскую Зону, даже немного меньше…

Символично… Жизнь движется по кругу, все возвращается к истокам, и мы с Наткой вернулись к тому, с чего начинали. Она даже на более раннюю стадию, но, надеюсь, не застрянет на младенческой точке развития, отучится есть пельмени на собачий манер, измазав кетчупом всю физиономию.

А вот я…

Не уверен, что сохраню даже этот жалкий остаток способностей к тому времени, когда приедут меня арестовывать… Что приедут, сомнений нет, вопрос лишь в сроках: считаные часы есть у меня в запасе? день? два? три?

Я решил не расслабляться, считать оставшийся мне срок минимальным и немедленно подготовиться к встрече гостей. Время после завтрака посвятил хозяйственно-строительным работам, а начал их с того, что взял дрель-перфоратор и просверлил отверстие в перегородке, скрывавшей от мира несколько тонн взрывчатки.

Вольно было прежнему Питеру Пэну, королю магнитных волн и повелителю электротоков, придумывать хитрые системы дистанционного подрыва, основанные на аномальных способностях. Нынешнему Питеру Пэну, серому и заурядному ничтожеству, требуется что-нибудь попроще и понадежнее.

Ближе к финалу работ я вышел на улицу для перекура и увидел навязчиво кружащий над участком беспилотник – небольшой квадрокоптер с поблескивающим объективом камеры. Попробовал дотянуться до него, почувствовать электросхему, – ничего не получилось. Былого Питера Пэна этот факт привел бы в бешенство, а сейчас я спокойно загасил окурок и вернулся к прерванным трудам. Пускай летает… Судя по ночному визиту, факт моего нахождения здесь не секрет.

Кто именно установил слежку за домом – СБ ЦАЯ, «черные пантеры» или кто-то еще, – меня не интересовало от слова «вообще». Гораздо важнее, что я почти закончил… Последний штрих… Ну вот, закончил. Добро пожаловать, гости дорогие, кем бы вы ни были. Питер Пэн приготовил вам горячий прием. Очень горячий, смотрите не обожгитесь.

Время шло. Никто по мою душу не заявлялся, и даже квадрокоптер не жужжал больше над крышей.

Я еще раз покормил Натали, сменил ей подгузник. Приготовил еду на завтра. Не то чтобы верил, что мы и завтра будем здесь находиться, но решительно не знал, чем заняться.

Ну и что дальше?

Дальше я пошел к бару, однако тот оказался пуст… Куда подевалась небольшая коллекция виски, стоило бы спросить у тех людей, что опустошили мой оружейный сейф.

Ничего, беда поправимая в отличие от прочих моих бед: у Питера Пэна имелось в доме несколько маленьких тайников, сделанных в те времена, когда его супруга еще не гадила в подгузники… В одной из захоронок я обнаружил двухпинтовую бутылку «Джека Дэниелса» и, несколько неожиданно для себя, банку мидий со специями, совсем забыл про них…

Чувство, что бессмысленный бег по жизни привел меня в точку старта, стало нестерпимым. Когда-то компания недорослей распила в укромном местечке, спрятанном среди кустов Мейсон-Парка, бутылку виски на шестерых – и это стало алкогольной бар-мицвой тринадцатилетнего Питера Панова.

Закуской в той нашей конфирмации послужили как раз мидии со специями, выуживаемые из банки пальцами, – вот тогда-то и возникла моя нежная любовь к этому божественному продукту.

А в бутылке, ставшей причиной и поводом таинства, плескался старина «Джек Дэниелс», но его-то я как раз не баловал вниманием в последующие годы, предпочитая другие сорта… Однако эта конкретная бутылка, не помню уж как, но угодила в мой тайник… Может быть, прямиком перенеслась из Хармонта моего детства сквозь время и пространство?

Срок хранения банки с мидиями истек. Но вспучившейся она не выглядела, и я решительно вскрыл деликатес. Даже если сдохну от пищевого отравления, что за беда? Моя смерть станет проблемой лишь для тех, кто охотится за Питером Пэном, кому он нужен живым.

Давно известно, что дружба, тянущаяся с детства, – самая прочная и надежная. Старина Джек вполне подтвердил это правило. Поддержал, утешил, не дал раскиснуть окончательно… После третьего бокала я начал прикидывать, какие у меня остались шансы побарахтаться. А когда легонько потряхивал опрокинутую бутылку, выжимая из нее последние капли, план окончательно созрел.

И как я раньше не догадался…

Я опрометью бросился в оранжерею. Идиот, сколько времени зря потеряно…

«Пушка»! Два конфигурата, что спрятал Плащ еще прошлым летом под малой альпийской горкой! (Теперь-то я понимаю, почему Светлячок обратил столько внимания на эти горки, оказавшись в нашем доме, – мерцающий гаденыш заранее присматривал место.)

«Пушка» сработала, высосала всю энергию из «большой чечевицы». И теперь сосет ее отовсюду, куда может дотянуться в радиусе примерно сотни метров… Подзаряжается для потенциального нового выстрела. Да только никаких источников аномальной энергии рядом нет, ни самой захудалой «чертовой рампы», ни плохонькой «сучьей пряди»… Вернее, один источник все-таки есть. Живой, двуногий – я. Уже почти осушенный проклятым устройством источник…

Созданные Плащом конфигураты мне разрушить не под силу, особенно в нынешнем моем состоянии. Но я и не собираюсь ничего разрушать. Достаточно убрать конфигурат-«якорь» подальше, и начнется обратный процесс! «Пушка» будет не высасывать, а отдавать энергию!

Совсем недавно, начиная дружескую беседу с Джеком, я мечтал хотя бы вернуться на уровень Петра Панова годичной давности. А что так скромно-то? А если ко мне полностью вернутся возможности посланника Петра, а?

Тогда ситуация, казавшаяся только что безнадежной, мгновенно перевернется с ног на голову, и я стану не пешкой в чужих играх, а шахматистом. Причем гроссмейстером среди перворазрядников. Питер Пэн еще наведет шороху!

«Правильно, Питер! Так их! – подбадривал старина Джек. – Ты их всех уделаешь! Но сначала откопай чертовы конфигураты! И не медли, мать твою, не теряй времени!»

Мой золотисто-коричневый дружок был абсолютно прав. Блистательную идею мог погубить фактор времени. Мне не сбежать, прихватив конфигурат с «большой чечевицей», даже средняя ее разновидность имеет неподъемный вес, и если за мной заявятся до того, как я обрету минимальные кондиции, то…

«Копай, не философствуй!» – прикрикнул Джек, я внял совету и набросился на горку с кальварией.

Выдранные с корнем цветы-мутанты я отшвыривал в сторону. Ломал ногти, выдирал камни из мягкой земли, взрыхленной корнями кальварии, когда Джек завопил: «Лопатой, кретин! Лопатой!»

Голос его слегка изменился и стал похож на… ну точно, на голос моего альтер эго, примаса Петра. Вернулся, паразит? Ладно, но сиди тихо, не вякай под руку…

Совет, кто бы его ни дал, был хорош. Я метнулся в угол, где Натка хранила садовые инструменты. Плоды физалиса, подвернувшиеся под ногу, лопались с негромкими чавкающими звуками. А вот так, не хрен глазеть тут!

С лопатой дело пошло веселее. Комья черной земли полетели во все стороны. Я копал, как взбесившаяся огромная землеройка, как крот, победивший на конкурсе землекопов, – и руки мои не знали усталости, словно вместе со мной за черенок лопаты держались Петр с Джеком…

…Лопата заскрежетала по бетону. Дальше копать было некуда. Я срыл альпийскую горку до основания.

Под ней ничего не было. Никаких конфигуратов. Только дренажная система, отводившая излишки влаги после полива.

Я застыл с занесенной лопатой и разинутым ртом.

Ну как так-то??!!

Единая и цельная картина мира раскололась, рассыпалась на осколки, и как я ни пытался, сложить из тех осколков новый пазл не получалось…

Признать, что вся история была мистификацией Плаща, я не мог. Сам чувствовал волну, покатившуюся во все стороны из Надино. Признать же, что Учитель во всех этих побрякушках не нуждался, что он был сам в некотором роде конфигуратом невиданной силы, – сделать такое допущение не позволяло мое материалистическое мировоззрение.

«Не называй его Плащом, Питер! Прояви хоть немного уважения к человеку, которого застрелил!»

«А ты не называй Учителем! Ну, вот чему ты у него научился, двоечник?»

«Ребята, я, пожалуй, пойду, – подал голос старина Джек Дэниелс. – Вы тут сами разбирайтесь, без меня. А если повстречаете какого-нибудь профессора-психиатра, непременно у него спросите: что такое шизофрения?»

Не знаю, сколько я простоял с лопатой над разоренной альпийской горкой, словно известная скульптура «Девушка с веслом». Время разбилось вместе с разлетевшимся на куски миром…

Потом скрюченные пальцы разжались. Лопата брякнулась на пол. Шаркающей походкой столетнего старца я поплелся наверх. Надежда поманила и развеялась, и не осталось ничего, совсем ничего, нет и не будет никогда…

Пусть уж за мной поскорее приезжают… Надоело все. Пора заканчивать.

А вот и они… Сверху доносились какие-то звуки, из кухни, кажется… Точно, из кухни. За мной… Интересно кто? Китайцы? СБ ЦАЯ? Какие-то новые игроки?

Альтернативу – мысль, что Натали за время моего отсутствия научилась самостоятельно передвигаться по дому и направилась сварить себе еще пельмешек, – не стоило рассматривать даже из академического интереса.

– Проходите, Петр Максимович! – услышал я голос. – Что вы там застыли? Я как раз кофейник поставил, выпьем кофе, поговорим о всяком разном, давно не виделись, найдется, что рассказать друг другу…

Последний раз я слышал этот голос, когда он грохотал над Садовой, разносимый далеко окрест мощными громкоговорителями. Голос принадлежал полковнику Бабурину по прозвищу Бабуин.

Действительно, давненько не виделись.

Глава 10

Мертвые сталкеры попадают в рай

Год назад полковник Бабурин (тогда еще майор) часто гостил в нашем доме в Надино. По долгу службы гостил, не подумайте, что Питер Пэн способен водить дружбу с жабами, – Бабуин был нашим куратором.

Нашим не в том смысле, что курировал только семейство Пановых – нет, он курировал весь филиал, представляя в нем службу безопасности ЦАЯ. И уж заодно, по совместительству, занимался Петром Пановым, его чадами и домочадцами.

Последнее обстоятельство меня поначалу озадачивало и напрягало.

Я достаточно общался с жабами, чтобы усвоить некие базовые принципы, на которых организуется их работа. Вот один из них: никогда не делай то, что должен делать подчиненный. Даже если ты способен сделать в три раза лучше и в два быстрее – не делай. Натаскай, натренируй, выгони и возьми другого – но не делай, не теряй авторитет.

А он к нам регулярно ездил сам, привозил продукты, прочие запасы до подгузников включительно, получал от Натки списки новых заказов… В общем, делал то, с чем мог бы справиться любой сержант, имеющий соответствующий допуск, самый максимум – любой лейтенант.

Разумеется, обеспечением быта семьи Пановых дело не ограничивалось. Случались и «задушевные беседы», в ходе которых Бабуин задавал мне самые разные вопросы и даже предпринимал мягкие попытки вербовки. Однако, например, моих соседей Андрея и Лену – тоже аномалов, работающих на СБ, – вызывал к себе для подобных бесед всего лишь младший лейтенант, а к Питеру Пэну для задушевных бесед аж сам майор приезжал!

Со временем я привык к визитам Бабурина… Решил: в конце концов, я человек в Виварии далеко не последний, заместитель Эйнштейна, ко многим секретам допущенный… Что ж удивляться, что опекает столь значимую персону главный эсбэшник Вивария?

Наивный Пэн не догадывался, что объектом опеки и пристального внимания СБ был не он, а его дочери… Бездетный Питер Пэн ходил бы раз месяц в СБ на беседы, как и прочие. К младшему лейтенанту.

Проявляться интерес беспеки к Марише и Ане начал только в последний год нашей жизни в Надино. Зато проявлялся все активнее и активнее… Надо сказать, близняшки сами давали к тому немало поводов. Одна только история с уничтоженными электросетями и подстанциями чего стоила…

Наш куратор спустил ту историю на тормозах, как мне показалось (ошибочно показалось, понял я позже), его в тот момент гораздо больше интересовал Плащ, после нескольких лет отсутствия появившийся в Питере, успевшем превратиться за эти годы в Зону.

Но Бабуин все же не сообразил, при всем своем интересе к Плащу, что с ним напрямую связано неожиданное появление Дэниела «Светлячка» Азарры, словно бы ни на день не постаревшего (вернее, не повзрослевшего) после похищения из клиники Бехтерева и страдающего полной потерей памяти обо всем, что случилось с ним потом.

Майор позволил Светлячку пожить у нас в доме, использовав это как предлог для значительного увеличения числа охранников. Охрана не помогла – Плащ пришел в Надино, легко и непринужденно разобрался с Бабуиновым воинством и спокойно ушел вместе со Светлячком и близняшками.

Затем наши с куратором пути разошлись. Я отправился в Зону спасать дочерей, а Бабурин каким-то до сих пор мне непонятным способом отслеживал мои передвижения и нагрянул к месту обмена чуть ли не с полком элитного спецназа…

Причем я только много позже осознал все странности той истории: такое количество людей таилось совсем рядом – с техникой, со снаряжением, со всевозможными гаджетами и девайсами, – а Питер Пэн ни сном ни духом, ну то есть вообще ничего не почувствовал. И второй настораживающий момент: в самом начале сражения или Бабуин, или кто-то из его подчиненных применил против меня непонятный прибор… вообще непонятный, основанный на каких-то неведомых мне принципах, и тот не просто влет погасил мои аномальные способности, но и отправил ненадолго в отключку, заодно парализовав.

В последовавшей бойне Бабуин уцелел. Но после нее напрочь исчез из моей жизни. По слухам, он был вызван в столицу на разбор полетов вместе с Ильей Эбенштейном, но если последний на свою беду тайно вернулся в Тосно, то куратор Вивария от СБ пропал с концами. Я, грешным делом, посчитал, что он после грандиозного провала на Садовой, после огромных потерь обеспечивает безопасность какого-нибудь крохотного далекого объекта. Где-нибудь на границе тайги и тундры.

Как бы не так…

Заявился в Надино, как в старые добрые времена, словно и не произошло ничего за минувший год, словно я до сих пор служу в Виварии, а он курирует безопасность означенной конторы. Разве что продукты и подгузники не привез…

Зря. Подгузники вновь стали в моем доме предметом первой необходимости.

* * *

– Что же вы не пьете кофе, Петр Максимович? – фальшиво удивляется Бабурин.

– Да вот привык как-то пить только собственноручно сваренный, – говорю я, к чашке не притрагиваясь.

А сам лихорадочно пытаюсь понять: что происходит?

Никто меня под арест не берет, полное впечатление, что Бабуин в доме один… Но чтобы проверить это впечатление, мне сейчас надо самолично обойти все помещения. Дожил… Так что вопрос остается открытым.

В общем, мы ведем странный разговор о кофе… Я пытаюсь сообразить, что стоит за непонятным поведением Бабуина. А он, похоже, играет со мной, как кошка с мышью.

Удивляется:

– Неужто думаете, будто я что-то подсыпал или подмешал?

– Угу… – мрачно бурчу я. – Так и думаю. Снотворного пополам со слабительным…

Бабуин смеется. Смех фальшив, как и весь наш разговор.

Сидим мы в моем кабинете (у Питера Пэна был свой кабинет, а как вы думали, и сейчас никуда не делся). Я в хозяйском кресле, Бабурин напротив.

Передо мной письменный прибор, подаренный отцом. Стилизация под восемнадцатый век, массивная бронза, покрытая благородной патиной. Украшение, не более того. Хотя при большом желании можно применить по назначению: залить чернила в одну из чернильниц, а то и в обе, написать что-нибудь пером – пластиковым, но почти неотличимым от гусиного… Или можно использовать тяжеленное мраморное пресс-папье и проломить им голову Бабуина – стол неширок, длины руки мне как раз хватит. И мои пальцы сейчас машинально играются как раз с этим полезным предметом: поглаживают мрамор, теребят бронзовую рукоятку.

Майор… тьфу, он же теперь полковник… в общем, Бабуин игнорирует потенциальную угрозу целостности своей черепушки. Он заливисто смеется моей не самой смешной шутке.

Отсмеявшись, выпаливает, как из пушки в лоб:

– Ваши дочери, Петр Максимович, у нас.

Я молчу, проглотив комок в горле. По одному распрямляю пальцы, судорожно стиснувшие пресс-папье так, что побелели костяшки. Потом спрашиваю:

– У вас – это у кого?

– Ну, Петр Максимович… Вы же знаете место моей службы.

– Все течет, все меняется. К тому же я знал, где служит майор Бабурин. А вот место службы полковника Бабурина…

Я делаю рукой неопределенный жест. Майор-полковник улыбается.

– Подловили, Петр Максимович, подловили… Действительно, звание майора – часть моего прикрытия. Согласитесь, даже майор, самолично доставляющий вам продукты, уже несколько подозрителен. А уж полковник – вовсе ни в какие ворота. Дело в том, что я не курировал Виварий от СБ ЦАЯ. Я курировал саму СБ от другой структуры… оттуда… – Он указывает пальцем на потолок, но едва ли имеет в виду чердак. – Но это к насущному нашему делу не относится, поскольку мое «у нас» относится к ЦАЯ, к объекту номер двадцать три.

– Кажется, не так давно крайним номером был двадцать первый.

– Как вы справедливо заметили, Петр Максимович, все течет, все меняется…

Я жалею, что среди прочих утраченных качеств потерял способность чувствовать ложь. Очень бы сейчас пригодилась.

Бабурину я не поверил… Да и как поверить? Не смогли бы его орлы захватить Маришку и Аню… Ни в Раю, ни где-нибудь еще. Даже близко подойти бы не смогли, уж я-то знаю. Ну и зачем полковник убеждает меня в обратном? Чего хочет добиться?

Мои пальцы расстались наконец с пресс-папье, взялись за крышку чернильницы, а я тем временем излагаю свои сомнения: дескать, врешь ты все, полковник, не по зубам вашей братии мои дочурки…

– Ну, во‑первых, по зубам, – не соглашается Бабуин. – Вы ведь видели, Петр Максимович, как погибла в Африке ваша подружка? Та, с фиолетовыми дредами?

Я мгновенно насторожился. Видеть-то я видел, да вот он откуда о том узнал? По умолчанию я считал, что за домом в Надино наблюдали откуда-то издалека, непосредственно в доме и в ближайшей округе никакой следящей аппаратуры не было. Такой уж у меня рефлекс выработался за годы: возвращаешься домой, первым делом проверь, не появились ли новые «жучки», а если обнаружатся – сожги.

Когда мы с Плащом пришли сюда, рефлекс сработал, а с умениями и способностями тогда у меня было все в порядке. Зловредных электронных насекомых в доме не было, ни одного. Чисто, как после дихлофоса.

Наверное, картины, возникающие на стеклопакетах, были видны и снаружи…

– Так вот, – продолжает полковник, – вы отметили, как ее грамотно завалили при всех ее способностях? Одна очередь, семь патронов – и на вскрытие в НИИ Менеладзе.

– В Менеладзе… из Африки? – тупо переспросил я, не понимая, что все это значит и как связано с моими дочерьми.

– Как облажались африканцы, вы видели. Ничего не сумели сделать и позвали на помощь тех, кто умеет. Но к сестрам Пановым все сказанное никак не относится. Это лишь иллюстрация к тому тезису, что есть у нас и методы, и возможности справиться с аномалом любой силы. Но с Мариной и Аней никто не справлялся, они уходили из Зоны, не зная, куда податься, вообще ничего не зная, и встретили своего хорошего знакомого, дядю Сережу, и он предложил временное убежище…

«Какой еще, на хрен, дядя?» – хотел перебить я, но не перебил, сообразив: полковника зовут Сергей Степанович, а я почти забыл, все Бабуин да Бабуин… Прозвище он получил от щедрот Илоны, секретарши Эйнштейна. Та допустила опечатку в приказе о допуске на территорию Новой Голландии посторонних, не имевших чести постоянно трудиться в филиале. Прозвище пошло в народ, прилипло: одна пропущенная буква, а сколько новых смыслов, – в общем, был Сергей Степаныч, а стал Бабуин Обезьяныч…

– И временное убежище, – мрачно произнес я, – разумеется, оказалось с толстыми стенами, крепкими решетками и с теми вашими причиндалами, что способны стреножить любого аномала?

– Обижаете, Петр Максимович, – сказал Бабуин. – Объект двадцать три создавался для ваших дочерей и больше ни для кого. Условия там очень напоминают те, к каким привыкли девочки в последнее время: замечательная природа, группа островов посреди живописного озера, строения абсолютно цивильного вида, вокруг доброжелательные улыбчивые люди…

– С высшим медицинским образованием?

– И с медицинским, и с педагогическим, со всяким… В общем, замечательное место. Уверен, Петр Максимович, вы оцените, если примете наше предложение там работать.

– Та-а-ак… И в какой же должности?

– В должности папы ваших дочурок. Других вакансий, уж извините, в штатном расписании не осталось, разве что должность мамы, но на нее уже имеется кандидатка…

Он кивает в сторону спальни. Не знает, похоже, что стряслось с Натали… И это утешает. Явился тут, понимаешь, и изображает всеведущего бога из машины…

– Боюсь, что кандидатка не сможет в ближайшее время приступить к обязанностям. Придется мне, если соглашусь, занять две должности одновременно. Подбросите к окладу за совместительство?

– Вы про неприятность, случившуюся с супругой? Наблюдал, как же… Ничего, наши специалисты ее быстро починят, будет как новенькая.

Я не выдерживаю, взрываюсь:

– Что ты наблюдал, вуайерист херов?! Что?! Нет тут ни единой камеры, нет!!!

– Не кричите, Петр Максимович… Сейчас я вам кое-что растолкую. Пополню, так сказать, багаж знаний об окружающем мире. Ваш несколько устарел.

И растолковал.

* * *

Если поставить спецам-техникам – лучшим из лучших, разумеется, – задачу создать компактную подслушивающую и подглядывающую аппаратуру, в которой никак, ни в малейшей мере, не задействовано электричество, они, спецы, конечно же, для начала широко распахнут глаза, а затем начнут материть на все корки заказчика, выдумавшего столь идиотское задание. А отматерившись, примутся за работу и для начала вспомнят, что самый первый звукозаписывающий аппарат под названием «фонограф» ничего электрического в себе не таит: мембрана колеблется от звуков и передает колебания на иглу, та царапает восковой валик, приводимый в движение пружиной, – никакого электричества, чистая механика.

Ну а если реализовать этот принцип записи звука на основе самых современных материалов и технологий, то к заданному сроку технические гении выдадут на-гора фонограф с рыбью чешуйку размером. Разумеется, оперативно передавать записанное механический «жучок» не сможет, ни по проводам, ни радиоволнами, никак, – спустя какой-то срок его надо забрать и заменить новым… Но если игра идет вдолгую, то оперативность получения информации большой роли не играет.

А другая подгруппа того же коллектива тем временем вспомнит, что простейшие кинокамеры тоже никак на электричество не завязаны. Далее, наверное, можно не объяснять, уважаемый Петр Максимович уже понял принцип…

Уважаемый Петр Максимович мысленно взвыл и мысленно схватился за голову.

На улице обитатели дома в Надино – взрослые, разумеется, – еще как-то осторожничали, понимали: сильная оптика плюс умение читать по губам смогут отчасти заменить электронных шпионов… Зато внутри… Бли-и-и-ин, сколько же всего интересного мог услышать и увидеть проклятый обезьян!

* * *

– Но это, Петр Максимович, была техника позапрошлого века, хоть и проапгрейденная за счет наших технологий, но все же крайне неудобная. Получать информацию с недельной задержкой, выдумывать предлоги, чтобы попасть в дом… Лучше, чем совсем ничего, но все же не айс… От беды пользовались, пока не появилось кое-что получше, причем уже из века нашего. Не слышали о технологиях, основанных на применении биокристаллов? Ну да, зачем вам… К тому же мы быстро прикрыли все открытые публикации на эту тему, когда она находилась еще в стадии теоретических разработок. В НИИ ИАРОР созданы несколько линеек приборов на этом принципе. Негласный контроль, никакими детекторами или же аномальными способностями не обнаруживаемый, далеко не главная их задача, скорее, побочный результат исследований… Некоторые прототипы, кстати, просочились за стены института… С одним таким прибором бродил по Зоне сталкер Лорд, вы с ним, кажется, водили знакомство?

– Вот оно что… Этой штукой он меня шарахнул на Конногвардейском?

– Этой, этой… А потом другой, но основанной на аналогичном принципе, вас шарахнули на Садовой. И знакомую вам негритоску прикончили при помощи схожей штуки. А одну следящую систему, основанную на этом принципе, здесь, в вашем доме, не демонтировали… Как раз ту, что находилась в супружеской спальне. Ой, только вот не надо делать зверское лицо, я вас умоляю… Никакой это был не вуайеризм, всего лишь служебная необходимость, помноженная на знание жизни: самые важные разговоры, видите ли, супруги ведут на семейном ложе, причем чаще всего после секса. Но вы не волнуйтесь, ваш секс я проматывал в ускоренном режиме, а затем стирал. В архивах этот компромат не хранится, вашей репутации полового гиганта ничто не грозит.

Он выдержал долгую паузу, давая мне возможность справиться с желанием убить его немедленно.

Кое-как я справился… Мерзкий обезьян, внимательно наблюдавший за моим лицом, продолжил:

– Поймите, Петр Максимович: одиночка, какими бы сверхспособностями его ни наделили мутации, никогда не сможет победить систему… И группа гениальных одиночек тоже обречена в столкновении с государством. Крах международных террористов, пытавшихся недавно устроить катастрофу планетарных масштабов, лучшее тому свидетельство: они мертвы, а если кто-то даже уцелел и попадется – пойдет на пожизненное…

Он замолчал, давая мне возможность осознать и проникнуться.

Я осознавал, задумчиво играя письменным прибором – откинул крышку с одной чернильницы, с другой, затем взялся за подставку для пера…

– Да, потягаться с системой одиночка со сверхспособностями не может, – заговорил Бабуин, очевидно, решив, что проникся я достаточно. – И даже небольшое сообщество сильнейших аномалов не сможет… Зато они могут другое: присоединиться к системе, не афишировать попусту возможности, не размениваться на эффектные балаганные трюки, а использовать свои таланты для строительства карьеры, для прокладывания пути наверх, для устранения соперников на этом пути, для помощи единомышленникам… Так что присоединяйтесь, Петр Максимович, присоединяйтесь. Начните с малого, с должности папы в филиале двадцать три, а там кто знает, на какие верха приведет эта дорожка…

Он уставился на откинутую крышку чернильницы, прищурил один глаз – и крышка сама собой приподнялась на шарнире, застыла на мгновение и захлопнулась.

Я смотрел ему в глаза, чувствуя, что взгляд у меня сейчас не самый ласковый на свете, а скулы словно налились свинцом или окаменели. Потом протянул руку и упрямо вернул крышку в прежнее положение.

Бабуин прекратил пялиться на чернильницу и рассмеялся.

* * *

«Убей гада».

«Давай, Петр, не будем принимать необратимых решений, а?»

«Убей. Иначе он убьет тебя, как только поймет, что малышки тебя и на выстрел не подпускают. Он не врет, ни для чего другого ты ему не нужен, только на должность папы».

«Ты пессимист, Петр. Может, все как-то еще наладится…»

«А ты урод, Питер. Еще не понял, что ничего налаживать ты не умеешь? Сломать, испортить, изгадить – это твое, не отнимешь. Взрывай!»

«Не горячись, Петр… Мы что-нибудь придумаем с тобой, как-нибудь все разрулим…»

«Взрывай, мать твою!»

Со стороны может показаться, что Питер Пэн, он же Петр Панов, глубоко задумался над предложением полковника Бабурина.

На самом же деле мы ведем меж собой борьбу за контроль над рукой, вцепившейся в бронзовую подставку для пера.

Обе крышки (они играют роль предохранителей от случайного взрыва) откинуты с чернильниц. Если сейчас резко дернуть за подставку, сработает немудреная конструкция, натянет тоненький металлический тросик, уходящий на цокольный этаж, к закутку, набитому тоннами взрывчатки. Чистая механика, никакими детекторами не засекаемая. Все как любит Бабуин. А его подглядывающая за постельными утехами система не могла увидеть процесс установки системы другой, что поднимет сейчас полковника на воздух. Или не поднимет… Мы еще не решили. Не пришли к консенсусу. Рука, вцепившаяся в подставку для пера, словно сведена сильной судорогой. Ничего не получается ею сделать: ни открыть врата огненного ада, ни разжать пальцы и отодвинуть подальше от греха и от письменного прибора.

«Взрывай! Так и быть, потешь себя, скажи напоследок красивую фразу: до встречи, дескать, в аду! – и взрывай!»

«Какая, на хрен, еще встреча в аду? Забыл, что все мертвые сталкеры попадают в рай? Свой ад мы прошли в Зоне…»

«Говори что хочешь – и взрывай!!!»

«Да подожди ты, торопыга…»

Никак вдвоем не прийти к коллегиальному решению…

Прямо хоть третейского судью приглашай…

Интересно, что посоветует старина Джек Дэниелс?

Эпилог

Там, где сходятся все дороги

Наш новый дом стоит на вершине холма, и все дороги, что есть в этой части света, заканчиваются у нашего крыльца. Или, если посмотреть иначе, начинаются от него и расходятся во все стороны.

Они разные, наши дороги. Одна покрыта новеньким ровным асфальтом, газуй не хочу… По другой газовать не рекомендуется, да и пешком по ней ходить лучше по обочине – это древняя бетонка, плиты ее разломаны и разбиты, торчат ржавые арматурины, готовые вспороть хоть колесо, хоть штанину вместе с ногой. Нехорошая дорога, мы редко выбираем ее для прогулок.

Третья дорога – проселочная, и по удобству использования она где-то посередине между первой и второй: летом ходи или езди и горя не знай, но осенние дожди превращают колеи в нечто непролазное.

Есть и четвертая дорога, но она секретная, потайная, и про нее я ничего не расскажу.

А кроме дорог, у нашего крыльца начинается тропа, широкая, натоптанная, она вьется по холму, спускается к речке и лесу.

Именно по этой тропе мы сейчас возвращаемся домой. Уставшие, но довольные, так, кажется, любят писать школьники в сочинениях на тему «Как я провел воскресный день».

Анюта еще не успела вернуться домой, а уже интересуется:

– Папка, а когда мы снова пойдем в лес? Тетя Лия обещала мне показать кролика Хэнка, а он так и не вылез из норы… Может, завтра вылезет?

Девчонки любят гостить в лесу. Наверное, он кажется им загадочным и волшебным, а Тигренок – лесной владычицей, грозной тигрицей для врагов, но для своих – просто огромной кошкой, теплой и доброй.

– Милая, – рассудительно говорит Натали, – нельзя ходить в гости так часто, если хочешь, чтобы хозяева радовались твоему приходу…

Анюта упрямится:

– А тетя Лия говорила, что хоть каждый день рада нас видеть! – Но маленькая проказница знает, что с матерью не поспоришь, и меняет тему: – Тогда, может быть, завтра на речку?

На речке они тоже обожают бывать… Кроме обыденного купания-загорания, там всегда можно придумать множество развлечений. Плавать наперегонки с Дракулой, например, а после неизбежного проигрыша просто кататься на его широкой чешуйчатой спине.

– Можно и на речку, – соглашается Натали. – Если погода будет хорошая.

– Конечно, хорошая! Разве бывает иначе?

До дома совсем немного, но тропинка извилистая, уходит влево, и Маришка кричит:

– А вот до дому наперегонки! Кто последний, тот митозная амеба!

Дочери напрямик побежали по лугу, а Натка от «митозной амебы» начинает смеяться, и колокольчики ее смеха рассыпаются жемчугами, или, наоборот, жемчуга звенят колокольчиками, я точно не знаю, вернее, точно знаю другое: я, братцы, счастлив, и никакого иного счастья мне не надо.

Мы остановились, наблюдая, как несутся по траве и луговым цветам наши красавицы.

Анюта добегает до дома первой, Жужа отстала совсем чуть-чуть, а Маришке, все затеявшей, не повезло: на бегу лопнул ремешок на сандалике, и она возмущена такой несправедливостью, хмурится и дуется, но сестры хохочут так заразительно, что Маришка не выдерживает и присоединяется к ним.

– Пойдем, Гоблин! Я проголодалась, а бабушка Марина обещала сегодня приготовить что-то небывалое.

Мы с Наткой идем к дому степенно, как и полагается родителям большого семейства, но при этом держимся за руки, словно шестиклассники на первом в жизни свидании. Мы идем к нашему дому и смотрим, как над его крышей кружат птицы, они разноцветные, яркие, переливающиеся всеми цветами радуги… Очень красивые.

КОНЕЦ

Декабрь 2017

Где-то не здесь