Крюк ждал меня в маленьком холле, успев одеться. Глаза его горели.

– Тоже убили? – спросил он, радостно скалясь.

– Иди в задницу, – махнул я ему рукой.

Молча стер с себя электролит и бросил полотенце в бак. Закапал в нос капли: после индуктора, как обычно, у меня дико свербило в переносице. Плохо переношу нейроконнекторы. Хорошо хоть их через ноздри вводят, а не, к примеру, через… ладно, замнем.

Я принялся одеваться. Из «тренажерной» я вышел в одних плавках.

– Тебе огнемет зачем был нужен? – спрашиваю. – Поджарить тахорга? Мечтатель!

– А что, по-твоему, было делать? Бить тубусом, как дубиной?

– Целиться нужно было в землю. Всадил бы файербол посередке, между нами и тахоргом.

– Он бы испугался и сбежал?

– Мы бы сбежали, идиот! Через стену огня он бы не полез. А то даже в зоне поражения оказался, если б не притормозил.

Из серверной явился зевающий инженер и констатировал:

– Сегодня вы почти дошли. Чуть-чуть не хватило.

– Злее будем, – отвечаю. – В следующий раз дойдем.

Влез в мокасины на босу ногу, перекинул ветровку через руку, готовый свалить из лаборатории.

– Подожди, злой, – попросил инженер. – Что скажешь-то? Какой диагноз?

– Да круто все! – восхитился Крюк. – Система рулит!

Инженер пусто взглянул на него.

– Шли бы вы в свою подсобку, мистер геймер, не вас спрашивают.

Крюк смолчал, не то было место, где можно задираться, если хочешь попасть сюда еще разок.

– Я бы на вашем месте проверил модуль осязания, – говорю этак солидно.

– А что не так с модулем осязания?

– На терминальной стадии выпадали тактильные ощущения.

– Ничего себе – выпадали! – опять вмешался Крюк. – Да когда тахорг меня свежевал, я думал, все, дуба врезал! Чуть не спятил!

– Почему ты думаешь, что это не программный сбой? – спросил инженер, не обращая внимания на придурка.

– Потому что глюк слабовыраженный и нестабильный. При программном сбое совсем другая картина. У вас либо контакты засраны, либо, возможно, блок питания перегревается.

Насчет блока питания я знал – там у них сгорел датчик температур. Но дать точную наводку не мог себе позволить. Местный инженер – хороший парень, однако это не повод, чтобы перед ним открываться. Если даже Крюк ни о чем не догадывался…

– Ну, давай проверим, – предложил инженер, распахивая передо мной серверную.

– Нет, спасибо, – отвечаю вежливо. – У меня с собой нет тестеров, а я только своими инструментами пользуюсь. Давайте я завтра снова зайду, если Эйнштейн позволит.

– Тебе – не позволит? – ухмыльнулся он. – Приходи завтра, буду только рад.

Когда я уже был в коридоре, инженер вспомнил:

– Кстати, Эйнштейн просил тебя зайти.

Крюк вышел следом.

– Ты сейчас куда? – спрашиваю его.

– Куда… Я ж на работе. Этот циркач послал меня в подсобку, значит, в подсобку… А ты куда после Эйнштейна?

– Заскочу к матери, как обычно. Вечером встречаюсь с Сэндвичем, помнишь? Ты мне в связи с этим кое-что обещал.

– Будь спокоен, с Сэндвичем мы сделаем все ювелирно…

Крюк работал здесь же уборщиком. То ли поближе к Зоне захотел быть, то ли к мамочке. В колледж не пошел, раздолбай. Его мать тоже здесь горбатилась, на пару с моей, мало того, они были подругами по жизни.

Толкнули друг другу в плечо и разошлись.

На самом деле фамилия у главного инженера – Эбенштейн, но весь «Детский сад», разумеется, переиначил в Эйнштейна. Думаю, мужик не в обиде за такое прозвище, как, кстати, и я за свое. Разрешите представиться, Питер Пэн, он же Пан, – вот он я, вхожу в административный коридор.

В лаборатории нейроиндукции, которую мы с Крюком только что почтили своим присутствием, мистер Эбенштейн начинал программистом. Именно ему принадлежит основная заслуга в создании работоспособной модели Зоны. Служба инфильтрации (то бишь военные сталкеры) тут же пыталась наложить на нее лапу, да обломалась. Ценность модели в том, что все известные на сей момент процессы, творящиеся за Периметром, имитированы максимально точно, а достоверность в ощущениях натурально сводит с ума. Ложишься в саркофаг-индуктарий – и ты за Чертой. В аду… Эйнштейн меня туда пускает, ясное дело, не за красивые глаза. Я у него тестировщик, пусть и нештатный. И вообще у босса ко мне неформальное отношение, но это мы замнем, чтоб сплетни не разносить. Что касается Крюка, то его пускают на тренажер по моей настойчивой просьбе, иначе сомнительный получается тест – в одиночку по Зоне. Нынешние сталкеры уже забыли, как по одному ходят, канули в Лету безбашенные семидесятые.

Единственный недостаток «тренажера», что это все-таки модель. Настоящей Зоны с ее ловушками, аномалиями, а главное, с разведанными тропами здесь мало. Карты с тропами – они ведь кровью рисуются, никто их просто так не отдаст, чтоб какой-нибудь задрот программную модель подкорректировал. Плюс к тому аномалии в реальной Зоне нестабильны и ведут себя как хотят: пропадают, возникают в новых местах. Правда, кое в каких местах виртуальной Зоны все предельно точно. «As is», как говорят торговцы. По слухам, сильно помогла информация, снятая с блока памяти какого-то блуждавшего по Зоне робота, потерявшегося и потом найденного, но, может, это только легенды…

А вот и стеклянная стена, отделяющая коридор от приемной господина главного инженера. Красотка Бел, повернувшись ко входу задом, наливает в огромную кружку дымящееся пойло из кофейника. Картинка! Босс не любит пить кофе из игрушечных чашечек, предпочитает настоящие мужские кружки.

– Мяу, – окликаю секретаршу.

Она полуобернулась. Смачная попка, стянутая черными брючками (ох уж этот дресс-код), казалось, вот-вот вырвется из плена.

– О, маленький Пэн? – Улыбнулась. – Босс тебя ждет.

Улыбалась она не просто профессионально, а виртуозно: вспыхивала, как лампочка. Но я тешил себя иллюзией, что со мной она хотя бы чуточку искренняя. Эх, был бы я постарше годов на пять, мечталось мне, да ростом повыше на полфута…

– Как поживает твой планшет? – спрашиваю. – Больше не глючит?

– Ой, Пан, ты гений.

– Знаю, – скромно соглашаюсь.

– Я думала, придется выбрасывать и новый покупать.

– Зачем выбрасывать, если у тебя есть я?

Она послала мне поцелуйчик с ладони.

– Детка, хватит кокетничать, – донеслось из кабинета. Дверь была приоткрыта. – Гони молодого человека сюда.

Мистер Эбенштейн – воплощение демократичности. Как ни странно, он не из военных. В нашем Институте, да еще на должности начальника, трудно не быть военным, но этот как-то исхитряется. Носит джинсы и терпеть не может пиджаки с галстуками. Говорит медленно и негромко, тогда как у военных чем выше чин, тем голосистее варежка. Вдобавок сутулый. Осанка и выправка – это не про него. Так что дядя вовсе не из жаб, зеленых снаружи и серых внутри… А годов ему – уже под сорок, увы.

Когда я вошел, он стоял возле аквариума и смотрел на рыбок. Я сразу напрягся. Когда босс вот так медитирует, жди чего-то хренового.

Аквариум располагался в стенной нише. Когда-то, помню, стояла эта штуковина в центре кабинета на специальной тумбе, но с некоторых пор была спрятана подальше от посетителей. Из соображений безопасности. Безопасности рыбок, кого ж еще. Однажды босс – в собственном кабинете! – выписал добрую плюху мистеру Кейси, педиатру из «Детского сада», а тот, полетев на пол, своротил попутно аквариум. За что был нокаутирован горе-врач, осталось за кадром, но стекло в посудине разбилось, лавина воды рухнула на ковер. Эйнштейн, надо его знать, из тех чокнутых, которые не просто обожают своих рыбок, а болеют ими, вот и помчался он банки искать, воду срочно набирать… Хорошо человека характеризует, не так ли?

Я еще порог кабинета не переступил, а он мне – как будто швырнул:

– Какого черта ты стрижешь «образцы»?

– Я? – изумляюсь. – Мистер Эбенштейн, вас ввели в заблуждение. Парикмахер из меня никакой.

Он подошел к своему столу и выключил комп. Не свернул задачу, не затемнил экран, а сразу обесточил. Неужели из-за меня? Побоялся, что сниму важную информацию? Ох, боюсь, мои скромные способности, которые все труднее скрывать, в конце концов меня спалят…

– Не делай морду кирпичом, Питер. Мне тут видео из охраны принесли, как ты с Мышки шерсть состригаешь.

Камеры здесь повсюду, трудно укрыться. Даже в сортирах скрытно установлены, хотя сотрудников уверяют, что уж там-то нет. Как же, нет! Если кому спинной мозг и задурили, то не мне, я-то знаю точно про каждый такой девайс. Вот только не думал я, что мои забавы с ножницами будут для кого-то интересны.

– Да просто клочок срезал, – говорю.

– А в начале недели – у Стива-Крикуна и у Долли. Как это понимать?

– Да просто… ну, это… для оберегов.

Делаю вид, что мне неловко и стыдно.

– Ты веришь в эти суеверия?! – возмутился он.

Сам знаю, что суеверие, тем более биоматериалы мне понадобились совсем для других целей. Но есть на свете чудаки, которые всерьез надеются, будто шерсть человеческих мутантов уберегает от гнева Зоны. Какие только слухи не бродят среди ходоков на ту сторону.

– Подожди, Питер… – вдруг сообразил Эйнштейн. – Ты что же, за Периметр намылился? Совсем сбрендил!

– Да не себе я. Маленький бизнес. Если дураки готовы платить монету за отстриженные клочки меха, не спорить же с ними?

Вошла красотка Бел, демонстративно поискала, куда поставить поднос. Резко запахло бурдой, которую они здесь называли кофе. К напитку секретарша принесла сливочник, сахарницу и вазочку с песочным печеньем. Поднос был поставлен на деревянную столешницу.

– Что-нибудь будешь? – спросил меня босс.

– Тоник, если есть.

Кофе я предпочитаю брать в институтских автоматах, о чем никогда не признаюсь в этом офисе. Бел очень болезненно воспринимает любые сомнения в ее кулинарных способностях. Она отправилась за моим тоником, а босс, доливая в кружку сливки, задумчиво произнес:

– Когда с тобой общаешься, Питер, волей-неволей забываешь, сколько тебе лет. Такое чувство, что ты гораздо старше, чем выглядишь.

– А так и есть. Я продукт инопланетной евгеники, моя функция старения равна константе. Зря, что ли, Питером Пэном прозвали.

Смешки его как отрезало.

– Что ты несешь?! Ты что, ничего не понимаешь? У некоторых людей очень плохо с чувством юмора.

Понимаю ли я?

Однажды меня о том же самом спросила мама. В двенадцать лет. Я тогда пару раз перескочил через классы, не испытывая никаких затруднений с учебой. Она нашла пачку домашних работ со сплошными «А»: там были даже «А» с плюсами и «А» с восклицательными знаками. Мало того, учитель по физике под отличной оценкой приписал: «Похоже, коллега, мне вас больше нечему учить». Тут мама и сорвалась. Вывела меня из дома на улицу, огляделась и сказала: хватит выпендриваться! Хочешь выделиться из толпы? Делай у себя на голове ирокез или что там у вас ценится, делай тату и пирсинг, носи штаны шиворот-навыворот и задом наперед, ходи босиком. Но со школой – остановись. Окончить ее нужно если не в семнадцать-восемнадцать, то хотя бы в пятнадцать. Почему, возмутился я. А ты посмотри на соседей, почитай газеты, послушай телевизор, изучи граффити на задворках, попросила она меня. Осознай, какие вещи у нас делают с мальчиками и девочками, похожими на тебя… Сказала и ушла в дом. Я постоял в одиночестве, вдыхая вечерний воздух. И все понял.

…А вот и Бел с моим тоником. Смотрит на нас вопросительно: чего, мол, не поделили. Иногда она куда больше похожа на строгую мамашу, чем на вышколенную секретаршу. То ли роль играет, то ли правда испытывает к боссу не совсем служебные чувства. Сует мне банку и вдруг замечает, что на столе…

– Сколько ж можно просить?

Эйнштейн, как обычно, расплескал кофе, когда размешивал сахар. Во время разговора он работает ложкой, как миксер.

– Не трогайте ничего, я за тряпкой. – Она вздыхает с подчеркнутым упреком и уходит, крутанувшись на каблуках.

В Институте это почти невозможная ситуация, чтобы секретарша устраивала начальнику семейные сценки, особенно кому-нибудь в погонах. Однако Эйнштейн терпит, чуть ли не поощряет.

– Вечно она ворчит, – жалуется он мне. – Привычка у меня есть – стучу ложкой о чашку. Тоже ох как раздражается… – Он берет кружку и печенье. – Давай-ка мы, братец, проветримся и покурим.

Пока Бел не вернулась, выходим на балкон.

– А теперь прикрой, чтобы щелкнуло. Поговорим без чужих глаз и ушей…

Телекамер я у него в офисе не засек, но прослушкой, само собой, там и правда все нашпиговано. Здесь – чисто.

И красиво.

В здании – пять этажей; мы на последнем. Зона практически под ногами, вид отсюда – как из VIP-ложи на стадионе, хоть бери бинокль и наблюдай за играми пришельцев. Спрашивается, чего красивого может быть в руинах? А того, что этот здоровенный кусок города, осыпавшийся и страшный, – лучший памятник человеческой цивилизации, какой я видел. Искусственная природа в чистом виде. Если б это был нормальный город, живой и полный людей, то ничего такого насчет памятника даже в голову бы не пришло. Но тут – смотришь, и пробирает всего. Когда какая-нибудь заброшенная территория растворяется в обычной земной природе – и то впечатляет; когда же все это медленно и неотвратимо пожирается нечеловеческим миром – взгляд оторвать невозможно…

Сейчас в Зоне тихо. Оба завода затянуты маревом, и там, над землей, кишат в белесой дымке исполинские призрачные черви, слепленные из ничего, а в низком небе над ними расползаются жирные кляксы цвета металлик… Это все миражи. Оптические аномалии. Зона прочно защищает себя от чужих взглядов, особенно если смотрят сверху. Над Зоной постоянно что-то летает или висит – космические аппараты, высотные самолеты-разведчики, беспилотники. И все насмарку. Искажения идут по всем частотным диапазонам, от рентгеновского до электромагнитного. Оптика выдает не картинку, а порнуху, как выразился один инженер. До сих пор не то что карту, даже приблизительные зарисовки не состряпали – за столько-то лет. Вот и получается, что достоверную картинку можно получать только изнутри, от тех отчаянных ребят, для кого Зона – единственный босс, достойный уважения. Такая ситуация жутко бесит чванливых жаб в погонах, уверенных, что Земля крутится согласно их приказу.

Закуриваем. Эйнштейн предпочитает сигареты. Я обычно курю сигариллы.

– Видишь ли, Питер, бывают в жизни ситуации, когда выглядеть идиотом не стыдно, – говорит он мне, запивая сигаретный дым своим кофе. – Сейчас как раз такая. Я ни о чем тебя не спрашиваю, и мне плевать, как у тебя это получается, я просто хочу, чтобы ты проверил охранную систему «Детского сада». Негласно. Никто не должен ничего понять.

Вау! Ничего себе заявка!

Он ставит кружку, перегибается через ограждение и молча смотрит вниз. Отлично виден двухэтажный корпус, пристроенный к основному зданию под прямым углом. Это, собственно, и есть «Детский сад», сердце филиала. Где-то там сейчас моя мама. И мама Крюка – там же. Детский корпус выходит торцом непосредственно к Зоне, к воротам в Стене. По ту сторону ворот, на территории Зоны, организована «игровая площадка» для мутантов. Сейчас ворота закрыты, дети сидят внутри здания.

– Размышляешь, провокация или нет? – продолжает босс. – Мальчик, если б я желал тебе зла, давно сдал бы нашим препараторам. Без всяких провокаций. Мне на самом деле нужна твоя помощь.

– В каком смысле «проверить»? – осторожно спрашиваю.

– Не бойся, только электроника и электромеханика. Схемы, платы, проводка. Надо выяснить, не испорчено ли где чего или, наоборот, не появилось ли посторонних включений. Только в детском корпусе, во всем филиале не надо. – Он показал рукой на двухэтажное здание. – Охранную систему Периметра тоже проверь. – Показал на ворота, ведущие в Зону.

– Как мне попасть в серверные и пультовые?

– Пойдем вместе. Предположим, главный инженер устроил экскурсию племяннику.

– А зачем все это? Вы боитесь чего-то конкретного?

Эйнштейн придвинул губы к самому моему уху и прошептал:

– Жду катастрофу.

Резко отодвинулся. Джемпер его буквально весь был обсыпан крошкой от печенья: увлекается человек, когда кушает сладкое, что с ним поделаешь. Ох и попадет ему от строгой секретарши… Ну что ж, не хочет давать расклад, значит, так тому и быть. Ситуация скользкая, но и отказаться я не могу. Очень уж продуманно он начал встречу с довольно серьезных обвинений.

– Если я все сделаю, вы расскажете, что за артефакт спрятали для меня в тренажере? – спрашиваю я в шутку. – Сколько за ним хожу, все не дойду до Сити.

Шучу, но не совсем. Почему-то мне важно знать, за какой такой виртуальной хреновиной я каждый раз охочусь?

Эйнштейн отвечает с веселой хитрецой:

– Не расскажу.

И что-то случается. Воздух словно вздрагивает, до нашего балкона доносится гулкий хлопок – как пробку из огромного шампанского вынули. Далеко, не страшно, вроде как отношения к нам не имеет… но вдруг погас свет. За нашими спинами – в кабинете у босса; а также во всех окнах филиала – разом. Погас двухэтажный корпус «Детского сада»… Здание обесточили.

Эйнштейн, потемнев лицом, рвется через балконную дверь обратно к себе. Облом. Замок автоматически заблокировался.

– Приплыли…

Как потом выяснилось, группа радикалов из клана «Новый Ирод» сожгла подстанцию, питавшую восточную часть Хармонта. Пострадали дорогие коттеджи и кое-какие объекты городского подчинения, однако ненависть у налетчиков, ясное дело, вызывали не они. Акция была направлена против «Детского сада». Говорят, охрана подстанции никакого сопротивления не оказала, даже пальцем не шевельнула, чтобы пресечь безобразие. И военные патрули словно вдруг ослепли. Оно и понятно при нынешних настроениях. А еще, говорят, молодые патриоты не канистры с бензином использовали, а целый баррель прикатили, натуральную бочку. Ее и подорвали. Короче, бетонный кубик выгорел капитально. Поймали этих молодцов или нет, я не знаю, да оно и без разницы.

Пока не включился аварийный генератор, мы с Эйнштейном так и торчали на его балконе. Бить стекло он не захотел. Дверь в кабинет была разблокирована через несколько минут, а в полном объеме подачу энергии восстановили чуть позже.

И пошли мы с тайной инспекцией.

Детский корпус сравнительно невелик, так что времени это заняло немного. Вышли во дворик перед Зоной, поглядели на ворота. Как именно я выполнял просьбу, Эйнштейна словно не интересовало, он не то что не следил за моими действиями – принципиально не смотрел на меня. Может, отвлечь боялся. Или не был уверен, что я действительно способен найти дыры в охранной системе. Светским общением, правда, он не пренебрегал.

– Насчет твоего «маленького бизнеса» на мутантах. Думал ли ты о своем будущем? Вот ты окончил школу… Что дальше?

– Технологический колледж. Документы уже там.

– При желании ты окончишь его за два года. (При желании – за месяц, мысленно усмехнулся я.) Потом что? Университета в Хармонте нет, а из города тебя не выпустят.

– Потом будет потом.

– Есть способ хорошо зарабатывать, не нарушая правил. Формально тебе далеко до совершеннолетия, но, если родители согласятся, я могу устроить тебя в Институт официально. Формируется новый отдел, как будто специально для твоих талантов. Биоэлектроника, киборгизация «образцов».

«Образцами» в «Детском саду» называли подопытных детишек.

– Я читал, они отторгают любые включения, ничего нельзя вживить под кожу.

– Нет-нет, перспективы хорошие. Скажу тебе честно, Питер. Этот новый отдел – единственная надежда спасти «Детский сад». Если его еще можно спасти, – добавил он с горечью.

– А что такое?

– Ничего не чувствуешь? Это ж буквально в воздухе…

Все, что он мне вещал, было очень интересно, я ведь и вправду мечтал закрепиться здесь на законных основаниях. Но одна закавыка мешала порадоваться. С какой стати Эйнштейн меня опекает? Давно я об этом думаю. У него особое отношение к моей маме, которая работает здесь же педагогом-воспитателем. С другой стороны, репутация по части служебных романов у Эйнштейна идеальная, человек он строжайших правил, так что, уверен, никакой грязи. Короче, есть тут какая-то тайна. Учитывая, что папа мой на самом деле приходится мне отчимом, волей-неволей заподозришь, а не господин ли главный инженер, как бы культурно выразиться… биологический отец некоего Питера Пэна? Папа, кстати, здорово недолюбливает Эйнштейна…

– Подумай над перспективами, – подытожил он, когда наше путешествие закончилось.

Я доложил ему, что ничего достойного внимания по части электронных схем не заметил. Он выслушал мой вердикт со всем уважением.

Положа руку на сердце, это не было правдой. Зацепился мой придирчивый взгляд за контроллер, спрятанный в разводке под плитками подвесного потолка. Этот фрагмент цепи располагался в коридоре первого этажа «Детского сада» – в закутке с туалетами и кладовкой. Контроллер отвечал за открывание ворот на «игровую площадку» в Зоне, давая сигнал на замок и двигатель. Вся система управлялась из пультовой комнаты, но эта крохотная коробочка, как промежуточное звено, показалась мне, честно говоря, узким местом. А удивило меня то, что в коробочке были две одинаковые схемы: по сути, два дублирующих друг друга контроллера. Работало устройство штатно, и я промолчал. Решил, что параллельная схема нужна для надежности.

Дурак…

Просто в тот момент мне казалось все это шелухой, чужими трудностями. Как бы вы, мистер Эбенштейн, ни вовлекали Питера Пэна в ваши странные игры, думал я, Питер Пэн будет решать только свои дела.

Покидая филиал Института, я вернул себе мобильник, который при входе всегда отбирают. Отдалившись на добрых три квартала, позвонил Сэндвичу.

– На сегодня отменяем, – сказал я в трубку.

– Это почему? – насторожился Сэндвич.

«Почему». Авторитетный вроде джанк, а задает детские вопросы.

– Сегодня не смог, меня в прошлый раз спалили. Попал с ножницами в кадр. Завтра я что-нибудь придумаю.

– Ну, смотри, если кинешь…

– Если кину, утрешься.

Русские таких джанков называют просто гопниками. Любят англосаксы всякому дерьму красивое название подобрать. Я отключил этого дурака и сплюнул на асфальт.

Дома-то у нас только по-русски говорят. Мама считает, это важно, чтоб от корней не отрываться. Так что с детства у меня заворот извилин, потому что мир вокруг говорит совсем на другом языке. Учитель английского, помню, пристал однажды: каково это – думать на двух языках? Ответил, что есть у меня под черепушкой специальный переключатель.

На самом деле работа такого переключателя от моей воли мало зависит. Думаю я на том языке, на каком в данный момент говорю, вот и весь секрет. А когда молчу, то хрен его знает, на каком языке мыслю. Ловлю себя на том, что в русской фразе некоторые слова вдруг – английские. Или наоборот.

К чему я веду? К тому, что, когда эта дама обратилась ко мне по-русски, я почему-то ответил ей по-английски. Ни секунды не колебался, ничего не переключал в голове. Само собой получилось.

– Какой милый мальчик, – объявляет она без улыбки и палец мне в грудь упирает. – Мистер Панов-младший, я полагаю? Отец дома?

То ли акцент меня смутил, то ли этот палец, украшенный накладным ногтем. А может, ее «Ягуар» – с водителем, похожим на боксера (в обоих смыслах).

– Да, мэм. На оба вопроса, – откликаюсь я, используя язык господ.

– Показывай, куда, – распоряжается гостья и следует внутрь дома, заставив меня отступить.

Ростом она пониже, но смотрит как будто сверху. Возраста непонятного, загорелая, с ровной кожей лица. Хвост из волос небрежно заколот. Одета в легкий светлый пиджачок цвета кофе с молоком, под которым демократичная майка «Лакоста» с крокодильчиком вместо кармашка. Брюки-бермуды. Пиджак помялся в машине, а это значит – из натуральной ткани. Синтетика ведь не мнется. Помятый костюмчик идеального покроя – это верный признак дороговизны и хорошего портного.

Имея папу-сыщика, научишься понимать такие вещи. Хотя для понимания хватило бы ее сумочки и туфель из змеиной кожи под цвет майки.

На лоб сдвинуты зеркальные очки…

Странно и тревожно мне стало. Не из-за манер, плевал я на их манеры, из-за чего-то другого. Папа вышел из кабинета, бодро воскликнув:

– Кого там принесло?

Вот тогда я и увидел. В ту секунду, когда гостья потянулась рукой к своей голове, то ли поправить прическу хотела, то ли еще что.

Очки ее зеркальные были не только очками! На самом деле это был девайс, нашпигованный электроникой, как гнилье опарышами. Один сплошной чип со сверхбольшой степенью интеграции. По первому впечатлению – компьютер, дополненный видео– и аудиорегистраторами, а также какими-то микродатчиками, назначение которых с ходу не распознаешь. Короче, грязная шпионская штуковина, откровенная дрянь.

– Мне вас рекомендовала миссис де Лосано, – говорит эта дама. – Вы ей когда-то очень помогли.

Ни «доброго вечера», ни «приветика». Руку папе не подала ни для пожатия, ни для поцелуя и глядит на него, как и на меня, сверху вниз.

– Де Лосано… – отозвался папа, отчего-то дернув лицом. – Помню. Почему бы вам не прийти завтра в офис?

– Во-первых, мистер Панов, дело срочное, а во-вторых, вы должны меня понять правильно, ваш офис слишком на виду.

– Питер, иди к себе… Вы, собственно, кто?

– Моя фамилия Рихтер.

– А ваш муж, простите за любопытство…

– Да, вы правильно поняли, – оборвала она его. – Я супруга мистера Рихтера.

– Питер, пошел вон, – подтолкнул меня папа.

Они дружно посмотрели, как я поднимаюсь на второй этаж. «Прошу в кабинет, мэм», – услышал я, прежде чем вбежать в свое логово.

Скорей! Нельзя упускать ни слова.

Комната в мезонине – моя хай-тек берлога, мой центр управления полетами. Подключаюсь к камерам, которыми отец оборудовал свой кабинет. Звук дает микрофон, вмонтированный там у него в столешницу. Частному сыскарю без такой страховки невозможно, любой самый пустячный разговор с клиентом должен быть записан и сохранен в архиве. Правда, не уверен, что папа благожелательно воспринял бы тот факт, что его чадо незримо присутствует при всех этих разговорах. И вообще не знаю, как бы родители отреагировали на то, что весь наш дом – под моим надзором.

Сбор информации, ничего личного. Тем более когда такие змеи к нам в дом вползают.

Прежде чем сесть, леди бросила на стол свою сумочку. Усевшись, выложила портсигар – типа атрибута власти. Достала сигарету… Обычно женщина, которая пришла просить, кладет сумочку на колени, но эта привыкла быть главной, а значит, должна занять как можно больше пространства. До чего же они примитивны, породистые хищники. Потом леди закурила, не спрашивая разрешения. Она пришла, конечно, не курить, но времени тратит ровно столько, сколько считает нужным.

– Для начала, правильно ли я понял из ваших слов, что ваш супруг господин Рихтер это тот самый господин Рихтер? – спросил отец и подвинул ей пепельницу. Потом вытащил из стола диктофон.

– Да, я жена Носорога, – равнодушно ответила она. – Того самого. Послушайте, Макс… Будьте любезны, уберите эту штуку. – Она показала на диктофон. – Никаких записей.

– Нет проблем.

– И закройте ноутбук.

– О как! У меня в кармане мобильник, вам его показать?

– Да, если не трудно… Благодарю. Выключите его. – Она дождалась, пока отец выполнит требование, пустила сигаретный дым к потолку и твердо закончила: – А теперь отключите всю регистрирующую аппаратуру в этом помещении. – Небрежно обвела рукой пространство.

После чего опустила свои странные очки на глаза, хотя свет в кабинете, мягко говоря, не назовешь ярким.

– У вас паранойя, мэм, – ровным голосом сказал отец.

– Вы хотите меня уверить, что вон там и там – не видеокамеры, а муляжи? – Гостья дважды показала пальцем. Мне у экрана показалось – на меня. – А вот тут у нас под носом разве не микрофон?

– Даже комментировать не буду.

Она со вздохом воткнула сигарету в пепельницу и достала из сумочки коробку размером с сигаретную пачку.

– Это генератор электромагнитного импульса. Большой мощности. Если его активизировать, вся электроника в этой части дома выйдет из строя.

«Не верь ей!» – хочу крикнуть я. Она блефует, она ни за что не включит свою бомбу, иначе ее «очки» тоже выйдут из строя!.. Отец встает:

– Мадам Рихтер, будет лучше, если вы уйдете. Я в восторге от визита такой важной особы, но угрожать мне не позволено даже супруге уважаемого Носорога.

«Мадам…» Надеюсь, такое обращение оскорбило леди.

– Сядьте, Макс, – брезгливо сказала она. Опять по-русски, чтоб весомей было. – Разве это угрозы? Угрозы – это если бы к вам явился, ну, к примеру… Живчик. Помните Живчика, надеюсь? Явился бы и начал искать здесь некоего Пинк Флойда. Потому что вдруг выяснилось бы, что некий Антисемит, их общий и хороший друг, сдал всех с потрохами. А лучше если бы Живчик с порога спросил: где мочалка, Макс? Где мыло? А потом направился в полицию. Или, еще верней, в комендатуру.

Отец сел и ответил тусклым голосом:

– Если вам нужна хорошая работа, зачем этот шантаж? И при чем здесь комендатура?

– Мне рассказывали, что вы упрямец, но я не предполагала, что до такой степени. – Она перешла на английский. – Итак, ваше решение?

– Разговоры я фиксирую только в интересах дела. Но если клиент категорически возражает…

Отключил! И камеру, и звук!

Делать нечего: скатываюсь на первый этаж, в спешке собираю на кухне поднос – бутылку минералки, два пива из холодильника, два высоких стакана.

«Ухо» кладу на дно стеклянной вазочки и сверху насыпаю крекеры, типа к пиву. Стеклянная посуда лучше керамической, вызывает больше доверия, потому что прозрачная. А «ухо» совсем крошечное. Умеет работать в двух режимах: как клиент, управляемый базовой станцией (Wi-Fi у меня по всему дому), или как диктофон, записывающий звук автономно. Я оставляю автономный режим, чтобы подозрительная мадам со своими «очками» не засекла обмен сигналами.

Несу весь этот натюрморт в кабинет.

Когда открываю дверь, успеваю услышать: «…Я пришла к вам как мать». – «А уважаемый Носорог в курсе этого визита?..» Оба они, обнаружив непрошеного зрителя, молча созерцают меня, и тогда я изображаю гостеприимного простачка:

– Только-только из холодильника… Папа? Мэм?..

– Ставь, – кивает он на стол.

– Мамино воспитание? – усмехается она.

Я скольжу к столу, согнувшись, как заправский стюард. Мэм воротит нос, но мне на нее плевать, я здесь по другому поводу. Освобождая поднос, рассматриваю «импульсную бомбу» в пачке сигарет и четко вижу, что внутри – ничего похожего ни на аккумулятор, ни на катушку. Обманка это, блеф. Дамочка, наверное, любит играть в покер.

Ну и ладно. Моя импровизированная шпионская операция прошла гладко, прослушка восстановлена. Скоро все узнаю.

Я называю Макса папой, хотя формально он мне отчим. Мой биологический отец вовсе не он, а кто – мама на этот счет не распространяется. Хранит молчание, как пишут в романах. Говорит, чтоб я не забивал себе башку всякой дурью, потому что мы этого человека больше не увидим, бросил он нас, подлец, и накрылся медным тазом. Во всяком случае, в Хармонте его нет, не было и быть не может. Так она говорит. Вот и получается, что я, Петр Максимович Панов, не знаю даже, русский я по крови или метис какой.

На мой прямой вопрос насчет национальности мама однажды рассердилась: мол, ты землянин, дружочек! Живя под боком у пришельцев, быть человеком – уже хорошо. Она права.

Скорее всего с моим биологическим отцом связана какая-нибудь унылая банальщина. Разгадки эти меня давно уже не волнуют. Что касается Макса, то он не просто заменил мне отца, а стал им. Честно сказать, другого мне не надо, и фамилия «Панов» устраивает меня чуть более чем полностью.

Мы даже похожи внешне, нас часто принимают за родных. Оба приземистые, широкие в кости, только папа – натуральный шкаф, крепкий и сильный, а я – так, прикроватная тумбочка. Правда, и моя низкорослость обманчива, как и моя всегдашняя обаятельная улыбка. Если дам в торец, кто-то будет лечиться. Иногда, увы, такое приходится проделывать, чтоб поддержать репутацию.

Согласно семейным преданиям, отец Макса сорок лет назад работал в хармонтском Институте внеземных культур, представлял здесь русскую науку, и звали его Кириллом. Кирилл Панов. Зона убила этого человека, он стал чуть ли не первой жертвой аномалии, которую потом назвали «серебряной паутиной». Судя по отзывам современников, талантливый был мужик, во всяком случае, у нас в семье принято гордиться таким предком. И осталась после него молодая жена, сотрудница советского консульства в Хармонте. Потеряв мужа, она вернулась на родину, в СССР, где вскоре и родила сына – Максима Кирилловича. Замуж больше не вышла, храня верность мужу, а когда СССР развалился, когда родная Украина достала ее до печенок, навсегда перебралась в Хармонт – поближе к могиле мужа, чтобы в свой срок лечь рядом… Не подошел пока ей срок, моей любимой бабушке, благополучно живет она через несколько домов от нас.

Что касается подросшего Максима, то никоим образом славный его отец не стал для него примером. По молодости сталкерствовал он в чернобыльской Зоне, а потом, наигравшись, эмигрировал сюда, вслед за своей матерью. Остепенившись, взял в жены соплеменницу, женщину с маленьким ребенком (со мною, собственно). Мама моя – она тоже из эмигрантов. Оба они прибыли в последнюю волну эмиграции, то есть еще до всех этих дел с военными переворотами и полным закрытием Хармонта. Но познакомились уже здесь, когда мне было три года.

Своих детей бывший сталкер Макс намеренно не заводит, не хочет плодить уродов. Феномена «детей сталкеров» никто пока не отменял…

Такова наша история, если кратенько.

Любопытно, что среди эмигрантов – большинство тех, кто в своих странах тоже жили возле Зоны. Искатели лучшей жизни то ли неосознанно, то ли сознательно меняют один Периметр на другой. Феномен.

Папе Максу, прямо скажем, повезло, устроился он получше многих. Несколько лет отпахал простым оперативником в бюро «Маршал», а теперь – своя фирма, пусть и крохотная. Чтобы чужаку получить лицензию – это надо из кожи вон вывернуться. Без знакомств в контрразведке или среди военных тут шиш чего добьешься, но такие связи чреваты встречными просьбами, так что приходится по ниточке ходить. Любой, даже самый невинный бизнес в Хармонте отличается своеобразием, а уж частный сыщик – это, ребята, цирковой канатоходец без страховки.

Чем старше я становлюсь, тем больше беспокоюсь за папу.

Пока они там в кабинете толкуют, я времени не теряю. Лезу в Сеть. Прежде всего – Носорог. Что за чудище такое завелось в наших саваннах?

Оказалось – тяжеловес в мире местной фауны. Ганс Рихтер, гангстер и меценат, ценитель прекрасного, главарь крупной столичной банды, известный своей жестокостью и скрытностью. Инфы на него крайне мало, фоток нет, сплошные слухи. Например, такой: через банду Носорога идет практически весь нелегальный поток алмазов и золота в эту часть континента, и в настоящий момент он с хрустом дотаптывает незадачливых конкурентов. Мало того, опять же по слухам, он близок к тому, чтобы подмять под себя всю контрабанду в стране, целиком, не только алмазы с золотом… Касательно скрытности. Отсутствие фоток в Сети отнюдь не случайно, этот персонаж не терпит публичности. Мало кто его видел, да и слышал о нем тоже мало кто. Я вот до сего момента не слышал. Где живет, неизвестно, вместо биографии – прочерк. Не человек, а отзвук.

Ну и что понадобилось супруге Носорога в нашем захолустье?

Не нравится мне, как эта стерва прижала папу. Причем дважды. Сначала – упомянув с порога, как бы невзначай, про какую-то миссис де Лосано. Папа явно напрягся, услышав эту фамилию. А уж потом – Живчик, Пинк Флойд, Антисемит, непонятные мочалки с мылом…

Поиск по Живчику, Пинк Флойду и Антисемиту, понятное дело, ничего вразумительного не дал, кроме, разве что, кучи ссылок на песни известной группы. Нет, ясно, что это чьи-то кликухи, но чьи? Сталкерские, надо думать. Оно, конечно, папа был когда-то сталкером, но только в прошлой, в русской жизни! Здесь-то он добропорядочный и законопослушный гражданин.

Поиск по «Де Лосано» более продуктивен. Выясняется, во-первых, что упомянутая дама – кузина одного из заместителей коменданта. Во-вторых, четыре года назад случилась с ее семейством одна история. Мне тогда было всего одиннадцать, вот и пропустил. А дело получилось шумным. У миссис де Лосано пропал сын – член клана «За Чистый Город», активист по кличке Зиг Хайль. Антимутантское движение в то время не набрало еще нынешней силы, организации типа «Новый Ирод» и «За Чистый Город» были немногочисленными компаниями, состоящими из молодых оболтусов и маргиналов. Но появилась откуда ни возьмись версия, будто этого Зиг Хайля похитили аномалы. Поползли слухи о существовании якобы тайного сообщества «детей сталкеров». Бред, короче. Тем не менее страсти разгорелись нешуточные. И, похоже, именно тогда пошла первая волна гонений на «детей сталкеров». С поддержкой СМИ, с разными акциями. Народ-то роптал и до того, но с опаской. Как вдруг все эти обывательские фобии выплеснулись на улицы, причем при явном попустительстве военной администрации. Правда, до настоящих беспорядков все-таки не дошло… А через три дня сынок этот пропавший, младший де Лосано, внезапно объявился сам – возле собственного дома, живой и невредимый. Ничего не помнил – как, где, что. Репортеры разнюхали, что парень был в Зоне, откуда, видать, и вернулся таким дефектным. Или его кто-то по-тихому там разыскал и вернул мамочке.

Про участие Макса Панова в той истории – ни слова. Какова была папина роль, чем он «помог», как изволила выразиться мадам Рихтер? Ответ вообще-то напрашивается, если вспомнить, чем папа зарабатывал по молодости на жизнь…

Спрошу у него при случае. Даже интересно, что он мне соврет.

Поиск по словам «мочалка» и «мыло» дает ссылку на артефакты Зоны. Честно говоря, что-то подобное я и ожидал. Не ожидал только, в связи с какой аномалией эти артефакты будут упомянуты. С «душевой». С той самой, братцы, с той самой…

«Душевая» – это легенда, каких сотни накручено вокруг нашей Зоны. Якобы существует за «колючкой» место, откуда можно попасть в остальные пять Зон на планете Земля. Хочешь – в чернобыльскую, хочешь – в корейскую. Или, скажем, в сибирскую, в монгольскую, в американскую. Сходил – и вернулся назад. Этакие дыры в пространстве. Известно также, что без специальных артефактов через портал не пройти, и «мочалка» с «мылом» как раз из числа таких штуковин.

Если стерва имела в виду именно эти артефакты, спрашивается, каким боком здесь папа Макс?

Мне вдруг становится страшно за него.

Когда беседа в кабинете закончилась, и папа сдал клиентку с рук на руки водителю-боксеру, я спускаюсь к нему:

– Интересное дело?

– «Интересное», – фыркает он. – Еще скажи «перспективное»… Это все литература, Петушок. Интерес у нас всегда один – чем толще пачка хрустящих, тем интереснее.

Изображает бодрячка, но я-то вижу – увял мой папа. Дело ему явно не нравится, и отказаться не может. Зачем-то добавляет:

– Не связывайся с богатыми, малыш. Душу вынут, а чтобы вернуть, тебя же платить заставят.

Все, больше не до разговоров: он торопится уходить. Быстро собирается. Курсирует между кабинетом и кухней, и нет пока никакой возможности унести вазу с «ухом». Пристегивает к поясу «пожарную» сумочку, как он ее называет, укладывает под пиджак шокер. Проверяет наличие пропуска, позволяющего колесить по городу после наступления комендантского часа. Он уже почти ушел, но тут со смены возвращается мама.

Смена у воспитателей в «Детском саду» – двенадцать часов, с восьми до восьми. На трудовое законодательство, понятное дело, в Институте давно положили огромный болт, но двенадцать часов подряд вытирать сопли маленьким аномалам – это, скажу я вам, каторга. Мама не приходит домой, а приползает, выжатая до костей. Напарница ее Каролин, мать Крюка, вообще, как вернется, целый час сидит, ни на что не реагирует… Короче, в обычный день папа отвел бы маму на веранду, усадил перед телевизором и ничего не позволил бы ей делать. Но не сегодня.

Обнял ее, поцеловал.

– Не жди, – говорит, – малышка, приду, наверное, к утру.

«Малышка» на полголовы выше мужа. А он шире ее раза в два. Смешно – со стороны.

Она целует его в ответ, и это вовсе не дежурный поцелуй… За что я благодарен своим родителям, это за то, что они сохранили нежность друг к другу, хоть и столько лет вместе. Их отношения, вся атмосфера в семье – лучшее, что есть в моей жизни. А то насмотрелся я на некоторых своих дружков, для которых самое страшное наказание – возвращаться вечером домой.

– Что-то случилось? – тревожится мама.

– Ничего. Клиент нетерпеливый, роет землю рогом.

– Береги себя.

Папа, махнув рукой нам обоим, исчезает за дверью. Не скоро я теперь его увижу…

Роет землю рогом, думаю я. Представляю себе, как жена Носорога, красноглазая, поросшая шерстью, встав на четвереньки у нашего крыльца, упирает рог в газон и выворачивает изрядный ком. Я смеюсь. Вроде бы книжка была – «Трудно рыть рогом»… как-то так. Или не так? Не помню.

Я изымаю запись разговора из папиного кабинета, лечу к себе в берлогу, а мама, упав на стул, измученно посылает мне вслед: «Ужин попозже, хорошо?», и я оборачиваюсь: «Да я уже поел, мамуля, не заморачивайся…»

Дочь сбежала от родителей.

Банальность, казалось бы! Заурядное, рядовое событие… если бы папаша этой девицы не был крупнейшим на Северо-Западе гангстером.

Вот с такой заботой мадам Рихтер и заявилась к Максу Панову. «Я пришла к вам как мать». Почему ко мне, спросил у нее детектив. Потому что у вас репутация, ответила она. Семья де Лосано до сих пор вас помнит и, кстати, страшно вам благодарна, чем вы совершенно зря не пользуетесь. Вы единственный на весь Хармонт оперативник, который по совместительству еще и опытнейший сталкер. Я давно уже не сталкер, возразил он, все это в прошлом. Невозможно перестать быть сталкером, сказала она, это как клеймо. Или, если угодно, как умение кататься на велосипеде – раз научившись, уже не разучишься. И в Зону вы до сих пор ходите, правильно? Пусть и почти легально – по заданиям людей, которых можно назвать поименно…

Дочь Носорога звали Натали. Возраст – 16 лет. Рассудочная девушка, где-то даже холодноватая, так мать охарактеризовала беглянку. (Впрочем, и сама миссис Рихтер не очень-то проявляла чувства, никак не походила она на встревоженную мать.) Зачем девушке было сбегать из дому, причем не туда, где кайф и музыка, а в закрытый от мира и весьма опасный Хармонт? Очень просто – она желает попасть в Зону. («Вовсе это не просто», – обронил папа. «Она чрезвычайно настойчива и привыкла добиваться всего, чего хочет», – был ответ.) Оказывается, у девушки с детства была мечта – посмотреть, что за «колючкой». Не только пацаны сталкерской дурью страдают, но и рафинированные юные леди.

Господин Рихтер, как вы понимаете, не обратился ни в полицию, ни в какие другие официальные структуры. Чтобы вернуть ребенка, он задействовал исключительно своих людей и целиком на них полагается, но миссис Рихтер такой расклад не устраивает. На кону – дочь, а проблема слишком специфичная и срочная, чтобы можно было обойтись без настоящего профи. Вот что привело ее на порог нашего дома. Но есть нюанс…

– Вы должны меня понять правильно, Макс. Если я решила действовать самостоятельно, это не значит, что я пойду наперекор воле супруга.

Что в переводе на английский означает: не жди помощи, мистер профи, если вляпаешься. Даже я это понял. А папа смотрел дальше, ухватив самую суть.

– Я бесконечно уважаю как вашего супруга, так и его нежелание выставлять белье напоказ, – сказал он клиентке. – Поэтому, если кому-то в случае благополучного исхода придет в голову избавиться от маленького скромного сыщика, боюсь, огласка получится скандального масштаба. Я позабочусь об этом, прежде чем хоть что-то предприму. Исключительно из величайшего уважения.

– Нужно ему ваше уважение, как негру волынка, – брезгливо сказала гостья. – Никто вас не тронет, что за паранойя? Вы сначала добейтесь этого вашего благополучного исхода.

– Паранойя или нет, но уважительное отношение еще никому не мешало. Уверен, мы поняли друг друга.

– Могу ли я вам доверять? – спросила тогда она…

Про доверие она вспоминала не раз. Потому что, как оказалось, обстоятельства дела были не так обыденны, как поначалу казалось. Натали исчезла из дома не одна, а в компании. И с кем? С ближайшим помощником Носорога по прозвищу Лопата. Доверенный, многократно проверенный человек, практически консильери, самый доверенный советник – и на тебе! Мало того что совратил дочь босса, еще и утащил с собой, пообещав, вероятно, исполнение давней ее мечты, то есть прогулку по Зоне. Как бы иначе шестнадцатилетняя девчонка проникла в изолированный город, как преодолела кордоны? Только при помощи любовника, по-другому никак.

А может, это любовь, предположил Макс, может, у них все серьезно? Я вас умоляю, делано вздохнула заказчица. Какая «любовь», если истинной целью Лопаты была вовсе не Натали, а некая уникальная вещица, хранившаяся у Носорога! Девочка ее украла у отца – по просьбе негодяя. С краденым артефактом они и сбежали… Почему в Хармонт, при чем тут Зона? Да при том, что украденная вещь – это артефакт, прозванный «Джеком-попрыгунчиком». Он же «бешеный Рубик» – кажется, так вы, Макс, поначалу величали это чудо?

Тут папа надолго замолчал. Стояла ватная тишина, я даже подумал – сбой в записи. Потом он спросил:

– Если целью Лопаты был артефакт, зачем уводить из семьи девушку?

– К сожалению, мерзавец знает, насколько Гансу дорога его дочь. Ганс с нее пылинки сдувал. Пока Натали с этим человеком, жестких мер не будет.

– Какова моя задача – спасти заложницу или найти артефакт?

– Девушка без украшений изрядно теряет в привлекательности, поэтому гонорар за нее будет в десять раз меньше, чем за украшенную «Джеком-попрыгунчиком». Вы согласны, что это украшение, каких в мире больше нет?

– Мое мнение стоит дешево.

– Хорошо, давайте в числах. Вы готовы назвать сумму, в которую оцениваете предстоящую работу?

Некоторое время они обсуждали денежные вопросы, а я лихорадочно шарил в сети. «Джек-попрыгунчик», «бешеный Рубик»… не то, не то, не то… Ссылок было полно, особенно на знаменитую песню Rolling Stones. Но применительно к Зоне… С изумлением я обнаружил, что артефакт с таким названием нигде не упоминается, нигде не проходит. Если верить Сети – нет такого артефакта! Долго еще после окончания записи я просматривал страницы – все мимо. Хотя принято считать, будто в Зонах не осталось ничего, что не нашло бы отражения в строгих теориях, безумных гипотезах или в фольклоре.

Нет, ну папа-то каков! Целая корзина секретов.

Разговор еще покрутился вокруг деталей побега (когда и как все открылось, откуда уверенность, что Натали с Лопатой уже в Хармонте, какие здешние контакты могут у них быть), потом миссис Рихтер показала, как они оба выглядят (фотки почему-то не оставила, унесла с собой), и в заключение передала папе приготовленную заранее банковскую карту (в качестве задатка) плюс кэш на расходы.

Он спросил на прощание, что делать, если они уже ушли в Зону? Тогда вам нужно за ними, буднично ответила заказчица. «Не хочу в вас разочаровываться, мое разочарование плохо кончается для людей…»

Знал бы я, что это дело в любом случае плохо кончится, – помчался бы в ночь спасать папу.

Но я спустился вниз, к маме, и стал расспрашивать ее о новостях из «Детского сада».

– Пьеро, зайди к нам, – останавливает меня охранник Жиль, выскочив из караульной комнаты.

– Что-то не в порядке? Вот пропуск…

Я уже положил свой мобильник в лоток под окошком, уже собираюсь миновать турникет.

– Да что пропуск… Ноутбук у меня не включается, – со смущением объясняет он.

Выгребаю из лотка свои вещи. Он вводит меня за бронированную дверь и показывает на комп, который вдруг закапризничал.

Жиль – это начальник караула. Подчиненный его сидит перед окошком и делает вид, что все контролирует, а на самом деле смотрит маленький телевизор, стоящий сбоку на столе. Включен местный канал. В городе тревожно: вчера были похищены семеро детей – все из семей бывших сталкеров. С какой целью? Выкупа не требовали. Репортер строил душераздирающие догадки, типа, число семь не случайно, не иначе кому-то понадобились жертвы для тайного кровавого ритуала. Ночью сожгли дом пастора методистской церкви, известного своими призывами к терпимости, а в особенности лозунгом «Дети сталкеров – тоже дети». Клан «Новый Ирод» развернул перед госсоветом бессрочный палаточный пикет с требованием убрать из города мутантов, на центральной площади митинговали несколько сотен человек. Тех, кто вчера уничтожил энергоподстанцию, разумеется, так и не нашли. Комендатура выражала несогласие с незаконными действиями экстремистов, но вместе с тем напоминала, что в стране демократия и каждый имеет право на мирный протест.

– Активизировались, сволочи, – комментирует Жиль. – Кто ж их всех на нас натравливает?

Пытаюсь включить его старенькую технику. Не запускается, идет постоянная перезагрузка. Жиль смотрит на это дело с тоской:

– Нести в ремонт…

– Без паники, – говорю.

Переворачиваю, открываю снизу крышку, отвинтив один болтик. Специальная крохотная отвертка у меня всегда с собой. Вытаскиваю планку оперативной памяти. Их две, я убираю одну, сгоревшую. Возвращаю крышку на место, включаю ноутбук… Работает.

– Вау! – Жиль в восторге.

– Подождите радоваться, – объясняю ему ситуацию. – Оперативки стало в два раза меньше, значит, производительность снизилась. «Тяжелые» игры, например, не пойдут. Мой совет, купите новую плату и замените.

– Лучше я позову мастера, – хлопает он меня по плечу.

Не люблю панибратства, однако терплю. Иметь в друзьях начальника караула – большое дело.

Второй охранник вдруг поднимает указательный палец: тихо! По телевизору – новость с пылу с жару. В отеле «Метрополь» в своем люксе найдена мертвой некая миссис Рихтер. (На экране роскошный номер, потом – крупно – кровища на ковре. Труп не показывают.) Дама была зарезана. Полиция скрывает подробности, однако, по неофициальным сведениям, характер ран и их количество заставляют думать, что жертву перед смертью пытали. Убийство предположительно произошло ранним утром. Живший в том же номере телохранитель с тяжелой черепно-мозговой травмой находится в коме. Если верить источнику в полиции, уже есть подозреваемый, личность которого пока держится в секрете.

Дальше идет информация про убитую и про ее супруга. Чрезвычайно достойное семейство, тратящее большие средства на благотворительность. Слушать это нет необходимости, и я убираюсь подобру-поздорову.

Мобильник мой они забыли изъять. И первое, что я делаю, – звоню папе.

Трубка у него по-прежнему выключена…

Он ведь не вернулся домой – как ушел вечером, так и пропал. Мама утром отправилась на смену, я через пару часов – следом за ней, но его еще не было. А теперь и мобильник в ауте.

Зря я поперся в Институт, мелькает у меня мысль. Заказ, переданный Сэндвичем, благополучно подождал бы, перебились бы они со своим заказом. Чем время терять, лучше бы отправился на поиски папы, вдруг ему нужна помощь?

Мелькнула мысль и растаяла.

Мама возилась с Пеппи Длинныйчулок, сооружала на ее голове что-то, что могло бы сойти за прическу. Получалось замысловато, но масштабно. Шерсть на плечах и ключицах мутантки была заплетена в короткие тонкие косички – тоже, видать, мамина работа.

– Будешь принцессой, – ворковала она. – Гордая и неприступная.

Девчонка пищала в ответ нечто совершенно неудобопонятное, однако здесь ее отлично понимали:

– Вздор, вздор! А если кто-то будет дразнить и смеяться, значит, просто завидует, так ему и скажи…

Мама была одета в местную униформу: мягкие мокасины, эластичные брюки, не стесняющие движений, пуловер, безрукавка. Такой у них в «Детском саду» дресс-код. Посмотрела на меня и подмигнула:

– Наша маленькая почему-то решила, что она некрасивая. Согласись, Питер, бо́льшую глупость трудно придумать.

Пеппи звали когда-то Джейн, и родители от нее отказались, едва обнаружили, что между пальцами на ногах их чада растут волосы. Это случилось, когда младенцу и года не было. Сейчас Пеппи было пять, и она уже превратилась в законченного зверька рыжей масти. Ребенок сталкера, что вы хотите. Правда, такие «образцы» обычно трансформируются только годам к десяти. В этом смысле она была необычна.

Еще она умела пролезать в любые дырки, в такие узкие, что это казалось волшебством.

На самом деле – никакого волшебства. У крыс, например, голова может уплощаться чуть не в два раза, сильно при этом удлиняясь. Вот и у Пеппи Длинныйчулок, чья костная система почти полностью состояла из суставов, не было сложностей с изменением своей формы. Даже череп у нее был суставным, в случае нужды вытягивался узеньким веретеном. Она, кстати, и была похожа на крысу: гладкий хвост, развитые ноги, вытянутое лицо, бритвенной остроты зубки…

Короче, Пеппи была пока единственным мутантом-зверем со способностями аномала, то есть представляла собой определенную научную ценность. Наверное, потому она вошла в число «образцов», которые мне заказали и чей генетический материал я подрядился передать Сэндвичу.

Обычно ведь такие мутанты обладают, условно говоря, чисто звериными способностями – феноменальным нюхом, слухом, зрением, некоторых отличает устрашающая физическая сила или прыгучесть. Не больше того. По человеческим меркам все это тоже сверхспособности, но, по сути, в них нет ничего загадочного.

Мутанты-аномалы – другое дело. Вот уж на ком Зона ставит настоящие эксперименты, вот кого боится простой недалекий Хармонт. Именно этих, вторых, называют уродами и нелюдью…

Феномен «детей сталкеров» проявился сразу с момента Посещения. Но если поначалу у смертников, ходивших в Зону, рождались такие вот сказочные Пеппи, безвредные существа, карикатурно похожие кто на крысу, кто на обезьянку, кто еще на какого-нибудь зверька, то с конца 80-х прошлого века ситуация изменилась. Стали появляться «дети сталкеров», выглядевшие нормальными человеческими детенышами. С одной существенной добавкой: они тоже изменялись и перерождались, но не наружно, а внутри. Вызревали у них такие свойства и умения, что волосы дыбом вставали. Пошло это все с чернобыльской Зоны и долгие годы ею ограничивалось. Там полтора десятилетия назад грянули первые погромы, направленные против мутантов и их семей. «Детей сталкеров» уничтожали, как бешеных собак, а заодно – их родителей. Папа мой застал тот ужас, насмотрелся.

В начале нового века первые аномалы появились и у нас.

Проблема в том, что мутация чаще всего проявляется не сразу. Насколько проще было бы, если б из утробы матери выходил готовенький маленький монстр! Да папа с мамой, может, собственноручно душили бы такое потомство – не выходя из родильной палаты! Так нет же – рождается младенец как младенец, трогательный и славный, папа с мамой изо всех сил надеются, что их минует скорбная доля, потому как бывают случаи, когда дитя от сталкера вырастает человеком (примерно один процент, шанс есть), но не позже чем через три-четыре года с ребенком мало-помалу начинаются жутковатые изменения, к шести-семи годам он явный продукт дьявольской селекции, а к десяти – уже не-человек. Эта картина одинакова как для мутантов-зверей, так и для аномалов. За три года родители успевают привязаться к своему ребенку и продолжают потом любить его, несмотря ни на что. А реально существующий шанс вытянуть-таки счастливый билет (один процент!) заставляет сталкеров рисковать. Как вольных, так и военных, из Службы инфильтрации. Сталкеры по определению рисковое племя.

Вот так и подрастает у нас несколько поколений «людей X»…

Когда мама закончила сооружать на голове своей мохнатой клиентки нечто из области архитектуры, прибежала Каролин.

– Марина, тебя группа ждет, – сообщила она.

– Еще пятнадцать минут!

– А они уже собрались. Все как один.

Каролин была одета точно так же, как моя мама, за исключением двух мелочей. Безрукавка стандартная, казенная – как у большинства женщин тут. А у мамы – вязаная, домашняя. Еще мама обязательно добавляла на шею шарфик, в разные дни недели разный (объяснила мне однажды, что дети любят взрослых, которые чем-то отличаются от других).

– Вздохнуть спокойно не дадут.

– Не терпится им, – развела Каролин руки.

Да, «маму Марину» здесь любили и ждали. Я ощутил привычную гордость. Не знаю, что испытывал Крюк, заглядывая сюда к собственной матери, парень он простой, да и у Каролин, положа руку на сердце, не такая харизма, но я знал точно: моя мама – педагог от Бога.

– Шерхану и Дракуле пора в туалет, – сказала она Каролин. – Хорошо бы проконтролировать.

Та браво вскинула сжатый кулак к виску:

– Есть, моя дорогая!

Они разлетелись по делам. Я остался с Пеппи.

– А давай я тебя расчешу, – предложил ей.

Пусть ножницы оказались под запретом, но расчесать мутанта – это ведь обычное и совсем не подозрительное занятие, не так ли? Что-то коротко пискнув, большая пушистая человеко-крыска вспрыгнула на столик и встала на четвереньки, подставив мне спину.

Через четверть часа я вернул расческу, полную застрявших шерстинок, в нагрудный карман рубашки. Там заготовлен был раскрытый пластиковый пакетик, в который мой незамысловатый инструмент благополучно и попал.

Глаза здесь повсюду, Эйнштейн не преувеличивал. Но я был уверен: кто бы в этот момент за мной ни наблюдал, ничего плохого не заподозрил.

Сердце «Детского сада» – огромный, ярко оформленный зал, раскрашенный под радугу. Зал разделен на сектора и отсеки прозрачными перегородками, причем каждый такой закуток – своего цвета. А каждый цвет отвечает за что-то свое (в желтых отсеках, например, исследуют творческие возможности мутантов). Есть сектор активности, сектор позитива, сектора релаксации и фильтрации – и что там еще.

На полу – амортизирующий пластик, поглощающий звуки. Ни окон, ни ламп, дневной свет имитирован, освещение идет от стен. Много игрушек: наборы игр, конструкторы, кубики Рубика, шнуровочные тренажеры. Воздушные шарики – на разной высоте. Мягких игрушек нет совсем, они с мутантами не работают. Нет также и растений.

Искусственный мир – для искусственных существ.

Маму я нашел в арт-лаборатории.

…Все-таки она у меня молодец. Чтобы попасть в Институт на любую должность выше уборщика, нужно пройти серьезный отбор. Правда, у мамы уже была подготовка – образование университетское, и на родине она успела поработать педагогом. Но без лицензии трудно. Так что начинала она в «Детском саду» няней при секторе фильтрации – смотреть за тем, чтобы детки ничего себе не повредили. Занять место няни, кстати, ей помог Эйнштейн, уж не знаю, за какие такие заслуги… но эту тему я привычно закрою.

Потом ее стали допускать в жилой сектор к малышне, где ответственность куда серьезней…

Теперь-то мелких, считай, и нет, подросли мутантики. В последние годы если военные и притаскивают в «Детский сад» интересный «образец», то уже на той стадии, когда мутация у него проявилась в явном виде. Самый юный «образец» в местном зоопарке – пятилетняя Пеппи, сомневающаяся в своей красоте… Я всех их помню малютками. Как они дружно сидели на горшках, не разделенные еще на зверей и аномалов, а мама рассказывала им что-нибудь интересное… Время горшков давно кончилось. Увы, те из малышей, кому суждено было озвереть, постепенно отказались от человеческого туалета, что от горшка, что от унитаза. Для них есть специальное помещение с песочком и газонами, громко именуемое уборной, в которых мутанты-звери, называя вещи своими именами, гадят. Причем к пользованию этой «уборной» их тоже надо приучать, чем мама с Каролин вынуждены заниматься.

Что было дальше? Дети к моей маме тянулись, в ее смены эффективность занятий с аномалами стабильно возрастала. А для военных самое ценное что? Чтобы паранормальные способности «образцов» побыстрее выходили на практический уровень, когда становится возможным их боевое применение. Тут ведь не уродов для фрик-шоу готовили, тут ковали новое оружие. Потому-то местные неписаные законы отличались от законов остальной страны, и главный закон такой: «Если умеешь – делай».

Мама умела. В отличие от ученых и врачей, для которых дети – расходный материал, для мамы все они – такие же люди. Мама им не врет. Всем от детей что-то надо, а ей – сделать им хорошо. Например, в рекреации они носятся как чумные, сталкиваются, падают. Можно формально помазать царапину йодом и заклеить пластырем, а можно подуть на ранку и сказать: «У кошки боли, у собаки боли, у такого-то заживи…» Англосаксы от этого русского заговора впадают в радостное возбуждение, и уж тем более он нравится будущим звероидам. Или, скажем, сломалась любимая игрушка – можно погоревать над ней вместе с ребенком, а то даже принести скотч (паяльник, клей) и попытаться исправить. Личное отношение к каждому конкретному ребенку – это то новое, что принесла «мама Марина» в детский корпус… А сколько песенок она знает! Не стесняется играть на детских инструментах: ксилофоне, барабане, бубне. Музыка, звуковые эффекты много значат для таких странных детей. Дудки, губные гармошки, даже волынка появились в рекреации именно благодаря «маме Марине».

В итоге ее компетентность и профессионализм были достойно оценены. Так и стала она работать с «детьми сталкеров» в качестве педагога-психолога…

Так вот, арт-лаборатория. Желтый сектор, один из боксов.

– Всем привет, – помахал я рукой, входя за перегородку. – Как успехи?

Ученики дружно подняли головы. Это мама их называла учениками, остальные пользовались стандартными обозначениями вроде «образец 18 Бабочка» или «образец 25 Скарабей». Их было пятеро. Трое старших (восьмилетки) вольно расположились на полу перед рамами с натянутой тканью. Четвертый сидел за столом и увлеченно разрисовывал карандашом листы бумаги – этот был новенький, появившийся в «Детском саду» только вчера. Пятая была еще маленькой, пяти лет от роду, она что-то вырезала из бумаги, а мама, подсев к ней рядом, показывала, как это правильно делается.

– У меня новые очки, – похвасталась Бабочка. – Смотри, как крылышки.

Она была «девочкой в очках». У мутантов безупречное зрение, и вообще они во всех отношениях абсолютно здоровы, но этой нравились необычные формы оправ.

– А Навозник сегодня испортил кашу, – меланхолично изрек Барсук. – У всех была обычная, а он себе сделал со вкусом какао.

– Не испортил, а улучшил, – возразил мальчик, официально именуемый Скарабеем. Навозником его дразнили. Он смотрел в пол, сосредоточенно цепляя пальцем паркетину. – Не люблю порридж. Какао люблю. Структурно ничего не менял, только функционально.

Скарабей-Навозник был ребенок-сорбент, собирающий на себя всякую дрянь. Вечно грязный, пыльный, зато к чему ни прикасался, после него оставалась идеально чистая полоса (если очень хотел, то и пространство). Даже без единого микроба, проверяли. Но преобразовывать химический состав веществ по заказу у него пока получалось только по капризу. Вот как в случае с порриджем. А если б получалось по заказу – давно бы увезли военные, и что с ним было бы дальше, никто не знает.

Бабочка взяла флакончик с раствором и выдула в мою сторону большой мыльный пузырь. Размером с грейпфрут. Публика оживилась, погнала радужный шар ко мне, дуя снизу и не давая пузырю опуститься, и вот он передо мной, отражает мою искривленную рожу. Я взял подарок в руки. Невесомая пленка не лопалась, была податливой, но крепкой. На пол с него капало, руки у меня стали мокрыми… Хитрость в том, что, кроме мыла, в пузыре содержались какие-то поверхностно-активные вещества, позволяющие Бабочке управлять поверхностным натяжением.

– Ну, хватит, – строго произнесла мама. – Не отвлекайтесь.

Я закатил мыльный пузырь на полку стеллажа и обтер руки об штаны. Он вскоре распадется, но не держать же его при себе?

– Ты по делу или просто так? – спросила меня мама.

– Хочу посмотреть хот-степ.

– Хот-степ назначен на одиннадцать.

– Я подожду? Посижу тут с вами?

– Только тихонько…

Прошел к дальнему столу. Интерес ко мне больше не проявляли, я был своим. Я – привычный атрибут в этой школе магов.

А это была именно школа, не случайно мама называла мутантов учениками. Изучали их и препарировали в других секторах. Здесь – аккуратно пробуждали дремлющие умения и делали все, чтобы «образцы» научились контролировать эти умения. Работа тонкая и временами опасная. Есть, например, «инфразвуковики», с ними бы я поостерегся сидеть в одном помещении. С просто «звуковиками» или «электромагнетиками» не такой напряг, но тоже, если честно, экстрим.

Сейчас мама работала с «химиками». То есть с аномалами, способными в той или иной форме манипулировать окружающим миром на молекулярном уровне. Таких в настоящий момент было трое.

Во-первых, Бабочка. Совершенно нормальная девчонка. Дети-мутанты почти все с какими-то комплексами и неврозами, то-то мама с ними возится, а эта без комплексов. С длинными жиденькими волосами, которые каждый день по-новому заплетает, придумывает какие-то колоски, косички. Встает на час раньше, чтобы успеть заплести. А еще любит фантазировать, вечно «вспоминает» о том, чего не было. Как якобы в детстве она с сачком по полю бегала… Ладно, это все не по делу. Вот мыльные пленки она выдувает броневой крепости, из пушки не пробьешь, – это да.

Скарабей. Неопрятный, помятый, замурзанный. Одного взгляда на него достаточно, чтобы пропал аппетит. Все время чего-то ковыряет, расколупывает, отцарапывает – трещинки, корешки от книг, этикетки на спичках, – везде, куда ноготь влезет. Портит одежду себе и другим, грызет карандаши и ластики, расплетает шнурки, снимая с них железные наконечники. Особую ярость (даже у моей мамы) вызывала его манера закручивать уголки у тетрадей. Сплошное недоразумение… И вместе тем – натуральная химическая фабрика. По слухам, высоколобые пытались его травить всякими ядами, но без толку…

И в-третьих, Барсук – мальчик-дезактиватор с феноменальной ксенобиотической устойчивостью, обладатель нечеловеческой печени. Такой печени, что позволяла ему запросто пожирать радиоактивные отходы, оставляя после себя слизь, которая почти не фонила. Шутили, что после ядерной войны в Хармонте останутся тараканы и Барсук. На голове у него выделяется ярко-белая прядка – как полоска у настоящего барсука…

Эти трое сосредоточенно колдовали над импровизированными мольбертами. Ну как – мольберты? На деревянных рамах на гвоздиках натянута белая ткань. И на каждой расплывается большое коричнево-бурое пятно почти правильной овальной формы. Такой своеобразный батик. Пятна на ткани возникли оттого, что мама вылила в центр каждой рамы ложку анилиновой краски. А краска эта была составная, мама слила вместе штук пять каких-то других красок. Какие цвета входят в смесь – неведомо. И вот детки занимались тем, что пытались разложить смесь на составные части, найти исходные цвета.

Я не раз видел, как они корпят над этой задачкой. Дышат на пятно, слюнят, трут его пальцами, гипнотизируют взглядом. Ни у кого из группы до сих пор не получалось. Смысл игры был в том, чтобы научиться «видеть» металлы и управляться с их солями. Все пигменты связаны с тем или иным металлом, так что краски здесь возникли не случайно.

На моем столе был полный набор ученика. Я взял лист бумаги, ляпнул красок из нескольких пластиковых баночек. Потом согнул пополам. Получил яркую симметричную картинку, похожую на бабочку. Или на пятно Роршаха – которое из психиатрического теста. Свернул лист и перебросил его девочке Бабочке. Она хихикнула и прошептала «Спасибо».

– Панов, веди себя прилично! – рявкнула мама.

– А я правильно делаю? – подал голос четвертый из аномалов.

Звали его Светлячок, и был он на сегодня главной достопримечательностью. Потому что новенький, а еще потому, что его приводили родители. Вечером его должны были забрать домой, что вызывало бешеную зависть у других детей, которые были, по сути, приютскими.

– Извини, Бо, – сказала мама своей маленькой подопечной, привстала и посмотрела на стол Светлячка. – Сколько уже нарисовал?

– Десять.

– Не останавливайся, у тебя еще минут двадцать есть.

– Я рисую в аксонометрии, – тревожно сообщил Светлячок. – Это можно?

– Конечно. Как умеешь, так и будет правильно.

Он пока не участвовал в занятиях, проходил тесты. Сейчас «мама Марина» дала ему двадцать пять листов бумаги, на каждом из которых был нарисован какой-то графический элемент из самых простых. Где обычный прямой отрезок, где волнистая линия, где две параллельные, ну и всякие другие – квадрат, круг, «галочка», «рогатина». Надо было дорисовать к ним что хочешь и так, чтоб на каждом листе получилась картинка. Похоже, Светлячок воспринял тест как экзамен и очень волновался… Он вообще производил впечатление какого-то потерянного. Субтильный, маленький, ручки-ножки тоненькие. Из тех детей, у которых мало что получается, они ничего не умеют, но изо всех сил стараются. Когда он вчера впервые здесь появился, ясно стало – очередной сложный ребенок. Вел себя пассивно, ничего сам не говорил, на вопросы отвечал односложно. Сел в уголке, а когда остальные дети до него докопались – начал тихо плакать и… мерцать.

Натурально – мерцал. Ну, то есть светился и гаснул. И лицо, и шея, и под майкой. Похоже на лампу дневного света с неисправным стартером. Пацаненок обладал свойством хемилюминесценции, так что не зря ему такую маркировку дали – Светлячок. Люминесценция сама по себе – вещь эффектная, но для вояк бесполезная, вот спецам из «Детского сада» и предстояло выяснить, на что еще этот «образец» способен.

– …Когда режешь бумагу по контуру, особенно по кривому, карандашная линия всегда должна быть с внутренней стороны ножниц, – рассказывала мама малышке Бо. – С внутренней стороны, то есть со стороны ладони…

Она терпеливо показывала, вставив в ножницы свои пальцы вместе с детскими; у малышовых ножниц большие отверстия. Пальцы у маленькой мутантки сгибались как угодно, только не как надо, ей с огромными усилиями удавалось приспособиться. Девочка злилась. Полное ее имя – Боа, и она гуттаперчевый ребенок – с гибкими костями, которые могут гнуться и плющиться. Она такая была в единственном экземпляре, не подходила по классификации ни к одной из существующих групп аномалов и к «химикам» попала просто потому, что класс спокойный…

Тут мой мобильник и зазвонил, нарушив идиллию.

Я выскочил в соседний бокс – такое же помещение с прозрачными стенами.

– Babooshka? – изменив голос, сказал я в трубку. Нарочито по-англицки. Это заимствованное из русского языка слово – с ударением на «У» – очень уж смешно звучало.

– Петя, оставь, – ответила бабушка ровно, без эмоций, и я понял – что-то случилось. «Петя». Не помню, когда она меня так называла. Всегда – Петр Максимыч, только так, даже во младенчестве.

– До Марины не могу дозвониться, – объяснила она. – Поэтому – тебе.

– Мама на работе, без мобильника. Через пятнадцать минут вообще пойдет в Зону…

– Ты в Институте? Очень кстати.

До сих пор тревога сидела во мне смирно и кротко, изредка приподнимая голову и посматривая по сторонам, но теперь этот зверь потянулся, встал и выполз из конуры.

– Ей что-то передать, бабуля?

– Как только сможет, пусть свяжется с мистером Бодро. Он, разумеется, уже в курсе, пытается что-нибудь выяснить и сделать.

Мистер Бодро – это папин криминальный адвокат. Фактически партнер по бизнесу.

– Зачем с ним связываться?

– Ты, Петя, только не пугайся, ничего страшного. У меня в доме был обыск. Соседи сказали, в вашем доме тоже, но я пока туда не ходила.

– Я не пугаюсь. Кто обыскивал, копы или жабы?

– Полиция.

– Полиция – это хорошо… Уже ушли?

– А как бы иначе я тебе позвонила?

– В связи с чем обыск, объяснили?

– Папу арестовали. По подозрению в убийстве. Каком-таком убийстве, не соизволили просветить. Это ошибка, разумеется, и мистер Бодро скоро все выяснит. Правда, к папе его пока не допускают. Может, маме легче будет прорваться…

Бабуля не понимала, зато понимал я. Визит госпожи Рихтер к нам домой, труп этой дамы в отеле «Метрополь» и папин арест выстраивались в прямую логическую цепь. Только что здесь было ошибкой, а что провокацией – большой вопрос. И еще насчет мамы… Куда и зачем ей прорываться? Саму бы не арестовали за соучастие. Бабуля столько лет прожила в Хармонте и до сих пор не раскусила эту подлую дыру, в которой нет ни закона, ни правды.

– Папа тебе звонил? – спросил я на авось. – А то у него с раннего утра телефон выключен.

– Он ко мне приходил ночью. Не хотел меня будить, но я проснулась. Что-то искал, забрал с собой…

– Давай не по телефону.

– Коробочку какую-то, – закончила она по инерции. – Почему не по телефону? Ах, вот ты о чем… А нам нечего скрывать, пусть подслушивают! – вдруг разгневалась она. – Мы законопослушные люди!

Безумная мысль на мгновение захватила мое сознание: вот бы «увидеть» сигнальную линию, связавшую нас с бабушкой! Вот бы точно узнать – не присосался ли кто к нашему разговору… Нет, не в моих силах. Это ж радиотелефон. Да и с проводным телефоном – как проследить? Если б АТС была в этом же здании…

– А еще ко мне в гости забегал твой друг. Я отправила его к тебе, он только что от меня ушел.

– Какой друг?

– Ну, этот… любитель бекона. Ты меня понял?

Она говорила о Крюке. Крюк, сын своей патриархальной мамы, видел главное назначение мужчины в том, чтобы тот «приносил бекон на стол», о чем часто и жарко говорил, едва разговор заходил за жизнь. «Приносить бекон на стол» всего лишь означает хорошо содержать и обеспечивать семью… Молодец, бабуля! Скрывать нам, конечно, от посторонних ушей нечего, но имена друзей им знать не обязательно.

– Я послала с ним записку от папы, – добавила она.

– Записку?

– Перед тем, как ночью уйти, папа тебе что-то написал. Подчеркнул, что именно тебе. Сказал, на тот случай, если что-то случится. Вот и случилось.

– Ты прочитала?

– Разумеется, нет, – величественно оскорбилась бабушка. – Ешь свой бекон в одиночку.

– А мой друг? Он ведь любопытный.

– Записка лежит в заклеенном конверте. Я расписалась на клапане, проверь перед тем, как вскроешь.

– Я тебе перезвоню, – пообещал я, прежде чем отключиться.

– Да уж, будь любезен.

Я посмотрел сквозь стекло на маму. Занятия заканчивались, она обходила столы и смотрела на результаты. Информировать ее о звонке или подождать? Разволнуется, начнет метаться, при том что сделать ничего не сможет. А через четверть часа ей в Зону. Хот-степ не отменишь, я ж понимаю. Психовать перед Зоной нельзя, даже перед таким ее карикатурным кусочком, каким является «игровая площадка».

Я увидел, что по ту сторону стекла появился Эйнштейн. Он приветственно помахал мне рукой и о чем-то заговорил с мамой. Этому-то что надо?

После коротких размышлений я позвонил Сэндвичу.

– Меняем время и место, – сказал ему. – Подходи к Институту прямо сейчас, я к тебе выйду. Встретимся на автобусной остановке.

Он возбудился, принялся по своему обыкновению задавать глупые вопросы, но я это дело задавил на корню.

– Не мельтеши, джанк, проблема не в тебе, а во мне. У меня форс-мажор. И разговаривать я больше не могу. Но если мы не встретимся сейчас, то ничего не смогу гарантировать.

Отбой.

Придет, куда ему деваться? Наш маленький бизнес важен Сэндвичу (и тем, кто за ним стоит) куда больше, чем мне. Для меня ведь это забава, а для них, полагаю, работа…

Назначить встречу немедленно меня заставило то соображение, что Сэндвич был способен помочь мне в деле с папиным арестом. А это, как мы понимаем, не терпит отлагательства.

Вошел Эйнштейн. Посмотрел на меня и почуял неладное.

– Что стряслось? Видок у тебя неважный.

– Все о’кей, босс, – соврал я ему и, как мог, улыбнулся.

– А мобильник почему не отобрали при входе? Тайком пронес?

– Ничего не тайком, случайно получилось. Вы из-за него пришли? Я только с бабушкой и поговорил…

– Не напрягайся, я пришел из-за Светлячка, хотел посмотреть результаты теста. Уникальный персонаж к нам попал… Притормози, не уходи. Когда ты пойдешь в Зону, дорогой Питер, мобильник придется все-таки отдать.

Я выпал в осадок:

– В ка… какую… когда – в Зону?

– Пойдешь со мной на «игровую площадку», когда дети закончат. Мечтаю с тобой сразиться в хот-степ, только ты и я.

– Шутите? – спросил я, обмирая.

– Никак нет. Давно хотел посмотреть, как ты справишься. Под мою ответственность.

– Да я в степ плохо играю, проверял много раз, – попытался я отбрыкаться.

Это азартное развлечение с некоторых пор сразило буквально весь Хармонт и постепенно перебиралось в другие города, включая столицу, быстро превращаясь в настоящий спорт со своими клубами и болельщиками, но мои личные успехи были более чем скромны. Абсолютный ноль – даже для уличного уровня.

– Где проверял, в школьном дворе?

– И в нем тоже.

– Но не в Зоне, – отрезал Эйнштейн. – В Зоне ты себя не проверял. Пойдем-ка в класс, там интересно…

Умеет босс по мозгам врезать! Все у меня из башки вымело – и Крюка с запиской, и Сэндвича с его связями, и даже папин арест. Вернулся я в бокс на ватных ногах.

А там и впрямь интересно. Бабочке удалось вытащить из смеси все пять красок! Вместо неаппетитного коричнево-бурого пятна ее кусок ткани теперь украшало нечто яркое, пятнистое, похожее на палитру художника. Она стала первой из группы, выполнившей задание, она была гордой и счастливой, она обнимала мою маму, а та с любовью расправляла ей косички… Я ощутил укол ревности.

Как выяснилось, смесь состояла из желтой, лиловой, синей, зеленой и алой красок.

Но если от Бабочки можно было ожидать сюрприза, то Светлячок удивил по-настоящему. Наверное, не случайно Эйнштейн заявился, чтобы оценить его успехи… Те двадцать пять листов бумаги со стандартными элементами – линиями, геометрическими фигурами, графическими значками, – которые исчиркал наш новичок, это ведь был обычный, «человеческий» тест, вовсе не какой-то специальный для аномалов. Я знаю, мама объясняла. Дети что-нибудь на листах пририсовывают, а в итоге показывают уровень своего психического соответствия возрасту, готовность к обучению, степень образного мышления и что-то там еще. Так вот, на выходе обычно получаются примитивные картинки, ничем друг с другом не связанные. Крайне редко ребенок рисует какую-то единую историю, объединяя рисунки сюжетно, и это – явное отклонение от стандарта, близкое к «индиго».

Но здесь…

– Я что-то не разберусь, – озабоченно сказала мама, раскладывая листы по порядку. – Малыш, это у тебя что? Дэниел, дорогой, ты не понял задание?

Она назвала мутанта домашним именем: к «Светлячку» тот не привык, да еще и в стрессе пребывал. Сгорбился крючком, съежился, чтоб места поменьше занимать. По всему, сбылись худшие его опасения – он все сделал неправильно. Поползли по щекам беззвучные слезы…

На листах и вправду была нарисована явная ахинея. Не пойми-разбери что.

А вот Эйнштейн не был озабочен, наоборот! Главный инженер замер, как волк, учуявший добычу, потом кинулся вперед:

– Дай мне, Марина!

Глаза его горели. Он отодвинул столы и разложил рисунки на полу, собрав из них квадрат пять на пять. И вдруг стало видно, что это не двадцать пять разрозненных картинок, а одна большая, цельная, состоящая из фрагментов. Пазл сложился.

Был нарисован кусочек города, вид сверху. Улица с бульваром, речка. Бросались в глаза тени от людей и от домишек – они грамотно расходились веером от центра рисунка, потому что именно там, на центральном листе, мальчишка изобразил источник света. Это был большой костер, от него тени и бежали в разные стороны. А на костре сжигали человека… Ребенка. Сжигали ребенка.

– Мрачное пророчество, – изрек главный инженер.

– Не говори ерунду, Эли, – возразила мама. – При чем здесь пророчество?

Эйнштейн присел на корточки возле Светлячка:

– Это кто у тебя? В костре?

Тот не ответил, только сжался сильнее.

– Не трогай пока его, – попросила мама.

Эйнштейн встал.

– Если не пророчество, то что это, по-твоему?

– Тревожная фантазия, обусловленная ситуацией.

– На том и остановимся, – согласился он. Огляделся… и вдруг спохватился: – А с тобой-то что не так, детка?!

Бабочка больше не была радостной и счастливой, ее совершенно не интересовал ни пазл Светлячка, ни суета вокруг – нет, нет и нет. Тяжелым взглядом она изучала листочек с той дурацкой симметричной кляксой, которую я оттиснул баловства ради, то абстрактное «пятно Роршаха», которое я перекинул давеча со своего стола на ее стол.

– Что ты видишь? – спросил Эйнштейн ласково.

Она насупилась.

– Маму Марину обижают. Вот тут. – Она ткнула пальчиком куда-то в кляксу.

– Кто?

– Злой доктор. И еще… – Она сощурилась, всматриваясь. – Паук. С красным крестом на спине. Пэн дерется с чудовищем, убивает паука…

– Ну, вот и славно, – бодро воскликнула мама, пытаясь вернуть девочку в реальность. – Все хорошо закончилось.

– Да нет же! – крикнула она. – Тебя унес электрический конь!

Все замолчали. Как реагировать на бред, изрекаемый дитем? Эйнштейн взял в руки мое «пятно Роршаха» и задумчиво крутил его так-сяк, высматривая, очевидно, «злого доктора».

– В костре – я, – шепотом признался Светлячок.

Предзонник, он же центральный КПП при Институте, расположен несколько в стороне, там царят настоящие строгости, а здешний вход в Зону – этакий домашний, почти семейный. Если с Предзонника, бывает, по нескольку раз в сутки кто-то шастает за колючку и обратно, то этот вход открывается редко и по графику. Потому-то охраны мало, и все они свои. Охрана здесь вся размягченная, вальяжная – отдых, а не служба. И никаких вам сторожевых роботов, никаких пулеметов и датчиков.

Стена, правда, та же самая – тянется, сволочь, по всему городу, высокая, жуткая. За городской чертой Стена постепенно теряет в мощи и жути, а ближе к лесам и вовсе превращается в заминированную полосу, упрятанную в колючую проволоку, как правоверная мусульманка в паранджу. В тех местах Периметр охраняют роботы и военные патрули.

Так вот – Стена. В ней – ворота. Створки массивные, взвод солдат не сдвинет, и отъезжают они вбок при помощи сервоприводов. Двигатель – здесь же, в бронированном кожухе. А по ту сторону ворот устроена «игровая площадка» – небольшой кусок Зоны, укрытый по бокам и сверху мелкоячеистой сеткой. Прямоугольник сорок на тридцать ярдов. Сетка из пластика и вдобавок ионизирована; окруженная электростатическим полем, она хорошо защищает от «жгучего пуха». Создается странная иллюзия, будто этот лоскут старого Хармонта отделен от Зоны, будто Институт сумел оттяпать у пришельцев участок земли и сделать его безопасным.

Когда мутантов выводят на «игровую площадку», весь свободный персонал высыпает посмотреть. Развлечение! Люди заполняют внутренний двор, рассаживаются, покуривая, перебрасываясь шутками и делая ставки. Даже подобие трибуны устроили из контейнеров и ящиков, чтобы можно было смотреть поверх ворот и видеть в подробностях все происходящее.

Букмекером, как обычно, был майор Глиттер (это не прозвище!), начальник Службы инфильтрации. Его подчиненные работали в Зоне, регулярно ходили под смертью – кто за твердый офицерский оклад, кто за премиальные, – а он дергал их за нити, как кукловод, и принимал трофеи, никогда не покидая своего безопасного местечка. Если его штатные и нештатные головорезы являлись, по сути, сталкерами, то он при них был натуральным скупщиком хабара. Кто как не он мог взять на себя почетное право собирать ставки и распределять выигрыши, оставляя себе хороший процент?

Мы с Эйнштейном во двор не пошли, мы с ним – випы. Ложа для VIP-персон – это сортир на втором этаже. Хочешь – смотри из открытых окон. Или, вариант, в сортире есть балкон для курящих. Вот там мы и стояли с сигаретами в руках (в моей была сигарилла с любимым ароматом ржаного хлеба). Нагромождение контейнеров и ящиков, выполнявшее функцию трибуны, было прямо под нашими ногами. Я искал Крюка и не находил. Не пришел еще, значит, Крюк…

– На кого бы поставил? – поинтересовался Эйнштейн.

– На Дракулу, – ответил я ему, думая о своем.

– Вчера я бы тоже поставил на Дракулу. Но сегодня у нас появился Светлячок… не знаю, не знаю… забьемся?

– На что?

– Если ты выиграешь, я признаюсь, за каким артефактом посылал тебя в Сити. Я имею в виду – в тренажере. Если проиграешь, скажешь своему папе, что более умного и благородного человека, чем Эли Эбенштейн, ты в своей жизни не встречал. По рукам?

Папа терпеть не мог Эйнштейна, его корежило при одном только упоминании об этом «умном и благородном». Я представил себе реакцию на такое мое заявление и не смог сдержать ухмылку. А потом я вспомнил, что папа в руках полиции…

– Заметано, – сказал я боссу и пожал протянутую руку.

– Разбейте, – попросил тот стоявшего здесь же инженера из «тренажерной».

– В каком смысле? – Бедолага оторопел.

– Разорвите наше рукопожатие. Символически.

– Зачем?

– Так принято у русских. Мистер Панов русский, если верить его уважаемым родителям.

Инженер, выказывая чувство неловкости, выполнил, что просили.

– А говорили – умный, – проворчал я.

Состязания между тем начинались. Мутанты, построенные колонной, в сопровождении воспитателей и охранников проследовали на «игровую площадку», и ворота за ними торжественно съехались. Там, среди всех, была и моя мама – мелькала ее домашняя безрукавка не по форме, вязаная «косами», а также сиреневый шарфик – как символ творческой свободы. Четыре охранника, вооруженные М-16, привычно рассредоточились по площадке так, чтобы в случае чего не попасть под огонь своих. Вели они себя, понятно, раскованно и весело, но в кулуарах шептались, будто у них есть жесткий приказ стрелять на поражение в случае попытки кого-нибудь из мутантов сбежать в Зону. Может, вранье. Если посмотреть на сетку, закрывающую площадку, да если учесть возраст «образцов» – само допущение возможности побега кажется эталоном солдафонского кретинизма. Но, с другой стороны, кто хоть раз видел чудеса, на которые способны эти дети, тот обязательно повернется мозгами…

Правила состязаний были просты. Правила, собственно, определялись свойствами того участка Зоны, где состязания проходили. На этом огороженном и приспособленном для нужд Института манеже располагалась безопасная, давно изученная, но весьма эффектная аномалия. Дело в том, что площадка была выложена квадратными каменными плитками (еще до Посещения, конечно), ступать на которые не представляло опасности. Зато, если ненароком попасть на стык между плитками, из-под ноги вырывался сноп искр, похожих на электросварку. Это тоже безопасно, только стопа на короткое время немела, никакой ботинок не спасал. Так что передвигаться по «игровой площадке» следовало внимательно и осторожно, стараясь не наступать на стыки.

А если бегать по ней? Из конца в конец, да так, чтобы ни единой искорки не проскочило из-под ноги? А если в пару тебе дадут соперника, который стремится преодолеть дистанцию быстрее, чем ты?

Вот тебе и все правила – пробеги туда и обратно, ни разу не наступив на зазор между плитками, сделай это быстрее товарища, и ты победил.

Соревнования проводятся по кубковой системе. Детей разбивают на пары, проигравший выбывает, а в итоге – финальный забег. Наблюдать страшно увлекательно. Да и участвовать, наверное, тоже, судя по азарту, с каким мутанты отдаются этому делу… Называется все это – hot-step. Игра, рожденная за колючкой и завоевавшая подростковый Хармонт, пустившая корни во взрослый мир. Вон в соседних провинциях уже федерации есть, а в Штатах хотят чемпионат запустить. Правда, есть огромная разница, где соревноваться – на мертвом городском асфальте или на живой и смертельно опасной земле Зоны.

Сам я на «игровой площадке» ни разу не был. Кто разрешил бы, с какой стати? Так что сегодняшнее предложение Эйнштейна, от которого невозможно отказаться, давало надежду, что, может, и сбудется моя маленькая мечта. Потрогаю Ее ногами. Полчаса подождать…

Я ведь ни разу не был в Зоне, хоть и прожил с нею бок о бок столько лет.

А вот на вопрос, зачем институтским умникам понадобились эти игры на свежем воздухе, ответа у меня нет. Не ради же спортивного интереса? Смешно такое предполагать. Даже я отлично понимаю, что «игровая площадка» – это типа лаборатории под открытым небом, в которой проводятся полевые исследования. Но в чем их смысл и цель? Спрашивал у мамы – не знает. И Каролин и другие педагоги с воспитателями не знают. А ведь этим исследованиям придается в «Детском доме» большое значение, судя по регулярности выхода в поле.

У Эйнштейна спросить, пока он странным образом подобрел?

Что-то там происходило, за Периметром, что-то явно шло не по плану. Мутанты жались на ближнем краю площадки, не решаясь заполнять манеж. Зона начиналась ярдах в трех-четырех от ворот – в этом промежутке они и скопились, не желая идти под сетку. Слышался многоголосый детский плач, суетились воспитатели. И Эйнштейн, как выяснилось, был встревожен – бросал в коммуникатор отрывистые фразы:

– Ну… Так… Сколько таких? Почти все… Да, возможно, придется уводить «образцы»…

Потом переключился на охрану:

– Будьте готовы открыть ворота… Когда?! Когда скажу!!! Что значит без команды?.. По моей команде, по команде Голдинга или Глиттера, вам без разницы! Главное, не проспите!.. Сучьи дети, – сказал он уже в воздух. Поймал мой взгляд и объяснил: – Шерхану не понравился запах. Говорит, пахнет большой и страшной тетей.

– И что это значит?

– Да что угодно, – пожал он плечами. – Зона. Сначала забеспокоился Шерхан, а потом и все мутантское зверье что-то плохое стало чуять. Похоже, накрылось наше с тобой пари, дружок.

– А что аномалы?

– За компанию со зверьем тоже паникуют. Скарабей подтвердил угрозу, а у него чуйка – это да. «Большая и страшная тетя»…

Откуда-то у него появился бинокль, в который он принялся разглядывать пространство за Периметром. Наверное, узость обзора и помешала ему первому заметить опасность.

На импровизированной трибуне закричали. Я, наоборот, обмер, не в силах звука издать.

Тахорг появился из-за бывшего авторынка, давно превратившегося в автокладбище, – то есть со стороны заброшенных ферм. Одним прыжком перемахнул через пару стоящих в ряд ремонтных эстакад, и вот он уже здесь, на пустыре перед «игровой площадкой». Застыл, принюхиваясь. На людей внимания не обращал. Пошел вперевалку к кустам, все нюхая и нюхая воздух, сосредоточенно и увлеченно, словно вынимал ноздрями из окружающего пространства нечто крайне важное для него…

Тахорг!

Никогда я эту тварь живьем не видел. Из присутствующих, думаю, тоже мало кому посчастливилось. Тренажер – тьфу, нейроиндукторы не способны передать всю мощь и всю мерзость этой горы мяса. Ветром донесло вонь. Более полусотни ярдов до ворот, а такое амбре.

– Открывай, сержант! – шипел Эйнштейн в коннектор. – Что значит не можешь? Я тебе покажу – отказ системы! Под трибунал!

Ворота не двигались.

Сотрудники бежали со двора, хотя уж сюда-то тварь точно не могла попасть.

Мама, думал я. Мама, мама, мама…

Тахорг, со внезапной яростью растерзав кусты, нашел там что-то – что-то странное, – взял эту штуковину передними руками-лапами и принялся тереться об нее длинной мордой. Он громко скулил. Или это был вой? Кто его разберет.

– Откуда ты здесь? – бормотал Эйнштейн, обращаясь к монстру. Он внимательно и собранно изучал гостя в бинокль. – Не должно тебя здесь быть, не суетесь вы в промышленные районы. И Стена вам никогда не нравилась… Ну-ка, ну-ка, с чем это ты играешь?

Тахорг недолго возился с предметом, найденным в кустах. Наконец обратил внимание на двуногую добычу, толпящуюся, как скот, в металлическом загоне. Унюхал страх, услышал плач. Он, конечно, с первой секунды видел их всех, слышал и обонял, просто теперь время пришло. Один миг – и он у сетки. Выпустил непонятную игрушку из рук (она металлически звякнула, стукнувшись о раму). Открыл страшную пасть, подцепил несколько ячеек своими зубами-иглами, рванул… Попавшие в плен жертвы хором заорали. Все, включая охранников.

Сетка выдержала.

Мама, мама, мама…

– Это была приманка, – сказал Эйнштейн, глядя на меня пустым взглядом. Бинокль он положил на ограждение балкона. – Думаю, запах течной самки. Или запах ее мочи. Кто-то принес сюда контейнер и бросил в кустах. Тахорга приманили, Питер.

Дружно задолбили М-16 – охранники вспомнили, кто они и зачем здесь. Стрелять с трясущихся рук – польза сомнительная, однако ни одна пуля в цель не попала совсем по другой причине. Целься, не целься, мишени каждый раз на месте не оказывалось. Что одиночными, что фиксированными очередями по три выстрела – все в ясный свет.

Зверь запрыгнул наверх и пытался порвать сетку когтями задних лап. Когти у него там – как сабли. Хорошо, не пилы. Сетка пока держала удары…

– Да раздвиньте же ворота! – проорал Эйнштейн в коммуникатор. Выслушал ответ и сообщил мне пугающе спокойным голосом: – У техников на пульте высвечивается, что дверь открыта. Хотя, как мы видим, она закрыта. Помоги им спастись, – показал он в сторону Зоны. – Подумай, что сделать. Любые полномочия… Глиттер! – закричал он вниз. – Парни! Попробуйте вручную!

Вручную бесполезно, автоматически подумал я. Даже в теории. Ворота специально такими сделали, чтоб никаких вариантов, кроме штатного, чтоб никто не смог, обойдя электронику, впустить с той стороны какую-нибудь мерзость. Боялись сюрпризов оттуда, а вовсе не мифических побегов, потому техзадание перед изготовителями поставили простое – закрыться понадежнее, а остальные функции вторичны. Ну и что при таком подходе придумаешь?

Эйнштейн куда-то убежал, а я стоял и смотрел. Заворожил меня этот ужас.

Тахорг метался вокруг огромной человеческой клетки, выискивая слабое место, и не находил, однако возникало ощущение, что вечно это не продлится, что вот-вот, сейчас… Клетка стонала и корчилась, но держалась.

У охранников по ту сторону Стены кончился боезапас, им перекинули снаряженные магазины. Когда все благополучно разрешится, начальство, наверное, озаботится установкой станковых пулеметов, гранатометов и огнеметов в этом самом домашнем из КПП, но это будет потом. Майор Глиттер организовал людей, его маленький отряд бесславно воевал со створками ворот. Появились инструменты – ломы, газорезка, угловая дисковая пила. Все это были тупиковые пути. Ни до замка, ни до сервоприводов так просто не добраться, это ж бункер, броня, а двигатель встал на стопор – как и запрограммировано при любом сбое в цепях.

Другие люди накидали к воротам ящиков, создав подобие лестницы, но, чтобы вывести пленников поверху, со стороны Зоны нужно было навалить такую же кучу, иначе им не подняться. Начали швырять ящики туда…

Это диверсия, думал я. Кто, зачем? Без тебя разберутся, гений. Не отвлекайся. Предположим, накрылась таблица ключей. Но тогда бы активизировали резервную копию, а если таковой нет, сбросили бы конфигурацию, вернув исходные заводские настройки. А вдруг тупо перекосило замок? Сигнал пошел, и один из замков сдвинулся с места, плохо был закреплен, разболтался. То есть надо немедленно бежать вниз и проверять… Стой, бегун. Забываешь, что сказал Эйнштейн: на пульте высвечивается полный порядок, ворота якобы открыты. Что же это значит? Что-то ведь значит, что-то очень простое и понятное… Плохо, если замкнуло. Замыкание на замке – это катастрофа, добраться до него сможет только ремонтная бригада в полном оснащении. Замыкание в других местах – запаришься искать. Тахорг ждать не станет. Кстати, прежде чем искать, надо все обесточить, причем не только пультовую. Питание надо отключать полностью, тотально, включая аварийные батареи рядом с двигателями… Хорошо, отключили, что дальше? А дальше – снова включить. Система неизбежно начнет перезагружаться, замкнуло где-то или нет, без разницы. Это займет минимум пятнадцать минут, но хитрость в другом. В самом начале будет несколько секунд, когда механизмы и сервоприводы встанут в исходное положение. В том числе стопор двигателя. Створки ворот при этом разблокируются, а значит, можно попытаться их сдвинуть! Хотя бы щелочку для людей сделать, чтоб вылезали поодиночке… Это идея. За неимением других…

Стой, не беги, удержал я себя. Это диверсия, забыл? Отсюда и пляши. Самая простая, доступная и надежная цель для короткого замыкания – контроллер замков. То устройство, за которое ты зацепился вчера взглядом. Установленное в подвесном потолке возле хозяйственного блока. Без которого электронные замки не работают, а ворота с такими замками умирают… Да, но если б контроллер коротнули заранее, КПП сразу бы вышел из строя, и никто бы в Зону вообще не попал. Получается, испортили только что, в нужную секунду? Нет, не могли: охрана наблюдает за коридорами. А если б даже сам момент диверсии был охраной профукан, то в записи бы это осталось. Они ж наверняка сейчас все записи в спешке потрошат, ищут злодея.

Кроме того, как мне хорошо помнится, в контроллере зачем-то была дублирующая цепь. Я тогда подумал: замкнуло одну – вторая наготове. Ведь из-за этого дублирования я вчера и промолчал, решил не беспокоить господина главного инженера, хотя на самом деле просто побоялся выглядеть идиотом.

Что-то не складывалось…

А потом случилась катастрофа.

Тем, кто перекидывал на ту сторону ящики, времени не хватило. Тахорг оказался возле контейнера с пьяным, возбуждающим его запахом – у дальней стороны клетки. Подцепил игрушку мордой, начал рыть землю… И вдруг рванул один из стальных шестов, вкопанных в землю и составлявших каркас клетки. Выдрал. Рванул второй – выдрал! Сетка приподнялась – и… Гость нашел дорогу к отрезанным от мира хозяевам.

Полетели во все стороны электрические брызги. Монстр прыгал по стыкам, не обращал внимания на аномалию, плевал он на правила игры. Ближайшего, самого нерасторопного охранника вогнал в плиты – буквально. Лепешка, пятно. Навстречу ему выскочили две воспитательницы, одна в обычной форме, вторая – в вязаной безрукавке. В домашней, чистой шерсти, с красивыми «косами». «Мама», – задохнулся я. Зверь махнул лапой, и головы у одной из женщин не стало.

У той, что в вязаной безрукавке.

Кровь ударила вверх, как фонтан. Куда подевалась голова, я не видел. То, что от женщины осталось, мягко свалилось на плиты – набитая ватой, выкрашенная алым кукла.

Вторую женщину швырнуло на сетку, тело отрикошетило и тоже где-то упало. Вторая кукла. Электрический фейерверк завершил этот коротенький эпизод.

Дальше – не помню…

Короткое замыкание вселенских размеров.

Мама, мама, мама…

Провал, обрыв. Небо закручивается ослепительно-белой воронкой. Кто-то подхватывает меня, возвращает на землю, на балкон институтского сортира, кто-то трясет мое сонное тело:

– Это была Каролин! Питер, не раскисать!

Эйнштейн… Откуда взялся? Только что не было.

– Жива твоя мать, парень! Пока жива, но если не поторопиться…

– А как же безрукавка?

– Марина отдала Каролин свою. Ты что, не знал?

– Зачем?

– Тьфу! «Инфразвуковики» хотели проучить мисс Уоррен, а в палату за ними пришла Каролин, ее случайно и облили водой. Перед самой игрой. Какая разница, Питер? Марина жива!

– А шарф?

– Ну, значит, шарф тоже ей отдала! Ты подумал над решением задачи?

Пытаюсь подняться, и вдруг оказывается, что я стою на ногах. Никуда я не проваливался и не взлетал. С момента проникновения тахорга на «игровую площадку» прошли секунды, но там уже развернулось настоящее сражение.

Дракула умудрился откусить чудищу когти на одной из рук. Отличный парень Дракула, девять лет, а настоящий боец, привыкший побеждать. Сохранил человеческий рассудок, умеет и любит разговаривать. Гибкий, подвижный, местами покрытый скользкой чешуей. С зубами акулы, с многоуровневой, многозубой челюстью. Пока не улыбнется – хоть как-то сойдет за мальчика. Если улыбнулся – напугал акульей пастью до поноса. Вот почему он никогда не улыбается…

Шерхан рассек тахоргу шкуру на холке. Не до крови, конечно, для этого и кинжала не хватит, но лоскут болтался. Шкет не столько прыгал, сколько летал вокруг монстра, двигаясь настолько быстро, что глазом не уследишь. Тоже правильный пацан, хоть и порос оранжево-черной шерстью от задних конечностей до передних.

На стыки, что характерно, оба они не наступали, ни Шерхан, ни Дракула. В результате у них на пару очень хорошо получилось отвлечь тварь. Тут и охранник наконец попал из своей пукалки, как надо, засадив два раза по три в шею (вернее, в кожные складки на месте шеи). Тахорга опрокинуло, он заверещал. Для него это было как булавочный укол, ну пусть как шесть булавочных уколов за раз, однако он все-таки потерял ориентировку.

Бабочке этого хватило.

Девочка подбежала и выдула мыльный пузырь. Или это было что-то иное? Огромный, дышащий на ветру шар целиком поглотил тахорга; тот закрутился внутри пленившей его радужной пленки, как в прозрачном мешке, не в силах выбраться. Зверь катался по площадке, разевая пасть и исторгая неслышный рев. Он рвал, рвал, рвал преграду когтями… Тщетно.

– У нее получилось! – воскликнул Эйнштейн в полном восторге. – Пенка – блеск! Жаль, стабильность под вопросом…

– Вам подменили контроллер, – сказал ему я.

– Что?

– Подменили контроллер замка. Кто-то вынул штатный и поставил свой. Думаю, это сделали вчера, когда накрылась подстанция.

– Так чего ж ты стоишь? – рявкнул он, схватив суть с полуслова. И в коммуникатор: – Морис, где у нас ЗИПы по сторожевой системе Периметра?

А я уже топал прочь.

– Я знаю где, – обернулся на ходу. – Исправлю. Только его возьму, хорошо? – потянул я за собой инженера из «тренажерной», который до сих пор пребывал в остолбенении рядом с нами. – Пошли, поможешь!

– Позволь, Питер… – промямлил инженер, упираясь.

– Подчиняешься Панову, – распорядился Эйнштейн. – Бегом, мальчики, бегом!

И мы побежали.

Зипы лежали в тренажерной, я сам видел, там есть ход в кладовку. Бежать было недалеко.

Как же я сразу не допер? Ведь такая заноза со вчерашнего осталась!

Контроллер – это простое устройство, дающее сигнал на открывание. По принципу триггера: если сигнал есть – дверь отрыта. Если сигнала нет – закрыта. Всего одно действие. Диверсанты поменяли действие: теперь все наоборот, если есть сигнал – дверь закрыта. Вот почему у техников на пульте высвечивается полный порядок. Неисправность совершенно не очевидная, найти быстро – невозможно.

Как это сделали практически? Заменили контроллер, ясен день. Работает не настоящий, а специально кем-то изготовленный. Вторая схема внутри того устройства, что сейчас управляет воротами, – никакая не дублирующая, как я ошибочно подумал, ее вообще не должно быть. Это параллельная схема с сигналом наоборот. Плюс, очевидно, переключатель, управляемый по радио. Ровно в тот момент, когда группа детей зашла на «игровую площадку», по внешнему сигналу одна схема отключилась и включилась вторая. Поменялись вход и выход.

Пазл сложился.

Работа была простая: взять новый контроллер, выдрать плитку из подвесного потолка, изъять чужеродную коробочку и вставить на место штатное устройство. Мы все сделали максимально быстро.

Тут же услышали радостные вопли: «Ворота открываются!!!» Буквально весь корпус, а то и весь Институт содрогнулся от ликования. Было похоже на маленькое землетрясение.

– Ты гений, Пэн, – сказал мне инженер.

Я только рукой махнул.

Опять бежать – во двор, к воротам. «Дети сталкеров», не дожидаясь, пока створки раздвинутся окончательно, возвращались в наш мир, показывая Зоне пятки. Спасатели, наоборот, медленно и осторожно входили в Зону. Я промчался мимо них всех – на «игровую площадку», не глядя под ноги.

Думал, полетят искры из-под кроссовок, приготовился к болезненным ощущениям. Нет, ноль эффекта. Не знаю, наступал ли я на стыки, не до того мне было, не следил. Вообще-то из меня плохой игрок в хот-степ (проверял не раз на хармонтском асфальте): это развлечение придумано явно не для моих рефлексов. Наверное, взбесившийся тахорг каким-то образом разрядил аномалию, надеюсь, временно.

Мама…

Ей помогали подняться. Она кричала от боли: что-то в ней было явно повреждено. На изуродованный труп Каролин я старался не смотреть, но он почему-то все время попадался на глаза. Оторванную голову положили в пластиковый мешок… Я был во всем виноват. Мог не допустить беду и допустил. Что теперь сказать Крюку? Какими словами объяснить, насколько мне стыдно?

Тахорг по-прежнему бился, пытаясь выбраться из ловушки, ярость его ни на гран не уменьшилась, скорее – возросла. Его окружили солдаты с ранцевыми огнеметами наготове. Пленка, сдерживающая тварь, потускнела и помутнела, потеряла праздничный вид. «Пенка» по выражению Эйнштейна. Недолго осталось ждать, когда преграда, созданная Бабочкой, лопнет и растворится в воздухе. Другие солдаты спешно тащили клетку с впечатляюще толстыми прутьями; похоже, тахорга хотели сохранить живым. По возможности, конечно.

– Как ты? – спросила меня мама, кривясь от боли.

Как я? Ну и вопрос! Я захохотал.

– Не плачь, – сказала мама, – мы всё пережили и это переживем.

Я разве плачу?

– Каролин… – прошептала мама.

И сама заплакала.

– С чего эта дрянь к нам прискакала? – произнес кто-то за моей спиной. – Расскажу – не поверят.

Меня словно подбросило.

А и правда! Все присутствующие как будто забыли о главном, да и сам я чуть не забыл!

– Куда ты, Петушок? – отчаянно вскрикнула мама.

Я несся к краю площадки, к лазу, пробитому тахоргом. И опять никаких искр из-под ног. Что-то было с аномалией не так, неужели и впрямь подпортилась? Я сунулся под выдранную сетку, дотянулся рукой до валявшегося контейнера с ароматами тахорговой подружки и схватил трофей.

– Колпачок тоже захвати, – дернул меня кто-то за ногу.

Опять Эйнштейн. Вот человек! Вездесущий, как таракан.

– Захватил.

Он втянул меня обратно.

– Берегись «жгучего пуха», это дерьмо почему-то летает за тахоргами, как намагниченное.

– Напугали хорька цыпленком.

Цилиндр высотой в три дюйма был чем-то похож на большую винтажную зажигалку. Теплый, сволочь. Головка в верхней части курилась, оттуда шел вялый дымок.

– Чувствуешь зов? – спросил Эйнштейн. – Не тянет вскочить на ближайшую леди?

Пошутил главный. Нашел время. Я так взглянул на него, что он лицом вытянулся и сказал поспешно:

– Извини, брат… Я хотел, чтоб ты понял: контейнер активировали дистанционно. Момент, когда в воздух была выброшена ударная порция субстрата, выбрали очень точно.

– А чего тут не понять? Все то же самое, что и с подмененным контроллером.

Эйнштейн вынул вещицу у меня из руки, взял колпачок и закрыл им «зажигалку». Громко щелкнуло.

– Больше не пахнет. – Он протянул мне контейнер обратно. – Бери, пользуйся.

– В каком смысле?

– Твой хабар, имеешь право, – объявил он на полном серьезе. – Первый твой хабар… Кстати, Питер, если не ошибаюсь, ты и в Зоне впервые? Как, чувствуешь что-нибудь?

Из «Детского сада» выгнали всех посторонних, и я, какой сюрприз, попал в их число.

Вышел наружу. Стою на ступеньках, сопли жую. Достаю сигариллу…

Перед Институтом – площадка с парой сомнительных скамеек по краям и с квадратным газоном в центре. По периметру газона когда-то были высажены кусты жимолости, а траву иногда постригают, чтоб совсем уж не позориться. Бордюр весь в выбоинах, крошится помаленьку, никто его не поправляет. Весь этот зеленый квадрат усыпан скомканными сигаретными пачками, смятыми банками, бутылками, фантиками и прочим мусором. Ученые тоже люди, и простое человеческое свинство им не чуждо.

Электровэны «Скорой помощи» толпятся по бокам от входа. Армейский джип, перевалив через бордюр, заехал прямо на газон. За площадкой видна улица, уходит влево и вправо, – там, возле автобусной остановки, громоздится военный фургон, в котором скучают бойцы национальной гвардии. На автостоянке скопилось необычно много машин со всевозможными эмблемами. И нигде никакой суеты, никакой беготни: спокойно вокруг Института, скучно. Людей мало. Не подумаешь, что произошло ЧП с несколькими смертями.

Вся суета внутри. Во всяком случае, медперсонал находится там, как гражданский, так и в погонах, их приехало довольно много. Почему впустили гражданских? Ну, так ведь Институт до сих пор имеет международный статус, сколько над этой формальностью ни смейся, и сторонних сотрудников в штате хватает. Понабежали также чины из полиции плюс субъекты очень характерного вида из контрразведки. Надеюсь, эти компании пауков – полиция, военные, контрразведка – жрут сейчас друг друга, стараясь прибрать дело к своим рукам.

Ни трупов, ни раненых пока не выносили. Мне остается только ждать…

Сэндвича я замечаю сразу, он сидит, как и договаривались, на автобусной остановке – спиной к Институту. Ладно, пусть еще посидит, решаю я, не растает под жарким летним солнцем. Потому что, не успеваю я спуститься по ступенькам, ко мне подскакивает дружище Крюк.

– Не пускают! – захлебывается он словами. – Видите ли, не моя смена! Ну да, не моя сегодня, но всегда ж пускали!

– Покури, – даю я ему раскуренную сигариллу.

Он машинально берет. Затягивается.

– Что там стряслось, Пэн? Никто ничего не говорит. Сказали, на «игровуху» напали. Это что, прикол? Или опять дебилы из «Нового Ирода»?

– Подожди, сейчас все расскажу, – обещаю ему, беру за рукав рубашки и отвожу в сторону. – Ты принес мне письмо?

– А, да, – вытаскивает он конверт, – само собой. Попробуй не принеси. Бабушка у тебя – тот еще сержант…

Я быстро убираю почту с глаз долой. Бабулину роспись на клапане конверта проверю потом и записку прочитаю потом, без свидетелей.

– Ну? – Он едва не подпрыгивает о возбуждения. Похоже, что-то чувствует, бедолага. Язык у меня во рту становится вдруг свинцовым, неподъемным. Как ему сказать?

– Там был тахорг, а не «ироды», – сообщаю Крюку, глядя вбок. В глаза ему – не могу. – Набросился на сетку, когда сразу две группы застряли на площадке.

– Почему застряли? – жадно спрашивает он, словно понимает, что это важно.

– Потому что какие-то твари застопорили ворота. Помнишь, вчера сожгли подстанцию и обесточили филиал Института? Для того чтобы вырубить у нас охранную систему. За пару минут, пока все видеокамеры были мертвыми, их человек подменил контроллер…

– Это все я знаю! Ну, ну, дальше! – торопит он меня. – С площадки всех вытащили?

Молчу. Нечего мне сказать.

Из корпуса выходит мисс Уоррен, выполняющая в «Детском саду» функцию учителя начальных классов. Та самая, из-за которой мутанты-аномалы по ошибке, непосредственно перед Зоной, облили водой Каролин. С проходом в Зону здесь строго, ни на секунду не опоздаешь, но не идти же было Каролин мокрой? Вот моя мама, недолго думая, и отдала подруге свою безрукавку, и та надела вязанку прямо на белье. И шарфик отдала, чтоб настроение ей поднять. А я этого не заметил, не смотрел я на женщин, мысли были заняты совсем другим, столько всего навалилось… Стоп, одернул я себя. Мисс Уоррен – противная дура, которая ни разу не была замужем, хоть уже и в возрасте, для которой существует только два мнения, ее и неправильное, и которая имеет твердую позицию буквально по любому поводу. Это все – да. Но она не виновата в том, что случилось с Каролин…

– Ваклав! – останавливается дама возле нас. – Мальчик мой, прими мои соболезнования. Ты поплачь, не держи горе в себе.

Крюка звали Вацлавом, а не Ваклавом, но какая теперь разница, если главное произнесено.

– Ка… какое горе? – цепенеет он.

– Ах, ты еще не знаешь? – Она смотрит на меня с укоризной. – Хороши же у тебя друзья. Бедный сирота…

Сигарилла в его пальцах ломается.

Крюк убегает к проходной, и нет сомнений, что на этот-то раз он прорвется.

– Великолепно сыграно, – говорю я мисс Уоррен. – Мои аплодисменты, – беззвучно хлопаю в ладоши.

– Весь в свою мать, – констатирует она, скорбно кивая сама себе. – Ни культуры, ни воспитания.

Удаляется.

Прежде чем встретиться с Сэндвичем, я не выдерживаю, вскрываю конверт. Быстро читаю папину записку. Почерк у папы несколько искусственный, буквы как будто печатные, друг с другом не соединяются, зато разборчивый.

«Если захочешь принять душ, мочалка в кладовке, в коробке с тряпками».

Мочалка? В кладовке? Да еще в коробке с тряпками???

Что за бред! Нет у нас «коробки с тряпками», в кладовке у него в основном инструменты да бытовая химия. Папа со своей сыщицкой работой умом тронулся?

Но если не тронулся и не бред, то, значит, его послание ко мне – это шифр. А также, очевидно, руководство к действию.

Залезаем в машину Сэндвича.

У этого прохиндея своя тачка, причем не развалюха подержанная, а новый внедорожник от мистера Форда. Вот такой респектабельный нынче гопник, он же джанк. А какого придурка отмороженного когда-то из себя корчил, любо-дорого было смотреть. А какие у нас с ним были терки… Эх, где наша молодость? Сейчас-то между нами, естественно, войны уже нет, наоборот, прочные деловые отношения. За пару лет я хорошо поднял свой авторитет.

Сэндвичем его прозвали потому, что нарушена пигментация. Сам белый, но с коричневыми пятнами – на голове, на шее, на плечах. Что там у него ниже плеч – не видел, Господь уберег. В общем, приметный тип.

Машина его стоит здесь же, припаркованная на улице перед Институтом. Я держу в поле зрения проходную, чтобы не упустить момент, когда пойдет наконец движение. Никому мы не интересны, можно начинать неформальную часть встречи.

Отдаю Сэндвичу пакетик с расческой:

– Принимай товар.

– Та самая крыса? – уточняет он.

– Так точно. Пеппи Длинныйчулок.

– О’кей, – прячет он биоматериал у себя.

– А проверить качество? Понюхать, лизнуть?

– Я тебе доверяю, остряк. Но кто-нибудь когда-нибудь тебя обязательно грохнет за неудачную шутку.

– Даже жаль, что ты этого уже не увидишь.

– Не каркай. Вот твой кэш, подставляй краба. – Он достает перетянутые резинкой деньги. – Напоминаю, что за тобой еще остались Боа и Сизиф. И отдельная просьба. У вас там появился новенький, да? Малек, который светится. Так вот, если ты узнаешь, кто он такой, настоящее имя, адрес, что-нибудь про его родителей, то получишь ровно три такие пачки… Чего зелень-то не берешь? Мозги зависли, умник?

Он протягивает мне гонорар, а я не двигаюсь. Смотрю на него и думаю, в последний раз прикидываю расклад. Задавать ли ему те вопросы, которые у меня заготовлены, или не связываться, воздержаться? Понятно, что наши с ним шпионские игры – совсем не игры, и если возьмут меня за задницу, то не посмотрят, что мне всего пятнадцать. Эйнштейн вчера ясно дал понять: я зарываюсь. Начнут хоть в чем-то подозревать – будет поздно, в контрразведке люди без сантиментов. Так стоит ли повышать уровень криминальных контактов, шагать на ступеньку, так сказать, взаимных услуг, делая себя зависимым невесть от кого?

Сэндвич полагает меня сопляком-несмышленышем, и я его пока не разубеждаю. Хотя мне отлично известно, что он – мельчайшее звено в агентурной цепочке, куда мельче, к примеру, чем я. В конце концов, кто вытаскивает из «Детского сада» генетический материал? А Сэндвич всего лишь переправляет мой товар своему компаньону – хозяину забегаловки под названием «Бистро», китайцу по фамилии Ву. Крюк проследил – это оказалось элементарно, каким бы Сэндвич ни воображал себя конспиратором, как бы ни хвастался умением сбрасывать «хвосты» (смех смехом, но было такое). А в этот раз мы с Крюком решили проследить уже за барменом, ну то есть за хозяином «Бистро», он там за стойкой отирается. Кстати, еще и хабар скупает – буквально классика жанра! И очень нам интересно стало, кому ж бармен дальше мой пакетик передаст, кто следующее звено в цепочке? Чтобы это выяснить, я, собственно, и провернул сегодняшнее дельце с Пеппи, иначе бы дерьмо в глазури они получили вместо волос сказочной девочки. Мое желание завязать было твердым, но Крюк убедил меня рискнуть еще разок. Не ради пачки слюнявых, а за принцип. Что потом делать с этой информацией – разные были варианты. Отчаянный мужик, мой несчастный Крюк, риск для него – наркотик… Но, как видим, форс-мажор. Все сорвалось – и Сэндвича я вызвал в неудачное время, и Крюку теперь не до «Бистро»…

И ведь понимаю, что я в этом паучьем террариуме – еда, какие бы миражи в своей голове ни строил! Так нет же, вместо того чтобы поскорее выпутаться и бежать подальше, по доброй воле собираюсь прыгнуть в паутину.

Просто у меня есть папа, и я за него отвечаю. Вот так, парни. Это на самом деле просто, если без рефлексий.

Почему, собственно, Сэндвич такой наглый по жизни? Да потому что папаша его – судья! В случае чего этого урода предупредят, отмажут, а любую мелочевку на тормозах спустят. Получается, с ним надо дружить, учитывая мои обстоятельства, а не тупо рвать отношения. Дружить и рачительно использовать.

Плюс к тому его невидимые заказчики, неравнодушные к наследственности мутантов, – эти особо интересны, потому что у них, подозреваю, есть не только деньги, но и влияние в Хармонте. Правда, смогу ли я, в свою очередь, быть интересен этой компании?

– Оставь монету себе, – говорю Сэндвичу. – Есть встречное предложение.

– Давай.

– Моего отца упрятали в крытку. Слышал?

Он медленно убирает деньги, почему-то заулыбавшись. Скотина.

– Ну, до крытки ему еще дюжину лиг пехом, – отвечает. – Следствие, суд. Пока что он сидит на речке.

«На речке» – то есть в следственном изоляторе, расположенном в районе причалов на Нижней. Ага, примем к сведению.

– Нужна информация по его делу. По максимуму. Сколько тебе нужно времени, чтобы все выяснить?

Золотой мальчик, бывший когда-то честным джанком, улыбается еще шире. Меня бы от него стошнило, если б не воспитание.

– Сколько нужно времени? Да нисколько. Я знал, что тебе эта инфа понадобится, и подготовился. Могу поделиться прямо сейчас. Если скажешь «пожалуйста». Скажи «пожалуйста», Пэн.

– Денег тебе недостаточно? – осведомляюсь. – Тогда сделка отменяется. Гони монету, я пошел. – Протягиваю руку. – Доставай, доставай, чего ждешь. Инфу твою я и без тебя получу через час-два, а это время потрачу на размышления. Сказать, о чем буду думать? Нужно ли мне возиться с мутантами, с твоими Боа и Сизифом, не слишком ли большой это геморрой.

Я смотрю на него особым образом, как умею, когда припрет. Не знаю, что там люди видят в моем взгляде, но скотство с них обычно слетает, как шелуха с ошпаренной луковицы. Сэндвич пугается:

– Подожди, чего пылишь? Дурак, шуток не понимаешь… Твоего отца взяли за убийство. В «Метрополе» шлепнули столичную цацу, Рихтер ее фамилия…

– Подробности убийства знаешь?

– Не сильно больше, чем в новостях. В отеле видели, как Макс, ну, то есть твой отец, ночью приходил к миссис Рихтер, поднимался к ней в люкс на лифте. Время совпадает со временем смерти. Дежурный сначала позвонил ей снизу, спросил разрешения, значит, тогда она была жива. Кстати, все материалы видеонаблюдения кем-то уничтожены, копы считают, что Максом… твоим отцом. Никто другой, кроме него, ночью в люкс не заходил, во всяком случае, в отеле больше никого постороннего не видели.

– Так… – Я соображаю. – Это все непрямые улики. Плохо, но есть с чем работать.

– Плохо, Пэн, плохо. Его повязали с поличным, как только он сунул банковскую карту в банкомат и ввел пин-код. Карта принадлежала той богатой цаце, а на счету была офигенная сумма. Большой куш, мотив для убийства. Если Макс ввел пин-код, значит, откуда-то его знал. Откуда? От убитой. На ней под три десятка ножевых, ее перед смертью явно пытали. Зачем пытали? Чтобы узнать код. Так все складывается, Пэн. Копы, как я понял, специально следили за твоим отцом, хотели, чтоб все тип-топ, чтоб точно с поличным…

Скверные дела. Настолько скверные, что у меня на миг мутнеет в глазах.

Банковская карта… Видимо, та самая, которую миссис Рихтер оставила папе в конце их безумного разговора. Долбаный аванс. Провокация?

Какая, к свиньям, провокация?! Она планировала, что ее укокошат? Да быть такого не может! Стервы вроде нее, наоборот, мечтают пережить всех и остаться последним человеком на Земле!

Спокойно, беседа еще не окончена. Обдумывать будем позже.

– Мне жаль, Пэн, – подытоживает Сэндвич. Хрен ему кого жаль. Хорошо видно, что испытывает удовольствие от рассказа, чутко улавливая мои эмоции. – А знаешь, что хуже всего? В городе объявился Носорог. И это не африканский бык, Пэн, это погоняло очень уважаемого человека. Можно сказать, птица высокого полета…

– Так птица или корова? Я в курсе, кто такой Носорог, не трудись меня поразить. И что миссис Рихтер была его женой, тоже в курсе.

Он удивлен и разочарован. И правда хотел меня поразить.

– Ну, раз так… Значит, сам понимаешь, что грозит твоему отцу. Полиция для него, по-моему, сейчас самая маленькая из проблем.

– С чего ты взял, что Носорог в Хармонте?

– Источники! – изобразил он пальцем спираль. – Ты не сомневайся, инфа стопроцентная.

– И где конкретно этот бык у нас обитает?

– Ты б еще спросил, какого калибра у него пушка. Не знаю и знать не хочу.

– Ладно, ладно, – говорю Сэндвичу, следя за голосом, чтоб не дергался. – Я тебе благодарен, инфа у тебя – высший сорт. Есть второе предложение, интереснее первого. Выведи меня на своего босса.

– Какого босса? – фальшиво удивляется он.

– Того, которому твой бармен, мистер Бистро, переправляет мои посылки из «Детского сада».

– Откуда знаешь про «Бистро»… Тьфу! Слушай, ты, летающий мальчик… Говнюк ты все-таки! Если проболтаешься, тебе конец.

– Я буду очень осторожен в общении. Ну так что?

– Тебе это вообще зачем?

– Есть, что продать, – говорю. – Новый товар, и он куда ценнее, чем все эти волоски, вся эта мутантская шерсть. Но разговаривать буду только с вашим заказчиком.

– Ты сказал – предложение, а на самом деле – подстава, – шипит Сэндвич в ярости. – Мне-то какой прок вас сводить? Чтоб через меня переступили, как через кучку говна? (Именно так, мысленно соглашаюсь я с ним. Именно кучка. Сам сказал.) Да и не знаком я с заказчиком, все контакты через Ву!

– Даю двадцать процентов от суммы сделки. Мой товар – бомба, тянет на две сотни грандов. Это для начала. А каким хитрым винтом ты поимеешь своего Ву или, там, сговоришься с ним – твои заморочки.

И как-то сразу ситуация меняется. В глазах у Сэндвича загорается огонек, имя которому жадность, а в голове, я полагаю, начинают щелкать большие числа.

– Тридцать процентов! – объявляет он. Я демонстрирую острые сомнения. – Ты не знаешь Ву, – настаивает он, – этого хорька не объедешь, значит, придется делиться.

– Двадцать пять, – поднимаю я ставку – и вдруг замечаю…

Чуть не пропустил, пень деревянный!

Из проходной, оказывается, уже выносят носилки.

И тогда я выталкиваю дверь машины («Осторожно, ты!» – вопит оскорбленный Сэндвич), выпрыгиваю на тротуар, не дослушав, что он мне там начал плести насчет объективных сложностей, чем начал возражать, какие выдвигать условия и какую определять цену вопроса. Я мчусь встречать маму.

Пока я валял с Сэндвичем дурака, изображая крутого оперативника, солдаты из фургона оцепили подходы к Институту. Меня не пустили дальше скамеек на площадке. Осталось только стоять и наблюдать.

Стою, наблюдаю.

Сначала выносят трупы в мешках. Когда я подбегаю, Каролин, видимо, уже погрузили, потому что Крюк, шатаясь, как пьяный, бредет от одного из вэнов. Миновав оцепление, добредает до газона, стоит, закрыв лицо руками, и падает. Лицом вниз. И остается так лежать.

Я бросаюсь было к нему, но тут появляется мама – спускается по лестнице. Не сама, увы, ее несут на носилках санитары, а она пытается встать и доказывает им, что ей гораздо лучше и что она может передвигаться самостоятельно. Врач шагает рядом, не реагируя…

Что-то было не то. Смотрю и не могу понять.

Понимаю, когда санитары открывают заднюю дверь вэна и принимаются заносить носилки в салон. Выражение лица у врача… Среди медиков хватает людей циничных и черствых, повидал я таких среди многочисленных папиных знакомых, так что вежливым равнодушием и отсутствием интереса к пациенту меня не проймешь. Но равнодушие этого было совершенно иного сорта. Плевать он хотел на маму вовсе не потому, что скотина такая, а потому что занят был делом. Он контролировал окружающую обстановку – короткий взгляд на одну крышу, на другую, взгляд на автостоянку, потом – вдоль улицы, потом – на окна жилого дома. Спецназовец на задании, сталкер на маршруте. В крайнем случае – телохранитель. Папа иногда похожим образом преображается – во время приступов, когда на него что-то находит. «Бурная молодость не отпускает», – шутит он, глотая нейролептик.

А этого типа в зеленом халате что не отпускает? Быть готовым к опасности для него явно привычное занятие. Потому и лицо такое – специальное.

«Злой доктор».

Не его ли подглядела в своем видении Бабочка, странная девочка, умеющая вытаскивать радугу из бурды?

Я смотрю на «скорую», в которую маму укладывают. Нет, не так – я смотрю на электровэн. И с растерянностью вижу, что внутри – абсолютно никакого медицинского оборудования! Пустое пространство. Никакая это не «скорая», а просто раскрашенный фургон, обманка. Красный крест на боках и на крыше. Здоровенные колеса вынесены за пределы кузова – как четыре ноги. И вправду похоже на паука. На чудовище, увиденное Бабочкой.

Мама, присев на носилках, опирается руками о края кузова, вроде как помогает санитарам, но кажется, будто она сопротивляется, будто ее заталкивают силой. И вдруг я понимаю, что не кажется – именно заталкивают. Кричать она не может, врач как бы случайно закрыл ей рот рукавом. Носилки стремительно вброшены внутрь машины, троица тоже скрывается внутри, дверца опущена. Лже-«скорая» трогается с места.

Орать, указывая пальцем? Не успею. Пока вокруг сообразят, пока поверят…

Бегу за отъезжающей машиной по прямой – через бордюр, по газону, перепрыгиваю через лежащего Крюка – и останавливаюсь. Отчетливо вижу все внутренности электровэна, все его электромеханические потроха. Постоянный ток от батареи превращается инвертором в переменный, крутится двигатель, передавая вращение колесам. Это настолько просто, что обидно до слез – почему оно работает? Хочется пальцем ткнуть в электрические сплетения, чтобы железное чудовище сдохло. Хочется делать, а не смотреть… Самое уязвимое место – электронная система управления, на нее все завязано. Пальцем в нее… Еще раз! Поточнее – вот в этот транзистор! Нет, не пробить железо, гнется мой палец, как резиновый. Это больно… Кричу, падаю на колени.

Сдаться? Сдаться – не про Пановых.

Вижу, как текут по машине токи: сверкающие реки, ручьи, ручейки. Совсем тоненькие ниточки – в микросхемах. Неужели не повернуть их вспять, хоть какую-нибудь? Или просто порвать… Чтобы повернуть или порвать, нужно упереться получше. И рычаг. Точка опоры плюс рычаг, все по Архимеду. Рычаг – это моя ненависть, это мой лом, точка опоры – я сам. Зацепившись за электронную схему управления, толкаю ее своей ненавистью, тяну к себе, снова толкаю, раскачивая реальность. Мир скрипит и бьется в судорогах, но остается неподвижен, и тогда я разбавляю ненависть отчаянием – всем тем отчаянием, которое скопилось во мне за нынешний кошмарный день. Лом в моих руках наполняется убийственной тяжестью – держать, держать… Что-то трещит и лопается.

С тяжким стоном мир проворачивается.

Схема управления, прощально пукнув, обугливается. Сигналов больше нет, в том числе на тягу. Чудище остановлено, но еще живо! Тогда – чтоб наверняка – я втыкаю невидимый лом в инвертор. Достаточно пробить транзистор и пару сопротивлений, после чего аккумуляторную батарею замыкает. Искры и дым. Искры не такие красивые, как на «игровой площадке», зато смысл их понятен.

«Скорая» горит.

А я падаю – рядом с Крюком.

Сил нет, но я поворачиваюсь на бок, чтобы увидеть, как к «скорой» подлетает электрокар с мустангом на капоте. Именно подлетает, буквально: машина оборудована поддерживающим полем, как армейские «галоши». Маму стремительно вытаскивают из вэна и впихивают в «мустанг». А я даже заплакать не могу – нет сил.

Свинцовая слабость пластает мое тело по земле, тошнота распространяется, как пожар. Голова стянута веревочными петлями, которые кто-то беспощадно закручивает.

Электрокар срывается с места, исчезает.

Эта их скачущая лошадка… Знаменитая эмблема. «Электрический конь», который унес маму Марину. Ты все знала, милая Бабочка, но почему ж ты вместо нормального предостережения выдала нам какую-то ахинею?

Ненавидеть мутантов тоже нет сил.

Я подыхаю. Как глупо…

Надо мною возникает Эйнштейн – нависает, загораживая небо. Поздно, босс. Ты часто появляешься вовремя, когда нужен и когда лишний, но сейчас ты опоздал.

– Держись, я помогу подняться.

Берет меня под мышки и ставит на ноги. Сильный, оказывается, мужик, кто бы подумал.

– Маму похитили… – жалуюсь я, и тут меня начинает рвать.

Выташниваю все, что было. Желудок несколько раз сжимается вхолостую, спазмы проходят, но легче не становится.

– Направление – вон к той машине, – показывает Эйнштейн. – Шевели ногами. Уезжаем.

– В погоню за мамой?

– Маму не догнать, дружок, ее мы выручим позже. Но к восточному КПП успеем.

– Зачем?

– Идем в Зону, – буднично произносит он. – Надеюсь, ты не против.

Везли меня медленно и бережно. Лежал я на длинном боковом сиденье, а Эйнштейн делал мне капельницу. Самолично. Одной рукой держал штатив, второй жестикулировал, если разговор того требовал. Машиной управлял водитель, отделенный от нас прозрачной перегородкой. Вместительный у Эйнштейна был аппарат, в салоне мог бы поместиться десяток бойцов, но сейчас, кроме нас двоих, здесь присутствовали только рюкзаки на полу да всякое разное оборудование. Целиком его богатства я не имел возможности рассмотреть, но защитные костюмы последнего поколения видел отлично.

– Что за дрянь вы в меня заливаете? – спросил я у него.

– Антипохмельный коктейль, – ответил он мне. – Натрий, калий, магний и еще по мелочи. Лежи спокойно, осталось недолго.

– Я перепил? Что-то не помню.

– Организм у тебя, как и при похмелье, обезвожен, и в нем остро не хватает электролитов. Приходится возмещать. То, что ты сделал с электровэном, имело цену, которую ты заплатил.

– Я ничего такого не делал, дяденька, честное слово.

– Не кривляйся, тебе не идет.

– Маме не помог… – вспомнил я, и кривляться расхотелось. – Ничего я не сделал, мистер Эбенштейн! Обделался я, как щенок! Кто это был?

– Пожалуйста, спокойно, Питер. – Он положил свободную руку мне на плечо. – Я чувствую, с Мариной все хорошо.

– «Чувствую»!

– Когда я что-то чувствую, то отношусь к этому с полной серьезностью, жизнь научила. Да и сам подумай, если б ее хотели уничтожить, не похищали бы с таким риском.

– Уничто… подождите… за что?!!

– А ты думал, с какой целью напали на «Детский сад»? Чтобы перебить аномалов – это была главная цель. Заодно и персонал, с ними работающий. Только феноменальное везение помогло спасти людей. Твое участие, кстати, часть этого везения, как и способности Бабочки, внезапно скакнувшей на новый, серьезный уровень. Что касается персонала – это в том числе и твоя мама, Пэн. Но похитителям она нужна живой. Какой делаем вывод?

– Маму похитил кто-то другой.

– Вот именно. Не те, кто заблокировал ворота и натравил на нас тахорга. И это дает надежду. А насчет того, что ты сделал, Питер… Ты обратил на себя внимание, и это не очень хорошо.

– Плевать. Кстати, чем таким я обратил на себя внимание?

Он похлопал меня по плечу.

– Да ты кокетка. А вот я обратил внимание совсем на другое, и, надеюсь, только я один. Когда ты побежал через всю «игровую площадку», помнишь ли ты, что под ногами не искрило?

– Ну да, что-то случилось с аномалией, на нее каким-то образом повлиял тахорг.

– Это с тобой случилось, а не с аномалией, что с ней станется. Видишь ли, дружок, ты ни разу не наступил на стык и сам того не заметил. Идеально прошел тест. Мои поздравления, Питер.

– Площадка – это тест?

– Ты думал, подвижные игры на свежем воздухе?

– Нет, конечно. Дураку ясно, что неспроста вы туда водите мутантов. Просто это как-то…

– Непривычно? Трудно применить к себе? Привыкай, сын сталкера.

– Что вы сказали? – Я закашлялся, поперхнувшись от неожиданности слюной.

Голос ко мне уже полностью вернулся, и вообще самочувствие быстро улучшалось, больше не мутило, башка не болела, и почему-то дико хотелось жрать.

По лицу Эйнштейна все гуляла улыбочка, ехидная, но не злая.

– Я сказал – привыкай.

– Нет, про какого-то там сына…

– Это долгий разговор, а время ограничено. До того, как мы попадем в Зону, я должен тебе объяснить важный момент.

– Так мы пойдем в Зону?

– Ты думал, я шутил?

И правда, странный вопрос. Насчет Зоны этот парень не шутил никогда.

– Замечал, как мутанты перемещаются по «игровой площадке»? – продолжал он. – Кто-то не столько бежит по плиткам, сколько идет, медленно и тщательно ставит ноги, а все равно хоть раз, да промахнется. А кто-то мчится, как по ровному и гладкому, и ни разу не наступит на щель или трещину. В чем между ними разница, ответишь?

– В умении взаимодействовать с Зоной.

Эйнштейн обрадовался:

– Вот! Вы меня восхищаете, мистер Панов. Умение взаимодействовать с Зоной, а также степень этого умения тест и выявляет. Природа связи биологических объектов с Зоной совершенно пока непонятна, но связь определенно существует. У кого-то она в зачаточном состоянии, у кого развита до уровня рефлексов. Что такое стыки и трещины на площадке? Это опасность, маленькая, но все-таки. Тот, кто на них не наступает, находится в безопасности. И вот мы наблюдаем, что у некоторых «образцов» – у детей, пардон! детей, конечно! – движения координируются с явным участием внешней силы. Они, может, даже хотели бы вляпаться, наступить неправильно, но нога сама туда не идет. А что это значит в общем смысле? Такие умельцы бессознательно или полусознательно уходят от опасности в Зоне, чувствуют ее до трещинки. Или Зона им помогает, кто знает… Суть теста, Питер, в выявлении этого симбиоза. И ты его играючи прошел.

– Капельница закончилась, – мотнул я головой. – Можно вытащить иглу?

– Я сам. Подожди, не садись, рано еще. Ты хоть что-то осознал из услышанного?

– А то как же. Я феномен.

– Ты аномал, Питер, и давно это скрываешь с переменным успехом. Я бы тебя записал в условную электромагнитную группу аномалов. На зуб нашим спецам пока не попал, но после сегодняшнего случая с электровэном я бы на тебя много не поставил. Речь о другом. Там, где мы совсем скоро окажемся, такие симбионты – мощное средство выживания, и я на тебя надеюсь. Тебе придется набирать опыт на ходу. Слабенькие сигналы Зоны, к сожалению, накладываются на мощный фон естественных страхов, чтобы услышать их, нужно доверять своим чувствам.

– Как вы своим?

– Э, дружок, мне бы хоть часть твоих талантов! И еще я хотел сказать, наверное, самое главное. Ты сегодня впервые побывал в Зоне. Не люблю пустого пафоса, но это инициация, Питер. Это уже необратимо.

– Теперь мои дети будут мутантами, – ужаснулся я и закрыл лицо руками, изображая рыдания.

– Не паясничай, проблема «детей аномалов» решается просто, потом расскажу, каким образом. К тому же неактуальна. Если не ошибаюсь, тебе сначала надо маму с папой спасти?

– Да, – сказал я и сел.

Он был прав, а я был идиотом. Ситуация взывала к серьезности и мобилизации всех ресурсов. Я сдвинул шторку и посмотрел в окно: уже пересекли «железку» и мост через реку Нижнюю, оставили позади Центральный парк, сейчас проезжали насквозь новый комплекс МИВК. Зона представляла собой в плане почти правильный равнобедренный треугольник, а в город вторгалась вершиной. Основание лежало на севере, вершина смотрела на юг, то есть на всех хармонтских картах треугольник был перевернут. У левой стороны (следуя карте) располагалось старое здание Института с принадлежащим ему западным КПП и пристроенным «Детским садом». Южный КПП висел точно в вершине, внизу треугольника, а восточный, соответственно, был на правой стороне. Таким образом, мы вынужденно огибали почти всю городскую часть Зоны. Впрочем, ехать оставалось совсем чуть-чуть.

Голова закружилась, в глазах потемнело, и я упал обратно на сиденье.

– Почему на восточный КПП? – спросил я.

– Потому что оттуда ближе и удобнее до Сити. И маршрут по Зоне тобой отработан на тренажере, ну, почти отработан.

– Зачем нам в Сити?

– К моему великому сожалению, я проиграл тебе пари. – Он печально поцокал языком. – Я ставил на Светлячка, а он опозорил и себя, и меня. Чего пучишься? Да, состязание получилось не совсем то, к которому готовились, но оно фактически состоялось! Я так на новичка надеялся, был уверен в его возможностях, а он оказался без характера. Его вообще не было видно в отличие от твоего Дракулы, который показал себя настоящим героем… – Эйнштейн махнул рукой.

– Да ваш Светлячок просто растерялся! – Я возмутился, на миг потеряв ориентацию в разговоре. – Не всем же воевать! Вы ждете от мальчишки слишком многого, и вообще, при чем здесь пари?

– При том, что я привык платить по счетам. Я обещал, если проиграю, рассказать, какой приз ждал тебя в конце рейда по виртуальной Зоне. Надеюсь, тебе еще интересна разгадка? Раскрываю секрет – предмет тот же самый, который я когда-то очень давно спрятал в реальном Сити. Называется «мыло».

– Для «Душевой»? – не поверил я и опять сел, не выдержал. Ну и темы, ну и виражи! – «Душевая» что, не легенда?

– Почему не легенда? Легенда тоже. Одно другому не мешает.

– И вы знаете, где она находится?

– Как же мне не знать, если я ее нашел по молодости. Вернее, мы. Наша дружная троица, благополучно потом распавшаяся, как это бывает со всеми компаниями, которые сводит Зона.

– Живчик, Пинк Флойд… – пробормотал я. – Антисемит…

– Да-да, – согласился он, ничуть не удивившись моей осведомленности. – Живчик, Пинк Флойд и прочие… Так, давай не отвлекаться, об этом успеем еще наговориться. Маршрут я планирую такой: сначала в Сити, забираем «мыло». Оттуда – за «мочалкой» и за картой, которые лежат где-то в твоей «кладовке». Оттуда – в «Душевую». А дальше я не загадываю, как дело пойдет… Или, может, сначала в «кладовку», как думаешь, напарник?

– Вы прочитали папину записку, – сказал я с горечью. – Вы… вы…

Если честно, я не испытывал такой уж особой обиды или, там, злости. То ли чувства притупились, то ли поумнел с утра. А может, химия из капельницы меня притормозила, я ж не знаю, чего мой «напарник» в меня закачал. Но разочарование все-таки было, отношение мое к боссу в этот момент изменилось. Честно говоря, тоскливо стало.

Машина остановилась. Водитель обернулся к нам и постучал костяшками пальцев по стеклу: приехали, мол. В окна были видны бетонные кубы КПП, перед которыми расстилалось огромное заасфальтированное пространство, отлично простреливаемое. Стволы на КПП смотрели в обе стороны – и в Зону, и в город.

Эйнштейн открыл дверцу, высунулся наружу и предупредил водителя:

– Пока просто постоим.

Вернулся в салон и сообщил уже мне:

– Разговор важный, закончить надо.

– Заканчивайте, – не стал я возражать.

– Я обыскал тебя, пока ты был беспомощен. Нашел записку и прочитал. Угрызений совести по этому поводу не испытываю. Сейчас нам не до щепетильности и не до хороших манер. Когда стоит вопрос о существовании целого вида, когда начинается война, условности уходят в тыл. А вопрос стоит именно таким образом – сохранитесь ли вы, младенцы Зоны, или вас истребят. И чем скорее ты поймешь, кто ты сам такой и на чьей стороне, тем легче тебе будет выжить.

– Я на стороне своих родителей.

– А все взаимосвязано, не обольщайся. Вот ты знаешь, что ваш дом обыскали?

– Полиция, – пожал я плечами. – Папу подставили.

– Нет-нет, во второй раз! ПОСЛЕ официального обыска. Ровно в то время, когда тахорг резвился на «игровой площадке». Я послал человека следить за вашим коттеджем… Это была не полиция, Питер, а искали они, конечно, гипотетическую «мочалку». И в дом вашей «старейшины», милейшей вашей бабушки, тоже проникли, как только она понесла в следственный изолятор передачу для Макса.

Тоска набирала обороты. Вряд ли Эйнштейн врал, это было совсем на него не похоже. Да и смысла врать так мелко я не видел после всего сказанного.

– Люди Носорога? – спросил я его.

– Нет, другие. Зачем Носорогу «мочалка», если у них есть «Джек-попрыгунчик»?

– Если «попрыгунчик» это артефакт, то его у Носорога украли. А сам он, между прочим, в городе.

– Носорог в городе, потому что ищет свою дочь.

– Натали.

– Да, девочку с украденным артефактом. Но сейчас ему нет дела до твоего отца, во всяком случае – временно.

– У него жену убили!

– Но не Макс же. Поверь на слово, Носорог умный парень, на туфту не ведется.

– Короче, по-вашему, кто-то ищет «мочалку». У нас в кладовках.

– Совершенно верно.

– Я польщен. И кто же?

– Круг соискателей невелик, мы обязательно выясним, кто конкретно в игре. Другое важно, Питер. Повторный обыск ваших жилищ означает, что кто-то, кроме меня, знает содержание записки от Макса, но при этом не знает, что зашифровано под словом «кладовка». Из чего следует, что Макс пока не «раскололся» и не выложил все свои секреты. Возможно, за него плотно не взялись, хотя надежды на это мало. Возникает вопрос: кто мог знать содержание записки, кроме тебя?

– Только двое, бабушка и Крюк. Крюк – это Вацлав, сын Каролин Новак.

– Кого-то подозреваешь?

Подозрения у меня были, но делиться ими с нынешним Эйнштейном, который оказался вдруг совсем не тем человеком, которого я всю жизнь знал, желания не возникло. И неприязнь свою я также не собирался скрывать.

– Никого.

Он усмехнулся:

– Ну и хорошо. Верить близким людям – преимущество молодости. Уверен, Зона нас с тобой сблизит. Я понимаю, сейчас ты не скажешь мне, что такое «кладовка». Это твой выбор, и упирается он в доверие ко мне… – Эйнштейн заговорил резко, отрывисто, будто гавкал, и я увидел наконец, как сильно он нервничает.

И я вдруг догадался, что в течение всего нашего разговора он пребывал в страшном напряжении, которому не мог позволить проявиться, что на самом деле он… боится! Чего? Или кого?

– Я не настаиваю, чтоб ты выдавал мне семейные секреты, – рубил Эйнштейн. – Шел поперек отца. Потому и пойдем мы сначала в Сити, а не в вашу с Максом «кладовку», хотя, если по уму, надо бы немедленно, не теряя ни минуты, мчаться и изымать «мочалку». Пока не попала в чужие руки. Понимаю, ты мне пока не доверяешь. Зона должна все расставить по местам, в том числе в твоей голове…

– На Зону вся надежда, – произнес я иронически.

Он сморгнул и замолчал. Он словно проснулся.

– Придумали мне тут какой-то выбор, – продолжал я. – Типа «сказать или не сказать, вот в чем вопрос». Поинтересовались бы для начала, понимаю ли я, что такое «кладовка»? Не понимаю, босс! Хрен его знает, что папа имел в виду! Не в доверии дело.

– А меня радует твой сарказм, – сказал Эйнштейн, зашевелился, задвигался, сполз на пол и начал шарить по своим запасам. – Ты чего-то не понимаешь? Непременно поймешь… Так, взял ли я картриджи… Маркеры на месте, а картриджи?.. Сарказм, дружок, это важный показатель мозговой активности, и похоже, ты снова в форме. Так, где наши пропуска… – Он поднял на меня взгляд и кинул мне пустой рюкзак. – Ты, кажется, рвался спасать маму с папой? Тогда собирайся! Тебе еще спецкостюм себе подбирать. На Зону вся надежда, ты абсолютно прав.

Эх, знать бы, как оно потом обернется, не грубил бы я ему настолько дешево и бессмысленно. Оно, конечно, издержки поганой ситуации, от которой я пытался защититься, но… Если б не воображал я себя крутым взрослым игроком, будучи молодым дурнем, может, и пробил бы узкую тропинку к правде – уже тогда, в салоне сталкерской тачки. И, может, удалось бы нам избежать катастрофы, проросшей сквозь ненужные тайны и осторожные недомолвки.

Однако Эйнштейн тоже хорош – нагнал драматизма на пустой сцене. Вместо того чтобы попросту и без затей объяснить пятнадцатилетнему щенку что к чему. Мы оба хороши – потанцевали друг вокруг друга, как два соперничающих павиана, сверкая красными задницами… Хотя нет, нет и нет – никаких обезьян!

Он-то человек. В отличие от меня.

Мне показалось, простоял я очень долго. Жизнь миновала, еще одна, и снова – по кругу… На самом деле меньше секунды прошло, просто время для меня вдруг растянулась, что твой бабл-гам.

Потом мне рассказали, каким я был в тот момент. Какое у меня лицо сделалось. Собственно, Эйнштейн и рассказал, больше-то рядом никого не было. Он даже испугался, решил, что я с ходу, не пройдя и метра, вляпался в психофиксатор, шибанувший мне по мозгам.

Граница Зоны.

Черта, как говорит папа, произнося это слово с особым выражением. С большой буквы – Черта.

Ждал я, конечно, сюрпризов, но всяко не от Черты. Ведь я уже ее преодолевал, я уже входил в Зону не далее как сегодня – на «игровой площадке»! И ничего такого не было… вроде бы… или было? В памяти послушно всплывало ощущение, на которое я тогда не обратил внимания, которое было задавлено страхом за маму. Зона будто толкнулась мне в лицо – поздоровалась, а я и не заметил… Заметил сейчас.

Попробуй не заметь! Даже, прошу прощения, в штанах стало тесно, образованные люди называют это эрекцией. Наркоманский «приход», внезапный кайф, что это – ирония, издевка? Или поцелуй? Честно сказать, я чуть не заплакал, когда все кончилось. Так хорошо было…

Поцелуй Зоны.

А что? Многие испытывают необычные ощущения, пересекая границу между человеческим и нечеловеческим мирами (многие, к слову, не испытывают ровным счетом ничего), и ощущения эти практически всегда неприятные. Иногда пугающие. У кого дрожь и трясучка, кого жар пробирает, кого холод. Не любит Зона гостей. Но должен же быть хоть кто-то, кому она рада? Почему бы не мне?

Насчет радости, которую ко мне здесь испытывают, – шутка. Нервы, ребята, нервы…

Линия, где начинается запретная территория, прочерчена Зоной с истинной любовью к геометрии и отлично видна в любом месте Периметра. Восточный КПП не исключение. Сквозь тектонические трещины повсюду в асфальте пробивалась трава, но если по нашу сторону это были нормальные живые сорняки, то по другую – бурая поросль, жестяная на вид, явно без фотосинтеза. Очередные уродцы-мутанты. Вдобавок черная колючка добавляла мрачности в эту линию терминала. Колючка, кстати, долгие десятилетия пыталась выжить из Зоны земную растительность, но так и не справилась. Какого происхождения были эти угольно-черные кусты, похожие на проволоку, неизвестно, скорее всего неземного, но кто знает, может, тоже что-то мутировало?

В Зоне мутирует все без исключения – и растения, и животные, и люди, и законы природы.

Законы мы оставили позади, жабам с КПП. Жабы – потому что форма соответствующего цвета. В нашей провинции (я читал) испокон века так называли вояк, но если, скажем, раздеть любого из этих молодцов – человек как человек, даже улыбаться, наверное, умеет.

Начальник караула оказался хорошим знакомым Эйнштейна, однако улыбнулся он всего один раз. Это когда Эйнштейн сказал, что я – «образец» из «Детского сада», а в Зону он меня ведет, чтобы проверить, как на мутантов действует аномалия «лунный свет», выявленная в районе бывшего административного центра города. Кстати, именно это же было написано и в его командировочном предписании: научный эксперимент, санкционированный начальством.

– Дьяволу – дьяволово, – одобрил начкар. – Проверь по полной. Опрокину за тебя стопочку, когда вернешься один. Возвращайся один, Эли.

И вот тогда улыбнулся. Хоть и ни разу не шутил.

Документы на вход он просмотрел вполглаза, разве что пропуска наши изучил чуть внимательнее. Плевать им тут было, зачем институтские прутся в Зону, лишь бы сталкерское отродье (то бишь я) поскорее покинуло их маленькую крепость. Привычная реакция на мутантов. Непривычным было только то, что в фокусе этой глухой ненависти оказался я сам – впервые в жизни…

Было два пополудни.

– Вперед, – скомандовал Эйнштейн. – Ты первый.

– Типа «отмычка»? – осведомился я. – Отпирать мною ловушки?

– Не говори ерунду. Начало маршрута ты проходил раз десять, пусть и на тренажере, так что тебе здесь все знакомо. Считай, тренировка.

– Есть, командир!

Я храбрился и фиглярствовал, потому что потряхивало меня конкретно, а «поцелуй Зоны», между нами, только усилил страхи. Тренажер – оно, конечно, дело полезное, но… Картинки, рожденные нейроиндуктором, соотносятся с реальностью, как бутафорское пирожное с пирожным из бисквита и крема: по виду разницы никакой, пока не попробовал на вкус. Проецирование чувственных образов непосредственно в мозг обладает всего одним, но решающим недостатком: как бы ни был хорош смоделированный мир, подсознание каждое мгновение помнит, что на самом деле ты лежишь в саркофаге.

Страх не тот.

А здесь – все настоящее: ветер, запах, хрустящий под ногами щебень, иное небо над головой.

Но маршрут и вправду знаком.

– По дороге? – спросил я у босса.

– Пока так. Направление – перекресток. Медленно.

– Потом налево?

– Не уверен, что пойдем через перекресток, по ходу решим. Не отвлекайся. Третье золотое правило сталкера помнишь? Голова вращается влево и вправо, а глаза при этом вверх-вниз. Давай, давай, не дрейфь!

– А первое и второе?

– Потом напомню при случае. Не забудь про символическую гайку.

Я вытащил гайку из мешочка на поясе и кинул ее перед собой. Делать это было совсем не обязательно, во всяком случае, не здесь. Так что символическая, ага. «Первый шаг начинается с первой гайки». В условиях постоянной опасности любое обычное действие легко превращается в ритуальное и становится источником суеверий. Кто-то потом стыдливо называет это традицией.

Я сделал шаг, потом еще шаг.

Защитный костюм практически не сковывал движений и был на удивление легким. Если не врали, то в рабочем режиме, то есть с забранным шлемом-капюшоном, стопроцентно герметичный. Мало того, он еще и от жары спасал, создавая внутри комфортную среду. Композитные материалы, нанотехнологии, что вы хотите. И если обычные институтские спецкостюмы ярко окрашены, чаще всего в оранжевый цвет, то наши с Эйнштейном были военного образца, грязно-серые.

Сейчас головы и руки у нас были открыты. Капюшоны свободно висели на спинах, перчатки покоились в поясных сумках.

Эйнштейн, кроме обычных и понятных вещей, зачем-то нес мотоциклетный шлем, привязанный ремешками к рюкзаку. На мой вопрос, на чем ездить собрались, загадочно ответил – это чтоб на мне не поездили.

Еще шаг!

И пошло…

– Из пробника все-таки постреливай, мало ли, – подсказал сзади Эйнштейн.

Интересно, кто из нас больше волновался, он или я?

Пробник был у меня в руке. Штучка вроде детского пружинного пистолета, выбрасывающего пластиковые или стальные шарики в зависимости от вкусов владельца. Магазин на пятьдесят шариков, максимальная дальность – пятнадцать-двадцать шагов. Существовал также пробник другого типа, пневматический, использующий те же боеприпасы, – по сути, настоящий пневматический пистолет. Стрелял он далеко, но пользовались им в крайних случаях, слишком уж шумный. Эту штуку я тоже имел на вооружении. Как и маркер, конечно, однако маркер – отдельная песня… Так вот, нынешние профи предпочитали пользоваться не гайками, а пробниками и маркерами. Хотя непременный мешочек с брякающими железками лежал в разгрузке любого самого наворочанного профи. Традиция, она же суеверие…

Дорога выводила в район, где концентрировались всевозможные мелкие предприятия, и до Посещения была одной из Хордовых линий. Далее она уходила за «железку», а уже за рекой превращалась в Юго-Западное шоссе. Так было когда-то. Зона перерезала эту популярную трассу, а КПП, вбитый людьми прямо посреди бывшей магистрали, завершил операцию по отсечению. Теоретически по этой Хорде можно было бы дойти прямо до Сити, но путепровод над железной дорогой давно обрушился. Место обрушения кишело аномалиями, его по возможности избегали, да и прямой путь в Зоне чаще всего ведет в могилу (тоже золотое правило, номер не знаю). Кто-то обходил развалины моста справа, через железнодорожную станцию с незатейливым названием «ТЭС», и потом по территории собственно ТЭС. Мы собирались пересечь «железку» слева – как я проделывал это на тренажере, – а там, из бывшего центра Хармонта, было рукой подать до бизнес-квартала.

– «Лунный свет» – это новая аномалия? – спросил я. – Не читал про нее.

– Старая, – отозвался Эйнштейн, – просто редкая. И не опасная, если идешь не один.

– А если один?

– Тогда лучше не вляпываться. У лунатиков, как рассказывают, жизнь восхитительно счастливая, но слишком уж короткая. Кстати, хорошо, что напомнил, Пэн. Новых аномалий и вправду в последнее время прибавилось, я видел отчеты. Аналитики считают, начался ротационный цикл. Знаешь, что это такое?

– Старые исчезают, появляются новые.

– Не все старые исчезают, есть базовые, вроде как вечные, они остаются. «Комариные плеши», «прожарки», «давилки» и все такое прочее. С ними-то понятно, а вот с новыми, Пэн, – беда. Представь, ты ползешь по Зоне в первые дни после Посещения, не зная еще, какие бывают ловушки, как их учуять… Бр-р! Такие циклы на моей памяти были дважды, сейчас, похоже, третий. Никто не знает, что их вызывает, закономерности не найдены, но все признаки налицо.

– И что нам делать?

– Молиться, – усмехнулся он. – И во все уши слушать, что нам отвечают на молитвы.

Я возразил:

– Гаечки бросать тоже важно. Я где-то читал, что гайки в Зоне – самое ценное изобретение, что именно оно создало сталкеров и сталкерство. Тот, кто бросил перед собой кусочек железа, прежде чем сделать шаг, и был первым сталкером. С этого неизвестного гения и пошло освоение и изучение Зоны. Все остальные, кто ходил сюда до гаечек, были придурками, вешками на будущих картах, а он, этот парень, – штучный образец, элита нации…

– Вот и пуляй, – сказал Эйнштейн. – Направление – на десять часов. Дойди до билборда и стой, элита нации.

Билборд располагался по левую руку. На выветрившемся и выгоревшем рисунке знойная блондинка пожирала с хищным аппетитом гигантский сандвич, от надписи осталось только «Бон аппетит». Плакат, очевидно, намекал путникам, что не худо бы посетить стоящий чуть в глубине куриный ресторанчик «Озорные наггетсы».

Я сошел на обочину, дотопал до врытого в землю щита и послушно встал. Эйнштейн углядел в траве ржавый кусок трубы, подхватил его и, обогнув меня, осторожно приблизился к плакату. Буквально подкрался на полусогнутых.

– Смотри, – сказал он мне. – Что-нибудь замечаешь?

– Тень? – предположил я с сомнением.

Тень от билборда была густая, плотная, она не столько лежала на земле, сколько висела в воздухе. Кусочек черноты в ослепительно ярком мареве.

– Надень капюшон и опусти забрало, – сказал Эйнштейн.

Я исполнил. Сам он сделал то же самое и только после этого сунул трубу в подозрительную тень.

Мерзкий стальной визг сотряс воздух, веером полетели ржавые ошметки. Пространство возле щита бурлило, куски металла сыпались во все стороны – как поражающие элементы. Взбесившийся металлообрабатывающий станок…

– «Тещин язык»! – воскликнул я с восторгом.

Пара секунд – и все стихло. Эйнштейн показал мне жалкий огрызок трубы, словно между двумя промышленными терками побывавший (если такие существуют).

– Представь, что это рука.

Да уж, нагляднее некуда.

– Костюм спасает? – спросил я.

– Нет. Раздерет с той же легкостью, что и кожу.

– Это ведь старая аномалия? Я читал, «тещины языки» начали обнаруживать, начиная примерно с семидесятых.

– Еще раз услышу от тебя «я читал», расквашу нос, – ровным голосом произнес Эйнштейн. – Вот тебе Зона! Смотри, нюхай, слушай. Впитывай, черт возьми, иначе толку не будет. А этот конкретный «язык» – наоборот, что-то новенькое. Раньше они только между двумя или более стенками формировались, а здесь – в открытую, у одной всего поверхности.

– Понял, сэр, есть впитывать, сэр!

– Мальчишка… – покачал он головой. – Хочу тебе доложить, ты по-прежнему не наступаешь на трещины в асфальте. Ни разу, пока шли сюда.

– Я не специально.

– Понимаю. Просто наблюдение.

– А вы все ждете от меня чудес? – почему-то рассердился я. – Симбиоз с врагом, свой среди Чужих, последний суперсталкер… Босс, я пока ничего особого в себе не ощущаю. Извините.

Он вздохнул.

– Ладно, двинулись.

– К перекрестку?

– Лучше срежем – мимо «Наггетсов». Не нравится мне эта пыль на дороге, опять что-то новенькое объявилось. – Странное облегчение почудилось мне в его голосе. – Ведь совсем рядом с Периметром, что ж они не докладывают, засранцы… Меняемся местами, Пэн. Впереди – я, твоя тренировка закончилась.

Я присмотрелся к дороге. Вот так сразу понять, что там Эйнштейну не понравилось, оказалось непросто. А потом – как будто шторки на глазах раздвинулись… Ну и опыт у мужика, ну и нюх! Дались ему мои стыки и трещины, ей-богу… Действительно, перед самым перекрестком, заняв чуть ли не всю проезжую часть, поднимался в воздух едва видимый столб то ли пыли, то ли еще чего – диаметром не менее пяти ярдов. Струились, уходя в небо и теряясь в вышине, эфирные токи, неся в себе мельчайшие частицы какой-то взвеси. Если специально не смотреть, ни за что не заметишь, особенно в пасмурный день. Сейчас, на ярком солнце, свет удачно преломлялся на границах столба, выдавая и масштаб явления, и сам факт его существования. Хотя достаточно чуть сдвинуться – и все, картинка пропала, нет никакого столба. Сдвинулся обратно – вот же он… Вляпались бы мы за милую душу, и конец сказке!

Честно говоря, пробрало меня от этой перспективы. В Зоне плохо иметь воображение. Гробануться в прямой видимости от КПП – вот смеху-то…

Тронулись в направлении ресторанчика. Ступили на гравийную дорожку, удивительно сохранившуюся с прошлых времен.

– У меня тоже есть интересное наблюдение, – сказал я Эйнштейну в спину. – Пока мы шли эти три сотни ярдов, вы постоянно оборачивались и смотрели назад. Кого-то ждете, босс?

– У тебя глаза на затылке?

– Сами же наказали крутить головой и глазами, причем во всех направлениях, вот я и старался.

Он смолчал. Я ждал ответа и не дождался. Миновали стоянку для машин с единственным насквозь сгнившим пикапом, принадлежавшим, возможно, хозяину заведения. Светский разговор буксовал, тогда я заговорил сам:

– Босс, вы не любите перекрестки?

Думал – шучу, оказалось – если бы так.

– В Зоне? Я их боюсь, – легко сознался он. – Иногда приходится с собой бороться, если позарез надо идти. Такая проблема, дружок.

– Ничего себе! Почему?

– А мне вдруг начинает казаться, будто это не перекресток двух улиц, а прицел. Огромный прицел, и я – в центре перекрестия. Вот-вот, думаю, кто-то сверху шмальнет… Это, Питер, обычный сталкерский психоз, фобия. У каждого из нас что-то такое есть, в чем неловко признаваться. Потом мы тащим это с собой на гражданку.

– Ну да, из некоторых фобий и суеверий даже популярные игры вылупляются, – съязвил я. – Например, как всем сталкерам известно, категорически нельзя наступать на стыки, будь то каменная плитка под ногой, дощатый настил, бетонка. Возвращаясь из Зоны, вы не смогли избавиться от этой полезной привычки, так и родился хот-степ. Я вас очень уважаю, босс, но я не встречал в жизни людей суевернее сталкеров…

Меня понесло. Говорил и говорил. Сам понимал, что несет, как дизентерийного, а не остановиться.

Нервы, чтоб их. Я ведь слукавил, когда сказал Эйнштейну, мол, ничего необычного не ощущаю, мол, никаких изменений, вызванных Зоной, в себе не фиксирую. На самом деле история с «тещиным языком» что-то включила во мне. Ох, не зря Эйнштейн придумал эту жутковатую демонстрацию, способную поразить психику любого новичка. А потом этот эфирный столб на шоссе… Меня проняло. Наконец-то я понял – здесь тебе не тренажер, Пэн, здесь гробануться – что два пальца об асфальт… Опасность была везде – слева, справа, спереди, под ногами. Все обострилось, все было предельно. Импульсы страха пробивали реальность.

Я видел. В здании ресторана ждала гостей паутина, большая и голодная, заплела весь столовый зал, а по невидимым нитям ее пульсировала ядовитая кровь… В мотеле, что по соседству… нет, в подвале мотеля – там хозяйничало нечто ужасающе холодное; космический холод, наделенный волей и злостью, дышал в окна мотеля, заставляя тело случайного путника (мое тело) покрываться мурашками… Под землей тянулась труба с кабелями, я видел их все, до каждой медной жилки, большая часть кабелей лежали мертво, но были и такие, по которым почему-то текли токи… Что все это? Самообман, глюки? Тот самый психоз, о котором предупреждал Эйнштейн?

Он принял мой выплеск насчет суеверий, не перебивая и не оборачиваясь.

– Остроумно, – сказал он с одобрением, когда я закончил. – Кстати, вот тебе еще кое-что пикантное про хот-степ. Про наш, про институтский, который на самом деле не игра, а тест на совместимость с Зоной. Согласно одной из гипотез, существуют мутанты, на которых «игровая площадка» вообще не реагирует, не важно, наступает он на стыки или ставит ногу аккуратно. Искр не будет в любом варианте, не надо беречься. И это, по мысли наших теоретиков, высшая степень взаимодействия с Зоной. Это значит, Зона принимает тебя за свою часть, не считает тебя кусочком Земли.

– И что, – заинтересовался я, – такие мутанты вправду есть?

– Увы, подобные экземпляры пока не обнаружены.

Мы благополучно миновали «Наггетсы». Мотель тоже остался в стороне. Эйнштейн шел уверенно и сравнительно быстро, не пользуясь пробниками, разве что приостанавливался иногда, чтобы понюхать воздух. Верхнее чутье у него развито, что ли? Короче, по всему было видно, человек в здешних местах – частый гость.

– Босс… – позвал я. – Мистер Эбенштейн…

– Питер, дорогой мой, – откликнулся он, – зови ты меня как-нибудь подобрее. Дядя Эли, например. Или дядя Илья, что, в сущности, одно и то же. Можешь просто Эли, без «дядя». Начни – и быстро привыкнешь.

– Попробую, – согласился я. – Я хотел спросить… У вас ведь есть карта ловушек по нашему маршруту?

– Старых, известных – да. Все они учтены в тренажере.

– В тренажере я всегда шел прямо по Хорде до того перекрестка. Ни ресторанчик, ни вон тот мотель не обследовал. А сейчас стало любопытно, сидит в них какая-нибудь гадость или все чисто?

– Чтоб в Зоне, да чисто?.. Под мотелем, насколько я помню, есть бомбоубежище, и там внизу полно «ведьминого студня». С самого дня Посещения. Ну а куриный ресторан года два как зарос «серебряной паутиной», внутрь лучше не соваться.

Вот тебе и самообман, подумал я, вот тебе и глюки.

– А электричество в Зоне где-нибудь вырабатывается? Генераторы какие-нибудь автономные… не знаю… ТЭС, может, кто-то включает?

– Э-э, дружок, ты сейчас дернул одну из самых бородатых загадок. Оставшаяся земная техника давно развалилась, так что электроэнергии в бытовых и промышленных линиях, казалось бы, нет и быть не может. И вместе с тем она в Зоне есть. То конвейер на кирпичном заводе поедет, то вдруг вышка ретранслятора выдаст в эфир какой-нибудь шлягер. А по ночам, многие рассказывали, в окнах брошенных жилых кварталов, бывает, горит свет. Можешь себе представить такую жуть? Я сам однажды в Сити видел горящее рекламное панно с двигающимися картинками, чуть не спятил. Какое может быть рациональное объяснение? Источник электричества в Зоне есть – «вечные батарейки», но их сначала надо собрать в большом количестве, соединить в одну сеть и каким-то образом подключить к линиям электропередач. Да и ток они дают постоянный… А почему спрашиваешь?

– Мы прошли над кабелем, – не стал я врать. – Он там сзади закопан, – я показал, – идет от ТЭС в сторону Слепых кварталов. Некоторые жилы почему-то под напряжением.

Эйнштейн остановился, оглянулся и внимательно посмотрел на меня.

– Возвращаться мы не будем, – сказал он. – Нельзя, ты знаешь. Но если еще хоть что-то похожее увидишь, сразу сообщай мне.

– Зачем?

– Хочу, чтоб ты попытался воздействовать, а не только считывал информацию. У тебя ведь уже были попытки воздействия?

– Со «скорой» первый раз.

– Но ведь получилось? Значит, можешь. Значит, надо тренироваться.

– Как «образцам» в «Детском саду»?

– Не торопись с выводами, – сказал он мне. – Обтряси это дерево спокойно, без эмоций. Подумай о перспективах. И о последствиях тоже. Если не научишься управлять собой, правильно расходовать свой организм, не гробя себя по пустякам, то накроешься так быстро, что сообразить не успеешь. Еще тебе нужно уметь восстанавливаться. Без тренировок никак, Питер. Кому много дано, тот многим рискует.

Мы, кстати, уже вышли на Первую Промышленную улицу и сейчас торчали напротив пекарни – нескольких металлических коробов разных габаритов с вытяжными трубами, вылезающими из фасадов. Амбар, печи, электромельницы – все было мертвое.

Перекресток, который Эйнштейн предпочел обойти, был образован пересечением как раз Первой Промышленной и Хордовой линии и остался по правую от нас руку.

Район этот называли Малым Промышленным. Здесь располагались всевозможные мелкие предприятия: механизированные и кузнечные мастерские, деревообрабатывающая фабрика и тому подобное. Огражденные территории с железными воротами, которые за столько лет развалились и потерянно висели на петлях. Высоченные одноэтажные строения с плоскими крышами, бывшие когда-то цехами, склады для готовой продукции и сырья, конторские здания, прочие хозпостройки – все однотипное, серое, скучное. Торчали металлические фермы (что-то было недостроено, что-то разрушилось). Иллюстрация к катастрофе в формате 3D.

Дальше за всем этим убожеством, параллельно рядам заброшенных участков, тянулась железная дорога. К ней нам и надо было.

– Отложим разговор на время, – сказал Эйнштейн. – Ты в тренажере каким путем на ту сторону пробирался?

– Через мебельную или через лесопилку… Дядя Эли, кто мой биологический отец?

Все-таки я спросил это. Сподобился задать главный для себя вопрос, пока тема не остыла.

Он не ответил: сосредоточенно сканировал взглядом местность.

– Мой отец правда сталкер? – напомнил я о себе.

Нет, не до детских вопросов было озабоченному «дяде Эли». Якобы не расслышал. Приняв решение, он бодренько возгласил:

– Пойдем через лесопилку.

Погоню мы заметили только у железной дороги, поднявшись к полотну. Вернее, заметил Эйнштейн, он по-прежнему часто поглядывал назад, все чего-то ожидая. Далекие фигурки двигались по Промышленной улице, повторяя наш маршрут.

– Студень им в глотку… – бормочет он, доставая бинокль.

Залегли, смотрим. Я смотрю на Эйнштейна, у меня-то бинокля нет. И вижу, как лицо у него вытягивается.

– Это еще что за подарок? – растерянно вопрошает он.

Похоже, ждал совсем не тех. Не знаю, плохо это или хорошо, наверное, все-таки хорошо. Протягивает бинокль мне. Приникаю к окулярам…

Их четверо: мужик грозного вида, худосочный парень, девчонка и маленький мальчик, совсем еще ребенок. Экипированы кое-как, без спецкостюмов. Странная компания. Лиц не видно, дистанция великовата, однако чудится мне, что знаю я этого тощего парня с характерной копной волос на голове. Не Крюк ли это среди новых гостей Зоны?

Впору прыгать и хлопать в ладоши – сюрпрайз, сюрпрайз!

Мужик тащит громоздкий прямоугольный контейнер, держа его за рукоятку.

А мальчик одет в до боли знакомую форменную курточку воспитанников «Детского сада» – это уж совсем странно.

– Может, не за нами? – говорю я боссу.

– Просто погулять вышли, – язвит он. – Может, и не за нами, конечно. Девчонка меня смущает…

– А что – девчонка?

– Да так, не будем о гадком. У страха глаза велики.

Я еще раз смотрю на эту компанию – они ведь явно направляются к лесопилке! Туда, где мы были каких-то полчаса назад. Возвращаю бинокль Эйнштейну и спрашиваю:

– Наши действия, командир? Двигаем дальше?

– Подождем, последим. Когда они дойдут до сортировочного узла, станет яснее. Если дойдут.

– А что с огнеметом? – спрашиваю. – Берем, нужен?

– Мне – нет, а ты, если в детстве не наигрался, вытаскивай. Переть будешь на себе.

Огнемет валялся на железнодорожных путях возле «давилки» – точно в том месте, что и на тренажере. Любимая игрушка Крюка. И не прибрал никто до сих пор… Когда мы пять минут назад наткнулись на него, я хохотал так, что чуть не описался. Не лень же было кому-то строить модель Зоны с такой параноидальной тщательностью!

Оттащить эту дуру от ловушки не более сложно, чем в виртуальном мире, но – прав Эйнштейн – стоит ли оно того? Тяжелое оружие здесь – непомерный балласт, трудно представить ситуацию, когда бы что-то такое всерьез пригодилось, зато сил сталкерских сожрет немерено. Против себе подобных, да и против расплодившихся тварей Зоны куда эффективнее использовать обычное стрелковое, которое, ясен день, в нашем арсенале имеется.

– Дядя Эли, – зову, – «Душевая» – она где?

– Любопытствуешь или вопрос по делу?

– Просто если она за городом, где-нибудь в лесу, на фермерских территориях или, не дай Бог, в горах, такое оружие, как огнемет, может понадобиться. Если в городе – бросаем.

– А давай на обмен? Я тебе подробно расскажу, где «Душевая», как она выглядит и как до нее добраться, а ты мне – что такое «кладовка» и где стоит «коробка с тряпками».

Я все ждал, когда же он начнет подкатывать ко мне с такими вопросами. Вот, дождался… Отвечаю ему, глядя в землю:

– Я, дядя Эли, уже говорил вам. Я не понимаю, что папа имел в виду в этой записке. Не верите?

– Не обижайся. Только ведь за тебя этого никто не поймет, ты бы поднапрягся, что ли. А «Душевая» находится на территории кирпичного завода. Хорошо, что не на металлургическом. С Бродягой Диком встретиться – не лучшее завершение жизни.

Смотрю я на огнемет. Реактивный, противопехотный. Красивая вещь, прав был тогда Крюк… Рядом – темные тряпки, едва прикрывающие чьи-то ссохшиеся останки. Хорошо, что ссохшиеся, на свежие я бы смотреть не смог – после «давилки»-то. Лепешки из людей – не для моего желудка. Что за чудак здесь накрылся? Зачем припер сюда эту хрень, какую мишень собирался поразить? Зачем-то ведь припер… На фиг, решаю. Обойдусь без игрушек. И правда, что за детство.

Вообще-то ловушки не очень любят железнодорожные пути, больше по полосам отчуждения таятся. Они, полосы эти, в старом Хармонте узкие, чисто символические, но чрезвычайно опасные на всем протяжении. Ловушки по ним мигрируют, будто охотятся на сталкеров. Я сам, понятно, этого не видел, но, рассказывали, есть на «железке» участки, где всякая дрянь буквально на глазах перемещается с места на место. Можно заснуть на холодном и влажном от росы гравии, а проснуться в центре «прожарки». С другой стороны, существуют сравнительно безопасные участки, этакие «окна», и одно из таких – вот оно, вокруг нас. Слева – рухнувший путепровод, за которым прячется одна из двух станций, попавших в Зону, но туда лучше не соваться. Вторая станция – грузовая, расположена на территории металлургического гиганта (это если пойти направо), и что там творится, толком никто не знает. А здесь – нормальная «железка», пусть и умирающая. Рельсы повело, кое-где они расстыковались, их постепенно затягивает в грунт (шпалы-то деревянные, а не бетонные, как нынче), зато никаких подлянок.

Хорошо сидим.

– Как вы думаете, – начинаю разговор, – те, кто искал у нас в доме «мочалку», и те, кто приманил тахорга, это одна компания?

– Разумеется.

– А вы успели выяснить, кто подменил контроллер?

– Если бы, Питер, если бы. У них кто-то свой в «Детском саду», и наверняка не один, но сейчас это уже не важно.

Кто он, этот «свой», а точнее сказать, чужой, я догадался, но делиться соображениями с главным инженером пока не хочу. Говорю о другом:

– Получается, моя семья оказалась в центре операции какой-то мощной спецслужбы. Неужели вы вправду не знаете, кто за этим стоит? Раздобыть пахучий секрет самки тахорга, да еще и подбросить контейнер к «игровой площадке», которая, на минуточку, расположена в Зоне…

– Ты прав, это по зубам не всякому.

– Ну и?..

– Предположения есть, но нет доказательств. Пока нет.

– Понимаете, мне плевать на все ваши артефакты, – завожусь я, аж в глазах темнеет от злости. – И на «Детский сад» с Институтом в придачу. Я хочу маму и хочу папу.

– Понимаю, Питер.

– И на Зону с ее пакостными чудесами мне плевать. Комендантский час и другие прелести закрытого района – тьфу! Не выехать, не поступить в приличный университет. Из города не выпустят, потому что я здесь родился. Местный колледж – мой потолок. Ну и отлично, переживу. Весь город – огромная Зона, охраняемая снаружи, из которой не выберешься. Зона, внутри которой еще одна Зона. И если первую, настоящую, устроили пришельцы, то вторую, куда более поганую, – человек. Ну так я с этим дерьмом смирился!

– Зря смирился.

– Да, смирился! Знаете почему? Потому что закон суров, но это закон, а я уважаю закон. А сейчас что? Мне объявили войну, лично мне. Отлично. Только с кем воевать, если не знаешь, кто враг? Вот вы опасались, что кто-то за нами погонится…

– Я и сейчас опасаюсь.

– Кто, скажите наконец! – взвиваюсь я.

– Тихо, тихо, – кладет он руку мне на плечо, опуская обратно к земле. Я физически сильный, для своего возраста даже очень, со мной избегали драться все, включая старших, быстро уразумев, что рост мой обманчив, но его рука – как гидравлический пресс, невозможно противиться.

– Клянусь, ты будешь первым, кому я назову имя нашего врага, – говорит он и прикладывает бинокль к глазам.

– Вы сами-то у кого на службе состоите? – бросаю я в воздух.

Молчит, смотрит вдаль.

Странная компания уже идет по лесопилке. Лесопилкой мы называем деревообрабатывающую мастерскую, довольно большое предприятие, выпускавшее лет пятьдесят назад доски, балки, паркет, вагонку, двери, рамы для окон, ставни – короче, все для строительства. Изрядную часть территории занимает цех, здоровенное и хорошо сохранившееся здание, мелких построек немного (в основном навесы для сушки необработанной древесины), а хоздвор выглядит сильно захламленным. Валяются доски, бруски, недоделанные двери, все сгнившее и трухлявое. Стоят под открытым небом сломанные станки. Вот этот ограниченный забором мирок четыре фигурки и пересекают.

Зачетно идут, ходко, не застревая попусту. И то, что до сих пор ни во что не вляпались, определенно говорит в их пользу.

Эйнштейн пялится в бинокль так долго, что я даже заскучал сначала, а потом забеспокоился.

– Чего там?

– Натали, – наконец произносит он.

– Чего-чего, – тупею я.

– Дочь Носорога. Этого еще не хватало! Какого хрена ей надо, что за… – недоговаривает.

– Дайте посмотреть, – требую.

Он дает. И первый, на кого я натыкаюсь, – Крюк! Нет сомнений, он. «Какого хрена», – хочется сказать мне вслед за Эйнштейном. Я молчу, рассматриваю остальных… Девушка. Внешность – ничего примечательного, но как она одета, боже ты мой, как бредово, как дико она выглядит в этом своем наряде! Ладно, с девушкой разберусь позже. А вот ребенок, которого она ведет за руку… Скарабей! Мутант из «химической» группы, знакомый мне мальчик-сорбент. Он-то что здесь делает, его-то зачем потащили в Зону? Наконец, четвертый. Крутой мужик, рожа зверская, сам собранный, сконцентрированный, ведет группу. Надо полагать, это и есть Лопата, советник Носорога, совративший доверчивую юную леди? Недурен, недурен. Бросает гаечки – по старинке, а громоздкую штуковину, похожую на контейнер, которую нес чуть раньше, отдал Крюку. Теперь я вижу, что это за багаж такой у них. Не контейнер, а клетка, затянутая мелкой сеткой, иначе говоря, переноска, в которой явно сидит какое-то животное. Это уж совсем непонятно.

– Ну и команда, – говорю. – И что с ними делает Крюк? У него мать погибла, а он в Зону поперся, сталкер недоделанный.

– Зачем у них Скарабей, тебя не удивляет?

– Меня все удивляет, босс.

– Я объясню. Малыш – «химический» аномал, любому нюхачу даст сотню очков вперед. Анализирует атмосферу с точностью до молекулы, с тахоргом может посоревноваться. Его взяли, чтобы вел по нашему следу, Пэн. От такого не спрячешься, не обманешь, как поисковую собаку, каким-нибудь спецсредством. – Эйнштейн для наглядности почему-то похлопывает свой рюкзак. Видать, запасся антисобакином, а тут ему – аномал…

Я все смотрю в бинокль – интересно мне, как они пройдут автопогрузчик. Между этим агрегатом и стеной сарая таилась сжатая пружиной вертикальная «давилка». Сунутся или нет? Крюк, если что, замыкает колонну, за него можно не волноваться.

Лопата останавливается, смотрит на планшет в свободной руке… ага, сверяется. Карта ловушек. У Эйнштейна есть такой же девайс, напичканный всякой инфографикой, но ему это не нужно, карты у него в голове, по крайней мере для этих конкретных мест. А Лопата – о! – засек «давилку». Профессионально обозначает гайками и ведет группу в обход.

Нет, не ведет. Девушка, оказывается, зависла, разглядывая «эстакаду», начинавшуюся как раз возле автопогрузчика. Оно и понятно, впечатляет по первости.

«Эстакада» – аномалия из разряда безвредных и бесполезных. Курьез. Куда больше, кстати, напоминает лестницу, и тот умник, выдумавший название, наверное, просто повелся на красивое словцо. Выглядит это дело так: поддоны, с которыми когда-то работал погрузчик, поставлены один на другой и сдвинуты уступами – так, что получаются высокие ступени. Причем никаких тебе подпорок! Вся эта лестница непонятно на чем держится, висит в воздухе и не падает вот уже сколько десятилетий. Дух захватывает, если сбоку смотреть – как в цирке. Высотою футов шестнадцать. Кто и на кой хрен так составил поддоны, история умалчивает, но можно предположить, хотели проложить путь над «давилкой». Во всяком случае, «эстакада» расположена таким образом, что последняя ступенька находится точно над опасным участком. Создается иллюзия, будто можно забраться туда, шагнуть на крышу сарая – и вперед. Да только не учли, что «давилка» вертикальная, то есть где у нее верхняя граница – бог весть. Короче, рисковать – нет идиотов.

Девушка рвется залезать на это невозможное сооружение. Лопата ее задерживает, что-то сказав. Она сердито отвечает, и тянутся они всем табором дальше, обходя цех с противоположной стороны – со стороны торчащего из стены стеклянного аквариума, вознесенного под самую крышу. Под этим скворечником для начальства и лежит единственный безопасный проход. Просто на изрядной части двора вольготно расположилась здоровенная «комариная плешь», пустив гравитационные щупальца чуть ли не по всему участку, и, чтоб не попасть этой дряни в пасть, надо подняться по пандусу и пройти вдоль самой стеночки – по длинному подъезду для машин. Точно под стеклянной конторой.

Что маленький отряд, ведомый Лопатой, и делает.

Через четверть часа они гарантированно вступят на тропу, ведущую к железной дороге, то есть к нам.

– Спектакль окончен, – со злостью говорит Эйнштейн. – Отдохнули, и ноги в руки.

– Поздороваться с гостями не желаете?

– Сожалею, но нам не по пути. Шевели ластами, Пэн! Попробуем оторваться.

Оторвались, как же!

Путь от «железки» до центральной части Старого города не сказать что безопасен, но знаком и исхожен – мною на тренажере, а Эйнштейном, судя по всему, в реале. Ловушек мало, и все традиционные, если можно так выразиться. На новые, если они и появились, мы напороться просто не успели. Да и близко он, центр города, а среди домов укрыться куда легче, чем на открытой местности. Уж не знаю, чем Лопата со своими детишками так напугал Эйнштейна, но темп командир задал сумасшедший, прямо-таки джоггинг устроил. Это в Зоне-то! Вот почему тех троих, которые прятались за врытыми в землю покрышками, мы благополучно прозевали.

Все на свете мы прозевали. Не пришло в голову, что, пока мы следим за кем-то исподтишка, за нами тоже кто-то внимательно следит. «Наблюдатели за наблюдающими» – книжку я такую прикольную читал. Автор – немец с ужасной фамилией, которую я забыл (точно помню, что не Рихтер). При чем здесь немцы? Да при том, что засаду на нас устроил некто Зиг Хайль, известный в городе персонаж. Тот самый, которого мой папа, если я правильно догадался, приволок когда-то из Зоны – по просьбе миссис де Лосано, родственницы заместителя коменданта.

Такая кликуха сама по себе уже о многом говорит, так ведь этот говнюк еще и магистром клана «За Чистый Город» является. Из простого активиста за четыре года вырос в вождя. Родственные связи – крепкий буксир.

Подловили они нас возле придорожной автомастерской: лежали за покрышками от тяжелых грузовиков – с оружием на изготовку. Выскочили, как черти из большой грязной табакерки. Эйнштейн – парень с подготовкой, я давно это понял, еще с той истории про нокаутированного врача в его кабинете, но сейчас и он сплоховал. Дракула, может, среагировал бы, если б был подросший и если б шел с нами…

В камуфляже, ишь ты. Зачем в Зоне камуфляж? Для понтов, вестимо, для чего ж еще.

Трое. Лет по двадцать пять. У двоих обычные помповые ружья, а у Зиг Хайля – что-то эксклюзивное… я машинально всмотрелся… «умный» пистолет! С распознаванием биометрических параметров стрелка, со счетчиком выстрелов и тому подобными примочками. Это уже не просто понт, это Понт Высший и Подлинный. Надо быть продвинутым активистом, чтобы взять в Зону оружие с электронной начинкой.

Взяли нас на прицел: двое с винтовками – Эйнштейна, дебил с пистолетом – меня.

– Кого мы видим? Сам сеньор инженер! – поприветствовал нас молодой вождь. – И кто это с вами? Мистер Пэнов-младший, если не ошибаюсь? Какая приятная встреча, кабальерос.

Со всем радушием ко встреченным на дороге путникам.

– Руки в стороны, Эйнштейн, куда это вы тянетесь? – весело гаркнул он.

Хорошо воспитанный, мягкий в общении, с чрезвычайно добрыми глазами. Не сквернословит, даже голос не повышает. Конфетка, а не Зиг Хайль.

– Как ты в Зону проник, мальчик? – спросил его Эйнштейн. – Не нарушил ли чего ненароком, за что потом ремня дадут? Или снова за уши оттаскают?

Это «снова» здорово зацепило рыжего сморчка. Забыл сказать, он ведь с виду шибздик, плевком перешибешь, вдобавок рыжий. Наверное, его больно дразнили в детстве, оттого и вырос воинствующим общественником.

– Подойдите ближе, – скомандовал он. Веселости в его речах заметно поубавилось. – Сбросьте рюкзаки. Отстегните пояса и тоже сбросьте на землю. Потом два шага назад.

– Костюмчики у них что надо, – подал голос один из товарищей в камуфляже.

– Костюмчики – само собой. Но позже.

Эйнштейн, ставя рюкзак на землю, наклонился и шепнул:

– Заблокируй ему пугач.

– Попробую, – прошептал я в ответ.

– Я потяну время.

Помповики – чистая механика, простая и надежная, их голой волей не испортишь. «Умный» пистолет – другое дело, это девайс с электронной начинкой, а значит, вещь уязвимая. Но справлюсь ли?

– Алло, о чем шепчемся, джентльмены? – забеспокоился Зиг Хайль, перелез через покрышки и подошел к нашим вещам, сваленным на бурую траву.

Костюмчики-то не держат пули, думал я, ощущая на себе жадные взгляды этих недосталкеров. Из помповика точно пробьет, да и из пистолета, если с близкого расстояния. Хотя когда пистолет смотрит тебе в башку, то без разницы, есть костюм или нет его… Легко сказать – заблокируй, метался я мыслями. А вдруг с электровэном случайно получилось, вдруг нет во мне такой способности?

– Шепчемся о том, что жизнь тривиальна и пошла, – возвестил Эйнштейн. – Даже в Зоне, нашпигованной неземными чудесами, легко наткнуться на мелкого земного грабителя.

– Ну почему же грабителя, – мягко сказал Зиг Хайль.

– Против слова «мелкий» возражений нет?

– Я был лучшего мнения о ваших манерах, господин инженер. Вы отлично знаете, что двигает мною и всеми нами, – обвел он рукой соратников.

Те молча целились, не вступая в разговор.

– Он считает себя воином-освободителем, – обратился ко мне Эйнштейн и подмигнул. – Он ведет войну с инопланетной заразой. Он круче приснопамятного Гуталина, даром что белый, англосакс и протестант.

– Все точно, – согласился тот. – Кроме, разве что, англосакса.

– О, виноват, сеньор де Лосано. Правда, вспоминается мне одна забавная история из недалекого прошлого. Как два молодых недоумка отправились в Зону сжигать башенку ретранслятора, раздобыв для этого армейский огнемет XM-204. Зачем? Поверили в легенду, будто башня излучает до сих пор, но не радиоволны, а непонятно что, и это излучение питает мутантов-аномалов, направляя их развитие. Получается, нет башни – нет питания. Аномалы становятся бессильны, мутации глохнут.

Ретранслятор был отсюда хорошо виден – сразу за трубой ТЭС.

– В самую точку! – восхитился Зиг Хайль. – Даже с «недоумком» самокритично соглашусь. Нам надо было не огнемет брать, а ящик си-четыре.

– Да, но история плохо кончается. Одного героя раскатало в антрекот, «давилки» обожают парное мясо, а второй от подробностей этого процесса так очканул, что помчался наобум, потеряв разум, и остановился, только забравшись в собачью конуру в одном из частных домишек. Выгреб наружу кости сдохшего от голода Бадди или Блэки и просидел трое суток, не вылезая. Там его мистер Панов-старший и нашел – в луже своего же дерьма… Кстати, не вон тот ли домишко? – показал Эйнштейн. – Первый от железной дороги. Не там ли прячется эпическая конура?

Зиг Хайль выслушал все это, несколько сбледнув лицом. Однако не прервал, демократично позволил высказаться. Я же, пока длился этот короткий психологический этюд, примеривался к оружию в его руке. Блокирующая схема была понятна, элементом питания служила крохотная «этака». Оставалось подцепить триггер рычагом… медленно, не торопясь… Соскакивал рычаг – попытка за попыткой.

Он по-прежнему целил в меня, сволочь, не отводил ствол. Дикое чувство охватывало, стоило хоть на мгновение представить, как вылетает из дула кусок металла. Раз – и нет больше ничего. Ни тьмы, ни света… Тягостное чувство нереальности приходило и уходило – прилив, отлив. Ноги были ватными. Я бы с наслаждением послушал труса внутри себя, требующего, чтобы я не заглядывал в черное отверстие ствола, но деваться было некуда, задачу по-другому не решишь…

Зиг Хайль сказал, овладев собой:

– Во-первых, нынешняя история закончится по-другому. Миссию с ретранслятором мы исполним, для того и в Зону пришли. И во-вторых… – Он улыбнулся широко и заразительно, так, что меня дрожь пробрала, потому что улыбнулся он мне персонально. – Во-вторых, кабальерос! Зря эта нелепая история была рассказана при всех. Мальчишке некоторые подробности знать было не обязательно. Так что извините, сеньор инженер, но остались вы без напарника. Заметьте, сами вынудили… Тебя как звали, сосунок? – спросил он меня.

– Почему – звали? – спросил я, хотя все было абсолютно ясно.

– Потому что твой папаша здорово меня обидел, трудно такое забыть. Грохнуть тебя будет одно удовольствие. Ну, говори, за кого мне прощение у Господа просить?

Я сосредоточился. Простенькая же схемка, рассердился я, в одной только точке запереть – и достаточно! Рычаг – я сам, как и раньше. Только не надорваться. Медленно, еще медленнее…

– Алло, Пэнов-младший, я к тебе обращаюсь!

Руки у него тонкие и нежные, как у девчонки. Отчетливо вижу: пальчик на спусковом крючке пришел в движение. Как в замедленном видеоповторе. Вот сейчас, сейчас… темнота рванется мне навстречу…

Поднажать!!!

Сила выше меня, вырастает до неба, рычаг прокалывает космос…

Мир провернулся. Второй раз за эти сутки. С тяжким стоном, слышным только мне. Триггер сбросило в ноль, биометрический сенсор прочно встал в режим «отказ».

Мерзкое существо яростно защелкало спуском – тщетно, ты опоздал, недоумок! До чего же точное слово – «недоумок»…

Уже падая без сил, увидел я, как Эйнштейн вдруг оказался возле Зиг Хайля. Смазанное, трудноуловимое движение, и вот он прижимает к себе трепыхающееся тело, закрываясь им от других стрелков. Вижу я также лезвие, невесть откуда взявшее в руке Эйнштейна и приставленное к горлу активиста.

– Не дергайся, проткну случайно.

– Сука… – хрипит тот. – Убью…

– Главное, снова не обделайся. Из тебя убивец еще хреновее, чем сталкер.

Патовая ситуация, понимаю я. Соратники Зиг Хайля не могут стрелять в человека, который держит их вожака с ножом у горла. Босс, соответственно, не может нас с ним увести отсюда, поскольку вещи собрать некому, а отпустить врага нельзя.

Мне плохо…

Хотя не сравнить с прошлым разом, когда я потерял сознание и вообще чуть крышкой не накрылся.

– Питер, ты как? – зовет меня Эйнштейн.

Отзываюсь при помощи мычания и блеяния. Невозможно представить, чтобы сложить из звуков человеческие слова.

– Сможешь доползти до моего рюкзака? В кармане с серебряной полосой лежит пластиковая баночка с драже. Высыпь горсть себе в рот и съешь.

Спрашивать «зачем» я не стал и пытаться. Какая разница, если ползти все равно надо? Он ответил сам, без моего вопроса:

– Не бойся, это стандартное средство восстановления для вас, для «электромагнетиков». В «Детском доме» такие всем дают после стенда. Генерация импульса – дело затратное.

Ишь ты, удивился я, как предусмотрительно. Неужели заранее предполагал, что это средство мне понадобится? Может, и предполагал, хитрован хренов.

– Так он мутант… – изумился Зиг Хайль. – Предатели… Продались пришельцам…

– Зря ты сообразил про мутанта, некоторые подробности тебе знать было не обязательно, – произнес Эйнштейн, откровенно передразнивая эту скотину. – Так что извините, кабальерос, но остались вы без вожака. Он сам меня вынудил. – И демонстративно приподнял локоть руки, держащей нож, как бы готовясь к размашистому последнему мазку.

– Нет! – забился рыжий слизняк. – Не-е-е-ет!!! Я никому не скажу!!!

Эйнштейн развлекался и одновременно давал мне время прийти в себя, совмещая приятное с полезным. Я дополз до наших шмоток, нашел баночку и высыпал яркие пилюли себе в рот. Прожевал. По вкусу было похоже на поливитамины.

– Что у вас в мешке? – спрашивал меж тем Эйнштейн.

– Взрывчатка.

– Какая, сколько?

– Си-четыре, шестьдесят фунтов.

– К рентанслятору через ТЭС ходят. Куда шли на самом деле?

– Туда и шли! Но сначала нужно было отдать воинские почести погибшему товарищу, памятный знак поставить. Четыре года готовились…

– Это тот, на железной дороге? В «давилке»?

Один из оставшихся, из тех двоих, что стояли против нас, опустил ружье и сказал ровным голосом:

– Кончай шарами трясти, мужик. Давай как-то разруливать.

– Переговоры? Отлично. Жду ваших предложений, джентльмены.

– Три варианта. Первый – мы кладем ружья и отходим на пять шагов, ты отпускаешь Зига… – Парень вдруг замолчал, забыв закрыть рот.

– Ну-ну, – поощрил его Эйнштейн. – Дальше?

Нет, так и не узнали мы, каковы были эти три варианта. Даже жаль, любопытно ведь, а то я и одного не мог придумать.

Глаза у любителей камуфляжа округлились, челюсти отпали – синхронно у обоих. Что-то такое они обнаружили за нашими спинами. Эйнштейн, понятно, не мог себе позволить оглянуться, опасаясь, что его тупо берут на фу-фу, но я-то мог. И увидел, что к нам приближается давешняя странная компания.

– Там Лопата, – предупредил я Эйнштейна. – Со свитой.

И ощутил с огромным облегчением, что кризис миновал. Время, выигранное боссом, даром не прошло. Я способен был не только говорить, но и привстать на колено и слюни с соплями вытереть, которые бесконтрольно текли из меня еще минуту назад.

Эйнштейн между тем повел себя невероятно, невообразимо чудно́! Секунду он осознавал сказанное мною, а затем…

На счет «раз» оттолкнул Зиг Хайля (тот перелетел через покрышки прямо на руки своим бойцам). На счет «два» круто обернулся и увидел то же, что и мы. «Три» – сорвал со своего рюкзака мотоциклетный шлем и натянул себе на голову. «Четыре» – схватил с земли перчатки из костюмного комплекта, всунул в них руки и пристегнул к рукавам спецкостюма. Все это стремительно – в страшной суете, в натуральной панике. А я думал, он не паникует никогда. Умом подвинулся мой железный босс.

Троица недосталкеров временно забыла про нас. Зиг Хайль заменил отказавший пистолет на винтовку, и вот они, дружно взяв стволы на изготовку, широко и с предвкушением улыбаются, ожидая, когда новые жертвы приблизятся. Это ж красотища какая – мыши сами идут в мышеловку! Ни гоняться не надо, ни в засаде подстерегать…

На счет «пять» Эйнштейн включил плеер, приготовил наушники и на несколько мгновений притормозил. Он сказал мне – торопливо, сумбурно, малопонятно:

– Наушники – чтобы отсечь последний канал. Сквозь громкую музыку ей не пробиться. Мозг и кожа тоже под защитой. – Он показал на голову и перчатки. – Я думал, шлем понадобится против контролера, а получилось вот оно как. Что касается тебя, Питер, то старайся ей противодействовать, ты сильный «элетромагнетик», генерируешь собственное поле. Осознай главное – до сих пор была развлекуха, и она кончилась. Если тебе удастся отстоять свой разум, общаться будем письменно, на планшете. Извини, тянуть больше нельзя…

– Она – это кто? – спросил я.

Все, Эйнштейн воткнул наушники в уши.

О чем он? Контролер, по-видимому, одна из чернобыльских тварей, но мы-то в Хармонте! И что означают его невнятные предупреждения?

Я уложил банку с пилюлями в разгрузочный жилет, надетый поверх спецкостюма, и встал, держась за босса (тот помогал мне). Случайно скользнул взглядом по активистам-разбойникам… ничего не понял.

Посмотрел внимательно.

Застывшие лица с замороженными улыбками. Руки безвольно опускаются вдоль тел, обмякшие пальцы выпускают ружья. Люди на глазах превращаются в манекены, все трое.

– Добрый день, – произнес Лопата. Какой роскошный, сочный баритон. – А мы вовремя.

Больше никто ничего не сказал. Девушка знаком остановила Лопату, и он остался, где стоял, только сбросил на землю два рюкзака. Клетку с животными аккуратно поставил. Крюк молча опустился на землю, задницей в пыль, и положил перед собой… огнемет! Подобрал все-таки, не выдержала душа! Я засмеялся и приветственно помахал ему – он не ответил. Скарабей присел на корточки и принялся увлеченно ковырять асфальт с помощью подобранной где-то ненормально длинной «булавки».

Эйнштейн, оставив меня, выбрал позицию чуть в стороне и пребывал в полной готовности – наблюдал за каждым движением каждого из присутствующих. С двумя «глоками» в руках.

Девушка Натали, не обращая внимания ни на замороженных недоумков, ни на напружиненного Эйнштейна, подошла ко мне. Наконец-то я мог рассмотреть ее в деталях. Более нелепого наряда я не видел никогда – не только в Зоне, а вообще. В Зоне – тем более, здесь это был чистый сюрреализм. Черные колготки, коричневые в клеточку шорты, короткая сиреневая куртка. На ногах – крупные желтые ботинки. Завершала психушку зеленая сумка через плечо. Клеенчатая!

И по пять сережек в каждом ухе.

С ее стройной мальчишеской фигурой все это прокатывало, но представляю, если б девушка была толстушкой.

Натали испытующе взглянула мне в глаза.

– Ты петух, – сообщила она мне. – Скажи по-петушиному «здравствуй».

– Коккей-дадл-ду! – выполнил я просьбу. – А что?

В глазах ее мелькнул испуг. Она взяла меня за руку, за открытое запястье, и потребовала:

– Сделай десять приседаний.

– Извини, – улыбнулся я ей, – и одного не могу. Стою-то с трудом.

Теперь было ясно, чего боялся Эйнштейн и кто такая «она». Было также ясно, что главный в их отряде вовсе не Лопата, а эта вот неформалка. Многое теперь встало на свои места.

– Почему ты так на меня смотришь? – спросила она.

– Тебе правду?

– Отвечай, гоблин. – Страх в ее глазах явно усилился.

– Короче, прикид твой… это… удивляет. Мягко говоря. Кто-то бы сказал, вызывающий, я скажу – не по ситуации.

– А, это, – расслабилась она. – Отстой. Я почему-то подумала… О’кей, проехали. На гоблина не обижайся. Ты – сын сталкера?

– Похоже на то.

– Кто сталкер, отец или мать?

Вроде простой вопрос, а я вдруг в ступор попал. И правда, что я знаю о родителях? В свете новых обстоятельств, которые крутятся, как стекляшки в калейдоскопе, ничего не знаю.

– Наверное, отец. Я, правда, с отчимом живу, так что… Короче, так.

– Твой отчим – Макс Панов, – констатировала Натали. – Я должна была с ним встретиться, но слишком медленно его искала… Суки, черт. А приемный сын у него, оказывается, аномал! Это круто. Чего умеешь?

– Вижу электронику и электромеханику. Сегодня выяснилось, что немного владею технокинезом.

– У меня – суггестия всех типов. Вожу на веревочке слонов и собачек. Только с тобой обломалась.

– А с ними со всеми что?

– Лопата и Скарабей, где-то как-то, мои друзья. Крюк пока в трансе, уж извини, я знаю, он твой друг. А эти фрики… – глянула она вбок. – Эти – мясо для веселья.

– В каком смысле?

– Увидишь. А ты, значит, путешествуешь со своим клоуном?

– С кем?

– Да вот, – показала она на Эйнштейна. – С мистером Круглая Голова. Персонаж из бездарного комикса. Не ошибка природы, а продукт бездарной фантазии тупого плоского автора.

– Это мистер Эбенштейн, главный инженер одного из филиалов МИВКа.

– Да знаю я его. Бывший сталкер по прозвищу Антисемит. От меня закрылся, но мы все равно возьмем его с собой. Согласен?

– Попробуй не согласись, – сказал я ей.

– Будем дружить! – толкнула она меня кулаком в грудь и погребла прочь, к горе-разбойникам.

«Мясо для веселья».

– Меня зовут Пэн, – послал я ей вслед. – Питер Пэн.

– Ну и подотрись, – сказала она.

И рассыпала звонкие колокольчики смеха. Юмор, ага.

«Антисемит», – подумал я. «Дядя Эли», ну-ну. Скелеты торжественно выходят из шкафов – смертельный номер, бьют барабаны, публика аплодирует…

Столько человек скопилось на этом «пятачке», подумал я еще. Столько взрослых людей, а все выключены. Например, она утверждает, будто Лопата – ее друг, но ведь это вовсе не значит, что сознание мужика не изменено. С Крюком – понятно, как и с троицей неофашистов. Аутичный Скарабей пока не проковыряет в асфальте дыру до центра Земли, тоже слова не скажет. Эйнштейн добровольно изолировал себя от окружающего мира. Получается, реально – здесь и сейчас – только два нормальных собеседника, и оба подростки.

Она встала перед замороженными радикалами, чуть присела, неловко изогнувшись, и распрямилась, как пружина, издав при этом громкие, чрезвычайно странные звуки. Щелчки и свист. Две-три секунды это длилось, не больше, я и сообразить не успел, что же она такое делает, как звуки кончились.

Меня пробрал внезапный озноб. Ее стрекотание тому причиной? Или просто слабость? Некого спросить.

Зато ожили манекены с приклеенными улыбками. Первым задвигался Зиг Хайль, начав снимать с себя брутальную военную куртку, за ним – товарищи по партии. Сняв куртки, принялись за ботинки, и тогда я заподозрил неладное, а когда дошла очередь до штанов, стало ясно – веселая девочка захотела проверить, какого цвета у героев трусы. Вдруг хаки, как у породистых псов войны?

Эйнштейн сделал мне знак: подойди, мол.

И правда – клоун, стоит дурак дураком, «ничего не вижу, ничего не слышу» (это меня нервный смех чего-то разобрал). С другой стороны, девушка-суггестор на него не может подействовать. Очередной пат.

Как спасти позицию?

Один из пистолетов он убрал в кобуру, второй пока оставил, держа его в левой руке – вместе с планшетом. Правую перчатку отстегнул. На экране было написано:

не выдавай ей папин тайник она безумна

Я ответил так же письменно:

не знаю я где тайник отстаньте вы все

Он тогда:

я беру на себя лопату ты ведьму свяжем обоих и вперед

Я: это вы безумны

ОН: что предлагаешь

Я: договорюсь с ней она вас не тронет

ОН: попробуй но шлем не сниму

Я: давайте условимся

ОН: о чем

Я: на кого покажу пальцем того возьмете на мушку а если я изображу выстрел то стреляйте

Он со значением кивнул: принято.

Натали косилась на нас, но не вмешивалась, не заглядывала на экран, лишь усмехалась. Не против, значит.

Веселье между тем набирало обороты. Троица все раздевалась, и на снятых штанах дело не остановилось, желания Натали, как оказалось, простирались дальше. Или опускались ниже. Может, она любила мужской стриптиз? Я-то к этому зрелищу равнодушен, но она – леди, у них свои причуды. Оставшись безо всего, кроме футболок зеленого колора, парни встали перед хозяйкой, отсвечивая жалким бледным срамом.

– Сталкеры, – прокомментировала она. – Элита, где-то как-то.

– Что с ними теперь? – спросил я. – Траву жрать будут? Трахать друг друга? Домой в таком виде?

– Зачем домой? Хорошие «отмычки».

– В каком смысле?

– Ты дебил? В стандартном, в каком! Что, например, это за фигня, знаешь? – Она показала на вход в автомастерскую.

Открытая дверь висела на одной петле, но фигня заключалась в другом. Пространство, ограниченное дверным проемом, было какое-то ненормальное. Словно стекло там вставили, причем оно треснуло, а осколки сдвинулись друг относительно друга. Честно говоря, я сразу эту дрянь приметил, но когда тебя на мушке держат, как-то не до окружающих диковин.

– Может, что-то новое? – предположил я. – Эйнштейн рассказывал, с аномалиями муть творится, непредсказуемые стали, потому что в Зоне начался ротационный цикл. Это когда…

– Без сопливых знаю, что такое цикл. Сейчас посмотрим, муть или не муть.

– Рыжего оставь мне, – поспешно сказал я. – Сам с ним разберусь, потом.

– Сам – это святое, – серьезно кивнула она. – Заметано… Ты, – ткнула она в парня, который предлагал Эйнштейну разрулить ситуацию. – Повернись к мастерской, она сзади тебя. Шагай к ней, войди внутрь и выйди обратно.

Он оживился и пошел задорно так, с настроением, играя прыщавыми ягодицами. Не колеблясь, ступил в «стекло», а вот с выходом у бедолаги не заладилось. С какого-то момента показалось, что не столько вступил он внутрь, сколько его втянуло. Хрустальная картинка дверного проема исказилась – будто диафрагма фотоаппарата сработала. Большие прозрачные лепестки схлопнулись и раскрылись; человек-«отмычка» даже крикнуть не успел. Кровавое крошево выплюнуло наружу. Смачный плевок, ярда в три радиусом. Отдельные комья, что покрупнее, отлетели подальше, но в целом оставшиеся от тела куски были мелкими.

Фрагменты, как говорят специалисты, защищая рассудок.

Осколки «стекла» перетасовало, и застыли они в новом порядке.

Натали отправилась полюбопытствовать, побродить среди ошметков, высоко задирая ноги и с интересом разглядывая экспонаты анатомического театра, даже, кажется, что-то пнула носочком желтого ботинка, и пока она это делала, я благополучно тошнил в сторонке.

Не привык, школа не та.

Эйнштейн смотрел на меня с сочувствием, Лопата жестко скалился. Крюк, откинувшись на руки, любовался дымкой, постепенно затягивавшей Зону. Скарабей, подняв голову, наблюдал за нами, впервые проявив интерес к происходящему.

– Прикольно, – констатировала Натали, вернувшись. – Раньше не знали, теперь знаем.

Метод проб и ошибок и никакого людоедства, мысленно съязвил я.

– Как назовем эту живорезку? – спросила она с гордостью первооткрывателя.

– Так и назовем, «живорезкой».

– Двоих мудаков берем с собой, «отмычки» нужны, – решила она. – Если что, от «жгучего пуха» прикроют.

– От облака тоже?

Она не поняла иронию.

– Дурак, да? От одиночных и случайных.

– Не знал, что можно человеком прикрыться от «пуха».

– Поживешь с мое, не то узнаешь, мальчик.

– Что у вас в клетке?

– Не «что», а «кто». Два кролика.

– Зачем?

– Ну, точно дебил! А я надеялась, ты меня не разочаруешь, – повторила она слова своей мамочки с теми же гнусными интонациями. И ничего больше про кроликов не объяснила.

– Отойдем куда-нибудь, – предложил я ей и посмотрел на Лопату.

Она глянула на Эйнштейна.

– Ну, отойдем.

Отошли. Лопата задергался. Ревновал, что ли? Ей на это было плевать.

– Насчет моего проводника, – начал я. – Короче, я хочу, чтобы ты на него не воздействовала. И нам по этому пункту надо обязательно договориться, иначе дело не сдвинется.

– Договаривайся, интересно послушать.

Я разозлился.

– Ты, кукла расписная! Привыкла, что двинешь мизинцем, и перед тобой танцуют? С Петром Пановым это не прокатит! Если тронешь Эйнштейна, если его мозг хоть чуть-чуть пострадает, ничего ты от меня не получишь, дура! Считай это ультиматумом.

Она тоже взбесилась – о, еще бы! Покраснела, как мак в июне, пальцы растопырила, чтоб мне в рожу вцепиться. Может, впервые в жизни ее уличили в том, что она кукла и дура?

– Ты, фут с кепкой в прыжке! Кто ты такой, чтоб ультиматумы ставить?! Мания величия?

– Я пока единственный, кто знает, где захоронка Макса Панова. Кстати, что тебе из этого тайника надо, «мочалка» или карта?

Она как на стену наткнулась. Щеки воздухом надула, подержала и с шумом выпустила. Потом сказала – нормальным тоном:

– Карта. Зачем мне «мочалка», если есть «бешеный Рубик».

– «Джек-попрыгунчик»?

– Он же «попрыгунчик», да… Как ты узнал, что мне нужен тайник Макса?

– А зачем еще тебе мог понадобиться мой отец? Опять же – Крюк. Зачем, спрашивается, ты потащила Крюка с собой в Зону, не по своей же воле он поперся? Его маме голову оторвали, а он – в Зону, ага. Ответ простой: чтобы иметь запасную возможность подействовать на меня, вот зачем. Типа я из-за друга все отдам, лишь бы ты со своим громилой ему ничего не сделала. Подстраховка на случай, если подчинить меня не получится. Обломы – штука непредсказуемая. Да, ты не знала, что я аномал, но видела у Эйнштейна защитный шлем. А еще мы могли взять вас на мушку и не подпустить близко. У «железки», кстати, это чуть не случилось, но босс почему-то решил, что лучше сбежать. Твои способности ведь ограничены расстоянием, правда?

– Умнеешь на глазах, – похвалила она.

– А то! Ошиблась ты в двух вещах. Во-первых, у меня нет друзей, ради которых я готов на все, и вообще нет у меня друзей. Надо было брать мою маму, но тебя кто-то опередил. Во-вторых, Крюк – предатель, и мне это известно. Он помог устроить диверсию в «Детском саду», он показал записку от моего папы каким-то сволочам, которые тоже ищут «мочалку». Содержание записки он сдал заодно и тебе. А еще он случайно услышал, куда мы с Эйнштейном направились и через какой КПП будем входить в Зону. Если бы не это, мы бы с тобой сейчас не терли. И ты всерьез надеялась, что ради этого балласта я хоть чем-то пожертвую? Наивная девочка.

Она съела и «девочку». Отмахнулась:

– Фиг с ним, с твоим Крюком. Давай про клоуна, которого ты зовешь боссом. Откуда такая забота о нем? Более скользкого типа мой папа в жизни не знал, а он всякого дерьма повидал. Антисемит – одна кликуха чего стоит! Уверяю тебя, мистер Эйнштейн останется хорошим проводником, сколько на него ни воздействуй. Наоборот, только лучше станет.

– У тебя что, в одном месте чешется – каждого встречного ломать?

– Не каждого, – уперто сказала она. – А вот его – надо, пойми ты, лопух! Зачем нам сюрпризы.

– О, уже «нам»… Давай считать. Ты трижды ошиблась со мной…

– Это почему трижды?!

– Крюк – раз. Моя догадливость – два. Плюс не учла, что я – сын сталкера. Значит, можешь ошибаться и в отношении Эйнштейна. Но дело совсем не в этом, дело в том, что на Эйнштейна мне абсолютно наплевать – как на Крюка. Моя, как ты выразилась, забота – чистейший прагматизм. Мне нужна память этого человека, и память без искажений. Он должен многое мне рассказать.

– Дай пять секунд, и он расскажет все, что ты захочешь.

– Мне нужно не то, что я захочу, а то, как оно на самом деле. Извини, Натали, но ты не знаешь, что происходит с психикой и мозгом после твоих воздействий. Никто не знает. Я сам воздействовал, пусть и чуть-чуть. Результат – всегда, в любом варианте – поломка. Технический объект в этом смысле не отличается от биологического. Мистер Эйнштейн мне нужен целым, а мозг его – неизмененным.

Я выдержал паузу и посмотрел на будущую напарницу моим «особым» взглядом. На людей, как я раньше говорил, это почти всегда действовало, но подействует ли на зрелого и тренированного аномала-суггестора? Не факт. Секрет в том, что я как бы переключаю взгляд, начинаю смотреть не на собеседника, а сквозь, представляя его прозрачным. И, что самое смешное, вижу все, что находится за ним. Может, это иллюзия, и я сам себя обманываю? Кто знает… Она молчала. Такая разговорчивая, и – тишина. Я решил добавить к логике еще и задушевность:

– Пойми, Натали! У нас с Эйнштейном – взаимовыгодный контракт. Потом, когда закончим с делами, забирай его и лепи, что хочешь, а я в сторонке постою, повеселюсь. Но пока не вернемся из Зоны, пожалуйста, не трогай его. Ты говорила, мы с тобой будем дружить. Я – «за»! И если про дружбу не треп, давай заключим собственный контракт.

Она смотрела на меня с таким пренебрежением, если не презрением, что хотелось срочно доллар в кармане найти.

– Ну, что? – не выдержал я.

– Зови меня Горгона, – сказала тогда она.

И у меня отлегло от сердца.

– Привет, Горгона, – улыбнулся я ей.

– Утешь своего клоуна, я до него не дотронусь. Брезгую.

– Слово?

– Чтоб я инсульт перенесла.

Я содрогнулся. Про инсульт – было на полном серьезе, настоящая клятва. Понимаю, превратиться в растение для человека, привыкшего крутить мир на пальце, – страшнее смерти. В такое слово нельзя не поверить.

– Можно ему оставить шлем на голове? Ты не обидишься?

– Шлем оставь, но памперс ему замени.

Я вернулся к Эйнштейну и вынул из его ушей наушники. Он не противился, хоть и напрягся. Перчатки снял сам.

– Порядок, – успокоил я его. – Заключили сделку. Пока мы в Зоне, вы как мой проводник – лицо неприкосновенное. На воле, к сожалению, не будет никаких гарантий.

– Это еще вопрос, где воля, где неволя. Но спасибо тебе…

– Почему вы ее просто не пристрелили, эту чертову социопатку, дядя Эли? Вместе с ее Лопатой?

– Я мог бы сказать, что она по нашу линию фронта, хотя сама о таких вещах не думает, и что она будет нам крайне полезна. Но, видишь ли, ответ в том, что я сталкер, а не убийца.

– Что, есть разница? – не поверил я ему.

Натали-Горгона собрала группу, включая голозадых «отмычек», которым так и не дала команду одеться.

– Слушай сюда, народ. Цель прежняя – Сити. – Она показала направление. – Главный на марше – Антисемит, слушаться его, как меня. Это тебя касается, Лопата. Кто пойдет впереди, кто за кем дальше, решает он. Слышишь, клоун? Используй этих придурков, которые вас чуть не замочили, как считаешь нужным, карт-бланш тебе. Хочешь – будут «отмычками», хочешь – носильщиками. Но пукалки свои сдай, их понесет Лопата.

– Один «глок» мне, – быстро вставил я.

– О’кей, это честно.

Эйнштейн отстегнул кобуры от комбинезона.

– И последнее, касается всех. Кому здесь жить, а кому подохнуть, решаю только я.

– Это решает большая Хозяйка. – Эйнштейн обвел рукой окружающее пространство. – Все, кто думает иначе, кретины и смертники.

Натали скривилась:

– Ну и отсоси у своей Хозяйки. – Повернулась ко мне: – А знает ли твой дядя Эли, что «Душевую» охраняет «мясорубка»?

– Что за чушь, – возмутился Эйнштейн. – Не было там «мясорубки»!

– Отстал от жизни. Теперь есть и требует жертв. Ротация рулит. Папа сказал, концентрация аномалий у всех значимых объектов Зоны резко увеличилась, а он такие вещи знает получше вашего Института. «Душевая» – объект не из последних.

– За счет чего могла увеличиться концентрация аномалий?! – продолжал горячиться Эйнштейн. – Откуда они возьмут дополнительную энергию?! Подпитка за счет жертв – несерьезно, нас тут слишком мало. Доказано же, количество аномалий в Зоне остается примерно одинаковым, они только перераспределяются, ротируются, меняются качественно…

– Усохни, очкарик, с энергиями без тебя разберутся. «Мясорубка» там есть, Пэн. И вот я хотела уточнить, кого твой босс собирался использовать как «отмычку», чтобы войти в «Душевую»? Вы шли вдвоем. Значит, кого-то из вас двоих – тебя или себя. Прикольный выбор, правда? Покумекай об этом, Пэн.

– Наткнувшись на «мясорубку», я ушел бы обратно, – спокойно ответил Эйнштейн, тоже адресуясь ко мне. – Не о чем тут кумекать. Зато мисс в отличие от глупого клоуна про «мясорубку» знала. И кого намечала в «отмычку» она? Покумекай.

Малая хозяйка заразительно, со вкусом засмеялась.

– Клетку с кроликами видите? И зачем, по-вашему, мы их перли, вы, два дебила? Те же «отмычки», только не люди!

– Выдвигаемся или как? – напомнил о себе Лопата.

Волшебный баритон! Мужику бы на сцене царствовать, а не за «колючкой» грязь месить.

– Выдвигаемся, – согласилась она. – Где-то как-то…

На ратушной площади нас атаковали летающие белки. Едва ли не самые жуткие твари в Зоне, а может, самые жуткие и есть. Когда их собирается стая, конечно. Здесь жила всего одна семья, две взрослые особи с выводком.

Опасности с этой стороны мы не ждали, не в лесу ведь, даже не в парке! И вообще до старого города дошли на удивление спокойно. Практически добежали. Эйнштейн гнал нас без пощады, задал темп, как бешеный сержант на марш-броске. Я понимал, почему он торопится. Ему позарез нужно было успеть – и в Сити за «мылом», и меня уговорить раскрыть тайну, а потом еще переться в «кладовку», которая могла быть где угодно. Если под видом ареста состоялось похищение моего папы (что проверить не было возможности), то никакие адвокаты не помогут, его выпотрошат, как бы тот ни трепыхался. После чего пошлют спецгруппу в Зону – за «мочалкой» и прочими сокровищами. Так ситуация представлялась Эйнштейну.

Меня удивляло другое. Маму мою тоже похитили, а Эйнштейн по этому поводу ну ни капли не беспокоился, как будто даже забыл, что такой факт бряцает в копилке наших неприятностей. Он отнюдь не был равнодушным, наш прагматичный и циничный проводник, но тут уж, по-моему, либо ты за обоих палец держишь, либо ни за кого.

Эх, что же там с мамой?

А с папой?..

Короче, скучный был путь, без происшествий, однако никакой расслабленности не было и в помине. Не только из-за темпа. Эйнштейна почему-то сильно тревожила погода. Безобидная с виду дымка, которая начала затягивать небо этак час назад, сгустилась и будто отвердела, постепенно превращаясь во что-то похожее на купол. Никогда такого не видел, сказал нам босс. Он не собирался пугать, но смуту в неокрепшие сердца внес, естественно. Даже злая медуза Горгона приутихла, перестав жалить своим дерьмом всех, кого ни попадя. «Вы такое не видели, а я про такое НЕ ЧИТАЛ», – поддел я Эйнштейна. Нос он мне за это не разбил, хоть твердо и обещал совсем недавно. Фокусы с погодой были еще одной причиной поторапливаться. По словам Эйнштейна, он знал, где укрыться в старом Хармонте, ежели грянет какая-нибудь дрянь, так что надо бы успеть дойти.

Двигались обычным порядком. Эйнштейн, как и следовало ожидать, пустил вперед безвестного маргинала-активиста. (Я хотел было поинтересоваться, как его звать, но Горгона срезала мой высокий порыв на корню: зачем, мол, тебе знать его имя? Совесть тренируешь? «Отмычка» – и все тут!) Оба они, и Зиг Хайль, и этот его приятель, снова были в штанах, Эйнштейн настоял, а Натали не залупалась, сама же назначила босса главным. Да и наскучило ей, наверное, лицезреть дебилов, раздетых по пояс. Ладно бы по пояс сверху, а то снизу.

Следом за Эйнштейном шел я, потом мисс Горгона, контролируя нас обоих. Далее – Крюк, Зиг Хайль, Скарабей, а замыкал колонну Лопата, контролируя уже всех. Маргиналы тащили свои мешки со взрывчаткой. В каждом было по пятнадцать белых двухфунтовых брикетов, завернутых в парафинированную бумагу с армейской маркировкой. В одном мешке также лежали детонаторы, во втором – бухта со шнуром. Решено было взять все это с собой, потому что не бросать же? Каких только ситуаций за «колючкой» не бывает, резонно заметил Лопата, поэтому лучше иметь, но не нуждаться, чем нуждаться и не иметь.

Этот крутоплечий молчун выдавал иногда подобные перлы. Я пока не смог разобраться, какие же все-таки у них с Натали отношения. Не был он похож на лишенного воли и зомбированного. Вон Крюк перед глазами, не говоря уж о Зиг Хайле, есть с чем сравнивать. Неужели и вправду – банальный любовник? Кто там кого совратил, конечно, вопрос открытый, но почему-то сама эта мысль была мне неприятна.

По ходу выяснились всякие мелочи. Например, каким образом Горгона со своей компанией преодолели кордон. Внаглую – вот и весь секрет. Подвалила к караулке и задурила солдатам мозги, они наверняка даже не запомнили, что через КПП кто-то прошел. Или, скажем, Скарабей – как попал в их компанию? Она вывела мальчишку из «Детского дома» сразу после диверсии, в тот недолгий промежуток времени, когда работали врачи, а режим еще не ужесточился. Но почему именно этот мутант, вот в чем вопрос?

– Наши сказали, он лучший нюхач, – объяснила она, – даже лучше, чем любой из ваших зверьков.

– Что за «наши»? – оглянулся Эйнштейн, впитывавший спиной наши разговоры.

– Тебе не все равно? – автоматически рубанула девушка. Потом снова мне: – Наши – это наши. Обязательно познакомишься, когда вернемся.

И сунула мне в руку скомканную записку. Я потихоньку ее развернул, пока Эйнштейн не видел. Там было указано место и время: «Гараж Паттерсона возле автозаправки. 3 PM».

– Так вот кто меня пас, – сказал Эйнштейн сам себе. – А я уж терялся в догадках, на кого подумать, серьезные конторы тоньше работают…

Совершенно верно, неведомые «наши» помогали Натали следить за Антисемитом, поскольку Лопата в одиночку не справлялся, а главное, Антисемит знал Лопату в лицо. Они дежурили у Института, видели, как главный инженер запихнул меня в свой вэн, и если б не Крюк, Натали потеряла бы нас обоих.

Естественным образом перекинулись на Крюка. Я попросил мисс Горгону, чтобы она сняла с моего друга гипнотические чары, хотел поговорить с ним, как с человеком. Она не возражала. На минуту остановились. Она повернулась, взяла Крюка за руку, а второй рукой помахала в воздухе, как будто разгоняла густой сигаретный дым.

– Зачем? – спросил Крюк, сел на корточки и заплакал.

– Все хорошо, – сказал я ему и присел рядом. – Мы в Зоне…

– Знаю я, где мы! – сказал он, всхлипывая. – Все плохо. А было хорошо. Зачем?

– Что ты сделала? – поднял я взгляд на девушку.

Она пожала плечами:

– Убрала облако, как ты просил.

– С какого момента он ничего не помнит?

– Да все он помнит! – рассердилась она. – Читать меньше надо, умник. На хрена мне дебилы с амнезией? С ним базарь, чего со мной-то?!

Давеча я уверял эту медузу, дескать, плевать мне на друзей, которых у меня нет, причем сам в тот момент верил в то, что говорю. Не верил бы – она бы тоже не поверила, и не договорились бы мы с ней. Играть, когда надо, я умею. На самом же деле…

Есть у меня друзья. Их немного, всего трое, если тщательно пересчитать, и один из них – вот он, передо мной.

Я догадался про Крюка во время нашего с ним разговора возле Института, он тогда случайно проговорился, по нервяку. Я, помнится, ему коротко объяснял, что произошло в «Детском саду», и сказал, что предыдущим днем, пока все видеокамеры были отключены из-за аварии на подстанции, какой-то злодей подменил контроллер ворот. Мол, пары минут на это хватило. А он меня торопил – типа, знаю я это все, ты дальше давай, дальше… Откуда он мог знать, если я сам догадался о механизме диверсии всего за пару минут до того? Только в одном случае, увы.

– Это ведь был ты? – спросил я у него. – Пластмассовую коробочку вынул и вставил вместо нее другую? В коридоре возле своих швабр и своего пылесоса, ведь так?

Он ничего не отрицал. Ему и правда было плохо – вот так проснуться и осознать, что никакой это был не сон и даже не кошмар, что вокруг реальность, а ты в ней самый большой дурак и самое вонючее дерьмо.

Понятно, почему состояние транса для него – спасение. А Горгона, получается, благодетельница.

Рассказывал он недолго, пары фраз хватило. Предварительно сфотографировал контроллер, вынув панель из потолка. Потом ему дали копию и подробно объяснили, что делать. Кто объяснил? Он их, ясный путь, не знает. «В натуре, Пэн, чтоб я сдох! Знал бы – убил бы! Заплатили гранд зеленью, Пэн, суки, суки, суки…» Гранд, то есть тысяча монет, колоссальные деньги для Крюка. Вдобавок его заверили, что никто из людей не пострадает, в Институте, как известно, это невозможно при их уникальных системах спасения. Так и купился мой простачок. «Приносить бекон на семейный стол», – его пунктик, а тут такой жирный кусок.

– Мама… – плакал он. – Мамуля моя…

Возвращать Крюка в прежнее счастливое состояние Горгона не стала, махнула на него рукой. Типа отдала под мою ответственность. Не уверен, что это было гуманно, плюс к тому я совершенно не понял, чем она руководствовалась, подарив страдающему парню его личность. То ли подарок мне делала, то ли собственные садистские наклонности удовлетворяла.

А Лопата, похоже, понял. Очень мне его ухмылка не нравилась, так бы и врезал. Бойфренд подержанный, Ромео из секонд-хенда.

Хотя в целом девушка Наташа была пряма, проста и прогнозируема. Не намного сложнее какого-нибудь мультивибратора. Жесткий социопат, выпорхнувший из богатой семьи, к чужим чувствам равнодушный по определению. С омерзительным характером, настолько омерзительным, что нужен генеральный мотив, нужна очень веская причина, чтобы выносить его. Горгона, блин. Из тех жлобских самок, которые всегда правы, для которых чужая точка зрения всегда отстой. «Есть два мнения, мое и неправильное», – острят про таких русские. Кстати, о чувстве юмора. Оно у жгучей медузы крайне специфическое – никогда не направлено на себя, а только на кого-то. Шутки про себя не принимает. «Ну, рискни», – был ответ на мое предложение рассказать анекдот про ее методы воздействия на людей, причем фраза брошена не в шутку. Рисковать я не стал.

Бедняжка, что тут скажешь…

Но это бы все ладно, сколько таких баб кругом, не знающих ни счастья, ни простого добра. Она привыкла подчинять всех вокруг себя – это ясно, это из семьи идет. Но поганая ситуация осложняется ее чудовищными талантами, страшнее которых и нафантазировать сложно. Что в итоге? Власть над людьми окончательно развратила девчонку. Плюс безнаказанность (папаша-то крупный гангстер!). Вот мозги и поехали – на лимузине в теплые края… Зону ей подавай. Острые ощущения, прикольные смерти. Дура.

На сем мой краткий психоанализ закончился. Я здорово рассердился на себя. Чем гружу свой мозг, неужели больше подумать не о чем? Какое мне дело до проблем маленькой ведьмы, как точно назвал это существо Эйнштейн! Встретились – разбежались. «Будем дружить». Ха-ха.

Крюк был вразумлен и поставлен на ноги, колонна вновь построена.

Паузу использовал Скарабей, чтобы сбросить все, что налипло на него за время пути, чтобы счистить всю эту комкастую дрянь, которую он собирал на себя, независимо от своих желаний. Мальчик-сорбент не умел пока управлять своей главной способностью. Очищался он потихоньку, под шумок, жутко стесняясь наших глаз, словно в уборную ходил. Его было очень жалко.

Вот так, с дурным настроением и навязчивыми мыслями, вошел я в Старый Хармонт. Вывалились мы на ратушную площадь…

И сразу заметили столб. Огромный столб, уходящий ввысь, – такой же, как тот, что стоял неподалеку от восточного КПП. Мельчайшая взвесь (пыль, мусор?), ограниченная призрачными эфемерными стенами, медленно поднималась к небу. Эту штуку мы с Эйнштейном тогда обошли от греха подальше, но здесь миновать ее было посложнее. Располагалась аномалия над Ройял-стрит, бывшей главной улицей города – вблизи от англиканской церкви, – и была куда более заметна, чем та, что в районе КПП. Кроме того, столб не был статичным, пугающе колыхался, а текучие бока его изменчиво плыли, занимая все новые участки улицы, то ли медленно расширяясь, то ли перемещаясь по площади.

Тропа, которой я обычно ходил в тренажере и к которой привык, пролегала как раз по Ройял-стрит. Эйнштейн, похоже, предполагал тот же маршрут. Поцокал языком и изрек:

– Меняем курс, господа.

Менять курс – это значит огибать площадь по периметру. Не наискосок же, по открытому пространству! По открытому, ребята, даже представить больно, и сталкерские суеверия тут ни при чем. Сколько историй, сколько поучительных уроков, написанных кровью! Есть правило, уж не знаю, которое оно по счету в эйнштейновском списке: «Сбоку лучше, чем между». А городские площади – это такое «между», что Боже храни королеву! Так что прав Эйнштейн, лучше мы бочком и вдоль стеночек…

Интересно, здесь он тоже ощущает себя, как на мишени? Или этот психоз у него только на перекрестках?

Ратушная площадь была чертовски красива, если забыть на секунду, что ты в Зоне. Так бы и закричал в небо, обращаясь к пришельцам: что ж вы натворили, уроды?! Нынче с такой любовью не строят, так по-домашнему, по-людски. Покрытая чистенькой брусчаткой, которая на удивление хорошо сохранилась, обрамленная низкорослым кустарником, с широким прудом в центре, с памятником какому-то из бесчисленных Георгов, с милыми двухэтажными домами по периметру, площадь как будто не из прошлого века явилась в наш мир, а из позапрошлого.

От центральной улицы лучами отходили несколько мелких. Вдоль ратуши высажены были клены и вязы, которые сейчас, в июне, были покрыты зеленой (!!!) листвой.

Глаза бы от всего этого радовались, если б не…

Кустарник (шиповник, если не ошибаюсь) безнадежно мутировал, превратившись в ржаво-красную массу, ощетинившуюся трехдюймовыми шипами.

Брошенные автомобили, как и везде, сгнили.

Георг, установленный перед ратушей, не вызывал ни малейшего уважения у вольных бродяг Зоны. Может, из-за того, что монаршая особа представала зрителю в охотничьем облачении, может, из-за подвешенной каким-то чудаком сетки с болтами прозвали мраморного короля «памятником неизвестному сталкеру» – так и закрепилось.

А вода в пруду была черной, как смола, воняла тухлятиной, вдобавок, если карта не врала, дрейфовали в нем аж два «стакана». Кошмарные ловушки, хорошо, что попадаются обычно в воде, а не на воздухе. Лучше сразу пулю проглотить, чем в такую вляпаться. Существуют «стаканы» с чудовищно агрессивной кислотой, с «ведьминым студнем», а также с каким-то дерьмом, до сих пор неопознанным. При любом из вариантов – хоронить нечего. Даже символически.

Так что идиллия на площади – это иллюзия.

На самом деле, если без шуток, важно вот что. Ратуша, расположенная точно напротив церкви и словно противопоставленная ей (там викторианский стиль, здесь псевдоклассика, там стрельчатые окна, здесь окна арочные плюс полуколонны на фасаде), и была тем убежищем, укрыться в котором рассчитывал Эйнштейн. Если не наврал, он много раз бывал внутри, в частности, сиживал в библиотеке. Уверял, что здание безопасно, аномалий мало, и все они наперечет. Говорил, что обошел оба этажа (здание было двухэтажным), искренне надеялся, что ротационный эффект сюда не добрался.

Почему это важно, про ратушу? Потому что эфирный столб, этот сверхъестественный смерч, явно захватывал площадь, на глазах расширяясь и как-то не собираясь тормозить. А спрессованная облачная масса над нашими головами, или что оно там в действительности, окончательно приняла форму купола, в фокусе которого был этот самый столб. Что-то страшное зрело, что-то готовилось.

Мы уже шли вдоль домов, медленно, с частыми остановками. Эйнштейн теперь был впереди. Не выпускал пробник из руки, прислушивался, принюхивался, пробовал воздух на вкус.

– В чем проблема? – спросил я его. – Вы же здесь бывали – библиотека, то, сё.

– Я всегда заходил со стороны пожарки, – снизошел он до ответа.

Пожарка – это пожарная часть, расположенная с тыльной стороны ратуши. А знаменитая ратушная башня, возвышавшаяся над площадью и видимая даже из-за Периметра, это ведь, собственно, каланча. На самом верху – колокол, огромные часы и смотровая площадка. Когда-то, на заре времен, был Хармонт маленьким городком, денег ни на что не хватало, вот и сэкономили, соединили две службы в одном здании. Передняя, лицевая часть ратуши, выходящая на площадь, стала городской администрацией, а задняя – пожарной частью с хозяйственным двором.

Еще важно вот что. Сбоку от ратуши имелась пристройка, соединенная с основным зданием галереей по второму этажу. Пристройка – двухэтажный особняк, построенный сэром Томасом Кенсингтоном (одним из основателей Хармонта, законодателем и масоном) и впоследствии выкупленный администрацией (родственники жить в захолустье не захотели). В особняке устроили крупнейший в городе детский клуб: арт-студия, кружки пения, танцев, фотоискусства и тому подобное. «Дом детского досуга» – таково официальное название. Знак того, что власти денно и нощно заботятся о будущих поколениях, и избиратели, посещая центр города, не должны были это забывать.

Главный вход в «Дом досуга» украшали остатки вазонов – сбоку от ступенек, ведущих к дверям. Когда-то здесь было много цветов. Сейчас через этот вход было не попасть, землю между вазонами оккупировал «разрядник» (одна из электрических аномалий).

Всю пристройку и особенно крыло, где располагалась арт-студия, покрывали рисунки детей, всевозможные граффити. В те годы это поощрялось, другие были времена. Самое яркое пятно на площади, не потерявшее живость за столько лет и видимое отовсюду. Не то чтобы эта сохранность и живость была феноменом – не сравнить, например, со знаменитыми нержавеющими грузовиками, – просто оформлен «Дом досуга» был с душой. С детской душой, которая до сих пор жила в рисунках… («Метафизика, – проворчал на это Эйнштейн. – Краски тогда были лучшего качества, вот и весь твой феномен…»)

Ратуша тоже была измалевана граффити, более поздними, сталкерскими. В основном надписями. Говорят, русские, взяв Берлин, разукрасили их рейхстаг тысячами высказываний, так вот, сталкеры, покорившие Зону, испытывали потребность в чем-то похожем. Помимо похабщины, неисчерпаемых «факов», десятки раз повторенных «Зона – сука» и самых вычурных кличек здесь имелись и осмысленные вещи. «Хорек накрылся, а вонь осталась», «С бабой в Зону все равно как на плаху со своим топором», «Пойти за хабаром любой шалопай может, ты вернись, тогда и поговорим».

Выделялась фраза, написанная максимально крупно и занимавшая половину фасада, от торца до входа:

Легендарные слова, великая мечта коллективного идиота. Кто автор, версий в Сети много, и ни одной убедительной. В оригинале, правда, фраза звучала как «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный», но вряд ли в данном случае была издевка или прикол. По-моему, человек написал искренне. Какой-то поклонник сказок про Золотой Шар с несколько специфическим словарным запасом. Если ты другого языка не знаешь, а мечта рвется из груди, что остается? Писать теми словами, которыми говоришь и дышишь. Сталкеры – народ простой, без наворотов. Ништяк для всех и на шару – это ж идеал для многих поколений, сколько хороших парней из-за него свихнулось! И не важно, что сказка имела злое воплощение, когда Зона выплеснула в город толпы псевдолюдей, запрограммированных быть счастливыми, но голодных до человеческого мяса. Идеал от этого не потускнел…

Мы с Горгоной сцепились было, как точнее перевести с литературного на разговорный – «кайф для всех» или все-таки «ништяк», есть тут нюансы или разницы никакой, когда увидели крысаков.

Крысаки осторожно крались цепочкой вдоль кинотеатра, прижимаясь к стене, готовые порскнуть по щелям при первой опасности. Твари ростом не более двух футов, с длинными кожистыми хвостами и трогательными розовыми ручками. Куда-то торопились, откровенно посматривая на небо.

Лопата вскинул винтовку.

– Замри! – крикнула Горгона.

И точно в ту же секунду, миг в миг, крикнул Эйнштейн:

– Отставить!

Они уставились друг на друга, некоторое время меряясь взглядами. Лопата послушно опустил оружие. Крысаков как ветром сдуло.

Почему Эйнштейн не дал пальнуть, я худо-бедно понимал: зверьки были абсолютно не агрессивны, опасность представляли, только если их вынуждали защищаться, а грохот выстрела в столь неясной общей атмосфере был совсем некстати. Но почему среагировала Натали? Она что, защитница животных, гринпис и все такое? Да чушь! Или в ней наряду с отмороженностью странным образом сосуществует уважение к чужому разуму? Может, она даже (нелепое предположение!) хоть что-то чувствует?

Насчет того, обладают ли крысаки зачатками интеллекта, в Сети бродили разные мнения, но, честно говоря, достаточно было один раз увидеть их живьем, особенно группой, чтобы посоветовать господам блогерам засунуть сомнения себе в задницу. А еще они были единственные в Зоне, кого можно было реально не опасаться. Тогда как собакоиды, тахорги, червяги и остальная нечисть – это концентрированная, отборная, словно нарочитая жуть. Да и брат-сталкер не намного безобиднее, даже тот, кто с тобой в одной связке, не говоря уж о прямом и явном конкуренте.

А ведь, как известно, раньше тварей-мутантов в нашей Зоне не было, этим она поначалу отличалась от прочих. Наша живность не мутировала, только на детях сталкеров Большая Сука отыгрывалась. Но с какого-то момента, уже не выяснишь, с какого, твари начали появляться и у нас – появляться и множиться. Плодятся? Это само собой. Но откуда берутся первые, эталонные экземпляры, а главное, как возникают новые их виды? Между тем в некоторых других Зонах они были изначально. Волей-неволей поверишь в безумную версию, будто твари просачиваются из Зоны в Зону. «Душевая дает добро», в порталах прогрызены дыры. Вполне, вполне. Тем более подобные дыры, будь такая у нас, могут иметься и на каждой из зачумленных территорий. Ладно…

Так вот, о ратуше и о пристроенном к ней «Доме досуга». Почему важно, что в пристройке было именно детское учреждение, а не что-то другое?

Потому что именно к нему прилепился сквер с остатками карусели, с покосившейся горкой, качелями и еще парой сломанных аттракционов. Полоса деревьев доходила практически до входа, а на одном из вязов между ветвей удобно расположился домик со свисающей до земли веревочной лестницей, построенный когда-то бойскаутами. Бойскауты давно состарились, а база их функционировала, студень им всем в глотку. Никак нам было не миновать это место, этот проход.

Кто же мог предположить, что в этом домике нынче обитает семейство белок?

Мы прошли мимо кафешки, мимо салона красоты. Непроизвольно притормозили возле игрушечного магазина с выставленными в витрине корабликами, парусниками (океан-то сравнительно недалеко) и – это было супер! – деревянным мотоциклом в натуральную величину. Хороша оказалась и парикмахерская. До чего ж эффектны были колпаки для сушки волос, большие зеркала, огромные кресла – все такое крупное, фактурное, хоть и подраненное временем. Огромные фотографии разных стрижек… Расслабились мы, размагнитились. Всю дорогу на пружинах оттопали, а тут – словно развезло нас от этого провинциального хмеля. Даже Эйнштейн поддался, профи хренов.

Не зевал, как выяснилось, только Лопата. Вскинул винтовку – и давай посылать пулю за пулей.

– Все к стене! – заорал Эйнштейн. – В кучу, ближе друг к другу! Рюкзаки над собой!

Стрелять в белок – не просто пули переводить, но и сильно рисковать. Попасть-то с горем пополам можно, убить нельзя, а если промажешь, она за эту упущенную секунду спикирует тебе на темечко. Что будет с тобой потом – ясно. Кое-как подошел бы дробовик большого калибра, но такого оружия у нас не было.

Однако Лопата попал. Первую из летящих белок отбросило. Она мгновенно запрыгнула на стену, пробежала вверх футов на тридцать, прыгнула, расправив перепонки, заложила вираж и пошла по спирали на второй заход. Лопата за пару секунд расстрелял магазин, в котором всего-то было пять пуль, и растерялся.

– Возьми ружье за ствол, – проорал ему Эйнштейн. – Бей, как бейсбольной битой.

И правда, это было куда эффективней.

У летающей белки – несколько сердец, как и у всех тварей Зоны. Мозг расположен не в голове, а тоже где-нибудь в туловище, где угодно, не угадаешь. Убить ее можно, скажем, раздавив. Ну или сжечь, взорвать, порубить на куски. Но сначала белку нужно остановить.

Ужас вовсе не в том, что она летуча или феноменально живуча, а в том, что ядовита.

Яд нейротоксического действия вырабатывается заушными железами и накапливается в головном мешке – как раз в том месте, где у нормальной белки был бы мозг. Получается, вся голова у нее – резервуар для отравы, на всех сталкеров при случае хватит. Канальчатых зубов – две пары, остальные обычные, бритвенной остроты. Короче, попытаться снести твари башку (выстрелом или клинком) – есть в этом смысл, это хорошее средство, чтобы обезопасить себя от укуса. Но, увы, остается еще хвостовое жало, тоже ядовитое.

Лапы снабжены присосками, с помощью которых она бегает по любым вертикальным поверхностям, а также – вниз головой.

А нападать белка не прекратит, пока не укусит, не ужалит. Или пока не сдохнет. Такая у нее программа жизни. Над трупом (трупами) они потом пируют всей стаей, причем, когда добыча начинает неизбежно разлагаться, это не портит им аппетит.

Отлично развит стайный интеллект, атакуют они слаженно, так что, если их много, шансов нет ни у кого – ни у людей, ни у тахоргов, ни у каких бы то ни было еще обитателей Зоны.

Возле ратуши среди кленов и вязов было всего лишь две белки. Плюс три бельчонка, опасность из которых представлял только один. Нам повезло.

– Я и Пэн впереди! – скомандовал Эйнштейн. – Винтовки нам, живо! (Лопата перебросил ему ружье, отобранное у приятеля Зиг Хайля.) Сами на корточки, рюкзаки и мешки на головы! Детка, «отмычки» ты тоже усади, не тот случай, чтобы…

Он отбил вторую из белок, как заправский бэттер в бейсболе. Мяч пределы поля не покинул, но удар определенно тянул на хитовый.

Я не спорил, поймал третью винтовку из нашего общего арсенала и занял место в авангарде. Мы с Эйнштейном были единственные в защитных костюмах, что обязывало.

– Надень капюшон и опусти забрало, – бросил он мне.

Сам остался в мотоциклетном шлеме, что не позволяло ему закрыться полностью, как мне. Горгону он боялся больше белок.

Лопата перезарядил магазин и снова начал палить. И оказалось вдруг, что стрелок он великолепный: снова попал в летящую на него мишень! Да не просто попал, а точно в голову. Это был бельчонок – мало-мальски подросший, оформившийся. Брызнула какая-то гадость, ничуть не похожая на кровь. Взрослые твари яростно запищали, подхватывая детеныша и помогая ему вернуться в родной «скворечник» – к братьям-сестрам. Ранение было серьезное, но не смертельное, все у маленького монстра регенерирует, включая выбитые пулей глаза.

Горгона между тем, отбросив свою зеленую сумочку (рюкзака не имела), съежилась за «отмычкой», прикрылась парнем, как могла, и прошипела мне:

– Идиот, не геройствуй! Вот тебе щит! – Хотела вытолкнуть Зиг Хайля, но Эйнштейн пресек этот саботаж:

– Не паникуй, детка, отобьемся.

Тварь неслась точно на меня, почти убрав перепонки и подруливая хвостом. Она, конечно, не летела в привычном значении этого слова, а планировала. «Летающие белки» – неточное название, крыльев у них нет, только кожистые складки между длиннющими лапами, и, чтобы отправиться в полет, им нужно откуда-нибудь прыгнуть – с дерева, с крыши, со стены дома. Зато планировать после этого могут очень долго, выписывая непредсказуемые траектории, размах и конструкция псевдокрыльев позволяют.

Следом пикировала вторая, едва не упираясь мордой в хвост первой. Звено штурмовиков.

Я изготовился. Не люблю бейсбол, но выбирать не приходилось.

Вот сейчас…

Сзади выскочил Крюк:

– Прикрою, Пэн!

С тубусом огнемета на изготовку, который он держал, как дубину… Что за дурак! Тяжеленная хреновина, как ею ударишь?

Он таки ударил, хакнув от натуги. Первая из белок, наткнувшись на убойную сталь, с лету впилилась в брусчатку. Зато вторая, играючи обогнув препятствие, вонзилась разинутой пастью – точно в…

В Скарабея. Который зачем-то выскочил следом за Крюком. В беззащитное его плечо, закрытое лишь курточкой.

Эйнштейн среагировал мгновенно: насадил отвратительную тушку на нож, отодрал от мальчика, бросил себе под ноги, принялся топтать… Поздно. Укус был страшен.

Я кинулся к пострадавшему, хотел подхватить. Скарабей вежливо попросил:

– Не трогайте меня, пожалуйста.

Сполз по стене, стремительно белея, и закрыл глаза.

– Малыш справится, Пэн, не мельтеши, – сказал Эйнштейн. – Проверено.

Он с упоением добивал ненавистную тварь, превращая ее в грязный бесформенный ком.

– Осторожно, прыгнет! – взвизгнула Натали.

Лопата зарычал и выхватил пистолет. Кто прыгнет? Куда?

Оказалось, не куда, а на кого. На меня. Первую белку оставили без внимания всего на миг, и она не подкачала: мощно оттолкнулась от земли и взлетела мне на грудь.

Привет, успел подумать я. Вот и встретились – лицом к лицу…

Никому не пожелаю такого крупного плана. Морды у этих «грызунов», как бы поточнее… Фотки, конечно, видели? Или еще в фильмах ужасов, бывает, пугают монстрами из ада, продуктом фантазии художников. Так вот, никакого сравнения. Фантазия у Зоны, ребята, – это неописуемо. Там фильм про ад, а здесь – просто ад. Когда пасть у твари раскрывается, студень им в глотку… Это ступор. Инфернальная картина. Деформация представлений о реальном мире – что возможно и что невозможно… В общем, лучше не надо об этом.

Мой спецкостюм белка прокусила (спецкостюм!). Шип на конце хвоста, опущенный со всего маху, также проткнул наноткань. Хотя защитный слой в какой-то степени помог, яду в мышцы попало гораздо меньше, чем могло бы.

Лопата выстрелил в упор, и монстра не стало. Слышу, как рычит сбоку Крюк и с чавканьем колотит обо что-то железом.

А мир тем временем быстро выключали. Сначала у меня исчезла шея, потом руки-ноги, потом и все туловище.

Последнее, что я запомнил, прежде чем перестал дышать, это как Эйнштейн сдирает с меня поврежденный комбинезон, а бледный Скарабей впивается зубами в мою шею, будто изголодавшийся вампирчик.

Идиотские глюки, подумал я, растворяясь во тьме, так кстати опустившейся на землю…

– Чтобы понять, как вообще возникают аномальные дети, надо понимать физиологию, – рассказывает Эйнштейн. – А именно: во время внутриутробной эволюции, то есть в животе у мамы, в течение девяти месяцев каждый из нас проходит полную эволюцию жизни на Земле. Полную! – подчеркивает он, будто мы несмышленыши, нуждающиеся во вдалбливании простых вещей. – Далее, человек рождается, как и любое другое живое существо, без коры головного мозга. Коры у младенца как таковой нет. Мозг голый, как коленка. Он даже структурно еще не созрел, то есть его клетки не имеют нормальных контактов между собой. Это некое рыхлое образование, имеющее клетки. Но они с момента рождения моментально начинают искать между собой связи, то есть среда на них воздействует…

Говорит все это он нам с Натали, скрашивая вынужденный привал светской беседой, естественным образом свернувшей на лекцию. Я прикидываю: а не подействовала ли девчонка на него втихаря, чтоб язык у человека развязался? Нет, не похоже. Он по-прежнему в экранирующем шлеме, предохраняющем от электромагнитных полей, а те гипотезы, коими он решил нас попотчевать, никак не тянут на секреты и тайны.

– Далее. Сталкеры несут в себе измененный генетический материал, фактически они уже не люди. Они переходная граница между Зоной и внешней средой. Как на них действует Зона, никто, в сущности, не знает, но мутации происходят на разных уровнях. Причем любой мутаген ВСЕГДА отбрасывает в прошлое, назад по эволюционной лестнице. Назад, милые мои дети сталкеров. Пребывая в утробе матери, вы двигаетесь только назад…

Почти все спят, пользуясь возможностью, – Лопата, Крюк, обе «отмычки». Натали так и не вернула Крюка в спасительное состояние транса, вынуждая быть самим собой, и мне его было жалко. Очень человек страдал, не только из-за гибели Каролин, а буквально за все, вообще вселенски. Чувство вины – не сахар. Бросился заслонять меня от белок, и не получилось, опять ничего не получилось. Подозревал я, что попытка эта – закрыть друга своим телом – была, по сути, героическим способом покончить с собой. Но даже тут – облом. Не добавляют такие вещи жизнелюбия.

Бодрствуем только мы да еще Скарабей, уползший в дальний угол холла, где его не достает химический свет от брошенной на пол лампы-глоустика. Он там чистится, сбрасывает порцию отходов, выделенных им после схватки с белками. Отходы эти неаппетитны, как никогда прежде, и много их, как никогда много! Снимает он там с кожи что-то вонючее, какую-то липкую пленку – с рук, с груди, даже с шеи. Бросается в глаза, как мальчик похудел.

Что касается моей собственной шеи, то она обработана и забинтована. В том месте, где Скарабей впрыснул в меня сыворотку, болит и чешется, но я терплю. Мальчик меня спас. Век ему буду обязан. И то, что его укусили первым, здорово помогло, он успел проанализировать химический состав отравы и найти средство, вызывающее деполяризацию мембраны мышечного волокна (про деполяризацию мне Эйнштейн объяснил, это вовсе не я такой умный). Беличий яд – курареподобное вещество, что облегчило задачу, поскольку вопрос с нейтрализацией таких веществ был изучен и испытан в «Детском саду», а Скарабей показывал стабильные результаты. Уникальный аномал-сорбент.

Чтобы сделать моему спасителю приятное, Эйнштейн сходил на второй этаж и принес пучок «булавок». Откуда, спрашивается, если здание, по его признанию, исхожено сталкерами вдоль и поперек? Может, у него где-то там хабар на черный день заныкан? Ладно, не важно. Важно, что эти инопланетные игрушки чем-то Скарабею нравились, успокаивая его и чуть ли не в транс вводя.

Я спросил Эйнштейна, не опасны ли для мальчика такие перегрузки: сначала себя вылечить и тут же – меня. Не произошла ли с ним катастрофическая растрата внутренних реактивов, как примерно со мной, когда я пытался на что-то воздействовать? Все в ажуре, успокоил меня босс, Скарабей восстановил свой пошатнувшийся баланс веществ, не отходя, как говорится, от кассы. Ты уж извини малыша, сказал он мне, но кровь – лучшая подзарядка для аномала-«химика». В данном случае – твоя кровь. Подзарядился малыш, можно не беспокоиться.

А что, мне не жалко. Пейте, друзья, за мое здоровье…

– Что в результате? – говорит Эйнштейн. – Получаем младенца, внешне неотличимого от человека, а на самом деле он зверь. Чутье хорошо развито, реакции великолепные, все чувства обострены, инстинкт выживания «убей или убегай». Следующий момент: формирование интеллекта. Интеллект у нас у всех подчиняется инстинктам, но в данном случае он действует примитивно и, главное, эффективно – через наиболее приемлемые для конкретной мутации качества. Подчиняясь, грубо говоря, какому-нибудь тотему. Тотем лисы будет хитрым, медведя – сильным, шакала – злобным, – это все условно, так, картинки для раскраски. Думаю, вы способны сами домыслить. Что происходит дальше с этими детьми? До трех лет мозг у них структурно формируется. А функционально продолжает формироваться и после. Но так как мутации, повторяю, меняют жизнедеятельность исключительно вниз по эволюционной лестнице, то появляются дети с инстинктами и, условно говоря, стилем реагирования, например, ящерицы. И вот такой аномал может впитывать в себя тепло и за счет этого потом долго находиться на холоде, плюс фантастическая регенерация…

– Знаю такого, – вдруг прерывает его Горгона; она в отличие от меня слушает крайне внимательно. – Зовут Фаренгейтом. По малолетству отрезал себе кисть в папином гараже, а лет через пять она отросла снова…

– Ты знакома с Микки Кларком? – быстро спрашивает Эйнштейн.

– Кто такой?

– По прозвищу Фаренгейт.

– А-а… Мой друг, да. Я в курсе, что «Детский сад» за ним долго гонялся, но – облом вам. Он еще на погоду умеет влиять, любую температуру в комнате поддерживает покруче кондиционера… Отсосите, жабы, не получите вы парня.

Эйнштейн поднимает вверх руки, сдаваясь:

– Не претендую, мисс, Боже меня упаси от ваших друзей. Вернемся к ящерице. Она всегда холодная, даже в тепле. Вокруг себя создает микроатмосферу. И чем сильнее развивается ребенок с тотемом ящерицы, чем старше он становится, тем больше радиус воздействия. Ребенок сидит в ванне, но, как ты ни нагревай воду, температура остается такой, которая ему нравится. В жару он впитывает тепло в себя, в холод – отдает. И постепенно учится тянуть тепло отовсюду. Так и с твоим Фаренгейтом. Боюсь предположить, на каком он сейчас уровне развития, индивидуальное биологическое время у аномалов чаще всего ускорено. Животное обычно живет меньше человека, соответственно, скорость его процессов больше, значит, мутант быстрее обучается, быстрее входит в силу. И регенеративная функция кажется мне самой существенной в наборе человека-ящерицы. А что, если дойдет до того, что он начнет создавать себе клонов, двойников?

– Дележка – это амеба, – возражаю я. – Не путайте нас, дяденька. Двойники – уже фантастика, а вы, если я правильно понял, хотите нам показать, что все аномалии у детей сталкеров объяснимы в рамках нынешней биологии и физики.

– Совершенно верно, – соглашается он. – Стопудово, по выражению мисс Горгоны…

На улице темно, как ночью, хотя на часах всего шесть пополудни. Мы прячемся от непогоды в ратуше, как и планировали; компаньоны затащили меня сюда, бесчувственного и больного. За окнами дождь…

Ну как – дождь? Очухавшись, я первым делом подполз к окну и посмотрел. (Сейчас-то уже могу ходить, восстановление идет в хорошем темпе, хоть до ящерицы мне и далеко.) Так вот, как назвать процесс, когда капли падают не вниз, а вверх? Дождь наоборот?

Фантомный столб, пока мы добирались до ратуши и пока я лежал в отключке, расплылся так, что занял почти всю ратушную площадь, а главное, дотянулся до пруда. Вода, а вернее, то, что когда-то давно было водой, выползло из бетонного ложа, как живая, подвижная масса. Часть воды распалась на мельчайшие частицы, которые поплыли вверх, к куполообразному облаку, ускоряясь и ускоряясь, другая часть вскипела, покрыв площадь сплошным паром, также устремившимся вверх. Такой вот дождь. «Антигравитационная труба», классифицировал это дело Эйнштейн. Почему бы нет? Если есть гравиконцентраты, почему не быть какому-нибудь «гравинулю» или «гравиминусу»? А хлесткое название сталкеры потом придумают, можно не сомневаться.

Эйнштейн, найдя странному явлению хоть какое-то объяснение, успокоился и прекратил мандражить, что с момента появления Натали стало явным и заметным. Даже посмотрел на «дождь» в тепловизор, внимательно изучив его снизу доверху. И сообщил нам, что капельки превращаются в вышине, под куполом, в снежинки.

Как бы там ни было, выходить наружу, отдавая себя во власть этой гигантской аномалии, было глупо. В результате – села наша команда на первом этаже ратуши, у центрального входа, ожидая у Зоны погоды.

Так и сидим. Общаемся за науку…

– Понятно, что тебе как аномалу хотелось бы иметь фантастические, сказочные возможности, необъяснимые ни логикой, ни здравым смыслом. Ты столько лет ходишь на экскурсию в «Детский сад», насмотрелся вещей, которые не могут не казаться чудесами… Давай на минуту вернемся к началу разговора. Структурно мозг формируется к трем годам, не раньше. На последней стадии беременности в утробе матери мозг уже с корой, но работает он опосредованно, через то, что чувствует мать. Через нее мутант получает первые сигналы из того мира, в котором будет жить.

– В этот момент и закладываются паранормальные способности? – спрашиваю.

– Не закладываются, а просыпаются – в ответ на ту информацию, которую получает мать. Например, она подходит к работающей микроволновке и вдруг ощущает, как ребенок трепыхается и бьется. Он чувствует. Или сотовый телефон – еще не обсчитал поступивший сигнал, а ребенок уже реагирует. Так он получает представление об электромагнитной составляющей мира. Или вот – мать вдыхает воздух, химический состав ребенку не нравится, он пытается что-то подправить прямо в организме матери. Иначе говоря, внутриутробное развитие, особенно на поздних стадиях беременности, – важнейший этап становления мутанта и его будущих умений. Паранормальные способности включаются в ответ на то воздействие, которые оказывает на мать окружающий мир. Как видишь, пока ничего сверхъестественного. Еще мы говорили о том, что мутаген, чем бы он ни был, направляет мутацию в прошлое земной биосферы и никак иначе. Вопрос только, в какой точке произойдет остановка этого процесса. Ответ на этот вопрос и определяет, кто и с какими аномалиями родится. Например, с разнофокусным зрением, как у птиц. Или со встроенным сонаром, то есть ультразвуковым локатором, как у летучих мышей. Более того, спуск по эволюционной лестнице может быть сколь угодно низким! В частности, до гидр, которые реагируют и на электромагнитные излучения, и на инфразвуковые. Гидры еще и генерируют эти излучения, общаясь между собой. Давным-давно был эксперимент, он хорошо описан, когда гидр помещали в свето-, тепло-, и виброизолированные стаканы. Если с одной что-то производили, ровно то же самое происходило со второй. Какими полями это передавалось? Доказано – электромагнитными. Единичная гидра – организм, конечно, примитивный. Но теперь представим: мутант фокусирует в себе биллион таких гидр. Что получится?

– Получусь я, – шучу. Как бы шучу.

– Или она, – показывает Эйнштейн на мисс Горгону. – А также получится много других интересных персонажей. Открою секрет: почти все «электромагнетики» за редким исключением имеют своим предком именно гидру. Как бы вам было ни обидно, господа, это ваш тотем. Еще ниже по цепочке – насекомые…

– Что, в нас сидят гены насекомых? – изумляется Натали.

– А как же! Тараканы прекрасно чувствуют магнитное поле. Бабочки очень хорошо видят ультрафиолет. У многих насекомых зрение фасеточное. Фактически матрица. Человек с фасеточным зрением может выглядеть как обычный – снаружи глаз человеческий, а за ним – фасетка. Собственно, сетчатка – та же фасетка…

– Есть у нас одна такая, – вырывается у Натали. Не хотела она выдавать Эйнштейну информацию, но так уж получилось. Продолжает неохотно: – Глаза у нее все в лопнувших сосудиках, якобы больные, а на самом деле это много маленьких глаз. Еще и кожей умеет видеть…

– Это случайно не Стрекоза?

– Ну… да.

– Помню такую, была у нас. Вояки ее отпустили как неперспективную, болваны. Фенотипические признаки от разных организмов у мутантов обычно перепутаны, но случаются совсем причудливые варианты. Мы твоей Стрекозе сделали срез, взяли биопсию кожи с обеих рук и обалдели: там, оказывается, палочки, колбочки и так далее. В эпидермисе! Глаза фактически размазаны по рукам. А выглядит кожа при этом как обычная человеческая. Вот тебе и кожное зрение.

– Короче, ребята, опять облом, – тяжко вздыхаю, – нарушать законы нам никто не позволит. Я про законы природы.

– Известные нам законы природы, – поправляет меня босс. – Научный подход, Питер, позволяет увидеть, что есть для мутантов вещи совершенно невозможные, а именно – телепортация, левитация и чтение мыслей. Все, конец списка. Три вычеркнутые позиции. Остальное в той или иной степени возможно и объяснимо современной наукой.

– А как же «Душевая»? – с ехидцей вбросила Горгона.

– Тьфу! Я ж не про Зону, не про кусок инопланетного мира, а всего лишь про человеческих детенышей и про Землю. А насчет невозможного… Даже проходить сквозь твердое тело в принципе осуществимо, через пористое, хоть такие аномалы мне пока и не попадались. Как это делает медуза. У нее структура тела специальная…

– Папа рассказывал про это, – перебиваю я его. – Говорил, никогда не забудет, как на Черном море брал майку, ловил в нее медузу, держал в воде и вдруг смотрит – она наполовину здесь, а наполовину уже с той стороны майки. И в конце концов уходит, если еще подождать. Прямо сквозь ткань, представляете…

Вспомнил я про папу, и наваждение как корова слизнула. Вечер, приятная компания, умные разговоры у костра… Что я делаю, урод? Размяк, разнежился. Не хватает сосисок на решетке и пива… мальчишка! Забыл, где нахожусь и что мне предстоит?

Очень кстати я вспомнил про папу. Время не ждет. У меня есть план, есть важная миссия, требующая тонкости и осторожности. Состояние мое (прислушиваюсь к себе, придирчиво напрягая мышцу за мышцей) – годное. Пора действовать.

Главное – скрытность. Ото всех, особенно от моих попутчиков-компаньонов. Говорю им, потягиваясь:

– Чего-то устал я, коллеги. Не вздремнуть ли и нам, а то когда еще получится?

– Тебе нехорошо? – волнуется Эйнштейн.

– Нормально. Всего лишь мозоли на ушах от ваших лекций. А у вас пока нет мозолей на языке?

– Ты прав, отдыхаем, – соглашается он. – Стой… Ты куда?

– Еще раз поблагодарю Скарабея. Заодно отолью. Детка, не присоединишься ко мне в отливочной?

– Сгинь.

Горгона непривычно тиха и молчалива. Думает о чем-то, механически раскатывая одеяло по полу. Ложится она рядом с Лопатой, а тот, ощутив присутствие, поворачивается на бок и по-хозяйски обнимает ее. Ага, делаю я пометку. Вот как все-таки. Почему-то мне в это не верилось…

Взяв один из горящих глоустиков, я волоку свое тело, изображая тяжелораненого, хотя мог бы идти совершенно свободно. Скарабей – кудесник, и поблагодарить его – святое дело. Когда вернусь из Зоны, начищу рыло всем балбесам, которые дразнят его навозником.

Нужду мы справляем в помещениях бывшего туалета, то есть здесь же, на первом этаже. Загажены оба, что для леди, что для джентльменов, с этого направления тянется в нашу сторону вонища – такая человеческая, такая земная и привычная, что нюхал бы и нюхал. Шутка. Мне – не туда. Сворачиваю к логову Скарабея, опускаюсь с ним рядом, положив светящуюся палку на пол.

Химическая гадость, которую он с себя счистил, прикрыта тряпьем, валявшимся повсюду в холле. Тряпья здесь завались, сталкеры и прочий люд постоянно приходит в ратушу, место, можно сказать, намоленное.

– Привет, Скари. Как жизнь?

– Это жизнь? – спрашивает Скарабей, отколупывая при помощи «булавки» штукатурку со стены.

Да уж, пресловутые детские вопросы. Вдаваться в философские дебри нет ни времени, ни сил, поэтому я сразу выруливаю к сути моего визита.

– Жизнь, не жизнь, а пробиваться надо. Если б не ты, был бы я сейчас бревном, причем дохлым. Куда земным аспидам до здешних белочек!

– Ерунда, – стесняется он, пряча от меня глаза. – Я впрыснул простой антагонист. По учебнику.

– Знаешь, что маму Марину похитили?

– Я это видел, – говорит он и вдруг поднимает голову. Как будто включился, как моторчик внутри заработал. Смотрит мне в глаза. – Ты сражался, но проиграл.

– Пока не проиграл. Мама жива, она в беде, и я ее спасу. Ты мне поможешь?

Странный у мальчика взгляд, не по себе становится, если вот так, глаза в глаза, но объясняется странность буднично: радужка у него не отражает свет.

Он кивает:

– Помогу.

– Надо прямо сейчас. Я должен уйти. Можешь синтезировать для наших друзей что-нибудь сонное? – Показываю на Эйнштейна с Горгоной, которые уже улеглись. – Чтоб они крепко заснули?

– Нужен образец.

– А тебя разве не трави… в смысле, на тебе вроде пробовали разные спецсредства. Можешь что-нибудь воспроизвести? Самое безопасное, желательно без последствий.

– Аэрозольная фракция фентанила, – шепчет он, словно это нечто неприличное.

– Безопасно?

– Обычный опиоид.

– И на сколько хватает?

– Зависит от дозы и от восприимчивости. Минимум четверть часа, максимум полчаса.

– Хватит, – решаю я. – Подойди к ним тихонько, чтоб не заподозрили.

– Я хочу с тобой, – говорит он, не двигаясь с места.

– Ноу проблем, – отвечаю ему. – Конечно, Скари, куда я без тебя.

Дальше – просто. Мальчик подполз к каждому из сладкой парочки и аккуратно выдохнул в их сторону. Они только успели сказать «А, это ты» и «Ложись, я подвинусь», как были выключены из нашей реальности. Лопату тоже зацепил.

Собрался я быстро. Фонарик, пробник, маркер, гайки. Чего там собираться, если в план мой входит вернуться сюда же и лечь со всеми как ни в чем не бывало? Никто ничего не заподозрит.

Важно: комбинезон я не надеваю, иду в цивильном. Есть обоснованное подозрение, что он с маячком. Эйнштейн – хитрый и предусмотрительный тип, ожидать от него можно всего. Я, конечно, давно осмотрел наши спецкостюмы, электроники в них хватает, но сепарировать схемы пока не умею. Есть там маяк или нет, хрен разберешь. Антенна есть точно, это я приметил первым делом, однако она может работать только на прием. Лучше перестраховаться.

Уже покинув холл и поднявшись на второй этаж, я бросаю взгляд за окно. «Дождь наоборот» все идет (и вроде как даже стихает), но напрягает меня совсем другое.

Вижу людей. В церкви напротив – на той стороне ратушной площади. Выглядывают в дверь, боятся выйти на улицу, что по-человечески понятно. Вижу двоих, и оба – в шлемах, похожих на тот, в котором нынче ходит Эйнштейн. Это не считая характерного камуфляжа, какой носят бойцы из Службы инфильтрации. Бог весть сколько их там на самом деле прячется от дождя. Дилемма, студень им в глотку…

Что делать, будить народ? Но тогда моя миссия рухнет – с гарантией. Придется сознаваться и открывать карты, чего я допустить никак не могу. А если не будить – это чистое, дистиллированное предательство, чреватое катастрофой. Какого рожна здесь понадобилось гаврикам в шлемах – и, кстати, почему они в шлемах? Не по нашу ли душу явились, не та ли это погоня, которую так долго ждал господин инженер?

Проверну все быстро, говорю я себе. Вернусь – тогда и смоемся отсюда.

Типичный русский «авось». Читал я про эту универсальную методику, не думал только, что когда-нибудь найду ей практическое применение.

Перехожу из ратуши в пристройку, где расположен «Дом детского досуга», по галерее на втором этаже. Без происшествий. Можно сказать, скучая. Обожаю, когда в дороге скучно, это, по-моему, максимальная степень благополучия. Мое стандартное пожелание человеку, отправляющемуся в поездку: «Скучной вам дороги…»

Это я так мысленно треплюсь сам с собой. Мандраж. Был бы нормальный собеседник, наверное, болтал бы вслух, пока заслуженно не получил бы по губам. Но грузить Скарабея этакими житейскими мудростями не хочется, да и не любитель он уши словесами занавешивать.

Останавливаю мальчика рукой. Стоим на балюстраде.

В холл на первый этаж ведет деревянная лестница, не сгнила за полвека. От площадки влево и вправо расходятся два лестничных крыла с фигурным ограждением в форме бутылочек. Все – из хорошего дерева, из канадского кедра. Хозяин особняка, поставивший дом рядом с ратушей, мог себе такое позволить. Лестница вечно простоит, камень переживет.

Первый этаж – перед нами, внизу. Смотрим на него с балюстрады, рассекая темноту закрепленными на лбу фонариками. Карты ловушек на это здание у меня, разумеется, нет. Кстати, за окнами явственно светлеет: похоже, неземная туча-конус уползает (или благорастворяется в воздусех?), выглянуть и удостовериться я пока не могу.

Полагаю, группа военных сталкеров, засевших в англиканской церкви, тоже следит за погодой, так что мне следует поторапливаться.

Как раз для таких ситуаций – тесное пространство, полумрак, цейтнот, малая опытность – и придуман маркер. Я достаю девайс, подсоединяю к нему картридж и затем, не сходя с балюстрады, обрабатываю холл.

Маркер – это распылитель, спецсредство, заменяющее в некоторых случаях пробники, гаечки и болтики. Использует едко-зеленый флуоресцентный краситель, испаряющийся практически бесследно. Стреляет дозированно. Предусмотрены два режима: веер или тонкая длинная струя, бьющая до пятнадцати ярдов.

Веерный режим в данном случае, конечно, эффективнее.

Осматриваю обработанное пространство и сразу замечаю паутину – над столом консьержа. И еще одну – в проходе, ведущем в парадную гостиную. Схоронились, сволочи, ждут. Надеются, что мухи без мозгов окажутся… Есть и третья – перегораживает выход на улицу, но туда нам не надо, тем более снаружи, сразу за дверью, непрошеных гостей поджидает «разрядник». Та, которая контролирует место консьержа, тоже не помеха, обогнем аккуратно, но вот ту, которая перед гостиной, миновать не удастся. Именно через гостиную и лежит наш путь…

И вдруг я осознаю, что знал заранее про этих тварей, во всяком случае, за секунду до первого выстрела из маркера – уж точно. И сколько их, и где они обосновались. Маркер всего лишь подтвердил мое знание, а я – не прислушался к себе, не доверился чувствам, не понял сигнал.

Чей сигнал?

Эх, Эйнштейн, что за безумие ты внедрил в меня своими байками про «игровую площадку» и про симбиоз с Зоной?! Как отличить рожденные стрессом фантомы от истинных сигналов? Если, конечно, они и впрямь существуют.

«Очень просто – учись», – отвечает мне воображаемый Эйнштейн…

От разлетевшейся по холлу краски серебристые нити волнуются, нервно пульсируют. Стрекательные клетки готовятся запустить в добычу обезболивающую смесь, обеспечивая атаку, с которой, боюсь, даже Скарабей не справится. Будь это ядом – справился бы, наверное. Однако тут, увы, нечто другое. Адский организм, который сталкеры уважительно величают «серебряной паутиной», это паразит, внедряющийся под кожу и мгновенно распадающийся на миллионы микроскопических копий, проникающих затем в кровеносную систему. Цель этого процесса не установлена, потому что срок жизни инфильтрованных паутинок не более двух-трех часов, после чего носитель тоже умирает – якобы естественной смертью. Вероятнее всего, земные носители (то есть мы, люди) просто-напросто не подходят инопланетной твари в качестве среды обитания, нестыковка получается. Большой облом для обеих цивилизаций.

Да, и никакая одежда для паутин не помеха. Спецкостюмы, кстати, тоже.

Я раздеваюсь, сняв с себя футболку, одеваюсь обратно, а внутрь футболки напихиваю бесхозного тряпья, которого и здесь хватает. Получается большой ком, вкусно пахнущий потом и человечиной. Обманка.

Прежде чем сойти по лестнице, пускаю по ступенькам гайки. Катятся ровно, подпрыгивая и стукая о дерево. Один марш, второй марш. Я ведущий, Скарабей ведомый. Вот мы и в холле, осматриваемся. Под ногами – каменная плитка, вдоль стен – скамеечки для переодевания, на стенах – стенды с расписаниями и объявлениями, фотографии, афишки. Когда-то здесь бурлила жизнь, носились и орали школьники, а может, наоборот, они вели себя чинно и благопристойно, меняли обувь, сдавали куртки и мешки с ботинками в гардероб под лестницей и шествовали на занятия…

Первый этаж здесь на самом деле – бельэтаж, как в ратуше. Вход по ступенькам, по которым следует подняться, если хочешь прикоснуться к детству. Правда, сначала спроси разрешения у аномалии «разрядник». Шутка.

Расположение помещений мне хорошо известно, успел изучить. Наверху остались фотокружок и зал для хора, а здесь, на первом этаже, танцевальный зал (направо от лестницы), две гостиные и арт-студия (налево). Нам нужно в арт-студию, это и есть моя цель.

Это «кладовая», о которой папа написал мне в записке.

Но путь туда караулит серебристая дрянь.

Выгородку для консьержа благополучно обходим, не потревожив поселившегося там стража. Паутины весьма чувствительны, больше того, способны при необходимости парить в воздухе, меняя расположение. Скарабей свой фонарь выключил, я же стараюсь не попасть лучом ни на одну из них, светя строго в пол. Приблизившись ко входу в гостиную, я медленно поднимаю ком, сделанный из моей грязной футболки, примериваюсь и швыряю в центр паутины.

Все происходит беззвучно, и тем оно страшней. Достаточно представить себя на месте этих тряпок. Казалось бы, чучело должно влететь в гостиную; нет, зависает в дверном проеме… падает. Один миг, и невесомые нити захлестывают приманку, впиваются стальной хваткой, уходят вглубь, жадно ища человеческое тело, стремясь добраться до вожделенного мяса, а мы со Скарабеем, пока тварь не разобралась, что ее обманули, перепрыгиваем через копошащийся на пороге сгусток жути. Препятствие преодолено!

Мы в гостиной. Скарабей снова включает свой фонарик, лучи скрещиваются, высвечивая незамысловатое убранство комнаты. Рояль, стулья, напольная китайская ваза высотой в три фута. Шкаф. На стенах узорчатые картуши, внутри которых оборудованы стенды с детскими работами.

Из комнаты ведут две двери, не считая той, сквозь которую мы сюда попали. Если продолжить движение, попадешь в похожую гостиную, расположенную анфиладой. Красивое слово – «анфилада». Означает, правда, всего лишь сквозной проход через несколько помещений. Вторая гостиная называется музыкальной (там был репетиционный зал), но нам – не туда.

Присматриваюсь к другой двери – к той, что ведет в арт-студию. Ждет ли за ней какой-нибудь поганый сюрприз? Ну-ка, обещанные Эйнштейном чувства, что вы мне поведаете?

Молчат чувства…

Скарабей открывает шкаф – просто так, из любопытства. И вдруг пошла оттуда, полилась, хлынула чернота – плотная бесформенная клякса. Во тьме – чернота? Оказывается, так бывает, читал я о таких вещах, знаю о последствиях, поэтому ору маленькому исследователю:

– Ложись! Вырубай фонарь!

Он и сам рефлекторно отшатнулся, что, вероятно, спасло пацана. Я выключаю свет, бросаюсь на пол и утягиваю Скарабея за собой, поскольку тот опасно медлил, возясь со своим фонариком. Сгусток тьмы мечется по комнате, кидается на стены, то ли ищет тех, кто его потревожил, то ли просто гневается. Не найдя оскорбившей его лампочки, смиряется, подлетает к совсем уже посветлевшему окну, просачивается сквозь стекло – и…

– Можно расслабиться, – говорю.

Поднимаемся.

– Пэн, – невозмутимо произносит Скарабей, ни вины не ощущая, ни страха. – А как мы вернемся? Там эта штука летает. – Он показывает на холл.

Сорванная мною паутина активно барражировала в поисках ускользнувшей добычи. Черт ее знает, когда угомонится и найдет новое место. А если вернется на старое?

– Проблемы решаем по мере поступления. Шаг за шагом.

– Давно хотел спросить. Ты видишь схемы всех устройств, все, что у них внутри. С земными устройствами понятно, а что с инопланетными? Ты смотрел артефакты? Как они устроены? Вот «булавка», например, она же светится, если нажать.

Опять, блин, «детский вопрос». Впрочем, ответить очень легко.

– От артефактов у меня сразу болит башка и смотрелка временно вырубается. Вообще ты так вовремя спросил…

– Извини, – потухает он.

Зато вечер за окном разгорается, обычный вечер в Зоне, если здесь бывает хоть что-то обычное. Гравитационная аномалия, или как там ее, оставила в покое этот кусочек яви.

Я открываю дверь, ведущую в художественный кружок…

И никаких сюрпризов! Ну, правда, разве стал бы папа устраивать схрон в опасном месте? Нет, конечно! Вряд ли пристройка к ратуше была в те времена более опасным местом, чем сама ратуша. Зря я трясся. И чувства мои молчат просто потому, что предупреждать не о чем (не зазнаться бы от таких мыслей). А «серебряная паутина» наверняка расплодилась уже потом, после папы, может, совсем недавно.

Папа, я пришел, ликую я.

«Кладовка»…

Это ведь чисто наши, семейные приколы, никто о них не знает и знать не может. Наверное, в каждой нормальной семье существуют слова и фразы только для внутреннего употребления. Код «свой – чужой». Вроде бред ты несешь, а родной человек отлично тебя понимает, а то и засмеется, если какая-нибудь старая история при этом вспомнится.

На Украине моя мама работала учителем рисования. Украина, если кто не знает, такой кусок земли сбоку от России, ее часто с Россией путают. Но это совсем отдельное государство, у них даже своя Зона есть – чернобыльская. У России тоже есть, но это к делу не относится. Так вот, художественная студия, которой мама руководила, гнездилась в цокольном этаже жилого дома, то бишь в полуподвале. А все ее помещения до того, как превратиться в студию, принадлежали продуктовому магазину, расположенному в том же полуподвале. Магазин остался на месте, просто его потеснили, отдав часть площади муниципалитету, вот туда мама с учениками и въехала. Пресловутая часть «площади», занятая школьниками, была, собственно, магазинной кладовкой. В результате все сотрудники магазина начали называть новорожденную студию не иначе как «кладовкой». С них словечко перекинулось на учеников, на родителей учеников, в общем, на всех. Руководительнице студии столь пренебрежительный топоним решительно не нравился, но потом она привыкла – настолько, что сама только его и употребляла… Такова семейная легенда, пришедшая в мою жизнь из прошлого. Мама и здесь, в Хармонте, иногда прикалывалась – строго между нами. Говорит папе, мол, я к себе в «кладовку», имея в виду арт-лабораторию в «Детском саду». Папа подхватывает и отвечает тем же. Короче, переехало слово вместе с эмигрантами, как сувенир какой-нибудь, как образец украинской экзотики.

Когда я был ребенком, папа рассказывал мне про Зону, сначала именно как ребенку, потом по-серьезному. И как-то само собой получилось, что для разных объектов на ее территории мы придумали разные кодовые обозначения. Типа шифра, понятного только нам. Катались на колесе обозрения в Центральном парке, смотрели сверху на Старый город и показывали друг другу: вон Кампанелла, вон Коробок, а это – Ведьмочка. Или поднимались иногда на крышу семиэтажного здания, что возле южного КПП… Кампанеллой у нас была ратуша с торчащей каланчой (итальянское словечко возникло из-за колокола наверху башни). Спичечным Коробком мы называли англиканскую церковь (она внешне похожа), а Ведьмочка – это стальная дура ретранслятора, поросшая длинной рыжей бахромой, как волосами. Ну и слово «кладовая» – в качестве названия для «Дома детского досуга» со знаменитой арт-студией – легло идеально.

Спрашивается, если случайно совпало, что обстоятельства загнали нас в ратушный комплекс, как этим не воспользоваться? Не специально же потом возвращаться сюда из Сити? Правду Эйнштейну я сказать не мог, тем более Горгоне с ее мутным Лопатой. Это вопрос доверия, правильно он говорил. Откуда взяться доверию, если все темнят и держатся за свои большие и малые секреты? Вот почему я здесь. Вот почему я здесь втайне от всех. «Доверие», ну-ну.

Пройдя чрезвычайно узким коридором, мы со Скарабеем попадаем в бывшую хозяйственно-служебную часть особняка. Когда-то здесь была кухня с подсобными помещениями и комнаты прислуги в количестве трех, именно во всех этих пространствах и находится арт-студия. Понимая специфику работы художественного кружка, я вижу, насколько удачно это место подходит для студии. Есть большой санузел, на кухне изначально была предусмотрена вытяжка, а из складских помещений получаются отличные сушилки. Где-то здесь, я знаю, есть выход во двор – к пожарке. Это бывший «черный ход», как говорят в России, туда во времена сэра Томаса Кенсингтона подвозили продукты, а теперь там главный вход в арт-студию… Но все это меня не касается, потом буду сопли пускать. Мое дело – найти артефакт и карту.

Стараюсь думать, как папа.

«Кладовка», очевидно, она и есть кладовка. Буквально. Сориентировавшись, я иду на бывшую кухню, которая, по логике вещей, должна быть связана с нужным помещением. Сейчас там одна из мастерских, фактически творческий центр студии. Деревянные мольберты, муфельные печи, гончарный круг. Едва не опрокидываю гипсовую форму в виде китайской вазы, оклеенную разноцветными керамическими обломками – плод коллективного творчества детей… Вот и выход наружу, он же вход, при нем маленький тамбур. Примем к сведению, но это не то, не то… Ага! Дверь под замком. Ключа нет, есть армейский нож. Трухлявое дерево – лучший помощник, попытка отжать замок приводит к тому, что кусок двери отлетает. Попадаю в просторную комнату, заваленную барахлом (мешки с глиной, ломаные подрамники, куски багета, обрезки досок, банки с пигментами, диапроектор, порванный экран). Ищу взглядом «коробку с тряпками» и не нахожу. Из комнаты ведут еще две двери, хорошо, не запертые. Первая – бывший «ледник» для хранения продуктов, ныне пустой и до сих пор ощутимо холодный. Вторая – классический чулан, каморка без окон. Свечу фонарем. Ведра, тазы и тазики, метлы и швабры, бамбуковые палки…

Картонная коробка.

Открываю!

Оно.

Точно такую же я видел в Институте у мамы, в ее арт-лаборатории, она и там называла этот комплект «коробкой с тряпками». Профессиональный термин, тоже завезенный с родины. «Тряпки» – это специально отобранные куски тканей, различных по цвету и фактуре, используемые для драпировки. Ну и где? – вопрошаю я, с яростным нетерпением выгребая не нужный никому хлам.

Вот!

Натуральная морская губка естественного желтого цвета, мягкая. И это артефакт? Как ни крути – мочалка, причем в идеальной сохранности. Взяв ее в руки, ощущаю легкий укол статического электричества – вроде как сигнал: «Это я, я»!

Плюс жестяная коробка из-под конфет. Внутри – запакованный в пластик кусок наволочки. Осторожно вынимаю и разворачиваю. Начерчено тушью непонятно что: значки, цифры, стрелочки «север-юг», а в центре – схематично изображенный легковой автомобиль. Что за автомобиль, зачем? Мало того – и это уж совсем никак не понять, – возле одного из кружочков написано: «НИШТЯК ДЛЯ ВСЕХ». Но если на стене ратуши этот перл исполнен на английском, на языке местных бродяг, то здесь – по-русски. Кириллицей.

Если это карта, то не для моего интеллекта, увы.

– Стреляют, – произносит кто-то за моей спиной.

Я вздрагиваю. Совсем забыл про Скарабея, а он следовал за мной, как хвост, безмолвно и преданно.

И правда стреляют, теперь я тоже слышу. Причем очередями. Быстро укладываю хабар в рюкзак, сажусь перед мальчиком и спрашиваю:

– Скари, ты умеешь хранить тайны?

– А что мне еще хранить? – отвечает он вопросом на вопрос.

– Не говори никому про это, – хлопаю по своему рюкзаку. – Даже дяде Эйнштейну. Я скажу, мы с тобой просто гуляли, из интереса. Ты подтвердишь?

– А если Горгона меня загипнотизирует?

– Она побоится, ты ей нужен, как нюхач. Мало ли что с этим ее гипнозом, вдруг разучишься.

– А ты найдешь маму Марину?

– Не знаю, малыш, – говорю ему честно. – Если не найду – рехнусь. Понимаешь, я никому, кроме тебя, не верю, а эти штуки, которые мы с тобой нашли, не должны попасть в чужие руки, иначе точно будет плохо.

Он кивает и отходит, опустив голову. Я хватаю его за руку и тащу за собой – из кладовки в мастерскую. Там притормаживаю, соображая, куда теперь, – сразу на улицу или все-таки обратным путем. Скари предупреждает:

– Они бегут сюда, к нам.

Я вынимаю пистолет и досылаю патрон.

– Кто?

– Наши… А сейчас кто-то хочет войти. – Он показывает на «черный ход». – С оружием, из которого только что стреляли.

Я успеваю выключить фонарь, прежде чем дверь пинком открывается. Вижу темную фигуру на светлом фоне. Круглоголовую, в шлеме. У гостя свой фонарь – на винтовке, еще мгновение – и он высветит нас со Скарабеем, и тогда я стреляю первым. Механически, на автомате, не успеваю даже сообразить, что делаю. Выпускаю весь магазин и тут же перезаряжаю. Фигура отлетает назад, дверь медленно возвращается на место.

– Он жив, – комментирует мальчик.

– Я что, не попал? – спрашиваю, испытывая дурацкое облегчение. К горлу подкатывает. Все-таки это не тренажер. Стрелять в живого человека – привычка нужна.

– Попал, но у него бронежилет. Ему плохо. У них, которые за дверью, у всех бронежилеты.

– И сколько их?

– Трое.

Тут и наши поспевают.

Первым появляется Эйнштейн, он в группе ведущий. Лицо – страшное, входит на полусогнутых, пистолет на уровне глаз. Готов стрелять. А следом остальные – вваливаются с выпученными глазами, все с оружием, кроме парней-«отмычек». Босс видит меня и вдруг… как бы объяснить? Он словно разгладился. Был скомканный и еще резиночками стянутый, а тут как отпустило его, резинки порвались, и вот он прямой, гладкий и светлый. Облегчение ему такое, как будто больной зуб отпустило.

– Да что ж ты… – выдыхает. – Да как же так можно…

Пожалуй, впервые за сегодня я ему верить начинаю. В этот самый момент. Он ведь не потому переживал, что источника важной информации лишился, а потому что Питер Пэн, оказывается, дорог ему сам по себе. Очень четко я это вижу.

А пропади оно все пропадом, думаю в отчаянии. Ну почему все так глупо складывается?

– Питер, – говорит он, – ты не ранен?

– С чего бы?

– Кто тут стрелял?

– Я стрелял. Туда, – показываю на дверь.

– Ага, понятно… Как же хорошо, что ты живой.

– А какой еще?

– Мог быть мертвый. Ты молодец, я в тебя верил.

Лучше бы обругал, честное слово. Он в меня верил…

– Зачем ты ушел, не спрашиваю, – продолжает он. – Значит, было надо. На всякий случай извини меня, если что-то не так… (Я хочу возразить, он отмахивается: потом, потом!) Обстановка, Пэн, такая – за нами идет отряд наемников. Хорошо, Вацлав их вовремя заметил, когда они продвигались по площади. Кстати, еле нас с Натали растолкал… (Бросает на Скарабея короткий, полный упрека взгляд.) Пришлось бежать по галерее сюда. По-моему, они не подозревали, что в ратуше кто-то есть, иначе бы сразу зашли с двух сторон.

– Выход во двор блокирован, – показываю я. – Скарабей чует троих.

– Да, мы опоздали, – морщится Эйнштейн. – Они разделились, когда поняли что к чему. Я надеялся уйти этим путем, но, как видим… Лопата, чего ты здесь забыл? Сказано же, держи коридор!

– Я тебе не подчиняюсь, – цедит крутоплечий.

Натали обнимает его:

– Сделай, мой сладкий. А я тебе дам за свой палец подержаться.

С каменным лицом гангстер выходит из мастерской. Коридор, ведущий в гостиную, тут рядом. Узкий и кривой коридор, держать его можно столько, сколько патронов хватит, если, конечно, у противника не найдется спецсредств или пулемета, способного пробивать стены.

Слышен дикий вопль – со стороны холла. Не вопль, а вой, долгий, полный смертной тоски. Эйнштейн расплывается в улыбке:

– Кто-то с паутинкой обнялся.

– А вы сами как прошли холл?

– Подарили хозяюшкам кролика.

Клетка была у Крюка, оставшийся там кролик шумно возился. Нервничал, бедолага, искал потерянную пару. Тубус огнемета торчал у Крюка из-за спины (не бросил, надо же), придавая ему грозный вид.

Эйнштейн, кстати, тащил мой костюм, пристегнутый сверху к рюкзаку. Тоже не бросил.

– Кто они? – спрашиваю.

– Бывшие бойцы из Службы инфильтрации, уволенные по разным причинам, – отвечает Эйнштейн. – Кого успел увидеть в лицо, всех знаю лично. Вопрос – кто их послал?

– Они почему-то в шлемах, как и вы.

– Знают про нашу Горгону, вот почему. С информацией у них порядок. Я только не понимаю, если Макс раскололся, на кой черт мы им сдались, почему было не отправиться сразу в «кладовку»?

Я самоотверженно молчу. Что тут скажешь? Ясно, что именно в «кладовку» они и отправлялись, намереваясь попасть в «Дом детского досуга» через ратушу, вот в чем злая ирония. И случайно напоролись на нас. Хотя, судя по шлемам, такую возможность они не исключали и даже подготовились к ней.

Со двора, из-за двери, доносится громкий крик:

– Илай, ты меня слышишь?

– Это ты, Глубокая Глотка? – орет в ответ Эйнштейн. – Ты рот прополоскал, чтобы с людьми говорить?

– Два условия, Илай! Первое: ты отдаешь нам «мочалку» и карту. Второе: отдаешь аномалов. И мы уходим. Иначе штурм. Илай, я не хочу терять своих парней, да и тебя класть не хочу, зла ты нам не делал.

Эйнштейн поднимает бровь, внимательно смотрит на меня… и вдруг подмигивает!

– «Мочалку» им, значит? – спрашивает непонятно у кого. – И карту? Я правильно услышал, Пэн?

По-моему, ему весело. Доволен стал, как сытый кот.

– Аномалов тебе обоих отдать? – кричит, надсаживаясь. – «Химик» наш, институтский, его могу, а девчонка ты сам знаешь чья!

– Не обоих, а всех троих, – прилетает реплика. – Включая Панова. Жизнь им гарантирована, я уверен, они сами это понимают.

– Не все от меня зависит, Глубокая Глотка. Мы посовещаемся.

– Две минуты, Илай! Погода нам не нравится…

Эйнштейн принимается энергично озираться:

– Мужики, где-то здесь должен быть спуск в погреб. Ищем, ищем!

– Скорее всего в кладовке, – говорю и показываю. – Поближе к «леднику». По логике, должно быть там.

Крюк сразу отправляется, не дожидаясь, пока я закончу мысль. Мы все туда набиваемся, включая Эйнштейна, мельком взглянувшего на разоренную мной картонную коробку. Дверь, ведущую из бывшей кухни в кладовку, добиваем, доламываем, чтоб не мешала. Но спуск в погреб находит все-таки Крюк.

Низкая незаметная створка, прикрытая стеллажом. Стеллаж мы сдвигаем. Висячий замок болтается на одной скобе, типа, добро пожаловать, и вот уже врата в подземелье распахнуты. Вниз ведет стальная лестница.

– Лопата! – зовет Натали.

– Пошли, пошли, – торопит всех Эйнштейн.

Бандиты не дали нам двух минут. Разнесли чем-то входную дверь. Влетает газовая граната, активно выделяя действующее вещество.

– Вниз! – рычит босс.

– Это не слезогонка, это душилка, – радует всех Лопата, стелясь по стеночке.

Ядовитое облако в тесных помещениях распространяется почти мгновенно. Заняв мастерскую, оно рвется в кладовку, дверь в которую мы своими руками скинули. И все бы для нас кончилось, не успевали мы сбежать, если бы опять не Скарабей. Встает в дверном проеме, схватившись за наличники. И поганый дым словно на преграду натыкается. Белесые клочья пытаются пролезть, обойти маленькую фигурку, но нет, никак.

Бог весть сколько отравы мальчик впитал в себя. Облако съежилось и увяло; он чуть ли не всю мастерскую очистил. И паузы этой нам хватает, чтобы убраться прочь.

– Возьми бойскаута, – просит Натали Лопату. Тот задерживается, уходит последним, подхватив Скарабея.

Закрываем дверцу, заблокировав ее чем бог послал: Эйнштейн просовывает в ручку-скобу стальной фотоштатив, поднятый с пола. Дверца хоть по виду и несерьезная со стороны комнаты, однако на самом деле массивная, обитая изнутри железом.

Когда-то здесь был винный погреб, а теперь – простое заземленное помещение, иначе говоря, полуподвал. С узкими горизонтальными окнами (они называются вентиляционными). Этакие характерные арочные окошки, искусно сделанные, если смотреть снаружи, участвующие в оформлении фасада здания. И хранятся здесь не бочки, не продукты, как встарь, а рухлядь полувековой давности: мебель, штабели стульев, ученические столы. Плюс к этому фотооборудование – увеличители, красная лампа, кюветы, сваленные в углу. Пюпитры от хорового кружка занимают много места, об них группа сразу начала спотыкаться. Ну, еще сломанные диорамы, декорации для хора и прочее имущество.

Фонари больше не нужны, света здесь достаточно.

Скарабей обвис на руках Лопаты, не то что не может идти или стоять, вообще не двигается. Громила кладет его на стол, и тот сворачивается, как эмбрион. Эйнштейн произносит с болью:

– Надорвался малыш.

– Я помогу, – выступает Горгона.

Ни секунды не колеблясь, закатывает рукав и надрезает себе предплечье. Эйнштейн торопливо разворачивает мальчика лицом вверх:

– Давай.

Кровь капает Скарабею на губы, на щеки, и он оживает, открывает глаза. Горгона прижимает свою руку к его рту, и тот начинает сосать и глотать, сосать и глотать – практически рефлекторно.

– Спасибо, – бормочет Эйнштейн.

– Иди в задницу, это не для тебя.

Скарабей отрывает окровавленные губы от надреза:

– Спасибо…

– Как ты? – спрашивает его девушка.

И опять, как недавно с Эйнштейном, я вижу и слышу в ее реплике так много искреннего и человеческого, что начинаю ей верить. Да что ж за напасть такая, сержусь я, что за прекраснодушие? Один – важная шишка в конторе, где препарируют таких, как я, вторая – дочь гангстера, способная превращать людей в куклы. Разве можно им доверять и тем более верить?

Нет ответа.

– Точка бифуркации пройдена, – слабым голосом говорит Скарабей. – Химический баланс восстанавливается.

В переводе на английский это означает – порядок, жить буду. Я непроизвольно улыбаюсь. Горгона, посмотрев на меня, тоже вдруг улыбается.

– Еще хочешь? – спрашивает она мальчика.

– Если не трудно. Миллилитров пятьдесят.

Мы, увы, притормозили из-за Скарабея, но бежать все равно нужно. Куда? Отсюда есть нормальный выход – дверь во двор, а там – ступеньки под жестяным навесом, ведущие вверх. Но во дворе нас поджидают наемники, их видно в узкие окна. Уже пятеро. Сняли мотоциклетные шлемы и натягивают на морды противогазы, собираясь идти по наши души. Видна нам и ратушная площадь, расположенная с другой стороны здания (окна из полуподвала выходят на обе стороны). Здесь, у главного входа в «Дом детского досуга», маячит еще один бандит – просто так, на всякий случай. Если прорываться через площадь, то придется лезть сквозь окна, больше похожие на амбразуры в доте. А у нас не только беспомощный мальчик в команде, но и громоздкий Лопата с его роскошным торсом. Пока мы будем выползать, как червяки из щелей, этот единственный страж, если пожелает, перещелкает нас, как уточек в тире, или, что вернее, кликнет товарищей.

Нужно делать выбор, и срочно. Выходить из полуподвала во двор, атаковать врагов, пользуясь эффектом внезапности? Но в долгой перестрелке у нас нет шансов: врагов больше, они опытнее и гораздо лучше вооружены. Даже я все это понимаю. Тогда – через окна на площадь?

Решение приняли за нас.

– Ну, хоть чем-то ты иногда помогаешь, тварь, мерзавка, большая ты сука! – с яростным удовлетворением говорит Эйнштейн. Никто не любопытствует, о ком это он. О Зоне, ясен пень.

Снаружи пошел дождь – настоящий. Сначала легкий, игривый, но быстро набирающий резвости и мощи… Наемники дружно вопят. Экипировка, вся одежда на них вдруг дымится, лезет лохмотьями, противогазы расползаются. Двое успевают понять что к чему и отчаянными прыжками спасаются в особняке, под крышей. Остальные не успевают, и смотреть на их безумные пляски, которые недолго длятся, не хочется, тем более небесная водичка очень быстро добирается до их кожи, до их лиц… нет, спасибо, зрелище на любителя.

На ту же Горгону, пусть получает удовольствие. Потому что это не водичка, а дождь не совсем настоящий.

– С другой стороны, – рассуждает Эйнштейн, – если такие осадки зарядили капитально, то в конце концов агрессивные фракции доберутся и до подвала. Крыша, три перекрытия, а тут и мы.

– Что происходит? – спрашиваю я.

– Моя версия – возвращается содержимое пруда. Опасные вещества где-то вверху были расщеплены на составляющие и теперь проливаются обратно. В «стаканах», кстати, не только кислоты были, но и «ведьмин студень».

– Крыша черепичная, кислоты керамику не берут, – возражаю я.

– Что мы знаем о кислотах в Зоне, что мы знаем о составе «ведьминого студня»…

Тот боец, кого командир оставил у центрального входа в «Дом детского досуга», потеряв голову, бросается к ступенькам и между вазонами ожидаемо попадает на пятно «разрядника». Тоже картинка не для слабонервных, хоть и не лишена своеобразной красоты. Человека трясет, как паралитика. Уже не человека, а мягкую подушку в форме куклы, куда гигантская швея втыкает электрические иглы. Ослепительные росчерки, пронзающие пространство, не позволяют кукле упасть. Молнии впиваются в жертву с четырех сторон: с двух вазонов, стоящих по бокам каменной лестницы, а также с двух висящих вазонов. Сверху – едкий дождь… Я отворачиваюсь.

Со стороны кладовки начинают колотить в дверцу:

– Открывайте, гниды!

Бьют ногами. Дверца открывается не к нам, а к ним, так что зря бьют. Лишь бы штатив из скобы не выпал. Тут же – стреляют, пробивая стальную обшивку. Эйнштейн стреляет в ответ, всего один раз. Там – вскрик, кого-то зацепило, и гости отступают, позиция у них фиговая.

На площади между тем гибнет все, что не из камня: клены и вязы, линия шиповника-мутанта, остатки детских аттракционов. Разваливается домик, в котором жили убийственные белки. Добиваются и без того конченные автомобили. Завораживающий спектакль…

Дождь заканчивается в один момент, будто кран перекрыли. Занавес.

– Малыш, пора уходить, – виновато сообщает Эйнштейн.

Скарабей приподнимается:

– Я попробую.

Рот он уже обтер, а то вампирская эстетика впечатляла: белое лицо, окровавленные губы…

– Не надо, я понесу, – твердо говорит Лопата. – Держись за меня.

Чтобы вылезти из окон, пришлось подвинуть ученические столы, иначе – высоко. Скарабея передаем из рук в руки, все остальные справляются сами. Не забываем багаж. Как ожидалось, непросто Лопате – протискивается, чуть не выдавливая рамы своей задницей, по принципу «жить захочешь – в мышиную нору пролезешь». Он хотел.

И вот мы на свободе – выползли, вырвались.

Бежать! Маршрут известен, а некоторыми – исхожен и истоптан. Погони пока не видно.

На Ройял-стрит, возле кинотеатра, Эйнштейн нас останавливает: не нравится ему место. Я его понимаю, именно здесь располагался центр антигравитационного столба, и это обстоятельство перевешивает все, даже то, что ни пробник, ни гайки аномалию не показывают. Сейчас столба нет, с виду все чисто, но как быть с осадком в душе, как побороть предрассудки? И зачем их бороть?

Обходим кинотеатр с тыла, через сотню ярдов возвращаемся обратно на Ройял-стрит, а еще через пару сотен ярдов слышим сзади слабые крики.

Вот и погоня. Три (не два!) мерзавца выжили и спешили за нами. Но кинотеатр обходить то ли ленятся, то ли просто в голову не приходит. Не такие предусмотрительные они, эти преследователи, как наш Эйнштейн, не настоящие, видать, сталкеры, хоть и служили когда-то Институту. Короче, пошли прямо по улице. Ну, правда, ведь никаких следов ловушки, чего дурью маяться!

Однако не так прост оказывается «гравиминус», он же антиграв, возьмем этот факт на заметку. Пусть и в малом варианте, в варианте «лайт», столб остался, где был. На пробники и гайки аномалия плевать хотела, зато биологические объекты – это то, что доктор прописал. И взмывают две человеческие фигурки вверх, кувыркаясь и извиваясь, а потом, набрав высоту, летят вниз. Падают чуть в стороне, так смачно шлепаются о каменную мостовую, что даже нам слышно.

Их не жалко, это новые и весьма полезные вешки для умных людей.

– «Подкидная доска», – говорю я. – Годное название для антиграва. Вносим в список?

– Лучше «долбаный батут», – предлагает Горгона свой вариант.

– Ладно, обсудим.

Остался всего один преследователь – стоит, смотрит на нас в бинокль. Вперед не идет, ему явно хватило. У Эйнштейна, впрочем, тоже есть бинокль, и он тоже любит смотреть.

– Глубокая Глотка, – сообщает таким тоном, как будто выиграл в лотерею. – Живучий, обсосок!

– Эй, клоун, куда теперь? – возвращает его Горгона на землю.

– Повторю для полной ясности, – сказал нам Эйнштейн. – Отправляясь в Зону, я как командир должен знать, кто и зачем со мной идет, не прощает Зона таких секретов. Ты спрашивал, какое первое золотое правило? – повернулся он ко мне. – Вот оно, впитывай. Но команду подбирал не я. Вот эта милая детка вытолкнула меня перед строем и приказала: командуй.

– Я заплачу от жалости, – откликнулась хмурая Горгона.

– Да-да, прочисти слезные протоки, пригодится… Ты пойми, Натали, дело не в доверии, хотя без этого тоже трудно. Я не могу тащить по Зоне человека, которого не понимаю. И уж тем более показывать ему свои захоронки. Так что если мы здесь и сейчас не раскроем карты, то утром расходимся. А если ты что-то со мной сделаешь, нащебечешь в ухо или, там, нежно за руку подержишь, Пэн меня застрелит. Мы с ним договорились, он поклялся.

Она вскочила:

– Ты правда поклялся?

– Долго не соглашался, но я его понимаю, – сказал я ей. – Честно говоря, глядя на наших «отмычек», да и на Крюка, я бы попросил для себя того же самого, если б не был защищен от природы.

Она шумно выдохнула.

– Врешь! Не сможешь ты.

– Может, смогу, может, нет, кто знает. Скорее смогу, чем нет. В любом случае я обязательно попробую. Я обещал.

Врать ей, подыгрывая Эйнштейну, было легко и даже как-то азартно. Смотрел я на девчонку, на эту психопатку, на медузу стервозную, и ощущал, как тьма наполняет грудь. Стояла перед глазами картинка: вонючий Лопата ее лапает, она к нему жмется… Я думал в тот момент, что это ненависть.

Это была ревность, конечно. Простая, как пиво.

– Не верю! Клянись снова, – потребовала она.

– Чтоб мне до конца жизни в школьной форме ходить.

Она содрогнулась. Нормальный человек в секунду бы просек, что над ним прикалываются, но только не тот, кто одет в желтые ботинки, черные колготки и шорты в коричневую клетку. Всю жизнь в школьной форме? Я представлял, насколько ей это омерзительно.

– Зачем? – Она упала обратно на стул, чуть не плача. – Дурак… Все было бы проще…

Поверила.

– Кстати, лучше не карты раскрывать, а душу, – заметил я. – Эффект прочней.

– Насчет карт еще поговорим, – усмехнулся Эйнштейн. – А пока начнем, что ли. Давайте с меня, я подам положительный пример…

Мы втроем сидели за столиком в ресторане на первом этаже. Остальные члены команды отдыхали в холле, по другую сторону стеклянной стены, – жрали брикеты, расслаблялись в мягких креслах после столь долгого и опасного дня. Эйнштейн увел нас троих для решительного, как он выразился, разговора. Очень бы хотелось, как запланировано, отправиться в путь завтра с рассветом, сказал он. Отправиться, не думая о том, кто идет у тебя за спиной. Но…

Зачем мы здесь, что нас соединило вместе? Без ответа на этот вопрос невозможно двигаться дальше.

У каждого свой интерес, давил Эйнштейн, и пришло время понять какой. Мы ведь не куда-нибудь собрались, не хабар в Большой Помойке собираем! «Душевая», кто бы что ни думал, это не цель, а средство для достижения других, более важных целей. И если с Пэном (со мной то есть) кристальная ясность, то мы с уважаемой Горгоной достигли такого градуса непонимания, что это становится опасным. Как мне вести группу, спросил ее Эйнштейн, если за спиной – ты со своим бандитом, а зачем, собственно, ты у меня за спиной, я понятия не имею.

Я был совершенно с ним согласен, правда, с единственным дополнением: все то же самое нужно было адресовать также и Эйнштейну. Но преамбула к разговору получилась хорошая. Усадив нас за столик, он раздал жратву – и понеслось…

Питались мы спецназовскими белковыми брикетами со всевозможными вкусами, от овощного рагу до мороженого Movenpick. Еда сверхкалорийная, чтобы насытиться, хватает буквально нескольких крошек. Практически эльфийский хлеб. Съел – и порядок, как долбят настырные янки в своей рекламе. Эйнштейн не пожадничал, всем раздал чудо-пищу, не разделяя на своих и пришлых. Горгона-то, естественно, пустой шла по Зоне, не запаслись они с Лопатой даже водой. Спрашивается, и кто после этого дебил?

…Сити – это бизнес-квартал в Старом Хармонте. Ну, не совсем квартал, конечно, а небольшой такой райончик, застроенный типичными офисными зданиями 50-х и 60-х годов. Пять-семь этажей, стекло и бетон, классика жанра. В глаза бросается полное отсутствие балконов. А также большие, просто огромные окна – как признак состоятельности и успеха.

Еще характерная черта: световые окна практически на всех крышах. Они как слуховые, только стеклянные. Выстроились рядами, из-за них крыши выглядят веселенькими, кружевными. Но это ладно…

Квартал исхожен сталкерами, так что инопланетных погремушек почти не попадается. К тому же, как правильно заметил Эйнштейн, грабить Большую Помойку – не наша цель. Дошли мы без приключений: старые ловушки все на месте, а новых, слава Богу, по пути не прибавилось. Что касается Скарабея, то ему быстро полегчало, он попросился с рук Лопаты и пошел своим ходом… Я не к тому, что это была легкая прогулка, просто рассказывать нечего.

Когда попали в Сити, уже стемнело, и Эйнштейн решил где-нибудь здесь заночевать. Необходимости геройствовать, делая ночные марши, он не видел.

Выбрали длинное, в пять этажей здание, соединенное галереей с таким же его двойником. (Нравятся боссу галереи, что ли?) Дом этот нависал над первым этажом: типа ты заходишь внутрь, под козырек, но над головой уже второй этаж, который поддерживают колонны. В те годы это было модно: вместо первого этажа – открытое пространство, продолжение улицы. Тоже признак достатка и внушительности.

Вошли через стеклянную проходную, где когда-то дежурил охранник.

Проверили первый этаж на предмет ловушек, тут и разместились. Место для ночлега не хуже других, выше подниматься не было смысла. Кресла глубокие, утонуть и не всплыть, на столиках – глянцевые журналы и прочая пресса. Автоматы по продаже сигарет, шоколадок, чипсов. Музыкальный автомат. Бар для посетителей, за баром – ресторан. Гардероб, вход в конференц-зал… Если сможешь представить, что все эти пространства полны людей и залиты ярким светом, что автоматы работают, а пресса свежая, то уйти не захочешь.

Я обнаружил комнату охраны (для тех, кто оставался на ночь дежурить), в ней – соблазнительную лежанку и воскликнул: «Чур, мое!» Возражений не последовало.

Лифты не фурычили, естественно. Рядом был проход на лестницу. Но кроме этой, обычной, в центре холла красовалась и вторая лестница – широкая винтовая, пронзающая все этажи. Она выполняла функцию парадной, была важным элементом роскоши и показухи. Судя по всему, в этом конкретном здании обретались когда-то богатые компании. Внутри круга, ограниченного парадной лестницей, висела сквозная длинная люстра – тоже через все этажи.

Но все эти виды заинтересовали меня одного – из-за любви к интерьерам и вообще к архитектуре, перешедшей от мамы. Так тупо расходовать фонари никому больше не пришло в голову. Стемнело уже основательно, товарищи мои располагались кто где. «Отмычек» уложили прямо на кафельный пол, а они, счастливые, только щерились в ответ. Лопата, жлоб поганый, готовил лежбище для двоих.

Потом принялись ужинать, и Эйнштейн, пользуясь случаем, пригласил меня с Горгоной посидеть за уютным отдельным столиком в темном, мертвом ресторане. Стряхнув с кресел и со столешницы пыль десятилетий. Возле окна с видом на мертвый квартал…

– Итак, коллеги, что же я от вас скрываю? – риторически вопросил он. – Да ничего такого, что достойно интриги, даже неловко говорить. В Хармонте готовятся погромы – вроде тех, какие были в других Зонах. Например, в чернобыльской пятнадцать лет назад, твоя мать, Питер, их застала. Погромы направлены, понятно, против «детей сталкеров».

– Отец их застал, почему мама? – поправил я.

– Марина вроде бы тоже… хотя, извини, могу ошибаться. Ситуацию взорвут в ближайшие дни, через два-три. Ладно бы инициатива исходила от наших ультрас, от твоего, Пэн, лучшего друга Зиг Хайля и других джентльменов и кабальерос. Власти с этой публикой легко бы справились, весовые категории несравнимы. Нет, решение принято холодными и расчетливыми мозгами, а все эти отморозки – только инструменты, как оно обычно и бывает. То есть официальная власть стоит в сторонке и курит, а невидимая принимает в преступлении непосредственное участие как организатор и, боюсь, как исполнитель тоже. И вот моя цель, ребятки, спасти мутантов, этих невинных младенцев Зоны. В том числе вас. Скажу больше, это мой долг.

– Откуда инфа? – резко кинула Горгона. – Про погромы?

– Служебное положение имеет свои преимущества. Обойти руководство «Детского сада» в такой масштабной операции можно, но смысла нет. Мне поступило прозрачное предложение, на которое я, разумеется, согласился… А что, попытка уничтожить часть наших «образцов» тебя не убеждает?

– Я тоже знаю, что будет заваруха. Начнется послезавтра.

– Вот как? Ну, поделишься в свой черед…

– Короче, от кого предложение? – перебил я их, потому что вопрос этот – «кто виноват» – имел для меня отнюдь не академический интерес.

– Карроче, – задумчиво повторила Горгона.

– Я уже говорил, фактов нет, только предположения. Серьезных вариантов, кто заказчик, три. Либо министерство обороны нашего неуклюжего соседа, либо оно же, но в плотном взаимодействии с нашими собственными военными, либо корпорация, ширмой которой служит якобы международный Институт. Контейнер с секретом самки тахорга могли раздобыть только они. Да еще, наверное, разведка американцев, филиалом которой является наша контрразведка. У кого есть подготовленные команды, способные отлавливать в Зоне тахоргов? Вот они все и на подозрении… Я могу вернуться к заявленной теме? Спасибо. Поразмыслив над проблемой, я нашел, что единственный способ остановить геноцид – воспользоваться «Душевой». Все остальные варианты – полумеры, чреватые большими жертвами. Мой вариант тоже сопряжен с риском, зато и выигрыш, если сложится, будет тотальный. Докладываю: все уже договорено. Выводить мутантов попытаемся в сибирскую Зону, там будут ждать. Такая у меня цель, коллеги. Россия, уж не знаю почему, показывает самое гуманное отношение к «детям сталкеров» – пока, во всяком случае.

– Так вы предатель? – уточнил я. – Родину не любите?

– Плюсую, – тут же вбросила Горгона.

Эйнштейн отвечает не сразу, обдумывает, всерьез спрошено или как.

– Я не люблю воинствующих дураков и немцев. Ко всему остальному толерантен.

– Моя фамилия Рихтер, – напомнила Горгона. – А папу зовут Гансом.

– Ганс Рихтер – псевдоним, а ты – не немка. Спроси у папы при случае. Разрешите продолжить, господа? Еще раз спасибо, осталось совсем чуть-чуть. Про генеральную цель я вам рассказал, а локальная, двигающая мной в этом путешествии, такова: подготовить плацдарм для эвакуации. Чтобы установить двустороннюю связь с сибирской Зоной, без специального ключа не обойтись, и этот ключ – «мочалка». Вот зачем она мне нужна, – посмотрел он на меня сквозь тьму. Глаза его поблескивали, отражая луну.

Черт, как поступить? Артефакт и карта прожигают ткань рюкзака, я нутром чувствую этот жар. Доверяет ли отец этому человеку? Точно знаю, отношения у них крайне неприязненные, особенно со стороны отца, но, по-моему, здесь что-то личное. С доверием обычно сложней. И если Эйнштейн не врет насчет подоплеки всего происходящего, то не веду ли я себя, как последний дурак?

– А «мыло» – это куда ключ? – спросил я.

– В чернобыльскую Зону. Туда, куда мы отправимся завтра с утра, если сейчас договоримся.

Честно сказать, новость меня потрясла. В другую Зону? Вот так просто и буднично, как на задний дворик сбегать облегчиться?

С утра?!

На пару минут я даже уехал из разговора. Натали выпытывала что-то насчет условий похода, о чем, дескать, нам с тобой договариваться, а босс опять ей втирал про понимание и координацию усилий. Включился я, когда Эйнштейн произнес с усмешкой:

– Мисс, хватит тянуть кота за… Ваша очередь, с нетерпением ждем признаний.

Как же ей не хотелось распахивать душу, как же ее корежило и ломало! Не привыкла она к этому, и я вдруг понял, насколько же девчонка закомплексована, хоть и корчит из себя крутую, хоть и суггестор она феноменальный. Ненависть в один миг обернулась сочувствием. Но правду вытягивать все равно было надо, поэтому я сказал, отлично понимая, что поджигаю запал у бомбы:

– К моему отцу приходила твоя мама. За помощью. Очень беспокоилась за тебя, умоляла вернуть ей дочь. Прими мои соболезнования, милейшая была женщина.

И взрыв грянул. «Милейшая женщина»?! «Очень беспокоилась»?! Да этой шлюхе одного было надо: найти свою падчерицу и закопать! Да, именно падчерицу, поскольку это не родная мать и даже не мачеха, а так, не пойми что. Хотя формально, конечно, мачеха, поскольку жена папы. Страшная женщина, приставленная к отцу непонятно какими силами, чтобы его контролировать, а по факту – управлять. Великий и ужасный Носорог, которого никто не видел и от упоминания которого людей трясет, на самом деле кукла на ниточках. Вернее, стал с какого-то момента. Долгое время его доверенные курьеры доставляли через чернобыльскую Зону алмазы и золото, переправляя их через один из порталов «Душевой», но сказка длилась не вечно. Едва набрал он вес и авторитет, пришли разведка под ручку с контрразведкой и сказали: ты работаешь на нас, а мы закрываем глаза на твои шалости с контрабандой. И стали шпионы главными клиентами «Душевой», и появилась госпожа Рихтер в качестве супруги и начальницы. Как же Натали ее ненавидела…

– А что с намечаемой заварушкой? Говоришь, ты про нее знала? – направил Эйнштейн этот поток сознания в нужное русло.

Знала от Эрика, ну, то есть от Лопаты. (Ах, так ты у нас Эрик, пометил я себе.) Носорогу сделали предложение, от которого он не мог отказаться. Бывают в жизни такие ситуации. Да, отец согласился участвовать в акции по уничтожению «детей Зоны»! Но почему? В обмен на неприкосновенность дочери. Эта мегера ему гарантировала, что дочь не тронут, а безопасность своего ребенка он ставил выше морали, Натали была для него всем – после смерти ее родной матери, бывшей и единственной любви Носорога. И вот подстегнутая известием о готовящейся бойне Натали сбежала из-под надзора (спасибо Эрику) и ринулась в Хармонт. Во-первых, хотела развязать отцу руки, но главное – друзья…

Спасти друзей, с которыми она столько лет контачит в Сети, было не просто важно, а как бы объяснить… Если спасти не удастся, то и жить незачем, вот какие ставки. Вся их компания тусуется на закрытом форуме, который она давным-давно организовала, а люди там, как на подбор, незарегистрированные аномалы. Их ведь в городе полным-полно, она пыталась собрать в свою компанию побольше таких, специально искала, но, к сожалению, успела отыскать немногих. А теперь их, а также всех остальных, пока что незнакомых, собираются тупо убить. Хотя ближе этих людей у нее нет, они – ее истинная семья… и папа, конечно, папа тоже семья, но как бы тебе объяснить…

– Черт вас всех задери! – рассердился Эйнштейн. – Мы, оказывается, хотим одного и того же – я, ты и Питер! Ну и зачем было балеты вокруг меня танцевать?

– А я знала? – огрызнулась Натали, вмиг став Горгоной.

– Какие еще есть ключи, кроме «мочалки» и «мыла»? – спросил я, желая разрядить ситуацию.

– «Полотенце», «шампунь», «резиновая шапочка», «тапки», «пемза», – ответил Эйнштейн. – Это те, что мне известны. Бо́льшую часть ключей, какие были, собрал у себя Носорог, может, даже все, кроме наших двух.

– Откуда он вообще узнал про «Душевую»? Про все эти ваши тайны, карты, ключи…

Эйнштейн гулко рассмеялся, хотел что-то сказать… и ничего не сказал. Ответила мне Горгона:

– От Живчика. Был такой перец, ходил в связке с твоим клоуном. Отец рассказывал, этот Живчик когда-то наболтал ему по пьяни про «Душевую», а потом продал и карту, и «Джека-попрыгунчика».

Опять Эйнштейн засмеялся, и Натали вслед за ним. До чего ж у нее чистый смех, совсем не соответствует тщательно выстроенному противному образу.

– Ну да, может, не совсем продал, – согласилась Натали. – Отжали небось. С отца станется, видала я его методы. Я этого Живчика искала, как и Макса. Не знают его. Один старый хрен только вспомнил, сказал, что дурак гробанулся в Зоне.

– А почему алмазы и золото он тащит через Чернобыль? – продолжал я разбираться с мелкими непонятками. – Через сибирскую Зону куда ближе.

Натали пожала в темноте плечами. Объяснил Эйнштейн:

– Портал со стороны сибирской Зоны контролируется и охраняется русскими, контрабанду там не провезешь.

– А нам-то зачем в чернобыльскую Зону? Надеюсь, не за камушками?

– Где-то там, в районе портала, Макс устроил схрон. Кстати, раз уж спросил. Точное место схрона указано на той карте, которая спрятана в «кладовке» вместе с «мочалкой»… – Он вдруг обратился к Натали: – Детка, тебе ведь нужна карта, а не «мочалка»? Вернее, обе карты, я угадал? Сознавайся.

– Не-а, только одна. – Опять она развеселилась. – Вторая у меня есть. Попал ты пальцем в зад.

– Ах, вот как, – медленно произнес Эйнштейн.

– Да, так. Я полноценный участник торга.

– И что ты хочешь за твою карту?

– «Джона-попрыгунчика».

– У тебя есть «Джек».

– Мне нужен «Джон».

– Ты уверена, что нужен? Там всего две кабинки. И, между прочим, ты до сих пор не объяснила, каким образом собиралась спасать своих друзей по форуму.

– Увести их в кабинку номер два.

– С катушек слетела? – взорвался Эйнштейн. – Придумала! Ты понимаешь, что делаешь?

– Не ори! – завизжала она. – Это не твое дело!

Не меньше минуты мы все молчали. Горгона медленно остывала, потрескивая и подрагивая. Я подал голос первым:

– Ваш пинг-понг страшно увлекателен, господа. Но, может, мне здесь хоть что-то объяснят? Какая-то «кабинка», какой-то «Джон»… Давайте я пойду спать, чтобы вам не мешать.

Я начал привставать.

– Извините оба, я не прав, – сказал Эйнштейн. – Мне жаль. Пожалуйста, Пэн, сядь. Кабинка номер два расположена во второй «Душевой». Ты будешь смеяться, но легендарная аномалия в нашей Зоне существует в двух экземплярах.

Вот тут я чуть не упал, промахнувшись мимо стула.

Новость стоила всех прочих, услышанных за этим столиком в этом ресторане. «Душевая-2»? Я с существованием одной не успел свыкнуться, а мне уже вторую на блюде подносят! И пока я ловил задницей ушедшее из-под меня сиденье, пока боролся с чувством ирреальности, вызванном усталостью и луной над черной улицей, Эйнштейн конспективно объяснял мне расклад.

Первая из обнаруженных «Душевых» – и вправду заводская душевая. Расположена на территории кирпичного завода в полумиле от Сити. Кабинок там много, большинство бесполезны, но четыре являются порталами, которые выводят в четыре различные Зоны: в американскую, в украинскую, в корейскую, в монгольскую. Входишь – и тебя перебрасывает. Правда, чтобы осмысленно пользоваться этим феноменом, нужно точно знать, в какой из кабинок какой портал спрятан, иначе захочешь в украинскую степь, а тебя забросит в монгольскую пустыню. И главное – чтобы вернуться в Хармонт, нужно обязательно иметь с собой ключ. Ключи – это предметы, лежавшие в кабинках в момент Посещения и ставшие артефактами. В каждом портале были свои предметы, и это соответствие тоже нужно знать, иначе не сработает. Если ключа у тебя нет или ты с ним напутал, то и дороги назад не будет: добираться домой придется обычным порядком, по земной поверхности, самолетом, пароходом, автомобилем.

Однажды отряд из четырех сталкеров, среди которых были Пинк Флойд с Живчиком, наткнулись на вторую «Душевую». Где она находится, Антисемиту не сказали. Сказали только, что там всего два портала: один – в сибирскую Зону, а куда ведет второй – неизвестно, этого выяснить не смогли. Вообще как выявляли, куда выводят пространственные дыры, – отдельная песня. Опытным путем, конечно. Бросали жребий, кому проверять. Значительно проще стало, когда обнаружилось, что можно использовать ключ. Что касается «Душевой-2», то там так: с сибирской Зоной разобрались быстро. Пинк Флойд (по жребию) вошел в кабинку с губкой в руках, она же «молчалка», прыгнул и вскоре вернулся с координатами конечной точки. А вот со вторым из порталов оказалось очень непросто, если не сказать – пугающе странно. Не вернулся ни один из двух сталкеров, которые поочередно вытянули жребий. Причем оба брали ключи: один – щетку, второй – килт. Так и пропали вместе со щеткой и килтом. Пинк Флойд с Живчиком ждали и надеялись, что их приятели вернутся по земле – через неделю, да хоть через месяц… Не вернулись. И не позвонили – откуда-нибудь с края Земли. Их, конечно, могло выбрасывать в Антарктиду, в Арктику, в сельву, в тайгу, в Гималаи, где они благополучно и накрылись, не подав весточки. Но, кроме таких версий, возникла и фантастическая, мол, этот портал, названный «кабинкой номер два», связан с миром пришельцев – выводит к ним, к супостатам.

Натали тут не выдержала, встряла в рассказ. Помнится, Эйнштейн все пытал, какова ее настоящая цель? Да пожалуйста! Пройти сквозь эту загадочную кабинку и посмотреть, что по ту сторону, – вот единственная вещь, ради которой стоит лезть в Зону, рискуя своей шкурой. Посмотреть на пришельцев, а лучше – плюнуть им в рожи, стало мечтой и наваждением. Едва она узнала о существовании такого потрясного места, как вторая «Душевая», все остальное в жизни поблекло и ушло на задний план… Спасибо за искренность, сказал Эйнштейн, только зачем же тащить туда детей? Не слишком ли это рискованно? Мечта мечтой, но если есть реальная возможность переправить мутантов в российскую Зону, не разумнее ли воспользоваться этой возможностью? И Натали нехотя согласилась: да, так разумнее.

И последнее по порядку, но не по значению. В первой из «Душевых», кроме ключей, был найден настоящий артефакт, то есть штуковина инопланетного происхождения. Одни ее называли «Джеком-попрыгунчиком» (Антисемит с Живчиком), другие (Пинк Флойд) – «бешеным Рубиком». Оказалось, что это универсальный ключ – ко всем порталам: с ним можно было ходить по всем кабинкам, по всем Зонам. Так вот, в «Душевой-2» Пинк Флойд нашел очень похожий артефакт, способный возвращать из сибирской Зоны. Правда, на «кабинке номер два» его не опробовали, дураков больше не нашлось. Эту вторую штуку два друга-сталкера назвали по аналогии – «Джоном-попрыгунчиком». Интересная деталь: «попрыгунчик» из первой «Душевой» не действовал в качестве ключа в «Душевой-2», то есть не возвращал из сибирской Зоны. Точно так же и «попрыгунчик-2» был бесполезен в первой «Душевой». Вот почему, владея «Джеком-попрыгунчиком», Натали-Горгона не могла его использовать в «кабинке номер два», даже имея всю инфу на «Душевую-2», включая тропу и карту ловушек. Ей был нужен «Джон».

К слову, каким образом девушка заполучила эту самую инфу, в частности, карту, она не соизволила открыть. Постеснялась, наверное.

– Ну что? – спросил ее Эйнштейн. – Доставай.

Горгона сделала вид, что не поняла.

– Давай, давай, не строй недотрогу.

И тогда она полезла в свою уродскую клеенчатую сумку.

Эйнштейн включил сразу два фонаря. Я тоже – за компанию. Несколько секунд мы привыкали к яркому свету, а когда привыкли, на столе перед нами уже лежал Он. «Джек-попрыгунчик».

– Здравствуй, дружок, – сказал Эйнштейн с нежностью, – давно не виделись.

Чудак он все-таки, этот парень. Крейзанутый.

Артефакт как артефакт, воображение не поражает. Мало ли в Зоне уникальных штучек? Если с каждой игрушкой здороваться, никакого рассудка не хватит.

«Попрыгунчик» и вправду чем-то был похож на кубик Рубика, во всяком случае – по размеру. Только формы не кубической. Немного вытянутый, несимметричный. Короче, близко к параллелепипеду, но не к прямоугольному, а с наклонными ребрами. По первому впечатлению – не цельный, а составной, как, собственно, и кубик Рубика.

– Разрешишь? – спросил Эйнштейн у Горгоны, протягивая руку.

– Валяй.

– Смотри, – сказал он тогда мне. – Думаешь, почему мы назвали эту штуку «попрыгунчиком»?

Он взял параллелепипед в руки, с усилием сместил один из углов (внутри словно чмокнуло, такой странный немеханический звук), и вдруг… предмет исчез!

У меня екнуло в груди. Сейчас Горгона закатит сцену, мелькнула мысль… За моей спиной что-то громко стукнуло. А девушка сидела как сидела, невозмутимо перебирая многочисленные сережки в ушах.

– Посмотри туда. – Эйнштейн с грохотом встал, отодвинув кресло, и указал в сторону подиума. Заведение, хоть состояло при офис-центре, было с претензией, имело танцплощадку и маленькое подобие сцены – возвышение с местами для музыкантов. Такой же элемент престижа, как и парадная винтовая лестница в холле.

Я развернулся и тоже встал.

Ресторан при свете ожил, заиграл отблесками, наполнился красками. Любо-дорого посмотреть, если тебе не мешает пыль и тоскливое запустение… Артефакт лежал на подиуме, у края. Возле стойки с микрофоном. Это ярдах в четырех-пяти от нас.

– Телепортация в действии, как она есть, – прокомментировал босс. – Иди, возьми, подержи в руках, – предложил он мне. – Детка, ты разрешаешь? – спохватился он.

Горгона в ответ только щекой дернула.

Я подошел к подиуму и поднял вещь. Исключительность момента пока не осознавал, это накроет меня позже. Телепортация… «Попрыгунчик» был легким и на ощупь металлическим.

– Он весь подвижный, и углы, и вообще, – послал мне Эйнштейн через зал, вызвав краткое эхо. – От того, как и что ты сдвинешь, зависит, в каком направлении случится перенос.

– Я попробую, – сообщил я.

– Держи строго горизонтально, иначе он скакнет вниз. Тогда сам за ним в подвал полезешь.

Держа, как сказано, я провернул левый от себя угол.

Сначала ничего не понял. Стою в одной из трех VIP-лож, окружающих подиум, и смотрю на то место, где только что находился. Тот столик у окна, за которым мы сидели все это время, вообще остался совсем в другом конце. Наконец понял…

Эйнштейн, сминая столы и стулья, ринулся ко мне, Горгона – за ним, а я перелез через ограждение ложи и встал, ожидая друзей-компаньонов. Они подбежали, Эйнштейн бросился меня ощупывать и осматривать, крутить так и сяк, словно боялся найти дефект, потом несколько успокоился и выдал вслух:

– Оказывается, он телепортирует не только сам себя…

Да уж. Трудно с этим спорить после того, как тебя, не спросив, перенесли на пять ярдов вбок и аккуратно поставили, а ты не знаешь, благодарить или возмущаться.

Никто и не спорил, стояли мы молча, смотрели друг на друга. Челюсти отвисли, а моя – ниже всех. «Джек-попрыгунчик» по-прежнему был у меня в руках. Я отчетливо ощущал токи, идущие от артефакта, через руки – в грудь, в мозг, и дальше, глубже, еще дальше и глубже… хотя что там у меня за мозгом, кроме вечно ждущей тьмы?.. Это друг, понял я.

Или хозяин, прошептал скептик внутри меня.

– Как ты? – задал Эйнштейн дежурный вопрос.

– Годен, – сказал я ему.

– Какое сегодня число, помнишь?

– Куда б вас послать, чтоб не обиделись?

– Что-нибудь болит? Голова? В животе? Суставы? Врачу бы тебя показать…

– Вся сила в подробностях, говаривал один патологоанатом, описывая каждый из многочисленных фрагментов расчлененного тела.

Он расслабился, обнял меня, не сдерживая счастливых чувств:

– Питер! Если хохмишь, значит, это ты.

– А то кто же?

Натали теперь смотрела на меня с нескрываемой завистью.

– С тобой что-нибудь подобное было? – спросил у нее Эйнштейн.

– Отвали.

– А с кем-нибудь из сталкеров твоего отца?

– Отвали, сказала!

– Вот и я про такие чудеса не слышал. Никогда и ни с кем, даже близко. «Попрыгунчик» до сих пор людей не перебрасывал. Питер-то у нас, похоже, особенный!

– Вы мне, мальчики, главное, отдать его не забудьте, – сказала Горгона, вынула артефакт из моих рук и пошла прочь из ресторана.

Принцессы – они такие ранимые…

Странное, если честно, настроение было после «прыжка». С одной стороны, весело и спокойно, каждую клеточку наполняла уверенность, что в моей жизни все супер, а станет еще лучше. И одновременно одолевало ощущение, что вот-вот придет понимание чего-то огромного, чего-то, имеющего вселенские масштабы, надо только чуть напрячься и ухватить это понимание за хвост… наваждение.

– Дядя Эли, помните антигравитационный столб? – позвал я босса, собиравшего разбросанные брикеты. – Я тут размышлял, по какому критерию этот долбаный «гравиминус» выбирает жертвы, на что действует, почему его не обнаружить ни пробником, ни гайками. И вспомнил «дождь наоборот». По-моему, все дело в воде.

– Ну у тебя и повороты! И что – вода?

– Аномалия поднимает вверх только то, что содержит молекулы воды. Например, человека.

– Гениально, – рассеянно сказал он. – В человеке много воды, особенно в девчачьих мозгах… Не переживай из-за этой дурочки. Когда мы изымем «Джона», я отдам его тебе в вечное пользование. Слово офицера…

Смогу ли я теперь заснуть?

Он растолкал меня, когда все еще спали. Заставил покинуть пригретую лежанку в комнате охраны, сунул спецкостюм, дождался, пока я оденусь, и прошептал:

– Иди за мной.

Вывел меня на улицу, повернул лицом на восток и сказал:

– Смотри. Ты первый раз в Зоне, обязан это видеть.

Горизонт уже зеленел, яростно и стремительно. Ах, так он хочет показать мне рассвет, догадался я. Пресловутый «зеленый рассвет», воспеваемый писателями и художниками, никогда не видевшими его живьем. Бывший сталкер Антисемит, оказывается, романтик, каких поискать… Изумрудная клякса, занявшая полнеба, быстро растворялась, сжигаемая нормальным человеческим солнцем.

Я смотрел и, честно говоря, скучал, хоть и делал вид, что дивлюсь изо всех сил, чтоб не огорчить человека. Зрелище, конечно, было необычным, но не более чем, например, виденный вчера конус из облаков. Жертвовать из-за этого сном? Отвалите, как сказала бы Горгона.

Почему, кстати, Эйнштейн и ее не поднял? Девушка тоже первый раз в Зоне.

– Рассветы наиболее наглядно показывают смертельную борьбу земного и неземного, – пояснил он. – Чужой мир, проснувшись, начинает устанавливать свои законы, однако наш мир подавляет и локализует эти попытки. Это повторяется из утра в утро. Пришлая природа неустанно и упорно инфильтруется в нашу, а Земля ее так же упорно отторгает. Знаешь значение слова «инфильтрация»?

– Просачивание.

– Да. И ровно с тем же упрямством Земля пытается просочиться в Зону. В том числе усилиями сталкеров. Нашим с тобой безумством храбрых, которому никогда и никто не споет песню. Обрезок чуждой нам природы, названный Зоной, отторгает нас точно так же, как Земля отторгает навязываемый ей «зеленый рассвет». Об этом нельзя забывать ни на минуту, если не хочешь… хм… тупо гробануться.

– Какое это по счету золотое правило, босс?

– Нулевое. Высший приоритет. Давай топай, возвращаемся…

И тут стало ясно, зачем на самом деле он меня разбудил и почему не взял Горгону причаститься первым в Зоне рассветом.

Оказалось, здание, в котором мы провели столь познавательный вечер, Эйнштейн выбрал не случайно, с толком. Это был тот самый офисный центр, где он спрятал «мыло». И галерея в соседний дом здесь была не случайно (как и в ратуше) – просто опытный сталкер заранее продумывал запасные пути бегства, если вдруг припрет и прижмет.

– Сходим вдвоем, – сказал он мне. – Не хочу им показывать мои маленькие секреты.

«Им» – это Горгоне с Лопатой. Все-таки с доверием и пониманием в нашей компании как был дефицит, так и остался.

Тихо прокрались к лестнице – обычной, не винтовой. Той, что возле лифтов. Принялись подниматься – с соблюдением всех мер предосторожности, потому что Эйнштейн давненько сюда не заглядывал. Он – первым номером, я – за ним. Маркер похрюкивал, освобождая картридж от краски. Маркер в помещениях – основной инструмент и главная надежда. Фонари мы оставили внизу, света уже было более чем достаточно.

– «Тещин язык», – показал мне Эйнштейн на площадке первого же этажа. – Раньше не было.

Направлялись мы на третий. Достаточно времени, чтобы поговорить.

– Пинк Флойд – мой папа? – этак между делом спросил я.

– Да, это Макс, – подтвердил Эйнштейн с видимой неохотой.

– А почему такая кличка?

– Знаешь, Пэн, я отлично вижу, как много у тебя вопросов, которые ты героически в себе удерживаешь. Но они все равно прут из тебя со страшной силой. Вопросы насчет своего отчима, насчет самого себя…

– Мой биологический отец сталкер?

– Получается, так.

– Может, это вы и есть?

– Ну-ну-ну! Не оскорбляй свою маму, дружок.

– Хорошо, когда вы мне про него расскажете?

– Питер, поставь себя на мое место. Ты требуешь, чтобы я разворошил прошлое твоей семьи. Чтобы я взял на себя такую ответственность. Но, пойми, я не хочу вторгаться в вашу жизнь. Решать должен твой нынешний отец, что тебе рассказать про прежнего и рассказывать ли что-нибудь вообще. Без разрешения Макса я не имею на это права, только он определяет, что нужно знать его сыну, а что лишнее. Это единственная причина, по которой я молчу. А ты все время на меня дуешься.

Я и правда дулся. По-моему, он слишком драматизировал.

– Почему вы Антисемит? Про это можете рассказать?

– Могу. По молодости я любил рискованно пошутить, но не в тех местах, где можно. Сказал однажды про евреев, что они, как те же пришельцы, незаметно скупают всю Землю за безделушки вроде «булавок». Думал, мне можно, сам-то я из этих. А мне сразу: ты антисемит. А я тому дурню: да, я антисемит, я ненавижу палестинцев! Палестинцы – это тоже семиты. Получил по морде, сам хорошо напихал… Так и приклеилось.

– У вас голова не потеет?

– Ох, как хорошо, что напомнил! Как же он мне надоел… – Эйнштейн снял шлем и с наслаждением размял шею. – Пока ведьма далеко…

Второй этаж. В дверном проеме, ведущем в коридор, затаилась вертикальная «давилка»; хорошо, что нам надо было выше.

– А почему мотоциклетные шлемы спасают от суггестии? – начал я новую тему. – Что-то я не пойму. Те бойцы в ратуше тоже были в шлемах.

– О, благодатнейшая тема для научников из «Детского сада», – оживился Эйнштейн. – Я тебе конспективно, чтоб особо не грузить…

Конспективно – это на пять минут с привалом на третьем этаже. Любит Эйнштейн покрасоваться и блеснуть эрудицией, когда есть публика. Почему шлем годится? Потому что закрывает весь череп, и в нем есть металлическая прослойка. А вот зачем нужна эта прослойка…

Волю на самом деле подчинить просто. Затормозил кому-то процессы в коре головного мозга, и все, его волевые устремления подавлены. Что касается двигательно-волевых функций, то в психиатрии и неврологии их обычно не разделяют, потому что воля есть направленность твоих реакций. Что получается? Девочка затормозила кору, и этого достаточно, дальше она лишь направляет реакции в ту сторону, куда ей надо. Либо вербально направляет, то есть словами, либо невербально. Таков общий механизм.

Как и чем остановить процессы в коре? Химические препараты, например, антиконвульсанты, банально тормозят передачу нервного импульса. Но если в тебя встроен генератор электромагнитного излучения? Возможности тормозить кору при помощи такого передатчика открываются широчайшие. Самый очевидный путь – использовать короткоимпульсные сигналы на частотах нашего мозга, на частотах передачи импульса в синапсах. Существует метод перегрузки: дают очень много сигналов в быстром темпе, а потом – очень простую команду к действию, над которой не надо думать. Получается так: затормозил кору, перегрузил ее импульсами, а дальше подаешь несколько импульсов по стволовым определенным нервам в нервные центры, и мозг примет это как сигнал… ну, скажем, к поднятию руки. Или к повороту головы. Человек превращается в робота. Вот такой тебе вариант невербальной суггестии… Вряд ли паранормал думает о том, в какой конкретно нерв надо подать импульс, чтобы произошло то-то и то-то. Вероятно, Горгона воспринимает все это в виде образов. Ну, не знаю… Скажем, надевает на голову человека фиолетовое облако, что физически соответствует электромагнитным импульсам неизвестного генеза. Она, помнится, с Крюка «облако» снимала, когда выводила его из транса.

Конечно, хотелось бы, чтобы человек не терял разум, а сам выполнял вложенную программу. Тогда вариант другой: она делает гипотетическое облако не таким густым (например, слегка сиреневым), вводит человека в глубокий транс, после чего управляет им уже вербально. Механика та же: прежде всего затормозить кору мозга, тем самым вводя объект в транс, а затем программировать. Можно – в неглубокий транс. Что-нибудь фиолетовое с красным (я фантазирую, не уставал напоминать Эйнштейн) – и человек в обалдевшем состоянии. Другие цвета вводят в состояние боевого транса. Даешь импульс на обонятельные рецепторы, и человек чувствует запах адреналина, что сопровождается реальным выбросом адреналина в кровь. Но, повторяю, все через транс, это главное. Тормозишь кору, и человек в твоей власти. Вот зачем нужен шлем с металлической прослойкой, он защищает от электромагнитной атаки.

– Зачем она издает щелчки и свист? – спросил я Эйнштейна. – Видели, как она обдолбала тех уродов, которые нас чуть не грохнули? Раз – и они хором штаны снимают.

– Видел, но ничего не слышал, – виновато ответил он. – Я же тогда у себя слух блокировал. Зачем она берет за руку, могу предположить. Видимо, чтобы установить с центральной нервной системой прямой контакт…

Вошли в коридор. Пол покрыт паркетом, стены выкрашены, по центру потолка тянутся плоские длинные коробки со спаренными лампами дневного света. Может, когда-то все это имело свой цвет, но сейчас было одинаково мутным и серым. В свое время, готовясь на тренажере к походу в Сити, я изучил в том числе и это здание (Эйнштейн намекал, дескать, надо), так что состав и расположение помещений знал. А если что забыл – комп под рукой, легко восстановить в памяти. С обеих сторон коридора – санузлы и пожарные лестницы. Есть уборщицкая каптерка с пылесосом, тележка с моющими средствами, запасными лампами, корзинами для бумаг. По центру возле парадной лестницы – зал для совещаний. Но главное, конечно, офисы.

Где здесь спрятано знаменитое в узких кругах «мыло»?

Любопытство меня, конечно, разбирало, и вдруг Эйнштейн на полном серьезе предлагает:

– Поиграем? Любишь жанр adventure? Найди спрятанный артефакт, закончи миссию, начатую на тренажере, и получишь бонус.

Самостоятельно?

Это было бы весело, если бы не в реале, не в настоящей Зоне, и если бы по нашим следам не шли охотники за головами, о чем он, похоже, не задумывался. Да я взрослее тебя, дружок, воскликнул я мысленно. Да ты большой мальчишка. Или безумец, на выбор… И в ту же секунду понял, что предложение его в высшей степени прикольно, что на самом деле я совсем не против! И тогда я сел на пол по-турецки, включил комп и задумался, поворачивая так и сяк трехмерные планы третьего этажа.

Кстати, почему именно третий? Случайность? Мог ли быть второй или пятый? Ой, сомневаюсь. Сколько раз я убеждался, что Эйнштейн ничего не делает случайно, тем более в таком важном деле, как что-то спрятать.

Итак, задача: спрятать. Таким образом, чтобы самому легко было взять, но при этом никто из приходящих не наткнулся случайно и не забрал, как хабар. Здесь ведь кто только не шляется – и простые сталкеры, и по заказам от антикваров, и даже сталкеры-историки.

Рассуждаем: артефакт – это мыло. Возможно, в мыльнице. Меньше всего это похоже на изделие иноземного производства. Умнее всего прятать подобное в подобном: лист прячут в лесу. Где прячут мыло? К тем помещениям, которые я уже отметил (туалеты, каптерка, зал для совещаний), приплюсовываю организации, когда-то здесь базировавшиеся: офис по продаже недвижимости, страховая компания, туристическая фирма, офис «Красного Креста», звукозаписывающая студия, контора местной киностудии, студия для съемки рекламных роликов и, наконец, офис фирмы, которая занимается продажей моющих средств. Последняя позиция, ясное дело, самая подходящая: у них там есть стенд с образцами, с выставленными для клиентов стиральными порошками и средствами личной гигиены. Прячь подобное в подобном сколько душе угодно! Но… Рекламная студия тоже отлично подходит, поскольку в ней оборудован кусок ванной комнаты; очевидно, в момент Посещения снимали что-то для любителей помыться, и разложены там те же зубные пасты, шампуни, флаконы…

Отсекаем лишнее, решил я. Оставляем две позиции: рекламную студию и фирму, продающую моющие средства.

Теперь подумаем, куда направится гипотетический любитель ретро, который явился в Сити не только за чудесами и диковинами, но которого устроит также раритетная продукция мыльной фабрики? Ясно куда – в офис с готовым товаром. Не к рекламщикам же, которые вечно используют муляжи вместо настоящих вещей и которые вообще все обманщики. Много ли наловишь среди муляжей?

Понятно, что я рассуждаю как перестраховщик, а гипотеза насчет сталкера, несущего из Зоны обычное человеческое мыло, это абсурд. Но Эйнштейн и есть перестраховщик, он учитывает любые, самые нелепые варианты.

Получается, мне нужно как раз в студию, в декорацию, где его «мыло» с большой вероятностью просто лежит на раковине в качестве антуража…

А ведь там не мыло, вдруг понимаю я. Скорее всего обмылок! Взятый из обычной душевой, из которой кто-то в панике драпанул голышом, когда Грянуло. Получается, и в торговом офисе, и в декорациях студии этот предмет будет выглядеть неестественно, то есть теоретически может привлечь внимание.

Каптерка, в которой стоит тележка с теми же моющими средствами, вспомнил я. Что за товар лежит на тележке? Начатый, вскрытый, попользованный… Вот оно! А студия и офис – для отвода глаз, второй или третий уровень подстраховки.

Я засмеялся. Задачка решилась в два хода.

Я бодро встал, намереваясь идти за призом, тем паче каптерка располагалась как раз в нашем конце коридора. И тут заметил кое-что странное. Пока я медитировал, Эйнштейн, не теряя времени, проверял коридор и добрался уже до рекламной студии. И что-то его застопорило. Он стоял на месте, стреляя из пробника, и громко бормотал: «Интересно! Интересно!» Не ограничиваясь пробником, кидал также гаечки. Я подошел ближе и увидел, что именно его застопорило.

Шарики, выпущенные из пробника, исчезали на полпути, не падая на пол. Совершенно беззвучно. Летит такой маленький снаряд, и вдруг нет его, причем ничего вокруг не меняется, никаких пространственных реакций, свойственных некоторым аномалиям. С гайками – то же самое. Зато струя из маркера пробивает коридор как положено: ярдах в десяти даже образовалась едко-зеленая лужица (которая, впрочем, вскоре высохнет без следа).

– Надо разобраться… – возбужденно говорил Эйнштейн, вглядываясь в коридор, щурясь и по-гусиному вытягивая шею. – Интересно, надо разобраться… – повторял и повторял он, медленно придвигаясь к точке, где пропадали гайки и шарики.

Смотрел я на это дело, слегка растерявшись, пока наконец не допер, что босс мой не в себе. Еще шаг-другой, и влипнет он в самый фокус аномалии.

Медлить было нельзя. Уговаривать, взывать к разуму?

Схватил я его поперек туловища и повалил на себя.

– Что ты наделал?! – завопил он, барахтаясь на полу. – Я почти уже доказал, что поле потенциально!

Я оседлал его, навалился на него, прижимая к пыльному паркету, а он сопел мне в лицо и яростно бормотал: «Тензоры симметричны, это очевидно… Но матрица четырехмерна, кретин…» Когда он попытался ударить меня, я двинул ему в ответ – слева и справа. Бил, понятно, не в полную силу, нокаута только не хватало. Голова его мотнулась туда-сюда, и он затих, очумело глядя на меня. Я продолжал его на всякий случай держать, ожидая, когда он угомонится.

– Извините, босс, так было надо, – сказал я ему.

– А где поле деформации? – спросил он. – Я прикинул, система будет четвертого порядка… Боже, малыш… Ничего не понимаю… Черт, а где все эти, как их… – Он принялся озираться, морщась от боли. – Где они?

Все-таки врезал я ему крепко, да. Ничего, простит.

– Что со мной? – в конце концов задал он осмысленный вопрос.

– Здесь какая-то аномалия, – объяснил я. – Вы шли прямо в нее. Я вас оттащил.

– А это? – показал он на свои глаза, быстро наливавшиеся сизыми «очками».

– Вы были сильно против.

– Спасибо, – сказал он. – Слезь с меня, пожалуйста…

Я отпустил его, продолжая внимательно за ним наблюдать, готовый ко всему.

– Да не бойся, я в порядке… почти… полежу чуток. Черт, попал на психофиксатор, как мальчишка… Ты давай иди за «мылом». Ради чего мы здесь, спрашивается.

И тогда я, развернувшись, отправился в сторону каптерки.

– Стой, я тебе объясню, куда идти!

– Да знаю я, где ваше «мыло», – отмахнулся я. – Тоже мне частная производная по координате. Готовьте бонус за игру.

Артефакт я нашел, как и предполагал, на тележке уборщицы. На нижней полочке. Алюминиевая мыльница в форме ракушки знакомо кольнула меня статическим разрядом, мол, «это я, приветик». Внутри лежал… Так и есть, обмылок. Крупный, но все-таки. Мыло было банным. Я почему-то ждал туалетного.

Сказать что-то про это сокровище было абсолютно нечего, папина «губка» и та больше впечатляла. Оба они, что «мыло», что «мочалка», не тянули на магические объекты, хоть ты тресни.

Эйнштейн словно прочитал мои мысли, сказал, поднявшись:

– Зря кривишься, Пэн. Неужели ты не понимаешь, насколько уникальны ключи от «Душевой»? «Мочалка», «мыло», «полотенце» – казалось бы, заурядные земные предметы, происхождение их известно, и вот благодаря неземному воздействию они превращаются в артефакты. Я не знаю, существуют ли еще такие. Редчайший тип артефактов в Зоне.

– Как насчет бонуса? – напомнил я.

– А, конечно. Есть важная информация, которая пригодится игроку в финале игры, лови. Ты, помнится, огорчался, что твои дети будут уродами, а я обещал рассказать, как решить проблему. Военные у себя, вне Института, спаривали подросших аномалов, разного пола, естественно. Хотели получить супера, способного двигать горы. Не получили. В ста процентах случаев рождались привычные нам аномалы, мало отличные от родителей. Не зверьки, заметь, не мохнатые уроды, как у большинства сталкеров, а просто дети, наделенные необычными свойствами. Как ты. Если тебя устраивает такой вариант, подыщи себе жену-аномала. Присмотрись, например, к Горгоне. Я понимаю, она некрасива, глупа и, между нами, временами вызывает брезгливость…

– Идите к черту, – сказал я.

Он захохотал и надел шлем.

– А где все эти ваши штучки, ради которых вы себя где-то как-то гробите? – капризно и даже обиженно вопросила Горгона.

Я-то понял, а Эйнштейн не врубился:

– Какие штучки?

– Ну, хабар! Совсем же его нет, сколько ни ищу.

Из Сити мы вышли, как и планировали, рано утром. Разница во времени между нашей Зоной и чернобыльской – 10 часов. Примерно в 6 AM стартовали, в 7 AM, тьфу-тьфу-тьфу, попадем в «Душевую», в 5 PM выйдем где-то в тамошнем портале, уж не знаю, что нас там ждет.

Сити в лучах восходящего солнца был суров. Прежние хозяева не предусмотрели здесь ни прачечных, ни школ, ни больниц, ни, Боже упаси, детских садиков. Администрация – да; разные фонды и туристические фирмы – сколько угодно. На первых этажах – кафе и бары. Обычных магазинов почти нет. Только бизнес и ничего личного. Что касается Хозяйки нынешней, то она приманивала гостей совсем другими средствами, недостаток которых столь огорчил Горгону.

Туристка, подумал я. Студень тебе в…

– А, ты про хабар. Все из-за ротационного цикла, – терпеливо объяснил Эйнштейн. – Так-то всякая мелочь постоянно возобновляется, все эти «черные брызги», «этаки», «пустышки» – как грибы после дождя вырастают. Но только не во времена больших перемен, коим, увы, мы очевидцы. Кстати, насчет грибов. Есть вполне серьезная гипотеза, подкрепленная наблюдениями, что Зона – огромная грибница, как и остальные Зоны. Если это так, когда-нибудь здесь все рванет…

Мы уже покинули пределы квартала и топали по тому, что было полвека назад дорогой, когда Эйнштейн внезапно встал, напряженно глядя вбок.

– Ветер на нас, – пробормотал он с тревогой.

– Ветерок – ништяк, – откликнулась Горгона.

– Да, но не когда он гонит облако… Питер, надевай капюшон! Перчатки не забудь и забрало опусти!

Сам он выхватил откуда-то из разгрузки тугой комок из толстых нитей. Живо раскрутил – оказалось, сеть. И пояснил во избежание новых вопросов:

– «Жгучий пух». Убежать не успеваем.

Нечастое явление, чтобы «жгучий пух» шел облаком, вихрился, играл на ветру. Несло его на нас со стороны леса.

– Чихнули на одуванчик, – сказал Лопата с отвращением.

– Все под сеть! – скомандовал Эйнштейн.

Все не помещались, ну никак, сколько ни уплотняй друг друга. А облако – вот оно уже, в секундах свободного хода.

– Вылези и подожди меня снаружи, – сказала Горгона одному из двух оставшихся активистов. Второму. Зиг Хайля оставила. Мы с Эйнштейном переглянулись, но никто не возразил.

Парень послушно вылез, он, ясное дело, ничего не понимал. И хорошо, что был он на сей раз в штанах, это хоть как-то сглаживало паскудную ситуацию. Неприлично помирать без штанов.

Теперь поместились – все четверо, – натянули сетку до земли и прочно держали ее. Эйнштейн, испытующе взглянув на Горгону, снял шлем. Она в ответ посмотрела на него… И вроде обошлось. Ну не полная же она дура, правда? Он мгновенно накинул капюшон и включил надув, превративший мягкий наголовник в подобие шлема космонавта. Упала прозрачная шторка, закрывшая ему лицо.

– Попробуем прикрыть, – крикнул мне босс, имея в виду активиста.

Повалил вялое тело на потрескавшийся асфальт, лег сбоку, обнял его и показал мне: делай то же самое с другой стороны. Я сделал.

– Не забудь, у тебя прореха от белки.

Я вернул болтающийся лоскут на место, придерживая его перчаткой.

Тут облако нас и накрыло.

Сеть, под которой жались наши компаньоны, была похожа на ту, что закрывала «игровую площадку», – из ионизированного пластика, отталкивающего «жгучий пух». И спецкостюмы наши держали удар, солидно так держали! (Возможно, «пух» был единственной неприятностью в Зоне, от чего эти комбезы гарантированно предохраняли.) Короче, все мы были защищены более-менее надежно в отличие от хрена, которого Эйнштейн пытался спасти.

Спасешь тут, как же.

Парень орал так, что уши закладывало, и рвался, рвался бежать. О том, что за боль он испытывал, не хочу и думать. Потом застыл на мгновение, чтоб произнести:

– Мама…

По-моему, в этот миг он что-то понял, вышел из тотального безволия. Хорошо, что лежал он ко мне затылком, и я не видел его лица. Его пустых глаз, которые на секунду-другую наполнились смыслом и ужасом… Как с этим воспоминанием будет справляться Эйнштейн – дело не мое.

Когда облако укатилось дальше, парень был еще жив и умер некоторое время спустя. Как сказал бы медик, от боли, несовместимой с жизнью. Ну и еще от яда, конечно, принятого в чудовищном количестве. Язвы и раны, которыми было покрыто тело (одежда под действием кислот расползлась), даже не считаем…

И вот мы шагаем дальше, лишившись одного поросенка, точно как в детской считалке. Кто из поросят следующий?

Говорят, беда не приходит в одиночку. Огромное жалящее облако еще катилось к Старому городу, когда на горизонте появилась черная точка, перемещавшаяся стремительными росчерками. Точка эта легко ушла от облака, постояла как бы в задумчивости и двинулась в нашу сторону – молниеносными зигзагами, быстро увеличиваясь в размерах. Вдруг снова встала, постояла – и дальше. Снова встала…

Эйнштейн зашустрил, будто вместо шоколадки сожрал амфетаминчик: выдернул из мешка со взрывчаткой пять брикетов, вставил в один детонатор, отмотал шнур, посмотрел вдаль и выдал:

– Непруха.

Тахорг был уже близко. Что бы босс ни задумал – не успевал. Тахорг! Долбить тебя в ухо… Что ж мне так на них везет?

– Наконец-то, – с величайшим, буквально со сладострастным удовлетворением изрек Крюк, срывая со спины огнемет. – Вот и встретились.

Понятно, что тварь убила его мать. Эта или другая, психу без разницы. Но мы-то нормальные, нам бы пожить еще.

– Пэн, дай контейнер с запахом, – протянул руку Эйнштейн.

Он говорил про трофей, который я забрал возле «игровой площадки». Я вытащил цилиндрик, похожий на зажигалку и закрытый колпачком.

– Посмотри, как это работает.

На самом деле босс сказал: посмотри. Имел в виду именно то самое, обращался ко мне, как к сыну сталкера. Ну что ж…

– Приемник дает сигнал на реле, а та освобождает пружину. Колпачок слетает, порция субстрата выстреливает в воздух. Передатчика у нас с вами нет, остается активировать вручную.

– Сможешь на расстоянии?

– Что вы задумали?

– Приманить и взорвать. Оттянуть шнур на полсотни шагов и залечь. Потом надо открыть контейнер. А когда он прискачет на запах… – Эйнштейн опять посмотрел вдаль.

Нет, уже не вдаль. Монстр сидел ярдах в шестидесяти и с любопытством рассматривал чудных зверушек. Четыре прыжка, и нас нет.

– Полсотни шагов? – спросил я с тоской. – Босс, я, конечно, могу попробовать, но…

– Эта штука его подманивает? – деловито осведомился Крюк, указывая на «зажигалку». – Быстро показывай, как тут и что!

Я показал, пока не понимая, зачем ему.

– Отходите! – махнул Крюк рукой. – Я все сделаю!

И тогда я понял.

– Вацлав, не надо, остынь.

– У меня с ними свои счеты, – просто сказал он.

– Медленно отходим, – громким шепотом распорядился Эйнштейн, показывая направление. – Без резких движений. Еле-еле, черепахой. И молчим… Вацлав, присоединишь это к шнуру, когда тахорг будет рядом.

Он отдал Крюку «этаку» для детонатора.

– Пэн, твой друг имеет право на выбор, – сказал мне Эйнштейн. – Твой друг – свободный человек…

Я позволил себя увести. Наверное, был сильно испуган, с трудом сознавал происходящее…

Тьфу! Вполне я сознавал происходящее, но какая теперь разница. Если кто-то должен умереть, то лучше это будет кто-то один, чем все. Мы отступали, пятясь задом, а тварь милостиво давала нам такую возможность. Крюк дождался, пока мы отойдем подальше, пока заляжем на обочине, и только тогда открыл контейнер.

Тахорг заволновался, поднял зад и прыгнул. Еще прыгнул, потом пошел, опираясь на передние лапы-руки и зачарованно ловя ноздрями воздух.

Крюк, радостно скалясь, взвел огнемет. Все-таки хотел он именно сжечь тварюгу, что за пунктик такой? Подпустил на расстояние, когда промахнуться совершенно невозможно, и выстрелил – практически в упор. Ярда три или меньше. Тахорг не среагировал, запах вышиб из его куцых мозгов все рефлексы, так что ракета попала в цель…

И – ничего. Инерционный взрыватель не успел встать на боевой взвод, слишком малое расстояние пролетел снаряд. Огневой состав не воспламенился. Все было зря.

Тахоргу, конечно, сладко не показалось, но и впилившаяся в него болванка не могла нанести ему серьезный ущерб. Даже не отбросила толком, а так, разозлила. Он напружинил задние лапы, готовясь к прыжку…

– Открыть рот, закрыть уши!!! – синхронно гаркнули Эйнштейн с Лопатой.

Прыгнул.

Крюк подсоединил «этаку» к контактам детонатора. Упс, как говорят нынешние дебилы.

Десять фунтов СИ-4…

– Нет! – бился я головой о землю, не слыша своего голоса, вообще ничего не слыша, а Натали с изумлением смотрела на меня.

Что-то заставило меня оглянуться.

Я остановился. Скарабей, шедший за мной, тоже остановился. За ним почему-то никого не было. Горгона, застыв в напряженной позе, вглядывалась в установленный на постаменте бюст, и Лопата пристроился рядом, такой же неподвижный и напряженный, только поза его была несколько нелепа: из-за высокого роста, чтобы осмотреть монумент, ему пришлось согнуться в полупоклоне. Руку свою Лопата положил Горгоне на плечо. Так они и стояли.

Скульптура изображала последнюю владелицу завода леди Аделию, дальнего потомка сэра Томаса Кенсингтона, законодателя, масона и основателя Хармонта, и была поставлена сразу перед заводской проходной, чтобы каждый входящий видел воочию, кому он по жизни обязан.

– Эй, там! – воскликнул я и пошел обратно, убыстряя шаг. Эйнштейн тоже остановился и что-то проорал мне вслед. Я заглянул девушке в лицо и содрогнулся.

– Ты куда смотришь, Натка?

– Не дотрагивайся до них! – донесся до меня вопль Эйнштейна, и это было последнее, что я услышал, прежде чем потряс Горгону за плечо…

…Очнулся я у стендов для объявлений, боком лежал на гравии. Рядом, кряхтя и постанывая, привставала Горгона. Лопата уже сидел, массируя виски и дергая себя за волосы. Циклопические картины, полные движения и красок, растворялись в унылом пейзаже, оставляя в душе жгучее разочарование. Малость, ничтожность окружающего меня мира плющила разум, буквально душила, отчаянно хотелось плакать… и я заплакал.

Всхлипывала Горгона. Стесняясь и прячась, размазывал слезы по щекам Лопата.

– Я говорил тебе их не трогать? – произнес сверху Эйнштейн.

– Что это за дерьмо? – вымучила Горгона.

– «Лунный свет», – ответил Эйнштейн, закуривая. – Сильный психофиксатор.

– А ты…

– А я оттащил вас веревкой. Тащил по гравию, уж извините за костюмчик, мисс.

Горгона осмотрела порванные колготки. Когда-то они должны были порваться, странно, что так поздно.

– А если б не оттащил?

– Вы бы протухли через недельку-две…

Проходную прошли без сюрпризов, и то ладно. Там шлагбаум: два толстых столбика с поперечной планкой, которая была поднята. Все эти пятьдесят лет и поднята. А идти ровнехонько между столбиками – от этого, знаете ли, все внутренности восстают. Так что я отлично понимал Эйнштейна, который уложил нас мордами в пыль и заставил проникнуть на территорию завода ползком. Шлагбаум поднят, а мы по земле пластаемся… представляю, каково оно со стороны. Но не через ограду же лезть, это уж совсем в голове не укладывается. Эйнштейн намекнул, дескать, между столбами некая жуткая аномалия, о которой вам лучше не знать, так что ползите, ребята, и не жалуйтесь, но я подозреваю, он просто не смог преодолеть сталкерский невроз. Обычное дело.

Сталкерский невроз, кстати, это именно то, что очень часто спасает в Зоне жизнь.

Но вообще-то здесь хватало и вполне реальной дряни. Кирпичный завод – место, имеющее скверную репутацию, не лучшую, чем металлургический завод с его «потерянным медвежонком» Диком, который нынче то ли заснул, то ли вернулся к потерявшему его хозяину. Короче, гиблое место. Кладбище без могил.

Заводик выпускал когда-то кирпичи, плитку и керамзит, соответственно, громоздились на его территории три цеха, не считая, естественно, прочих построек. Территорию завод занимал немалую, но лично я в обычные времена обошел бы его минут за пятнадцать, так что все условно. А что с нашей точки зрения означает наличие трех цехов? То, что здесь минимум три душевые. В какую, спрашивается, нам?

Эйнштейн в ответ на мой вопрос ткнул пальцем:

– В кирпичный цех.

Я так и присел. Вот уж куда я хотел бы отправиться в последнюю очередь…

Зону я изучал много и целенаправленно – «диванный сталкер», говорят про таких задротов. Смотрел все, что лежит в Сети, мемуары, интервью, стрингерские съемки. Ну и плюс тащил к себе в башку любую инфу из Института. Допуск к тренажеру, чего уж там, здорово меня поднатаскал. Так что кирпичный завод я освоил сносно – в виртуальном плане, конечно.

Вот прямо сейчас мы огибали «шаровую мельницу». Это цех по обработке сырья, где глина перемалывается и обогащается. Снаружи он похож на большой барабан, а внутри наполнен твердыми яйцевидными камнями-голышами, сделанными из фаянса. Нужны они, чтобы дробить глину. Несмотря на форму, их обычно называют шариками, отсюда и название – «шаровая мельница». Барабан крутится, и куски глины перемалываются этими «шариками»… Но хрен с ней, с технологией. Важно, что пространство перед этим объектом – сплошной «зыбучий гравий». Ступил на него и пропал. Я видел съемки: человека затягивает меньше чем за минуту. Выбраться можно, только если идешь в группе и если группа захочет тебя выволочь, потому что усилия нужны значительные, иногда чрезмерные. Это вам не болото. Тут или лебедкой (откуда ее взять в Зоне?), или нескольким мужикам корячиться да надсаживаться. Короче, обошли мы эти поля с запасом и вступили во владения «комариных плешей».

На заводе было ненормально много «плешей», нигде больше в Зоне такого их количества на ограниченном участке не наблюдалось. Область повышенной гравитации сама по себе не опасна, если, конечно, в нее не кувыркнуться по дурости (тогда от тебя разве что пятно останется, да и оно быстро исчезнет). Распознал ее вовремя, обозначил пробниками или гайками – и готово, обходи стороной. Но это когда гравиконцентрат единичный. А если территория залеплена пятнами да кляксами «комариных плешей», как картина авангардиста? Теснятся, собираются в дьявольские узоры, налезают одна на другую… Мало того, а если они еще и перемещаются, превращая карту ловушек в туалетную бумагу? Искать проходы в такой ситуации – настоящее искусство, которым Эйнштейн, как быстро выяснилось, владел виртуозно.

– Может, большая концентрация гравитационных аномалий как-то связана с близостью «Душевой»? – предположил я.

– Все может быть, – отозвался он.

– Но тогда теперь здесь появятся и «подкидные доски»? Из-за ротации. Может, уже появились?

– «Долбаные батуты», а не твои кретинские «доски», – возразила мне Горгона, и на том обмен мнениями был исчерпан.

Вышли на финишную прямую. Кирпичный цех высился точно по курсу, располагаясь к нам длиннющим боком. Путь вел нас мимо склада готовой продукции, окруженного штабелями кирпичей и поддонов. Гнили электрокары, предназначенные для погрузки этих самых поддонов, доживали свое грузовики. Напротив, в отдалении, прятались под навесом горы сухой необожженной глины, спекшиеся за столько лет в камень, рядом с которыми под открытым небом лежали кучи песка. А прямо перед нами простиралась вода…

Я, собственно, почему так остро среагировал на слова Эйнштейна о том, что наша «Душевая» находится в кирпичном цеху? Вот из-за этой самой воды.

Дело в том, что за складом когда-то существовал пожарный резервуар – огромный бетонный куб, нижней частью врытый в землю. Такой объект обязателен для любого горячего производства. Неизвестно, что за сила тут пошалила, это случилось в первые дни после Посещения, но куб тогда разнесло на куски, а все содержимое выплеснуло на хрен. Как пишут, это было маленькое кипящее цунами. Вода растеклась, заняв часть территории завода, и, если не врут, долго еще кипела. (Сейчас в остатках бункера плещется «ведьмин студень».) Так вот, учитывая, что цех стоит в небольшой котловине – рельеф в этих местах ровностью не отличается, – вся вода скопилась именно вокруг него. Толщина ее по большей части совсем небольшая, самые глубокие места – по щиколотку, но она здесь везде. Грязно-черная, тусклая.

А в ней (точнее, под ней) – один сплошной термоклин. Вот такая засада.

Эту аномалию чаще называют «адской пастилой», термоклин – словцо, придуманное очкариками. Слой какого-то дерьма, на которое Зона так щедра, тянется по дну, причем раскален этот слой до температуры жидкого железа. С водой не смешивается, лежит себе внизу, ждет, пока кто-нибудь не вляпается. Вообще существуют «адские пастилы» только в воде, чаще всего сталкеры нарываются на них в речке Нижней – в той ее несчастной части, что протекает по Зоне. Но если на реке они попадаются до десяти дюймов толщиной, то здесь – одна десятая часть дюйма, не толще. Казалось бы, такая тоненькая полоска, ажурная, практически ювелирная, чем она может навредить?

Опасная мысль. Гигантская лужа вокруг кирпичного цеха, в которой нашла себе приют инопланетная пакость, убивает надежно и без вариантов.

Тончайшего слоя достаточно, чтобы расплавить любого, кто в него наступит. Жуткое зрелище, если у тебя есть воображение. Наступил – все, убежать нет возможности. Только если тебя, уже инвалида, выдернут из воды. А не выдернут… Плавиться начинаешь мгновенно, со стоп; ноги постепенно укорачиваются, ты падаешь на четвереньки, и тогда плавятся руки, превращаясь в жижу, которая бурлит вокруг тебя, потом ты плюхаешься животом, и это уже агония, к этому моменту ты уже мертв, а если не мертв, то кричать все равно не можешь… Так об этом рассказывают, описаний хватает. Короче, непростая здесь лужа.

В паре мест, правда, воды нет – например, если зайти со стороны формовочной. Зато, как на заказ, именно там разлеглись особо роскошные «комариные плеши». Таким образом, перекрыты практически все подступы к кирпичному цеху.

С плиточным или керамзитовым таких сложностей не возникло бы, однако не люди выбирали, куда сунуть одну из легенд Зоны.

– Куда ж мы премся? – пробормотал я. Эйнштейн услышал:

– Не бойся, пройдем. Увидишь.

Из «воды» торчали камни, обломки бетонных блоков, деревянные поддоны, даже доски – вот по ним мы и пошли, перескакивая с одной такой кочки на другую. Не знаю, как других, а меня страх сделал в этот момент невероятно координированным. Боялись, конечно, все, кроме Скарабея. Чего боялся этот мальчик, я до сих пор не понял. Так и скакали мы с островка на островок, медленно, но верно приближаясь к цели нашего путешествия, пока я не задался вопросом: почему, собственно, «кочки» не плавятся в термоклине? Ладно, камни и бетон, но – дерево, доски?!

– Вот! – обрадовался Эйнштейн. – Все-таки ты на редкость сообразительный парень.

Тут и островки закончились – он остановился на последнем. Дальше разливалась перед нами сплошная водная гладь.

– Видишь ли, дружок, термоклин здесь не сплошной, – объяснил мне Эйнштейн. – Полосами он, с разрывами. Их здесь, собственно, несколько, этих «пастилок».

– Так мы по тропе идем? – опять проявил я сообразительность. – Под нами нормальная вода?

Сволочь ты, босс, подумал я. (Надо было вслух это сказать.) Я же чуть не обделался, когда разок промахнулся и нога поехала со скользкого блока…

– Найти брод было непросто, – откровенно хвастался Эйнштейн. – Однако мы это сделали. Незабвенная троица: Антисемит, Пинк Флойд и Живчик. Ну а в помощь нам – стадо безымянных дураков, которые пали в этой воде, обозначив границы тропы…

Он продолжал рассказывать – про то, что раньше, в незапамятные времена, здесь были отчетливо видны «вешки», оставшиеся от вышеупомянутых дураков, скудные ошметки, лежавшие на поверхности и не уходящие вглубь, – волосы, спички, кусочки синтетических тканей; но, как мы хорошо видим, давно уже ничего этого не осталось, так что линия тропы хранится только в нескольких головах, например, в его, Эйнштейновой голове. Ну и, наверное, на карте, которую когда-то нарисовал Живчик, имевший художественные задатки… Говорил он, присев на корточки и всматриваясь в стоячую жижу. Потом бесстрашно ступил с поддона, на котором до сих пор стоял, непосредственно в воду. И ничего не случилось.

– За мной, – сказал он.

Шел медленно, вглядываясь вниз. Объяснил, что цвет воды, под которой лежит термоклин, чуть отличается от нормальной, хотя, на мой взгляд, она везде была просто черная, и все. Разная чернота, сказал он. Так и дошли до цеха – по плавной дуге. Как Эйнштейн ориентировался без «вешек», как он находил единственно безопасный путь, бог весть. Главное, без него обратно будет не вернуться, факт.

Цех – это огромный спичечный коробок из железобетона, положенный плашмя, длиной не меньше ста двадцати, а шириной примерно шестьдесят. В ярдах, конечно, к метрам я пока не приноровился, хотя пересчитать могу, если надо. Внизу по стене шло ленточное остекление – длинное такое окно, разделенное перемычками на ячейки. Без рам. В ячейке, к которой вывел нас босс, стекло было разбито, а к стене приставлен фрагмент арматурной сетки. Цепляясь за ржавые прутья, мы влезли в окно. Эйнштейн не преминул заметить, что арматуру здесь предусмотрительно положили те самые великие сталкеры-первопроходцы, о которых он уже имел честь напомнить публике.

Попали мы на производственные площади, в высоченный ангар с конвейером, который занимал большую часть цеха. И потопали вдоль ленты транспортера – в порядке, обратном технологическому циклу: от камеры обжига к сушильне и формовке. Эйнштейн вел нас к началу ангара, что было совершенно логично. Никаких душевых непосредственно в цеху нет и быть не может. Кое-где в углублениях синел «ведьмин студень», играя жутковатыми язычками холодного пламени. Ловушек не было или я их просто не видел, доверившись опытному проводнику. Правда, и чувства мои молчали. Крепла уверенность, что опасность осталась по ту сторону бетонной стены.

Трехэтажное здание, предназначенное для людей, было пристроено к цеху, полностью соответствуя и по высоте, и по ширине. К спичечному коробку цеха примкнули половину коробочки, разделенную на этажи, и получили один общий комплекс с общими стенами. Там обретались инженеры, технологи, администрация, там же располагались и бытовые помещения для простых работяг. Внизу столовая. Очень вероятно, когда-то работал еще и магазинчик по продаже заводских изделий…

– Нам на третий этаж, – сообщил Эйнштейн.

– Разве бытовочная не на втором? – спросил я. – Душевая – в бытовочной.

– Откуда знаешь? – заинтересовалась Горгона.

Я бы мог сказать ей, что всего лишь прочитал об этом в Сети, что изучал планы кирпичного завода и что я вообще многое знаю, чего и не снилось ее мудрецу Лопате, но промолчал. Решил не дразнить Эйнштейна, который считал, что чем больше читаешь, тем глупее становишься. Тем более босс мне тоже не ответил, страшно был сосредоточен. Почему нам нужно на третий, осталось без объяснений. Ну и ладно. Нужно – оно и есть нужно.

Однако вот так просто подняться на последний этаж нам с ходу не удалось. Услышали с лестницы странные звуки: что-то гремело и падало, а еще отчетливо раздавались… чьи-то вопли!

– Это любопытно, – констатировал Эйнштейн и оглядел нашу компанию. – Посмотрим или есть возражения?

Лопата демонстративно дослал патрон.

– Ага, возражений нет. Тогда в эту дверь, господа…

Второй этаж целиком занимала бытовочная. Перед ней был тамбур с несколькими выходами – в прачечную, в туалеты, еще куда-то. Стояли автоматы, продающие вафли, печенье, шоколадки, напитки. Были даже автоматы с газированной водой. Мы осторожно просочились в этот тамбур. Грохот и крики шли потоком из зала. «Приколю, как мух! – орал кто-то густым басом. – Суки! Вы меня не знаете!»

Гадостно-приторно несло мертвечиной.

– Всем стоять! – бросил Эйнштейн, подняв руку, как шлагбаум. – Ни шагу дальше!

И заулыбался, чуть не засветился от удовольствия.

Мы остановились перед широким входом в зал с рядами индивидуальных шкафчиков, похожих на высокие стальные пеналы. Там рабочие переодевались и шли в цех, там они после смены кое-как приходили в себя. У каждого была строго своя ячейка – неприкосновенная, закрытая на замок. Плюс много скамеек. И общая душевая. Штат состоял человек из пятидесяти-семидесяти, причем, судя по всему, только из мужчин, женщин в цеху не было, вот такое чисто мужское предприятие, так что бытовочная не разделялась на комнаты по половому признаку.

Сейчас в этих чертогах хозяйничал некто непонятный.

А еще – в изобилии валялись истлевшие человеческие останки, мощи всех видов, от отдельных костей до целых скелетов. Лежали вдоль стен и тела, одетые и раздетые, некоторые явно недавние, судя по вони и по тому, как их разнесло.

– Эммануэль! – громко позвал Эйнштейн.

Звуки оборвались. Из-за ближнего ряда шкафчиков выдвинулся мужик в защитном комбезе, под которым угадывался броник. Он волочил за собой выдранный стальной ящик, в котором кто-то когда-то хранил свои шмотки. Дверца у ящика была выдрана, показывая миру незамысловатое нутро: полочки для обуви и шляпы, крючочки и плечики для костюма.

Ситуация прояснялась. Человек всего лишь срывал злость на мебели, бывает.

– Мистер инженер! – воскликнул он.

– Знакомьтесь, – сделал Эйнштейн приглашающий жест. – Наемник из группы Глубокой Глотки, можно сказать, правая рука вождя. Рекомендую.

Наемник обнаружил Горгону:

– О! Та самая девчонка?

– Та самая, – согласилась Горгона.

– Мне срочно надевать шлем от мозгов?

– Пачкаться об тебя, – поморщилась она.

– Грубишь взрослым, – сказал он.

Она равнодушно показала ему фак.

Мужик задохнулся от гнева. Отшвырнув раздолбанный шкафчик, бросился к нам красивыми упругими скачками, не человек, а пущенное ядро, и лицо его стало страшно, и Горгона невольно попятилась, а Лопата заслонил ее собой, готовый к встрече… Ничего не понадобилось.

Казалось, стык неизбежен, вот сейчас все взорвется. Но вдруг нападавший оказался по ту сторону зала. Это ярдах в двадцати, зал был просторный. Неуловимый миг, и он там. Не успокоившись, он возобновил забег, перепрыгнул скамейку, наступил на кости (оглушительно хрустнуло), но, оказавшись перед аркой входа, снова был переброшен назад, к противоположной стене.

Граница ловушки обозначилась.

– Влево и вправо – та же проблема? – посочувствовал Эйнштейн.

Эммануэль рухнул на кафельный пол, держась за голову.

– Здесь круг, Антисемит… Замкнуло…

– Что ж ты без полной карты поперся?

– Суки, как я их ненавижу…

Я не слышал и не читал о такой аномалии, но глазам не доверять в данном случае было глупо. Судя по количеству костей и трупов, выбраться из замкнутого пространства было затруднительно, если вообще возможно. И стало ясно, почему мы идем на третий этаж вместо того, чтобы скоренько пройти в душевую напрямик.

– Мы тебе можем чем-то помочь? – спросил пленника Эйнштейн.

– Сдохните! – Он сплюнул.

– У него там есть раковина с водой, смерть от жажды ему не грозит, – прояснил нам Эйнштейн ситуацию. – Но с едой напряженка. Трупы жрать – отравиться и сдохнуть в мучениях. Ему бы напарника в компанию, стало бы полегче…

Человек вскинулся:

– Я тебя понял, инженер. Твои условия?

– Ответь на несколько вопросов. Зачем ты здесь и сколько вас? Где остальные?

– Глотка разделил группу, часть людей отправил сюда. Приказал ждать вас. Это на крайняк, если у него самого что-то обломится. Карту дал только на лужу, паскуда, да и та… В общем, накрылись все, кроме меня. Трое нас было.

«Накрылись» и «гробанулись» – любимые словечки сталкеров, я и сам эту заразу давным-давно подцепил. Но дело не в том. Ты, мужик, тоже накрылся, могли бы сказать мы ему, однако пощадили его психику. Все-таки человек на что-то еще надеялся.

– Как вижу, у Глотки с вами и правда обломилось, – закончил Эммануэль. – Он жив?

– Жив, цветет и благоухает, – ответил Эйнштейн. – Группу потерял целиком, остался один, как и ты. Следующий вопрос: кто отправил вас в Зону? Кто снаряжал? Только не лепи мне про посредника. Рядовые, может, и лохи, но вы-то с Глоткой знаете, кто главный.

– А вот главного я тебе сдам, только когда ты приведешь Глубокую Глотку сюда, ко мне. – Наемник встал и отряхнулся. – Когда втолкнешь его в эту мышеловку. Ты был прав, очкарик, вдвоем – оно легче.

– Непременно Глубокую Глотку и никого другого? – уточнил Эйнштейн. – Я не спрашиваю, зачем…

– Так а чего, отвечу. Брикеты потеряны, и я ужасно проголодался. – Он непроизвольно сглотнул. – Глотка – парень откормленный… сучий сын.

Похоже, это не было шуткой. Эйнштейн солидно покивал:

– Что ж, справедливо. Обещаю сделать все, что в моих силах. До встречи, сталкер.

Мы отправились дальше, а человек молча смотрел нам вслед, и какие там фантазии будоражили в этот момент его мозг, мне было решительно накласть.

– Хочешь, он ответит на твои вопросы без всяких условий? – тихо спросила Горгона.

– Поздно. Пусть все будет честно.

– Ну и дурак…

Эйнштейн вновь сделался сосредоточен и сжат, как пружина, вел нас медленно, бережно, а я все думал: как же мы с третьего этажа попадем в душевую?

Конец путешествия был так близок, что гробануться в последний момент было бы дико обидно. Равно как и накрыться. От волнения я даже забывал дышать.

На третьем этаже была вся административка и лаборатория. Миновали кабинеты мастера, инженера и технолога, кабинет для совещаний, вошли в лабораторию, облицованную белым кафелем. Эйнштейн работал маркером, обозначая для нас ловушки. Я закрывал глаза, пытаясь их предугадать, но получалось или нет – не уверен, слишком все нервно было, слишком большие ставки… В лаборатории несчастный кирпич подвергали всевозможным испытаниям и пыткам: подбирали температуру и время обжига, от которых зависела крепкость черепка, проверяли изделия на пористость и вес, перекаливали, недокаливали – в общем, когда-то здесь булькала и била через край научная мысль. В первом из помещений, в обжиговой, стояла маленькая муфельная печь, именуемая по-научному лабораторной, и сушильный шкаф, а по обе стороны от них висели «тещины языки», хорошо видные на белом фоне. Здесь же, между стеной и вытяжкой, ждала гостей вертикальная «давилка». Во второй комнате – с вытяжным шкафом – Эйнштейн показал нам «микрожарку» (младшую сестру всем известной «прожарки»), как будто специально созданную для ограниченных пространств. Следующее помещение было довольно просторным, там стояли стеллажи с образцами и лабораторной посудой, а в центре вольно раскинулась «комариная плешь».

Такого не бывает – была первая мысль. Гравиконцентраты – проклятие открытых участков, в постройках их быть не может, а если и появилась бы где такая – моментально бы потолок всосала, разрушив всю конструкцию. Черт возьми, качественный гравиконцентрат даже вертолет способен утянуть, что в истории зоноведения далеко не редкость! Верхний их предел толком не изучен до сих пор, доказано только, что некоторые бьют на несколько миль вверх. Даром, что ли, из самолетов над Зоной летают только высотные беспилотные разведчики. А поначалу и насчет околоземных спутников сомнения были, мало ли, вдруг какая-нибудь «плешь» дотянет и дотуда?

Здесь потолок был на месте, нетронутый, целехонький. Ярда три с половиной высотой. Для нормальной «плеши» – несерьезно.

Пока Эйнштейн скрупулезно обозначал для нас границы этой ненормальной аномалии, пользуясь пробником, а в конце для эффекта смачно хакнув гайку в самый ее центр, я осматривался. Что-то мне не нравилось, что-то вызывало мозговой зуд. Миазмы от «комариной плеши» – это само собой, но не только они вызывали беспокойство…

– Что там? – спросил я, показав на двери, которыми мы пока не пользовались.

– Эта в коридор, а это комната отдыха, камбуз и кают-компания в одном флаконе, – ответил Эйнштейн.

– Там что-то не то. В кают-компании.

Эйнштейн не стал выпендриваться, приоткрыл с предосторожностями дверь, заглянул в соседнюю комнату… и сокрушенно покачал головой:

– Ты прав. А ведь раньше хотя бы здесь было чистенько… Кому интересно, прошу ознакомиться, господа!

Там был «стакан». Не в воде, понятное дело, что было бы вполне обычно, а воздушный. Огромнейшая редкость – воздушный «стакан», и не менее, если не более опасный, чем водный. Бесплотные стенки его нестойки, возникают и разрушаются по им одним известным законам, так что едкие испарения, наполняющие аномалию, в любую секунду могут вырваться в атмосферу. Хорошо хоть внутри не «ведьмин студень», иначе – беги отсюда без оглядки, сталкер…

– Нам туда не надо, – подытожил босс и плотно закрыл дверь. – Итак, коллеги, мы на месте. Душевая точно под нами, и осталось установить порядок, которым мы туда попадем. Пэн, пойдешь первым? Как истинный пионер?

– Нет, – произнесла Горгона с металлом в голосе. – Только не он. У нас есть «отмычки». Ты! – ткнула она Зиг Хайля. – Иди туда. – Она показала… на «комариную плешь»!

У меня сердце ухнуло. Внутри все сжалось. Парень послушно двинулся к верной смерти, и я хотел удержать его, но Горгона взяла меня за руку и сказала:

– Не кипиши.

Его сначала повело, потом рывком потянуло – и… Так близко видеть, как гравиконцентрат расправляется с человеком, никому не пожелаю. Однако было странно: на поверхности «плеши» ничего не осталось. Совсем ничего, ни следочка.

– Полный порядок, а ты сомневалась, – сказал Эйнштейн.

– Лучше перебздеть, чем недобздеть, клоун. И напоминаю всем! Мой папа говорил, что там появилась «мясорубка». Значит, она появилась. Советую не лезть без проверки.

– Никто и не полезет, – проворчал Эйнштейн и вдруг толкнул меня… он же толкнул меня… Господи, помоги…

В «плешь»!

А ведь Горгона заранее изучила карту, значит, знала обо всех секретах, включая этот, думал я, пролетая световые года и парсеки. Не могла предупредить? Ну, я ей врежу – потом, когда-нибудь… Время тянулось, как клей из опрокинутой банки. Когда-нибудь я узнаю, есть ли в других Зонах такие аномалии, как «Душевая», занимал я себя праздными мыслями. Если нет, если только здесь и существует такой портал, то хармонтская Зона, получается, главная, она – центр Посещения. В противном случае… Что – в противном? У нас есть и вторая «Душевая», думал я со злобной гордостью. Только вот где она, никто мне не говорит. Посмотреть бы карту… Сквозь пространство послушно прорастает карта – в фотографическом исполнении, взгляд из космоса. Можно приблизиться или отдалиться, можно сдвинуть ракурс. Вижу две горящие звездочки, одна – это я, вторая – затерянный в лесу объект. Вот оно что, радуюсь я, вот где ты ее спрятала… Вообще-то наблюдение за Зоной сверху – неблагодарное занятие, включая космические съемки. Вся ее территория генерирует такие оптические искажения, что любые изображения изначально лишены смысла. Локация – тем более, учитывая, что делает Зона с радиосигналом. До чего же хороша ирония: при нынешнем развитии следящих систем этот лоскут земли толком не изучен, успешно сопротивляясь любым способам разведки, кроме агентурной (понимай – сталкерской) – с помощью живых людей, которые далеко не всегда остаются после этого живыми…

Я – жив. Падаю на голову Зиг Хайля, который не догадался отойти в сторонку.

Я догадался и парня за собой утащил. Увидел, как из потолка, смешно махая руками, вывалился Лопата – грохнулся об пол и отполз на четвереньках. Следом – Горгона и Скарабей. Эйнштейн, как честный капитан, прибыл последним.

Вот ты какая – легенда Зоны, удивляюсь я. Душевая как душевая. Похожа на те, которые в бассейне, только больше по размерам и количеству кабинок. Через тамбур соединена с бытовочной, но Боже нас упаси от этого помещения, замкнутого само на себя. Душевые кабины открыты, разделены перегородками. Кафель постепенно осыпается. Несколько водостоков. Есть маленькая сауна, что понятно: цех не отапливался, хоть и жарко было от печей, но производство сквозное, и зимой колотун.

– Эй, хранители секретов, как отсюда выходить? – запустил я вопросик.

– Можно через бытовочную, – откликнулся Эйнштейн. Я чуть на стену не полез от такой новости, и тогда он взял меня за плечи и встряхнул. – Есть и другой путь, не дури! Отход – отдельная история, это потом. Сначала – Чернобыль. Ты готов показать мне карту, оставленную Максом?

– Готов, – сказал я ему. Губы плохо двигались, поэтому он не услышал. Он добавил – с прорвавшимся в голосе отчаянием:

– Не надо отдавать, только покажи. Саму карту оставь, отнесешь ее папе.

Я достал тряпку с рисунком, сделанным тушью, и протянул эту реликвию боссу. Тот развернул карту и некоторое время жадно впитывал ее взглядом. Потом вернул.

– Ништяк, – с удовлетворением прокомментировала Горгона. Оказывается, она следила за этим мелким эпизодом и молча болела за результат. Заинтересованное лицо, долбить тебя в ухо!

Четыре магические кабинки скромно притулились с краешка в углу. Эйнштейн показал мне на них и принялся долго и придирчиво изучать этот кусок душевой – рассматривал тени от перегородок, включил в помощь себе фонарь, приникал к окулярам тепловизора. Пытался понять, засела ли тут «мясорубка». Наконец признал:

– Похоже на то. Твой папа был прав.

– Дурью маешься! – не выдержала Горгона. – Есть «отмычки». Запустил одну, и все ясно.

«Отмычки» – это кролик или Зиг Хайль. Животное или человек. Или – или.

– Вот он решит, кого выбрать, – показала на меня Горгона. – Имеет полное право.

Кого выбрать? Ну и задачка… «Почему я?!» – что-то запротестовало у меня внутри, что-то мелкое, скользкое, трусливое. Я раздавил этого червяка. Да, именно я. Имею право. Долго еще я буду избегать решения, которое надо было принять давным-давно и не тянуть до последнего? Не случайно Горгона каждый раз оставляла Зиг Хайля в живых, умная девчонка, понимала, что этот выбор никто за меня не сделает. Боюсь ответственности? Чего-то другого? Чего я на самом деле боюсь – в глубине холодного сердца? Может, боюсь стать взрослым?

Черная дыра пистолета опять смотрела мне в лицо, и опять я обмирал, слыша, как щелкает спусковой механизм, не зная, успел я или нет, заблокировал ли боевую пружину, и чернота нависала над сознанием, готовясь его поглотить, и спасение приходило в последний миг, в последнюю долю мига… Никак не забыть. Сидит эта дрянь в памяти. Сколько дней, сколько лет она будет меня отравлять? Пора освободиться…

– Кролик нам еще пригодится, с ним меньше возни, – сказал я. – Запускаем Зиг Хайля. Горгона, выведи его, пожалуйста, из транса. Хочу, чтобы он соображал что к чему.

– Где-то как-то – правильно, – сказала она. – Одобряю.

Несколько минут вождь банды «За Чистый Город» возвращался в сознание. Я с интересом наблюдал, как меняется его лицо. Он должен был все понимать. Когда он рванулся на прорыв, как заправский регбист, стало ясно – понимает. Лопата сгреб его за шкирку, поднял в воздух и обрушил на пол. Я не стал ходить вокруг да около.

– Ничего личного, кабальеро, только бизнес. Мы точно не знаем, есть ли здесь «мясорубка». Тебе предстоит это проверить. Если «мясорубки» нет, я тебя отпущу. – Горгона поморщилась. – Это твой шанс, и другого нет. Так что вперед, направление – туда.

Он опустился на колени и заплакал.

– Скажешь что-нибудь напоследок? – спросил я его.

– Правда отпустишь?

– Пойдешь отсюда, куда хочешь. Вон там выход из душевой, – показал я в сторону бытовки.

Сеньор де Лосано решился. Встал и побрел на негнущихся ногах к порталам.

«Мясорубка» там все-таки была.

– Как здесь тяжело, – пожаловалась Горгона. – На мозги жмет и жмет. И деваться некуда.

Весь путь она морщилась, мычала что-то себе под нос и постанывала, как будто ей больно. Иногда за голову хваталась. Даже говорить с нами начала нормальным языком, вдруг позабыв свою яркую неформальность (я еще подумал, а не придуривалась ли она раньше).

– Это называется ментальным давлением, – объяснил я. – Вся чернобыльская Зона – агрессивная в психическом смысле среда, из-за чего почти все формы жизни в той или иной степени владеют суггестией. Мне папа рассказывал. Местные сталкеры называют это пси-воздействием Зоны.

– Да читала я! Как будто мне легче от того, что понимаю.

– Дело привычки, – вставил свое лыко Эйнштейн. – Тебе бы просто поспать здесь часок-другой, и пси-фактор перестал бы обременять мозг. Но со временем у нас как раз напряженно. Потерпи, я уверен, скоро это пройдет.

– Терплю…

Четверть часа назад мы вынырнули под местным порталом, и пока ничего плохого с нами не случилось. Никаких тревожных признаков, если не считать состояние Горгоны. Задерживаться здесь мы не собирались: дойти до тайника и вернуться, вот и все планы. Кстати, было нас только трое, Лопата со Скарабеем остались в «Душевой». Лопата – в засаде, прикрывать наш тыл. Горгона его уговорила и успокоила, мол, она сумеет за себя постоять. Да и «клоун» в мотоциклетном шлеме доказал им обоим, что, когда он смеется, другим не смешно. Ну а Скарабей нам совершенно был не нужен, здесь он только обуза. Зато дома, если Глубокая Глотка с товарищами все-таки припрутся по нашу душу, мальчик их заранее учует, а Лопата – встретит.

Местный портал оказался ретро-автомобилем аж советского производства. Я таких диковинок, само собой, никогда не видел. Эйнштейн сказал, что это «Москвич», была раньше такая марка. Кузов – фургончик забавной формы, которую Эйнштейн назвал «каблуком». Так вот, этот «каблук» висел в воздухе безо всякой опоры – ярдах в полутора над землей. С виду – безобидная аномалия, на деле – выход из хармонтской Зоны. Рабочая область портала расположена как раз под висящим автомобилем; там мы по очереди и появились. В обычных условиях проход работает только в одну сторону, из Хармонта в Чернобыль, но если у тебя есть ключ, дело меняется. У нас с Эйнштейном было «мыло», добытое в Сити, у Горгоны – ее «Джек-попрыгунчик», украденный у папы. Чтобы вернуться, нужно залезть под автомобиль, имея при себе ключ, то есть «мыло» или «попрыгунчик», и должно сработать. Надеюсь, к моменту возвращения в этом механизме ничего не сломается.

И стало наконец ясно, что за машину изобразил папа на своей карте. Вот этот самый «каблук»! От него Эйнштейн и начал отсчет, когда повел нас к схрону.

Моросил дождь. Обычный дождь, не кислотный, не щелочной, не ядовитый и даже не радиоактивный. Просто вода. Бывает в Зоне и такое. Чернобыль находится на той же широте, что и Хармонт (разница – в один градус), так что погоды нас встретили похожие, учитывая, что сейчас лето. Зимой, поздней осенью и ранней весной здесь наверняка холоднее, чем в Хармонте, который не так уж далек от океана.

Время поджимало, Эйнштейн был прав. У них тут подступал вечер, было без пяти минут темно, а там и ночь караулит за углом. Но главное – «мясорубка» в душевой часа через два снова зарядится. Короче, следовало поторапливаться.

Северо-восток чернобыльской Зоны – абсолютная глухомань. Медвежий угол, как называют русские такие места. Когда-то на этих землях располагалась то ли военная, то ли еще какая база – из старых, ранешних времен. Советская то есть. На ее территории и находился подвешенный непонятно на чем «каблук», из-под которого мы выползли. Рядом с порталом был хоздвор, на котором сохранились в целости кирпичные боксы для грузовых машин. Хорошо раньше строили, на века. Но это все нас не интересовало, Эйнштейн сразу повел маленькую группу прочь с территории базы, к бетонной стене со сторожевыми вышками по углам. Стена под два с половиной ярда, а поверху – ржавая в хлам «колючка». Перелезать через нее – целая история; мы, само собой, и не полезли. Я думал, выбираться будем через какой-нибудь КПП, однако – нет. Вышли к пролому, образовавшемуся, похоже, в результате нехилого взрыва, пролезли сквозь него, так и покинули пределы базы.

Лес подступал к самой стене, разросся за столько лет. Когда-то здесь, конечно, была рукотворная опушка, чтобы часовые на вышках могли контролировать прилегающее пространство. Пройдет еще немного времени, и база тоже будет поглощена, никуда не денется. Как и у нас, лес был широколиственным, никакой хвои. Мы шли, приминая сныть и раздвигая папоротники… куда? Только Эйнштейн знал, только он мог прочитать карту моего отца.

Ловушки нас щадили. Да и, по чести говоря, местные аномалии сильно недотягивали до хармонтских по части убойности и подлости, они легко распознавались и далеко не во всех случаях приводили к гибели. У нас, понятно, все не так. Чернобыльская Зона славилась своими тварями. Во всяком случае, нормальный медведь в этом «медвежьем углу» быстренько бы спекся, не выдержал бы конкуренции ни с кем.

– Между прочим, зря ноешь насчет ментального давления, – сказал я Горгоне. – Ты-то из тех, кто его и генерирует, то есть из хозяев. Ты здесь сильная.

– Пэн не шутит, – подтвердил Эйнштейн. – В этой Зоне, как нигде, вся фауна делится на хозяев и на скот. Кто в какой группе, определяется пси-способностями. Они у тебя на высшем уровне, так что радуйся и пользуйся.

– Может, тебе остаться? – предложил я ей. – Реализовалась бы по максимуму. Была бы королевой.

– Тьфу, дебил. – На секунду она стала прежней. Помолчала и спросила: – А сталкеры здесь кто, хозяева или стадо?

– Ни то, ни другое, – ответил Эйнштейн. – Сталкеры – либо волки, либо шакалы. Хотя многие в конце концов переходят в разряд стада и лишь единицы – в хозяев… Коллеги, мы на месте.

Пришли…

Уперлись в здоровенный валун высотой в полтора человеческих роста, глубоко вросший в землю и невесть как оказавшийся среди вязов, лип и кленов. По моим прикидкам, мы отдалились от стены не более чем на четверть мили, что было хорошо, недалеко возвращаться. А камень, судя по всему, послужил тем ориентиром, на который среагировал Эйнштейн.

Бок валуна украшала выцветшая, выгоревшая надпись, сделанная краской из баллончика. Нет, наверное, не краской, а эмалью, иначе не дотянула бы до нашего визита в такой сохранности… «Ништяк для всех, на шару, и пусть никто не обломается». По-русски, разумеется. Воистину мысли и слова у дураков сходятся, даже у разделенных границами, океанами и языками.

Стала понятна странная пометка на папиной карте – «Ништяк для всех». Кружочком, надо полагать, был обозначен вот этот самый валун. Картинка окончательно сложилась.

А Эйнштейн уже отмерял метры и углы, уже обнажал пехотную лопатку, готовясь копать, а потом азартно копал, раз за разом попадая полотном лопаты во что-то железное, и через пять минут схрон был явлен миру. Продолговатая крышка, освобожденная от земли, оказалась закрыта на замок, и у меня упало сердце, но Эйнштейн, хитро улыбнувшись, достал ключ. Обычный ключ, из стали.

– Мы с твоим папой разделили буквально все, чтобы ни у одного из нас не было ни шанса воспользоваться кладом в одиночку.

Там был зарыт настоящий стальной комод, длинный и плоский, очень удобный именно чтоб его зарывали в землю. Настоящий сейф – с вертикальной подачей. В этих штуках НКВД хранил секретные документы, сказал Эйнштейн с такой гордостью, будто он лично и хранил. Как же Макс его сюда припер (он удивлялся) – вез на тележке, протащив через Периметр, или надыбал где-то здесь, в Зоне? Комод был покрашен и снаружи, и внутри, так что ржа его за прошедшие годы не тронула. Сколько, кстати, лет прошло? На это Эйнштейн не ответил, заведя старую песню: мол, все разговоры о прошлом веди только с отчимом. Ну и ладно, без клоунов разберусь. Вернуться бы только…

Сокровища состояли из двух предметов. Во-первых, карта, за нее Эйнштейн схватился прежде всего, не выдержал, не спросил у меня разрешения… ладно, я простил его, все понимаю. Эта карта была очень похожа на ту, которую я взял в «кладовке». Ничего удивительного, обе изготовлены папой. Снова – запакованный кусок белой ткани с начерченными тушью значками, цифрами, указателями, и снова – не для моих мозгов. Хотя если подумать…

– Здесь нарисована тропа к «Душевой-2»? – спросил я. – Указано, где находится эта аномалия?

– Да-да, – нетерпеливо откликнулся Эйнштейн. – Не мешай, пожалуйста.

– Просто если речь идет о пансионате «Волшебное путешествие», расположенном в предгорьях, в живописной дубовой роще, ярдах в двухстах от реки Нижней, а вернее сказать, о бассейне в этой душевой, то я могу помочь.

Он тут же вылупился на меня:

– Тебе что, она рассказала? Я думал, она блефовала насчет второй карты…

Я махнул рукой. Не описывать же ему видения, посетившие меня в момент межпространственного прыжка через фальшивую «комариную плешь»?

– Вы, главное, босс, не отвлекайтесь. Но про ловушки на турбазе я знаю больше, чем нарисовано на этой карте, уж извините.

– Не блефовала, – сказала Горгона, страдальчески морщась. – Можешь их сравнить.

Он посмотрел на нас дикими глазами и вернулся к папиным каракулям.

– Эй, плюнь на него, есть кое-что интереснее, – позвала меня Горгона. Она вытащила из сундука… «бешеный Рубик»!

Или нет? Нет, конечно. Этот артефакт тоже был в форме параллелепипеда, но более правильным, почти прямоугольным. Да и частей, его составляющих, поменьше. Когда ведьмочка достала своего «Джека-попрыгунчика» и положила предметы рядом, различия стали отчетливо видны.

– «Рубик-два», – прошептала она.

– Джон, – сказал я голосом Бонда. – Попрыгунчик Джон. Давай сюда, это мой парнишка.

Она отдала мне «Джона-попрыгунчика». В ее умоляющем взгляде читался детский вопрос: а когда мне можно будет с этим поиграть?

Поглядим на твое поведение, мысленно усмехнулся я.

«Джон» был нужен Горгоне, чтобы воспользоваться «кабинкой номер два», я это хорошо помнил, но не время было делить трофеи и заключать новые сделки.

От артефакта шли знакомые токи, проникающие под кожу и заставляющие трепетать то ли крылья души, то ли нервные волокна. Потом, решил я. Проверять, как ты прыгаешь, вернее, как мы с тобой вместе прыгаем, я буду потом. Тогда и разберемся, в какой степени мы друзья, а в какой – хозяин и слуга.

Закончив с картой, Эйнштейн сунул ее мне, покосился на «Джона-попрыгунчика» и полез в стальной сундук. На дне лежал запеленатый в тряпку «калашников», несколько магазинов, два патронных цинка и килечный нож. Эйнштейн выгреб все это, предварительно отдав мне свою винтовку, развернул оружие, осмотрел его, проверил смазку, заглянул в канал ствола, вставил магазин в гнездо и несколько раз оглушительно перезарядил автомат, наблюдая, как патроны досылаются в патронник и выбрасываются из ствольной коробки.

– Тише ты! – внезапно сказала Натали-Горгона. – Кто-то рядом!

– Сколько их? – спокойно уточнил Эйнштейн.

– Слышу троих. Тупые, как… – Она почему-то посмотрела на меня. – По-моему, это собаки.

Это и вправду были собаки. Слепые. Название такое у тварей – слепые собаки. Цель находят по запаху и по эмоциям. Первая, самая резвая, выбежала из-за валуна и, не дожидаясь подкрепления, ринулась на нас. Здоровенная, три фута в холке. Мало похожая на собаку, скорее, на павиана, пораженного кожным заболеванием. Эйнштейн оттолкнул Горгону и всадил в тварь короткую очередь из «калаша» – в голову и в грудь.

Скуля и обильно пачкая траву вонючей кровью, она поползла назад. Теперь уже я выстрелил в нее, и еще раз, пока она не сдохла, пока не опрокинулась на спину, рефлекторно дергая задней лапой. Необъяснимая ненависть охватила меня – как зуд под черепом.

Остальные твари встали поодаль, прячась за деревьями. Босс протянул руку Горгоне, помогая подняться, и сказал:

– Попробуй взять их под контроль.

– Что-то мешает, – пожаловалась она. – Или не что-то… ну да. Кто-то. Как будто кто-то накинул на их мозги металлическую сетку.

– Куда ты? – остановил меня Эйнштейн.

– Хочу проверить, правда ли, что у собак обоюдоострые зубы. – Я показал на дохлую суку.

– Что за чушь?

Один чернобыльский сталкер в мемуарах написал, что у этих тварей обоюдоострые зубы, и я просто хотел понять, как такое может быть и как они выглядят – обоюдоострые зубы. Так что никакая это была не чушь! Столько лет меня любопытство разбирало… Не успел. Ни дойти до трупа, ни тем более залезть собаке в пасть.

– Очень высокая мозговая активность, – тревожно произнесла Горгона. – Вокруг нас скапливаются какие-то существа. Не собаки. Не знаю, кто.

– Люди? – спросил Эйнштейн, сдерживая ярость.

Заросли папоротника заколыхались, заходили волнами.

– Подойдите сюда, бандерлоги, – раздался оттуда вибрирующий детский голосок.

Детский? Или старушечий?

– Бандерлоги? – прошипел Эйнштейн. – Я тебе покажу, бандерлоги!

Он вскинул к плечу автомат и дал по папоротнику длинную очередь, стреляя с таким остервенением, что даже лицо изменилось, и остановился, только когда рожок обнулился.

Кто-то шумно удирал, сбрызнул от нас по лесу во все стороны сразу. И собаки, и эти, новые, и, по-моему, еще что-то. Издалека донеслось крайне обиженное: «Вы слышите меня, бандерлоги…»

Эйнштейн успокоился, перезарядил магазин, шумно переводя дыхание. Что с ним? А со мной что, откуда взялась немотивированная ненависть к собаке? Почему практически нет страха?

– Это была псевдоплоть, – пояснил Эйнштейн. – Попугай из чернобыльской Зоны. Умеет говорить и такая же красивая.

Насчет «красивой», видимо, был юмор. Черный.

– Быстро назад, к порталу. – Он торопливо совал в рюкзак боезапас для «калаша». Цинки не помещались, один он с сожалением бросил обратно в схрон. Закрыл крышку сундука, провернул ключ в замке, кое-как прикопал. – Давай, чего стоим. За мной!

– Возле портала нас ждут, – сообщила Горгона.

– Кто?

– Очень похож на человека, но… не знаю. Он мне передал типа привета. А вместе с приветом – приглашение, от которого невозможно отказаться.

– И что за приглашение?

– К обеденному столу, где мы – первое блюдо, второе и третье.

– Говоришь, невозможно отказаться… Но почему мы тогда откажемся?

– Потому что вы оба защищены, а насчет меня он еще не понял, с кем связался, – сказала она угрожающе, обращаясь к кому-то невидимому, для нее вполне реальному.

Это было замечательно. Горгона справилась со своим состоянием, обрела уверенность и боевую злость.

– Кто бы нас ни ждал, к порталу все равно надо, – подытожил Эйнштейн.

И мы двинули, шевеля ластами с такой быстротой, с какой позволял лес. До пролома в стене буквально долетели, а там Эйнштейн замедлил ход.

– База обитаема, – сказал он. – Вначале нас не успели перехватить, но теперь они готовы. Пэн, стреляй, не задумываясь, никаких колебаний. Даже если увидишь человека. Это будет не человек, здесь нет людей, в этом я уверен.

Человека я увидел меньше чем через минуту. Куцая сгорбленная фигура сидела под нашим «Москвичом-каблуком», демонстративно занеся кирпич над чем-то круглым, плоским и сильно ржавым. Это совершенно определенно был человек: средних лет мужчина, одетый в камуфляжные штаны и куртку, но какой-то неживой, скованный, как будто в стекле залитый. «Неживой», – покатал я во рту наиболее точную характеристику. Зомби… Да, наверное, зомби. Типичное в Зоне существо. Бывший сталкер… А присмотревшись, я вдруг сообразил, что же это у него за штуковина такая – круглая и плоская.

Сообразил и обмер…

– Противотанковая мина, – шепотом подтвердил Эйнштейн. – Еще советская. То, что ржавая, – только хуже, чувствительность увеличилась на порядок. Так, а где хозяин? – Присев на колено, он осматривал окрестности в прицел автомата. – Ложитесь, вы оба! Вдруг тут есть кому по нам пулять?

Мина под «каблуком»! Если этот псих разнесет портал, мы что же, домой не вернемся? Да как же это, растерянно думал я, ощущая в мышцах ватную слабость.

– Большой, ты где? – крикнул Эйнштейн по-русски. – Давай поговорим!

Изъяснялся он, конечно, с сильным акцентом, но понять его было легко.

И тут все вокруг задвигалось, ожило. Из-за полуразрушенных построек выдвинулись собаки, немного, пять голов, а также несколько особей ну совершенно невообразимого вида. Этих, вторых, я бы до икоты испугался, если б раньше не видел их изображений в 3D. Классические образцы псевдоплоти: тучные насекомоподобные твари о четырех членистых конечностях, заканчивающихся шипами, с уродливой мордой, какая в белой горячке не привидится. Они что-то беспрерывно бормотали, шевеля сморщенными ртами. Весь этот почетный караул окружил нас и встал, словно ожидая команду.

Никакого «словно»! Именно команду, именно ожидал.

Из кирпичного гаражного бокса поехала тележка, толкаемая еще одним зомби. В тележке стоял, не падая, кусок толстой листовой стали, кем-то заботливо придерживаемый – кем-то, кто прятался от нас с той стороны куска, полагаясь на эту броневую защиту.

Зомби был вооружен «калашниковым», болтавшимся на ремне.

– Убогое у него стадо, – опять прошептал нам Эйнштейн. – Бедствует, курилка. Полный декаданс.

Горгона никак не отреагировала на эти слова, она, привстав на руках, непроизвольно подалась вперед и сверлила соперника сузившимися глазами. Спросил я:

– У кого – у него?

– Это контролер, Пэн. В теории – из числа самых страшных тварей Чернобыля. Но какой-то он тут… неубедительный. Да.

Контролер. Суггестор, способный брать под ментальный контроль большие группы жертв, превращая их в абсолютно послушное стадо. Мало тварей Зоны могло ему сопротивляться, а из людей так никто. Впрочем, если верить Эйнштейну, механизм влияния и у него, и у Горгоны был одинаков – торможение коры головного мозга электромагнитными импульсами. Это открывало хорошие перспективы.

Тележка подъехала к нам и остановилась ярдах в двадцати.

– Большая, – проскрежетало из-за брони. – Пусть твой скот снимет шлем.

Обращался он к Горгоне. Безошибочно выделил среди нас равного себе, с ним и общался. Но по-русски она, увы, не понимала, и тогда я начал переводить. Успел сказать только первое слово… Эйнштейн вскочил в ярости:

– Какой я тебе скот, пугало огородное! Тыква ты лысая!

По всему, босс потерял контроль: засадил по тележке двумя одиночными. Пули отрикошетили от стали, оставив ярко-белые следы. Он заставил себя убрать палец со спуска и упал обратно, отдуваясь:

– Черт, сорвался…

Пришел в движение зомби, сидящий под «каблуком», он напряженно запыхтел, силясь что-то сделать. Пытался ударить кирпичом по мине и не мог.

– Я его держу, – прохрипела Горгона. Лоб ее покрылся потом.

Эйнштейн встал, медленно поднял автомат и бросил оружие на землю.

– Большой! Я честный бродяга. Шлем – атрибут моего клана. Я не могу снять шлем. Стрелять больше не буду.

И давление спало, даже я это почувствовал. Зомби с миной застыл, как прежде. Горгона шумно выдохнула.

– Ты дебил? – спросила она у босса. – Он же боится нас до колик! Уничтожит портал, если почует хотя бы тень угрозы!

– Да понимаю я… Шлем, похоже, не все задерживает, что-то проникает в мозг. А гнев – это защитная реакция психики. Вон Пэн тоже разок сорвался, но быстро справился. У меня так не получается.

– Ты уж постарайся, – желчно попросила она.

– Надо узнать, что он хочет, – сказал я. – Может, просто даст уйти, если его не трогать.

– Вряд ли даст, – сказал Эйнштейн. – Не зря же он заминировал портал. Так… Кто будет его спрашивать, я или… – Осекся.

Горгона молча к чему-то прислушивалась, подняв вверх палец. Потом сообщила:

– Я знаю, чего он хочет. Мы тут с ним наладили двустороннюю связь, как свой со своим.

– Ну? – выдохнули мы с Эйнштейном в два рта.

– Он, я думаю, специально ждал возле выхода из портала. Несколько лет тут сидит, караулит. Давно хочет свалить отсюда. Куда угодно. Плохо ему, совсем прижали. Появились какие-то новые твари, контролеры из новых – вроде него, только злые. И сильные. А он – добрый.

– Ну, если добрый… – усмехнулся Эйнштейн. – Выбор у нас небольшой. Скажи ему, ты согласна увести его с собой. Как своего.

На несколько секунд Горгона ушла в себя.

Контролер осторожно выглянул из укрытия, высунул большую плешивую голову, покрытую редкими белесыми волосками. Одутловатое лицо с пузырями под глазами, с висящими, как у хомяка, щеками, было синевато-бледным, крайне нездорового вида. Обманчивый вид на самом-то деле. Мутант был живуч и резв.

– Условия у него такие, – заговорила Горгона. – Первыми уходят честные бродяги, то есть вы. Гремящее железо должно остаться здесь. Это он про стволы. Потом уходит он сам со своим стадом. Последняя – я. Ну что, прокатит?

– Не прокатит, – сказал Эйнштейн. – Псевдоплоть и слепые собаки – в «Душевой»? Передай ему, что портал не пропускает стадо, доказательством чему служит то, что ты пришла сюда одна, без собственного скота. Постарайся убедить его, что по ту сторону портала он найдет себе скот не хуже, а даже лучше. Разреши ему взять подрывника, иначе он будет дергаться. Пусть считает, что по-прежнему все контролирует.

Потянулись секунды. Контролер, осмелев, слез с тележки; видимо, эти движения не мешали переговорам. Одет он был в брезентовые штаны и прорезиненный плащ, внешне напоминал человека, однако сходство было условным, карикатурным. Никаким человеком мутант, конечно, не являлся.

Наконец Горгона объявила:

– Согласился. Мы договорились.

Правая рука самого Носорога, без пяти минут зять такого большого человека, юрист, спортсмен и сталкер, а брошен в душевой кабинке, как шваль, как плевок. Это я про Лопату. Рука его прикована браслетом к трубе, ноги – в пластиковых наножниках.

Скарабей тоже обездвижен, тоже в наручниках и наножниках. Мало того, еще и накрыт большим полиэтиленовым пакетом, так и сидит внутри запотевшего пластикового кокона. Они побоялись, что он какой-нибудь хитрый газ выделит. Опасения были бы не лишены смысла, если б не знать характер мальчика. Сволочи… Обычный человек в пакете давно бы задохнулся, но Скарабей сам генерирует себе кислород, сам им дышит и сам же очищает мешок от излишков углекислого газа.

Вот такое получилось возвращение.

Я прибыл первым. Эйнштейн завел меня под «каблук», держа в руке «мыло», и готово – я здесь, а он с ключом остался там. Сказал, это отработанный механизм: как переправлять любое количество народу, имея всего один ключ. Затем в кабинке появился он сам – под прицелом двух стволов…

Наемников трое, и командир, ясен пень, – Глубокая Глотка. Лопату нейтрализовали максимально глупо: боец свалился на него с потолка, из «комариной плеши» выше этажом, и выключил нашего сторожа таким вот образом. Случайность? Не знаю, не знаю. Скорее закономерность, если говорить про таких придурков, каким Лопата, без сомнения, является. Почему Скарабей не учуял гостей – другой вопрос. Будет возможность, спрошу.

– Займись мальчишкой, – командует Глубокая Глотка, поручая меня заботам одного из своих подручных.

Оружие у нас, разумеется, отобрали сразу. На обоих надели пластиковые наручники, только Эйнштейну со всем уважением завели руки за спину, а мне как несовершеннолетнему оставили спереди. А теперь этот мордоплюй еще и рюкзак мой принимается вытрясать!

Эйнштейна обыскивает второй из бойцов.

– Я тебя сразу не пристрелил только потому, Илай, что там хотят с тобой поговорить, – показывает Глотка пальцем вверх. Глумится, гад, торжествует.

– Ценю исполнительность, – очень серьезно отвечает ему Эйнштейн. – Представь, что было бы, если бы каждый в Зоне потакал своим мелким желаниям.

– Мелкие, не мелкие, но мои, я уверен, исполнятся.

– А ты, значит, набрал новую команду – и снова в полет. Всего за ночь! Я бы поаплодировал такому профи, будь у меня свободными руки. А знает ли твой нынешний экипаж, что стряслось с предыдущим? Не далее как вчера?

– Много болтаешь, – ворчит тот, который занимается Эйнштейном. – Верный признак того, что скоро портки стирать.

Он передает своему командиру найденное «мыло» и карту в «Душевую-2».

– Так-так, – радуется Глубокая Глотка. – А «мочалка»?

– «Мочалка» здесь, у сопляка, – подает голос мой шнырь. – Еще карта какая-то. И, сэр, смотрите. – Показывает пистолет Зиг Хайля, доставшийся мне как трофей.

«Сэр…» Настоящий спецназ, что ли? Не совсем наемники? Или в данном случае этой грани не существует?

– Упс! – восклицает командир. – Узнаю оружие. Видел у чьего-то сынка… сейчас вспомню… а-а, у племянника коменданта. Или заместителя коменданта? Один хрен. Известный нацик. Неужели гробанулся? – Глотка, подойдя вразвалочку, принимает пистолет в руки. – Это ж «умный ствол», юноша, зачем тебе такой? Включается только по отпечаткам пальцев. Вот смотри. – Возвращает мне пистолет. – Попробуй, выстрели в меня! Не бойся, разрешаю.

Откровенно бравирует, любуется собой. Как дожил до своих лет с такими уродскими привычками, загадка. Сталкер-пижон – это ж первый кандидат стать вешкой, Зона такое мяско обожает.

Итак, подставляет он бронежилет. Я, как послушный, нажимаю на спуск. Ничего, конечно, не происходит.

– Игрушка, – презрительно бросает Глубокая Глотка и… кладет пистолет на мыльную полочку!

Это шанс, понимаю я. Спасибо, мистер пижон.

Тут они переходят на меня самого, шарят по разгрузке, и я напрягаюсь. Там ведь в одном из кармашков лежит, ждет общения со мной… Нет, только не в этом! Посмотри в другом, приятель… Нашли.

Нашли, твари.

Боец-мордоплюй (ненавижу гада!) крутит в руках только что изъятый им «Джон-попрыгунчик» и с изумлением вопрошает:

– Что это?

И, пока его «сэр» тормозит, он поворачивает один из углов.

Артефакт исчезает.

Немая сцена.

– Идиот!!! – орет Глубокая Глотка. – Ищите! Оба!

Двое, подгоняемые третьим, носятся по душевой, ищут в тамбуре, открывают даже дверь в бытовочную… Но я-то чувствую, где сейчас мой друг, отчетливо его чувствую. Внизу он, в столовой. Прыгнул сквозь пол.

Жив буду, заберу.

А между тем из неосторожно открытой двери в бытовочную прилетает вопль Эммануэля:

– Инженер, ты обещал!

Я подползаю к краю кабинки и выглядываю. Никто мне не препятствует. Вижу, как Глубокая Глотка, медленно прицелившись из винтовки, стреляет в своего бывшего напарника. Почему-то не попадает, наверное, граница ловушки предательски исказила линию прицела. Пуля влетает в «замкнутый круг», возвращается обратно, и снова обратно, и начинает долгий путь нескончаемых рикошетов, метаний в выпавшем из реальности кусочке пространства, пока не исчерпает запас своего лета.

– Тьфу! – произносит Глубокая Глотка.

Пока они все заняты делом, я сосредоточиваюсь на «умном» пистолете. Если раньше задача была заблокировать механизм в руках у настоящего хозяина, то сейчас, наоборот, нужно убрать блокировку в принципе. Сжечь электронный стопор. Вломиться. Это проще, чем тонкое воздействие, которое требовалось раньше, и вообще теперь все проходит куда проще! Электромагнитная атака, как называл этот процесс Эйнштейн, больше не требует от меня запредельных усилий, достаточно обычных. Толчком заболевает голова, руки и ноги наливаются тяжестью – плевать, легко терплю. При первой возможности приму восстановительные драже. А пока – есть результат! Спусковой механизм был заблокирован? Стал свободен. Ствол был «умный» – стал глупый, такой, какой нам и нужен. Руки мне сковали спереди (сопляк же) – тоже кстати.

– Где девчонка? – вспоминает Глубокая Глотка.

Словно услышав его, в кабинке-портале быстро проявляется фигура… но не Горгоны. От Горгоны только мелькает рука с «Джеком» и пропадает.

Конденсируется целая композиция: контролер сидит верхом на своем зомби, как на пони. У зомби в руках давешняя мина.

Еще одна немая сцена.

– Пэн! – кричит Эйнштейн. – Не время сопли жевать!

Все происходит одновременно.

Контролер медлит, не дает команду на подрыв. Наверное, хочет жить, как и любой разумный; то есть притащенный им камикадзе – дешевый блеф. Очнувшись, Глубокая Глотка в упор расстреливает мужика с миной, не зная, что это всего лишь скот, а бить надо в хозяина. Откуда сталкеру из Хармонта знать, в кого и куда стрелять, если перед тобой несколько чернобыльских тварей? Контролера поражают в голову, и только туда, причем в верхнюю ее часть, где мозг, хладнокровно и точно, чего Глотка не сделал. Какое тут хладнокровие, какая аккуратность? Паникующий контролер (все противники в шлемах!) бросается на прорыв, сконцентрировав на себе внимание наших захватчиков, и получает пару пуль в корпус, что для него не опасно.

Этих секунд нам достаточно.

Я хватаю скованными руками «глупый» пистолет и стреляю из положения «на коленях». Не в Глотку, им уже занимается Эйнштейн – подсек пижону ноги и повалил на пол, выбив винтовку. Я стреляю в двух других вояк, ошарашенных зрелищем раненого контролера, бегущего в тамбур, в сторону бытовочной. Они запоздало готовятся вмазать из двух стволов по удирающей твари, так что, по-видимому, я спасаю контролеру жизнь, отдавая ему тем самым наш общий долг. Целюсь ребяткам в головы, аккуратно и спокойно, спасибо тебе, Зиг Хайль, сделал-таки меня взрослым. Как на тренажере. То, что мишени в шлемах, очень удачно: результат выстрелов – это простые и понятные дырочки. Все плохое остается внутри шлемов.

Рано мне пока видеть чужие мозги, вышибленные мною же. Хотя опытные люди говорят, это дело привычки и больше ничего.

Эйнштейн тем временем дерется с Глубокой Глоткой. Без рук, головой и ногами. Два мужика жестоко возятся на полу. Шлемы с обоих упали. Тут и Горгона появляется – под ногами труп, кабинка-портал забрызгана кровью, в кабинках напротив – плененные Лопата со Скарабеем. Она быстро оценивает ситуацию, в частности, то, что драчуны лишены ментальной защиты…

И все заканчивается.

Эйнштейн с Глубокой Глоткой с трудом поднимаются.

– Не трогай босса! – кричу я ей. – Ты обещала!

– Не наступи на мину! – орет в свою очередь Эйнштейн.

– Не трогаю я твоего босса, чего надрываешься? И мину вижу, не слепая…

Она и правда не тронула Эйнштейна. Улыбнувшись, он показывает мне «о’кей». Просит Горгону:

– Расстегни нас, пожалуйста. Ключи от браслетов у него вон в том кармашке. – Он показывает носом.

Глубокая Глотка стоит смирно, пуская слюни. Ментальный удар выбил из него всю дурь. Хорошо, если личность не выжег. Все-таки Натали – опасная женщина, думаю я, наблюдая, как она забирает у наемника ключи и обходит всех нас по очереди, освобождая из плена. Как же кстати, что у меня есть собственная мужская гордость, с которой она ничего не может поделать. Гордость, именуемая биогенератором электромагнитного поля…

Эйнштейн крутит в руках мотоциклетный шлем, раздумывая, что с ним делать. «Стал ли я для этой психопатки своим?» – читается на его лице.

– Дружба? – произносит он не вполне уверенно.

– Иди в задницу, – отвечает Горгона, на глазах превращаясь в привычную злобную фурию.

И тогда Эйнштейн цепляет шлем к рюкзаку, оставляя голову непокрытой.

– Где моя зверушка? – вдруг волнуется она.

Контролер – зверушка? Ну-ну.

Я показываю в сторону бытовочной. Она в ужасе бежит туда, предполагая худшее. Эйнштейн посылает ей вслед:

– Не беспокойся, «замкнутый круг» до стен немного не доходит, так что из тамбура душевой можно пробраться к окну. Аккуратно по стеночке. Мы с Живчиком раньше так и делали, пока не нашли другой ход.

Горгона заглядывает в бытовочную и докладывает:

– Вижу его. Разбил стекло, лезет наружу. Наверх лезет, а не вниз.

– Ты за него не беспокойся, в Зоне он дома. Наведет еще шороху. А у нас свои дела, правда, Питер?

– Вот так и появляются в Зонах невиданные ранее твари, – говорю. – Любители зверушек проводят их через порталы. Тайна раскрыта.

– Ты знаешь, куда подевался «Джон-попрыгунчик»? – спрашивает Эйнштейн.

– Прыгнул вниз. Сейчас он под нами.

– Там столовая, – говорит он задумчиво, что-то прикидывая в уме. – Придется туда заглянуть перед отходом.

Да, миссия выполнена. В «Душевой» сделано все, что намечено, и даже больше. После воздействия на «умный» пистолет мне приходится выпить горсть таблеток из заветной коробки, и теперь я ощущаю, как силы ко мне возвращаются. А между тем вокруг четырех кабинок-порталов уже вызревает новая «мясорубка»; видно, как там потихоньку сворачивается жгутами пространство, собирая невидимые жернова под потолком – возле обшарпанных деревянных карнизов.

– Эммануэль! – зовет босс. – Наш договор еще в силе?

– Жду не дождусь, – приходит ответ.

Эммануэль сидит на полу в середине бытовочной, поджав ноги по-турецки. Где-то над его головой все еще летает пуля, выпущенная Глубокой Глоткой. Эйнштейн ведет «сэра» в тамбур и просит Горгону, как я в свое время:

– Освободи его разум, пожалуйста. А то неловко отдавать овощ.

– Айн момент! Только добавлю, мальчики, легкий штрих.

Она приседает и, резко распрямившись, словно взлетая, издает ртом знакомые щелчки и свист. Длится это, как и раньше, секунды две, не больше. Мы с Эйнштейном переглядываемся. А Глубокая Глотка начинает заторможенно вылезать из защитного комбинезона, потом снимает с себя шерстяные рейтузы – и так дальше, не останавливаясь, пока не оголяется снизу по полной. Как девушке нравится.

– Дурные вкусы, – позволяю я себе легкое осуждение. – Дешевая страсть к плебейским забавам.

– Нормально.

Выйдя из транса, Глотка недоуменно оглядывает себя, поднимая края рубашки и любуясь своими чреслами. Не дожидаясь, когда он окончательно войдет в ум, Эйнштейн выталкивает его из тамбура – в ловушку, в объятия щерящегося напарника.

– Инженер обещал, инженер сделал. Твоя очередь, Эммануэль.

Глубокая Глотка вдруг вскрикивает. Что такое? Ничего особенного, просто в плечо ему попала его же пуля. Завершились рикошеты и метания крохотного куска стали, по-моему, это справедливо. Эммануэль валит бывшего товарища на пол, выхватывает нож, спрятанный на голени, а тот и не сопротивляется.

– Нас снаряжал и ставил нам цели майор Глиттер, – произносит Эммануэль, не поворачивая головы. – Кто крутит им, я не знаю, но, думаю, кто-то из разведки. Мне кажется, это не военные. И еще одно, может, тебе пригодится. Участвовал также доктор Кейси, это он объяснил нам про ваших мутантов, про девчонку и «химика». Посоветовал носить шлемы, чтобы она мозги не задурила. Мы в расчете?

– Приятного аппетита, – говорит Эйнштейн и теряет к бытовочной интерес. – Глиттер! Вот оно как, значит…

Майор Глиттер – начальник Службы инфильтрации, командир над военными сталкерами Института. Влиятельная фигура.

– Помню доктора Кейси, – говорю я. – Не его ли вы однажды избили в своем кабинете, разбив его телом знаменитый аквариум? Если, конечно, это не легенда.

– Не легенда.

– За что?

– Он был у нас педиатром. Пользуясь своим положением, фотографировал детишек. Раздетыми, если ты понимаешь, о чем я. Ню для извращенцев. Я тогда подумал, это просто гнида, больной ублюдок, а теперь засомневался. Может, ему фотографии совсем для другого были нужны? Для досье, например. Для исследований на стороне… Разберемся, Питер. Пора уходить.

Из бытовочной слышны душераздирающие вопли. Эйнштейн недовольно морщится, идет туда и закрывает дверь.

Пока решались все эти дела, наши освобожденные товарищи, Лопата и Скарабей, просто ждали. Лопата, сняв оковы, поднялся спокойно, как будто отдыхал здесь, пользуясь случаем. Содрал с одного из тел броник, надел на себя. Взял М-16… Я подхожу к Скарабею.

– Скари, – говорю, – с тобой все в порядке? Как же ты не унюхал десантников, Скари? Здесь же кругом вентиляция, воздух общий.

– Спал, – отвечает он коротко. Кафельная плитка, которую он машинально отдирал пальцами, падает и разбивается.

Незатейливо спал. Заснул от усталости. Слишком много для мальчика, даже для такого, особенно если вспомнить его невероятные вчерашние подвиги. Хотя, наверное, чувствует себя виноватым. Ладно, справится.

– Валим – это хорошо, – произносит Лопата как ни в чем не бывало, как будто не он тут при всех обделался. – Через какую дырку, командир?

Эйнштейн раздает всем по зубочистке:

– Это ключи от портала, леди и джентльмены. Без этого кабинка не сработает. Не забудьте потом вернуть. А теперь по очереди – вон туда.

Показывает на душевую кабинку, стоящую первой от тамбура. Это, значит, поначалу они с Пинк Флойдом и Живчиком пробирались обратно через окно в бытовочной, пока не наткнулись на кроличью нору. Прямо роман…

Кстати, про кролика. Единственного оставшегося Натали ни в какую не захотела оставлять, взяла клетку с собой (руками Лопаты). Выразилась в том смысле, что «вдруг пригодится», хотя меня-то уже не могла обмануть: ей просто было жалко животинку. Вот уж точно – чем лучше узнаю сталкеров, тем больше привязываюсь к кроликам и контролерам.

Эйнштейн сказал, что портал выбрасывает в этом же здании, в коридоре третьего этажа. Пэн, иди первым, машет он, и я вхожу в кабинку. Оказываюсь в незнакомом коридоре, как обещано. Рядом материализуется Лопата, и я отгребаю в сторонку, чтобы не мешать следующим пассажирам этого лифта.

Отхожу – и замечаю… Дальше по коридору проход перекрыт.

Между стенами висит нечто, что словами трудно описать – словно втиснули сюда треснувшее стекло, причем осколки в стекле сдвинулись. Такая же фигня, которую мы видели вчера в автомастерской, плотоядная диафрагма. И не обойти ее, не пролезть. Нет пути вперед.

Мало того, пол, стены и даже потолок перед ловушкой обильно забрызганы свежей кровью, валяются куски мяса. Кто-то, видать, недавно пытался здесь пройти. Наверное, кто-то из товарищей Глубокой Глотки. Я показываю Лопате пальцем на это дело и отворачиваюсь. Смотреть, мягко говоря, не хочется.

– Черт, – говорит он.

Появляются Скарабей и Горгона. Скарабей ковыряет зубочисткой в зубах. Я показываю ловушку Горгоне.

– «Живорезка»! – сразу реагирует она.

Вот именно. И что теперь, куда идти? Ждем Эйнштейна.

– Где он застрял? – не терпится мне. Горгона фыркает:

– Просил подождать и не беспокоиться. Сказал, осталось маленькое, но важное дело. В сортир небось приспичило.

Минут пять мы босса ждем, а кажется – час. Наконец он объявляется, наш проводник. Тут же замечает «живорезку», без подсказок. Решает:

– Возвращаемся, как пришли, через лабораторию. – И показывает на дверь в торце. – Туда. Лопата, вперед.

Тот не залупается, открывает дверь и осторожно вдвигается. И сразу получает три выстрела в пузо.

Спасает его броник, он будто знал, что пригодится, когда снимал с трупа этот элемент защиты. Вторая очередь прошивает клетку с кроликом – как позже выяснится, животное было убито наповал. За дверью – та самая комната с неправильной «комариной плешью», через которую мы смогли попасть в «Душевую», и дежурит там боец, оставленный, надо понимать, Глубокой Глоткой – охранять подступы.

Лопату выстрелы не останавливают, наоборот, разъяряют настолько, что он, не медля ни секунды, врывается внутрь. Берсерк, да и только. Сам не стреляет, это долго. Быстрее – толкнуть противника, чтобы тот отлетел к противоположной двери, и еще кулаком добавить. Вторая дверь распахивается от удара, и горе-воин вваливается в соседнее помещение… В то, где «стакан».

Туда он и попадает, ровнехонько в ловушку. Чавкают мембраны, впуская жертву. Пишут, что «стаканы» чем-то сродни «пустышкам», поскольку и то, и другое – гидромагнитные сосуды. Отличие состоит в их содержимом, а также в том, что стенки у «пустышки» абсолютно герметичные, а здесь – полупроницаемые. Может, оно и так, только «пустышки» не убивают.

Человек кричит и бьет в преграду кулаками, обратив к нам кровоточащее лицо. Я случайно ловлю взглядом, как он там растворяется (процесс это быстрый), и больше не смотрю, а мстительная Горгона досматривает до конца. Это тебе за моего кролика, могла бы сказать она… Не говорит.

Поход заканчивается. Уже знакомым путем, миновав помещения с вытяжным шкафом и с лабораторными печами, попадаем на лестницу, спускаемся на первый этаж. В цех идем не напрямую, а через столовую, где я подбираю своего «Джона-попрыгунчика».

В столовой ненадолго задерживаемся. Эйнштейн останавливается возле окна и зачем-то раскрывает раму. Снаружи висит электрический шнур с закрепленной на конце бухтой. Это наша бухта, вернее, та, что из взрывного набора Зиг Хайля! Что за новости?

Он подтягивает к себе эту бухту и идет дальше, разматывая шнур. Причем он опять в шлеме – успел надеть, пока мы с Горгоной отвлекались на «попрыгунчик».

– Эй, чего задумал? – тревожится она.

– Питер, – говорит Эйнштейн, игнорируя девчонку. – Надоело мне тебя обманывать, Питер. Бог знает, как оно сейчас закончится, поэтому я расскажу тебе, что было НА САМОМ ДЕЛЕ на «игровой площадке». После того как Бабочка обездвижила тахорга, а ты открыл ворота. Помнишь, ты сначала побежал к маме, а потом – к разрыву в сетке, чтобы вытащить контейнер? Так вот, дорогой ты мой человек, ты тогда, как и все, наступал на стыки между плитами. Раньше я сказал тебе неправду. Ты топал, как медведь, не глядя под ноги. А искр не было. Вспомни – искр ведь не было? А на стыки ты наступал. И аномалия вовсе не была «разряжена», как ты поначалу подумал. Вот такой ты у нас, оказывается, аномал, Питер Пэн.

Пока я усваиваю эту информацию, слегка просев рассудком, группа перебирается в цех. Горгона утаскивает меня за руку. И уже в цеху, отмотав весь запас шнура, Эйнштейн отвечает на ее вопрос – насчет того, что он задумал. Достает «этаку» и предупреждает:

– Сейчас будет большой бум.

И я наконец соображаю, что мешка со взрывчаткой у нас с собой нет, остался в «Душевой»! Так вот чем босс был занят те пять минут, которые мы его ждали в коридоре? Вставил детонатор в любой из брикетов СИ-4, подсоединил шнур, пробрался к окну бытовочной – по стеночке, как это сделал контролер, – и спустил бухту со шнуром вниз, к окну столовой…

– Не надо! – кричит Горгона.

– А если весь цех рухнет? – меланхолично предполагает Лопата. – Мы пока внутри.

– Отстой, как говорит один хороший человек, – отвечает ему Эйнштейн и подсоединяет «этаку» к шнуру.

По городу были слышны выстрелы.

Странное ощущение испытываешь, когда идешь знакомой, тысячу раз хоженной улицей, и вдруг где-то бахает. Особенно если близко, хотя если далеко – это тоже вставляет. Мозги словно торчком встают, как уши у кролика. Поначалу я думал, что не привыкну, однако привык максимум через час.

Стреляли из гладкостволов да из дробовиков и только одиночными. Пока. Город вышел на охоту…

Это начнется через два-три дня, предупреждал Эйнштейн. Послезавтра, говорила пессимистичная Горгона. А началось сегодня с утра, еще когда мы были в Зоне. Так что масштабный взрыв, который мы устроили на кирпичном заводе, прошел фоном, не вызвав того интереса, которого заслуживал.

О, пардон, пардон! «Биг бум» устроили не мы, конечно. Что за самооговор, что за чушь я несу? Заводской цех взорвали патриоты из клана «За Чистый Город», во всяком случае, ответственность на себя взяли они, проинформировав общественность, что в Зону была послана диверсионная группа, возглавляемая их магистром лично. О целях акции обещали сообщить позже (что и понятно, магистр-то пропал). Героическая группа пока не вернулась, все ждут и надеются.

Повсюду бродили группы парней в камуфляже – не армейцы, а так, шпана из доморощенных «кланов». Вроде наших «отмычек» в Зоне. Лица у большинства были закрыты либо балаклавами, либо масками из сувенирных лавок, а на рукаве у каждого красовался шеврон. У одних на шевроне был дубовый лист и надпись «Новый Ирод», другие предпочитали горящий крест и надпись «За Чистый Город». Все были вооружены – битами, арматурой, ломиками. У многих на поясах висели кобуры с пистолетами, а за спиной – помповики. Штурмовики, студень им в глотку.

Многие частные дома были помечены специальными знаками. Там, где, по мнению кланов, обитал сталкер, краской из баллончика рисовали треугольник вершиной вниз – символ Зоны, возникший из-за ее треугольной формы. Либо на стене рядом с дверью, либо на самой двери. Если же в таком доме еще и дети были, то добавляли зубчатую линию, ограниченную сверху и снизу прямыми линиями, – типа зубастой пасти, мол, здесь живет звереныш.

По пути в Институт я своими глазами видел, как перед одним из таких домов разыгралась душераздирающая сцена. «Работала» группа из шести храбрецов. Трое в масках сволокли по ступенькам мужчину, который, видимо, посмел сопротивляться. Один тащил за волосы мальчика лет семи-восьми – в направлении автобуса. Мужчину принялись на газоне добивать. Из дома выскочила женщина с воплем: «Это не его дети, я ему наставила рога!», но герои только усмехнулись. Кто-то вмазал ей дубинкой – в лицо, – опрокинув ее обратно на крыльцо. Двое пошли осматривать пристройку, и оттуда выскочила девчонка лет двенадцати, помчалась за дом, надеясь уйти задами, а эти – за ней, радостно гукая, и вскоре с той стороны прилетел отчаянный визг, который не кончался и не кончался… Никто из прохожих не вмешивался, как, впрочем, и я сам. Полиция не ехала.

В Сети на городских форумах гуляли списки, которые там назывались «расстрельными». Причем каждый желающий мог их расширять, добавляя подозрительных соседей и вообще всех неблагонадежных. Я специально просмотрел на своем компе эти их ведомости – какие нашел. Из нашей семьи упомянут был только папа как бывший сталкер.

Продолжали пропадать дети сталкеров, причем, самое дикое, во многих случаях – вместе с родителями, целыми семьями…

Один раз меня остановили.

– Ты – Пэнов. У тебя папаша за «колючку» шляется, – сказал худосочный перец в балаклаве с нарисованным черепом, уперев кулак мне в солнечное сплетение. – А сам ты задрот-отличник, каких в природе не бывает.

Я мог бы свалить его щелчком в лоб, однако ответил вежливо:

– Во-первых, мой папаша – сыщик с лицензией. Во-вторых, он не папаша мне, а отчим, о чем вы все знаете. В-третьих, если ты не уберешь от меня свою руку, я ее оторву и вколочу тебе в рот вместе с этой туфтовой маской.

Интересно было бы посмотреть, как он там внутри побагровел, даже жаль, что ситуация разрядилась. Их было всего трое, я бы справился. Но второй, видимо, знал обо мне побольше остальных (голос его был мне знаком) – грубо отодвинул первого и сказал:

– Он правда живет с отчимом, не цепляйся. У меня брательник с ним в одном классе. Это правильный пацан, кореш Сэндвича.

И я был милостиво отпущен…

До того я покрутился вокруг своего дома, но не то что заходить, приближаться не стал. Следили за домом, вот какая новость. Хотя новость ли? Не этого ли я ждал, издали изучая подступы к жилищу, в котором провел всю свою недолгую жизнь и которое в одночасье сделалось чужим?

Наблюдение я заметил не потому, что оперативники прокололись. Может, они где-то как-то и прокололись, но не мне было ловить такие вещи, «чайник» я в таких играх. Я просто-напросто засек их аппаратуру. И с удивлением обнаружил, что после Зоны стал «видеть» технику намного дальше. Если считать меня прибором (а кто я по сути?), то чувствительность моя возросла скачком.

Из кожи вон лезть, чтобы не попасть под колпак контрразведки, я не собирался, но и нарываться попусту не было причин. Этот день я должен был продержаться во что бы то ни стало, а дальше – как карта ляжет.

Но в «Детский сад» мне надо было обязательно. Хоть я и понимал, что за ним наверняка тоже следят.

Оставалась еще бабуля, и это грызло мою совесть, как чесоточный клещ кожу. Я обещал ей позвонить, а сам пропал. Все пропали, ни от кого никаких известий. Мистер Бодро, папин адвокат (ему я с предосторожностями рискнул позвонить), сообщил, что с папой он так и не переговорил, хотя и видел его издали, не пускают к папе вопреки всем правилам и нормам, и он, мэтр Бодро, этого безобразия так не оставит. Я спросил, известен ли ему номер камеры, в которой содержат отца? Неизвестен, да и зачем это узнавать? Сизо в Хармонте современный, камеры там одинаковые и соответствуют нынешним высоким стандартам содержания подследственных… Так что сидит моя бабуля дома одна, ничего не знает, ничего не понимает, только нервничает вот уже вторые сутки подряд.

После адвоката я позвонил Сэндвичу с тем же вопросом: в какой камере держат моего предка, конкретно – этаж, порядковый номер? Он, конечно, вот так с ходу ответить не мог и даже заартачился было, когда я дал ему задание добыть эту инфу. Но я напомнил про сделку и про его 30 (тридцать!) процентов, которые я, поразмыслив, согласен ему выплатить. Заодно поинтересовался, доложил ли он по своим инстанциям о моем предложении к их общему с барменом боссу? Да, доложил, и ответ такой: со мной встретятся. Где и когда, сообщат отдельно. Подожду, сказал я ему, а пока заряди своего мистера Ву, пусть потрясет связями, которые хорошо известны, и выяснит, на какую полку посадили моего отца. Мы ж теперь партнеры, друг от друга зависим, причем неизвестно, кто от кого больше… Позвони через пару часов, обрубил он.

В течение двух этих разговоров я напрягался изо всех сил, стараясь увидеть, как идет сигнал, мысленно влезал в каналы связи. Хотел проверить, слушает ли нас кто посторонний. И на долю секунды мне показалось, что-то такое получилось: сознание мое покинуло тело и, свернувшись тончайшим жгутом, дотянулось до мобилы в руке мэтра Бодро. Ничего сомнительного или тревожного я при этом не почувствовал. Надеюсь, это означало, что адвоката не прослушивают. С Сэндвичем, увы, не прокатило: то ли силы кончились (голова после первого раза разболелась), то ли умения пока не хватает. Что ж, будем исходить из худшего. Никаких с ним личных встреч, и насчет звонка еще подумаю. Свой мобильник я, понятно, сразу выкинул…

На площади перед Институтом шел митинг. На сколоченной наспех виселице болталась набитая поролоном драная шуба с табличкой: «Я – тварь позорная». Чучело, надо полагать, демонстрировало, какая судьба вскорости ожидает всех мутантов и их прихвостней. Вещали в мегафоны ораторы. Одни, видя в детях сталкеров угрозу всему человечеству, взывали к гражданскому сознанию родителей, в чьих семьях есть такие выродки, и умоляли, чтобы те сами приводили их в фильтрационные пункты, спешно организуемые городскими властями. Другие требовали от городских властей решительных действий, а создание фильтрационных пунктов считали полумерой. Третьи были полны готовности решить проблему самостоятельно, без оглядки на так называемый закон, и, не стесняясь, в открытую говорили о физическом устранении тварей Зоны, затесавшихся в наши ряды.

Несколько молодцов в камуфляже и с шевронами, встав в круг, втолкнули внутрь какого-то парнишку с заляпанным йодом лицом и принялись его перебрасывать друг другу с помощью пинков и тычков. Очевидно, это был сын сталкера, кто же еще. Его заставляли орать: «Выдавим гной с тела Хармонта!» Он плакал, но орал то, что от него требовали. Полиция, стоявшая тут же, делала вид, будто ничего не видит. Вот такое общее веселье.

В Институт я вошел через проходную и сразу – к Жилю. Сегодня начальник караула встретил меня без обычного радушия, что и понятно: такие дела за воротами. Я сразу взял быка за рога: вот, мол, принес недостающую оперативку для вашего ноутбука (купил ее по дороге).

Он, куда деваться, обрадовался. Без компа любой человек чувствует себя неполноценным. Пока я работал, устанавливая модуль на место, оба охранника молчали, хотя, сколько я их помню, всегда были разговорчивыми. Это, честно говоря, напрягало. Я притащился сюда с ремонтом, надеясь воспользоваться неформальной обстановкой и проникнуть в Институт, не имея официального разрешения. Но было похоже, мои планы могли сломаться, не начавшись… Маленький телевизор, бубнивший под рукой, заполнял вербальную паузу:

– Если вы помните, семь-десять лет назад было много детей-«образцов», прошу прощения, «детей сталкеров», – проповедовал из студии кто-то умный, явно имеющий отношение к «Детскому саду». – Почему? Откуда они брались? Ведь их будущим родителям отлично было известно о последствиях – и самим сталкерам, и их женам, которым предстояло рожать. Я объясню. Людей подкупали. Несчастных слепцов превращали в производителей монстров. Чем покупали? Не деньгами, нет. В награду, бывало, сталкерам значительно уменьшали сроки, а в некоторых случаях даже освобождали от ответственности, если семья готова была передать этим преступникам не одного, а нескольких детей. Да-да, зафиксированы такие вопиющие факты, все доказательства у нас имеются. И в связи со сказанным мы обращаемся к военной администрации города – не дайте преступникам от науки, пустившим корни в полицейские и судебные органы, ускользнуть от ответственности…

Под преступниками подразумевался «Детский сад», разумеется, и его персонал. На самом деле все, о чем сигнализировал этот мерзавец, давно уже было свернуто. Не очень, кстати, понятно, по какой причине. И уж тем более непонятно, чем сегодня провинился филиал Института, который всего лишь изучал «детей сталкеров», а не рожал их.

– Достали, – сказал подчиненный Жиля и переключил канал.

По центральным информационным каналам показывали благостные картинки Хармонта – одухотворенные лица на митингах, вежливые патрули из добровольцев (без балаклав на мордах), спокойствие и порядок. В комментариях говорили, что были вскрыты факты массового насилия в семьях по отношению к детям так называемых сталкеров, и вот тысячи неравнодушных горожан вышли на улицы, чтобы защитить детей, и эта беспрецедентная гуманитарная акция не имеет аналогов в вековой истории страны. Говорили о небывалом единении населения и городских властей, о том, что все под полным контролем, и это чудесно, дорогие сограждане.

– Готово, – объявил я, запуская систему. – Проверяйте, как работает.

Жиль закрыл крышку ноутбука.

– Оставь это, Пьеро. Хотя спасибо, конечно. Тебя ищут, зря ты сюда пришел.

– Мне надо в «Детский сад», – сказал я. – Я там вчера оставил свои тестеры и отвертки.

Он криво улыбнулся:

– Не вешай пасту на уши старому Жилю. Скажи главное, мистер Эбенштейн в курсе?

– Он меня и послал.

– Этого достаточно. Иди. Там у них ЧП, надеюсь, тебе это не помешает.

– Какое?

– Весь контингент разбежался.

– Чего?

– Иди, иди, сам увидишь.

И я пошел. Сначала – в жилые помещения. Дел у меня было два, и для первого требовался аномал по прозвищу Головастик. Я искал его, и я его нашел, но кроме того – обнаружил общую растерянность и запустение.

Единственная из оставшихся нянь рассказала, что «образцы» ночью исчезли, не все, но много, чуть ли не большинство. Она пришла утром на смену, а здесь почти никого. Очкарики бегают и негодуют, начальство поголовно сбрызнуло, включая мистера Эбенштейна (про него я и без нее знал), а охрана разводит руками, дескать, границы Института на замке, какие к нам претензии. Исчезли также воспитатели и врачи, ни дома их, ни на работе, родные звонят, беспокоятся. Неужели их тоже похитили? Судя по тому, что творится в городе, можно предположить самое худшее. А служба безопасности, и это самое возмутительное, не чешется и мышей не ловит, как будто ничего не случилось. Вот такое ЧП.

Но все это, слава Богу, прямого отношения ко мне не имело, да и Головастик оказался у себя в палате, никуда не делся. Мальчик был гидроцефалом – со внутренним гидроцефальным синдромом. Внутренний – это когда жидкость находится не вокруг мозга, а внутри. У Головостика мозг был тонкий, как бумага, а внутри – водяной пузырь. Вернее, не вода там у него была, а какой-то раствор сложного химического состава, который вдобавок при каждом обследовании кардинально менялся. Мальчик имел характерной формы голову, но в остальном был совершенно обычным, если так можно сказать про аномала. Во всяком случае, расстройствами, типичными для гидроцефалов, не страдал – наверное, потому, что у него это не болезнь. Подвижный, хорошо координированный и весьма сообразительный для своих шести лет. Тихий, но не забитый. Единственный бзик – обожает скручивать в клубочки все, что попадается под руку: нитки, шнурки от ботинок, веревки, проволоку, электрические шнуры (вот за это ему вечно влетает), и распихивает по своим карманам. Бумажки скручивает в рулетики. Короче, все линейное стремится превратить в точку, что очень символично, учитывая его уникальную способность.

Он запоминал и хранил любые объемы информации. Имеется в виду – в цифровом виде, как устройство памяти, как живой накопитель. Подключается, скажем, к какому-нибудь девайсу или к Сети – и скачивает. Что касается любых объемов, то это не преувеличение, верхний его предел здешние очкарики не обнаружили.

– Пойдем, – сказал я малышу. – Я тебя выведу. Чего тебе здесь скучать?

– Нам велели сидеть и ждать, – возразил он, однако встал, готовый идти.

– Кто велел?

– Тетя.

– Что за тетя?

Что за тетя, он не знал. Не знали и другие оставшиеся дети. Их было совсем мало, тех, кого оставили, и по возрасту они были из самых младших, пятилетки да шестилетки: Мышка, Стив-Крикун, Долли, Боа… Вот Боа ко мне и прицепилась:

– Возьми меня тоже.

– Не могу, малышка, мне из-за Головастика-то может попасть.

– Ну, Пэн!

– Хорошо, я за тобой вернусь.

Взял я Головастика – и скорей в лабораторию нейроиндукции. Инженер был на месте, не драпанул, как многие.

– А-а, это ты, Пэн, – ничуть не удивился он, словно ждал меня. – В саркофаг полезешь? Только ребенка, извини, не могу. – Он посмотрел на мальчика.

– Четырнадцать, ноль-три, восемнадцать, семьдесят девять, – сказал я ему.

Он помрачнел:

– Ах, вот как… Признаться, я думал, это будет кто-то другой.

– Ну извините.

– Да ладно, просто это неожиданно. Как будешь выносить информацию из здания? Понадобится несколько носителей ММП.

ММП – молекулярно-механическая память. Харды на этих принципах не могут похвастать миниатюризацией, и я поостерегся тащить запрещенные модули в Институт. Хотя теперь, пообщавшись с охраной, понимаю, что ошибся.

– Вот мой носитель, – вытолкнул я вперед Головастика.

– Остроумно, – согласился инженер. – Ты прав, возможно, так все станцуется. Давай за дело.

И мы взялись за дело. Собственно, ничего заковыристого моя миссия собой не представляла. Предстояло скопировать тренажер – всю программную модель Зоны. А также техническую документацию, включающую схемы аппаратной части, то есть блоки индуктария, конструкцию саркофага; в общем, все. Это, конечно, кража, но как же легко ее совершать, если парень, сидящий на такой информации, оказывает тебе любое содействие.

Потому что просьба исходила от самого Эйнштейна, лично от него. Перед тем как мы расстались, он посетовал, что не успел вынести из Института тренажер, свое любимое детище, и я обещал попытаться что-нибудь сделать. Инженер был его креатурой, человеком не только порядочным, но и преданным боссу. О том, что лабораторию хорошо бы перебазировать, они сговорились раньше, так что инженер был готов. А цифры, которые я ему продиктовал в качестве пароля, – это день рождения Эйнштейна. Настоящего, того, который Альберт, нобелевский лауреат по физике. Босс всегда был немножко эксцентричен.

Головастик намотал кабель на зубы, похожие на клеммы, и через четверть часа весь гигантский объем цифровых данных перекочевал в его голову. Он хихикал и подпрыгивал, впитывая идущие потоком коды, малышу этот процесс нравился.

Люблю приносить детишкам радость. И вообще я детей люблю.

Но Боа… Вот же настырная малявка! Сидела на корточках в маленьком холле перед серверной и раскладывала на полу фантики от конфет. Как бы ненароком здесь оказалась. Дверь в серверную все время была приоткрыта, но мы ее приход не засекли и о ее присутствии не догадывались, в то время как она слышала каждое наше слово. Когда хотела, эта бестия могла быть абсолютно бесшумной и незаметной. Такой талант. Хорошо хоть за оборудование не полезла, а то ведь могла.

Этот гуттаперчевый ребенок с гибкими костями, которые произвольно гнутся и плющатся, умел принимать любую форму, не меняя, разумеется, своего объема и массы. Например, она любила прятаться в зазорах между стенами и мебелью, становясь плоской, как лепешка. Или вытягивалась шнуром вдоль плинтусов и так лежала, получала кайф. Неоднократно ее вынимали из вентиляции… Кости, если я правильно помню, это же не что иное, как обычные кораллы. А кораллы, когда живые, очень гибкие, могут гнуться, плющиться. Наверное, они и есть ее тотем, ее точка остановки на тяжком мутационном пути…

– Бо, – сказал я ей, – чего ты здесь?

– Ты обещал взять меня с собой, – напомнила она.

– У меня пока есть дела. Возвращайся в палату, я обязательно зайду.

Она послушно встала и покинула лабораторию.

– Вы уходите? – спросил я инженера. – Вам нельзя оставаться в Институте.

– А мы разве не вместе?

– Мне еще на «игровую площадку».

– Ох, Пэн, доиграешься ты…

Мы попрощались. «Увидимся», – пообещал он, и я подумал: это было бы хорошо, но вряд ли, вряд ли.

Дела и правда не ждали. В «Детском саду» я заглянул в сектор, занимавшийся «электромагнетиками», точнее, к ним на стенд, и запасся пластиковыми баночками с восстановительными таблетками. Для себя и для Головастика, который, как я понимал, здорово сейчас потратился. Ни одна сволочь слова поперек не сказала, потому что никого там не было, безлюдный был сектор. Вымер «Детский сад». С одной стороны – удобно, с другой – тоскливо… Пройдя через первый этаж, я попал во внутренний дворик – к воротам в Зону. Еще вчера утром здесь бурлила жизнь, за Стеной устраивались состязания, потом явился тахорг…

Вчера утром? Да нет же, поверить в это было невозможно. Век назад, вот когда! В прошлой жизни, причем не в моей!

Я понимал, что за мной, возможно, наблюдают, но мне было все равно, это входило в условия задачи. А результат стоил риска.

Сейчас во дворике было пусто. Я забросил Головастика на импровизированные трибуны из контейнеров и ящиков («Сиди спокойно!») и пожелал, чтобы включились серводвигатели ворот.

Они включились. Я позволил створкам раздвинуться на фут и прервал процесс, поставив аппаратуру на паузу. Зажевал успех горстью электролитов из баночки. После чего пролез в Зону, на «игровую площадку»…

Эйнштейн был уверен, что аномалия на «игровой площадке» меня игнорирует и что я могу свободно ходить по стыкам между плитками, не вызывая реакции в виде искр. Это означало, по его гипотезе, будто я наделен высшей степенью взаимодействия с Зоной, то есть Зона якобы принимает меня за часть себя. Так полагал босс. Разве мог я оставить эту чушь без проверки? Да ни за что!

Наши пути с Горгоной после Зоны временно разошлись, у нее были свои планы. Скарабей пошел с ней: она его вытащила из «Детского сада», она за него и отвечала. А я, как вернулся из-за Черты, всем сердцем стремился сюда, в Институт, на эту дьявольскую площадку. Сначала переоделся в машине Эйнштейна (она так и стояла неподалеку от восточного КПП), вновь обретя свои вещи и деньги, потом дошел до дома и убедился, что сделал это зря: оставлять нашу семью в покое явно не собирались…

И вот я здесь. Встал на первой же плитке, не решаясь покинуть безопасный квадратик. Готовность самого себя протестировать куда-то подевалась, запал иссяк. Чуть ли не руками заставил я ноги двинуться… шагнул, переступив тонкую границу между плитками, еще шагнул… и – поставил ступню на стык.

Ну же! Где фонтаны искр, где вееры павлиньих хвостов?

Не было искр. Ни фонтанов, ни даже куцых хвостиков.

Я зашагал дальше, теперь уже ставя ноги максимально неаккуратно, нарочно подставляясь под удар аномалии. Потом побежал кругами. Отклик был нулевой. Как по обычной площадке бежал, словно и не пряталась под землей чуждая электрическая пакость. Разносился в тишине лишь глухой топот, издаваемый моими кроссовками, вот и весь результат. Эксперимент удался.

Я замедлил бег и остановился, пробираемый нервной дрожью. Ощущать себя избранным было очень странно. Получается, я – тот самый уникум, которого здесь так долго искали? Или, может, опять аномалия «сломалась»? Но почему «опять»? Во время вчерашней диверсии ничуть она не ломалась, теперь-то это видится и помнится прекрасно.

– Браво, браво! – раздалось с «трибун». Затем – хлесткие одиночные аплодисменты.

Зычный командирский голос принадлежал майору Глиттеру. Майор явился за меня поболеть – собственной персоной. И эта новая подлянка, чреватая не просто неприятностями, а напрямую угрожавшая жизни, внезапно меня успокоила.

Я вернулся во дворик, а Глиттер слез с контейнера и с опасным весельем направился ко мне, оттесняя от корпуса. Небольшого росточка, чуть выше меня, но с животиком. Узкий в плечах (не сравнить со мной), в костюме и при галстуке. С подчеркнуто ровными «стрелками» на брюках. По-моему, даже на носках у него были «стрелки».

А еще он был нашпигован всякой электроникой. Ну, это не проблема, это мы исправим – небольшое усилие, и образцы высоких технологий, позволявшие ему чувствовать себя сверхчеловеком, превращены в хлам. Толчок боли в голову, короткий позыв тошноты – с этим я справлюсь, дайте пару секунд…

Он не скрывал, что вот сейчас схватит меня, даже объятия раскрыл мне навстречу. Схватит и уведет. И тогда я включил дурака: увернулся от него и запрыгал по дворику, хохоча и приговаривая: «Арестуйте, арестуйте…» Типа детская игра. Он кинулся было за мной, поймал пару раз воздух и остановился, понимая, что выглядит идиотом. А я понимал, что ему достаточно вынуть шпалер из подмышечной кобуры, поэтому, не теряя темпа, я обязан был сию же секунду доставать «Рубик-2» и бежать отсюда… Жалко и страшно обидно было раскрывать это тайное средство раньше времени. В следующий раз противник учтет свой прокол и будет готов. «Джона-попрыгунчика» я собирался использовать сегодня вечером и в гораздо более важной ситуации, но, с другой стороны, если меня сейчас повяжут…

Я тоже остановился и сжал артефакт в кармане куртки. Тепло, столь похожее на домашнее, наполнило ладонь.

Майор произнес громко, чтобы я услышал и осознал:

– Код «зеро». Все к «игровой площадке».

Все-таки он тоже пижон – вроде его Глубокой Глотки. Ведь мог, даже не мог, а должен был, обязан был взять с собой подкрепление. То ли донесли ему о моем появлении (Жиль? Няня?), то ли просто увидел меня на системах слежения, при любом варианте – хватай всех, кто под рукой, и беги толпой крутить-винтить беглого аномала. Так нет же, захотел сделать все в одиночку и непременно покуражиться. Презираю таких.

Минута прошла после «кода зеро», а ничего не поменялось в окружающем мире. Я прямо-таки слышал треск, с которым рвался шаблон этого самоуверенного осла. Я сочувственно спросил:

– У вас неполадки со связью? Что-то сломалось, да?

Он принялся шариться под пиджаком, как обезьяна, переключая там что-то, и тщетно вызывал пронумерованных «кобр» и «птенцов». Пока не сообразил:

– Твоя работа, щенок?

– Скорее, волчонок.

Он снова полез под пиджак, на этот раз весьма характерным движением, и я быстро сказал ему:

– Зря вы пользуетесь «береттой» с полимерными деталями, старое доброе оружие куда надежнее. Микротрещину легко превратить просто в трещину, а патрон мощный. Если пистолет разорвет у вас в руках, мало не покажется. Это вам не коротнувшая цепь в микрорации.

Я блефовал, конечно, но ему-то откуда знать мои возможности и пределы. Перед ним стоял аномал пятнадцати лет от роду, то есть, по его опыту, набравший полную силу. Он все-таки достал пистолет, заглянул в патронник, потом дослал патрон и прицелился в меня, наблюдая за реакцией.

– Ко мне, – скомандовал Глиттер.

Я знал, что он не выстрелит. Черное отверстие больше не обладало гипнотической силой, потому что ситуация принципиально отличалась от того кошмара, который я испытал с Зиг Хайлем. Я озабоченно сказал ему:

– Вы хоть глаза себе прикройте, поранитесь.

Он опустил руку с оружием и растерянно посмотрел на «детский корпус». Конкретно – на второй этаж, где располагались видеокамеры.

– Не беспокойтесь, картинку я «заморозил», – откликнулся я на его невысказанные мысли. – Думаю, систему как раз сейчас перезапускают.

Тоже блефовал. Однако вот тут он наконец поверил во все, в том числе в испорченный пистолет.

– Тьфу! – сказал майор Глиттер с сердцем. – Но хотя бы побеседовать мы можем?

Ясно было, что он не отпустит меня, как бы ни повернулась «беседа». Будет тупо ждать, когда здесь кто-нибудь появится, и ждать готов сколько потребуется – до вечера, до завтрашнего утра…

– Зачем вам «Душевая»? – начал я. – Зачем вам ключи и карты?

– Ты про которую из двух? Нас беспокоит только вторая, потому что оттуда, из сибирской Зоны, к нам проникают агенты вероятного противника. Есть встречный вопрос: как ты, урожденный житель Хармонта, талантливый молодой человек с очень серьезными перспективами, мог стать предателем своей родины? Тебя кто-то зажимал, не пускал? Наоборот, тебе давали дорогу, тебя продвигали. Новый отдел в Институте создали, имея в виду тебя как будущего руководителя. А ты что же?

– Это я – предатель? – Он меня зацепил, гнида. – Кто бы говорил!

– Ты, ты, парень. Кто продался китайской разведке и таскал из Института экспонаты для их знаменитой библиотеки? Известно ли тебе, что у них собран самый большой на планете генетический банк «детей сталкеров»? Китайцы далеко продвинулись в исследовании аномалов, они активно работают в монгольской и корейской Зонах, а теперь благодаря тебе и в нашей.

Ответить мне было нечего, о чем Глиттер знал.

– Это еще цветочки, это можно списать на возрастную любовь к авантюрам. Но ты зачем-то связал свою судьбу с настоящим врагом. Я про человека, которого ты называешь боссом. Который так ловко маскировался, что до вчерашнего дня никто и помыслить не мог, насколько он опасен для общества… Я тебе скажу как есть, Пэнов. Ты нам малоинтересен, ну разве как один из объектов исследований, которых и без того хватает. Нам нужен прежде всего Илай Эбенштейн. Так что я легко отпущу тебя на все четыре стороны, если ты честно ответишь на несколько вопросов. Первый: где сейчас Илай?

Эйнштейн пожелал остаться в Зоне, нашел там себе важное занятие, но трещать об этом на всех углах было нельзя. Пусть думают, что он в городе. Пусть напрягаются, ищут, распыляют силы.

– Мистер Эбенштейн, я думаю, сейчас спасает «детей сталкеров» от казни, к которой вы нас всех приговорили непонятно за что.

– Бред! – поразился майор. – Какая казнь, мальчик? Это он тебе голову задурил? Мы нашли его автомобиль, брошенный, к сожалению. Нам нужен он сам, и как можно быстрей. Поможешь найти – все простится и забудется. Слово офицера.

– Помогу.

– О’кей! Что он задумал, знаешь?

– Я же сказал, спасает мутантов. Собирает их и где-то прячет от вас.

– Это не новость. Есть точная информация, что он будет пытаться переправить мутантов через один из порталов. Но тогда, объясни ради всего святого, зачем, с какой целью вы взорвали душевую в кирпичном цеху?!!

Пришла моя очередь изумляться:

– МЫ взорвали?

– А кто же? Зря он это сделал, вот уж чего ему не простят. Приговор. Что угодно могли бы, по любому пункту возможен компромисс, кроме этого.

– Да самый последний джанк знает, что это сделали кретины из «Чистого Города»! Их взрывчатка, их отряд диверсантов. Я уж не говорю, что они взяли на себя ответственность. Но вы добудьте образцы с места взрыва, проведите экспертизу. Они ж уволокли взрывчатку с военного склада! Вот и сравните…

Эйнштейн перед тем, как мы разбрелись в разные стороны, объяснил нам свои мотивы. Сказал, что «Душевую» он уничтожил, чтобы навсегда обломать всем разведкам на свете, по большей части ЦРУ, их шпионские игры, которые он ненавидел до кишечных колик. Чтобы никто и никогда не смог посылать от нас оперативников – вот так запросто – в другие концы Земли. Равно как и принимать их у нас. По старинке – пожалуйста, путешествуйте, ваше право. А Зону, господа, оставьте в покое… Чудной он мужик, мой босс. За что и люблю его.

– Издеваешься, – брезгливо сказал Глиттер. – За дурака держишь. Ничего, расскажешь все, не здесь, так в другом месте, не мне, так доктору Кейси.

– Педофилу? – уточнил я. – Нет, боюсь, как объект интереса я для вашего педофила староват, сэр. Вы меня тут убеждаете, словами офицера бросаетесь, что «детям сталкеров» якобы ничего не угрожает. Но ведь это вы, лично вы организовали вчерашнее массовое убийство у нас в «Детском саду». Вот на этой площадке за стеночкой. – Я показал на ворота. – И после этого обвиняете в предательстве меня. Сэр, – добавил я.

Жиля мы заметили одновременно. Майор радостно заулыбался, а у меня упало сердце. Я почти уже выдернул «попрыгунчик» из кармана, когда начальник караула вскинул полицейский дробовик и направил оружие на моего милого собеседника.

– Стой на месте, – сказал он. – Брось ствол.

– Старина, – вытаращился майор Глиттер, – ты ничего не перепутал?

– Брось ствол, тварь! Только дернись, положу, как бешеного пса!

Никто ничего не перепутал, а шутки кончились, сомневаться не приходилось. Майор, отлично это поняв, выпустил «беретту» из руки.

– Я ж тебя потом расстреляю, сторож. Без трибунала, собственноручно.

– Если найдешь. Я увольняюсь, сэр. Пэн, иди сюда, пора сваливать.

Я пошел, но не к нему, а на «трибуны», где за ящиками прятался мой малыш Головастик.

– Ты спятил? – спросил Глиттер у Жиля.

– Я-то нормальный. Увидел вас на экране и понял, что, если не вмешаюсь, не смогу дальше жить. Не выношу, когда детей обижают.

– Это мутант, а не «дети». Опасный мутант.

– Мальчик обвинил тебя, что ты организовал нападение тахорга на группу детей, – сказал Жиль. – Он прав, и мы в охране это знаем точно. Из-за тебя погибли два моих друга, Райс и Причард. У каждого остались семьи, дети. Это ты опасен, Глиттер… Пьеро, что думаешь с ним делать?

– Думаю, пусть он проследует сквозь ворота в Зону.

– Майор! – кивком приказал Жиль.

Глиттер молча протиснулся сквозь щель в воротах; он вообще больше ничего не сказал. Я привычно напрягся… Включились двигатели, створки сдвинулись.

Теперь Глиттер мог сколько угодно бегать по «игровой площадке», вызывая взрывы искр, он мог кричать, привлекая внимание, прыгать возле стены и кидать на нашу сторону разные предметы, много чего он мог, кроме как преследовать нас. Конечно, логичнее всего ему было бы отправиться вдоль стены в направлении Предзонника (как он и поступил, не дожидаясь нашего ухода) и на ближайшем КПП обрести свободу, но в этом случае мы тем более становились для него недосягаемы.

– Ступайте с миром, – напутствовал Жиль меня с Головастиком, когда мы дошли до турникетов. – Делайте, что должны.

В холле, по ту сторону проходной, сидела на диванчике малышка Боа, незаметная и такая обыденная, что все проходили мимо, ее не замечая. Мы заметили только потому, что она этого захотела.

– Ты обещал, – нудным голосом сказала она мне.

Я взял ее за руку.

– Пошли, прилипала.

Выходили мы через боковые двери, чтобы не попасть на площадь, полную неравнодушной и разгоряченной публики. Поближе к автостоянке. Головастик на ступеньках споткнулся, потеряв ботинок – тот оказался без шнурка. А шнурок, надо полагать, был свернут в клубочек и лежал в кармане среди прочего хлама. Если б не эта заминка, мы бы не столкнулись с мисс Уоррен, главной классной дамой «Детского сада».

– Вы куда, дети? – строго спросила она.

«Дети», «ребенок». Для нее – просто слова. Без смысла. «Экземпляр» или «особь» применительно к нам, мутантам, наполнены для этой педагогини куда большим содержанием.

– Бегите к машинам и ждите меня, – сказал я Бо с Головастиком, задав рукой направление.

– Как это – бегите?! – вознегодовала дама. – Немедленно в корпус!

– Скорей, скорей, – подтолкнул я малышей. – Я за вами.

Она задохнулась от гнева. Пятнами пошла.

– Кто позволил?! «Образцы» должны находиться в предписанных распорядком помещениях, пока власть и общественность решают, что с ними делать!

Мы с ней посмотрели вбок, на сборище граждан, неумолимо превращавшееся в толпу. Пока я был в Институте, людей заметно прибавилось. Посмотрели на виселицу с болтавшимся чучелом.

– Что с нами делать? – переспросил я. – Повесить, конечно. Позволить и дальше жить в вашей тюрьме – это расточительство.

– Пэнов, да ты… – Она схватила меня за руку. – Ты никуда не пойдешь! Я сейчас сообщу. Я… я… буду кричать!

И ведь будет, понял я. Глаза у нее стали совсем безумными. Она вдруг дала мне пощечину – автоматически, как привыкла… Нельзя было терять ни секунды. Бывают ситуации, когда побеждает именно тот, кто первым закричит. Или ударит…

Да, я не отказал себе в этом удовольствии. Честно говоря, даже не мечтал, что судьба когда-нибудь подкинет мне такой подарок. Ударил я не кулаком, а ладонью – по ее трясущимся губам. Кулаком бы просто убил. Другой ладонью – по щеке, с размаху, чтобы звук услышать. Вот это называется пощечиной, а не то, что ты пыталась тут изобразить, добропорядочная сука.

До сих пор я руку на женщин не поднимал – ни разу. Получается, своего рода инициация…

Мама всегда мне говорила, что женщин бить нельзя, а я не понимал почему, хоть и не спорил. Из-за вот этого вот дерьма, мол, если мужчина ударил женщину, то он не мужчина, некоторые из них привыкают, что им позволено все. Женщины ведь отлично умеют бить, только своими способами. Например, словами. Но когда нападаешь, будь готова получить в ответ. Принцесса ты или кормящая королева-мать, без разницы. Форму ответа выбирает жертва – по праву. А всякие табу устанавливают те, кто хочет безнаказанности.

Больше скажу. Иногда словами бьют на уничтожение. Иногда и по площадям. Но если нет у тебя такого оружия, как убийственное слово, если ты немеешь или соображаешь долго, что ж тебе делать? Разумеется, ударить из другого оружия, какое есть. Кулаком. Это совершенно естественно и очень по-человечески. Так что бить женщину, КОНЕЧНО, можно. Важно только (в моей терминологии) не совершить военное преступление, то есть не нанести физическую травму. А психологическая травма – так ради нее, собственно, и война полов. Но это все теория, это я вспомнил попутно.

Мисс Уоррен остолбенела. Столько лет прожила, а ни разу, наверное, не задумалась, что ей тоже запросто может прилететь в табло.

– Эй, парни! – заорал я во всю глотку и руками замахал. – Сюда! Я поймал эту старую дрянь!

В толпе бродили несколько моих знакомых, к ним я и взывал.

– Эй, это она учит мутантов!

Они пошли ко мне, убыстряясь и перекликаясь: «Там Пэн кого-то нашел… Поймали училку… Отмудохаем стерву…»

– Хотела удрать, – с жаром объяснил я. – Подстилка мутантская!

– Да вы что, ребята, я же, наоборот… – попыталась возразить мисс Уоррен. Я не дал ей слова, вторично врезал по губам. И этого оказалось достаточно. Важно было начать.

Кто-то ее толкнул в спину, кто-то подставил кулак, и костлявое тело согнулось пополам. Есть такие любители, которым абсолютно все равно, кого отмудохать и за что, лишь бы отмудохать. На них и был расчет. Я сразу оказался не нужен, выдвинулся бочком и постарался исчезнуть. Никому до меня дела не было.

На автостоянке я выбрал электромобиль, с ним мне проще. Отключил «сигналку» (взглядом, подумал бы сторонний наблюдатель), заставил замки на дверцах открыться. Хорошо быть королем электромагнитных импульсов! Да и принцем неплохо. Машину я завел уже безо всякой магии, опыта хватало. Посадил детишек в салон…

Только когда отъезжали, я посмотрел, как там дела у классной дамы. Ее уже свалили на газон и били ногами. Юбка задралась, выставив на всеобщее обозрение старомодную комбинацию и чулки на резинках. Полиция не вмешивалась.

Каждому свое, мысленно послал я ей. «Jedem das Seine» по-немецки. Такие слова когда-то написали на воротах Бухенвальда ваши, дорогая мисс, предшественники.

Экспериментировать с «Рубиком-2» я начал еще в Зоне. В городе продолжил (пустынных местечек по пути хватало), так что к моменту демонстрации в гараже мистера Паттерсона я умел пользоваться артефактом, как складным ножом. Конструкция его составная, хоть внешне он и похож на кристалл. Выявить закономерности, определяющие направление «прыжка», было несложно. Расположи нужным образом условные грани относительно вектора силы тяжести, перемести один из сегментов – и ты в новой точке пространства.

Говоря «ты», я имею в виду, конечно, себя. Ни с кем из нашей компании «Джон-попрыгунчик» больше не дружил – ни с Натали, ни с Лопатой, ни со Скарабеем.

И еще одно ограничение: артефакт переносил только меня. Вернее, нас двоих, включая его самого. Все мои попытки взять с собой в «прыжок» кого-то еще были неудачными. Брал ли я Натали за руку, обнимал ли ее, заведя «попрыгунчик» ей за спину, сажал ли Скарабея себе на плечи – без толку, перемещался я в одиночестве.

Зато вещи перетаскивать я мог, и не только мелкие. Например, винтовку – легко. Или полный рюкзак.

Еще я теперь умел прыгать сквозь стены. А также вниз и вверх, сквозь полы и потолки. Находясь в помещениях, управляться с артефактом нужно было очень аккуратно, чтобы не очутиться ненароком внутри перекрытия. Что произойдет в этом случае, я, конечно, не знаю, не проверял. Дураков нет – проверять такие вещи. На земле – тем более следует быть предельно осторожным, особенно когда рассчитываешь горизонталь. Ошибешься на пару градусов, и ты под землей или под асфальтом, в толщах грунта, не способный ни двинуться, ни вдохнуть…

«Джек-попрыгунчик», принадлежащий Натали-Горгоне, мог делать все то же самое, но опять же только с моим участием. В этом смысле он был для нее бесполезен. А если вспомнить, что главное назначение «рубиков-попрыгунчиков» – обеспечивать возвращение из порталов, то с уничтожением «Душевой» в кирпичном цеху он превратился из универсального ключа в забавную игрушку, не имеющую практического применения.

Натали был нужен именно мой артефакт и никакой другой. Она мечтала попасть к пришельцам, и пропуском служил «Джон», а не «Джек». Учитывая это обстоятельство, я держал ухо востро. Думал, она будет выманивать его у меня, предложит меняться или просто начнет клянчить, но нет – гордая. Наверное, она ждала, что я сам, как джентльмен, отдам ей свой хабар. Не дождется. Не хабар это, а отцовское имущество. Да и я не джентльмен, я примитивный уличный парнишка.

Немного напрягали токи, идущие от артефакта, все это дружелюбие, поступающее в мозг мимо разума… Я, правда, осознавал происходящее, но было в этих теплых толчках что-то чрезмерное, перебор какой-то. И так реальность качается на грани безумия, а тут еще сигналы типа «мы с тобой одной крови», идущие то ли из космоса, то ли из ада… Это Зона, успокаивал я себя. В Зоне все перебор, все на грани безумия.

…Я закончил показ, и кто-то даже поаплодировал. А сначала ахали, когда я проскакал по периметру гаража. Когда я выскочил сквозь закрытые ворота на улицу и постучал к ним снаружи, они ошарашенно молчали. Потом я телепортировался на крышу и зычно поухал им в вытяжную трубу… Короче, аплодисменты заслужил. Весь вечер на манеже – Питер Панов.

К гаражу мистера Паттерсона мы с Головастиком и Боа приехали позже назначенного Натали времени. Она указала в записке – три пополудни, но так уж вышло, что я оказался последним. Народу для одного помещения, пусть и просторного, собралось немало. Автомобилей внутри не было, подъемник и яма пустовали: владелец заранее разгреб площадку для этого сборища. Гостей принимал его сын, Паттерсон-младший.

Сын владельца – это некто Фаренгейт. Прозвище, понятно. Тот самый аномал Микки Кларк, о котором упоминал Эйнштейн и чьим тотемом является ящерица. Для которого тепло и холод, равно как влажность и сухость, – рабочие инструменты, а регенерация – стиль жизни. Родители в свое время спрятали его от Института, семья сменила фамилию, став Паттерсонами, и уехала из богатого района на юго-востоке Хармонта. Несколько раз они меняли место жительства, пока не осели в этой заднице. О чем Микки Фаренгейт не без гордости и поведал… Сейчас Фаренгейту было уже восемнадцать, он умел управлять климатом – в границах, ограниченных полусферой радиусом 100–150 ярдов, – а в детстве ему действительно удалось заново отрастить потерянную кисть руки.

Место, между нами, и правда было поганым. Периметр – ярдах в трехстах, не дальше. Южный клин Зоны, район брошенных домов и заросших сорняками пустырей. Мало кто хотел селиться возле Стены, даже бродяги и беспризорники избегали здешние трущобы. Хотя располагался этот волчий угол в самом центре Хармонта, вот такая ирония. До Посещения здесь успешно работал «Макдоналдс», от которого нынче осталась только бетонная коробка с провалившейся крышей. Если пройти влево вдоль Стены, поднимаясь к Институту и «Детскому саду», уткнешься в реку Нижнюю, если спуститься по Периметру вправо – дойдешь до южного КПП в вершине треугольника, образованного Зоной.

Эта полоса считалась проклятой, весь этот участок между Нижней и южным КПП.

Легенда гласила, будто сразу, еще с момента ввода Периметра в строй, не заладились тут дела. Первый раз Стена в районе бывшего «Макдоналдса» разрушилась на следующий же день. И далее разрушалась с регулярностью рассветов и закатов, причем в одном и том же месте и сама по себе, без видимых причин. Не в Зоне, а на безопасной, казалось бы, земле!

Пролом пытались восстанавливать, но каждый раз история повторялась. А когда обнаружилось, что половина строителей, участвовавших в восстановительных работах, внезапно и беспричинно поменяла сексуальную ориентацию, дело встало навсегда. Смех смехом, но ведь никто ни за какие деньги больше не соглашался приблизиться к Стене с автокраном и раствором. Военные строители предпочитали идти под трибунал. Даже квиры, и те отказывались, не желая расставаться со своими половыми предпочтениями… Так утверждала легенда.

Короче, пролом оставили в покое, выставив охрану.

А лет десять-двенадцать назад, и это уже не легенда, вышла на военную администрацию некая строительная компания, которая подрядилась доделать-таки Стену в проклятом месте и, на случай новых обрушений, взять этот сегмент на постоянное обслуживание. Вояки немедленно заключили с ними долгосрочный контракт. Помимо денег в качестве оплаты компания попросила у комендатуры разрешения построить в Хармонте несколько автозаправочных станций. Желание такое было совершенно понятно, кто ж не хочет вклиниться в столь выгодный бизнес. Разрешение дали, только площадки выделили из тех, что подряннее (самые хлебные давно были распределены среди своих). Так и появилась заправочная станция вблизи от Периметра, как раз возле легендарного участка.

К чему эти рассказы? К тому, что мистер Паттерсон со своим напарником работал на этой заправке, обслуживая в основном армию да полицию. Потому и гараж он купил поблизости.

Возле гаражей сохранилось несколько удобных заасфальтированных площадок – все они были расчерчены на квадраты и активно использовались городскими фанатами хот-степа. Сюда специально приходили поиграть. Я даже задержался чуток, полюбовался на мастеров. Город кипел и сходил с ума, а этим хоть бы что. Погромы погромами, а скакать придуркам не запретишь…

Лопата сидел снаружи на травке с бутылкой в руке. Изображал опустившегося босяка и заодно посматривал по сторонам.

– Ты крут, – покровительственно сказал Фаренгейт, явно ощущая себя главным. Главнее, чем Горгона.

– Таким способом я и проникну в казенку, – подытожил я, убирая «Джона-попрыгунчика». – Тайное оружие.

– Казенка – это куда и где? – осведомился Фаренгейт.

– Следственный изолятор.

– Так и говори, я ваших скотских наречий понимать не желаю. Если, конечно, ты знаешь английский.

Противный он оказался парень, ревнитель правильности. Компостер. Чуть что не так – поправляет, от любого пустяка начинает писать кипятком.

– Так я и говорю – кича, чалка. На чистейшем английском.

Он раздулся, как индюк, подыскивая ответ.

– Мальчики, мальчики, – подскочила Стрекоза. Тоже мне девочка-миротворица.

– По-английски пишется Манчестер, читается Ливерпуль! – выкрикнул Шептун. Это был местный клоун, вечно пытавшийся всех рассмешить.

Горгона присела и легонько рукой провела. Видел я этот жест, только раньше она при этом щелкать языком начинала да свистеть, а сейчас все делала тихо. На нее особо не смотрели, может, только я и заметил.

А рядом с ней стоял, словно прилепился, Светлячок. Мальчик-огонек, появившийся вчера в «Детском саду» и с ходу поразивший воображение моей мамы и Эйнштейна. Тот самый, который из обычного графического теста сделал пазл, а на картинке нарисовал себя, сгорающего на городской площади. По своему обыкновению, он мерцал, причем довольно ярко… И Горгона вдруг бешено развернулась на него:

– Да отскочи ты, малек! Зачем мешаешь?

Она в сердцах сбросила со станка разводной ключ. Светлячок ей помешал?! Чем же, интересно знать?

Это было вправду страшно интересно. Дело в том, что Светлячок сейчас не просто мерцал, а пульсировал с модулированной частотой и амплитудой. Почему это вдруг не понравилось Горгоне? Причем именно в тот момент, когда она хотела повоздействовать на своих друзей? Так-так, подумал я. Возьмем на заметку.

Не сумев повлиять исподтишка, Горгона вышла в центр гаража, привлекая к себе внимание…

Наша ведьма щеголяла в новом прикиде, успела где-то переодеться, и это было что-то с чем-то. Может, для того и упорхнула она от меня после КПП, чтобы нарядиться? Я-то думал, более нелепой одежды, чем та, в которой она ходила по Зоне, придумать невозможно. Почему невозможно? Да вот же! Синие нестираные джинсы плюс черные военизированные «берцы». Сверху – распетушья попугайская футболка, поверх которой – черная майка (да-да, майка поверх футболки). На майке девиз: «Кайф неуместен!», а на футболке – специально сделанные прорехи. На джинсах тоже прорезаны дырки – на бедрах, на коленях. И куча фенечек на руке, которым я названия не знаю… И еще очки.

На сей раз она была в очках, вызывавших странные сомнения и наводивших на раздумья. Потому что вещица, сидевшая на ее носу, была сложнейшим прибором и поразительно напоминала другой прибор в форме очков – тот, который фрау Рихтер позавчера нам с папой продемонстрировала (Боже, неужели это было так недавно?). Неизвестно, те же самые это очки или второй экземпляр, двойник позавчерашних, но сходство потрясающее. Я спросил об этом сходстве у Натали сразу, как встретились, еще когда она вела нас с малышами в гараж. Не ответила, нагрубила.

Короче, функция этих «очков» о многом мне сказала. Если во время визита ее мачехи у меня не хватило времени, да и в качестве «сына сталкера» я тогда был еще слабоват, то сейчас разобрался что к чему. Это был полиграф. Он же детектор лжи. Но не простой, тупо регистрирующий всевозможные физиологические реакции организма, а девайс последнего поколения, мощный комп с датчиками. Этот аппаратно-программный анализатор оценивал не только биометрические процессы, но и, что куда эффективнее, микромимику лица. Я про такие разработки читал, но живьем видел впервые.

И стало понятно, почему госпожа Рихтер заявилась к моему отцу. Услуги сыщика ей были не нужны, на самом деле она проверяла, не встречался ли уже Макс с Натали. Задавала контрольные вопросы и отслеживала на полиграфе реакцию. Рассуждала так: если Натали искала сталкера Пинк Флойда, значит, обязательно вышла бы на Макса, который, собственно, и есть Пинк Флойд…

Итак, девушка вышла на сцену и приступила к тому, ради чего была рождена, – править и распоряжаться.

– Все быстро заткнулись. Я сказала, захлопнули пасти! Зачем я собрала вас, все в курсе, так? Этот банный гоблин хочет вытащить своего папашу из тюряги и просит ему помочь. Я совсем не уверена, что нам это нужно. Будем обтрясать?

Гоблин – это теперь был я, так она меня обзывала после похода в Зону. Не зло, наоборот, с уважением к заслугам. Ну да, я низкорослый, широкоплечий, сучковатый, без шеи. Нормальный фрик, то бишь урод, помесь человека с лесовиком. «Банный» – потому что, дескать, если существуют лесные гоблины, то должны быть и зонные, а применительно к «Душевой» еще и «банные».

– А чего тут обтрясать? – подал голос Голубятник. – Ничего не получится. Отпинают всех и повяжут. Потом грохнут.

Почему ему дали такое прозвище, я не знаю, но птицы, по его словам, Голубятнику были параллельны. Аномал это был серьезный, вовремя вошедший в силу в отличие от меня, задержавшегося в развитии. Двенадцать лет пацану. В «Детском саду» его бы отнесли к «инфразвуковикам» и уже увезли бы в неизвестном направлении. Он мог войти в резонанс с чем угодно, например, с камнем, и заставить его расколоться. Или, сдвигая точку резонанса, мог этот камень катить. Вообще, перебирая точки резонанса, он заставлял предметы двигаться, реализуя таким образом необычную форму телекинеза. В воздух, конечно, ничего не поднимал. Зато был способен устроить микроземлетрясение, а заодно, как бонус, распугать все живое вокруг себя. Понятно, почему он вырос нытиком и пессимистом.

– Ну и лексикон, – поморщился Фаренгейт. – Есть вопрос, который, я думаю, всех беспокоит. Наш новый друг, как мы убедились, действительно может проникнуть куда угодно и нейтрализовать охранную систему тоже может. Но известно ли ему, в какой камере содержат его отца? Прежде чем что-то решать, хотелось бы определиться.

– Точной инфы пока нет, – ответил я, – но она появится, как только я смогу покинуть гараж. Гарантирую. И вообще я считаю, это рабочий момент. Определиться вам надо в принципе, а частности вроде этой – второе дело.

Пока я говорил, Натали внимательно смотрела на меня сквозь очки. Направляла их на меня, выцеливала, прикладывая пальцы к дужке, – видимо, активировала прикосновениями элементы управления. Что она хотела выяснить, не вру ли я? Если честно, мне было обидно.

Потом заговорили и другие, задавая вопросы, предлагая свои варианты. Кого-то беспокоило, что СИЗО и полиция находятся в одном здании, а значит, если что не так, копов набежит немерено. Кто-то рвался хакнуть списки заключенных, которые наверняка есть в базе данных изолятора, и таким незамысловатым способом выяснить все про моего папу. Я не очень вникал, эти препирательства были совершенно не важны. Здесь собрались дети, пусть и талантливые, но всего лишь дети, не способные решать всерьез. Взрослых было только трое, включая меня. А настоящее и окончательное решение все равно примет Горгона – единолично.

Аномалы, здесь собравшиеся, представляли цвет того форума, о котором Натали рассказывала в Зоне. Это их она выискивала по Хармонту, организовывала, сгребала под себя. На такой город – горстка. Натали ждала, что придет больше. Многие не явились на зов, и в домах у них никого, даже родителей не было (она прогулялась по адресам).

Кроме упомянутых Фаренгейта и Голубятника, была еще Стрекоза, о которой вспоминал Эйнштейн. Девочка с фасеточным зрением и со способностью видеть кожей.

Хохмач Шептун обладал способностью с ходу понимать любой язык и даже говорить на нем, обменявшись всего несколькими фразами с носителем языка. Гипермегаполиглот. Он действительно понимал любого собеседника (со мной мгновенно перешел на русский). Натали непременно хотела взять его с собой в мир пришельцев и очень на него рассчитывала.

Был семилетний мальчик, который феноменально читал по идиомоторике, по движениям глаз, по микромимике – куда лучше любого полиграфа. Почти телепат, вынимал твои мысли будто из воздуха.

Была девочка лет восьми-девяти с особой чувствительностью, иногда называемой ясновидением. Человека видела всего целиком, со всеми внутренностями, – не как рентген, а скорее как моментальный томограф. Цвета и формы объектов воспринимала как запахи, как осязательные ощущения, зрение-то было занято обычным делом, вот и происходило переключение на другие чувства. Была она «электромагнетиком», как я или Горгона. Вся такая ранимая, экзальтированная, радовалась высохшей травинке на полу гаража, балдела от красивых, на ее взгляд, железяк-инструментов, сплошные ахи-охи…

Короче, экспонатов в этом цирке уродов хватало. Всего Натали привела сюда восьмерых. Вернее, девятерых, если считать Светлячка, которого она утащила от родителей (не иначе как подействовав на их мозги). Или десятерых, если приплюсовать Скарабея, нашего верного боевого товарища. Но последних двоих я причислял к своим знакомым, «образцам» из «Детского сада». Ну и двоих привез я сам – Боа и Головастика. Итого – двенадцать.

– Я сделал, – дополняя мои мысли, пропищал Головастик.

Он тихонько стоял там, где я его посадил – за верстаком, на который я положил комп с новенькими хардами, – и перекачивал информацию. Харды были ММП, молекулярно-механические, я купил модули максимальной емкости, какие нашлись в электронном супермаркете. Сразу десяток, чтобы места хватило с гарантией.

Скарабей сидел на корточках возле Головастика и отдирал, портя долото, герметик от бетонного пола.

– Отдыхай, ангелочек, – сказал я Головастику, собирая харды в сумку. – Ты замечательно поработал. Вот тебе конфетки. – Насыпал ему в ладошку «электролитических» пилюль. Они и вправду были сладковатыми, наверное, специально, все-таки продукт для детей. – А почему ботинки опять без шнурков? – строго спросил я.

Он смутился и виновато полез к себе в карман. Таким я его и запомнил, большеголовым и очень славным. Трогательным – до слез…

Обсуждение моей проблемы, происходившее без моего участия, быстро заглохло, и, когда это случилось, я сказал Натали:

– Я понимаю, что ты хочешь побыстрее уйти в Зону, для того всех и собирала. На Эйнштейна тебе плевать, на его вполне разумный план – тоже.

Она фыркнула:

– Задрал твой душный дружок.

– Твое дело. Но проводник нужен, а лучшего, чем Пинк Флойд, тебе не найти. Пинк Флойд – на киче… Я сейчас скажу и больше повторять не буду. От помощи я бы не отказался, но я и так пойду вынимать папу, в одиночку. Мне не привыкать.

– Не дави на движок, гоблин, – сказала она. – Макс – это наживка, чтобы поймать меня. А теперь еще и тебя. Неужели не врубаешься? Он сразу был наживкой.

– Ну, наживка. И что? Зассать?

– Есть же дебилы… Да его выпустят, как только мы исчезнем из города!

Черт, эти ее «очки» достали меня. Задурить мне мозги не может, так хочет влезть в них через задний ход? Попросила бы тогда этого клопика, который читает мысли по идиомоторике, стоять рядом и шептать на ушко.

– Выйдем наружу, – предложил ей я. – Хочу кое-что сказать, но стесняюсь.

Вышли.

Лопата привстал, ожидая распоряжений. Она жестом вернула его на исходную. Я ткнул пальцем в «очки»:

– Уже спрашивал, но попробую снова. Твоя мачеха применяла похожую штуку на моем отце, чтобы определять, когда он врет. Ты зачем-то притащила сюда дубликат. Проверяешь мои реакции? Это надо понимать как недоверие или как извращенное проявление симпатии?

– Это не дубликат, – сказала она. – Где-то как-то оригинал.

– Вау… И как же они…

– Как они ко мне попали, не твое дело. Прежняя владелица использовала их двояко…

– Убитая владелица, – покивал я.

– Кто-то сделал доброе дело, – согласилась она. – Так вот, прежняя владелица носила эту штуку постоянно, особенно дома, не снимала даже в постели. Ты, Пэн, просто не врубился до конца, в чем прикол. Самая важная функция «очков» – не фуфло засвечивать, хотя они и это могут, а ставить помехи, мешающие мне воздействовать на мозг. Они формируют защитное поле.

– Отлично, врубился. И что поменялось?

– Да то, кретин, что я из-за тебя их надела, – закричала она шепотом. – Отключить, а потом включить пистолет – это ж какую мощь надо иметь! Главное, ты продолжаешь развиваться. А чем мой мозг отличается от электрической схемы? Те же электрические токи, те же цепи. Там открыл, тут запер. Бог знает, что тебе в башку придет, если захочешь потренироваться на людях.

– Святые сосиски… – только и смог сказать я.

Она меня боялась? Я, по ее мнению, представлял опасность? О своих перспективах я, честно говоря, не задумывался. Воздействовать еще и на людей, видеть токи мозга… Можно, конечно, попробовать. Но потом, потом…

– Не такая я сильная, как ты думаешь, – добавила Натали. – Контролер из Чернобыля, если бы бросил свое стадо, перестал трястись от страха и взялся за меня одну, пробил бы мое поле, я это чувствовала. Твое – вряд ли. Помнишь нашу первую встречу в Зоне? Ты на меня так пялился, что я очканула.

– На твой прикид я пялился, а не на тебя! На желтые ботинки и все, что выше.

– Я тогда подумала – примериваешься, как бы спалить мой чердак. Правда, быстро въехала, что от тебя подляны не будет. Но сейчас, когда ты из-за отца психуешь, слов моих не слышишь… А еще такой упертый, что… Короче! Без «очков» мне нельзя.

– Короче – короче, – передразнил я, вернув должок. – Какие же вы дуры, бабы! Да чтобы я – тебя… Тьфу! Да если б ты не трахалась со своим Лопатой…

Вырвалось, долбить тебя в ухо! Держал это дерьмо в себе, держал и не удержал.

Она вспыхнула и расхохоталась, рассыпав золотые колокольчики по этой помойке.

– Тем более, куда слабой девушке без защиты? Классный ты все-таки обалдуй… Давай гони свой план насчет тюряги. Вытащим твоего папашу. У тебя же есть план?

– Сначала заглянем в одну тошниловку с идиотским названием «Бистро»… – начал я излагать.

И в этот момент грохнуло. Полгоризонта к западу от Стены полыхнуло. Ощутимо вздрогнула земля под ногами.

– Ни фига себе, – сказала Натали. – Это где-то как-то рядом.

– Взорвали «Детский сад», – сообщил я и откашлялся. Голос отчего-то вдруг сел.

Лопата вскочил и подбежал к нам. Распахнулась дверь гаража, дети высыпали наружу. Одна из девчонок заплакала.

– Я же говорил, всем кранты… – проныл Голубятник. – Абзац, поздно… все, приплыли…

Натали, мгновенно став Горгоной, вскинула вверх руку, как заправский вождь.

– За мной! – скомандовала она. – Ду хаст!

Если раньше кто-то думал, наблюдая за происходящим в городе, что все катастрофично, что порядок вещей рухнул, а люди обезумели, он сильно ошибался. Были идиллия, мир и благочиние. А катастрофа разразилась только теперь.

Если раньше у нас были беспорядки и погромы, то теперь была война.

Новый этап хаоса начался с этого взрыва, который мы видели. С детства знакомое мне здание рассыпалось на куски, белый столб поднялся до облаков. Основной корпус Института внеземных культур устоял, но вряд ли он остался пригодным для работы. Сколько людей погибло, уцелел ли хоть один мутант, не знаю… Сволочи.

Взрыв был как сигнал к действию. Неофашистские кланы, или кто там за ними стоит, приступили к настоящему избиению «младенцев Зоны» – вместо тех полумер, которые были до того. Теперь «Новые Ироды» просто убивали детей на месте, а не сажали в цивилизованные автобусы, как поначалу. Причем, мне показалось, мерзавцев с шевронами заметно прибавилось, да и несколько по-иному они стали выглядеть, больше смахивая на коммандос, чем на оболваненных юнцов. Похоже было, что на поле вышли запасные игроки.

Как же мало надо человеку, чтобы почувствовать себя посланником смерти, достаточно спрятать морду под балаклавой.

Впрочем, убивали они не совсем «просто». Не расстреливали и даже не резали. Вешали. Одинаковые виселицы, будто выскользнувшие с некоего тайного склада, в одночасье украсили улицы, и болтались на них вовсе не чучела. Мы проехали таких не менее двух десятков. На одних упокоились маленькие фигурки с табличкой «Отродье Зоны», на других – взрослые мужчины и женщины с табличками «Пособник тварей». Кто-то еще трепыхался. Детей-зверьков было не больше четверти.

Что касается «детских автобусов», которые заполнялись ни шатко ни валко в течение всего дня, то, по рассказам, вывезли их на один из пустырей на северо-западе и там сожгли. Вместе с отродьями Зоны, разумеется. Выйти никому не дали.

Самые ретивые из палачей даже устроили натуральную охоту на беспризорников, уничтожая их, как бродячих собак, без разбора.

Военных и полиции на улицах практически не встречалось, а те, что были, не пытались изображать какую-то деятельность.

Настоящее сопротивление оказывали только сталкеры: кто-то защищал своих детей, кто-то ненавидел этот город и рад был поквитаться, а кто-то – просто за компанию. Сталкеров в Хармонте чуть ли не каждый пятый – мы ж как в шахтерском городке живем, в котором все так или иначе связаны с родной шахтой. У нас роль шахты выполняла Зона. А еще в Хармонте оказалось большое количество оружия, которое все чохом попало на улицы.

Целыми семьями сталкеры пытались вырваться из города, но дороги были перекрыты – вот где жабы и копы проявляли усердие…

В этой каше никому до нас дела не было: едет себе электровэн с армейской эмблемой, значит, так надо.

Электровэн принадлежал Паттерсону-старшему. Эмблему на машине папаша Фаренгейта заслужил добросовестной работой на заправке и всегдашней почтительностью к чинам и погонам.

Было нас шестеро: я, Натали, Фаренгейт, Голубятник и Стрекоза. Лопата сидел за рулем… Тьфу, семеро, конечно. Светлячок увязался, не желая отлипать от Натали. Она взяла его с единственным, но очень строгим условием: он не будет вылезать из вэна ни при каких обстоятельствах. Выглядело это как забота о младшем, но я-то понимал, в чем дело. Горгона опасалась, как бы не начал мальчишка в самый неподходящий момент пульсировать своим фирменным способом, из-за чего она не сможет никого ввести в транс.

Совершенно бесполезная Стрекоза попала в эту экспедицию только потому, что Фаренгейт неровно к ней дышал. Она, понятно, млела от счастья, болтая ножками на девятом облаке. Я бы вместо нее взял проверенного Скарабея, но тот сказал, что хочет поспать, и я не стал его сдергивать. Все прочие аномалы, те, что помоложе и послабее, остались в гараже – место было безопасное…

Чтобы не светить нашу базу, я позвонил Сэндвичу, только когда отъехали на достаточное расстояние. Пользовался телефоном Фаренгейта, после чего аппарат был выброшен. Парень сделал вид, что ему не обидно и что у него еще есть. Может, не такой уж он и жлоб, каким кажется? Сэндвич радостно сообщил мне, что заказ выполнен, багаж знаний благополучно прибыл. Про багаж – это фигурально выражаясь. Мистер Ву, по его словам, расстарался и сумел выяснить, в какое стойло бросили моего отца. Камера 310, третий этаж, самая крайняя по коридору.

Теперь предстояло удостовериться в полученной информации, проштамповать их багаж (фигурально выражаясь). В некоторых вещах нужно быть уверенным на сто процентов, прежде чем хоть что-то предпринимать…

В забегаловку мистера Ву мы ввалились всей толпой. Исключая Стрекозу со Светлячком. Впрочем, Стрекоза нам внезапно пригодилась – тем, что в подробностях описала, сколько внутри человек, что делают и кто где находится (запросто увидела это сквозь темные стекла), так что слова насчет ее бесполезности я вынужден взять назад. Бар по понятным причинам был закрыт, из посетителей – только бандитская гвардия в количестве четырех нукеров плюс лакей за стойкой. Помост с шестом пустовал, стриптизерша пребывала в вынужденном отпуске. Ну, закрыт – не проблема, двери стеклянные, а на улицах полно камней. Да и ломики в машине нашлись. Хотите покоя, господа, стальную шторку опускайте. Они вскочили, расплескав пиво, схватились за стволы, но мы слишком уж решительно были настроены. Лопата одним ударом свалил «шестерку» у двери и наставил пушку на самого шустрого. Сразу палить они не стали, не те мы гости, чтобы без раздумий бить на поражение: мужик с тремя подростками и девчонкой – несерьезно. Вооружен из нас был только Лопата. На то и расчет. Откуда им знать, что это за подростки? Голубятник издал короткий стон, и оказалось, что предохранитель на пистолете у третьего из гвардейцев заклинило, не нажимается, как ни пыжься. Четвертый, вскрикнув от боли, сам выбросил оружие – металл в его руке вдруг раскалился (усилиями Фаренгейта). Я же первым делом убил тревожную кнопку под стойкой, чтоб хозяин не всполошился. Впрочем, парень, там стоявший, уткнулся спиной в стеллаж и геройствовать не собирался.

Горгона на этот человеческий мусор даже не тратилась.

– Мутанты… – с ужасом прошептал самый шустрый.

– Можно я вскипячу ему глаза? – спросил я, и он, поспешно выпустив пушку, задрал повыше грабли.

Все было кончено за пару секунд. К хозяину мы вошли вдвоем с Горгоной, оставив соратников прикрывать тыл…

– Что у тебя за щелчки и свист? – не выдержал я и все-таки спросил у нее. – Минуту назад – что это было? Какой-то убойный вид суггестии?

Заранее приготовился к хамскому отлупу и отмазкам типа «нашел время». Однако нет, она честно объяснила, хоть и сбивчиво.

Я понял так. Когда от перципиента требуется что-то нестандартное, то без словесного воздействия не обойтись. Ну, затормозила ты кору мозга, ввела кого-то в транс, а дальше? Посылать импульсы в двигательные центры, получив радиоуправляемого робота? Не существует другого способа запрограммировать человека, кроме как речью. Но есть тропинка в обход – это поменять скорость речи, сжать произносимые фразы. Суггестор сначала тормозит кору, а потом произносит слова очень быстро, до секунд сжимая то, что в обычном звучании длилось бы полминуты или минуту. Что мы в результате слышим? Те самые щелчки, свист и вой, от которого кровь в жилах стынет. А словесное программирование начинает вдруг выглядеть как бессловесное и таинственное… Тут важно вот что: компрессированная команда легко воспринимается мозгом и благополучно им расшифровывается, но сознанием она не анализируется. Воздействие идет в обход сознания. Таким образом, можно в некоторых случаях обойтись и без прямой атаки на кору. Например, когда враг прячется в металлизированном шлеме…

В глубинах бара мы обнаружили еще и Сэндвича. Бонус, бонус!

Они оба, сынок судьи и китаец, только вскочить успели, заляпав штаны майонезом и кетчупом, как получили от Горгоны удар по мозгам. Одно движение ее брови, и вот тебе бессмысленные улыбки на фоне глубокой психической оглушенности.

Я задавал вопросы, они отвечали. Где держат Макса Панова? В карцере на втором этаже. Разве не в камере 310? Нет, в карцере. Насколько инфа точна? Настолько, насколько могут быть точными сведения, полученные от командира роты охраны, который должен тебе кучу монет, проигранных в твоем же притоне… К вопросам вербовки мистер Ву подходил с азиатской основательностью.

Где находится карцер, я сразу посмотрел на плане для капитального ремонта, скачанном из городского Комитета по строительству. Скачал, конечно, не напрямую, такие вещи лежат под грифом, но тут нечем гордиться – рутина. В своей хакерской практике я руководствовался тремя железными правилами: не соваться в системы к военным, в мафию и в тюремную систему, там активная защита, подкрепленная отнюдь не виртуальным спецназом. Потому я и не рискнул вызнавать про отца таким способом: меня бы в момент отследили и взяли за шкирку.

Откуда возникла камера 310, самое дальнее стойло на третьем этаже? Ответ: вскоре после моего звонка Сэндвичу к Ву заявился некто, от кого так и несло контрразведкой. Видимо, коллега майора Глиттера. Этот перец снабдил бармена липовыми данными на Макса Панова и попросил, чтобы Сэндвич, когда я перезвоню, озвучил именно эти координаты. Попросил так, что не откажешь. Короче, в изоляторе нас ждали, о чем и предупреждала Горгона. В чем я и сам почти не сомневался.

Что касается шпионской составляющей в бизнесе мистера Ву, то она оказалась до смешного мелкой. Не знали они с Сэндвичем никаких шефов и резидентов. Все общение сводилось к письмам по электронной почте. А что-то материальное, например, мою добычу, выносимую из «Детского сада», они передавали курьеру. Курьером обычно служил мальчишка на велосипеде, который, конечно, был ни сном ни духом, отрабатывая свою десятку.

Китайская разведка меня не интересовала. После того как я получил на отца все, что они смогли дать, мне вообще больше не нужна была эта дурацкая банда. Ясно, что обращение за помощью к их покровителю, которого я посчитал козырным тузом, было ошибкой, вызванной отчаянием. И за биоматериалы, которые я таскал из «Детского сада», было стыдно. Деньги платили хорошие, но как быть с честью и совестью… Нестерпимо стыдно.

Перед тем как покинуть «Бистро», Горгона все-таки не удержалась, отключила мозги у оставшихся бандюков. Сказала – для страховки, чтоб не побежали куда-нибудь с докладом. Но я-то понимал истинную причину. После того как мы собрали их оружие, деньги и мобильники, она заставила мужичков снять штаны и трусы. Всех, включая китайца с Сэндвичем, которых мы вывели в зал и присоединили к общей компании. Верхнюю часть одежды, по своему обыкновению, она оставила. Наверное, беспокоилась, что люди простудятся.

– Ждете ровно час, – наказала она им. – После чего пойдете на площадь перед горсоветом и будете кричать «Долой военную хунту!», пока не охрипнете.

И ведь пойдут. В таком вот виде…

Эта маньячка была уже без «очков», сняла в гараже. Неужели стала мне доверять?

С пригорка, где Лопата припарковал машину, открывался отличный вид на административные кварталы нынешнего Хармонта. Здесь беспорядков не было. Видимо, организаторы предусмотрительно щадили то, что принято называть властями. Да и жилых домов, где могла затеряться проклятая нелюдь, в округе почти не было, ни многоквартирных, ни тем более частных. Народ ходил спокойно, а кто-то, возможно, нашел здесь спасение.

Полицейское управление с пристроенным к нему следственным изолятором стояло на набережной, и граница между двумя этими учреждениями четко определялась по окнам: в полиции они были просто с решетками, а в СИЗО – забраны характерными щитками-«намордниками».

Спустившись еще ниже, упрешься в причалы. Там покачивались на воде лодки, обвешанные крашеными покрышками. Благодать. Если заткнуть уши и не слышать звуков, приносимых издалека городскими ветрами.

Прежде чем выгрузиться, мы тщательно осмотрели прилегающие к полиции улочки. Лопата пользовался обычным биноклем, а я… Как бы объяснить? Значит, так: Горгона погрузила Стрекозу в легкое помрачение (Фаренгейт сильно напрягся, но возбухать не стал), потом взяла одной рукой ее руку, второй – мою… Нет, не так: сначала она отсадила Светлячка подальше, в конец фургона, даже накрыла его куском парусины, чтобы не мешал ей работать своим мерцанием, только потом соединила нас троих в одну цепь.

И вдруг – что-то случилось с миром. Мир сделался круглым, он был везде: спереди, сбоку, сзади. Видна была любая деталь, в любом приближении, стоило только сосредоточиться.

– Смотри внимательно, – сказала мне Горгона. – И скорее, а то я выдохнусь.

Я пользовался глазами Стрекозы. Хоть это и звучит бредово, но… Вот дорогой универсал с тонированными окнами и оборудованный поддерживающим полем. Проникаю сквозь стекло. Так-так-так. Заполнен людьми до отказа, все семеро при оружии. Фиксируют подходы к полиции сразу на две камеры… Вот кабриолет с закрытым верхом, вместительный, как кит. Ведет активнейший радиообмен, буквально светится в микроволновом диапазоне. Вообще это ж не машина, а компьютерная станция на колесах. Внутри – всего двое. Мизинец даю, что военные инженеры… А вот электрокар, до боли похожий на тот, в котором увезли мою маму. С мустангом на капоте. Я всматриваюсь с пристрастием и что вижу? Долбить тебя в ухо, студень тебе в глотку! Узнаю – и водителя, и обоих пассажиров. Да и кар их не просто похож, а именно тот самый и есть. «Злой доктор» нынче не в халате, а в спортивном костюме с броником под курткой, он сидит на месте водителя. Два «санитара», тащивших носилки с мамой, – пассажиры. У всех бинокли, все напряженно смотрят и ждут. На полу свалено оружие. Вижу даже крупнокалиберный пулемет… Разрываю контакт. Мне достаточно.

– Две машины, – произносит Лопата. – Универсал и кабриолет.

– Три, – поправляю я. – Еще вон там, за углом, «мустанг». Его отсюда не видно. Я должен, понимаете, я обязан поговорить с теми суками, которые там в бинокли играют! Натали, ты мне друг? Пойдешь со мной?

– Чего орешь? – ворчит она. – Надо поговорить – поговорим.

Лопату оставляем в машине, как он ни рвется с нами. В предстоящем деле он малополезен. Зато позарез нужен водила, который по моему сигналу подкатит к воротам, охраняющим внутренний дворик. Удирать решаем через служебный выход из столовой. Связываться друг с другом будем по мобилам, отобранным у гвардейцев мистера Ву; эти номера не контролируются, их владельцы на фиг никому не нужны.

Стрекоза со Светлячком тоже сидят в машине. Надеюсь, болеют за нас.

А мы расходимся, у каждого свой маршрут и своя задача. Подходить такой толпой – лучший способ спалиться и загубить дело на корню.

Но прежде всего душа моя рвется к этому электрокару, к этому гордому электрическому коню породы мустанг.

Неведомые охотники следят за подступами к СИЗО, не подозревая, что внезапно превратились в дичь. Для начала я вывожу из строя следящую аппаратуру, устройства связи и систему зажигания. Разблокирую двери электрокара. Горгона, подойдя со стороны водителя, открывает дверцу и, пока они внутри решают, как реагировать, накрывает их своим «облаком» (или как там она для себя называет этот процесс).

Залезаем в салон. Бойцы в трансе. Сразу спрашиваю «злого доктора» о главном: моя мать, Марина Панова, жива?! Отвечай, кричу ему. Трясу его за ворот куртки – отвечай, сука!

– Жива, – бледным голосом произносит он.

Жива… Как же легко становится, как же тяжко было секунду назад! Спрашиваю, где она сейчас находится? Ответ: в старой телестудии. Это что, в Зоне? Да, в Зоне.

– Стой, – говорит мне Натали, – угомонись, гоблин. На кого работаете, парни? – задает она им правильный вопрос.

– На Носорога.

– На папашу? – изумляется она. – И по чьему приказу вы увезли Марину Панову в Зону?

– По приказу Носорога.

– Отпад… – только и может сказать она.

Еще важный вопрос: сколько их здесь собралось, возле следственного изолятора? Три машины, отвечает «злой доктор». Наша, кабриолет и универсал.

Вот оно как. Великий и ужасный Носорог, которого никто никогда не видел (Натали-то, кстати, видела своего папу? Как-то я не подумал поинтересоваться), прислал по наши души целую разведгруппу и чуть ли не АВАКС придал для координации усилий. Получается, здесь только люди Носорога. В трех машинах. Что ж, значит, он и есть главный враг? А как же Глиттер с его сталкерами, посланными за нами с Эйнштейном? С кем мы вообще в Зоне сражались? Где, мать ее, контрразведка, которая подмяла мистера Ву и устроила нам ловушку, где их оперативники? Может, я не всех заметил?

– Потом разберемся, – обещаю я Натали и вытаскиваю ее из машины. – Раздевать их будешь? – спрашиваю с мстительным предвкушением.

– Нет. Отец рассердится.

– Жаль. Ты папу-то хоть раз видела живьем?

– Дебил.

– Дашь при случае его словесный портрет… – Смотрю на часы: ребята вот-вот начнут. – Идем, – говорю я ей. – Время.

Полицейское управление и примкнувший к нему следственный изолятор внезапно затягивает туманом. Плотным, как вата. Это Фаренгейт прогулялся по периметру обоих зданий. Обычная неспешная прогулка, а какой результат. В лицо его не знают, для аномала слишком взрослый, парень как парень.

Под прикрытием тумана мы и входим. В дежурной части все копы оказываются пьяны, это несколько неожиданно и вместе с тем чрезвычайно кстати.

– Детки, – умиляется офицер. – Девочки и мальчики… Вы не бойтесь, вас не тронут. Единственное место в этом долбаном городе, где детей не тронут… до нового приказа…

– Сэр, вы позволите задурить голову вам и вашим товарищам? – невинно спрашивает Горгона.

– Счастлив буду, малышка.

Их трое. Пока она обрабатывает и усыпляет присутствующих, я занимаюсь служебным компьютером. С этого, который в дежурке, мало что можно сделать, нужна консоль. Нахожу консоль, она оказывается, как и положено, в серверной, что на первом этаже. Идти туда стремно, да и некогда. Смотрю на сетевой кабель… Смотрю, пытаясь дотянуться… Дотягиваюсь, переключаю консоль на себя… Представляю, как забегал, как возбудился программист, потерявший контроль не просто над сетью, но и над клавиатурой…

Через турникет идет некто в штатском, мучительно шатаясь, но героически сохраняя выправку. Видит нас за стеклом.

– У-ла-ла! Нападение мутантов! – весело изумляется он. Думает, что шутит. Хочет зайти к нам («Дайте я вас по головке поглажу…»), и Горгона впускает его, присоединяя к своему «стаду».

С внутреннего двора, куда нам скоро идти, а также из коридора доносятся пьяные вопли и рыдания. Кто-то безобразно поет а капелла. Кто-то громко бьет что-то стеклянное. Полиция напилась вся поголовно, чтобы к ней – никаких претензий, чтобы заглушить слабенький голос стыда…

Итак, консоль. Локальные сети полицейского управления и следственного изолятора связаны, это практически одна сеть, что, конечно, является серьезным просчетом технических служб. Ну что вы хотите от провинциального СИЗО, кто здесь работает? Хармонт – это задница, от которой вся страна давно и привычно воротит морду… Просачиваюсь из одной виртуальной оболочки в соседнюю. В изоляторе – своя консоль. Ведь давал я себе зарок не лезть в тюремные компьютеры, а вот нарушаю… Цель – открыть ворота.

Полиция и СИЗО имеют общий двор, перегороженный высокой бетонной стеной. В этой внутренней стене – ворота, за которыми, собственно, уже тюрьма. Идти я решил этим путем, а не через главный вход, потому что если нас и ждут, то там, а не здесь. Сам бы я легко проник внутрь при помощи моего друга «Джона-попрыгунчика», но Горгона и отец… Короче, я активирую противопожарную систему и даю сигнал тревоги. Чтобы запустился весь комплекс спасательных мер, тревогу должны подтвердить начальник караула охраны и начальник по режиму. Они, сами о том не подозревая, подтверждают.

Готово! Я этого пока не вижу, но уверен: ворота во дворе сейчас медленно разъезжаются.

Тут и Голубятник появляется, весь обиженный:

– А чего Фаренгейт дерется? Дал мне по затылку, дурак! Сам туман напустил и сам на меня наткнулся…

На всякий случай я смотрю списки заключенных и… не нахожу отца. Проверяю еще раз – в списках не значится. Нет подследственного по имени Максим Панов.

Это со страху, говорю я себе. Они боятся.

– Помнишь, что должен делать? – спрашиваю у Голубятника.

– Да все равно ничего не получится, – апатично отвечает он.

Через двор, полный расхлюстанных стражей порядка, при взгляде на которых отчетливо понимаешь, что человек – это животное, мы следуем к раскрытым воротам и входим на территорию изолятора. Во дворе пусто, если не считать двух охранников: один – внизу, второй – на невысокой вышке. Оба вооружены.

– Вы куда? – кричит тот, что на земле. – Вы кто?

– У вас мой папа служит, – громко произносит Горгона и направляется к нему, показывая открытые ладони. – Я к папе.

Я знал, чем это закончится, и не беспокоился. В руках у меня был «Джон-попрыгунчик», настроенный заранее. Четыре быстрых прыжка – к вышке, наверх, с промежуточной остановкой на ступеньках, и вот я стою лицом к лицу со стрелком. Совсем еще молодой, наверное, только что из училища. Зачарованно смотрит на меня, часто моргая.

– Отдай, – говорю ему и вырываю у него из рук винтовку. – Если будешь сидеть тихо, останешься жив. А лучше ложись на пол, чтоб не заметили.

Разбиваю его рацию и смартфон, на котором он во что-то играл. После чего исчезаю, чтобы присоединиться к Горгоне, которая уже выключила свет в голове первого из охранников.

Внутри у них своя дежурная часть, и там – большой кипеш. Кто-то орет по телефону на техников, кто-то звонит пожарным. Тревогу уже отключили, причем самым тупым способом – принудительно перезагрузили систему. Компьютеры пока не живые. Нормального оружия почти ни у кого нет, резиновые дубинки да шокеры. Инспекторам по режиму огнестрелы не положены из соображений безопасности, чтобы зэки ненароком не отобрали. Винтовки есть только у сотрудников службы охраны. Все оружие – в оружейке, но сейчас, понятно, нет причины его раздавать.

А вот те, которые ждут нас в триста десятой камере, наверняка вооружены. Ну, пусть ждут, петухи, яйца высиживают.

Нас замечают, когда уже поздно: Горгона бьет веером плюс еще свой фирменный клекот добавляет, наводящий жуть. Компрессированное вербальное внушение, ага. И сразу – мир и тишина.

Среди нейтрализованных, разумеется, есть и сотрудники другого ведомства – коллеги тех, которые в триста десятой. Ловцы на живца, где форель – мы с Горгоной. У этих непременно есть при себе скрытно носимое оружие, но вычислять их и допрашивать некогда.

– Устала, – говорит Горгона и садится на пол, держась за голову.

Я вытаскиваю банку с драже. Осталось меньше половины. Проблема пополнения энергетиков скоро встанет во весь рост. Я закидываюсь сам и передаю банку воительнице:

– Подкрепись.

Забираю у одного из охранников штатный кольт вместе с кобурой и портупеей и надеваю на себя.

– Отдохни пока, Натка. Я слетаю в карцер, посмотрю, как там предок. Может, смогу сам его вывести.

По правде, надо бы сказать: «Посмотрю, ТАМ ЛИ предок». Не хотелось думать о плохом.

Потолки здесь такие высокие, что с ходу на второй этаж не запрыгнешь. Ярдов шесть, не меньше, а у «Джона» предел – пять. Я залезаю на стол, с него – на шаткий стальной стеллаж, держась за стеночку, вынимаю артефакт…

– Натка… – Слышу, как девушка повторяет свое имя, катает его во рту. – Натка… А чё, красиво звучит…

Попадаю на этаж выше. Куда двигаться – знаю. Схема здания, которую я вынул из архива Комитета по строительству, подробнее некуда. Включает в себя планы всех этажей – со всеми оконными и дверными проемами, вентиляционными шахтами, перепадами полов, ступеньками, электрощитовыми.

Коридор разбит решетчатыми переборками на отсеки. Двери оборудованы электромеханическими запорами под магнитные ключи. Никого нет: видимо, вспугнутые тревогой стражники дружно сбежали вниз. Иду по коридору, последовательно открывая решетки. Магнитные ключи? Зачем? Усилие воли, поворот невидимого рычага, и механизм исполняет команду. Двери оставляю открытыми. Отцу нужен путь на волю, и я этот путь обеспечу.

Прохожу мимо камер, именуемых стойлами на языке честных бродяг, мимо туалета для сотрудников. А вот и карцер. С колотящимся сердцем открываю «кормушку», заглядываю внутрь…

Он здесь! Лежит на бетонном полу в одних трусах, медленно поворачивает голову в мою сторону. Но замок на двери совершенно обычный, механический. Облом.

В этот момент из туалета выходит инспектор-контролер. Замечает меня, обнаруживает вскрытые двери и хватается за рацию, но я уже «прыгнул» к нему. Мои реакции лучше. А также у меня есть кольт, чего нет у него. Направляю пистолет ему в башку:

– Не глупи, дяденька.

Секунду он размышляет.

– Ты не выстрелишь, – говорит. – Выстрел услышат.

– Зачем стрелять, – говорю я. – Посмотри на свою бубнилку.

Рация у него стандартная, типа «колибри». Только что экран горел и вдруг не горит. Было устройство живое, стало мертвое. Вдобавок сильно горячее из-за нескольких коротких замыканий (аккумулятор-то мощный).

Лицо у стражника вытягивается. «Мутант», – читается в его паническом взгляде.

– Сейчас ты откроешь карцер, – объявляю я.

– У меня нет ключа, парень. Хоть обыщи.

– Где есть?

– Ключи от всех карцеров у зама по режиму.

– Пошли, покажешь этого зама.

– Он на совещании. Их там много, зачем-то собрались в триста десятой, сидят уже второй час. На пожарный сигнал почему-то не прореагировали…

В триста десятой… Соваться туда – самоубийство. Даже в компании с Горгоной, Голубятником и Фаренгейтом. От отчаяния у меня темнеет в глазах.

Стоп… ВСЕ ключи?

– Где они хранятся? Не носит же он их с собой!

Охранник молчит, бурно потея. Наконец изрекает:

– Сдался бы ты, парень.

– Вам, копам? На вас после сегодняшнего плюнуть противно. У тебя на левой руке часы, быстро показывай, – скомандовал я ему.

Он оттягивает обшлаг на форменной куртке. На запястье ладно сидит дорогой девайс с кучей функций. Момент – и накрылся девайс.

– Теперь смартфон. У тебя на поясе в чехле, справа.

Он вытаскивает. Экран устройства ярко вспыхивает, а само оно начинает плавиться и рассыпаться прямо у него в руках… Просто я страшно разозлился.

– Если думаешь, что все твои игрушки случайно испортились, ты идиот. Я сейчас знаешь что? Спалю твой перчик, вон тот, между ног. С женщинами будет засада, но мочиться сможешь, обещаю.

– Ключи у зама в кабинете, – быстро говорит он. – В верхнем ящике стола.

Я открываю ближайшую камеру (замок магнитный) и вталкиваю этого героя внутрь. Потом возвращаюсь к карцеру и прыгаю.

– Петушок! – вскакивает отец.

Обстановка у него – зашибись. Раковина со свернутым краном, унитаз с открытым бачком и голый бетонный пол. И чудовищно жарко. В коридорах работают кондиционеры, так что контраст бьет наповал. Матраса ему не выдали.

На вид он вроде цел, только руки сплошь в синяках от инъекций. Через что ему пришлось пройти? Поубиваю тварей…

Обнимать папа меня не стал, знает, что не люблю, хотя это тот случай, когда я бы не возражал. Видит артефакт у меня в руке:

– «Рубик»!

– Из чернобыльской Зоны, – говорю.

– Старый знакомый. Ты его все-таки нашел… С кем ходил?

– С Антисемитом и Натали Рихтер.

Он мрачнеет.

– Не прощу себе, что втянул тебя.

– Времени в обрез, – говорю я, – одевайся. Тебе что-нибудь нужно?

– Водички бы, – стонет он. – Холодненькой. И чтоб не из туалетного бачка.

Ненависть на секунду ослепляет. Они мне ответят, они ж умолять будут, чтоб я их прикончил… Переношусь в соседнюю камеру – напрямую через стенку. И опять контраст рвет душу. Словно в номер отеля попадаю: две комнаты, санузел, мягкая кровать, компьютер, телевизор, холодильник, велотренажер.

Узник кричит от ужаса, а я, не обращая на него внимания, лезу в холодильник, выгребаю бутылку минералки, пару банок пива – и обратно. Оставляю папе эту скромную добычу (слезы текут по его небритым щекам) и возвращаюсь через стену к соседу – в тот же номер отеля. Опять этот трус орет и под кровать лезет. Мне нужно «допрыгнуть» до третьего этажа, и самое простое – взгромоздить стул на стол, влезть на эту конструкцию и только потом активизировать папин «Рубик».

На третьем этаже – точно такой же отель и точно такой же трус под одеялом. Выхожу из камеры, закрыв за собою дверь. Делаю серию прыжков и попадаю в административный коридор. Нахожу кабинет заместителя начальника по режиму. Дверь у него стальная, да еще с изощренным комплексом запоров, потому-то, наверное, хозяин кабинета не заморачивался установкой сейфа в рабочем столе. Все ключи у него в верхнем ящике; ссыпаю их себе в сумку.

Выпустив отца, я веду его прочь отсюда. Он отбирает у меня оружие. Вниз по лестнице, в дежурку. Натали видит моего отца, и лицо ее словно волнами идет: в нем и облегчение, и отвращение, и надежда. Эмоции этой девушки так же нелепы, как ее одежда, вот и мотает ее, бедную, между Наткой и Горгоной – без середины. Обожаю таких.

– Будем знакомиться? – предлагает ей папа.

– А смысл? – молвит она и отворачивается.

Движуха пошла ровно в тот момент, когда мы бегом одолевали тюремный двор. Нервы у охотников, сидевших в засаде, сдали. На штурм они рванули сразу по трем направлениям, в том числе через хозяйственные ворота, соединявшие улицу с полицейской частью внутреннего двора. В воротах была калитка, в нее одна из групп захвата и сунулась.

– Давай! – крикнула Горгона Голубятнику.

Мальчик присел, растопырив колени и локти, и раскрыл рот на полную, даже словно выдвинул его из лица. Никогда не видел такого, чтоб рот сделался размером почти с лицо да еще похож на раструб… Огромная струна неслышно дрогнула в воздухе, заставив затрепетать каждую клеточку каждого из живых существ, волей судьбы оказавшихся в полицейском дворе.

Инфразвук в теории невозможно узко направить, он распространяется во все стороны, и ничего с этим не поделаешь. Голубятнику как-то удалось сфокусировать волну. Мы, конечно, тоже получили свою порцию иррационального ужаса, хоть и прибежали к нему со спины, но основной удар пришелся на нападавших. Интенсивность возникшей паники радовала глаз, непрошеных гостей вымело обратно на улицу. Кто-то, я уверен, штаны испачкал.

Это не были люди Носорога, никак нет. За нами явился долгожданный отряд наемников, сколоченный контрразведкой. Не хотела контрразведка пачкаться лично, посылать свой спецназ (иначе нам бы гарантированный капут), даже ЧВК не стали привлекать к делу, ограничившись всяким сбродом. А вроде не дураки. В Зоне люди Глиттера просрали все, что могли. На что они надеялись здесь?

Где боевики скрывались, я сообразил сразу, как начался штурм. Жаль, так поздно. В домах они ждали, в офисах и квартирах. Не обязательно выходящих окнами на тюрьму и полицию, потому мы с Лопатой не срисовали никого.

Изрядно поддатую массовку в полицейском дворе, спасибо Голубятнику, тоже накрыло ужасом. Инспектора и детективы, рядовые и сержанты ринулись сразу во все стороны, падая и поднимаясь, бросая выпивку и друзей.

– Подуй-ка еще вон туда, малыш, – показал отец на вентиляционное отверстие в стене возле кухни.

Он подхватил Голубятника на руки и поднял к вытяжке, а я коротнул вентилятор. Лопасти остановились. Голубятник потянулся ртом к отверстию и выдал новую порцию супербасов. Акустическая волна полетела по жестяным трубам. И тогда началась настоящая паника, абсолютный пьяный хаос. Люди побежали, выдавливаясь изо всех щелей.

– Я устал, – прохныкал Голубятник.

– Фаренгейт, подбавь туману, рассеялся! – воззвала Горгона в мобильник. И сразу – Лопате: – Эрик, рви сюда!

Выходить договаривались через столовую, соединенную с кухней, куда мы со двора и нырнули. Затем была пробежка по опустевшим помещениям, где вместо финишной ленты – хозяйственный выход…

На улице нас обстреляли сразу из нескольких окон. Папа нес Голубятника на руках, в мальчика первым делом и попали. «Ой!» – сказал он, дернувшись. Ранили. Тяжело или нет – потом разберемся. А пока – подкатил Лопата на электровэне, заслонив нас от огня. Детей внутри не было видно, лежали на полу салона. Лопата прокричал:

– План бэ! Бегите рядом под прикрытием машины!

План «Б» – это уходить по реке. Если сможем добежать, если река не перекрыта…

И вдруг загрохотал пулемет. Словно подпевая голосистому солисту, добавилось несколько автоматов. Куда стреляют, в кого? Оказалось, в наших врагов! Подлетел давешний универсал, ощетинившись стволами, как огромный еж. Человек с пулеметом высунулся сквозь люк в крыше и поливал крупной сталью предательские окна. Люди Носорога защищали дочь шефа. Этим нужно было пользоваться, не теряя ни секунды.

– К реке, – опережая меня, скомандовал папа.

Туман резко сгустился. Из молочной пелены появился запыхавшийся Фаренгейт.

– В Стрекозу попали, – буднично сообщил ему Лопата и тронулся с места. – Когда подъезжали. Пуля в голову, без шансов.

– Что? – спросил Фаренгейт. – ЧТО?!!

Перестрелка, хоть и сместила фокус, все равно оставалась в опасной близости. Пригибаясь и прячась за медленно движущейся машиной, мы потрусили в сторону набережной. Фаренгейт, оглушенный известием, тоже бежал, бездумно повинуясь общему тренду. Лопату могли пристрелить в любую секунду, однако ему словно плевать было. Не трус, оказывается, таких можно уважать. И в Зоне трусом не был. Еще немного, и я одобрю выбор Натали… Какие же мы с ней идиоты, думал я. Ввели в транс бойцов из «мустанга», да так и оставили. А ведь они бы нас теперь отбивали и защищали. Вместо этого сопли пускают…

Потом мы скатились вниз по берегу. Лопата нес на руках Светлячка (живого, слава Богу), мой папа – раненого Голубятника. Труп Стрекозы оставили в вэне. Оккупировали самую вместительную лодку. Я сел за мотор и завел его.

– Без ключа… – прокомментировал папа.

То ли восхитился, то ли огорчился, не понять.

За несколько кварталов до бабушкиного дома, уже в нашем округе, мы проехали мимо бегущего подростка, за которым гнались трое мужчин, вооруженных совсем старыми М-16. Почему-то не стреляли. Папа замедлил ход, наблюдая в зеркало заднего вида. Паренька догнали и – насадили на штыки, примкнутые к винтовкам. Папа сжал руль так, что побелели пальцы, стиснул зубы, еле сдерживаясь, но не остановился. Хотя оружие у нас было: два пистолета и карабин Калашникова.

Я бы тоже не остановился.

Ехали мы вдвоем. Наши пути с компанией аномалов разошлись вскоре, как выгрузились из лодки. Они пошли к гаражу пешком, там было близко, а папа решил на другой берег – проведать бабушку. Я, разумеется, с ним. Угнали брошенную тачку и поехали – через многоэтажную застройку, через «железку», к нашим бесконечным рядам дешевых коттеджей.

Бегство от полицейского управления закончилось благополучно, путь по реке эти профи не учли в своих раскладах. Мы с отцом, не сговариваясь, больше молчали. Фаренгейт был подавлен, над ним всю дорогу конденсировалось некое подобие облачка, сочившегося моросью, он тащил на себе эту сырость, как болячку, которую никак не сковырнуть.

Голубятник оказался ранен в плечо, пуля попала в плечевое сплетение и застряла там. Была б навылет – попала бы в папу, а так, получается, мальчик его заслонил собой. Подключичная артерия, к счастью, не была задета. Вынимать пулю не стали, хоть папа и смог бы это сделать, будь у него инструменты. Да и вообще такие самодельные операции чреваты тем, что пациент тупо умрет от потери крови. Натали сказала, что знает в Зоне место, где Голубятника прооперируют, туда они, собственно, прихватив малышню из гаража, и отправятся. А пока Светлячок, приложив руку к пострадавшему плечу, заявил, что рана продезинфицирована. Он у нас все-таки аномал-«химик». Фаренгейт тоже поучаствовал, сначала впустив во входное отверстие свою слюну (сказал, сильно ускоряет регенерацию), потом заморозив плечо до нечувствительности, чтоб не болело. Голубятник тоскливо спрашивал: «Почему меня ранили, а больше никого?»

Честно говоря, я не очень за него беспокоился. На нас, аномалах, все заживает гораздо быстрее, чем на людях, на себе проверял многократно. Обычными болезнями, кстати, мы практически не болеем.

Перед расставанием Натали отвела меня в сторону:

– Обязательно вернись в гараж.

– Я не знаю, какие у отца планы.

– Забей на планы. Вернись и найди Паттерсона-старшего. И отца с собой прихвати. Если, конечно, вы с ним хотите попасть в старую телестудию.

Старая телестудия в Зоне – это сильный стимул. Именно там, по словам «злого доктора», держали в плену мою маму.

Хотел перед прощанием чмокнуть Натали в лоб, но Лопата нехорошо на нас косился, и я решил не дразнить крупных хищников…

Только убравшись из этой пестрой компании, мы с отцом смогли нормально пообщаться. Я конспективно рассказал обо всех своих приключениях. Он выслушал, мрачнея после каждой произнесенной мною фразы, и в конце подытожил:

– Знаешь, Питер, если я и могу чем-то в жизни гордиться, это тобой. А больше, боюсь, нечем.

– Брось, если б ты был рядом, половины дерьма бы не случилось. А еще, мне кажется, важнее не то, что было, а что будет. Какая у нас теперь стратегия?

– Иногда ты говоришь так по-взрослому, что мурашки по коже, – сказал он, повторив давнюю мысль Эйнштейна. – Да какая может быть стратегия? Забираем бабушку, потом – маму, и домой, на родину.

– Куда?

– В Россию.

– Если мама все еще в телестудии.

– Думаю, там. Согласно верным слухам, Зона – это место для сбора всех отверженных.

– Где ты успел подцепить слухи?

– Когда кто-то из тебя вынимает информацию, – усмехнулся он, – то неизбежно делится собственной.

– Ночью перед арестом ты зачем приходил к бабушке? Что искал?

– Флешку с материалами слежки. Там у меня была фотография Натали Рихтер. Мачеха-то не оставила фото, а как без него работать?

– И за кем слежка?

– А-а! – махнул он рукой, на секунду отпустив руль. – Давний заказ. С дурным запахом, но… Хорошие деньги предлагали. Очень уж хотелось вывезти вас из этого гадючника, ну хотя бы за восточный КПП, купить нормальный дом… Я тогда взялся добыть фото Носорога. Самого не достал, нащелкал только его свиту да, вот еще, дочь. А материалы сохранил – со злости, что ли.

Помню я, он и правда провел какое-то время в столице, вернулся сильно избитым, в больнице потом лежал. Со злости, значит…

Что касается миссис Рихтер, или как там ее звали на самом деле, то к ней в отель отец приходил требовать, чтобы с него немедленно сняли слежку. Следить начали, едва он вышел вечером из дому, а потом не отпускали, пока он ходил по злачным сталкерским местам, в которых Натали могла искать себе проводника в Зону.

Я признался, что записал их разговор с Рихтер.

– Что-то такое я заподозрил с тем подносом с минералкой, – засмеялся отец, – слишком уж на тебя было не похоже.

– Что будем делать с фонограммой?

– Подумаем. Пусть побудет в тылу…

Я подбирался к самым важным для меня вопросам, касающимся тайны моей личности, и отступал. Думал, вот сейчас, еще минута, и спрошу… Не спрашивал. Язык застревал. Наверное, боялся ответов.

– Почему ты не любишь Эйнштейна? – сказал я совсем не о том. – Такой душевный мужчина в отличие от некоторых институтских майоров.

Он фыркнул:

– В контрразведке много их, душевных. Чего смотришь? Он тоже майор. Звание соответствует должности. Думал, на пост главного инженера в «Детском саду» могут поставить обычного инженера?

– А как же его прошлое?

– Только в плюс. Но нестыковка у нас с ним совсем не из-за того, во скольких местах он получает жалованье. В свое время я хотел отдать русским «Джона-попрыгунчика», которого, кстати, я же и нашел. Потому что иначе у американцев возникала монополия на телепортацию, первый «Рубик» всегда был у них, как и обычные ключи от порталов. Это несправедливо, а для человечества опасно. Я так считал и сейчас считаю. Хотя бы «мочалку» надо было переправить в Сибирь и оставить нашим. Но Антисемит был категорически против расползания настолько радикальных артефактов, плел что-то о непредсказуемости последствий. Жаль, сцепились мы уже после того, как разделили ключи, и добраться до «Джона» я не мог, у меня не было «мыла»…

– Почему ты Пинк Флойд? Никогда ж музыкой не интересовался.

– У «Пинк Флойд» есть альбом «Стена», когда-то мне сильно нравился. Там эту стену в конце ломают. А у нас – своя Стена. Жаль, сломать кишка тонка…

Тут и приехали.

Едва припарковались возле бабушкиного дома, как к машине подбежала какая-то женщина. Нет, не женщина – дама.

– Вы? – удивился папа.

– Умоляю, найдите моего сына, – воскликнула она, заламывая руки.

– Что с ним?

– То же самое, что в прошлый раз. Трое суток прошло.

– Мои извинения, я больше этим не занимаюсь. Кроме того, вы же видите, что в городе творится.

Она плюхнулась на колени, не жалея брючки с буквами «D» и «G», сделанными из стразиков. Dolce&Gabbana, не хухры-мухры.

– Умоляю вас! Там мой мальчик…

– Всего хорошего, – сказал ей папа равнодушно.

Он озирался с крайней озабоченностью. Я, кстати, тоже. Кругом были следы от пуль – в оградах, на электрических столбах. Кровища на асфальте – где-то пятна, а где-то и лужи. Соседские автомобили все продырявлены. И никого, вакуум.

– Будьте вы прокляты, эмигранты бесстыжие, кочевщики, грязные варвары…

Дама поднялась и пошла прочь, нетвердо ступая.

– Кто это? – спросил я.

– Миссис де Лосано, сестра какого-то туза из комендатуры. Ее оболтус в Зону шляется.

Ну и встреча! Вот, значит, какая у Зиг Хайля мамаша… На меня она не обратила внимания, но все равно стало не по себе. Просит моего папу разыскать своего великовозрастного ребенка, которого я же и убил… Было в этом что-то зловещее, мистическое. Знак.

– Ау, старейшина рода! – весело кликнул папа.

Ответа не было. Может, бабуля вышла куда? А потом отец что-то заметил…

– Стой здесь, – произнес он таким тоном, что не ослушаешься. – Если понадобишься, позову. – И прошел через калитку во двор.

Отсутствовал несколько минут. А вернулся почему-то со старой, выцветшей фотографией, на которой был запечатлен мой дедушка… Или кем мне приходится этот человек, отец отчима? Как его называть? Пусть так и будет – дедушка. Кирилл Панов, совсем еще молодой, незадолго до гибели.

Папа молча смотрел на фотографию, закаменев лицом. Потом сказал без выражения:

– Бабушки больше нет.

Я не сразу врубился. Где нет? Хотел броситься на участок – папа удержал. Я сильный, но не сравнить с ним. Он оттолкнул меня от калитки так, что я пролетел несколько ярдов и сел задницей на газон.

– Не нужно тебе это видеть.

Да что ж такое? За меня все решают, что мне нужно, а что не нужно! Что можно знать, а что рано…

– Сердечный приступ? Инсульт? «Скорую»?

– Убили ее, малыш… Лежит возле бани. Отстреливалась от мародеров, двоих застрелила, они тоже там, за клумбой. Трупы с дороги, я смотрю, увезли, а по участкам пока не ходили…

Мир заволокло пеленой. Это, наверное, слезы. В голове звенит. Я редко плачу и до сих пор не рыдал, не знал, что это такое – рыдать. Теперь знаю.

– Ну-ну-ну, – сказал папа, обнимая меня, прижимая к себе, такому широкому и надежному. – Сделаем так. Ты возвращаешься в гараж без меня, под крылышко своей Горгоны. Вы вместе уходите в Зону, пока этот проклятый город не разорвало на куски окончательно. Я вас потом найду, будь уверен. А мне нужно похоронить бабушку, кроме меня – некому. Рядом с дедушкой. Ты знаешь, что в Киеве есть улица Панова? Да, имени твоего деда. Ради его могилы она бросила родину. Теперь будут две могилы…

Я отстранился.

– Почему я не могу с тобой?

– Если взрослый, должен понять. Зона сейчас самое безопасное место, и я хочу эвакуировать единственного сына. Садись в машину и езжай.

– Насчет «сына». Кто мой биологический отец? Мать не раскалывается, хранит страшную тайну. Почему от меня это скрывают?

Вот главный вопрос и задан. Оказалось, это просто. Надо пережить смерть родного человека, ощутить, как уязвимы все, кого ты любишь, и детская неловкость рассыпается в прах.

Папа вытер мне лицо краем своей рубашки и просто ответил:

– Я.

– Что – ты?

– Я и есть биологический. Одновременно и отчим, и родной папа. Смешно, да?

– Оборжаться. – Меня заколотило. – Но почему?

– А чего тут сложного? Пятнадцать лет назад мы с твоей мамой прибыли из Чернобыля, еле унесли ноги от антимутантских погромов. Прыгнули через «Душевую» на заводе, проверенным путем, до того я здесь регулярно бывал. А мама была уже беременна, на последнем месяце, так что ее в Чернобыле жаждали пришибить. В общем, обожглись мы на молоке с этой беременностью и стали дуть на воду. Оказавшись в Хармонте, изобразили так, будто мы с ней не знакомы, якобы прибыли порознь. Выждали три года и стали мужем и женой перед Богом и людьми. Так и получилось, что ты как бы не мой сын, то есть не сын сталкера. Ради этого все и сделано. Что я сталкер, многие знали. Согласись, в итоге мы с мамой оказались правы…

Потерять бабушку, но приобрести настоящего отца. Да такого, который и без этих признаний тебе самый что ни на есть родной, которого ты всю сознательную жизнь любишь… Раздвоение какое-то у меня наступило. Разнесло по полюсам. Приподнятость вместе с опущенностью, нестерпимое горе с предельным счастьем. Как снова собраться в одно целое?

Папа иногда говорит: «Когда я работаю, мне хорошо. Когда мне плохо, я работаю». Иными словами, динамика побеждает статику. Так что к действию!

– Эту тачку я оставлю, а то тебе не на чем доехать до кладбища, – сказал я отцу. – Я подберу себе другую.

Похищение случилось, когда я завернул за угол, приметив хороший на вид «ровер». Из этого самого «ровера» выскочили двое, схватили меня под руки и впихнули в заднюю дверь. Папа ничего не заметил, да и что бы он сделал? Машина сразу поехала.

Просторный салон был плотно занавешен и вдобавок отделен от водителя пластиковой перегородкой. Здесь меня ждали. В придачу к злодеям, схватившим меня, еще двое. Один – в маске тахорга; сегодня это в моде – стесняться своего лица. Второй…

Мэтр Бодро, адвокат и папин компаньон.

Оба одеты в сталкерские комбинезоны.

Пока один из бандитов меня обыскивал, второй наблюдал, контролируя каждое мое движение. Очередные профи, студень им в глотку. Кольт, сигариллы, зажигалка, деньги, артефакт – добычу они сложили на откидной столик. Бодро гадливо, двумя пальцами, взял артефакт – словно червяка.

– Что это?

– Из отдела игрушек. Грабили универмаг, я поучаствовал.

Он пожал плечами и вернул «попрыгунчик» на столик. Раздраженно махнул пальцами своим подчиненным, идите, мол, идите. «Ровер» притормозил, и те перебрались в переднюю часть, разместившись за перегородкой.

По эту сторону стоял полумрак. В потолок было воткнуто под два десятка «булавок», и Бодро начал их неторопливо активировать, зажигая одну за другой. Очередной пижон, изумился я. Сколько ж их на Хармонт? И почему все концентрируются вокруг меня?

«Булавка» – очень распространенная штучка из Зоны, такая палочка с головкой на конце. Если плотно сжать головку, она светится. Излучение неяркое, но если собрать в кучу два десятка, то получится вполне годный светильник…

– Это чтобы вас не искушать, – объяснил мне Бодро. – Здесь нет никаких электрических или электронных приборов, на которые вы могли бы повлиять. Конечно, вы можете вывести из строя электронную начинку автомобиля, но тогда мы просто встанем у обочины, а для вас ничего не изменится.

Вот как! Это не пижонство, оказывается, а предусмотрительность. Эйнштейн номер два.

– Чего тянем? – подал голос второй. – Два укола, и все свободны.

Причем знакомый голос! Я напряг память, но ничего не выплыло. Понятно теперь, зачем ему маска: не хочет передо мной раскрываться. Это означает, что в их планы не входит завершить мою незадавшуюся короткую жизнь.

– Подождите со своей чрезвычайщиной, док. Я уверен в разумности молодого человека. Вы ведь разумны, Питер?

– В ограниченных пределах.

– А вот сейчас проверим. Есть абсолютно точные сведения, что вы похитили из «Детского сада» ценнейшую программу. Поскольку самого «Детского сада» больше не существует, то программа, получается, в единственном экземпляре. У вас. Начальная цена – двести тысяч гринбаков. Разрешаю торговаться. Может, двести пятьдесят?

– Миллион, – сказал я.

«Док» в маске при слове «миллион» непроизвольно дернулся. Он был явно против такой сделки. Но я понимал Бодро: делать инъекции аномалу – никакой гарантии успеха. Наоборот, есть риск все сломать, а значит, лучше сунуть монстру баксы в зубы, особенно если они казенные.

– Миллион… – расстроился он. – Это большая сумма, тем более для мальчика. Не попробуете подкорректировать?

Машина неслась с большой скоростью. Куда, было не видно, но, по моим ощущением, в сторону центрального КПП. Вскоре мы должны были вывернуть на дорогу, идущую вдоль Стены, то есть ехали примерно в ту сторону, куда мне надо.

Стремительно приближались звуки стрельбы, вот они уже совсем рядом. Оглушительно бахнуло – похоже на выстрел из подствольника… снова бахнуло – уже в ответ… В районе Стены шел бой.

– Не обращайте внимания на фон, – отмахнулся мэтр. – Взрыв «Детского сада» зацепил Предзонник, и здоровенный кусок Периметра разрушился. Оставшиеся в городе сталкеры пытаются этим воспользоваться, пробивая путь в Зону себе и семьям, а гарнизон не согласен отойти в сторонку. Так что насчет нейроиндукционной модели? Может, сойдемся на половине миллиона? Учтите также, что деньги мы платим только за эксклюзив. Нам нужна не копия, а именно единственный уцелевший экземпляр.

– Нам? – переспросил я.

– Разумеется, я посредник. Хотя на своем участке работы я, можно сказать, шеф.

Меня осенило. Бывают такие моменты, когда словно из ниоткуда приходит догадка. Это как пробой изоляции, как зависший комп, оттаявший внезапно и беспричинно.

Может, и не совсем беспричинно. Вопрос: откуда взялась начальная цена в двести тысяч? Эту сумму я назвал, когда делал предложение Сэндвичу, взяв ее с потолка. Странное совпадение. Были и другие наводящие мелочи…

– Шеф какой резидентуры? – уточнил я. – Китайской? Это ведь вам я таскал волоски в пакетиках, не правда ли?

– Фу, молодой человек, – расстроился Бодро. – Как пошло. Еще бы сказали – паук в центре шпионской паутины… Да, я хороший друг КНР, поддерживающий политику этой великой страны. Практически лицо официальное. И, кроме нашего с вами маленького дела, меня ждет чрезвычайно важная миссия, касающаяся спасения «детей сталкеров». Так что, когда мы покончим с первым пунктом переговоров, я буду просить вас немедленно свести меня с мистером Эбенштейном. А пока…

– Просто не люблю пиявок, – растолковал я ему элементарную вещь. – Присасывается такая дрянь к какому-нибудь незаурядному парню типа Макса Панова, выяснив, кем он был по молодости, и сосет потихоньку сталкерские секреты. Разве трудно убедить свое черное брюшко, что инфа про «Душевые» восстановит стратегическое равновесие.

– У вас литературный талант, молодой человек. Это мы излечим… Каким средством, док? – обратился Бодро к партнеру в маске. – Скополамином? Или у вас что-то поновее?

– Поновее, – ворчит тот, извлекая из кейса пенал со шприцами. – Быстро излечим.

Все-таки опасность обостряет восприятие и мобилизует ресурсы, помогая перескакивать на новые уровни. Тем, у кого есть способность к развитию. У меня она была, к счастью. Почему, собственно, я не могу действовать на артефакты Зоны, имеющие электрическую природу, подумал я, замедлив хаотическое мелькание своих мыслей. Например, на «булавки», чей свет создает моим врагам комфортные условия для насилия. Потому что смотришь на них глазами человека, пришла подсказка. А чьими же еще, удивился я. У тебя много глаз (новая подсказка). У тебя есть глаза снизу, сбоку, сверху, в близкой глубине, в дальней глубине… Тогда я проник в близкую глубину «булавок», оставаясь при этом где сидел. Это была обычная квазиорганика. Иннервация имитирована сверхпроводимыми нитями, фотохимический источник питания заменяет эпидермис, а заполненный люминофорами шарообразный вибратор выполняет функцию внешнего мышления. Достаточно перекрыть ключи в псевдонервных узлах, чтобы токи ринулись по нитям напрямую, а мышление всех собранных в единую систему организмов попало в резонанс…

Отдуваясь, я вернулся на место (мысленно, конечно). «Булавки» теперь мыслили синхронно, то есть пульсировали, стремительно наращивая интенсивность свечения. Бодро и «док» с непониманием смотрели на эту беззвучную цветомузыку. Я, наоборот, закрыл глаза. Длился концерт не более нескольких секунд, а потом вся инопланетная братия, украшавшая убогий потолок туземной повозки, дружно взорвалась.

Зрители завизжали. Не только от страха: из «булавок» на них что-то потекло, и это была не водичка. «Док» в панике сорвал с себя маску тахорга…

Когда я хватал с откидного столика «Джона-попрыгунчика», я успел посмотреть, кто ж это такой. Доктор Кейси, доверенное лицо майора Глиттера. То ли изощренный педофил, уволенный Эйнштейном, то ли глубоко законспирированный двойной агент. Или все вместе, ибо умение совмещать работу с удовольствием – высший пилотаж для профессионала.

Я быстро сориентировал артефакт и повернул нужный сегмент. Боялся, что прыжок на полном ходу из несущегося авто швырнет меня на асфальт, и без серьезных ссадин не обойдется. Ошибся. Инерции движения для «попрыгунчика» не существовало. Я встал посреди дороги, глядя на стремительно удаляющийся «ровер», и сделал им всем ручкой.

Лопата полулежал возле распахнутых ворот гараж, бессильно опираясь спиной о кирпичную стенку. Я посадил его вертикально.

– Что ж ты так поздно? – сказал он, с трудом открыв глаза. – Давно жду.

Он был ранен. Пули в оба бедра и под ключицей. Светлячок и Фаренгейт явно что-то сделали с ранами, иначе бы он, конечно, давно вырубился. Левая рука его, лежавшая словно отдельно от тела, стискивала пистолет; пальцы как прикипели к рукоятке, никакими силами не отодрать. Только сейчас я осознал, что Лопата, оказывается, левша.

Ярдах в десяти лежали в неестественных позах три тела в камуфляже.

– Где все? – спросил я.

– Все… – эхом откликнулся он. – Ну, иди посмотри.

В гараже было скользко от крови. Остро пахло соленым железом. Некоторых убили быстро, некоторых сначала избивали и только потом добили… Шептун, универсальный переводчик, на которого Натали так рассчитывала, держал в руке увесистую наковаленку: хотел швырнуть, но не успел. Грудь у него была разворочена – пулей калибром под дюйм, выпущенной из мощного штурмового карабина. Таким выстрелом автомобили останавливать… Экзальтированная девочка-ясновидящая, видевшая людей насквозь, лежала на спине, посеченная картечью. Раскинув ноги, будто ее насиловали. Никто ее, к счастью, не трогал, просто так получилось. Все ее восторги расползлись по полу вместе с красным веществом, цвет которого она воспринимала обонянием… Идиомоторного «телепата» зарезали. Наверное, он что-то ляпнул нападавшим, что-то обидное, иначе зачем бы им оставлять нож, воткнутый мальчику в рот… Головастик…

Эх, Головастик. Его убили, развлекаясь и куражась, выстрелом в темя, сверху вниз, пронзив большеголовое тельце насквозь.

Скарабей… Я смотрел на своего друга и пытался ненавидеть убийц, но не получалось. Пустота в душе. Скарабей сражался до конца, сумел укусить двух нападавших. Трупы врагов валялись тут же, страшно раздутые. Беличий яд, которым он воспользовался, это все-таки страшно. Ну а то, что с мальчиком потом сделали, лучше не описывать…

– Бо! – позвал я. – Можно вылезать!

Боа пряталась в смотровой яме под резиновым ковром, сплющенная в блин. Если не знаешь, ни за что не поймешь, что там кто-то есть. Непостижимо растянутого двухмерного ребенка трясло так, что волны гуляли. Платьице треснуло по всем координатам.

– Теперь все в порядке, скоро будем в безопасном месте, – пообещал я.

Как она возвращает себе объем, превращаясь в маленького человечка, я смотреть не стал, вышел на воздух.

– Девчонка просила меня покончить с собой, а я, боюсь, не смогу, – пожаловался Лопата. Он поднес ствол к своему виску, подержал и отпустил руку. – Не получится, парень… Поможешь?

Я не стал обращать внимания на этот бред.

– Где остальные?

– Ушли в Зону, – ответил он. – Эти суки только с детьми воюют. Когда мы на них выскочили, они сразу драпанули. Черт, буквально на несколько минут опоздали…

– Кто-нибудь еще пострадал?

– Никто. Меня не считаем. Меня вообще никогда не считаем.

– Откуда они узнали про гараж?

Лопата промолчал, да и спросил я больше у себя, чем у него. Эта загадка явно имела очень простой ответ… Как нашли это место?! Кто знал об убежище, кто мог предать или сознаться под пытками?

Паттерсон, отец Фаренгейта… Вероятность, конечно, есть. Но ведь среди нас был его сын, которого они с женой всю жизнь берегли и прятали. Зачем ему доносить? По собственной воле – исключено. А другими способами выйти на Паттерсона и выпытать информацию – не вижу путей-тропинок.

Больше никто не мог. Некому.

Они нашли автомобиль Эйнштейна, вспомнил я, майор Глиттер проговорился… Вспомнил и обмер. Записка от Горгоны, где она назначила мне встречу в гараже Паттерсона! Время даже указала: «3 PM». Бумажка осталась в кармане спецкомбинезона, забыл я ее вытащить… Я застонал.

– Что, парень, тоже стыдно? – откликнулся Лопата. – Вот-вот. Плохие из нас с тобой защитники. Правильно она меня бросила, недостоин я такой девушки…

– Но сначала-то был достоин? Когда шестнадцатилетнюю дурочку в постель затягивал.

– Что ты понимаешь, – выхаркнул он. – Кто кого затягивал! Думаешь, я ее? Чтоб я – сам! – с дочерью Ганса?! С дочерью шефа, человека, с которым мы столько… Э-э! Наваждение… Люблю я ее, парень. Сорок лет прожил, слов таких не знал. Она помогла мне понять, ласточка моя, показала мне самого себя. Хорошо хоть перед смертью могу себе не врать… Я тебе знаешь что скажу? Вот сижу я тут, подыхаю, и совсем не уверен, было ли у нас с ней хоть что-то, кроме обжиманий и шуточек. Эти пули как будто все хорошее вышибли из мозгов, страшное дело. Пытаюсь вспомнить – и не могу… Это же были лучшие дни в моей жизни! Провал какой-то… Что со мной, парень?

Я мог бы объяснить ему, что колоссальные дозы адреналина в сочетании с внутренними опиатами частично сняли с него заклятие, наложенное маленькой ведьмой. Что тяжелое ранение, вероятно, и вправду одно из немногих средств, которое может прочистить мозги и снять внушение, но не делаю этого. Мужчина еще что-то рассказывает – про игры, которые придумывала влюбленная в него Натали, про то, как они ночевали в каком-то волшебном гроте, про ее удивительную нежность, которую она маскирует грубостью и цинизмом, – а я понимаю: все это наведенные фантазии. Он до сих пор под контролем, он существует внутри яркой картины, нарисованной тонкими, незаметными штрихами. И лучшее тому доказательство, что даже мысли не допускает о примененном к нему внушении, ему просто в голову не приходит такой вариант, хотя прекрасно ведь осведомлен о способностях своей «возлюбленной»… Натали – прагматик, а не романтик. Так что нет у них никакой любовной связи, и не было никакого совращения!

Опять я раздвоился. Стою над трупами друзей – и испытываю ликование. Ничего не могу с собой поделать. Я чудовище…

Спрашиваю у Лопаты, что произошло в отеле, зачем он убил миссис Рихтер и зачем пытал? Натали попросила, ответил он. Попросила пытать? Нет, ей нужна была карта прохода к «Душевой-2». Но как раздобыть карту, если стерва не отдает? Вот и пришлось – проверенными средствами. Сама Натали на дело не пошла, эта женщина была ей настолько отвратительна, что девочка не захотела пачкаться. Он ее прекрасно понимает… А я понимаю, что Натали опасалась засады в отеле, и это объяснение куда более похоже на правду. Уходя, Лопата забрал «очки» как трофей.

– Посмотри в нагрудном кармане, – мотнул он головой. – Это я написал еще днем. По ее просьбе.

Я вытащил сложенный вчетверо лист бумаги. Там было признание в убийстве миссис Рихтер с описанием подробностей, о которых мог знать только убийца. О Натали, разумеется, ни слова. Мотив: личная неприязнь. Была ссора, гость получил пощечину, вызвавшую вспышку неконтролируемого гнева, в результате – изуродованный труп. Так Лопата представил дело. И подписался.

Бумажку я вернул ему в карман. Добавил туда же карту памяти с аудиозаписью разговора, состоявшегося между моим отцом и миссис Рихтер. Вот и нашлось применение этой фонограмме. Хоть и без видеоряда, запись была важной уликой: из нее становилось ясно, что Максим Панов не крал банковскую карту у миссис Рихтер, что клиентка добровольно передала ее частному сыщику в оплату текущих расходов.

Потом я снова зашел в гараж и, не глядя по сторонам, взял сумку с хардами ММП. Головастик заполнил их под завязку. То, что мы с малышом вынесли из «Детского сада», принадлежало не мне, а Эйнштейну, уберите ваш миллион, мистер Бодро.

Взял за руку Боа, все еще пребывавшую в некотором оцепенении, и пошел прочь, подальше от этого места.

– Ты куда? – окликнул меня Лопата.

– На заправку. К мистеру Паттерсону.

– Подожди. Натали просила тебе все рассказать. Заправка возле Стены принадлежит Носорогу. Через третьи руки, но ему. И строительная компания, которая заделывала пролом в Стене, тоже его…

Тяжко ему было говорить, но Лопата справился, отдав последние силы. Большой гангстерский босс связался в свое время с ремонтом Периметра – купил работяг, согласных рисковать сексуальной ориентацией, договорился с жабами, – с очень простой целью. Подземный ход под Стеной. Хочешь что-то скрыть – положи на виду. Автозаправку ставили одновременно с ремонтом Стены, чтобы замотивировать земляные работы. Без резервуаров, врытых в землю, бензоколонке не обойтись. Как и без противопожарного резервуара, обязательного по требованиям безопасности. Вот и появился один лишний резервуарчик с кессоном внутри, выводящим в подземный ход. Военные контролировали стройку кое-как, и отнорок, ведущий на ту сторону, сделать оказалось несложно. Спуск в секретный резервуар был через люк, спрятанный под ящиками с песком. Ящики снабжены колесами, легко откатываются…

А мистер Паттерсон, собственно, это доверенный человек Носорога, смотритель и ключник, о чем Натали была прекрасно осведомлена.

– Возьми карту тропы, – сказал мне Лопата. – В другом кармане. На той стороне, как выйдешь, будет спортивное поле с трибунами…

Смотрю карту. Да, сразу за Стеной – заброшенный стадион. Зона рассекает его надвое, Черта проходит по ближним трибунам. То есть часть стадиона еще Земля, а часть – уже нет. Выход из подземного хода устроили на нашей, человеческой стороне – в подтрибунных помещениях, в одной из раздевалок. В Зону попадаешь уже по поверхности. Все понятно.

– Спасибо, Эрик, – сказал я на прощание.

Лопата с трудом поднял пистолет:

– Поможешь?

– Я не убийца. В отличие от.

– Разве? – попытался он саркастически усмехнуться.

Я больше ничего ему не сказал, просто ушел. Сзади грянул выстрел. «Девчонка просила покончить с собой», – подумал я. Как не выполнить просьбу возлюбленной…

Теперь можно было и позвонить в полицию. Понятно, что полиция пребывала в коллективном отпуске, так что говорил я с автоответчиком. Назвался и доложил, мол, там-то и там-то обнаружил тело Эрика Мэдрилла, помощника мистера Ганса Рихтера, а при нем – собственноручно написанное признание в убийстве миссис Рихтер плюс аудиозапись, подтверждающая невиновность Максима Панова, частного детектива.

Автозаправка была ярдах в трехстах. Дойти до шоссе – и пересечь его.

На асфальтовом пустыре близ гаража несколько великовозрастных уродов по-прежнему играли в хот-степ. Лет по двадцать каждому, в зону риска не попали по возрасту, никому были не интересны. Истинные хардкорщики, мать их раком… И что-то лопнуло во мне. Выплеснулись ненависть и отчаяние, накопившиеся за двое суток сплошной нескончаемой беды. Столько горя, столько смертей… В общем, плохо помню, что дальше. Боа потом рассказала: я словно взорвался. Избил их всех в кровавую кашу, доволок каждого до сточной канавы и головой – в жидкое дерьмо, хотя там были парни выше меня на голову. Никому не дал сбежать самостоятельно.

Когда я вернулся, облизывая ссаженные костяшки пальцев, малышка Боа смеялась.

– Теперь можно и в Зону, – сказал я ей.

В Зоне темнеет не просто резко, но, я бы сказал, остро и мучительно. Мрак конденсируется пятнами, растворяя, как кислота, все хорошее. Испытываешь чуть ли не физическую боль, когда яркий день в один момент стекает с холста, оставляя вместо картины пустоту. Если восходы здесь – прикольный и легкий сюрреализм, то закаты – чистые Босх и Брейгель, тревога, психоз и торжество подсознания. Сразу вспоминаешь, что есть во вселенной места без надежды, и ты – в одном из них. Едкая темнота превращала людей в уродов и чудовищ.

Я подумал об этом, когда возле нас материализовалась Бел, секретарша мистера Эбенштейна. Теперь, наверное, бывшая секретарша. Измененная не столько военизированной одеждой, сколько прыгающими по лицу отблесками костра, она совсем не походила на аппетитную красотку из глянцевого журнала. Порождение ада, принявшее вид женщины…

– Песочное печенье, Эли, – сказала она. – Как вы любите. И кофе.

Голосок не изменился, и то ладно.

– Я люблю печенье? – возмутился Эйнштейн. – Я тебя люблю, детка!

– Врете, ваша единственная и настоящая любовь – Зона.

– Горячий, – восхитился он, приняв в руку большую кружку с кофе.

– Микки подогрел.

Микки, он же Фаренгейт. Среди детей – самый старший. А самый младший среди взрослых, наверное, я.

Бел ушла в дом.

– Она молодец, – сказал Эйнштейн. – Какая же она умница, какой боец…

Энтузиазм, с которым он схватился за лакомство, давясь и роняя крошки, расстраиваясь из-за каждого упавшего кусочка, показывал – не просто любит, а обожает. Речь о печенье, конечно.

Что касается Бел, то она и вправду показала себя лихим бойцом. Именно она была той «тетей», которая вывела мутантов из «Детского сада», это о ней говорила оставшаяся малышня. Ушли они тогда в Зону через «игровую площадку». Ворота ночью открыл Жиль. Караул был в курсе, но никто не выдал. Всех детей за один раз она взять не смогла, планировала вернуться. Не успела…

Я пришел в бывшую телестудию чуть раньше Эйнштейна, еще засветло. Повидался с мамой, посмотрел на ее слезы. Она знала, что творится в городе, и боялась за меня. Я рассказал ей про отца, тщательно фильтруя информацию. Про себя не стал. Вообще же она была плотно занята детьми, крутилась как белка в колесе, ее постоянно дергали, и нормальный разговор не получился.

Выяснил про Голубятника: его прооперировали. Здесь были врачи и медпункт, оборудованный (чего мудрить) в помещении прежнего медпункта. Я даже повидался с мальчиком. Он жаловался на жизнь и возмущался несправедливостью судьбы, проявленной лично к нему; ну, то есть быстро поправлялся.

Натали не нашел. Сказали: «Ушла погулять». По Зоне?!! На ночь глядя?!! Совсем рехнулась неформалка…

– Ох! – раздался горестный возглас.

Это женщина, чья-то мать, уронила ведро с водой, которое несла в дом. Поставила второе – его опрокинула тоже.

– Скорей зови малышей, пока лужа не утекла! – весело посоветовал кто-то из папаш. – Пусть кораблики пускают.

Воду таскали с реки, поставив под ружье всех, кто может носить ведро. Набережная была здесь буквально в двух шагах, достаточно пересечь бульвар. Понятно, что река с аномалиями, так что брали водичку осторожно.

– Ее разве можно пить? – нервно спросил кто-то из совсем новеньких. – Не траванемся?

– Аномалы-«химики» обеззараживают, – объяснил я. – Чуть ли не дистиллируют.

Уникумов, способных очистить еду и питье, у нас хватало, те же Бабочка с Барсуком. Сталкеры натащили железных бочек, больших бидонов из-под молока, прикатили даже бочку на колесах емкостью в три с половиной барреля, так что с водой проблем не было.

Меня дернули за куртку.

– А где можно покакать? – прошептал, стесняясь, рыжий карапуз.

– Там же, где пописать, – прошептал я в ответ. – Иди в подвал, не бойся. Только не перепутай, мальчики и девочки отдельно. Спроси внизу у дежурных.

В подвале организовали один большой туалет – поставили ведра с крышками, вроде «параш» в древних тюрьмах, и женщины их выносили, дежуря по графику. Вентиляционные окна были открыты, так что амбре не застаивалось. Жизнь шла своим чередом.

Почему для убежища выбрали именно здание телестудии? Здесь не было аномалий, ни опасных, ни безвредных. Ни единой. Притом что здание просторное. Два этажа. Второй этаж – широкие коридоры, устланные паркетом, уютные и веселенькие комнаты редакций. Здесь же – дирекция программ и комната с пультом программного режиссера, обшитая дубовыми панелями, по которым ползали тараканы. В Зоне – тараканы! Что они тут жрали? Загадка. Студии, из которых шло вещание, были на первом этаже, совершенно пустые залы с бетонными полами, закрытые массивными дверьми с врезанными окошками. Всевозможные декорации томились в подсобках.

Все беглецы спокойно разместились, без удобств, но и не в тесноте.

Чтобы въехать в происходящее, надо понять, что этот кусок Зоны – просто брошенный город. Если забыть про аномалии – город-призрак, каких полно в великой соседней стране, вдобавок полвека простоявший без людей. Телестудия располагалась в Первом Седом квартале, как назвали эту улицу после Посещения. А были еще Чумные кварталы, Слепые… В общем, постапокалиптика, Голливуд. Ни электричества, ни воды, ни канализации, ни газоснабжения.

А людей набралось человек тридцать, по большей части дети разного возраста и подростки. От пяти до шестнадцати. Фаренгейту восемнадцать, но он такой единственный. Некоторые были с родителями, успевшими уйти до погромов, но подавляющая часть – без. У кого-то родители остались в городе, кто-то их вообще не имел – вроде «образцов» из «Детского сада».

Кстати, за слово «образец» тебе бы так вывеску попортили, что никакой штукатурки не хватило бы.

Хорошо, что лето было жарким, не пришлось заморачиваться с теплом. Проблему с водой и туалетом решили. Еду заранее принесли из города. Организаторы планировали прожить здесь максимум три дня, значит, готовить не надо, хватит мясных и овощных консервов, сухарей, шоколада, сухофруктов, сгущенки. Мало того, наши благодетели и о свете позаботились! Источником питания стала батарея «этак», то есть вечных батареек, натасканных из Зоны и соединенных последовательно-параллельно. Нате вам – горят лампочки по всему дому.

Для грядущего похода в глубь Зоны заготовлена была в большом количестве экипировка. Например, я видел целый контейнер сеток, защищающих от «жгучего пуха». Видел также парашюты.

– Это-то зачем? – спросил я у мужиков. Пожимали плечами, сами не знали…

Так вот. Кто, спрашивается, развернул этот лагерь для изгоев, кто вложил деньги и отрядил опытных людей? Кого обреченные на смерть «отродья Зоны» должны слезно благодарить?

Носорога! Его инициатива.

Как узнал я про это, так и порвался у меня шаблон, до сих пор не могу склеить.

С мамой я поговорил наспех, это верно, однако главное выспросить сумел. Какими силами ее сюда занесло? Что с похищением, которое я героически пытался предотвратить? А очень просто: похищение – это для вида, чтобы оградить ее от возможных неприятностей, если бы что-то пошло не так. Увезя маму от Института, ей предложили работу. Объяснили про опасность, нависшую над всеми «детьми сталкеров», и не поверить в это после случая на «игровой площадке» она не могла. Рассказали, что срочно собирается новый «Детский сад» – взамен обреченного, – что в Зону поступают первые ученики – те мутанты, которых якобы крадут. Родители в курсе. Некоторые из родителей уже там, помогают, чем могут. Вскоре ожидается вал учеников, настоящий поток аномальных детей. В новом «Детском саду» есть врачи и совсем нет ученых, что в высшей степени принципиально. Но позарез нужны воспитатели-педагоги. Из которых, как всем известно, мама – лучшая.

Она согласилась, сама пошла в Зону. Переправляли ее через автозаправку, как и всех…

Вот тебе и Носорог, вот тебе и кровавый гангстер.

Я его так пока и не видел. Все его видели в этом дурдоме, кого ни спроси, кроме меня. Шеф был то тут, то здесь, то там, то сям. Возникало подозрение, что этот человек – фикция, плод моей разыгравшейся фантазии…

– О чем задумался? – выдернул меня Эйнштейн.

– О Носороге. В столице его мало кто видел, неизвестно, как он выглядит. Почему в Зоне он перестал прятаться?

– Те, кому надо, и видели, и разговаривали. Не пуп земли, есть люди покруче. Дочь Натали определенно его видела…

– Если не наврала.

– Думаю, он не прячется, потому что уверен в успехе. Все эти люди скоро перепрыгнут на другую сторону шарика и никогда с ним больше не увидятся.

– А у вас какие планы, босс? Прыгаете с ними или остаетесь здесь?

– То же самое я хотел спросить у тебя.

– У меня отец с матерью, как решат, так и будет.

– Боюсь, Макс утащит тебя в Россию. И правильно сделает, нечего тебе ловить в этой помойке, даже если наши борцы за чистоту человеческой крови угомонятся. Хоть образование нормальное получишь.

– Мистер Эбенштейн, вы когда мне расскажете о результатах вашей экспедиции? – вежливо спросил я его, потому что ну сколько можно молчать?! – Что с пансионатом?

Когда мы разошлись с ним после кирпичного завода по разным тропинкам, он отправился к «Душевой-2», пользуясь папиной картой. Собирался проверить, доступен ли канал переброски детей, чтобы потом не ждать сюрпризов. Не знаю, насколько это было умно – идти одному, – но он так решил.

Эйнштейн вернулся. Пол-лица закоптило, одна штанина от спецкомбеза – в лохмотья, на внешней стороне кисти – характерная отметина в форме снежинки (поймал «жгучую пушинку»), но ведь жив!

– А чего рассказывать? Все отлично, никаких проблем, – ответил он с воодушевлением. – Путь протоптан. С утра выступаем, дружно и с речовками.

Что-то меня насторожило в его словах. Наверное, его странная беззаботность: одного этого достаточно, чтобы насесть с уточняющими вопросами. Потому что Эйнштейн мог быть разным, но пижоном – никогда. Золотое правило сталкера из его списка: не пижонствуй – или гробанешься. Полагаю, правило за номером два. Кроме того, он не ответил на мой конкретный вопрос про пансионат – тоже на него, педанта, не похоже. Что-то было не то, факт. Наседать я не стал, ограничился засечкой в памяти.

– Значит, план не меняется? – спросил я.

– Так точно, сэр. Вести детей ночью по Зоне – преступление против мира и человечности. Заодно дождемся тех, кто должен подойти, например, Макса. Вы не против, сэр?

Все-таки мне определенно не нравилась его дурашливость, студень ему в глотку! Не было в этом ничего здорового.

– Что будем делать с моделью тренажера? Сумка с хардами внутри дома.

– Во-первых, спасибо тебе, ну просто колоссальное, исполинское, такое дело провернул.

– Головастику спасибо.

– Ему еще памятник поставим. Всем вам поставим… Во-вторых, тебе, Пэн, ничего больше делать не надо, все сделано. Сумку я позже заберу.

– Как вы думаете, зачем люди Носорога запаслись парашютами?

– Это я распорядился. Парашюты – для проводников, которые пойдут первыми. Появилось много антигравов, ты их еще назвал «подкидными досками».

– Парашюты – против антигравов?

– Ну да. Надеюсь, поможет…

Ночная прохлада, как и смена темы, помогла остудить воспламенившиеся было эмоции. Эйнштейн, сколько его помню, всегда темнил и скрытничал. Ничего, вскроем и эту консервную банку, не сегодня, так завтра. Главное, чтоб содержимое не протухло. Про его службу в контрразведке я решил пока не спрашивать – не хотелось совсем уж портить встречу.

Мы стояли на улице у входа в телестудию. Первая Седая. Остались вывески, названия какие-то… Все лишилось смысла. В павильоне напротив был магазин одежды, в витрине которого стояли манекены. Большие куклы будто смотрели на меня, действуя на нервы. Единственные жители этого пустого места. Люди, жившие здесь в момент Посещения, все как один поседели. Те, которые драпали из Чумных кварталов, переболели чем-то непонятным. Бежавшие из Слепого проезда – временно потеряли зрение, как они говорили, «от грохота». Страшные вещи в этих местах творились, не дай Бог снова пережить такое. А впрочем, что мешает повторить пройденное? Для Зоны нет правил, замкнет в ней что-то, и – пжалста, встречайте Второе Посещение…

Реку Нижнюю, несшую свои воды в двухстах ярдах отсюда, мешал увидеть костер, которые два мужика зачем-то соорудили из разломанной мебели. Что это за мужики, я не знал, то ли родители кого-то из аномалов, то ли Носороговы бандюки. Из-за костра темнота превратилась в черную биомассу, обступившую наше убежище и тянущую к нам гигантские отростки. Что касается реки, то она, между прочим, доходила до пансионата «Волшебное путешествие» – сооружай плоты и плыви. Минут двадцать всего плыть, если без моторов. Так и сделали бы, если б это не было так опасно. Пешком по суше – оно верней, хоть и дольше раз в двадцать-тридцать…

– Меня сегодня пытался похитить некий Бодро, есть такой адвокат, папин компаньон…

Я подробно рассказал Эйнштейну об этом происшествии, однако тот среагировал на удивление вяло. Переспросил со смешком:

– Сколько тебе давали, двести? Совсем стыд потеряли.

– Дело же не в деньгах… – попытался я возразить.

– В данном случае – именно и только в деньгах. Вообще, что ж ты обратился за помощью к какому-то сомнительному бармену, а не пришел сразу ко мне?

– Я был готов хоть черта просить, лишь бы помог. А вас, дядя Эли, уж извините, я тогда опасался больше всех. Если честно, то и до сих пор…

– Что до сих пор?

– Мне кажется, информация про Бодро и про китайцев для вас не новость.

– Не новость. Бодро на меня выходил, склонял к сотрудничеству. Китайцы хотели, чтобы аномалы перешли в корейскую или в монгольскую Зону. Но какой в этом смысл? До сих пор было две Зоны, где терпели «детей сталкеров», – хармонтская и русская. Теперь осталась только русская. И в корейской, и в монгольской уже громили мутантов, резня была пострашнее, чем в чернобыльской или вот в нашей. Китайцы, правда, давали гарантии безопасности, но это все зыбко и ненадежно. Там позиции янки куда сильнее, чем китайцев, а мы в Хармонте уже ощутили, как тяжела десница нашего соседа. После сегодняшнего иллюзий не осталось.

– Смешно. В кого ни плюнешь, в агента попадешь или в резидента, – сказал я. – Майор Глиттер работает на янки?

– Абсолютно точно.

– А кто у нас от русских? Может, вы?

Эйнштейн так захохотал, что из двери тревожно высунулись посмотреть, не случилось ли чего.

– Ты уже знаешь, почему Макс меня на дух не переносит? – спросил он.

– Вы помешали ему передать русским артефакты из «Душевых».

– И какой из меня после этого русский агент?

– Тогда, может… – Я замолчал. Мое новое предположение было тяжелым, как каменная глыба, но я все-таки сдвинул его. – Что насчет моего отца?

– А что, это возможно. Подходящая кандидатура… – Он вдруг опять захохотал, не сумев договорить, но все-таки выжал из себя: – На роль русского шпиона Макс Панов – лучший кандидат.

Успокоившись, добавил:

– Извини, это от усталости. Нервы шалят. Про твоего папу не знаю, а про себя вот что скажу. Если ты заметил, «Джон-попрыгунчик» и «мочалка» сейчас у тебя. Добыть их помог тебе не кто-то, а я, Элия Эбенштейн. Ты в любой момент можешь вернуть их отцу, а он, в свою очередь, – сделать с ними, что пожелает, хоть русской разведке отдать, хоть на торги «Сотбис» выставить. Все меняется, дружок.

Из темноты выплыла миссис де Лосано. Опять ее принесла нелегкая. Я сегодня уже видел ее здесь, приходила. Никто ее, разумеется, не гнал, минувший день родил множество сумасшедших. Ходит – и пусть ходит. Она окинула взглядом наш дом, ярко освещенный «этаками», и величаво изрекла:

– Брожу по кругу. Не помню, сеньоры, спрашивала ли я у вас. Встречался ли вам вот этот молодой человек?

Она развернула большую, формата A4, фотографию. Зиг Хайль был запечатлен в форме американского морпеха. Понятно, любил все брутальное. В самоуправно надетом мундире этот шибздик выглядел особенно нелепо.

От дамы в де Лосано уже ничего не осталось. Оборванная одежда, нечесаные волосы. Добралась она сюда с той частью родителей, которые прорвались в Предзоннике. Отголоски того боя я слышал, когда имел честь ехать с мэтром Бодро. Не понимаю, как ей удалось до сих пор не вляпаться в аномалию, но по кварталам Старого города она и вправду ходит кругами, спрашивая у всех встречных, не видел ли кто ее мальчика.

Задолбали эти драмы, в которых я – важный персонаж. Когда ж ты меня отпустишь, воззвал я непонятно к кому.

– Вы не возражаете, если я войду в ваше общежитие и поспрашиваю людей? – осведомилась миссис де Лосано. – Благодарю вас, сеньоры.

– Кто это? – спросил Эйнштейн, как я в свое время у папы.

– Мать Зиг Хайля, – ответил я, испытывая мстительное чувство. Я точно знал, что уютно от этой встречи ему не будет. – Эй, на хрена вам костер? – окликнул я незнакомых мужиков.

– Тебе честно, шкет?

– Да плевать, можете не говорить.

– С огнем не так страшно.

Когда ужинали, вдруг шепотки пошли кругом: Носорог, Носорог… Я даже привстал, чтобы не пропустить случайно.

В большой студии собрались все, кто не был занят какой-нибудь работой, плюс все дети, кто еще не спал. Декорации вытащили из подсобки и побросали на пол – вместо стола. Стульями служили розданные каждому одеяла. Некоторые лежали. Рядом со мной сидела молчаливая, изнуренная мама – она уже поела, просто отдыхала. К ней прижимался Светлячок, выбравший ее из всех взрослых. Эйнштейн питал тело гречневой кашей с беконом, ставя банки на угол положенного плашмя стенда.

Я ел фасоль с индейкой. Банку мне разогрел кто-то из братьев-аномалов, «термальщиков» или «погодников», я не обратил внимания. А еще Бел распределила между аномалами наши любимые «энергетики», каждому – свою баночку. Молодцы они с Эйнштейном, предусмотрели такую важную вещь.

В нашей компании был и охранник Жиль, бывший начальник караула, и даже инженер из лаборатории нейроиндукции. Жиль, когда ловил мой взгляд, каждый раз улыбался, а инженер однажды подмигнул мне. Кореша, а чё!

Когда в студию вошел человек в потертом комбезе, некоторые тут же встали. Он жестом усадил ретивых, пробежался по сборищу взглядом, выискивая кого-то, и направился… в нашу сторону! Небольшого росточка мужчина, похожий на кого угодно, только не на грозного Носорога. Ростом с меня, узкий, сухощавый и подвижный. Вряд ли слабак, небось сплошные жилы под одеждой. Шел комичной прыгающей походкой.

Эйнштейн встал ему навстречу, широко улыбаясь. Они сошлись и обнялись, звучно хлопая друг друга по спинам… Предатель!

Я тоже вскочил, не удержав себя в рамках приличий. Ну, мистер Эбенштейн… Холодная ярость наполнила душу.

– Вот оно как? Мафия и контрразведка – братство навек. Я плачу от умиления, босс.

– Смех тебе идет больше, Питер. Не спеши с выводами, а то ляпнешь что-нибудь неловкое.

– Кому вы на самом деле служите, господин майор? Военным, синдикату? Всем сразу? И в чем глубинный смысл всей этой провокации? – обвел я рукой пространство.

– Каждый где-то служит, но не все выслуживаются. Если б я выслуживался, Питер, то был бы сейчас по другую сторону Черты.

– Петя, – дернула меня мама.

– О, Марина, эк ты расцвела! – произнес Носорог по-русски, нагнулся и поцеловал ее в щеку, которую она ему подставила. – Сколько ж мы не виделись?

– Отстань, не напоминай, – сказала мама.

Усталость ее исчезла. Свет зажженных сталкерами лампочек отражался в заблестевших глазах, да и сама она словно засветилась – на пару со Светлячком.

– Иногда, чтобы заново родиться, надо умереть, – сказал Носорог.

– Трепло, – сказала мама. – Всегда был мастер трепаться. Я же думала, ты умер, ублюдок! Лучше бы весточку дал, что слухи о твоей смерти сильно преувеличены.

Чего-то я здесь явно не понимал. Эйнштейн взял меня за руку, силой подтащил к себе с Носорогом и примирительно сказал:

– Ты подумай умом, повспоминай о том, что было, поанализируй. Оглянись кругом, в конце концов. Контрразведка, синдикат – это всего лишь ярлыки… Давайте я вас лучше представлю друг другу. Знакомьтесь, джентльмены. Это Питер Пэн, сказочный персонаж, единственный такой на свете. А это Живчик, о котором тебе папа должен был рассказать. Мой давний друг. Свергнутый президент великого тройственного союза, после свержения которого союз распался.

Живчик! Неужели тот самый сталкер, на пару с которым Эйнштейн обнаружил «Душевую» на кирпичном заводе?

Многое теперь прояснилось.

На Живчика этот человек походил куда больше, чем на африканского быка. Откуда взялась новая кличка? А откуда взялись его миллионы? Какой-то он был совсем не гангстерский… Шаблоны рвались с пулеметным треском.

– Ничего мне папа не рассказал, – проворчал я.

– Ну, значит, не успел, – парировал Эйнштейн.

– Я и сам могу о себе рассказать, – загорелся Носорог-Живчик. – Обожаю рассказывать детям сказки! Натали, помню, от смеха писалась, когда маленькая была.

– Это еще надо трусы пощупать, кто первый писается, – раздалось от двери. – Так, значит, ты и есть Живчик, которого я, как последняя дура, искала в Хармонте? Сам о себе говорил в третьем лице – просто блеск!

Горгона – маркер в одной руке, пробник в другой. Вернулась с прогулки. Она была в такой ярости, что залюбуешься.

– Дочка, дочка… – как-то вдруг сник Носорог. – Давай потом.

– Значит, правда, что мы не Рихтеры, а ты не Ганс? Может, я не Натали? – громыхала она и била молниями.

Пока длилась эта гроза, я вспомнил об одном важном деле, не терпевшем отлагательства, – подсел к Светлячку, и он, едва почувствовал мое движение, крепче прижался к маме Марине.

– Дэниел, помнишь, что ты делал в гараже, когда Натали на тебя рассердилась? Пожалуйста, подойди к дяде Эли и сделай так снова. И потом не отходи от него ни на шаг.

Мальчик посмотрел на маму и тревожно спросил:

– Это правильно? Она в гараже сказала, что я балуюсь и что я эгоист. Просила, чтобы я при ней больше не баловался.

– А ты на самом деле баловался, цветочек?

– Нет, никогда! Ее небо почему-то всегда черное, а нужно, чтобы на небе были созвездия. Я зажигаю созвездия, а ей не нравится.

Мама посмотрела на меня. Я незаметно кивнул. Она села на корточки и поставила Светлячка перед собой:

– Дядя Эли мой лучший друг, и ему грозит опасность. Он и твой друг, ты это знаешь. Твои созвездия его защитят. Защити его, пожалуйста, кроме тебя, некому. А с Натали поговорит Питер, она тебя ругать не будет. Питер ей объяснит, что это мы тебя попросили.

Между тем народ делал вид, что не смотрит на нашу компанию. Люди явно не знали, как себя вести: веселиться, пряча улыбки, или трястись от страха. Звучали вслух такие вещи, что впору было затыкать уши и закрывать глаза: ничего не вижу, ничего не слышу. Носорог, похоже, и правда не боялся проигрыша, был уверен, что всех этих людей завтра здесь уже не будет, если позволял любому желающему себя лицезреть и даже озвучил свое истинное прозвище… Мне бы его уверенность. Честно говоря, быть в центре внимания – утомительно и неприятно. Как выяснилось, не только мне.

– Перейдем в отдельный кабинет, – предложил Носорог. – Закажем лангустов с белым вином, стейк rib-eye, жюльен «Придурь аристократа»…

Сказано – сделано. Всей толпой (я, мама, Эйнштейн, Светлячок, Носорог) подхватили мы искрящуюся Натали и вывалились в коридор. Миновали малую студию, где был склад со жратвой и экипировкой, и вошли в дикторскую. Эйнштейн удивленно поглядывал на Светлячка, уцепившегося за его руку. «Он блокирует Горгону, – шепнул я ему. – В его присутствии она беспомощна». Его лицо буквально вспыхнуло радостью; наверное, человек сильно напрягался по этому поводу, не показывая вида.

С Натали мы говорить не стали, только переглянулись. Как жизнь, спросил я взглядом. Все зашибись, ответила она. Где была? Потом расскажу, гоблин… Отлично поняли друг друга – без слов. Новость про отца, как бы она ни бесилась, в итоге ее успокоила, уменьшила ненависть к миру, ставшему более понятным.

Пока шли, Носорог вещал на всю Трафальгарскую, демонстрируя, что конфликты поколений для него – тьфу. Делился воспоминаниями. Жили-были два друга, два ушлых сталкера, одного припечатали прозвищем несправедливым, второго – обидным. Антисемит и Живчик, так их звали. Нашли они способ свободно ходить между Хармонтом и другими Зонами, обманывая разнообразные спецуры, и встретили в чернобыльской Зоне отличного парня, мечтавшего разбить все и всякие Стены. Нарекли его Пинк Флойдом, да и взяли в свой союз. И стало их трое. Так бы и делали они свой тихий бизнес, переправляя что-то сюда, что-то отсюда, если б вокруг чернобыльской Зоны не грянули вдруг мутантские погромы. Спасая семью и себя, Пинк Флойд успел сбежать через портал – вместе с женой Мариной и грудничком Петром. В Хармонте его встретили два друга, два партнера по бизнесу, они и помогли устроиться на новой родине…

– Подождите! – прервал я эти соловьиные трели, не подумав, что могу смертельно оскорбить весьма опасного человека, нрав которого не знаю. – Какой грудничок? Я же здесь родился, а не на Украине! – Посмотрел на маму. – Вы же с папой мне всегда это говорили. И папа сегодня сказал, что ты была беременная, когда вы бежали из Киева.

Живчик, к счастью, не обиделся. На секунду задумался:

– Э, нет, я же отлично помню… Марина, я что, в маразме?

Мама поджала губы, не отвечая. Знаю я это ее выражение лица – врать не хочет, а правду сказать не может. В такие моменты она становится некрасивой и жалкой, при том, что внутри, наоборот, будто каменеет, превращается в одно сердитое упрямство. Дальше бесполезно спрашивать. Это на работе она психолог, открытый для общения, с хорошей реакцией и большим набором приемов, а в жизни – уязвимая женщина со сложным характером. Она встала:

– Извините, меня ждут дети. Питер?

– Я побуду здесь, можно?

Ушла, ни на кого не глядя. Опять какой-то секрет, затосковал я, ну сколько ж можно…

– Она забыла добавить: хватит трепаться, – сказал Эйнштейн, вонзившись взглядом в Носорога. – Ты ведь из города? Вот и расскажи, чего нам ждать.

– Драки, чего еще, – сухо ответил тот. – По наши души снаряжается настоящая армия. Поставлена боевая задача: не дать мутантам уйти в другую Зону. Любой ценой.

Он в момент поменялся, как переключателем щелкнули. Был веселый безобидный бодрячок, стал угрюмый и собранный боец.

– С ними пойдет спецназ из Лэнгли под видом ЧВК, – сказал Носорог. – Как старшие товарищи. У них разведданные, экипировка, оборудование. Это серьезный противник, парни. И еще. Судя по событиям в городе, целью являются не только мутанты, но и сталкеры, просто сталкеры. Все, кто ходит в Зону без лицензии. Их уничтожали независимо от того, есть у тебя дети или нет, охота была целенаправленная.

В обращение «парни» он естественным образом включил и свою дочь. Наверное, это справедливо. Вообще то, что нас с Натали не прогнали, показывало – нас с ней причисляли к руководству, к тем, кто участвует в принятии решений. Это было лестно.

– Где вторая «Душевая», они, разумеется, знают, – бросил Эйнштейн.

– Только приблизительно и без ловушек. Карта, которую моя «жена» (он дернул скулой) вынула из меня, это суррогат. Настоящую в свое время сделал Пинк Флойд. Так что зря ты, доченька, нашу мадам прикончила, карта у нее – дерьмо. – Он улыбнулся краешком рта.

– Про телестудию тоже знают?

– А то как же. Я видел, беженцы до сих пор приходят. Если уж они знают…

– Я к тому, что до утра дотерпит или отсюда надо уходить немедленно?

– Конечно, дотерпит. Мне доложили, не готовы они пока. Ну и плюс – ночь. Спецназ ты, не спецназ, а ночью по Зоне… вы понимаете. Я выставил посты, если что, сообщат, поднимут тревогу.

– Как сообщат? – вставила Натали свое пенни. – Рации и мобильники не работают.

Она была права, радиосвязь в Зоне – один большой геморрой. Если на прием худо-бедно можно было надеяться, то с передачей – засада, никаких гарантий. Сигналы искажались самым причудливым образом. Кроме того, передатчики часто и непредсказуемо горели. Мобильники, маячки, пока пассивны, были безопасны, но стоило им начать излучать, тут же превращались в опасную штуку, от которой лучше держаться подальше.

– Сигнальные ракеты, – объяснил Носорог. – По старинке, зато надежно. Разведчики наблюдают за подходами с трех возможных направлений.

Некоторое время большие суровые дяди ползали по карте Зоны, тыча пальцами в планшет Эйнштейна. Они обсуждали, насколько критичны подходы к нашей базе, можно ли нас незаметно окружить и каким путем лучше уходить, когда пойдет спецназ. Я не вникал. Я прислушивался к тому, что происходит в коридоре, по ту сторону приоткрытых дверей. В щель вползали взволнованные голоса, один из которых определенно был мамин, а вот второй…

Отец!

Меня вынесло в коридор. Возле входа в большую студию толпились взрослые и дети, а в центре стояли, крепко обнявшись, любимые мои родители. Они целовались, не стесняясь чужих глаз, а когда оторвались друг от друга, люди вокруг зааплодировали…

Отец добирался до нас так долго, потому что не знал про подземный ход Носорога. Дурака мы с ним сваляли, что не обеспечили друг с другом связь, хотя раздобыть в том бедламе «левые» мобильники было плевым делом. Смерть бабушки помутила наш разум, хорошо, что лишь на время. Короче, в Зону он проникал с востока, в месте, где Стены уже нет, а Периметр представляет собой что-то вроде контрольно-следовой полосы, защищенной барьерами из спиральных колючих лент и вдобавок нашпигованной минами. Был там у него освоен участок, который он называл «окном на швейцарской границе», с личной, только ему известной тропой. Что касается сторожевых роботов, чья программа патрулирования широко использует стохастические методы (попросту говоря, эти дуры обходят Периметр вне всяких графиков, приспособиться невозможно), то тут уж как повезет. Папе сегодня повезло.

Из экипировки у него были только гайки, взятые в бабушкином доме, и вода. Никаких тебе пробников или маркеров. И вот таким манером, все равно что голый, он оттопал половину Зоны! Еще утром я думал, что круче Эйнштейна сталкера нет и быть не может, а теперь место на пьедестале определенно занял другой человек…

Папа пришел не один. С клиентом, для которого он стал проводником. И это был такой сюрприз, что хоть вешайся.

Мэтр Бодро! Вот кого притащил к нам легендарный сталкер Пинк Флойд.

– Зачем? – шипел я папе в ухо, оттащив его в сторонку. – Это же гад, каких мало! Он предатель, шпион, никакой он тебе не компаньон! Ты же ничего про него не знаешь!

– Он мне заплатил, – оправдывался папа, украдкой показывая несколько банковских упаковок. – Фантастически много. Деньги в России будут нам нужны не меньше, чем в этой заднице…

Потом он рассказал маме про бабушку, и она рыдала, сползая по стене и закрывая руками рот.

Потом, когда мама немного успокоилась, они ушли ото всех – искать в бывшей телестудии местечко, где можно уединиться. Один плюнул на долг солдата, вторая – на долг педагога, плюнули на детей, как на чужих, так и на собственных, и никто им полсловечка не сказал.

На душе у меня в этот миг было прозрачно и солнечно. Последние мгновения света – такими они остались в моей памяти. Счастье, которого никогда уже не будет…

Бодро оказался невероятно волосат – невозможно узнать. Впечатляющая копна волос на голове, пышные бакенбарды, широкая «овальная» борода. Зачем было так менять свою внешность? Присмотревшись, я сообразил – это ж у него не просто парик, не просто накладная растительность! Внутри она имела металлическую основу. Парик с бакенбардами и бородой были единым целым, эту конструкцию не надевали, в нее влезали. Своеобразный шлем, защищающий от суггестора.

Содрать с него всю эту мутотень – секундное дело, подумал я. И подмигнуть Горгоне: мол, развлекись, детка…

Носорог и Эйнштейн с веселым интересом разглядывали гостя.

– Доброй ночи, мистер Эбенштейн, – сказал тот. – А вы, я полагаю, мистер Рихтер?

– Ну, – ответил Носорог.

– Вот мои документы, джентльмены. – Бодро протянул им водительское удостоверение и паспорт. – Я надеюсь, мистер Рихтер, вы успели получить насчет меня твердые инструкции?

– Тверже некуда. Нихао, мистер Бодро, хуаньин.

– Ни хао ма? – осведомился Эйнштейн со всею светскостью.

– Во бу минбай, – улыбнулся им обоим Бодро. – Вы удивитесь, джентльмены, но я не говорю по-китайски.

– Можно я его выкину отсюда, – встрял я в разговор. – Помощь не нужна, справлюсь сам.

– Мальчик горяч. – Бодро улыбался все шире и шире.

– Питер, – сказал мне Эйнштейн. – Бывает время несгибаемого мужества и время компромисса. Сейчас – второе. С рассветом, боюсь, наступит время и для первого… А что за инструкции ты получил? – спросил он Носорога.

– Оказывать представителю китайского правительства всяческое содействие в его миссии, а также обеспечить его безопасность.

– Это тот самый человек?

– Если верить документам, он. Прислали его данные. Я, правда, надеялся, что он не дойдет…

– Так почему мы не можем его выкинуть? – спросил я, проявляя ребяческую строптивость.

– Потому что мы целиком зависим от российской стороны, – сказал Эйнштейн со вздохом. – И если они разрешили наблюдателю от КНР присутствовать при операции, значит, он будет присутствовать.

– Все точно, господа. – Бодро расправился, приосанился. – Я – лицо официальное. Подтверждаю, что по договоренности с российским правительством я назначен наблюдателем проводимой вами акции по спасению хармонтских «детей сталкеров» от геноцида. Россия и Китай, две великие страны, условились о совместных действиях в сибирской Зоне.

– И на том покончим с торжественной частью, – сказал Эйнштейн. – Перейдем в кулуары… Вы не передумали насчет нашей маленькой сделки, мэтр?

– Наоборот, сэр, полон решимости.

Эйнштейн посмотрел на свои часы.

– Отлично. В пятно мы войдем через восемь минут, выйдем минимум через час… Питер, где твоя сумка с накопителями?

– В дикторской, – ответил я, ничего не понимая. Что за «пятно»? И при чем тут принесенные мной харды?

Оказалось, настолько при чем, что без них вся эта пьеса как бы и смысла не имела. Сюжет за одну минуту развернулся от драмы к водевилю. Если до того, как мне казалось, я был свидетелем (и даже участником) масштабных мужских сшибок, то внезапно оказался за прилавком мелкой лавочки. Таким идиотом я себя ни разу в жизни не чувствовал.

Ведя дорогого гостя за собой, Эйнштейн вернулся в дикторскую. Светлячок по моей просьбе все это время неотступно следовал за ним. Там я отдал свою сумку боссу, по-прежнему ничего не понимая, и даже когда он вытащил все десять накопителей ММП, не заподозрил плохого. Носорог с нами не пошел, у него хватало забот. Вчетвером мы эту куплю-продажу и провернули.

Нет, впятером – потому что Горгона меня не оставила. С какого-то момента она взяла меня за руку, почувствовав мое состояние, и так держала.

Короче, прикол в том, что Эйнштейн продал Бодро нейроиндукционную модель Зоны. За пять миллионов гринбаков. Не за двести грандов, как мне предлагал в машине мистер адвокат, а за пять. Мил-ли-о-нов.

Бодро вытащил комп, Эйнштейн подсоединил к нему спутниковый коммуникатор. «Пятно» на сленге институтских инженеров, как выяснилось, означало небольшой промежуток времени, в течение которого ультравысокочастотная связь в Зоне сравнительно стабильна. Существует график нестабильности радиосвязи, о котором знают только посвященные. То есть кое-какая закономерность в этом важном вопросе была очкариками найдена.

Мэтр Бодро соединился через спутник связи с банковским сервером, вбил логин, пароль, вошел в закрытую банковскую сеть. Но, прежде чем ввести коды доступа к конкретной операции, пожелал проверить товар. И тогда Эйнштейн вытащил уже свой комп, подсоединил к нему харды через мультиплекс. А у Бодро оказался с собой индуктор…

Компактный нейроиндуктор! Я такого девайса никогда не видел и не слышал, что такие существуют. Саркофаг – не нужен. Страсть азиатов к миниатюризации когда-нибудь погубит человечество. Представляю, как обрадуются наркоманы, подсевшие на всевозможный виртуал, когда такая штучка перепорхнет из лаборатории на конвейер… Адвокат, не чинясь, лег прямо на каменный пол и протолкнул коннекторы себе в нос. Эйнштейн запустил программу. Пять минут мы ждали, пока Бодро кряхтит и что-то бормочет. Жаль, не обмочился, это бывает по первому разу. Наверное, не то было качество, не та достоверность ощущений, что в стационарном индуктарии. Вряд ли его игрушка показывала всю полосу, но подключиться, посмотреть, проверить – это можно.

Остался доволен. И трансакция была совершена. Пять миллионов нащелкали на счет, который ввел Эйнштейн. Тот, в свою очередь, проверил поступление средств, вошел в ту же банковскую сеть… короче, труха. Имел право.

Формально – верховным хозяином модели были янки, финансировавшие Институт. Но лаборатория нейроиндукции вместе с тренажером исчезла, нет ее больше. Остался автор программы, вольный распоряжаться своим детищем, как заблагорассудится, – не юридически, так по совести, как говорят русские.

Я мог бы в два счета закрыть эту лавку, испортив любой из компьютеров или выведя из строя нейроиндуктор, но не стал. Было противно.

Получается, Бодро похищал меня, всего лишь желая выгадать в цене за товар. Двести тысяч – против пяти миллионов, хорошая экономия средств. А Эйнштейн всего лишь делал бизнес, понимаю. Глиттер чуть меня не сцапал, Головастик погиб. Зато – пять миллионов. Это больше, чем двести тысяч. Но я сильно подозреваю, Эйнштейн бы нас всех продал и за двести, если б нельзя было цену поднять…

– А вы и вправду клоун, надо же, – сказал я ему.

У меня начиналась истерика.

– Пойдем спать, – сказала Натали, утаскивая меня прочь, прочь, прочь…

– Ты любил кого-нибудь? – спросила она меня.

– Да, – соврал я ей.

– Я имею в виду – трахался раньше?

– Нет, – опять я соврал.

На самом деле трахаться – да, было дело, но зачем девушке это знать? Влюбляться не довелось, Господь миловал.

Натали привела меня в соседний дом (через один), где присмотрела уютную и отлично сохранившуюся квартирку. Для того, оказывается, она и выходила «погулять» – обследовала прилежащие к телестудии строения, чтобы заранее подобрать нам гнездышко. Убрать пыль, правда, не подумала, хотя бы в спальне. Или перестелить постель. Что вы хотите, хаотический человек. Дохлую крысу не заметила!

Ну, это чепуха, это я быстренько сделал сам. Ведро воды притащил с собой, крысу выкинул. Ее же главным и единственным делом было все за меня решить. А я не против.

Решить-то она решила, но почему-то сильно волновалась, больше даже, чем я, хотя, казалось бы, кто из нас старше и опытнее? Потом я понял, в чем дело, но сначала на нее напала «болтушка». Как в старом русском анекдоте: «А поговорить?» Включила планшет и принялась с гордостью показывать фотки своей комнаты, той, что в столице, в доме Носорога. У нее там был абсолютный бардак! Все вещи на полу, вся одежда на кровати. Прямо поверх одежды, видимо, она и спала. Белье кругом валялось – ей по фиг. Шкафы стояли пустые и с открытыми дверцами, при этом, если не врала, она всегда знала, где что в комнате лежит. Что ж, таков был ее стиль жизни. Важная особенность: она не разрешала прибираться в своих апартаментах. Вообще, по ее словам, в комнату нельзя было заходить никому, даже отцу, не говоря уж о мачехе. Друзьям – можно…

Натали тянула время. Трусила, безбашенная оторва. Принялась САМА рассказывать, какая она бесцеремонная сука, как по-гадски ведет себя с любящим ее предком. Вот, скажем, у папы какое-то бандитское совещание, сидят разные отморозки, головорезы и уголовники, как вдруг вваливается десятилетняя пигалица и во все горло спрашивает: «Ну что, долго ты еще будешь ковыряться? Я уже пришла, а ты чего?» Пришла она (вернее, ее привезли) из закрытой частной школы, а папа сегодня обещал показать ей новую лошадь, вот и требует она, не обращая внимания на собравшихся важных дядек: «Подбирай свое барахло, бумажки, флешки, мне надо на конюшню…» Были и похлеще выходки – ей все прощалось…

Короче, я – мужчина, мне и брать на себя ответственность. Она не возражала, когда я ее поцеловал, только замерла вся, словно птичка в руках. Целовались мы долго и молча, как в кино, а когда я повалил ее на кровать, она не сопротивлялась. Стаскивать с нее дурацкую майку с футболкой не пришлось, при первой же моей попытке она приказала:

– Отвернись, я сама.

Что дальше? Обойдусь без смачных подробностей, чтобы не оскорблять ни мою девушку, ни всех тех, кому отвратительно инфантильное бесстыдство.

Единственное, что скажу: когда она закричала от боли, перепугав и ошарашив меня, мы прервались. У нее пошла кровь. И стало ясно, из-за чего она так мандражила и боялась. Я, оказывается, был у Натки первым, вот и все подробности. Пока я менял простыню, она оклемалась, рывком притянула меня к себе…

А потом мы лежали, закутавшись в чужое, странно пахнущее одеяло. Она признавалась, что какой бы по жизни ни была гадюкой, детей она любит и непременно хочет своих, а я сколько угодно могу над этим прикалываться, ей параллельно. Потому-то она так обрадовалась, подслушав наш с Эйнштейном разговор про детей аномалов – это когда мы ходили за «мылом», – про то, что у меня с ней обязательно получится нормальный ребенок-аномал. Ты парень жесткий, шептала она, ты круче меня, это факт, я от тебя ничего не требую, ты свободен, как «жгучий пух», просто я хочу, чтоб хотя бы иногда, когда сам захочешь, ты был со мной… Опять у нее открылся словесный кран, который я заткнул поцелуем. А потом я сказал ей, что хочу мальчика, потому что все девчонки дуры – такие же дуры, как она. И когда я снова был готов и свеж, а она начала распаляться – уже по-настоящему, без страха, совсем не как в первый раз, – я возьми да ляпни, что люблю ее…

Эти счастливые пару часов мне тоже забыть не удастся, как бы оно в жизни не повернулось.

Жаль, поспать была не судьба. Взметнулись в небо сигнальные ракеты, разбив наш хрустальный шалаш вдребезги.

Началась война.

Ракеты взлетели с трех сторон почти одновременно, мы видели их в окна. На улице загомонили.

– Не дали такой сон досмотреть… – сказала Натка и припала в последний раз к моим губам. – Отвернись, я оденусь. Не подсматривай!

– Очень было надо, – возмутился я.

– А ты знаешь, что у тебя девять прыщиков на заднице?

Когда успела сосчитать, студень в глотку? Пока я соображал, чем крыть, она добавила:

– На моей – ровно семь. Магическое число.

Костер перед входом был затушен, двери распахнуты. Сборы проходили по-военному четко, без суеты и детских слез. Здесь собрались люди бывалые, пуганые, стреляные, включая тех, кому всего пять-шесть лет от роду. Да и сборов был минимум, все собрали и приготовили накануне вечером.

Вернулись разведчики, сообщили, что загонщики движутся тремя отрядами: блокируют Чумные и Слепые кварталы, обходя нас по флангам, и, само собой, прутся по центру – прямиком от южного КПП.

Они таки выступили ночью, не испугались. Успели подготовиться вопреки заверениям Носорога.

– Предлагаю уходить через детскую площадку и Приют, – сказал мой отец. – Я знаю места, бывал там. Жив, как видите. Берусь провести.

Все присутствующие на него вылупились. Более опасное место в Зоне трудно вообразить, разве что сталелитейный завод вызывал не меньшую дрожь, но там – свои легенды и страхи. Приют был обложен такими ловушками, какие больше нигде не встречались. Этакая маленькая Зона внутри большой, китайская шкатулка. Ходила шутка: если хочешь рассмешить сталкера, расскажи, как ты ходил на Приют… Сейчас никто не смеялся. Носорог отрезал:

– Пойдем так, как вчера планировали.

– А если среди нас есть предатель, передавший жабам наши планы? – спросил я.

– Передавший каким образом? – не понял мафиози.

– Да по рации или по мобильнику. Во время «пятна стабильности», когда связь работает. Кто у нас лучше всех знает о «пятнах стабильности»?

Я испытующе посмотрел на Эйнштейна. Он мне подмигнул.

Какой-то боец из свиты Носорога фыркнул:

– Мальчик, нет в Зоне никакой стабильности. Зачем лохматишь бабушку?

Я врезал уроду. Хотя знал ведь, что это выражение означает всего лишь соврать и не больше того. Отвесил плюху на автомате – сначала сделал, потом сообразил. При упоминании бабушки (бабуля моя, бабулечка…) что-то взорвалось в моей голове, не смог сдержаться, такое было напряжение. Парень мне ответил, и сцепились мы, покатившись по полу… Нас растащили.

Жаль, что все эти споры и ссоры, вся эта нервная кутерьма, выстрелили вхолостую. Враги успели, а вот мы – нет.

Сюрприз, который они заготовили, наши стратеги, возможно, учитывали где-то на периферии своих разборов, но всерьез не принимали. Главный удар был нанесен совсем с другого направления, а три отряда, шумно и медленно идущие от южного КПП, оказались отвлекающим маневром. Короче, прибыли они по воде.

Практически моментально. Вожди наши еще только прикидывали, какой у нас запас времени, как вдруг выяснилось, что никакого, – вот он, десант, выгружается на набережную Нижней. По реке и вправду очень быстро, если совсем не дорожить своей жизнью. Спецназ воспользовался «продвинутыми» катерами, оснащенными специально для Зоны, с «антистаканными» днищами и другими технологическими изысками. Гнали к нам на полной скорости, невероятно рискуя, из-за чего половина лодок, как позже выяснилось, накрылась. Прямо высадка союзных войск в Нормандии.

Часть отряда встала на прикол возле нас, в районе телестудии, а вторая половина прошла дальше и выгрузилась на пересечении с железной дорогой, отсекая запланированный Носорогом путь отхода. Отступать мы собирались как раз через «железку», а потом через Старый город с его знаменитой ратушной площадью. Окружение завершилось. Пришлось снова закрывать двери.

Расхватали бронежилеты. Мы с Горгоной пижонить не стали, тоже надели. У Носорога было несколько снайперов, они побежали на крышу, остальные стрелки заняли места возле окон. Женщин с детьми отослали в глубь здания.

А эти герои с воды сразу двинулись на штурм, пока твари, то есть мы, не очухались. Их прожектора, использующие генераторы лодок, воткнули жгучие лучи в бока нашего убежища. Стало ярко, как днем…

Атакующий отряд четко разделился на две неравные группы. Большая часть – обычные военные сталкеры в стандартной экипировке. А вот вторые… На этих были не просто бронежилеты, а защитные костюмы полной комплектации класса «букет» – с защитой торса, конечностей и суставов. Доспехи XXI века. Очевидно, они и представляли достославное Лэнгли, это об их участии в операции упоминал Носорог.

Пардон, официально Лэнгли, разумеется, ни при чем. Государство, как всегда в таких случаях, курило в сторонке, а господа получали жалованье в легальной ЧВК – частной военной компании.

Они были в касках-шлемах, предохраняющих не только от пуль, но и от суггесторов. Все поголовно – как местные вояки, так и пришлые. Из суггесторов, правда, у нас в строю был всего один боец, вернее, одна, хоть и звали ее Горгоной. Но герои все равно боялись.

Так вот, штурмовать нас готовились именно вторые – «старшие товарищи», элита. Очевидно, собирались устроить мастер-класс. Перебежали от реки к бульвару: кто-то залег, кто-то спрятался за деревьями. Было их ровно тринадцать. Надо же, не суеверные. Значит, не сталкеры. А судя по их решимости, противника они недооценивали. Все-таки количество пижонов среди вояк зашкаливает, настоящая эпидемия…

Я отлично видел начинку их суперкостюмов. Связь у янки была двух видов: ультразвуковая и микроволновая (оборудованы, сволочи, по максимуму), и в данный момент они использовали только ультразвук, поскольку все находились в прямой видимости, на открытом месте. Нас с Горгоной такой расклад не устраивал, нам нужно было добраться до их ушей.

– Сейчас пойдут, – констатировал кто-то из сталкеров.

Это да, считаные минуты оставались до штурма. Основная часть отряда, хоронясь, обходила здание телестудии с боков, пока никто из нас не ушел задами. Наши пока не стреляли, как и те, но тишина было обманчивой.

На таком расстоянии воздействовать на аппаратуру я не мог, только считывать сигналы и токи. Я позвал восьмилетнего Ушана, сильного «ультразвуковика», и попросил его «покричать», чтобы сделать гостям связь невозможной. Его сигнал легко забивал слабенькие передатчики спецназовцев, дальность действия которых не более 100 ярдов.

У нападающих случилась заминка: дружно повыключав свои устройства, они активно переговаривались знаками.

– Никому не стрелять! – крикнула Горгона.

Бойцы Носорога вопросительно посмотрели на командира, и тот показал: подчиняйтесь ей.

Спецназовцы, делать нечего, задействовали МВ-коммуникаторы, и тут выяснилось, что связь у них цифровая, кодированная, сигнал шифруется. Это была проблема, этого я не ожидал. Стандартные рации, которыми запасся Носорог, оказались бесполезны.

Время буквально шло на секунды.

Я потребовал, и ко мне тут же привели Панду. Не медвежонка, а малолетнего счетчика-аномала, внешне похожего на Головастика. Потому что тоже гидроцефал.

– Соединяй! – поторопил я Горгону.

Она взяла нас обоих за руки, и я вошел в мозг мальчика. Спецназовцы пока еще переговаривались, испытывая аппаратуру, коротко и осторожно. Происходил быстрый обмен сигналами. Надо было успеть. Я передавал мальчику коды, а тот их просчитывал. Для головы с экзафлопсной производительностью, превышающей уровень современных суперкомпов, расшифровка такой фигни – дело нескольких мгновений. Раз, два, три – готово!

Теперь моя очередь действовать. Я напрягся – и… послал свой сигнал. Прошло! Я превратился в передатчик. Связь была. Не сгореть бы, мелькнула мысль, Зона не любит передатчики… У кого-то из гостей как раз по этой части возникли проблемы – мужик срывал с себя плавящуюся гарнитуру.

Между тем – началось. Короткими перебежками спецназ рванул на нас.

– Подпустим ближе! – напомнил я.

И в бой вступила Горгона. Когда штурмующие без единого выстрела оказались практически у стен здания, уже примеривались к окнам, удивляясь, какого хрена все так легко и гладко, она издала свои фирменные щелчки и свист. У меня почему-то жутко засвербило под черепушкой. Понятно почему: я ж открыл ей себя. Мы трое (Горгона, Пэн, Панда) были единой системой из трех блоков. Пропустив ее сигнал через свои уши, я подключил счетчика, который закодировал сигнал, и отправил посылку врагам.

В транс они впасть не могли, кора их мозгов была защищена шлемами, но компрессионное словесное внушение проникло в сознание с заднего хода. У бойцов (как и у меня) мучительно зачесались головы – терпеть ну никак невозможно! – и они дружно поснимали шлемы, впившись себе кто в шевелюру, кто в лысину. («Что вы делаете, кретины?!» – прилетели далекие яростные вопли.) Путь для Горгоны был открыт. И слаженный боевой отряд превратился в стадо.

Двенадцать человек – немало, но Горгона справилась. Дала новую вербальную команду, спрессованную в несколько секунд, и вот элитный спецназ из Лэнгли, в доспехах и при новейшем оружии, расположился по периметру телестудии, охраняя ненавистных мутантов. Гости славного Хармонта заступили на вахту, заодно став нашими заложниками. Почти в полном составе. На берегу осталось только их командование да тот вернувшийся счастливчик, у которого сдохла радиосвязь. Еще несколько человек были на второй линии – эти тоже спаслись. Горгона до них не дотянулась, хоть они и сняли с себя шлемы, не отставая от товарищей.

Важный вопрос: станут ли наши местные вояки лупить по своим коллегам, присланным Большим Соседом?

Не стали. Штурм был закончен, не начавшись.

– Чего они теперь-то ждут? – нервно спросил новый помощник Носорога, заменивший Лопату.

– Ждут «пятно», доложить обстановку и получить инструкции, – сказал Эйнштейн. – «Пятно» совсем короткое, минут десять. Появится на рассвете.

Если он был прав, это означало долгую передышку.

– Теперь-то отдашь мне Эйнштейна? – спросила она, уверенная в моем ответе. – Лишишь его своей защиты, отзовешь Светляка?

А я уже вовсе не был уверен в том, чему сам вроде бы стал свидетелем. Эмоции в момент сделки с Бодро, которую я счел предательством, меня, конечно, захлестывали, но время прошло, и гнев поулегся. Я же знаю босса много лет! В нем кроется много пороков, но слабость к деньгам не входит в их число. Он игрок, а не вор. Вполне может статься, что виденный нами водевиль – это какая-то комбинация, целей которой я пока не знаю.

– Я ему верю, – сказал я Натке. – Вопреки глазам и ушам. Нет в нем гнили, наоборот, чувствую, что он наш парень. А он тебе зачем в твоем стаде? Нужен личный проводник? Потенциального скота вокруг телестудии – завались и больше.

Она засмеялась – тем потрясающим смехом, от которого у меня мурашки по коже.

– Я пошла в отца. Почему он стал Носорогом? Из-за бычьего упрямства. Если что-то втемяшится в башку, то вынь да положь, пусть хоть небо упадет на землю. Я такая же, Пэн, только еще и ждать умею… На фиг мне твой клоун не нужен! Дарю его тебе на нашу помолвку…

Пока стояла над Зоной тишина, пока не кончились подаренные нам то ли минуты, то ли часы, мы говорили вволю, спрятавшись от всех в редакции детских программ среди висящих по стенам пыльных рисунков. Сидели, обнявшись – девушка у меня на коленях. Бронежилеты временно сняли. Жалюзи опустили.

– А насчет Светлячка… – продолжал я. – Он ведь потерял родителей. Правда, пока об этом не знает. Их вчера повесили… А может, узнал каким-то образом, вынул информацию из мирового эфира. Его таланты нам совершенно неизвестны. Потерянный ребенок, абсолютно одинокий, но о родителях больше не вспоминает, что странно. Раньше искал хоть какого-то поощрения, теперь не ищет. Когда смотрю на его мерцание, становится тревожно, хотя с чего бы?.. Короче, хочу уговорить папу с мамой его усыновить.

– Светляк на все смотрит сверху, – посерьезнела Натали. – В этом его главный талант. Иногда мне кажется – смотрит из космоса. На себя, на нас. Видел, как он пазлы собирает? Если вы его усыновите, это большое дело.

Она была права по части пазлов, скорость, с которой мальчик расправлялся с головоломками, ограничивалась только быстротой его моторики. И Эйнштейн ставил именно на него в хот-степе, а не на моторного Дракулу – почему? Если Светлячок воспринимал «игровую площадку» взглядом сверху, а собой управлял, как фигуркой на доске, то состязаться с ним и вправду было трудно… Я вспомнил тест, с которого началось наше с мальчиком знакомство, – те двадцать пять листов бумаги, составившие в итоге большую и цельную картину. Он нарисовал, как его сжигают. Неужели увидел это из космоса? Помню, там, кроме огненного костра, была еще улица с бульваром и река рядом. Точно как Первый Седой квартал в районе Нижней, где мы все сейчас прячемся…

Меня передернуло. Натка положила мне руку на грудь: спокойно, Пэн, прорвемся.

Я рассказал ей про этот тест. Потом рассказал, как Светлячок появился в «Детском саду», отвергаемый всеми малолетними аномалами просто по причине того, что у него есть мама с папой. Моя мама, чтобы внедрить его в детский коллектив, устроила эстафету, подвижную игру. Задача была: собрать вазу из осколков. Осколки лежали двумя кучами – для двух команд. Каждой команде предстояло собрать свою вазу. Выстроившись двумя шеренгами, дети по очереди бегали к кучам и выбирали с пола один из осколков, среди которых специально набросали еще и лишние. Если выберешь неправильно – подведешь товарищей. И с какого-то момента Светлячок взял руководство на себя, подсказывал команде, какой осколок брать. Его умение составлять цельную картину из частей позволило им выиграть с большим преимуществом. Изгоя зауважали и свои, и проигравшие, а сам он почувствовал уверенность в себе…

– Мама у тебя – супер, – сказала Натка. – Хочу такую.

– Поделюсь, когда у нее будет внук.

– А вдруг будет не внук?

– А кто? – натурально изумился я.

Она меня укусила.

– Может, ну ее, эту «кабинку номер два», – вбросил я разумную мысль. – Зачем рисковать внуком, а также не-внуком.

– Ты как отец, – ответила она. – Хотите обломать мне кайф? Усохните, зануды. Горгоне есть что сказать пришельцам, и она им скажет…

Она была настроена твердо, отговорить ее от прыжка в неведомое было нереально. «Кабинка номер два» в затерянной «Душевой», ведущая к пришельцам, была смыслом ее странной жизни… Попробую влезть с другого хода и попозже, решил я. А пока, раз уж зашел разговор об ее отце, я невзначай поинтересовался, откуда миллиончики, на чем предок разбогател? Она была откровенна: все началось с «яйца», которое Носорог сумел выгодно продать и остаться при этом в живых. «Яйцо» – это ценнейший артефакт из чернобыльской Зоны, который и там-то сумасшедшая редкость, но когда он уже переправлен через океан, то, господа Большие Шишки, выворачивайте наизнанку ваши кошельки и тем будьте счастливы. Таким образом, отец Натали получил стартовый капитал. А протоптанные к «Душевым» тропинки позволили ему сделать выгодные вложения (криминального характера, само собой) и получить сказочную прибыль, быстро увеличив капитал на порядок.

Артефакт, как говорил Натали ее отец, он получил от все того же Живчика. Теперь-то мы знаем, что никаких коммерческих отношений между Живчиком и Носорогом быть не могло, если, конечно, речь не идет о тяжелой форме шизофрении, так что это звено из цепочки выбрасываем. Пресловутое «яйцо» Живчик-Носорог слупил с Пинк Флойда в счет оплаты каких-то услуг. Каких – Натали не в курсе. То есть артефакт в Чернобыле добыл Пинк Флойд, а в Хармонте им воспользовался Живчик. Это логично, если вспомнить, что один из партнеров – авторитетный сталкер из числа местных, а второй – пришлый и бесправный. Вдобавок этот второй еще и беглец, попавший в беду, вынужденный перетаскивать семью с континента на континент. Наверное, тогда-то и распался «тройственный союз», о котором пели дуэтом Антисемит и Живчик.

А услуга, о которой упоминал Носорог и которая пошла в оплату за «яйцо», – это, очевидно, помощь с легализацией в Хармонте. Как бы иначе мои папа с мамой так легко вписались в местную жизнь, да еще и разделившись, то есть порознь? Никак иначе. Только за деньги, отданные в нужные руки. Деньги чиновникам и военным должен был передавать надежный человек, которым, по определению, отец быть не мог. Да и суммы скорее всего требовались бешеные. Так что хорошую сделку заключили Пинк Флойд с Живчиком, и как же здорово, что условия были выполнены. А то ведь всякое в мире сталкеров бывает…

Очередные кусочки картины встали по своим местам.

– Что случилось с твоей мамой? – спросил я Натали.

– Умерла при родах. Я ее убила. Отец до сих пор не может маму забыть.

– Прости.

– Не парься, я-то ничего не помню.

Вот и я ничего не помню, подумал я. Где я все-таки родился, в Киеве? Или мама перебралась в Хармонт, будучи беременной? Кто мне скажет правду?

– Зачем твой отец все это замутил? С «Детским садом», устроенным прямо в Зоне?

– Спросил! Как он мог допустить резню, если родная дочь – первая в списке приговоренных! Его, конечно, кормили разными заверениями, но он же не идиот.

– А во вторую «Душевую», в пансионат, мистер Рихтер правда ходил? – спросил я.

– Говорит, вначале ходил. Перестал, когда русская спецура узнала про портал у них под носом…

Именно на этой реплике, про спецуру в сибирской Зоне, спокойная ночь в очередной раз и закончилась. Вдруг задолбил пулемет, пройдясь очередью по линии второго этажа, громя окна и пробивая стены. Комната, в которой мы сидели, была как раз на втором. Не разжимая объятий, мы упали на пол, и только там произошла расстыковка. К двери ползли уже порознь.

Собственно, ночь закончилась чуть раньше, когда вовсю набирал обороты «зеленый рассвет». Прожекторы к этому времени уже погасили. И были подтащены два пулемета с бронещитами, их установили так, чтобы контролировать все подходы к зданию.

К десанту присоединились отряды, вошедшие через южный КПП, – они оцепили Седые кварталы так, что крысак не проскочит. И ловушка захлопнулась окончательно. Вперед они не лезли только из-за своих товарищей, превращенных в зомби, а то бы давно студию сровняли с землей.

Гранатометчик занял позицию за павильоном напротив студии, в котором был когда-то магазин одежды, пробрался и засел там со своей пукалкой, гнида. Позиция для стрельбы, конечно, убойная. Снимать его надо было сразу, пока он бежал и полз, но – прощелкали клювом. Вообще до самого рассвета ни единого выстрела так и не прозвучало, ни с какой стороны.

Пока молчали пушки, Эйнштейн рассмотрел пришельцев в бинокль. «Пришельцев» – в плохом смысле, настоящие бы обиделись. Узрел своего лучшего друга Глиттера, а также доктора Кейси. Участие этого доктора выглядело странным. Для объяснений позвали Бодро. Объяснение было простым:

– Очевидно, его прихватили как специалиста по мутантам. Мне он был нужен в том же качестве. Алчный и трусливый тип, работал только за деньги, но я с ним уже полностью рассчитался. Помогать нам сейчас не станет, наоборот, постарается ликвидировать меня и младшего Пэнова, который его видел со мной.

«Алчный и трусливый тип» в устах мэтра Бодро звучало анекдотично, ну да ладно.

– Зачем вы ему поручали фотографировать малышей-мутантов в обнаженном виде? – спросил я. – Для каких исследований?

– Ничего подобного ему не поручалось, коллега. Мною, во всяком случае. Зато я неоднократно избавлял мистера Кейси от обвинений в сексуальном насилии над малолетними мутантами-звероидами из числа зарегистрированных в городе. Это было просто, учитывая, как прокуратура и полиция всегда относились к мутантам. Выбирал он, кстати, только безопасных самочек, лишенных каких-либо аномальных качеств.

– Убью гада, – пообещал я…

Потом наши вожди в лице Носорога, Эйнштейна и Макса Панова спорили, как выбираться из дерьма. Носорог настаивал, что надо идти на прорыв и что с каждой минутой шансы тают. Эйнштейн предлагал обороняться, устроив здесь неприступную крепость, по максимуму используя возможности аномалов. Мой отец конструктивных предложений не высказывал, зато был категорически против вовлечения «детей сталкеров» в боевые действия, поскольку мы же их вроде как спасали? Тем временем мы с Наткой тихонько удалились от всех, чтобы поиграть в обнимашки…

А потом началось – все вдруг, сразу и со всех сторон. Вояки, похоже, смогли связаться с начальством и получили приказ: зомбаков, бывших братьев по оружию, не жалеть, списать как потери. И пошла стрельба – шквал за шквалом. Пулеметы заработали и по пристанищу мутантов, и по собственной несознательной элите. Крупный калибр! Страшно смотреть, что такая пуля с человеком делает, и никакой защитный костюм класса «букет» не спасет. Правда, за счет внезапности убить с ходу смогли только двоих, ведь рефлексы у трофейного спецназа Горгона не отключила, наоборот, усилила. Они остались спецназом, пусть нечаянно и забыли присягу. Как эти терминаторы в доспехах воевали со своими – залюбоваться! Наши поддерживали огнем из окон…

Женщин и детей сталкеры спустили в подвал. Туда же оттаскивали раненых. Чертовы пулеметы не давали ни вздохнуть, ни головы поднять: бронебойные пули дырявили стены, как печенье. Если этот боеприпас пробивает дюймовую сталь с расстояния в полмили, что ему какие-то кирпичи? Находиться возле окон было смертельно опасно: вот одному из парней буквально перерубило поясницу, вот у другого – огрызок вместо руки.

Пожаловала ракета из гранатомета – уничтожила дверь вместе с дверным проемом. Это постарался говнюк, занявший позицию за магазином одежды. С ним тоже надо было что-то делать, вряд ли он остановится, наверняка готовит новый выстрел. Его прикрывали два автоматчика.

Горгона дала своему элитному стаду приказ отступить в здание и расставила возле самых критичных окон. Из двенадцати спецназовцев остались пятеро, зато накрошили они в три раза больше, заставив волну наступавших откатиться. Жаль, уничтожить пулеметные точки им было не по силам: дать такое задание значило израсходовать «отмычки» впустую.

Отец мой, как хороший стрелок, ушел со снайперкой на крышу. Носорог управлял боем, сидя где-то на втором этаже и вопя команды во всю глотку. Иногда доносились его стоны: «Почему я не взял ничего тяжелого, идиот… А как ты, идиот, пронесешь тяжелое в Зону…» Мы с Горгоной залегли в коридоре возле спуска в подвал и усиленно придумывали, что еще можно предпринять…

Эйнштейн ворвался в подвал:

– Марина, собирай всех «инфразвуковиков» – и наверх!

Мама вскочила:

– Зачем?

– Если не заткнуть пулеметы, все поляжем. Составишь «капеллу» и подирижируешь, у тебя это лучше всех получалось. Попробуете дотянуться.

Он хотел объединить усилия нескольких однотипных аномалов. В «Детском саду» проводились такие опыты, чем-то напоминающие коллективное шаманское камлание. Группу камлающих мутантов называли «капеллой», а психолога-руководителя – дирижером. Получалось далеко не всегда, но если получалось, то мощность воздействия (а также дальность и точность) возрастали с увеличением количества участников по экспоненте.

«Инфразвуковиков» вместе Голубятником у нас было четверо. Голубятник, хоть и раненый, тоже пошел, бормоча себе под нос: «Да не получится ничего, хоть пой, хоть не пой…»

– Если с пулеметами сорвется, пустите на них волну, – сказал Эйнштейн.

– Волна сначала накроет нас всех, сами повыбегаем на улицу.

– А вы сфокусируйте звук вне дома! – закричал он. – Как можно дальше! Кого я учу, Марина?

Мама с детьми легла в коридоре возле выхода в холл. Здесь было пока еще безопасно, но холл простреливался весь. В наружных стенах появилось много дыр.

– Что конкретно сделать? – спросила мама Эйнштейна. – Мы в пулеметах ничего не понимаем.

– На пулеметы не отвлекайтесь, с механикой вам не справиться. Сосредоточьтесь на гранатах. В верхнем кармане разгрузки у каждого из пулеметчиков лежит граната. Вы должны раскачать и выдернуть чеку.

– На таком расстоянии?

– У тебя «капелла»! Четыре голоса!

– Они не гении, а для резонансного телекинеза нужны тишина и спокойствие.

– Попробовать-то можете? – ответил Эйнштейн, сдерживаясь. – Тишину и спокойствие не гарантируем, но лупить по вам не будут. Мы их сейчас попробуем отвлечь. Когда скажу, быстро переползайте в холл, рассаживайтесь и приступайте.

С холлом было понятно, без визуального контакта никак. Сдвигать точку резонанса, воздействуя на довольно тяжелую чеку гранаты, – тонкая работа, «инфразвуковики» должны наблюдать за объектом воздействия, а из холла видны оба пулеметных гнезда. Но находиться там было смертельно опасно, Эйнштейн брал на себя страшную ответственность. Вдобавок посылал туда мою маму…

На втором этаже, над нами, жутко бахнуло, дом сотрясся. Еще одна ракета!

– Я их отвлеку, – сказал я и встал во весь рост. Вынул «Джона-попрыгунчика». – Поиграем в салки наоборот.

– Петя, стой! – вскрикнула мама.

Куда там! Два прыжка сквозь стены, и я на Первой Седой.

– Не подведите меня, детки! – крикнул я в ответ.

Выскочил я специально без оружия, чтобы не провоцировать противника. Главная моя задача была удивлять, а не изображать атаку. Для начала я пропрыгал вдоль улицы, концентрируя на себе внимание, и стрельба мало-помалу стихла. У зрителей отвисли челюсти и опустились винтовки. Наши тоже мгновенно прекратили стрелять, сохраняя драгоценную тишину. В два приема я скакнул на крышу одноэтажного плоского ресторана и помахал оттуда рукой, потом вернулся на улицу, перенесся на крышу магазина одежды и спрыгнул к гранатометчику. Просто из любопытства, хотелось посмотреть ему в глаза. Длинный, тощий парень с лошадиным лицом. Вытащить нож и ударить его… я преодолел искушение. Не успею, убьют.

– Далась тебе эта война, – только и сказал я ему. – Играешь за плохих, солдат.

Автоматчики, поначалу вылупившиеся на меня, уже синхронно поднимали оружие, и я унесся прочь, возникая то тут, то там. Пронесся по бульвару – внаглую. Сказал кому-то «привет», кого-то хлопнул по плечу. Вреда никому, к сожалению, принести не мог, работа с артефактом требовала полной сосредоточенности, а главное, занимала обе руки. В левой находился «Джон-попрыгунчик», который я держал строжайше горизонтально, постоянно контролируя внутренний гироскоп, а второй рукой я работал с гранями и вершинами, направляя прыжки. Чтобы воспользоваться ножом, пришлось бы на пару-другую мгновений остановиться и стоять на месте, превратившись в удобную цель.

Тишина длилась недолго. Беспокоясь за своих, я еще успел пронестись мимо телестудии – с торца здания. Услышал, как дети выводят монотонными голосами: «Ре-зо-нанс… Ре-зо-нанс…», и порадовался. У них все было в порядке: настройка, транс, коллективная медитация… И наконец, спохватившись, штурмовики начали по мне стрелять.

Я ждал этого с самого начала, был морально готов, а все равно неприятно. Да что там – страшно до усрачки. Ожили оба пулемета, возбуждая мою фантазию картинами того, как их чудовищные снаряды прошибают мое тело. В тахорга вон тоже почти невозможно попасть, прыжки его – та же телепортация, но ему хотя бы единичные попадания не страшны… Я запрыгал по дуге вокруг бульвара, уводя стаи пуль от студии, и молился: ну когда же, ну давайте, ну сколько ж можно ждать… «Мама!» – пискнул во мне маленький мальчик, когда раскаленный стальной шершень обжег мою щеку, оставив глубокую кровоточащую царапину…

Думаю, жить мне оставалось несколько секунд, враги уже пристрелялись по столь странной мишени, когда замысел Эйнштейна сработал.

Да тьфу на Эйнштейна! Это мать моя сработала, а также милые мои аномалы, чьи фантастические таланты кто-то решил закопать в землю вместе с детскими трупиками.

Чеки из гранат были принудительно выдернуты. Возле пулеметов грохнули взрывы, один за другим. Аккуратнее с боеприпасами, господа убийцы! Что стало с пулеметчиками, не знаю и знать не хочу, но сами пулеметы капитально разворотило. И сразу стало хорошо.

Я влетел обратно в студию – в объятия мамы. Натали скромненько стояла здесь же, ни на что не претендуя. Я обнял ее, не скрываясь, она пробормотала на автомате: «Отвали», а папа Носорог нахмурил очи.

Голубятник на кураже подбежал к выбитому дверному проему, встал на четвереньки – лицом к магазину одежды, – толкнул руками пол… и вдруг земля под павильоном подпрыгнула, словно снизу ударил огромный кулак. Маленькое землетрясение. Павильон начал рушиться, гранатометчик, бросив свою трубу, шарахнулся в сторону и схватил пулю от нашего снайпера.

Предупреждал я его, за плохих играешь. Плохие всегда проигрывают. Оба автоматчика тоже попали на мушку и закончили жизненный путь. Пользуясь моментом, я опять выпрыгнул на улицу, доскакал до магазина и взял гранатомет вместе с выстрелами (два вьюка по четыре в каждом, один вскрыт). Крюка бы сюда, подумал я с болью, он бы от такой игрушки был в восторге…

Счастливый Голубятник упал без сил. Открылась рана на плече, повязка покраснела.

– Кто-то говорил, что ничего не получится, – сказал он, теряя сознание. – А все получилось…

Надорвался пацан. Жаль, что в себя так больше и не пришел.

Жестокий обстрел мы парализовали, но силы все равно оставались несоизмеримы. Захват здания был неизбежен, а следом – истребление внутри всего живого.

Охранника Жиля тяжело ранили, он лежал в подвале, инженер из тренажерной погиб. Потерь хватало, наш гарнизон, пусть поначалу и недооцененный, был прорежен.

– Живчик, ты прав, надо прорываться, – сказал Эйнштейн. – Только по-умному, а не в лоб, как ты любишь… Марина! – позвал он. – Собери, пожалуйста, «погодников» и «химиков».

– И тех, и других? Вместе? – удивилась мама.

– Нужен не просто туман, а супертуман. «Химики» помогут. Подирижируй группой.

– Будет тебе туман…

Отправилась выполнять задание.

За окнами кто-то раскатисто прокашлялся и произнес механическим голосом:

– Илай!

Я чуть не подпрыгнул. Хотя чего дергаться? Обычный мегафон. Звук только казался оглушительным, а на самом деле приходил издалека.

– Здесь майор Глиттер, – продолжал мегафон. – Илай, пусть кто-нибудь из твоих людей выйдет на улицу и посмотрит. Обещаю не стрелять.

Носорог отправил своего помощника, с которым я давеча подрался. Тот быстро вернулся и доложил, что через дом от нас стоят трое военных, и у них одна из наших девчонок.

– Кто?

– У которой руки и ноги не в те стороны гнутся. Они засунули ее в холщовый мешок.

– Боа, – всплеснул руками Эйнштейн. – Пыталась убежать, дурочка…

Через дом от телестудии – это же та двухэтажка, где мы с Наткой… Я ж там все знаю! – сообразил я. Вход с крыльцом, стекла везде целые…

– Илай, если ты немедленно сюда не подойдешь, мы вздернем вашего выкормыша, – загремел голос Глиттера. – Придешь – отдадим. Возьми кого-нибудь с собой, он заберет девчонку. Никакого оружия. Выбор за тобой, Илай.

– Если и вправду попробуют вздернуть, это хорошо. Вот если б расстреляли – это плохо… – пробормотал Эйнштейн, суетливо ощупывая карманы, как будто что-то искал. Ничего не искал, просто распереживался. Потом остановился и посмотрел на нас. – А выбора-то нет.

– Пойдешь? – спросил Носорог.

Конечно, Эйнштейн пошел. С ним на пару Носорог отправил своего помощника, который должен был вернуться с Бо, если Глиттер не обманет. А я тем временем…

Я с любимым «глоком» на поясе прыгал сквозь стены. Дома стояли встык, никто мой маневр видеть не мог. Я прибыл на место рандеву раньше босса, осмотрелся и прислушался. В доме никого, кроме меня, а квартирка – точная копия той, что на втором этаже, которую Натка выбрала для нашего свидания, разве что мебель чуть иная. Я осторожно выглянул в окно первого этажа… Глиттер ждал, позевывая. Уверен, сука, что все у него сложится. С ним были двое – один из этих двоих, надев на ноги «кошки», залез на столб линии электропередачи и закреплял на самом верху большой холщовый мешок. Второй страховал внизу. В мешке кто-то молча трепыхался; вероятно, Боа.

Почему для обмена было выбрано это место, а не, скажем, бульвар, – понятно. Мертвая зона для наших снайперов. И близко, и не дотянешься пулей. Если, конечно, Глиттер был согласен на обмен, что вызывало сомнение. Ему больше шло тупое убийство заложника, что, по-видимому, и намечалось.

Когда появился босс, верхолаз уже спустился. Прихвостни Глиттера тут же принялись обыскивать и его, и человека Носорога. Эйнштейн при этом задумчиво смотрел на мешок, болтавшийся на столбе, и чему-то улыбался.

– У меня приказ: пленных не брать, – проинформировал Глиттер.

– Я рад за тебя, спаситель человечества. Кому как не тебе выполнять такие приказы.

– Его хотят выдернуть из могилы, а он грубит. Порадуйся лучше за себя, майор.

– Девочку, значит, не отдашь?

– Почему, могу отдать, это ничего не изменит. Максимум к вечеру ваше логово будет сожжено вместе с ней и прочим зверьем.

– А зачем мешок и столб?

– Она слишком хорошо прячется, устали уже искать. Если нужна – твой подмастерье снимет. Слушай, майор, это не суть. Расклад такой. Наши верхние рвутся с тобой поговорить, просто землю копытами роют, поэтому ты здесь. Я уверен, ты понимаешь, что убирать тебя пока не собираются, иначе не притопал бы ко мне сам, своими ножками. Никогда не поверю, что ты готов разменять свою жизнь за один-единственный безмозглый «образец». – Глиттер с чувством посмеялся и обратился к подчиненным: – Парни, погуляйте, о’кей? Вон, покараульте мешок. И ты отойди, подмастерье, – махнул он рукой помощнику Носорога.

– Это вербовка? – осведомился Эйнштейн.

Глиттер дождался, когда его парни отойдут к столбу и там закурят, а «подмастерье», отступив на несколько шагов, присядет на крыльцо дома, после чего заговорил:

– Я мог бы привести взвод и просто тебя арестовать. Но, как видишь, я здесь один… (Любит все делать в одиночку, усмехнулся я, за что и поплатится.) Меня уполномочили сделать тебе предложение, Илай. Ты – враг Конторы…

– Всех Контор, дружище.

– Точно так, дружище, точно так! Но ведь соседскую Контору ты явно любишь куда меньше, чем нашу родимую, правда? Наше с тобой заведение, мы оба это понимаем, всего лишь театр марионеток в руках соседей. От нас тебя мгновенно заберут в Лэнгли, где тобой займутся мастера-вивисекторы и мозгодеры с латексными пальцами. Так вот, Илай, насчет твоей будущей командировки в Лэнгли. Есть одна идея…

– Нет, – сказал Эйнштейн. Опять он чему-то улыбался и посматривал наверх, на холщовый мешок.

Наверху столба и вправду происходило нечто непонятное. Мешок сильно провис, приняв выраженную грушевидную форму, и, такое впечатление, удлинился. Снизу появился небольшой светлый нарост – странного розоватого цвета… «Небольшой» – это я промахнулся. Нарост быстро увеличивался в размерах, набухая, словно капля.

Никто, кроме нас с боссом, эти метаморфозы пока не заметил.

– Что – нет? – холодно спросил Глиттер. – У меня есть и другие полномочия. Если не согласишься, могу пристрелить тебя при попытке к бегству.

Эйнштейн поднял руку и прицелился в майора из пальца:

– А я хочу пристрелить тебя просто так, ради удовольствия.

Он прицелился из пальца…

Босс знал, что я здесь! Вот почему был так спокоен.

Мы же с ним договаривались об этой ситуации – в записках, которыми обменивались на планшете! Еще в прошлый раз, когда были в Зоне. При первой встрече с Горгоной – он тогда панически боялся ментального удара, надел шлем, закнул уши, и мы вынуждены были переписываться. Я, помнится, ему предложил, страхуясь сам не зная от чего:

«давайте условимся»

«о чем»

«на кого покажу пальцем того возьмете на мушку а если я изображу выстрел то стреляйте»

И вот она, та самая картина. С единственной разницей: не я, а он указывает на врага пальцем.

Я прицелился Глиттеру в башку. Пока не стрелял – ждал от босса знака, следуя договоренности. Патрон был в патроннике, пистолет я зарядил еще в студии, чтоб потом не лязгать, а классического предохранителя в «глоке» нет.

Мешок на столбе между тем заметно похудел, зато нарост из большой розовой капли превратился в… Я на секунду обалдел. Это ни описать невозможно, ни вообразить… Голая попка, спина – изрядный кусок человека торчал из холста, практически половина тела. Даже больше половины. Ноги, плечи и голова были еще внутри, зато все остальное уже снаружи.

Это Боа просачивалась сквозь ткань. Освобождалась из плена.

Голая, потому что пробиваться надо было еще и сквозь собственную одежду.

Глиттер наконец обнаружил, что с его мешком какая-то чертовщина.

– Чего?!! – Он опупел, как и я в первый момент, как любой нормальный человек при виде такого сюрреализма. – Эй, ловите тварь!!!

Его бойцы подняли головы и тоже остолбенели. Лишь Эйнштейн сориентировался в ситуации, как надо. Едва Бо выскользнула из мешка и полетела вниз, он изобразил пальцем выстрел.

И в тот же миг я нажал на спуск. В оконном стекле появилась аккуратная треугольная дырка. То, что случилось с лицом майора Глиттера, аккуратным не назовешь, все-таки тридцать пятый калибр. А куда еще было стрелять, если он весь в кевларе? Шлем снял, и то ладно.

Я переключился на бойцов покойного майора, ожидая от них неприятностей. Зря беспокоился. Упавшую девочку они поймали – да так, что она вошла частями своей плоти в их плоть. Одному – пятерней в шею, другому – локтем в пах. Ну, то есть вошла буквально – проникла внутрь. Не успела, наверное, вернуть структуру своего тела в человеческое состояние. Ей-то что, пальцы и локоток сразу выскочили обратно, и она рухнула на землю. Зато двое мужчин… Короче, малоприятное зрелище.

Добивать их мы с боссом не стали, не до того было. Опасались, что нас самих сейчас пристрелят, что было бы естественно и логично. Снайпер на подстраховке или подкрепление за углом. Я отчетливо чувствовал угрозу, которая стремительно приближалась, я уже видел самого себя в прицеле, и это был вовсе не психоз, дергавший меня за нервы, это Зона сигналила своему верному симбионту.

Нас бы определенно пристрелили, если б не туман, вдруг упавший на Седые кварталы.

Туман накрыл наш гиблый тесный мирок, как пуховое одеяло. Команда «погодников» постаралась на славу, а «химики» добавили таких штрихов, что не всякий авангардист нарисует.

– Шерхан, передай мистеру Носорогу, что ситуация благополучно разрешилась, и мы идем к вам, – произнес Эйнштейн в пустоту. Нормальным голосом, не напрягаясь.

Ага, это они о таком способе связи договорились. Слух у Шерхана острее, чем его же когти. Видимо, маленький звероид сидел на посту и ждал сообщение. Хорошо придумано. А если взять двух таких слухачей, некстати подумалось мне, да развести их подальше друг от друга? Связь тогда получится двухсторонней…

Я прихватил из квартиры халатик для Боа, завернул в него девочку, предварительно ее потрогав (затвердела ли), и понес на руках. Падение со столба не стоило ей ровным счетом ничего, никаких травм. Подозреваю, что свободный полет с высотного здания мог бы ей даже понравиться.

Помощник Носорога исчез: сколько его ни звали, не откликнулся.

И мы отправились назад. Двигались так быстро, как могли, но все равно получалось медленно: туман был, как молоко, своего носа не видно. Держались за руки. Казалось бы, студия в двух шагах… Никаких звуков почему-то мы не слышали, что было странно, – столько людей должно было покинуть здание, столько детей. Ради чего все затевалось? Чтобы слинять отсюда! Разве можно это сделать бесшумно? Или Носорог передумал? Или что-то стряслось?

Все в порядке, наконец сообразил Эйнштейн. Туман гасит любые колебания воздуха, потому и звук приглушен до минимума. Это значит, что Шерхан не принял сообщение от Эйнштейна, и друзья точно в таком же неведении, как и мы.

Очень быстро возникло опасение, что мы заблудились. И еще возникла неожиданная сложность: стали бесполезны пробники и гайки.

– Нормально, я их чувствую, – сказал я боссу про аномалии. – Проверял не раз. Это надежно. Например, если двинем отсюда на одиннадцать часов, вляпаемся в «плешь», а сзади слева была простая «давилка», ее уже прошли.

– Ты – да, а наши как?

– Среди наших полно симбионтов, которые на вашей «игровой площадке» показывали отличные результаты. Надежда на них. А вот у солдатни определенно должны возникнуть проблемы…

Боа попросилась с рук, и я поставил ее на ноги. Дальше она шла сама.

Туман быстро менялся, в нем появились цветные включения, превратившиеся в яркие горизонтальные полосы. Причем цвета были те же, что на занятиях у моей мамы по расщеплению коричневой бурды на составляющие ее краски. Желтый слой, лиловый слой. Синий, зеленый, алый… Очевидно, кто-то из «химиков» развлекся, долбить их в ухо!

Между слоями появились разрывы. Некоторые из раскрашенных горизонтальных полос чуть раздвинулись, открыв узкие щели. Обзор был только ближний и на разных уровнях, но хоть так.

И вдруг я увидел голову. Она будто висела в воздухе – такой жутковатый эффект, сначала я даже вздрогнул. Разрыв в тумане был на уровне моих глаз, это не высоко. А голова принадлежала де Лосано… Опять она.

Рядом с ней был кто-то еще, кто-то в комбезе. Мы подошли, не пытаясь скрадывать шаги, туман гасил все. Мечта диверсанта.

– Видели вы моего мальчика? – терпеливо спрашивала мать Зиг Хайля… и у кого же? У доктора Кейси!

Он в свою очередь взывал к ней:

– Мэм, в каком направлении река?

Заблудился… Вот и встретились, зло обрадовался я.

Цветные полосы в этом месте были раздвинуты более, чем обычно, – как по заказу. Этакий оазис. И вообще туман с каждым шагом становился все более разреженным. А по низу, на уровне щиколоток, тумана больше не было вообще, он словно приподнялся дюймов на десять-двенадцать, открыв щербатый асфальт.

– О, это вы! – воскликнул док, увидев нас.

Я нокаутировал его хуком в челюсть, хватило одного удара. Разговаривать? Слишком много чести. Он свалился, как тюфяк. Челюсть, похоже, я выбил, он силился что-то произнести, но только жалобно мычал. Эйнштейн молча вправил ему вывихнутый сустав, и тогда он обиженно простонал:

– Меня-то за что?

Я попросил Эйнштейна раздвинуть доктору ноги и лечь на них. Сам сел клиенту на грудь. Медленно вынул нож и показал Кейси, чтобы тот хорошо рассмотрел инструмент.

– Не лишнее ли это? – усомнился Эйнштейн.

– В самый раз. Сделаю его жизнь чище и проще.

Тело яростно задергалось под нами, и Боа присоединилась к Эйнштейну, сев строптивцу на одну из ног – так, чтобы лучше видеть происходящее.

– Вам помочь, джентльмены? – осведомилась сеньора де Лосано.

– Не найдется ли у вас резиночки или прочной нитки?

Резиночка нашлась. Дальше – быстро. Продолжая сидеть на клиенте, чтоб не рыпался, я развернулся и распорол ему штаны, подготовив операционное поле. Оперировать с этой стороны было не очень удобно, однако просить у Эйнштейна помощи я не стал. Вытащил вонючую мошонку с крупными шарами, оттянул как можно дальше и туго перехватил кожу резинкой. Потом отхватил все это хозяйство на хрен. Серьезные сосуды не были затронуты, кровью не истечет. Кейси сначала орал, теперь хныкал. А чего хныкать? Я еще гуманизм проявил, в Персии вон вообще оскопляли – все гениталии под корень. Ампутированный аксессуар я сунул ему в рот.

– Джентльмены, не спрашивала ли я у вас… – завела де Лосано свою песню, но я ее перебил:

– Спрашивала. Мы вам наврали, сеньора, что не знаем. На самом деле знаем. Ваш сын встретил в Зоне сына мистера Панова, того самого сыщика, который спас его несколько лет назад. Он хотел ограбить и убить подростка, но получил отпор. Группа сталкеров сделала его своей «отмычкой» и скормила «мясорубке». Ваш сын, сеньора, говнюк, подлец и трус, потому и подох так позорно.

С минуту женщина молчала. Наконец произнесла спокойно:

– Это вы его убили.

– Что?!

– Вы оба. Вы и убили. Будьте прокляты, джентльмены.

Она повернулась и ушла, мгновенно растаяв во мгле. Я чувствовал, я видел – она идет точно в сторону «прожарки». До нас донесся глухой, задавленный туманом вскрик. Потом было слышно, как шкворчит, лопается, шипит мясо. (А ведь слышимость значительно улучшилась, подумал я.) Столько времени бывшая дама промыкалась по Зоне, избегнув все ее ловушки! Но едва узнала правду – везение закончилось. Значит, так и надо.

– Интересно, насколько высок туман? – произнес Эйнштейн. – Найти дом и залезть? Или лучше на дерево, на столб?

Пройдя полсотни шагов, мы снова наткнулись на низкий горизонтальный разрыв, идущий по земле. Я лег и осмотрелся. Вдалеке, на пределе видимости, нескончаемой вереницей тянулись ноги, множество ног, среди которых были детские…

Наши! Наконец-то мы их нашли. Догнали, воткнулись в колонну, обнимая всех, кто под руку попал… Они шли друг за другом, вереницей, крепко держась за руки.

– Кто проводник, – спросил я, – Макс Панов?

– Нет, – ответили мне, – твой отец отправился тебя искать, не находил себе места от волнения.

– А мать?

– Марина где-то с детьми…

Добравшись до нее, мы сдали Боа с рук на руки. Эх, как мама хотела схватить меня в охапку и прижать к себе, но не стала тормозить и рвать строй. А мы двинулись в голову колонны, пройдя мимо Пеппи, Бабочки, секретарши Бел, Барсука, Светлячка. Мэтр Бодро страшно обрадовался, увидев меня, но что-то я сомневался в его искренности. На носилках тащили Голубятника, надо же, Носорог не бросил мальчишку, хоть он и в коме. Были еще носилки – тоже с детьми. Тяжелораненых из числа взрослых оставили в телестудии, на прорыв ушли только те, кто мог передвигаться самостоятельно. Но раненых детей взяли всех. А ведь среди них, среди малолетних мутантов, были не только аномалы, внешне не отличимые от нормальных мальчиков и девочек, но и мутанты-звероиды. Их спасали наравне со всеми. Родители, погибающие в мышеловке, умоляли не бросать их деток…

Дракула шел первым, он вел колонну, принюхиваясь, прислушиваясь и часто останавливаясь словно бы в задумчивости. За ним следом – Фаренгейт, Шерхан, Натали, и только потом – обычные люди вроде Носорога и его боевиков. Все было правильно. Если и есть для мутантов где-нибудь дом, то это Зона.

Выскочили из тумана внезапно – и сразу затормозили. Даже задний ход дали (в тылу грязно заругались). Перед нами лежала железная дорога, мы к ней все-таки вышли. Теперь бы еще пересечь ее… Внизу, возле моста, видна была река, там болтались на воде лодки и кучковался спецназ. Это был второй отряд из тех, что проникли по реке. Первый отправился на штурм телестудии, а эти блокировали «железку», замкнув окружение. «Котел» на их поганом языке. Правда, сейчас речь о «котле» уже не шла: они драпанули от тумана, испугавшись, надо думать, его праздничной расцветки.

Будь сгустившееся облако темным, мрачным, да хоть пепельно-черным – возможно, сохранили бы самообладание. Но веселенькая тучка, словно сошедшая с детского рисунка – это в Зоне-то! – кого хочешь лишит разума и воли.

Шерхан отчего-то заволновался: нюхал и нюхал воздух, но причину волнения так и не сказал.

– Обойдем через депо, – решил Носорог.

Через паровозное депо – единственный вариант, хоть оно и стояло в опасной близости от реки. Туман подходил к самой его стене. Мы нырнули обратно в слепую пелену и пошли по границе реального и нереального, а когда дошли, выяснилось, что дети страшно устали. Требовалось хоть немного отдохнуть. Сооружение было совсем старым, круглым, веерного типа. В центре располагался огромный поворотный круг с рельсами, распределявший паровозы по стойлам. Мы с Эйнштейном наспех проверили депо: серьезных аномалий не нашли, разве что в нескольких стойлах висели паутины – туда ходить категорически запретили.

Люди упали, кто где стоял… Но даже минуты расслабиться нам не дали! Собачий лай вновь поднял всех на ноги: он был далеким и вроде бы не имел к нам отношения… Увы, тревожные звуки быстро приближались. В составе приплывшего по реке отряда были служебные псы – они-то нас и учуяли.

Шерхан затрясся от ярости, он ненавидел собак до такой степени, что не мог себя контролировать. Эйнштейн рявкнул шепотом:

– Держите его крепче!

Снаружи послышался голос:

– Проверить депо!

Шерхан вырвался и побежал. Кто-то из родителей на входе хотел его схватить – куда там, звереныш легко ускользнул от сомкнувшихся рук. Прыжок, сальто, и он на воле. А за ним… за ним помчалась моя мать.

Мама!

Трудно совладать с Шерханом, когда много пространства и все можно; мальчик успел зарезать и загрызть пару здоровенных овчарок, прежде чем его застрелили.

Маму мою застрелили просто так – издалека. Кто-то выпустил в нее очередь из трех пуль, после чего следовавший за псами человеческий мусор отступил под огнем боевиков Носорога. Спецназ решил не ввязываться в сумбурную перестрелку, а подготовиться, подтащить тяжелое вооружение и только тогда, имея твердое основание, заставить нас грызть пыль. Собачьих проводников, вырвавшихся вперед, положили мы с Эйнштейном, когда побежали вслед за мамой…

Она была жива, когда я упал к ней, улыбнулась мне и сказала:

– Все будет хорошо, Петушок.

Три пули в грудь. Никакого броника. Никакой надежды. Я ее приподнял: выходных отверстий нет. Пули, выпущенные из М-16, плохо стабилизированы, они не просто попадают в человека, а кувыркаются в теле, разрывая нежную плоть. Мамочка, мамуля…

– Врача! – заорал Эйнштейн у меня над ухом.

– Давно надо было тебе объяснить… – заторопилась она. Слова налезали одно на другое. Она не говорила, а хрипела, на губах пенилась кровь. – Мы почему-то с Максимом боялись… Думали, лучше тебе не знать… То, что ты родился недоношенным, но не это главное… Я тогда, не выдержав напряжения, родила раньше срока… Роды принимал Максим, никого с нами не было, и никто об этом не узнал… Принесла я тебя в Хармонт уже готовенького, тепленького…

– Ты родила меня прямо в Зоне? – догадался я.

– Да, Петушок… Если кого и называть дитем Зоны, так это тебя…

Прибежал врач из «Детского сада», оттолкнул меня. Я сел на гравий, очень туго соображая. Вообще не соображая. Крутилось только в голове: инициировали-то меня в Зоне, получается, не сейчас, инициация произошла больше пятнадцати лет назад… Что-то происходило в мире – настолько страшное, что сознание захлопнуло ставни, не пуская ничего внутрь.

Врач большими ножницами разрезал на маме одежду от живота до ворота.

– Открытый пневмоторакс… Диафрагма… Внутриплевральное кровотечение… Нужна немедленная торакотомия. Эли, ну не здесь же, не здесь!

Эйнштейн отчаянно махнул рукой и побежал за носилками. Мимо проследовал Светлячок. Остановился на мгновение, посмотрел на лежащую «маму Марину» и пошел дальше. Направлялся он вниз, к реке, в самую гущу убийц. Я его не остановил, для этого пришлось бы открывать ставни схлопнувшегося сознания.

Воздух вокруг Светлячка странно бликовал – словно аура окружала мальчика, но не всего целиком, а только верхнюю часть тела, от торса и выше. Это было особенно заметно из-за его мерцания, а мерцал он сейчас ярче обычного.

Что ты с собой сделал, хотел спросить я, что за фигню ты на себя повесил, но не спросил, потому что мне было плевать.

Однако он ответил. Сказал, что попросил Бабочку надуть на него ее самый лучший пузырь, и она постаралась. Ага, сообразил я, это вместо бронежилета? Хочешь защититься от выстрелов? Я обязательно должен дойти, Пэн, вздохнул он…

Как, собственно, Светлячок мне отвечал, если ни единого звука не прозвучало? И как я его понимал? Очень просто: пульсация была его речью. Он разговаривал со мной своим мерцанием. Модулированный сигнал складывался во фразы, а я, «электромагнетик», их бессознательно считывал. Как он понимал меня? Точно так же – видел мою пульсацию. Я ведь тоже излучал, только в других диапазонах и спектрах.

Я безразлично подумал: не задохнется ли пацан в пузыре? Нет, конечно, это же «химик». Да, но зачем он туда прется, к реке? Кто ж его знает…

Светлячку было очень страшно. Он не повторял свои вечные «а у меня не получается, а я не знаю, как надо», не донимал всех вопросом «правильно ли я делаю», сегодня он знал, как надо, и был уверен, что все делает правильно. Зато жалостливые истории «за жизнь» потекли вдруг из него, как сопли из прохудившегося носа. Ему просто хотелось хоть с кем-то поделиться… Про то, что он старший ребенок в семье. От сталкера. Сестра – нормальная, от другого отца, ее-то как раз любят… Про то, что его дразнят за тонкие руки и ноги, а в «Детском саду» ему впервые попались ножницы, и он не знал, как ими пользоваться. Не знал даже, как пользоваться клеем… Зато знает хороший способ покраски стены в доме. Однажды, в очередной раз поссорившись с мамой – из-за него, Светлячка, – отчим швырнул в стену бутылку с кетчупом и ушел. Бутылка разбилась, испачкав обои. Что сделала мама? Денег переклеить обои нет, и смыть кетчуп невозможно. Она взяла лак для ногтей, сделала из красной кляксы рисунок и объяснила брату с сестрой, что это теперь новое оформление стены…

Мальчик делился сокровенным – с лучшим другом и с будущим братом. Со мной. И наконец в него выстрелили…

– Петушок, – позвала мама.

Я телепортировался к ней безо всякого артефакта. Она была жива, все еще жива! Я принялся ее успокаивать: «Все будет хорошо, мамуля», – или это она меня успокаивала? Невозможно понять, не помню, но в любом случае кто-то беспрерывно повторял: «Все будет хорошо, все будет хорошо…»

Того, кто выстрелил в Светлячка, скрутили свои же. А он шел себе как шел. Светящийся мальчик с нимбом над головой. Которого не взяла пуля. Вояки – народ простой, большинство религиозны, легко было представить, какая сумятица творилась у них в головах при виде этого явления. Колени спецназ не преклонял, не то воспитание, ни перед кем и никогда, но расступаться перед гостем – расступались. И не то что трогать, дотрагиваться побаивались.

И вот мальчик в сердцевине их лагеря.

За несколько секунд до того, что случилось потом, я все понял. И тогда я закричал – как можно более громко:

– Всем лечь и закрыть руками глаза!

Вскочил и проорал предупреждение вторично. Упал обратно к маме, торопясь ее обезопасить…

У сталкеров отличная реакция, и вопросы в таких ситуациях они не задают, а те, кто задает, давно накрылись. Сначала исполни, потом будешь размышлять, если выживешь. Мужчины попадали сами и повалили всех, кто рядом. «Глаза! – стремительно передавалось по цепочке. – Руками!»

Мы успели. Вспышка была такая, что казалось, мир кончился. Ничего, кроме света, не осталось. Солнце вошло в мозг и там поселилось. Будто ядерный взрыв потряс Зону – без огненной и ударной волны, без радиации. В абсолютной тишине.

Вот тебе и безобидный «образец», источник хемилюминесценции, бесполезный для вояк…

Позже, когда я добивал этих свиней у реки, видел ожоги на их мордах, похожие на солнечные. Видимо, в спектре светового излучения, выплеснувшегося из Светлячка, ультрафиолетовая составляющая тоже присутствовала. Что касается инфракрасной, то ее было в достатке, учитывая выжженные глаза спецназовцев.

Мы медленно приходили в себя, боязливо убирали руки от лиц и делали щелочки из век, впуская свет по капле и заново привыкая к краскам мира…

На маму мою вспышка не подействовала. Она умерла чуть раньше, просто я этого не понял. Когда понял, мозговой коллапс закончился. Я встал и пошел к реке, по следам Светлячка.

В старых рыцарских романах иногда писали: «Видно было, где он шел». Это про какого-нибудь супермена в доспехах, с окровавленным мечом в руках, прорубавшегося сквозь строй врагов.

Я не супермен, вместо меча у меня – десантный нож, и написать про меня, наверное, следовало бы не «где он шел», а «где он побывал».

Я побывал в каждом вонючем уголке их стойбища, не пропустил ни одного героя-смельчака, воюющего с детьми и женщинами. Их там много оставалось после вспышки – ползали, ничего не соображая и не сопротивляясь. Резал я всех. Кто был в бронике, того – ударом сзади в шею, кто без броника – в сердце. Чтоб чисто было, чтоб не натекло. Пачкать Зону поганой кровью не хотелось.

Спустившиеся к реке, люди, мои товарищи и друзья, отворачивались, но не останавливали скотобойню. Детей сразу уводили под железнодорожный мост, к лодкам.

На душе было странно. Я все осознавал – и что сам сейчас творю, и что со мной недавно сотворили, – но как-то без эмоций. Забивал скот – без эмоций. Спроси меня, зачем ты их режешь, не ответил бы. Пустота.

Светлячком занялись другие, без меня. Мальчик лежал холодный и белый, почти прозрачный, с мраморными прожилками по всему телу. Совершенно не светился. Но был жив, по заверениям врачей. Горгона пыталась напоить его своей кровью, дать хоть чуть-чуть жизненной энергии, все-таки Светлячок был «химиком». И на губы ему капала, и просто на тело – безрезультатно. Мальчика не бросили, взяли с собой, как и Голубятника.

Эйнштейн всех гнал:

– Быстро, быстро! Никаких споров! Куда сказали, туда и садимся!

Уходить решили по реке Нижней на трофейных лодках. Вариант опасный, близкий к безумному, но путь по земле, учитывая армию на плечах, был еще опаснее. С любыми аномалиями и ловушками, оставшимися от инопланетян, можно договориться и разойтись полюбовно, но с двуногими тварями, населяющими планету Земля, договориться нельзя. И ведь есть наивные чудаки, считающие Зону самым страшным, что есть на свете. Вовсе не землянина, вошедшего в эту Зону.

Двуногие твари, кстати, появились довольно быстро. Вспышка разрушила и разогнала туман, наколдованный нашими аномалами, так что набежало их от Седых кварталов – о-го-го сколько!

Носорог со своими людьми остался прикрывать наш отход. Заявил во всеуслышание:

– Пинк Флойд! Антисемит! С вами мы когда-то топтали Зоны и ломали пространства. С тех пор я сменил кличку и масть, чернобыльское «яйцо» позволило мне подняться и стать большим боссом, но сталкерскую совесть, друзья мои, я не потерял. Вот и дочь во мне тоже ошибалась. Запомните вашего Живчика веселым! Натали, дай я тебя поцелую…

Сказано было пафосно, но красиво. Они сняли с флагманского катера пулемет с боезапасом, прихватили противотанковый гранатомет, гранаты для подствольников и побежали наверх, к «железке», – держать оборону.

Возле депо вскоре разгорелся бой.

Эйнштейн разместил всех так, чтобы одна лодка осталась свободной. Предназначалась она для Носорога и его бойцов, если хоть кто-то уцелеет и сможет отправиться вслед за нами.

Отец мой появился вскоре после вспышки. Я был занят массовой казнью, приводя в исполнение свой же приговор. Думал, он присоединится ко мне… нет, не стал.

Нашел он нас по выстрелам. По тем самым, когда… ну, в общем, по первым. Сориентировался. А потом и вспышка помогла понять, куда идти. Тело мамы он принес на руках и больше не выпускал его, сидел и ждал, когда отчалим. Беззвучно плакал.

– Где похороним? – спросил я его.

– Только не в Хармонте, – сказал он. – Доставим на родину, там она и упокоится.

А потом наш основательно поредевший коллектив отдал себя на волю Нижней…

Вот ведь какое дело: он плакал, а я не мог!

Не мог я. А он плакал…

Мне кажется, ему было легче.

Идем на веслах и шестах, никаких моторов, иначе – гарантированный конец плаванию. Не можем себе позволить потерять половину лодок, потому что терять их придется вместе с людьми.

Идем медленно, но при этом торопясь, разрываясь между двумя угрозами. Река не любит торопливых, однако за нами неотступно следует погоня – на лодках, оставшихся у речного десанта. Они тоже моторы не запускают. Осторожничают, сволочи, игнорируют истеричные приказы дуболомов из числа собственного начальства.

Они нас постепенно нагоняют. Если выйдут на расстояние прицельного выстрела, станет туго. Хорошо, что Нижняя – речка извилистая.

Лодка Носорога присоединилась к нашей флотилии практически сразу, как отплыли. Не стал он держаться до последнего бойца: обеспечил группе отход и отступил. Рискнул, догнал нас на моторе. Он-то и предупредил о погоне – видел в бинокль их поспешные сборы.

Флотилию ведет Эйнштейн: сидя на носу флагманского катера, он настороженно всматривается в воду и отдает команды. Вместо гаек бросает в воду прутики и следит за их движением. Прутики нарубил один из папаш-сталкеров, специально посланный Эйнштейном в заросли можжевельника, еще когда готовились к отплытию. Все лодки, следующие за нами, повторяют маневры флагмана в точности. Босс очень просил меня включиться. Я, конечно, слушаю свои ощущения, но здесь не суша, а вода. То ли контакт с водой в Зоне у меня не вполне налажен, то ли с ощущениями проблема. Нет у меня ощущений, высохли вместе с теми слезами, которые я так и не пустил наружу.

Отец находится в какой-то из лодок позади, не захотел плыть вместе с Эйнштейном. По-моему, считает его виноватым, хотя в этом я не уверен. Отец молчит.

– «Стакан», – произносит Эйнштейн. – Кислотный.

Он показывает рулевому, как обходить.

– Потом со «студнем», – добавляю я.

– Да-да, спасибо…

Кислотные он определяет по характерным испарениям, а те, что с «ведьминым студнем», по синеватому оттенку на поверхности воды. Днище нашего катера может выдержать одно попадание в кислотный стакан, но со «студнем» все непросто, эта дрянь мгновенно просачивается и сквозь металл, и сквозь пластик. Или не просачивается, если не захочет. Тут как карта ляжет.

– Не приближайтесь к берегу, – говорю, – там термоклин. Широкий, хватанем бортом.

– Ты не спрашиваешь, Питер, но я сам отвечу, – вдруг говорит мне Эйнштейн, когда становится поспокойнее. – Про эти пять миллионов. Не для себя брал, Иисусом клянусь. Для фонда «патриоты Хармонта». Это не название, названия у нас нет, это суть организации, которую мы создали. Я и несколько надежных друзей. Одно твое слово, и ты увидишь, на что пойдут эти деньги. А модель Зоны скоро не будет стоить и четвертака, китайцы пока не поняли, что начался цикл ротации.

Я, собственно, не спрашивал его, потому что накласть мне было на эти миллионы. Как и на его объяснение. Но клятва именем Спасителя в устах иудея прозвучала круто. Все-таки кое-что в словах Эйнштейна меня цепляет.

– Что ж вы, патриоты, не защитили Хармонт от штурмовиков? Их кланы не вчера возникли. Денег не хватило?

– Да что кланы, при чем тут молодые говнюки, играющие в нацистов? Это же войсковая операция под видом беспорядков. Ты заметил, с каким загадочным, совершенно необъяснимым остервенением проводится зачистка города? Они же не считаются с потерями! И если уничтожение сталкеров еще можно объяснить…

– Это чем же?

– «Только бизнес», – передразнил кого-то Эйнштейн, наверное, всех киллеров сразу. – Независимые сталкеры – конкуренты. Устранить их – значит зафиксировать де-факто монополию на Зону со стороны военной науки, а если конкретно, со стороны корпорации «Монлабс», принадлежащей финансовой группе Дюпонов. Сталкерство на наших глазах ликвидируется как профессия.

– Вокруг чернобыльской Зоны тоже были погромы. Стихийные. И никаких финансовых групп. У нас, я не спорю, народную стихию подтолкнули, ускорили и усилили, но она и так уже пробуждалась. Где загадка? Нет загадки.

– В чернобыльских событиях, мой друг, не было ничего стихийного. Я видел документы, отчеты. Все было организовано изначально – товарищами из Лэнгли и немножко нами. Через некоммерческие организации, культурные фонды, карманных политиков и богачей.

– Зачем?

– А зачем были организованы волнения в других Зонах, приведшие к погромам и отбросившие конкурентов на десяток лет? Дети сталкеров всегда интересовали разведку, особенно научную, но когда возникла гипотеза, что мутации могут привести к появлению сверхлюдей, интерес превратился в важную тему. И Хармонту обеспечили монополию на детишек с отклонениями. С ними работали, их обучали, приручали…

– Так какого тогда хрена их убивать? – не выдерживаю я.

И сам себе удивляюсь: с чего вдруг меня пробрало?

– Вот! – говорит Эйнштейн. – В том и загадка. Столько лет строить, чтобы за день разрушить…

«Зеленку» первой чует Бабочка, даже плачет от страха. Мы плывем по территории сталелитейного завода, мимо огромной зольной кучи, и флуоресцирующая пенистая масса ее огибает, приближаясь к реке. «Зеленка» естественным образом стремится в низины и обычно заканчивает свой путь именно в водах Нижней.

Такой слив не выдержит никакая лодка.

– Прибавить ходу! – орет Эйнштейн.

Моторы запустить не успеваем, да и незачем, вроде опережаем стекающий к реке поток. В зоне риска – лишь последняя лодка, та, где Носорог. Полупустая, людей с ним вернулась мало. Нет, они явно не успевают уйти. И пристать к противоположному берегу нельзя – термоклин все тянется и тянется.

Когда кипящая дрянь атакует реку, люди Носорога во главе с боссом, содрав с себя броники, прыгают с носа своей лодки и плывут к предыдущей, опередившей страшную гибель на какие-то футы. Им протягивают шесты и багры… Доплывает один Носорог, остальных сварило. Вождь – он во всем вождь.

Натали рядом со мной прерывисто всхлипывает. Переволновалась папина дочка. А предок ее – гангстер, меценат и прочая – остается без армии.

Сзади вспухают ядовитые пузыри, высоко поднимаясь над водной гладью, лопаясь с тысячами убийственных брызг. И глади никакой больше нет, есть бурлящее адское варево, поглотившее и лодку, и пловцов. Биомасса смешивается с водой, постепенно растворяясь в ней, и, пока вся она не стечет, река будет надежно перекрыта, да и потом придется ждать, пока кислотность на этом участке реки не снизится до приемлемого уровня. Погоня неизбежно здесь застрянет. А мы уходим, уходим… Последний рывок до «Душевой-2».

Но ведь это Зона, какие в ней рывки? Ниже по течению река перегорожена теперь уже для нас. Все дружно останавливаемся, стукаясь носами и кормами, и смотрим на препятствие прямо по курсу.

Червяга нежится в воде, хвост на левом берегу, пасть на правом. Или наоборот. Впрочем, пасти и хвосты у этой твари благополучно совмещены по принципу «два в одном» – с обеих сторон. Толщиной она с русский трубопровод, а длиной – с американские национальные интересы. Членистое тело покрыто щетинками и на вид масляное, словно чем-то смазано. Воняет солидолом. Что примечательно, обычная лодка поместится в этом экземпляре целиком. Насчет флагманского катера есть сомнения, но если тварь хорошо замотивировать…

– Малый назад, – тихо командует Эйнштейн. – Передайте по цепочке, чтоб задние не спали.

Медленно пятимся. Но это не выход, вперед так и этак надо. Или выгружаться на берег? Дальше пешком?

– У нас ведь есть ручные гранаты? – спрашиваю.

– Полный ящик, – показывает Эйнштейн, поняв меня с полуслова. – Кто пойдет?

– Мне нужен напарник.

Натали сосредоточенно смотрит куда-то в бесконечность: знаю я этот ее видок, когда она пытается воздействовать, но получается не очень.

– Тьфу, зараза, – говорит. – У нее же нет мозга! Только нервные цепочки и несколько ядер. Могу, наверное, вызвать паралич, но смысл?

– Есть смысл, – говорю. – Если проснется и уйдет под воду, нам крышка.

Напарником пошел сам Эйнштейн. Личным примером, так сказать. Мы высаживаемся на противоположных берегах, имея при себе по четыре фугасные гранаты – если этого не хватит, то вообще все бесполезно. Натали со мной, ее задача – попытаться обездвижить червягу.

Расположились. Натали, подойдя к твари поближе, смотрит на нее. Обычно она обходится без жестов, но тут, подняв руки, двигает пальцами – словно струны перебирает. Объект воздействия слишком уж большой. Потом она поворачивается ко мне (лоб вспотел):

– Готово.

– Быстро отбегай и падай.

Пасть с моей стороны приоткрыта. Я молча показываю на нее Эйнштейну. Он показывает мне, мол, у него точно так же. Червягу сотрясает дрожь: видать, ощутила что-то, но двинуться не может. Гранаты мы закидываем по сигналу, синхронно. Сразу две в связке: выдернули чеки у обеих – и в ротовое отверстие.

Бежать и падать, закрыв голову руками.

Все это я делаю механически. На то, что могу сдохнуть прямо здесь и сейчас, плевать. Совсем плевать.

«Трубу» разрывает с двух концов, хвостов больше нет, но середина конвульсивно дергается, поднимая волны. Снова подбежав, кидаем внутрь еще по паре гранат. Ошметки и брызги. Мелкие куски разлетаются по берегам, крупные опускаются на дно. Все?

Нет! Вот неожиданность – всплывает новая червяга! По всей видимости, родственница первой, меньше раза в три, но лишь по размерам, а не по степени опасности. По опасности как раз больше. Мечется по реке и наконец обнаруживает нашу маленькую флотилию. Маломерные суденышки для нее – на один зуб. А в пасти у нее этих зубов – два ряда по полсотни в каждом. Неужели конец?

На нос флагманского катера поднимается Дракула. Мальчик-акула уже снял все с себя, оставшись в одних трусах. Впервые вижу, как он улыбается, показывая челюсть с зубами. Многоуровневая, многозубая пасть – на зависть монстрам из фильмов ужасов. Очень впечатляет. На ребрах у него жабры, кожа покрыта малюсенькими чешуйками. Между пальцев ног – перепонки.

Дракула прыгает в воду и сразу уходит вглубь. Его долго нет. Вода бурлит, поднимаются из воды черные кольца и падают обратно. А потом червяга всплывает с распоротым брюхом – без хвостов…

На берег мальчик выбирается, держа в руках нечто, похожее на голову. Это и есть один из хвостов – с пастью на конце. И голова эта взрезана по окружности, вернее сказать, откушена… трудно объяснить. В общем, акульи зубы прошлись по телу червяги, как ножницы, отделив голову от тела, примерно так.

Дракула виновато объясняет:

– Вторая голова утопла.

Мы возвращаем героя на борт. Битва закончена…

Пройдя сталелитейку, огибаем Сити. Мосты – это настоящий геморрой, особенно пешеходные. Эйнштейн их боится до дрожи, и правильно делает, весь сталкерский опыт восстает, все чувства трубят: обойди! Нельзя под ними. Перед каждым мы надолго задерживаемся, изучая проход. Эйнштейн даже освободил одну из лодок, рассадив людей по другим, хотя некоторые посудины и без того перегружены. Эту пустую лодку он использует как «отмычку», пуская впереди себя под мостами.

Решение правильное. Именно под одной из таких пешеходных арок, на удивление хорошо сохранившихся, на пробную лодку что-то налипает. Что-то, похожее на плесень, белесое и волокнистое. Быстро поднимается по бортам, расползается по палубе, уходит в рубку и вглубь, в каюту… Лодка останавливается, хотя течение должно нести ее дальше. Так и стоит под мостом, проросшая невесть чем. Не разваливается, не пожирается, просто стоит. Может, конечно, эта гадость и безопасна, но нервы у нашего командира не выдерживают.

Надрываясь и корячась, мужчины вытаскивают наши плавучие гробы из реки и волокут их по берегу, обходя препятствие.

Лишних лодок больше нет, а перед нами – последний из городских мостов. Прутики и веточки, пущенные Эйнштейном, проплывают благополучно. Я ощущаю некое неудобство, разглядывая пространство за аркой, и говорю об этом боссу. Он жалобно смотрит на меня:

– Есть опасность?

– Вроде нет. Но аномалия есть.

– Под мостом?

– Сразу за ним.

– Ты бы рискнул? Двигаемся или как?

Устал Эйнштейн, даже его стержень гнется.

– А чего не рискнуть, – говорю. – Ведь не кем-нибудь, а собой, это можно.

Едва выходим из-под моста, как тяжкая судорога сотрясает наш катер. Под днищем скрежещет, борта стонут. А главное – он вдруг поднимается, поднимается… кренится набок… что это?

– «Твердая вода»! – кричит Эйнштейн назад, другим лодкам. – Всем замереть!

«Твердая вода»… Еще один кошмар Зоны материализуется. На Земле вода существует в трех агрегатных состояниях: лед, пар и жидкость, но в Зоне люди познакомились и с четвертым, которое назвали твердым. Лед – это тоже твердая фаза, но плотность его даже меньше, чем у просто воды. Здесь же речь идет о внезапном увеличении плотности раза в четыре: из воды становится возможным лепить, ее можно резать. Ясно, что изменение структуры столь привычного нам вещества вызывается резким повышением внутреннего давления, но где источник этого давления? И какой фактор вызывает фазовый переход? Аномалия – она и есть аномалия.

Большая редкость, кстати. За кусок «твердой воды» сталкерам платят хорошую монету, нам невероятно повезло.

Хорошо, катер не расплющило, а то ведь запросто могло. Нас просто выталкивает на поверхность и опрокидывает. Кто сумел зацепиться и не свалиться за борт, тот выжил, а кто не сумел… «Твердая вода» в реке нестабильна и неоднородна – спрессовывается, разжимает пресс и снова застывает. Плюхаешься, как в прорубь, а через секунду ты уже раскатан в лист толщиной с пару молекул. Это, ребята, страшнее, чем «давилка», хотя, казалось бы, куда уж страшнее.

Жаль красотку Бел, она стояла у самого борта. Кто теперь будет заботиться о боссе?

Катер ходит ходуном, гарцует, как необъезженный жеребец, долго так не продержаться. А еще течение, преодолевая неожиданную затычку, пошло поверху и сбоку, быстро выплескиваясь из берегов.

Нас успевают вытащить наверх, на мост. И первый, кто оказывается на мосту, кто схватил ремни и бросился на помощь, – Носорог. Это с последней-то лодки! Второй – мой отец. Прибежал с телом мамы в руках, расстался с ним на минуту, только чтобы спасти сына…

Похватав из лодок, что возможно, мы уходим от этого места. Речная часть путешествия закончена.

Идем, от реки не отдаляясь, это самый удобный путь к пансионату, конечной нашей точке. Эйнштейн решил дать себе отдых, осознав наконец, что даже он может уставать, так что группу ведут по очереди два проводника из числа активных сталкеров, хорошо известных в городе: Колорадо и Унтерменш. Направление задано, проводники по очереди сменяют друг друга. Оба – со сложенными парашютами на спинах. Эйнштейн настоял. Это в придачу к пробникам и маркерам. Вообще с экипировкой относительный порядок: все, что унесли с телестудии, потом попало в лодки, а уже с лодок было спасено по максимуму.

До настоящих лесов еще топать и топать, но городской ландшафт уже прочно сменился сельским: луга, заросшие не пойми чем, рощицы, состоящие из деревьев, которые только издали кажутся обычными.

Вот из такой рощицы, близко подступившей к берегу, и выдвигается группа спецназа численностью до взвода.

Это так обидно, так несправедливо – практически в конце маршрута, после стольких напастей и горестей! – что папы «детей сталкеров», мгновенно озверев, чуть не кидаются врукопашную. Усталость у всех нас давно перевалила за пределы возможного. Однако столь же быстро мужчины берут себя в руки. Все они сталкеры, а значит, терпение, расчет и собранность – их вторые имена. Ими даже командовать не надо. Детей и баб – в круг, мордой в землю; самим – тоже залечь и изготовиться к бою.

– Они же без шлемов! – говорит Натка и вдруг начинает смеяться.

Не то что смеяться – она так хохочет, что кажется, бронхи выскочат. Никаких колокольчиков в ее смехе, от которых душа млеет, нет сейчас и в помине, только злая, бешеная радость.

Эйнштейн с Носорогом хватают ее, испугавшись, что девочка подцепила «хохотунчик», аномалию не смертельную, но чреватую последствиями. Она не вырывается, только вымучивает:

– Отвяньте, я в норме…

И тут с деревьев срываются белки. Стая. Не менее трех десятков тварей, стремительно летящих на нас.

Да что же это? На земле – спецназ, в воздухе – белки… Кто-то визжит и пытается бежать, кто-то застывает, понимая, что сделать ничего нельзя.

– Пи…ц, – произносит Эйнштейн по-русски.

Это он точно сказал. Я пытаюсь ощутить страх и не могу, наоборот, какое-то болезненное облегчение.

– Папа, – говорю я стоящему рядом отцу, – почему жизнь такая глупая штука?

– Потому что ее придумывают за нас. Ты прости меня, Петушок, за все…

Долетевшие белки пикировать на наши головы отчего-то не собираются, вместо этого, заложив вираж, поворачивают назад. Что за чудеса?

Спецназовцы тем временем приблизились, неся оружие на вытянутых вверх руках, чтоб никто здесь не вздумал стрелять. У многих из них почему-то только одна рука, вместо второй – пустой рукав.

Натали, перестав смеяться, говорит:

– А вот и наш друг… Большой, я рада тебя слышать! – кричит она.

«Слышать»? Ах да, у менталистов свои формы общения… Контролер, как обычно, прячется за чужими спинами.

– Пойдем со мной, – тащит меня Натали. – Он приглашает в гости. К нам не выйдет, слишком много людей.

– Это контролер спас нас от белок? – спрашиваю.

– А кто ж еще. Из благодарности. Ему здесь дико нравится.

– А пишут, что чернобыльские твари не способны на человеческие чувства, кроме страха и голода.

– Больше читай, может, поумнеешь…

Носорогу и Эйнштейну она запрещает идти. Только мы вдвоем. Контролер абсолютно не изменился с тех пор, как я его видел: тот же прорезиненный плащ и брезентовые штаны. На ногах – суконные ботинки. По его больному виду не скажешь, что тварь довольна жизнью, но если Натали говорит, что доволен, пусть так и будет.

– Это большой из больших, – показывает Натали на меня. – Попробуй ему приказать.

– Не выполняет, – скрипит в ответ контролер.

Говорит по-английски! Быстро же научился, урод.

– Изо всей силы прикажи.

– Не выполняет.

– Он хозяин, – говорит Натали. – Он приказывает мне, я выполняю. Он умеет замыкать мозги. Видишь облако вокруг него? Видишь искры? Может замкнуть тебе мозг, если ты ему не понравишься.

Контролер, побелев, пятится. Хотя и без того бледный, как воск.

– Я ему понравлюсь, – лепечет он.

– Кому понравишься?

– Хозяину.

– Кто здесь хозяин?

– Он.

Ловко же Натали обула болвана! Нашла мне слугу… Зачем? Она коротко смотрит на меня, и я понимаю задумку.

Взвод спецназа – это ведь новое стадо контролера. Довольно необычный состав для скота. Где он подобрал этих молодцов, с какой целью они тут шлялись?

– Хочу поговорить вот с этим мясом. – Показываю на одного из бойцов. – Поговорю и верну.

– Хозяин хочет, чтобы ты отпустил это мясо. Обещает вернуть.

Ох, как не хотелось контролеру снимать ментальную удавку даже с одной из своих овечек! Однако подчиняется. Пока боец приходит в себя, осмысливая происходящее, я задаю ему пару простых вопросов, на которые он отвечает, не задумываясь, кто и зачем спрашивает. Шли они к пансионату «Волшебное путешествие», собираясь устроить там засаду. Их двинули встречать группу мутантов, если что-то в Седом квартале пойдет не так. Цель: уничтожить всех, кто вырвется из Старого города… В общем, чего-то подобного следовало ожидать.

Как только сознание возвращается к нему в полном объеме, он пытается – нет, не бежать, а застрелить нас, начав с меня. Натка готова к вывертам паникующего разума. Захватывает мозг этого героя и тут же высвистывает ему что-то и нащелкивает.

Контролер от такого самоуправства сильно волнуется:

– Обещали вернуть!

– Возвращаю. Мясо твое. Хочешь увеличить стадо на столько же голов, сколько у тебя уже есть? – спрашивает Натали.

Контролер хочет. Еще бы! Даже я ощущаю толчок его неуемной жадности. Тогда заключим сделку, предлагает Натали. Я сейчас расскажу, что надо делать, а ты за это отдашь нам любого зомби из своего стада, все равно кого.

Отдать что-то материальное всего лишь за перспективу и возможность? Для чернобыльца это внове, не знал он, что такое бывает на свете. Надолго задумывается – и… соглашается. «Обещаю, большая». Отлично. За нами идет много людей в шлемах, объясняет ему Натали. Сделай так, чтобы над ними закружились белки, готовые к атаке. Потом вот этот зомби, твой зомби (она показывает на бойца, которому что-то насвистела), пусть подойдет к ним и скажет то, что я ему уже приказала сказать. Он скажет, что каждого, кто не снимет шлем, укусят белки. Они снимут шлемы, потому что хотят жить. Ты выходи и забирай их себе.

– Ты добрая и хитрая, – скрежещет контролер. В его голосе уважение или мне чудится? – Не ходи туда, куда идешь. Там зло.

– Хозяин не боится зла, – отвечает она. – Но спасибо. Ты нам обещал, большой…

Когда мы возвращаемся к своим, ведя отданного нам человека, я интересуюсь:

– Зачем ты выменяла этого зомби?

– «Отмычка», – объясняет она. – В «Душевой» может быть «мясорубка».

За нашими спинами контролер приступает к трапезе. Ест он кого-то из спецназовцев – сырым и живьем, очень аккуратно и бережно, впрыскивая в жертву обезболивающие и кровоостанавливающие вещества. А для чего еще, собственно, этот пастух водит с собой стадо? Чтобы кушать, конечно. Щедро предложил нам присоединиться, но мы были сыты.

– Ловко ты надула его насчет облака с искрами вокруг моей головы, – подталкиваю ее локтем.

– Такого надуешь! Про искры – все правда.

Этот туман был куда круче того, что вызвали в Седых кварталах наши аномалы. Если там была студенческая лига, то здесь – профессиональная, высший уровень. Что вы хотите – Зона. Не сравниться человеку с Зоной по части выдумки. Причем начинался туман от самых ворот пансионата…

А в целом дошли благополучно. Еще на подходе заметили призрачный антигравитационный столб, поднимавшийся в самом сердце леса. Эйнштейн долго его разглядывал в бинокль, осуждающе качая головой, и решил разделить отряд на две колонны. Типа не складывать все яйца в одну корзину. Одну повел Колорадо, вторую – Унтерменш.

Вот Колорадо-то первым и напоролся на «подкидную доску», которую, как и прежде, ни пробник, ни маркер не обозначили. Унесло его в небесную высь, только вопль нецензурный и услышали внизу.

– Артур! – убивалась его жена.

– Папа! – разревелась Рысь, девочка-томограф.

А взлетевший сталкер, не растерявшись, раскрыл свой парашют и опустился на поле в четверти мили от нас. Угадал Эйнштейн – и с экипировкой, и со средством противодействия новой аномалии.

Только все это были полумеры. Я уже излагал ему гипотезу, на что действуют и на что не действуют «подкидные доски». Разгадка, по-моему, была в воде: все, что содержит воду, антиграв швыряет в небо, а на остальное плевать хотел. Вот я и взял пластиковую бутылку с водой, пробил в крышке дырочку и проверил это дело, не отходя от ловушки. Выпущенная мной тонкая струя воды, как по заказу, упала вверх, а не вниз. Так родился специальный тип маркера – для этих чертовых катапульт («долбаных батутов», по терминологии Натали).

Впервые за долгие часы отец мне улыбнулся…

Короче, туман стал первым серьезным препятствием после катастрофы на реке. Он был не просто необычным, а смертельно опасным. Нечто совершенно новое. С виду – взвесь как взвесь, не такая уж и густая, но если войти в эту белую муть, она вмиг сгущалась, становясь твердой, как стекловата. У меня возникла ассоциация со строительной пеной, но кто-то произнес «сахарная вата», и это название прижилось.

Одна из матерей вляпалась и застряла. Ее успели освободить, пока субстанция не затвердела (счищали белые комки ножами и лопатками, как глину), и больше туда не совались. Девочка Рысь, дочь Колорадо, просканировала туман и нашла несколько неподвижных фигур, не только человеческих. Были там крысаки, белки, многоножки и даже тахорг.

Эйнштейн спросил, во что одеты люди. Девочка описала институтские спецкостюмы. Надо полагать, это были друзья покойного Глиттера из Службы инфильтрации, нашедшие свой способ остаться в вечности.

Фаренгейт с другими «погодниками» попытались разогнать агрессивную мглу, но не смогли.

– Это не аномалия, – заявил Фаренгейт. – Это сделал кто-то вроде меня, только мощнее. Сделал и теперь держит.

Натали давно уже держалась за голову и поскуливала, жалуясь на ментальное давление – вроде того, что было в чернобыльской Зоне. Началось это, когда свернули от реки и вышли на подъездную дорогу.

Нас ждали…

«Не ходите туда, мистер Уормолд. Они собираются вас убить, мистер Уормолд». Это написал какой-то английский романист. В моем романе нас с Горгоной предупреждал чернобыльский людоед – словами, идущими от обоих его сердец: «Не ходи туда, куда идешь, там зло…» Однако мы пошли.

Туман преграждал прямой и простой путь к главному корпусу, оставляя тропинку-просвет, ведущую в сторону спортивной площадки. Явное и недвусмысленное приглашение.

Нам не нужна была ни спортплощадка, ни главный корпус, наша цель располагалась совсем в другом месте пансионата, но больше тропинок здесь не было.

– «Душевая» – в бассейне? – в муках родила Натали.

– Так точно, – откликнулся Эйнштейн.

– Тебе откуда знать? – заорал Носорог. – Ты здесь никогда не был.

– Я видел карту.

– Ах, карту… Макс бы тебе показал средним пальцем цену той карты, если б у него не были заняты руки.

Отец нес маму, потому руки и были заняты. Не повод шутить, мистер Рихтер. Я нестерпимо захотел его ударить, уделать, урыть… еле сдержался. Вспомнил, как действует ментальное давление. Кого-то, как Горгону, крючит, кого бесит.

– Куда же мы премся, если бассейн – в водолечебнице, а водолечебница слева? – закончила она свою незатейливую мысль.

– А куда еще мы можем переться, если кругом «вата»? – подпрыгнул Эйнштейн. И вдруг со сладострастием ущипнул себя за шею. Осознал ровно то же, что секунду назад сообразил я. Нас целенаправленно давили. Сзади в цепи беглецов громко ссорились. Вспыхивали и гасли драки. Плакали маленькие…

А вот и расступился туман, открыв взгляду спортплощадку: баскетбольные кольца, уголок со снарядами, компактные деревянные трибуны. Лавки на трибунах, конечно, сгнили, остался каркас, и на голых железных трубах сидели люди. Мы прошли сквозь дверь в сетчатом заграждении и оказались перед этими странными зрителями – остановились, дожидаясь, когда отстающие подтянутся.

По ту сторону площадки, что характерно, не было никакого тумана.

Люди на трибунах поднялись одновременно, словно по сигналу. Эйнштейн выступил вперед.

– Я его привел, – произнес он громко. – Как мы договаривались.

– Кого? – не понял Носорог.

– Его, – показал Эйнштейн на меня.

– Что ты мелешь?! – закричал мой отец, передал кому-то маму и подскочил к предателю. – При чем здесь Питер?

– Это наша «отмычка», Макс.

Мой отец хотел его ударить, а я видел, как он бьет, бедолаги потом говорят, что на них бетонная плита упала… Не ударил. Один из «зрителей» издал гортанный возглас, и отца выгнуло дугой. Он упал на спину.

Аномал, понял я. Они там все аномалы.

Стало ясно странное поведение Эйнштейна при нашей встрече в Седом квартале, когда он скрытничал, ничего не рассказывал о своем «контрольном походе» к порталам, был со мной ненормально оживлен и весел. Глушил совесть, патриот Хармонта. Очевидно, новые хозяева пансионата крепко взяли его в оборот, сделав предложение, от которого он не мог отказаться, хоть и воротило с души.

Люди на трибуне молча взялись за руки, и тогда раздался голос, словно пропущенный через качественный микрофон и мощные акустические системы. Голос заполнил весь этот маленький стадион:

– Питер Панов, подойди к нам, пожалуйста.

Говорила девушка, только которая из них? Аномалов было около двух десятков, а девушек среди них – не менее трети. И возраст их… Все они были намного старше нас. Далеко за двадцать, практически взрослые.

– Не бойся, Питер.

Я не боялся, этого они от меня не дождались бы, просто не в моих правилах подчиняться приказам, исходящим невесть от кого.

– Сами не бойтесь. Мне отсюда хорошо слышно, – крикнул я.

– Ситуация такова, – громыхнул другой голос, мужской. – Вам, людям, нужно к порталу. Пройти вы можете только здесь, другого пути нет. Пропустить вас или нет, зависит от нас. И мы вас пропустим, вас всех, если вы отдадите нам всего лишь одного. Всех – за одного. Хорошая сделка.

– Зачем он вам? – прохрипел отец, поднимаясь из пыли. – Мы имеем право знать.

– Вы не имеете никаких прав, как мы в свое время их не имели, но я объясню. Во-первых, Питер – это непревзойденный усилитель и модулятор, он добавит в нашу схему то, чего нам недостает: эффективности. Он выведет наши опции на максимум. Во-вторых, Питер родился в Зоне, и в этом его настоящая уникальность. Он впитал в себя Зону, он маленькая копия Зоны. Ему пока не хватает опыта и зрелости, но мы поможем. Без Питера мы просто «капелла», пусть и самая могущественная на Земле. Чтобы стать богами, нам нужен солист. Думайте, люди. Думай, Питер. Ждем ваше решение.

– Ты можешь взять с собой возлюбленную, – добавил прежний девичий голос. – Мы ее с радостью примем.

– Чего?!! – взревел Носорог.

– Как ты мог так поступить? – сказал отец Эйнштейну. – С моим сыном…

– Думаешь, мне легко? – взвился тот. – Чертовы Пановы, как же я вас ненавижу! Да я всю жизнь с вами нянчусь, у меня же лучше друзей в жизни не было! Я же вас люблю, идиоты, сволочи, ну почему, за что я должен делать такой выбор… Питер, – повернулся он ко мне. – Ты умнее своего отца, поймешь. Если у тебя есть принципы, которым ты служишь, то обязательно хоть раз, но влипнешь в ситуацию, когда надо выбирать: либо ты выполняешь задачу, жертвуя жизнью близкого человека, либо ты его спасаешь, но задача не выполнена. И совместить невозможно. Такие вилы. Вот как сейчас – либо дети эвакуируются, но при этом ты, самый дорогой мне человек, попадаешь в рабство, либо ты в порядке, но тогда детей уничтожают. Они, – ткнул босс пальцем в сторону трибун, – поставили меня перед таким выбором. И что мне было делать?

Отец подошел ко мне, обнял, прижал к себе:

– Подожди, не горячись. Давай подумаем спокойно…

– Макс, решать ему, – бросил Эйнштейн. – Единолично. Один на один со своими принципами.

– Да заткнись ты, философ!

– Все тихо! – крикнул я и, когда наступила тишина, обратился ко взрослым аномалам: – Предположим, вы их пропустили, а я остался. Что мне помешает через день-два уйти вслед за ними? Вы меня посадите под замок? Свернете мне мозги? Возьмете честное слово, которое бойскауты никогда не нарушают?

– Если захочешь – уйдешь, – грянул голос. – Пробудешь с нами сутки, потом сам решишь, как поступить. Но за эти сутки к порталу никто не пройдет. Это наше условие. Твои друзья проведут ночь здесь, на этой площадке, потом уйдут куда захотят.

И я понял – они не боятся обмана. Если останусь, то уже не уйду. Суток хватит, чтобы меня необратимо изменить…

Эта безнадега чуть меня не смяла – настоящая «давилка», все нутро, казалось, наружу сейчас попрет. И она бы меня смяла, если б не Барсук… Я сел на корточки, глядя в землю. Натали пристроилась рядом, стараясь заглянуть мне в глаза. У нее был свой непростой выбор – как жить дальше, со мной или без меня? А потом я услышал разгоряченные голоса, уловил движение поблизости, и тяжкий груз катастрофы на минуту отпустил рассудок.

Барсук обходил наших аномалов: малышей, восьмилеток, подростков – всех. Собирал их вместе, что-то бурно нашептывая. Прикрывался рукой, чтоб ТЕ не слышали. Буквально зажигал детей короткими репликами. Зачем, что затеял? Барсук – сильный «химик», мальчик-дезактиватор, обычно флегматичный, медленный, основательный. Из-за полноты – объект постоянных насмешек. Любит поспать. Все к себе тащит и прячет: в карманах, под матрацем, везде. Выпросить у него что-нибудь сложно, всегда может доказать как дважды два, что ему это нужнее. И вдруг – такая активность…

Натка поняла, что происходит, раньше меня – без объяснений. Вскочила и меня подняла с земли. После чего начала стремительно раздеваться, сбрасывая всю свою понтовую шелуху.

Трибуны определенно забеспокоились. Наверняка они что-то слышали из того, что нашептывал Барсук, а может, слышали каждое слово. Это не важно. Когда они снова встали и взялись за руки, было уже поздно.

Натали к этому моменту разделась почти догола, до трусов. Верх она не носила, как я успел выяснить прошедшей ночью. Никого не стеснялась, не то было время, чтобы стесняться. Притянула меня к себе и прошептала:

– У нас своя «капелла». А ты – солист.

Десятки детских рук облепили ее тело, места свободного не осталось. Она соединила каждого с каждым, всех со всеми. Поначалу это был продвинутый вариант конференц-связи, но соединения становились нервами и прорастали друг в друга, формируя узлы и ядра, стремительно превращаясь в единую нервную сеть общего пользования типа «кольцо». Сеть развернулась в систему – в нервную систему мощного боевого организма…

– Наша «капелла» круче! – прокричал Барсук, уже не скрываясь.

И правда, круче ощущений я не испытывал. Что там ночь с возлюбленной, разве можно сравнить? (Шучу, Натка, я же шучу, прекрати кусаться!!!) Аномалы, слившиеся в одно целое, – это близко к богу, не врали, гады.

– Питера мы вам не отдадим, – сказала Горгона. Нечеловеческий голос ее, усиленный акустической группой, разнесся по всему пансионату.

Я быстро привел нашу структуру к оптимальному виду, обеспечив максимальную производительность. Детей я воспринимал как модули, каждый со своей функцией. Горгона была вычислительной средой, я – процессором. Аналогия, конечно, условная, но хоть такая, иначе спятить можно с непривычки.

Память была общей. Кто-то выплескивал все, что было за душой, кто-то, наоборот, не хотел открываться полностью, но если уж информация попадала во внутреннюю сеть, то становилась доступна всем.

Эти процессы, которые так долго описывать, длились миллисекунды. С периферии поступил сигнал: подключился новый элемент. Смотрю, кто это… Ба! Эйнштейн!

Мистер Эли Эбенштейн – собственной персоной. Держится за ухо Натали. Бедная девочка, каково же ей всех нас терпеть…

Так вы аномал, босс?

А то! – послал он мне. Без вариантов, «дитя сталкера». Есть предположение, что он, Эйнштейн, не кто иной, как первый аномал города Хармонта, самый-самый первый. Не случайно «игровая площадка» при Институте на него не реагирует – точно так же, как не реагирует на Питера Пэна. Симбиоз с Зоной позволял ему бывать в самых опасных местах, и ничего, до сих пор коптит небо. Без этого симбиоза, кстати, хрен бы он обнаружил подходы к первой из «Душевых». Что касается его способностей как аномала, то они неявные. Выделяет аттрактанты и другие психоактивные вещества. Умеет вызывать к себе безоговорочное доверие, в том числе со стороны людей, которые впервые его видят. Может успокоить, может стимулировать мозговую активность. В драке сделает противника физически слабее, а если надо, наоборот, мобилизует силы у своего соратника, дерущегося бок о бок…

Детки впитывают инфу про Эйнштейна и виртуально хихикают. Секреты взрослых – всегда интересно, даже когда вот-вот вспыхнет битва.

Все это интересно и неожиданно, сказал я Эйнштейну, но после того, как вы сделали меня «отмычкой», трудно относиться к вам по-прежнему. Разве я что-то сделал, тонко улыбнулся он. Изобразил намерение – да. Но слова, бывает, диаметрально расходятся с делами. А дела таковы, что мы сумели собраться и сплотиться в мощную «капеллу», находясь под полным контролем врага в практически безвыходной ситуации. И лозунг наш теперь – «Не отдадим Питера Пэна!». Это заслуга Барсука, возмутился я. И тогда подал голос Барсук, рассказав, как дядя Эли его подробно инструктировал насчет создания собственной «капеллы», еще когда они шли вдоль реки.

Опять у меня разрыв шаблона. С Эйнштейном – нескончаемая головоломка, то он хороший, то плохой, то опять хороший…

Эти разговоры отняли еще несколько миллисекунд реального времени. Внутренние процессы оказались крайне быстротечны.

А битва началась случайно. Мы даже обменяться парой реплик с противником не успели. Соединение «детей сталкеров» в единый организм с высокоразвитой нервной системой произошло настолько быстро, что наши родители решили – это монстры атаковали, проклятые колдуны Зоны, лишили детей разума. Кто-то из сталкеров не выдержал и открыл огонь.

Пули полетели по странной траектории: обогнули трибуну по широкой окружности и вернулись к нам же, лишь немного потеряв в скорости и убойном действии. Когда существуешь в темпе миллисекунд, такие вещи удобно рассматривать. У противной стороны был сильный аномал-«электромагнетик» – сначала оттолкнул снаряды со стальной оболочкой, потом притянул их, вот тебе и стрелковый бумеранг. Стрелять в этих уродов надо было свинцом или серебром.

Однако у нас была Бабочка. Зону поражения мы накрыли щитом-полусферой, который она выдула. Коллективно усилили диаметр защитного колпака и его прочность. Пули воткнулись в жидкую броню, продавив ее на фут-два, и скатились на землю.

Горгона, подтолкнув сознание наших неразумных взрослых, занявших чуть не половину спортплощадки, заставила их всех сгрудиться вокруг нас – как можно плотнее. Так было проще защищать своих.

Кайф в том, что любое действие любого из аномалов, входящих в систему, усиливалось многократно. Я это обеспечивал и сам же участвовал в процессе. Я – усилитель. Иногда охватывало пьянящее чувство, что предела усилению не существует, хватило бы только энергии.

У нашей «капеллы» не было дирижера, зато был солист.

Взглядом сверху я нашел все «вечные батарейки» в округе – больше сотни экземпляров, – мысленно запараллелил их и замкнул в одной точке. Точкой замыкания сделал железные трибуны. Результат был не совсем ожидаемый, но тоже годный. На краю каркаса сформировалась шаровая молния размером со школьный глобус и покатилась по скамейкам – в сторону жлобской компании. Настоящий файербол! Кушайте магию, мать вашу раком!

Они не растерялись. С водонапорной башни сорвалась стая белок, посаженная туда, вероятно, заранее. Стая, подконтрольная местной «капелле». Часть белок врезалась в шаровую молнию, вызвав преждевременный взрыв (не доставивший противнику неприятностей, кроме, надеюсь, моральных), и полетели в стороны куски обугленной плоти. Завоняло паленой шерстью. Другая часть белок начала пикировать на нас.

Снова ставить щит? Бабочка еще не восстановилась…

Перехватить управление белками было невозможно, но внедрить в их куцые мозги собственные образы – легко. Горгона послала им картины бескрайнего поля, где нет ни единого деревца, ни одного объекта, на который можно взобраться и с которого прыгают и планируют. Думаю, ровное поле – сущий кошмар для этих тварей, иначе с чего бы им так паниковать? Прицельное пикирование превратилось в хаотические метания, сопровождаемые жалобным писком. В итоге стая сломалась и разлетелась по деревьям парка, разделившись на семьи.

А возле спортплощадки объявился тахорг. Перемахнул через высокую загородку и встал, озираясь.

Повторяетесь, друзья, подумал я.

Фаренгейт мгновенно разогнал туман, эту их «сахарную вату», – как метлой смел с территории пансионата. Раньше не мог, силенок не хватало, но теперь – самовыражайся всласть, мы поможем. Из плена освободился второй тахорг. Он был жив, о чем я, конечно, знал, давая Фаренгейту отмашку насчет тумана. Не знал я только, самец это или самка. Если самец, думал я, то они подерутся, ну а если самка… В общем, пусть займутся друг другом.

Освободившийся тахорг победно взревел. Тот, который на спортплощадке, немедленно ответил, и через пару секунд их у нас было двое. В «сахарной вате», по счастью, застряла самка. С минуту монстры снюхивались, а потом начали шумно спариваться…

Наступило короткое перемирие. После обменов ударами пауза была нужна обеим командам, хотя бы для сбора энергии.

«Может, сначала познакомимся? Вы вообще кто такие?» – отправил я им пакет сигналов.

Для «капелл» слова не нужны, достаточно излучений и колебаний. Можно в оптическом или радиодиапазонах, можно в акустическом. Скорость обмена информацией зависит только от желания собеседников.

Повзрослевшие аномалы общались медленно, неохотно. Но все-таки…

В «Детском саду» и в паре других подобных исследовательских центров (а мы-то гордились, что одни такие) юных мутантов пестовали, выводили на максимальный уровень – и все без толку. Вояк даже жалко. Готовых двенадцатилетних суперов вывозили в тренировочные лагеря – для боевого слаживания и специальной подготовки, и раз за разом выяснялось, что сделать из мутанта бойца или агента невозможно – никакими ухищрениями. Крайне неприятное обстоятельство. Долго вояки, а точнее, разведка, Управление предельных операций, жирующее при обеих Зонах и работающее в смычке с корпорацией «Монлабс», не могли смириться с таким фиаско. Но в конце концов убедились – аномалы не ставятся под контроль, ни под логический, ни под эмоциональный. И не покупаются. Идеология, атлантизм, деньги, карьера, власть – пустой звук… (Я быстренько прислушался к себе. Все точно. Пустой звук и есть.) Одним словом – нелюдь. Гигантские средства вложены и профуканы. Тогда-то впервые и возникла идея зачистки уже хармонтской Зоны, тогда и появился «Новый Ирод», насаждающий безумие и тупое обывательское недовольство. Когда же трагическим образом совпали два обстоятельства… Во-первых, выяснилось, что русские, которые давно неровно дышат к хармонтским паранормалам, готовят почву для вывоза к себе в Россию «детей Зоны» вместе с семьями. Во-вторых и в-главных, подросшие аномалы совершили побег из тренировочного лагеря. Большая, спаянная группа, обладающая феноменальными возможностями. Обосновались в Зоне, где их невозможно достать. А когда стали известны подробности – каким образом русские намереваются перетащить к себе хармонтских аномалов, – ситуация возникла совершенно нетерпимая. Встала во весь рост реальная угроза того, что сбежавшие «предельщики» пополнятся за счет молодой поросли аномалов, шагнув на новый уровень, и возникнет организация, не просто контролирующая эту конкретную Зону, но способная изменить расклад сил на планете…

«Из-за этого люди вас и приговорили, – подытожила девушка, с которой мы начинали наше общение. – Люди не зря боятся, потому что будет так, как они прогнозируют. Только “молодая поросль” нам не нужна, у нас нет возможности с ними возиться. Нужен только ты, Питер Панов. Можем принять еще нескольких твоих друзей, но это все».

«Люди разные, – возразил я. – И приговорили нас вовсе не “люди”, а конкретные тузы от армии, разведки и крупного бизнеса. У них есть фамилии, должности и капиталы. Туда, куда мы уходим, нам желают долгой и счастливой жизни».

«Это заблуждение, брат. Там, куда вы уходите, вас ждет то же самое, что и здесь. Просто на той стороне пока не поняли того, что поняли на этой. Настанет день, когда вас захотят убить».

«Тем более я должен быть со своими друзьями».

«Разрешите мне, – встрял в беседу Эйнштейн. – Братья предельщики, вы не о том с Питером говорите. Спросите лучше, готов ли он сейчас отступить. Если не готов, а вы при этом нас не пропустите к порталу, тогда в Зоне сложится ситуация двоевластия. Две «капеллы», примерно равные по силе, будут враждовать между собой, пока кто-нибудь не сдастся, и я не уверен, что это будут Питер с Горгоной. Вам это надо? Вы-то сами готовы терпеть лишения, как мы? Но если у вас, братья, хватит ума нанести вред кому-то из близких Питеру людей, то я за ваши жизни вообще не дам и ломаного пенни. Вы плохо знаете этого парня».

«Мы хорошо его знаем, потому он будет с нами».

«Вы его знаете плохо, – возразил Эйнштейн. – Сегодня он потерял мать. Это значит, воздействовать на него больше нечем. Перед вами новый Питер Панов. Угрозы и шантаж – это неэффективно, братья. Искушать его? Но чем? Ему же ничего не надо, кроме как добиться поставленной цели и увести детей к русским. Зато вы, сколько бы ни хвастались, что деньги, карьера и власть для вас пустой звук, поддались искушению и нарушили собственную природу. Вам совершенно определенно захотелось власти…»

Теперь они ударили первыми. И это уже не была случайность. Мне кажется, Эйнштейн сильно их уязвил обвинением в стремлении к власти. С другой стороны, к чему еще они стремились?

«Ионизирующее излучение! – просигнализировал Барсук. – Направленный пучок. Потенциал ионизации высокий».

Суки, подумал я, что ж они делают, у нас же дети.

«Вид излучения?»

«Бета и тормозное. Пэн, энергия частиц большая, вы схватите дозу».

Используя зрение Барсука, излучение я увидел. Включил свой электромагнитный генератор на полную, стараясь сузить поток и направить его на нашего дезактиватора.

«Ну так поглощай, парень, поглощай! – мысленно проорал я. – На тебя надежда! Мы поддержим».

Кто там среди них затесался, мужик-бетатрон? Баба-синхротрон? Меня охватила ярость. Друзья, дал я клич, качаем трибуну!

Кроме Головастика, у нас были и другие хорошие «инфразвуковики», особенно институтские. Не зря их даже мама побаивалась. «Ре-зо-нанс, ре-зо-нанс…» – зашептал кто-то из них, и я подхватил, начав дирижировать: «РЕЗОНАНС! РЕЗОНАНС!»

Трибуна превратилась в качели – вперед-назад, вперед-назад, – быстро увеличивая амплитуду. Интенсивность ионизирующего потока сразу снизилась, нелегко приходилось поганому бетатрону-синхротрону. «Фаренгейт, – позвал я, решив добавить экстрима в аттракцион. – Командуй “погодниками”. Сделайте над ними ливневую тучу, и чтоб полную воды, как беременная корова». Потом Барсуку: «Ты можешь выпустить всю дрянь, что сожрал, в эту тучу?»

Через минуту над сбежавшими «предельщиками» пошел радиоактивный дождь. И трибуны раскачались до такой степени, что зрители вынуждены были – нет, не спуститься, а побежать вниз. Кто-то не успел, рухнул вместе с каркасом.

«Хватит! – прилетел к нам испуганный возглас, совсем не похожий на те высокомерные речи, которые мы давеча слышали. – Мы уходим! Ты совершаешь огромную ошибку, Питер Панов…»

Напор чужой враждебной воли исчез, как отрезало. Они и вправду уходили. Потянулись вереницей мимо беседок для барбекю, жилых корпусов, автостоянки – в парк. Та часть меня, которая умела это делать, воспарила над полем боя, провожая их «взглядом сверху». Я хотел проконтролировать и убедиться.

Убедился. Они меня, конечно, заметили, но ручкой на прощание не помахали. Несостоявшиеся боги, тьфу.

Путь был свободен.

– Куда ты нас притащил? – сварливо сказала Натали.

Я вел отряд. Я был теперь главным, стал им неожиданно для себя – по негласному уговору всех моих спутников. Даже Носорог принял новое положение вещей с пониманием.

– К малой «Душевой», – ответил я. – Разве не сюда ты стремилась душой, печенью и желчным пузырем?

– Я же говорила – надо к бассейну!

– А этот чем тебе не нравится?

Мы стояли возле пустой бетонной чаши, заросшей черной колючкой. Воды, разумеется, не было. А когда-то была. Когда-то здесь, на природе, располагалось сердце пансионата – центральная зона отдыха с открытым бассейном, с нежной галькой, имитирующей пляж. Если посмотреть взглядом романтика на то, что осталось, можно было увидеть полнеющих дам в закрытых купальниках, лежащих с книгами в шезлонгах, грузных мужчин с отвисшими животами и сиськами, играющих за столиками в покер, их дочерей и сыновей, ныряющих с бортика в бассейн. А также стюарда в жилетке и шортах, снующего между буфетной стойкой и отдыхающими… Буфетная стойка, шезлонги, стулья, кабинки для переодевания, туалет – все это осталось. Только вместо отдыхающих были мы.

Остатки отряда подходили и подходили, растягиваясь по периметру пустой чаши.

– Вот это и есть порталы, – объявил я им всем, показав на объект, путь к которому так дорого нам стоил.

Невольный вздох пронесся над бассейном.

Две летние душевые кабинки. С облупившейся краской, но когда-то – ярко раскрашенные, словно игрушечные. При каждой – раздевалка. На одной нарисован мультяшный тигр в штанах и цилиндре – это для джентльменов, на второй – тигрица в юбке и лифчике, для леди.

«Душевая-2».

– А на карте… – дружно воскликнули Натали и Эйнштейн, посмотрели друг на друга и рассмеялись. Ох уж эти ее колокольчики, тормозящие мою кору и делающие меня идиотом. Эйнштейн обнял Натали за плечи, и она не отстранилась. Они стали друзьями; ради одного этого стоило выдержать схватку с рехнувшимися аномалами-дезертирами!

– А на картах – туфта, – сказал я. – Зачем это сделано, спросите у Живчика с Пинк Флойдом. Подозреваю, сталкеры пошутили. Так что зря мы, дядя Эли, в Чернобыль таскались.

– Откуда ты все знаешь, страшный человек?

– Спросите меня, кто убил Кеннеди или почему пришельцы в Розвелле не нагадили, как в Хармонте, я не отвечу. Но насчет малой «Душевой», дядя Эли, я вам пытался сказать еще в Чернобыле. Вы не стали слушать.

– «Мясорубка», – напомнила Натали.

Чуть не забыли, студень в глотку! Бросились бы сейчас всей толпой в ловушку… Я вывел из общего строя «отмычку», выменянную у контролера, и приказал идти вперед. Он дошел до самых кабинок…

И ничего. Чисто.

«Отмычка» была больше не нужна. Я отвел мужика за туалеты, поставил на колени и приложил ствол к затылку. Просить Натали вернуть ему сознание не стал, прошли времена, когда для меня это было важно. Некоторое время я стоял, почему-то не нажимая на спуск. Палец словно застрял в скобе.

Натка была рядом, однако не поторапливала и не отговаривала.

Они убили маму, думал я. Они не люди.

А я кто? Как легко стать мясником на скотобойне, испытывать гордость за свою профессию и получать от нее удовольствие.

– Отдадим его русским, – сказала Натали. – Хоть какой-то прок.

Опять она приняла решение за меня, за что я был ей благодарен. Оказалось, рука у меня немножко тряслась…

Носорог подошел к одной из душевых кабинок, торжественно возложил ладонь на дверь и повернулся к нам:

– Как же хорошо снова стать Живчиком! Еще бы и Анна была рядом… – Он что-то смахнул пальцем с повлажневшего глаза.

Анной звали его жену, умершую мать Натали.

– Так уж вышло, что с русскими договаривался я, значит, мне первому и нырять, – продолжал Живчик. – У них, правда, сейчас глубокая ночь, но нас, я уверен, ждут. Пинк Флойд, гони «мочалку», я метнусь на разведку.

– «Мочалка» у меня, дядя Ганс, – сказал я и достал артефакт. – Пожалуйста.

– Живчик. Зови меня Живчиком… – Он постучал ладонью по нарисованному тигру. – Внимание всем! Наш портал – этот и только этот. В соседний не соваться, иначе канете без вести.

Подвалил Бодро и заявил:

– Если контакт состоится, то следом за вами – я.

– Слушай, адвокат, подотрись своими полномочиями. Решают на той стороне.

Живчик осторожно переступил порог раздевалки, оставив дверь открытой. Потом вдвинулся непосредственно в кабинку, сжимая руками губку…

Отсутствовал он полчаса. Люди уже начинали нервничать, но я почему-то был спокоен. Чувствовал – все там в порядке.

Отец положил маму на шезлонг, а сам сидел на корточках. Я присел рядом.

– Ты как? – спросил я по-русски.

– «Как». Смешной вопрос.

– Почему ты считаешь Эйнштейна виноватым?

– Я себя считаю виноватым! Если бы я не поперся в тот туман, то удержал бы маму. Искал тебя. А ты, кстати, побежал не кого-нибудь спасать, а его.

– Все это случайность, папа.

– Понимаю. Но в голове крутится и крутится.

– Я хотел тебя предупредить, что мы можем на какое-то время расстаться.

– Что еще стряслось?

– Не стряслось. Просто я могу не пойти с тобой в русскую Зону. Понимаешь, я…

– Хочешь остаться здесь? «Зона – мой дом» и все такое?

– Нет. Мы с Наткой думаем, а не сгонять ли в «кабинку номер два». «Джон-попрыгунчик» у нас есть…

– Два идиота! – застонал он.

– Папа, еще ничего не решено! Может, передумаем.

Эта новость отца совсем подкосила. Сказал мне только:

– Ты взрослый, Питер. Ты столько раз это доказал, что отговаривать тебя нечестно. Иди куда считаешь нужным и не оглядывайся.

– Главное, сам же понимаю – бред, опасное баловство.

– Сейчас напишу адрес… – Он вытащил блокнот и ручку. – Я не говорил ни тебе, ни… Марине. Не успел… В Москве есть район, называется Митино, так вот, у нас там квартира. Куплена мной через подставное лицо, но это надежный человек, я ему стопроцентно доверяю, мой единственный школьный друг. Как только там окажусь, сразу легализую собственность. Я ведь, Петя, давно уже готовил побег. Групповой, семейный. Но оно вон как станцевалось…

Я осторожно огляделся. Интерес к нашему разговору никто не проявлял, да и общались мы по-прежнему на русском.

– В общем, буду ждать тебя в Москве. Сколько Бог отпустит мне, столько и буду ждать.

У меня защипало в глазах и в носу, запершило в горле. Вот уж точно – станцевалось.

А потом вернулся Живчик. Он был не один: с той стороны портала появились трое энергичных бойцов в совершенно незнакомой форме. Вооруженные чем-то компактным, очень красивым на вид. Я-то думал, у них будут вечные «калашниковы»…

– Добрый день, леди и джентльмены! – объявил один из гостей таким зычным голосом, что никакой усилитель не нужен. На чистейшем английском. – Я – капитан Пчела, армия Российской Федерации. Давайте договоримся: никакой толкотни, пройдут все до единого, сколько бы это ни заняло времени. Ваши старшие сейчас установят очередь, а вы постарайтесь ее соблюдать. О’кей? Вопросы?

– Экипировку брать? – крикнул кто-то практичный. – Пробники, маркеры?

– Экипировки у нас хватит на всех, но вы берите, что считаете нужным, если вам спокойнее. Все, кроме оружия. Оружие придется оставить здесь.

– Еда? – еще крикнули. – Вода?

– Повторяю, все, кроме оружия. Питанием, конечно, вас обеспечат.

И началась формироваться стихийная очередь, потом к процессу подключился Эйнштейн со своими проводниками Колорадо и Унтерменшем, и дело закрутилось.

Мистер Бодро обратился к русскому:

– Господин капитан, сэр! Вас должны были предупредить насчет меня.

– Прошу прощения. Вы кто?

Ответил стоящий рядом Живчик:

– Тот самый китаец.

Бодро к этому времени уже стащил с головы свой парик, бывший, по сути, защитным шлемом от суггестии – вместе с бакенбардами и бородой.

– Я вам скажу как есть, сэр. – Капитан Пчела сделал каменное лицо. – Живчик меня предупредил насчет вас. Больше не предупреждал никто. Ни мое непосредственное начальство, ни прямое, ни Москва, ни Пекин. Для меня вы такой же беженец, как все эти люди, сэр.

– Как это возможно?

– Да как? Один чиновник задержал бумагу, второй переслал не в ту воинскую часть, третий испортил файл, а четвертого, который во всем разобрался, поймали на крышевании борделя. Как-нибудь так. Или по-другому. Если вы из Китая, должны понимать такие вещи лучше меня.

– Мое участие согласовано с вашим Министерством обороны и Министерством иностранных дел! Я вообще должен сейчас находиться не здесь, а в вашей Зоне, и наблюдать, как вы фильтруете мутантов.

– Правильно ли я понял, что вы хотите быть первым в очереди?

– Совершенно верно!

– Давлятов! – подозвал капитан одного из солдат. – Доставь этого господина на нашу сторону…

– Спасибо, сэр, – победно улыбнулся Бодро.

– …и проследи, чтобы он попал на карантин без задержки. Ни шагу в сторону из подготовленного коридора. И обязательно передай Мозголому, так мы психиатра прозвали, что человек поступил на обсервацию, а не на лечение, чтобы не получилось, как в прошлый раз. Да! К ветеринару, если пьяный, не веди, давай сразу в процедурный кабинет.

– Подождите! – кричал адвокат, когда его тащили в душевую кабинку. – Это какая-то ошибка…

Живчик и капитан Пчела долго смеялись.

– Я тебя попрошу, Андрей, – сказал Живчик. – Никогда не просил, ты знаешь, но сейчас особый случай. Вот этот человек, – он показал на моего отца, – Макс Панов.

– Тот самый? – спросил капитан с уважением, даже живот непроизвольно подтянул.

– У него погибла жена. Он хочет ее похоронить в России. Помоги. Проведи его мимо ваших карантинов, уж ты-то понимаешь, что все это формальность.

– Формальность, за которую трахают. Но я что-нибудь придумаю.

– Живчик, можно вас на минуту? – позвал я. Когда он приблизился, улыбаясь и дурашливо раскидывая руки (в отличном был настроении), я спросил прямо: – Вы ведь русский агент, не так ли?

– С чего ты взял?

– Очень просто. Спасение мутантов – это операция русской разведки. Значит, кто-то на нашей стороне помогал ее провернуть. Тот, кто первым пошел в сибирскую Зону, он и провернул. Пошел бы Антисемит, я бы сказал – он агент. Но пошли вы.

– Для тебя это важно?

– Было бы не важно, если б вы не были отцом Натки.

Живчик посмотрел на свою дочь, помогавшую Эйнштейну с малышами-аномалами:

– Если ты, мальчик, ее обрюхатишь и бросишь, я тебя убью.

– Договорились, – сказал я. – Но я не брошу. Скорее, она меня бросит, такой характер.

– Да, характер у девчонки сволочной… Я тебя понял, будущий зять, ты заботишься о безопасности Натали. Поэтому скажу как есть. Гангстер Носорог работал, как ты знаешь, на ЦРУ – под строгим присмотром своей мадам. Зато сталкер Живчик, тут ты угадал, работает на военную разведку русских, которая называется ГРУ. Это они вытаскивают из Хармонта «детей сталкеров». В моем лице получаем классического двойного агента. Русские вербанули меня давным-давно – на тех же алмазах, еще когда я самолично по Зонам мотался… Я думаю, вам нужно держаться от меня подальше, хотя бы первое время.

– Натка предложила мне свадебное путешествие, но я пока думаю.

– Чего думать, парень? Валите, конечно! В Бразилию, на Фиджи, на другой конец Земли…

– А если не Земли?

Последнюю фразу он не услышал: началась эвакуация. Он был нужен, и он спешно отвалил.

Мы обнялись с отцом. Отец заплакал. Я смотрел на него, и сердце сжималось. Какой же он старый, думал я, отчаянный сталкер Пинк Флойд, мечтавший разбить Стену… Подхватив с шезлонга мамино тело, он ушел в портал.

Увели «отмычку», которую я пощадил, сам не знаю почему. Пусть эту суку там допросят, может, и вправду будет полезен.

Откуда-то взялась Горгона, прижалась ко мне, взяв меня под руку. Долго молчали, наблюдая массовый исход людей. О чем было говорить? Все сказано, осталось только принять решение. Вереница беженцев быстро уменьшалась: мамы, папы, их аномальные дети. Сироты из «Детского сада» ушли отдельной группой.

И не осталось вокруг бассейна никого, кроме нас. Живчик тоже прыгнул в Сибирь, забыв про дочь, весь был в делах и заботах.

– Что ты собираешься сказать пришельцам? – все-таки спросил я у нее.

– Отвалите от Земли, – был ответ.

Встали перед второй кабинкой – той, которая вела в неизвестность. Нарисованная тигрица манила и одновременно отпугивала. Куда отсюда прыгают, в гиблые джунгли, в не открытую до сих пор Зону? Или вправду – в мир пришельцев?

Нельзя открывать, говорил Живчик. Мы открыли, заглянули в раздевалку, набираясь решимости. «Джон-попрыгунчик» в моей руке посылал нетерпеливые сигналы, ему явно хотелось домой.

Было отчаянно страшно.

Из первой кабинки выскочил запыхавшийся, запаренный Эйнштейн и закричал:

– Куда вы без меня собрались, детки?