Сергей Лукьяненко

И вот они идут на суд…^[11]

Некоторые люди думают, то главное в законе — это справедливость. Наивные! Они, пожалуй, и от Бога ждут справедливости.

Я очень надеюсь, что с Богом все обстоит иначе. Он не справедлив (ох, тяжко бы нам всем пришлось), а милосерден. Закон, который есть Бог на Земле, по счастью, тоже не обязан быть справедливым. Он должен быть беспристрастным. И, худо-бедно, всю человеческую историю так оно и было. Когда кто прав, а кто виноват, решали вождь племени или совет мудрых маразматиков деревни, никакого порядка не было. Пучит вождю живот от тухлой мамонтятины — он и в своих суждениях зверствует, за простую порчу перезрелой девственницы славному воину голову рубит. Глянулся старцам молодой охотник, отходивший жену дубинкой из сушеного крокодильего хвоста, вспомнили они своих жен — да и отпустили хулигана с миром. В другой раз, глядишь, у вождя настроение хорошее, у старцев плохое — и вот уже любвеобильный воин снова шарится по чужим пещерам, а тяжелый на руку охотник побит камнями и измазан обезьяньими какашками. Короче, чего ждать преступнику — непонятно! А если нет последовательности, то и порядка нет.

Царь Хаммурапи, бог царей, западня врагов, ярый буйвол и носитель прочих громких прозвищ, этому беспределу положил конец. Его, конечно, гуманистом и в страшном сне не назовешь, да и из наказаний он больше всего предпочитал лаконичное: «Такой человек должен быть убит».

Зато никаких вольностей!

«Если человек сделал пролом в дом другого человека, то перед этим проломом его следует убить».

«Если жена человека была схвачена лежащей с другим мужчиной, то их должно связать и бросить в воду. Если хозяин жены пощадит свою жену, то и царь пощадит своего раба».

«Если строитель построил человеку дом и свою работу сделал непрочно, а дом, который он построил, рухнул и убил хозяина, то этот строитель должен быть казнен…»

Сурово? Так и время было ой какое суровое! Мне так кажется, что подданные Хаммурапи тихонько роптали на излишнюю мягкость царских законов.

Справедливо? Ну, в общем-то, вполне справедливо. Некоторые законы прочитаешь, так прям и хочется возопить: «О, Хаммурапи, любимец Иштар, сильный как бегемот и мудрый как аист, о, как ты был прав!»

Но самое главное — беспристрастно. Никакой личной инициативы вождей и старцев. Дом поджог? В огонь. Чужую дочь обесчестил? Отдай ее папаше свою. Глаз соседу выбил? Будешь и сам одноглазым. Чужого раба убил? Заплати штраф. Каждый теперь знал, что и за что ему будет. С течением времени рабство вышло из моды. Как водится, те, кто побогаче и познатнее, все равно норовили считать окружающих рабами и откупаться, если случайно кого на дороге раздавят или чужую девственницу познают. В некоторых странах это у них получалось лучше, в некоторых хуже.

Потом, кроме как «убить», появилось множество других наказаний. Кончилось тем, что даже профессор, спаливший сиротский приют для одноногих слепцов с целью замера скорости бега слепых одноногих сироток, больше чем пятнадцать лет за решеткой не получал — что заставляет с тоской вспоминать Хаммурапи.

Но все-таки у закона оставалось главное — беспристрастность. Закон был один для всех, и наказание определял не обиженный, а судья, вооруженный сводом законов. Так было… пока первый контакт людей с иной цивилизацией, расой двиаров, не создал прецедент.

Контакт начался с трагедии. Корабль двиаров прилетел на Землю и повел себя так агрессивно и бесцеремонно, что местное ПВО нанесло по нему ракетный удар. Двиары в ответ испепелили огромный город, рядом с которым размещалась военная база. Какой идиот построил базу ПВО в пригороде — даже не спрашивайте: видимо, он считал, что ракеты — они вроде зенитных пушек и должны стоять поближе к городу.

Двиары, исходя из своих традиций и своих интересов, предложили людям самим судить капитана их корабля, который так неадекватно ответил на атаку (стоит ли говорить, что эти четыре ракеты квадрантному крейсеру второго ранга были как слону — дробинки). Причем судить предложили немногим уцелевшим жителям города (кажется, их было меньше десятка).

Ну, вы, конечно, всю эту историю знаете. Капитана покарали, на чем, кстати, сами двиарцы и настаивали — наши-то идиоты готовы были в приступе гуманомазохизма наградить его орденом и отпустить с миром. На месте города построили первый на Земле космодром (некоторые, конечно, бормотали, что это равнозначно постройке офиса Аль-Кайды на развалинах Торгового центра в Нью-Йорке, но болтунам быстро заткнули рты), и человечество стало космической державой. Двиары выступили нашими опекунами и поручителями перед другими цивилизациями Вселенной. Мы теперь тоже более-менее развитые, летаем в другие миры, заседаем в Звездной Ассамблее. В общем — сплошной Голливуд.

Но прецедент-то был создан.

Отныне и навсегда в межзвездных судах люди стали решать свои проблемы с другими расами согласно законам двиаров.

Обиженный — судил обидчика.

* * *

— Верочка, — сказал я. — Верунчик… Мне не нужен костюм. Спасибо, но не нужен.

Жена удивленно посмотрела на меня. Потом спросила:

— Смокинг?

— И смокинг не нужен. И фрак.

— У тебя же нет фрака…

Я вздохнул.

— А он и не нужен.

Если вы решили, что моя жена глуповата, то вы ошибаетесь. Она очень умная женщина. Просто сейчас она сильно волновалась. За меня. Я уже седьмой раз лечу на другую планету, но она всегда волнуется будто впервые.

— Понимаешь, — сказал я, — это же тироки. Их показывали на той неделе в «Клубе видеопутешествий».

— Метаморфы? — жена нахмурилась. — Помню… такой симпатичный юноша… Но он был в костюме и при галстуке.

— Потому что был на Земле в гостях. У себя дома они редко носят одежду. Пояс с карманами или перевязь… А в суде все обязаны быть голыми. Потому что тому, кто ищет правду, нечего скрывать.

— И ты будешь голым? — ужаснулась жена.

— Возможно, мне разрешат надеть шорты, — уклонился я от ответа. — Да какая разница? Они не люди.

— Но так похожи…

— Тироки на кого угодно могут быть похожи. Единственное ограничение — чтобы это было белковое существо соизмеримой массы. У них даже пола нет. В размножении участвуют две особи, но это… — я помотал рукой в воздухе, пытаясь подобрать слова, — совершенно несексуальный процесс. Обмен генным материалом, причем контролируемый.

— А что там случилось? — Жена с сожалением извлекла из кофра костюм и повесила обратно в шкаф.

— Ну… какие-то проблемы с нашим туристом.

— Какие?

Ну вот зачем ей это?

— Лапочка, я пять лет учился в институте, а потом еще три года стажировался у двиаров, чтобы разбираться в космической юриспруденции…

— А ты мне популярно объясни, — сказала жена. — Ну, как для дурочки.

Я понял, что мне не отвертеться.

— У туриста возникли какие-то проблемы с местной проституткой. Детали я узнаю только на месте, ты же знаешь, как посольство жмотится на межзвездной связи…

— С проституткой? — Вера подняла брови. — Ты же сам говорил… несексуальный процесс…

— Ну… и да и нет. Между собой — несексуальный. А если они принимают облик другой разумной расы, то могут заниматься с ней сексом.

— Зачем им это?

— Ну а зачем плотник строгает доски, программист долбит по клавишам, адвокат носится по Галактике?

— Я не знаю насчет плотников и программистов, но тебе явно нравится носиться за сто парсеков от дома.

— Вера, не сто, а четырнадцать парсеков. Совсем рядом. И не из удовольствия, а чтобы обеспечить семью.

Довод был из разряда запрещенных, но безотказных. А поскольку в этот раз я его ввернул к месту, то жена промолчала. Только спросила:

— И много туда летает наших туристов?

— Нет, конечно. Перелет очень дорогой.

— Ну да… кроме тех, кому перелет оплачивает государство, — невинно заметила жена.

— Не государство, хрен от него такого дождешься, а страховая компания.

— Хорошо, что с остальным ты согласен, — сказала Вера. — Положить тебе черные бермуды? Ты в них выглядишь очень сексуально.

Да, да. Если вы не поняли — жена у меня ревнивая.

— Положи, — сказал я раздраженно.

— Хорошо. Свои туалетные принадлежности сам собери. Я не знаю, какой одеколон нравится… твоим тирокам.

— Почему «моим»?

— Ну, ты же с ними будешь в суде заседать. Раз уж на тебе не будет штанов, так пусть хоть запах от тебя идет приятный.

Ну и что тут скажешь в ответ?

* * *

Полет до родной планеты тироков (для человеческого уха название ее настолько неудобоваримо, что люди называют ее просто Тир) длился семь суток. Корабль был новый, комфортабельный, даже во втором классе (жена всегда преувеличивает щедрость страховых компаний) у меня была отдельная маленькая каюта и крошечный душ. На командировочные особо не разгуляешься, к тому же семья, родные, друзья ждали непременных сувениров. Так что я не просиживал штаны в дорогих барах, не болтался в салонах, а скромно проводил время в своей каюте, покидая ее лишь на завтрак-обед-ужин и для занятий в маленьком спортзале. Спортзал был бесплатный и почти всегда пустой, лишь пара немецких пенсионеров накручивала круги на велотренажере или пыхтела под электродами миостимулятора.

Я предпочитал готовиться к процессу.

Если вдуматься, то моя жена задала очень правильный вопрос. Какие же проблемы могли возникнуть у туриста — звали его, кстати, Рено Легран — при общении с тирокской проституткой? Он ее изнасиловал каким-нибудь особо извращенным образом? Пардон, но как можно извращенно поиметь амебу? (Я понимаю, что они не амебы, но как еще их называть, если в «межвидовом цикле», превращаясь из одной формы в другую, они выглядят как студенистый комок слизи?) Побил? Опять же чушь. Любые раны тироки залечивают мгновенно, боль умеют отключать. Изрядную долю их клиентов, вероятно, составляют именно садисты.

По сути дела, даже убить тирока было не столь уж просто. Конечно, принимая облик какого-то существа, они копировали его полностью, не только внешне. И, теоретически, приобретали все те же слабые места, что и у объекта копирования. Но и запустить обратный процесс тироки могли быстро, так что убивать их надо было как мультяшных монстров — отрубая голову.

Да и речь об убийстве не шла… Я хмуро прочитал телеграмму: «ПЗ Р. Легран ОТП СП».

Подданный Земли.

Особо тяжкое преступление. Но не убийство — было бы просто «У».

На сексуальной почве.

Экономят на буквах, блин! Межзвездная связь мгновенна, но каждый бит информации стоит огромных денег…

Что же он мог натворить, этот затейник-француз?

Воображение нарисовало мне какую-то немыслимую оргию в духе маркиза де Сада. Я фыркнул. Убийства нет! А членовредительства и пытки не могут беспокоить существо, способное отключить боль и отрастить утраченные конечности.

Я достал свой планшет и взялся за досье, подготовленное страховой компанией при посредстве Интерпола и французской полиции.

Вполне симпатичный человек лет тридцати от роду. Не женат. Но подружки постоянно наличествовали. Никаких намеков на садистские, некрофильские, зоофильские, педофильские, да хоть бы гомосексуальные наклонности. Никаких! Рене Легран в сексуальном плане был банален, как миссионерская поза, и скучен, как секс после сорока лет супружества. Половую жизнь он начал чуть ли не в двадцать. Вершиной его разврата был период, когда у него имелось сразу две любовницы. Заметьте — не две любовницы в одной постели, а две, с которыми он встречался по очереди!

Аж слеза прошибает! И такой образцовый гражданин, по недоразумению до сих пор не женившийся, покупает очень дорогой двухмесячный тур на Тир и обвиняется в ОТП!

Кстати, откуда у него такие деньги? В лотерею выиграл?

Я некоторое время изучал финансовый раздел. Да нет… не выиграл. Копил. Работал как проклятый. Такое ощущение, что уже лет десять как копил…

В досье даже были фотографии его подружек — пять или шесть. Я просмотрел их, надеясь, что хоть симпатичные мордашки наведут меня на след истины.

Увы. Очень милые девушки. Но никакого намека на странности Леграна в них не было.

Разве что…

Я вывел все фотографии на одну страницу и посмотрел внимательнее.

А ведь верно!

Они все были похожи. Темные коротко стриженные волосы, высокий лоб. Одинаковый овал лица. Похожие глаза — миндалевидные, чуть восточные, хотя больше ничего восточного в лице нет.

Когда я разглядывал фотографии поодиночке, они казались не слишком похожими. А вот сейчас сходство было несомненным.

Я задумчиво поводил пальцем по досье, сводя все фотографии воедино. Скомандовал.

— Смешать!

Возникла одна фотография. Планшет у меня не самый мощный, но программы я стараюсь ставить качественные. Вполне гармоничное, даже красивое лицо. И смутно знакомое.

— Провести опознание.

Планшет поморгал огоньками, цепляясь к корабельной сети. И буквально через несколько секунд выдал: «С вероятностью 90 % — Одри Хепберн, актриса англо-голландского происхождения, родилась в Бельгии (см. в рубрике „Все государства прошлого“) в 1929 году, умерла в Швейцарии в 1993 году от рака (см. в рубрике „Все болезни прошлого“). Подробнее?»

Еще семь процентов вероятности планшет отдал русской актрисе Наталье Гусевой, а три — какому-то старому американскому певцу.

Так вот в чем твоя тайна, Рене Легран!

Я почувствовал себя так неловко, будто прочитал чужие интимные письма, полные нежности и искренних чувств. Потенциальный извращенец и злодей, ловко таящийся под маской добропорядочного гражданина, исчез. А вместо него возник персонаж мелодрамы… в которых как раз блистала Одри Хепберн.

Умерла в 1993 году. Символично, Рене как раз в этом году родился.

Вырос — и полюбил женщину, умершую до его рождения.

Что ж, можно было не сомневаться, что именно он захотел на Тире. Встретиться с Одри Хепберн. Провести с ней два месяца невозможного в природе счастья.

Теперь осталось понять, что же он совершил…

Три следующих дня я разбирался в законах тироков. Их русского или английского перевода не было, машинному переводу я не доверял — слишком много нюансов, которые компьютер легко мог перевести с точностью до наоборот.

Поэтому я, морща лоб и вспоминая годы стажировки, читал двиарский вариант Уголовного кодекса планеты Тир.

В общем-то ничего особо необычного в нем не было.

Преступления против собственности, то есть воровство — в разных формах. Забавным было разве что «воровство чужой запатентованной или общепринятой внешности», с отягощением в виде «воровства генетического кода». Тут я на время отвлекся на биологические справочники и вскоре впал в задумчивость. Тироки действительно меняли не только внешнее и внутреннее строение организма, они перестраивали даже свой генетический код!

Я знал, конечно, что все разумные расы Галактики восходят к одному давно исчезнувшему прародителю (оптимисты считали, что он не исчез, а затаился, пессимисты, как ни странно, придерживались того же мнения). Но генотипы разных рас, конечно, все-таки разнились сильнее, чем у человека и, к примеру, белой мышки.

Был свой уникальный генотип и у тироков. Но во время превращения в иную форму тироки могли либо копировать внешнее и внутреннее строение (это назвалось метаморфозом первого рода), либо создать у себя вторую структуру ДНК! Полностью соответствовать объекту копирования — это и было метаморфозом второго рода. Собственное ДНК тироков при этом оставалось в клетках, но было неактивным, дремлющим.

Об этом я, если честно, не знал. Двести разумных рас — и у каждой что-то свое, особенное…

Преступления против личности у тироков тоже были привычные. Убийство, причинение телесных повреждений, потребовавшее длительного восстановления и так далее. Здесь единственным оригинальным моментом было «закрепление образа» — действия, направленные на удержание тирока в том или ином облике, совершенные против его явно высказанного желания, связанные с насилием, угрозами или обманом.

Я задумался.

Интуиция подсказывала мне, что преступление Рене Леграна крылось где-то здесь. Именно в этих двух особенностях — способности дублировать чужой генетический код (его не удовлетворила бы внешняя копия Одри, ему нужен был точный дубликат!) и «закреплением образа» (ему не хватит двух месяцев, ему нужна вся жизнь!).

Снова порывшись в досье, я ничуть не удивился, наткнувшись на упоминание о том, что на каком-то аукционе Рене приобрел «медальон с прядью волос известной актрисы». В досье имя не упоминалось, за что я собирался по возвращении высказать компании свои претензии. Но в общем-то я не сомневался — тирокской путане была выдана не только фотография актрисы, но и образец ее ДНК.

И фильмы с Одри Хепберн, очевидно. И мемуары. И аудиозаписи.

Рене все-таки был маньяком — сентиментальным, романтичным, но абсолютно зацикленным на одной идее.

Что же он натворил…

Но это я понял только по прилете, приехав на прием к земному консулу.

* * *

В быту тироки придерживались вполне человекообразного вида. Как я понимаю, из удобства: две ноги — это вполне достаточно для передвижения, две руки — для работы, два глаза и два уха — для качественного зрения и слуха. Даже волосы в какой-то мере были ими востребованы: пышная, курчавая шевелюра, напоминающая негритянскую, служила не то дополнительной защитой головы, не то термоэкраном — местное солнце было жарким.

Между ними даже были отличия по росту и комплекции, а совсем чуть-чуть — и по деталям лица. Но в целом они были так похожи, что напоминали не то клонов, не то несчастных обитателей насквозь тоталитарного общества, стремящихся выглядеть одинаково.

Еще они были бесполыми.

Пренебрежение одеждой позволяло ясно разглядеть ту зону, которую стараются скрыть даже расы, никак не табуирующие секс (процесс дефекации так или иначе считается «грязным» у всех рас — этого требует обычная чистоплотность). Хрюны с планеты Мелмот очень любят спариваться и проделывают это раз пять на день, причем у всех на виду и с незнакомыми особями (вполне хорошим тоном у них является подключение прохожих к процессу или хотя бы одобрительные возгласы и жесты). Но штаны они носят.

Тирокам в штанах нужды не было, поскольку между ног у них была гладкая кожа, как у пластикового пупса для маленьких детей. Ничего не было спереди. Ничего не было и сзади, между аккуратных, функционально удобных для длительного сидения ягодиц.

Конечно, выводить из организма отходы жизнедеятельности требовалось и тирокам. И делали они это вполне деликатно, уединенно, в туалетных кабинках, которыми мог при желании и небольшой сноровке воспользоваться человек.

Вот только все необходимые для этого отверстия тироки каждый раз создавали заново, а по завершении процесса заращивали. Интересный подход к гигиене, верно? Ну, на мой взгляд не интереснее шлампов с Бортуича, чье пищеварение настолько совершенно, что экскременты выделяются примерно раз в год, в виде аккуратной, твердой, практически каменной капсулы. Разумеется, эти капсулы не разлагаются, не воняют и выглядят очень красиво. Шлампы обычно выставляют свои капсулы на видном месте в доме. При постройке нового жилища принято замуровать несколько в основание стен. При заключении брака — обменяться на память. Могут подарить такую капсулу и другу, что является знаком совсем уж дружеских и добросердечных отношений. Ах, если бы старик Фрейд мог ожить и посетить Бортуич! Сколько нового он внес бы в теорию психоанализа!

Но я отвлекся.

Итак, я шел по космопорту в поисках своего встречающего, работающего в земном консульстве. А вокруг меня мельтешили голые гуманоиды, похожие на ожившие пластиковые игрушки. Отсутствие явно видимых гениталий заставляло подсознательно относить их к женскому полу, но плоская грудь опровергала иллюзию. Пупсы, клоны, биороботы — и никак иначе. Увидала бы их Вера — поняла бы всю нелепость своей ревности. Даже надувная женщина из секс-шопа куда привлекательнее!

Наконец я увидел впереди девушку земной наружности с плакатом. Надпись на русском языке (мелочь, а приятно) гласила: «АДВОКАТ ВАСИЛИЙ».

Это встречали меня.

Среди толпы бесполых гуманоидов девушка выглядела особенно привлекательно. Черные волосы, зеленые глаза. Стройная, длинноногая. Лет двадцать пять, наверное. И одета вполне сексуально — мини-юбка, белая блузка с расстегнутой верхней пуговкой. Симпатична, привлекательна, осознает это…

Эх… Наверняка, любовница посла. Вряд ли жена или дочь. Скорее — практикантка.

— Привет! — я помахал ей рукой.

— Привет! — радостно отозвалась она. — Василий?

— Просто Вася, — улыбнулся я.

— Тогда я — просто Таня. Вы получили багаж?

Я стукнул мыском ноги свой верный чемодан.

— Да, конечно. Надеюсь, местные его не сильно распотрошили.

— Что вы, это совершенно не принято…

Я пошел вслед за Таней к выходу. Эскалатор — обычный, старомодный. Капсула монорельса, которая за три минуты вывезла нас от космопорта в «безопасную зону», где располагался автовокзал и стоянка легковых машин. Вокруг мельтешили местные, что заставляло меня придержать язык — эти метаморфы вроде как обладали очень хорошими лингвистическими способностями.

Наконец мы оказались в машине — местной марки, но довольно удобной и для человека. Что-то не слишком роскошно — земное консульство, конечно же, жило небогато. Но и то хлеб.

— Пристегнитесь, — посоветовала Таня. И с места рванула машину — мимо турникетов, по спирали пандуса, по разгонной дорожке — в мчащийся по автостраде поток.

— Замечательно водите! — косясь на приборную доску, сказал я. Если то, что я вижу, — спидометр, то мы делаем почти двести километров. И никакого автопилота. Ах, молодец, девчонка! На чужой планете, на чужой машине!

— Я захватил черного хлеба, — похвастался я. — Коньяк. А еще селедку и зеленые яблоки.

Всегда полезно перед полетом на другую планету позвонить в МИД и узнать — неофициально, конечно, — по каким продуктам больше всего тоскует земной консул. И необременительно, и человеку вдали от дома облегчение.

— Консул будет очень рад! — откликнулась Таня.

— Леграну я привез его любимый сыр, — продолжил я. — И бутылочку французского вина.

— До завтра долежит? — поинтересовалась девушка.

— Конечно! Что ему сделается… только запашистее станет.

— Ну вот и хорошо, — рассудила Таня. — Суд завтра в обед, а казнят обычно поутру, на свежую голову. Рене сможет хорошо поужинать напоследок.

Я даже закашлялся от неожиданности.

— Что ты… что вы… Таня, ну нельзя же так пессимистично! Я приложу все старания, чтобы Рене оправдали… ну, по крайней мере — не осудили на смерть! Это варварство, на многих планетах вообще нет смертной казни!

— А у нас есть. И я считаю, что гуманизм тут неоправдан… его поступок отвратителен. Такие негодяи не вправе жить!

Секунду я размышлял о причудах гендерной солидарности, которая перевешивает даже видовую.

Потом в сознании всплыла показавшаяся чем-то неправильной фраза: «А у нас есть».

— Таня, так вы что… местная?

— Конечно.

— Вы тирианка?

Таня засмеялась.

— Ну конечно! Консул — единственный человек в земном представительстве.

Сказать, что я был унижен, — ничего не сказать.

Ладно, бог с ними, с не слишком вежливыми фразами о местных. Ничего совсем уж оскорбительного я не сказал. К счастью.

Меня ужаснуло то, что я не узнал в ней чужую.

Она выглядела как женщина. Пахла как женщина. Была привлекательна, эмоциональна… в ней был шарм, если хотите.

— Скажите, Таня, если это не противоречит местным обычаям… если да, то прошу извинить и считать вопрос непроизнесенным… у вас метаморфоз первого или второго рода?

— Чуть-чуть неприлично. — Таня усмехнулась. — Но лишь чуть-чуть. У меня первого рода, я не меняла структуру ДНК.

— А… жертва Леграна? Второго?

— Да, конечно.

Наверное, имело смысл сразу расспросить ее о деталях. Но меня сейчас заботило другое.

— Скажите, Таня, какова ваша должность?

— Кооптированный советник.

— Как я понимаю, вы обязаны отстаивать позицию консульства?

— Конечно. Даже если она противоречит интересам Тира.

— Так почему же вы…

— Вася, — проникновенно сказала Таня. — Как официальное лицо, я требую немедленно освободить Рене Леграна. И я приложу к тому все свои силы и умения. Советом, делом, да чем угодно — я буду биться за его интересы. Не сомневайтесь. Но вот как частное лицо, просто в разговоре с вами, я скажу свое личное мнение — Рене скотина, это раз. Его надо казнить, это два. И его казнят, это три.

— Ну, это мы еще посмотрим, — пробормотал я.

Ох как плохо!

Все понимают, что невозможно всегда выигрывать судебные процессы. Тем более — в иных мирах. Это только книжный адвокат Перри Мейсон не знает поражений…

У меня случались неудачи, пусть и не очень частые. Но никогда еще ценой не была жизнь человека. Последние два года у меня все было очень хорошо. Процессы я выигрывал, репутация моя улучшалась.

Если Рене сохранят жизнь — мою карьеру ждет головокружительный взлет. Место штатного советника в МИДе, выгодные предложения, должность заведующего кафедрой в юридической академии. Это наверняка.

Если его казнят…

Нет, ничего совсем уж ужасного со мной не случится. Все поймут, что я бился за клиента как мог. Но ближайшие годы мне предстоит вновь мотаться по Галактике, восстанавливая репутацию. И не факт, что это удастся… смерть подзащитного вдали от дома навсегда будет темным пятном моей биографии.

До консульства мы доехали в молчании.

* * *

— Обожаю коньяк, — сказал консул. — Конечно, у нас тут есть и лавочка экзотических товаров, и некоторые местные напитки… Но коньяк — его ни с чем не сравнить!

Я к коньяку отношусь спокойно. Я больше по виски. Или водки с друзьями накатить. Но из вежливости я кивал, и даже нацедил себе грамм двадцать «Мартеля». Из вежливости, чтобы консул мог радостно предаться невинному пороку.

Звали его Якоб Фортаун, родом он был из Голландии. Лет пятьдесят, невысокий, не то чтобы толстый, но рыхленький, какой-то весь мятый. Тоненькие усики смотрелись несколько комично. А еще на лице были заметны царапины — бриться он, что ли, не умеет? Или так ручки по утрам трясутся?

Но ничего не поделаешь.

— Скажите, консул, что именно стряслось с Рене?

— О, вы до сих пор не в курсе? — оживился консул. — Пренеприятнейшая история… Этот французик был влюблен в давным-давно умершую великую актрису…

— Одри Хепберн, — кивнул я. — Я догадался по фотографиям его подружек.

— Именно. И вот обуяла его мечта — встретить свою любовь наяву. Скопил денег, прилетел на Тир… обычное дело.

— Серьезно? Я-то полагал, сюда в основном всякие педофилы и садисты едут…

— Что вы, что вы… Педофилы возвращаются жутко разочарованные. Ну превратится тирок в маленькую девочку или мальчика. И что? Вес-то у них стандартный, семьдесят-восемьдесят килограммов. И если их втиснуть в меньший объем, то иллюзия будет только внешняя. От этого факта не уйдешь. «Такое ощущение, что меня жестоко обманули», — жаловался тут один… Садистам тоже радости мало. Тироки же боли не испытывают. «Как резиновую куклу плетью порю!»

Судя по хорошо поставленным интонациям, консул любил порассказывать про страдания обломавшихся извращенцев.

— Так кто ж сюда едет? — растерялся я.

— В основном страдальцы, отвергнутые объектом своей любви или разминувшиеся с ним во времени, — объяснил консул.

Ну вот. Ожидал увидеть на Тире гнездо порока, а тут какая-то скорбильня меланхоликов и неврастеников…

В камине весело потрескивал огонь. Консул смаковал коньяк. Я размышлял о несовершенстве дедуктивного метода.

— Так и что натворил Рене?

— Он обратился в одно из агентств. Ему порекомендовали опытного специалиста… будем говорить «ее», хотя тироки бесполы. Она посмотрела записи, почитала биографию и воспоминания об Одри. Скопировала с волоска актрисы ее генный код. Превратилась в нее. Полный метаморфоз, второго рода, достаточно дорогое удовольствие… Я видел потом их вместе с Рене — замечательная пара, между прочим! Ну, прошел месяц… полтора… И тут разразился скандал.

— Ну? — не выдержал я.

— Она забеременела от Рене!

— Как… — я поперхнулся коньяком. — Что… серьезно… это возможно?

— Угу. При метаморфозе второго рода. Бедная проститутка… хотя публично так называть ее не стоит, эта работа у тироков называется «дублер желаний»… она так рыдала! Она была в полном шоке!

— Ну почему? Если они могут управлять своим телом, то что ей стоит… ну… была беременность — и рассосалась!

— Вы только им такого не скажите! — нахмурился консул. — Это же убийство! С их точки зрения зародыш — уже полноценный человек. Рассосалась… ну вы скажете, Вася!

— Я рад их высокой морали, — сказал я. — А почему тогда Рене хотят казнить?

— Закрепление образа. Нашей несчастной Одри придется еще восемь месяцев провести в человеческом образе, вынашивая ребенка. Лишь после того, как девочка родится…

— Уже известен пол?

— Конечно. Так вот, лишь после ее рождения Одри сможет вернуться в свою нейтральную форму и продолжить работать по специальности. Если сможет, конечно… такой большой срок может вызвать серьезные проблемы со способностью к метаморфозам. Тириане уверяют, что многие после полугодового пребывания в метаморфозе второго рода лишаются способности преображаться!

— Ну и дела… — пробормотал я.

— А еще проблемы — куда девать дите… она же родится человеком!

— Ну так пусть родит, отдаст папаше, тот и воспитает, — сказал я. — Зачем убивать-то несчастного? Это ведь случайность, что она забеременела!

— Если бы! — консул патетически воздел руки. Налил себе еще коньяка. — Ах, если бы… Все бы обошлось. Но этот идиот признался, что специально пренебрег предохранением, чтобы копия его любимой забеременела!

— Зачем? Хотел от нее ребенка?

— Разве что во вторую очередь. А в первую — как раз таки надеялся, что через девять месяцев тирианка утратит способность к метаморфозу, навсегда останется Одри и уедет с ним на Землю. Так что — состав преступления налицо. Сознательное, злонамеренное, обманное удержание в облике, сопряженное с использованием или неиспользованием технических средств…

— Каких средств?

— Презерватив он проколол, — буркнул консул.

— И сознался?

— Да. Более того — похвалялся своей изобретательностью. В общем, по меркам тироков это… — консул задумался.

— Ну, вроде того случая на Земле, когда в епископа отложил яйца нуар-кху, — подсказал я.

— Во-во! Именно так. Циничное, злобное, коварное преступление, оскорбляющее местную нравственность и обычаи.

— Ну я и попал… — прошептал я. — Где его держат?

— В тюрьме, конечно. Вас к нему пустят только перед самым судом, таковы правила.

— А пострадавшая?

— Скрывается от позора в домике, который они арендовали на эти два месяца. Это на побережье, час лета… я могу попросить Танечку вас подбросить.

— Спасибо. — Я кивнул, вставая. — Скажите, а где можно… вымыть руки.

— Вот в эту дверь и налево, — после секундного колебания сказал консул. Мне показалось, что он занервничал. — Вас проводить?

— Да нет, не стоит… У вас же стандартное здание консульства?

Я вышел в указанную дверь. Двинулся по коридору. Направо должна быть кухня, а налево — туалетная комната…

Уже взявшись за ручку двери, я почувствовал за спиной, в полутемной кухне, движение. Мягкое, плавное движение…

Так, господин консул…

Я повернулся, в полной уверенности, что увижу какую-нибудь смазливую нимфетку в коротеньком платьице или вообще без оного.

На кухне, слабо освещенный светом из окна, стоял на задних лапах поджарый пятнистый леопард. Нет, наверное, все-таки леопардиха. На кончике длинного хвоста был повязан кокетливый бантик. Леопард застыл, склонившись над стоящей на плите кастрюлей. В одной лапе он держал крышку, во второй — большой кусок вареного мяса, с налипшей на него морковкой и лапшой.

— Добрый вечер, — сказал я.

Мясо шлепнулось обратно в кастрюлю.

— Добрый… — промурлыкала леопардиха. — Я вас не напугала?

— Да нет, что вы, — ответил я. — Чего-то подобного… Вы кушайте, я только руки помыть.

— Не говорите Якобу, что я ела прямо из кастрюли.

— Конечно. Что ж я, зверь, что ли?

Леопардиха одарила меня клыкастой улыбкой и снова запустила лапу в кастрюлю.

А я пошел в туалет.

* * *

Вот чего мне на Земле не хватает — это флаеров. Летающих машин, одним словом. Конечно, у полиции они имеются, ну и у богачей — зарегистрированные обычно как «санитарное транспортное средство компании». А чтобы частному лицу купить флаер и полетать в свое удовольствие — ни-ни. Говорят, что для этого Земля еще недостаточно компьютеризирована и навигационно освоена…

Таня вела флаер легко, с понятной мне теперь сноровкой. Под нами проплывали города, поселки, дороги… Временами наш курс пересекали или некоторое время летели рядом такие же каплевидные летательные аппараты.

— Вы не подумайте, что мы жестокие, — сказала Таня уже незадолго до посадки. — Я понимаю, вы расстроены судьбой своего клиента…

— Но? — уточнил я.

— Но метаморфоз — это основа всей нашей цивилизации, нашей культуры, обычаев… веры, если хотите. Вот представьте, на Землю прилетит чужой, и ради своих целей кого-то из людей ослепит, оглушит и лишит подвижности.

— Это другое, — сказал я, размышляя, можно ли процесс лишения слуха охарактеризовать словом «оглушит».

— Почему же? Для нас метаморфоз столь же важен, как для вас слух, зрение и подвижность.

— Но еще не факт, что… э… она…

— Да зовите уж ее просто Одри.

— Не факт, что Одри навсегда лишилась метаморфоза. Может быть, попросить отсрочки приговора? Пусть после… э… родов она проверит и уж потом принимает решение.

— Вряд ли. — Таня покачала головой. — Чем дольше она пребывает в человеческом теле, тем сильнее проникается человеческим образом мышления, человеческими ценностями. Через восемь месяцев она признает Рене невиновным. У нас есть какой-то специальный термин для таких случаев, когда жертва проникается интересами преступника, удерживающего ее в образе.

— У нас тоже, как ни странно, — согласился я. — Стокгольмский синдром. Это когда жертвы похищения начинают защищать похитителя.

— Вот видите? Кто же в здравом уме позволит Одри выносить приговор через восемь месяцев? Она жертва, жертва маньяка. И тот факт, что маньяк уже за решеткой, ничего не меняет — она остается жертвой и все больше проникается его интересами.

— Но ведь тут замешана любовь, — сказал я. — Понимаете, он пошел на преступление ради великой и безнадежной любви… наша культурная парадигма всегда…

— Представьте, что прилетит к вам чужой, начнет сожительствовать с малолетней, та от него родит — и что, его оставят на свободе? Если даже он станет говорить про свою великую любовь и свою культурную парадигму?

— Да понял я, понял, — пробормотал я. — Нет, конечно. Итак, суд казнит Рене. А Одри — она обязательно назовет его виновным?

Таня помолчала. Потом спросила с заметным раздражением:

— Вы, как я понимаю, надеетесь на то, что ваш «стокгольмский синдром» уже действует?

— Если честно, то да. Я же адвокат. Я обязан защищать клиента. Даже если он неправ. Тем более, — не удержался я, — что с человеческой точки зрения его преступление вовсе не так ужасно.

— Сложный вопрос, — сказала Таня. — Одри уже полтора месяца в метаморофозе второго рода. Я как-то провела два месяца подряд в качества советника при посольстве ипсов. Так вы не поверите, до сих пор при запахе сероводорода — ностальгическая улыбка на лице и желание пораженно полежать в кустах, глядя на звезды!

— О! — сказал я, хотя и не был знаком с культурой ипсов, ролью в этой культуре сероводорода и пораженного созерцания звезд из кустов.

— Она, полагаю, на уровне инстинктов и эмоций разделяет точку зрения Рене, — сказала Таня. — Что есть, то есть. Тем более беременность — она ведь и земным женщинам крышу сносит, так? А Одри сейчас в какой-то мере обычная беременная земная баба.

— Так значит…

— Ничего это не значит! — рассердилась Таня. — Разум она сохранила. Она понимает, что произошло. И не даст инстинктам взять над собой верх. Если хотите ее переубедить — переубеждайте на логическом уровне. Это должен быть поединок разумов.

Она замолчала, потому что надо было вести флаер на посадку. Но едва мы коснулись земли, не удержалась от ехидной реплики:

— Но учтите, что средний тирианец значительно умнее среднего человека. Это общеизвестно.

— Я не средний, — гордо сказал я. Но на душе у меня стало совсем кисло. Адвокат сражается не на поле логики, если честно. Оружие адвоката — эмоции, сомнения, толкование поступков с разных точек зрения, даже самых невероятных.

Выбравшись из флаера, я огляделся. Мы опустились на пустынном скалистом морском берегу. Недалеко от берега стоял небольшой уютный коттедж, рядом с ним — садик вполне земного вида. Море слегка штормило, на горизонте солнце сползало за горизонт. Мы летели на восток и догнали закат…

— Я постараюсь не задерживаться, — печально сказал я. — Надеюсь… надеюсь, она хотя бы захочет со мной говорить…

Пройдя через садик, я постучался в дверь коттеджа. Тишина. Может, Одри и нет дома? Или утопилась с горя… кто их знает, этих беременных инопланетянок с раздираемым эмоциями и логикой сознанием?

Я обошел коттедж.

И со стороны, обращенной к морю, на застекленной веранде увидел сидящую в плетеном кресле женщину. Она что-то вязала.

— Одри? — позвал я. — Могу ли я так вас называть?

Женщина подняла голову, сняла большие темные очки. Посмотрела на меня, кивнула:

— Ну почему же нет? Я полтора месяца откликаюсь на это имя, глупо было бы… Проходите. Садитесь. В кувшине морс, он вкусный.

Чувствуя себя скотиной и дураком одновременно, я сел напротив тирианки, стараясь не смотреть ей на животик — хотя что там можно было углядеть-то, на таком сроке… Одри была одета в маленькое платье без рукавов, на ногах босоножки. Короткая простая стрижка, никакого макияжа и украшений. И с какой стати кто-то от нее сходит с ума?

Она улыбнулась и посмотрела мне в глаза.

И я сделал ошибку — тоже посмотрел ей в глаза.

Через мгновение я понял, почему она была знаменитой, почему Рене всю свою жизнь о ней мечтал и почему я одновременно и благодарен французу — и готов на кусочки его разорвать.

У нее были особенные глаза. Особенный взгляд. К ней тянуло не сексуально — если честно, то Таня была куда сексуальнее, да и моя Верочка, если захочет, умеет так себя подать… Ее хотелось любить. Обнимать. Шептать на ушко какие-нибудь возвышенные глупости. Защищать от дождя, ветра, других мужчин. Свернуться калачиком на коврике у дверей.

— Скажите, я правильно вяжу? — спросила Одри.

— Что… чего? — я уставился на ее вязание.

Одри подняла спицы.

— Пинетки, — пояснила она. — Для маленькой. Как вы думаете, хорошо получаются?

— Пальцы обычно не вывязывают… — придушенно сказал я. — Но хорошо, очень хорошо…

Она невозмутимо продолжила вязать. Потом спросила:

— Вы ведь Вася? Адвокат с Земли, будете защищать Рене…

— Да… я вот… пришел к вам… — Я глупо развел руками.

— Я желаю вам удачи, — сказала Одри. — Так хочется, чтобы вы что-нибудь придумали.

— Чего? — ох, не удастся мне произвести на нее впечатление человека, хоть сколько-нибудь близкого тирокам по интеллекту. — Так вы не хотите, чтобы его казнили?

— Нет, конечно. — Она задумчиво вывязывала на крошечной пинетке крошечный пупырышек для мизинца. — Он же отец Натали… мы решили назвать ее Натали, красиво, да?

— Но тогда все замечательно! — Я воспрял духом.

— Почему? За его преступление одно наказание — смертная казнь.

— Одри, но мы ведь действуем в правовом поле двиаров! Вы, как пострадавшая сторона, должны вынести вердикт «виновен» или «невиновен»! И если скажете «невиновен», то на законы нам… плевать нам на них!

Одри вздохнула и печально посмотрела на меня — так, что сердце сжалось, замерло, а потом заколотилось как бешеное.

— Вася! Ну как же я могу так сказать? Он виновен. Я это знаю. Я не буду врать. Я только не хочу, чтобы его… его…

По щекам Одри покатились слезы. Она уронила вязание и зарыдала.

— Не плачьте! Пожалуйста, не плачьте! — Я вытащил из кармана носовой платок — тьфу ты, проклятый адаптационный насморк. К счастью, кувшин с морсом стоял на кружевной белой салфетке. Я выдернул ее из-под кувшина и, встав перед Одри на колени (и четко понимая, что это один из самых, если не самый великий миг моей жизни) принялся вытирать ей слезы.

— Простите… простите меня… — Одри собралась с силами. — Я последнюю неделю стала такая дуреха… все реву, реву… Хотите морса? Сама делала.

Я выпил морса, чтобы ее порадовать и потому, что она сама его делала. Я стал убеждать ее признать Рене невиновным — чем вызвал новый шквал слез. Я снова вытирал ей слезы и даже начал лепетать нечто очень сомнительного свойства: если не получится спасти Рене, то я… чего я?

Я толком и сам не знал, чего. Да все, что угодно!

Спасла меня Таня. Она появилась на веранде и приветливо сказала:

— Добрый вечер Скью-ую-кью…

Кажется, они были раньше знакомы — потому что обменялись несколькими фразами на свистящем языке тироков. Потом Таня сказала:

— Нам надо возвращаться, Вася. Одри так расстроена, что вряд ли сможет чем-то вам помочь.

Уже когда мы садились во флаер, Одри выбежала из сада, трогательно прижимая к животу руки с вязанием. И громко крикнула:

— Спасите его, Вася! Прошу вас!

— Несчастная… — прошептала Таня, поднимая флаер с земли.

* * *

Весь вечер я провел в гостиничном номере, обложившись законами, подзаконными актами, уложениями, постановлениями, примечаниями, разъяснениями и комментариями.

Никакой лазейки не было.

По законам тироков преступление Рене каралось смертью.

Единственный шанс заключался в том, что нас судили по законам двиаров и Одри должна была вынести вердикт «виновен»-«невиновен». Но Одри свою позицию изложила ясно — значит, и этого шанса не было.

Уже за полночь я выкинул в мусорную корзину все распечатки, выключил планшет, откупорил припасенную в «дьюти-фри» бутыль виски и заказал в номер ведерко льда.

Законы не помогли. Значит, надо было включать мозги. Пусть не такие совершенные, как у тироков, но все-таки имеющиеся в наличии.

Камень преткновения — младе… да что я несу! Какой еще младенец! Эмбрион, зародыш. Но для тироков — пусть нам будет стыдно — это уже полноценное разумное существо…

А если все-таки убедить Одри сделать аборт? Какой-нибудь медикаментозный, быстрый… там же срок совсем небольшой…

Я подумал об этом еще несколько минут. И мне самому стало стыдно. И за себя, и за человечество. Что я вообще всерьез рассматриваю этот выход. Что отказываю будущему человеку… а человек ли он?

По гостиничному видеофону позвонил Тане. Та безропотно включила связь, продемонстрировав мне узенькую девичью постельку и выбившуюся из ночной сорочки высокую грудь. Деликатно прикрывая рот при зевках, она ответила на все мои вопросы.

Консультация меня ничем не утешила. Дите — эта самая предполагаемая Натали Легран — будет человеком. Даже без примеси тирокских чудо-генов.

Я извинился за звонок и пообещал больше ночью Таню не тревожить.

Итак — младенец неустраним. Он родится в свой срок.

Одри не переубедить. Рыдая от горя, она признает Рене виновным.

Судей не переспоришь, даже если и не хотят портить отношения с Землей. Спускать преступление Рене на тормозах — подрывать основы собственного общества.

Что же остается?

Закон есть закон… Суров закон, но это закон…

Я плеснул себе чистого вискаря, выпил залпом.

Как-то я неверно думаю.

Лучше так: закон — что дышло, куда повернул, туда и вышло.

Надо обратить против тироков саму основу их правосудия и морали. Надо… надо…

И тут меня осенило!

Идея была настолько неожиданной и при этом такой простой, что я подпрыгнул на месте и завопил от восторга.

Кажется, мы их переубедим.

Более того — мы их так переубедим, что и волки будут сыты, и овцы целы!

— Только для тебя, Одри, — прошептал я, глядя в окно, предположительно — в сторону побережья. — Только для тебя, родная… я спасу этого сукиного сына…

* * *

Есть миры, где суду и судебным процедурам придается огромное значение. Там строятся Дворцы правосудия, одежда судей преисполнена торжественной архаичности, слова приговора чеканны и звучны… Это, к примеру, Земля и Двиар.

Есть и такие, где общество старается словно бы спрятаться от печального факта судебной деятельности. Судей там выбирают на один раз и скрывают их имена — ибо судить, это не менее позорно, чем быть судимым. Здания, где идут заседания суда, строят на пустырях — а потом сжигают. Это, к примеру, Ханнт и Ритти-Ро.

А тироки к правосудию относились спокойно и нейтрально. По деловому. Нужен суд? Значит, он есть, аккурат между типографией и офисом транспортной конторы. Нужны судьи? Будет такая профессия, попрестижнее сантехника, но не такая уважаемая, как врач.

Поговорить с Рене мне позволили перед самым судебным заседанием. И даже приватности в этом не было никакой — тироки считают, что скрытничать могут только виновные.

Благоухая одеколоном «Нокте Рюа», одетый только в сандалии на босу ногу, я вошел в здание суда. Голые заседающие пупсы на судейской скамье и голые любопытствующие пупсы на скамьях для посетителей с любопытством изучали детали моей анатомии.

Хорошо хоть, было тепло.

Рене сидел в отгороженном решеткой уголке зала. Был он бодр, весел и жизнерадостен. При виде меня явно обрадовался и замахал рукой. Я покосился на судей — те кивнули, и я приблизился к подзащитному.

— Хочу сделать официальное заявление, — затараторил француз. — Я не требую от вас чудес и ни в чем вас не виню, месье Вася. Все, что я совершил, было поступком великой любви. Я пойду на смерть с высоко поднятой головой.

— Сдался? — мрачно спросил я.

— Да, месье. Если сможете, месье… Позаботьтесь об Одри?

Ох, с каким удовольствием я бы предоставил этого лягушатника его судьбе и позаботился об Одри!

— Я вас вытащу, — сказал я.

— Что? — Рене вытаращил глаза.

— Я вас вытащу. Только ответьте на один вопрос — вы ее любите?

Рене вдруг привстал и замахал руками, будто отгоняя рой назойливых пчел. Я оглянулся — в зал вошла Одри.

Обнаженная, конечно же.

Ох, если бы я не хотел ей помочь еще больше, чем ею обладать!

Наверное, в этом и есть ее секрет…

— Ладно, будем считать, что ты ответил… — Я отвернулся от Рене и занял свое место на скамье защиты.

А через минуту рядом со мной села Таня.

— Вы-то здесь зачем?

— Как представитель посольства. Чтобы помочь вам… ну, и чтобы забрать урну с прахом после кремации.

— Кремации не будет, — сказал я твердо.

— Но у нас нет денег перевозить на Землю замороженное тело!

Я сжал зубы и промолчал.

Процесс начался.

Вначале выступал государственный обвинитель.

В своей речи он кратко изложил обстоятельства преступления.

Рене Легран… Земной гражданин… Заказал услугу «дублер желаний»… Опытный специалист прошел метаморфоз второго рода… Обманным путем убедил в надежности барьерной контрацепции… Каждый вечер прокалывал презервативы…

В зал даже внесли орудие преступления — в прозрачном контейнере, закрепленном на длинной штанге. И водрузили перед Рене — тот впервые стал выглядеть смущенным.

Ввел «дублера желаний» в заблуждение… Начал процесс воспроизводства… Невозможность выйти из метаморфоза до рождения ребенка… Тягчайшее преступление из всех доступных воображению… Согласно галактической конвенции судопроизводство идет по уголовному уложению Двиара — пострадавший должен принять решение, виновен ли обвиняемый… Прошу пострадавшего ясно и четко изложить свое мнение…

Заплаканная Одри, не отрывающая взгляда от Рене, встала.

И вот на этом месте вскочил и я. Обвинитель оторопел, судьи и зеваки уставились на меня. Во взгляде Одри появилась робкая надежда.

— Многоуважаемый суд! Уважаемый обвинитель! Прошу вас предоставить мне слово!

Похоже, функцию адвоката они считали такой формальностью, что я мог бы просидеть все заседание вплоть до «выдачи праха».

— Слово предоставлено, — заявил один из судей.

— Благодарю высокий суд. — Я вышел на середину зала. Несколько смущало отсутствие штанов, но что поделать. — Для начала я хотел бы прояснить ситуацию. Поправьте меня, если я ошибаюсь. Судебное заседание идет по законам Тира, но с использованием юридической процедуры Двиара и Земли. Вначале я хочу подтвердить, что не отрицаю факта совершения моим подзащитным преступления.

Судья удовлетворенно кивнул.

— Затем я признаю, что на Тире подобное преступление считается непростительным и карается смертной казнью.

Теперь судьи закивали все вместе.

— В заключение своей речи я напоминаю, что пострадавший… точнее, пострадавшая должна сама вынести решение: виновен подсудимый или нет. При этом пострадавшая должна находиться в здравом уме, ясной памяти и вполне представлять себе суть происходящего конфликта.

Удивительно, но даже безбровая физиономия тирока ухитрилась нахмуриться.

— Если адвокат хочет представить дело так, что пострадавшая не может адекватно воспринимать ситуацию…

— Конечно! — воскликнул я.

— Была проведена судебно-медицинская экспертиза. Несмотря на стресс, ее разум в полном порядке.

Кто-то услужливо протянул мне листок, заранее переведенный на английский.

Я пробежал текст глазами…

— Так-так-так… Скью-ую-кью, дублер желаний… он же Одри Хепберн… а при чем тут душевное состояние уважаемой Одри?

— Высказывайтесь яснее, — судья насторожился. — Или вы хотите представить дело так, что пострадавший — Рене?

— Что вы! — возмутился я. — Рене — преступник. Да я бы его сам, своими руками… — В моем голосе прозвучала абсолютная ненаигранная искренность. — Но почему мы считаем, что в данном печальном инциденте пострадала Одри Хепберн, она же Скью-ую-кью? Да, да, да. Я не спорю! Ее страдания велики, она — тоже пострадала. Но по сравнению со страданиями настоящей жертвы, невинной и беззащитной жертвы поступка господина Леграна, ее страдания уходят на второй план!

— Какой жертвы? — завопил судья.

— Всегда, во всех семейных неурядицах больше всего страдают дети, — скорбно сказал я. — Бедные, несчастные малютки, жертвы страстей и пороков взрослых… Кто благодаря коварству мсье Леграна еще до рождения стал объектом нездоровых сенсаций и скандалов? Кто будет вынужден жить без отца — если он будет казнен, кто, являясь ребенком тирока, никогда не будет способен к метаморфозу… даже первого рода? Кто станет изгоем на Тироке… или, если ее депортировать на Землю, несчастной сиротой без рода и племени? Я веду речь о малютке Натали Хепберн! О нерожденной еще крошке, которая, тем не менее, присутствует на суде!

Все взгляды обратились на Одри.

— Да, пока она не в силах понять и оценить происходящее, — признал я. — Но она — главная пострадавшая в этом деле. Одри! Скажите, скажите абсолютно честно, кто в данной ситуации страдает больше — вы или ваша дочь?

— Натали! — выпалила Одри без колебаний.

— Вот! — Я взмахнул рукой. — Вот он, голос правды. Голос матери, которая понимает, что ее горе уходит на второй план по сравнению со страданиями малютки. Уважаемый высокий суд! Уважаемые и высокоморальные граждане! Я уверен, что вы примете правильное решение относительно моего подзащитного. Он должен по мере сил искупить свою вину, будучи примерным мужем и отцом. А как только умственное и нравственное развитие Натали Хепберн позволит ей осознать ситуацию и вынести свой вердикт — Рене Легран обязан предстать перед судом тироков… самым справедливым судом во Вселенной… и понести суровое наказание. Я кончил, господа!

С этими словами я вернулся на скамью защиты. Таня смотрела на меня, приоткрыв рот. Потом прошептала:

— Вася, вы что, всерьез полагаете, дочь признает отца виновным в том, что она вообще родилась?

— А это уже частности, — ответил я. — Главное — чтобы восторжествовала справедливость.

* * *

Провожали меня все, кто был человеком или хотя бы на человека походил: Рене Легран, Одри Хепберн, консул Якоб Фортаун, Таня. Ну и, в каком-то смысле, Натали Хепберн. Или Натали Легран? А, пусть сами разберутся. До окончательного решения по делу Рене Леграна и ему, и его жертвам было запрещено покидать планету. Но их это не особо смущало. Самое худшее, что их ожидало, — жить на Тире до тех пор, пока маленькая Натали не сможет пролепетать, что папа ни в чем не виноват.

Пользуясь оказией, Фортаун вручил мне целый пакет почты на Землю. Он был все так же благодушен, хотя и еще более исцарапан. Но я великодушно решил считать это бритьем с похмелья.

Рене долго тряс мне руку и бормотал: «Вася! Ты теперь мне лучший друг! Ты мне теперь брат!» Я морщился, но отвечал что-то подобающее.

Одри нежно поцеловала меня в щеку. Я был по-настоящему тронут.

А Таня смотрела как-то очень странно. Не выдержав, я спросил, в чем дело.

— Ты сам-то понимаешь, что натворил?

— Я спас клиента. Да можно сказать, что я спас целую семью! Все счастливы, все довольны…

— Нет, Вася. На самом деле ты убийца. Ты нас всех убил.

Я ждал пояснения.

— Законы против закрепления образа не случайны. Разумные, которые благодаря своим особенностям способны легко интегрироваться в любую культуру любой цивилизации, очень уязвимы.

— Чем же? — невинно спросил я.

— Потерей идентичности. Пока нормой и правилом было не закрепляться в одной форме, наша цивилизация могла существовать. А теперь? Если можно стать кем-то другим — ко всеобщей радости и собственному удовольствию, то что удержит нас на Тире? Стать кем-то другим, заранее любимым и знаменитым, большое искушение! Теперь это разрешено, прецедент создан, и многие станут кем-то иным, не тироками. Ты не мог этого не понимать, Вася!

— Мной руководили интересы клиента, — твердо сказал я.

Таня подозрительно смотрела на меня, но я не отводил взгляда.

— Хотелось бы верить, — вздохнула она наконец.

Ну а что я мог ей ответить?

Что Одри Хепберн умоляюще на меня посмотрела — и я не мог не оправдать ее надежды?

Пусть даже против интересов целой планеты.

Пусть даже против собственного желания…

Я только вздохнул и, не оглядываясь, двинулся к стойке паспортного контроля.