Художник А. Черный

Автор идеи С. Лукьяненко

© С. Лукьяненко, 2013

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Предзакатное небо над Танголом выкрасилось темно-синим, в цвет развевающихся над площадью знамен Великого Сургана. Ветер гнал лохматые лоскуты облаков, почти касающихся островерхих башен и покатых крыш Старого города, унося их куда-то на юг, туда, где среди бескрайних соляных пустошей раскинулись топи Ржавых болот. Еще полчаса, и бледное рыжее солнце нырнет за горизонт, а на брусчатку извилистых улиц сурганской столицы упадет дрожащий свет первых масляных фонарей. Польется незатейливая музыка из распахнутых настежь дверей многочисленных харчевен и трактиров, по тротуарам, нестройно распевая песни, станут прогуливаться подвыпившие ночные гуляки, а неторопливые локомобили разожгут свои ходовые огни, разгоняя стуком паровых машин тишину городских окраин. Этот город никогда не спит.

– Господин генерал-министр? Вас ожидают.

Кельвер ден Геллер отвлекся от мечтательного созерцания раскинувшихся за окном пейзажей, одернул на себе китель и обернулся. Адъютант казался безупречно-почтительным, на его лице застыло отстраненное и учтивое выражение, какое, по всей видимости, и полагается по уставу приписанным к Ставке верховного командования офицерам-адъютантам. Наверное, здесь, в расположении Главного штаба сурганской армии, иных и не водится.

– Спасибо, я иду.

Китель, пошитый на заказ всего пару дней назад, предательски жал в плечах, заставляя ден Геллера сутулиться. Собственно, и генеральское звание ему присвоили отдельным приказом кабинета объединенного командования лишь двумя неделями ранее, попутно удостоив и еще одной великой чести – Кельвер стал самым молодым генерал-министром в истории вооруженных сил своей страны. Правда, на отношении к нему других военачальников это ровным счетом никак не отразилось: убеленные сединами старцы в штабе упорно продолжали считать основной ударной силой сурганской армии пехоту и танки, полагая не столь давно вставшую на защиту интересов отечества авиацию дорогой и никчемной игрушкой, а самого новоиспеченного генерала – карьеристом и выскочкой. И тем не менее он питал искреннюю надежду, что грядущая война все расставит по своим местам.

Зал совещаний подавлял своей монументальностью, как, впрочем, и все остальные помещения в этом старинном здании. Тяжелые мраморные колонны подпирают сводчатый потолок, одного взгляда на который вполне достаточно, чтобы у непривычного зрителя закружилась голова от ощущения перехватывающей дыхание высоты. Стрельчатые окна задрапированы тяжелыми портьерами, хорошо поглощающими звуки и скрадывающими гулкое эхо. Дальняя стена украшена огромной картой континента, выполненной в виде мозаики из миллионов полудрагоценных камней, но тем не менее весьма подробной и точной.

Кельвер оглядел массивный дубовый стол, установленный в центре зала. Кивнул худощавому и подтянутому мужчине в строгом гражданском костюме: его старый знакомый Кордман Хорнер выглядел сегодня несколько усталым и осунувшимся. Не выспался он, что ли? Вот генерал ден Эйцель, командующий танковыми войсками, склонился к генералу от артиллерии Ронфеллю, что-то объясняет ему вполголоса на ухо. Ронфелль в отличие от многих присутствующих здесь происходил не из знатного рода, ведущего собственную летопись еще со старых времен, до Катастрофы, а поднялся, что называется, с самых низов. Он начал свою службу зеленым гауптманом, получившим под командование артиллерийский расчет вскоре после окончания обучения в офицерском корпусе. Тем не менее Ронфелль быстро завоевал репутацию отличного вояки и ответственного командира и принялся стремительно взбираться ввысь по карьерной лестнице, пока не очутился здесь, в начальственных кабинетах Главного штаба. Слева от него утопал в глубоком кожаном кресле генерал от инфантерии ден Вернель, а сидевший по его правую руку лоснящийся мужчина в непривычного цвета светло-серой форме являлся, по всей видимости, военным представителем дружественной Онелли.

Распахнулись тяжелые двери, в зал заседаний шагнул наряженный, как на параде, церемониймейстер и хорошо поставленным голосом торжественно провозгласил:

– Верховный главнокомандующий вооруженными силами Великого Сургана кабинет-маршал барон Диттель ден Брунхильд!

Загремели отодвигаемые кресла и стулья, присутствующие дружно поднялись со своих мест. Барон стремительно – Кельверу показалось, даже излишне торопливо для его ответственной должности, – вбежал в зал, занял свое место во главе стола и, окинув присутствующих беглым взглядом, махнул рукой:

– Присаживайтесь, господа.

Снова заскрипели по паркету стулья, зашелестели кители и френчи. Кельвер, видевший маршала столь близко впервые в жизни, отметил, что на портретах и снимках, регулярно мелькавших на первых полосах газет, тот выглядел все же несколько выше и представительнее. Ходили упорные слухи, что во время публичных выступлений барон ден Брунхильд подставлял себе под ноги скамеечку, которую за ним постоянно таскал адъютант, иначе его было бы и вовсе не разглядеть за трибуной.

– Сегодня я собрал вас здесь, чтобы окончательно утвердить наши ближайшие планы, – не теряя времени даром, начал Диттель ден Брунхильд. – Прежде всего мне хотелось бы услышать доклады господ министров и генералов. С кого начнем?

– Мой доклад будет, наверное, самым коротким, – холодно улыбнулся министр информации и пропаганды Штонфель ден Греер, – у нас все готово вот уже полгода. Газетчики день за днем публикуют заметки о том, что Великий Сурган находится в окружении врагов, и призывают граждан встать на защиту отечества от коварных происков Аламеи, Краймара и их приспешников. Общественное мнение подготовлено, мы ждем только окончательного приказа.

– Прекрасно! – На лице ден Брунхильда засияла довольная улыбка. – Министерство финансов также недавно представило доклад о том, что необходимый военный бюджет выделен и уже подписан государственной канцелярией. А что скажут командующие армией?

Среди присутствующих возникло краткое замешательство, ибо кабинет-маршал вроде бы не обратился ни к кому конкретно, однако инициативу тут же взял в свои руки генерал Ронфелль.

– Артиллерия ждет вашего приказа, господин командующий, – склонил голову он.

– В настоящий момент мы перебрасываем к границе с Аламеей первую, вторую и четвертую танковые дивизии, – подал голос ден Эйцель, явно раздосадованный тем, что Ронфелль влез со своим докладом перед ним, – мы стараемся действовать скрытно, чтобы не вызвать беспокойства у противника, поэтому полное развертывание наших сил займет еще какое-то время. Мы полагаем, не более десяти дней.

– Пехота?

– Готова, господин кабинет-маршал, – встрепенулся ден Вернель, словно пробудившись ото сна. – Мобилизация и формирование стрелковых частей производятся согласно предварительному плану.

– Хорошо.

Адъютант положил на стол и раскрыл перед ден Брунхильдом толстую кожаную папку, в которую тот уставился так, словно видел ее впервые в жизни.

– Можем ли мы быть уверены, что противник не посвящен в наши планы и не успеет принять контрмеры?

Маршал поднял взгляд и остановил его на сидевшем в дальнем конце стола худощавом лысеющем человеке в скромном мундире с серебристыми погонами государственного чиновника первого ранга, украшенном двумя рядами орденских планок. Складывалось ощущение, что вокруг этого человека сам собою образовался какой-то разреженный пузырь, невидимая граница, преодолеть которую окружающие попросту не в силах. Наверное, так оно отчасти и было: Фирцевальд Карм, начальник «Вайбера», внешней разведки Сургана, обладал весьма своеобразной репутацией, заставлявшей присутствовавших на всякий случай держаться от него подальше.

– Я думаю, что опасения преждевременны, – покашляв в кулак, отозвался Карм, – наши агенты с мест докладывают, что аламейцы на текущий момент не обеспокоены возможным вторжением, а значит, нет оснований для беспокойства и у нас. Что же касается проникновения на нашу территорию шпионов и соглядатаев, то этот вопрос следует переадресовать моему коллеге из «Зольбера», командующему контрразведкой генералу Ханну.

Кельвер слышал, что начальник «Вайбера» недавно получил ранение в ногу, после которого в течение некоторого времени и вовсе не показывался на публике. Обстоятельства данного происшествия тщательно скрывались, и потому это событие обросло множеством невообразимых слухов. Поговаривали, будто Карма похитили не то джавальские повстанцы, не то агенты Сопротивления из Аламеи, и ему каким-то чудом удалось выбраться из плена. Сам Карм и его окружение не стремились опровергнуть досужие домыслы. Как бы то ни было, сейчас главный разведчик, несмотря на ранение, держался молодцом.

– Если в этом возникнет необходимость, мы можем оказать помощь разведке, – неожиданно для себя громко произнес Кельвер, и все взоры присутствующих обратились в его сторону.

– Чем вы сможете помочь, ден Геллер? – насмешливо поинтересовался генерал Ронфелль. – Вашими тремя десятками аэропланов и полудюжиной дирижаблей?

В зале послышались приглушенные смешки.

– Дирижабли вполне могут решать задачи глубокой разведки тылов противника, – парировал Кельвер, – лучше них выполнить рекогносцировку укреплений не сможет никто.

– Благодарю вас, господин ден Геллер, – внимательно глядя в глаза Кельверу, кивнул Карм, – я запомню ваш искренний порыв, однако пока ваше предложение, нужно полагать, принесет больше вреда, чем пользы. Неожиданное появление дирижаблей в небе над Ахтыбахом переполошит врага получше артиллерийского обстрела, и тогда противник уж точно успеет подготовиться. Я надеюсь, ваши подопечные, господин генерал-министр аэронавтики и авиации, проявят себя наилучшим образом, как только боевые действия вступят в активную фазу.

Вокруг снова захихикали и зашушукались. Кельвер, отводя глаза от полных иронии взглядов со стороны соседей по столу, осторожно поправил на висках прическу, стараясь прикрыть ладонями пылающие уши, – такую откровенную отповедь он в последний раз получал разве что от родителей в далеком детстве, будучи застигнутым за воровством яблок в соседском саду.

– Кстати, насчет авиации, – прервал дискуссию барон Диттель ден Брунхильд, – как у нас продвигается производство новых аэропланов? Что скажете, камрад конструктор?

– Продвигается полным ходом, господин главнокомандующий. – Кордман Хорнер в своем строгом гражданском костюме выглядел белой вороной среди здешнего разнообразия мундиров, орденов и погон, потому, видимо, чувствовал себя слегка не в своей тарелке. – Мы наладили серийное производство аэропланов-истребителей первого поколения и вплотную приблизились к началу плановых испытаний принципиально новой модели.

– Вот и отлично, – хлопнул в ладоши главнокомандующий, – в таком случае предлагаю утвердить первоначально назначенную дату начала нашего наступления. Двенадцатое число. К этому дню всем подразделениям на уровне штабов дивизий необходимо согласовать план совместных действий. У представителя Онелли нет возражений?

– Никак нет, – с легким акцентом отозвался мужчина в светло-сером кителе.

– В таком случае на сегодня все свободны, господа.

Маршал поднялся со своего места и, кивнув присутствующим, направился к выходу. Вновь зашоркали стулья, зал заседаний наполнился гулом множества голосов.

– Кельвер!

Кордман Хорнер, окликнув ден Геллера уже у самых дверей, нервно оглянулся по сторонам и с решительным видом зашагал рядом.

– Не найдется минутки? Есть разговор.

– Для тебя время найдется всегда, – доброжелательно ответил своему старому знакомому ден Геллер. Фактически они с Хорнером являлись единомышленниками – оба с самого детства болели небом, при этом один из них строил аэропланы, вкладывая в исследования и производство десятки миллионов из личных сбережений, а второй пытался пробить лбом каменную стену, выстраиваемую на его пути закоснелыми военными чиновниками-ретроградами.

– В каких ты отношениях с Кармом? – без лишних предисловий перешел к сути дела Хорнер.

– Считай, что ни в каких. Шапочное знакомство, хотя у него вроде бы нет причин меня ненавидеть. Пока еще нет. Зачем он тебе?

– Нам нужны технологии, Кельвер. Очень нужны! И срочно!

Хорнер помолчал несколько секунд, затем, собравшись с духом, продолжил:

– То, что поставляет нам мануфактура Даффеля, никуда не годится. Ты и сам в курсе, потому не буду утруждать тебя лишними подробностями. Важно другое: если все останется как есть, с такой техникой мы много не навоюем.

– Что ты предлагаешь?

– Поговори с Кармом. Ты все-таки генерал, а я всего лишь гражданский специалист. Меня он слушать не станет. У подчиненной ему службы разведки имеются огромные возможности и широкие связи, я думаю, он сможет нам помочь. Должен помочь, Кельвер.

– Хорошо, – успокаивающе хлопнул по плечу своего товарища ден Геллер, хотя сам вовсе не был уверен в успехе подобного начинания. – Я сегодня же поговорю с Кармом. Не беспокойся, мы обязательно постараемся что-нибудь придумать.

– Тур-рысты! – процедил сквозь зубы Егорыч и звонко сплюнул себе под ноги.

Дима оглянулся. Сегодня «туристов» прибыло пятеро: грузный пузатый мужик в компании паренька, казавшегося выше его как минимум на голову, вероятно, отец и сын, с интересом разглядывали притулившийся на дальнем краю стоянки красно-белый «Злин», молодая парочка фотографировалась на фоне старенького «Яка», да возле вросшего в землю полуразрушенного ангара бродила с потерянным видом девочка-подросток в белой футболке и узких синих джинсах. Следом на почтительном отдалении семенил местный пес Батон, добродушно надеясь на подачку.

– Денег привезли, – пожал плечами Дима и протянул Егорычу тщательно промытую в керосине гильзу пламегасителя. Тот хмыкнул, ловко прикрутил деталь на место и, с лязгом захлопнув капот, принялся вытирать руки об извлеченную из кармана комбинезона промасленную тряпицу.

Посторонних Егорыч не любил, ибо те, бесцельно слоняясь по аэродрому, так и норовили сунуть свой любопытный нос куда ни попадя, а то и вовсе утащить на сувениры что-нибудь из его небогатого технического хозяйства. Скорее, обитатели Покровки относились к пришлым как к неизбежному злу: крошечный любительский аэроклуб, расположившийся на полузаброшенной еще в советские времена базе сельхозавиации, постоянно и очень остро нуждался в средствах. Да и добраться сюда из города уже было сродни подвигу: от деревни до аэродрома вела, петляя по полям, разбитая и заросшая бурьяном колея, в дождливые дни превращавшаяся в месиво из вязкой бурой грязи. Преодолеть эту естественную природную преграду был способен далеко не всякий внедорожник, потому гости в Покровку наведывались нечасто и, как правило, добирались сюда небольшими группами, сговорившись заранее. Вот как сегодня.

– Заводить будешь? – поинтересовался Егорыч.

– Ага, – ответил Дима, с кряхтением извлекая из-под лежавшего чуть в стороне линялого брезентового чехла алюминиевую канистру, – заправить только надо.

Тугая пластиковая пробка поддалась с трудом, в нос ударил резкий и горький запах, а голубоватая прозрачная жидкость, искрясь на солнце, заструилась сквозь пластиковую воронку в топливный бак.

– Здравствуйте!

Вблизи давешняя девица уже не выглядела подростком – скорее, на вид ей можно было дать лет эдак около двадцати или чуть больше. Щуплая, угловатая фигурка, каштановые волосы, коротко остриженные «под мальчишку», острые ключицы, виднеющиеся в прорези футболки, – неудивительно, что издалека она казалась чуть ли не ребенком. Девушка с любопытством разглядывала самолет, чуть позади, нацепив на физиономию дежурную улыбку, топтался бессменный руководитель аэроклуба Артем Валерьевич. В присутствии начальства кудлатый Батон решил на время оставить свой промысел и с независимым видом прилег в тенечке, внимательно наблюдая за людьми умными карими глазами.

– Привет, – отозвался Дима, опрокидывая остатки топлива в воронку. Девушка осторожно прикоснулась тонкими пальчиками к кромке винта, приподнявшись на цыпочки, заглянула в кабину и с решительным видом обернулась к Артему Валерьевичу.

– Я хочу покататься на этом самолете, – безапелляционно заявила она.

– Э-э-э… Видите ли… – замялся аэродромный начальник. – Это частный летательный аппарат… Мы готовы предложить вам ознакомительный полет на «Злин-42», это очень надежная машина чешского производства… У аэроклуба есть еще «Пайпер» и «Цессна»…

– Послушайте, – оборвала его девица, – в вашей рекламе написано, что за деньги на аэродроме можно выбрать любой самолет. Я выбрала этот.

– Ну, если владелец не будет возражать… – протянул Артем Валерьевич и выразительно посмотрел на Дмитрия. Егорыч саркастически хмыкнул.

– Владелец возражать не будет, – категорично заявила девица и обернулась к Диме, – ведь правда?

Руководитель аэроклуба, глядя куда-то в сторону, украдкой потер большим пальцем об указательный, а девушка состроила такую наивно-умильную гримаску, что Диме оставалось разве что пожать плечами. В конце концов, деньги лишними не бывают, да и за топливо по нынешним ценам платить приходится изрядно. По крайней мере эта опустевшая канистра была последней.

– Полезайте, – скомандовал он, готовясь подсадить пассажирку, однако помощи не потребовалось: едва дождавшись приглашения, та по-обезьяньи ловко запрыгнула в кабину и завозилась с ремнями. Артем Валерьевич, коротко кивнув, с довольным видом засеменил прочь.

– Запускай! – скомандовал Егорыч и предусмотрительно сделал несколько шагов в сторону.

Ухватившись за лопасть, Дмитрий с небольшим усилием провернул винт на пару полных оборотов, чтобы выгнать из цилиндров остатки застоявшегося топлива, и, открыв дверцу, нырнул в пилотское кресло. Тело окатило удушливой знойной волной: нагретый за день металл превратил тесное пространство под крылом в подобие духовой печи, а каучуковая грипса на ручке управления буквально обжигала пальцы. Егорыч вытащил из-под колес шасси противооткатные колодки и поднял вверх большой палец.

– От винта!

Коротко чихнул стартер, и застоявшийся июльский воздух захлебнулся оглушительным ревом мотора, а заскучавший без дела винт принялся разгонять полуденный зной. Над стоянкой поднялось сизое облако пыли. Дмитрий протянул пассажирке потертые черные наушники и нацепил точно такие же, с закрепленным сбоку микрофоном. Качнул педалями, проверяя движение руля направления, бросил короткий взгляд на безвольно повисший над вагончиком радиоточки полосатый чулок «колдуна» и включил связь.

– Пятьдесят второй, проверка.

– Пятьдесят два, слышу вас, – после короткой паузы отозвался в динамиках хрипловатый голос руководителя полетов.

– Пятьдесят второй, руление на предварительный.

– Разрешаю предварительный, пятьдесят второй.

Дмитрий потянул на себя рукоятку управления двигателем, чуть увеличивая обороты. Самолет, пробудившись ото сна, вздрогнул и неохотно покатился по выбеленной солнцем стоянке, поскрипывая стойками шасси на стыках бетонных плит, сквозь трещины в которых тут и там пробивались пучки жухлой рыжеватой травы. Обогнув гостевой домик, машина, тарахтя мотором, замерла на рулежной дорожке.

– Пятьдесят второй, на предварительном, разрешите исполнительный, – произнес в микрофон Дмитрий.

– Занимайте исполнительный, взлет по готовности, – прозвучал в наушниках чуть приглушенный треском атмосферных помех ответ. Подтвердив разрешение на взлет, Дмитрий на всякий случай еще раз убедился в отсутствии заходящих на посадку самолетов и выкатил машину на взлетную полосу, направляясь к ее торцу.

Старая бетонка, расчерченная короткими штрихами самолетных колес, обрывалась в нескошенное поле желтоватой проплешиной примятой травы, возле которой Дима ловко развернул машину. Скрипнули тормоза, широкая лента взлетной полосы на короткий миг замерла под крылом. Дима потянул вверх ручку выпуска закрылков, мельтешащий перед капотом винт с утробным рыком слился в призрачный диск, и бетонка метнулась навстречу, стремительно ускоряя бег. Спустя мгновение невидимая сила мягко навалилась на плечи, приподнимая самолет над землей, пушистый травяной ковер лениво поплыл вниз. Машину ощутимо потянуло к зависшим в зените редким облакам, качнуло, ухнуло вниз, а затем снова повлекло в небо. Девушка коротко взвизгнула.

– Это «термичка», – успокоил ее Дима, – восходящий поток. Не пугайтесь.

Под крылом замелькали острые верхушки елей, самолет, чуть припав на крыло, заложил медленный разворот над лесом, продолжая понемногу набирать высоту. Внизу, перепрыгивая с ветки на ветку, его тщетно пыталась догнать стремительная юркая тень.

– Меня Анна зовут, – пытаясь пересилить густой шум мотора, крикнула девушка.

– Дима, очень приятно.

Здесь, на высоте трехсот метров, из ниоткуда налетел отсутствовавший возле самой земли порывистый ветер, и потому пилоту приходилось то и дело придерживать легонький самолет, корректируя направление полета при помощи педалей. Машину чуть покачивало в переменчивых воздушных потоках. Дима убрал закрылки и немного убавил обороты, надрывное рычание мотора сменилось размеренным утробным гулом.

– Это «Стоул», да?

– С чего вы взяли? – Дима впервые бросил на свою пассажирку заинтересованный взгляд.

– Ну… Двухместный высокоплан. Характерные подкосы крыла, предкрылки…

А девица, похоже, немного разбирается в летающей технике. Редкое качество для представительниц прекрасного пола – редкое и весьма необычное.

– Это самоделка, – охотно отозвался он, – от «Стоула» тут только общая компоновка и аэродинамическая схема.

– Сами собрали? – удивленно приподняла брови девушка, с явным любопытством разглядывая приборную панель.

– Отец построил. Еще в восьмидесятых.

– Он у вас авиаконструктор?

– Конструктор-любитель. Хотя действительно работал какое-то время в авиапроме…

– Я надеюсь, он свое дело знает, – с беззаботным видом хохотнула Анна, хотя по ее немного напряженному лицу можно было сделать вывод, что в тесной кабине самодельного самолета она почувствовала себя немного неуютно. – По крайней мере со стороны этот аэроплан выглядит основательно.

– Не беспокойтесь, машина крепкая, – успокоил ее Дима, – фюзеляж из дюраля, двигатель надежный. Если вдруг откажет, самолет без проблем спланирует на любую более-менее ровную площадку.

– Вот потому я его и выбрала, он хотя бы железный, – кивнула в ответ Анна. – Видела я современные любительские самолетики. Сплошная пластмасса.

Дима отметил про себя, что девушка в целом права – ради уменьшения взлетной массы создатели нынешних летательных аппаратов старались по возможности использовать обтянутые специальным материалом каркасные крылья и фюзеляжи из пластиковых либо отлитых из армированного полимера деталей, закрепленных на трубчатой металлической раме. Конструкция получалась легкая, но не слишком надежная.

– Ну, с доступной населению пластмассой в восьмидесятые было как-то не очень, – усмехнулся он, – потому самолет построен из того, что оказалось тогда под рукой. Синтетики тут и вправду относительно немного.

Мохнатая и холмистая равнина леса оборвалась ломаной чертой под крылом, солнечный диск ослепительно сверкнул в зеркальной глади небольшого озерца. Мимо проплыла россыпь крошечных, будто игрушечных домиков с разноцветными крышами, вдалеке показалась тонкая нитка шоссе, украшенная, точно диковинное ожерелье, блестящими бусинками медленно ползущих куда-то по своим делам машин.

– Спиртом воняет, – сморщила носик Анна и с подозрением покосилась на пилота, видимо, заподозрив его в тайном злоупотреблении крепкими напитками. – Вы не чувствуете?

– Чувствую, – улыбнулся Дима. – Он и летает на спирту.

– Серьезно? Вы его водкой, что ли, заправляете?

– Техническим этанолом, – засмеялся Дима, – водкой было бы слишком дорого.

– Ничего себе. – Девушка, похоже, была удивлена не на шутку. – Что же там за двигатель такой?

– Да обычный бензиновый, модифицированный только, – пустился в объяснения Дима. – Когда Горбачев в восемьдесят пятом сухой закон объявил, отец сразу решил движок переделать, думал, в стране, завязавшей с пьянством, появится много дешевого и невостребованного спирта. Наивный. Как и все изобретатели, впрочем. Даже несколько патентов за это получил и письменную благодарность от партии и правительства. Статью еще потом в «Технике – молодежи» напечатали… Движок, кстати, по удельной тяге получился уникальный, бензиновым аналогам такая мощность даже не снилась. Только вот народному хозяйству эта «спиртовка» оказалась не нужна, не востребована она, как выяснилось, в развитом социалистическом обществе.

– И что потом?

– А потом перестройка, ускорение, гласность, разруха. – Дмитрий махнул рукой. – Вы, наверное, все это и без меня прекрасно знаете. Переводить двигатель обратно на бензин было бы слишком долго, да и, честно говоря, не на что. Так и летаем. Если удается достать, чего в бак налить. Держитесь!

Дима отклонил ручку управления влево, и машина, завалившись набок, с раскатистым урчанием ушла в крутой разворот со снижением. Анна, закусив губу и вцепившись в кресло, смотрела распахнутыми глазами на проплывающую под ее плечом землю, расчерченную ровными прямоугольниками частных огородов. Впереди, за изумрудной полосой перелеска, проявилась едва различимая отсюда линия взлетной полосы, обрамленная с одного края беспорядочно разбросанными кубиками аэродромных построек. Чуть в стороне тянула к небу тонкие дымные хвосты из печных труб деревня Покровка.

– А вы давно летаете? – поинтересовалась девушка, с трудом переведя дух.

– С детства. Меня отец часто на аэродром брал. Возились вместе с техникой, потом он стал меня в кабину сажать, давал понемногу за ручки подержаться. Лет в четырнадцать я уже сам управлять самолетом научился, под его присмотром, конечно.

– А по профессии вы тоже летчик?

– Нет, по профессии я инженер. Быть летчиком слишком хлопотно.

– Почему же?

– Сложный график, длительные командировки, постоянная смена часовых поясов. Питание нездоровое, ночные перелеты. В общем, есть и более спокойные способы заработать на жизнь, а полетать можно в свое удовольствие, если захочется и погода позволит.

Лесные кроны приблизились, заклубились внизу густыми зелеными бурунами, в далеких деревенских домиках уже можно различить играющие солнечными бликами оконца, а узкая полоска аэродромной бетонки обрела привычные очертания, медленно наплывая сквозь рассеивающуюся знойную дымку.

– Пятьдесят второй, заход-посадка, – произнес в микрофон Дмитрий.

– Выполняйте, пятьдесят второй, – прохрипели в ответ наушники.

– Разрешили.

Дима вновь выпустил закрылки и убрал газ до малого. Двигатель почти стих, настолько, что в подкосах крыла громко и весело запел ветер. Земля устремилась навстречу, промелькнул торец взлетки, и самолет, коснувшись полосы, гулко принялся пересчитывать колесами стыки бетонных плит. Сбросив скорость, Дима свернул на магистральную рулежку. Машина, завершив короткий пробег, замерла у края стоянки, чихнув напоследок мотором. Навалилась непривычная тишина, нарушаемая лишь сухим потрескиванием разогретого капота.

– Спасибо, Дима, – искренне произнесла девушка, с трудом выпутываясь из удерживавших ее ремней, – было здорово.

Он уже слышал подобное на своем веку, и неоднократно. «Спасибо, было здорово, увидимся как-нибудь», – на этом обычно все и заканчивалось. Ни одно из подобных мимолетных знакомств так ни разу и не переросло во что-то более серьезное, хотя, признался сам себе Дима, он никогда и не проявлял на сей счет какой-либо инициативы.

Анна легко выскользнула сквозь узкий дверной проем и пружинистой походкой зашагала прочь. «Нужно было хоть телефон попросить, что ли», – с запоздалой досадой подумал он, глядя вслед удаляющейся щуплой фигурке. Словно почувствовав его взгляд, девушка обернулась и махнула рукой.

– Ну как? – Егорыч, по-стариковски крякнув, подлез под крыло и вновь уложил перед колесами металлические колодки. – Обороты не плавают?

– Нет, все нормально, – заверил его Дима и спрыгнул из кабины на примятую траву. – Видать, и вправду в выпускной системе дело было. Теперь порядок.

– А потому что масло не надо хреновое лить, – назидательно воздел к небу перепачканный смазкой палец механик, – говорил я тебе: бери у меня, я же у надежных людей расходники заказываю. Доэкспериментируешься когда-нибудь…

Несмотря на то что владельцы самолетов регулярно приплачивали Егорычу за мелкий ремонт, торговля топливом и техническими жидкостями была еще одной скромной статьей его регулярного дохода. Впрочем, сам пожилой авиатехник жил в старом деревенском доме тут же, в Покровке, и до возрожденного из небытия аэродрома, ставшего ему и новым местом работы, и способом занять свободное время, которого после выхода на пенсию у Егорыча появилось в достатке, добирался пешком, не тратя на дорогу лишних средств. На жизнь, судя по всему, старику хватало.

– Добро, теперь буду покупать только у тебя, – безропотно согласился Дима. – Спиртом, кстати, никто из твоих надежных людей не барыжит?

– Только питьевым, – хохотнул Егорыч, – тебе такой в копеечку встанет. Но я разузнаю на всякий случай…

По полосе с утробным рычанием пробежал «Злин» и величаво взмыл в небо, сверкнув напоследок солнечным бликом на лакированном крыле. Дима проводил его взглядом: наверное, повез катать давешнего папашу или его сына либо ту молодую парочку с фотоаппаратом. Что ж, а его личная летная программа, судя по всему, на сегодня завершена. Нужно зачехлить самолет, зайти к Артему Валерьевичу за своей долей гонорара, расписаться в журнале… Заглянув в кабину, Дима потянулся к приборам, чтобы отключить бортовое питание, и на мгновение замер в растерянности.

Анна все-таки оставила ему свой телефон. На пассажирском сиденье одиноко лежала забытая девушкой старенькая потертая «Нокиа».

Многочасовые пробки – извечная проблема всех крупных современных городов. Архитекторы, проектировавшие в давние времена улицы и проспекты, попросту не рассчитывали на то, что у обывателей когда-либо появится такое количество личного транспорта. К полудню трафик понемногу рассеивался, но с приближением вечера город снова замирал, а водители на перегруженных перекрестках часами оплывали от удушливого июльского зноя, ожидая возможности продолжить движение.

Дима посигналил нахальному «Ситроену», нетерпеливо перестроившемуся прямо перед ним из соседней полосы, и снова взглянул на часы. Он задерживался уже на пятнадцать минут, а опаздывать Дима не любил. До намеченной цели оставалось всего два поворота, затем нужно отыскать место для парковки среди толкающихся возле тротуара маршруток и таксистов, что тоже совсем не просто, а в час пик так и вовсе нереально. Черт, в следующий раз нужно выезжать загодя. Если он вообще будет, этот следующий раз.

Вырваться из стихийно образовавшегося затора удалось минут через десять. Свернув в переулок, Дима притормозил возле цветочного павильона, пристально вглядываясь в лица снующих по тротуару людей и толпящихся возле автобусной остановки прохожих. Девушка стояла под козырьком примыкавшего к автобусной остановке торгового центра, что-то высматривая в небольшом электронном планшете. Сегодня на ней был откровенный короткий топик, открывавший довольно привлекательный вид на плоский живот с блестящей жемчужиной пирсинга в пупке, а джинсы сменили легкомысленные светлые шортики. Высунувшись в окно, насколько позволял ремень безопасности, Дима окликнул ее. Анна подняла взгляд, улыбнулась и, спрятав планшет в сумочку, двинулась навстречу.

– Привет, – произнесла она, усаживаясь в машину.

– Извиняюсь за опоздание, – в тон ей ответил Дима, – на дорогах черт знает что творится. Предлагаю в качестве компенсации поужинать здесь неподалеку. Не против?

– С удовольствием, – легко согласилась девушка, и Дима с облегчением вздохнул.

Кафе «Кактус» – обычное заведение, практически ничем не отличающееся от сотен ему подобных. Впервые Дима оказался здесь случайно пару месяцев назад, просто заскочив после работы перекусить, да как-то незаметно для себя сделался постоянным посетителем. Бывают такие места, про которые сразу чувствуешь – твое. Какая-то особая тут атмосфера, располагающая, уютная. Заглянешь один раз и понимаешь, что хочется вернуться.

Они заняли столик возле окна, молоденькая приветливая официантка принесла меню в темно-бордовой коленкоровой обложке. Анна, смешно сморщив носик, с минуту вдумчиво изучала содержимое папки и наконец остановила свой выбор на венском салате, Дима заказал тушеные овощи в сметане и кофе.

– Твой телефон, – произнес он, протягивая девушке забытый аппарат.

– Ой, спасибо, – в голосе Анны послышалось явное смущение, – я такая растеряха, даже стыдно признаться. Представляешь, однажды поехала к родителям на пару недель погостить и оставила сумку с вещами в поезде. Вышла, спохватилась, а сумки нет… Потом искать пришлось, хорошо хоть проводники порядочные оказались, вернули.

– Родители у тебя где-то далеко живут?

– Не то чтобы далеко, но да, на трамвае не доедешь, – засмеялась она. – Отец – военный, раньше часто приходилось переезжать с места на место. Теперь вот вышел в отставку, получил положенное жилье, но не в столице, конечно. Впрочем, пенсионеру и в небольшом райцентре хорошо. А вот и наш заказ. Ты мороженое будешь? Я хочу мороженого!

Анна вела себя так непринужденно и беззаботно, словно они были знакомы уже тысячу лет, а не встретились впервые буквально накануне. Рядом с нею Дима чувствовал… Впрочем, он и сам еще не понял до конца, что именно чувствовал. Вернее, думать об этом сейчас ему совершенно не хотелось – он просто наслаждался моментом. Тем временем принесли кофе – официантка аккуратно поставила перед ним дымящуюся чашку с ароматным напитком.

– А в Покровку тебя каким ветром занесло?

– Ветром перемен, – рассмеялась девушка. – Работа у меня не то чтобы скучная, но однообразная. Иногда хочется немного развеяться, испытать новые ощущения, что ли.

– Никогда бы не поверил, что ты можешь заниматься тоскливой офисной работой.

– А я и не занимаюсь, – судя по интонациям, Анне не слишком хотелось развивать эту тему, – мой профиль… В общем, это можно назвать логистикой. Сопровождение грузов. Бизнес как бизнес, просто иногда начинает тянуть на приключения.

– И как часто ты их находишь?

– Чаще они меня. На самолете вот покаталась, давно мечтала. В страйкбол играла. Даже с парашютом прыгала.

– Что, серьезно?

– Ага. Не веришь? Сейчас покажу.

Анна вновь полезла в сумочку, выудила оттуда планшет, принялась сосредоточенно перелистывать что-то на экране, а потом, обнаружив искомое, протянула его через стол:

– Вот, смотри… Ой, черт!

Дима едва не подпрыгнул до потолка от боли и стиснул зубы, чтобы не выругаться. Стоявшая на столе чашка, выплеснув остатки кофейной гущи на кафель, звонко разлетелась множеством мелких осколков.

– Говорят, ничто не способно так взбодрить мужчину, как порция горячего кофе, вылитого прямо на штаны, – попытался пошутить он и, привстав, принялся отряхивать ладонями пропитавшую тонкую ткань обжигающую жидкость.

– Извини… – Анна едва сдерживала душивший ее смех, глядя на расплывающееся по его штанине широкое бурое пятно. – Ну, правда глупо получилось. Пойдем, я застираю. Только нужно быстро, пока не высохло.

– Да ладно, я как-нибудь…

– Блин, вот некоторые настырные мужики сами в гости напрашиваются, а этот еще и ломается, когда приглашают. Пойдем, говорю, я тут близко живу.

Что ж, обреченно подумал Дима, видимо, судьба все же прислушалась к его фантазиям, в которых он оказывался наедине с этой девушкой без штанов, правда, истолковала его тайное желание немного по-своему. Вот и давешняя официантка со шваброй и совочком подоспела весьма кстати.

– Простите, можно счет? – обратился к ней Дима, поднимаясь с места. Анна уже убрала планшет в сумку и выжидательно смотрела на него. До мороженого дело так и не дошло.

Утро выдалось прохладным, солнце, только показавшись над скатами крыш, ослепительно било в глаза. Спустя несколько часов оно поднимется над горизонтом и вновь окатит город волнами удушливого южного зноя. Сняв машину с сигнализации, Дима посмотрел на часы: времени в обрез, но в этот час улицы еще пустынны, доедет с ветерком. Кондиционер он решил не включать, чуть приспустил вместо этого водительское стекло, поправил салонное зеркало. Встретился сам с собой взглядом, провел рукой по щеке. Не мешало бы побриться, только где найдешь бритву в восемь утра в чужом незнакомом доме? Будить Анну не хотелось, потому он ушел украдкой, тихо захлопнув за собой дверь с автоматическим замком, даже не позавтракал, чтобы лишний раз не греметь холодильником. Ладно, в буфете чем-нибудь перекусим. Брюки уже давно высохли, только вот погладить их тоже не помешало бы.

Провернув ключ в замке зажигания, Дима еще раз заглянул в зеркало. Н-да, морда небритая, к тому же заспанная, глаза после бессонной ночи опухшие. Главное, ментам по пути не попасться, подумают, что с похмелья. Пошарив в «бардачке», Дима нацепил солнечные очки и осторожно вырулил из двора на широкий, обрамленный стройными рядами тополей проспект.

Доехать и вправду удалось быстро, да и место для парковки возле сверкающего тонированным стеклом офисного центра отыскалось без проблем. Приложив к турникету карточку электронного пропуска, Дима вошел в терпеливо поджидающий его лифт и даже нажал кнопку четвертого этажа, когда сквозь закрывающиеся двери в кабину ввалился запыхавшийся Славик.

– Еле догнал, – переводя дух, произнес он и протянул влажную от пота руку, – привет. Ты почту проверял вчера?

Почту Дима вчера не проверял, да и вообще выключил вечером телефон, чтобы никто не побеспокоил, – не до того было. Видимо, прочитав отразившиеся на его лице эмоции, Славик торопливо продолжил:

– Я писал тебе по электронке и эсэмэску посылал. Соловейко звонил.

– И что? – чувствуя, что назревает что-то неприятное, спросил Дима. Начальство просто так, без веского повода, никогда не позвонит, эту нехитрую истину, неоднократно подтвержденную практикой, он усвоил накрепко.

– Японцы на день раньше приехали, самолет из Москвы приземлился сегодня в семь. Так что график они решили перекроить полностью. Конференцию тоже перенесли.

– На когда?

– На сегодня. В три.

Дима крепко выругался сквозь зубы. Лифт, звякнув электронным колокольчиком, замер на этаже.

– Ты доклад-то подготовил? – поинтересовался Славик, взглянул искоса и сделался сразу каким-то жалким, как побитая собака. – А то ведь вляпаемся, Дим… Я Соловейке пообещал уже, сказал, что все давно сделано…

Доклад был в общих чертах готов, оставалось лишь нарисовать еще несколько слайдов для презентации, а это дело каких-то пары-тройки минут. Только вот лежал этот самый доклад на воткнутой в ноутбук флешке, дожидавшейся своего хозяина дома. Никто ведь не предполагал, что планы придется менять в такой спешке. А ведь придется.

– Слав, – Дима остановился посреди коридора, достал из кармана сотовый и мельком взглянул на мерцающий посреди экрана циферблат часов, – до трех мы успеем, конечно, только мне придется домой метнуться. Прикроешь меня? Скажи девчонкам, что я по поручению Соловейки за материалами поехал, пусть отметят там у себя. А я на проходной предупрежу, чтобы не искали.

Славик быстро-быстро закивал, и в его глазах загорелась робкая надежда, что все, может быть, обойдется. Ну, вот и отлично. Домой он долетит минут за двадцать, пока пробок нет. Как раз можно успеть чем-нибудь перекусить, привести себя в порядок да переодеться во что-то более приличное, дабы не ударить перед иностранными гостями в грязь небритым лицом. Хорошо еще, что у отца как раз сегодня номерок к кардиологу, на девять, кажется. Следовательно, к моменту Диминого внезапного появления тот уже отправится в поликлинику, благо, ходит он в силу преклонного возраста весьма неспешно. И не придется отвечать на неприятные вопросы по поводу проведенной невесть где ночи. Сложно порой бывает со стариками, так и не готовыми привыкнуть к тому, что их дети давным-давно выросли. Впрочем, Дима почувствовал легкий укол совести, можно было и позвонить накануне, чтобы отец не волновался: все-таки возраст, сердце… Совсем вылетело из головы, настолько бурно развивались события. Вспомнив обстоятельства прошлого вечера и последовавшей за ним ночи, Дима невольно улыбнулся.

Машина еще не успела толком нагреться на только набирающем силу солнцепеке, а вот другого транспорта на улицах уже заметно прибавилось: город понемногу проснулся и загудел встревоженным ульем, знаменуя начало нового буднего дня. Привычный путь с работы домой занял чуть больше времени, чем рассчитывал Дима: сначала он долго плелся за чадящим автобусом, который, судя по всему, никуда не спешил, потом застрял в небольшом заторе на перекрестке с неработающим светофором. Зато в пыльном дворе, зажатом меж старых панельных пятиэтажек, в одной из которых он обитал с самого детства, нашлось свободное место практически возле самого подъезда, в прохладную тень которого Дима и нырнул, заглушив двигатель.

Почтовые ящики на стене, заполненная рекламной макулатурой картонная коробка внизу, полумрак лампы дневного света, четыре узких лестничных пролета. Каждая ступенька близка и знакома до боли. Вверх по этим самым ступеням он мчался домой из школы, чтобы успеть к начинающемуся по телевизору долгожданному мультфильму, по ним же спешил во двор, сжимая в руках белый кожаный мяч, здесь сделал первый глоток терпкого крымского портвейна под дребезг расстроенной гитары, настороженно прислушиваясь, не щелкнет ли наверху предательски дверной замок. Последняя ступень, короткий коридор на три квартиры, ключи из кармана уже привычно перекочевали в ладонь… И тут Дима замер.

Входная дверь квартиры чуть приоткрыта, вычерчивая косой золотистый квадрат на полу лестничной клетки. В падающем изнутри солнечном столбе лениво хороводят пылинки. Проглотив вставший в горле ком, Дима сделал осторожный шаг вперед, прислушался. Может, отец ненадолго вернулся, что-то забыв дома, паспорт, страховой полис или пенсионное удостоверение? Тишина, только где-то во дворе приглушенно лает собака и доносится издалека звенящий детский смех. А может быть, он просто забыл запереть дверь? Возраст, конечно, берет свое, но отец всегда проверял замок, выходя из дома.

Предчувствуя неладное, Дима потянул ручку на себя, шагнул внутрь. Сквозняк толкнул легкую дверь, и замок тихо щелкнул за его спиной. Прихожая, зеркало, старый дисковый телефон на тумбочке у стены. Участившийся пульс гулко ухает в висках. Осторожно, словно ступая по раскаленным углям, Дима миновал коридор, заглянул в комнату, отшатнулся, заметив краем глаза какое-то движение. Нет, всего лишь ветер треплет края занавески у распахнутого настежь окна. Стул с небрежно наброшенным на спинку старым отцовским пиджаком, укрытый скатертью стол, а вокруг…

Те, кто устроил в комнате обыск, по всей видимости, очень торопились. Дверцы шкафов и серванта раскрыты, содержимое вывернуто наизнанку, неровным слоем устилая паркет. Книги, белье, одежда и посуда небрежно раскиданы повсюду вперемешку с бумагой. Сотни листов из отцовского архива, развязанные или варварски разорванные картонные папки, веер черно-белых фотографий, будто карточная колода, брошенная поверх раскиданных в беспорядке документов. Рядом – скрученные рулоны ватмана, выцветшие от времени листы синей миллиметровки.

И размазанные темно-багровые пятна свежей крови на полу.

Да что же это такое…

В дверном замке заскрежетал ключ, выводя Диму из внезапного оцепенения. Тревога схлынула, но тут же вновь накатила холодной волной. Отец вернулся? Тогда чья это кровь на полу? Вот же, пиджак остался висеть на стуле… Мог он уйти без него? А если это не он, то кто?

Мысли бьются в голове, обгоняя друг друга. Отступив на шаг, Дима вновь очутился в полумраке коридора, решительно повернулся к дверям и тут же встретился глазами с замершим у входа незваным визитером.

– Ты?

Анна растерянно смотрела снизу вверх, явно не ожидая увидеть его здесь.

– Где отец? – Дима перешел на крик, попытался схватить девушку за плечи, но та, грубо оттолкнув его ладонями, заглянула в комнату. Остановилась на пороге, обводя представившуюся ей неприглядную картину быстрым взглядом, метнулась в кухню и тут же вернулась назад.

– Вот черт… – чуть слышно прошептала она.

– Откуда у тебя ключ? – требовательно спросил Дима, преграждая ей путь.

– Сняла копию, пока ты спал. – Она решительно посмотрела ему в глаза. – Послушай, это не…

– Где отец? – Дима сделал шаг вперед и схватил ее за запястье. Та поморщилась от боли.

– Послушай…

– Что вообще происходит? Какого черта ты здесь делаешь? Отвечай!

– Ты… Да отпусти же, мне больно!

– Я вызываю полицию! – Дима чуть сбавил тон и свободной рукой принялся выуживать из нагрудного кармана телефон. Воспользовавшись этим коротким замешательством, Анна ловко вывернулась из его захвата и отступила в глубь комнаты, но Дима, внимательно наблюдая за ней, встал в дверном проеме, перекрыв единственный путь к отступлению.

– Полиция тебе не поможет, – продолжая пятиться назад, уже почти спокойно произнесла девушка. – Послушай, я все объясню…

– Ментам объяснишь, – мстительно заверил ее тот, набирая на экране короткий номер «112».

– Да остановись ты на секунду!

– Уже звоню.

– Ну и черт с тобой.

Запоздало сообразив, что она собирается сделать, Дима бросился следом, но не успел: секунда промедления, в течение которой он бросил взгляд на экран телефона, сыграла свою роковую роль. Анна ловко вскочила на подоконник, ухватившись за пластиковую раму, откинула в сторону занавеску, бросила короткий взгляд через плечо.

И шагнула вниз.

Второй этаж! Второй, мать его, этаж! Спустя короткое мгновение Дима тоже оказался возле открытого окна и высунулся наружу по пояс. Деревья, заросший густой нестриженой травой газон, узкая асфальтовая дорожка с припаркованными возле детской площадки машинами. Рыжий кот умывается, сидя на крышке канализационного люка. Неподвижного тела, которое он ожидал увидеть там, внизу, на земле, не было.

Только в воздухе чуть ниже окна медленно таяло колышущееся, полупрозрачное марево, похожее на дымку раскаленного воздуха над нагретым солнцем шоссе.

– Где-то я вас раньше видел.

– Не знаю. Я вас точно вижу впервые.

Сидевший за столом полный оперативник в гражданском недоверчиво хмыкнул, продолжая заполнять бумаги, а его молодой напарник в форме с капитанскими погонами продолжил неторопливый осмотр помещения. Вновь завибрировал телефон – встревоженный Славик пытался пробиться на линию вот уже в пятый по счету раз. Дима снова сбросил звонок.

– Так что, говорите, пропало?

– Часть отцовского архива, – вздохнув, повторил Дима. – Бумаги, связанные с конструкцией самолета, который он проектировал. Расчеты, документация, эскизы и чертежи.

– Что-нибудь еще?

– Вроде бы все на месте.

– Вы хорошо искали? Посмотрите еще раз. Золото, драгоценности, деньги. Прочие документы из архива ведь не украдены?

– Нет, остальные не тронули, – ответил Дима, опустился на корточки и принялся в сотый уже, наверное, раз перебирать разложенные в неравномерные стопки бумажные листы.

– Вы хорошо помните содержимое этих шкафов? Может, все-таки куда-то завалилось? Вы поймите нас правильно, мы вам верим, но…

– Часть бумаг отсутствует. Это совершенно точно.

Диме показалось, что полицейский за его спиной разочарованно вздохнул.

– Похищенное представляло какую-то особую ценность? За какую сумму эти ваши чертежи можно продать?

– Да никакой серьезной ценности они не представляли, – неохотно признался Дима, – в интернете подобного добра навалом. Двигатель разве что. Он… Модифицированный. Вот эти чертежи восстановить будет сложно. Но продать их, думаю, еще сложнее.

– Хорошо, – хлопнул ладонью по столу оперативник, – по квартирной краже мы у вас заявление примем. А по поводу пропажи человека… Придется подождать минимум сорок восемь часов. Может, сам вернется.

– А если не вернется? Мобильный телефон вне зоны доступа.

– Если через двое суток не появится, тогда и приходите в райотдел. Он ведь в поликлинику собирался? Я бы на вашем месте туда в первую очередь сходил, может, там его видели. В регистратуре поинтересуйтесь. В бюро госпитализации позвоните, вдруг его в больницу на «Скорой» увезли? Вы же говорили, у него сердце… Ну и мы по своей базе неопознанных посмотрим… Хотя у нас эта информация раз в сутки по утрам обновляется. Соседей мы опросили, бабулек во дворе – тоже, никто ничего не видел. Если бы вашего папу тут убивали, кто-нибудь да услышал бы. Это невозможно сделать бесшумно, поверьте.

– А кровь?

– Он у вас повышенным давлением случайно не страдал? А может, это воры ваши обо что-то порезались. Вы в любом случае не уходите пока никуда, дождитесь следственную группу, пусть отпечатки снимут и образец крови возьмут. Почитайте вот заявление.

Дима подошел к столу, недоверчиво взглянул на листок, густо исписанный корявым и неразборчивым почерком.

– Давайте, может, я прочитаю? – участливо поинтересовался оперативник. – Значит, так. Я, Дмитрий Викторович Спицын… паспортные данные сами проверите потом… В районе девяти часов утра, возвращаясь домой, обнаружил открытой входную дверь моей квартиры, расположенной по адресу…

Дима почти не слушал бормотание полицейского. Если отец действительно ушел к врачу незадолго до вторжения злоумышленников, то он его, конечно, отыщет. А если нет? Если задержался или вернулся домой, забыв что-то важное – паспорт, пенсионное или очки? Тогда на полу вполне может быть его кровь: зная характер отца, Дима ни мгновения не сомневался, что тот без колебаний вступит в неравный бой, обнаружив в квартире воришек. А если так, куда он делся потом? Спрятать тело в помещении негде, незаметно вытащить из подъезда средь бела дня тоже практически невозможно. Кто-нибудь да увидит преступников либо услышит шум. Но, по словам полицейских, пробежавшихся по подъезду, никто не сообщил о чем-либо подозрительном. Хотя нужно, наверное, еще раз на всякий случай опросить соседей.

Или отец ушел сам? Может, получив по голове, потерял память либо временно помутился рассудком? Это, кстати, объясняет, почему осталась открытой дверь. Но ведь на ступенях следов крови нет. А может, преступники вывели его на улицу, посадили в машину… Хотя зачем? Вывезти в безлюдное место, чтобы убить, как лишнего свидетеля? Проще было сделать это прямо здесь и спокойно скрыться. Да и если им нужны были ценности либо деньги, не стали бы они ради этого убивать. Но деньги, его собственные небольшие сбережения и отцовская скромная пенсия, оказались на месте, Дима проверил. Пропали только чертежи. На кой они им? Или до ценностей они добраться попросту не успели, отец их вспугнул? Что-то не сходится. Да ничего в общем-то не сходится…

– Все правильно?

Оперативник с интересом и даже некоторым любопытством глядел на Диму, тот поежился под этим пристальным взглядом.

– А?.. Да, да, конечно.

– Тогда вот здесь напишите: «С моих слов записано верно», дату поставьте, фамилию и подпись.

Дима послушно оставил росчерк в нижней части листа.

– На этом все, ждите криминалистов. Всего доброго. Если что-то вспомните, звоните в отдел, моя фамилия Шаталов.

Полицейский грузно поднялся из-за стола, собрал бумаги в туго набитую документами кожаную папку, вжикнул молнией и, кивком позвав за собой напарника, вразвалочку направился к выходу.

Дима подошел к окну и уселся на подоконник. Теплый солнечный луч доверчиво лизнул его спину. Второй этаж. Больше пяти метров. Дима не верил в то, что девчонка обладает какими-то способностями киношного ниндзя, но ведь он сам видел, как она сиганула вниз. Сиганула и пропала. Полицейским про визит Анны он решил на всякий случай не рассказывать, они, похоже, и так отнеслись к его показаниям с легким недоверием… А она определенно как-то связана с нынешними событиями. Что он о ней знает? Да почти ничего. Даже фамилии. Адрес знает. Квартира съемная, она сама об этом вчера говорила, хотя заскочить туда определенно стоит. Правда, саму обитательницу этой квартиры он скорее всего на месте уже не застанет, если она не круглая дура. Может, поговорить с хозяевами? А дадут ли они ему какую-то информацию? Телефон подружки из потерянной «Нокии», с помощью которой он вчера и отыскал Анну, записан в его мобильном, но по этому телефону он уже успел позвонить, убедившись в том, что абонент недоступен. Надо полагать, теперь уже навсегда. Что еще? Да все, пожалуй. У Артема Валентиновича может быть какая-то информация, он обязан заключать с каждым посетителем аэродрома договор, хотя чаще всего пренебрегает этой формальностью… В любом случае придется ехать на работу, чтобы оформить внеочередной отпуск. За один день это все не разгрести.

В кармане вновь затрясся телефон, словно подслушав его мысли и напоминая Диме о его профессиональных обязанностях. Да как же достал сегодня этот Славик! Отвечать совершенно не хотелось, но Дима все же потянул аппарат из кармана, борясь с искушением вышвырнуть трубку в окно. Однако он ошибся: номер на экране был ему неизвестен.

– Да?

– Я знаю, что у тебя украли, – чуть насмешливо прозвучал из динамика знакомый голос. – Документы от твоего «спиртовоза». Я угадала? Если хочешь, угадаю, где сейчас находится твой отец. С первой попытки. Если он еще жив, конечно.

– Чего ты хочешь? – борясь с кашлем во внезапно пересохшем горле, спросил Дима.

– Поговорить. Просто поговорить. Только спокойно и с глазу на глаз, без ментов. Это в твоих интересах.

– Я слушаю.

– Комсомольский парк, через полтора часа. На главной аллее у фонтана. Успеешь?

– Постараюсь.

– Посторонних с собой не тащи, иначе разговора не получится. Пока.

Телефон тихо щелкнул, обрывая звонок. Дима взглянул на часы. Если плюнуть на обещание дождаться криминалистов, он будет на месте уже через сорок минут. Возможно, по дороге даже успеет встретиться со Славиком, чтобы передать ему злополучную флешку. Авось тот сумеет как-нибудь выкрутиться и без его помощи.

Комсомольский парк растянулся продолговатым зеленым пятном почти в самом сердце города, зажатый с севера и юга двумя оживленными проспектами, а с запада – сонным микрорайоном, сплошь застроенным еще довоенными двухэтажными особняками. В советское время парк играл роль своеобразного культурного центра, притягивая молодых мамаш с колясками и целые семьи с детьми постарше, гонявшими сизых голубей по посыпанным гравием аллеям на звонких велосипедах. Здесь крутились карусели, торговали с лотков мороженым, по темной глади соединенных протоками прудов скользили прокатные лодки и катамараны, а по выходным на небольшой летней эстраде играл оркестр. Сейчас парк зарос и опустел, о прошлом напоминали лишь засыпанные мусором поломанные скамейки, сиротливо ютившиеся по обочинам никем не подметаемых дорожек, да проржавевшие столбы с разбитыми фонарями. Пруды затянулись ряской и обмелели, а широкие лужайки облюбовали местные собаководы, да и те старались подобру-поздорову убраться отсюда с наступлением темноты.

На центральной аллее было безлюдно: Диме встретился лишь седовласый пенсионер в вытянутых на коленях тренировочных штанах, чуть прихрамывая, убегающий куда-то от инфаркта, да молодой мужчина с бутылкой пива, примостившийся на чудом уцелевшей лавочке, вокруг которой с жизнерадостным лаем носился ярким рыжим пятном кудлатый спаниель. Фонтан тоже пришел в запустение: бетонная чаша пересохла и растрескалась, сделавшись хранилищем пустых бутылок, мятых сигаретных пачек и прошлогодних листьев. Дима остановился перед ней на мгновение, оглянулся по сторонам, но никого не увидел.

– Пойдем!

Анна появилась внезапно, подхватила его под руку и повлекла вдоль по аллее. Прижалась к его плечу, несколько раз нервно оглянувшись. Со стороны они, наверное, походили на обычную влюбленную парочку, однако Дима буквально чувствовал кожей, какое чудовищное напряжение исходит сейчас от нее. Она была похожа на сжатую тугую пружину, готовую распрямиться, выстрелить в любое мгновение.

– Ты можешь объяснить мне, что происходит?

– Объясню. Позже.

Голос предательски звенит, Анна целенаправленно влечет его куда-то в глубь парка, прижимаясь горячим плечом к его руке. Значит, у нее есть какой-то план? Или она просто боится?

Затянутый тиной пруд, выцветшая лодка лежит на берегу килем кверху, словно выброшенный прибоем на сушу кит, сквозь дыру в борту тянет навстречу солнцу хилые ветви тонкое деревце. Чуть дальше – низенький забор, облупленная и ржавая будка билетной кассы, позади которой притаилась в кустах уже вросшая в землю карусель и высится замершее полвека назад колесо обозрения.

Анна наконец отпустила его руку, легко перемахнула ограду и, ухватившись за перила висевшей возле самой земли кабинки чертова колеса, забралась внутрь. Кабинка качнулась, жалобно скрипнув ржавой осью. Девушка выпрямилась во весь свой невеликий рост, еще раз оглядела окрестности и, убедившись в отсутствии поблизости посторонних, опустилась на облупленную скамейку кабинки. Достала из сумочки яблоко, аппетитно хрустнула и уставилась на своего спутника наигранно-наивным и чуть удивленным взглядом, в котором будто бы читался немой вопрос: ну и зачем мы сюда пришли?

– Я жду, – напомнил Дима, глядя на нее снизу вверх.

– Дфя фафа… – произнесла она с набитым ртом, остановилась, проглотила пережеванный кусок яблока и повторила заново: – Для начала давай договоримся, что я не имею к произошедшему никакого отношения.

– Не договоримся. Имеешь. Ты подделала ключи, проникла в квартиру в мое отсутствие. Специально подстроила?

– Ну да, – пожала плечами Анна, словно удивляясь: а что в этом, собственно, такого? Да, влезла в чужой дом, попалась, с кем не бывает…

– Каким образом, кстати?

– Вычислила тебя в социальных сетях. Это несложно. Ты удивишься, если узнаешь, сколько личной информации оставляет о себе человек в интернете. Причем, заметь, оставляет добровольно.

– Что дальше?

– А дальше ты знаешь. Нечаянно забытый мобильный телефон, романтическая встреча в кафе, удачно пролитый кофе… Ключи. С ключами – да, пришлось повозиться. Но я справилась. О том, когда никого не будет дома, ты проболтался сам. Зайти в квартиру, как ты понимаешь, не представляло никакой сложности.

– Зачем?

– А вот это самый главный вопрос! – потрясла в воздухе надкусанным яблоком Анна. – Чертежи. Мне нужны были те самые чертежи твоего «спиртовоза». Я даже забирать их не планировала, хотела осторожно переснять и навсегда исчезнуть из твоей жизни. Но кто-то меня опередил. Кто-то добрался до архива раньше. Я так думаю, вместе с бумагами этот кто-то решил прихватить и твоего отца. Живой конструктор плюс документы – лучше, чем просто документы.

– Послушай, ты несешь какой-то бред. – Диме начало казаться, что он напрасно теряет время. – Этот чертов самолет был построен больше двадцати лет назад, и все это время он никому не был нужен. Ни-ко-му, понимаешь?

– Теперь понадобился. И за него обещают неплохие деньги.

– Так купили бы его вместе с документацией! Я думаю, папа с радостью согласился бы его продать!

– Мы обращались к Виктору Павловичу с таким предложением, – вздохнула Анна, – очень выгодным предложением! Те, другие, думаю, тоже обращались. Твой отец категорически отказался. А время поджимало. Поэтому заказчик вынужден был изменить тактику.

– Тогда почему вы не приобрели чертежи другой такой же машины? Предложений сколько угодно!

– Потому что ваш – единственный самолет в стране, способный летать на спирту. Работающий, полностью исправный экземпляр, к тому же с уникальными характеристиками. Для заказчика это определяющий фактор.

Теперь Дмитрий уж точно ничего не понимал.

– Чушь. Кому в здравом уме внезапно понадобился древний, довольно примитивный самодельный летательный аппарат, использующий дорогое, дефицитное, ужасно непрактичное горючее? И главное, зачем?

– Ведь не поверишь, если скажу, – усмехнулась Анна и с хрустом откусила от яблока. – Впрочем, смотри.

Девушка поднялась на ноги, встала на бортик качнувшейся с протяжным скрипом кабинки, ухватившись за удерживавшую ее металлическую штангу рукой, взвесила в свободной ладони огрызок. Замерла на мгновение, прикрыв глаза, и спрыгнула на землю, одновременно метнув недоеденное яблоко прямо в лицо наблюдавшему за этими странными манипуляциями Димы. Тот инстинктивно отшатнулся, однако выпущенный Анной снаряд до своей цели так и не долетел. Просто исчез в воздухе, растворился в сгустившейся на миг над землей бледной полупрозрачной дымке.

– Как ты это сделала? – растерянно спросил он, разглядывая место, куда должно было, по его расчетам, упасть яблоко. Чуть примятая трава, несколько сухих листьев, смятый фантик от шоколадной конфеты. Земля как земля.

– Инстинктивно, – хохотнула Анна и вновь взяла Диму под руку, – пойдем, представление окончено. А я ведь действительно несколько лет назад хотела научиться прыгать с парашютом. Приехала на аэродром, заплатила денег, прошла короткий инструктаж, потом нас загрузили в старый «кукурузник» и подняли в небо. Ты сам когда-нибудь прыгал? Ну вот, тогда знаешь, как это бывает. Ветер в лицо, сердце колотится, адреналин кипит, чистые эмоции, аж кричать хочется! Когда купол раскрылся, я даже глаза закрыла от восторга. А когда открыла, увидела внизу вместо зеленой травки джамп-сайта какую-то убогую бурую пустыню.

– В смысле?

– В прямом. Ни аэродрома, ни самолета, вообще ни черта. Пустыня, песок и скалы. И солнце, сволочь, жарит как духовка.

– И что это было?

– Другой мир, Дима, – подняла на него взгляд девушка, – один из многих, но единственный, куда мы можем попасть с Земли.

– Мы?

– Проводники. Так нас называют. Нас таких немного, примерно один на десять тысяч. Причем способности у всех разные, да и открыть проход у каждого проводника получается при несхожих обстоятельствах.

– Например, каких?

– Ну, одному, скажем, нужно напиться в стельку. Другому – чтобы стукнули побольнее. Третий должен обязательно зайти в темное помещение…

– Ну а ты – спрыгнуть с самолета, – закончил за нее Дима.

– Не обязательно с самолета, но ход мыслей верный, – кивнула Анна. – Впервые такая способность проявляется спонтанно, и далеко не всегда опыт удается повторить. Нужно в точности воспроизвести все обстоятельства, при которых удалось открыть самый первый портал. Но если получилось во второй раз, будет получаться и дальше.

– Как же ты назад-то вернулась? – с недоверием посмотрел на нее Дима.

– Залезла на скалу осмотреться. Сорвалась. Ну и… Второй раз при падении даже руку сломала. Меня искали, нешуточный переполох поднялся. Сказала, что ветром снесло. Парашют, конечно, там остался…

– Похоже на какую-то дурацкую сказку, – покачал головой Дима. – Знаешь, я слышал в жизни всякое, но…

– Могу тебя туда провести, – с вызовом посмотрела на него девушка, – увидишь все собственными глазами.

– Предлагаешь сигануть с тобой за компанию с крыши?

– Не смешно. Ну, так что, согласен?

– Не раньше, чем ты объяснишь мне, при чем тут чертежи и самолет.

– Все проблемы из-за нефти, – вздохнула девушка, – впрочем, как и у нас. Около сотни лет назад в Центруме, так называется тот самый мир, произошла глобальная катастрофа. Никто ничего не знает о ее причинах, но нефти там с тех самых пор не стало. Пластмасса и синтетика у них тоже долго не живут, максимум через сутки пластик превращается в мерзкую сопливую кашу. Соответственно, техника там используется только самая примитивная, на уровне начала прошлого века.

– Постой, там, значит, люди живут?

– И люди, и не только… Обитаемых миров во вселенной множество, но они никак не пересекаются друг с другом, зато все имеют выход в Центрум.

Анна опустилась на корточки, подобрала валявшуюся на дороге ветку и начертила на гравии примитивный рисунок – так дети обычно изображают на своих картинах солнышко.

– Вот эти лучи – параллельные вселенные, – терпеливо пояснила она, затем ткнула веткой в середину, – а вот это – Центрум. Здесь сходятся все пути. Мы не можем самостоятельно проникнуть в другой мир, только в центральный, а жители тех, других «лучей» не могут прийти в наш. Без местного проводника, конечно.

Девушка выпрямилась, отбросила прочь уже ставшую ненужной ветку и, отряхнув ладони, продолжила:

– Мы, ну, то есть такие, как я, иногда таскаем туда-сюда разные полезные грузы…

– Логистика? – припомнив давешний разговор в кафе, с сарказмом поинтересовался Дима.

– Ага, она самая. Ты даже не представляешь, какие бешеные деньжищи там платят за всякую ерунду, которую тут можно взять за копейки в любом ларьке. А теперь вообрази, насколько ценным может оказаться работающий на спирту авиационный двигатель в мире, где нет нефти и бензина. Особенно с такими характеристиками, как ваш! В общем, три недели назад нам заказали добыть чертежи этого вашего самолета. Только, видимо, не одним нам… Либо заинтересованных сторон оказалось чуть больше, чем я думала.

Все это звучало настолько нелепо, что Дима даже почти поверил в только что услышанную историю. По крайней мере выстроенная Анной логическая цепочка доходчиво объясняла, кому и зачем могли понадобиться злосчастные украденные документы. А также проливала свет на способ, с помощью которого ей удалось скрыться через окно второго этажа и не поломать при этом ног. Хотя червячок сомнения все же продолжал шевелиться в Димином сознании.

– Что ты предлагаешь? – спросил он.

– Если твой отец еще жив, его следует искать там, в Центруме. Я помогу тебе туда попасть. А ты поможешь мне.

– Каким образом?

– Ты можешь восстановить чертежи?

Дима на мгновение задумался, а потом покачал головой:

– Чертежи планера воспроизвести не трудно, ты права, это и вправду почти «Стоул». А вот с двигателем сложнее. Отец трудился над ним много лет, переделывал разные узлы неоднократно. И тщательно документировал каждую модификацию. Полностью восстановить все бумаги сможет только он сам.

– Тогда остается единственный вариант: перегнать в Центрум самолет целиком, – решительно сказала Анна. – Заказчик выплатит тебе компенсацию, денег хватит, чтобы купить новый. Согласен?

– А ты сможешь открыть настолько большой проход? – с сомнением в голосе поинтересовался Дима.

– Портал, – машинально поправила его девушка. – Я не смогу. Но есть человек, который сможет.

Угнать самолет – не столь уж и сложная задача, особенно если этот самолет твой собственный. По большому счету, для полета по кругу над аэродромом не требовалось получать каких-либо разрешений или подавать флайт-план, а именно такой полет фактически и собирался сегодня выполнить Дима. Он совершенно не представлял себе, каким образом будет осуществлен переход из нашего мира в другой, если он вообще состоится, но Анна заверила, что это не должно его заботить вовсе. Следует просто сосредоточиться на пилотировании и делать все как обычно.

Вернувшись накануне домой, Дима почувствовал, что все сильнее и сильнее сомневается в правдивости услышанной от Анны истории. Какой-то Центрум, проводники, порталы… Чушь собачья. Девчонка, очевидно, играет в какую-то свою игру, цели которой пока еще совершенно не ясны. Дима даже начал собираться в дорогу, но потом решительно бросил эту затею – и без того ясно, что никаких параллельных миров не существует, а предполагаемый полет закончится там же, где и начнется, – на сельском аэродроме Покровка. Полетают, приземлятся, и он потребует объяснений от назначенного Анной «проводника». Потом придется все-таки заскочить на работу, написать заявление на отпуск. И начинать розыски отца – в поликлинике он так и не появлялся, в чем Дима убедился тем же вечером, а его мобильный телефон по-прежнему не отвечал. Впрочем, обзвон моргов и больниц тоже не принес никаких результатов, что вселяло некоторую надежду.

Утро выдалось прохладным и безветренным, в воздухе еще не развеялся влажный запах мокрой от предрассветной росы травы. Диме всегда нравилось это время – первые несколько часов после восхода солнца, когда природа словно замирает в ожидании нового дня, стряхивая с себя остатки сна. В такие минуты хорошо стоять возле открытого окна с чашкой горячего чая в руке, любуясь безмолвной зеленой листвой. Или подниматься в небо, касаясь крылом редких пушистых облаков.

Черная «Тойота» с примечательным номером «444», как и обещала Анна, ждала во дворе. Водитель, представившийся Стасом, оказался мрачноватым и неразговорчивым типом. Молча пожал протянутую руку, включил навигатор и прибавил громкости радиоприемнику, явно давая понять, что к беседам он не расположен.

Дороги в этот ранний час были еще практически пустыми, поэтому «Тойота» спустя уже десяток минут выскочила из города и покатилась по шоссе. В полях и низинах кое-где лежал клочковатый туман, мелькавшие за окнами загородные дома казались пустынными и вымершими. Свернув с трассы сразу после поворота на Покровку, машина запрыгала по колдобинам проселочной дороги и наконец замерла возле ржавого шлагбаума, перегораживавшего въезд на аэродром.

Дима опасался столкнуться здесь с кем-нибудь из знакомых совершенно напрасно: в такую рань на аэродроме никого не было, только лохматый Батон, виляя хвостом, выбежал из своей будки в надежде получить от нежданных гостей чего-нибудь вкусного. Стас открыл багажник и извлек оттуда две заполненные под горлышко пластиковые канистры – спирт был прозрачным и, судя по всему, качественным, без добавления «синьки», которую часто доливали в технический этанол борцы с любителями пить все, что горит.

Укрывавший самолет брезентовый чехол еще не высох от росы. Дима быстро заправил машину, обошел вокруг, проверяя, все ли в порядке, забрался в кабину и помог своему немногословному спутнику разобраться с ремнями. Включил рацию, на всякий случай послушал эфир, но в нем царила полная тишина. Несколько раз нажал на подпружиненную кнопку ручного насоса, подкачав немного топлива в двигатель, и крутанул стартер.

– Ты на поле самолет сможешь посадить? – перекрикивая рев мотора, нарушил наконец молчание Стас.

– Если площадка ровная, то без проблем, – заверил его Дима.

Взревев двигателем, самолет покатился по стоянке в направлении взлетной полосы. Дима повертел головой, вглядываясь в залитое лазурью небо: сюда, бывало, долетали «частники» с расположенного в полусотне километров аэродрома Лукарево, при этом пилоты далеко не всегда утруждали себя сообщением по радио о прибытии.

Ни души. Выполнив короткий разворот возле торца взлетки, Дима поднял обороты на максимум и отпустил тормоза. Колеса весело застучали по бетонным плитам, миг – и земля, качнувшись, поплыла вниз, понемногу замедляя свой стремительный бег.

– Что дальше? – спросил Дима, закладывая пологий вираж с набором высоты.

Парень сидел, нервно вцепившись в сиденье правого кресла, на побледневшем лбу выступили крупные капли пота. Черт возьми, да он же боится летать!

– Можешь какую-нибудь фигуру выполнить? – нарушил наконец молчание Стас. Эти слова дались ему с явным трудом, настолько скованной, напряженной казалась его сгорбившаяся фигура. Пожав плечами, Дима синхронным движением ручки управления и педалей создал небольшой крен, вводя машину в разворот, а затем убавил тягу двигателя и направил капот машины к земле. Парень в правом кресле издал короткий булькающий звук и сдавленно застонал. Желудок подпрыгнул к самому горлу, в животе образовалась тянущая пустота. Навалилась перегрузка. Пыль, до этого прятавшаяся в щелях пола, поднялась к потолку кабины и затанцевала в воздухе. «Нужно будет влажную уборку сделать», – отметил про себя Дима, поглядывая на стремительно уменьшающиеся показания высотомера.

И тут самолет тряхнуло. До этого спокойная атмосфера словно сошла с ума: машину подхватил мощный порыв ветра, потянул в сторону, мигнула и погасла сигнальная лампа предельной перегрузки. Закрепленная над приборной панелью полусфера магнитного компаса, именуемого в простонародье «бычий глаз», ожила: картушка с градуированной шкалой начала медленно вращаться вокруг своей оси, словно кто-то приделал к ней электрический моторчик. Диме с трудом удалось погасить растущий крен, выровняв самолет на высоте около полусотни метров над высившейся посреди степи пологой сопкой, сплошь поросшей чахлым кустарником.

Сопкой? Окрестности Покровки – плоские как стол, тут нет и не может быть никаких возвышенностей! Прибавив обороты и переведя машину в устойчивый горизонтальный полет, Дима наконец осмотрелся.

Серая лента шоссе, только что тянувшаяся сквозь колхозные поля под правым крылом, куда-то исчезла. Исчезла и узкая речушка, петлявшая у самой околицы деревни, как, впрочем, и сама деревня. Внизу развернулась безжизненная холмистая степь, а далеко впереди, почти у самого горизонта, темнел горный кряж. Дима бросил взгляд на своего пассажира: впервые с момента их короткого знакомства тот улыбался.

– Туда рули, – указал он рукой направление, ориентируясь по каким-то одному ему ведомым приметам – компас тут не работает, спутников тоже нет.

Дима послушно сменил курс. Холмистая пустошь, укрытая пятнами бедной растительности, выглядела неоднородной: в почве тут и там виднелись провалы, часть которых напоминала неглубокие овраги, часть – давно заброшенные карьерные выработки с осыпавшимися каменистыми склонами, за которые цеплялись сухими корнями чахлые деревца. Под крылом проплыли развалины масштабного сооружения, похожего не то на бывший ангар, не то на полуразрушенный заводской цех, сквозь провалившуюся крышу тянулись ввысь циклопические бетонные опоры, точно выбеленные ветрами и слегка обглоданные ребра поверженного великана. А вдалеке, меж холмами, сверкнул и погас яркий солнечный блик. Река? Нет, это узкая, тонкая стальная нить, разрезающая надвое унылый грязно-бурый пейзаж. Железная дорога!

– Мы на месте, – снова подал голос Стас, – посмотри налево.

Небольшое здание из красного кирпича, огороженное высоким забором, пара похожих на сараи построек поменьше, вышка, смахивающая на пожарную каланчу. На флагштоке вяло болтается неразличимое отсюда в деталях светлое полотнище. То, что болтается, а не полощется на ветру, – это хорошо, меньше проблем на посадке. Недалеко от ворот вроде бы просматривается относительно ровная площадка с твердым грунтом, на которую вполне можно попробовать умоститься.

Приземлить самолет в незнакомом и не подготовленном для этого месте – задача непростая, хоть и выполнимая. Диме пару раз доводилось сажать машину буквально «перед собой», когда отказывал двигатель из-за некачественного или разбавленного топлива. Сейчас мотор работает ровно, так что можно не торопиться. Он плавно уменьшил обороты до трех тысяч, контролируя при этом показания высотомера, затем привычным движением рычага выпустил закрылки. Прямо перед площадкой обнаружилась небольшая кочка, которая будет мешать посадке, так что угол глиссады придется выдерживать побольше, а выравниваться из-за этого предстоит чуть раньше, чтобы скомпенсировать высокую вертикальную скорость. Что ж, попробуем.

Вновь взревел двигатель, винт слился в сверкающий диск, и машину ощутимо потянуло вверх. Дима качнул ручку управления в сторону, рассчитывая выполнить широкий круг перед окончательным заходом. Стас завозился в правом кресле, вновь вцепился в сиденье, аж костяшки пальцев побелели. Ничего, потерпит.

Из здания меж тем стали выбегать люди в камуфляже, привлеченные шумом кружащего над их обиталищем самолета. Трое мужчин, все вооружены. Худощавой девичьей фигурки нигде не видно, хотя Анна и обещала встретить его на месте. Возможно, ждет в здании или куда-то отлучилась ненадолго. Как бы то ни было, разглядывать высыпавшую из ворот делегацию было уже некогда: земля стремительно приближалась.

Обороты, закрылки, скорость. Тон поющего свою протяжную песню мотора чуть изменился, стало слышно, как снаружи упруго свистит ветер, обтекая фюзеляж. Бурая поляна с клочками жухлой травы замелькала под крылом: Дима потянул ручку управления на себя, создавая посадочное положение, и тут же ощутил спиной мощный гулкий удар – колеса коснулись земли. Поверхность только сверху казалась ровной: самолет весело подпрыгнул на одной кочке, потом на другой, снова попытался взмыть в небо, однако пилот уже убрал газ до малого и осторожно нажал на тормоза. Теперь главное не переборщить, иначе шасси заблокируются, и машину непредсказуемо занесет. Прокатившись почти до самой границы пустыря, обозначенной густыми зарослями колючего кустарника, Дима развернул самолет по направлению к воротам и выключил мотор. Троица в камуфляжных куртках, поднимая тяжелыми подошвами башмаков целое облако пыли, уже торопливо бежала к ним навстречу.

– А где Анна? – спросил Дима, обернувшись к своему провожатому. Стас непристойно срифмовал слово «где», расстегнул непослушный замок привязного ремня и не терпящим возражений тоном распорядился:

– Вылезай, приехали.

Группа встречающих разделилась: двое остановились в десятке шагов, направив на вновь прибывших стволы автоматических карабинов, третий приблизился почти вплотную и замер, заложив руки за спину. Был он невысок ростом и уже не молод, смуглая обветренная кожа ярко контрастировала с белоснежной сединой волос и пушистыми, густыми, седыми же бакенбардами, делавшими их обладателя похожим на забавного мультяшного льва. Пожалуй, он выглядел бы смешно и даже комично, если бы не острые, колючие глаза, изучавшие сейчас Диму с отстраненным интересом и даже скрытой иронией.

– Меня зовут Всевед, – представился носитель роскошных бакенбардов, – добро пожаловать на тринадцатую заставу пограничного корпуса территории Клондал.

Голос у него тоже был мягкий, обволакивающий, тягучий, как патока. Говорил старик с каким-то легким акцентом, но Дима, как ни старался, не смог с ходу придумать четкую характеристику этому нюансу произношения.

– Я…

– А вы – нарушитель пунктов восемнадцать точка три и двадцать два точка один всеобщего таможенного уложения Центрума. То есть преступник. Будьте добры, покажите запястье правой руки.

Дима замялся в полной растерянности. Пограничный корпус? Застава? Клондал? Куда он, черт возьми, попал?

– Делай что говорят, – пробасил у него за спиной Стас. Дима неохотно закатал рукав. Видимо, удовлетворившись результатами осмотра, старик кивнул.

– Я вынужден вас задержать, – бархатисто и ласково протянул он, словно не сообщал об аресте, а предлагал дорогому гостю выпить чаю с конфетами, – надеюсь, это ненадолго.

Окна здесь были узкими, как бойницы, и потому пропускали слишком мало света. Собственно, порой им и приходилось выполнять именно такую функцию, о чем красноречиво свидетельствовали многочисленные небрежно замазанные известью выбоины на кирпичном фасаде заставы. Сейчас за стеклом и вовсе клубилась серая мгла: над пустошью бушевала песчаная буря, по словам пограничников – явление в этих широтах нередкое.

– Клорион валдарринг дол саурлен…

– Ден саурли, – поправил Диму Всевед, – это прошедшее время.

Сурганский, с его чудовищным количеством времен и артиклей, давался Диме с трудом в отличие от клондальского, откладывавшегося в памяти на удивление легко. Даже несмотря на то, что в первые дни после прохода Вратами у любого человека обостряются способности к обучению и запоминанию, в чем его клятвенно заверил начальник заставы. Грех не воспользоваться такой замечательной возможностью.

– Давай заново, – сварливо произнес старик и протянул Диме раскрытую почти посередине книгу.

– Клорион валдарринг…

Самолет пограничники не без труда закатили в дальний сарай, который Всевед почему-то называл амбаром, – поместился он туда впритык, пришлось даже временно снять ворота. Затем Димины биографические данные занесли в толстый журнал, заставили заполнить анкету на трех листах и подписать бумагу о том, что он ознакомился с таможенным уложением и впредь обязуется свято его чтить.

Первая неприятность случилась с Димой уже спустя пару часов пребывания в чужом мире – стоило ему усесться на стул, как в наступившей тишине раздался неприятный треск, и джинсы, которые он надел еще на Земле, выходя из дома, буквально расползлись по швам. Краткое исследование показало, что скреплявшая куски ткани нить была, по всей видимости, синтетической – она рвалась от малейшего прикосновения и рассыпалась в черный порошок, напоминающий толченый графит. Аналогичная участь постигла и пуговицы на рубашке: пластмасса стала вязкой, как пластилин, текла и пачкала руки. Вторая неприятность тоже не заставила себя долго ждать: стоило Диме подняться на ноги, как он ощутил, что шагает по холодному полу босиком: отклеившиеся подметки ботинок остались лежать на полу, причем, скукожившись и искривившись, они приняли такую причудливую форму, что вернуть их в исходное состояние, наверное, не взялся бы даже профессиональный сапожник. Всевед, бормоча себе под нос невнятные ругательства, порылся в подсобке и вручил ему бесформенные штаны темно-серого цвета. Ткань оказалась грубой, с жесткими и неудобными швами с внутренней стороны, а сами штаны сантиметров на десять короче, чем нужно. Зато ботинки из грубой кожи с подкованным деревянным каблуком пришлись впору, правда, издавали при ходьбе такое громкое цоканье, что со стороны казалось, будто по комнате скачет как минимум небольшой табун лошадей. Подходящей рубашки в хозяйстве у старика не нашлось, однако хлопчатобумажная ткань, даже утратив все до единой застежки, рассыпаться в прах покамест вроде бы не собиралась. Получив пригоршню разномастных металлических пуговиц, иглу и нить, Дима принялся портняжничать.

Можно смело сказать, что ему повезло: попытка переправить целый летательный аппарат в Центрум расценивалась по местным законам как экспорт запрещенных технологий, то есть преступление высшей степени тяжести. На жаргоне контрабандистов это называлось неприглядным термином «тухляк», и будучи пойманными на подобном они вполне могли поплатиться за свой проступок жизнью. Как говорится, без суда и следствия: безымянных могил на просторах высушенных солнцем пустошей Клондала хватало. Диму спасло лишь то, что контрабандисты решили использовать его втемную, не предупредив о возможных последствиях, а сам он никакого преступного умысла не имел. Ему даже не пришлось убеждать в этом Всеведа: по словам начальника заставы, пограничники давно следили за этой группой, в которую помимо Анны и внедренного агента Стаса входили еще несколько человек. Правда, раньше они запрещенными к ввозу в Центрум технологиями не интересовались вовсе, предпочитая зарабатывать по мелочам. Собственно, именно поэтому до поры до времени пограничники и закрывали глаза на их активную деятельность. Дима даже подозревал, что не безвозмездно. А вот то обстоятельство, что кто-то сумел опередить эту команду и забрать из квартиры чертежи, прихватив с собой заодно и их создателя, очень сильно расстроило и разозлило старика.

– Сурган, – неохотно начал тогда свой рассказ Всевед, – это такое государство на востоке отсюда. Индустриально развитое и с большими амбициями. Есть у меня стойкое подозрение, что твоя подруга-контрабандистка планировала переправить чертежи именно туда. Хорошо, что нам удалось сорвать эту сделку. Плохо, что кому-то повезло больше, чем ей. Если бумаги или сам конструктор попадут через границу туда, быть беде.

– Почему?

– Грядет война, – вздохнул начальник заставы, – большая война, парень. Сурганцы сейчас активно скупают технологии по всем мирам, не только у нас. Правда, не все им продают. А время играет против них. Если тамошним инженерам удастся в сжатые сроки построить по готовым лекалам мощный и легкий авиационный двигатель, топливо для которого не разлагается в Центруме, баланс сил заметно изменится. Сурган получит подавляющее преимущество, такое, что и представить сложно. Это будет мощь, которую противникам не сломить.

– Причем вы всеми силами желаете этого не допустить, – закончил за него Дима.

– А для чего мы тут, по-твоему, сидим? – хохотнул старик. – Если все начнут свободно шастать с полными рюкзаками барахла туда и обратно, порядка не жди. Недоглядишь – и к нам домой такое притащат, Хиросима с Чернобылем безобидными вечеринками покажутся.

Всевед посерьезнел, немного помолчал и добавил:

– Без нормальной авиации сурганцам в грядущей заварушке ой как несладко придется. Она им нужна, причем позарез. Вот и крутятся, как умеют…

По всему выходило, что Диме на какое-то время лучше остаться здесь. Всевед предложил ему ровным счетом два варианта на выбор: убраться на Землю прямо сейчас, чему он с нескрываемой радостью был готов поспособствовать, или же присоединиться к пограничному корпусу, написав заявление о приеме на службу. Правда, для этого кандидатуру должны были утвердить в штабе после всех проверок и формальностей, что, по словам старого пограничника, обычно занимает некоторое время. Корпус, если верить старику, постоянно испытывал дефицит толковых кадров, только принимали на службу далеко не всех.

Возвращаться не имело никакого смысла: раз уж в деле замешаны иные миры, в существовании одного из которых Дима только что убедился на собственной шкуре, полиция ему вряд ли поможет, да и дорога обратно в Центрум будет для него закрыта навсегда. Значит, начинать поиски нужно здесь. В то, что к похищению отца пограничники никоим боком не причастны, он поверил даже быстрее, чем в сам факт возможности путешествий из одной вселенной в другую: этим парням уж точно было бы выгоднее прикончить старика на месте, чтобы не множить проблем. Даже если бумаги не доберутся до покупателя, отец без труда восстановит чертежи или построит еще один образец двигателя. Как с досадой заметил Всевед, теперь им самим предстоит приложить усилия, чтобы разыскать изобретателя во что бы то ни стало. На Земле или в Центруме. Живого или мертвого. Дима надеялся, что все-таки живого. Больше всего во всей этой истории он беспокоился о здоровье отца – больное стариковское сердце могло и не выдержать подобных приключений. Нет, лучше не думать об этом.

Иными словами, альтернатив хитроглазый пограничник ему вроде бы и не оставил. Вздохнув, Дима попросил перо и бумагу. «Молодец, – одобрительно хлопнул его по плечу Всевед, – походишь пока в рекрутах, да и ребятам к тебе присмотреться надо. Все одно потом характеристику писать. В общем, осваивайся помаленьку». На чем, бишь, он там остановился? Клорион валдарринг…

Хлопнула дверь, и в помещение шагнул Стас в сопровождении второго пограничника, представившегося Диме по местной традиции кличкой Стылый. Давний знакомец поставил в угол карабин, снял и встряхнул куртку, избавляясь от забившегося под воротник мелкого песка. Стылый тут же протопал подкованными подошвами в общую гостиную, завозился возле стоявшего у стены буфета. Звякнуло стекло, забулькало.

– Ни хрена, – подвел итог их короткому походу Стас. – Паровозники говорят, не было таких пассажиров.

– И по другим заставам ничего, – шумно отдуваясь и занюхивая выпитое рукавом, добавил Стылый. – Может, в Штаб телеграфировать?

– Это успеется, – ответил Всевед. Порылся в ящике стола, достал оттуда свернутый в трубку бумажный лист, раскатал перед собой, прижав по углам чернильницей и пустым стаканом. На свет явилась испещренная множеством мелких значков и линий карта. – Значится, так, – склонился над столом старик, – мы находимся вот тут. Из нашего мира, из местности, откуда исчез отец этого молодого человека, попасть можно только сюда, в пустоши возле границы с Цадом…

Всевед обвел на карте пальцем небольшой круг.

– Отсюда похитители могли переправить его поездом вот сюда, в Антарию, или сюда, в Гранц. Однако железнодорожники утверждают, что в последние дни никого, похожего по описанию, туда не возили. Выводы?

– Я бы на их месте потащил его кратчайшим путем в Цад, – мельком взглянув на карту, произнес Стылый. – Граница тут проходит через пустошь, так что, считай, и нету ее, той границы. Если их ждали… Ну, например, вот здесь… По прямой получается меньше дня ходу. Дорог там нет, лишних свидетелей – тоже. И паровозникам платить не придется.

– Значит, там и нужно искать, – резюмировал Стас.

Всевед бережно свернул карту, убрал ее обратно в стол и обвел присутствующих внимательным колючим взглядом.

– Ну что, друзья-голубчики, придется вам вдвоем скататься в Лирмор. Стас, будешь за старшего, а мы с Рыбаком, как только он вернется, тут на хозяйстве останемся.

– А я? – подал голос Дима.

– Хрен от муравья, – в тон ему ответил давешний попутчик. – Мы со Стылым вдвоем справимся, на кой ляд еще и тебя багажом везти? Опыта никакого, языков не знаешь, Врата открыть не в состоянии.

– Там может быть мой отец, – упрямо мотнул головой Дмитрий. – И я хочу его найти.

– Стас дело говорит, – вступился за своего соратника Стылый, – только мешаться будешь.

– Всевед, ну объясните вы им! – умоляюще посмотрел на начальника заставы Дима. Тот ответил ему ехидным взглядом.

– А и вправду, мальчики, возьмите паренька прогуляться, – елейным голосом произнес старик и улыбнулся одними уголками губ, – заодно и опыта наберется, глядишь, толк какой с него выйдет.

Стас бросил на Диму испепеляющий взгляд, но промолчал.

– Пристрелят – сам будешь виноват, – обнадеживающе сообщил ему Стылый и дружески хлопнул по плечу. – Пойдем, подберем тебе кой-чего из снаряги.

Песчаная буря улеглась столь же быстро, как и началась несколько часов назад. Белесое солнце, словно приколоченное к зениту, жарило так, что с Димы ручьем лил пот, да и провожатые, видимо, в отместку за проявленную инициативу, нагрузили его рюкзаками, как вьючную лошадь. Воздух казался ужасно сухим и драл глотку, что твой наждак, пристегнутая к поясу фляжка уже опустела наполовину, но Дима решил во что бы то ни стало терпеть жажду, чтобы сэкономить воду.

Знаменитые пустоши Клондала полностью оправдывали свое название – вокруг было именно что пустынно, тоскливо и неуютно. Каменистая, с шелестом осыпающаяся под грубой подошвой почва, низкий колючий кустарник, чахлые кособокие деревца, из последних сил цепляющиеся за свою никчемную жизнь. Трава здесь почти не росла, только в тени камней местами стелилась какая-то узколистая, похожая на лишайник поросль, при виде которой на ум Диме приходило кривобокое слово «ягель». Кое-где бурая глина перемежалась серыми каменистыми выступами да осыпями красноватого песчаника, напоминавшего издалека куски застывшей лавы. Наверное, именно так должен был выглядеть типичный марсианский пейзаж в представлении литераторов конца девятнадцатого века.

Хуже всего было то, что ландшафт то нырял в пологую низину, то резко забирал вверх: ноги на подъеме вязли в перемешанном с глиной песке, точно в болоте, сбивали дыхание, выжимая вместе с потом остатки сил. Широкополая панама цвета хаки, прикрывавшая глаза от обжигающих солнечных лучей, уже давно стала мокрой. Дима, стиснув зубы, терпел.

– Если поднажмем, до заката будем на месте, – бросил ему Стылый, взбираясь по сыпучему склону очередного холма. Стас, очутившийся наверху чуть раньше, внезапно замер на месте, предостерегающе подняв руку, Дима от неожиданности едва не налетел на его коренастую спину. Пограничник вскинул карабин, приник к оптическому прицелу, чуть поводил стволом из стороны в сторону. Стылый, последовавший было его примеру, хмыкнул, опустил оружие и вдруг протянул его Диме. Показал заскорузлым пальцем направление.

Сначала в непривычном для глаза окуляре он не различил ничего. Те же камни, песок, приземистый кустарник. Потом меж двух округлых валунов ему почудилось какое-то движение, и он наконец разглядел в прицеле… нечто.

Большая собака или гиена. Шерсть серая, с бурой подпалиной, почти сливающаяся по цвету с окружающим пейзажем. Нет, все-таки для собаки движения какие-то странные: встревоженно застывая, существо опускалось на четвереньки, но как только решало вприпрыжку перебежать на другое место среди камней, все же принимало почти вертикальное положение. Сначала Дима разглядел длинный подвижный хвост, а потом существо оглянулось, прежде чем окончательно сгинуть в близлежащем овраге. Мордочка у него была живая, почти разумная, обезьянья.

– Мартыш, – прокомментировал Стылый, – живут тут такие в горах. В долину, правда, спускаются редко.

– Идемте, не на что там смотреть, – мрачно поторопил их Стас, закинув карабин за спину.

Хуже всего в длительных походах ничего не знать о конечной цели путешествия. Солнце уже клонилось к западу, когда Стас, взобравшись на вершину очередной гряды, снял с плеча и опустил на землю оружие и рюкзак. Обессиленный Дима буквально повалился рядом и лишь спустя минуту, оглядевшись, увидел в сотне шагов впереди причину привала: опираясь на невысокую насыпь, равнину пересекало железнодорожное полотно, по всей видимости, то самое, которое он заприметил с воздуха еще накануне утром.

– На, глотни. – Стылый заботливо протянул ему фляжку, из которой явственно тянуло чем-то крепким и высокоградусным. Дима с благодарностью кивнул, отхлебнул, поморщившись, – сил на лишние слова уже почти не осталось. Как и у любого городского жителя, непривычного к долгой ходьбе, у него предательски ныли ноги. Дима привалился к рюкзаку, вытянув натруженные ступни в надежде, что боль наконец стихнет.

Вспомнилась Анна. Славная девчонка, даже отцовские бумаги хотела не украсть, а скопировать. Интересно, где она сейчас? Всевед вроде бы говорил, что из одной географической точки Земли можно попасть лишь в строго ограниченное пространство на территории Центрума. Наверное, ждет до сих пор в условленном месте, даже не подозревая, что ее товарищ-проводник, которому она доверяла, работает на пограничную стражу. Стоп, а ведь это означает, что пограничники прекрасно осведомлены о точке рандеву, где самолет ждали контрабандисты. Не туда ли отправился накануне вечером, прихватив двухдневный запас еды и автомат Калашникова, четвертый обитатель заставы по кличке Рыбак? От этой мысли Диме стало по-настоящему неуютно.

– Ты это, – прервал его невеселые рассуждения Стылый, – когда поезд подойдет, лишний раз не высовывайся. И на всякий случай молчи.

– Почему? – устало поинтересовался Дима.

– Железная дорога – единственный доступный массовый транспорт в Центруме, – принялся объяснять пограничник. – Не станет железных дорог, и тут же замрут все грузоперевозки. А экономика тут и так на ладан дышит. Поэтому паровозники считают себя этакой отдельной кастой. Элитой, блин. Так что договориться с ними непросто.

– Но можно?

– А то. Они, парень, тоже жрать иногда хотят и деньги страсть как любят. Ну и с пограничной стражей у них вроде как негласный уговор… Ладно, отдыхай пока.

О приближении поезда их предупредил показавшийся над горизонтом дымок, сизо-красноватый в лучах заходящего солнца. Дима поднялся на ноги, вспугнув юркую серебристую ящерицу, ртутной каплей скользнувшую меж камней, но, повинуясь жесту Стылого, вновь уселся на землю. Стас тем временем спустился к насыпи, встал в нескольких метрах от железнодорожного полотна и поднял вверх руку.

Поезд словно сошел с телевизионного экрана, на котором крутили вестерн из жизни Дикого Запада. Небольшой круглобокий паровоз, натужно пыхтя, тащил за собой груженный углем тендер, за которым тянулась вереница одноосных товарных вагонов. Приблизившись к замершей возле насыпи фигуре, паровоз удивленно присвистнул, выпустил из-под колес облачка белесого пара и заскрежетал тормозами, останавливаясь. Сначала из узкого окна паровозной кабины высунулся облупленный ствол винтовки, затем показалась чумазая, перепачканная сажей голова в черном картузе. Стас что-то сказал машинисту, выслушал ответ, затем закатал рукав и повернул руку так, чтобы ее было видно из оконного проема. Машинист высунулся оттуда по плечи, поплевал на палец, зачем-то поскреб запястье Стаса грязным ногтем, и только после этого винтовочный ствол убрался внутрь.

– Что это за ерунда? – поинтересовался Дима, кивнув в сторону насыпи. – Какая-то местная традиция?

Вместо ответа Стылый задрал собственный рукав – на смуглой коже запястья отчетливо виднелась небольшая татуировка в виде черного круга не то с крестиком, не то с буквой «Х» внутри.

– Что-то типа опознавательного знака пограничника, – пояснил он, – вывести нельзя, подделать, конечно, можно, но фальшивку опытный человек распознает запросто. А в камуфляжных штанах тут кто угодно разгуливать может.

Дима вспомнил, что у Анны тоже имелась похожая татуировка – правда, круг на ее руке был почему-то заштрихован. Что это – специальный знак, по которому опознают друг друга контрабандисты? Спрашивать он все-таки не решился. Тем временем Стас, видимо, договорившись и расплатившись с железнодорожником, подал им сигнал рукой.

Вагон, в который определил их начальник состава, оказался почтовым – прямо по его центру от торца до торца тянулась длинная деревянная скамья, а вдоль стен громоздились тяжелые металлические стеллажи с отсеками, доверху заполненными стопками писем и горами перевязанных бечевой посылок. Над потолком вагона высилась остекленная башенка-надстройка, видимо, специально предназначенная для того, чтобы сортирующему корреспонденцию почтальону доставалось больше света. Под ней болтался массивный масляный фонарь. Пахло сургучом, мазутом и горящим углем – этот домашний, теплый запах напомнил Диме детство, школьные каникулы, которые он проводил в деревне у бабушки. Кипящий на столе самовар распространял в точности такой же терпкий смоляной запах.

Издав протяжный свисток, поезд лязгнул металлическими сочленениями и тронулся в путь, неторопливо ускоряя бег. Стас завозился в полумраке, расстегнул куртку и повалился на скамью, положив под голову рюкзак. Стылый затеплил фонарь, и вокруг него в сгущающихся сумерках тут же начала виться мелкая мошкара, бессильно пытаясь пробиться к пламени масляного фитиля сквозь закопченное стекло. Дима тоже прилег на теплую доску скамейки, прикрыл глаза и сам не заметил, как задремал под убаюкивающее покачивание вагона и ритмичный перестук колес.

Утро началось с несильного, но весьма болезненного удара тяжелым башмаком по еще не переставшей ныть после вчерашнего марш-броска ноге. Грубоватый голос Стаса произнес:

– Вставай, летун. Прибываем.

Дима с трудом разлепил глаза. Сквозь скудное остекление башенки лился неяркий утренний свет, а сам вагон по-прежнему катился куда-то, громыхая на стыках рельс. Тело затекло после долгого лежания на неудобной жесткой скамье, тянуло в пояснице. Дима тяжело поднялся на ноги, прошелся вдоль забитых почтой стеллажей туда-сюда, замер в нерешительности.

– Ты чего? – спросил Стылый, с аппетитом уплетая извлеченный из рюкзака сухой кукурузный хлеб.

– Отлить бы…

– Там, в торце, дверь над сцепкой, – кивнул головой он. – Не свались только.

Дверь поддалась легко, в лицо ударила упругая струя свежего прохладного воздуха, казавшегося влажным и по-особенному чистым после застоявшейся атмосферы вагона. Поезд прогрохотал по ажурному мосту, перекинутому через широкую желто-зеленую мутную реку, затем вдоль железнодорожного полотна потянулись однообразные приземистые крыши складов и пакгаузов. В отличие от пустынного Клондала здесь в изобилии росли деревья – невысокие, но широколистные, с толстыми, узловатыми стволами.

– Ты чего застрял там? – окликнул его Стылый. – Давай пожри маленько чего бог послал.

Бог послал несколько кусков сухого хлеба и запечатанный в фольгированную банку куриный паштет явно земного происхождения. Нехитрый завтрак Дима проглотил с удовольствием, благо желудок уже недвусмысленно подавал сигналы бедствия. Меж тем поезд, зашипев и заскрипев тормозами, явно сбавил ход и наконец остановился вовсе, лязгнув на прощание сцепными механизмами.

– Не отставай, – скомандовал Стас, накидывая на плечи рюкзак, – по сторонам глазеть потом будешь.

Поглазеть было на что. На первый взгляд вокзал казался вполне обыкновенным, непримечательным вокзалом небольшого провинциального города – в глаза бросалось лишь отсутствие тянущихся над рельсами электрических проводов да высокие горы угля, наваленные на огороженной деревянным забором площадке за платформами. Потом Дима заметил несколько нависающих над путями изогнутых металлических труб, напоминающих гигантский водопроводный кран. Под одним из таких кранов как раз стоял паровоз: на узкой площадке, расположенной по периметру цилиндрического корпуса локомотива, хозяйничал голый по пояс человек. Второй железнодорожник по его команде принялся качать торчащий из основания трубы тугой рычаг – и в открытый сверху технический люк паровоза полилась тугая струя воды. По перрону сновали люди, бородатый мужик в грязном сером фартуке размеренно шаркал метлой вдалеке, несколько угрюмых грузчиков в спецовках прикатили откуда-то грохочущую тележку и принялись выгружать из соседнего вагона переложенные соломой фанерные ящики. Окружающий мир жил своей собственной, обыденной повседневной жизнью.

Украшенное колоннадой здание вокзала выходило на круглую площадь с пыльным газоном в центре, от которой в разные стороны разбегались мощенные булыжником улицы, застроенные каменными двух– и трехэтажными домами. Пахло дымом, пригорелым маслом и лошадиным навозом.

Лирмор был первым настоящим внеземным городом, который Диме довелось увидеть собственными глазами, потому он вертел головой по сторонам с видом туриста, впервые попавшего из деревенского захолустья в людный мегаполис. На первый взгляд столица Цада его не впечатлила: окружающий пейзаж вполне мог соответствовать какому-нибудь небольшому европейскому городку среднего достатка. Невысокие усадьбы, перемежающиеся заросшими зеленью палисадниками, узкие и извилистые улочки, раскрытые навстречу солнцу ставни, белье, сохнущее на натянутых поперек дворов веревках. Первые этажи зданий занимали многочисленные лавки и трактиры: на выставленных прямо в аркообразных окнах деревянных полках Дима разглядел фрукты, глиняную и стеклянную посуду, различную снедь. Один раз навстречу прогрохотала запряженная парой лошадей крытая повозка, заставив Диму и его спутников вжаться в стену, затем их обогнал одинокий всадник, а в одном из переулков обнаружилась странная конструкция в виде телеги с водруженной на нее огромной бочкой, на боку которой причудливым наростом выделялся архаичный механизм, судя по всему – ручная помпа.

– Это что? – толкнул Стылого в бок Дима и кивнул в сторону непонятного транспортного средства. – Местная пожарная машина?

– Водовозка, – нехотя отозвался тот, – централизованного водопровода тут нет. Жители покупают воду, кто сколько может, и ее вот этим насосом закачивают в резервуар на крыше. Там она нагревается на солнце и поступает по трубам в здание. Канализацию тут, кстати, тоже еще не придумали, так что, если увидишь где такую же бочку, только коричневого цвета, затыкай на всякий случай нос.

Правилами дорожного движения тут тоже, похоже, пренебрегали: пешеходы неторопливо пересекали улицы в любых направлениях – и поперек, и наискосок, а некоторые из них и вовсе шли по своим делам прямо посередине дороги, что казалось Диме совершенно непривычным. Одевались здешние обитатели вполне по-земному, правда, Дима обратил внимание на то и дело попадавшихся ему навстречу коротко остриженных мужчин в бесформенных светлых балахонах, отдаленно напоминавших древнеримские тоги из школьных учебников истории. Мода, что ли, тут такая?

Миновав привокзальный квартал, они очутились в центральных районах Лирмора. Большинство домов здесь подросло на пару этажей, а концентрация лавок и забегаловок на квадратный метр жилой площади увеличилась многократно. Стали попадаться и уличные торговцы, продававшие свой нехитрый товар – зелень, рыбу и лепешки – прямо с распряженных возков.

Центральная часть города карабкалась вверх по склонам пологого холма, на вершине которого высились сложенные из желтого камня бастионы древней крепости – округлые башни, увенчанные островерхими шпилями, меж которыми тянулись широкие зубчатые стены. Твердыня доминировала над окружающим пространством, царила над ним, подавляя стороннего наблюдателя своей величественной красотой. Сначала Диме показалось, что крепость эта полуразрушена и необитаема, однако вскоре он сумел разглядеть меж каменными зубцами крошечные человеческие фигурки и даже выступающие из бойниц кургузые стволы крупнокалиберных орудий.

– Керонская цитадель, – проследив за его взглядом, тоном заправского экскурсовода пояснил Стылый, – построена еще до Катаклизма. Сейчас там расквартирован местный гарнизон, а королевская семья переехала в отдельную резиденцию.

Выходит, Цад – королевство. Что ж, ничего необычного в этом нет, благо, действующих монархий хватает и на Земле. Дима поймал себя на мысли, что ему начинает здесь нравиться – по сравнению с унылым и пустынным Клондалом Лирмор казался чуть ли не приятным курортным городком.

Оставив позади еще одну площадь, в центре которой громоздился потемневший от времени конный памятник, они свернули на широкий, утопающий в зелени бульвар. Стас нырнул в гостеприимно распахнутые двери очередного трактира, Дима и Стылый последовали за ним.

Здесь царил прохладный полумрак, из глубины помещения лилась приятная тихая музыка. Когда глаза немного привыкли к освещению, Дима отыскал взглядом источник звука – на невысоком столике возле барной стойки был установлен самый настоящий граммофон, оснащенный архаичной ручкой для заводки механизма и полированной медной трубой. Вращающаяся на шпинделе пластинка показалась ему непривычно толстой, а из блестящего раструба доносились звуки легкой танцевальной мелодии, напоминающей старый фокстрот.

В зале, заставленном деревянными столиками и скамьями, посетителей почти не было – только в дальнем углу сидел, ссутулившись, какой-то неприятный лохматый тип, сжимая в руке полупустую кружку с мутным желтоватым пойлом. Вместо того чтобы занять свободное место, Стас уверенной походкой направился прямо к нему. При приближении пограничников сутулый поднял взгляд, и Дима понял, что первое впечатление его ничуть не обмануло: помимо неопрятной внешности одинокий посетитель трактира оказался обладателем выдающихся вперед крупных желтоватых зубов, а водянистые глаза смотрели одновременно в разные стороны. Стас уселся за столик прямо напротив, Стылый, опустившись на скамью рядом, прислонил карабин к столешнице и жестом подозвал к себе пробегавшего мимо мальчишку с полотенцем на плече.

– Вина себе закажи, – повернулся он к Диме, – пиво тут полное говно, а вот красное лирморское тебе понравится. Мы оплатим.

– Не откажусь, – охотно согласился тот, – и пожрать еще чего-нибудь не помешало бы.

Стылый что-то сказал мальчишке на незнакомом языке, и тот стремительно исчез где-то в глубине зала.

– Ну? – требовательно обратился к косоглазому Стас.

– Вчера, после полудня, на соборной площади, – ответил он, глядя одновременно на обоих пограничников, – трое, по виду агенты королевской охранки или вояки. И старик. Похоже, раненный.

Голос у него тоже оказался неприятным: высоким и дребезжащим, точно старый трамвайный звонок. Внезапно Дима с удивлением осознал, что косоглазый говорит на клондальском, однако его слова были абсолютно понятны без всякого переводчика. Неужто Всевед не обманул, и после прохода Вратами стало возможным освоить чужой незнакомый язык, просто пару раз прочитав разговорник? Невероятно.

– Опиши старика, – не терпящим возражений тоном приказал Стас.

– Ну, такой… – косоглазый неопределенно пошевелил пальцами, – среднего роста, плотного телосложения, но не толстый. Волосы седые, не длинные, вот посюда примерно. Одет обычно: рубашка светлая, штаны темные. Только я сразу понял, что не наш он, не здешний. И шел с трудом: те трое его буквально под руки волокли.

Стас вопросительно посмотрел на Диму, тот пожал плечами:

– В общем, похоже, только под это описание кто угодно подойдет, если подумать. Да хоть ваш командир.

Пограничник вновь повернулся к ссутулившемуся напротив него типу:

– Куда они его повели?

– В здание городской торговой палаты. Это на пересечении…

– Я знаю, где это. Обратно никто из них не выходил?

Косоглазый покачал головой.

– До сих пор нет. Я там двух мальчишек-зеленщиков оставил, если кто и выйдет, я буду знать. А они проследят.

Стас покопался в кармане и выложил на стол пару крупных, по виду серебряных монет. Косоглазый уставился на них, словно видел такое сокровище впервые в жизни.

– Проваливай. И продолжай наблюдение. Вечером встретимся, доложишь.

Информатор сгреб монеты в горсть, шевельнул кадыком и, торопливо спрятав деньги за пазуху, нервно зыркнул по сторонам сначала одним глазом, потом другим, точно растрепанная тощая ворона. Суетливо поднялся на ноги и засеменил к выходу, поминутно оглядываясь. Стас чуть наклонил брошенную им на столе недопитую кружку, брезгливо понюхал содержимое, сморщился и выплеснул остатки прямо на пол.

Тем временем мальчишка притащил поднос с дымящимися горшочками, наполненными вареными овощами, и в комплект к ним – большое блюдо, на котором горкой была высыпана обжаренная в масле рыбешка. Звякнула посуда, и рядом с закуской на столе появилась необычного вида граненая бутыль с высоким узким горлышком. Стылый тут же звонко выдернул пробку и плеснул в стаканы немного густого рубинового напитка.

– Что думаешь? – отхлебнув изрядный глоток, обратился он к своему напарнику. Тот помолчал, повертел стакан в руках, вино внутри заиграло темно-алыми волнами.

– Вечером туда наведаться не мешало бы, посмотреть, что к чему.

– А охрана? Там же народу небось тьма, шум поднимем.

– Сегодня хадрум.

– Ах, черт, точно, пятница же, – хлопнул себя по лбу Стылый и, перехватив Димин непонимающий взгляд, пояснил: – У них тут, в Центруме, своя религия. Первый Кузнец, Небесная Мать, Восемь Грехов и Восемь Добродетелей, в общем, всякая такая заумная хрень. В разных государствах чуть-чуть по-разному, но в целом везде примерно одно и то же. А Лирмор – что-то вроде главной столицы у местных священников, типа этого, как его…

– Ватикана?

– Да, точно! Короче, пятница у них здесь считается священным днем и называется хадрум. С заходом солнца местные дружно молятся, а потом пьют вино, жрут, танцуют, поют и веселятся до самого утра.

Дима усмехнулся: похоже, некоторые традиции этого мира благополучно перекочевали и в наш, правда, далеко не все его обитатели, наверное, об этом догадываются.

– В общем, у нас есть неплохой шанс проникнуть в эту их торговую шарашку и остаться незамеченными, – подвел итог Стылый. – Это если повезет. Если не повезет, прикинемся пьяными и скажем, что заблудились, пока искали сортир. Ты вино попробуй, виноградники тут лучшие во всем Центруме.

Дима пригубил из стакана. Красное лирморское и впрямь оказалось отменным: терпким, ароматным и чуть сладковатым на вкус.

Закаты в Цаде стремительные, лишенные привычных землянам долгих романтических сумерек. Кажется, еще пару минут назад солнце висело в небе ярким золотистым пятном, и вот уже над восточным горизонтом высыпали первые звезды, тогда как западная часть небосклона все еще теплится призрачным голубовато-зеленым светом. Фонарщики, вооруженные короткими стремянками, принялись зажигать на улицах Лирмора неяркие масляные фонари, а из многочисленных заведений все громче и громче раздавалась музыка и веселые голоса подгулявших граждан, пытающихся перекричать трескотню притаившихся в траве цикад.

Дима всмотрелся в быстро темнеющее небо. Звезды здесь были в точности такие же, как и на Земле, а вот луны он разглядеть не сумел: то ли ночное светило еще не успело подняться над крепостным холмом, то ли ее и не было тут вовсе.

Косоглазый обитал под небольшим навесом, устроенным прямо на обочине дороги у подножия крепостного холма – вокруг на деревянных рейках были развешены разнокалиберные подметки, куски кожи, металлические подковки, на полках пониже Дима разглядел расставленные в беспорядке банки с гвоздями, кривыми иглами и клубками вымазанной дегтем нити. Сейчас при свете масляной лампы сапожник звонко приколачивал молотком каблук к изрядно потрепанному рыжему башмаку. При приближении пограничников он вытащил изо рта несколько гвоздей, которые до этого сжимал между зубами, торопливо спрятал их в нагрудный карман засаленного фартука и уставился на визитеров одним своим водянистым глазом. Второй при этом был устремлен куда-то в звездное небо.

– Ну? – спросил Стас.

– Все трое по-прежнему там, – суетливо обтерев руки о штанины, ответил башмачник, – один высунулся было, мальчишки его до Нижнего рынка проводили. Купил жратвы, вина и вернулся.

– Хадрум, – понимающе хмыкнул Стылый.

– Давно? – деловито уточнил Стас.

– Часа три назад. Колокольня на Соборной площади как раз предзакатную отзвонила.

– Стылый, двигай за мной. Ты, – Стас ткнул в Димину грудь пальцем, украшенным грязным ногтем, – останешься здесь.

– Пусть лучше позади топает, – возразил Стылый, – потеряется еще или в блудняк какой впишется по незнанию, ищи да вытаскивай его потом…

– Хрен с тобой, – с явной неохотой согласился Стас. – Держись за спинами, вперед не лезь, слушай команды. Все ясно? Тогда пошли.

Навес сапожника располагался почти на самом углу скудно освещенной улочки, выходившей на мощенную булыжником площадь, поэтому отсюда открывался прекрасный вид на все прилегающие здания. Одну часть площади занимал собор с узкими стрельчатыми окнами и высокой колокольней, в честь которого она, по всей видимости, и обрела свое название. За стеной собора чернел за решетчатой оградой утонувший в темноте парк. Прямо напротив культового сооружения – приземистая прямоугольная постройка с классическим портиком, галерея которого представляла собою вытянутую вдоль фасада колоннаду. Это здание, по всей видимости, и было избрано Димиными спутниками в качестве цели.

Если честно, Дима не был уверен в том, что им удастся обнаружить здесь отца. Может быть, какие-нибудь следы или частички информации, которые помогут в дальнейших поисках. Им просто сказочно повезет, если получится раздобыть хоть что-то. Вместе с тем его спутники действовали настолько целеустремленно и уверенно, что сам Дима ощущал какое-то необыкновенное спокойствие. Наверное, они знают, что делают. Все происходящее с ним сейчас воспринималось как какой-то удивительный сон. Ранняя ночь, звездное небо над головой, стрекот цикад, теплый ветер доносит из церковного парка нездешние ароматы трав и цветов. В воздухе не чувствуется решительно никакой угрозы.

– Там торгаши, а не вояки, – словно прочитав его мысли, успокоил Диму Стылый, – так что не бзди. Сигнал скорее всего ложный, но на всякий разный случай проверить не помещает…

– Заткнитесь там оба! – вполголоса приструнил их Стас. Легко взбежал вверх по ступеням, подергал массивные двери, ухватившись за резные бронзовые ручки, – закрыто. Дима привычно огляделся по сторонам, пытаясь определить, не попал ли тот случайно в поле зрения камер видеонаблюдения, но тут же вспомнил, что никаких камер здесь, конечно же, быть не может.

Спустившись со ступеней колоннады, Стас завернул за угол и зашагал вдоль торцевого фасада, внимательно поглядывая по сторонам. Остановился возле одного из выходивших в тенистый переулок окон, осторожно потянул раму на себя, и та с едва различимым скрипом поддалась. Ухватился руками за подоконник, подтянулся, перебросил внутрь ноги и почти беззвучно исчез в оконном проеме. Стылый на всякий случай проверил карабин и, закинув его за спину, чтобы не мешал, нырнул в раскрытое окно следом.

Лезть в незнакомое неосвещенное помещение было страшновато, но оставаться одному на ночной улице в незнакомом городе и абсолютно чужом мире было страшно вдвойне. Справившись с минутным замешательством, Дима последовал за своими спутниками, опасаясь, что они уйдут куда-нибудь в глубь здания, и он не сумеет их догнать. Ухватился за гнутую жесть водоотлива, неумело подтянулся, больно оцарапал ногу об острый металлический край. Черт, еще заляпать тут все кровью не хватало.

Пустынный темный кабинет, пахнет ветхой бумагой и пылью. Остекленные шкафы, заставленные не то древними фолиантами, не то папками с бумагами, в полумраке и не разберешь. Письменный стол, массивные часы-башня в углу гулко отстукивают секунды. Погранцы уже открыли дверь в темный коридор, Стылый подает знаки рукой, приглашая следовать за собой.

В коридоре – длинном и мрачном – Стас замирает, прислушивается. На плечи давит густая, вязкая тишина, только где-то вдалеке, кажется, звучат приглушенные голоса. Стас осторожно и беззвучно движется вперед, Стылый, поудобнее перехватив оружие, – за ним. Дима старается ступать осторожно, чтобы не отставать и не выдать случайным звуком своего присутствия. Неприятно ходить по пустынному зданию в полной темноте, слух настороженно ловит каждый шорох, затылок буравит ощущение чьего-то невидимого взгляда. На всякий случай Дима несколько раз оборачивается. Нет, показалось. Никого.

Коридор упирается в узкую каменную лестницу, ведущую на второй этаж. Звуки, кажется, доносились оттуда, но сейчас все стихло. На всякий случай заглянув вниз и не обнаружив там ничего подозрительного, Стас начинает подниматься по лестнице, осторожно наступая на каждую ступеньку, словно испытывая ее на прочность. Стылый неотступной тенью крадется следом. Пролет, другой, и лестница упирается в круглую площадку, огороженную невысокими перилами. Тусклые блики падают наискосок от оставшегося позади витражного окна. Сюда выходят три двери, две из них закрыты, а вот третья, центральная, поддается усилию легко. Сначала Стас, потом Стылый входят внутрь. Тишина. Дима тоже собирается шагнуть за порог, как вдруг в лицо ему бьет яркая вспышка света.

– Стоять! Оружие на пол!

Стрелять простив яркого освещения, слепящего привыкшие к темноте глаза, практически невозможно, но Стас все-таки вскидывает карабин.

– Не дури, граница! – слышится резкий окрик, одновременно с которым распахиваются боковые двери, и Диму подталкивают чем-то круглым и твердым в спину. Теперь, проморгавшись, он все-таки может более или менее разглядеть окружающую обстановку.

Человек пятнадцать, не меньше, все облачены в зелено-желтую мешковатую одежду, напоминающую подобранные не по размеру больничные пижамы, – чуть приглядевшись, Дима пришел к выводу, что это все-таки своеобразного покроя военная форма. Все вооружены старомодными винтовками с примкнутыми штыками, причем стволы направлены в сторону сгрудившейся возле входа троицы. Командует парадом высокий крепыш, с виду безоружный, однако к поясу его, удерживаемому перекинутой через плечо кожаной портупеей, пристегнута массивная черная кобура. Позади толпы громоздится большой круглый прожектор с выпуклой линзой и зеркальным рефлектором, судя по всему, работающий на газовом топливе – именно он ослепил Диму в первые секунды, да так, что кожа до сих пор ощущает исходящий от его луча жар.

Видимо, прикинув количество направленных на них стволов, часть из которых смотрела им меж лопаток, Стас и Стылый неохотно опустили оружие.

– Вот и славно, – удовлетворенно кивнул крепыш в портупее и вдруг обернулся к Диме, – я крайне благодарен вам, молодой человек, что вы привели сюда этих двоих. Однако смею вас заверить: они нам больше не нужны.

Повинуясь его короткому кивку, солдаты синхронно подняли приклады к плечу. Стас переглянулся со Стылым, сделал короткий шаг в его сторону…

В тот же миг в воздухе вспыхнуло и закружилось радужное сияние, словно кто-то пролил на поверхность лужи каплю недоступного этому миру бензина. Грохнуло несколько выстрелов, и клубящееся многоцветье исчезло, словно его и не было.

А вместе с ним растаяли в воздухе Стылый и Стас. Дима остался один, если не считать компании из нескольких десятков вооруженных людей, как минимум трое из которых целились сейчас ему в спину.

Карточка казалась очень странной. Нет, Дима и раньше видел старинные фотографии, выполненные на плотном эмалированном картоне, но все они были пожелтевшими от времени, растрескавшимися и ветхими. Эта же выглядела совершенно новой, будто была сделана несколько дней назад. Впрочем, возможно, именно так оно и было.

На снимке был запечатлен его отец, в профиль, со спины – в момент, когда неизвестный фотограф сделал кадр, он смотрел куда-то в сторону. Отец был в своей любимой клетчатой фланелевой рубашке и с полиэтиленовым пакетом в руке, видно, шел за продуктами в магазин. Снимок явно сделан на Земле.

Вторая карточка. Анна на черно-белом изображении выглядит намного моложе своих лет, тут ей, пожалуй, и не дашь больше восемнадцати. Фотография сделана на ходу, девушка смотрит куда-то вниз, непослушные короткие волосы растрепаны ветром, сбившись на макушке в причудливый вихор.

– Узнаете?

Бетамор Тан – так представился этот человек – говорит на клондальском чисто, даже слишком грамматически правильно, нарочито артикулируя каждый слог. Видимо, этот язык для него не родной. Или специально произносит слова так, чтобы Диме было легче его понять?

– Мы следили за ее группой несколько недель, – продолжил тем временем он, – тщательно следили. Не только здесь. Планировали забрать документы. Но все сорвалось в последний момент из-за нелепой случайности.

– Зачем это все? – отложив карточки в сторону, поднял взгяд Дима. Бетамор Тан зацокал языком, покачал коротко стриженной головой.

– Это вам, чужакам, хорошо. Фьюить – и вас тут нет. Сидите у себя дома и посмеиваетесь, так? А у нас совсем другая ситуация. У нас тут близится война.

– Я не проводник, – словно оправдываясь, возразил Дима. – Я не умею перемещаться между мирами.

– И тем не менее. Среди нас, родившихся в Центруме, проводников нет вообще. Ни одного, понимаете? Значит, вы, чужаки, изначально находитесь в более выгодном положении.

Дима молча пожал плечами.

– Сурган – слишком серьезная угроза, – продолжил Бетамор Тан, – большая и очень опасная. У нас есть информация… Из источников, которым мы можем доверять… Что скоро Сурган при поддержке Онелли начнет войну. Очень скоро. Под ударом в первую очередь окажутся Краймар и Аламея, однако война может перекинуться и на другие страны. Если Сурган того пожелает, он раздавит крошечный Цад в считаные дни. У нас недостаточно ресурсов, чтобы сопротивляться агрессии.

– Зато амбиций хватает, – ухмыльнувшись, заметил Дима.

– Да! – Глаза Бетамора Тана заблестели. – Лучше иметь сильного союзника, чем оказаться жертвой, не так ли? Официально во внешнеполитических вопросах Цад придерживается нейтралитета…

– А неофициально?

– А неофициально мы сотрудничаем с Сурганом через сеть совместных коммерческих предприятий. Торговые связи ни у кого не вызывают подозрений. Экспорт вина, фруктов… И технологий.

– Выходит, вы планировали передать чертежи в Сурган? – озвучил уже вполне очевидную мысль Дима.

– Чертежи сверхмощного, надежного и к тому же проверенного авиационного двигателя – неплохой козырь в сложной политической игре, не так ли? – улыбнулся Бетамор Тан. – Однако нас, как и вашу подругу, к сожалению, опередили. А потом ваш отец неожиданно вернулся домой раньше времени…

– Что с ним?

– Он жив, – примирительно выставил перед собой ладони Бетамор Тан, – и, надеюсь, здоров. В любом случае беспокоиться вам не о чем: в Сургане неплохая медицина и отличные врачи. Однако если вы желаете увидеть его живым, вам следует соблюдать благоразумие. Мы ведь поняли друг друга, не так ли?

Допрос, вернее, довольно-таки мирная беседа продолжалась еще около часа: Бетамора Тана несказанно огорчил тот факт, что переправленный не без помощи Димы в Центрум самолет попал в руки пограничников. Еще больше он расстроился, узнав, что Дима не сможет восстановить похищенные чертежи. Похоже, он ожидал чего-то иного. Пообещав продолжить разговор завтра, Тан вызвал охрану, и двое вооруженных винтовками солдат в мешковатой форме препроводили Диму в небольшую комнатку, расположенную во флигеле здания торговой палаты.

Комната, по всей видимости, не была предназначена для содержания заключенных, скорее, раньше она играла роль какого-то подсобного помещения, приспособленного для хранения старой мебели, дворницкого инвентаря и другого хлама. Узкое и грязное, заколоченное гвоздями окно с отломанными ручками, выходившее на глухую стену соседнего дома. Никаких решеток или иных защитных приспособлений его конструкцией предусмотрено не было. Древний, продранный в нескольких местах кожаный диван, два разломанных шкафа с отвалившимися дверцами, колченогий стул, с десяток метел и швабр разной степени потрепанности в углу. Прибитый к стене рукомойник, из носика которого капает в жестяное ведро ржавая вода, – вот и весь небогатый интерьер. Лязгнул замок, и дверь за спиной Димы закрылась.

Итак, теперь он взаперти. Что будет дальше, Дима не имел ни малейшего представления, однако догадывался, что убивать его, по крайней мере сейчас, никто не собирается. Возможно, его хотят использовать в какой-то темной политической игре или извлечь из его присутствия здесь, в Цаде, какую-то иную практическую пользу. Да и вообще с самого момента прибытия в Центрум ему сказочно везло, по крайней мере до сих пор судьба благосклонно оберегала его от случая попасть под шальную пулю. Опустившись на диван, Дима расстегнул металлические пряжки на башмаках, вытянул натруженные ноги. Было бы неплохо попросить давешнего косоглазого башмачника, столь умело заманившего пограничников в хорошо подготовленную засаду, заменить на что-нибудь более практичное тяжеленные металлические подковки, прибитые к каблукам. Интересно, где он сейчас? Наверное, драпает со всех ног куда-нибудь подальше от Лирмора, пока разозленные погранцы не вернулись в Центрум ради праведной мести.

Если верить Тану, отца следует искать в Сургане. Только вот неизвестно, можно ли ему верить. Хотя при знакомстве Тан и не назвал свою должность, Дима предполагал, что тот имеет непосредственное отношение к военной разведке Цада, а эти ребята врут даже тогда, когда говорят «доброе утро». Можно, конечно, расслабиться и плыть по течению, ждать, куда вынесет его нелегкая, – рано или поздно его заточение подойдет к концу. А можно попробовать смыться отсюда подобру-поздорову. И пробираться в Сурган.

Дима подошел к окну, сквозь пыльное стекло которого в комнатку заглядывали звезды. Окошко узкое – даже если разбить стекло, протиснуться сквозь него будет сложновато, да и исцарапаешься весь. Кроме того, окно располагалось на уровне второго этажа, а стена выглядела гладкой, как бильярдный стол: ни дерева поблизости, ни вьющихся растений, за стебли которых можно было бы ухватиться. Видимо, поэтому никто и не озаботился прикрутить к окну решетку, она была здесь попросту не нужна. Дверь тоже не оставляла надежды на быстрое спасение: массивная, крепкая, с закрывающимся снаружи на ключ замком. Убедившись, что открыть ее изнутри невозможно, Дима улегся на диван, закрыл глаза и постарался расслабиться.

Проснулся он от грубого толчка в плечо. За окном уже зеленел рассвет. Солдат, пытавшийся его разбудить, вновь толкнул Диму и произнес короткую фразу на незнакомом языке, жестом приказывая ему встать. Второй охранник, сжимая в руках винтовку, замер в дверях.

Поднявшись на затекшие ноги и застегнув металлические пряжки на башмаках, Дима вопросительно посмотрел на нежданного визитера. Тот кивком головы указал на дверь. Вздохнув, Дима послушно направился к выходу, стоявший в дверях охранник с винтовкой за плечом зашагал впереди, показывая дорогу, второй пристроился за его спиной. Сейчас коридор тускло освещался несколькими масляными светильниками, да из редких окон падал чуть приглушенный свет. Охранники перебросились парой непонятных фраз, затем тот, что шел сзади, слегка подтолкнул Диму в спину.

Лестница в два пролета, снова коридор, и еще одна дверь вывела их на полутемную площадь. Утренний воздух свеж, небо над шпилем собора уже залито призрачным голубоватым светом. Чуть в стороне, на углу с близлежащим переулком, темнеет силуэт запряженной повозки с желтоватым фонарем на облучке, нетерпеливо всхрапывает, переминаясь с ноги на ногу, темно-рыжая лошадь. По всей видимости, им туда. Охранники выглядят расслабленными, у того, что впереди, винтовка закинута за спину, а тот, что топает следом, беззаботно насвистывает какую-то незамысловатую мелодию. Вот он, шанс. Или не стоит даже пытаться? Везение не может длиться бесконечно, пристрелят как пить дать.

Сделав несколько шагов в указанном провожатыми направлении, Дима все-таки решился. Сейчас или никогда!

Короткий толчок обеими руками, и идущий впереди солдат сбивается с шага, однако ему все-таки удается удержаться на ногах. Рывок в сторону, и, пригнувшись к земле, Дима пустился наутек со всех ног. Черт, нужно было скинуть рубашку: светлое пятно – отличная мишень в рассеивающейся предрассветной мгле. Сзади звучит резкий окрик, затем лязгает передернутый затвор, и по площади прокатывается эхо выстрела. Палили, похоже, в воздух. Не оборачиваться, бежать!

Дима стремительно перемахнул через ограду примыкавшего к собору парка и снова помчался прочь. Сердце бешено ухает в груди, горло наждаком дерет прохладный утренний воздух. Все пространство за высокой оградой усеяно почти одинаковыми усеченными пирамидками из похожего на известняк камня, на верхних гранях которых высечены непонятные короткие надписи. Низкорослые деревья, растущие тут и там, укрывают светлеющее небо густыми кронами. Это не парк, это кладбище!

Лавировать между могилами неудобно, потому Диме пришлось немного сбросить темп из опасения поломать ноги. Отрадно, что и преследователям, если те решат пуститься вдогонку, двигаться меж надгробиями будет так же нелегко. Дима помнил, что накануне они поднимались от окраин города к его центру по пологому склону холма, значит, сейчас нужно спешить в противоположном направлении. Так и есть, вскоре почва пошла под уклон, а спустя пару минут Дима уткнулся в другую ограду, тянущуюся над неглубокой канавой.

Дальше начинался жилой район – двухэтажные дома, громоздившиеся меж узкими и извилистыми переулками. В боку закололо, и Дима сбавил шаг, прислушался. Шума погони он не различил, разве что вдалеке за его спиной раздается приглушенный расстоянием собачий лай, да ожили колокола на соборной звоннице. Колокола – это хорошо, они хоть немного заглушат цокот, который издают его подкованные каблуки, соприкасаясь с булыжниками мостовой. «Вот так в мире и совершается девяносто процентов успешных побегов, – подумал он, – из-за разгильдяйства охраны».

Дима попытался припомнить детали карты, которую разглядывал еще там, в здании пограничной заставы. На карты память у него была хорошая, профессиональная. Железнодорожный вокзал располагается на западе, от него ветка «железки» тянется на северо-восток, к городу, названия которого он сейчас вспомнить не смог. Направляться туда, наверное, все-таки не стоит: во-первых, искать его будут прежде всего возле вокзала, а во-вторых, Дима не был уверен, что сможет договориться с железнодорожниками. Да и денег, чтобы заплатить за проезд, у него в запасе не имеется. А южнее тянется зеленоватая жила реки, огибая подковой окраины Лирмора. На западе река впадает в море, по нему можно добраться до территории, расположенной в южной части континента. В голове Димы всплыло звучное, похожее на арабское слово: «Джаваль». Ну а этот самый Джаваль, в свою очередь, граничит с Сурганом. Значит, в первую очередь нужно добраться до реки, а там он попробует отыскать какой-нибудь плот или лодку.

Сориентировавшись по поднимающемуся из-за горизонта солнцу, Дима повернул на юг и зашагал по извилистым улочкам, стараясь по возможности выдерживать избранное направление. Один раз забрел в тупик, вспугнув мирно дремавшего в луже тощего поросенка, затем едва не заблудился, пытаясь обогнуть встретившееся на пути мутное озерцо.

Двухэтажные особняки сменились низкорослыми кособокими хибарами, мощеные улочки превратились в пыльный глинистый проселок, перемежающийся не высыхающими на солнце вечными лужами, а потом город внезапно кончился, и с обеих сторон дороги потянулись засеянные какими-то злаками поля. Несмотря на ранний час, Диме встретились несколько пожилых женщин в простой мешковатой одежде: одна тащила на спине огромную вязанку хвороста, вторая, вооружившись узкогорлым глиняным кувшином, направлялась к пересекающему его путь арыку.

Дорога вильнула, огибая невысокий, заросший кустарником холм, и нырнула в густой подлесок. Солнце уже поднялось над горизонтом, однако здесь, в тени густых древесных крон, царила влажная прохлада. Широкий тракт со следами старой колеи вел примерно в нужном направлении, и, по прикидкам Димы, до реки оставалось идти еще где-то около километра.

Однако вскоре дорога свернула в сторону и повела на восток, в то время как на юг, петляя меж корнями деревьев, тянулась едва заметная тропа, заросшая высокими, похожими на папоротник растениями. С каждым шагом тропинка становилась все менее и менее заметной и вскоре растворилась в травянистом ковре. Теперь Диме приходилось продираться сквозь густые заросли, громко хрустя попавшими под ноги сухими ветвями и уворачиваясь от веток, так и норовивших хлестнуть неосторожного путника по лицу.

Пригнувшись, он поднырнул под очередной завалившейся набок замшелой лесиной, увитой похожим на плющ ползучим растением, и налетел физиономией на что-то липкое и упругое. Отшатнулся и, споткнувшись, повалился на спину, громко выругавшись.

Паутина блестела на солнце, словно тонкая золотистая вуаль, а ее хозяин уже подползал к распростертому на земле человеку, перебирая нити цепкими лапами. Паук был мохнат и огромен – величиной со средних размеров суповую тарелку. Паутина цеплялась за стволы соседних деревьев, и, судя по всему, рассчитана была отнюдь не на безобидных насекомых: по крайней мере в нескольких ее местах Дима разглядел довольно-таки внушительные коконы, из которых беспорядочно торчали разноцветные перья, а из одного и вовсе выглядывала высохшая когтистая птичья лапа. Арахнофобией Дима не страдал, однако при виде приближающегося к нему птицелова содрогнулся. Встав на четвереньки, отполз назад, обогнув занятое паутиной пространство. Паук замер на мгновение, шевеля жвалами, по всей видимости, пытаясь определить, куда исчезла жертва, помедлил мгновение и принялся чинить порванный фрагмент своей ловчей сети.

Вытащив из волос липкие остатки паутины, Дима торопливо зашагал прочь, на всякий случай настороженно оглядываясь по сторонам. Если в здешних лесах живут такие пауки, неизвестно, каких еще жутких тварей способна породить местная природа. Пару раз в кронах деревьев ему почудилось какое-то движение, но, если здесь и обитали какие-то опасные хищники, нападать они не спешили.

Заросли густели, и вскоре Дима уже буквально проламывался сквозь колючий кустарник, закрывая рукавом лицо, по которому хлестали упругие ветви, норовя выколоть глаза. Видимо, именно поэтому он и не заметил, как почва неожиданно ушла у него из-под ног. Натыкаясь на острые камни, он кубарем покатился вниз по обрывистому склону, а вслед за ним хлынула целая лавина смешанного с галькой песка. Падение остановилось спустя несколько секунд, когда Дима наткнулся на нечто твердое, возникшее на его пути.

– Живой? – спросило на клондальском «нечто».

Дима с трудом откашлялся, протер глаза, пытаясь избавиться от забившегося под веки песка. Перед ним стоял средних лет мужчина с аккуратной, уже седеющей бородой-эспаньолкой, облаченный в высокие сапоги, «бармалейские» шаровары и темно-синюю сорочку с короткими рукавами. За его спиной неторопливо несла свои желтоватые воды река. Тут же, в десятке шагов, в обрывистый песчаный берег уткнулся носом небольшой двухтрубный пароходик с высокой палубной надстройкой и прикрытыми деревянными кожухами гребными колесами по обоим бортам. Незнакомец, державший в руках два пустых бурдюка из потертой кожи, судя по всему, только что сошел на тянувшуюся вдоль обрыва узкую песчаную косу с борта этого самого суденышка.

– Более или менее, – ответил Дима, потирая ушибленную поясницу. – Это ваш корабль?

– Мой, – кивнул незнакомец, – в том смысле, что я его полноправный владелец и капитан. Бежишь от кого? Или просто заблудился?

– И первое, и второе, – неохотно отозвался Дима, – хотя преследовать меня вроде бы не за что. Я ничего не украл и никого не убил.

– Ну, дурное дело не хитрое, – хохотнул капитан, – хотя тебе я почему-то верю. Рожа у тебя совсем не бандитская, душегубов с такой рожей не бывает. А я в своей жизни разных людей повидал. Меня Хавиром звать.

– Дмитрий, – представился Дима, протянул руку, но Хавир расценил этот жест по-своему и, крепко ухватившись за раскрытую ладонь, помог ему подняться на ноги.

– Я в Барвидор иду, – сообщил он, с любопытством разглядывая своего собеседника, – остановился вот водицы в роднике набрать. Из реки пить не советую, если жить охота.

– А где это? – поинтересовался Дима.

– Не местный, что ли? – уставился на него с удвоенным интересом Хавир. – Барвидор – это порт в устье Араины, на самом морском побережье. Других городов вниз по течению и нет вовсе.

– Значит, мне тоже туда.

– А добираться ты как собрался? Пешком по берегу? Тогда ты и вовсе ненормальный, тут зегбаунов навалом.

Встретив Димин непонимающий взгляд, Хавир пояснил:

– Зверь такой, в воде живет. Здоровый, как паровоз. Сидит на мелководье, только глаза наружу торчат, а как завидит добычу, выпрыгивает оттуда, хватает и тянет на глубину. В городской черте ты их не встретишь, подразогнали их отсюда, а вот как начнутся дикие места, держи ухо востро. Ты будто из другого мира выпал.

– Верное наблюдение, – вздохнув, признался Дима. – Именно оттуда и выпал, не далее как два дня назад.

– То-то я и гляжу, ведешь себя, как по башке ударенный, – засмеялся Хавир. – Смотри пограничникам на глаза не попадись, а то начнут допрашивать, кто таков да откуда, еще и клеймо на руку поставят.

– С ними я уже встречался.

– Так ты от погранцов, что ли, драпал? – сделал свой вывод речной капитан. – Силен, бродяга. От этих просто так не уйдешь. Ну или везучий ты необыкновенно.

– По всему выходит, что так, – кивнул Дима.

– Это хорошо. С фартовым народом рядом находиться приятно, тогда и тебе частичка везения перепадет. Впервые у нас или везешь чего?

– Впервые. Даже шмоток нормальных не припас, развалились они тут на части. Хожу в том, что на месте раздобыть удалось.

– Да, есть тут такая проблема, – вновь засмеялся Хавир, продемонстрировав два ряда ровных, крепких зубов. – В общем, если бы ты не сказал, я бы и сам догадался. И вот что: дам тебе на будущее один совет – не болтай много. Люди здесь разные бывают, не стоит доверять первому встречному.

– А мне терять особо и нечего, – мрачно сказал Дима, – денег и ценностей нет, одежда и та чужая.

– Зато у тебя есть жизнь, – назидательно поднял палец Хавир. – Жизнь – она ценнее всего. Если хочешь вернуться домой без приключений, все-таки лучше сдаться пограничникам, они тебя назад отправят, причем совершенно бесплатно. Работа у них такая.

– Мне в Сурган надо.

Хавир пристально посмотрел на него, покачал головой.

– Дело твое. В Барвидор я тебя, если хочешь, отвезу.

– Мне расплатиться нечем.

– А и не надо, – улыбнулся Хавир, – уголь в топку кидать умеешь? Вот и пригодишься. Хватай покамест бурдюк, как водой запасемся, сразу и отправимся.

Работа кочегара – муторная, утомительная и однообразная, однако позволяет отвлечься от неприятных мыслей. Солнце уже поднялось в зенит и начало заметно припекать, да и от топки разливался невыносимый жар, поэтому Дима стянул с себя мгновенно пропитавшуюся потом рубаху, оставшись голым по пояс. Катер Хавира оказался паровым, машина питалась углем, засыпанным в специальный бункер, люк которого выходил прямо на палубу. Сейчас суденышко шло вниз по течению, потому уголь следовало лишь время от времени подбрасывать в топку да поглядывать на медный манометр, показывающий давление пара в котле.

Араина брала свой исток в предгорьях Лореи, сбегала ручьями в долину, напитываясь от мелких притоков и родников, и несла свои воды к самому морю. Кораблик Хавира опускался до низовий реки, где на побережье раскинулся портовый городок Барвидор, там капитан нанимал временного кочегара, прицеплял караваном несколько барж, груженных пришедшими морем товарами, и тащил их вверх по течению обратно к Синему Кряжу. Иногда, если представлялся случай, брал на борт пассажиров. По словам Хавира, каждый рейс приносил ему неплохой доход, а порой удавалось его и удвоить, взяв в обратную сторону какой-нибудь попутный груз. Сейчас с грузом не заладилось, и суденышко шло к морю порожняком. Хавир искренне надеялся, что там ему не придется долго стоять в ожидании фрахта – сезон штормов недавно подошел к концу, и первые грузы должны прибыть морским путем в Барвидор уже со дня на день.

Как и предсказывал капитан, стоило покатым крышам предместий Лирмора скрыться за излучиной реки, как по берегам потянулись совершенно безлюдные и дикие места. Лес подступал почти вплотную к воде, ветви растущих на склонах деревьев и свисающие с них лианы мокли в зеленоватых волнах Араины. Пару раз Дима замечал дремлющих в прибрежных затонах зегбаунов – вопреки тому, что он представлял их похожими на земных крокодилов, речные хищники больше смахивали на гиппопотамов с плоской башкой, на макушке которой громоздились уродливые наросты бугристой кожи с желтыми немигающими глазами.

Хавир оказался человеком разговорчивым и вполне добродушным, поэтому болтал всю дорогу практически без умолку. Дима сделал вывод, что капитану было просто скучно выполнять этот рейс в одиночестве: течение реки помогало суденышку плыть в нужном направлении, паровая машина работала вполсилы в отличие от путешествия вверх по реке с караваном груженых барж на привязи, когда уголь в топку приходится подбрасывать вдвое чаще, внимательно следя за температурой машины, смазкой и давлением в котле. Тогда без помощника Хавиру было бы просто не обойтись. Сейчас же, обретя в лице Димы молчаливого и внимательного слушателя, тот разошелся не на шутку. Обсудив погоду, высокие налоги и королевскую семью Цада, включая личную жизнь каждого из ее членов, он переключился на внешнюю политику.

Скоро будет война, убеждал Диму Хавир, к этому все идет вот уже несколько лет. Проклятый Сурган накопил достаточно сил, чтобы обрушиться всей своей мощью на Краймар, Клондал, Аламею и Лорею. Тамошнее правительство спит и видит, как бы прибрать соседние государства к рукам, а заодно подмять под себя экономику и скудные природные ресурсы всего континента. Когда начнется бойня, сурганцы быстро национализируют железные дороги и турнут пограничников, которые уже давным-давно встали им поперек горла. Тогда и крошечному Цаду, имеющему выход к морю, не устоять, только вот их вшивое величество этого не понимает. Заигрывает с Сурганом, как девица с богатым женихом, надеясь стать союзником в грядущей войне и получить от этого хоть какие-то барыши. Плохо это кончится, горячился Хавир, картина рисуется простая, как якорь. Цад с его декоративной армией, способной разве что у стен Керонской цитадели почетный караул изображать, сотрут в порошок в считаные часы. Причем хуже всего, как обычно, придется простым людям.

Постукивает паровая машина, шумит вода под форштевнем. День перевалил далеко за середину, когда на правом берегу Араины показались первые бревенчатые домики с крытыми хворостом крышами, а на песчаных отмелях стали появляться длинные деревянные мостки. Приютившись на одном из них, пожилая женщина полоскала в реке только что выстиранное белье. Порыв прохладного ветра принес откуда-то запах свежевыловленной рыбы и ароматного дыма с коптилен, настолько аппетитного, что Дима невольно проглотил наполнившую рот слюну.

– Море близко, – констатировал Хавир, понемногу направляя кораблик к берегу.

Суденышко пришвартовалось возле выстланного замшелыми досками пирса на самой окраине городской набережной, вдоль которой покачивался на волнах целый лес разнокалиберных мачт. Стоянка здесь стоила вдвое дешевле, чем в расположенном у морского побережья порту, пояснил капитан. Получив от Хавира несколько мелких медных монет и целую кучу наилучших пожеланий, Дима сошел на берег.

Мелочи аккурат хватило на то, чтобы купить у уличного торговца одну копченую рыбешку и пару запеченных в прогорклом масле лепешек, жестких, как подметка. С моря дул пахнущий прелой тиной и йодом ветер, пригнавший из-за горизонта груду белоснежных кучевых облаков, над головой звонко перекрикивались чайки. Наспех перекусив, Дима направился вдоль набережной туда, где зеленоватая лента реки уступала место бескрайней, тянущейся до самого горизонта, покрытой темно-синими морщинами волн водной глади. Море Центрума показалось ему практически земным – спокойным, величественным и вместе с тем могущественным, как любая древняя стихия.

Частокол мачт здесь и вовсе превращался в самую настоящую чащобу: пришвартованные к причалам морского порта корабли были побольше размерами и куда многообразнее по конструкции. Встречались двух– и трехмачтовые парусники, настоящие пароходы с торчащими над палубами трубами, а вдалеке, на рейде, высилась ощетинившаяся пушками темно-серая металлическая громадина не то броненосца, не то целого линкора – в классах и типах военных судов Дима не разбирался совершенно. Громко перекликаясь, группа матросов выгружала с рыболовной шхуны свежий улов, вокруг них суетилась и мельтешила в воздухе стайка больших крикливых птиц, норовя выхватить из человеческих рук рыбешку-другую. На соседний корабль грузили, закатывая вверх по сходням, огромные тюки, горой наваленные на запряженную парой ломовых лошадей подводу. Порт охранялся: стоило Диме приблизиться к огороженному невысоким забором периметру, как из выкрашенной в белый цвет деревянной будки, громоздившейся возле преграждавшего подъезд к причалу ручного шлагбаума, вышел и направился к нему вооруженный винтовкой человек в уже знакомой желтовато-зеленой форме с бело-красной повязкой на рукаве. Остановившись на безопасном расстоянии, человек вежливо поинтересовался сначала на местном наречии, а потом на клондальском, какого морского дьявола Дима тут забыл. Получив ответ, что тот хотел бы отыскать идущий в Джаваль корабль, стражник разразился какой-то длинной тирадой, весьма смахивающей на непристойную брань, а потом посоветовал ему не болтаться где попало без дела, а вместо этого как все нормальные люди зайти в здание пассажирского морского вокзала с противоположной стороны пирса и купить в кассе билет.

На вокзал Дима не пошел: денег у него не осталось даже на еду, и где их раздобыть в незнакомом городе, расположенном на краю совершенно чужого мира, он не имел ни малейшего представления. Попытаться подзаработать? Где и кем? Все имеющиеся у него знания и навыки вряд ли могут оказаться полезными в сложившейся ситуации, остается разве что устроиться дворником или податься в ближайшую таверну, подносить разбавленное пиво подвыпившим матросам. Еще можно попробовать наняться на какой-нибудь попутный корабль, только вот в морском деле Дима не понимал вообще ничего и потому стал бы для экипажа обузой. Повезет еще, если возьмут на камбуз мыть грязную посуду или драить шваброй палубу с гальюнами. Что делать дальше, если ему все-таки удастся попасть в Джаваль, как добраться потом до границы с Сурганом и где искать отца, он предпочел сейчас и вовсе не задумываться. Как любил говорить сам отец, давайте есть слона по кусочкам. А решать проблемы – по мере их поступления.

Идущая от порта улочка уперлась в заросший душистыми цветущими деревцами тенистый сквер, с одной стороны которого располагались шумные торговые ряды, а с другой высилась круглая башня с огороженной перилами площадкой наверху, по всей видимости, пожарная каланча. Дима опустился на парковую скамейку, закрыл глаза и подставил лицо ласковым солнечным лучам.

Он провел в этом блаженном состоянии ничегонеделанья примерно с полчаса, когда солнце закрыла набежавшая откуда-то тень. День выдался малооблачным, хотя в небе и висело несколько косматых белых пирамид, принесенных ветром с морских просторов. Стайка шумной детворы, только что с визгом носившейся по присыпанным гравием дорожкам сквера, сейчас сбилась в кучку и восторженно что-то обсуждала, наперебой показывая пальцами куда-то в небеса. Дима поднял взгляд и оцепенел.

Такую гигантскую конструкцию он не мог вообразить себе даже в самых смелых фантазиях, еще труднее было поверить в то, что подобное вообще способно летать. Царственно плывущая под облаками огромная машина имела длинный, ребристый, сигарообразный корпус, из хвостовой части которого торчали короткие и угловатые отростки рулей. На покатом боку, выкрашенном блестящей на солнце темно-серой краской, красуется большой черный ромб в белом круге. Сначала Дима никак не мог сообразить, что приводит дирижабль в движение и почему он не слышит привычного звука моторов, однако вскоре он сумел разглядеть по бокам от выпирающей из-под массивного брюха цеппелина гондолы четыре заключенные в кольца быстро вращающиеся крыльчатки. Что ж, вполне разумное конструктивное решение: в отличие от традиционного винта импеллеры создают гораздо меньше шума, что очень важно для скрытного перемещения воздушного корабля над вражескими позициями в облаках или ночью. Ну а значительно меньшая тяга с лихвой компенсируется подъемной силой закачанного в баллонеты газа.

Тем временем на земле началась непривычная суета. С вершины башни, которую Дима поначалу принял за пожарную каланчу, сбросили вниз толстый канат. Двое выбежавших из дверей этого сооружения мужчин начали торопливо разматывать канат по земле навстречу подплывающему с подветренной стороны цеппелину. В закрепленной под килем корабля гондоле открылась дверца, и оттуда выпал другой канат – едва его оснащенный тяжелым металлическим карабином конец коснулся земли, один из обитателей башни ловко расстегнул замок, накинул на крюк петлю, плотно сцепив оба конца веревки между собой, и подал знак рукой. Тотчас кто-то из невидимых с земли обитателей башни принялся выбирать слабину каната. Трос сначала безвольно провис, затем с треском натянулся, и огромная сигарообразная туша, словно пойманная на удочку рыбина, стала медленно притягиваться к башне, постепенно замедляя ход. Замерли импеллеры, из гондолы выпало еще несколько швартовочных концов, которые тут же подхватили суетящиеся на верхней площадке люди и принялись привязывать их к вмонтированным в ограждение причальной мачты кольцам. Зрелище было настолько величественным и захватывающим, что Дима невольно засмотрелся на быстрые и слаженные действия наземной команды. Наконец в боковой части гондолы открылась еще одна дверь, и оттуда на площадку башни с металлическим лязгом опустился складной трап.

Первыми на землю ступили несколько человек, в которых Дима без труда признал офицеров. Темно-синяя форма с серебристыми погонами, фуражки с высокой тульей, украшенной замысловатой кокардой – два скрещенных снопа пшеницы и расположенный поверх них тяжелый молот, в петлицах – стилизованный самолетный винт с крыльями по бокам. Затем из недр цеппелина выгрузили носилки с пристегнутым к ним человеком. Внутри башни, судя по всему, размещалась винтовая лестница – двое парней в форме попроще, вполголоса переговариваясь, подхватили носилки и потащили их вниз. Все шло более или менее гладко ровно до тех пор, пока они не уперлись в узкий дверной проем у основания вышки: внутренняя лестница выходила к дверям под слишком уж неудачным углом, и громоздкие носилки никак не желали пролезать наружу. Случилась заминка, оказавшийся поблизости член наземной команды поспешил было на помощь, но вместо этого создал еще большую свалку в дверях. Отерев пот со лба, один из носильщиков беспомощно огляделся по сторонам и, встретившись взглядом с Димой, махнул рукой.

– Эй, парень! – крикнул он по-сургански. – Поди-ка сюда. Помощь нужна.

Дима не стал дожидаться повторного приглашения – в несколько шагов очутившись возле злополучных дверей, он присоединился к спасательной команде, подхватив одну из свободных ручек.

– Наклоняй! – отрывисто командовал летун в синей форме. – Осторожнее! Теперь на меня. Стоп, стоп, назад. Давай еще разок: раз, два… взяли!

На носилках лежал совсем молодой мальчишка в такой же синей форме – спутанные светлые волосы только подчеркивали болезненную бледность его лица. Едва носилки очутились на улице, паренек чуть приподнял голову, наклонился набок, и его шумно вырвало прямо на булыжную мостовую.

– Давай в тенек, – распорядился один из волокущих носилки членов экипажа цеппелина и, наклонившись к больному, участливо спросил: – Ты как, Дихфрид?

– Пить… – чуть слышно простонал тот.

– Я принесу, – откликнулся второй летун и вновь скрылся в дверях башни.

– Третий день так, – словно оправдываясь, обратился к Диме оставшийся на месте член эвакуационной команды. – Отравился, видать, чем-то. Сейчас в госпиталь определим, иначе скоро вся команда блевать да по горшкам сидеть будет…

Дима понимал обращенную к нему сурганскую речь в целом неплохо, подставляя значения незнакомых слов по смыслу, однако с ответом пришлось изрядно помучиться – имеющегося скудного словарного запаса явно недоставало, да и причудливые звуки чужого языка пока еще давались ему с трудом.

– Я надеюсь, он… э-э-э… вернется, – коверкая артикли, с расстановкой произнес Дима.

– А я-то как надеюсь, – хмыкнул парень, – где мы, хотел бы я знать, в этой гребаной дыре толкового пулеметчика найдем?

Идея скакнула ему в голову столь неожиданно, что в первый момент Дима даже слегка удивился собственной отчаянной наглости – подобное вряд ли могло сработать вот так вот запросто. А если все-таки выгорит? Вот он, подходящий шанс! Другого может и не представиться вовсе.

– Я могу помогать… – осторожно произнес он. – У меня есть… э-э-э… Опыт. Немного.

– Умеешь обращаться с пулеметом? – Парень посмотрел на него с нескрываемым интересом.

– Чуть-чуть, – соврал Дима, – еще я умею… э-э-э… управлять аэропланом.

– Серьезно? – Теперь сурганец глядел на своего собеседника с легким недоверием. – На чем летал?

– Як-52, «Злин»…

– Никогда не слышал. Меня, кстати, Эрдман зовут.

– Дима. – Сурганец продолжал непонимающе смотреть на него. – Дмитрий.

– Митто, – кивнул наконец тот. – Стой здесь, никуда не уходи.

Эрдман подбежал к стоящему поодаль офицеру, молодцевато вскинул руку к виску в воинском приветствии и принялся что-то торопливо рассказывать, кивнув в сторону своего нового знакомца, нетерпеливо переминающегося с ноги на ногу. Офицер бросил на него короткий взгляд, кивнул и, развернувшись на каблуках, шагнул в указанном направлении. Дима машинально подобрался, вытянул руки по швам, расправил плечи.

– Имя?

– Дмитрий Спицын… э-э-э… господин офицер.

– Митто Шпитцен? Хорошо.

Он был мрачен и грозен, смотрел исподлобья, пристально, не мигая. Эрдман маячил у него за спиной, с отстраненным видом ковыряя носком форменного ботинка камешки под ногами.

– Из Клондала? Понимаешь по-сургански? Имеешь опыт военной службы?

– Так точно, господин офицер! Я…

– Не перебивать! Документы?

– Я потерял… – начал фантазировать на ходу Дима. – В таверне… Вчера… Был хадрум…

Офицер что-то неразборчиво процедил сквозь зубы – в его бормотании Дима вроде бы различил смутно знакомые сурганские слова «пьянь» и «дисциплина», – после чего обернулся к выжидательно замершему за его спиной Эрдману и отчеканил:

– Возьмешь этого вторым номером в свой расчет, оформишь вольноопределяющимся. Под твою личную ответственность. Начнется бардак – пристрелю обоих лично. Все понятно?

– Так точно, господин статс-капитан! – вытянулся во фрунт Эрдман.

– Вольно!

Неужели получилось? Дима был готов прыгать от радости, осознав, что его родившийся прямо на ходу план неожиданно увенчался успехом. Между тем офицер утратил к новобранцу всякий интерес и, поправив пристегнутую к поясу кобуру, зашагал прочь. А от остановившейся возле причальной башни крытой повозки к лежащим на земле носилкам уже спешили санитары.

– Пойдем, – шумно выдохнув, потянул Диму за рукав Эрдман, – покажу тебе, как у нас тут все устроено.

В небе нет перекрестков и дорог. На Земле пилоты ориентируются по показаниям многочисленных радиостанций и спутниковых навигационных систем, выбирают курс, опираясь на данные гиромагнитных компасов, и учатся корректировать параметры маршрута, вычисляя треугольник скоростей при помощи штурманской линейки или иных подручных средств.

В Центруме компасы не работают, а небольшие и маломощные радиостанции, которые можно изредка встретить в индустриально развитых районах континента, для целей навигации не приспособлены вовсе. Да и имеющиеся в распоряжении местных авиаторов инструменты, позволяющие хотя бы приблизительно определить текущие географические координаты воздушного судна, столь же далеки от идеала, как детские каракули от эскизов Леонардо да Винчи. Единственный доступный здешним обитателям способ не потеряться в бескрайнем небе – летать по карте, сверяя свой путь с расположенными на земле визуальными ориентирами.

Дирижабль плыл над лесистыми равнинами Цада по направлению к горному кряжу, отделявшему эту крошечную страну от Лореи. Внизу расстилался окутанный легкой дымкой изумрудный ковер листвы, среди которого лишь изредка встречались одинокие хутора с рыжеватыми заплатами вспаханных полей да блестящие на солнце ртутью зеркальца озер. Как и все прочие цеппелины воздушного флота Сургана, эта летающая громадина имела собственное имя: «Фальтсхеттельмарк», что на языке ее создателей означало «Земля отцов». Произнести это без запинки Дима сумел лишь с третьей попытки.

Воздушный корабль был поистине огромен. Длина его, как прикинул на глаз Дима, составляла немногим менее двухсот метров, чуть скромнее, чем у легендарного германского «Гиденбурга», но все равно немало по здешним меркам. Внутри жесткого корпуса, собранного вокруг каркаса из металлических шпангоутов и стрингеров, размещалось тридцать пять изолированных друг от друга отсеков с заполненными гелием баллонетами, а приводилась в движение вся эта махина четырьмя газогенераторными двигателями мощностью по двести пятьдесят лошадиных сил каждый. Снаружи корпус был обтянут пропитанной смолой грубой тканью, придававшей ему характерный ребристый профиль. Раньше Дима наивно полагал, будто единственный обитаемый отсек цеппелинов располагается в прикрепленной к темно-серому брюху гондоле. На практике же выяснилось, что этот летательный аппарат может похвастаться довольно-таки просторной палубой, разделенной на жилой, машинный и орудийный отсеки, причем расположена она прямо в сигарообразном корпусе, под секцией с газовыми баллонами. В хвостовой части дирижабля размещался отдельный блок, где хранилось топливо, масло и запчасти для силовых установок, гондола же вмещала лишь рубку управления, радиорубку и несколько тесных офицерских кают. «Фальтсхеттельмарк» мог взять на борт экипаж из тридцати человек, включая кока и судового лекаря, а в случае нужды – перевезти до двух тонн какого-либо полезного груза или авиационных бомб. Неплохо для технологически отсталой цивилизации.

– Митто!

Дима повернул голову и тут же пожалел об этом: усики закрепленных на стоячем воротничке петлиц с серебристыми крылышками больно впились в шею. Форму ему выдали простую, без изысков и каких-либо других знаков различия, только вот чертов воротничок отчего-то оказался раздражающе тесен. Поначалу Дима пытался украдкой расстегивать его, чтобы не мешал, однако однажды попался в таком виде на глаза вахтенному офицеру статс-капитану Руннелю, за что был подвергнут суровому выговору, должностному взысканию и безжалостно отправлен на камбуз драить кастрюли при помощи речного песка, скудно замешенного с холодной водой. Ор стоял такой, что у Димы потом еще пару часов звенело в ушах.

– Вот ты где, – произнес запыхавшийся Эрдман. – Я тебя по всему кораблю ищу.

– У меня вахта… э-э-э… после второй час, – пожал плечами Дима.

– Через два часа, – терпеливо поправил его сурганец. – Пойдемте, вольноопределяющийся Шпитцен, ознакомлю вас с вверенным исторической родиной оружием.

Только поднявшись на борт дирижабля и немного пообщавшись с разговорчивым Эрдманом – вернее, болтал в основном Эрдман, а Дима внимательно слушал, иногда поддакивая и кивая, – он наконец-то стал понемногу понимать, почему его импровизированное рекрутирование прошло столь рутинно и буднично, без сучка без задоринки.

– Ты ведь из Южного Клондала, точно? – спросил тогда его новый напарник, помогая перехватить поудобнее выданную каптером скатку с форменной одеждой, чистым бельем и темно-коричневым колючим пледом.

– Почему так решил? – на всякий случай уточнил Дима.

– Ну, так откуда же еще? – удивленно переспросил Эрдман. – Шпитцен – очень распространенная сурганская фамилия, практически как…

Он на секунду задумался и, звонко, по-детски, засмеявшись, продолжил:

– Как Шпитцен! Или Юрген! На юге Клондала много этнических сурганцев живет, да хоть в том же Герхене наших даже больше, чем местных. За границу Пустошей до полусотни тысяч крестьян с семьями во времена Первой Смуты перебрались, да так там и остались навсегда. Язык почти все позабыли, но традиции еще помнят и Первого Кузнеца чтят, как и предки. Я по твоему произношению сразу догадался, что ты из тех мест. Верно?

– Ну, в общем, да…

– А я о чем? Ничего, друг Митто, – хлопнул его по плечу Эрдман, – скоро мы восстановим историческую справедливость, и все народы мира воссоединятся под знаменами Великого Сургана! Ну а герхенские сурганцы так вообще наши кровные братья. Их мы освободим от клондальских угнетателей в первую очередь, клянусь Великой Матерью.

От этих слов Диме почему-то вдруг сделалось немного тоскливо и неуютно.

Так Дмитрий Спицын, урожденный землянин, инженер-технолог и пилот-любитель, неожиданно для самого себя стал этническим сурганцем Митто Шпитценом, пусть и насквозь провинциальным – аж с самого Южного Клондала.

Они миновали жилой отсек – две расположенные по бокам от узкого, как в плацкартном вагоне, коридора комнатки, где отдыхали свободные от вахт младшие члены экипажа «Фальтсхеттельмарка». Коек или складных полок там не имелось: летуны спали на растянутых поперек помещения гамаках, которые в случае необходимости скатывались и убирались в подсобку, после чего жилой отсек превращался в столовую, а при необходимости – в операционную.

Орудийный отсек, наоборот, размещался у самых бортов и был разделен надвое продольными переборками, внутри которых конструкторы цеппелина оборудовали бункер для хранения боеприпасов. Такое расположение показалось Диме весьма разумным: в случае прямого попадания в борт снаряд противника, пробив тонкую обшивку, вполне мог застрять в переборке, предотвратив детонацию боекомплекта. Ну или в организме кого-нибудь из членов экипажа – тут уж как повезет. В обшивке орудийной палубы были предусмотрены амбразуры – довольно узкие горизонтальные щели, закрытые сейчас металлическими шторками. Вдоль корпуса на равных расстояниях друг от друга возвышались привинченные к полу палубы треноги, наверху каждой из которых крепился массивный пулемет с длинным стволом в дырчатом кожухе.

– Вот! – положив ладонь на один из них, с гордостью произнес Эрдман, – «Заг-Зольдер тридцать пять» производства мануфактуры «Заг Броун ун Зольдер Тангол Индустри». Машинка простая и надежная, как дубина.

Дима с интересом разглядывал пулемет. В стрелковом оружии он практически не разбирался: все его знания сводились лишь к тому, что он кое-как мог отличить пистолет от автомата, а пулемет он живьем видел лишь в далеком детстве, когда их вместе со школьным классом водили на экскурсию в краеведческий музей. Институтская военная кафедра и вовсе прошла как-то стороной: и на занятиях, и во время последовавших за ними месячных сборов в действующей учебной части новоиспеченных курсантов больше заботила весьма нетривиальная проблема – не уснуть прямо на месте после очередной полуночной попойки. Впрочем, автоматов армейские командиры не выдавали даже завзятым трезвенникам, предпочитая вооружать вчерашних студентов метлами, швабрами и лопатами.

– Ты – второй номер пулеметного расчета, – пустился в объяснения Эрдман, – наше с тобой место вот здесь. По сигналу тревоги твоя задача бежать сюда…

Эрдман, смешно изображая спортсмена-бегуна, приблизился к одной из видневшихся в центральной переборке дверок, открыл ее и продолжил:

– Хватаешь короб с пулеметной лентой и тащишь его к турели. Открываешь крышку ствольной коробки, вот так. Вставляешь сюда ленту. Оттягиваешь затворный механизм и осторожно, чтобы не перекосило, проталкиваешь патрон внутрь до щелчка. Плавно отпускаешь затвор, закрываешь крышку. Все понятно? Давай попробуй сам.

Аккуратно, чтобы ненароком чего-нибудь не сломать, Дима извлек из короба оказавшуюся неожиданно тяжелой ленту, тесно нашпигованную золотистыми патронами, похожими на плотно уложенные в консервную банку рядки аппетитных прибалтийских шпрот. Крышка пулемета поддалась далеко не с первой попытки – как выяснилось, для ее открывания нужно надавить на расположенную сбоку подпружиненную кнопку. Затворный механизм взводится тоже с заметным усилием – чтобы сжать тугую пружину, Диме пришлось упереться в обитый жестью рифленый пол палубы обеими ногами.

– При стрельбе за ствол голыми руками не хватайся, обожжешься, – посоветовал Эрдман.

– А воду сюда заливать не надо? – на всякий случай поинтересовался Дима и, встретив непонимающий взгляд пулеметчика, пояснил: – Охлаждение.

– А, ты, наверное, раньше с «Морранами» дело имел, – заулыбался Эрдман. – Это краймарское дерьмо. «Зольдер» – пулемет сурганский, а значит, самый лучший в мире. Ему дополнительное охлаждение без надобности, но ствол лучше все-таки не лапать.

В этот миг из закрепленного под подволоком орудийной палубы медного раструба донесся пронзительный рев, словно кто-то неудачно попытался заколоть здоровенного и очень свирепого быка.

– Вот же, вашу мать, общее построение! – с досадой выругался сурганец. – Давай, Митто, шевелись! Быстрее!

Сквозь непрекращающиеся оглушительные завывания над настилом палубы разнесся дробный топот десятков подкованных башмаков.

– Фальд! Ольверт!

Строй дружно выполнил «равняйсь», «смирно» и замер с подбородками, поднятыми точно на уставную ширину ладони. Кажется, облаченное в синюю летную форму сурганское воинство даже перестало дышать.

– Вольно!

Левая нога делает полушаг в сторону ровно на ширину плеч, кисти рук смыкаются за спиной на уровне поясницы, локти чуть отставлены в стороны. Второй капитан дирижабля «Фальтсхеттельмарк» национального военно-воздушного флота Великого Сургана Мендольф ден Фосс придирчиво оглядел строй. Орлы! Даже этот, новобранец, как бишь его… И тот тянется изо всех сил. Выправка, конечно, ни к черту, но ничего, со временем, быть может, и оботрется.

– Солдаты! Братья! Воины Великого Сургана! – прокричал ден Фосс в наступившей тишине, нарушаемой лишь мерным тарахтением перемалывающих стылый воздух Центрума моторов. – Только что мы получили радиограмму из Верховной ставки объединенного командования вооруженных сил нашей могучей державы. Все мы прекрасно знаем, что любимый нами Великий Сурган находится в кольце врагов. На севере нас окружают ненавистные торгаши, ростовщики и лавочники краймарцы, денно и нощно пьющие кровь из жил нашего многострадального трудового народа. На западе против нас затаили злобу коварные клондальцы, замышляющие выбраться из своих безжизненных пустошей и болот, чтобы захватить плодородные и благословенные земли наших отцов. На востоке тлеет пожарище Аламеи, тонущей в пороках, бунтах и анархии, пожарище, готовое в любую минуту вспыхнуть обжигающим пламенем и спалить дотла наши дома! Эти двуличные и вероломные враги, эти лицемерные ничтожества ежедневно засылают в наши города своих тайных агентов, стремящихся подорвать экономику и разрушить боевой дух жителей Великого Сургана, верных сынов и дочерей нашего отечества!

Ден Фосс перевел дух, вглядываясь в застывшие лица своих подчиненных. Те замерли, словно каменные изваяния, вперив безжизненный, остекленевший взгляд в пространство прямо перед собой.

– Солдаты! – Голос ден Фосса звенел, точно набатный колокол. – В этот нелегкий час всем нам предстоит трудное испытание, самое важное в жизни каждого гражданина нашей могущественной страны. Это испытание мы преодолеем с честью! Мы должны все как один, сплотившись вокруг наших мудрых правителей, встать на защиту любимого отечества от посягательств коварных врагов, не знающих ни жалости, ни пощады! Из Верховной ставки командования мне сообщили, что сегодня при поддержке дружественной нам Онелли Великий Сурган вступил в войну с Аламеей. Этот день станет новой вехой в великой истории нашего народа! Бойцы! Не посрамим память наших предков! Защитим наших жен, матерей и детей! Слава земле наших отцов!

– Служу! Великому! Сургану! – хором выдохнули тридцать луженых глоток.

– Камрады! – чуть снизив тон, продолжил второй капитан: теперь интонации его сделались спокойными и уверенными. – Через несколько минут мы войдем в воздушное пространство Лореи. Сурган пока не воюет с этой страной, но мы должны быть начеку, ибо враг вероломен и хитер! Мы выполняем мирную разведывательную миссию с целью не допустить предательского удара этих презренных лорейских книгочеев и звездочетов в мягкое подбрюшье нашей великой державы в тот самый момент, когда верные сыны своего отечества проливают кровь на аламейском фронте. Нужно быть осторожными и бдительными. Мы не проявляем агрессии, но в то же время не должны позволить кому-либо безнаказанно приближаться к нашему кораблю. Свято исполняйте свой воинский долг! Все понятно?

– Так! Точно! Господин! Второй! Капитан! – хором прогремел строй.

– Р-р-разойдись!

«Все-таки у нас отличная команда, – с удовольствием отметил про себя Мендольф ден Фосс, глядя на разбегающихся по своим боевым постам летунов, – с такой армией мы еще повоюем!» В скорой и безоговорочной победе Сургана над его многочисленными врагами он не сомневался ни секунды.

Противно засосало под ложечкой, в уши будто бы попала невесть откуда взявшаяся вода – дирижабль набирал высоту. Дима осторожно выглянул в щель неплотно прикрытой ставней амбразуры, из которой отчетливо тянуло ледяным сквозняком, – далеко внизу величественно проплывали заснеженные и морщинистые макушки горных хребтов.

– Теперь такой пейзаж там надолго, – произнес появившийся за его спиной как всегда бесшумно Эрдман. – Лорея – гористая страна, только столица находится в низине. Зато тамошним чудакам в горах удобнее за звездами наблюдать, облака не мешают. Вон, глянь направо.

Дима, чуть наклонив голову, присмотрелся в указанном направлении. И вправду: на плоской, словно срезанной ножом вершине одной из гор виднелось казавшееся отсюда игрушечным круглое зданьице с металлическим, судя по всему, раздвижным куполом. Надо же, обсерватория. Как местные астрономы забираются на такую высоту без специального снаряжения, Диме не хотелось даже и думать.

– На вот, держи. – Сурганец протянул ему странное металлическое приспособление с кривой ручкой на боку, отдаленно напоминающее древнюю механическую мясорубку.

– Что это? – с любопытством разглядывая замысловатое устройство, спросил Дима.

– Машинка для набивки пулеметных лент, – пояснил Эрдман, – нечего без дела сидеть, займись лучше работой.

Машинка оказалась не то чтобы удобным инструментом для заталкивания патронов в пазы пулеметной ленты, но без нее процесс шел бы куда менее споро. Дима брал из открытого цинка пригоршню блестящих цилиндров с торчащей из них длинной и острой пулей, звонко засыпал их в приемный бункер машинки и, вставив в соответствующее отверстие опустошенную ленту, напоминавшую длинный металлический браслет от наручных часов, проворачивал ручку. Оснащенный боезапас он укладывал в заранее приготовленный ящик.

Тянулись минуты, складываясь в часы, а Дима все продолжал крутить ручку. Судя по мягким толчкам, покачиванию палубы и невнятным внутренним ощущениям, цеппелин несколько раз изменил направление полета, снизился, а потом вновь принялся подниматься ввысь. Видимо, здесь, как и на Земле, существовали свои мощные воздушные течения, и ветер, подхватывая легкий летательный аппарат, заставлял капитана время от времени менять и корректировать курс.

Отложив в сторону очередную оснащенную ленту и взявшись было за новую, Дима по привычке отметил, что тон двигателей будто бы немного изменился. Мерное тарахтение превратилось в густой гул, словно внутри улья проснулись тысячи недовольных пчел, затем палуба вновь поплыла под ногами – дирижабль начал разворот. В тот же миг где-то над ухом задребезжал пронзительный прерывистый звонок, с лязгом распахнулись скрывавшие бойницы ставни, впуская на орудийную палубу порывы ледяного ветра.

– Тревога! Тревога! – донеслось из закрепленных под потолком громкоговорителей, а к пулеметам уже спешили бойцы, занимая свои места согласно боевому расписанию.

Дима растерянно медлил всего лишь краткую секунду: быстро заменив собранный им короб, укладку которого должен был еще проверить Эрдман, в точности таким же из бункера, он отщелкнул холодную крышку пулемета, взвел затвор и, заправив в механизм заряжания первый патрон, опустился на колено, готовясь подавать ленту и следить, чтобы она шла без перекосов. Подоспевший сурганец проверил положение затворной скобы, поводил стволом вправо-влево и, взявшись за пулеметную рукоять, замер в ожидании.

– Сейчас начнется, – с каким-то мрачным предвкушением произнес он.

Около полуминуты ничего не происходило: цеппелин маневрировал, лениво переваливаясь с боку на бок, за прямоугольной прорезью амбразуры проплыло несколько белесых облачных клочков, под которыми все так же неторопливо полз вдаль морщинистый, изборожденный ущельями горный массив.

Внезапно ожил пулемет где-то в дальнем конце орудийной палубы, его перестук тут же подхватил второй, отсек мгновенно заполнился едким и горьковатым пороховым дымом. Эрдман, до этого с прищуром вглядывавшийся в даль сквозь прорезь амбразуры, вдруг оперся на пятки и медленно, сопровождая стволом какую-то невидимую Диме цель, нажал на спусковую скобу.

«Тах-тах-тах-тах-тах-тах!» – забился в конвульсиях «Заг-Зольдер», толчками засасывая в свое чрево поблескивающую на солнце патронную ленту. На жестяной пол со звоном посыпались гильзы. Скорострельность орудия, конечно, оставляла желать лучшего, и в условиях скоротечного воздушного боя медлительный «Заг-Зольдер» заметно уступал противнику, вооруженному более совершенным пулеметом. Однако «Фальтсхеттельмарк» был оснащен восьмью «Зольдерами» – по четыре с каждого борта орудийной палубы, поэтому невысокая скорость стрельбы с лихвой компенсировалась количеством стволов.

Наступила тишина, длившаяся около минуты, затем раздалось несколько очередей с противоположного борта, и дирижабль вновь начал выполнять разворот. А спустя еще мгновение затарахтел пулемет рядом с Димой. Чуть приподнявшись на колене, он мельком выглянул в амбразуру, пытаясь увидеть, куда целится стрелок. Сначала Дима не сумел различить решительно ничего, за исключением клубящихся над горными вершинами громад белоснежных кучевых облаков, а потом все-таки рассмотрел приближавшуюся к цеппелину цель.

Самолет был маленьким, по всей видимости, одноместным. Два расположенных друг над другом матерчатых крыла, ажурный открытый фюзеляж и киль, похожий на рыбий хвост. Самолетик вел себя в воздухе неустойчиво: его покачивало и подбрасывало в переменчивых воздушных потоках. Судя по всему, диковинный летательный аппарат не был вооружен, однако его пилота это ничуть не смущало: он старался приблизиться к цеппелину, все время оставаясь в его мертвой зоне, не простреливаемой с палуб. Вероятно, летчик пытался подобраться к дирижаблю поближе с целью определить, везет ли он бомбы либо десант.

Вновь застучал пулемет Эрдмана, и в нос Диме ударил едкий пороховой запах. «Заг-Зольдер» размеренно втянул в себя остатки ленты из железного короба, выплюнул в небо несколько ярких, точно молнии, огненных стрел и затих, из дульного среза потянулась в амбразуру тонкая струйка дыма. Его смолкшую было песню тут же подхватил соседний пулемет.

– Трассеры! – крикнул прямо в ухо Диме Эрдман, пытаясь пересилить стрекот сразу нескольких стволов. – Последние десять патронов в укладке – трассеры! Увидел пламя – бежишь за следующим коробом! Понял? Быстро, быстро!

Дима кивнул, поднялся на ноги и, подхватив пустой короб, бросился к бункеру с боеприпасами. Сейчас он хорошо понимал, почему палуба дирижабля имеет ребристый настил: «Фальтсхеттельмарк» вновь начал маневрировать, и на гладком полу он попросту не сумел бы удержаться на ногах. Впрочем, в некоторых случаях даже такая предусмотрительность конструкторов не способна спасти ситуацию: Дима уже успел бросить в распахнутую дверцу арсенала пустой короб и извлечь оттуда полный, когда палуба неожиданно ушла из-под ног, и он покатился кубарем, больно приложившись головой о пулеметную треногу. Из глаз брызнули искры, тяжелый короб больно ударил по ноге.

– Твою мать! – в сердцах выругался Дима, хватаясь за ушибленное колено.

– Ты в порядке? – склонился над ним пулеметчик соседнего расчета. – Встать сможешь?

– Да, спасибо, все нормально, – кивнул он, пытаясь подняться на ноги. И вдруг осознал, что только что разговаривал с незнакомым пулеметчиком по-русски.

– Земляк! – хлопнул его по плечу тот. – Ну надо же, земляк! Ты-то тут какими судьбами?

– Митто! – тут же донесся до него окрик Эрдвина. – Ты там заснул, что ли? Тащи патроны!

Кивнув своему новому знакомцу, Дима перехватил поудобнее короб, кое-как доковылял к своей турели, торопливо откинул крышку и принялся перезаряжать пулемет. Мотор вражеского самолета пел где-то уже совсем близко, его высокое комариное жужжание было легко различимо на фоне басовитого гудения тяжелых и мощных машин цеппелина.

– Давай же, давай быстрее! – торопил его Эрдман.

Наконец лента послушно заняла свое место, и пулемет вновь включился в игру, на пол золотистой лавиной хлынули гильзы. Воспользовавшись секундной передышкой, Дима выглянул в амбразуру, не забывая следить за тем, чтобы патроны поступали в механизм заряжания без перекосов.

Аэроплан появился в пределах его видимости неожиданно – он летел, покачиваясь, чуть ниже и сзади, там, куда не доставал огонь пулеметов дирижабля. Самолет был так близко, что Дима даже смог рассмотреть пилота в открытой всем ветрам кабине: черный кожаный шлем, огромные, закрывающие половину лица лупоглазые очки, намотанный на шею светлый шарф. Несмотря на все попытки отогнать его прочь, аэроплан некоторое время держался на небольшом расстоянии от цеппелина, а затем летчик, видимо, выполнив свою задачу или просто поняв, что у него заканчивается топливо, заложил вираж, уводя машину в сторону. Еще секунда – и он скроется внизу, затеряется среди укрытых облаками горных вершин. Однако в этот самый момент туго обтянутые материей крылья легкой машины попали в восходящий воздушный поток. Самолет качнуло, подбросило вверх, и он натолкнулся на льющийся с борта «Фальтсхеттельмарка» водопад пуль. Раздался оглушительный треск, брызнули в разные стороны мелкие обломки, самолет клюнул носом и тут же налетел на очередь, прицельно выпущенную Эрдманом.

– Есть! – радостно закричал тот, словно ребенок, сумевший быстрее одноклассников взобраться по гимнастическому канату. – Готов!

Дальнейшее развитие событий заняло считаные секунды: аэроплан, задрав в небо рыбий хвост, лениво повернулся несколько раз вокруг своей оси, а потом хрупкие крылья просто сложились, и летательный аппарат камнем рухнул вниз. Эрдман победно взглянул на своего напарника:

– Отличная работа, Митто! Мы сделали его, парень!

Дима лишь устало кивнул. Теперь ему предстояло разрядить пулемет, смотать остаток ленты и убрать рассыпанные по всей палубе гильзы в специально предусмотренное для этой цели жестяное ведро. Что ни говори, а у первого номера пулеметного расчета были в этом отношении кое-какие преимущества.

– Как нога? – услышал Дима позади знакомый голос. Говоривший по-русски пулеметчик – коренастый и смуглый, похожий на цыгана парень с копной растрепанных темно-русых волос – разглядывал его с явным любопытством. – Меня, кстати, Лехой звать. Но все здесь называют меня Алекс.

– Дмитрий, – пожал он протянутую ладонь, – но местные зовут меня Митто.

– У тебя когда вахта? Заканчивай тут с делами и беги в жилой блок, мы там с парнями в «квот» играть будем.

Дима с тоской оглядел царящий на палубе беспорядок и, вздохнув, отправился за ведром.

Сегодня верховный главнокомандующий явно пребывал в отличном расположении духа, по крайней мере на его лице играла довольная улыбка.

– Господа, я имею честь сообщить вам радостные вести, – торжественно произнес Диттель ден Брунхильд. – Наши победоносные войска нанесли сокрушительный удар по аламейским позициям, армия противника в панике бежит. Полагаю, командующий штабом пехотных войск генерал ден Вернель незамедлительно сообщит нам соответствующие подробности.

– Кхм, – прокашлялся в кулак генерал. – Все верно, господин кабинет-маршал. Наши сухопутные соединения пересекли границу с Аламеей и за считаные часы достигли предместий Ахтыбаха. Полагаю, мы войдем в аламейскую столицу уже сегодня-завтра. Противник пока еще оказывает ожесточенное сопротивление, но у них недостаточно сил и резервов, чтобы противостоять нашему наступлению по всей линии фронта. При поддержке артиллерии и танков мы подавим их оборону достаточно быстро, счет уже идет на часы.

– Прекрасно, прекрасно, – потер пухлые ладони барон ден Брунхильд, – я буду с нетерпением ждать от вас новостей. А что скажет генерал ден Эйцель?

Командующий танковыми войсками поерзал в своем кресле, от чего то жалобно заскрипело под его массивным седалищем.

– Мы активно используем танки для поддержки пехоты при прорыве вражеских укреплений, – доложил он. – Аламейцам нечего противопоставить нашим бронированным машинам. Я могу со всей ответственностью заявить, что танки полностью доказали свою эффективность в качестве основной ударной силы на аламейском фронте.

– Что ж, в таком случае нам не следует останавливаться на достигнутом, – подвел итог его словам главнокомандующий. – Как только Ахтыбах будет взят, следует развивать наступление в глубь вражеской территории с целью отрезать их армию от баз снабжения. Полагаю, что, потеряв столицу, они не смогут более оказать нам серьезного сопротивления, тем более что вся восточная часть Аламеи практически не контролируется даже местными органами власти…

Кельвер ден Геллер откинулся на мягкую замшевую спинку кресла и делал вид, что старательно записывает что-то карандашом в блокноте. На самом же деле он просто старался провести время, ожидая, когда очередное заседание Генерального штаба, кои с началом войны стали проводиться едва ли не ежедневно, наконец завершится. И дело даже не в том, что ему наскучили подобные посиделки, привыкнуть к ним он еще толком не успел. Просто практически все, о чем сообщали здесь командующему паркетные генералы, являлось первосортным и высокопробным враньем.

Сурганские войска накрепко завязли под Ахтыбахом. Аламейцам все-таки удалось пронюхать о готовящемся вторжении, и они успели как следует закопаться в землю, окружив свою столицу глубокой сетью эшелонированных укреплений. Чего-то подобного ден Геллер и ожидал с самого начала: о планах сурганского военного командования были осведомлены, наверное, даже дикари-кочевники, обитающие на равнинах Хеленгара. По крайней мере газетчики трубили о грядущей великой войне вот уже без малого год, за что отдельную благодарность следует высказать министру пропаганды Штонфелю ден Грееру. Тут насторожился бы даже полный идиот, а у Аламеи и Краймара, несмотря на презрительное отношение к ним со стороны высокопоставленных офицеров штаба, имеется и своя разведка. Если бы они послушались ден Геллера еще тогда, до начала наземной операции, и провели рекогносцировку аламейских позиций с воздуха, лишних потерь наверняка удалось бы избежать. Теперь же генералы, попав впросак, стараются прикрыть оптимистичными докладами свои жирные задницы, лелея надежду, что оборону противника все-таки удастся вот-вот сломить. И нет бы принять к сведению прошлые ошибки – эти боровы продолжают гнуть свою линию, в то время как дирижабли, способные переломить ход войны, вынуждены ошиваться где-то на задворках Лореи и Краймара, ведя никому не нужное патрулирование сурганских границ.

– Ден Геллер! – внезапно окликнул его кабинет-маршал. – Вы там заснули, уважаемый повелитель неба?

По залу снова прокатились сдержанные смешки.

– Никак нет, господин верховный главнокомандующий, я весь внимание.

– Мы получили дипломатическую ноту от правительства Лореи, – вкрадчиво произнес барон ден Брунхильд, пристально глядя в лицо молодому генералу, – в ней говорится, что один из ваших дирижаблей сбил мирный аэроплан в воздушном пространстве этой страны. Они настаивают на том, что аэроплан не был вооружен и не представлял угрозы экипажу цеппелина.

– Этот аэроплан, господин главнокомандующий, выполнял разведывательную миссию, – спокойным тоном ответил ден Геллер. Он получил сегодня с утра радиограмму с борта воздушного судна и уже успел продумать ответ. – Самолет приблизился к дирижаблю на опасное расстояние, грозившее столкновением. Наши стрелки попытались отогнать незваного гостя предупредительными очередями, но пилот оказался излишне настойчив. Полагаю, следует считать данный инцидент актом самообороны.

– Что ж, я передам ваши слова лорейскому послу, – кивнул ден Брунхильд, – однако постарайтесь больше не провоцировать подобных конфликтных ситуаций. Не забывайте, что мы не воюем с Лореей. Пока не воюем.

– Так точно, господин кабинет-маршал, – покорно склонил голову ден Геллер.

Честно говоря, для того чтобы вытащить своих ребят из тех задворок, куда их отправила злая воля вояк из Главного штаба, он был готов разнести вдребезги едва ли не половину Лореи. Вторую половину он с удовольствием разнес бы за то, чтобы его подопечные приняли наконец полноценное участие в боевых действиях, доказав тем самым, что авиация может оказаться на фронте ничуть не менее полезной, чем закованные в крепкую броню тяжелые сурганские танки.

– А я говорю, это была провокация, – сказал рыжий веснушчатый стрелок по имени Дольф, – лорейцы специально своего разведчика подослали, чтобы потом обвинить нас в нападении на мирный аэроплан. Попомните мое слово.

– Да брось ты, – примирительно ответил Алекс, продолжая перетасовывать колоду из сорока разноцветных карт: именно такие, как объяснил Диме его новый приятель, пользовались популярностью в Сургане, – тебе везде мировой заговор мерещится. Как ветер переменится, ты говоришь, будто это краймарцы и лорейнцы в небо дуют, чтобы нас с курса сбить…

Кто-то из летунов отреагировал на шутку своего товарища веселым хохотом.

– Ты еще скажи, что они против нас ничего не замышляют! – обиженно надулся Дольф. – Посмотри, кто банками и финансовыми конторами владеет? Краймарцы! Кто дает нам кредиты под бешеные проценты? Краймарцы! А кто лицензии на производство различной техники втридорога продает, которые мы покупаем на краймарские деньги? Краймарцы и лорейнцы!

– Это ты краймарцев костеришь, потому что они тебе в банке ссуду не дали, – предположил Алекс, чем вызвал у окружающих очередной приступ хохота.

– Да иди ты…

– Меня вот больше беспокоит, что мы всю войну на задворках Лореи проболтаемся, – подал голос другой пулеметчик, представившийся Норманом.

– Не волнуйся, на твой век повоевать хватит, – успокоил его Эрдман.

– А вот не скажи, – возразил Норман. – Аламею мы быстро одолеем. За неделю, я думаю, максимум за две. У них там толком ни армии нет, ни техники, ни порядка. Одни мятежи да бардак.

– Ну, на западе кое-какое производство имеется, – возразил Дольф, – даже, я слышал, авиация какая-то есть. Правда, летают они в основном на лорейнских да краймарских аэропланах.

– Опять ты за свое, – отмахнулся Эрдман. – Нету у них ни хрена. Пучуки да куры-несушки, вот и вся их авиация.

Парни опять захохотали.

– Главное, теперь больше дурака валять не надо с этими нелепыми маневрами, – улыбнувшись, сказал Алекс и, поймав непонимающий взгляд Димы, пояснил: – Землеходы думают, будто наши дирижабли способны летать куда нам надо, только когда ветра нет. А как подует – уносит нас, бедных, то вправо, то влево, то вообще не пойми в какую сторону. Много нам труда стоило их в этом убедить. Ну ничего, зато теперь сюрпризец будет…

Летуны одобрительно загудели. Дима поднялся на ноги.

– Ты куда? – окликнул его Эрдман. – Сейчас раздача будет.

– Вахта, – лаконично ответил тот.

Солнце уже закатилось за горизонт, и небо на западе окрасилось в желто-багровые цвета, расчерченные темно-серыми бороздами облаков. Над головой стремительно темнело, в сгущающихся сумерках уже зажглась одна яркая звездочка. Дирижабль шел над горами на высоте около километра: пики и заснеженные вершины скорее угадывались, чем были различимы в сумерках, а в ущельях уже лежал густым белым одеялом сизый туман.

Диме предстояла пятичасовая ночная вахта, причем задача перед ним стояла несложная: глядя в предусмотренные в кормовой части палубы оконца, подать сигнал тревоги в случае приближения вражеского аэроплана. Хотя он и не был уверен, что сможет разглядеть хоть что-то, когда снаружи наступит полная темнота.

– Завтра пройдем почти над самой столицей, – сказал по-русски Алекс, появляясь в полумраке дека. – Если из зениток не обстреляют, то разведчика пришлют точно. Жарко будет.

– Ты давно здесь? – тоже перешел на родной язык Дима.

– Третий год уже.

Алекс опустился на корточки и привалился спиной к переборке. Движения у него были резкими, какими-то дергаными, нервными: Диме подумалось, что так обычно двигаются во время охоты мелкие хищники вроде горностаев или куниц.

– Я ведь в Центрум случайно попал. Напились как-то вдвоем с приятелем пива, он портал и открыл. Нас в ментовку тогда забрали, долго в туалет не выпускали, так вот ему там настолько приперло, что он прямо в отделении… Менты обалдели, наверное, когда мы один за другим через стенку ушли. Туалетный, блин, проводник. Я сначала с контрабасами товар таскал, но быстро понял: не мое это. А на Земле оставаться не хотелось. Фиг ли там, на Земле на этой, делать, ни работы нормальной, ни интереса. Вот я здесь и решил осесть. Тут хотя бы жизнь нескучная.

– Не тоскуешь по дому-то?

– Да нет… – Алекс передернул плечами, словно пытаясь согнать севшее меж лопаток насекомое. – Только вот думаю, как из рейда вернемся, свалю я на фиг с этого сраного монгольфьера.

– Чего так?

– Да задолбало все. Вахты-хренахты, равняйсь-смирно. Хочу попытать счастья, в пилоты пойти, их у сурганцев вечный недобор.

– Думаешь, там дисциплины поменьше?

– Знаешь, как местные говорят? Когда Первый Кузнец на земле порядок наводил, авиация в воздухе была! Эрдман болтал, ты летать умеешь, да? Я ведь тоже немного учился…

– На чем?

– На дельталетах…

Алекс принялся взахлеб рассказывать о небольшом аэроклубе где-то в Ленинградской области. Про своего инструктора дядю Сашу, похожего, если судить по словесному портрету, на взаправдашнего толкиновского гнома, но вместе с тем – самого лучшего летного инструктора на свете. Дима слушал вполуха, думая тем временем о своем.

Служба на «Фальтсхеттельмарке» в общем-то приближала его к намеченной цели – попасть в конечном итоге в Сурган, только вот никак не могла помочь в поисках отца. Страна, судя по тому, что он видел на карте, была довольно большой. Как разыскать человека в незнакомом государстве, да еще и в совершенно чужом мире? Можно, конечно, предположить, что раз уж сурганские агенты охотились за стариком, чтобы заполучить технологию постройки мощного авиационного двигателя, то и искать его следует поближе к самолетам. Желательно – экспериментальным. Если следовать такой логике, озвученная Алексом идея вполне совпадала и с его собственными планами.

– Ты это, – толкнул его локтем в бок Алекс, – а давай со мной за компанию? Напишем рапорт о переводе, может, и одобрят. Вдвоем веселее будет, к тому же мы с тобой земляки, а у тебя опыт. Как, согласен?

– Согласен, – кивнул Дима.

– Ну и договорились! – Алекс легко поднялся на ноги и дружески хлопнул его по плечу. – Давай, врага не проворонь! А я спать пойду. Легкой вахты, вольноопределяющийся Шпитцен!

Дежурство выдалось вполне спокойным, а спустя положенное время Диму на посту сменил усердно протирающий кулаками слипающиеся глаза Дольф. Вернувшись в жилой отсек, Дима устроился на свободном гамаке и даже умудрился задремать, стараясь выгнать из головы мысли о том, что ожидает его впереди.

Разбудил его резкий электрический дребезг зуммера: экипаж дирижабля спешно поднимали по тревоге. Бежать к пулемету совершенно не хотелось: хотелось спать, а еще – как следует побриться, почистить зубы и принять душ. Все-таки отсутствие опыта жизни в спартанских условиях давало о себе знать: здесь, на борту цеппелина, Дима чувствовал себя не слишком уютно без многих привычных ему в обиходе мелочей.

– Быстрее, быстрее, ленивые свиньи! – истошно кричал, брызгая слюной, командир четных орудийных расчетов фельдфебель Анселл Герард. – Шевелите задницами, мартыши!

Наспех затянув застежки башмаков, Дима загрохотал по коридору, застегивая на ходу пуговицы форменной рубашки. Попадись он по пути кому-нибудь из офицеров в таком неприглядном виде, быть беде. Дисциплина и порядок у сурганцев возведены в абсолют, и относятся они к этим понятиям с поистине священным трепетом.

Открыть дверцу арсенала. Извлечь тяжелый короб. Короткая пробежка к турели, поднять ствольную крышку и вставить ленту в пулемет. Эрдман уже тут, расстопорил замки орудийной опоры, проверяет поворотный механизм короткими движениями ствола. Створки амбразур тоже уже открыты, в лицо бьет тугой и холодный горный ветер. Вокруг раздается мелодичное позвякивание патронов, лязг взводимых затворных пружин, металлические щелчки поднимаемых в рабочее положение прицелов.

Воспользовавшись выдавшейся свободной минуткой, Дима выглянул в прорезь амбразуры: глаза тут же заслезились от ярких лучей поднимающегося над далекими горами утреннего солнца, которое светило сейчас стрелкам прямо в лицо. Вести прицельный огонь в таких условиях будет, пожалуй, затруднительно, отметил про себя он, однако от открывшейся перед ним картины буквально захватывало дух.

Утреннее небо казалось прозрачным, как хрусталь, а внизу простиралась бескрайняя лесистая равнина, обрамленная вдалеке, у горизонта, высокими горами. Там, над самыми горными хребтами, чернела сплошная стена грозовых туч, а у их подножия, точно рассыпанная детской рукой груда игрушечных кубиков, раскинулся город.

– Ректорат, – пояснил Эрдман, проследив за Диминым взглядом. – Лорейская столица.

Город с высоты птичьего полета казался беспорядочным нагромождением небольших двухэтажных зданий, шпилей и башенок, однако, приглядевшись, Дима сумел различить среди многочисленных домиков несколько массивных строгих зданий, рыночную площадь и, кажется, даже ползущий в гору ярко-красный фуникулер.

– Летит! – крикнул кто-то, и тут же у противоположного борта цеппелина застрекотал пулемет. Дернулась лента в руках Димы, «Зольдер» тявкнул короткой пристрелочной очередью и замолчал. Потянуло порохом и кисловатым мужским потом.

– Ни черта не видно, – вполне ожидаемо пожаловался его первый номер. Дима вновь устремил взгляд наружу сквозь бойницу. Сначала в амбразуре невозможно было различить решительно ничего – настолько сильно било в глаза солнце, затем на фоне залитого его лучами неба промелькнула и скрылась из виду крылатая тень. Вроде бы биплан, но другой, не похожий на тот, что встретился им в прошлый раз. Фюзеляж выкрашен яркой красной краской и обтянут тканью, под нижним крылом виднеются шасси с парой больших колес. Большего Дима увидеть попросту не успел – глаза заслезились, и под веками запрыгали яркие желтые зайчики.

– Со стороны солнца заходит, падла, – процедил сквозь зубы Эрдман, – держись!

Пол накренился, и тяжелый цеппелин вновь начал поворачивать, по полу и переборкам побежали длинные тени. Диме пришлось схватиться за треногу пулеметной турели, чтобы не улететь к противоположной стене. Эрдман перехватил рукоять поудобнее, и пулемет снова ожил, звонко роняя на пол пригоршни золотистых гильз. Застучал соседний «Заг-Зольдер», а в следующий миг обшивку дирижабля словно вспороли гигантскими ножницами: по борту стремительной дорожкой вспухло сразу несколько больших пробоин, сквозь которые внутрь хлынул ослепительный солнечный свет. Откуда-то сверху донеслось оглушительное шипение, будто заработал мощный пневматический насос или кто-то разворошил клубок рассерженных змей. Дирижабль резко накренился в другую сторону, и Дима с ужасом увидел, как борт с амбразурой на краткий миг сделался полом. Покатились, звякая, стреляные гильзы, но уже через несколько секунд в рубке сумели восстановить управление и выровнять летательный аппарат.

– Баллон пробили! – крикнул Диме Эрдман. – Это не страшно, секции с газом изолированные! Чтобы дирижабль упал, им придется прострелить больше половины баллонетов!

Все-таки находиться в чреве обстреливаемой противником летающей махины, которой ты не можешь управлять, было и непривычно, и страшновато. Особенно глядя на здоровенные пробоины с лохматыми рваными краями, красноречиво свидетельствующие о том, что прочная на вид обшивка цеппелина из просмоленной ткани не способна защитить находящихся внутри людей от пуль.

А потом вновь затарахтели пулеметы, и Диме стало не до мрачных раздумий. Толчками убегала в чрево плюющегося огнем орудия лента, осыпаясь вниз медным дождем гильз, от грохота заложило уши, а густой пороховой дым заполнил все вокруг полупрозрачной белесой пеленой. Как только «Зольдер» выпустил в небо сверкающую цепочку трассеров, Дима, подхватив опустевший короб, бросился к арсеналу.

Едва он ухватил полную укладку за тонкую неудобную ручку, как цеппелин вновь затрясся от частых попаданий. Оглушительно хлопала, разрываясь, лакированная ткань, пронзительно визжали пули, ударяясь в металлические шпангоуты. Дима едва успел упасть на палубу навзничь, как прямо над его головой разлетелся вдребезги фрагмент деревянной обшивки центральной переборки, разбрасывая вокруг острые щепки. Подняв слезящиеся от порохового дыма глаза, он вновь подхватил успевший соскользнуть в сторону из-за отчетливого крена палубы короб. Не разгибаясь, на карачках, подтащил его к турели, привычным движением откинул крышку и, заправив непослушными пальцами ленту, взвел тяжелый затвор. Однако «Зольдер» молчал.

Эрдман лежал на боку, привалившись к переборке и обхватив ладонью левое плечо. Меж пальцами струилась густая темно-алая кровь. Ее оказалось гораздо меньше, чем можно было бы ожидать при подобном ранении, – видимо, пуля прошла вскользь, не задев крупных кровеносных сосудов, а по лицу пулеметчика можно было сделать вывод, что страдает он не столько от боли, сколько от досады.

– Аптечка… там… – указал подбородком Эрдман. Дима поспешил в указанном направлении, где на одной из внутренних стенок отсека был закреплен невысокий деревянный шкафчик. Порывшись среди многочисленных пузырьков и флаконов с непонятным содержимым, он отыскал наконец моток бинта и бросился обратно к раненому. Сурганец благодарно кивнул и принялся заматывать руку, придерживая свободный конец бинта зубами.

Справа застрекотал пулемет Алекса: обернувшись, Дима увидел, что тот буквально повис на ручке «Зольдера», пытаясь скомпенсировать отдачу. До оставленного без присмотра пулемета Эрдмана было всего несколько шагов. Дима взялся за теплую еще рукоять, повел стволом вправо-влево, вверх и вниз. Ага, орудие свободно поворачивается лишь на определенный угол, упираясь в стопоры. Что ж, вполне разумно – иначе стрелок, чего доброго, продырявит обшивку собственного дирижабля. А вот и спусковая скоба, расположена не слишком удобно, но привыкнуть можно. Дима проверил положение затвора и коротко нажал на спуск: пулемет, дернувшись, гулко лязгнул, на носок башмака упала горячая гильза.

Аэроплан появился неожиданно – он словно выкристаллизовался из прозрачной небесной синевы. Сначала он почти отвесно падал вниз, затем замедлил свое движение, выравниваясь в траверзе цеппелина, и над его пропеллером замелькал желтовато-красный огонек. В следующую секунду в обшивку «Фальтсхеттельмарка», словно горох в пустое ведро, забарабанили пули. Дима стиснул зубы. Страха не было – он куда-то улетучился, растворился в пороховом мареве, остались только решительность и злость. В него стреляют. Чтобы выжить, нужно стрелять в ответ, вот тебе и вся философия.

Загрохотал, забился в конвульсиях пулемет, выплевывая навстречу приближающемуся самолету врага свинцовую смерть. Палить в подвижную, верткую цель оказалось очень непросто: спина мгновенно взмокла от пота. Снаружи дул сильный ветер, и пули сносило в сторону, они били «в молоко», не достигая своей цели. Дима чуть изменил положение ствола и вновь нажал на гашетку – теперь очередь ушла вроде бы в правильном направлении, но пилот аэроплана, положив свою машину на крыло, уже покинул сектор обстрела.

Вытерев рукавом взмокший лоб – от пулемета, как от разогретой печки, отчетливо веяло жаром и пахло горячим машинным маслом, – Дима бросил взгляд вниз: в коробе еще оставалось изрядно патронов. Повоюем.

Пилот аэроплана дал экипажу «Фальтсхеттельмарка» всего лишь полминуты на передышку и пошел на очередной заход. Отчаянно маневрируя, биплан стремительно возник откуда-то справа сверху, щедро полив пулями совершенно не защищенную спину цеппелина, и понесся к земле, пытаясь повторить этот маневр. «Зольдер» снова заплясал в руках, но небольшой самолетик оказался шустрее – Дима поворачивал тяжелый непослушный ствол, пытаясь догнать очередью уходящую к земле машину, но не успевал. Вот, еще немного, еще чуть-чуть!.. В эту минуту пулемет исторг из ствола цепь ярких мерцающих огней, с грохотом устремившихся к уже исчезающей в дымке цели, и затих. Однако последние вспышки трассеров все-таки дотянулись до хвоста аэроплана: полукруглый киль брызнул облаком обломков, и самолет, лениво встав на крыло, устремился вниз, свалившись в неуправляемый штопор. Палубу дирижабля огласили радостные вскрики, позади весело и оглушительно засвистели, кто-то хлопнул Диму по спине. Оглянувшись, он увидел счастливые, смеющиеся, перемазанные пороховой копотью лица. Даже раненый Эрдман – и тот улыбался, баюкая пострадавшую от шальной пули руку. Однако самого Диму охватило неприятное, затаившееся где-то в позвоночнике ощущение: ему показалось, дирижабль понемногу теряет высоту.

Оставшийся день прошел в суете: экипаж спешно чинил пострадавшие в результате скоротечного боя деревянные панели внутренних переборок, накладывал заплаты на продырявленную обшивку там, куда можно было добраться, не опасаясь свернуть себе шею. Механики возились с одним из четырех двигателей, в котором пуля повредила какую-то из многочисленных трубок, а фельдшер занимался с ранеными, их помимо Эрдмана оказалось еще двое, причем состояние одного вызывало у медика серьезные опасения.

Управлявшему аэропланом пилоту удалось пробить девять из тридцати пяти баллонетов с легким газом, в силу чего дирижабль потерял значительную часть своей подъемной силы. Тем не менее он по-прежнему сохранил способность держаться в воздухе, правда, снизившись до высоты порядка двухсот метров. Среди пулеметчиков ходили смутные слухи о том, что командование цеппелина сумело связаться со штабом воздушного флота в Танголе, однако ситуацию с нападением на «Фальтсхеттельмарк» неизвестного самолета удалось, по всей видимости, как-то разрешить по дипломатическим каналам. Как – можно было только догадываться: офицеры не спешили делиться с экипажем лишней информацией. Так или иначе, капитан дирижабля принял правильное, по мнению большинства летунов, решение возвращаться в Сурган для выполнения срочного ремонта, а также пополнения запасов провианта и воды.

Следующее утро Дима встретил на вахте уже в качестве действительного рядового военно-воздушных сил Сургана. Цеппелин с трудом перевалил через плоскогорье и поплыл над лесистой долиной, пересекаемой множеством мелких ручьев, рек и речушек. Временами внизу попадались небольшие городки, меж которыми тянулись тонкие нити грунтовых дорог. В домах топились печи, поднимая в небо пушистые дымные хвосты из кирпичных труб, по улицам неторопливо перемещались запряженные лошадьми повозки с сеном, на распаханных полях копошились крестьяне. Отсюда, сверху, картина представлялась настолько идиллической и пасторальной, что, глядя на нее, невозможно было даже предположить, будто где-то вдалеке, у восточных границ этой огромной страны, гремит война и гибнут люди.

Оказавшись в родном небе, где дирижаблю уже не грозила внезапная опасность, экипаж немного расслабился. Однако регулярные вахты никто не отменял, порядок есть порядок.

Очередное Димино дежурство подходило к концу, когда возле его поста, расположенного в кормовой части орудийной палубы, появился как всегда жизнерадостный и довольный Алекс.

– Ты рапорт на перевод написал? – с места в карьер пустился он.

– Не успел еще, – немного смутившись, ответил Дима. – Кстати, а как его нужно писать и на чье имя?

– Писать придется от руки и, что характерно, на сурганском, – съязвил в ответ пулеметчик, – а касаемо адресата, то все рапорты у нас составляются на имя ответственного за работу с личным составом второго капитана Мендольфа ден Фосса. Шляпа ты, товарищ Шпитцен, вот что я скажу. Ну да ладно, бумагу я за тебя подготовлю, а ты потом перепишешь своим почерком и подмахнешь. Нужно сегодня успеть начальству отнести, потому что завтра с утра мы в Тангол прибываем.

Отстояв на посту положенное время, Дима поспешил в жилой отсек, где его уже поджидал Алекс со стопкой тонкой желтоватой бумаги и походной чернильницей-непроливайкой. Выводить буквы чужого алфавита, да еще и непривычным пером, которое то и дело скребло бумагу, оставляя меж строк мелкие неопрятные брызги, было жутко неудобно. Дима переписывал нехитрый текст трижды: в первый раз он наделал ошибок, путаясь в многосоставных сурганских словах и сложных глаголах, а после неосторожно ляпнул в углу листа жирную неопрятную кляксу. Наконец, удовлетворившись полученным результатом, Алекс приложил к документу заправленное серой промокашкой пресс-папье, просушивая чернильные строчки, для верности подул на бумагу и поднялся на ноги:

– Пошли!

Дима последовал за своим боевым товарищем в носовую часть корабля и спустился по узкой винтовой лестнице в гондолу. Обстановка здесь оказалась куда уютнее, чем наверху: небольшой коридор, в который выходили двери офицерских кают с отполированными медными ручками, был застелен красно-зеленой ковровой дорожкой, а рокот двигателей не доносился сюда совсем. Обнаружив на одной из кают табличку с соответствующим именем и званием, Алекс коротко постучал и, дождавшись приглашения, толкнул массивную дверь от себя.

Второй капитан Мендольф ден Фосс поднял на вошедших взгляд, оторвавшись от изучения разложенных перед ним на небольшом откидном столике бумаг. Вид у старшего офицера «Фальтсхеттельмарка» был усталым и даже немного болезненным, однако благодаря натренированной долгими годами воинской службы выправке и ровной, прямой осанке его фигура выглядела монументальной, точно каменное изваяние.

– Чем могу быть полезен, господа? – вежливо осведомился он.

– Господин второй капитан! – взяв под козырек и вытянувшись по стойке «смирно», отчеканил Алекс. – Первый стрелок четвертого пулеметного расчета Алекс Боннер осмелится доложить…

– Короче, ефрейтор, – прервал его взмахом руки ден Фосс, – что там у вас?

Алекс молча протянул ему исписанный мелким бисерным почерком листок, и Дима тут же последовал примеру своего товарища. С минуту ден Фосс изучал рапорты, бегая глазами по строчкам, затем отложил листы в сторону.

– Значит, вы просите оформить вам перевод в учебную эскадрилью действующего воздушного флота.

– Так точно, господин второй капитан! – выкрикнул Алекс. Ден Фосс поморщился, словно от застарелой зубной боли, и, посмотрев исподлобья на замерших перед ним воинов, ответил:

– С чего вы взяли, будто я пойду вам навстречу? У меня и так людей не хватает. После того, как в стране объявили всеобщую мобилизацию, лучших стрелков забирают себе пехотные части, нам остается то, что отсеялось на сборных пунктах. Один высоты боится, второго укачивает, третий вон отравился чем-то и весь трюм запоганил…

– Я уверен, что мы сможем принести гораздо больше пользы нашей родине, сражаясь в небе с ее заклятыми врагами! – словно по писаному отбарабанил Алекс, и Дима вновь искренне восхитился тем, насколько хорошо тот владеет разговорным сурганским. – У нас обоих имеется некоторый летный опыт, а мой соратник Митто и вовсе является профессиональным пилотом аэроплана.

– Это так? – повернулся к Диме второй капитан цеппелина.

– Так… так точно! – на всякий случай вытянув руки по швам и выпятив грудь, отрапортовал тот.

– Где ты летал?

– В Клондале… С пограничной стражей. Как наемный пилот.

Отчасти это было правдой, а рассказывать подробности старшему офицеру было сейчас вовсе не обязательно. С одной стороны, ден Фосс мог по каким-то своим неофициальным каналам запросить информацию у пограничников, и тогда обман мгновенно бы вскрылся. Ну а с другой стороны, сообщать совсем уж ложные сведения Диме не было никакого резона: не умей он летать совсем, об этом станет известно еще быстрее. Остается лишь надеяться, что стоящие на вооружении сурганской армии самолеты управляются практически так же, как их земные аналоги.

Видимо, сделав в уме аналогичные выводы, Мендольф ден Фосс с минуту побарабанил пальцами по столешнице, а затем неохотно кивнул.

– Хорошо, я подпишу рапорты. Заберете у статс-капитана Ленхарда по прибытии. Направления в эскадрилью получите в канцелярии штаба.

– Спасибо, господин второй капитан!

Алекс ткнул Диму кулаком под ребра, подмигнул, отдал командиру честь и, лихо развернувшись на каблуках, четким строевым шагом покинул тесную офицерскую каюту. Только оказавшись в уютном, застеленном ковром коридоре, когда за его спиной гулко защелкнулся дверной замок, Дима понял, что теперь его жизнь, похоже, сделала еще один неожиданный кульбит и очень скоро кардинально изменится.

– Господин кабинет-маршал, – обратился к военачальнику Кельвер, стараясь, чтобы его голос звучал как можно увереннее и спокойнее, – сегодня на рассвете наш флагманский дирижабль был атакован в небе над Ректоратом неизвестным аэропланом. Есть раненые. Осмелюсь сообщить, что…

– Да знаю я, – отмахнулся от него, как от назойливой мухи, барон Диттель ден Брунхильд. – Мы уже направили соответствующий запрос в посольство Лореи, те ответили, что аэроплан был аламейским и в его кабине сидел аламейский пилот. А с Аламеей мы, если вы еще не забыли, находимся в состоянии войны.

– Как аламейский аэроплан оказался в небе Лореи? – удивленно подняв бровь, спросил ден Геллер, хотя и без того уже прекрасно знал ответ.

– В точности так же, как и ваш цеппелин, уважаемый генерал-министр. Посол утверждает, что аэроплан накануне прибыл к ним на плановый ремонт. Изволите ли видеть, между Аламеей и Лореей до сих пор действует договор о научно-техническом сотрудничестве, его покамест никто не денонсировал.

– Позволю себе заметить, господин верховный командующий, что посол лжет, – добавив в свой голос чуть-чуть стальных ноток, отчеканил Кельвер.

– Конечно, лжет! – хохотнул ден Брунхильд. – Аламейцы вообще не строят аэропланов, они пользуются лорейской и краймарской техникой. Это была типичная провокация, направленная на то, чтобы выгнать нас из лорейского воздушного пространства. Надо сказать, они своего добились. Не так ли, генерал?

– Если честно, я вообще не до конца понимаю стратегическую необходимость в подобных рейдах наших дирижаблей над территориями сопредельных государств, – осторожно заметил Кельвер. – Вы знаете мое мнение, господин кабинет-маршал: я уверен, что цеппелины принесут гораздо больше пользы на фронте.

– Это потому что вы тактик, а не стратег, – насупившись, отозвался верховный главнокомандующий сурганской армией, – занимайтесь вашими непосредственными обязанностями и не лезьте, куда не просят. Пока мы заняты борьбой с Аламеей, нам следует держать другие территории в постоянном страхе, иначе кто-нибудь непременно ударит нам в спину, выбрав удачный момент. А лучшее средство напугать наших уважаемых соседей – это ваши цеппелины, дорогой генерал, в любую минуту готовые вывалить им на головы кучу фугасных бомб. Согласны?

– Так точно, господин кабинет-маршал! – вытянулся по струнке Кельвер. – Наше великое отечество, окруженное плотным кольцом врагов, в минуту смертельной опасности должно дать отчаянный отпор…

– Хватит, ден Геллер! – повысив голос до крика, хлопнул ладонью по столу барон. – Оставьте эту напыщенную пропаганду Штонфелю, она хорошо годится, чтобы промывать мозги крестьянам. Вы прекрасно знаете нашу согласованную позицию по поводу применения ваших парней в нынешней кампании. Те силы, которыми мы располагаем, погоды на фронте не сделают.

– Это потому, что нам катастрофически не хватает новых аэропланов и опытных пилотов.

– Вот и займитесь, демоны вас раздери, их обучением! Мне, что ли, выполнять за вас вашу работу?

– Никак нет, господин кабинет-маршал! – отчеканил Кельвер, снова вытянувшись по стойке «смирно».

– Вот и отлично, – устало выдохнул главнокомандующий. – Ступайте, ден Геллер, не действуйте мне на нервы.

«Фальтсхеттельмарк» ошвартовался у причальной мачты на западной окраине Тангола на рассвете. Дима сдал каптеру свой шерстяной плед, получил у статс-капитана Ленхарда бумаги и заглянул в жилой отсек к ожидавшему отправки в госпиталь Эрдману, которому предстояло провести на больничной койке как минимум весь ближайший месяц. Парень улыбался и держался молодцом, но все-таки был немного подавлен: от него Дима узнал, что борт-механик, получивший в недавнем бою тяжелое ранение и последние сутки метавшийся в сильной горячке, этой ночью умер. Как сказал фельдшер, от несварения свинца. Прощание получилось недолгим: услышав последние новости, Эрдман сообщил, что теперь он спокоен за небо родной страны, пожелал Диме удачи и пообещал разыскать его, как только закончится война, чтобы пропустить вместе по кружечке крепкого сурганского эля. Похоже, он и впрямь был искренне рад новому назначению своего боевого товарища.

Над базой второго воздушного флота, к которому был приписан «Фальтсхеттельмарк», висели низкие серые облака, сеявшие мелкий холодный дождь, а дорожки между выгнувшими в свинцовое небо металлические спины ангарами и длинными приземистыми казармами превратились в неприятное глинистое месиво. Воспользовавшись выданными ему пайковыми талонами, Дима приобрел в войсковом магазинчике архаичного вида бритвенный станок со сменными лезвиями, помазок из грубой натуральной щетины, полотенце, мыло и дождевую накидку. С удовольствием помывшись в гарнизонной бане, он истратил часть талонов, чтобы перекусить в расположенной тут же солдатской столовой. Что ни говори, а кормили в сурганской армии неплохо: на первое Диме досталась наваристая похлебка с картошкой, в которой плавали желтые озерца жира, а на второе дородный повар в огромном белом колпаке и на удивление чистом фартуке вывалил ему в тарелку большущую гору рассыпчатой вареной крупы, по вкусу напоминавшей гречневую, а затем выудил из котла здоровенный шмат мяса пучуки – местной разновидности индейки.

Успешно решив вопросы помывки и питания, Дима пошел в канцелярию штаба, однако оттуда его завернули, направив в располагавшийся по соседству приземистый деревянный барак, где обитал фотограф: без снимков, которые следовало вклеить в личное дело, оформлять документы штабной писарь отказался наотрез.

Фотограф, пожилой седовласый сурганец, заставил Диму тщательно причесаться перед зеркалом, усадил его на высокий деревянный стул, придирчиво осмотрел, а потом долго и требовательно командовал повернуть голову то чуть-чуть вправо, то влево, то наклонить немного набок. Аппарат, которым он пользовался, представлял собой жутковатого вида ящик из лакированного дерева, оснащенный объективом на темной матерчатой гармошке фокусировочного меха. Решив наконец, что он достаточно поиздевался над своей моделью, фотограф вставил в специальную прорезь деревянную рамку с квадратной, кажется, стеклянной пластиной и скрылся наконец за прикрепленной позади своего ящика черной накидкой. Зашипела и хлопнула магниевая вспышка, после чего пожилой моменталист извлек рамку из камеры и вежливо предложил пытающемуся проморгаться Диме явиться за снимком аккурат после обеда.

– Ну что, пойдем в город, прогуляемся? – предложил ему скучавший у входа в логово фотографа Алекс. – Покажу тебе столицу. Только увольнительную у дежурного выпиши, а то патруль остановит, проблем потом не оберешься…

Тангол впечатлял, подавлял и завораживал одновременно. Город был не просто велик – он был огромен. Высокие каменные дома стояли практически впритирку, соседние здания глядели друг на друга слепыми стенами брандмауэров. Местная архитектура казалась весьма простой, прагматичной, без излишних декоративных изысков – просто дома, надежные и крепкие, как кузнечный молот. Мощенные булыжником улицы довольно широки, не улицы даже, а настоящие проспекты. Только вот зелени мало: оглядевшись по сторонам, Дима увидел лишь несколько зажатых между глухими стенами сквериков, где росли невысокие чахлые деревца.

– Сейчас мотор поймаем, – сказал Алекс и поднял руку. Тотчас возле него притормозил открытый безлошадный экипаж с откидным кожаным верхом, приводимый в движение, судя по торчащему позади открытого пассажирского салона металлическому цилиндру, напоминавшему помесь печки-буржуйки с самогонным аппаратом, газогенераторным двигателем.

– В центр, – лаконично распорядился Алекс, забираясь вслед за Димой на мягкое кожаное сиденье.

Повсюду вокруг сновали тяжелые локомобили и легкие конные упряжки, вскоре Дима с удивлением узрел изрыгающий облака густого едкого дыма двухэтажный пассажирский автобус, с тарахтением ползущий вдоль тротуара, а потом мимо с жутким металлическим лязгом прогрохотал паровой трамвай.

– Удивлен? – перехватив его взгляд, улыбнулся Алекс. – Не поверишь, тут даже метро есть. Правда, двенадцать станцией всего, к тому же оно узкоколейное и тоже паровое.

– Они там под землей от дыма не задыхаются? – полюбопытствовал Дима.

– Не-а. Сурганский технический гений не дает. Туннели здесь неглубокого залегания, строили открытым способом, под самыми тротуарами считай. Так вот закрытые участки чередуются с такими, где сверху свода нет, только сетка натянута, чтобы люди на рельсы не падали. А у паровозов есть специальный клапан и резервуар, в который весь отработанный пар с дымом поступает. Как только поезд оказывается под такой отдушиной, клапан открывается, и вся эта гарь уходит в атмосферу, а локомотив к следующей станции потихоньку чухает. Жителям окрестных домов только несладко приходится всей этой сажей дышать, но они привыкли, не жалуются. Вагоны в метро, кстати, без окон – сурганцы считают, что в тоннеле смотреть не на что.

Дождь поутих, из-за облаков выглянуло солнце. Улицы, несмотря на утренний час, были полны народа: вдоль ярко оформленных разноцветных витрин фланировали дамы в платьях с широкими кринолинами, сжимая в руках изящные ажурные зонтики, некоторые прогуливались в сопровождении мужчин в котелках и строгих жилетах. Женщины постарше вели куда-то за руку детей, неторопливо катили плетенные из лозы коляски на огромных колесах. С важным видом сидели на лавочках вдоль тенистых аллей старики, бросая снующим под ногами голубям хлебные крошки или почитывая газеты. Ветер лениво шевелил юбки полотняных навесов-маркиз, прятавших от солнечных лучей небольшие уличные кафе, трепал свисающие с фасадов голубые флаги с золотистым пшеничным снопом и молотом Первого Кузнеца – официальным гербом Сургана. Город дышал мирным воздухом, даже не помышляя о войне. Лишь однажды она напомнила о себе, когда таксомотор вынужден был прижаться к обочине, пропуская марширующий посреди дороги отряд солдат в серо-зеленой полевой форме.

Колыхались глубокие, горшкообразные каскетки, за спинами пехотинцев двигались в такт движениям винтовки с примкнутыми штыками, гулко отбивали шаг высокие сапоги, разом опускаясь на булыжную мостовую. Солдаты дружно горланили сурганскую строевую «Фельген минде» – «Птичка певчая», если Дима правильно перевел на русский слова припева. Прохожие сторонились, останавливались, чтобы поглазеть на дивное зрелище, дети показывали на солдат пальцами. Строй промаршировал за перекресток, и вместе с затихшими вдалеке звуками песни призрак близкой войны рассеялся в дымном воздухе Тангола, точно его и не было.

Такси притормозило возле окруженной многочисленными лавками и трактирами площади, в центре которой бил высокий фонтан, щедро орошая прохожих разносимыми ветром брызгами. Рассчитавшись с водителем, Алекс махнул Диме рукой, приглашая следовать за собой.

Возле одного из зданий, единственного, фасад которого был украшен декоративной лепниной с растительным орнаментом, Дима разглядел пеструю толпу горожан, сгрудившихся подле примостившегося у высоких дверей небольшого киоска.

– Оперный театр, – кивнул головой Алекс, – наверное, что-то интересное дают, раз за билетами такая толкотня.

Театр? Здесь? Впрочем, чему удивляться – в столице одного из крупнейших и индустриально развитых государств Центрума, где построили даже собственный метрополитен, оперный театр смотрелся вполне органично. В конце концов, нужно же людям где-то развлекаться, проводить время и культурный досуг.

– А библиотеки тут есть? – спросил из чистого любопытства Дима.

– До хрена. Библиотеки, музеи, художественные галереи. Даже эта, как ее… филармония имеется.

Алекс тем временем направлялся совсем в другую сторону, к невысокой и длинной постройке с треугольным фронтоном. Возле торца здания виднелись две мраморные скульптуры, изображавшие атлетического сложения обнаженных мужчин, ведущих под уздцы лошадей. Каменные кони, выгнув жилистые шеи и упрямо склонив головы, никуда идти, видимо, не желали. Судя по всему, неизвестный скульптор изобразил таким образом аллегорию победы человеческой воли над грубой силой непокорной природы. На фасаде строения было выбито угловатым шрифтом незнакомое сурганское слово «Кельгенсланг».

– Ипподром, – перевел Алекс. – Сегодня тут будет представление повеселее скачек. Посмотрим немного, перекусим где-нибудь и двинем назад.

Внутри ощущалась приятная прохлада, пахло влажными опилками, пылью и немного навозом. Заплатив за вход пару медных монет, Алекс получил у охранявшего двери кассира-швейцара отпечатанный на глянцевой бумаге проспект, вдумчиво поизучал его с минуту и, хмыкнув, направился к окошку, вырезанному в противоположной стене просторного холла.

– Поставлю на Торгота, – обернулся он к Диме, – этот часто выигрывает, если не перестарается. Уж больно горяч.

Кто такой Торгот, Дима не имел никакого понятия, да и сделать ставку он не смог бы при всем желании, так как денег у него не было. Потому, дождавшись, пока Алекс заполнил таблицу и сунул в оконце пару мятых купюр, он прошел вслед за ним по широкому коридору, поднялся по ступеням и очутился на трибуне, прикрытой сверху от непогоды матерчатым козырьком.

Ипподром оказался велик: большая овальная дорожка, покрытая рыхлым на вид бурым грунтом и огороженная низкими столбиками с натянутой меж ними цепью, две расположенные друг против друга трибуны, заполненные сейчас едва ли на треть. Откуда-то доносится бравурная музыка, громкий и торжественный голос невидимого комментатора вторит ей раскатистым эхом. Алекс опустился на деревянную скамью, приглашающе хлопнул ладонью рядом с собой, жестом остановил пробегавшего мимо мальчишку с лотком на перекинутом через шею ремне и обменял у него на пару медных монет два кулька жареных сухарей и два бумажных стакана со светлым, изрядно разбавленным пивом, которые тот незамедлительно нацедил из глиняного кувшина.

– Сейчас начнется, – отхлебнув из стакана, сказал он.

На ближней к их трибуне беговой дорожке, там, где как раз заканчивался дугообразный поворот, колыхалась разноцветная толпа, беспорядочно сновали туда-сюда люди, таскали какие-то ящики на колесах, инструменты и короба. Сверху они напоминали деловито копошащихся муравьев, облепивших тушу угодившей им на обед гусеницы. Что-то разглядеть в этой мешанине человеческих тел было попросту невозможно.

Внезапно над ипподромом раздался длинный низкий гудок, и толпа схлынула, оставив после себя полтора десятка причудливых автомобилей, замерших в шахматном порядке на грунтовой дорожке.

Машины и впрямь показались Диме странными: похоже, ради уменьшения веса с них сняли все лишние и декоративные детали, оставив только несущий каркас, руль и мотор. Большие колеса со спицами, напоминающие велосипедные, открытая кабина, на крыше которой закреплен металлический бак с выведенным краской номером, – видимо, топливные насосы тут тоже считались излишеством. Подбежавшие к машинам по команде механики почти одновременно сунули в двигатели кривые ручки стартеров, несколько раз крутанули их, и воздух заполнился оглушительным треском, словно где-то поблизости разом заработала сотня газонокосилок.

– «Спиртовки», – пытаясь перекричать стрекот моторов, наклонился к Диминому уху Алекс, – на древесном спирте бегают. Торгот – это вон тот, под двадцать вторым номером.

Судья на деревянной вышке взмахнул зеленым флагом, и машины, выбрасывая из-под буксующих колес комья липкой грязи, сорвались с места. Треск стал просто невыносимым. В первый поворот «спиртовки» устремились аж в три ряда, причем с сильным заносом – даже удивительно, как им удалось избежать массового завала. Однако уже к следующему повороту наметился лидер – первым на прямую выскочила машина под номером десять, за ней в погоню устремился экипаж номер семнадцать, а у него на хвосте с небольшим отрывом уже висел двадцать второй номер. Комментатор, захлебываясь, озвучивал из громкоговорителей порядок следования гонщиков, однако тараторил он так быстро, что Дима не мог разобрать ни слова в оглушительном шуме моторов.

Снова боковое скольжение, и вот на дорожку, расположенную прямо под их трибуной, выкатывается машина с цифрой десять: гонщик и не думает тормозить, давит педаль в пол, а семнадцатый вышел из дуги по более широкой траектории, уже почти поравнявшись с лидером. Двадцать второй чуть отстает, но, видно, решил пока не ввязываться в борьбу впереди, позволяя опережающим его экипажам разобраться между собой. Еще один поворот – десятая машина рыскает чуть вправо, потом влево, пытаясь перекрыть возможные лазейки для обгона, но водитель автомобиля номер семнадцать оказался, видимо, более опытным: сунувшись было на внешний радиус трека, поближе к зрителям, он вдруг резко переложил руль в противоположную сторону и устремился на внутреннюю часть поворота, поближе к газону. Алекс аж приподнялся на скамейке, чтобы лучше видеть происходящее, расплескав свое пиво.

– Смена лидера! – донеслось из громкоговорителей. – У нас смена лидера!

Десятый номер, видимо, растеряв после своих маневров остатки скорости, тут же уступил вторую позицию своему преследователю, сначала поравнявшемуся с ним, а потом и вовсе опередившему на прямой. Тем временем семнадцатый автомобиль уже успел создать от идущих позади машин изрядный отрыв – теперь Торгот вынужден был выжимать из своей «спиртовки» все возможное, чтобы догнать впередиидущую машину.

В хвосте пелотона тоже шла нешуточная борьба: следом за ушедшей вперед троицей из виража выскочило сразу шесть машин по две в ряд. Водитель одной из них, следовавший позади, решил воспользоваться ситуацией, чтобы обогнать соперников: точным движением руля он направил автомобиль в обход идущей перед ним группы по внешнему радиусу поворота, но, видимо, неправильно рассчитал траекторию. Попав в более рыхлый слой выброшенного из-под колес грунта, его «спиртовка» сорвалась в занос, ударилась задней частью о бортик трибун, пересекла по диагонали трассу и, налетев на столбик внутреннего ограждения, закувыркалась по газону. Зрители дружно повскакивали со своих мест, трибуны взревели. Перевернувшись с десяток раз через крышу, автомобиль замер на центральной площадке ипподрома колесами вверх, к нему тут же поспешили механики и судьи. Распорядитель гонки замахал с вышки полосатым красно-желтым флагом, предупреждая других участников состязания об опасности. Дима вздохнул с облегчением, увидев, что гонщику удалось самостоятельно выбраться из превратившейся в груду металла дымящейся «спиртовки», после чего он, опираясь на плечи двух механиков, медленно похромал прочь.

Меж тем номер двадцать два практически настиг лидирующую машину, буквально повис на ее задних колесах, только и выжидая подходящий момент для стремительной атаки. В следующий поворот, выбрасывая из-под колес целые фонтаны грунта, они зашли бок о бок, однако семнадцатый номер каким-то чудом сумел сохранить лидерство, чуть раньше начав разгон. Позади один из экипажей замедлил свой бег, скатился к внутренней обочине трека и, отыскав щель в ограждении, запрыгал по газону, останавливаясь. Из его двигателя клубами повалил густой белый дым.

Номер двадцать два не давал своему сопернику расслабиться ни на минуту: первая атака закончилась для него неудачно – Торгот занял более выгодную внутреннюю траекторию, но идущий перед ним гонщик тоже решил спрямить поворот. Машины соприкоснулись, и преследователь отступил, но только ради того, чтобы тут же начать обгон с другой стороны. Пилот семнадцатой машины отчаянно завертел головой, пытаясь углядеть, откуда ожидать приближения соперника, и, вероятно, на мгновение приподнял ногу с педали газа, чем и воспользовался его преследователь. Заложив крутой вираж, Торгот, как чертик из табакерки, выскочил из виража первым и тут же, выправив машину обратным движением руля, вдавил газ в пол. Трибуны восторженно засвистели, зааплодировали, кто-то вскочил с места, хлопая в ладоши.

Один из отстающих автомобилей неожиданно вильнул вправо, влево, а потом с грохотом ударился бортом в окружавшую трибуны ограду и покатился впритирку, высекая яркие снопы искр. Вновь над треком взметнулись красно-желтые судейские флаги.

– Тормоза перегрел! – крикнул, наклонившись к Диме, Алекс. – Тут надо осторожнее с тормозами, а то откажут!

Следом за ним из поворота вынырнул в глубоком заносе Торгот – кто-то из механиков высунул ему навстречу из-за забора растопыренную пятерню.

– Пять кругов до финиша! – пояснил этот загадочный жест Алекс.

Как раз в этот момент лидер нагнал кого-то из отстающих на круг гонщиков. Тот, судя по всему, не заметил настигающую его машину, увлеченный своей борьбой, и потому, едва Торгот пошел на обгон, перекрыл ему траекторию, устремившись к внутренней части грунтовой дорожки. Разозленный преследователь потряс в воздухе кулаком. Сократив на прямой расстояние до минимума, он вновь ринулся в атаку, пытаясь обойти несговорчивого соперника по внешнему радиусу следующего виража. Однако тот не ожидал такого маневра: Торгот уже опережал его на полкорпуса, когда отстающий водитель неожиданно крутанул руль вправо, ударив машину лидера в левое переднее колесо. Автомобиль с номером двадцать два занесло, но гонщик сумел избежать разворота, сбросив скорость. Трибуны захлебнулись истошным ревом: даже невооруженным глазом было видно, что пострадавшее колесо только что побывавшей в аварии машины имеет теперь отчетливую «восьмерку». Пропустив вперед преследователей, Торгот переместил охромевшую «спиртовку» на внутреннюю траекторию трассы и скатился на газон. Машину тут же окружили механики: один сунул под передний мост подкатной домкрат, навалившись на него всем телом, другой вставил в крепежную гайку огромный ключ, а третий принялся что есть силы лупить по нему молотком, пытаясь открутить тугую непослушную резьбу. Еще один механик уже волок откуда-то запасное колесо, однако гонка для недавнего лидера была потеряна безвозвратно.

– Просрал, – печально констатировал Алекс и, опустившись на скамью, принялся заливать свое горе остатками кисловатого пива.

В лидеры вновь вышел номер семнадцать. Десятый номер потерял еще одну позицию, поменявшись местами с машиной, крышу которой украшала красная цифра «2». За круг до финиша «двойка» приблизилась к идущему первым гонщику на расстояние возможного обгона, однако предпринять атаку уже не успела: семнадцатый номер стремительно пересек финишную черту, получив отмашку сине-белым полосатым флагом, который тут, по-видимому, заменял земной клетчатый. Выбравшись из машины, пилот стянул завязывавшийся на подбородке тряпичный шлем: на его чумазом, перепачканном сажей лице, где розовела лишь кожа вокруг прятавшихся под защитными очками глаз, сияла счастливая улыбка. Две девицы в широких плиссированных юбках нацепили на шею победителю тяжелый венок, и он, забравшись на крышу своей «спиртовки», принялся приветствовать зрителей, размахивая руками.

– Все, пойдем, – потянул Диму за рукав Алекс, – тут ничего интересного сегодня уже не будет.

Благодаря остроносой, вытянутой физиономии и тонкой ниточке усиков над выпирающей верхней губой штабной интендант смахивал на крупную поджарую крысу. Сходство усиливали и круглые стекляшки бимонокля, который тот носил по последней сурганской моде, отчего его и без того маленькие глаза напоминали блестящие черные глазки-бусинки земного грызуна. Документы интендант изучал столь придирчиво, что казалось, сейчас он тщательно обнюхает их, а потом обязательно попробует на зуб.

Наконец, проверив все до последней запятой, он шлепнул на путевом листе красную квадратную печать, а потом протянул Диме личное удостоверение с вклеенной в него фотокарточкой.

– Шонхильд, – сказал он, сверкнув своими стекляшками, – это примерно в четырех часах езды от Тангола. Добираться будете сами, там вас встретят и поставят на довольствие. Жалованье дважды в месяц будет переводиться на ваш личный счет в «Национальхайзенбанке». Снять сможете в любом отделении по предъявлении вот этого личного удостоверения, хоть полностью, хоть частями. Проценты на остаток не начисляются. Размер жалованья индексируется в зависимости от вашего воинского звания, специальной должности и выслуги лет. В случае боевого ранения выплачивается страховая премия. Вопросы?

– Никак нет, – уже привычно отчеканил Дима.

– В таком случае желаю удачи, действительный рядовой Шпитцен.

Дима вышел из помещения штаба и еще раз с некоторой тоской оглянулся на прильнувшую к земле сигару «Фальтсхеттельмарка», вокруг которого рабочие, стуча молотками, уже начали сооружать деревянные стапеля – в ремонтный ангар огромный дирижабль попросту не помещался. Если повезет, через несколько недель этот величественный корабль снова поднимется в небо.

– Пошли, – окликнул его Алекс, – попробуем договориться с парнями из роты тылового обеспечения, они вроде в нужном направлении едут.

Невдалеке стучал мотором под парами крашенный в темно-зеленый цвет массивный локомобиль, похожий на результат греховной любви сельскохозяйственного трактора и паровоза. К нему была прицеплена большая тентованная платформа на колесах, все того же мрачного болотного колера. Вокруг суетились несколько солдат в матерчатых кепи и полевой пехотной форме, но с авиационными крылышками в петлицах.

– Ребята, до Шонхильда довезете? – крикнул им по-сургански Алекс.

– Не, только до Вердена подбросим, дальше нам на запад по второму шоссе, – откликнулся один из бойцов. – Там пешком дотопаете, близко.

– Годится! – кивнул Алекс.

– Тогда полезайте в кузов!

Под покровом тента было сыро, воздух казался спертым и немного кисловатым. Внутри стояло в ряд несколько изрядно помятых металлических бидонов и высились пустые ящики, видимо, из-под провизии. Алекс тут же расшнуровал прикрытое москитной сеткой небольшое оконце и впустил внутрь влажный свежий воздух.

Спустя пару минут локомобиль взвыл мотором и покатился по территории гарнизона, притормозил у контрольно-пропускного пункта, где у водителя и пассажиров проверили документы, затем шлагбаум поднялся в затянутое облаками небо, и тягач с прицепом выкатился на улицы тангольской окраины. Сначала за оконцем потянулись унылые и однообразные бараки промышленных складов и пакгаузов, потом их сменили каменные стены заводов, за которыми тянулись вверх бесконечные чадящие трубы. Заводы, заводы и снова заводы – казалось, все предместья сурганской столицы представляют собой единую промышленную мануфактуру.

Наконец справа по ходу неторопливого движения локомобиля нарисовалась невысокая железнодорожная насыпь. Насколько хватал глаз, пути были заставлены открытыми платформами, на которых горбились слоноподобные танки с прикрытыми брезентовыми чехлами орудийными башнями. Сколько было здесь этих уродливых угловатых машин, Дима не сумел бы подсчитать, даже если бы очень захотел. Много, очень много. Глядя на бесконечную вереницу бронированных стальных монстров, он вновь ощутил где-то на границе сознания казавшийся здесь бесконечно далеким голос войны.

Несмотря на заверения интенданта, дорога по тряскому шоссе заняла более пяти часов. Неповоротливый локомобиль то и дело обгоняли более шустрые машины на газогенераторном ходу, а однажды их даже опередила двуколка, запряженная лошадью, которую кучер неистово нахлестывал кнутом. Снаружи уже стемнело, когда автопоезд остановился возле съезда на более узкую проселочную дорогу. Поблагодарив водителя и его сопровождающего, Дима и Алекс, подхватив вещмешки, спрыгнули на землю.

– У дороги заночуем, – не терпящим возражений тоном сказал Димин товарищ, – тут относительно безопасно, ни злодеев, ни хищного зверья не водится. Цивилизация. Иначе в темноте ноги переломаем или заблудимся, чего доброго.

Отступив от шоссе на пару сотен шагов, путники развели костер. Алекс извлек из своих запасов пару банок тушенки, а Дима в ответ вытащил прихваченные из солдатской столовой галеты и завернутый в газету кусок копченой колбасы. Перекусив, он завернулся в свою дождевую накидку, подложил под голову вещмешок и улегся прямо на траву. В последний раз ему приходилось спать под открытым небом давно, в далеком детстве, когда отец брал его с собой в поход в горы. С тех пор минуло уже больше четверти века, и Дима подумал, что вряд ли сможет заснуть здесь, прямо на голой земле, но тем не менее сам не заметил, как задремал.

Комаров в этих краях не водилось, однако ночь выдалась холодной – под утро Дима проснулся, выбивая зубами барабанную дробь. Костер почти затух, только в глубине оставшейся груды углей еще дотлевали алые огоньки. Рядом похрапывал Алекс, положив под щеку согнутую в локте руку.

Выступили засветло, рассчитывая добраться в Шонхильд к полудню. Вскоре из-за горизонта выглянуло солнце, озарив своими лучами безоблачное небо, от вчерашних низких свинцовых облаков к утру не осталось и следа. Дорога вела через лиственный лес, густой и влажный. Изумрудные кроны, казалось, поднимались прямо из самой земли, настолько пышно разросся по обочинам кустарник и папоротник. Пахло зеленью, смолой и скошенными травами.

Деревенька Шонхильд показалась из-за поворота неожиданно: лес расступился, и вот уже высятся по краям дороги небольшие аккуратные фермерские домики, за которыми расстилаются бескрайние поля, очерченные темной полосой леса на горизонте. Уточнив направление у мужичка, старательно перекидывавшего вилами сено из телеги в стог, они свернули прямо на стерню и зашагали по ней туда, где на самом краю поселка возвышалось несколько приземистых зданий, выглядевших на фоне местных крестьянских хижин более капитальными. Военное назначение этих построек выдавало и полощущееся на высоком флагштоке синее сурганское знамя.

Дима ожидал увидеть здесь как минимум высокий забор, огораживающий по периметру аэродром от посторонних взглядов, однако ничего подобного не было и в помине. Просто в землю через равные промежутки были вкопаны столбы, меж которыми виднелась натянутая крест-накрест проволока. Проход отыскался уже через сотню шагов – там под навесом скучал паренек в синей форме с уже примелькавшейся Диме винтовкой на щуплом плече. Даже не проверив у входящих документы, он махнул рукой в сторону дальнего барака, посоветовав отыскать там капитана Дитлифа.

Дитлиф, высокий и жилистый офицер со скуластым тонким лицом, увлеченно колол дрова. Широко расставив тощие ноги, он замахивался топором и с громким хеканьем опускал его на иссеченную многочисленными зарубками колоду, и очередное полено разлеталось в стороны щепками, издав оглушительный сухой треск. Дима и Алекс долго стояли в стороне по стойке «смирно», дожидаясь, пока капитан соизволит обратить на них внимание. Наконец тот недовольно глянул на пришельцев, воткнул в колоду колун и, вытерев руки о китель, не по уставу спросил:

– Чего вам?

Дима и Алекс синхронно приложили ладони к виску:

– Господин капитан! Ефрейтор Боннер и действительный рядовой Шпитцен прибыли для прохождения…

– Ясно, давайте сюда, – перебил их Дитлиф и протянул руку за бумагами. Долго разглядывал путевое удостоверение, потом принялся за изучение характеристик, выданных им еще на борту цеппелина статс-капитаном Ленхардом. Поднял глаза, обвел взглядом новоприбывших. – Кто из вас Шпитцен?

– Я, господин капитан!

– Летать умеешь?

– Так точно, господин капитан!

– Покажи.

Небрежно свернув документы в трубочку и сунув их в карман, Дитлиф жестом велел им следовать за собой. Они миновали проход между двумя соседними строениями и вышли на открытую площадку, отделенную от прочих построек широкой гравийной дорожкой, сразу за которой на коротко остриженной траве стоял, поблескивая на солнце темно-серыми боками, самолет.

«Боже мой, триплан!» – только и сумел подумать Дима.

Короткий фюзеляж, явно собранный из деревянных реек и шпангоутов, обтянут просмоленной тканью наподобие грубой парусины. Позади высится округлый киль, в нижней части которого закреплено небольшое колесо. На лакированных бортах и верхних плоскостях крыла – уже знакомые черные ромбы в белом круге. Эллиптической формы стабилизаторы приводятся в движение плетеными металлическими тросами, нижнее крыло тоже каркасное, обтянутое все той же перкалью, а вот на верхнем, закрепленном над открытой кабиной на деревянных подкосах, вместо привычных элеронов и закрылков – длинные и широкие флапероны. Непривычно, но терпимо. Наверное, этот аэроплан можно было бы назвать копией германского «Фоккера» времен Первой мировой войны, если бы картину не портило третье крыло, расположенное выше двух других, – оно оказалось заметно короче и зачем-то смещено чуть назад. Крылья, кстати, для надежности крепились к фюзеляжу расчалками из тех же крученых стальных тросов.

Под нижней плоскостью обнаружились два колеса со сплошными деревянными дисками – вероятно, конструкция, использующая спицы наподобие велосипедных, оказывалась не слишком надежной при грубой посадке. Так, а что у нас спереди? Четырехлопастный винт, закрепленный на валу торчащего наружу двигателя, на нем три оппозитных цилиндра расходятся в стороны характерной «мерседесовской» звездой.

В общем, тряпколет обыкновенный, одна штука. Взлетать на таком можно только против ветра, садиться, впрочем, тоже. Вот почему здесь нет никакой взлетной полосы, смекнул Дима, а вместо нее просто выкошенное квадратное поле: летчики выбирают направление разбега и захода на посадку в зависимости от того, откуда сейчас дует. Словно в подтверждение его слов на краю аэродрома обнаружился высокий шест, на котором болталась длинная оранжевая лента с завязанным на конце узелком – по всей видимости, местный аналог земного «колдуна». Судя по закрепленным на том же шесте многочисленным металлическим штырям и концентрическим кольцам из толстой золотистой проволоки, мачта по совместительству играла роль радиоантенны.

– Манлеф! – крикнул куда-то в сторону офицер. – Покажи парню машину!

Из ближайшего барака выбежал совсем молодой плечистый парень в синем тряпичном комбинезоне, веснушчатый, кучерявый и рыжий, точно лисий хвост. Подошел к Диме, дружески хлопнул его по плечу.

– По-сургански понимаешь?

– Немного.

– Хорошо. Это «Хорнер». Аэроплан. Отличный.

Он ласково погладил ладонью лоснящийся бок самолета. Видимо, приняв к сведению, что Дима не слишком хорошо владеет сурганским, Манлеф на всякий случай решил объясняться с ним короткими отрывистыми фразами, как с идиотом.

Воспользовавшись паузой, Дима вновь придирчиво оглядел машину. В носовой части фюзеляжа предусмотрены две открытые изолированные кабины, а сверху, над капотом «Хорнера», он разглядел многоствольный пулемет с короткой рукоятью, внешне похожий на классическую конструкцию Гочкиса.

– Как он стреляет? – с трудом подбирая сурганские слова, обратился к Манлефу Дима. – Тут винт. Не мешает? Когда вращается, пуля не будет попадать? Повреждать лопасть?

С минуту Манлеф, наморщив лоб, мучительно пытался понять, чего от него хотят, потом расплылся в счастливой улыбке:

– Нет-нет-нет! Сихронизатор!

Он встал на цыпочки и с видом школьного учителя, объясняющего великовозрастным недотепам теорему Пифагора, показал пальцем сначала на пулемет, потом на кожух двигателя и затараторил:

– Вал мотора, ремень, редуктор, механизм заряжания. Синхронизация! Понятно?

«Понятно, чего ж непонятного. Мог бы и сам догадаться», – с досадой подумал Дима. Еще раз обошел самолет, заглянул под днище, показал рукой на торчащий из-под брюха вместительный металлический цилиндр.

– Это что?

– Баллон! – радостно заулыбался рыжеволосый. – Газ! Водород, метан, чуть-чуть угарный газ. Пиролиз угля, пых-пых! Да?

Какой «пых-пых» произойдет, если в этот баллон попадет вражеская пуля, Дима решил на всякий случай не уточнять.

– Залезай внутрь! – все так же улыбаясь от уха до уха, пригласил Манлеф. – Давай я помогу! Нет, не сюда, назад!

Вскарабкавшись на крыло, Дима осторожно, стараясь не наступать на хрупкую обшивку, забрался в тесную вторую кабину, расположенную чуть позади и выше первой. Аэроплан качнулся и жалобно заскрипел, точно несмазанная больничная кровать. Так, поясной ремень с примитивным замком, под ногами педали, между колен – вполне привычная, чуть изогнутая кочергой ручка управления. Авиагоризонта нет и в помине, вместо него – запаянная стеклянная трубка, внутри которой плавает в масле небольшая горошина: с помощью этой штуковины толком можно определить разве что уход самолета в скольжение. А это что? Какое-то медное коромысло с грузиком в центре, похожее на древние аптечные весы. Дима коснулся поблескивающего золотом устройства, и конструкция качнулась, тут же вновь заняв нейтральное положение. Механический указатель крена! Что ж, лучше, чем вообще ничего.

На всякий случай Дима выглянул наружу – видимость из кабины вниз была не просто хреновой, а вообще никакой. Вместо травы летного поля он мог разглядеть только блестящую поверхность широченного нижнего крыла. Как он ни тянул шею, до боли и хруста в позвонках, как ни скашивал глаза, землю из кабины невозможно было увидеть в принципе. А как, извините, выравниваться? Как определить точку касания, момент выдерживания машины на посадке?

– Манлеф! – позвал он и указал пальцем вниз. – Земля! Не видно!

– Да-да, не видно, совсем-совсем! – радостно закивал паренек.

Дурной он, что ли?

– А посадка? Как?

Манлеф протянул руку к крошечной металлической полусфере, закрепленной сверху на приборной панели, и хлопнул по ней ладонью. Полусфера издала тонкий мелодичный звон.

– Колеса на землю бух, звоночек дзынь-дзынь, понятно? – пояснил он сию нехитрую технологию. – Когда дзынь-дзынь, ты уже приземлился, ага?

Обалдеть. Больше всего Диме захотелось сейчас выпрыгнуть из аэроплана и бежать отсюда куда-нибудь далеко-далеко, за горизонт, туда, где нет ни лыбящегося Манлефа, ни с любопытством наблюдающих за ними со стороны Алекса и Дитлифа.

– Смотри, – Манлеф принялся терпеливо демонстрировать Диме устройство кабины, – вот тут ручка управления оборотами: вперед – максимум, назад – малый газ. Газовый редуктор с вентилем. Тахометр. Указатель температуры мотора. Указатель давления газа. Заслонка радиатора. Воздушная скорость. Высотомер. Запомнил?

Если честно, Дима не запомнил почти что ничего: полированная деревянная панель с винтажными шкалами приборов, напоминающими циферблаты старинных карманных часов-луковиц, казалась ему непривычной, а расположение стрелок – неудобным.

– Держи! – Манлеф протянул плотный матерчатый шлем, смахивающий на головной убор танкиста из старых фильмов о войне, и огромные очки на широком кожаном ремне. С замочком шлема пришлось повозиться: непослушный ремешок никак не желал застегиваться, поэтому Диме пришлось просовывать его хлястик в медное кольцо на ощупь. Потом настал черед очков, сидевших на голове чересчур тесно. Когда все приготовления были завершены, Манлеф вновь привлек его внимание, слегка похлопав по плечу:

– Делай так. Закрываешь жалюзи радиатора…

Рыжий потянул небольшой рычажок, и под капотом «Хорнера» что-то оглушительно громыхнуло.

– Открываешь вентиль газового редуктора…

Откуда-то снизу донеслось громкое шипение, словно парень попытался раздразнить недовольного и очень злого кота.

– Теперь заводи! – Манлеф указал пальцем в пространство прямо над Диминой головой. Подняв глаза, тот увидел болтающуюся над собственной макушкой деревянную ручку, закрепленную на перекинутой через блок тонкой веревке. Веревка тянулась куда-то в подкапотное пространство самолета.

– Надо дергать, – пояснил паренек, – сильно-сильно!

Ну, спасибо, что не с толкача. Произнеся про себя длинную нецензурную тираду, Дима взялся за рукоять ручного стартера и с усилием дернул ее вниз. Веревка шла туго, рывками. Издав глубокий вздох, мотор несколько раз утробно булькнул, винт провернулся на пол-оборота и замер.

– Сильнее!

Перехватив ручку поудобнее, Дима приподнялся на жестком сиденье и дерганул что есть мочи. На сей раз пропеллер совершил аж целых два полных витка, прежде чем издевательски остановиться в прежнем положении.

– Еще сильнее! Резче!

Да что ж ты будешь делать? Дима просунул ладонь в деревянное полукольцо рукояти поглубже, взялся за запястье другой рукой, привстал, подобрался и, используя всю тяжесть собственного тела в качестве рычага, рванул веревку вниз. Двигатель чихнул, издал недовольное урчание, и аэроплан затрясло крупной дрожью: винт с глухим бормотанием принялся лениво молотить лопастями воздух.

– Молодец! – прокричал ему в закрытое шлемофоном ухо Манлеф. – Теперь надо греть. Как нагреется, открывай жалюзи и следи за оборотами. Будет меньше шестисот пятидесяти – заглохнет.

С этими словами парень ловко запрыгнул в переднюю кабину и пристегнулся, Дима почувствовал, как ноги Манлефа легли на педали. Макушка его шлемофона теперь маячила где-то на уровне Диминого подбородка, но обзорности по курсу движения самолета это в общем-то ничуть не снижало.

Прошло несколько минут, прежде чем температура двигателя доросла до нормальной величины и стрелка термометра уткнулась в зеленый сектор. По совету своего новоявленного инструктора Дима открыл жалюзи радиатора охлаждения мотора и сразу почувствовал, как упали обороты: пришлось чуть добавить газа рычагом.

– Поехали! – донеслось из переднего кресла.

Никаких стояночных тормозов тут не было и в помине. Дима отдал рычаг управления двигателем немного от себя: мотор утробно и мощно зарычал, и аэроплан покатился по летному полю, весело подпрыгивая на кочках и позвякивая «посадочным колокольчиком». Оглянувшись через плечо, он нашарил взглядом мачту: оранжевая лента безвольно свисала с шеста, точно змея, обвившая лиану. Она лишь изредка лениво шевелила хвостом, потревоженная легкими дуновениями ветерка. Ну и отлично.

Подкатившись к краю поля, Дима развернул самолет и врубил полный газ. Двигатель взревел, точно раненый буйвол, винт практически растворился в воздухе, превратившись в размытое призрачное кольцо.

– Ручку от себя! – скомандовал Манлеф. – Подними хвост!

Осторожным движением рукоятки управления Дима придал разгоняющейся машине горизонтальное положение: «Хорнер» выровнялся параллельно земле. Аэроплан оказался настолько легким, что на разбеге его ощутимо тянуло в сторону, противоположную направлению вращения пропеллера, – пришлось интенсивно придерживать самолет педалями, чтобы его не унесло куда-нибудь в близлежащий лес. А если внезапный порыв ветра? Одно неосторожное движение ручкой, и хрупкая машина тут же завалится на бок или уткнется носом в траву. «Интересно, – подумал Дима, – сколько народу тут побилось, прежде чем сумело хотя бы толком взлететь?» Наконец, набрав достаточную, по его мнению, скорость, Дима потянул рукоять на себя, и аэроплан на удивление легко и мягко оторвался от земли.

Тут его поджидал еще один неприятный сюрприз: трехцилиндровый газовый двигатель оказался откровенно слабым для того, чтобы сразу перевести «Хорнер» в набор высоты, – любые попытки взять «на себя» приводили к тому, что самолет неторопливо задирал нос, продолжая горизонтальный полет, а скорость начинала стремительно падать, грозя немедленным сваливанием.

– Не торопись! – крикнул, оглянувшись, Манлеф. – Дай разогнаться, только потом тяни вверх!

Да ешкин кот… Как они тут вообще на этом летают?

Самолет скользил над землей, темная стена леса стремительно приближалась. Указатель воздушной скорости, кажется, замер на прежней отметке, не страгиваясь ни на йоту. Дима уже мог различить впереди причудливые переплетения ветвей и отдельные листья в косматых кронах. Вот стрелка дернулась, чуть поползла вверх…

– Давай!

«Ж-жух, р-р-р…» – промелькнули прямо под ногами верхушки деревьев, одна ветка, кажется, даже хлестнула тугой плетью по кромке крыла. Чуть помедлив, аэроплан неуверенно пополз в лазурное безоблачное небо.

Несмотря на легкость деревянной конструкции, в воздухе «Хорнер» вел себя, как бревно. Инерция аэроплана оказалась просто чудовищной: на каждое движение рукоятью машина реагировала спустя почти целую секунду, к тому же ручка управления имела небольшой свободный ход, видимо, вызванный слабиной приводных тросов. Впрочем, к этому, пожалуй, можно было привыкнуть.

Однако медлительность реакции на действия пилота ничуть не мешала «этажерке» быть крайне чувствительной к малейшим движениям атмосферы. Здесь, на высоте около ста пятидесяти метров – подниматься выше на этой табуретке Дима попросту не рискнул, – изрядно задувало. Он попытался было докричаться до сидевшего впереди Манлефа, чтобы получить дальнейшие указания, однако стоило раскрыть рот, как встречный поток воздуха едва не завернул ему щеки на затылок. Машину подкидывало и роняло вниз в переменчивых воздушных течениях: сначала Дима пытался реагировать на каждый вертикальный рывок самолета короткими движениями ручки вперед-назад, однако вскоре бросил это бесполезное занятие, сосредоточившись только на том, чтобы парировать стихийно возникающие крены. Рукоять оказалась неимоверно тугой, она вибрировала, передавая летчику упругое, неудержимое, мощное течение набегающей воздушной струи. Спустя несколько минут у Димы противно заныли кисти рук и плечи.

И все-таки это ощущение полета дарило ему чистый, ни с чем не сравнимый восторг. Сейчас, оказавшись на жестком и неудобном сиденье в тесной кабине допотопного аэроплана, Дима понял, насколько он все-таки соскучился по небу. Какой бы ужасной и ненадежной ни казалась конструкция этого самолета, каким бы тяжелым ни было управление, этот аппарат обладал одним несомненным и важным достоинством: он умел летать.

Ясное безоблачное небо, свист ветра в расчалках, гулкая песня вибрирующего под капотом мотора. Далекий горизонт укрыт дымкой, а вокруг, насколько хватает глаз, простирается бескрайняя лесистая равнина – зеленое одеяло этой диковинной земли.

Чуть качнув ручку в сторону, Дима создал небольшой крен и, помогая себе нажатием тугой педали, ввел машину в плавный разворот. Конечно, можно было попытаться развернуть «этажерку» одним движением руля направления, однако это неизбежно привело бы к соскальзыванию и потере скорости, а с учетом низкой мощности движка такой маневр и вовсе чреват преждевременной встречей с землей. Лучше уж не рисковать.

Внизу, слева по направлению полета, все же просматривался небольшой лоскуток зелени – там неторопливо уплывали назад лохматые верхушки деревьев. Если честно, увлекшись борьбой с аэропланом, Дима совершенно потерял ощущение пространства. Постучав пальцем по макушке маячившего перед носом шлема, он что есть силы крикнул:

– Манлеф, где аэродром?

Вместо ответа тот вытянул руку вперед и немного влево. Запомнив направление, Дима скорректировал курс и завертел головой, пытаясь поймать взглядом хоть какой-нибудь знакомый ориентир. С обеих сторон под мешавшим обзору крылом тянулся бесконечный лес, справа по курсу над ним курился едва заметный дымок: вероятно, в той стороне находилась деревня Шонхильд, где фермеры топили печи или жгли костры. Дима качнул крыльями, и точно: вот россыпь небольших аккуратных домиков, а вот тонкая полоска пересекающей селение дороги. Слева обнаружился ровный квадрат летного поля, приземистые силуэты аэродромных построек, оранжевая лента на мачте теперь уже не свисает старым чулком, а чуть трепыхается на слабом ветру, изогнувшись дугой.

Прикинув направление ветра, Дима позволил «этажерке» пролететь немного вперед и заложил левый вираж, намереваясь вывести машину к аэродрому по короткой прямой, а потом убрал обороты и перевел самолет в снижение. Лязгнули шторки радиатора – бдящий в передней кабине Манлеф перекрыл поступающий в систему охлаждения поток воздуха, чтобы не «простудить» двигатель. Что ж, разумно, надо запомнить.

Указатель вертикальной скорости на этом чудо-агрегате отсутствовал как класс, поэтому Дима, то и дело косясь на высотомер, стал пристально всматриваться вперед, наблюдая, как передний край летного поля медленно ползет вверх, в то время как дальний опускается к горизонту. Где-то в десятке метров от границы леса он наметил участок, визуально остававшийся неподвижным, – вот он-то и будет точкой выравнивания. Целясь капотом в это самое место, можно регулировать интенсивность снижения без всяких приборов. Однако слишком опускать нос тоже нельзя, иначе аэроплан начнет разгоняться, как катящиеся под горку санки, и тогда получится перелет. Интересно, какая у него посадочная скорость?

Подул ветер, «этажерку» качнуло, и Дима чуть увеличил крен, помогая себе педалями, чтобы легкий аппарат не снесло в сторону деревни. Земля стремительно приближалась. Верхушки деревьев промелькнули под колесами, и в тот же миг выкошенная стерня аэродрома скрылась из глаз, спрятавшись под плоскостью крыла. Впереди маячила лишь затянутая в шлем голова Манлефа да разливалось синевой бескрайнее небо. Дима потянул ручку газа на себя, сбрасывая обороты до минимума, и посмотрел вбок: линия горизонта поднималась все быстрее и быстрее, вдалеке мелькали, уносясь назад, отдельные макушки наиболее высоких деревьев. Рано. Еще рано. Вот теперь пора!

Короткими и осторожными движениями Дима начал подтягивать рукоять управления к груди. Спина напряглась, привычно ожидая пинка от негостеприимной поверхности планеты, «этажерка» на мгновение зависла между небом и землей, словно раздумывая, не вернуться ли ей обратно в привычную стихию… и все-таки приняла решение. «Дзынь! Дзынь-дз-дз-дзынь-дыдынь!» – запел колокольчик, и Дима ответил ему дробным стуком зубов, когда самолет, скрипя и грохоча колесами, запрыгал по кочкам и ухабам летного поля. Качнулись педали – Манлеф взял управление на себя, решив зарулить «Хорнер» на стоянку самостоятельно. Диме вспомнилась присказка, которую любил в свое время повторять отец, обучая его, еще мальчишку, авиационным премудростям: летчик жив – полет удался. Ну, вот и хорошо, что так.

– Отлично! Просто прекрасно! – Капитан Дитлиф остался, кажется, крайне доволен произведенной демонстрацией, когда «Хорнер» замер точно у самой кромки летного поля.

Дима отстегнулся и спрыгнул из кабины на землю: спину ломило, руки ныли так, словно он только что собственноручно перекидал лопатой целую гору угля. Примятая трава аэродрома слегка колыхалась под ногами. Дима постоял так с полминуты, затем снял шлемофон и очки, протянул их улыбающемуся офицеру.

– Это себе оставь, – хлопнул его по спине выбравшийся следом из кабины Манлеф, – теперь это твое.

Жизнь первой и единственной учебной эскадрильи третьего авиакорпуса военно-воздушных сил Сургана была простой, как самокат, но в то же время насыщенной и нескучной. С рассветом, когда воздух еще прохладен и свеж, курсантов выгоняли на пробежку. Пять кругов трусцой вокруг летного поля развеивали последние остатки сонливости, а ледяная вода из протекавшего поблизости ручья довершала процесс пробуждения лучше привычного Диме утреннего кофе.

После завтрака начинались занятия. Радиостанций на сурганских аэропланах, разумеется, не имелось, поэтому пилоты были вынуждены заучивать наизусть своеобразный язык жестов, с помощью которого они обменивались информацией в воздухе. Несколько часов в день уделялось картографии – местные карты отражали географические особенности рельефа весьма приблизительно, да и заметно отличались от того, к чему привык Дима на земле, поэтому эти занятия были, по его мнению, чрезвычайно важны: заблудиться в небе где-нибудь над вражеской территорией казалось не самым лучшим финалом его воинской карьеры. В большом ангаре, расположенном по соседству с жилой казармой и столовой, стоял еще один «Хорнер», частично разобранный и лишенный крыльев, – здесь будущие пилоты изучали устройство аэроплана. Дима подозревал, что этот самолет, превратившийся в наглядное пособие, когда-то стал жертвой не слишком умелых летунов, расколотивших машину во время тренировочных полетов.

Хуже всего ему давались тренировки на стрельбище, проходившие весьма любопытным образом. Курсант поднимался по приставной лестнице почти на самую верхушку высокого дерева, одиноко стоявшего вблизи аэродрома. Там, в густой кроне, была оборудована сколоченная из грубых досок небольшая прямоугольная площадка. Обучающегося усаживали в плетеную корзину, прицепленную с помощью подвижного колеса к спускавшемуся вниз стальному тросу. На наружной стенке корзины был закреплен пулемет. Два курсанта сталкивали эту замысловатую конструкцию с площадки вниз, корзина, скрипя колесом и отчаянно раскачиваясь, начинала скользить по тросу вниз, а сидящий внутри летун пытался поразить из скорострельного орудия расположенные на земле многочисленные картонные мишени. Алекс, уже имевший к этому моменту неплохой опыт обращения с пулеметом, быстро завоевал репутацию лучшего стрелка в отряде, где помимо него и Димы числились еще три человека. А вот самому Диме эта премудрость отчего-то не давалась совсем. Он спускался в проклятой корзине снова и снова, но из шести раскиданных внизу условных целей попадал в лучшем случае в три.

Зато с практическим пилотажем все складывалось в точности наоборот. Летавший ранее на мотодельтапланах Алекс никак не мог привыкнуть к управлению «от обратного», вызывая гнев и потоки брани со стороны взявшего на себя роль пилота-инструктора Манлефа. В то же время Дима освоился с «Хорнером» на удивление быстро и даже понемногу перестал обращать внимание на неповоротливость машины, слабый движок и общее несовершенство конструкции аэроплана. Он просто наслаждался предоставленной ему судьбой возможностью летать.

В распоряжении учебной эскадрильи имелся только один-единственный самолет, на котором пятеро курсантов тренировались по очереди. Простые полеты по кругу, а также тренировки на снижение и набор высоты быстро сменились более сложными задачами: выполнение горок, штопора и пикирования, бесконечные «проходы» над самой землей и «конвейеры», в ходе которых ты должен коснуться земли колесами и тут же взлететь, стараясь как можно быстрее набрать высоту, – здесь это упражнение называлось «карусель». Тренировки чередовались посадками с выключенным двигателем на любую ровную площадку, которую пилот сумел углядеть с воздуха, а также имитациями атак на наземные цели. Диму пересадили в переднюю кабину, в то время как инструктор занял заднюю, – здесь ко всем прочим задачам добавилась еще и необходимость управляться с перезарядкой пулемета и стрельбой из него прямо во время полета. Самым важным инструментом для сурганского воздушного аса в этом отношении оказался увесистый молоток, который торжественно выдал Диме Манлеф: многоствольный «Гочкис» быстро перегревался, и его время от времени заклинивало, кроме того, хитроумный механизм синхронизатора тоже не отличался надежностью. Привести заевший пулемет в чувство можно было только одним верным способом: лупить по нему со всей силы молотком, пока перекосившийся внутри патрон не встанет на место. Иногда помогало.

Один день сменял другой, но для Димы все они слились в одну сплошную пеструю череду, не оставлявшую даже малейшей возможности задержаться и перевести дух: подъем – пробежка – завтрак – занятия – обед – полеты – ужин – и снова полеты до самого заката, пока солнце не скроется за волнистой стеной леса. На сон оставалось не более шести часов. К концу второй недели из пятерки обучающихся в строю остались лишь четверо: долговязый и вечно простуженный Ганис умудрился «разложить» «Хорнер» во время очередной посадки, выполнив заход значительно выше глиссады и с чрезмерно большой вертикальной скоростью. Легкая машина отскочила от земли, точно резиновый мячик от стенки, задрала в небо капот и повалилась на бок, с треском и грохотом ломая в щепы хрупкие крылья. Ганиса увезли в госпиталь с переломом ключицы, а механики двое суток кропотливо восстанавливали разбитый аэроплан, крепили лонжероны, нервюры и латали поврежденную обшивку.

К исходу третьей недели на рукаве Димы уже красовался серебристый ефрейторский шеврон в виде перевернутой латинской «V», да и в плане изучения сурганского языка наметились определенные успехи – по крайней мере постоянная практика давала о себе знать, и он практически перестал путаться в глаголах и артиклях. Да и легенда о его клондальском происхождении играла Диме на пользу: местные относились к тамошним сурганцам вполне доброжелательно и охотно приходили на помощь, если Дима вдруг «забывал» нужное слово.

Единственное, с чем никак не мог справиться Дима, – понемногу накопившаяся за последнее время усталость. Короткий шестичасовой сон казался спасением: он проваливался в него стремительно, как в трясину, едва успев добраться до подушки. Намаявшись за день, он обычно спал без сновидений, но иногда в сознании выплывал образ его оставленной в другом мире городской квартиры, озабоченное лицо отца, улыбающееся – Анны. Потом он убегал от преследовавших его пограничников, облаченных в темно-зеленый камуфляж, запрыгивал в самолет, но никак не мог запустить двигатель. Пограничники оказывались уже совсем рядом, на расстоянии всего лишь нескольких шагов, когда он, раскинув руки, взлетал сам, точно птица, поднимался выше облаков, нырял в синее до ломоты в глазах, до головокружения небо, потом закрывал глаза и падал, падал, падал…

Атмосфера в Малом зале конгрессов сегодня царила мрачная, и Кельвер прекрасно знал, что стало тому причиной. Сурганская армия топталась в предместьях Ахтыбаха вот уже битый месяц, то продвигаясь на полшага вперед, то стремительно откатываясь назад. Один день сменял другой, потери росли, а существенного перелома в сложившейся на фронте обстановке все никак не намечалось.

Настроение портило и еще одно крайне неприятное обстоятельство: в небе над Аламеей стали регулярно появляться вражеские аэропланы, осуществлявшие разведку сурганских позиций и корректировку огня артиллерийских батарей, что только усиливало общую напряженность. Пулеметчики пытались бороться с этим явлением в меру своих скромных сил, однако сбить из стрелкового оружия летящий высоко в облаках крошечный самолет все равно что целиться из стенобитного орудия в муху – шуму много, толку чуть. Аламейцы активно этим пользовались, беззастенчиво и нагло летая над расположениями вторгшихся на их территорию войск, ничуть не заботясь при этом о самолюбии сурганских военачальников.

Так продолжалось ровно до тех пор, пока в дело не вступили аэропланы ден Геллера. В первом же бою аламейцы потеряли сразу две машины, и в течение нескольких дней в небе не слышалось звука их моторов. Однако затишье оказалось недолгим: уже на следующее утро, пользуясь окутавшим землю туманом, противник предпринял новый воздушный налет, сбросив прямо на штабную палатку и полевой склад боеприпасов несколько бомб. Только чудом никто серьезно не пострадал: спас все тот же туман, не позволивший аламейцам точно выйти на цель. В небо поднялись сурганские истребители, но догнать и перехватить врага они так и не смогли.

– Генерал Ронфелль! – Кабинет-маршал барон Диттель ден Брунхильд нервно прохаживался вдоль стены, заложив пухлые руки за спину. Золотые вензеля на лацканах его мундира тускло поблескивали в пробивающихся сквозь неплотно задернутые шторы солнечных лучах. – Мне поступил рапорт от командующего объединенным штабом сухопутных войск генерала ден Вернеля о том, что ваши артиллеристы сорвали ему наступление. В тот момент, когда пехоту необходимо было поддержать интенсивным огнем, батареи неожиданно замолчали. Чем вы можете это объяснить?

– Отсутствием своевременного снабжения боеприпасами, господин главнокомандующий, – невозмутимо отозвался Ронфелль. – Пушкам для стрельбы, знаете ли, иногда необходимы снаряды. Я уже адресовался в пятое главное управление Генерального штаба по поводу того, что командующий подразделениями тылового обеспечения не справляется с поставленными перед ним задачами. Возможно, если камрад Ханн из «Зольбера» расстреляет парочку тамошних дармоедов, оставшиеся начнут шевелиться быстрее.

Кельвер невесело усмехнулся: ден Вернель, провалив все на свете, решил, как обычно, найти виноватого в своих неудачах на стороне и выбрал для этой цели артиллеристов. Однако с мишенью для своих нападок он, похоже, все-таки слегка просчитался: Ронфелль оказался ему не по зубам. Этот сам сожрет кого захочет и не подавится.

– Не нужно впутывать в ваши внутренние разногласия с тыловиками контрразведку, – словно повторяя его мысли, произнес главнокомандующий, – у них и без вас забот хватает.

– Позволю доложить, господин кабинет-маршал, что в танковых подразделениях обстановка ничуть не лучше, – подал голос генерал ден Эйцель. – Из полутора сотен имеющихся в нашем распоряжении машин принять бой сейчас способна в лучшем случае половина.

– А вам чего не хватает? Снарядов? Запчастей?

– Топлива, господин командующий. Последняя партия рапсового масла, доставленная на передовую, оказалась бракованной: у нас сломалось сразу несколько дизелей, и расследование показало, что виной всему низкое качество горючего. Мы не сможем воевать, если тыловики будут присылать нам такую дрянь.

Похоже, без вмешательства контрразведчиков все же не обойдется, подумал Кельвер, тут уже пахнет не просто чьей-то халатностью и воровством на местах, а натуральным саботажем. Не завидовал он сейчас тому, кого вскоре начнут «трясти» ребята из «Зольбера».

– Хорошо, вопросами обеспечения войск я озабочусь лично, – принял решение Диттель ден Брунхильд. – Однако вы, господа, все-таки должны обеспечить прорыв наших войск в глубь вражеской территории. Любой ценой, слышите? Несмотря на то что газетчики ежедневно трубят о наших победах, мы уже месяц не в состоянии взять эту чертову столицу.

– Аламейские укрепления с фортификационной точки зрения практически безупречны, – пожал плечами Ронфелль, – артиллерия и так делает все возможное.

– Так сделайте невозможное! – склонившись над генералом, проорал барон ден Брунхильд.

– Мы в состоянии провести тыловую разведку с воздуха и передать координаты батареям, – дождавшись удобного момента, вступил в разговор Кельвер, – кроме того, дирижабли могут сбросить бомбы на сам Ахтыбах, это наверняка деморализует противника.

– Или еще больше озлобит его, – вполголоса добавил министр информации и пропаганды Штонфель ден Греер.

– Если сможете, проведите разведку, ден Геллер! – Главнокомандующий был сегодня настроен весьма решительно. – Это поможет решить ваши задачи, Ронфелль?

– Отчасти, – ущипнул себя за подбородок артиллерийский генерал. – С наших позиций мы все равно не сможем дотянуться до укреплений, расположенных в глубоком тылу. Дальнобойности орудий для этого недостаточно. А выдвинуться ближе мы не можем, потому что аламейцы не дают нам закрепиться на рубеже огнем своих собственных батарей. Но разведданные нам, безусловно, не помешают.

– Эту проблему мы тоже можем решить, – уверенно заявил Кельвер.

– Каким же образом?

– Помимо легких аэропланов у нас имеется несколько тяжелых бомбовозов, – пустился в объяснения ден Геллер. – Они менее маневренные, хуже вооружены, но зато под прикрытием истребителей они могут долететь туда, куда не дострелят пушки. Если мы грамотно все рассчитаем и тщательно подготовим операцию, она может иметь успех.

– Что скажете, Ронфелль? – повернулся к своему подчиненному главнокомандующий сурганской армией.

– Не лишено смысла, – задумчиво протянул тот.

Это был шанс. Пусть небольшой, но все-таки шанс доказать всем этим паркетным воякам, что он, Кельвер ден Геллер, не просто так нацепил погоны генерал-министра авиации. Если все получится, он сможет навсегда заткнуть рот своим критикам, относящимся сейчас к нему со свойственным им снисходительным презрением.

– Каков опыт боевого применения этих ваших бомбовозов? – вкрадчиво поинтересовался генерал ден Эйцель.

– Никакого, – честно признался Кельвер, – мы намерены использовать их на фронте впервые. С другой стороны, этот опыт будет для нас исключительным. Он позволит не только проверить на практике наши тактические выкладки, но и исправить возможные конструктивные недочеты, допущенные при проектировании аэропланов.

– Надеюсь, они не упадут нам на голову, – ехидно прокомментировал его реплику танкист.

– Только если вы очень об этом попросите, господин генерал, – вежливо поклонившись, отпустил ответную шпильку Кельвер.

– Прекратите паясничать! – прикрикнул кабинет-маршал и повернулся к молодому авиатору. – Если вы готовы, действуйте, ден Геллер. Согласуйте ваш план с ден Вернелем и, демоны вас раздери, делайте уже хоть что-нибудь! Свободны!

Кельвер покидал зал заседаний в приподнятом расположении духа. Что ж, можно смело сказать: сегодня он сумел одержать пусть маленькую, но победу. Огорчало другое – дело, о котором они беседовали не столь давно с Кордманом Хорнером, похоже, до сих пор не сдвинулось ни на шаг. А новые технологии были нужны сейчас как никогда раньше: аэропланы лорейской постройки, на которых летали аламейцы, заметно превосходили сурганские аналоги почти по всем параметрам. Если ничего не изменится в самом ближайшем будущем, о превосходстве в воздухе можно забыть навсегда.

Он вспомнил об этом весьма кстати, столкнувшись в дверях с начальником разведки Фирцевальдом Кармом. Тот сдержанно кивнул ему и, прихрамывая, направился к ведущей в просторный холл лестнице.

– Нет ли каких-либо новостей? – обратился к нему Кельвер, чуть замедляя шаг.

– Увы, – покачал головой Карм, – все оказалось несколько сложнее, чем мы рассчитывали с самого начала, генерал. В деле внезапно открылись новые обстоятельства. Я извещу вас, как только мне станут известны подробности.

Ден Геллер кивнул и ускорил шаг, понимая, что этот краткий разговор окончен. Что за таинственные обстоятельства имел в виду Фирцевальд Карм, ему оставалось только догадываться.

– Отправляемся! Поторопитесь, отправляемся!

Железнодорожник в черной униформе расхаживал по платформе, подгоняя выкриками запоздавших пассажиров. От бессчетных кителей, фуражек, касок и портупей рябило в глазах. Эшелоны уходили на фронт.

Дима и Алекс обосновались в секции пассажирского вагона, отгороженной от посторонних глаз высокими переборками: не купе, но и не плацкарт, скорее, что-то среднее. Сиденья довольно-таки мягкие, удобные, есть куда вытянуть ноги. Дима не любил поезда, предпочитая путешествовать по воздуху, но здесь выбирать не приходилось: к границе Аламеи можно добраться только поездом по железнодорожной ветке, тянущейся через всю страну с запада на восток.

Чувствовал он себя сегодня, мягко говоря, неважно. В голову словно засунули тяжелое чугунное пушечное ядро – последствия отвальной, которую вчера они дружно отпраздновали в Шонхильде. После последнего, завершающего занятия, на котором капитан Дитлиф торжественно поздравил всех с окончанием обучения, четверка курсантов отправилась на прогулку в деревеньку: парни хотели отослать домой письма, Диму же местное почтовое отделение интересовало прежде всего потому, что оно по совместительству выполняло функции филиала национального банка. Предъявив удостоверение личности полногрудой русоволосой девице за стойкой, он поинтересовался, можно ли забрать со счета деньги.

– Вы все снимать будете? – махнув ресницами, поинтересовалась девушка.

– А сколько там?

Озвученной суммы, пожалуй, хватило бы, чтобы безостановочно гулять как минимум месяц. Все-таки сурганским пилотам платили весьма и весьма неплохо. Получив примерно треть месячного жалованья, Дима с компанией совершил набег на сельский магазин, избавив местного торговца практически от всех имевшихся у него в наличии запасов алкоголя. Потом авиаторы устроились прямо на краю летного поля, под тенью деревьев и, главное, подальше от казармы, и начали отмечать скорое расставание – Дима и Алекс получили назначение в одну эскадрилью, в то время как двое их товарищей по учебе – Макс и Вунц – в другую. Вскоре к попойке присоединился рыжий и вечно улыбающийся Манлеф, притащивший откуда-то двух жизнерадостных розовощеких девиц. Дальнейшее Дима помнил смутно…

Наутро тентованный грузовичок на газогенераторном ходу доставил их обратно в Тангол и выгрузил на площади возле железнодорожного вокзала. Всю дорогу Дима, трясясь в обнимку с вещмешком в кузове скачущего по неровностям местных дорог автомобиля, боролся с подступающей сонливостью и тошнотой.

Небо сурганской столицы вновь затянуло мышино-серым покрывалом туч, но дождь покамест еще не пролился. Пилоты предъявили командировочные листы тучному усталому офицеру, останавливающему всех входящих на вокзал военных, затем последовала короткая пробежка по перрону, и вот уже Дима смотрит в пыльное оконце вагона ожидающего скорого отправления состава. За окном обычная вокзальная суета: снуют по платформе пассажиры, волокут тележки носильщики, рыдающая девица повисла на шее совсем молоденького светловолосого солдата в полевой форме, тщетно пытающегося ее успокоить. На стене пакгауза – плакат, с которого хмуро глядит в пространство мужественное скуластое лицо пехотинца в глубокой серо-зеленой каскетке. «Каждый твой шаг приближает державу к победе!» – гласит выведенная черной краской угловатая надпись на сурганском.

– Добрый день, камрады! Не помешаю?

На свободное сиденье опускается румяный круглощекий фельдфебель с медицинскими значками в петлицах.

– Летчики? Впервые вижу живых летчиков столь близко. Предвосхищая ваш закономерный вопрос, отмечу, что мертвых, было дело, насмотрелся.

«Обнадеживающее начало», – мрачно отметил про себя Дима.

– Располагайтесь, – не обращая внимания на двусмысленное приветствие, сказал как всегда приветливый Алекс. Порылся в своем вещмешке и извлек оттуда две бутылки светлого сурганского пива, одну из которых поставил на стол, а вторую протянул Диме: – На, поправь здоровье, боец.

– У меня кое-что и получше есть, – хохотнул фельдфебель. Покопавшись в своей сумке, он с гордостью выставил на стол спрятанный в походный кожаный чехол набор металлических стаканов и ребристый полулитровый флакон. – Вот! Чистый медицинский спирт, разведенный с вареньем. Варенье, кстати, бабушка моя готовила, рекомендую. Ну? За знакомство?

– За знакомство!

Пурпурная жидкость с веселым бульканьем заполнила подставленные емкости.

– Алекс, Митто!

– Родфельд, очень приятно. На фронт? Впрочем, зачем я спрашиваю, тут все на фронт. В какое формирование?

– Вторая воздушная армия. – Глотнув из стакана, Алекс сморщился, шумно выдохнул, а потом привычно занюхал выпитое отворотом форменного рукава. – А вы?

– В четвертую бригаду тридцать второй пехотной дивизии, почти на самую аламейскую границу. Там с начала войны полевые госпитали развернуты, рук не хватает.

– Много раненых?

– Да уж достаточно. Наши стратеги хотели их с наскока взять и за неделю до Ахтыбаха дойти парадным маршем, только вот… – Фельдфебель закинул голову, залпом опустошил стакан, крякнул, поморщился. – …Только вот хрена с два чего вышло. Аламейцы к западной границе приличную группировку войск стянуть успели, видать, разведка у них все-таки какая-никакая имеется. Ну и наши встряли. Поначалу бодро так вперед двинулись, артиллерия, пехота при поддержке нескольких танковых отделений… Только там ведь оно как – пустоши, песок сплошной. А эти окопаться успели, эшелонированную оборону развернуть. С заграждениями, рвами и всем чем положено. Танки вперед ушли да от песка ломаться стали, а тут, как назло, начались проблемы с подвозом боеприпасов. Ну и аламейцы не растерялись: броня у наших машин крепкая, однако ж они слабое место нащупали: гусеницы. Там даже малокалиберного снаряда достаточно, ежели прямой наводкой лупить. Много техники в первые несколько дней пожгли. Вот тебе и Аламея с ее бардаком и смутой.

Дима, с трудом поборов очередной приступ тошноты, задержал дыхание и отхлебнул из стакана, Родфельд любезно протянул ему ломоть хлеба с сиротливо лежащим поверху кружочком копченой колбасы. В нос ударил едкий спиртовой запах, Дима закашлялся, но тут по пищеводу прокатилась успокоительная теплая волна, осела в желудке, растопив в нем уютный костерок.

Поезд лязгнул буферами, дернулся, по вагонам, словно падающие фишки домино, прокатился механический грохот. Солдатик уже на ходу заскочил на подножку, рыдающая девица осталась, уплывая в небытие вместе с перроном. Тронулись.

– А я слышал, что Ахтыбах уже вроде как взяли… – провоцируя медика на продолжение рассказа, произнес Алекс.

– Да вот в том и дело, что вроде как, – хохотнул тот и наполнил стаканы по новой. – Все на подступах топчутся, четвертая неделя уж пошла. Шаг вперед, полтора назад. Город постоянно нашими батареями обстреливается, да толку-то… Может, хоть вы поможете, тогда, глядишь, прорвемся.

– Это мы всегда запросто, – деловито кивнул Алекс, принимая из рук фельдфебеля свою порцию спирта. – Ну, за победу!

– За победу!

После второго глотка обжигающей жидкости самочувствие и настроение Димы вроде бы немного улучшились, даже погода за оконцем казалась уже не такой сумрачной. Вдоль железнодорожных путей мелькали крыши складов, строгие заводские корпуса с извечными дымящими трубами, потом потянулись поля, перемежающиеся чахлыми перелесками.

– А вот, к примеру, вы как думаете, скоро ли мы их одолеем? – не унимался фельдфебель, разливая по третьей. Дима жестом отказался от протянутого стакана, Алекс же с удовольствием принял предложенную порцию.

– Да кто ж его знает? – пожал плечами он. – Война – штука непредсказуемая, сегодня так, а завтра этак…

– Я все же думаю, что дольше месяца они никак не продержатся. Армия у нас сильная!

– Самая сильная! Ну, за армию Великого Сургана?

– За армию!

За окном мелькали деревья, мелкие речушки, деревеньки и полустанки, а вагонная пьянка продолжалась тем временем своим чередом. Раскрасневшийся Родфельд, расстегнув китель и размахивая руками, живописал истории из своей полевой фельдшерской практики, красочно повествуя, как он извлекал пули из раненых солдат при помощи столового ножа и сапожного шила. Потом к компании присоединился какой-то артиллерийский вахмистр, притащивший с собою две бутылки красного лирморского в плетеных корзинках. Весь вагон гудел, пел песни, из разных углов его раздавались громкие выкрики, хохот и звон посуды, к потолку поплыли густые облака табачного дыма. Складывалось впечатление, что состав несется не разбирая дороги в пьяном угаре, и сегодняшний день – последний в череде дней, а завтра уже не будет ничего.

Тем не менее завтра все-таки наступило. Когда Дима открыл глаза, выныривая из беспокойной полудремы, фельдфебель оглушительно храпел, развалившись на скамье и выставив в проход босые ноги, а мимо, переступая через них и покачиваясь в такт вагону, бродили герои вчерашнего кутежа в форменных штанах и расстегнутых нательных сорочках. Алекс спал, запрокинув назад голову и разинув рот. Поезд продолжал дробно отсчитывать колесами секунды и километры.

К обеду состав прибыл на полустанок, откуда севернее уходила еще одна железнодорожная ветка – на Габах. Пассажиров в вагоне не убавилось, скорее, наоборот, стало теснее: паровозники подсадили еще несколько человек, направлявшихся к аламейской границе, – все в полевой форме и с вещмешками.

Воспользовавшись кратковременной стоянкой, Дима выглянул наружу. Облака так и не разошлись, небо застилало все то же непроглядное серое марево, однако дождя не было: вместо него в воздухе висела противная водяная взвесь, тут же оседавшая на лице. Пахло сыростью, дегтем и дымом. Вкатившись на станцию, поезд преодолел разъезд, за которым железнодорожная ветка разделялась на несколько параллельных линий – все они были сплошь заставлены платформами с громоздившимися на них зачехленными артиллерийскими орудиями. По перрону понуро бродили вооруженные винтовками часовые.

Оставаться снаружи не хотелось: Дима вернулся в вагон и, порывшись в вещмешке, достал галеты. Кипятка в поезде не оказалось: усталый проводник предложил ему набрать воды на станции, постаравшись не опоздать до отправления. Воспользовавшись этим советом, Дима наполнил фляжку и даже успел наспех умыться и сбрить появившуюся щетину, лишь потом приступив к завтраку.

Спустя примерно полчаса паровоз издал долгий пронзительный свисток, и состав тронулся в дальнейший путь. Алкоголь у пассажиров уже, судя по всему, закончился, однако ситуацию попытались исправить вновь прибывшие бойцы, поделившиеся с жаждущими собственными стратегическими запасами. Хватило их, правда, ненадолго.

День прошел без каких-либо происшествий, незаметно опустились сумерки. В этот вечер Дима долго не мог уснуть, сидел, привалившись к холодной стене вагона, глядя сквозь пыльное стекло на алый солнечный диск, опускающийся в темно-синюю пелену облаков на западе, на окрасившееся золотисто-розовыми оттенками чужое небо, которое так и не сумело пока еще стать для него своим. Он глядел на темнеющий горизонт, за которым словно за невидимой и непреодолимой чертой осталось все его прошлое, вся прожитая жизнь, казавшаяся теперь далеким и смутным воспоминанием…

Когда он открыл глаза, поезд стоял, время от времени с пронзительным шипением стравливая пар из клапанов тормозов. Снаружи виднелась усыпанная светлым камнем железнодорожная насыпь, за ней тянулась, докуда хватал глаз, бескрайняя степь, усеянная фигурками людей и машин, меж которыми виднелись выбеленные солнцем шатры военных палаток.

– Приехали, собирайся! – поторопил Диму как всегда бодрый и подтянутый Алекс. – Если поспешим, успеем попасть на место к обеду.

Что-что, а жратва и выпивка всегда для него на первом месте.

Спрыгнув на насыпь, Дима тут же нацепил на голову кепи с серебристой сурганской кокардой: сквозь разрывы белых кучевых облаков выглядывало солнце, припекало. Вокруг замершего без движения состава царила суета: из дверей выпрыгивали солдаты, их товарищи скидывали им вслед баулы и вещмешки, тут же в соседний вагон грузили раненых. Еще с десяток носилок, прикрытых окровавленными холщовыми накидками, дожидались своей очереди в сторонке, а возле них гулким роем кружились мухи. Поднимая густые облака пыли, мимо протарахтел открытый автомобиль на спиртовом ходу, четверо солдат осторожно укладывали в запряженную парой тяжеловозов подводу переложенные соломой ящики с артиллерийскими снарядами. Крики, обрывки разговоров, гомон и толкотня.

Где находится расположение первой авиагруппы второй воздушной армии, никто толком не знал. Алекс долго опрашивал на сей счет снующих мимо солдат и унтер-офицеров, но безрезультатно. Наконец один из ефрейторов посоветовал ему обратиться к военнослужащим интендантского полка тылового обеспечения, которые развозили провизию бойцам прифронтовых частей, указав примерное направление к месту их обитания. Они-то уж точно должны знать.

Тыловиков удалось разыскать относительно быстро. Спустя непродолжительное время среди личного состава интендантства нашелся и сержант, лично доставлявший топливо, воду и еду авиаторам. После бойкого обсуждения, сопровождавшегося рисованием планов прямо на пыльной земле, примерное расположение аэродрома было все-таки установлено, а вскоре отыскалась и груженная ящиками с винтовочными патронами телега, отправлявшаяся примерно в нужном направлении.

Из разговоров Алекса с местными вояками Дима сделал вывод, что железнодорожники высадили их возле аламейской границы – дальше поезда не ходили, поскольку на подступах к осажденному Ахтыбаху пути могли быть заминированы, а у самого города и вовсе были разобраны. Ориентирование на местности в целом затрудняло еще и то обстоятельство, что окрестный пейзаж представлял собой плоскую как стол равнину – ни холмика, ни деревца, ни какой другой примечательной вешки, за которую можно было бы зацепиться взгляду.

Телега неторопливо пылила по подобию колеи, продавленной колесами среди стелющегося по земле вьюна и жухлого пустоцвета. Сама степь вокруг была обезображена бороздами гусеничных траков, оставивших повсюду свои следы причудливыми петлями и кольцами. Пару раз навстречу попадались конные разъезды, а потом Дима разглядел в стороне обугленную тушу закопченного танка со свернутой набок орудийной башней. Вскоре то справа, то слева стали появляться глубокие воронки от снарядов, чем дальше, тем чаще, – некоторые почти идеально круглой формы, иные с осыпавшимися неровными краями. Судя по всему, еще совсем недавно в этой безжизненной степи шли нешуточные бои.

– Когда-то здесь были плодородные земли, – задумчиво сказал по-русски Алекс, нагнулся через край телеги, подхватил тянувшуюся из земли травинку и засунул ее в рот. – Леса были, поля, реки даже. Нефть в Аламее добывали, продавали лес. Потом случился Катаклизм, «высокомолекулярная чума», как ее тут называют, нефтеносные пласты исчезли, вода ушла, вот и получилась такая степь. Жарко, пыльно, ни черта не растет.

– А отчего она случилась, чума эта? – озвучил давно интересовавший его вопрос Дима.

– Да никто толком не знает, – пожал плечами его товарищ. – Разные версии есть. В Лорее вон тамошние ученые целую теорию придумали насчет какой-то бактерии, занесенной из космоса метеоритом. Но вообще говорят, что «высокомолекулярная чума» искусственного происхождения. И что пришла она сюда из мира, который называют Очаг. Диверсия или что-то вроде того.

– И кому она выгодна?

– Ну уж явно не жителям Центрума, – хохотнул Алекс, – эти как раз активно развивались, технологии новые осваивали, когда грянуло. Говорят, обитатели Очага специально Катаклизм устроили, пытаясь остановить технический прогресс, чтобы Центрум своими разработками с другими мирами не делился. По каким соображениям – не скажу, не знаю. Были у них, видать, на то свои резоны. В итоге этот мир, как видишь, назад и отбросило, аж в паровую эпоху. А что с экологией стало, так это побочное явление.

– Жаль, конечно, – вздохнул Дима.

– Жаль? – Развалившийся было на ящиках с патронами Алекс приподнялся на локте и пристально посмотрел на своего спутника. – А чего тебе жаль? Вот скажи: чего лично тебе тут не хватает? Телевизора? Мобильника? Интернета?

Дима на мгновение задумался.

– Да всего в общем-то хватает. Телевизор я и так почти не смотрел, без мобильника прожить можно. Интернет, конечно, не помешал бы, только вот…

– Ага, верно, – ухмыльнувшись, продолжил за него Алекс, – нет в нем толковой информации об этом мире. Вообще никаких полезных сведений и знаний, так, кое-где чуть-чуть по закрытым форумам, куда без приглашения и не попадешь. Так что бесполезен здесь твой интернет чуть менее, чем полностью, не найдешь ты в нем ничего. Да и не нужен он тут. Потому что жизнь в этом мире другая. Правильная.

– В каком смысле?

– Да в прямом. Ты вспомни, как на Земле было. Суета эта бесконечная, весь день по минутам, утром полтора часа на работу, вечером полтора часа обратно, зарплаты вечно не хватает, начальник сволочь, сосед, сука, стену сверлит по воскресеньям в восемь утра. А тут? Тут ты свободен. Живешь так, как тебе хочется и нравится, по своему собственному разумению. И ни перед кем прогибаться не нужно. Я ведь почему с Земли в Центрум свалил? Вот именно поэтому. И назад, уж поверь, не собираюсь.

Может, он в чем-то и прав? Наверное, есть в столь легком отношении к жизни рациональное зерно. Только вот сейчас в Центруме идет настоящая война, и пули, которыми обмениваются противоборствующие стороны, тоже самые настоящие. Стоят ли все мыслимые преимущества жизни в этом странном мире такого риска? Наверное, нет. Впрочем, вспомнив содержание последних выпусков земных новостей, Дима засомневался в правильности такого вывода.

– Слезаем, дальше пешком, – прервал его размышления Алекс.

Взвалив на плечо вещмешок, Дима спрыгнул в пыльную траву и зашагал вслед за своим боевым товарищем прочь от проторенной в степи колеи. Телега, скрипя несмазанными осями, покатилась дальше.

Первым на фоне бесцветного аламейского неба показался вкопанный в землю шест с болтающейся на верхушке выцветшей, уже не оранжевой, а желтовато-бурой лентой ветроуказателя. Затем Дима увидел несколько палаток, укрытых растянутой поверх маскировочной сеткой, благодаря чему издалека они почти сливались с колышущимся на слабом ветру травостоем. И уж затем меж брезентовыми шатрами он насчитал несколько самолетных килей, торчащих над степью, точно показавшиеся над океанской волной хищные акульи плавники.

Вдалеке громыхнуло, глухой низкий рокот прокатился над степью и затих. Дима поглядел на горизонт: то, что он сначала принял за растянувшиеся над самой поверхностью земли клубы черных грозовых облаков, оказалось на самом деле дымами далеких пожаров, а отголоски грозы – артиллерийской канонадой. Прикинув в уме расстояние, он пришел к выводу, что линия фронта проходит примерно в десяти-пятнадцати километрах отсюда.

Немолодой и неразговорчивый офицер принял у них документы и махнул рукой в сторону приземистого шатра, установленного возле дальнего конца летного поля. Внутри обнаружилось два ряда складных коек, выставленных идеально ровной линией вдоль парусиновых стен, три из которых были уже заняты. На одной лежал темноволосый паренек с толстой книгой в руках, на другой, повернувшись ко входу спиной, кто-то спал, а на третьей высокий худощавый парень в синей летной форме сочинял письмо, мусоля во рту карандаш. Услышав шелест откинутого полога палатки, он оторвался от своей писанины и поднял на вошедших взгляд.

– О, пополнение? – Парень указал карандашом на соседнюю койку. – Вот эта свободна, и еще место Йоргана занимайте на той стороне.

– Йорган возражать не будет? – поинтересовался Алекс, бросая на лежанку свой вещмешок.

– Не будет, – ответил вместо своего товарища уткнувшийся в книгу парень. – Йорган погиб вчера, ему уже все равно.

Наступившую неловкую тишину нарушило донесшееся снаружи густое низкое урчание. Выглянув в затянутое москитной сеткой оконце, Дима разглядел снижающийся над выкошенной стерней аэродрома «Хорнер» – почти такой же, на каком они тренировались в учебной эскадрилье, только одноместный, выкрашенный в темно-серый цвет с поперечной белой полосой и неизменным черным ромбом на фюзеляже. Рядом в белом круге виднелся отпечаток лапы степного барса – пардуса, по всей видимости, символ местной эскадрильи. Аэроплан, глухо рокоча мотором, пронесся мимо, коснулся колесами земли и скрылся из виду.

– Как здесь? – обратился Дима к худощавому, казавшемуся самым общительным из всей троицы.

– Да нормально, – пожал плечами тот, – жить можно, покуда не стреляют.

– И часто стреляют?

– Тут? Нет, аламейские пушки досюда не дотягиваются, далековато. А вот над прифронтовой полосой лупят что надо. Зенитные пулеметы, они их теперь по два на поворотную платформу ставят, да пехота из винтовок палит, только успевай глядеть. Им, я слышал, денежный приз и внеочередной отпуск за каждый сбитый сурганский аэроплан положен, вот и стараются, сволочи. Йорган вон вчера не уберегся. Теперь кто-то, видать, в отпуск поедет.

– Летаете каждый день?

– По погоде, да как газ подвезут. Тут со снабжением перебои случаются. Командиры что-то не рассчитали, видать, потому обозы ходят с перерывами. Один раз почти двое суток без жратвы сидели, еще, помню, на той неделе патроны пулеметные кончились, а новые через два дня на третий подвезли. Ну а нам-то что? Служба идет, жалованье капает…

Откинулся полог шатра, и внутрь, пригнувшись и стягивая на ходу кожаные перчатки, шагнул рослый загорелый парень в расстегнутом на подбородке летном шлеме.

– О, новенькие? – с ходу заулыбался он. – Добро пожаловать на фронт. У нас тут немного опасно, зато нескучно. Я – Эрик.

– Митто, – представился Дима, – а вот он – Алекс.

– Как там? – отложив книгу, обернулся к вошедшему темноволосый парень.

– Ветер сильный выше двух сотен маркий, – устало отозвался Эрик, усаживаясь на лежанку возле входа, – болтанка. Ну и стреляют, конечно. Две дыры в плоскостях, одна – в стабилизаторе.

– Это еще немного, – хмыкнул худощавый, – я позавчера вернулся весь что твое решето. Повезло, что самого не зацепило.

С этими словами он повернулся к спящему у стены соратнику и отвесил ему легкого пинка чуть пониже спины:

– Лоттер, хватит дрыхнуть, обед проспишь!

Тот завозился на своей койке, перевалился на другой бок и, натянув на голову подушку, снова засопел.

– Оставь его, Фанк, человек почти двое суток не спал, – произнес темноволосый и снова взялся за свою книгу.

– Вы уже завтракали? – обратился Эрик к Диме и Алексу. – Нет? В общем, если выйти из палатки и повернуть налево, сразу за лазаретом полевая кухня стоит, увидите. Ступайте сейчас туда, вас накормят.

В качестве завтрака им была предложена слегка подостывшая разваренная каша, однако Дима принялся уплетать ее с удовольствием и без всяких возражений – на свежем воздухе аппетит разыгрывался быстро. Слова Фанка все еще вертелись в его голове, и, набивая желудок, он пытался хоть как-то отогнать от себя тревожные мысли. Вдалеке по-прежнему громыхало, густые клубы перемешанного с пылью дыма медленно вспухали у линии горизонта и смазанными хвостами ползли на запад, сдуваемые ветром. Дима уже почти доел свою порцию, когда на них обратил внимание пробегавший мимо офицер, ранее принявший у них документы.

– Как закончите, сразу ко мне! – скомандовал он и тут же устремился прочь по своим делам.

– Сначала – чай, – буркнул себе под нос Алекс, – война – потом.

– Вот здесь – первая линия укреплений. – Офицер, представившийся ротмистром Ремом, водил по карте толстым заскорузлым пальцем с грязным, криво остриженным ногтем. – Вам нужно пролететь вот тут, постаравшись не попасть под обстрел. Затем, примерно через три сотни маркий, начинается вторая оборонительная линия, она тянется примерно вот досюда. Где-то тут располагается аламейская артиллерийская батарея. Ваша задача – уточнить точное место ее дислокации и нанести на карту, а если получится – подсчитать количество стволов. По возможности фиксируйте также расположение не нанесенных на схему окопов и все передвижения противника, наличие поблизости обозов, автомобилей, танков. Все понятно?

– Так точно! – рявкнули в один голос Дима и Алекс.

– Первым летите вы. – Палец-сарделька уткнулся в грудь Диме. – Держите планшет и постарайтесь не потерять аэроплан. Нам следует обеспечить по возможности непрерывное патрулирование линии фронта, поэтому ефрейтор Боннер вылетит сразу по вашем возвращении. Ступайте.

Жесткий фанерный планшет, на котором в металлическом зажиме была закреплена карта, с привязанным к нему веревкой карандашом Дима сунул под мышку. Аэроплан уже поджидал его в полусотне шагов за штабной палаткой: возле него крутился механик в засаленном темно-зеленом комбинезоне, проверял механизм флаперонов, что-то подкручивал под брюхом машины.

– Болдер, – представился он и сразу перешел к делу: – Ты новенький? Не видел тебя раньше. Ага, тогда слушай. Педалями сильно не шебурши, нажимай мягче: руль у нее валкий, можешь упасть ненароком. Если придется стрелять, давай короткие очереди, буквально в несколько выстрелов за раз, иначе перегреешь ствол. Про охлаждение в курсе? На малых оборотах закрывай радиатор, чтобы поддерживать в норме рабочую температуру движка, понял?

Дима обошел самолет. Машина была одноместной, оснащенной уже привычным газовым мотором и многоствольным пулеметом, закрепленным на носу. На крашенном в серый цвет фюзеляже виднелось несколько десятков аккуратных заплаток – следы пулевых ранений. Видимо, этот аэроплан уже успел поучаствовать в местных сражениях не раз.

– Я полный баллон заправил, – продолжил тем временем Болдер, – минут на сорок должно хватить. Но на всякий случай, как высоту наберешь, подкрути редуктор на пол-оборота, чтобы расходовать газ экономнее. Помоги-ка…

Без видимых усилий механик приподнял легкий хвост самолета и принялся выталкивать его на летное поле, разворачивая носом против ветра. Дима подхватил машину под крыло, и аэроплан покатился, подпрыгивая на кочках.

– А это зачем? – спросил Дима, указывая на привязанную к торцу левого верхнего крыла длинную, слабо трепыхавшуюся на ветру голубую ленточку.

– Вымпел, – коротко пояснил Болдер, – чтобы своих в воздухе друг от друга отличать. Залезай.

Вскарабкавшись в кабину, Дима пристегнулся поясным ремнем, сунул планшет в закрепленный сбоку матерчатый карман, открыл газовый вентиль и дернул ручку стартера. «Хорнер» вздрогнул всем корпусом, двигатель гулко затарахтел, прогреваясь. Дождавшись, пока температура достигнет рабочей, Дима увеличил обороты мотора. Короткий разбег – и «этажерка» поднялась над землей, оставив позади едва заметный дымный след.

В небе сегодня было относительно спокойно – тут и там стояли отдельные кучевые облака, нижняя граница которых начиналась на высоте около восьмисот метров. Пристроившись под одним из них, Дима чуть убавил газ: в районе облака ощущался заметный восходящий поток, машину потянуло вверх, началась легкая болтанка. Как и предсказывал Эрик, здесь гулял холодный порывистый ветер, однако в целом он не мешал полету.

Сверившись с картой, Дима скорректировал курс. Внизу, насколько можно было разглядеть из кабины, тянулась все та же изрытая воронками степь с замысловатой паутиной следов танковых гусениц. Затем равнину пересекла двойная линия коротких столбов с натянутой меж ними колючей проволокой, а за ней обнаружились глубокие борозды окопов, напоминающие с высоты не то причудливый лабиринт, не то вертикальный разрез подземного муравейника, который Дима видел когда-то давным-давно на страницах школьного учебника биологии. В траншеях суетились крошечные фигурки солдат, а возле первого ряда окопов он сумел различить несколько обложенных мешками с песком пулеметных гнезд, возле которых замерли, вглядываясь в небо, стрелки и их помощники-заряжающие.

По аэроплану сейчас никто не стрелял, но Дима на всякий случай решил подняться повыше. Мимо проплыло белоснежное облако, отбрасывавшее на землю густую круглую тень, коснулось растрепанным краем крыла. Машину слегка тряхнуло.

Снова грязно-бурая полоса равнины, посреди которой разбросаны в беспорядке, точно хлебные крошки по поверхности стола, корпуса сожженных танков. Слева в степь выдается длинным языком подлесок, похожий отсюда на примятый, с неопрятными проплешинами, ковер, прямо внизу – еще одна густая сеть окопов, перед нею торчат натыканные в землю под острым углом бревна, ощетинившиеся частоколом в сторону сурганских позиций. Противотанковые заграждения.

А позади оборонительных укреплений раскинулся город. Маленькие, словно кукольные домики с красными черепичными крышами, перемежающиеся зелеными лоскутами скверов, круглые и пушистые шапки деревьев, в тени которых прячутся узкие улочки. Тут и там тянутся в небо сизые хвосты дымов – последствия недавних артиллерийских обстрелов.

Самолет слегка покачивает в воздушных потоках, пропеллер басовито урчит, передавая вибрацию на ручку управления, в такт ее движениям чуть покачиваются флапероны на задней кромке крыла да гудит в подкосах ветер. В первую минуту Дима не придал значения потянувшимся вверх с земли тонким дымным нитям, похожим на бледные инверсионные следы земных реактивных лайнеров. Нити расчерчивали воздух совершенно бесшумно, их линии скрещивались и пересекали небосвод все чаще и чаще. Наконец одна из них со свистом разорвала воздух совсем рядом с кабиной. «Чпок!» – лопнула тканевая обшивка крыла, и в образовавшейся дыре пронзительно и визгливо застонал ветер. Пулеметы!

Качнув ручку, Дима принялся отчаянно маневрировать «змейкой», стараясь уйти от зенитного огня расположившихся на аламейских позициях стрелков. Как и предупреждал механик, резкое нажатие на педаль чуть не завалило «Хорнер» в штопор, однако это движение помогло ему выйти из зоны наиболее интенсивного обстрела. Сердце колотится в груди в такт ревущему мотору, в висках, вторя ему, ухает пульс. Нужно было бы, наверное, поглядывать вниз, отмечая расположение вражеских окопов, но Диме сейчас было не до этого. По нему стреляют!

Вновь замелькали белые дымные росчерки чуть слева и впереди. Доворот, еще левее, теперь вправо с небольшим креном, аккуратно вдавливая тугую, вибрирующую под ногой педаль в пол. Частокол пулеметных пуль со свистом кромсает воздух теперь уже по правую руку, но пулеметчик промахивается – достать аэроплан на такой высоте не так-то просто. Выровнявшись, Дима с лязгом захлопнул шторки радиатора и отдал ручку управления от себя, направляя «Хорнер» вниз. Ветер бьет в лицо упругой струей, самолет, покачиваясь, устремляется к земле. Под крылом пронеслись острые коньки крыш, лохматые макушки деревьев, мелькнула череда кирпичных печных труб и жестяной флюгер, уплыла прочь длинная прямая улица с ползущей по ней гужевой повозкой. Сразу за пустынным сквером промелькнули дымящиеся развалины, и поднимающийся от них горячий воздух мягко толкнул аэроплан под брюхо, подбросив его на несколько метров вверх.

Дима летел сейчас почти над самыми домами городских окраин – здесь его не должен достать пулеметный огонь. Нужно перевести дух, успокоиться. Несмотря на всю свою неповоротливость, «Хорнер» довольно легкая машина, потому, имея достаточный запас высоты, можно с успехом использовать ее для маневров. Кроме того, аэроплан не свалится на землю от первого же попадания – чтобы лишить все три крыла подъемной силы, противнику придется изрядно повозиться. Жаль, что парашютов обитатели этого мира еще не изобрели: сурганские пилоты погибали вместе со сбитым самолетом, до самой последней минуты пытаясь вернуть утраченное управление. Да и падение на землю в кабине тихоходного аэроплана, собранного из палок и тряпок, далеко не всегда означало неминуемую смерть: часто дело заканчивалось лишь многочисленными переломами. Хуже, если стрелок попадет прямо в кабину, но риск есть риск. На то она и война.

Взяв ручку на себя, Дима начал набор высоты, а потом развернул «этажерку» вправо, направляясь вдоль выстроившихся цепочкой одноэтажных домов, параллельно вражеским окопам. Глянул в карту: здесь было обозначено четыре линии траншей, однако над каким именно участком линии фронта он сейчас летит – уже не разобрать. Никаких визуальных ориентиров, которые помогли бы ему привязаться к местности, поблизости не наблюдалось.

Из окопов больше не стреляли, и потому Дима смог немного осмотреться. Слева тянулась грунтовая дорога, отороченная по сторонам небольшими островками чахлых деревьев, по ней пылило сразу несколько обозов, укрытых брезентом. Окраинный район Ахтыбаха, застроенный одноэтажными домиками, отворачивал правее: там виднелась небольшая мощеная площадь и серая зубчатая коробка не то церкви, не то ратуши. Окопы оборонительных позиций противник оборудовал на самых подступах к городу, причем весьма причудливым образом: где-то глубиной в три эшелона, где-то в четыре, с узкими переходами между траншеями и отдельными проплешинами не разрытой земли, а в нескольких местах Дима усмотрел даже присыпанные грунтом бревенчатые блиндажи. По всему выходило, что аламейцы подготовились к войне всерьез и заранее.

Положив «Хорнер» на крыло, Дима развернулся и пошел вдоль тыловой линии укреплений. Окраинные дома сменились огородами, чередовавшимися с зеленовато-бурыми полосами вспаханной земли, внизу стали вновь попадаться зияющие воронки от снарядов. Трехкрылая тень аэроплана перепрыгнула через узкую речушку с выгнутым в небо горбатым мостом и побежала по степи, пытаясь догнать улетающий самолет. Слева потянулась на юг тонкая серебристая нить узкоколейки, рассекая унылую степь надвое, вдалеке проступили смутные очертания железнодорожной станции. Дима взглянул на карту: узкоколейка обнаружилась заметно в стороне от того сектора, который он планировал исследовать.

А вот и искомая батарея. Прямо в поле недалеко от железнодорожного полотна стоит с десяток курносых орудий, по бокам от стволов – широкие, как у трактора, колеса со спицами, словно только что снятые с ломовой телеги. Возле каждой пушки – несколько дощатых ящиков со снарядами, вокруг мельтешат крошечные фигурки артиллеристов. Вот один вскинул к плечу винтовку с примкнутым штыком, целясь в Димин аэроплан, вот его примеру последовал другой. Выстрелов он не услышал, зато увидел, как еще двое аламейских солдат волокут по земле, разворачивая в его направлении, пулемет на массивном колесном лафете.

Сделав карандашом пометку на карте, Дима прикинул направление, со стороны которого дул равномерный поток ветра, и плавным движением ручки накренил «этажерку» навстречу упругому воздушному потоку. Одновременно с этим, совершенно наплевав на предупреждения Болдера, он до упора вдавил педаль руля направления в противоположную сторону. Шарик в ужасе забился в угол прозрачной колбы, самолет качнулся и, клюнув носом, стремительно заскользил к земле. Хлопнула, а потом забилась в конвульсиях, затрещала как сорока привязанная к крылу лента, поползла по кругу стрелка высотомера. Перехватив поудобнее ручку управления, Дима взялся правой ладонью за рукоять «Гочкиса» и нажал на гашетку. Пулемет дернулся, выбивая из стремительно приближающейся земли высокие фонтаны грязи, прыснули в стороны, как тараканы из-под тапка, аламейские артиллеристы. Ага, страшно?

Выровняв машину у самых ковылей, Дима прибавил обороты и вновь потянул ручку на себя и влево, уводя «этажерку» в разворот с набором высоты. Батарея осталась за спиной, уползая правее, под крылом снова показались черепичные крыши домов, но Дима чуть увеличил крен, возвращая «Хорнер» на обратный курс.

Теперь его встречала целая толпа аламейских солдат в остроконечных шлемах, ощетинившихся штыками винтовок. Защелкали проносящиеся мимо пули. Только вот чтобы попасть в пикирующий аэроплан, развернутый к тебе носом, нужно быть не просто метким стрелком, а очень и очень везучим снайпером. Вновь застрекотал Димин пулемет, у среза ствола замелькал яркий огонек, зазвенели гильзы, падая в холщовый мешок, специально приспособленный для того, чтобы, разлетаясь, они не угодили в лицо пилоту. Собравшийся внизу комитет по встрече кинулся врассыпную, один из вражеских солдат, выронив винтовку, повалился на колени, а потом кулем рухнул плашмя. Потянув рукоять на себя, Дима выпустил короткую очередь в сторону груды ящиков с артиллерийскими снарядами, но не попал. Вслед защелкали едва различимые за гулом мотора выстрелы. Дима перехватил вспотевшими ладонями ручку поудобнее и уперся ногами в педали, вновь направляя аэроплан выше и влево, чтобы как можно быстрее уйти с линии огня. Что ни говори, а кожаными перчатками нужно и впрямь где-то разжиться, без них тут никак.

Набрав высоту порядка трехсот метров – к местным маркиям он так и не смог толком привыкнуть, – Дима перевел «этажерку» в горизонтальный полет и бросил короткий взгляд на манометр. Давление в баллоне все еще было достаточным для продолжения полета, однако стрелка понемногу ползла к нулю. Нужно возвращаться. Чуть сбавив обороты, он обвел глазами горизонт, выбрал нужное направление и, скорректировав курс, повел машину параллельно земле.

С воздуха полевой аэродром был почти не заметен – маскировочная сеть удачно скрывала шатры от постороннего взгляда, место расположения эскадрильи выдавали только силуэты трех замерших на земле «Хорнеров» да шест с выцветшей лентой ветроуказателя. Выбрав посадочный курс с поправкой на ветер, Дима убрал обороты двигателя и перевел аэроплан в снижение, стараясь удерживать заданное направление педалями. На небольшой скорости «этажерка» слушалась заторможенно, слишком уж лениво реагируя на действия пилота, и потому он старался не делать лишних движений ручкой управления, дабы не раскачать самолет по кренам.

Земля приближалась, разворачиваясь перед капотом «Хорнера» зеленовато-бурой скатертью. Миг – и колеса коснулись скошенной травы, затренькал колокольчик на приборной панели, машина заскрипела и затряслась, подскакивая на неровностях летного поля. Почти завершив пробег по аэродрому, Дима увидел боковым зрением спешащих к нему Болдера и Алекса, которые, догнав аэроплан, дружно схватились за подкосы крыла, помогая закатить его на стоянку.

– Аккурат к обеду успел, – дружески хлопнув Диму по плечу, сказал Болдер, – ступай, там все ваши собрались. Карту мне давай, я Рему отнесу.

Позвякивание посуды и кисловатый, аппетитный запах щей разносились вокруг полевой кухни аж за несколько десятков метров. При появлении Димы послышался одобрительный гул голосов, а Фанк, отодвинув тарелку с похлебкой, даже приподнялся со своего места.

– О, с возвращением! – изобразив на лице вполне искреннюю улыбку, воскликнул он. – Дирк, тащи очки сюда!

Дирк – тот самый парень, читавший в казарменном шатре книгу, – встал из-за дальнего края стола и направился к Диме, осторожно сжимая в руках стеклами вниз лупоглазые авиаторские очки. В окулярах плескалась, заполнив их до краев, прозрачная жидкость.

– Держи! – протянул он свою ношу Диме. – Не разлей только.

Принюхавшись, тот ощутил знакомый до боли запах – из окуляров удушливо тянуло спиртом.

– До дна! – строго предупредил Эрик.

Выдохнув и на всякий случай зажмурившись, Дима залпом втянул в себя содержимое одного окуляра, глотнул и чуть не закашлялся: неразбавленный спирт огнем обжег горло. Летуны за столом дружно загалдели:

– Второй, второй!

Стараясь не дышать, Дима сделал второй глоток. Вокруг раздались аплодисменты и радостные возгласы, кто-то хлопнул его по спине, кто-то протянул ломоть хлеба и луковицу.

– Ну, с первым боевым вылетом! – поздравил его Фанк, являвшийся, видимо, заводилой во всей этой развеселой компании. – Заешь, а то смотреть на тебя тошно. Молодец, парень!

– С первым! – подхватил Эрик. – Если Кузнец даст, еще полетаем!

Вдалеке послышались новые гулкие раскаты – сурганская артиллерия принялась утюжить отмеченные Димой на карте позиции. Сам герой дня опустился на свободное место за столом, Фанк поставил перед ним дымящуюся тарелку супа. После проведенного летунами ритуала он сделался, по-видимому, полноценным членом коллектива первой авиагруппы второй воздушной армии Сургана. И полноправным участником этой совершенно чужой для него войны.

Высота не меньше полутора тысяч метров, гулко урчит двигатель. Внизу – все та же пятнистая равнина, только в отличие от Земли здесь она похожа не на лоскутное одеяло, нарезанное на неровные квадраты возделываемых полей, а скорее напоминает скомканный, застиранный и выцветший на солнце плед – буро-зеленый с пепельно-серыми складками. Наверное, примерно так выглядят с самолета безжизненные и бескрайние монгольские степи. Ветер здесь сильный, он даже не свистит, а шипит, обтекая матерчатые крылья тугими струями. «Хорнер» застыл в стылом воздухе точно муха в янтаре, скорости на этой высоте почти не чувствуется, только мощный поток встречного воздуха, чуть покачивающий аэроплан, создает ощущение полета.

Впереди, метрах в десяти, идет Фанк, Алекс и Дима пристроились следом, стараясь держать выбранный интервал, замыкает звено Лоттер. На всякий случай Дима повертел головой, но не обнаружил вокруг ничего подозрительного. Не зря все же земные летчики начала двадцатого века круглый год носили длинные шарфы, считавшиеся частью форменного обмундирования, – из-за необходимости постоянно поглядывать по сторонам во время полета воротник адски натирал шею. Неплохо бы и здесь ввести такую моду… Вытащив из бокового кармашка карту, он сверился с маршрутом: если верить сделанной на плане пометке, до точки рандеву оставалось еще минут десять лету.

Ротмистр Рем поднял сегодня личный состав эскадрильи ни свет ни заря, не дав летунам возможности даже толком умыться. Когда, позевывая, все собрались в штабной палатке, он огласил боевую задачу, к исполнению которой следовало приступить уже спустя сорок восемь минут. Сама же задача выглядела, на Димин неискушенный взгляд, не то чтобы необычно, но все же весьма примечательно.

Несмотря на отчаянные усилия полевой артиллерии, за последнюю неделю сурганские войска, упершиеся в глубоко эшелонированные оборонительные укрепления на подступах к Ахтыбаху, не продвинулись вперед ни на маркий. Вскрыть аламейскую оборону не удалось ни танковым группам, направленным на прорыв линии фронта, ни многочисленным атакам пехоты, которую аламейцы, укрывшись в окопах, выкашивали из пулеметов, точно в тире. Артиллерия усердно била по площадям, вспахивая и без того уже изрядно перерытую снарядами степь, однако грамотно выстроенные укрепления давали аламейцам надежное убежище, и обстрелы в целом не наносили противнику серьезного урона. Война понемногу перерастала в позиционную, срывая стратегические планы сурганского командования, стремившегося отпраздновать взятие аламейской столицы как можно скорее.

Несколько раз город подвергался налетам сурганских дирижаблей, вываливших на беззащитные жилые кварталы в общей сложности до нескольких тонн зажигательных бомб. Однако тяжелые неповоротливые машины неизбежно становились легкой добычей аламейской зенитной артиллерии. Дима слышал, что цеппелин «Оферштау» аламейцы уделали из крупнокалиберных пулеметов до такой степени, что он упал на землю и загорелся, едва дотянув до сурганских позиций. Были предприняты попытки и ночных авианалетов, однако жители Ахтыбаха очень быстро освоили нехитрую науку под названием «светомаскировка», а вскоре на вооружении обороняющихся появились мощные карбидные фонари, прикрученные прямо к пулеметным стволам. Они хищно обшаривали ночное небо в поисках незваных гостей, не давая цеппелинам ни малейшего шанса приблизиться к спящему городу незамеченными. Потерпев поражение и здесь, сурганцы стали использовать оборудованные телеграфной радиостанцией дирижабли более осмотрительно – для корректировки артиллерийского огня с безопасного расстояния. В качестве бомбовозов они уже не годились.

Теперь сурганские генералы, отчаявшись взять вражескую столицу лихим наскоком, решили вытащить из рукава припасенного заранее туза. Как сообщил ротмистр Рем, авиационной группе в составе Фанка, Митто, Алекса и Лоттера предстояло срочно вылететь на северо-запад, встретить в небе над местечком Унден звено тяжелых сурганских бомбардировщиков и сопровождать их до аламейских позиций, на которые те должны вывалить немалый запас авиабомб с очевидной целью разрушить основные узлы укреплений. Особую перчинку поставленной перед авиаторами задаче придавало и то обстоятельство, что, по словам ротмистра, в районе действия их авиагруппы можно было ожидать появления аэропланов противника.

Новость о том, что у Сургана есть на вооружении бомбардировщики, стала для Димы настоящим откровением. Он предполагал, что находящаяся в зачаточном состоянии скудная авиация этой страны, с трудом освоившая пару десятков тряпочных трипланов, вряд ли в состоянии породить на свет тяжелую авиацию, предназначенную для выполнения дальних перелетов. Видимо, он все-таки ошибался, и промышленность Сургана, подстегиваемая набирающей обороты войной, сумела построить и испытать технику, производство которой в мирное время ей было не по силам. Если честно, ему очень хотелось увидеть, как выглядит настоящий сурганский бомбардировщик вблизи.

Такая возможность представилась Диме уже спустя несколько минут, когда ведущий группы, жестом приказав ведомым следовать за собой, положил свой «Хорнер» на крыло и стремительно ушел вниз. Диме не оставалось ничего иного, кроме как последовать его примеру, Алекс и Лоттер тут же повторили маневр. Стараясь не терять из виду самолет Фанка, он все же попытался выполнить спуск по более пологой траектории: при слишком интенсивном снижении винт активно раскручивался набегающим потоком воздуха, что неизбежно приводило к перегреву маломощного двигателя «Хорнера». Сейчас это было бы совсем некстати. А потом он увидел три огромные крылатые тени, скользящие над самой землей, как акулы бесшумно скользят в голубоватой толще океанской воды.

Бомбардировщики – а это были именно они – будто материализовались в этом мире из кошмарного сна какого-то безумного авиаконструктора. Огромные угловатые фюзеляжи длиной около пятнадцати метров были обшиты выкрашенной неровными серо-зелеными пятнами фанерой, на «спине» самолетов виднелись открытые пулеметные гнезда, в каждом из которых располагался стрелок. Распластанные прямоугольные крылья с черными сурганскими ромбами простирались на добрые тридцать метров в стороны, причем нижнее крыло оборудовано огороженной проволочными леерами открытой галереей, по которой механик-моторист может безопасно прогуливаться прямо во время полета. Продолговатый киль непривычно располагается снизу, под широким стабилизатором, а под брюхом каждого колосса видна массивная шестиколесная тележка шасси – четыре колеса спереди и два сзади. Приводилась в движение вся эта махина шестью густо дымящими газогенераторными двигателями – по три с каждой стороны крыла.

Бомбардировщики шли довольно медленно, сохраняя эшелон порядка шестисот метров – забраться выше им, похоже, не позволяла слишком большая масса. Удивительно, как такая огромная конструкция вопреки всем законам физики и здравого смысла вообще способна летать. Не удержавшись от соблазна, Дима воспользовался преимуществом в скорости и облетел строй бомбовозов по кругу, чтобы получше их рассмотреть, а затем пристроился справа и сверху от крайнего из трех гигантов, обеспечивая ему прикрытие.

Аламейские позиции приближались – вдалеке в сизой утренней дымке уже понемногу проступали очертания Ахтыбаха. Поднявшееся над горизонтом солнце золотило шпили и крыши уцелевших после обстрелов домов, однако его пронзительные лучи предательски резали глаза, ослепляя пилотов. Дима поглядел налево: сопровождавший строй бомбовозов с противоположной стороны Алекс приложил ладонь ко лбу и описал пальцами круг, показывая на общепринятом в сурганской авиации языке жестов: «смотри по сторонам».

Противник, похоже, совершенно не ожидал воздушного налета: бомбардировщики беспрепятственно преодолели первые линии окопов и обрушили на внутренний радиус укреплений целый град осколочно-фугасных бомб. Земля вспухла густыми облаками частых разрывов, бомбы сыпались прямо на головы пехоте, щедро разбрасывая вокруг горячие комья земли. Позиции врага затянуло густой дымной пеленой, тут и там озаряемой яркими вспышками, а самолет Димы ощутимо тряхнуло набежавшей взрывной волной.

Опомнившись, аламейские пулеметчики наконец-то открыли ответный огонь. В воздухе засвистели зажигательные пули, оставляя за собой дымные росчерки, но огонь зенитных пулеметов оказался неконцентрированным и неприцельным: похоже, аламейцев изрядно деморализовала внезапная атака с воздуха. На всякий случай Дима принялся маневрировать, чтобы не угодить под обстрел, однако бомберам пулеметный огонь был, похоже, как слону горошина – на его глазах выпущенная с земли короткая очередь прошила крыло одного из бомбардировщиков насквозь, оставив в обшивке несколько зияющих круглых пробоин, но самолет продолжал свой полет как ни в чем не бывало и, кажется, даже не почувствовал попаданий.

Внезапно возглавлявший группу Фанк высунул из кабины аэроплана руку с зажатым в ней сигнальным пистолетом, и в небо, оставляя за собой дымный след, с гулким хлопком взвилась алая ракета. Дима принялся настороженно озираться по сторонам: этот сигнал означал, что где-то поблизости обнаружились вражеские аэропланы. Нет, ничего. Может быть, Фанк ошибся?

Словно отвечая на его невысказанный вопрос, тот резко изменил курс, уводя свой триплан в сторону с набором высоты. Дима завертел головой. Следовавший на небольшом отдалении Алекс, перехватив его взгляд, поднял вверх указательный палец, потом направил его в сторону восходящего солнца и тут же, завалив свой «Хорнер» в крутой разворот, покинул строй. Дима посмотрел в указанном направлении. Только сейчас он увидел в небе едва различимые на фоне солнечного диска три черные точки, стремительно увеличивающиеся в размерах.

Вражеские аэропланы шли значительно выше и, видимо, планировали атаковать строй бомбардировщиков, приблизившись к ним на дистанцию прицельного огня со стороны поднимающегося над землей светила. Неудивительно, что Дима проморгал их приближение: любой взгляд в том направлении заставлял глаза слезиться от нестерпимо яркого света. Более опытный Фанк специально для этой цели таскал с собой закопченный осколок стекла, через который периодически поглядывал на солнце, – он охотно поделился этой хитростью с Димой, когда тот застал его накануне возле полевой кухни осторожно коптящим стекляшку над дымом угольной топки.

Не теряя времени, Дима перевел машину в набор высоты, выжимая из маломощного движка последние остатки лошадиных сил. Если противник налетит на него сверху, шансов выжить будет немного. Аламейские аэропланы тоже разомкнули строй и сразу же скрылись из виду – перед ним было сейчас только небо, украшенное узкими полосками высоких перистых облаков. Свистит в крыльях ветер, натужно стонет движок, поднимая аэроплан все выше и выше. Повернув голову, Дима разглядел вдалеке зависшую над линией горизонта крошечную, как букашка, точку. Свой? Чужой? Отсюда и не разглядеть. Выполнив короткий разворот, он направил машину в сторону неизвестного самолета.

Под горку «Хорнер» летел куда охотнее, чем полз ввысь. Далекая точка приближалась, постепенно обретая форму, и вскоре Дима уже смог разглядеть короткий и узкий фюзеляж, заканчивающийся квадратным стабилизатором, расположенный позади кабины толкающий винт и большие синие круги на сдвоенных крыльях. Вражеский биплан нырнул, набирая скорость, а затем задрал нос вверх, уходя левее, навстречу ползущим над землей бомбардировщикам. Расположенный на его носу пулемет изрыгнул отрывистую очередь. Дима попытался повторить маневр, но тугой поток ветра сдерживал его легкую машину, не позволяя выполнить быстрый разворот, – вражеский аэроплан все время оставался в стороне, за пределами линии огня.

Противник выпустил еще несколько коротких очередей, вильнул вправо и вновь устремился в зенит. Благодаря тому, что пропеллер аламейского самолета конструкторы направили назад, его курсовое орудие не было оборудовано сложным и капризным механизмом синхронизации и потому значительно превосходило пулемет «Хорнера» в скорострельности, в чем Дима смог тут же убедиться на практике. Аламейский аэроплан мелькнул у него перед носом, Дима надавил гашетку, и «Гочкис» застучал, словно швейная машинка, лениво отсчитывая пули, однако очередь ушла в молоко – цель уже метнулась влево и вниз, совершенно пропав из виду.

Выровняв самолет – благодаря выведенным на максимум оборотам он все время стремился задрать нос, – Дима огляделся по сторонам: если кто-то сумеет зайти ему в хвост, быть беде. Позади, на отдалении в пару сотен метров, почти отвесно падал другой аламейский биплан, его преследовал «Хорнер» с черными ромбами на крыльях, у дульного среза пулемета, закрепленного на капоте сурганского аэроплана, трепыхался золотистый огонек. Выстрелов Дима не слышал – все звуки заглушало натужное гудение мотора и свист ветра. Спикировав к самой земле, аламеец ловко перевел машину в горизонтальный полет, а потом с головокружительным креном бросил свой биплан в сторону и, оторвавшись от повисшего позади «Хорнера», вновь взмыл к облакам.

Снизу и справа промелькнула темная тень. Резко отдав ручку от себя, Дима удивился, насколько легко послушалась машина. Перегрузка вытолкнула его из кресла, он буквально повис на ремне, в животе образовалась пустота, а самолет, казалось, вырвался из рук, его словно тянуло к земле мощным невидимым магнитом. Горизонт стремительно уплыл вверх, затем наклонился, когда Дима заложил разворот с глубоким креном. Теперь нужно тянуть рукоять управления на себя. Невидимая сила швырнула его назад на сиденье, навалилась на плечи, по крылу слева пополз золотистый солнечный прямоугольник.

Аламейский биплан – тот же самый или уже другой – шел над перелеском, намереваясь атаковать строй бомбардировщиков снизу, со стороны не защищенного пулеметным гнездом брюха. Дима нагонял его сзади. Зенитчики на земле уже прекратили огонь, опасаясь попасть по своим, потому их можно было не опасаться. Как только двукрылый силуэт оказался прямо по курсу его полета, Дима снова нажал на гашетку: пулемет дернулся, выпустив короткую очередь, но капризный ветер тут же внес свои коррективы, чуть развернув аэроплан по курсу. Попал он или не попал, было совершенно не понять. Выправив машину, Дима вновь открыл огонь: биплан «плавал» в поле его зрения, смещаясь то выше, то ниже, потому ни о какой кучности стрельбы не могло быть и речи – если несколько пуль и достигли своей цели, то скорее в силу чистой случайности. Впереди показались громоздкие фюзеляжи бомбовозов, их густое пчелиное гудение, кажется, заставляло воздух вокруг вибрировать и дрожать. На всякий случай Дима убрал ладонь с пулеметной ручки, опасаясь случайно выстрелить по дружественному самолету, а вот аламеец решил не стесняться: его курсовой пулемет затарахтел, выпуская длинную очередь в направлении ближайшего бомбардировщика, а потом, качнув крыльями, аэроплан резко ушел вверх.

Дима пронесся над самым крылом бомбовоза – настолько близко, что смог даже разглядеть ребристую поверхность обшивки и тонкие нити управляющих элеронами тросов, – и вновь потянул ручку на себя, преследуя уходящего противника. Снова навалившаяся тяжесть вдавливает в кресло, затылок словно заполнили жидким свинцом. Крен влево – горизонт, взбесившись, вздымается под немыслимым углом, ветер бьет в лицо, потяжелевшую голову клонит к самому плечу. Вот он, биплан, маячит впереди, солнечные блики поблескивают на лакированной перкали. Короткая очередь: пули вроде бы ушли в правильном направлении, но не оказали на врага никакого видимого воздействия, да и ветер все время утягивает легкий самолет куда-то в сторону. Нужно, наверное, выбирать угол упреждения побольше.

Аламеец выставляет свою машину почти вертикально, Дима по инерции проскакивает вперед, и теперь вражеский аэроплан оказывается у него за спиной. Снова вверх – насколько хватает сил у слабого, задыхающегося уже движка. Перегрузка давит на грудь, точно гранитная плита. Преследователь не теряет времени даром, справа и слева с шипением разрывают воздух трассы пулеметных выстрелов. Еще немного, капот почти вертикально смотрит в зенит, двигатель уже не стонет – завывает, захлебываясь холодным воздухом. Теперь чуть сбавить обороты, дать мотору передохнуть – «Хорнер» почти замер в небе, представляя сейчас собой прекрасную мишень. А вот теперь педаль до упора в пол, она идет на удивление легко, ведь самолет никуда не летит, нет сопротивления встречного потока. Мгновение помедлив, аэроплан лениво валится набок, опускает капот вниз, понемногу набирая скорость. Снова приятно щекочет под ребрами, земля – бурое и складчатое покрывало – приближается, накатывает, разворачиваясь от края до края. Аламеец потерялся где-то в небе, отстал. Ну и славно.

Глянув чуть в сторону, Дима увидел другой аламейский аэроплан, поливающий огнем строй сурганских бомбовозов. На хвосте у него болтается «Хорнер», плюется короткими очередями, да и пулеметчик в кормовой турели бомбера не сидит без дела, сопровождает истребитель стволом, лента рывками втягивается в ствол его пулемета. Внезапно сурганский триплан – Лоттер это или Алекс, не разобрать, – прекращает огонь, летит некоторое время беспомощно вперед, затем пилот вскидывает растопыренную пятерню – «выхожу из боя», – и машина, качнувшись, отваливает в сторону. Видать, снова порвался ремень синхронизатора, и пулемет предательски заклинило. Капризная конструкция, ненадежная.

Стараясь не упустить биплан из виду, Дима бросил машину наперерез бомбардировщикам, разворачиваясь вслед уходящему аламейцу. Только бы сурганский стрелок по ошибке не всадил ему очередь под хвост: расстояние маленькое, попасть можно почти не целясь. Нет, пронесло: пулемет в хвостовом гнезде бомбардировщика затих, а вот биплан впереди начал маневрировать, сбивая наводку. «Тах-тах-тах-тах, – застучал Димин пулемет, – тах-тах-тах». Ревет двигатель, свистят пули. Вроде бы попал. Или нет? Аламеец уводит машину чуть выше, потом ниже, ни единой секунды не оставаясь прямо по курсу, вот, завалившись набок, начинает разворачиваться вправо, спасаясь от преследования. Вновь земля оказывается где-то сбоку, к позвоночнику словно кто-то привязал веревку, с усилием тянет назад и вниз. Блеклые перышки облаков плывут в сторону, и кажется, будто это ты стоишь на месте, а окружающий мир, словно в диковинном иллюзионе, вращается вокруг, ускоряя бег. Взгляд сосредоточен на крылатой цели впереди, окружающее пространство перестает существовать. Очередь, еще одна. Подобраться бы ближе, но нет, не получится: биплан маневреннее, у него имеется преимущество на виражах. Снова короткая серия выстрелов. Вроде бы есть попадание, из-под брюха аламейского аэроплана потянулась было тонкая ниточка дыма, но тут же исчезла, и он уверенно начал набирать высоту. Сколько же, черт возьми, ему надо? Все же гоняться в небе за маленьким юрким самолетиком, да еще и умудриться попасть в него, – задача не из простых.

Дима снова вышел на встречный курс бомберам: сурганские самолеты летят сейчас значительно ниже. А вот сверху, навстречу распластанным над землей крылатым гигантам, падает крошечная черная точка – еще один аламейский истребитель. Потянулись вниз дымные трассы пулеметных очередей, и тихоходный самолет принял их в себя, брызнули в стороны мелкие обломки, устремились назад, увлекаемые воздушным потоком. Стрелок в хвостовой турели открыл было в ответ беглый огонь, но в этот миг один из мощных подкосов, удерживавших верхнее крыло бомбардировщика, подломился, плоскость просела и с треском оторвалась. Ветер тут же подхватил новую игрушку, и кусок крыла, кувыркаясь, будто осенний лист, исчез в лазурном небе.

Бомбовоз вздрогнул всем своим неуклюжим телом. Самолет качнуло, а потом он медленно и лениво, точно ворочающийся в берлоге медведь, повалился набок и устремился к земле. Не выдержав хлынувшего под непривычным углом воздушного потока, оторвалось нижнее полукрыло, выронив беспомощно вращающийся винтом двигатель. Словно в замедленном кино гигантский аэроплан клюнул носом и, вздымая густые облака пыли, воткнулся в землю. К удивлению Димы, никакого взрыва не произошло, просто большая величавая машина в долю секунды превратилась в бесформенную груду дымящихся досок и тряпок. Еще один двигатель запрыгал по степи, кувыркаясь и подскакивая точно мячик, пока не нашел свой последний приют в ближайшем овраге.

Засмотревшись на невиданное зрелище, Дима упустил из виду приближающийся аламейский истребитель. Противник зашел сзади и сверху, выпустив длинную очередь, и Димину машину швырнуло в сторону, когда несколько пуль с треском вспороли крыло, в котором сразу же зашипел встречный ветер. Выругавшись сквозь зубы, он восстановил управление и развернул самолет вслед уходящему к земле аэроплану. Теперь «Хорнер» вел себя уже не так, как раньше, – после попадания его ощутимо тянуло вправо, Диме приходилось постоянно и с усилием отклонять ручку левее, не позволяя машине опрокинуться. Противник снизился до сотни метров, и Дима выстрелил ему вслед без особой надежды попасть. Как и следовало ожидать, пули прошли мимо, выбив в приближающемся травянистом ковре цепочку пыльных фонтанчиков. Аламейский биплан задрал нос, переходя в набор высоты, но тут позади плеснула еще одна пулеметная очередь, рубанула поперек фюзеляжа, и аэроплан с синими кругами на крыльях, осев на хвост, рухнул в степь, утонув в клубящемся пыльном облаке. Прямо перед Диминым носом с издевательским жужжанием пронесся серо-зеленый триплан с черным ромбом на борту, качнул крыльями и исчез в вышине.

Дима осторожно развернул ставшую вдруг непослушной машину. Впереди и слева по широкой дуге скользил над землей один из уцелевших аламейских аэропланов – Дима взялся было за рукоять пулемета, но тот, издав звонкий щелчок, затих, отказываясь реагировать на нажатия гашетки. Лязгнул затвор, Дима извлек из патронного ящика и заправил в механизм заряжания запасную ленту, однако «Гочкис» оживать категорически отказался, не помогли даже сильные удары увесистым молотком по корпусу пулемета. В ту же минуту явственно потянуло раскаленным металлом и перегретым маслом. Одного взгляда на приборную панель оказалось достаточно, чтобы понять: двигатель удерживал машину в воздухе на последнем издыхании, о чем красноречиво свидетельствовала стрелка термометра, упершаяся в верхнюю границу красной зоны. Видать, аламеец все-таки умудрился зацепить радиатор.

На таком аэроплане много не навоюешь. Сбросив обороты до минимума, чтобы не перекрутить и без того усталый движок, Дима развернул «Хорнер» по направлению к дому. Сейчас неплохо бы набрать хоть какой-то запас высоты, чтобы появилась возможность спланировать, если двигатель все-таки откажет, но на малой тяге скороподъемность аэроплана и вовсе приближалась к нулю. Оставалось лишь надеяться, что «этажерка» дотянет до аэродрома, не развалившись по дороге.

Что ни говори, а сурганские конструкторы оказались настоящими мастерами своего дела, заложив в газовый двигатель «Хорнера» потрясающий запас прочности. Мотор хрипел, запинался и чихал, но все же продолжал исправно вращать винт. Вот небольшой холмик, от которого нужно взять чуть правее, сразу за ним – бурая проплешина степи с торчащими тут и там клочками чахлого кустарника, а дальше уже начинается летное поле. Пропеллер замедлил свой бег, замельтешил перед капотом, пытаясь остановиться, урчание двигателя стало совсем глухим и утробным. Дима чуть опустил нос самолета, заставляя его набирать скорость в снижении под пологим углом к земле. Промелькнули под крылом заросли кустарника, и тут мотор закашлялся и окончательно стих, а спустя несколько секунд под задорный свист ветра колеса аэроплана с грохотом коснулись земли. Затренькал колокольчик, звонко рассказывая Диме о том, что он уже и так чувствовал всем своим телом: они дотянули. «Хорнер» прокатился вприпрыжку по траве и замер на самом краю летного поля, а из-под капота поползли седые пряди густого едкого дыма.

По полотняной крыше палатки барабанят тяжелые капли дождя, снаружи время от времени доносится глухой раскатистый грохот – на сей раз не эхо далекой канонады, а самая настоящая гроза, явление редкое в этом засушливом крае.

В дождь сурганская авиация не летает. Не потому что пилоты боятся промокнуть, хотя потоки воды, льющиеся в открытую кабину и за шиворот, – удовольствие из разряда весьма и весьма сомнительных. Просто в наэлектризованных темно-свинцовых тучах бушуют мощные воздушные потоки, способные подхватить легкий летательный аппарат и поломать его, как спичку. В грозовой фронт не суются даже тяжелые земные авиалайнеры, что уж говорить о хрупких аэропланах из дерева и ткани?

В шатре царит тишина, только посапывает во сне Лоттер да шелестит страницами книги Дирк. Под потолком мерцает масляная лампа, едва разгоняя сгустившийся сумрак.

– Алекс? – Дима повернулся к лежащему на соседней койке с закрытыми глазами товарищу. – Вот скажи мне такую вещь. Если бы тебе нужно было разыскать здесь, в Сургане, человека… Авиатора, но не летчика, а конструктора, с чего бы ты начал?

С минуту тот хранил молчание, и Дима даже подумал, что он спит, однако Алекс вдруг задумчиво почесал нос и ответил:

– Собственно, тут только одна контора самолеты строит, предприятие Кордмана Хорнера. При нем и конструкторское бюро есть. И даже экспериментальный аэродром. Движки им фирма «Даффель» поставляет, та же самая, которая дизеля на рапсовом масле для танков делает. Вот там я бы и стал искать в первую очередь.

– У Хорнера? – на всякий случай уточнил Дима.

– У него. Там все новинки создаются и в первую очередь обкатываются, прежде чем на фронт попасть.

– Интересно только, как до этого завода добраться…

Дима перевернулся на спину и уставился в потолок.

– Ты про «Шпангель» слышал что-нибудь? – снова подал голос Алекс.

– Нет. Что это?

– Перспективный истребитель. Сейчас вроде как обкатывается на заводском аэродроме, но скоро, по слухам, должен пойти в серию. Можно рапорт на переучивание командиру эскадрильи написать, дескать, желаю освоить самую современную технику Великого Сургана.

– А одобрит? – с сомнением в голосе спросил Дима.

– Может, и одобрит. Я бы, если честно, тоже написал. Все-таки эта трехэтажная табуретка – редкостное дерьмо…

Перспективный истребитель – это интересно. Если он по здешним меркам считается таким современным, то наверняка оборудован спиртовым двигателем, который Дима сразу сумеет опознать по характерным признакам. Не может он быть оборудован ничем другим, потому что слабосильный газовый движок стоящего сейчас на вооружении триплана уж точно никуда не годится. А если это так, он получит неплохую зацепку, от которой, как от печки, уже можно плясать дальше…

На улице вновь громыхнуло, уже заметно ближе. Гроза вроде бы понемногу удалялась от аэродрома, ветер уносил ее на юго-восток, к Белому Кряжу. Выходит, ветер резко изменился, и тучи понесло обратно? Снова грохнуло, палатку ощутимо тряхнуло, а потом на крышу стали падать комья горячей земли.

Дима выбрался наружу практически одновременно со своими товарищами – Фанк застегивал на ходу форменную рубашку, Эрик, выскочив за полог босиком, сейчас прыгал на одной ноге, запихивая вторую в ботинок. Дождь уже почти кончился, только в воздухе еще висела мелкая влажная взвесь, грозовые тучи отнесло восточнее, там, над степью, они висели черной стеной, почти касаясь земли, в просветы облаков понемногу выглядывало солнце.

А влажное после недавнего дождя летное поле вспухало разрывами артиллерийских снарядов. Аламейские пушки били не прицельно, и часть выстрелов ложилась за пределами аэродрома, однако взрывы подбирались все ближе и ближе к прикрытым маскировочными сетками шатрам. Бегали люди, где-то испуганно ржали лошади, грохот стоял такой, что у Димы заложило в ушах.

Не сговариваясь, они побежали к выстроившимся на краю поля «Хорнерам» – самолеты следовало спасать, пока их не накрыло артобстрелом. Дима мчался впереди всех – его аэроплан механики откатили в самую дальнюю часть стоянки: после недавнего вылета Болдер снял с него двигатель для ремонта, да так и не успел еще поставить на место. Но тут уж выбирать не приходится: успеть бы запрыгнуть в первый попавшийся.

Сиденье самолета совершенно мокрое после дождя, сгонять воду некогда, потому Дима плюхнулся в лужу, наспех пристегиваясь ремнями. На всех самолетов, конечно же, не хватит, у эскадрильи всего четыре аэроплана осталось на ходу, да и те на вес золота. Интересно, откуда бьют? До линии фронта отсюда порядка десяти километров, а дальнобойность местной артиллерии – не более двух. Значит, либо аламейцы перешли в контрнаступление, либо выкатили на позиции батарею, которая сейчас и утюжит аэродром. Вычислили ведь как-то местоположение, гады.

Короткий поворот вентиля на газовом редукторе, из-под днища раздается знакомое шипение. Стрелка манометра замерла где-то посередине шкалы: газ в баллоне есть, но его мало, хватит минут на двадцать пять от силы, потом придется возвращаться. Рывок стартера, еще один – двигатель запускается неохотно, однако винт, провернувшись пару раз вхолостую, все-таки набирает обороты. Взрывы все ближе и ближе, снаряды беспорядочно вспахивают поле, взметая в затянутое серыми облаками небо комья грязи. Нужно ждать, мотор еще не прогрет.

Позади раздался оглушительный грохот: обернувшись, Дима увидел поднимающийся вверх столб дыма и летящую среди обломков полевую кухню, которая, пару раз перекувыркнувшись в воздухе, упала где-то за пределами его видимости. Что ж, дальнейшее ожидание уже становится опасным. Отдав ручку управления двигателем от себя, Дима повысил обороты до максимума, и аэроплан покатился по влажной траве, разбрызгивая вокруг грязную воду из застоявшихся луж. Следом тронулся с места «Хорнер» Алекса, а потом начал разбег еще один самолет – кто был в его кабине, Дима разглядеть не успел.

Одно из немногих достоинств трехкрылой аэродинамической схемы – небольшое расстояние, требуемое самолету, чтобы набрать необходимую для взлета скорость. Но это – по сухой земле. Полыхнуло справа, слева, вновь взметнулись вывернутые взрывом комья земли, а аэроплан разгонялся неохотно, вилял то вправо, то влево, когда колеса поочередно попадали в скрытые мокрой травой лужи. Наконец «Хорнер» оторвал от земли шасси, клюнул носом, пытаясь вновь опуститься на летное поле, но Дима вовремя подхватил его уверенным движением ручки.

Мелькает травянистое покрытие аэродрома, проплыло назад одинокое дерево, а впереди маячит темная стена колючего кустарника. Небо затянуто плотной пеленой серых облаков, сквозь прорехи в которых выглядывают робкие солнечные лучи. Чуть увеличив скорость, Дима перевел «этажерку» в набор высоты, и тут же шелест ветра превратился в порывистый свист, горизонт рывком наклонился вправо, влево, потом подскочил вверх, а желудок, наоборот, ухнул куда-то к лежащим на педалях пяткам – началась болтанка, всегдашний спутник близкой грозы. Самолет стало кренить в стороны, водить по курсу, он то и дело клевал носом, проваливаясь вниз, словно в воздухе перед пропеллером образовалась изрытая ямами и колдобинами дорога. Приходилось интенсивно выправлять крены движениями ручки, не позволяя бушующим воздушным потокам подхватить и опрокинуть легкую машину.

Под густой облачной пеленой самолет подхватил восходящий воздушный поток, а очки тут же покрылись влажными дождевыми каплями, которые не был в состоянии сдуть даже усилившийся порывистый ветер. Диме пришлось зажать непослушную тугую ручку двумя руками, чтобы удержать стремящийся вырваться самолет на курсе, наклоняя ее чуть вперед всякий раз, когда «Хорнер», повинуясь очередному вертикальному рывку, стремился задрать нос. Повертев головой, он внезапно обнаружил, что, сам того не желая, сделался ведущим группы из трех аэропланов: чуть позади и слева от него следовал Алекс, а за ним и ниже, на расстоянии пары десятков метров, шел еще один самолет – судя по светло-зеленому шлему, выглядывающему из кабины, под управлением Дирка.

Земля внизу скрыта легкой дымкой, степь, кажется, потемнела и выцвела, утратив привычные краски. На востоке темно-синей стеной стоят тучи, под ними полощется косая серая пелена – там идет дождь. А вот слева, на удалении около полукилометра, стелется у самой поверхности вовсе не туман – это густые голубоватые клубы порохового дыма колышутся над степью, сгустившись во влажном воздухе.

Положив «Хорнер» на крыло, Дима начал снижаться в том направлении, Алекс и Дирк тут же повторили его маневр. На изборожденной влажными следами колес небольшой площадке – теперь ее уже можно хорошо рассмотреть – расположилось восемь полевых орудий, а сразу за их позициями висит в небе ярко-белым пятном привязанный веревкой аэростат с болтающейся снизу плетеной корзиной. Корректировщик. В корзине вроде бы двое – один вглядывается в горизонт, приложив к глазам здоровенный бинокль, второй, с винтовкой за спиной, видимо, держит связь – не иначе как к удерживающему аэростат тросу прикручен еще и телефонный провод. Что ж, вот с этих, пожалуй, и начнем.

Дима открыл огонь с ходу, практически не целясь: первая очередь прошла мимо, поскольку самолет изрядно водило по курсу неспокойным порывистым ветром, в борьбе с которым ему пришлось удерживать нос на прямой интенсивным отклонением руля направления, а вот вторая попала точно в цель, прошив баллон аэростата наискось. Вытянутый, похожий на гигантское яйцо пузырь смялся, сморщился, а потом устремился к земле, окончательно превратившись на лету в скомканную белую тряпку.

Похоже, их все-таки ждали: внизу заработали пулеметы, а по обшивке крыла защелкали пули. Вновь увеличив обороты двигателя, Дима взял ручку на себя и повел «Хорнер» по широкой дуге, намереваясь атаковать позиции артиллеристов с тыла. Быстрый взгляд назад: Алекс и Дирк не отстают, держатся рядом, как привязанные. Молодцы. Что ж, сейчас зададим им жару.

Аламейцы принялись суматошно разворачивать пулеметы навстречу приближающимся аэропланам, но не успели: первой длинной очередью Дима выбил изготовившегося к стрельбе пулеметчика, а подоспевшие Алекс и Дирк завершили начатое, разметав расчет второй огневой точки. Без помощи наводчика орудия утратили возможность корректировать огонь, однако стрельбу не прекратили, продолжая плеваться снарядами в направлении сурганских позиций. Дальше, в степи, Дима разглядел целую россыпь крошечных черных точек, похожих с высоты на муравьев, – это развернувшиеся цепью аламейские пехотинцы ринулись в атаку. Что ж, сейчас пехота интересует его в самую последнюю очередь, ею есть кому заняться на земле. А вот батарею было бы неплохо подавить, насколько это возможно.

Еще один заход – на сей раз Дима сосредоточил огонь на орудийной обслуге, огрызаясь короткими очередями в ответ на беспорядочную винтовочную пальбу. Брызнули в стороны щепки от разбитых пулями снарядных ящиков, а артиллеристы повалились в грязь, закрывая головы руками в надежде укрыться от льющегося с неба огня. Пройдя практически над самой землей, тройка аэропланов развернулась на следующий круг, намереваясь добить суетящихся вокруг своих пушек аламейцев.

На сей раз ожил второй пулемет – видимо, кто-то из вражеских солдат добрался до орудия и сумел его перезарядить. Диме пришлось активно работать ручкой, чтобы уклониться от интенсивного огня, что, разумеется, сбивало точность и его собственного прицеливания. Тем не менее его ведомым все же удалось накрыть стрелка несколькими сериями коротких очередей, и пулемет наконец смолк. Пушки также стали палить значительно реже: похоже, летуны все-таки достигли своей цели и сорвали аламейскую контратаку, оставив пехоту без огневой поддержки.

Вновь набрав высоту, Дима повернул в сторону аэродрома. Серая хмарь понемногу рассеялась, выглядывающее из-за облаков солнце стремительно высушивало намокшую степь. Ветер отогнал грозовые облака далеко на восток, и потому характерные для них воздушные потоки, вызывавшие болтанку, вроде бы улеглись. Дима оглянулся: Алекс шел чуть позади и справа, а Дирк летел значительно ниже, при этом его «Хорнер» вел себя как-то нервно, раскачиваясь по кренам, словно пилот угодил в зону турбулентности. Если там и впрямь есть какое-то устойчивое воздушное течение, то почему Дирк не возьмет чуть выше или ниже? Возможно, самолет поврежден или шальная пуля пробила стабилизатор, в силу чего машина потеряла устойчивость.

Взглянув вниз, Дима чуть разжал затекшие на ручке пальцы: борьба с непокорной грозовой атмосферой вытянула из него последние остатки сил, мышцы предательски ныли.

Аэродром приближался. Судя по тянущимся в небо дымам, внезапный артиллерийский налет все же нанес им существенный урон: на месте полевой кухни зияло несколько крупных воронок, штабная палатка вроде бы тоже перестала существовать, превратившись в обгорелую груду мусора. Стоявший на ремонте «Хорнер», похоже, уцелел, хотя издалека его было толком не разглядеть.

Убрав обороты, Дима перевел свой аэроплан в снижение. Садиться придется осторожно: летное поле перепахано глубокими воронками, да и ветер преподносит сюрпризы, то стихая, то задувая с новой силой. Бросит в такую яму – и костей не соберешь. Дима вновь с тревогой обернулся: самолет Дирка скользил уже над самой землей, едва не цепляя колесами кустарник. Вроде бы не дымится, но держится в воздухе неустойчиво, да и скорость высоковата, на такой скорости сесть будет трудно, машина «воспарит», едва коснувшись летного поля. Показав Алексу жестом продолжать заход, Дима позволил машине Дирка вырваться вперед и пристроился следом.

Вот триплан перевалил через низкие заросли, очерчивавшие внешние границы полевого аэродрома, вот клюнул носом, коснулся травы сначала одним колесом, потом другим, вновь поднялся в воздух, затем просел на хвост, оставив за собой длинную глубокую борозду, а потом почти отвесно рухнул вниз. Излишки скорости и большая площадь трех легких крыльев сделали свое дело: «Хорнер» отскочил от земли, точно каучуковый мячик, развернулся и, проскользив по инерции с десяток метров юзом, подломил одну из стоек шасси. С треском разлетелся деревянный винт, среднее крыло сложилось, не выдержав мощных вибраций, затем подломилось верхнее, и самолет замер в облаке пара, завалившись набок.

Дальше медлить было нельзя: рывком набрав высоту, Дима развернул самолет для выполнения повторного захода. Краем глаза он успел заметить успешно приземлившийся «Хорнер» Алекса, вприпрыжку катящийся по летному полю. Описав над аэродромом круг, Дима вывел самолет к земле и аккуратно умостил его точно между двумя свежими воронками, за которыми открывался более-менее ровный участок летного поля.

Возле упавшего аэроплана уже суетились люди: ротмистр Рем с забинтованной рукой командовал Болдером, Эриком и Фанком, возившимися в опрокинутой набок кабине. Наконец им, видимо, удалось справиться с привязными ремнями: Фанк и Болдер, подхватив Дирка под руки, вытащили его из-под обломков крыла и положили на траву.

Пилот был мертв: это стало понятно при первом же взгляде на его бледное, заострившееся, почти прозрачное лицо, на котором ярко проступали темные глаза, уставившиеся в пространство невидящим остекленевшим взглядом. Крови не было: сначала Дима никак не мог понять, что же убило Дирка, пока Эрик не расстегнул на его груди непослушные пуговицы кителя. Слева почти возле самого солнечного сплетения виднелось небольшое аккуратное отверстие: пуля вошла под ребро и вышла сзади, в районе левой лопатки. Видимо, Дирк до последнего пытался посадить машину, однако над самой землей силы все-таки оставили его.

Фанк, Лоттер, Алекс, Дима, Эрик, Болдер и Рем стояли полукругом возле лежащего на земле тела, склонив головы, а Дирк смотрел невидящим взглядом в уже почти очистившееся от облаков небо – небо, которым он жил и которое наконец приняло его в свои бескрайние объятья. Слов не находилось, да и не нужны они были сейчас, эти слова. Война не делает различий между своими и чужими, она забирает всех без разбора, как забрала сейчас Дирка, как заберет еще многих и многих, кто случайно подвернется ей под горячую руку. Этого не избежать, как невозможно избежать течения времени, смены дня и ночи или дождя во время грозы. Дирк ушел. А стоящим возле него в молчании людям нужно постараться остаться, насколько хватит сил, вопреки войне. Вопреки судьбе.

Ничего иного им не остается.

В ресторации сегодня было многолюдно, по крайней мере свободных столиков подле самого входа не оказалось совсем. Кельвер пошарил взглядом и обнаружил Кордмана Хорнера сидящим в дальнем конце зала возле кадки с мохнатой джавальской пальмой. Авиаконструктор как раз изучал меню, старательно выбирая напитки и горячие закуски.

– Извини, я опоздал, – произнес Кельвер, опускаясь рядом со своим товарищем в мягкое бежевое кресло.

– Тяжелый день?

– Просто ужасный. Ден Брунхильд рвал и метал, от генералов разве что только клочья по углам не летали. Похоже, он возлагал на наши бомбовозы большие надежды.

– По крайней мере мои надежды вполне оправдались, – отложив в сторону меню, сказал Хорнер. – Аэропланы смогли взлететь, сбросить свой груз на вражеские укрепления и вернуться на базу. Это можно считать успехом, не так ли?

– Аламейцы сбили одну машину, – напомнил ден Геллер.

– Неизбежные боевые потери, – отмахнулся авиаконструктор. – Важно другое: мы движемся в верном направлении. Сейчас наше бюро в Вейзеле получит для испытаний усовершенствованную модель бомбовоза, у него выше тяговооруженность и грузоподъемность. Штабу понравится.

– Бомбардировщики – это хорошо, – кивнул Кельвер и обернулся к замершему у столика официанту в белоснежном фартуке, чтобы сделать заказ, – но нам нужны истребители, Кордман. Аламейцы на лорейских бипланах имеют слишком большое тактическое преимущество, нам их не одолеть. Потери уже слишком велики. Вчера противник перешел в контрнаступление, и мы потеряли еще один аэроплан. Если так пойдет дальше, летать скоро станет не на чем.

– Кажется, еще месяц назад я говорил тебе о том же самом, – мрачно произнес Хорнер, – и ты обещал обратиться за помощью к Карму. От него что-нибудь слышно?

– Не так уж и много, – чуть помедлив, ответил ден Геллер, стараясь собрать в памяти всю разрозненную информацию, которую ему удалось получить окольными путями за последние несколько недель. – Думаю, я сообщу тебе подробности уже в самом ближайшем будущем. Придется набраться терпения.

– Что ж, у меня тоже есть для тебя новости. – Конструктор замолк, ожидая, пока подоспевший с подносом официант расставит перед ним тарелки и разложит приборы, а затем продолжил: – Вчера мы впервые подняли в воздух недавно сконструированную машину с принципиально новым двигателем. В целом испытания прошли успешно.

– «Шпангель»?

– Он самый. Это настоящий прорыв, Кельвер. Как только этот аэроплан поступит в войска, преимущество аламейцев сразу сойдет на нет, можешь не сомневаться. Мы быстро вернем себе превосходство в воздухе.

– Ушам своим не верю, – покачал головой ден Геллер. – И долго нам на фронте ждать этого чуда?

– Нам нужно завершить испытательную программу, – уклончиво ответил Хорнер, – кроме того, необходимо подготовить пилотов. Машина заметно отличается от того, к чему привыкли наши парни, поэтому переучивание займет некоторое время.

– В таком случае этот процесс следует начинать уже сейчас. Возможности ждать у нас нет совсем.

– Несомненно, Кельвер. Я пришел к тому же выводу, поэтому мы уже открыли тренировочную программу прямо на аэродроме, где проходят испытания. Первые обучающиеся уже прибыли на базу.

Ден Геллер задумался. Если новый истребитель и впрямь настолько хорош, как об этом говорит Хорнер, шансы победить в этой войне возрастают многократно. Нужно лишь грамотно использовать их. Судьба не любит тех, кто бессмысленно упускает предоставленные ему возможности, однако обычно благоволит к тому, кто хватается за любой шанс.

– Давай вернемся к этому разговору через несколько дней, Кордман, – сказал он. – У нас намечается грандиозное наступление. Похоже, командование решило бросить все имеющиеся силы на очередную отчаянную попытку взять Ахтыбах. Это означает, что я тоже вынужден буду пустить в дело все, чем мы сейчас располагаем. Поэтому я очень надеюсь на твой аэроплан, дружище. Он может в корне изменить ход войны.

– Ход войны может изменить даже одна случайная пуля, – философски заметил Хорнер, – но некоторые случайности мы создаем собственными руками. Попробуй рыбу, Кельвер, сегодня она здешнему повару особенно удалась.

Кельвер ден Геллер не мог не согласиться со своим единомышленником: рыба нынче и впрямь была великолепной.

– Эскадрилья, подъем!

Крик дневального, в роли которого сегодня выступал Лоттер, вытолкнул Диму из сна, словно наполненный воздухом мячик из-под воды. Остатки сонного оцепенения слетели как-то быстро, разом, будто его окатили ледяной водой. Дима не любил такие пробуждения, однако выбирать не приходилось: вокруг уже возились его товарищи, натягивая штаны и с лязгом застегивая пряжки форменных ремней.

На аэродроме царила напряженная суета. Бегали техники и вестовые, мимо протарахтел автомобиль на спиртовом ходу, а все три оставшихся в строю аэроплана уже вращали винтами, прогревая двигатели. Возле одного из них Дима разглядел деревянную тележку с четырьмя огромными газовыми баллонами, оборудованными манометрами, – кто-то из механиков, возможно, даже Болдер, как раз заканчивал заправку дальнего «Хорнера». Значит, придется опять куда-то лететь. На всякий случай Дима посмотрел на небо: оно было вымыто до голубизны прошедшим недавно дождем, только далеко на западе стояла высокая кучевка, помешать полету в принципе не способная.

Накануне аэродром перебазировался на несколько километров ближе к линии фронта, не успев еще толком развернуться – старое летное поле, густо изрытое воронками от снарядов, пришло в абсолютную негодность. Диме, как и остальным летунам, выдали тяжелую серповидную косу на длинной деревянной палке и заставили выкашивать пустоцвет и белоголов – местные степные травы, обжившиеся на бесплодных почвах аламейских пустошей. Поначалу с непривычки Дима периодически зарывался лезвием косы в рыхлый грунт, однако потом навострился махать косой широкими плавными движениями, и дело пошло споро. В конце концов они очистили от травостоя большую прямоугольную площадку, пригодную для взлета и посадки аэропланов, благо ровной поверхности в степи хватало, а потом до самого заката собирали на будущем летном поле торчащие из земли камни, скидывая их в кучу в сторонке, – попадет такой под колесо, и неустойчивый самолет тут же опрокинется. Расставить палатки не успели: ночевать пришлось на голой земле, подстелив скошенные стебли травы и завернувшись в тонкие одеяла. Дима искренне пожалел об отсутствии здесь мягких, теплых и удобных спальных мешков, которые в его родном мире можно было купить в любом туристическом магазине.

Новую полевую кухню взамен раскуроченной вражеским снарядом пока не подвезли, потому пришлось довольствоваться сухпайком – хрустящими пресными галетами, кусочком завернутого в вощеную бумагу масла и консервированной фасолью. Что ж, лучше, чем вообще ничего. Раздали и воду, позволив наполнить фляжки про запас – в хозяйстве Фанка обнаружилась портативная спиртовка, на которой удалось вскипятить немного воды в железной кружке и заварить курмана – местного аналога земного чая. Едва Дима успел допить еще горячую кисловатую жидкость, как объявили общее построение.

– Фальд! Ольверт!

Строй привычно выполнил команды «равняйсь-смирно» и замер в ожидании. Ромистр Рем решил долго не распинаться на военно-патриотические темы, перекрикивая шум работающих на холостых оборотах двигателей «Хорнеров», а сразу перешел к объяснению текущей тактической задачи.

– Парни! – выкрикнул он, придерживая здоровой ладонью замотанную бинтом раненую руку. – Сегодня у нас ответственный день, наша армия переходит в наступление по всей линии фронта. Задача нашей эскадрильи – поддержать продвижение пехоты с воздуха, а также прикрыть дирижабли от возможных атак авиации противника. Зона ответственности – южный фланг вражеских укреплений, от первой линии до железнодорожной ветки. Постарайтесь держаться группой и не отдаляться друг от друга на значительное расстояние, помните, что с аламейских позиций работают зенитные пулеметы. Если машина окажется повреждена, выходите из боя, геройствовать не нужно. Все понятно?

– Так точно! – хором откликнулись летуны.

– Первыми летят Эрик, Митто и Алекс, по их возвращении после дозаправки пойдет вторая группа в составе Фанка и Лоттера. Ведущий – Эрик, вы двое прикрываете. Удачи, ребята!

– Слава Великому Сургану! – дружно выдохнул строй.

– По машинам!

Будто бы эхом в ответ на слова командира вдалеке загремела артиллерийская канонада: сурганские пушки принялись утюжить аламейские укрепления.

Не то выпитый курман так подействовал, не то гулкий, отдающийся в груди, как в барабане, вибрирующий звук разрывов в сочетании с разлитым в воздухе напряжением дал о себе знать, но Дима поймал себя на том, что испытывает непривычный эмоциональный подъем, эдакий злой азарт, какой он не чувствовал уже довольно давно. Подобное ощущение бывает перед важным экзаменом, когда ты хорошо знаешь предмет и уверен в своих силах, или перед дракой, в которую ты готов ввязаться, понимая, что правда на твоей стороне.

Дима подбежал к перемалывающему воздух пропеллером самолету, оглянулся и, убедившись, что никто не смотрит в его сторону, приблизился к самому крылу вплотную, расстегивая штаны. Помимо тонизирующего эффекта курман обладает еще и побочным мочегонным действием, а «Хорнер» – не «Айрбас», в нем туалетов для экипажа не предусмотрено. Вот, теперь можно лететь – не хватало еще вернуться на аэродром в мокрых портках, сплетен потом не оберешься. Тот же Фанк раззвонит на весь белый свет, что пилот из его эскадрильи обмочился в воздухе от страха.

– Митто!

К нему подбежал запыхавшийся Лоттер, протянул что-то большое и увесистое:

– На вот, держи. Рем распорядился всем раздать.

Ага, пистолет в наплечной кобуре с широким кожаным ремнем. Большой, тяжелый, рукоять деревянная, таким и убить можно, особенно если удачно запустить им противнику в голову. Непонятно, зачем оно нужно, только мешать будет внутри и без того тесной кабины. От ворон отстреливаться? Так нет здесь ворон, Дима по крайней мере не видел до сих пор ни одной. Может, бросить где-нибудь украдкой?

– Надевай.

Нет, бросить, видимо, не получится. Повозившись с хитрой застежкой, Дима пристроил кобуру на левом боку, чуть подтянул ремень, чтобы не болталась. Неудобно, но придется терпеть.

– Удачи!

– Спасибо!

Двигатель уже прогрет, и, пристегнувшись, Дима посмотрел на замерший справа аэроплан ведущего, ожидая сигнала к взлету. Эрик поднял руку, сделал несколько круговых движений указательным пальцем, показывая на языке жестов: «набираем высоту по спирали», затем махнул открытой ладонью: «взлетаем». Ну, поехали.

Рев моторов, короткий разбег, и три аэроплана с черными ромбами на крыльях поднялись в безоблачное небо. Ветра сегодня почти нет, потому набор высоты происходит спокойно, машину не швыряет, никуда не тянет и не водит, всегда бы так. Дима даже бросил ненадолго ручку управления, корректируя вентилем давление газовой смеси: самолет продолжал лететь сам, только слишком задрал капот, однако этот момент удалось быстро скорректировать рычагом управления двигателем. Пусть понемногу набирает высоту, но не валится на хвост, иначе есть риск потерять скорость. Жаль, конечно, что тут напрочь отсутствуют триммеры, позволяющие на какое-то время зафиксировать рули и стабилизатор в нужном положении, это заметно облегчило бы работу пилота. Надо будет при случае подбросить идейку местным конструкторам – коллеги по цеху потом спасибо скажут.

Тем временем аэроплан набрал полтысячи метров или тысячу маркий, если по-местному, и Эрик вновь поднял руку, приказав ведомым сохранять эту высоту. Он идет впереди на расстоянии около тридцати метров, аэроплан виден в мельчайших деталях – мерцает призрачным диском винт, полощется на ветру закрепленный на верхнем крыле красный вымпел. Алекс с голубым вымпелом летит чуть левее и сзади. А вот солнце висит над горизонтом по правую руку, нужно это учитывать, когда придется маневрировать: восходящее солнце – оно самое злое, слепящее.

Между тем сурганские войска и впрямь начали наступление на вражеские позиции: выглянув из кабины, Дима увидел под изрядно мешающим обзору крылом медленно ползущие по степи черные коробки танков и неровные цепи пехотинцев, устремившихся короткими перебежками в атаку. Артиллерия перенесла огонь в глубь аламейских укреплений: глухой треск разрывов доносился сейчас со стороны самой дальней линии траншей, практически от границы города.

А вот и старые знакомые! Со стороны Ахтыбаха в тыл врагу гордо и величаво заходили два сурганских цеппелина – их выкрашенные темно-серой краской борта блестели в солнечных лучах, как чешуя хищной рыбы. Дима присмотрелся: один из них – тот самый, что двигался в авангарде, – оказался «Фальтсхеттельмарком», он сразу узнал этот летательный аппарат по характерному расположению гондолы и хвостового оперения. Починили все-таки, значит. Наземные пулеметные расчеты сейчас оказались придавлены интенсивным артиллерийским огнем, а потому не доставляли дирижаблям чрезмерных хлопот: безнаказанно подплыв к аламейским оборонительным сооружениям, «Фальтсхеттельмарк» начал сбрасывать бомбы прямо на головы засевших в окопах солдат. Загремели взрывы, взметнулись вверх вывернутые из земли бревна и куски досок, которыми были укреплены стенки траншей. В момент приближения второго цеппелина аламейцы все-таки открыли беглый зенитный огонь из винтовок, к ним вскоре присоединился один пулемет, но серьезного ущерба атакующим это вроде бы не причинило.

Увлекшись созерцанием развернувшейся перед ним батальной картины, Дима едва не проглядел взметнувшуюся в небо красную сигнальную ракету, выпущенную с аэроплана Эрика и предупреждавшую ведомых о приближении противника. Долго вертеть головой не пришлось: аламейские истребители появились в воздухе одновременно с двух сторон и сразу же атаковали цеппелины, обстреляв из пулеметов «Фальтсхеттельмарк». Тот ответил беглым огнем с орудийной палубы, но вскоре стало очевидно, что аэронавты заметно стеснены ограниченными секторами ведения огня, и без помощи со стороны с этой напастью им не справиться.

Дима насчитал в небе четыре аламейских биплана, а значит, у врага было численное преимущество. Выполнив разворот, он направил «этажерку» навстречу удаляющимся самолетам противника, стараясь идти выше дирижаблей, чтобы не попасть под ведущийся с них огонь. Два других «Хорнера» тоже покинули строй, Дима видел, как пилоты оглядываются по сторонам, подыскивая себе цели.

Один из четырех аламейских аэропланов он заприметил, когда тот, выпустив по «Фальтсхеттельмарку» длинную очередь, резко спикировал вниз и, пролетев пару сотен метров над самой землей, вновь перешел в набор высоты, явно планируя выполнить повторный заход. Вот этой возможности Дима решил ему не давать.

Он направил свой «Хорнер» прямо на врага сверху, воспользовавшись имеющимся у него преимуществом запаса высоты. Аламейский пилот, явно не ожидая этой внезапной атаки, метнулся в сторону, рывком изменив курс. Аэропланы прошли настолько близко друг от друга, что Дима даже смог различить выпирающие ребра каркаса на обтянутом перкалью крыле и блестящий металлический шарик на ручке затвора закрепленного на носу пулемета.

Выровняв «Хорнер» над степью, Дима бросился вдогонку за уходящим аламейским бипланом. Тот активно маневрировал, пытаясь сбросить преследователя с хвоста, из-за чего тому никак не удавалось поймать вражескую машину прямо по курсу, чтобы выпустить по ней прицельную очередь. Стрелять же в мельтешащую и пытающуюся уклониться от погони цель и вовсе бесполезно: во-первых, запас патронов на борту далеко не бесконечен, во-вторых, может в любую секунду подвести капризный синхронизатор, который и без того периодически клинит на ровном месте.

Бурая равнина сменилась огороженными невысокими заборчиками палисадниками, а потом внизу замелькали крыши и печные трубы Ахтыбаха. Аламеец заложил один крен, другой, затем свечой взмыл ввысь. Дима последовал его примеру, всеми силами стараясь сократить дистанцию. Все-таки скороподъемность и маневренность – не самые сильные стороны этого триплана, а вот вражеский самолет, судя по всему, обладает более высокими аэродинамическими характеристиками.

На короткий миг биплан с синими кругами на крыльях оказался прямо по курсу Диминого самолета. Тот выпустил короткую очередь, но не попал. Между тем аламеец, увеличив отрыв почти до сотни метров, вновь бросил машину в пике и камнем понесся к земле, выполнил классическую полупетлю и, изменив курс, очутился у Димы за спиной. Теперь уже он оказался в роли убегающей от преследования жертвы.

Сверху, снизу, справа и слева засвистели, разрывая воздух, пули. Благодаря довольно маленькой площади трех несущих крыльев попасть в Димин аэроплан оказалось довольно непростой задачей, к тому же короткое крыло давало ему хорошую управляемость по кренам. Главное, не позволить противнику реализовать преимущество в скорости, не дать приблизиться на короткую дистанцию, с которой он сможет расстрелять Димин самолет как в тире.

Вновь резкое снижение со скольжением вправо: ветер шипит и бьет наотмашь в лицо, в глазах потемнело от перегрузки, уши как будто набиты ватой. Земля стремительно приближается, заполняя собою все видимое пространство. Дима бросил взгляд на высотомер и потянул рычаг на себя, выводя машину в горизонтальный полет. Чуть в стороне сверкнуло, громыхнул взрыв – артиллерия все еще продолжает обстреливать позиции обороняющихся. Вспухло серовато-белое дымное облако, в лицо дыхнуло пороховой гарью. Дима оглянулся: аламеец не отстает, держится на хвосте как приклеенный, но пока не стреляет, рассчитывает, наверное, подобраться поближе. Ну и пускай рассчитывает.

Дима ушел в сторону, практически положив аэроплан на крыло: теперь он летел прямо в направлении солнца, яркого, ослепляющего, но в то же самое время не позволяющего преследователю толком прицелиться. Взгляд назад: отбомбившись, дирижабли уплывали курсом на сурганские позиции, оставив за собою дымящиеся, изрытые воронками руины. Оторваться от преследования самостоятельно он уже вряд ли сможет: мощности двигателя не хватит, чтобы развить необходимую для этого скорость, а вот если прикрыться цеппелином… Главное, чтобы тамошние стрелки не переусердствовали и не всадили в упор очередь, когда он приблизится на расстояние выстрела.

Стрелки оказались толковыми: когда Дима занял эшелон, на котором шли, выстроившись цепью, дирижабли, со стороны орудийных палуб не донеслось ни единого выстрела, однако стоило в пределах досягаемости показаться вражескому биплану, как в ту же минуту в ушах раздалась частая пулеметная трескотня. Снова быстрый взгляд назад: похоже, вспугнули, аламеец поднырнул под брюхо «Фальтсхеттельмарка» и теперь уходит низом, бросив игру в догонялки. Пора меняться ролями.

Снова головокружительный подъем вверх и отворот в сторону: самый верный способ настигнуть врага на маломощном и медлительном «Хорнере» – забраться повыше и атаковать сверху. Вон он, маячит впереди черной точкой, пока еще далеко, но это пока. Обороты на максимум, капот – вниз. Двигатель, конечно, перегреется, но в течение короткого времени он выдержит и такой режим, а дольше его мучить и не нужно.

Аламейский биплан задергался, вильнул, меняя курс, – пилот, похоже, почувствовал приближение противника, старающегося сесть ему на хвост, однако деваться уже было некуда. Оказавшись позади и выше, Дима нажал на гашетку, и пулемет выплюнул короткую очередь в направлении приближающейся цели. Небольшое движение рулем направления с поправкой на ветер – и он выстрелил еще раз. Кажется, от вражеского самолета отделилось несколько некрупных обломков, но на его управляемость это вроде бы никак не повлияло: биплан заложил крутой вираж с креном вправо и как ни в чем не бывало перешел в набор высоты. Дима был уже готов к такому маневру: используя набранный во время снижения запас скорости, он поднял нос триплана и с небольшим упреждением снова открыл огонь. Одна пристрелочная очередь, корректировка курса, две на поражение. Попал? Похоже на то. Откуда-то сбоку налетел внезапный порыв ветра, легкий аэроплан качнуло. Дима поймал его обратным движением ручки, но цель уже ушла из зоны прямой видимости.

Любопытно, но он не испытывал сейчас практически никаких эмоций. Там, в обтянутой перкалью кабине вражеского самолета, тоже сидит живой человек, нервно оглядывается по сторонам, пытаясь разглядеть настигающую его темную тень, потеет, он устал, ему страшно. Аламейский пилот не был ему личным врагом, и, наверное, стреляя в него, Дима должен был ощущать что-то особенное, некое непривычное чувство, которое испытывают люди, пытающиеся убить другое живое существо одного с собою вида. Но нет, ничего. Просто азарт охотника, выслеживающего свою добычу. Биплан с синими кругами на крыльях – всего лишь цель, которую нужно во что бы то ни стало догнать и уничтожить. Вот она, кстати, эта самая цель, – набирает высоту по пологому кругу.

Горизонт вздыбился; устало, с подвыванием, стонет мотор. Дымы от пожарищ наплывают клочьями, расступаясь перед винтом, пахнет копотью и гарью. Похоже, аламеец не замечает приближения «Хорнера», продолжает полет с небольшим креном, подставив под пулемет беззащитную спину. Небольшое корректирующее движение ручкой, и Дима снова жмет гашетку. Ярко-желтые вспышки замелькали перед стволом его «Гочкиса», к улепетывающему аэроплану хищно потянулись тонкие дымные трассы. Аламейский биплан вздрогнул, как лошадь, которую кучер хлестнул по спине кнутом, качнулся, пытаясь удержаться в воздухе, и устремился вниз, оставляя за собой густой дымный след. Дима следил за его падением несколько долгих секунд, пока раненый аэроплан, цепляя верхушки чахлых деревьев, не уткнулся носом в землю.

Снова разворот. Прямо в воздухе поперек Диминого курса вдруг протянулась череда тонких дымных хвостов, развернулась веером, он ощутил легкий толчок откуда-то сзади, а потом прямо перед ним с басовитым гудением пронесся еще один аламейский биплан: увлекшись погоней, Дима совершенно упустил из виду другой вражеский самолет, бросившийся наперехват. Горизонт наклонился в одну сторону, в другую, Дима попытался выровнять потерявшую устойчивость машину, но слушаться рулей она отказывалась наотрез. Похоже, аламеец зацепил пулеметной очередью флапероны или приводные тяги, сделав аэроплан практически неуправляемым. Хорошо хоть летит почти ровно, с небольшим креном вправо, да и ветер на этой высоте не настолько силен, чтобы внезапным порывом опрокинуть машину.

Где он там? Ага, вон, отворачивает в сторону с прицелом на второй заход. Заметил, гад, что попал с первой попытки, значит, завершив маневр, атакует сзади и сверху, чтобы добить. Иными словами, у Димы на все про все осталось не больше минуты.

Так, а что у нас с рулем направления? Педалей «этажерка» слушается, но вяло, неохотно, при каждом движении ногами ветер шипит в плоскостях рассерженной змеей. Рычаг управления двигателем нужно взять немного на себя, чтобы скинуть обороты. Еще чуть-чуть. Нет, теперь много, свалимся.

Пульс отстукивает в висках барабанную дробь, от нахлынувшего адреналина темнеет в глазах. Чуть помедлив, «Хорнер» опустил нос и по пологой траектории заскользил к земле. Скорость понемногу растет, это плохо, но сбросить ее уже не получится, никаких интерцепторов – воздушных тормозов, как на больших реактивных лайнерах, тут нет. Внизу мелькают островерхие крыши окраин Ахтыбаха, вот они сменились одноэтажными домиками совсем уж сельского вида с примыкающими к ним сараями явно сельскохозяйственного назначения, дальше, за заборами, колышутся стеною дымы аламейских позиций. Дима падал прямо в тыл врагу.

Взгляд за спину: преследующий его биплан уже развернулся, занял параллельный курс и готовится открыть огонь. Дима снова немного прибрал обороты: «Хорнер» клюнул носом, провалился вниз, а потом, ударившись колесами о крышу попавшейся на пути хибары, перевернулся вверх тормашками, с треском ломая крылья. Дима зажмурился, втянув голову в плечи: брызнули острые щепы, полетели поднятые винтом комья земли, от адского грохота заложило уши. А потом наступила тишина, только аламейский самолет с басовитым низким гудением пронесся где-то совсем рядом.

Подождав, пока дыхание восстановится и придет в норму пульс, Дима открыл глаза. Он висел вниз головой на привязных ремнях в перевернутой кабине своего аэроплана, повсюду, насколько можно было разглядеть, валялись обломки раскуроченных лонжеронов и нервюр. Его спасло то, что киль самолета зацепился за стену дома, когда нос воткнулся в землю, благодаря чему чудом уцелевший фюзеляж триплана замер под немыслимым углом, опираясь хвостом на глинобитную стену крестьянской хижины. Стараясь не совершать резких движений, Дима осторожно отстегнул ремень, выставив перед собой руки, оперся на них и соскользнул на землю. Полежал, прижавшись к сухой, как щетка, траве, прислушался к собственным ощущениям. Вроде бы нигде ничего не болит, руки-ноги не сломаны, только ноет чуть вывихнутое левое запястье да саднит содранная кожа на щеке. Повезло. Вот теперь можно оглядеться, осторожно выглянув из-за обломков крыла.

Обычный деревенский двор, огороженный покосившимся и темным от времени забором. Вросшая в землю лачуга, небольшой, наверное, дровяной сарай, возле которого бродят, ковыряя лапами землю, грязные и тощие пучуки – местная разновидность домашней птицы. Сняв и спрятав в карман пилотские очки, Дима избавился от шлема, а потом, пригибаясь, отполз немного назад и прижался спиной к стене дома, стараясь оставаться в тени упавшего аэроплана. Вроде бы кругом никого, но осторожность не помешает.

Расстегнув кобуру, он потянул из нее пистолет. Тяжелый, зараза, угловатый и неудобный. Из такого долго целиться не выйдет – кисть быстро затечет от усталости. Все-таки прав оказался ротмистр Рем, пригодилось ему личное стрелковое оружие, хотя Дима, положив руку на сердце, с удовольствием отказался бы от такой необходимости.

Теперь дело за малым: выяснить, как этим самым оружием пользоваться. На протяжении всей своей прошлой жизни Дима считал себя исключительно мирным человеком и из пистолета стрелял всего пару раз в тире, да и пистолет был пневматическим, почти игрушечным. Потому сейчас он разглядывал ствол с видом дикаря-аборигена, которому посчастливилось отыскать в своих джунглях модный электронный гаджет. Где у него тут предохранитель? А затвор? Нужно ли его взводить? В общем, одни вопросы и никаких ответов. Выдали бы револьвер, было бы проще.

Никакого механизма ручного взвода при беглом изучении конструкции пистолета не обнаружилось, зато обнаружился несъемный магазин, расположенный, как у маузера, перед спусковой скобой. Заряжался он, похоже, сверху и сбоку, через специальное отверстие рядом с прицельной планкой, только вот поэкспериментировать с переоснащением оружия у Димы скорее всего не получится: запасных патронов нет. Интересно, а на сколько выстрелов рассчитан магазин? Судя по размеру, на шесть или восемь. С целой армией не повоюешь, но застрелиться при необходимости хватит.

Спусковая скоба оказалась заблокирована в среднем положении и нажиматься совершенно не желала. Значит, где-то все-таки есть предохранитель, только вот никаких органов управления на традиционном месте, сбоку, под большим пальцем, отыскать не удалось: абсолютно гладкая черная металлическая поверхность, испещренная причудливой сетью мелких царапин. Еще раз внимательно оглядев оружие, Дима обнаружил сзади широкий стальной рычажок. Как он там называется у профессионалов – боек или курок? Потянул на себя – безрезультатно. Что-то его держит. Ага, вот прямо под ним спрятался еще один рычажок, поменьше, запирает своего старшего брата в нерабочем положении. Поддел пальцем – и он отошел назад и вниз, а вслед за ним и курок взвелся с легким щелчком. Если теперь снова потянуть меньший рычаг на себя, то он под действием пружины упрется в курок и зафиксирует его уже на боевом взводе, предотвращая случайный выстрел. Вот оно, значит, как работает.

Дима спрятал пистолет в кобуру, но застегивать ее на всякий случай не стал. Пригибаясь, перебежал к забору, замер, прислушиваясь. Где-то совсем недалеко звучат голоса. Говорят отрывисто, непонятно, по-аламейски. Ну да, вражеские позиции тут совсем рядом, не заметить падения самолета они не могли, вот и пошли проведать пилота да узнать, как у него дела. Только в плен сейчас попасть не хватало, а выдать себя за заблудившегося туриста-грибника ну никак не выйдет: на Диме сурганская летная форма с ефрейторскими нашивками на рукаве.

И куда теперь? Позади разоренный войной Ахтыбах, впереди, буквально в паре сотен метров, – вражеские укрепления. Изрядно разрушенные артиллерийским огнем и воздушным налетом, но все же не безлюдные. Выбора-то, по большому счету, и нет.

Голоса приближались. Дима, согнувшись в три погибели, переместился вдоль забора к покосившемуся сараю, моля всех богов, чтобы этот его маневр не заметили сквозь широченные щели между гнилыми штакетинами. Остановился, замер. Вокруг – заросли какой-то высокой травы, похожей на земную полынь, да древняя калитка. Приоткрыть бы, выглянуть, только ведь заскрипят ржавые петли, выдадут звуком его убежище. Место, прямо скажем, не слишком удачное: что творится снаружи, отсюда не видно, сам же Дима будет как на ладони, стоит противнику приблизиться вплотную, приметят сразу. Может, отступить и спрятаться в доме? Дима оглянулся, и вовремя: в зияющем окне с выбитой рамой мелькнула морщинистая смуглая физиономия, а потом из темноты хижины показался длинный ружейный ствол. Сейчас пальнут прямо в спину, и на этом все закончится.

Раздумывать было уже некогда: почти прижавшись к самой земле, Дима толкнул плечом калитку, выглянул из-за скособочившегося столба. Узкий проулок, с другой стороны которого высится такой же забор, из-за него торчит крыша соседнего сарая да свисают листья чахлого деревца. В дальнем конце переулка намечается какое-то движение: даже не пытаясь разглядеть, что там творится, Дима вскинул пистолет и нажал на спуск. Тишина. Черт, предохранитель!

В это же мгновение грохнуло из окна, ударила в лицо пахнущая подвальной плесенью гнилая щепа. В проулке загомонили, хлестнуло несколько винтовочных выстрелов, потянуло кислой пороховой гарью. Выскочив из-за прикрытия калитки и стараясь не подниматься высоко над землей, Дима пальнул наугад, одним прыжком пересек улочку и, навалившись грудью на невысокий шатающийся забор, подтянулся, перемахнул на другую сторону, больно ободрав плечо. Громыхнуло уже совсем рядом, он увидел, как из штакетины всего в полушаге от него, выбив облако трухи и дыма, вылетел изрядный кусок древесины. Бежать. Вот еще один сарай с наклонной крышей, спрятаться за угол получится, только опустившись на корточки. Теперь можно чуть перевести дух. Над забором показалась физиономия в зеленом форменном кепи, Дима выстрелил, вроде бы не попал, но голова убралась. Сразу же в дощатую стену прямо над ним с глухим хлопком вонзилась пуля, потом еще одна, уже совсем близко. Откуда стреляют? Не поймешь, не выглянув, а высовываться что-то совсем не хочется.

Дима опустился на землю, пополз по-пластунски, огибая сарай. Сзади выстрелили еще раз, попали в угол. Судя по отрывистой перекличке, его решили обойти с двух сторон, взяв в клещи. Здесь, в тени, с обратной стороны сарая свален какой-то хлам: старое колесо от телеги, разломанный плуг, рассохшаяся оконная рама. Какое-никакое, а прикрытие. Дальше – плетеная изгородь, но до нее открытое пространство, метров десять, не больше, но за пару шагов не одолеть.

Справа, за грудой барахла, вновь почудилось движение – Дима выстрелил и распластался на земле, пережидая ответный огонь. Стреляли нечасто, но довольно метко, одна пуля просвистела почти над самой головой, вторая выбила фонтанчик земли в паре метров от его укрытия. Пистолет автоматический, это хорошо, только вот на сколько его еще хватит?

С противоположной стороны сложены и прикрыты дерюгой доски почти в рост человека, вот за ними-то и показался аламейский солдат, вернее, его макушка все в том же зеленоватом кепи. Дима прицелился и нажал на спуск: пистолет дернулся в руке. В ту же секунду он вскочил и по-обезьяньи, не разгибаясь, метнулся к изгороди. Захлопали выстрелы за спиной, что-то толкнуло в ногу, обожгло, точно крапивой, – Дима споткнулся, перекатился в пыли, вскинул пистолет и выстрелил, не целясь, туда, откуда выбежал пару секунд назад.

Вот он, сооруженный из прутьев плетень – небольшое усилие, и Дима очутился на той стороне, приподнялся на колено, пальнул в сторону преследователей. Пистолет вздрогнул, послал навстречу врагу пулю, и курок встал в полувзведенном положении, подпертый какой-то железякой, выскочившей изнутри спускового механизма. Все, похоже, патроны кончились. Финита ля комедия. Дальше только врукопашную.

За плетнем обнаружилась неглубокая канава, дальше тянулся проселок, больше похожий на выбитую в жухлой траве колею, за ним – приземистый барак с навесом и узкими оконцами-бойницами, не то скотный двор, не то зернохранилище. Придется прятаться там, больше негде.

Перебежав дорогу, Дима нырнул под навес, подергал узкую двустворчатую дверь. Заперто. Опустился за подпирающим крыльцо столбом, возле которого покоилось несколько старых пустых бочек. Черт, а нога-то как болит. Ноет, дергая от самого бедра и до колена, штанина намокла, пропиталась чем-то теплым и липким, кажется, тонкий ручеек даже течет по голени прямиком в ботинок. Дима коснулся влажной ткани, зачем-то понюхал перемазанную красным ладонь – от сладковатого теплого запаха собственной крови чуть закружилась голова.

За изгородью показались преследователи. Один, двое, четверо… шестеро. Идут, почти не скрываясь, в руках винтовки, озираются по сторонам. Интересно, если сдаться, пристрелят сразу или есть шанс, что обменяют на сурганских военнопленных? И как тут, знать бы, принято сдаваться: выходить под пули с поднятыми руками, размахивать белой тряпкой, выползать на четвереньках и исполнять ритуальный танец? И что это за завывающий противный звук, перемежающийся неприятным лязгом, доносится не пойми откуда? Вот и аламейцы засуетились, начали настороженно переглядываться, перебросились парой фраз и зачем-то суетливо полезли через плетень обратно.

Димины невеселые размышления прервал грохот близкого взрыва, разметавший часть ограды, вывернувший с корнем росшее тут же деревце и заставивший залечь аламейских солдат. А затем барак в двух шагах буквально сложился как карточный домик, и из-за него, раздвигая широким торсом бревна и доски, выползла, грохоча и лязгая гусеницами, огромная железная туша, сплошь покрытая неровными листами металла с блестящими бородавками стальных заклепок.

Танк остановился, выдохнул облако сизого чада и снова пальнул, подняв циклопический фонтан пыли и грязи где-то в глубине соседнего двора. Дима осторожно высунулся из своего укрытия: на закопченном борту металлического чудовища был отчетливо виден черный сурганский ромб. Свои!

С грохотом откинулась крышка люка рядом с угловатой башней, и изнутри показалась круглая, перепачканная сажей физиономия, украшенная недлинной, но весьма косматой каштановой бородой. Танкист обвел взглядом окружающую действительность, сфокусировался на лежащем за нагромождением бочек Диме и протянул ему сверху вниз широченную ладонь:

– Что, не удалась посадка, летун? Залезай, подвезем.

– Я ранен, – отозвался тот, – мне бы врача надо…

– Тогда, считай, тебе сказочно повезло, – ухмыльнулся бородатый, – я и есть врач.

– Врач-танкист?

– И что тут такого? – служивый вроде бы даже немного обиделся. – Ну, отучился на медика, как родители хотели, а потом вот в армию пошел на танке грязь месить. Я, может, об этом с самого детства мечтал. Спроси кого хочешь: Макс Йоксверт – лучший лекарь-танкист во всем восточном Сургане. Потому что единственный. Так ты едешь или нет?

Дима с кряхтением поднялся на здоровую ногу и ухватился за протянутую пятерню.

Внутри сурганского танка было жарко, что в твоей духовке, шумно и ужасно тесно. Разило потом, дегтем и горелым маслом, словно от давно не чищенной фритюрницы, – Дима сообразил, что этот отвратительный запах распространяет работающий на рапсовом топливе дизель. Как о подобном можно мечтать, он, увы, не мог взять в толк: тряпочные сурганские аэропланы были немногим лучше неповоротливой сухопутной стальной черепахи, но в них по крайней мере значительно меньше шансов свихнуться от клаустрофобии.

Танк взревел двигателем, в его механизмах что-то оглушительно громыхнуло, лязгнуло, и он неторопливо попер вперед, не разбирая дороги. Дима ухмыльнулся, вспомнив рассказанную кем-то давным-давно старую присказку: «У бегемота очень плохое зрение, но с учетом его массы это не его проблемы». Примерно то же самое можно было сказать о сурганской боевой машине. Огромный танк, оснащенный одним легким орудием и двумя скорострельными пулеметами в боковых спонсонах, не столько ехал, сколько полз, завывая двигателем и булькая трансмиссией, однако его присутствия было вполне достаточно, чтобы обратить аламейскую пехоту в бегство: он наводил панику на врагов одним своим устрашающим видом.

Внутреннее пространство танка не было поделено на отделения: весь экипаж – Дима насчитал шесть человек – располагался в одном и том же тесном пространстве, центральную часть которого занимали монстрообразный дизель и трансмиссия. Слева за лобовым броневым листом размещался оборудованный рычагами и педалями пост водителя, справа, судя по всему, сидел командир – молодой парень в лейтенантских погонах. Артиллерист-заряжающий приютился на площадке под головной башней, по бокам от него были закреплены громоздкие стеллажи с боеприпасами. Узкие проходы по сторонам от мотора позволяли проникнуть в боковые спонсоны, где обосновались пулеметчики. Еще был Макс, роли которого в экипаже Дима пока еще не определил.

Тем временем Йоксверт разорвал зубами обертку медпакета и ловко разрезал извлеченным откуда-то ножом Димину штанину. Внимательно осмотрев рану, постановил:

– Фигня, боец. Пуля насквозь прошла, по краю, кость не задета, ну и кровотечение венозное. Раневой канал чистый, а то бывает, нитки от портков туда попадут, и получи воспаление. Сейчас обработаем и наложим давящую повязку, через месяцок будешь бегать, как новый.

– Как там обстановка? – кивнул Дима туда, где, по его мнению, проходила линия фронта.

– Да нормальная там обстановка, – улыбнулся танкист от уха до уха, – взяли мы Ахтыбах!

– Аламейцы отступают?

– Отступают? – хохотнул Йоксверт. – Драпают они! Ваши с воздуха им пару тонн подарочков на укрепленные огневые точки вывалили, ну и мы добавили от души. Остальное пехота доделала. Теперь самое главное – наступление развивать, не останавливаться, и мы их до самого Белого Кряжа погоним. А с севера нам Онелли поможет.

Танк снова остановился, раздалось несколько отрывистых команд, потом громыхнуло так, что у Димы зазвенело в ушах, а от пороховой гари запершило в горле. Судя по всему, внутри этой стальной коробки на гусеницах не было предусмотрено ни вентиляции, ни звукоизоляции. Опять прозвучали короткие команды – из-за шума дизеля не разобрать ни слова, – и вновь грохот, словно кто-то наотмашь ударил молотом по стальному листу. Закончив возиться с повязкой, Макс, пригнувшись, прошел немного вперед, то и дело перешагивая через какие-то сварные ящики, схватился за деревянные ручки, выступающие по бокам торчащей прямо посреди отсека вертикальной трубы, толкнул ее вверх. В нижней части трубы обнаружились обрамленные кожаной манжетой окуляры. Макс приник к ним и принялся медленно вращать трубку вокруг своей оси, поворачиваясь всем корпусом следом. Надо же, перископ! На танке!

– Потому что сквозь смотровые лючки не видно ни хрена, – словно прочитав его мысли, пояснил Макс, перекрикивая лязг и грохот, – к тому же в бою они бронекрышками закрыты, так положено, а то нам через смотровые щели уже пару раз гранаты внутрь закидывали…

Макс замер на мгновение, чуть повернул перископ в обратном направлении.

– Удаление полтысячи двадцать маркий на три часа, два оборота вправо, осколочным, средний заряд! – это он уже артиллеристу.

Дима приподнялся на локте, чтобы лучше видеть происходящее. Артиллерист дважды крутанул небольшой металлический штурвал, поворачивая башню, затем открыл затвор орудия, вытащил из стеллажа снаряд, воткнул его в ствол, запихнул туда же два цилиндрических матерчатых картуза с порохом и с лязгом закрыл затвор. Дернул за какую-то ручку, и орудие ухнуло, обдав экипаж волной горячего воздуха.

– Перелет, – констатировал, не отрываясь от перископа, Йоксверт, – орудие на три щелчка ниже! Заряжай!

Снова грянул выстрел, в правом спонсоне застучал пулемет, уложив в какую-то цель несколько длинных очередей.

– Есть попадание! Руперт, давай вперед помаленьку!

У водителя, по всей видимости, имелся такой же перископ, но неподвижный и размером поменьше. Труба и два зеркала, все просто. Расколотят – заменить можно за пять минут, да и смотровые люки в лобовой бронеплите никто не отменял.

Танк снова взревел мотором и покатился вперед, грохоча и лязгая железом.

– Там городские кварталы впереди начинаются, – обернувшись, крикнул Диме Йоксверт, – мы туда не полезем, улочки узкие слишком, не развернуться. Или камнями от здания какого завалит, не откопаемся потом. Сейчас пехоту дождемся и двинем назад, тебя за бывшими аламейскими позициями высадим. Там до лазарета своим ходом доберешься, ну или спросишь, где ваши. Если у вас свой лекарь есть, он поможет.

– Мне нужно в лазарет? – на всякий случай переспросил Дима: нога уже почти успокоилась, болела, но терпимо.

– Тебе перевязки нужны, ну и рану еще разок обработать. Кровь вон, видишь, не остановилась пока.

Дима скосил глаза: тугая повязка на бедре снова пропиталась красным, но по ноге уже не текло, и то благо. До аэродрома он с таким ранением, возможно, и доковыляет, если не чересчур далеко. Ну или докторам сдастся, коли попадутся такие по пути.

Танк стоял недолго: вскоре за толстыми броневыми листами послышался едва различимый шум, потом в борт постучали. Сначала в верхний люк высунулся командир самоходной машины, потом наружу вылез Макс. Что-то обсудив с находившимися с той стороны людьми, возможно, командирами наступавших отрядов пехоты, они оба вернулись назад, и водитель, повинуясь приказу командира, развернул танк в обратном направлении.

Путешествие внутри душной и тесной стальной коробки заняло где-то с полчаса. Диму немного растрясло и разморило: адреналин недавнего воздушного боя уже схлынул, и на его место пришла тягостная апатия. Хотелось лечь где-нибудь в тишине, на берегу заросшего осокой и камышом ручья, да подремать часок-другой, чтобы его никто не тревожил, за исключением скользящих над самой гладью воды стрекоз.

Танк остановился так же неожиданно, как до этого начал движение, но водитель не стал глушить двигатель.

– Приехали, – тронул Диму за плечо Йоксверт, – ты как, идти сможешь?

– Думаю, да.

– Давай подсажу. Ваши во-он там, палатки видишь? Тут недалеко совсем.

Дима посмотрел в указанном направлении: действительно недалеко. В этой плоской, как блин, степи все недалеко или кажется таковым. Минут за двадцать дойдет, наверное.

– Спасибо, Макс, – махнул он рукой на прощание.

– Ага, и тебе удачи, летун.

Идти оказалось чуть труднее, чем он рассчитывал сначала, но все-таки возможно: наступать на раненую ногу было довольно-таки больно, поэтому Дима старался перемещать большую часть своего веса на здоровую стопу, из-за чего он заметно охромел. Бескрайняя, изрытая воронками равнина представляла собой после недавнего боя поистине апокалиптическую картину: над землей стелился дым от тлеющей земли, усыпанной телами погибших солдат, напоминавшими со стороны брошенные кем-то в беспорядке бесформенные кули. Небольшие группы бойцов из санитарной роты с брезентовыми носилками собирали раненых, те, что могли идти самостоятельно, ковыляли прочь, опираясь на плечи уцелевших воинов. Потом настанет время похоронных бригад – они соберут павших, и аламейские степи украсятся новыми рядами одинаковых пирамидок-надгробий с именами оставшихся здесь навсегда солдат.

– Митто! – Фанк, как всегда, был улыбчив и дружелюбен. – Живой! Мы уж думали, ты того… Эрик сказал, что тебя над самым городом сбили.

– Живой, – подтвердил Дима, – зацепило меня немного. Танкисты помогли.

– Танкисты – они свои ребята! – с готовностью подтвердил Фанк, и Дима вспомнил старую шутку о том, что танки – это души погибших в бою вертолетов. – Выходит, мы две машины потеряли, одну в первом вылете, твою, и еще одну – во втором…

– Кто? – спросил Дима, почувствовав, как у него пересохло в горле.

– Лоттер.

– Живой?

Фанк молча покачал головой.

– Они с малой дистанции прицельно в кабину стреляли. Потом пробили баллон, аэроплан загорелся, так что…

Фанк вздохнул и продолжил:

– Скорей бы уж «Шпангели» на фронт поставили, что ли. На этом… – он мотнул головой куда-то за спину, подразумевая, вероятно, последний оставшийся в строю «Хорнер», – на этом воевать дальше совсем невозможно. У аламейцев отличные машины, их в Лорее строили и проектировали, а тамошние ученые лучшие на континенте. Гоняться за ними на наших табуретках, сам заешь…

– Знаю, – подтвердил Дима, – я потому уже решил рапорт на переучивание написать.

– И напиши! – хлопнул его по плечу Фанк. – Алекс вон уже. Думаю, утвердят: нам тут все равно летать сейчас не на чем, пока новые машины подвезут, много времени пройдет…

– А сам? – поинтересовался Дима.

– Не, – покачал головой Фанк, – я тут останусь. Должен же кто-то врага бить. А ты ступай к Рему, составляй бумагу. Тем более вам с Алексом все равно отпуск положен, его тоже в этом бою поцарапало слегка.

Рапорт и назначение подписали на удивление быстро. Радостный Алекс притащил бумаги прямо в полевой лазарет, куда Диму все-таки направили на целых три дня в профилактических целях. На самом же деле вся профилактика сводилась к тому, что в первые сутки он неплохо отоспался, а уже на второй день вызвался помогать замотанным санитарам в уходе за тяжелыми ранеными, коих в развернутом посреди степи госпитале оказалось предостаточно. У самого Димы кровотечение уже прекратилось, ненадолго возобновляясь только во время очередной ежедневной перевязки, когда медики отдирали присохшие к коже бинты.

Другим приходилось хуже. Тяжелые ранения, ожоги, воспаления и заражение крови ежедневно уносили до десятка жизней попавших в лазарет сурганских солдат, и Диме вместе с санитарами частенько приходилось выносить прикрытые покрывалом носилки на небольшую площадку позади госпитальной палатки, откуда тела впоследствии забирала похоронная команда. Потому он воспринял визит Алекса с явным облегчением и воодушевлением. Особенно Диму порадовало то, что командование, как и предсказывал Фанк, предоставило им недельный отпуск по случаю ранения – его товарищу осколком разорвавшегося снаряда изрядно поцарапало плечо.

– Куда планируешь отправиться? – вновь перешел на русский Алекс, когда поблизости не оказалось посторонних слушателей. Дима пожал плечами: он не имел ни малейшего представления, как потратить неожиданно выпавшую ему свободную неделю, поскольку ни друзей, ни даже хороших знакомых в Центруме у него не имелось.

– А поехали со мной в Манген? – предложил Алекс. – Это по пути. Заодно родителей моих проведаем.

– Родителей? – удивленно посмотрел на него Дима. – Ты же говорил, что…

– Ну да, появился на свет на Земле, – перебил его приятель. – Назад я возвращаться все равно не собираюсь, вот и перетащил их сюда. Матери уже семьдесят скоро, отец еще старше, там они на одну пенсию не протянут. А тут я за ними хоть приглядывать могу…

– А как ты им объяснил, куда ты их привез?

– Да никак, – хохотнул Алекс, – думают, что живут за границей, в какой-то небольшой стране вроде Хорватии или Черногории. Они за пределы своей родной деревни толком и не выезжали ни разу в жизни, только в райцентр за продуктами, так что прокатило. А Манген – городишко маленький, тоже село, по большому счету. Они натуральным хозяйством живут, все необходимое им раз в неделю местный торговец привозит, я договорился. Он их за клондальцев держит, вроде как тебя, так что проблем не возникает.

– Ловко, – искренне восхитился Дима. Действительно, чтобы вот так вот полностью и окончательно порвать все связи с родным миром, сжечь за собою все мосты, нужно обладать определенной силой духа. Насколько Диме было известно со слов тех же пограничников, большинство землян появлялись в Центруме эпизодически, вахтовым методом, всякий раз возвращаясь домой, чтобы отдохнуть и зализать раны. По всей видимости, Алекс, решивший остаться здесь навсегда, являл собою редкое исключение из общего правила.

– Так ты едешь?

– Еду, – согласился Дима, – вместе, как говорится, весело шагать по просторам. Чего уж, мне одному тут все равно делать нечего.

Отправились в тот же день вместе с подводой, эвакуировавшей раненых в тыл. Путь лежал к железнодорожной ветке, по которой они не столь давно прибыли на фронт: там можно было сесть на попутный эшелон до Тангола. Окончательной целью их путешествия был небольшой городок Вейзель на юге от сурганской столицы – именно там располагался испытательный аэродром корпорации Хорнера. За несколько дней они планировали добраться до Мангена, погостить там немного, а потом отправиться к месту назначения.

Однако по пути им предстояло выполнить одну весьма неприятную миссию. Выгрузившись из поезда на тангольском вокзале уже глубоким вечером, они поймали локомобиль-такси и отправились на Каретную улицу – точный адрес Алекс заранее записал на клочке бумаги. Город по-прежнему ничуть не походил на столицу воюющей державы: улицы были подсвечены огнями газовых фонарей, из таверн и харчевен доносилась задорная музыка, по проспектам сновал разномастный транспорт. Артиллерийские обстрелы, пороховая гарь, сотни убитых и раненых – все это было бесконечно далеко отсюда, словно в другом времени, в иной реальности.

Протянувшаяся почти по самой окраине Каретная улица оказалась неширокой и пустынной, обрамленной невысокими, но уютными особняками с зелеными палисадниками. Сейчас, в поздних вечерних сумерках, они казались темными и загадочными, совершенно безжизненными, а потому – таящими в себе неизвестность.

Дом номер девятнадцать отыскался на северной ее стороне; в окнах теплился свет, обитатели еще не спали. Алекс поднялся на крыльцо, жестом остановив Диму внизу, и несколько раз провернул потемневшую от времени медную ручку звонка справа от входной двери. Внутри особняка послышался не слишком мелодичный треск, затем спустя короткое время раздались приглушенные шаги, щелкнул замок, и на пороге появилась немолодая уже женщина в темном домашнем платье. Вопросительно посмотрела на незваного гостя, но стоило ей разглядеть на нем летную форму, как лицо ее приняло растерянное и встревоженное выражение.

– Госпожа Ромбег? – на всякий случай уточнил Алекс.

– Да, это я.

– Меня зовут Алекс Боннер, я являюсь… Вернее, являлся сослуживцем вашего сына Лоттера. Он… К сожалению, он погиб. Примите искренние соболезнования от имени его друзей и командования вооруженных сил Великого Сургана. Вот, возьмите.

С этими словами Алекс извлек из внутреннего кармана кителя сложенный вдвое бумажный пакет и протянул его замершей в дверях женщине. Та приняла конверт, но даже не взглянула на него, устремив неподвижный взгляд куда-то в пространство. Алекс помялся с минуту, переступая с ноги на ногу, кашлянул в кулак и, осторожно шагнув вниз по ступеням, произнес:

– В общем, извините. До свидания. Всего доброго.

– Как это случилось?

Чуть слышные слова прозвучали в вечерней тишине словно выстрел. Голос женщины казался совершенно пустым, безжизненным.

– Он погиб в воздушном бою над Ахтыбахом, защищая родину и отечество. Противник имел преимущество в чистой скорости и вооружении… Все произошло очень быстро.

Постояв у крыльца еще с минуту и не дождавшись более никаких вопросов, Алекс молча приложил руку к козырьку, развернулся на каблуках и, кивнув Диме, зашагал прочь. Они уже изрядно удалились от дома, когда Дима нашел в себе силы обернуться. Женщина так и стояла на крыльце, молча глядя им вслед. В безвольно повисшей руке она сжимала конверт из темной бумаги, почему-то казавшийся в прямоугольнике падавшего из раскрытой двери тусклого света кроваво-красным.

Городок Манген, куда они добрались на попутке следующим утром, и впрямь оказался самой настоящей деревней. Аккуратные, явно очень старые плетеные изгороди, небольшие бревенчатые домишки, по грунтовым дорогам бродят важные пучуки, а на обочине меланхолично пасется привязанная к деревянному колышку облезлая коза. Пастораль и идиллия.

Надел семейства Боннеров располагался на самом краю поселка, на отшибе, вдали от других домов. За оградой начинался пологий склон, спускавшийся в заросшую травой луговину, а дальше, у самого горизонта, виднелась темная полоса леса. Наверное, этот пейзаж и впрямь можно было принять за балканский – правда, для полноты картины не хватало поднимающихся из-за леса гор, роль которых тут играли многочисленные пологие холмы.

Родители, уже весьма пожилые люди, были искренне рады визиту сына, а еще более рады тому, что его товарищ говорит по-русски. Истосковавшийся по общению на родном языке старик буквально атаковал Диму расспросами о последних новостях и творящихся в мире событиях, сетуя на то, что сын никак не соберется привезти ему телевизор или хотя бы простенький радиоприемник. Алекс отшучивался, уверяя отца, будто те две программы, что способен принять телевизор в таком захолустье, тот все равно не поймет в силу языкового барьера, а спутниковое телевидение здесь не работает из-за особенностей рельефа местности. Зато клятвенно пообещал в следующий раз привезти побольше хороших книг, пояснив в ответ на заданный Димой вполголоса вопрос, что у контрабандистов в Центруме можно купить практически все что угодно, вопрос лишь в цене.

Иными словами, Дима надолго сделался центром внимания в этом гостеприимном доме и начал даже подозревать, что приятель пригласил его не столько в целях интересного времяпровождения, сколько для того, чтобы развлечь родных, явно страдающих от дефицита общения. Впрочем, Дима не возражал.

Нога понемногу заживала, по крайней мере рана уже больше не кровоточила, покрывшись темной коркой без всяких признаков нагноения. Долгая ходьба все еще доставляла Диме некоторые болезненные ощущения, потому он больше сидел в плетеном кресле под навесом, игравшим тут роль веранды, потягивал морс из местных ягод и беседовал с отцом Алекса, рассказывавшим ему о временах своей молодости, пока мать суетилась по хозяйству. В недолгие минуты покоя он пытался придумать хоть какой-то план дальнейших действий, но в голову решительно ничего не лезло. Пока что все упиралось в необходимость добраться до единственного на весь Сурган авиационного конструкторского центра, а дальше, наверное, придется действовать по обстановке.

Три дня пролетели как один, а на четвертое утро Алекс разбудил Диму на рассвете, и после сытного завтрака они отправились в дорогу. Отпускникам предстояло преодолеть порядка двух километров до шоссе, где они рассчитывали поймать попутный транспорт в сторону Вейзеля. Дима искренне надеялся, что раненая нога позволит ему пройти такое расстояние.

– Ты это… – явно стесняясь, произнес Алекс, когда они уже отошли от дома на приличное расстояние. – Если меня того… Ну, ты понял… Адрес знаешь, в общем. Сообщи им сам, хорошо? Обещаешь?

Дима пристально посмотрел на своего товарища.

– Обещаю, – ответил он.

Нога не подвела, хоть все-таки и разболелась, а на шоссе их подобрал локомобиль с прицепом, груженный полными рапсового масла бочками. Водитель-машинист оказался простоватым, но добродушным и разговорчивым парнем, искренне обрадовавшимся компании двух авиаторов. Он даже согласился сделать небольшой крюк и довезти случайных попутчиков аж до самого Вейзеля, однако всю дорогу одолевал их бесконечными расспросами.

– А высоко эти ваши аэропланы летают? – ловко орудуя тяжелым рулевым колесом, больше похожим на штурвал линкора, полюбопытствовал он.

– Практический потолок у «Хорнера» составляет восемь тысяч маркий, – с видом столичного профессора, читающего лекцию школярам в деревенской приходской школе, ответил Алекс.

– У вас там что, в небе, и потолок есть? – вытаращил глаза водитель.

– А ты как думал? – Алекс уже откровенно веселился. – Самая настоящая небесная твердь. Из цельного хрусталя. Не рассчитаешь вертикальную скорость, треснешься об нее, и пиши пропало. Даже костей потом не соберут.

– А вот, скажем, до облаков на нем долететь можно? – не унимался парень.

– До облаков можно.

– А до солнца?

– До солнца нельзя. Газу не хватит. На Луне придется остановку делать, чтобы заправиться…

К обеду миновали довольно крупный город, ощетинившийся частоколом чадящих заводских труб, судя по дорожному указателю – Цурх, после него свернули южнее. Потянулись бесконечные рапсовые поля, перемежающиеся скудными перелесками, а затем вдалеке показались двухэтажные каменные жилые постройки весьма добротного вида. Наконец мимо проплыла прибитая к выкрашенному в белый цвет деревянному столбу вывеска «Добро пожаловать в Вейзель!», и локомобиль, громко чихнув мотором, остановился.

– Дальше сами дойдете, – махнул рукой водитель, – а мне разворачиваться надо. Удачи вам, парни! Не посрамите страну в небе!

– И тебе не болеть, – бросил в ответ Алекс, спрыгивая на землю и растирая ладонью затекшую поясницу. Следом, осторожно наступая на больную ногу, спустился Дима.

– Надо же, потолок! Хрустальный! Кому рассказать – не поверят! – вполголоса пробормотал парень, покачал головой и, с грохотом воткнув передачу, укатил, обдав стоящих на обочине летунов облаком едкого дыма.

Городок выглядел по-провинциальному мило. Облицованные камнем дома застенчиво прятались в тени густого кустарника, живой изгородью обрамлявшего дорогу, по краям которой высились склоны почти в рост человека. Сами склоны местами тоже оказались вымощены природным камнем, а чтобы дождевая вода не подмывала дорожное полотно, по обочинам строители предусмотрели неглубокие дренажные канавы. За поворотом обнаружилась продуктовая лавка: двери гостеприимно распахнуты, продавцов не видно, только на прилавке, рядом с аккуратно выложенными горкой овощами, румяной выпечкой и расставленными в ряд банками с молоком, стоит ящик, где покупатель может оставить деньги в счет оплаты. Дополняет идиллическую картину домик с резным деревянным крыльцом: судя по надписи на табличке, здесь размещалась местная почтовая служба и отдел полиции.

– Вейзель, Вейзель, альс берунде, – фальшиво напел на сурганском Алекс. – Вейзель, родина моя! Пойдем, камрад Шпитцен, нас ждут великие дела.

Дорогу спросить было не у кого, потому Дима и Алекс прошли городок практически до самого центра, где обнаружились признаки самой настоящей цивилизации – несколько кафе, гостиница, церковь и даже пожарная станция. Дома здесь были уже совсем городские, преимущественно двухэтажные, но возле каждого имелся небольшой палисадник или обозначенный низкой оградкой цветник. Немолодой кабатчик, меланхолично протиравший полотенцем пивные кружки, все-таки подсказал им верное направление: пришлось вернуться немного назад, свернуть в едва заметный переулок и дойти до самого его конца. Там путешественники наконец уперлись в массивные железные ворота, над которыми гордо красовались вырезанные из стали буквы, образующие сурганскую надпись «Хорнер Инженербюро».

На стук в ворота отозвался дежуривший у входа рядовой с красной повязкой на рукаве. Тщательно проверил у Димы и Алекса документы, велел им ждать, вернулся в свою деревянную будку и принялся куда-то звонить, накручивая ручку большого, похожего на патефон квадратного телефонного аппарата с тяжелой эбонитовой трубкой. Посовещавшись, жестом показал вновь прибывшим: проходите!

Дима ожидал увидеть здесь самый настоящий научно-технический центр, средоточие передовой инженерной мысли рвущегося к мировому господству Великого Сургана. На деле же экспериментальный завод и испытательный полигон корпорации Хорнера более походил на какую-то гаражную мастерскую, где неопрятные, вечно поддатые мужики чинят старые «Жигули». Гравийная дорожка вела от самых ворот на огороженную площадку, по сторонам которой высился ряд открытых ангаров – судя по всему, тут и собирали самолеты. Все пространство вокруг было заставлено ящиками и деревянными контейнерами непонятного назначения, рядом на стапелях лежал каркас крыла – как раз сейчас его покрывал лаком паренек в застиранной гимнастерке. Возле одного из ангаров Дима обнаружил несколько установленных на деревянных паллетах авиационных двигателей – на их серебристых промасленных боках еще виднелась налипшая солома, использовавшаяся в качестве прокладочного материала при транспортировке. Терпко пахло краской и каким-то химическим растворителем.

– Почему честь не отдаете, ефрейтор?

Дима обернулся. Перед ним стоял, широко расставив ноги, невысокий офицер, облаченный в серо-зеленую полевую форму сухопутных войск с погонами лейтенанта. Эмблема, изображенная в петлицах на черном стоячем воротничке его кителя – скрещенные меч и молот Первого Кузнеца, – была Диме не знакома. Из-под козырька фуражки с высокой тульей, напоминавшей по сурганскому образцу коровье копыто, выпирал огромный нос. Собственно, к этому самому носу и была приделана в качестве дополнения вся остальная физиономия лейтенанта: глубоко посаженные темные глазки, впалые щеки и торчащие в стороны уши, причем одно оттопыривалось чуть больше другого. Однако остальные детали все же заметно уступали носу по монументальности, просто терялись на его фоне, как теряется мелкая морская рябь возле гигантского айсберга. Казалось, убери нос, и вся конструкция развалится на части.

Лейтенант буравил Диму острыми глазками, ожидая ответа. Обратился он к нему явно не по уставу – Дима помнил основные положения этого документа, касавшиеся принятой в сурганской армии субординации, и офицер со всей очевидностью их игнорировал. Впрочем, тот же устав гласил, что, если старший по званию использует в общении с младшими военнослужащими неформальный стиль общения, те вправе поддерживать этот формат диалога.

– Я не девица, чтобы честь отдавать, – изобразив, насколько это было возможно, доброжелательную улыбку, ответил на сурганском Дима, стараясь не запутаться в падежах, – а воинское приветствие я отдать просто не успел.

С этими словами Дима нарочито медленно приложил пальцы к козырьку. Глазки лейтенанта недовольно сверкнули.

– Ваше имя? – перейдя на фальцет, взвизгнул он.

– Ефрейтор Митто Шпитцен, господин лейтенант.

– Что за акцент? Клондалец?

– Сурганец из Южного Клондала, с вашего позволения.

– Набрали в армию всякий сброд, – снизив тон на пару октав, произнес лейтенант, продолжая пристально разглядывать Диму, словно какую-то диковинную зверушку в зоопарке.

– Да, я вижу, – невозмутимо отозвался тот.

– Что?!

– Я говорю, что полностью с вами согласен, господин лейтенант. Простите, сурганский не родной для меня язык. Я еще плохо изъясняюсь.

Лейтенант что-то неразборчиво процедил сквозь зубы, развернулся и зашагал прочь.

– Зря ты с ним так, – произнес наблюдавший за этой сценой со стороны Алекс, когда пышущий злобой офицер удалился на безопасное расстояние.

– С чего бы?

– Значок в петлице видел? Этот парень из «Зольбера».

– Откуда?

– Есть «Вайбер», войсковая разведка, – пустился в объяснения Алекс, – а есть «Зольбер». Так называется контрразведка Сургана. Он особист, камрад Митто. Может при случае доставить кучу неприятностей.

Дима посмотрел вслед удаляющейся плюгавой фигуре.

– Да и черт с ним, – по-русски ответил он своему приятелю, – я и сам кому хочешь проблем доставить могу, замучаются разгребать.

Алекс лишь молча покачал головой.

Оставив вещи в жилом корпусе – здесь в отличие от передовой для размещения личного состава использовался не полотняный шатер, а похожее на общежитие деревянное двухэтажное здание с тесными комнатками на две кровати в каждой, – они отправились на медкомиссию. Эскулапы долго осматривали Димину раненую ногу, мяли заживающее бедро, заставляли сгибать и разгибать колено, стучали по нему молоточком и царапали иголками стопу. Потом, измерив пульс, отправили обоих на проверку зрения, которую они прошли быстро и без проблем.

Затем их развели по разным комнатам. Диму посадили за широкий стол возле окна, выдали чернильный набор и заставили заполнять длинную анкету на четырех листах с двух сторон, изобиловавшую вопросами личного характера. Не имея возможности писать правду, Дима представился сиротой, а в качестве места своего рождения указал Гранц – единственный населенный пункт в Клондале, название которого он запомнил.

После успешного завершения всех бюрократических процедур настало время обеда. Уплетая суп с гренками, Алекс вполголоса костерил сурганских чиновников, заставлявших граждан своей страны полжизни тратить на оформление кучи ненужных бумажек и циркуляров. Кроме них, в обширном помещении столовой, выходившей окнами на летное поле, обедали еще несколько человек в серых комбинезонах – механиков наземной технической службы. Когда с горячим было покончено и миловидная девушка-официантка принесла дымящийся курман в больших керамических кружках, откуда-то снаружи донеслось низкое басовитое гудение, заставлявшее вибрировать не только мебель, но, казалось, и всю окружающую действительность.

Дима посмотрел в окно. На взлетную полосу аэродрома неторопливо выруливал со стоянки огромный восьмимоторный бомбардировщик – старший брат тех, которые он сопровождал давеча в небе над Ахтыбахом. И если виденные ранее бомбовозы казались Диме великанами, то этот был самым что ни на есть гигантом.

Летающий колосс замер на земле, шумно вращая пропеллерами и шевеля рулем направления, словно вытащенная на сушу доисторическая рыба исполинским хвостом. Дима невольно залюбовался этим диковинным и величественным зрелищем, отметив по себя, что сидевшие за соседними столиками техники повскакивали со своих мест, сжимая в руках кто наполненную до краев чашку курмана, кто тарелку с супом. Интересно, что это? – подумалось ему. Местная традиция приветствовать уходящие в небо самолеты стоя? Если так, то обычай, безусловно, красивый. Хотелось бы знать, касается ли он только техников и наземной обслуги, или пилотов тоже?

Отгадка пришла быстро и оказалась куда более прозаической, чем он себе представлял. Глухое бормотание двигателей вдруг сменилось густым пронзительным воем, и машина стронулась с места, начиная разбег. В то же мгновение стоявшие на столе кружки задребезжали и затряслись, расплескивая свое содержимое. Алекс принялся ловить пытающуюся ускакать тарелку, а Дима обжегся горячим курманом из опрокинувшейся кружки. Техники, меланхолично переждав самый пик спровоцированного разбегающимся бомбардировщиком землетрясения, сопровождаемого ревом и грохотом, заняли свои места и как ни в чем не бывало продолжили трапезу.

В столовую зашел, расстегивая на ходу матерчатый летный шлем, высокий худощавый пилот, проводил глазами взлетающий самолет и уселся за свободный столик. Справившись с бунтующей посудой, Дима посмотрел в его сторону – долговязая и чуть нескладная фигура показалась ему смутно знакомой. Однако первым узнал ожидающего свою порцию летуна Алекс.

– Вунц! – радостно воскликнул он.

Бывший соратник по учебной эскадрилье оглянулся, короткое мгновение удивленно разглядывал обоих приятелей, после чего вскочил на ноги, раскинув объятия:

– Алекс, Митто! Какими судьбами?

После бурного обмена приветствиями выяснилось, что Вунц приехал сюда с аналогичной целью – освоить новую технику – на целую неделю раньше своих бывших однокашников и уже успел сделать несколько пробных вылетов на «Шпангеле». Тут же со стороны вновь прибывших посыпались многочисленные вопросы о возможностях и характеристиках легендарной машины. Вунц отвечал охотно, делясь собственными впечатлениями: да, самолет и впрямь получился быстрее и заметно маневреннее предшественника, двигатель и вооружение у него мощнее, а скороподъемность выше. Недостатки? Есть, куда же без них. Однако думается, что все они временные.

– Да сейчас сами увидите, – сказал он, отодвигая в сторону только что начатую тарелку салата, – пойдемте.

В отличие от уже знакомых Диме учебного и полевого аэродромов этот являлся стационарным и имел две грунтовые взлетно-посадочные полосы, расположенные под углом друг к другу в форме буквы «А» с рулежной дорожкой в качестве перемычки. В стороне от магистральной рулежки размещалась широкая стоянка, где сейчас ожидали своего часа сразу несколько самолетов, в том числе еще один огромный бомбардировщик, вокруг которого суетились техники, и сразу несколько классических «Хорнеров», причем два из них были оборудованы поплавками для посадки на воду. Рядом виднелся технический ангар, вышка-антенна, украшенная оранжевой лентой ветроуказателя, а чуть поодаль громоздилась высокая наблюдательная башня с открытой площадкой наверху – сейчас на ней стоял сигнальщик, призванный отдавать команды заходящим на посадку самолетам при помощи разноцветных флажков. Дима сообразил, что эта башня может с успехом использоваться и в качестве причальной для дирижаблей.

Они миновали ближнюю часть стоянки, обогнули бомбардировщик. Оказавшись вблизи этой летающей махины, Дима вновь подивился его исполинским размерам. Сразу за ним и обнаружился самолет, являющийся целью их экскурсии.

– Вот! – гордо указал на него рукой Вунц.

«Шпангель» – на сурганском это слово означало «кинжал» – вполне оправдывал свое гордое имя. Хищный, вытянутый фюзеляж, обшитый не тканью, а легкой фанерой, заканчивался высоким килем и широкими стабилизаторами изящной сердцевидной формы. Эта машина была собрана по схеме классического биплана. Тянущий пропеллер в отличие от аламейско-лорейской конструкции здесь, как и прежде, располагался спереди, а вот пулеметов стало уже два, причем оба по воле конструкторов очутились над верхним крылом, что позволило окончательно избавиться от ненадежного и капризного синхронизатора огня. На прежнем же месте, над самым капотом, торчала совмещенная с прицелом подзорная труба – вещь в стремительном воздушном бою крайне полезная.

Привстав на цыпочки, Дима заглянул в открытую кабину. Все приборы и органы управления остались на своих прежних местах, разве что сбоку на коротком кронштейне появилась «вертушка» анемометра. Пространство внутри фюзеляжа показалось ему все таким же узким и тесным, только места под ногами пилота вроде бы стало немного больше, а педали сделались чуть шире и размещались выше обычного.

А вот внешний вид двигателя принес одновременно и удивление, и разочарование. Мотор оказался семицилиндровым и ротативным – торчащие наружу из-под капота ребристые цилиндры вместе с четырехлопастным винтом и картером вращались вокруг неподвижного вала. Радиатор благодаря такой системе, в которой двигатель охлаждался потоком набегающего воздуха, отсутствовал за ненадобностью. Отлично, больше не нужно возиться с открыванием-закрыванием его шторки. Только вот сама силовая установка по-прежнему осталась газовой – только баллон уже не болтался под брюхом, а был аккуратно убран внутрь фанерного корпуса аэроплана, украшенного традиционным сурганским черным ромбом в белом круге.

Увиденное наталкивало на определенные размышления. Двигатель хоть и можно было считать шагом вперед по сравнению с предыдущим вариантом, но все же он представлял собою весьма и весьма архаичную конструкцию. На Земле от ротативной схемы из-за ее существенных недостатков отказались уже в начале двадцатого века в пользу классической рядной, хотя долгое время наравне с нею использовались и различные звездообразные модели. Если бы сурганские инженеры располагали чертежами спиртового двигателя Спицына, они уж точно не стали бы городить весь этот антикварный огород. Какие из этого следуют выводы?

Да никаких. Вполне возможно, чертежи попали к сурганским конструкторам уже после того, как разработка основной схемы «Шпангеля» была завершена и на заводе построили первые пригодные для испытаний образцы: рождение нового самолета – процесс длительный. А может быть, нынешний уровень развития местных технологий не позволяет воспроизвести какие-либо отдельные детали мотора, и инженеры сейчас как раз бьются над решением этой непростой технической задачи. Наконец, могло случиться и так, что ни отец, ни его бумаги и вовсе не попали в Сурган. Только вот как это выяснить?

В воздухе вновь раздался оглушительный рокот, отвлекая Диму от размышлений: давешний бомбардировщик, описав над аэродромом широкий круг, теперь заходил на посадку. Дима невольно залюбовался величественной машиной, которая, покачиваясь, неторопливо снижалась над окружавшим взлетную полосу рапсовым полем, оставляя за собою в воздухе колышущееся марево нагретого восемью моторами воздуха. Посадить на довольно короткую полосу с глинистым покрытием столь тяжелый летательный аппарат, оборудованный шестиколесным шасси на трех независимых тележках, должно быть, очень и очень непросто. Тем не менее пилоты справились с этой задачей на отлично: выровнявшись за сотню метров до торца полосы, гигантская машина заскользила над самой поверхностью земли, а потом мягко и осторожно опустилась на грунт, подняв за собой густое облако пыли. Впервые в жизни Диме искренне захотелось поаплодировать парням, сидевшим сейчас в кабине этого необычного самолета.

– Видал? – пихнул его в бок локтем Вунц.

– Мастера… – завороженно протянул Алекс.

– А я вот знаете чего думаю? – повернулся к своим спутникам Вунц. – Война ведь рано или поздно закончится, и бомбовозы эти станут никому не нужны. А что, если прорезать в бомбовом отсеке окошки, поставить туда сиденья да возить на нем людей, а? На такой махине ведь можно из Тангола в Риву или даже вон в Харитму за несколько часов долететь! Ежели войне придет конец, то, думаю, какой-нибудь старый бомбер у правительства можно будет совсем за недорого купить… Главное, убедить людей, что летать на нем – это удобно и безопасно. Как думаете, получится?

Дима с Алексом многозначительно переглянулись.

– Получится, – с уверенностью в голосе ответил за обоих Дима. – Обязательно получится, Вунц.

Вечер прошел довольно-таки спокойно: после прогулки по аэродрому вся компания отправилась в комнату к Вунцу, который решил поделиться с товарищами запасами красного лирморского вина по случаю неожиданной встречи. Выпив пару бокалов, Дима позаимствовал у него книжку с увлекательным названием «Наставления по выполнению полетов на многоцелевом аэроплане «Шпангель», заменявшую в этом мире руководство по летно-технической эксплуатации самолета, и отправился к себе изучать матчасть. Алекс остался.

Книжка оказалась довольно занимательной. Во-первых, «Наставления» поведали Диме о том, что для смазки в двигателе «Шпангеля» используется обычное рапсовое масло, сгорающее в цилиндрах лишь частично – остатки отработанного смазочного материала удалялись прямо в атмосферу. В результате самолет жрал масло, как не в себя: помимо обязательного баллона с газом в его конструкции присутствовал отдельный масляный бак. Нормальным расходом, согласно инструкции, считалось восемь луций масла на час полета. Пересчитав в привычную для себя систему измерений, Дима получил почти десять литров. Не слабо.

Во-вторых, в конструкции «Шпангеля» имелся питающийся от аккумулятора электрический стартер двигателя, избавлявший пилота от необходимости дергать веревку, чтобы запустить мотор. Это хорошо: как-то раз, еще во время учебно-тренировочных полетов на «Хорнере», Ганис дерганул ручной стартер так, что оторвал с мясом крышку магнето вместе с катушкой. Помогая Манлефу устранять последствия этого инцидента, Дима узнал очень много новых сурганских слов, большую часть которых, правда, не стоило бы произносить в приличной компании вслух. Случись такое в воздухе, завести мотор заново будет уже невозможно. Впрочем, судя по всему, это практически невозможно и на «Шпангеле», потому что книжка подразумевала «в-третьих».

А в-третьих, ротативный мотор привносил свои характерные особенности в технику пилотирования самолета. Например, рычаг управления двигателем, отвечавший за его обороты, превращался в исключительно декоративную деталь: добившись устойчивой работы цилиндров перед взлетом, пилот, согласно инструкции, не должен больше изменять положение рычага до самого момента касания земли, иначе движок мог запросто заглохнуть. Таким образом, весь полет выполняется на режиме, близком к максимальной тяге. А вот уменьшение мощности двигателя на снижении осуществлялось нажатием специальной кнопки, просто отключающей зажигание в половине цилиндров. Свечи при этом моментально промасливались, поскольку вращающийся картер продолжал забрасывать в неработающие цилиндры смазку, и вернуть движок на прежний режим работы становилось уже невозможно. Аналогичная ситуация возникает и в случае, если двигатель по какой-либо причине глохнет прямо в воздухе или на взлете: его повторный запуск, по словам писавших «Наставления» инженеров, «к сожалению, не гарантируется».

Поутру новичков, коих оказалось четверо, собрали в примыкающей к жилому корпусу аудитории, по стенам которой были развешаны плакаты с изображением нового сурганского истребителя в разрезе, а в углу громоздился макет приборной панели в натуральную величину. Алекс выглядел немного помятым, но довольным, а Вунц, уже завершивший теоретическую подготовку, отправился на летное поле продолжать практическое обучение.

Большую часть из того, что рассказывал на вводном занятии седой и чуть полноватый капитан-инструктор Гейс, Дима накануне уже успел вычитать на страницах «Наставлений», потому сейчас он откровенно скучал, разглядывая украшающие стены изображения схем захода на посадку и тщательно выполненные неизвестным художником рисунки, призванные обучить пилотов определению высоты нижнего края облачности на глаз по форме и цвету облаков. За приоткрытым окном сиял солнечный летний день, чуть шевелило листьями росшее во дворе деревце под легкими дуновениями ветерка, оставляя на стене качающиеся тени, откуда-то издалека доносилось успокаивающее журчание двигателей прогревающихся и взлетающих самолетов. После обеда инструктор обещал курсантам, которые сдадут ему теоретический минимум, ознакомительный полет на «Шпангеле». Ждать осталось недолго. Очень хотелось в небо.

Зачет прошел быстро и в целом формально – все-таки слушатели были уже весьма опытными летунами, у всех за плечами имелись не только вылеты на «Хорнерах», но и боевой опыт. За обедом курсанты живо обсуждали первые недели войны: эскадрилья Мика и Ольберхта – двух присоединившихся к их группе парней – была переброшена на северный фронт, практически на самую границу с Онелли, где они прикрывали с воздуха наступление оперативных соединений третьей сурганской армии при поддержке дружественных войск сопредельного государства. Потери были и у них, причем немалые: Аламея, несмотря на царивший там раздрай и бардак, дралась отчаянно, ничуть не желая сдаваться на милость победителя без боя.

После короткого перерыва капитан Гейс повел группу на стоянку, где вчера уже побывали Дима и Алекс. Старшие курсанты, начавшие переобучение на неделю раньше, к тому времени уже завершили утреннюю программу полетов. Первым на «Шпангеле» вылетел Мик. Дима, сидя на траве чуть в стороне и пожевывая травинку, с интересом наблюдал, как легкий истребитель, оторвавшись от земли, принялся набирать высоту, уходя на круг. Его одолевали противоречивые чувства: с одной стороны, хотелось как можно скорее оказаться в кабине на месте этого паренька, с другой – он совсем чуть-чуть робел, понимая, что ему предстоит лететь на совершенно незнакомой машине, от которой можно ожидать всего чего угодно.

Мик зашел не слишком уверенно, перед самым выравниванием раскачав машину по кренам, причем Дима обратил внимание, что уже над полосой он активно дорабатывал стабилизатором, пытаясь прижать «Шпангель» к земле. Все брюхо и поверхность нижнего крыла зарулившего на стоянку аэроплана оказались забрызганы отработанным маслом и покрыты копотью: встречный ветер подхватывал несгоревшую смазку, вытекавшую через открытую часть подкапотного пространства, и размазывал ее по корпусу аэроплана жирными брызгами. С этим ничего не поделаешь: таковы издержки конструкции мотора, которыми приходится платить за относительно небольшую массу и высокую мощность.

– Полезай, – скомандовал Диме Гейс.

Не дожидаясь повторного приглашения, тот забрался в кабину, пристегнулся, открутил газовый вентиль и нажал на кнопку стартера. Самолет вздрогнул. Качнулся и завертелся винт, забормотал мотор, передавая фюзеляжу мелкую дрожь, ожили стрелки приборов. Дима отдал рычаг управления двигателем от себя, потом немного потянул назад, но обороты продолжали плавать, никак не желая стабилизироваться, а показания тахометра скакали вверх-вниз совершенно невообразимым образом.

– Как установить стабильный режим? – пытаясь перекричать рокот двигателя, обратился он к стоявшему рядом и внимательно наблюдавшему за происходящим инструктору.

– Какой самый главный прибор у летчика? – вопросом на вопрос ответил Гейс.

Дима задумался. Все приборы в кабине самолета были по-своему необходимы и важны.

– Указатель скорости? Скольжения? Индикатор крена?

– Самый главный прибор у летчика – это жопомер, – назидательно произнес капитан-инструктор. – Задницей надо чувствовать машину, курсант Митто. Тогда не будет проблем ни с режимами, ни со скоростью, ни с кренами. А второй важный прибор расположен у тебя между ушами. И хрен его знает, какой из них важнее.

Еще чуток повозившись с РУДом – Гейс совершенно не вмешивался в его манипуляции, избрав для себя роль стороннего наблюдателя, – Дима все-таки нашел точку, в которой двигатель работал стабильно, не пытаясь заглохнуть на низких оборотах и не захлебываясь газом. Теперь стало понятно, почему инструкция предостерегала пилотов от активного использования этого элемента управления аэропланом: капризный двигатель не прощал грубого обращения.

– Готов! – крикнул Дима. Инструктор дал отмашку рукой, разрешая взлет.

Быстрый взгляд на башню – дежурный на смотровой площадке поднял вверх зеленый флаг, значит, полоса свободна, заходящих на посадку бортов, которым он мог бы помешать, поблизости нет. Оранжевая лента безвольно висит вдоль шеста – ветер тоже стих, его направление можно не учитывать. Небо синее и бездонное, ни облачка, видимость миллион на миллион. Утробно и мощно поет мотор, чуть подрагивает фюзеляж в нетерпеливом ожидании скорого полета. Чуть придерживая «Шпангель» тормозами – конструкторы все-таки догадались их сюда приделать, – Дима вывел машину в торец полосы и довернул вентиль газового редуктора до упора, увеличив давление в цилиндрах. Двигатель взревел, и аэроплан, стремительно набрав скорость, оторвался от взлетной полосы.

По привычке, оставшейся после «Хорнера», Дима не стал после взлета интенсивно тянуть ручку на себя, однако даже небольшого движения оказалось достаточно, чтобы самолет начал бодро набирать высоту, ничуть не теряя скорости. Все-таки движок здесь отличался завидной мощностью – машина управлялась на удивление легко, чутко и споро реагируя на движения пилота. Уже спустя несколько секунд земля внизу превратилась в расчерченное неровными квадратами лоскутное одеяло, а верхушки деревьев слились в мохнатый темно-зеленый ковер. У Димы буквально захватило дух от восторга, настолько значительной оказалась разница с «Хорнером». Этот аэроплан дарил настоящее, ни с чем не сравнимое ощущение полета.

Видимость из кабины тоже была не в пример лучше. Если из «Хорнера» внизу можно разглядеть только небольшой огрызок земли, то тут крыло ничуть не закрывало обзор, позволяя наслаждаться окружающим пейзажем. Вот россыпью игрушечных домиков раскинулся внизу город Вейзель – оказывается, сверху городок напоминает формой расправившую крылья бабочку. Вот тянется неширокая лента шоссе, а позади густо дымят трубы небольшого заводика. Пылит по дороге тяжелый локомобиль, навстречу ему ползет запряженная лошадьми подвода.

Каждый самолет имеет свой характер, свои индивидуальные черты. Вскоре Дима в полной мере почувствовал на себе противоречивый норов и этого аэроплана. Стоило ему попробовать выполнить левый разворот в направлении аэродрома, как машина начала сопротивляться движению рукоятки управления. Всему виной был ротативный двигатель «Шпангеля»: поскольку вместе с винтом вращалась практически половина мотора, включая массивный блок цилиндров, вся эта конструкция вела себя, как большой и очень инертный гироскоп, придавая истребителю в воздухе потрясающую горизонтальную устойчивость. Однако стоило попытаться развернуть самолет в сторону, противоположную вращению винта, как машина начинала задирать нос, всеми силами сопротивляясь усилиям пилота и стремясь занять первоначальную траекторию. А вот в противоположном направлении «Шпангель» валился вообще без всяких усилий, при этом опуская капот к земле и стремясь перейти в неуправляемое пикирование. Ощущения были, прямо скажем, своеобразные.

Приноровившись, Дима все-таки сумел вывести истребитель на обратный курс. Впрочем, эту его особенность с успехом можно использовать в бою, выполняя интенсивные развороты вправо с пикированием: противник на аэроплане с толкающим винтом вряд ли сможет повторить такой маневр. Радиус виража при этом будет и вовсе маленьким, «Шпангель» способен разворачиваться вправо практически «на месте», поскольку пропеллер у него крутится по часовой стрелке. Зато обратный маневр займет слишком много времени, в течение которого самолет запросто может стать прекрасной мишенью для вражеского летчика. С другой стороны, пилоту «Шпангеля» ничто не мешает повернуть налево, описав полный круг в противоположную сторону. Нужно будет попробовать: возможно, такой разворот получится выполнить даже быстрее.

Потеряться в небе над учебным аэродромом оказалось практически невозможно: слишком много визуальных ориентиров расположено на земле. Нашарив взглядом вышку, Дима направил истребитель к земле, пытаясь погасить лишнюю скорость скольжением. Перед самым торцом полосы он нажал на кнопку прерывателя зажигания: сытое утробное урчание двигателя сменилось тракторным тарахтением, винт, сбавив скорость, замельтешил перед капотом лопастями, а спустя короткое мгновение Дима отдал ручку от себя, и самолет, мягко соскользнув с невидимой воздушной горки, коснулся колесами земли. На стоянке его уже ждали: капитан Гейс готовился отправить в небо нетерпеливо переминающегося с ноги на ногу Ольберхта, а стоявший поодаль Алекс спросил кивком головы: «Ну как?»

Отвечая на его безмолвный вопрос, Дима поднял вверх большой палец и принялся расстегивать ремни.

От обязательных ежедневных пробежек из-за больной ноги Дима был освобожден и потому обычно проводил утренние часы в своей комнатке. Сегодня полеты должны были начаться сразу после завтрака, а значит, у него появилось немного свободного времени, которое можно потратить не только с пользой, но и с удовольствием. Умывшись и приведя себя в порядок, он решил прогуляться по аэродрому, рассчитывая встретить на самолетной стоянке Вунца – как раз сейчас он должен заканчивать утреннюю тренировочную программу.

Однако добраться до намеченной цели сегодня утром ему было не суждено: как только Дима миновал жилой корпус и поравнялся с административным зданием, дорогу ему преградил коротышка-контрразведчик, которого, как ему удалось выяснить, звали Шеер, однако весь личный состав аэродрома, точно сговорившись, по вполне очевидной причине называл его Носом. Сейчас эта самая причина гордо выглядывала из-под козырька фуражки, нацелившись, точно артиллерийское орудие, прямо в Димину грудь.

– Камрад Шпитцен? – демонстративно вежливо обратился к нему Нос. – Мне бы хотелось побеседовать с вами пару минут.

Во избежание недоразумений Дима приложил ладонь к козырьку и, стараясь придать голосу столь же доброжелательные интонации, ответил:

– Почему бы и нет? Я к вашим услугам, господин лейтенант.

Шеер жестом предложил ему следовать за собой и направился в сторону административного корпуса. Ничего хорошего, разумеется, такая беседа не сулила, потому Дима заранее напрягся, приготовившись к любым неожиданностям.

Раньше он в этом здании никогда не бывал. Широкая лестница вела на второй этаж, где, судя по аккуратно закрепленным на стене указателям, помимо кабинетов командования квартировала инженерно-конструкторская служба корпорации Хорнера, вернее, ее подразделение, отвечавшее за окончательную сборку и испытание аэропланов. Из-за жары двери многих помещений были распахнуты настежь, благодаря чему Диме представилась прекрасная возможность разглядеть многоэтажные стеллажи, доверху заваленные свернутыми в рулоны листами плотной бумаги, по всей видимости, чертежами. Чертежи были в живописном беспорядке разбросаны на многочисленных столах, лежали на подоконниках, а некоторые оказались закреплены на вертикальных чертежных досках, напоминавших классический советский кульман. Вот куда следовало бы наведаться на досуге, дабы оценить перспективные разработки сурганской авиационной промышленности. Если хорошенько поискать, здесь вполне могут найтись какие-либо следы пропавших на Земле документов. Дима почувствовал, что его сердце забилось чаще: где-то на границе сознания зашевелилось смутное предчувствие, что он еще на полшага приблизился к своей главной цели.

– Проходите, присаживайтесь, – приглашающе обвел свой кабинет рукой Нос, пропуская Диму вперед. Кабинет, к слову сказать, показался ему несколько тесноватым: застекленный шкаф, заставленный пыльными папками, массивный деревянный стол, два простых стула, корзина для бумаг в углу. Стол, кстати, был девственно чистым – на нем не лежало ни единой бумажки, ни чернильницы, только в углу монументально покоился большой деревянный ящик с патефонной ручкой на боку и тяжелой трубкой сверху, оснащенной медным раструбом: в этом архаичном устройстве Дима признал телефонный аппарат. Впрочем, сурганские военные чиновники, насколько Дима мог судить по собственному опыту, были весьма склонны к аскетизму.

– У вас есть ко мне какие-либо вопросы, ефрейтор? – начал непринужденную беседу Шеер, когда Дима опустился на жесткий неудобный стул. – Нет ли каких-нибудь пожеланий, замечаний, жалоб?

– Никак нет, господин лейтенант. Я всем доволен.

– Вот и отлично. Вами тоже все довольны. Вот, например, ваш бывший командир ротмистр Рем отлично вас характеризовал, да и господин второй капитан ден Фосс в своем рапорте указывал на ваши неординарные способности к обучению, исполнительность и неоднократно проявленную старательность на службе. Не летчик, а просто образец идеального воина действующей армии Великого Сургана!

На физиономии Шеера появилась тонкая улыбка, и он испытующе посмотрел в глаза Диме. Было очевидно, что он ждет от него какой-то реакции, однако тот пока еще не понимал, к чему клонит особист, и потому постарался придать лицу максимально нейтральное и безразличное выражение. Нос снял фуражку, отер рукавом пот со лба и положил ее на стол донышком вниз. Под фуражкой оказался совершенно лысый бугристый череп с сизыми, тщательно выбритыми висками.

– Жарко, – не то пожаловался, не то констатировал очевидный факт он, – здесь летом всегда жарко, климат такой. Почти как в вашем родном Клондале, не так ли?

– В Южном Клондале климат почти такой же, как и здесь, – вызвав в памяти образ карты материка и искренне надеясь, что он ничего не напутал, пожал плечами Дима, – только там более ветрено.

– Это так, это так… – Нос отер ладонью свою лысину и вновь пристально посмотрел Диме в лицо. – Самый лучший климат, говорят, в Цаде. Кстати, вы там были, камрад Шпитцен?

Он внимательно следил за выражением лица своего собеседника, и Диме стоило значительных усилий не выдать охватившего его волнения. Впрочем, зачем волноваться? Именно в Цаде он впервые попал на борт «Фальтсхеттельмарка», и контрразведчик не может не знать об этом. А вот известно ли ему о побеге из-под стражи в Лирморе – это большой вопрос… Знать бы еще, насколько тесно сотрудничают спецслужбы Сургана и Цада? Делятся ли друг с другом информацией? Если судить по тому, что рассказывала ему тамошняя «спецура», сотрудничают, да еще как. Только вот насколько можно доверять этой информации?

– Был, – с невозмутимым видом подтвердил Дима и уставился на огромный нос Шеера, решив на всякий случай не смотреть ему в глаза.

– Где именно?

– В Барвидоре.

– А в Лирморе не бывали часом?

– Бывал и в Лирморе, – охотно согласился Дима.

– С какой целью, если не секрет?

– Да никаких секретов, – развел руками он, – с целью дегустации местных напитков. Красное лирморское очень приятное на вкус, вы не находите? Я по вашему лицу вижу, что вы неплохо разбираетесь в винах. Профессионально, я бы сказал.

Шеер немного побледнел и стиснул зубы.

– Ну а в свободное время я осматривал местные достопримелькательности…

– Достопримечательности, – машинально поправил Нос.

– Да, спасибо, я все еще неуверенно говорю на сурганском. Бордели, в общем. Могу, кстати, сообщить пару адресов…

– Нет, благодарю, – быстро отозвался Шеер, и Дима мысленно перевел дух, представив себе конфуз, который мог произойти, если бы он согласился.

– Где вы останавливались в Лирморе?

– У одной разнузданной дамочки, – снова улыбнулся Дима. – У нее, знаете ли, весьма внушительные особенности… Вы, наверное, понимаете, о чем я… Очень большого размера. А ублажать умеет так, что я едва не решился остаться у нее навсегда. Если вы пожелаете…

– Нет! – хлопнул ладонью по столу Нос. – Я уже говорил, меня не интересуют шлюхи!

– Я понял ваш намек, – перешел на полушепот Дима и заговорщицки склонился к своему собеседнику, – если вам угодно, господин лейтенант, я знаю в Лирморе места, где вы можете провести время не только с падшими женщинами… Мужчин там тоже хватает, на любой вкус…

– Вон! – заорал, вскакивая на ноги, побагровевший до самого кончика своего румпеля Шеер. – Убирайся отсюда, мерзавец!

– Как прикажете, господин лейтенант, – поднимаясь со своего места, ответил Дима и, приложив руку к виску, с таинственным видом подмигнул пышущему злобой хозяину кабинета. – Всего доброго, господин лейтенант!

– Вон!!! – брызгая слюной, вновь завопил тот.

Дима покинул кабинет и направился по коридору к лестнице, однако вместо того чтобы спуститься вниз, завернул за угол, туда, где, согласно размещенным на стенах указателям, располагался инженерно-конструкторский отдел. Именно это место они миновали по пути сюда. Что ж, если кто-то поинтересуется, какого черта он тут делает, можно будет сказать, что заблудился.

Анфилада комнат тянется вдоль всего фасада, двери расположены справа и слева от центрального коридора, в который ведут два входа. Первый – со стороны лестницы, откуда он как раз сейчас и появился, второй – в торце дальней стены. И он, судя по всему, выводит на вторую лестницу, спускающуюся ко входной двери с северной стороны здания.

Дима с беззаботным видом прошелся по коридору, заглядывая во все открытые комнаты. Вот, похоже, местная столовая, где обедают здешние обитатели, вот рабочий кабинет: молодой человек в гражданской одежде, склонившийся над чертежами, удивленно поднял на него взгляд, и Дима приветливо махнул ему рукой. За следующей дверью оказался еще один пустой кабинет, а дальше, вероятно, размещался архив: вдоль стен установлены стеллажи, доверху заваленные какой-то документацией. Добравшись до конца коридора, Дима подергал вторую дверь, убедился, что она заперта, с невозмутимым видом вернулся назад, спустился по лестнице и вышел на улицу. Никто не обратил на него ни малейшего внимания, а сам он успел увидеть все, что хотел.

Утро было безвозвратно потеряно, однако уже понемногу подходило время завтрака, потому Дима недолго думая зашагал в сторону аэродромной столовой. Там он и отыскал весело гомонящую компанию во главе с Вунцем, обсуждавшим что-то с Алексом, Ольберхтом и Миком.

– Что за шум? – поинтересовался он, подсаживаясь к своим приятелям.

– Обсуждаем тактику поведения личного состава во время увольнительной в условиях, максимально приближенных к боевым, – непонятно объявил Вунц.

– Ты проще изъясняйся, – попросил Дима, – у нас в Южном Клондале люди в основном деревенские живут. Вот как я. Слов мудреных не знают. Скажешь чего-нибудь эдакое – еще и морду набьют на всякий случай.

– Да хотим в Вейзель пойти, когда выходной дадут, – отмахнулся Алекс, – устроим турне по кабакам. Ты с нами?

– Разумеется, – тут же согласился он. – От таких предложений не отказываются даже насквозь провинциальные клондальцы.

– Ты, кстати, где все утро пропадал? – поинтересовался Вунц. – Гейс про тебя спрашивал.

– Нос меня вызывал. На душевную беседу.

– Да ну? Чего хотел?

– Выспрашивал адреса борделей, где предоставляют услуги нетрадиционного характера.

– Серьезно? – с явным ехидством в голосе переспросил Вунц. Остальные парни удивленно переглянулись.

– Вполне. Очень расстраивался, что я ничем не смог ему помочь.

Глядя на ухмыляющихся и переглядывающихся товарищей, Дима почему-то был уверен, что эта новость облетит личный состав аэродрома с быстротой телеграммы-молнии, и к вечеру о предпочтениях Шеера будет знать даже самый распоследний механик.

Первым на сей раз в их группе отлетал Ольберхт. Зарулив на стоянку, он передал машину Диме: спина у парня, когда он вылезал из кабины, была мокрой насквозь. Солнце к полудню уже заползло в самый зенит, было безветренно и душно, как в сауне. Одна надежда, что хоть там, в воздухе, встречный ветер немного разгонит этот невозможный зной.

Забравшись на сиденье, Дима запустил двигатель и отрегулировал обороты: сегодня это получилось у него почти с первого раза. Дежурный на вышке показал ему зеленый флажок, и Димин «Шпангель», пробежавшись по взлетной полосе, бодро взмыл в небо.

Тут было действительно намного прохладнее, чем внизу: Дима с удовольствием подставил лицо упругим струям набегающего воздуха. Атмосфера сегодня дышала спокойствием, да и машина вела себя очень послушно. Можно просто бросить ручку, чуть придерживая ее пальцами, и наслаждаться полетом, любуясь проплывающими под крылом видами.

Пилотажная зона располагалась, согласно карте, чуть севернее Вейзеля. Сегодня Дима планировал выполнить на «Шпангеле» комплекс несложных упражнений, ставя себе целью почувствовать самолет в деле, посмотреть, как он ведет себя на околокритических режимах полета.

Для начала он выполнил левый разворот, создав крен порядка тридцати градусов – механический указатель, заменявший здесь авиагоризонт, не позволял определить параметры маневра точнее. Как и предполагалось, аэроплан летел в этом направлении неохотно, стремясь вернуть себе горизонтальное положение, стоило Диме отпустить ручку управления. А вот вираж в противоположную сторону получился очень эффектным: машина вильнула вправо, пытаясь при этом опустить нос к земле, из-за чего ее даже пришлось слегка придерживать короткими движениями «на себя», и заложила такой крутой разворот, что Димин желудок провалился куда-то вниз, оставив под ребрами тянущую пустоту.

Что ж, разворот влево «через правое плечо» и впрямь получался на этой машине более стремительным. Это можно учесть на будущее. Теперь интересно посмотреть, как у «Шпангеля» обстоят дела со скороподъемностью.

Выровняв машину, Дима потянул ручку управления на себя, и истребитель послушно задрал нос. Мощный двигатель исправно тянул биплан вверх, перегрузка легла на плечи и грудь приятной тяжестью. Отлично: ротативный движок – не чета полудохлому силовому агрегату «Хорнера», которого с трудом хватало лишь на то, чтобы худо-бедно поддерживать аэроплан в воздухе. Дима взглянул на приборную панель: стрелка термометра начала понемногу ползти вверх – в резком наборе высоты ламинарного потока воздуха явно не хватало для охлаждения цилиндров, двигатель начал стремительно нагреваться.

Пускай теперь остынет. Дима переложил ручку вправо и, помогая себе педалями, перевел «Шпангель» в пикирование. Еще одно короткое движение ручкой, и земля закрутилась перед глазами головокружительной каруселью. Истребитель отвесно падал вниз, вращаясь вокруг своей оси, заныло под ложечкой, из спины словно выдернули позвоночник. Теперь нужно внимательно следить за показаниями высотомера, глазам доверять сейчас никак нельзя. Тысяча двести маркий… Тысяча… Шестьсот… На себя!

Истребитель, описав в воздухе плавную петлю, вновь задрал нос и начал набирать высоту. Температура мотора больше не росла, но все еще оставалась достаточно высокой, стрелка термометра колебалась где-то у границы красной зоны. Когда высотомер отсчитал две тысячи маркий, Дима вновь перевел «Шпангель» в горизонтальный полет. Переложил ручку влево до упора: горизонт медленно проплыл у него над головой, а небеса на короткое мгновение разверзлись синей бездной под ногами, потом небо и земля вновь поменялись местами, заняв свое привычное положение.

В целом машина слушалась рулей неплохо, однако Диме захотелось еще выполнить на ней боевой разворот – интенсивный маневр с набором высоты и сменой курса на противоположный. Выбрав в качестве ориентира для выхода из виража одиноко стоящее на окраине ближайшего леса деревце, он перевел самолет в снижение, чтобы набрать скорость, затем потянул ручку на себя, немного приподнимая нос аэроплана, и вдавил до упора правую педаль, создавая разворачивающий момент рулем направления и помогая себе элеронами. «Шпангель» накренился почти отвесно и послушно ушел в разворот с набором высоты. Диму прижало левой лопаткой к креслу, затылок наполнился свинцом, потяжелевшая голова прильнула к плечу. Пейзаж под правым плечом плавно поплыл по кругу, казалось, будто невидимый гигант поворачивает вокруг своей оси разложенную на столе карту. Скорость истребителя при этом значительно упала, поэтому, выровнявшись, Дима решил перевести машину в нисходящую спираль, благо запас высоты позволял безопасно завершить этот маневр.

И тут под капотом полыхнуло. В первое мгновение Дима даже не понял, что именно произошло: раздался оглушительный треск, точно кто-то сломал пучок сухого хвороста, что-то разлетелось в стороны, в лицо дохнуло горячим, точно из открытой печи, а потом из подкапотного пространства вырвалось несколько языков пламени, лизнув фанерную обшивку. Мотор при этом продолжал работать как ни в чем не бывало. Огонь не затихал: его язычки игриво плясали, пробиваясь сквозь щели капотной крышки.

Это плохо, очень плохо. Самолет фанерный, но хуже того – крылья обтянуты лакированной тканью, которая горит, как порох. Кроме того, к мотору тянутся шланги газопровода, да и рапсовое масло легковоспламенимо. Еще чуть-чуть – и «Шпангель» превратится в летающий факел, и шансы спастись, учитывая отсутствие парашюта, будут равны нулю.

Задавив в себе панику, Дима перевел самолет в пикирование, пытаясь сбить пламя. Огоньки пожара сжались в голубоватые комочки, рассерженно зашипели, сопротивляясь встречному ветру, но стоило Диме выровнять машину в десятке метров над верхушками деревьев, вспыхнули с новой силой.

Вдалеке показалась взлетная полоса. Удастся ли дотянуть? Лучше всего было бы попытаться посадить машину, что называется, «перед собой», Дима даже пошарил взглядом по земле, но подходящей ровной площадки не наблюдалось – повсюду виднелись низкие холмики, одиноко стоящие деревья, неглубокие овражки. Рухнуть туда означало переломать все кости и заодно шею.

Пламя разгоралось, подобравшись уже вплотную к кабине, застилая обзор. Лицо жгло словно раскаленным железом, ручка управления нагрелась так, что удерживать ее было уже практически невозможно, ноги на педалях будто бы сунули в раскаленные угли. Сквозь пилотские очки стало нереально что-либо разглядеть, Дима решительно сдернул их и тут же почувствовал, что огонь сжег брови и ресницы. Нестерпимо, удушливо несло гарью, каждый вдох давался с огромным трудом.

Свободной рукой Дима принялся расстегивать привязной ремень: замок, как назло, заело, чтобы расцепить непослушную застежку, пришлось ненадолго бросить управление. Встречный ветер гнал в лицо волны раскаленного воздуха, казалось, он стоит перед распахнутой топкой доменной печи, сунув в нее голову, а изнутри выдувает невыносимый жар гигантский вентилятор.

Наконец ремень поддался. Нащупав непослушными пальцами кнопку прерывателя зажигания, Дима не глядя надавил на гладкую металлическую поверхность, однако, вместо того чтобы сбросить обороты, двигатель и вовсе замолк. Где земля? Где полоса? Ничего не видно. Повернув голову набок, Дима разглядел несущийся под крылом зеленый ковер травы и в тот же миг ощутил мощный удар снизу, чуть не вытолкнувший его из кабины. Самолет подбросило, он снова упал на землю передними колесами и покатился, не разбирая направления. Сквозь треск разгорающегося пожара Дима различил встревоженные крики, а потом аэроплан с грохотом ударился о какое-то препятствие и остановился. Живительным потоком хлынула сверху ледяная вода – кто-то плеснул в кабину из ведра, потом сильные руки подхватили его за плечи и потащили прочь. Дальнейшее он уже помнил плохо.

– Ты поперек полосы сел, – хохотнув, сказал Алекс. – За тобой такой дымный хвост тянулся, как за сбитым «мессером». Прикинь, снижается по дуге истребитель, капот горит, позади дымовал, в кабине пилот с ремнями возится, и вся эта радость прет прямо в склад с горюче-смазочными. Ну, мы думали, что тут нам всем и каюк настал, будет личному составу коллективный крематорий за государственный счет. Гейс первый ведро схватил, черпанул из пожарного пруда – и навстречу. А ты после касания скапотировал, потом назад грохнулся, и самолет развернуло прямо на него. Гейс бегом обратно, но ведро не выпустил. Так ты и катился, пока в дровяной сарай не воткнулся, а там уж мы подоспели.

Снадобье, которым была густо смазана лежащая на глазах марля, приятно холодило обожженную кожу. В лазарете пахло медицинским эфиром, спиртом и еще какой-то химией, которую по обыкновению используют в больницах. Где-то в соседнем помещении гремели в тазу железные инструменты, кто-то, шаркая, прошел по коридору. В палату заглянула медсестра, поздоровавшись, поставила на столик рядом с кроватью чашку горячего курмана и снова скрылась за дверью.

Собственно, Дима довольно-таки легко отделался. Незначительный ожог век и кожи лица, также чуть подкоптились стопы и лодыжка. Неприятно, но терпимо. Осматривавший его врач, качая головой, сообщил, что Дима, наверное, родился в рубашке – сурганский эквивалент этой пословицы звучал как «Небесная Мать колыбель в ладонях держала». Жить будет, но сутки придется провести под медицинским наблюдением.

– Что там хоть произошло-то? – задал Дима давно мучавший его вопрос.

– Перегрев и взрыв патронного ящика, – откликнулся Алекс. – Третий случай уже. Гейс долго на инженеров матерился. В первый раз самолет прямо в воздухе сгорел, потому что в ящике зажигательные патроны были, во второй пилота взрывом убило, как шрапнелью. Эти недоумки ящик прямо в моторном отсеке разместили, вот и греется, зараза. После первых двух случаев между ним и кабиной укрепленную переборку установили, но, как видишь, не помогло. Зато ты первый выживший. Даже машину посадить сумел. Гейс тебя сразу в старшие сержанты представил, уже и приказ подписал, а конструкторы теперь будут всю схему полностью пересматривать.

Выходит, передача «Шпангеля» в боевые эскадрильи снова откладывалась на неопределенный срок. Может быть, это и хорошо: пусть уж лучше воюющие на фронте пилоты получат испытанную, проверенную и надежную машину, чем такой вот полуфабрикат, готовый в любую минуту загореться в воздухе. Да и не собирался Дима, если быть уж до конца честным, долго участвовать в этой войне: у него имелись сейчас совсем иные цели и задачи.

Дождавшись, пока заглянувший проведать его Алекс отправится по своим делам, Дима отлепил с глаз целительную повязку и осмотрелся. Палата небольшая, одноместная, расположена на первом этаже лазарета, примыкающего, насколько он сумел запомнить, к тому самому административному зданию, куда сегодня утром его таскал Нос. В единственное окно, выходящее на стену жилого корпуса, заглядывают зеленые ветви густого кустарника. Проверка показала, что окно, запиравшееся на простую щеколду, открывается легко. Это хорошо, можно будет выбраться наружу незамеченным и в точности так же проскользнуть потом обратно.

Дима улегся обратно на койку и вернул на место компресс. Кожу неприятно стянуло ожогом, а на виске она и вовсе потеряла чувствительность. Заживет, но следы наверняка останутся.

Тем временем в коридоре снова послышались шаги, на сей раз не шаркающие, а вполне уверенные и быстрые. Низкий мужской голос пробубнил что-то неразборчивое, высокий женский – скорее всего дежурившей на посту медсестры – ответил, затем шаги стали приближаться к дверям его палаты. Дима сразу же узнал этот голос.

Шеер по-хозяйски зашел в помещение, поморщился от терпкого медицинского запаха и, брезгливо сняв кончиками пальцев повязку с Диминых глаз, присел на краешек его кровати, бросив марлю прямо на пол.

– Пока вы тут прохлаждаетесь, уважаемый камрад Шпитцен, специальная комиссия в Танголе ожидает от меня подробного отчета о причинах сегодняшнего авиационного происшествия, – высокомерно заявил он.

– Так напишите, – с равнодушным видом пожал плечами Дима, – инженеры, насколько мне известно, уже подробно отчитались о произошедшем.

Шеер рывком склонился над ним, опершись руками о края кровати, и практически уткнулся своим громадным носом в Димино лицо.

– Не валяй дурака, Шпитцен! – прошипел он. – Я знаю, что ты загубил самолет намеренно! Твоя подрывная деятельность не пройдет даром, я заставлю тебя сознаться во всем!

– О, вот это вы обратились точно по адресу, – улыбнувшись как ни в чем не бывало, отозвался Дима. Особист, кажется, слегка растерялся от этого неожиданного заявления.

– В каком смысле?

– В смысле, в лазарет. Я слышал, тут даже есть отдельное помещение для буйнопомешанных. Кормят здесь неплохо, вам понравится.

– Молчать! – завопил Нос, вскочив на ноги и вытянувшись во весь свой невеликий рост. – Говори, мерзавец, зачем ты уничтожил новый аэроплан? Кто тебя подослал? С какой целью? Каким образом тебе удалось поджечь в воздухе машину? Ты будешь говорить или нет?

– Вы же сами приказали мне молчать, господин лейтенант, – изобразив на лице непонимающее и даже слегка обиженное выражение, отозвался Дима.

– Вот что я тебе скажу, Шпитцен, – вновь приблизил свою физиономию к его лицу Нос. – Ты о моих чувствах по отношению к себе знаешь, я тебя, сволочь, отправлю под трибунал либо как предателя, либо как шпиона. Хрен ты у меня отвертишься. Еще пожалеешь, что мамаша тебя на свет родила. Слишком много себе позволяешь, говнюк.

Дима лежал на койке спокойно, стараясь не обращать внимания на обильно брызжущую сверху слюну. «А ведь провоцирует, гад», – подумал он. Рукоприкладство по отношению к старшему по званию являлось, согласно сурганскому воинскому уставу, преступлением страшным, и каралось оно сурово: провинившемуся грозило наказание от длительного тюремного заключения вплоть до расстрела. Поэтому сейчас Дима вынужден был сдерживать себя буквально из последних сил: стоило ему распустить руки, и Нос сможет надолго упечь его в каталажку на вполне законных основаниях.

В общем, бить Шееру морду все-таки не стоило, хотя очень хотелось. С другой стороны, про тонизирующие напитки в армейском уставе ничего сказано не было.

Протянув руку, Дима подхватил со стола кружку с уже чуть подостывшим курманом, вежливо улыбнулся лейтенанту и ловким движением выплеснул содержимое посуды ему на штаны.

– Демоны нижнего мира! – завопил Шеер. Отпрыгнув от Диминой койки, словно в буквальном смысле ошпаренный, он принялся судорожно расстегивать ремень, другой рукой пытаясь стряхнуть горячую жидкость с мгновенно промокшей ткани.

– Что здесь происходит?

В дверях застыл капитан Гейс, с изумлением разглядывая стоящего посреди комнаты со спущенными портками Носа. За его спиной маячили любопытные физиономии Вунца, Мика и Ольберхта.

– Господин лейтенант пришел рассказать мне о своих чувствах, – с невозмутимым видом поведал Дима, – однако очень расстроился, узнав, что я их не разделяю. Настолько расстроился, что его, по-моему, даже постиг небольшой конфуз.

Бросив на него испепеляющий взгляд, Нос кое-как натянул мокрые штаны и, придерживая их руками, змеей выскользнул в коридор под сдавленные смешки летунов. Кто-то, кажется, даже присвистнул ему вслед.

– Я зашел, чтобы поздравить вас с присвоением нового воинского звания, – произнес с улыбкой Гейс, – приказ уже подписан и отправлен в штаб командования воздушного флота. Однако вижу, что вам тут сегодня немного не до меня. Отдыхайте, камрад Шпитцен, мы с сослуживцами ждем вашего возвращения в строй.

– Спасибо, господин капитан Гейс, – искренне ответил Дима, – мне очень приятны ваши слова.

Смеркалось. Дима попросил заглянувшую, чтобы узнать, все ли в порядке, медсестру принести ему лампу и газету, сославшись на то, что лежать целый день на койке просто так нестерпимо скучно. Исполнительная девушка вскоре притащила откуда-то вчерашний выпуск «Вестей Тангола» и поставила на столик едва теплящийся масляный светильник, возле которого тут же принялась виться мелкая мошкара. В комплект к светильнику Дима выпросил у сестрички коробок спичек, чтобы не беспокоить ее всякий раз, если ночью ему вдруг приспичит прогуляться до туалетной комнаты.

Газета писала об очередных успехах несгибаемой сурганской армии на полях сражений великой освободительной войны, о том, что народ в едином порыве денно и нощно выковывает у станков и плавильных печей оружие скорой и сокрушительной победы. Несколько страниц были посвящены подробным репортажам и кратким сводкам с фронтов, а на последней полосе размещались объявления о продаже недвижимости, таблица биржевых котировок и кроссворд. Дима свернул «Вести Тангола» и убрал их подальше, затушил лампу – масло следовало экономить – и устроился на койке поудобнее, глядя в потолок.

На этот раз, как и зачастую в прошлом, его выручило природное умение просыпаться в намеченное время, которым Дима давно и успешно пользовался. Было совершенно темно, за приоткрытым окном пели цикады, за стеной раздавался размеренный храп. Стараясь не шуметь, Дима оделся, сунул в карман спички, взял со стола лампу и открыл настежь окно, впустив в палату свежий ночной ветер.

Синяя летная форма в темноте почти неразличима, это очень хорошо. Если все сделать правильно, есть шанс остаться незамеченным. Дима лег животом на подоконник, свесился наружу, пытаясь нащупать ногами землю. Все-таки окно расположено чересчур высоко: пришлось прыгать, однако рыхлая почва смягчила звук приземления. Подхватив лампу, Дима замер на мгновение, прислушиваясь: не раздадутся ли в ночи чьи-нибудь шаги?

Нет, все тихо. Он осторожно прошел вдоль фасада, стараясь все время оставаться в тени росшего у стены густого кустарника. Снова замер, выглянул из-за угла. Ни души. Если здесь и были часовые, то они обходили территорию где-то в стороне, за пределами административного корпуса и лазарета. Вполне вероятно, охрана есть на летном поле и на стоянке возле взлетной полосы. Также возможно, что остальная территория ночью патрулируется, только патруль, если он и есть, совершает свой моцион в строго определенное время: сурганцы любят порядок во всем. Значит, важно просто не попасться ему на глаза.

Открытое пространство между лазаретом и административным зданием Дима преодолел стремительным рывком. Затаился, прижавшись к стене и вслушиваясь в гулкие удары собственного сердца. Осторожно подошел к крыльцу, потянул на себя дверную ручку. Открыто. Здесь, на аэродроме, посторонних нет, двери на ночь запирать не принято. Вот и отлично.

На лестнице тоже царила полная тишина, пахло пылью и запустением. Дима затеплил масляную лампу, выкрутив регулятор так, чтобы фитиль давал минимум света: не хватало еще сломать себе шею. Один пролет, второй, дверь в узкий коридор. Именно здесь работают инженеры, получающие из головной корпорации сборочные чертежи самолетов и контролирующие процесс их окончательной доводки и испытаний.

Помещение архива тоже оказалось открытым. На всякий случай Дима прошелся и по другим комнатам, осматривая оставленные на столах и закрепленные на досках чертежи. В двух помещениях обнаружились подробные схемы «Шпангеля», коллектив третьей комнаты занимался, судя по всему, бомбардировщиками – об этом свидетельствовали разложенные там бумаги. Наконец Дима добрался до архива, поставил едва мерцающую лампу на стол и принялся вытаскивать со стеллажей один документ за другим, тщательно изучая каждый: второго шанса пробраться сюда, возможно, уже и не выпадет, потому нужно полностью использовать представившуюся возможность.

Когда Дима покинул здание, небо на востоке уже пожелтело, висящие над горизонтом облака окрасились в розовый цвет, разгоняя ночную тьму. Время он провел не зря, лично убедившись в том, что Сурган, похоже, все-таки не получил в свое распоряжение разработанную его отцом технологию. По крайней мере ни один из просмотренных им сегодня чертежей и схем даже близко не стоял рядом с интересующей его тематикой: судя по всему, сурганцы изо всех сил старались оптимизировать газовую схему, параллельно работая над моделью двигателя внутреннего сгорания, использующего в качестве рабочего тела рапсовое масло. Ни в той, ни в другой области успехов они, впрочем, так и не добились: созданные конструкции получались либо чересчур массивными, либо слишком ненадежными.

Значит, это направление поисков можно признать тупиковым. Если бы сурганские конструкторы раздобыли техническую документацию или самого разработчика двигателя, они незамедлительно попытались бы пустить эти разработки в дело: идет война, а преимущество в воздухе – слишком лакомый кусок, чтобы добровольно упускать его из виду. Следовательно, нужно искать в другом направлении. Только вот в каком?

Поставив ненужную уже лампу на подоконник, Дима подпрыгнул, уцепился руками за край окна, подтянулся и залез внутрь. До момента, когда лазарет пробудится ото сна и санитары начнут разносить завтрак, оставалось еще несколько часов. Дима забрался под одеяло и притворился спящим: похоже, его ночная вылазка так и осталась никем не замеченной.

– С выздоровлением!

Алекс выглядел, как всегда, бодро и жизнерадостно. Аэродром сегодня был закрыт по погодным условиям: с утра поднялся сильный порывистый ветер, отламывавший ветви деревьев и гонявший по летному полю густые облака пыли. Да и механики не успели привести в порядок сгоревший недавно «Шпангель», являвшийся единственным летающим экземпляром в местном хозяйстве, – глядя на обугленный фюзеляж самолета, Дима пришел к выводу, что техникам скорее всего придется собирать машину заново, как только с завода поступят необходимые детали. Воспользовавшись случаем, Алекс и Вунц решили организовать поход по злачным местам Вейзеля, позвав с собой и Диму. Тот не раздумывая согласился.

В центре городка было сегодня относительно немноголюдно: залы баров и таверн все еще оставались полупустыми. Дима подумал, что наполнятся они скорее всего уже к вечеру. Заняв столик под полотняным навесом на центральной площади, они заказали по кружке пива, в довесок к которому бармен притащил целую тарелку жаренных в масле хлебцев и горку аппетитных копченых колбасок. Из полумрака таверны доносилась приятная мелодия: возле барной стойки по местной традиции крутил пластинку небольшой граммофон.

В тени навеса было не слишком жарко, и если бы не предательский ветер, трепавший скатерти на соседних столах, день можно было бы назвать по-летнему погожим. Окна в соседних домах распахнуты настежь, порывы ветерка раздувают гардины на втором этаже, шевелят цветы в горшках. Наверное, этот тихий провинциальный сурганский городок и вправду идеален для того, чтобы провести здесь старость, отчего-то подумалось Диме.

За первой кружкой последовала вторая, а потом – третья. Друзья веселились, наперебой рассказывая друг другу забавные истории. Допив пиво, вся компания дружно переместилась в соседний бар, где продолжила культурный отдых: там наливали крепкий сурганский эль. Наконец Вунц заявил, что развлечений с него на сегодня хватит, и отправился обратно на аэродром. Дима и Алекс остались.

– Предлагаю согласовать дальнейшие планы, – произнес тот, когда Вунц, пошатываясь, скрылся за поворотом.

– Еще по одной? – предложил Дима.

– Это само собой. Я о том, что мы будем делать дальше.

– Какие варианты?

Алекс в задумчивости почесал нос:

– Да, собственно, вариантов не так уж и много. Вейзель в плане развлечений городишко насквозь провинциальный, поэтому культурная жизнь тут разнообразием не блещет. В общем, не знаю, как ты, а я, например, уже немного соскучился по женской ласке. Посему предлагаю навестить соответствующее заведение тут, неподалеку.

– Заведение-то хоть нормальное? – с опаской уточнил Дима. – Обратно в лазарет потом не придется ложиться?

– Оно тут вообще единственное на весь Вейзель, – хохотнул в ответ Алекс, – но ты не боись. Место, проверенное лучшими пилотами сурганского военно-воздушного флота, девицы там все опытные и умелые. Вунц регулярно их услугами пользуется, нахваливал. В общем, ты как?

– Я – за, – ответил Дима. В борделях ему ранее бывать не доводилось, потому он решил восполнить этот досадный пробел в собственной биографии, хотя бы из чистого любопытства. Пусть даже и в чужом мире: заведения подобного толка, предполагал он, во всех мирах совершенно одинаковы.

Искомое место располагалось в нескольких кварталах от рыночной площади: никаких указателей здесь, разумеется, не было, но крашенная розовой краской калитка, ведущая в уютный зеленый дворик, была гостеприимно распахнута. Алекс трижды постучал в запертую дверь, та приветливо открылась, пропуская их в убранный шелками просторный холл, напоминающий вестибюль приличного отеля. Дорогие кожаные диваны, картины на стенах – все здесь говорило о роскоши и респектабельности.

Дима наивно полагал, что внутри на них накинутся полуодетые девицы, радостно повиснув на шее, однако ничего подобного не произошло – вместо этого вошедших встретила дородная дама в летах, поинтересовалась целью визита (Алекс озвучил ее без малейшего стеснения), по-деловому сообщила расценки и поинтересовалась предпочтениями каждого. Первым она поманила за собою Алекса, предложив Диме подождать пару минут на диване, после чего они скрылись за плотной занавеской, скрывавшей проход куда-то в глубину здания. Вернулась она спустя пару минут одна и жестом пригласила Диму следовать за собой.

За занавесью обнаружилась выкрашенная белой краской лестница, ведущая на второй этаж. И ступени, и коридор, в котором они оказались, были застелены мохнатым ворсистым ковром, скрадывавшим звуки шагов. Выходившие в этот самый коридор комнаты оказались лишены дверей – вместо них проемы завешивались плотными тяжелыми портьерами, наверное, чтобы подвыпившим клиентам не пришло в голову запереться изнутри, хотя Дима был уверен, что в этом заведении имеется как минимум несколько крепких ребят, способных в случае необходимости не только вынести дверь, но и без труда выставить любого гостя на улицу.

Провожатая указала Диме жестом на один из таких проходов и коротко распорядилась: «Ожидайте». Дима шагнул внутрь.

Комнатка была небольшой и тесной: возможно, раньше здесь и впрямь размещался постоялый двор, выкупленный хозяйкой у предыдущих владельцев. Большую часть помещения занимала огромная кровать, на которую Дима смог бы, наверное, посадить «Хорнер», если бы у него вдруг возникла такая необходимость. Рядом с койкой стоял стул для одежды, на стене был закреплен небольшой столик с разбросанной в беспорядке косметикой. Но наиболее интересной деталью интерьера являлось огромное зеркало, закрепленное на потолке прямо над кроватью. Виды в нем, должно быть, открывались великолепные, подумал Дима.

– Нравится? – раздался за спиной знакомый голос.

Дима обернулся.

– Ты?!

Анна практически не изменилась с того момента, как они виделись в последний раз. Разве что волосы стали более светлого каштанового оттенка да прическа чуть короче прежнего, из-за чего выглядеть она стала еще моложе.

– Было нелегко тебя разыскать, – сказала она, – но мне удалось, как видишь.

Глядя на нее, Дима все еще не мог поверить собственным глазам.

– После того как я оказался вместе с самолетом в руках пограничников, я думал, что у тебя крупные неприятности.

– Были. Все-таки не стоит безоговорочно доверять людям, даже тем, которых знаешь несколько лет, – вздохнула девушка. – То, что Стас работает на погранцов, оказалось для меня сюрпризом. Да и в месте нашего рандеву здесь, в Центруме, меня уже ждали. Хорошо хоть догадалась провериться, а не полезла наобум. Повезло. Не повезло бы, мы бы с тобой сейчас не разговаривали.

– Сочувствую. Теперь все наладилось?

– Да как сказать… – Анна присела на краешек кровати и посмотрела на Диму снизу вверх. – Я провалила всю работу. Заказчик оказался очень недоволен, пришлось скрываться.

– Есть мнение, что твой заказчик отправил на Землю сразу несколько групп, чтобы раздобыть чертежи. Кто-то из них все-таки должен был его удовлетворить.

– Я тоже так думала. Однако оказалось, что не все так просто. Я постаралась получить хоть какую-то информацию о произошедшем, пришлось задействовать кое-какие связи… Так вот: те люди, которые похитили бумаги и захватили твоего отца, работали не на Сурган.

Это в целом соответствовало тем выводам, к которым пришел сам Дима, изучив накануне имеющуюся в распоряжении инженеров Хорнера документацию.

– Тебе удалось узнать что-то еще? – поинтересовался он.

– Немного. Я выяснила, что твоего отца переправили в Центрум, но вслед за этим его следы теряются. Оказавшись здесь, он буквально исчез. Это все, что я знаю. Никакой иной достоверной информации раздобыть не получилось… Хотя…

Закончить она не успела: закрывавший вход полог распахнулся, и в помещение ворвались четверо солдат в форме сурганских пехотинцев. Двое сбили Диму с ног, заломив руки за спину, еще двое навалились на Анну, даже не успевшую подняться со своего места. Дима попытался вырваться из захвата, но его держали крепко: малейшая попытка пошевелиться приводила к тому, что солдаты лишь сильнее выкручивали ему руки.

– Так-так-так, – послышался из коридора скрипучий голос, и в комнату шагнул лейтенант Шеер, – кто это у нас тут? Надо же, какая неожиданность, камрад Шпитцен! Или как вас зовут на самом деле, уважаемый? Впрочем, это мы очень скоро узнаем…

Нос подошел к Диме вплотную и, схватив его за подбородок, заглянул ему в глаза.

– После того как прошлой ночью ты вдумчиво изучил секретную техническую документацию, мне было крайне интересно, куда ты помчишься сливать полученную информацию, – объявил он. – Теперь мы точно знаем куда. Вы оба арестованы по обвинению в шпионаже. Уведите.

Солдаты рывком поставили Анну на ноги и поволокли их обоих по направлению к выходу.

Камера, в которую поместили Диму, была маленькой и тесной – раньше здесь, судя по всему, располагалась гарнизонная гауптвахта. Прикрученные к стене нары, узкое оконце с решеткой под потолком, тяжелая металлическая дверь с закрывающимся снаружи на щеколду смотровым лючком. Убежать отсюда нереально, можно даже не пытаться.

Дима прошелся по камере туда-сюда, чтобы немного размять затекшие ноги. Арест оказался для него не то чтобы совершенно неожиданным – от Носа вполне следовало ожидать чего-то подобного, – но произошел он уж как-то совсем не вовремя. Хуже всего, что Шееру стало известно о Диминой ночной вылазке, которая вполне может сойти за акт шпионажа. Более того, выходило, что гостеприимно открытые двери административного корпуса и архива оказались хорошо подготовленной и умело расставленной ловушкой. Шеер за ним следил, причем следил внимательно и пристально. С одной стороны, Дима попался на эту удочку совершенно нелепым образом, а с другой – у Носа на него наверняка больше ничего нет. Ну, покопался в документах без спроса, всякое бывает. Хотя сейчас вовсю идет война, а по законам военного времени расстреливают, бывает, по одному лишь подозрению в шпионаже. Выбраться из этой ловушки будет теперь ох как непросто.

Хуже всего то, что вместе с ним Шеер арестовал и Анну. Дима подозревал, что Алекс тоже попал под горячую руку, его вполне могут притянуть в качестве сообщника и соучастника. Иными словами, мало выпутаться из этой истории самому, нужно еще каким-то образом вытащить из заточения товарищей. Только как это сделать, у Димы не имелось сейчас ни малейших идей.

За дверью послышались шаги, открылось смотровое оконце, в помещение заглянул охранник.

– Лицом к стене! Руки за спину! – скомандовал он.

Дима повиновался. Лишь после этого лязгнул замок, и дверь камеры отворилась. Чьи-то руки надели на голову Диме толстый холщовый мешок, сквозь который невозможно было различить решительно ничего, подхватили под локоть, повели. Дышать сквозь грубую ткань оказалось трудно, мешок нестерпимо вонял старой половой тряпкой.

Несколько десятков шагов вслепую по коридору, поворот, еще несколько шагов. Звук открывающейся двери, грубый толчок в спину – Дима споткнулся, не успев перешагнуть низкий порог. С лязгом защелкнулись на запястьях за спиной наручники, тяжелая рука надавила на плечо, усаживая Диму на табурет, а затем с его головы сорвали мешок.

Нос сидел за столом, разглядывая разложенные перед ним бумаги, и делал вид, что не замечает Диминого присутствия. Тот терпеливо ждал. Наконец Шеер соизволил поднять глаза, смерил его пристальным взглядом и произнес:

– В твоих интересах, господин Шпитцен или как тебя там зовут, выложить все начистоту. Можешь начинать рассказывать.

– О чем? – с деланым безразличием поинтересовался Дима.

– Значит, по-хорошему не хочешь, – вздохнул особист. – Будет по-плохому. Начнем с того, что ты не тот, за кого себя выдаешь. Тебя зовут не Митто Шпитцен, ты родился не в Южном Клондале и никогда не был в Гранце. Я подозреваю, что ты появился на свет вообще не в Центруме. Дай угадаю. Земля?

– Положим.

– Уже лучше. Имя?

– Дмитрий Спицын. На сурганском оно звучит как Митто Шпитцен. Это настоящее имя.

– С какой целью ты прибыл в Сурган?

– Я разыскиваю здесь человека. Пока безрезультатно.

– Подробнее?

– Перебьетесь.

– А вот твой приятель и подружка оказались более разговорчивыми собеседниками, – с наигранной досадой в голосе произнес Шеер. – Впрочем, не беда. Развязывать языки мы умеем, бывали у меня клиенты и поупрямее.

Нос подал знак рукой, и за открытой дверью вновь послышались шаги. Диму рывком поставили на ноги, на голову снова надели мешок. В следующую секунду он ощутил сильный удар в живот, а спустя мгновение его повалили на пол, и новые удары стали сыпаться один за другим.

Шеер, похоже, знал толк в пытках и не бросал слов на ветер. Мешок на голове не позволял Диме увидеть, куда будет нанесен следующий удар и морально подготовиться к нему, оттого каждую секунду он буквально задыхался от боли. Стараясь хоть как-то защитить голову и лицо, Дима сжался на полу, подтянув колени к груди и опустив подбородок. Несколько раз ему заехали по простреленному и уже почти затянувшемуся бедру, вызвав тем самым еще одну вспышку боли, били по ребрам, по голове. Очень хотелось закрыть лицо ладонями, но руки были скованы за спиной впившимися в запястья стальными браслетами.

Тяжелые армейские ботинки сурганских вояк годились не только для того, чтобы топтать плац, в качестве ударного инструмента они тоже действовали весьма эффективно. Оставалось только терпеть, стиснув зубы. Дима очень хотел отключить сознание, перестать воспринимать окружающую действительность, сосредоточившись на собственном дыхании. Вдох. Выдох. Снова вдох. Все тело болит, на животе и на спине не осталось уже, кажется, живого места.

Экзекуция внезапно прекратилась. Диму схватили за шиворот, снова усадили на табурет, сняв проклятый мешок. Избивавший его человек никуда не ушел, остался стоять за спиной – Дима буквально чувствовал затылком его недобрый взгляд.

– Итак, продолжим, – по лицу Шеера блуждала гаденькая ухмылка: похоже, наблюдая за мучениями своей жертвы, он испытывал искреннее удовольствие. – Кого ты разыскиваешь в Сургане?

Дима не отвечал, уронив голову на грудь. Нос помолчал несколько секунд, но, не дождавшись ответа, вновь подал знак стоящему за Диминой спиной солдату. Тот, коротко размахнувшись, ударил Диму в скулу, от чего тот кулем свалился на пол. Помощник особиста вновь ухватил его за шиворот и вернул в сидячее положение, после чего замахнулся снова.

– Х-хватит… – разбитыми в кровь губами прошептал Дима.

Шеер сделал останавливающий жест рукой.

– Я тебе даже немного помогу, – снисходительно сказал он и зашуршал бумагами. – Согласно показаниям твоей подружки, ей было поручено скопировать и переправить в Центрум техническую документацию по уникальному авиационному двигателю. Операцию с нашей стороны курировал «Вайбер» через нескольких посредников, однако, несмотря на тщательное планирование и затраченные ресурсы, эта операция по непонятным причинам сорвалась. Затем она предприняла попытку переправить через портал действующий образец… Который ты благополучно сдал пограничникам. Не слишком ли много совпадений, Шпитцен?

– У меня не было выбора, – ответил Дима и сглотнул. Слюна имела неприятный металлический привкус. – На борту самолета присутствовал проводник, работающий на Корпус пограничной стражи. Он указывал курс.

– А ты тут, такой хороший, совершенно ни при чем, – саркастически ухмыльнулся Нос. – Хочешь сказать, будто даже не подозревал, что каждый твой шаг контролируют погранцы. А я вот думаю, что все было немножко по-другому, и ты работал на них с самого начала. На всякий случай, если ты еще надеешься, что твои дружки-пограничники вытащат тебя отсюда, то совершенно напрасно.

– Отчего же?

Даже несмотря на пронзающую тело боль, Дима еще не утратил способности соображать. Как бы то ни было, но пограничники являлись в Центруме общепризнанной силой. Пусть немногочисленной, пусть разрозненной, разнесенной на сотни километров, разделяющих одинокие, затерянные в пустошах заставы, но никто до сих пор не осмеливался оспорить их право осуществлять контроль над направляющимися из мира в мир товарными потоками. И уж если Шеер говорит о них таким тоном…

– Мы выгнали всех пограничников из Сургана, – подтвердил его догадки Нос, – тех, кто не пожелал проваливать добровольно, развесили на столбах. Давно нужно было это сделать, но сейчас момент самый подходящий.

– Кто же теперь будет контрабандистов ловить? – спросил Дима, морщась от боли. Каждое слово давалось ему с трудом.

– Мы и будем. Удивительная сложилась ситуация, если подумать: Центрум – перекресток миров, его сердцевина, в которую ведут двери из сотен и тысяч параллельных вселенных. Здесь пересекаются все торговые пути, ни один другой мир не имеет столь выгодного положения. А вся прибыль от торговли достается не нам, родившимся здесь, а какому-то сброду, присвоившему себе право решать за всех. Пенки со сливок получает только Корпус, остальным не достается ничего. Справедливо, камрад Шпитцен?

– Да как-то не очень.

– Вот и я так думаю. Потому и считаю, что ни пограничникам, ни их агентам в Сургане делать нечего. Вот тебе, например. Итак, ты передал самолет пограничникам. Что потом?

– Отправился в Сурган.

– А вот у меня немного другая информация, – снова зашуршал бумагами Нос. – По моим сведениям, ты перебрался в Цад, где был задержан и, по всей видимости, завербован местными спецслужбами. Да и твой приятель Алекс утверждает, что ты поступил на службу в воздушный флот в Барвидоре, воспользовавшись сложной ситуацией, возникшей на борту дирижабля «Фальтсхеттельмарк». С какой целью ты обманным путем проник в Сурган?

– Я искал своего отца, – неохотно признался Дима.

– Эту версию я уже слышал от твоей подружки. Однако мне хотелось бы услышать более правдивый рассказ.

– Например?

– Например, о том, что ты, действуя по заданию Корпуса пограничной стражи, сорвал организованную разведкой Великого Сургана операцию на Земле, а потом, используя свои связи среди пограничников и при поддержке спецслужб Цада, обманным путем проник на территорию нашего государства, чтобы вести здесь свою подрывную и шпионскую деятельность. Я внятно излагаю?

– Вполне.

– И что ты на это скажешь, камрад Шпитцен?

– Скажу, что вы не только мразь, но еще и полный идиот, господин лейтенант.

Повинуясь жесту Шеера, стоявший за спиной солдат вновь ударил Диму, сбив его на пол. На сей раз избиение продолжалось недолго: Дима снова скорчился на полу, стараясь хоть как-то прикрыть незащищенные лицо и живот. Наконец охранник отступил. Нос поднялся со своего места, обошел стол и, приблизившись к лежащему на полу Диме, изо всех сил пнул его в поясницу.

– А это тебе лично от меня, – сказал он. – Увести!

Лежать на холодной и узкой койке было жестко и неудобно, но стоять Дима практически не мог: ныли покрытые синяками ноги и ребра. Да и не хотелось ему лишний раз шевелиться – каждое движение вызывало новый приступ боли. Потому Дима просто лежал, подтянув колени к груди и закрыв глаза. Страшно хотелось есть, но еду в камеру почему-то не принесли, наверное, Нос ко всем прочим испытаниям решил добавить еще и пытку голодом.

О своей дальнейшей судьбе Дима сейчас старался не думать. На помощь рассчитывать не приходится, неоткуда ей прийти, этой самой помощи. Сбежать из-под замка тоже не выйдет, тем более в таком состоянии, в котором он пребывает сейчас. Шеер уже сделал свои выводы и мнение вряд ли поменяет: думается, он уже составил рапорт своему руководству о поимке и разоблачении коварного и очень опасного шпиона. Наверное, скоро станет капитаном. Что же касается Димы, остается только ждать и верить в судьбу. Если ей будет угодно, она предоставит ему шанс выкарабкаться.

Чуть меньше он беспокоился об Анне. Она – проводник и потому сможет сбежать из заточения при первой же представившейся возможности. Конечно, если ее охраняют столь же бдительно, как и его самого, случай может не представиться вовсе: чтобы открыть портал, ей нужно спрыгнуть с какой-то, пусть небольшой, высоты. Если получится, она спасется. Может быть, даже сможет привести помощь. Дохленький, но шанс.

За крошечным окошком под потолком камеры сгущались сумерки. Стекла в окне не было, потому ветер задувал внутрь вечернюю прохладу, в тесном помещении стремительно холодало. Еды так и не принесли, но желудок, видимо, поняв, что сегодня он не дождется ни крупинки, перестал бунтовать. Боль в избитом теле понемногу стихала.

Уснуть Дима толком не смог, лишь время от времени проваливался в вязкую полудрему, просыпаясь от малейшего шороха. Снаружи пели цикады, однако внутри здания стояла давящая тишина, лишь время от времени в коридоре раздавались гулкие шаги дежурившего там охранника. Дима несколько раз ворочался с боку на бок, пытаясь устроиться поудобнее, но противная ноющая боль во всем теле не давала ему ни малейшего шанса. Наконец, в очередной раз открыв глаза, он увидел, что крошечный квадратик неба в узком оконце понемногу светлеет: эта ночь прошла, над Сурганом занимался рассвет нового дня.

Лязг смотрового лючка и отпираемого замка прозвучал как выстрел, отдаваясь в больной, тяжелой голове гулким эхом. Дима даже не повернулся к двери.

– На выход! – прозвучал резкий окрик охранника. – Руки за спину!

С трудом поднявшись на ноги, Дима вышел в коридор, зажмурился от света масляных ламп, казавшегося после царившего в камере полумрака ослепительным.

– Вперед шагай, – приказал охранник, грубо ткнув его в спину. – Руки не расцеплять! Двигай!

Полсотни шагов по гулкому полу из грубых каменных плит, истертых сотнями тысяч ступавших по ним ранее ног, затем охранник, зазвенев ключами, отпер перекрывающую проход решетку. Поворот, еще один коридор, массивная металлическая дверь, ведущая в огороженный стеной дворик с растянутой поверху колючей проволокой. За стеною высится усыпанное большими розовыми цветами дерево, почти касающееся ветвями земли, ветер доносит пьянящий, дурманящий запах этих цветов.

Позади послышались шаги, Дима хотел обернуться, но охранник снова подтолкнул его промеж лопаток. Остановился он лишь возле самой стены, развернулся, повинуясь короткому приказу. Следом два стражника без знаков различия на мундирах вывели Анну и Алекса, поставили рядом и отступили в глубь двора, а из дверей, которые они покинули минутой ранее, уже выходили солдаты в полевой форме, вооруженные винтовками, – Дима насчитал пятерых. Замыкал шествие лейтенант Шеер собственной персоной. Солдаты замерли на расстоянии десятка шагов, вытянувшись по стойке «смирно». Дима бросил взгляд в сторону: Анна выглядела отстраненно-спокойной, а на небритой физиономии Алекса застыло кислое недовольное выражение, какое бывает у человека, страдающего от застарелой зубной боли. Бровь его была рассечена, под глазом и на скуле проступал лиловый синяк. Снова подул ветер, зашелестели листья над головой. Земля под их ногами оказалась густо усыпанной яркими розовыми лепестками, напоминавшими в рассветных лучах солнца алые капли крови.

Нос прошелся вдоль выстроившихся ровной линией солдат, встал за их спинами, прокашлялся и произнес:

– По законам военного времени, а также согласно особой директиве командования вооруженными силами за номером двести пятнадцать дробь тридцать, задержанные Особым отделом контрразведки вражеские шпионы и диверсанты, злоумышлявшие против Великого Сургана, приговариваются к смертной казни через расстрел. Приговор будет приведен в исполнение незамедлительно.

С этими словами Шеер, заложив руки за спину, неторопливо приблизился к приговоренным и, с любопытством заглядывая по очереди им в лица, спросил:

– Не желаете что-нибудь сказать напоследок?

– Желаем, – отозвался Алекс, – иди в задницу.

– Крайне некультурно и недостойно пилота военно-воздушных сил Великого Сургана, пусть и бывшего, – покачал головой Нос и повернулся к замершему неподвижно строю. – На пле-чо!

Солдаты дружно подняли оружие, ухватив винтовки за цевье.

– Заря-жай!

Оглушительно лязгнули затворы. Дима снова покосился в сторону товарищей: Алекс с безучастным видом рассматривал усыпанную лепестками землю возле своих давно не чищенных башмаков, Анна стояла с отсутствующим выражением лица, уставившись в пространство невидящим взором. Наверное, стоило ее хоть как-то растормошить, вывести из ступора, заставить хотя бы попытаться открыть портал. Дима попробовал привлечь ее внимание тихим возгласом, произнес шепотом ее имя, но Анна не реагировала, застыла, как изваяние, совершенно не обращая внимания на его голос.

Дима хотел поймать ее взгляд, но понял, что не сможет выдержать его, даже если это удастся. Ее сковал страх. Всепоглощающий, ледяной, животный. Тот, который прогоняет прочь все чувства, замораживает душу, сковывает ее километровой толщей льда. Тот, который уже не оставляет места другим мыслям и чувствам. Она не сможет открыть портал. Наверное, даже не сможет пошевелиться.

– Цельсь!

Пять винтовочных стволов разом уставились им в грудь. Солдаты приникли к прицелам, пальцы легли на спусковые скобы. Мир, кажется, замер на короткое мгновение, только прохладный ветер продолжал ласково трепать Димины волосы. Вот так вот это, наверное, и бывает. Промелькнет секунда, один лишь краткий миг, и в окружающей действительности ровным счетом ничего не изменится, все так же продолжит вставать и заходить солнце, в высоком небе будут по-прежнему сновать птицы, ныряя в пушистую бахрому облаков. Только ты сам в этом мире уже перестанешь существовать.

Дима с удивлением подумал о том, что должен, наверное, испытывать сейчас ужас, но чувствует лишь усталость. Боль в избитом теле, в раненой ноге, тяжесть в опухшей и плохо соображающей голове. Ничего не хочется. Хочется лишь, чтобы все это побыстрее закончилось. Любой ценой.

Нос поднял руку, готовясь подать расстрельной команде последний сигнал.

Дима вновь беспомощно оглянулся по сторонам. Спасения ждать неоткуда. Неужели все именно так и закончится? Сердце забилось часто-часто, готовясь выпрыгнуть из груди…

– Пли!

Грянул выстрел.

Дима непроизвольно зажмурился, ожидая, что в следующий миг его захлестнет волна обжигающей нестерпимой боли.

Но ничего не произошло.

А когда он открыл глаза, то увидел висящее прямо перед собою в воздухе огромное пятно неправильной формы с рваными, оплывшими краями, переливающееся всеми цветами радуги, точно гигантский калейдоскоп. Пятно мерцало, будто мираж над пустынным горизонтом, оно жило, меняло форму, вращалось невиданным водоворотом – медленно у краев и все быстрее к своему центру.

Врата!

Дима не видел, что творится с противоположной стороны, портал закрывал от него происходящее, оттуда доносились лишь невнятные возгласы и лязг затворов. Потом прогремел еще один выстрел. Бесполезно. Дима где-то слышал, что пуля не в силах преодолеть портал, она расплющится, столкнувшись с ним, или срикошетит, улетев прочь.

– Алекс! Быстрее!

Схватив Анну за руку, он шагнул в мерцающую призрачную воронку. Девушка не сопротивлялась, шла послушно, словно безвольная кукла. Следом устремился Алекс; едва не налетев на них в спешке, он практически вытолкнул их на ту сторону. Дохнуло влажной прохладой, и портал погас за Диминой спиной.

– Как ты это сделал? – воскликнул Алекс по-русски, схватил Диму за плечи и слегка встряхнул его. – Как ты открыл Врата?

– Я думал, это Анна… – растерянно произнес он.

– Это ты! – качнул головой Алекс. – Это сделал ты! Сам! Ты – проводник!

Девушка безвольно опустилась на землю, закрыла лицо ладонями и заплакала. Накопившиеся стресс, усталость и страх выплеснулись наружу нескончаемым потоком слез. Дима сделал было попытку успокоить Анну, но Алекс жестом остановил его: пусть проплачется, даст выход нахлынувшим эмоциям, тем быстрее осознает, что все самое страшное уже позади. Они спаслись.

Здесь была ночь. Хоть Дима и не считал себя опытным путешественником между мирами, но это показалось ему довольно-таки странным: он полагал, что время на Земле и в Центруме течет примерно одинаково, а смена дня и ночи в обеих вселенных, даже в разных широтах, происходит почти одновременно. Обнаружить почти непроглядную тьму здесь, когда там только-только наливался силой рассвет, было странно и удивительно.

Другим тревожным обстоятельством было то, что под их ногами оказался мягкий белый песок, а в нескольких шагах с тихим шелестом плескался морской прибой. Набегающая на берег волна излучала призрачное голубоватое сияние, чуть разгонявшее подступавший со всех сторон сумрак – по всей видимости, это светился планктон.

Рядом с его городом тоже было море, всего полчаса езды на машине. Оттуда он попал в Клондал. Здесь, конечно, Сурган, от точки его первого перемещения в Центрум далековато, но и море, на берегу которого он теперь очутился, казалось совершенно иным. Теплым, ласковым, тропическим. Такие моря бывают лишь на далеких курортах, там, куда можно долететь самолетом часов минимум за пять, купив предварительно дорогостоящую путевку в офисе какой-нибудь туристической конторы. Это море совершенно не походило на то, к которому он привык. С другой стороны, а много ли он знает об особенностях поведения Врат? Всегда ли они выбрасывают проводника в одно и то же место? Насколько далеко порталы могут локализоваться друг от друга? Играет ли какую-то роль то обстоятельство, что Землю он покинул при помощи другого проводника, а обратный портал из Центрума открыл самостоятельно? Сколько вопросов и так мало ответов…

Хотя на какие-то вопросы ответить, наверное, сможет и Анна, она проводник со стажем. Девушка сейчас сидела на песке, обхватив колени руками и хлюпая носом, – пик истерики уже схлынул, и теперь она понемногу приходила в себя, успокаиваясь.

– Где мы? – спросил Дима.

– Не знаю, пляж какой-то, – всхлипнув, озвучила она очевидное.

Дима подошел к самой воде, огляделся по сторонам, коснулся набегающей волны рукой. Обычная морская вода. Соленая, даже чуть горьковатая на вкус. Пахнет йодом, сыростью и немного – гниющими водорослями. За спиной перешептывался лес, вернее, не лес даже, а что-то больше похожее на пальмовую рощу. Точнее в темноте было не разглядеть. Вдалеке, почти на пределе видимости, мерцали у кромки прибоя огни – не то иллюминаторы дрейфующего у берега корабля, не то рыбацкий поселок. Небо тоже оказалось усыпано россыпью крупных серебристых звезд, но определить по ним собственное местоположение Дима не мог, глубокими познаниями в астрономии он не обладал никогда.

– Что делать будем? – словно прочитал одолевающие его мысли Алекс.

– Там вроде поселок какой-то…

– Ага, вижу. Пойдем туда?

– В темноте ноги переломаем. Рассвета ждать надо.

– Пожрать бы… – мечтательно произнес Алекс, опускаясь рядом с Анной на теплый песок. – Больше суток ведь не кормили, сволочи.

У Димы и самого уже давно булькало в пустом животе, однако он решил промолчать – есть хотелось всем, к тому же пресной воды у них тоже не было ни капли.

– Доберемся до жилья, обязательно раздобудем чего-нибудь, – пообещал он.

Ждать пришлось довольно долго. Наконец свечение морских волн понемногу угасло, а небо начало светлеть, заливая глубокой синевой меркнущие звезды. Дима с трудом поднялся на ноги: тело все еще болело, при каждом вдохе под ребрами ощущалась тянущая боль, но нужно было идти – сидеть здесь дальше не имело никакого смысла. Кроме того, кажется, начался прилив: пока он лежал на песчаном берегу, вглядываясь в украшенное звездной россыпью небо, линия прибоя подобралась ближе, а песок пропитался влагой, и каждый шаг оставлял на нем глубокие следы, которые с шипением слизывала набегающая волна.

Когда над горизонтом проступили очертания примостившейся почти на самом морском берегу небольшой деревушки, уже почти совсем рассвело. Одноэтажные деревянные домики цеплялись за пологий песчаный склон, некоторые из них опирались на толстые деревянные сваи – видимо, море часто подбиралось сюда, подтапливая нижние этажи строений. В морскую гладь сбегали длинные мостки, более похожие на корабельную пристань. К одному из них даже было пришвартовано нечто, поначалу принятое Димой за рыбацкий баркас, но по мере приближения он опознал в странном транспортном средстве, покачивающемся на волнах, небольшой гидроплан – летающую лодку с узкими и длинными крыльями, на концах которых были закреплены поплавки. Над зеленоватой рябью с клекотом носились чайки, время от времени падая камнем вниз, чтобы выхватить из воды серебристую рыбешку. В безоблачное небо медленно и величественно выплывал солнечный диск, обещая жаркий день.

Первый человек – пожилая женщина в накинутом на голову простом домотканом платке – встретилась им на пути, как только они поравнялись с крайними домами поселка. Дима обратился к ней по-русски, пытаясь узнать, где они могли бы найти телефон или хотя бы пару глотков воды, но та ответила длинной фразой на незнакомом языке, махнув рукой в сторону небольшого бревенчатого дома, высившегося неподалеку от края обрыва.

Незнакомая местность, незнакомый язык… Куда же их все-таки занесло? Никаких иных вариантов дальнейших действий все равно не предвиделось, потому они зашагали в указанном направлении вверх по склону.

Дом выглядел очень старым – бревна нижнего венца сплошь покрыты зеленовато-голубым расслаивающимся мхом. Резные деревянные ставни раскрыты настежь, окна тоже открыты, запуская внутрь дома соленый морской ветер. Возле покосившегося крыльца сушатся на деревянной раме старые сети – поселок, похоже, и впрямь оказался рыбацким.

Дима поднялся по скрипучему кособокому крыльцу и постучал в дверь. Не дождавшись ответа, постучал снова, затем потянул выструганную из цельного куска древесины фигурную, но уже рассохшуюся от времени ручку на себя – дверь оказалась открыта.

Шаги гулко отдаются по дощатому полу, глаза еще не привыкли к полумраку, все предметы вокруг – резко вычерченные абрисы, фигуры в призрачном театре теней. Сундук в углу, несколько табуретов, стол. За столом возле стены сидит человек – в полумраке комнаты угадывается его грузная, массивная фигура.

– Заходи, чего встал? – раздается знакомый Диме с детства голос. – Заходи, не бойся.

– Отец?!

– А кто ж еще? – хохотнул человек, тяжело поднимаясь из-за стола. – Надо же, дождался все-таки. Не ошибся…

Это действительно был отец. Живой и вроде бы даже невредимый. Объятия его, как всегда, оказались крепкими, от рубашки из грубой ткани терпко пахло потом. Дима отстранился на шаг. За минувшее с момента их расставания время отец еще больше постарел, как-то осунулся, его движения сделались более осторожными, словно он нес свое тело, как хрустальную вазу, опасаясь ее разбить. Седые волосы аккуратно зачесаны набок, под глазами собрались хорошо заметные складки. Сами глаза, впрочем, остались такими же острыми и смеющимися.

– Кто это тебя так отделал, сынок? – разглядывая покрытую синяками и ссадинами Димину физиономию, спросил он.

– Хорошие друзья из сурганской контрразведки.

– Что ж, эти могут, – усмехнулся старик, – время идет, а нравы в Центруме, как я вижу, не меняются…

Удивительно, как ему все-таки удалось разыскать его здесь спустя столько времени? В этом странном месте, в каком-то захолустье, пройдя через портал, который Диме каким-то чудом удалось открыть. Но главное, он жив. Все живы. Странно, но так, оказывается, бывает.

– Постой, – Диму озарила внезапно пришедшая в голову мысль, – ты сказал, что нравы не поменялись… Выходит, ты уже бывал в Центруме раньше?

– И неоднократно, – подал голос стоявший до этого возле входа в хижину Алекс. Шагнул в падавшую из окна полосу света и продолжил: – Все-таки хорошо, что поиски наконец закончились. «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались», – так, кажется, в старой песенке пелось? Спасибо тебе, Дима, за неоценимую помощь. Похоже, все-таки права теория о том, что кровные родственники каким-то образом притягиваются друг к другу при открытии порталов…

– Ты о чем? – обернувшись, непонимающе переспросил Дима.

– Виктор Спицын, по приказу отдела специальных операций Штаба Корпуса пограничной стражи Центрума я вынужден вас задержать, – не обращая на него ни малейшего внимания, произнес Алекс.

– Интересно, за что же, Леша? – внимательно посмотрел на него Димин отец, прошаркал обратно к столу и грузно, с кряхтением опустился на свой табурет.

– Официально – за попытку контрабанды запрещенных технологий, – ответил Алекс, – неофициально… Ну, вы же сами понимаете, что с учетом сложившейся сейчас в Центруме политической ситуации вы представляете собой серьезную опасность. Для всех без исключения сторон. Запрещенная в Центруме технология – вы сами и есть. Она у вас в голове. Что вам стоит проникнуть в Сурган и поделиться с тамошними конструкторами своими знаниями? Или в Краймар? Да хоть в Лорею… Потому важно не допустить, чтобы вы попали в руки какой-либо из конфликтующих сторон. По вашей воле или против нее.

Вот оно, значит, как, подумал Дима. Получается, пограничники не прекращали слежку за ним с самого момента его чудесного перемещения в Центрум. Только немного ослабили поводок. И доброжелательность Всеведа, и поездка в Лирмор в сопровождении его бойцов, и успешное бегство, и отсутствие погони… Все это было тщательно срежиссировано и подстроено с одной-единственной целью: выйти в конечном итоге на чертежи или их автора. Зачем привлекать к розыскам излишние силы, когда сам Дима заинтересован в этом гораздо больше других?

– Пограничная стража не имеет юридических прав на Земле, – вступила в спор Анна, бросив на Алекса полный неприязни взгляд. – Здесь ты в точности такой же человек, как и все мы. Не наделенный никакими полномочиями.

– Да неужто? – ухмыльнулся тот. – Думаешь, пограничникам дали бы полную свободу действий в Центруме с возможностью бесконтрольного перемещения на Землю и обратно, если бы их деятельность никак и никем не регулировалась? Полагаешь, ни одна земная спецслужба не заинтересована в том, чтобы точно знать, что ввозится оттуда на Землю? Тогда я тебя разочарую. Съезди в Марине, где расположен Штаб Пограничной Стражи. А потом прогуляйся по Лубянке в Москве или по Литейному в Питере. Увидишь одни и те же лица.

– И тем не менее здесь и сейчас у тебя нет взвода автоматчиков в бронежилетах, – зло ответила Анна, – потому наши шансы примерно равны.

– В каком смысле?

– В таком, что у меня есть и свои планы на этого человека.

– Вы еще подеритесь, – с явным сарказмом в голосе встрял в этот спор Виктор Спицын. – Позвольте полюбопытствовать: вы планируете переправить меня в Центрум прямо сейчас?

– Не хотелось бы лишних задержек, Виктор Павлович… – покосившись на Анну, довольно вежливо ответил ему Алекс.

– Что ж, в таком случае попытайтесь открыть Врата. Я подожду.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь истеричной перекличкой чаек за распахнутым окном. Виктор Спицын сидел за столом и улыбался. Медленно тянулись секунды.

– Не тужьтесь, ничего не выйдет, – произнес наконец старик.

Анна и Алекс непонимающе переглянулись и дружно уставились на сидящего за столом грузного пожилого человека.

– Есть небольшой нюанс, о котором я забыл вас предупредить, дорогие гости, – добродушно улыбнулся тот, весьма довольный произведенным эффектом. – Он заключается в том, что вы находитесь не на Земле.

Не на Земле? Дима, конечно, многого не знал, но слова Анны, сказанные ею еще тогда, в Комсомольском парке, он запомнил совершенно точно: любое разумное существо, обладающее соответствующим даром, может попасть порталом только в Центрум, а оттуда – открыть Врата лишь в свой родной мир. Переместиться в другую, чужую для тебя вселенную без местного проводника невозможно.

– Вот именно, – словно прочитав его мысли, лукаво посмотрел на своего сына Виктор и с видом матерого заговорщика подмигнул ему. – Этот мир называется Амальтар. Добро пожаловать домой, сынок.

Принесли еду – копченую рыбу, жареные лепешки и напиток из местных ягод, напоминавший крепкий, довольно вкусный морс. Кажется, в нем чувствовалось даже несколько градусов – по крайней мере уже после пары глотков у Димы слегка закружилась голова и зашумело в ушах. А может быть, это просто сказались последствия давнего голода и жажды. Торопиться было уже, собственно, некуда. На еду набросились с аппетитом: все, кроме разве что гостеприимного хозяина, в последний раз принимали пищу более суток назад.

Насытившись, Алекс попросил объяснений, однако Виктор Спицын предложил сначала высказаться Анне, уступив почетное право стать первым рассказчиком ей, как дорогому гостю и к тому же даме.

– Да в общем-то и говорить тут особенно не о чем, – с явной неохотой начала она свою историю. – Проводником я стала случайно, как, впрочем, и большинство моих коллег. Упала с высоты, испугалась, ну и оказалась в Центруме. Связалась с контрабандистами, стала всякую мелочь туда-сюда таскать. Даже этим вот, – она кивнула в сторону Алекса, – практически ни разу не попадалась, я осторожная. А потом пришел заказ на эти самые чертежи. Вроде как от обычной посреднической конторы, каких много, но ясно было, что хвост тянется аж из самого Сургана. Они аванс заплатили, неплохой очень, а я как раз в деньгах нуждалась сильно. В общем, я подумала, что в интернете все что надо найду да передам заказчикам. Дело нехитрое, мы много раз так поступали. Однако тут не срослось: в сети нужной информации не отыскалось, а той, что я смогла нарыть, заказчику оказалось мало. Ему нужны были все бумаги, вплоть до последнего эскиза. В мельчайших подробностях. Начались угрозы, шантаж. Я даже попыталась вернуть задаток, хоть половину уже и потратила, но куда там… Они велели во что бы то ни стало добыть недостающий комплект документов, иначе твердо пообещали, что долго я не проживу, отыщут в любом из миров. Пришлось искать варианты. Договорилась со Стасом, парень вроде бы казался надежным, обещал помочь. Я и не думала даже, что он на погранцов работает… Поискала информацию в социальных сетях, благодаря ей познакомилась с Димой, проникла к нему в дом… А дальше вы знаете. Чертежи кто-то забрал незадолго до меня.

– Так мы и забрали, – ухмыльнулся Алекс. – Мы вообще хотели их уничтожить от греха подальше перед твоим визитом, только вот Виктор Павлович нам все планы спутал, вернувшись домой раньше времени.

– Чья кровь была на полу? – не удержался от давно мучившего его вопроса Дима.

– Федора, сотрудника нашего, – поморщился Алекс. – Виктор Павлович ему своей клюкой по носу заехал.

– Я ему в глаз целился, да не попал, зрение уже не то, – пожаловался старик, – а все потому, что нечего было меня хватать за что ни попадя.

– Ну, так не убивать же вас в самом деле, – в голосе Алекса, кажется, послышались нотки обиды и возмущения. – Рука, знаете ли, на заслуженного пенсионера не поднялась. Схватили за плечи и шагнули в портал.

– И что потом? – подтолкнул его к продолжению рассказа Дима. Похоже, он все-таки оказался прав: увидев в доме посторонних, отец не раздумывая бросился в драку. Такой характер.

– А потом он, оказавшись в Центруме, тут же открыл собственные Врата и был таков. Мы только тогда сообразили, с кем имеем дело. Ловко вы нас с носом оставили, Виктор Павлович, признаю со всей ответственностью.

– Не отвлекайся, излагай дальше, – покачал головой старик, – теперь уже и мне стало интересно.

– Дальше пришлось менять планы прямо на ходу, – задумчиво почесав нос, продолжил бывший Димин сослуживец. – Мы в Штабе оперативно подключили региональные заставы, тринадцатая клондальская взялась перехватить Диму в Центруме и заодно уничтожить ваш самолет, чтобы он уж точно никому не достался. Осталось лишь локализовать самого конструктора, вас то есть. Расчет был на то, что у сильных проводников дети обычно наследуют способности, хотя бы частично. Парни из тринадцатой устроили Диме экскурсию в Цад, исподволь провоцируя его на различные яркие эмоции: страх, радость, гнев, и ожидая, что он проявит себя как проводник. Но ничего не вышло, уж слишком уравновешенного и спокойного парня вы воспитали… Даже спецслужбы, задержавшие эту группу в Лирморе, были, как бы это сказать… дружественными Штабу пограничного Корпуса. В общем, вся ваша миссия была инсценирована от начала до конца. Ну а когда Дима успешно нанялся на дирижабль, ситуация стала понемногу выходить из-под нашего контроля, однако там я сам за ним начал приглядывать…

– А если бы нас все-таки расстреляли? – повернулся к своему однополчанину Дима. Осознавать, что он оказался на волосок от гибели из-за чьих-то политических интриг, было крайне неприятно.

– Успокойся, не расстреляли бы, – устало ответил ему Алекс. – Я проводник. Универсальный. Я открывал портал в квартире твоего отца. Не переживай, я успел бы вытащить тебя в самый последний момент. Но ты благополучно создал Врата сам. Как видишь, расчет оправдался.

Снова наступила непродолжительная тишина.

– Теперь ваша очередь, Виктор Павлович, – обернулся к старику Алекс, – вы не против, если я буду называть вас так? Хотя, насколько я понимаю, у вас имеется и иное имя…

– Вы угадали, – снова заулыбался старик, – когда-то меня называли Вик Талдер.

– Тот самый? – Всегда невозмутимый Алекс казался сейчас немного удивленным и обескураженным.

– Да, тот самый, – ответил Димин отец и, упреждая готовый сорваться с его губ поток вопросов, предостерегающе поднял руку: – Сын, дай закончить. Сначала я расскажу в двух словах о месте, куда вы попали. Амальтар состоит из множества обитаемых островов, расположенных в крайне неспокойном океане с бурными и непредсказуемыми течениями, потому воздухоплавание здесь развилось даже немного раньше мореходства. Жители этого мира учатся летать едва ли не с рождения, а многие используемые нами технологии были позаимствованы в свое время в Центруме, активно помогавшем цивилизациям-соседям в технологическом развитии. До тех пор, пока там не разразилась «высокомолекулярная чума»… К слову, здешние обитатели живут обычно несколько дольше землян. В общем, открыв в себе способности проводника, однажды я впервые попал в Центрум. Произошло это вскоре после Катастрофы.

«Это сколько же минуло лет с тех пор? – в ужасе подумал Дима. – Сто? Или больше?»

– Центрум тогда пребывал в состоянии хаоса и разрухи, – продолжил тем временем старик, – экономика рухнула, производство встало, остановился транспорт, прекратились исследования. Сопредельные вселенные растаскивали тот мир по кусочкам. Именно тогда мы, несколько представителей наиболее развитых «лепестков», и создали организацию под названием «Пограничная Стража» с единственной целью – спасти то немногое, что еще осталось, и остановить скатывание Центрума в пропасть. Это уникальный мир, ядро обитаемой вселенной, перекресток всех путей. Его гибель стала бы катастрофой для всех нас. Пограничная стража была призвана предотвратить это. Ну а я сделался одним из первых ее руководителей: тогда Стражей управлял коллегиальный орган, состоящий из представителей разных миров.

– Скольких? – зачем-то уточнил Алекс.

– Многих. Зато сейчас там сплошь одни земляне. Догадываетесь почему, молодой человек?

– Не совсем, – признался тот, – этот исторический аспект от меня как-то ускользнул. Хотя ваше имя мне знакомо, правда, в другой связи…

– Я догадываюсь, в какой. Спустя короткое время земляне в командовании Пограничной Стражи стали понемногу теснить иномирян, а один, самый амбициозный из них, решил коренным образом сменить демократию на единоначалие.

– Константин Маслов?

– Он самый. Первый руководитель Штаба Пограничного Корпуса. Иными словами, внутри организации произошел раскол. Представители других миров вместе с несколькими примкнувшими землянами попытались организовать альтернативную структуру, однако нас объявили предателями и преступниками. Конфликт постепенно перерос в вооруженное противостояние, в ходе которого избранный нами новый руководитель – Марк Денхольф – был убит, а я, являвшийся на тот момент его заместителем, тяжело ранен. Пока я находился без сознания, один из наших верных соратников, спасаясь от преследования, перенес меня к себе домой, на Землю. Там я понемногу пришел в себя и в конце концов прижился, став авиационным инженером Виктором Спицыным. Врата в Центрум с Земли я открыть по понятным причинам не мог, связываться с местными проводниками мне тоже не очень хотелось – у новой Пограничной стражи все еще имелись ко мне кое-какие счеты. В общем, я исчез из поля их зрения на долгие годы. Ну а Дима появился на свет уже на Земле. Таким образом, оба мира в некоторой степени являются для него родными, хоть раньше он никогда и не бывал в Амальтаре.

– Значит, я могу открыть Врата и на Земле? – изумленно повернулся к отцу Дима.

– В детстве ты иногда спонтанно открывал небольшие порталы, – ответил тот, – но с возрастом это прекратилось.

– Я ничего подобного не помню…

– Неудивительно. Потому что в последний раз это произошло, когда тебе исполнилось три с половиной года.

– А откуда взялась уверенность, что Дмитрий попадет именно в данное место? – поинтересовалась Анна.

– Из Центрума у меня получалось открывать порталы только на этот остров, – объяснил старик, – он относительно небольшой, всего пара километров в диаметре, за несколько часов можно обойти целиком. Да и деревушка тут всего одна, возле источника пресной воды. Я был почему-то уверен, что мой сын с большой долей вероятности попадет сюда же, как только откроет в себе способности проводника. Мне оставалось лишь ждать.

– Что ж, – хлопнул ладонью по столу бывший Димин сослуживец, – чертежи уничтожены, летательный аппарат тоже. Остался нерешенным только один вопрос: Пограничная стража заинтересована в том, чтобы вы, Виктор Павлович, вдруг не объявились в Центруме. В особенности – в Сургане.

– В этом можете не сомневаться, – в тон ответил ему Димин отец, – мне хотелось бы закончить свои дни здесь, в своем родном мире, а не в ваших застенках. Кроме того, Корпус, насколько я знаю, все еще имеет ко мне определенные претензии. Можете заверить свое начальство: старый хрыч Талдер клятвенно обещал больше никогда в жизни не соваться в Центрум. Они знают, что моим словам можно верить.

– Хорошо. Однако я вынужден предупредить вас, что если вы все же нарушите свое обещание…

– Я понимаю последствия. Не нарушу, не сомневайтесь.

– Анна? – повернулся к девушке Алекс. – Что скажешь ты?

– Меня по всему Центруму сейчас, наверное, разыскивает половина «Вайбера» и три четверти «Зольбера», – мрачно ответила она. – Если и удастся добраться живой на Землю, придется надолго залечь на дно. У сурганских спецслужб денег и возможностей много, на своей территории они меня везде найдут.

– А если я предложу тебе вступить в Пограничную стражу? Корпус может гарантировать определенную безопасность, к тому же на континенте есть множество мест, с правительствами которых у нас до сих пор поддерживаются неплохие отношения и где пока спокойно. Лорея, Клондал, Хеленгар… Не усидишь ты на Земле, скоро назад потянет, по себе знаю. Ну так что?

– Разве у меня есть выбор? – с грустью улыбнулась она.

– Дима? – Алекс повернулся к своему боевому товарищу. – Ну, ты-то вообще рапорт о зачислении в наши стройные ряды еще на заставе у Всеведа составлял. Считай, что он подписан. Нам проводники нужны, а хорошие пилоты – тем более. Согласен?

– Почему нет? – пожал плечами Дима и вопросительно посмотрел на отца. Тот едва заметно кивнул. – По крайней мере это интереснее, чем в офисе на Земле портки просиживать.

– Ну, вот и отлично, – вздохнул с облегчением Алекс, – на этом предлагаю считать, что конфликт интересов исчерпан и высокие договаривающиеся стороны пришли к полному согласию и судьбоносному консенсусу, достигнув взаимного морального удовлетворения. Дим, ты портал отсюда открыть сможешь?

– Попробую, – ответил он. – Только мы опять в Сурган, наверное, попадем.

– Не дрейфь, лягуха, не утонешь. Мы из Центрума сразу на Землю прыгнем, хрен достанут. Давай уже, не томи.

Дима зачем-то вышел в центр комнаты. Как-то рефлекторно это получилось. В точности так же, в детстве, под строгим, но доброжелательным взглядом отца он выходил в самый центр, когда ему предстояло прочитать заранее выученные стихи или спеть песенку про кузнечика. В центре комнаты он стоял, слушая, как отец отчитывает его за полученную в школе двойку, да и в угол его, провинившегося, никогда не ставили, а вместо этого заставляли часами ждать прощения на табуретке. Установленной, конечно же, в центре комнаты.

Он сосредоточился, прикрыл глаза, пытаясь ухватить эти ускользающие эмоции, этот краткий миг, тонкую нить, протянувшуюся из прошлого в настоящее. В нескольких метрах перед ним воздух постепенно сгустился, затрепетал, и вот уже возник из ниоткуда дрожащий, точно видение, круг, заструилась по нему водоворотом разноцветная радуга. Алекс протянул ему и Анне руку, а потом первым шагнул во вращающееся, переливающееся немыслимыми цветами марево. Следом шагнула Анна, растворившись в пустоте, а потом радуга поблекла, рассеялась, как предрассветный туман, словно ее и не было тут вовсе.

– Решил остаться?

Голос отца казался Диме немного усталым, но ничуть не удивленным – он ждал этого и, как обычно, оказался прав.

– Я подумал, а куда мне спешить? – обернулся к нему Дима. – Побуду немного здесь, осмотрюсь…

– Полагаешь, тебе будет легко освоиться в чужом, совершенно незнакомом мире? – улыбаясь одними глазами, покачал головой отец. – Ты ведь даже языка местного не знаешь.

– Выучу. К тому же я ведь могу в любой момент передумать, верно? Проводник тем и отличается от обычных людей, что он по-настоящему свободен. Свободен в своем выборе. И эта свобода дает нам крылья, пап. Не из перкали и дерева, не из алюминия и стали, а самые настоящие, каких еще не придумало человечество. Мне кажется, я только сейчас почувствовал их за спиной.

Отец смотрел на него и молчал, возле прищуренных глаз собрались тонкой сеткой морщинки. Дима тоже смолк, пытаясь унять нахлынувшие эмоции.

А ведь он и вправду может в любой момент вернуться в Центрум или на Землю, а потом снова открыть Врата сюда. Судьба подарила ему крылья, а как ими распорядиться, будет теперь решать он сам. В своей жизни он успеет, если захочет, полетать в облаках Центрума, прикоснуться к изумрудной траве Земли или с разбегу нырнуть в теплые волны океана Амальтара. Ведь, как ни крути, он все-таки наполовину уроженец этого мира.

А значит, жизнь ему предстоит долгая.