В аламейских степях два времени года: просто жаркое и очень жаркое. Зимой, когда не «очень», а «просто», легче дышится, и порой до этих мест доходят дождевые тучи, невесть как не растерявшие влагу во время путешествия через полматерика, изредка грохочут грозы, шумят настоящие ливни. Тогда по броне, не успевая испаряться, бегут потоки воды, ручьи затекают в бойницы, и экипажу весело.

Летом куда хуже. Какой ни возьми броневагон, после полудня внутри него духовой шкаф. В будке бронепаровоза, если он под парами, и того хуже.

А вокруг, от насыпи и до горизонта, только марево над жухлыми злаками, а подчас и миражи — повыше горячей степи, пониже безжалостного солнца. Висят, дразнят. Воды нет, пищи нет, вообще ничего нет, кроме близкой смерти. Но смерть существует только для живых…

Встречаются и живые. Даже боеспособные.

Откуда на исходе лета в пределах Сухой пустоши взялась крупная банда — никто не знал. Судя по всему, это были кочевники с крайнего юга, изгнанные из своих краев засухой и впервые увидевшие железную дорогу. Как иначе понять, что они, конные, вооруженные всего-навсего старыми ружьями, бросились всем гуртом на товарный поезд, медленно тащивший вагоны с рудным концентратом? На что диким степнякам концентрат? А некоторые — не иначе как от большого ума — атаковали бронепоезд, развернувшись в лаву…

Исход был ясен до начала дела. По такому противнику и стрелять-то было неловко — все равно что истреблять постояльцев приюта для слабоумных. А пришлось.

Пули кочевников бессильно щелкали по броне, распаляя пулеметчиков той спокойной злостью, какая бывает на учениях, «приближенных к боевой обстановке». Слитный вой атакующих только раззадорил стрелков. Что, немытые, пограбить захотелось? Вот вам грабеж, получите и распишитесь!..

Машинист положил руку на рукоятку тормоза, подумал и не стал останавливать бронепоезд. Во-первых, не было приказа. Во-вторых, кочевники наверняка не догадались испортить путь или устроить завал впереди. В-третьих, на малой скорости броневагоны почти не раскачиваются и точность огня не будет снижена.

В-четвертых, предпринимать какие-то специальные действия помимо стрельбы при нападении дикарей — чересчур много чести для них.

Наконец, в-пятых, остановка означала бы прекращение потока воздуха, поступающего через вентиляционные отдушины в будку машиниста. Воздух был горяч, но его движение хоть как-то охлаждало потные торсы голых по пояс машиниста и помощника, по совместительству — кочегара. Бронепаровозом «Грозящего» всегда управляли двое — но не от скупости железнодорожного начальства, как на многих дорогах Аламеи, а просто потому, что в тесной бронированной будке не хватало места для третьего члена паровозной бригады. Железная дорога была узкоколейной, и «Грозящий» был узкоколейным бронепоездом — карликом среди своих собратьев.

Узкоколейный — раз. Принадлежащий пограничной страже — два. Это в тысяче километров от ближайшей границы! Тот, кто не знаком с реалиями Центрума, просто-напросто покрутит пальцем у виска.

А напрасно.

Тупые рыла пулеметов зашевелились, нащупали цели, и бронепоезд загрохотал. Без особой надобности жахнула пушечка картечью. Из прицепленных к охраняемому составу теплушек с рабочей сменой и охраной донеслись винтовочные выстрелы. Кормовой пулемет бронепоезда вел по атакующим фланговый огонь.

Атака захлебнулась сразу. Вдоль полотна остались лежать тела людей и лошадей. Немногие из догадавшихся вовремя повернуть нахлестывали коней. Стрельба стихла. В жаркий и без того полдень вода в кожухах пулеметов была недалека от точки кипения…

Много ли увидишь сквозь смотровую щель? И все же, оторвавшись от нее, машинист пробормотал:

— Хоть какое-то ребятам развлечение…

Бронепоезд и следующий за ним состав продолжали ползти на север.

Сейчас из командирского вагона должна была позвонить Фреза — или явиться лично. Она позвонила. Он снял с рычага деревянную, со стершимся лаком, трубку.

— Как ты, Прыгун? — послышался искаженный угольным микрофоном женский голос.

— В пределах нормы, — ответил он. — Повреждений нет. Да и с чего им быть?

Она тут же повесила трубку. Слева дохнуло жаром топки — кочегар подбросил угольку.

Машинист взглянул на часы — хорошие часы земной работы. До сеанса радиосвязи оставалось двадцать пять минут. Более чем хорошо. Фреза, конечно, доложит о банде кочевников, и из Ахтыбаха сегодня же прибудет состав с усиленной ротой для охраны важнейших станций. В свою очередь, штаб, возможно, пожелает сообщить какие-нибудь новости.

Фреза… Она сама выбрала себе эту кличку. А его назвала — и не без оснований — Прыгуном. Ему было все равно, как называться, лишь бы она была рядом.

Так и вышло: он — машинист, она — панцермейстер и командир бронепоезда. Первое время у Фрезы были проблемы с личным составом, которому навязали бабу в командиры, но прошел год — и она вышколила экипаж так, что лучше не надо. Да он и раньше знал, какая она бывает: то ласковая, как кошечка, то твердая, как… фреза.

Веско, глухо стучали колеса на стыках. Рейс продолжался. Еще один рейс. И сколько их еще будет, прежде чем Фреза и Прыгун покинут это место службы?

Неизвестно.

Зато было точно известно: это когда-нибудь произойдет.

В среду Макс умер. Он всегда умирал по средам.

Примерно через час он ожил и, как всегда, попытался вспомнить себя: что было утрачено и что появилось нового. Как всегда, разобраться с этим сразу не удалось. Осознание придет позже, тогда и будет подведен баланс приобретений и потерь.

Лучше всего умирать во сне — и во сне же возрождаться. Как ничего и не было — встань и иди.

И лишь спустя несколько часов начнешь понимать: ты уже не тот. Не совсем тот, каким был до очередной смерти, а немного другой. Лучше ли, хуже ли — это как посмотреть. Просто чуть-чуть другой, как копия, сделанная с копии. Многие полагают, что об этом вообще не стоит задумываться: все равно ведь от тебя ничего не зависит, плыви себе в потоке.

В бесконечном потоке еженедельных смертей, возрождений и перерождений.

Смерть — явление преходящее, вот в чем штука. Не разорвать цепь, не выскочить из потока. У каждого свой день, твердо установленный и неизменный. Пестрят брачные объявления: «Блондинка, стройная, миловидная, суббота». Или: «Средних лет, без материальных проблем, увлекаюсь пчеловодством, ищу привлекательную женщину со спокойным характером, вторник». Очень удобно для супругов умирать в один день.

Но откуда же, откуда в голове сидит мыслишка: бывает и настоящая, окончательная смерть? Что это: обыкновенный сон, запомнившийся из-за редкой несуразности, предсмертный бред или все же память о чем-то реальном?

Сейчас не решить.

Кто не пробовал умереть навсегда! Резали себе вены в ваннах, глотали горстями барбитураты, вешались, бросались под транспорт и из окон, взрывались, самосжигались даже, чтобы уничтожить тело, — и все зря. Природу не обманешь. Все равно ведь восстанешь из пепла, как последний дурак. И все равно потом умрешь в свой день и в свой же день воскреснешь. Что тебе назначено, тому и следуй. Насильственная смерть не считается ни в какой день. Случись она в твой день — умрешь в этот день дважды и, естественно, дважды воскреснешь. Лишняя неприятность, и только.

Он пошарил взглядом по сторонам. Марта лежала на полу в неловкой позе — судя по всему, умерла внезапно, пересекая комнату. Чувствуя вину, Макс встал с дивана, поднял жену и перенес ее туда, где только что воскрес сам. Кажется, Марта не слишком ушиблась. И все равно неосторожно с ее стороны. Лежала бы на кровати… Каждому известно: в твой день не выходи на улицу, не принимай гостей, не вари еду, не занимайся никакими делами и постарайся весь день лежать, не то наживешь неприятностей. Все равно, конечно, потом воскреснешь, но что за радость воскреснуть с переломом или ожогом? Да и без обыкновенных ушибов вполне можно обойтись. Техника смертельной безопасности всем известна.

На кухне Макс заварил крепкий чай. Обжигаясь, пил. Чувствовал: голова все еще пустовата, но мало-помалу наполняется. Чем — вопрос отдельный. Все равно сейчас не понять. Рано еще. Типичный отходняк после воскрешения. Некоторые сравнивают это состояние с алкогольным похмельем, но это зря. Голова не болит. Мозг просто лишен содержимого.

Оно вернется — чуть измененным. Копия, сделанная с копии, которая в свою очередь сделана с копии… и так далее. Один год — пятьдесят два копирования. Это еще ничего, а вот за три года человек становится напрочь другим. А за десять лет? Если скопировать «Джоконду», затем сделать копию с копии и так пятьсот двадцать раз — что получится? Хорошо еще, если «Девочка с персиками», а то ведь может получиться и «Черный квадрат».

Ненадолго Макс удивился: откуда он помнит эти названия? И помнил ли он их раньше? Забыл…

Оставив недопитый чай, Макс вышел на балкон взглянуть, как там грибы. В корытах, наполненных землей пополам с древесными опилками, жизнь никогда не прекращалась — не то что у хозяев корыт. Пока Макс был трупом, из субстрата вылезло несколько новых бледно-лиловых грибочков — еще глупых, не знающих, что такое человек и зачем ему грибы. Созревшие — напротив, задрожали при приближении Макса, верно чувствуя, что быть им съеденными. Макс развел в лейке подкормку, полил все до одного корыта, снял урожай и вернулся на кухню.

Тщательнейшим образом он очистил, вымыл и порезал грибы. Вспомнилось: чтобы скорее прийти в себя, лучше всего заняться какой-нибудь легкой, но требующей внимания работой. Можно еще уборку в доме сделать…

В который раз? Нет, не хочется.

Он жарил грибы, когда воскресла Марта: слабо позвала его и сейчас же потребовала отвернуться и не смотреть. Страшна, мол. Макс послушно отвернулся. Глупо… Он же сотни раз видел ее мертвой, с заострившимся носом, синюшными веками, отпавшей челюстью… Это не считается? Кажется, жена исповедовала философию, согласно которой существует лишь то, что она видит.

Удобно, между прочим!

— Ты проголодалась? — спросил он, выждав минуты две.

— Угу.

— Сейчас грибы будут готовы. Пойду помешаю.

У воскресших отменный аппетит. Макс и сам ощущал желание набить чем-нибудь желудок. Потом — секс, да какой! Бурный и страстный, как в первый раз. Так было у всех, с кем Макс знался по-дружески и кто делился с ним семейными подробностями. И лишь потом начинались варианты. Кто-то мирно засыпал и видел добрые сны, кто-то шел в кино или в гости, а кого-то охватывала неудержимая жажда деятельности: хоть пыль с мебели стереть, если нет стирки или, еще лучше, ремонта. Марта была из последних, что нарушало гармонию отношений.

Точнее, нарушало когда-то. Трудно ведь нарушить то, чего уже нет.

Секс — неизбежность, он нужен, как пища, и приятен, как пища же. Любовь ушла, вот что плохо, хотя и это неизбежно. Она уходила медленно, с каждой неделей, с каждым циклом смерти и воскрешения отщипывая от себя по кусочку и роняя его в никуда. Ушла совсем — и мир стал тусклее.

И притом гораздо непонятнее.

Мир всегда был таким. Он стал непонятным лишь потому, что упали с носа розовые очки. Почему не бывает окончательной смерти? Откуда берутся новые люди? Каков мир антиподов? И в чем вообще смысл всего этого?..

У Марты было наоборот. Три года назад она жадно интересовалась каждой новостью, на все обращала внимание, выспрашивала знакомых и незнакомых об иллюзиях, именуемых прежней жизнью, вела записи, чтобы не забыть хотя бы себя прежнюю, а потом как-то незаметно потеряла интерес, стала просто жить. Как многие, как почти все. И записи выкинула. Бытие определяет сознание — знакомая фраза, но кто ее сказал? Макс не помнил.

Иллюзии — они иллюзии и есть. Всякий скажет: человек не рождается неприличным образом из лона женщины, как фантазируют некоторые умники, и не умирает навсегда. Погиб ли, наложил ли на себя руки или просто дождался своего дня — несущественно. Он всегда воскреснет, а иначе и быть не может. Каждый человек есть неотъемлемый элемент этого мира, так как же он может исчезнуть, распавшись на химические элементы? Чепуха, глупые выдумки. Человек вечен. Он как река, то и дело меняющаяся, размывающая берега, срезающая старые петли и углубляющая новые, но тем не менее вечная. Потому она и вечная, что постоянно обновляется. Как возник в мире человек — это, конечно, вопрос. Только неправильный. Человек появился не в мире, а вместе с миром как его элемент и свойство. Что до мира, то возник ли он однажды или существовал всегда — загадка из загадок. Некоторые загадки можно решить, но эту — никогда и ни за что. Разумное большинство отмахивается от нее и в общем-то правильно делает.

Комфортнее было считать, что мир вечен, и перестать ломать голову над задачей, не имеющей решения.

Макс — ломал. В оправдание себе он придумал постулат: если мир вечен, то вечна и его сложность. Вечна и неизменна. Следовательно, отказ какого-то человека биться над неразрешимыми загадками равнозначен упрощению его личности, а стало быть, и некоторому, пусть малому, упрощению мира. Но законы сохранения не обманешь: если где-то что-то убавится, то в другом месте обязательно прибавится. Значит, если эволюция одной человеческой личности пойдет по линии упрощения, как это случилось с Мартой, то какая-нибудь другая личность, до той поры вполне заурядная, как минимум начнет задавать странные вопросы. Причем вероятнее всего эти две личности будут достаточно близки друг другу эмоционально и территориально — читай: будут коллегами по работе, соседями, а вернее всего супружеской парой.

Полгода назад Макс изложил жене свою теорию в ответ на визгливые упреки в задумчивости. Недели четыре это действовало.

Грибы были готовы. Макс подбросил в плиту чурок, поставил на конфорку жестяной чайник, сполоснул маленький заварочный чайничек, критически оглядел стол и смахнул с него крошки. Нарезал хлеба и вновь смахнул крошки. Позвал жену.

Ели молча. Молча пили чай. Потом так же молча, если не считать стонов, кувыркались в постели.

— Повесишь сегодня новый карниз для штор? — спросила запыхавшаяся Марта, когда кувырки прекратились.

— Завтра, — ответил Макс.

— И белье надо постирать… Ну, белье — это я сама… А окна вымоешь?

— Завтра.

— Всегда у тебя завтра. Почему завтра? И еды в доме нет…

— В магазин схожу, — подумав, согласился Макс. — А окна — завтра.

— Началось… — По сузившимся зрачкам жены Макс понял, что жена уже злится. — Завтра рабочий день. Притом у других мужья как мужья, с работы сразу домой. А ты? Придешь, когда уже темно, корми тебя, устал шляться, а ни для дома, ни для меня у тебя времени нет. — Марта театрально всхлипнула.

— Ну ладно, — проворчал Макс, подумав. — Может, окна и сегодня вымою. На кухне. А в комнатах они пока вроде ничего, как ты считаешь?

— Это ты так считаешь! А я считаю, как считают все нормальные люди!

Готово — перешла на крик. Он у Марты был естественным, из самых недр души, не то что фальшивые всхлипы.

Еще месяц-другой назад Макс искренне огорчался, если доводил Марту до крика, и винил себя, но теперь вопли рассерженной супруги были для него лишь помехой. Одеваясь, он не узнал о себе ничего нового: лодырь, белоручка, никчемный тип, негодный муж и все такое прочее. Было шумно и скучно.

— Иди, иди к своим ненормальным! Умничай с ними, умник!

С некоторых пор слово «умник» было у нее ругательным. И уже прошло то время, когда Марта могла задеть мужа словами, какими бы они ни были.

— Знаешь что? — раздумчиво сказал он, надевая ботинки. — Может, ты была права тогда? Может, нам и в самом деле надо разойтись, как ты считаешь?

— Испугал! — Лицо жены выразило крайнее презрение. — Да хоть завтра! Катись, проваливай! Кому ты такой нужен, оболтус? Чеши отсюда, и чтобы я тебя не видела!..

За воплями последовала слезливая истерика. Пожав плечами, Макс вышел. Вслед ему полетел пуфик с дивана. Не обидно и не больно: все-таки не утюг.

Улица встретила его полуденным светом. Было чуть жарковато, но в целом приятно, особенно если держаться в тени домов. Макс так и сделал. Судя по нагретой брусчатке тротуара, солнце скакнуло по небу буквально только что, но все-таки недавняя тень была лучше, чем никакая. Цвели кусты. Молча пролетела ворона с клоком шерсти в клюве — наверное, понесла выстилать гнездо. Пыхтя и дымя из высокой трубы, прокатил грузовой паровичок на высоких колесах. На солнечной стороне улицы рабочие ковыряли мостовую, бросая камни в кучу. Судя по наличию шанцевого инструмента — собирались устранять утечку в газовой трубе. Опять, значит, ночью не будут гореть фонари…

Злобные крики Марты быстро выветрились из головы. Макс наслаждался свободой. Ему, как и всем прочим, были положены два выходных в неделю: один — воскресенье, другой — сегодня. У каждого свой второй выходной, совпадающий с тем самым днем недели, и это правильно. Кто умирает в воскресенье, получает второй выходной среди недели. Устроить иначе было бы просто негуманно.

Макс служил в Инженерном управлении транспортного департамента города. Управление недавно расширили, увеличив финансирование, подбросив новых сотрудников и, разумеется, задач. Развивать ли и дальше омнибусно-паровое внутригородское сообщение или решиться на рельсовый транспорт? Как инженер, Макс стоял за второй вариант — экономисты же крякали и выдвигали возражения.

Зайти, что ли, на службу?.. Нет, завтра.

И в магазин успеется. А вот чего в самом деле хочется, так это — права Марта! — поговорить о том о сем с Матвеем. Где он сейчас — на Стеклянной площади или в библиотеке? Редко бывает, что его нет ни там, ни там, но все-таки в каком месте из двух? Бросить монетку, что ли?

Или для начала просто пойти туда, куда ближе. Ближе было до Стеклянной площади.

Она служила городской достопримечательностью. В мире насчитывалось больше десятка мест, где земной диск был сработан из идеально прозрачного материала, но лишь одно из них находилось в городской черте. Вряд ли где-нибудь в мире, если не считать деревень, нашлась бы еще одна площадь, начисто лишенная мостовой, не говоря уже о деревьях и памятниках. И тем не менее за вход на Стеклянную площадь муниципалитет взимал плату, за счет чего содержал двух уборщиков, следивших за чистотой площади и работавших посменно. Одним из них был как раз Матвей.

Заплатив мелкую монетку, Макс получил соломенные тапочки и прошел на площадь. Ему повезло: Матвей был на посту со своей вечной шваброй. Метла лежала в сторонке — она уже сделала свое дело. Теперь, чтобы стекло как следует заблестело на солнце, нужна была тряпка и теплая вода с толикой жидкого мыла. Вымыв небольшой участок шваброй, Матвей тщательно вытирал воду суконкой и, отступив на шаг, придирчиво исследовал результат. Более добросовестного дворника — или мойщика стекла? — трудно было представить.

Строго говоря, ровная — ровнее всякой линейки — земная поверхность на площади не была стеклом. Нещадно поцарапать стекло ничего не стоит, а этот идеально прозрачный материал не царапался ничем. По той же причине не был он и горным хрусталем. Не был и алмазом — алмаз чрезвычайно трудно поцарапать, зато сравнительно легко расколоть, а от этого «стекла» еще никому не удалось отколоть ни одного кусочка, хотя в желающих недостатка не ощущалось. Добропорядочные горожане, потея, били молотами, кирками, ломами, чем только ни били — всё без толку. Плюнули. Один местный умник выстрелил из револьвера под ноги, убил себя рикошетом в неурочный день и долго служил потом предметом ироничного сочувствия. На приезжих, напрасно старающихся оставить хотя бы мельчайший неустранимый след на «стекле», горожане смотрели с неприкрытым сарказмом.

Уборку площади Матвей всегда начинал с центра, после чего продвигался по спирали к краям, не пропуская ни дюйма поверхности. Старичок славился аккуратностью, не то что его сменщик Абдулла, уже получивший от департамента городского хозяйства предупреждение о неполном служебном соответствии. Матвей умирал по пятницам, отчего бывал мрачноват накануне, так что лучше дня для беседы с ним, чем среда, трудно было придумать. К среде он обычно рожал новую идею.

— Помочь не надо? — как всегда, спросил Макс, подойдя и поздоровавшись.

— А что, и помоги, — отозвался Матвей. Обычно он отказывался, но сегодня явно стремился управиться с работой поскорее — не в ущерб качеству, естественно. Значит, выдумал не просто что-то новое, а из ряда вон выходящее, такое, что сам удивлен и озадачен.

Вдвоем и правда пошло быстрее. Медленно пятясь, Макс возил перед собой шваброй, временами окуная тряпку в ведро, а Матвей, тряся пучками седых волос, полз задом наперед на четвереньках, и суконка в его дряблых руках так и мелькала. Огрехи Максовой работы он замечал мгновенно, будто имел дополнительную пару глаз на заду. Заметив — сердился, тряс головой:

— Ты что мне тут грязь развозишь? Работничек… Вымой тряпку да выжми как следует! Сходи воду поменяй!

Больше ни о чем не разговаривали. Макс то и дело смотрел вниз сквозь прозрачную толщу. Уже вторую неделю антиподы били сваи, а чего ради — кто их разберет. И вот что дивно: с этой стороны «стекло» прочнее какого угодно материала, а с той — сваи в него свободно входят. Вон они, уже с десяток. Стоит копер, прыгает тяжелая баба — бах-бабах! А на эту сторону не долетает ни звука, ни вибрации. Приложи ухо к «стеклу» и попроси кого-нибудь постучать в нескольких шагах молотком — совсем другое дело, прозрачный материал прекрасно проводит звук. А с той стороны он не проходит, даже если антиподы у себя бомбу взорвут. Противнее всего то, что расстояние-то до антиподов с виду не столь велико: примерно равно диаметру «стеклянного» круга, шагов с полсотни всего…

То-то и оно, что «с виду»! В действительности — кто его разберет. По роду службы Макс знал, что возле одного из прозрачных окон земного диска издавна работала шахта, дошедшая уже до километровой глубины и на разных уровнях выбросившая туда-сюда штольни и штреки. И — ничего. К антиподам не прорылись, изменение направления вектора силы тяжести не ощутили. Грунт как грунт, где-то рудные жилы, где-то пустая порода, но не было обнаружено ни антиподов, ни даже идеально прозрачного, уходящего вглубь цилиндра, хотя любопытные маркшейдеры нарочно рассчитали пару штреков так, чтобы подкопаться точно под «окно»…

С ума сойти.

Разумное объяснение, конечно, существовало, Макс обсуждал его с Матвеем еще полгода назад. «Окна» — всего лишь экраны, передающие (каким образом?) откуда-то (откуда?) изображение. Гипотеза была богатая, ставила под сомнение существование антиподов, но вот досада: ни Макс, ни Матвей не могли себе представить такого экрана. Он не мог быть творением рук человеческих. Большинство людей считало «окна» природными объектами и не задумывалось об их устройстве и смысле. Макс задумывался, а уж о старом уборщике и говорить нечего.

Толку не было. Однажды Матвей признался Максу, что хочет сменить работу, иначе, пожалуй, сойдет с ума.

Народу на площади в этот час было мало. Никто не манкировал тапочками, рискуя вызвать взрыв ругани со стороны Матвея. Солидная пара — явно приезжие — дивились, как и положено туристам. Женщина ахала, цеплялась за спутника и жаловалась на головокружение. Осторожно обогнув прозрачный круг, проехал извозчик. Протопал, насвистывая, долговязый подросток с биноклем. Приложив оптический прибор к глазам, долго пялился на процесс забивки свай. Разочарованно удалился. Макс с усмешкой проводил его взглядом. Прошло, милый, время заглядывать под юбки антиподовым женщинам — ну какие юбки на стройплощадке?

И еще один тип давно торчал возле «окна». Судя по мелким нюансам одежды и объемистому саквояжу в руке — приезжий, причем приехавший только что, а судя по поведению — не турист-зевака. Не наступая на прозрачную поверхность, как поступил бы всякий любитель достопримечательностей, он то приваливался спиной к столбу газового фонаря, то принимался лениво ходить взад-вперед, как человек, терпеливо ожидающий кого-то. Но смотрел он почему-то на Макса.

Кому понравится, когда на него глазеют, как на диковину? Для начала Макс преисполнился неприязни к незнакомцу. Затем решил не обращать на него внимания, а потом и вовсе забыл, поскольку мытье площади было окончено и даже Матвей одобрил работу.

Грязную воду из ведра вылили в коллекторный сток, ведро вымыли у пожарного гидранта, метлу и швабру Матвей запер в будку. Краем глаза Макс заметил, что странный тип, не сводивший с него глаз, дернулся было в его сторону, как будто намеревался обратиться с каким-нибудь вопросом, но передумал и отступил. Пес с ним.

— Новоприбывшие! — вещал Матвей, решивший наконец, что дольше сдерживать внутри сокровенное нет сил. — Новоприбывшие и их странные идеи! Вот где надо искать. Что?.. А кто сказал, что будет легко? Трудно, я понимаю. Да, не мы первые. Зато перспективно… э-э… в перспективе. Стеклянная площадь нам ничего не даст, да и другие «окна» тоже. Прелюбопытный, конечно, феномен натуры, но он тоже следствие, а не причина. Я это понял. Мыл площадь — и понял! Антиподы, понимаешь, с той стороны сваи бьют, я гляжу на них — и тут будто мне кто в мозги сваю вбил. Не в антиподах дело. Их, антиподов, может, и вовсе нет, может, нам кто-то просто-напросто картинки показывает… Молчи, дай сказать… А может, и есть они, антиподы, только мне теперь до них дела нет. С иного конца надо браться, с иного! Что?..

— Ничего, я слушаю, — сказал Макс. — Продолжай.

— От частного к общему — это индукция называется, метод такой. Не слыхал? Я вот тоже не слыхал, то есть, может, и слыхал когда-то давно, но забыл, а теперь вот вспомнил. Метод познания. Можно идти от общего к частному, это дедукция получается, а можно и наоборот, вот и выйдет индукция. Мы о Стеклянной площади думали и через нее пытались выйти на вопросы более глоб… глок…

— Глобальные, — подсказал Макс.

— Именно глобальные. А почему у нас ничего не вышло? Я отвечу: мы просто-напросто взяли не ту частность. Она нас к общему не выведет. Надо брать другую, и вот тебе другая: новые люди. Откуда они вообще берутся? Почему все они чокнутые? Кто-нибудь записывал их рассказы?

Макс испытал некоторое разочарование. Он чуть было не поверил, что старик и впрямь родил гениальную мысль. Увы, она не блистала новизной.

— Еще как записывали, — сказал он. — В библиотеке, в спецфонде немало таких записей. Там и книги странные есть, только ничего не понять — не наши буквы. Но картинки бывают интересные. Подашь прошение о допуске, дождешься рассмотрения, получишь и копайся в спецфонде сколько хочешь.

— А ты копался?

— Конечно. Потом у меня допуск кончился…

— Надо возобновить, — убежденно сказал Матвей. — А еще надо самим искать новоприбывших и беседовать с ними. Знаешь, приватно так, без лишних ушей. Выпивку им поставить, а главное, не показывать неверия. Что прежде всего нужно человеку после еды, питья и ночлега, а?

— Истина, — твердо сказал Макс и, вспомнив Марту, усомнился в сказанном.

— Ну да, да, истина. — Матвей насмешливо фыркнул. — А еще крылья, чтобы летать, и волшебная палочка. Не обобщай. Это нам с тобой нужна истина, а всякому нормальному человеку, даже вновь прибывшему, нужен благодарный слушатель. Подчас он даже сильнее нужен, чем еда, питье и ночлег. Выговорился — и полегчало. Вот мы с тобой и станем такими слушателями. Хочешь?

— Не знаю…

— А что ты вообще знаешь? — рассердился Матвей. — Хотя да… Сегодня же среда, ты сегодня умер… Как прошло?

— Как обычно.

— Прости, я не учел, что ты сегодня немного заторможенный. А ты напрягись, подумай. Новоприбывшие таращат глаза и несут чушь, все они подвинутые умом. Поначалу вообще лопочут что-то несусветное, тарабарщину какую-то, вроде даже на язык похоже, только никакой это не язык, потому что язык у нас один и других не требуется… С одной стороны, почему бы человеку и не свихнуться, кто ему помешает? В законах об этом ничего не сказано, так что любой человек имеет полное право на любую манию, кроме уголовно наказуемых. Но! Все они, как говорить научатся, несут одну и ту же чушь: дескать, мир круглый, то есть шарообразный, а отнюдь не плоский. И все до одного впадают в ступор, когда до них доходит, что мы живем на бесконечной плоскости. Тогда некоторые начинают кричать, что тут-де у нас Чистилище, что тоже глупо… Ты следишь за мыслью?

— Слежу.

— Значит, пойдем далее. Все новоприбывшие дивятся тому, что солнце прыгает по небу, а на ночь гаснет. Они почему-то думают, что солнце должно двигаться по плавной дуге, а на ночь закатываться за горизонт, то есть за воображаемую линию, какая бывает всегда, если мир — предположим! — действительно шарообразен. Они дивятся «окнам» и часто боятся их. И наконец, что самое смешное, они никак не возьмут в толк, что не существует ни рождения, ни окончательной смерти, а есть только недельный цикл обновления. Все до одного спрашивают: откуда же тогда в мире берутся новые люди? Отвечаешь им: «Да оттуда же и берутся, откуда вы взялись», — а они только глазами лупают…

— Это я знаю, — пробурчал Макс. — Это я помню. Не настолько уж я заторможенный. Кстати, меня тоже интересует, откуда берутся люди.

— Ты молчи, ты слушай… О чем я? Да! Есть просто психи с разными заскоками, а есть новоприбывшие, у которых один и тот же заскок. Заметь, у всех без исключения. И каждый из них тоскует, места себе не находит, рвется куда-то… С чего бы? Ну, конечно, поживет такой у нас недели три-четыре, поймет, что такое нормальная жизнь, и уже не болтает лишнего, а через полгода и вовсе человек как человек. И тут возникает вопрос: можем ли мы считать их обыкновенными психами?

— Обыкновенными — нет, психами — да, — сказал, пожав плечами, Макс. — Зачем таких изолировать? Они не опасны. Пройдет время — сами придут в норму, причем в нормальном обществе, а не за железной решеткой. Да и мало их…

— Вот-вот-вот-вот-вот!.. — затараторил Матвей. — Их мало. Опасности они не представляют, иногда даже забавны. А не кажется ли тебе… — тут он оглянулся и понизил голос до шепота, — что их бред имеет под собой какую-то почву? Нет-нет, ты не так понял… Чего кривишься? Я-то еще не сошел с ума и к сектантам не примкнул. Никаких шарообразных миров, конечно, не существует. Но я вот о чем подумал: наш еженедельный цикл смерти-возрождения — единственный ли? Каждый из нас чуть-чуть меняется с каждым циклом, это все знают. И ты меняешься, и я. Что-то теряем, что-то приобретаем. Но вот представь себе, что один раз, скажем, в сто лет…

— Почему в сто? — перебил Макс.

— Нет, ты все-таки заторможенный… Я просто так сказал. Не нравится сто — пусть будет двести лет. Или пятьсот. Назовем этот срок суперциклом. И вот раз в пятьсот лет каждый из нас умирает не как обычно, а… более основательно, что ли. А потом возрождается с полной потерей истинной памяти и заменой ее памятью ложной, наведенной кем-то…

— Кем?

Матвей фыркнул, как фыркает лошадь, когда ей в ноздрю лезет муха.

— Почему солнце светит? Почему мир плоский? Кто создал Стеклянную площадь? Не приставай. Таково фундаментальное свойство мира, понял? Отсюда и схожесть бреда новоприбывших. Это тоже фундаментальное свойство. Нет, я пока не утверждаю, что так оно и есть, но в качестве рабочей гипотезы, по-моему, годится. И лично мне кажется, что это продуктивная гипотеза. Есть возражения?

— Чем же она продуктивная? — кисло поинтересовался Макс.

Матвей даже руками всплеснул.

— Что, не понимаешь? Само собой, вопросы типа «что было до начала времен», «в чем смысл жизни» и «где кончается мир, если он бесконечен» так и останутся вопросами, и ничего тут не поделаешь. Но гляди! Естественно, субъект, испытавший радикальное перерождение, ничего из своей прошлой жизни не помнит. Где его дом — не ведает, близких не узнает, может и в другой город уехать и уже там будет нести свой бред… Пройдет время — и образумится, начнет новую жизнь. Вот, скажем, ты — сколько времени себя помнишь?

— М-м… года три примерно. А кто себя помнит дольше?

— А твои записи?

— Были. Марта нашла и сожгла, я же тебе говорил…

— Ладно, допустим, три года. У меня примерно столько же. И вот я тебя спрашиваю: не был ли ты три года назад новоприбывшим? Или я? Э, ты успокойся, я же чисто гипотетически говорю…

Макс усовестился и отступил на шаг.

— Знаешь, за некоторые гипотезы…

— Ладно, не будем о себе. Но другие? Ты гляди. Если мы начнем изучать новоприбывших и применим статические методы… Что? Ну я же и говорю: статистические. Подумаешь, оговорился! Короче, статистические методы могут нам дать хотя бы продолжительность суперцикла. И даже сам факт его открытия будет иметь мировое значение!

Макс почесал в голове, похмыкал. Матвей давно мечтал докопаться до чего-то имеющего мировое значение и даже не очень скрывал это. Запросы самого Макса были скромнее: хотя бы иногда нагружать мозги работой, выходящей за рамки служебных обязанностей и быта. Пусть не каждый день, но уж раза два в неделю — обязательно. Иначе не вынести такого бытия. Хотя если расстаться с Мартой, то, наверное, можно будет обойтись и без завиральных теорий Матвея… но что тогда останется в жизни?

Впрочем, расстаться с Мартой придется так и так… Жаль, конечно, причинять ей боль, но тут уж ничего не поделаешь. Или расстаться, или петельку намылить — а много ли толку от петельки? Ничего, поплачет, позлится, переживет несколько циклов, успокоится — и найдет себе другого мужа, положительного и домовитого…

«Марта, Марта, надо ль плакать?» — вдруг всплыла откуда-то фраза, но откуда, чья и по какому поводу сказанная — загадка. Из тех загадок, что не разгадываются.

— Прошу меня извинить, — раздалось вдруг над ухом, и Макс, вздрогнув, обернулся. Позади стоял тот самый тип, что глазел на него битый час.

— Прошу не счесть мое любопытство праздным, но я нечаянно услышал кое-что из вашей занимательной беседы, и ее тема показалась мне в высшей степени интересной. — У незнакомца был легкий акцент. — Кажется, вы говорили о новоприбывших?

— Какое тебе дело, о чем мы тут говорили? — окрысился Матвей. Статус пролетария давал ему преимущество — возможность хамить кому угодно, кроме прямого начальства.

Против ожидания неизвестный не стушевался.

— Вовсе незачем грубить, — мягко произнес он. — Мне до этого прямое дело. Я новоприбывший. Вы ведь хотели изучать их, я не ошибся? А если так, то почему бы вам не начать с меня? Я готов ответить на все ваши вопросы.

— На все? — заинтересовался Макс.

— Кроме самых интимных, разумеется, — засмеялся незнакомец. — Кстати, меня зовут Федор. Или Теодор, если такая транскрипция вам удобнее. Дар богов в переводе с греческого.

— С какого-какого?

— С какого угодно. Хоть с древнегреческого, хоть с новогреческого — все едино.

Матвей и Макс переглянулись. Дело было ясное: типичный новоприбывший. Почти наверняка не любитель розыгрышей и не вор на доверии. Типичный синдром, типичный бред.

На ловца и зверь бежит, как говорится.

Пришлось представиться:

— Меня зовут Макс. А это Матвей.

Теодор переложил саквояж в левую руку, а правой церемонно приподнял шляпу. Матвей сердито засопел.

— Очень приятно, очень! — с воодушевлением воскликнул Теодор. — Ну-с, когда начнем исследование? Прямо сейчас?

Матвей засопел громче.

— Может быть, завтра? Хорошо? Ну вот и договорились. Завтра так завтра. Встретимся здесь в полдень. Ах, вы будете на службе? Ну, тогда вечером. Приходите. Вам надо разобраться кое в чем, да и мне, представьте, тоже. Скажите, здесь всегда такая погода? Сегодня она просто замечательная. А завтра такая же погода будет?.. Ну-с, всего вам доброго, до завтра! — Незнакомец приподнял шляпу, вроде бы собираясь уходить. — Ах, как приятно поговорить с умными, а главное, ищущими людьми! Здесь, знаете ли, народ по большей части скучный какой-то… Очень, очень приятно!

— Мне тоже приятно, — пробормотал Макс, а Матвей досадливо крякнул.

— Послушайте! — Теодор совсем расцвел. — А не прогуляться ли нам немного? Побеседуем, а я, кстати, и город посмотрю, занятный у вас город… А?

— Да я… — начал было отнекиваться Макс и вспомнил Марту. Идти домой совсем не хотелось. — Ну… почему бы и нет?

Матвей шумно выдохнул, махнул рукой и пошел прочь. Макс озадаченно посмотрел ему вслед.

— Боюсь, что это я виноват, — объяснил Теодор. — Я, знаете ли, как попал на Стеклянную площадь, так и начал смотреть, что внизу делается… ну, как все зеваки. Ничего не понял, плюнул в сердцах. Причем натурально, знаете ли, плюнул, слюной. Не выдержал. Откуда мне было знать, что это запрещено? Вон табличка висит, сорить запрещает, а разве плевок — это сор? Выгул собак запрещен, въезд гужевому и паровому транспорту запрещен, а насчет, простите, плевков и сморканий — молчание. Это недочет. Ну — тут этот дворник налетел и давай кричать… Он на меня, я на него. Теперь дуется.

— Лучше бы вы кувалдой по «стеклу» били, — сдерживая смех, сказал Макс. — Тогда бы он ничего не сказал. Может, подзадорил бы даже: лупи, мол, сильнее.

— Откуда мне было знать? Кому же и попадать впросак, как не новичкам? Ну-с, идемте, идемте!..

Неприязнь к незнакомцу давно улетучилась. На краю площади сдали тапочки. Макс выбрал маршрут поживописнее и повел Теодора знакомиться с городом. Показывал на здания, рассказывал, что помнил. О многом, увы, рассказать не мог.

Странное дело: у Макса сложилось впечатление, что его спутник не так уж рьяно интересуется городской архитектурой и историей. Теодор не задавал вопросов — вежливо кивал и молчал. Так ведут себя те, кто уже бывал здесь прежде. Конечно, этого не могло быть, ясно же видно: новоприбывший… Но не такая реакция на новое характерна для новоприбывших, не такая! Правда, судя по речи, прибыл он сюда не вчера, а по меньшей мере три-четыре дня назад — за это время можно успеть десять раз обойти город вдоль и поперек. Но если он это сделал — зачем тогда экскурсия?

Наконец Макс не выдержал:

— Ладно уж, кончайте темнить. Говорите прямо: что вам от меня надо?

— От вас? — картинно изумился Теодор. — Позвольте, но ведь вы сами…

— Город вас не интересует, это я понял. Значит, интересую я. Угадал?

Теодор весело чертыхнулся.

— Что ж, не стану отрицать. Судя по вашему разговору с тем старичком… Матвеем, кажется?.. Судя по тем обрывкам вашего разговора, которые я невольно услышал, вы человек, интересующийся теми же вопросами, что и я. Правда, насколько я успел понять, мы с вами стоим на диаметрально противоположных позициях, научные оппоненты, так сказать. Вы утверждаете, что мир плоский, как лист фанеры…

— Не бывает бесконечных листов фанеры, — перебил Макс.

— А я и не утверждаю, что ваш мир конечен, — живо подхватил Теодор. — Я этого просто не знаю, мои интересы, так сказать, более практические. Однако конечен он или бесконечен, мир — ваш мир — представляет собой колоссальную плоскость с наложенными на нее природными неровностями рельефа, так?

— Ну… так.

— А тот мир, из которого я прибыл сюда, все-таки шарообразен в первом приближении. Скажу более: в моем мире существуют и другие шары, они называются планетами. Могу продолжить: существует множество миров, или вселенных, и в большинстве из них люди живут на шарообразной, а не плоской поверхности. Они рождаются, растут, взрослеют, стареют и умирают — умирают, к сожалению, навсегда. Ваш мир — редчайшая аномалия.

Теперь Макс уже не сомневался, что Теодор — истинный новоприбывший. Правда, с идеей о множественности вселенных Макс пока не сталкивался. Два мира еще так-сяк, — но множество?..

— И что же в вашем мире происходит с человеком после смерти? — спросил он.

Теодор рассмеялся.

— Насчет души, или бестелесной субстанции, существуют разные версии. Но тело, увы, не восстанавливается. Чаще всего его либо сжигают, либо дают ему сгнить в земле.

Фу, подумал Макс. Какая мерзость! К счастью, это всего лишь бред новоприбывшего. Ничего, сейчас я его осажу…

— Видите ли, — мягко сказал он, — нечто подобное я уже слышал. К сожалению, все эти утверждения оказались голословными. Быть может, вы сможете представить доказательства?

— С удовольствием! — кивнул Теодор. — С чего начнем?

— С чего хотите.

— Тогда взгляните на это.

В руки Максу лег прямоугольный кусок тонкого картона. Цветной дагерротипный снимок отличался отменным качеством. На снимке были изображены Макс и Теодор крупным планом. За ними стеной стояла зелень — не то запущенный сад, не то лесные заросли.

— Дело в том, что мы давно знакомы, — сказал Теодор. — Вы Макс Дитер Штейнгарт из города Гейдельберга. Это я прозвал вас гейдельбергским человеком. Вы смеялись, у вас когда-то было неплохое для немца чувство юмора… Не скажу, что мы были лучшими друзьями, но хорошими приятелями — были. Снимок сделан в нашем мире. Он и ваш мир, ваш родной мир.

Макс молчал, разглядывая фотографию.

— Что же вы не спрашиваете, как вы здесь оказались? — чуть помедлив и не дождавшись ответа, продолжал Теодор. — Спешу вас успокоить: никаких преступлений, никаких ссылок. Вы сами поместили себя сюда на некоторый срок. Вы мечтали об обновлении, о повышении ваших профессиональных качеств — и ушли, никого не спросясь. Руководство было недовольно, но на время смирилось. А теперь оно послало меня, чтобы я вытащил вас отсюда. Мера необходимая, поскольку вы не помните сами себя…

Макс постоял в обалдении. Потом вернул снимок Теодору.

— Фальшивка.

— Да ну? Такого качества? У вас умеют это делать? А что вы скажете насчет этого? — Вынув из внутреннего кармана небольшую изящную коробочку с маленькими кнопками, он продемонстрировал ее Максу. — Это мобильный телефон. В вашем мире он, конечно, работать не станет, а в Центруме и вовсе пропадет, если не принять специальных мер, но вот в моем…

— Ах, не станет работать? — саркастически осведомился пришедший в себя и уловивший главное Макс. — Я почему-то так и думал. Имитация. Фокус-покус. И потом, мир велик, мало ли где что делают… Не пойму, зачем вам понадобилось меня разыгрывать?

— Значит, для вас это не доказательство? — с улыбкой осведомился Теодор.

— Ни в коей мере.

— А что для вас будет доказательством? Проход в иной мир? Желаете лично убедиться, вложить, так сказать, персты? Могу устроить и это. Соглашайтесь, не прогадаете. Можем хоть сейчас взять извозчика и поехать посмотреть доказательство. Деньги у меня есть.

Насчет перстов Макс не понял. И вообще: какому нормальному человеку понравится, что его втягивают в авантюру? Макс справедливо полагал себя нормальным. А Теодор явно был психом, но занятным психом. Согласиться?.. Не согласиться?..

А если он не псих, а талантливый мошенник?

— Э-э… может быть, завтра? — промямлил Макс. — Матвея возьмем…

— Завтра будет завтра, — отрезал Теодор. — Матвею вы сами потом покажете. Если захотите, конечно. Лично мне Матвей не нужен, я прибыл не за ним, а за вами. Насчет «завтра» я сказал ему для отвода глаз. Я околачиваюсь тут уже четвертый день, а значит, того и гляди помру-воскресну Не хочу. Сегодня я намерен покинуть этот мир и перебраться в другой. Не хотите пойти со мной — и не надо, хотя от начальства мне нагорит… Но хоть увидите, как я уйду, и разве это не будет доказательством? Ну, согласны?.. Эй, извозчик!

Минуту спустя они уже катили к городской окраине, и Макс не понимал, где кончается бред и начинается явь.

Все говорят: «Экономический кризис, экономический кризис», — и разводят руками, как будто ничего нельзя предпринять. Можно подумать, кризисы устраивают не люди по неразумию и жадности, а прилетел и шмякнулся о Землю астероид или раздался глас свыше, спорить с которым бесполезно. Кризис, мол, и точка. Терпи.

Кончался жаркий июль, когда Сергея Коханского уволили. Лизинговая компания, где он работал, переживала трудности. Само собой, под сокращение попал младший персонал.

В общем-то Сергей числился у начальства на хорошем счету, ждал повышения и полагал, что уж ему-то увольнение грозит в последнюю очередь. Действительность с легкостью опровергла эти наивные предположения. Правда, ему было обещано, что его вновь возьмут на прежнюю должность, как только компания переживет трудный период, но каждый знает, чего стоят такие обещания. Плюнуть и забыть.

Деньги пока были. Искать работу в период отпусков, да еще когда от невыносимой жары плавится асфальт, — занятие для совсем уже отчаявшихся. Можно было и повременить. Почему бы не рассматривать увольнение как начало отпуска?

И предаться активному отдыху, конечно.

У нормального мужчины должна быть игрушка — это знает любая умная женщина. Если игрушки нет, значит, мужчина ненормальный, таких надо сторониться. А если игрушку отнять, то в душе мужчины возникнет зияющая пустота, каковую, по Аристотелю, природа не терпит. Древний ученый муж был прав: вакантное место рано или поздно, но неизбежно займет водка. Или другие женщины. Иногда — то и другое сразу. Не нужно ревновать мужчину к его любимой игрушке, пусть себе тешится.

Постоянной женщины у Сергея не было, а вот любимая игрушка была: спиннинговая рыбалка. К аристократической ловле нахлыстом он не пристрастился, посиделки на берегу пруда с удочкой презирал как занятие бездельников, неспортивных методов лова сторонился. Любил съездить в выходные на водохранилище за щукой или судаком, а если мечталось о форели или о ночлеге в тепле, то и на частный зарыбленный пруд. Немного осталось рыболовных хозяйств в Московской области, да и в прилегающих областях тоже, где Сергей не побывал бы со своим спиннингом и увесистым ящиком с блеснами. Были тут и колебалки, и вращалки, и всевозможные воблеры, попперы, твистеры, джиги, джерки, и еще многое, без чего рыба прекрасно обошлась бы, а рыболов — нет. Еще большее количество снастей оставалось дома, и стены квартиры были увешаны фотографиями, изображающими Сергея с разнообразными трофеями. Вот он держит обеими руками громадную щуку, свирепо разинувшую пасть, вот он лежит на травке и кажется коротышкой по сравнению с разлегшимся рядом усатым сомом, а вот Сергей с друзьями, и все гогочут: только что из озера был выловлен громадный ржавый гаечный ключ с привязанным к нему обрывком веревки — наверное, служил кому-то якорем. За веревку и поймался.

Куда поехать — вот вопрос. Мещерские озера? Валдай? Или махнуть в Астрахань, истинный рай для рыболова? А может, раздухариться и отправиться в сибирскую глухомань за тайменем? Адское искушение. Но без компании трудно, а где она, компания? Кто где. Один на Черном море пузо греет, другой занимается тем же на критских пляжах, третий работает, проклиная жару, и отпуск у него осенью, а четвертый жениться собрался, приспичило…

И тут же, как в воду глядел, позвонил Иван Шаповаленко, институтский друг. Не желаешь ли, мол, присоединиться? Водный поход. Нет, не в Сибирь, а на Кольский. Через неделю. Подумай, а? У нас тут на одном катамаране некомплект, трое всего. Не все же тебе спиннингом махать — веслом помашешь. Ха-ха. Нет, ну и спиннингом тоже, конечно. Будешь у нас штатным рыболовом. Хариус, кумжа, щука. А знаешь, какая щука на Севере? Думаешь, она тиной пахнет? Ага, как же. В копченом виде — язык проглотишь. Но главное там хариус, конечно. Что?.. Лицензию купим, на что нам разборки с рыбнадзором? Что-что?.. А не надо тебе никакого снаряжения, кроме рюкзака и спальника. Все остальное будет. Маршрут? Да нет, не самурайский маршрут, ничего особо сложного… Ну так как? Подумаешь? А чего тут думать?..

Иван был маньяк, его игрушками еще в студенчестве были речные пороги в северном безлюдье. Он и жену себе нашел такую, для которой только в походе и жизнь, а в Москве — выживание. Их сыну было пять лет, и первый свой поход он совершил, еще не умея ходить, а второй — еще не просясь на горшок. Родители выращивали из сына чудовище, для которого река без порогов — просто канава и лес не лес, если он не тайга.

Ясно было: Иван ни за что не позвонил бы, будь в сборе вся его компания маньяков. Наверное, на сей раз кто-то не смог присоединиться. Вот Иван и кинулся обзванивать тех, кто в принципе способен отличить весло от компьютерной мыши. Грести втроем на четырехместном катамаране, наверное, неудобно…

То ли лестное предложение, то ли несколько обидное — сразу и не разберешь.

И не надо разбираться.

Уже хотелось ехать. Сергей сказал «подумаю» лишь в силу привычки тратить на мало-мальски серьезные решения более одной минуты. Глубоко в душе нежно запели скрипки и флейты. Плеск воды! Водовороты за веслом. Белые ночи. Суматошные всплески рыбы, заглотившей приманку! Посиделки у костра!

Романтика, однако.

До Кандалакши добрались на машинах за двое суток. Тубус со спиннингами торчал из заднего бокового окна. Оставив личный транспорт, наняли помятый автобус с изображением розовой пантеры на боку и покатили к реке. На грунтовке начали считать подосиновики по обочинам. Сбились со счета. Грунтовка завела в заболоченный лес. Накрапывал дождь. Автобус выл, буксовал, швырял из-под колес грязь, и пантера уже не была розовой. Дважды останавливались и высылали Ивана на разведку: та ли грунтовка? Оказалась — та. Приехали.

Первым делом Сергею захотелось укатить обратно. Холодный дождь перестал накрапывать и полил всерьез. Вершины елей цеплялись за перегруженные ледяной влагой облака. К лешему такую романтику! Сначала ставили тент, потом таскали под него неподъемные рюкзаки, потом принялись ставить палатки. Почва хлюпала и пузырилась. Покончив с палатками, эти ненормальные с шуточками и прибауточками приступили к сборке плавсредств. Пришлось помогать — иного поведения здесь не поняли бы. Потом пришлось искать, пилить и таскать дрова. Какая уж тут рыбалка! До ужина Сергей не имел свободной минуты, а после — сил. Звенело в ушах от радостных воплей малолетнего чудовища — Иванова отпрыска. Этот хомо супер ощущал себя в своей стихии.

Утром дождь сделал паузу, но с Хибин по-прежнему тянуло холодной сыростью. В озерной воде Сергей рассмотрел свою веснушчатую белобрысую физиономию, а помимо нее — только дно, безжизненное, как марсианская пустыня. Ни водорослей, ни мальков. Ледяная вода казалась дистиллированной. Птицы, и те не летали над озером. Вызвав смех, Сергей поинтересовался, не море ли это Лаптевых.

Минуло еще два дня, наполненных борьбой за жизнь. Сергей скучнел. Под проливным дождем проходили какие-то озера и какие-то пороги, где гребцов заливало по грудь, а пена била в морду. Капитан орал команды — Сергей не понимал их. На пороге Падун он выпал за борт и, вероятно, утонул бы, не зацепись ступня за коленный упор. Утром — загрузить катамаран. Вечером — разгрузить катамаран.

Найти сухие дрова, растущие почему-то в такой дали, что замаешься пробираться туда по тайге, — а ведь потом еще валить сушину, пилить ее на части и переться обратно с бревном на плече! Комарье и гнус — тучами. Свежее медвежье дерьмо невообразимых размеров лежит прямо на тропинке. Р-р-романтика!

Иван ободрял: мол, погода обязательно пойдет на поправку, медведь летом сыт ягодами и на людей не нападает, а впереди такие пороги, что пальчики оближешь, и еще озеро, где на скальном острове древние саами оставили петроглифы…

— Чего оставили?

— Петроглифы. Выдолбили на скальном выходе контуры разных зверей и людей.

— Зачем?

— Из религиозных побуждений. Продвигались на север вслед за кромкой ледника и мечтали, наверное, что тут мигом появится зверье: олешки там всякие…

— Глупости, — буркнул Сергей. — Делать им было нечего — мечтать. Фантасты какие!.. Назови мне хоть одного фантаста-лопаря. Я знаю, зачем они на самом деле долбили камень.

— Ну и?..

— Они грелись.

Иван ржал. Сергей стучал зубами.

На третий день наметилось улучшение: встали на дневку. Шумела река, впадая в очередное озеро длинным порогом. Мрачные ели исчезли, сменившись веселым сосняком. Облачность рассеялось, открыв наконец Хибины — скорее холмы, чем настоящие горы, но с пятнами снежников на склонах. Это в августе-то месяце! Какой дурак выдумал байку про глобальное потепление?! Вот они — зародыши будущего глобального ледника. Отсюда и поползет.

— А чтой-то мы рыбу не едим? — поинтересовался за завтраком Иван.

И вот Сергей стоит по пояс в воде. Над ним — комариный столб. Вода обжимает резиновые штаны, и рыбаку кажется, что он вмерз в глыбу льда. А еще кажется, что в такой воде могут жить только пингвины.

Озеро — нулевой эффект. Заливчик в конце порога — нулевой эффект. Даже меньше, чем нулевой, поскольку потеряна хорошая блесна — фирменный «меппс», не китайская подделка. Чуть выше вдоль порога — нет ничего.

В море Лаптевых, наверное, больше рыбы!

— Сходи в начало порога, — посоветовал Иван. — Знаешь, где спокойная вода становится текучей. Там, бывает, стоит хищник. Не, я с тобой не пойду, у меня левый баллон травит, клеить буду…

Сергей пошел. Порог был с полкилометра длиной, по его берегу шла тропа. Справа — кустарник стеной, слева — беснуется вода, а под ногами… под ноги только и смотри, не то покалечишься. Маленькие камни торчат, как драконьи зубы, большие — как надолбы. И все до единого скользкие, будто намыленные! Противопехотное заграждение, да и противотанковое тоже. Ни немцы, ни финны сюда в войну не дошли, а дошли бы — не обрадовались.

Он осатанел, пока доплелся до начала порога. Дважды падал. Изрыгал хулу по адресу природы, Ивана и — самокритично — в свой собственный адрес. Но дошел — и был вознагражден.

Ах, как поет душа спиннингиста, когда в толще дивно прозрачной воды, неся во рту золотистый лепесток блесны-вращалки, едет к берегу уловленный хариус, встопорщивший плавник-парус! Один, второй, третий… десятый! И какие здоровенные! После двенадцатого Сергей решил, что на сегодня хватит. Кукан весил килограммов семь, а самая крупная рыбина тянула, наверное, на килограмм. Есть-таки счастье в жизни! Оно существует!

Пробираясь вдоль порога к биваку, он внимательно смотрел под ноги — потому и обнаружил опасность нюхом. В ноздри ударил тяжелый и резкий запах зверинца.

Сергей замер. Поднял голову. Прислушался: не хрустнет ли где ветка?

Нет, не хрустит… Хотя что услышишь за шумом порога? Бурлит, сволочь.

С минуту Сергей простоял на месте, дрожа и соображая. Слева в кустах кто-то был, и, скорее всего, этот «кто-то» был не «кем-то», а натуральным медведем. Чем больше зверь, тем сильнее он воняет, скунсы не в счет. Человек в этих зарослях запутается в два счета, а медведь проломит их с легкостью. Выскочит вдруг — и что делать?

Бросать людоеду рыбу, а самому прыгать в порог. Он хоть и длинный, да не самый убийственный, авось не размолотит в кашу. Не должен. Как там говорил Иван? Если свалился в пороге с судна — плыви на спине ногами вперед и не дергайся. Да, но то в спасжилете…

Додумать Сергей не успел, а если бы и успел, то все равно пришел бы к выводу: иных вариантов нет. И когда слева пугающе затрещали кусты, он швырнул спиннинг в одну сторону, кукан в другую и в два прыжка оказался…

…на сухом песке. Над головой пылало обжигающее солнце. Было очень жарко.

Чтобы сойти с ума, нужно какое-то время. У Сергея его не было — или ему лишь казалось, что не было. Он просто взвизгнул и забарахтался в горячем песке вместо холодной воды. Немедленно и жестоко в кожу впились колючки сухих стелющихся растений.

Сколько времени корчился Сергей на песке, он и сам не сумел бы сказать. Впоследствии ему казалось, что очень недолго. Он почти убедил себя в том, что сразу осознал, где находится. Точнее — где не находится в своем капроновом обмундировании и резиновых штанах. На Кольском полуострове он не находится, потому как где Кольский, а где жаркие пустыни?!

Поняв это, он испугался вторично. И сильнее, чем в первый раз.

— Это что, клиника? — спросил Сергей, покрутив носом. В окруженном соснами здании, похожем по виду на загородный коттедж успешного бизнесмена, отчетливо пахло лекарствами и дезинфекцией.

— Частная, — пояснил Родион Романович. — Очень небольшая и очень хорошая. Надеюсь, в качестве пациента вы сюда не попадете. Здесь мы лечим тех, кого по тем или иным причинам не можем чинить легально. Бывают, знаете ли, случаи…

— Например?

— Например, огнестрельное ранение, полученное в Центруме… Но вы не волнуйтесь. Проводники сюда попадают редко: слишком уж они ценны для нас. Как вернется из Центрума группа, если проводник убит? Никак. Она застрянет там на неопределенное время, может быть навсегда. Каждый в группе прекрасно знает: самое ценное — проводник. Почти всегда он ценнее груза. Вас будут защищать, прикрывать собой и так далее, разве что нос утирать не станут. Вам просто не дадут рискнуть головой…

— А если я сам захочу рискнуть — дадут?

— Дадут по шее, — усмехнулся Родион Романович. — Повторяю: проводник слишком ценен. Хотя я привел вас сюда именно к проводнику… Алексей Захарович, вы не против?

Низенький человечек в бледно-зеленом халате, такой же шапочке и круглых очках на толстом носу с неохотой отвлекся от изучения сложных кривых на экране компьютера.

— К Фантому?

— Так точно.

— Бахилы наденьте.

Кивком головы Родион Романович пригласил Сергея следовать за ним. Пришлось и вправду надеть бахилы ради каких-нибудь двадцати шагов до крайней палаты направо по короткому коридору. В ней царил полумрак. На единственной койке, снабженной архитектурными излишествами медицинского назначения, лежал большой костлявый человек. Глаза его были закрыты, на подбородке росла щетина.

Острый нос напоминал горный пик, в ноздрю-пещеру уходила трубочка. От присосок и пластырей на теле больного шли многочисленные провода, и по экранам бежали кривые, похожие на колючую проволоку.

— Ну здравствуй, Стас, — негромко сказал Родион Романович.

Лежащий не ответил.

— Он не слышит, — чуть повернувшись к Сергею, пояснил Родион Романович. — Он уже третий год в коме. Лучший из всех проводников, каких я знал. Знаменитый Фантом, проводник-универсал экстра-класса! Не уберегся… Спас группу, открыл Проход, вышел сам — и упал. С тех пор… вот. Лежит здесь.

— Все-таки пугаете? — спросил Сергей.

— Какой мне смысл вас пугать? Уж гораздо логичнее было бы врать вам, что опасности ровно никакой. Но — зачем? Либо человек идет к нам, четко понимая все вероятные выгоды или издержки такого шага, либо он нам не нужен, и мы расстаемся… Но я привел вас сюда, чтобы вы кое-что увидели. Сейчас…

Он щелкнул выключателем. Зажегся плафон, стало светлее.

— Теперь глядите внимательнее. Хорошо бы еще пустить сюда немного дыма или пыли, но, по-моему, и так видно. Вот один, вот другой… что-то мало… А, вот и третий, на полу перед вами! Четвертый!..

Теперь Сергей увидел. Маленькие области такого же струения воздуха, в каком по прихоти Родиона Романовича сгинул кружок колбасы, окружали лежащего. Одна действительно располагалась прямо на полу, три других зависли между полом и потолком. Одна из них медленно дрейфовала. В самую крупную можно было засунуть руку.

— Это Проходы, — сказал Родион Романович. — Видите? Не знаю, какие сны видит Фантом и какие вообще сны могут присниться человеку в коме, но Проходы он генерирует постоянно. К счастью для него и для нас — очень маленькие, кто в Центруме их заметит? А в лучшие свои годы он, бывало, открывал Проход пятиметрового диаметра… Впрочем, сейчас для вас важнее другое: вы лично убедились, что проводник в принципе способен открыть Проход в Центрум и в бессознательном состоянии. Теоретически мы допускаем, что проводниками могут быть даже животные — естественно, имеющие достаточно развитый мозг и начатки сознания. Слоны, дельфины, шимпанзе — почти наверняка. Со временем мы, возможно, начнем исследования в этом направлении… хотя надо сказать, что раз уж среди людей талант проводника встречается весьма редко, то в животном царстве, несомненно, гораздо реже. В мире может просто не оказаться такого количества слонов, шимпанзе и дельфинов. И еще: чтобы открыть Проход, мало голого таланта и желания. Обычно не хватает и мотивации. Нужен определенный настрой — индивидуальный для каждого проводника. Скажем, вы, по всей видимости, адреналиновый проводник. Это не так плохо. Встречаются более экзотические варианты…

Сергей вопросительно взглянул на Родиона Романовича, но тот лишь чуть мотнул головой в сторону двери — пойдемте, мол. Ну и правильно. Долой больничный запах. Надоел. Глаза бы не видели зеленые халаты. Врач должен ходить в белом. Люди в белых халатах — звучит? Звучит. Когда белые халаты сменились зелеными, зачем?.. И в чем смысл?.. Будь его воля, Сергей разрешил бы носить зеленое одним лишь прозекторам.

Вновь оказавшись на природе, он глубоко вдохнул хвойный запах, с наслаждением изгоняя из легких больничный воздух. Уже попахивало осенью — так, чуть-чуть. Пройдет еще месяц, прежде чем березам и кленам захочется сменить зеленый наряд на желтые и красные тона. А пахло все-таки не летом. Не знойным летом. И не холодным летом Заполярья, и вообще не летом. Грибами, что ли? Лесной прелью?

Шелестел ветер. Толстые сосны казались умиротворенными и чуть-чуть печальными. Чувствовалось, что не сегодня завтра зарядят дожди.

Клиника находилась в ближнем Подмосковье. Где конкретно — Сергей не мог сказать. Ясно было лишь то, что поначалу ехали по Новорижскому шоссе, а значит, направление — западное, популярное у состоятельных людей. Смартфон с навигатором был сдан охране при въезде, и Сергей заявил, что больше не имеет при себе ни навигационных, ни связных устройств. Это было правдой. Кто знает, как здесь принято обращаться с чрезмерно любопытными?

Что захотят — сами скажут. И покажут все, что надо. Если держать глаза и уши открытыми, то соображалка подскажет остальное. Пока же — просто интересно.

И, по-видимому, безопасно, если соблюдать правила.

Относительно, конечно, безопасно…

А где она, абсолютная безопасность? Ее вообще нет, а для того, кому мало обыденности, нет тем более. Особенно если речь идет о проникновении в иной мир. Не в космос, не на дно глубоководной впадины, не на Эверест какой-нибудь — в иную вселенную! Это точно круче, чем космос. Многие ли отказались бы рискнуть?

Хм… вообще-то многие. Но тем хуже для них. Скучные убогие люди, что с них взять. Пусть живут как-нибудь, мечтая лишь о прибавке к жалованью. Биомасса — она и есть биомасса.

И каждому приятно найти зацепку, чтобы не причислить себя к ней.

Размышляя таким образом, Сергей шел вслед за Родионом Романовичем по лесной тропинке. БМВ остался в стороне, из чего следовал вывод: Родион Романович хочет еще что-то показать. Но Сергей помалкивал.

Его спутник тоже. Давеча при встрече в уличном кафе Родион Романович задал на удивление мало вопросов: вероисповедание (неубежденный атеист), сексуальная ориентация (гетеро), наличие хронических болезней (отсутствуют), политические убеждения (живи сам и давай жить другим, а политиков — топить в Марианской впадине). На вопрос о ближайших родственниках насторожившийся Сергей отвечать отказался, и Родион Романович, не настаивая, конкретизировал вопрос: можете ли свободно распоряжаться своим временем, скажем, исчезнуть на месяц-другой? Сергей ответил утвердительно.

На том и кончилось интервью. Положим, кое-какие дополнительные сведения Родион Романович мог почерпнуть из блога, но все равно было как-то странно.

Что-то подсказывало: процесс первоначального знакомства еще не завершен, он продолжается. С какой стати необычная корпорация должна пользоваться обычными методами привлечения новых кадров?

А неслабый у них тут участочек! Хоть грибы собирай, хоть в пейнтбол играй, хоть древесину заготавливай…

Еще недавно кощунственная идея насчет древесины не пришла бы Сергею на ум, но после похода с Ивановой компанией маньяков он придерживался убеждения: хвойных лесов мало не бывает. Взбесившейся воды — тоже.

Как в насмешку, зажурчало. Тропинка уперлась в горбатый псевдояпонский мостик над ручьем. Неведомый декоратор извратил его намерение течь спокойно, соорудив цепочку крохотных запруд с миниатюрными водопадиками. В ближайшую подпруженную лужу с громким всплеском бухнулась лягушка.

Смахивающая на коттедж клиника давно пропала за деревьями, когда впереди открылась еще одна поляна. Само собой, на ней тоже высился коттедж — повыше первого, трехэтажный. Сергея немедленно посетила мысль о том, что одни слова с течением времени девальвируются, другие же — наоборот. За слово «негодяй» когда-то без долгих разговоров протыкали шпагой на дуэли — теперь, скорее всего, лишь криво усмехнутся. Зато коттедж — лачуга средневекового английского бедняка — за несколько столетий здорово вырос, похорошел и нагло вперся в ту же смысловую нишу, что и «особняк». За обитателем смысловой ниши различался высокий забор, несомненно снабженный сигнализацией и находящийся под видеонаблюдением.

Тоже заурядное явление. Сколько в России таких заборов! Сколько охраны! Где бабло, там и камуфло, а как же иначе? В подобных местах Сергея всегда одолевала мысль: население страны поделилось на владельцев недвижимости и охранников, а те, кто ни то и ни другое, составляют несерьезное меньшинство. Дикая мысль — но закономерная…

Шагах в пятидесяти от коттеджа как раз трудилась бригада «несерьезного меньшинства»: с полдюжины рабочих занимались укладкой шпал. Шпалы были короткие, наверное, прокладывалась узкоколейка. Вот все шестеро потащили рельс — тоже какой-то несерьезный. Хрена лысого они справились бы с нормальной толстой рельсиной, пупки развязались бы. Ну точно — узкоколейка.

А зачем?

Сергей поморгал на ходу. Конечно, у богатых свои причуды, и если кому-то из них втемяшилось в голову опоясать свои владения железной дорогой и пустить по ней тепло-возик с одним-двумя вагончиками, то это его право. Гостей будет катать. Искусственные туннели сделает, перебросит через ручей виадук… Еще и кроликов разведет, чтобы гости палили в них прямо из вагонных окон, воображая себя на Диком Западе. При некотором насилии над воображением кролик, наверное, сойдет за бизона…

Но! Во-первых, не похоже, чтобы здесь бесились с жиру, занимаясь подобной ерундой. Во-вторых, почему рабочие кладут шпалы прямо на землю? Где подсыпка, где песок и щебень? Нет, если владельцу хочется, чтобы узкоколейка прослужила от силы один сезон, тогда, конечно, и так сойдет…

Все равно глупость какая-то.

Родион Романович уверенно направлялся к крыльцу. У первой ступеньки обернулся:

— Итак, вы готовы?

— Вы ведь уже спрашивали, — напомнил Сергей. — А я отвечал. Попробовать — да, готов. Мобильник сдал, другого нет. Ни о чем большем мы ведь не договаривались, так?

— Примерно так. Ну, прошу за мной.

Нельзя сказать, чтобы Сергею понравилось это «примерно». Однако он постарался не выдать своих колебаний.

— Родион Романович!

Они обернулись на крик; Сергей — с любопытством, Родион Романович — с недовольной миной.

Откуда только она появилась, эта девушка? Сергей мог поклясться: только что вблизи коттеджа не было никого, кроме рабочих. Однако вот — стоит позади и даже не запыхалась.

Судя по камуфляжу — из охраны. Невысокая, однако и не низенькая. Довольно стройная, хотя и крепенькая. Светлый хвост из-под кепи. Взгляд — ждущий, требовательный и чуть-чуть обиженный.

— Что тебе, Алена?

— Родион Романович, вы же обещали!

— Правда? Что же я тебе обещал, интересно?

— Попробовать еще раз…

От взгляда Родиона Романовича могло бы скиснуть молоко.

— Во-первых, почему ты бросила пост?

— Я не бросила. Сейчас не моя смена.

— Во-вторых, что изменится, если мы попробуем еще раз? Пробовали уже.

— Тогда я была не в форме.

— Десять раз подряд не в форме?

— Не десять, а только восемь…

— В-третьих, я занят. Не видишь?

Сергей не возражал бы познакомиться поближе с такой девушкой — и не видел никакой возможности сделать это. Сейчас он был только помехой, что и подтвердила гримаска досады, появившаяся на лице Алены.

— Может быть, тогда завтра, Родион Романович? — спросила она.

— Разве завтра ты не на дежурстве?

— Я договорюсь, меня подменят.

— Хорошо, — вроде бы смилостивился Родион Романович. — Если я завтра найду время, то… может быть.

— Спасибо, Родион Романович!

Поднимаясь по ступенькам крыльца, Сергей подумал, что девчонка зря старается. Чего бы она ни хотела, на ней, по всей видимости, поставлен крест. Нетрудно добиться определенного впечатления, действуя с нуля, но попробуй-ка изменить чужое мнение о себе, когда оно уже сложилось! Мнение руководства — тем паче. Вряд ли у кого-то найдется завтра время для этой Алены…

В холле первого этажа было пустынно. Стояла вдоль стен дорогая мебель, висела напротив дивана громадная плазменная панель, в углу скучала кадка с карликовым ливанским кедром, в большом аквариуме недвижно зависла в толще воды шпорцевая лягушка. Еще бы террариум с небольшим крокодилом — и готов малый джентльменский набор нувориша. Странно еще, что крыльцо обыкновенное, без каменных львов… Или слишком банально? Тогда сгодились бы грифоны или сфинксы.

Десятки вопросов теснились в голове Сергея, нетерпеливо отпихивая друг друга, — но разумнее было помолчать.

Всегда лучше сойти за молчуна. Болтуны ценятся лишь на эстраде, да и то не всякие.

Родион Романович прошел холл без остановки, свернул налево. За дверью обнаружился маленький спортзал. Низенький лысый крепыш, одетый в кимоно, целился баскетбольным мячом в кольцо.

Бросил — и промахнулся. Сердито цыкнул, раздраженно хлопнул себя по бедру.

— Тигран Арутюнович, можно вас?

Лысый обернулся. Крупным мясистым носом он напоминал сайгака. Внимательный колючий взгляд скользнул по Родиону Романовичу и вонзился в Сергея, как шпага.

— Новенький? Тот самый?

— Тот самый.

— Говорите, адреналиновый?

— Мне так кажется, Тигран Арутюнович.

— Проверим. Как звать?

Сергей назвался.

— Что ж, Сергей Анатольевич, переодевайтесь. А можно просто Сергей для упрощения коммуникации? Можно? Ну вот и хорошо. А я Тигран. Кимоно вон в том шкафу. Снимите часы и вообще все хрупкое.

Стало интересно и немного боязно. Сергей никогда не занимался боевыми искусствами. Если этот носатый Тигран владеет хотя бы дзюдо… гм, придется много падать. Хорошо, что на полу маты сплошным слоем…

Порадоваться как следует этому обстоятельству Сергей не успел. Шкаф, к которому он направлялся, не был ни зеркальным, ни полированным — иначе Сергей заметил бы в отражении неладное. Не слышал он и звука шагов позади — Тигран умел красться бесшумно, по-кошачьи. Так что мощный и донельзя оскорбительный пинок в зад швырнул Сергея в дверцу шкафа совершенно неожиданно.

— Чмо, — с неподражаемым презрением выдохнул Тигран. — Педик. Сопля. Приводят тут всяких говнюков…

Чего угодно ждал Сергей, но не этого. И как бывает от большой растерянности, он моргнул раз, моргнул другой, открыл и закрыл рот, пока подсознание искало подходящий к случаю условный рефлекс. Нашло — и Сергей, сжав кулаки, бросился на обидчика. Волна гнева захлестнула и понесла. Изувечить мерзавца. Первым делом — кулаком по сайгачьему носу, а уж потом…

Тигран беспечно повернулся к Сергею спиной. Воздух перед ним заструился. Тигран сделал шаг.

И исчез. Спустя мгновение Сергей, занесший на бегу кулак, пронесся там, где только что стоял обидчик. Затормозил, обернулся.

Никого…

— Какого хрена… — прорычал он.

И некому было ответить. Родион Романович тоже покинул спортзал. Но он, наверное, вышел через дверь.

Сергей подошел, подергал ручку. Дверь была заперта снаружи.

— Эй, педик, я здесь.

И снова Сергей бросился на Тиграна, невесть как вновь оказавшегося в спортзале. И опять Тигран исчез, оставив Сергея в одиночестве.

Сволочь лысая, квадратная!

Ах, как хотелось нырнуть вслед за ним — в Центрум, или куда там!.. Догнать. Настичь, сбить с ног и показать, кто тут педик, а кто нормальный мужик. И пусть там песчаная пустыня — плевать! Сукин сын наелся бы песка от пуза.

Рычащим тигром Сергей метался по спортзалу. Пнул ногой «коня» и едва не сделал то же самое со штангой. Зашвырнул боксерские перчатки в баскетбольную корзину. Еще раз подергал дверную ручку — с тем же успехом. Побарабанил в дверь, покричал.

— Эй, кто там! Родион Романович!..

Ни ответа, ни привета.

— Дверь откройте, уроды!

Никакого эффекта. Он был заперт, и заперт явно с умыслом. «Замуровали, демоны», — прыгнула на ум цитата, и Сергей с раздражением выгнал ее вон. Цитаты не выручат. Надо думать.

Он еще походил по залу туда-сюда. Затем сел на банкетку. Нужно было успокоиться, у взбешенного человека мысли вертятся исключительно вокруг членовредительства. А это не поможет. Дверь крепкая, ногой ее не выбить. Хотя… можно штангой. Если снять с нее пару лишних блинов, получится вполне подъемное и все же достаточно мощное стенобитное приспособление…

А что потом? В коттедже наверняка еще кто-то есть. По периметру участка охрана. Даже если удастся удрать, то куда обращаться — в полицию? Назовут сказочником, примут за сумасшедшего. Да, а кто потерпевший? Вы? И что вам сделали — пинка дали? Гы-гы-гы…

Да и не получится удрать. Думать надо. Думать!

И первым делом — успокоиться.

Сергей несколько раз глубоко вдохнул и врастяжку выдохнул. В самом деле, чего беситься? Пинка дали ни за что ни про что? Поглумились словесно? Бывает. Неприятно, конечно, но далеко не смертельно. Запомни — и жди возможности вернуть должок. Если немного подумать, то уже можно торжествовать: носатый этот Тигран улепетнул от расправы. Значит, струсил. Нет? Наверное, струсил. Пожалуй, при встрече будет достаточно унизить его, не калеча…

— А-а, гаденыш, ты еще здесь! — раздался знакомый рык, и Сергей пожалел, что не догадался найти себе здесь какое-нибудь оружие, хотя бы гантель. Тигран был страшен. Больше он не собирался ускользать от расправы в иные миры — напротив, он сам готовился творить расправу: квадратный торс слегка наклонен, руки чуть расставлены, нос торчит вперед, как таран броненосца, и, кажется, вынюхивает добычу.

Нужно было броситься на противника, и Сергей бросился. В следующее мгновение он уже летел куда-то вверх тормашками. Упал на маты, был схвачен и снова брошен.

Он успел подняться на ноги, но Тигран только и ждал этого. Захват, бросок. Попытка встать. Захват, бросок. Еще попытка — и новый бросок прямо в стену. Проклятый дзюдоист играл с Сергеем как хотел. Сам поднял, поставил на ноги — и вновь швырнул.

— Отбивная, — сказал он, гнусно лыбясь. — Я из тебя кебаб сделаю. Мягкий-мягкий, сочный-сочный. А потом сломаю хребет о колено.

И Сергей понял: сломает.

…Он бежал со всех ног по каменистой пустыне, а за ним гнался Тигран Арутюнович, постепенно отставая и крича на бегу: «Стой, глупый человек, назад! Это же тест, это просто тест! Ты адреналиновый проводник первого рода! Слушай, стой, да? Да стой же, здесь опасно!..»

Если человек, как утверждают мизантропы, в основе своей скотина, то он пластичная скотина. Если же он звучит гордо, то тоже, наверное, не без оснований. Новое, фантастическое, дикое и несообразное пугает его лишь до того момента, когда он устает бояться. Оказалось, что очень легко свыкнуться с новой реальностью — нужно лишь проломить лбом некий барьер при входе, а дальше уж дело пойдет как по маслу.

Сергей не прожил в лесном коттедже и трех суток, а уже знал очень и очень многое.

Не все доходило до ума сразу. Но если человеку постоянно внушать, что крокодилы летают, то рано или поздно наступит момент, когда в ответ на очередную историю из жизни крокодилов он замашет руками и завопит: «Ну хорошо, хорошо, летают! Низенько, но летают! Порхают, тудыть вас растудыть, над цветочками!»

Свыкся с небывальщиной — вот и молодец. Возьми на полке пирожок и приступай к ее изучению.

Миров — или вселенных, — в том числе населенных людьми, оказалось множество, и привычный мир Сергея, мир с лизинговыми компаниями, финансовыми кризисами, военными блоками, мусульманскими террористами, кредитными картами, вулканом Эйяфлатлаёкудль и созвездием Ориона в зимнем небе в принципе мало чем отличался от доброго десятка известных контрабандистам миров. Иное дело Центрум. Сергей даже взревновал, уяснив, что вовсе не привычная ему Вселенная, а Центрум занимает в новом, расширенном мироздании совершенно особое положение.

— Глядите. — Родион Романович рисовал на листе бумаги кружок и пристыковывал к нему вытянутые овалы. — Модель «Ромашка». Мир посередине — Центрум. Миры-лепестки контактируют только с ним, между собой у них контакта нет. Сколько всего миров-лепестков, мы не знаем. Много. Лишь некоторые из них нам интересны, оттуда идут кое-какие товары. Доставить от них что-нибудь к нам и, соответственно, от нас к ним можно лишь через Центрум, другой возможности нет в принципе. Это вынуждает нас быть готовыми к тому, что противостоит нам в Центруме. А противостоит многое…

Сергей внимал. Населенная людьми планета Центрума по основным параметрам соответствовала Земле. Ее география была более-менее известна лишь в пределах одного большого материка. Вероятно, других материков, а также крупных островов на планете не имелось — во всяком случае, еще ни одному проводнику не удалось пробить туда Проход.

— Некоторые называют их Проходами, другие Вратами, третьи Порталами, четвертые Лазами, Туннелями или Червоточинами — все это одно и то же, — говорил Родион Романович. — Тут полная неразбериха с терминами. Я предпочитаю термин «Проход», хотя фраза «группа осуществила проход сквозь Проход» смахивает на «масло масляное». Да не важно это! Важно другое: вероятностная связь между местом открытия Прохода у нас на Земле и локализацией Прохода в Центруме. Вот карта…

Сергей изучал карту Центрума — географическую и политическую одновременно. Единственный материк был и вправду огромен, не меньше Евразии. Изрезанный горными хребтами, рассеченный реками, он тянулся от приполярных широт северного полушария почти до экватора и еще больше в широтном направлении. Бросалось в глаза обилие пустынь и рек, текущих в никуда. В ряде мест края материка были показаны условным пунктиром — похоже, составители карты не были в достаточной мере осведомлены о конфигурации береговой линии, да и не особо о ней задумывались. Сергей сделал вывод: ага, значит, транспортировкой контрабанды в пределах Центрума эти ребята занимаются не по морю… Спросил прямо — подтвердилось.

Кучу вопросов вызвал политический расклад. На материке помещалось одиннадцать стран. Их обширные границы Родион Романович прямо назвал фикцией. Все, что находилось вне сравнительно небольших территорий, контролируемых центральной властью, правильнее было считать зонами преимущественного влияния той или иной державы. Попадались и территории без преимущественного влияния — горы, пустыни и прочие малополезные куски суши.

— В одной из таких пустынь вы, Сергей Анатольевич, дважды имели удовольствие побывать.

Удовольствие, по правде говоря, было сомнительным. Но об этом Сергей не стал распространяться.

Что-то в этой карте было не так. Существенно изолированные друг от друга очаги цивилизации — да возможно ли вообще такое? Какими прихотливыми зигзагами двигалась история этого мира, если государства оказались настолько разобщены? Как они торгуют друг с другом, как ездят в гости, как воюют, наконец?

— Воюют — никак, — объяснял Родион Романович, — если, конечно, не считать тарифных войн. А торгуют очень просто: все территории связаны железными дорогами. Воздушный и водный транспорт — это в условиях Центрума несерьезно, хороших шоссе тоже почти нет. После глобальной катастрофы, когда процветающая когда-то цивилизация начала вставать из руин, железнодорожники Центрума стали очень-очень нужными людьми. Настолько нужными, что никто особо и не пикнул, когда они перестали подчиняться какой-либо власти, кроме своего железнодорожного начальства. Теперь они — уважаемая каста, попасть в нее не так-то просто…

Ага, значит, глобальная катастрофа все же была! Сергей порадовался своей догадливости. Усвоение, причем отнюдь не механическое, уймы новой информации шло на редкость успешно: если бы Сергей так учился в институте, то ему бы наверняка предложили остаться на кафедре. Родион Романович не разделил его восторгов:

— Чему вы удивляетесь? Кто совсем недавно дважды прошел в Центрум и дважды вышел назад — вы или я? Проходы обладают рядом свойств, и одно из них заключается в резком увеличении тех сторон интеллекта прошедшего, которые отвечают за способность к обучению. Увеличение это временное, срок зависит от индивидуума. Обычно всего несколько дней. Вам еще языки придется учить: клондальский, краймарский, лорейский…

— Я и английским-то неважно владею, — со вздохом признался Сергей.

— Теперь вам будет нетрудно это исправить. Но начнем мы с клондальского. Республика Клондал в Центруме — некий аналог Великобритании викторианских времен, если здесь вообще можно говорить об аналогах. Колоний нет — пока нет! — но страна, пожалуй, самая развитая. Для нас важно то, что в большинстве других стран клондальцев не слишком любят, зато уважают и даже чуть-чуть побаиваются. Знайте клондальский как родной, ведите себя как клондалец — и половина проблем сразу с плеч долой…

Воображению рисовались носители бремени белого человека — сахибы в пробковых шлемах и с обязательными стеками. В шортах цвета хаки. И еще почему-то верблюжий караван с навьюченными на горбы стволами и лафетами имперской полевой артиллерии.

— А если вдруг почувствуете, что информации многовато для усвоения — только скажите, и мы устроим вам еще одну краткую экскурсию в Центрум. Но сначала сделаем прививки от чумы, черной оспы, желтой лихорадки и малярии.

Вот спасибо!.. Конечно, было любопытно. Но, как ни тянуло еще разок — теперь уже внимательно — поглядеть на Центрум, очень не хотелось лишний раз пугаться до бешеного сердцебиения. Отсюда следовал простой вывод: терять время даром — непозволительная роскошь.

Дни походили один на другой, как горошины в стручке. Продрав глаза после сна, Сергей шел в спортзал делать гимнастику — на этом хором настаивали Родион Романович и Тигран Арутюнович, — затем завтракал в одиночестве и принимался загружать в себя сведения. Первые дни от него не отходил Родион Романович, готовый ответить на любой вопрос, но теперь он стал появляться реже. Зато имелись учебные фильмы, сделанные явно не профессионалами, но доходчивые.

Подходило время обеда — и Сергей шел обедать. Кормили вкусно, по-домашнему, стряпала толстая, изрядно глупая улыбчивая тетка. Один раз Сергей попытался задать ей несколько окольных вопросов, но скоро понял: все помыслы тетки вертелись насчет того, как бы накормить постояльцев вкусно и сытно. Трудно было поверить, что она ничего не знает о роде занятий владельцев и гостей коттеджа, да и не интересуется этими вопросами, но это, по-видимому, было так. Настороженный ум с трудом воспринимает истину: достаточно много людей живет по принципу «меньше знаешь — крепче спишь», но истине до этого нет никакого дела. Она просто существует.

Один час после обеда был в распоряжении Сергея. Хочешь — гуляй по лесу, но не выходи за пределы владения, хочешь — валяйся на диване и слушай музыку либо смотри фильмы из неплохой коллекции, хочешь — спи. После чего вновь наступал черед занятий, и даже после ужина полагалось читать словари и самоучители языка. Затем полтора часа на личные надобности — и на боковую. Засиживаться за полночь не полагалось.

Хорошо еще, что не поднимали по будильнику!

Пива или чего покрепче — и не проси, не дадут. Количество нормальных собеседников, с которыми можно было бы просто поболтать, — ноль. Количество интересных женщин — ноль. Охрана не была разговорчива.

Через неделю Сергей начал понемногу звереть.

Гипертрофированным терпением он никогда не отличался и знал это, однако же выдержал двухнедельное издевательство над организмом в компании Ивана Шаповаленко и его маньяков! Не скис и не стал для компании обузой. Но там хоть был известен срок издевательства: кончился он — и домой, домой! К пиву и мягкому дивану.

Удобный диван, правда, был и тут. И вообще выделенная Сергею комната — спальня, она же кабинет, — не вызывала нареканий. Все удобно, все на месте, приятный вид из окна, хороший санузел, жаль только, что джакузи не прямо здесь, а на этаже… И стипендия в конвертике оказалась очень даже приличной, не уступающей прежней зарплате Сергея в лизинговой компании. Но надо же видеть перспективу! Каждый солдат должен понимать свой маневр! Долго еще учить реалии Центрума и зубрить языки?

— Прежде чем обучающийся попадет в Центрум с первым заданием, мы даем ему здесь максимум того, что можем дать, — сказал Родион Романович, уловив неудовольствие в глазах Сергея. — Естественно, многому придется учиться уже в Центруме, но…

— Но?

— Я думал, вы уже догадались. Но он порой бывает чересчур жестоким учителем. Продолжайте заниматься. Вы ведь хотите не только интересной, но и долгой жизни?

Уел, ничего не скажешь. Попал в точку.

Следующий учебный курс мог бы носить название «Введение в теорию межпространственно-переходных локализаций», если бы речь в нем хоть капельку шла о теории. На деле трудно было вообразить себе что-либо более практическое.

И что-либо более полезное для контрабандиста.

Родион Романович не зря выспрашивал о паскудном случае с медведем, заставляя Сергея показывать на карте точку, где ему впервые удалось открыть Проход, и описывать то место в Центруме, куда он попал. Пустым любопытством тут и не пахло: еще одна точка на карте Земли была теперь соединена условной линией с еще одним местом на карте Центрума — местом, к сожалению, известным и контролируемым пограничниками. Так что пользы от открытия Сергея вроде бы не предвиделось. Не беда — Родион Романович уверял, что от лишней информации вреда не бывает, если эта информация носит практический характер.

Как он утверждал, железной связи между точкой открытия Прохода на Земле и в Центруме не существовало. Связь эта носила вероятностный, а точнее, вероятностноцеленаправленный характер. Сергей мог десять раз открыть проход в знакомом ему месте на берегу речного порога — и десять раз оказаться не только в пределах Сухой пустоши, но и в зоне видимости дозорных на вышке — не зря она была там поставлена! Но в одиннадцатый или, может быть, сотый раз его вынесло бы в пределы иной локализации; куда конкретно — неизвестно. Может быть, на территорию Краймара, или в пределы королевства Цад, или в такое же гиблое место, как Сухая пустошь, а при редчайшей удаче — в новую, еще не отмеченную на карте Центрума межпространственную локализацию. Почти отовсюду с Земли сильный проводник мог попасть в Центрум, но куда конкретно? Выходило, что с Русской равнины «по умолчанию» попадали в Клондал, если только не открывали Проход из небольшой местной локализации, способной вывести куда угодно. Одна из таких местных локализаций как раз и помещалась возле коттеджа и отчасти в нем. Она выводила в сухие и практически безлюдные районы Аламеи.

— С Клондалом мы уже несколько лет как не работаем, — откровенно признавался Родион Романович. — Скажу прямо, нас оттуда вытеснили.

— Пограничники?

— И конкуренты.

Но если далеко не из каждой точки на земной поверхности можно было попасть в нужную точку Центрума, то почти из каждой точки Центрума можно было вернуться. «Почти» — потому что попадались, хоть и редко, аномальные зоны. И вот что было дивно: из какой бы точки Центрума ни возвращался человек на Землю, он попадал строго в ту же точку, откуда начал путешествие. Он мог шагнуть в Проход во время прогулки по тропинке, пройти-проехать-пролететь по Центруму из одного конца материка в другой, открыть Проход, вернуться и как ни в чем не бывало продолжить прогулку по тропинке с того места, где она была прервана.

И на том спасибо, что не в Антарктиде, не на Луне и не в мире, где число «пи» равно восемнадцати… с половиной!

Почему так происходит, контрабандистов не интересовало. Кто хочет выжить в Центруме, должен знать правила, но и в этом случае обстоятельства подчас складываются так, что надо спешно уносить из Центрума ноги. Для этого надо держать в памяти локализации аномальных зон, по возможности избегать их и иметь хорошую подготовку. Больше почти ничего. Все гипотезы о природе этих явлений, вымышленные на досуге Сергеем, стоили здесь пятак в базарный день.

Когда Сергей понял, что среди исконных обитателей Центрума еще не встречался человек с талантом проводника, он спросил Родиона Романовича о причинах такой — приятной для землянина, что и говорить! — несправедливости. В ответ пришлось услышать сухую рекомендацию заниматься чем-нибудь полезным, а не строить из себя теоретика а-ля Альберт Эйнштейн.

— Тут и Эйнштейн спасовал бы, наверное, — добавил менеджер по кадрам.

О мирах, примыкающих к Центруму, Сергей узнал практически лишь то, что они существуют: наверное, более детальное знакомство с ними было еще впереди. Вполне вероятно, что и сами контрабандисты знали о них не так уж много, хотя вели постоянный товарообмен. Когда Сергей узнал, что модель «Ромашка» — упрощенная, пригодная лишь для первоначального знакомства с предметом, он это выдержал, лишь голова слегка разболелась.

— Более адекватная модель называется «Одуванчик» — просвещал Родион Романович. — Я имею в виду созревший одуванчик с семенами-парашютиками, торчащими во все стороны. Среди них можно выделить семена, лежащие примерно в одной плоскости — они соответствуют лепесткам модели «Ромашка». Это более или менее нормальные человеческие миры. Прочие же, растущие наклонно, а то и перпендикулярно относительно нашей воображаемой плоскости, нормальными мирами не назовешь. В большинстве тех миров просто не выживешь — то ли константы физические там другие, то ли воздуха нет, то ли планеты не шары, а пирамиды или бублики…

— А меньшинство? — спросил Сергей.

— Тоже ничего хорошего. Понравился ли бы вам мир, где Земля плоская, плоды ее изобильны, а люди не умирают насовсем?

— Еще как понравился бы.

— А понравился бы мир, где вы периодически умирали бы и воскресали в точно назначенный день при невозможности умереть окончательно?

— М-м… вряд ли.

— Жутковато, правда? А ведь такой мир существует, Сергей Анатольевич, мы называем его Гомеостатом. Он один из «перпендикулярных» и вдобавок пригодных для людей… большая редкость, хотя и не уникум. Но вам сейчас надо думать о другом…

О другом — это зубрить локализации и осваивать лексику клондальского языка. Дело шло, только голова пухла.

— Да брось ты, наконец, этот саквояж! — не выдержал Патрик. — Чего зря надрываешься?

— Там мой костюм, — тяжело дыша, ответил Макс. После спуска с горы и подъема на плечо другой горы он уже не был твердо убежден в необходимости носить лишние тяжести и продолжал тащить саквояж больше из упрямства. Саквояж тоже был из упрямых: обладал инерцией, оттягивал руку и все время норовил стукнуть по коленке.

А оружие Теодора Патрик нес сам, не рискуя доверить его Максу.

Это он правильно делал. Нет, Макс не стал бы стрелять Патрику в спину, даже если сумел бы разобраться, как снять диковинный карабин с предохранителя. Он всего лишь постарался бы избавиться от общества рыжего убийцы, отогнав его куда-нибудь за пределы видимости или подранив, если рыжий окажется чересчур настырным.

А что потом? Макс не знал. Наверное, стоило бы вернуться к телу Теодора — не потому, что он все-таки мог ожить (в такое развитие событий уже не слишком верилось), а потому, что именно там Макс попал в мир, который Патрик называл Центрумом. Где вход, там, возможно, и выход.

Так оно или нет, кто мог сказать? Но надеяться, наверное, не запрещено в любом мире.

На всякий случай Макс крутил головой, запоминая приметы: груду камней, одинокое кривое дерево, чье-то старое кострище, уже обросшее по краям жесткой травой…

Солнце пекло. Прыгали из-под ног кузнечики. Хотелось пить.

— Стоп, — скомандовал Патрик. — Привал пять минут. Давай сюда свой саквояж.

Одежда Теодора была бесцеремонно отброшена. Костюм и ботинки Макса Патрик аккуратно положил на камень.

— Это пригодится. Что тут еще? А, вода! Держи.

Алюминиевая фляга была теплой на ощупь и, судя по весу, почти полной. Макс нетерпеливо свинтил колпачок и принялся глотать воду. Он выпил бы полфляги, если бы Патрик не прикрикнул на него, приказным тоном потребовав не увлекаться.

— От реки мы ушли, вода теперь нескоро будет. Ну что мне с тобой делать, Пит, а? Все позабыл… Ладно, бывало хуже… Так, а это что?

Из саквояжа появились два продолговатых металлических предмета — Макс опознал в них вместилища патронов для карабина Теодора. За ними последовали три консервные банки и немного сухарей в надорванном бумажном пакете. На самом дне обнаружились два плотно сложенных рюкзачка из тонкой, очень прочной на вид ткани.

— Ты глянь, какой предусмотрительный! Саквояж он в Гомеостате носил так, ради маскировки, а для Центрума приготовил рюкзаки — тебе и себе. Ты не знал?

— Нет.

— А еще говоришь, что тебя не похитили! — Патрик смачно сплюнул. — Вот и доказательство: твой Федор не дал бы тебе вернуться в Гомеостат. Не для того шел.

Костюм и ботинки Макса Патрик затолкал в один из рюкзачков, туда же отправил провизию и флягу. Вместилища патронов взял себе. От души пнул ногой пустой саквояж.

— Пошли.

— Постой… — Как ни неприятен был Патрик, Макс решился на вопрос. — Зачем меня похищать? Кто я?

— Мой друг. Мы друзей в беде не бросаем.

— Друг — и только?

— А что, этого мало? — окрысился Патрик. — Все, кончили болтать. Пошли.

— Куда?

— Есть на территории Оннели одно местечко. Тебе понравится. Надевай рюкзак!

Последнюю фразу он просто проорал. Макс вздрогнул и подчинился.

В конце концов, выведать нужную информацию можно и попозже.

Оказалось, что двигаться с рюкзачком на спине гораздо приятнее, чем с саквояжем в руке. Груз почти не ощущался — хотя, конечно, он несколько уменьшился.

Чтобы не слишком обрадоваться, Макс подумал, что теперь наверняка будет потеть спина.

Двинулись прежним порядком: впереди Патрик с карабином Теодора на плече и своей винтовкой в руках, за ним в трех шагах Макс. Наткнувшись на подобие тропинки, пошли быстрее. К тому же начался пологий спуск.

И вдруг Патрик остановился как вкопанный.

— Охотник… — пробормотал он. — С собакой.

Достав откуда-то небольшой бинокль, он с полминуты не отрывал его от глаз.

— Вроде местный… Заметил нас. Сюда идет. Ты только помалкивай, говорить буду я…

Макс и так молчал. Он не знал, что делать. Трудно решать даже за одного себя, не зная слишком многого.

Патрик снова двинулся вперед — вроде неспешно, как на прогулке, но Максу были видны его плечи, охваченные лямками рюкзачка. Порой плечи красноречивее лиц.

Две точки впереди превратились в человека и собаку. Без сомнения, охотник шел навстречу, поднимаясь на плечо горы по той же самой тропинке.

В мире Макса охотники были редкостью, но все же встречались. Собаки тоже.

Когда незнакомец подошел ближе, Макс смог рассмотреть и его самого, и его собаку. Охотник был долговязым, с узкой костью, мужчиной лет тридцати или немного больше, одетым в явно домотканую прелую рубаху, такие же штаны и короткие стоптанные сапоги. Вместо шляпы он обвязал голову зеленой тряпкой. Из-под нее свисали длинные, очень черные прямые волосы. Лицо — тоже узкое, коричневое от загара. Заметив чужаков, он не остановился и лишь взялся за ремень своей двустволки, однако с плеча ее не снял.

А пес был ублюдком с признаками сеттера, овчарки и еще, наверное, доброй дюжины собачьих пород.

Не дойдя шагов двадцати, охотник приветственно поднял руку:

— Мир вам! Сидеть, Лакки! — и Макс с удивлением осознал, что понимает сказанное. Не мгновенно, как бывает, когда слышишь речь на родном языке, но все-таки быстро.

— Мир тебе, — ответил Патрик.

Пес сдержанно гавкнул.

— Молчать, Лакки!

Макса позабавила кличка пса. Это слово содержалось в рукописном словаре и имело значение «шапка». Если в этом мире единственной и окончательной смерти действительно не бывает возрождений из мертвых, то от пса не скрывали, на что он сгодится после кончины. Но псу было наплевать.

— Вы пограничники? — спросил, приблизившись, черноволосый.

— Нет, мы не пограничники, — степенно ответил Патрик. — Мы честные торговцы. Мине иссо рехе куппасими.

Он произносил слова нарочито медленно, врастяжку, да и черноволосый отнюдь не тараторил. По-видимому, сыпать слова горохом здесь было не принято. А может быть, местные жители отличались некоторой заторможенностью восприятия.

Черноволосый кивнул. Тощие рюкзаки встречной парочки, плохо вяжущиеся с образом торговцев, не заставили его выказать удивление. Наверное, на своем веку он повидал всяких торговцев.

— Мой хлеб — твой хлеб, — сказал он.

— Мой хлеб — твой хлеб, — согласился Патрик.

Кажется, это был ритуал. Черноволосый еще раз кивнул, снял с плеча ружье (Патрик заметно напрягся), положил его на камни и сел на плоский валун. Снял с другого плеча сильно потертый кожаный вещмешок, выудил из него короткую трубку, набил ее табаком из расшитого кисета и со вкусом раскурил. У его ног устроился пес и, вывалив язык, часто задышал.

Присел и Патрик. Для Макса валуна поблизости не нашлось, и он сел просто на корточки.

— Из Аламеи? — небрежно осведомился окутанный дымом черноволосый.

— Точно, — сказал Патрик.

— В Тупсу идете?

— В Тупсу.

Черноволосый помолчал, словно усвоение этой информации потребовало от него недюжинной работы ума. Затем вынул изо рта трубку и сказал:

— Позавчера туда черные воины заглядывали. Взяли дань, как всегда, никого не обидели и у всех спрашивали, не видел ли кто пограничников.

— Мы торговцы, — повторил Патрик.

— А я разве что говорю? — Черноволосый затянулся и выпустил дым из носа. — Я только говорю, что на той неделе черные поймали одного пограничника… ужас, что с ним сделали. Одежда на нем была… похожая на вашу.

— Спасибо, — сказал, помолчав, Патрик. — Мы не пограничники, но мы учтем.

— Да не за что… Слив хотите?

— Что? — не понял Патрик.

— Слив, говорю, хотите? Сливы. Плоды такие. Не вода, а жажду все-таки утоляют.

Из вещмешка появился бумажный кулек. Две сливы черноволосый протянул Патрику (тот помедлил секунду и взял), две кинул в ладони Максу, две оставил себе, а остальное аккуратно убрал в мешок. Заметно было, что он не привык транжирить свое достояние, в чем бы оно ни заключалось. Макс не удивился: в его мире, который Патрик называл Гомеостатом, прижимистость селян вошла в поговорку. Наверное, селяне везде одинаковы. А этот охотник наверняка был деревенским жителем.

Но сливы были хороши — большие, сизого цвета, твердые и сочные, с приятной кислинкой. Макс с удовольствием расправился с угощением. Степенно съел свои сливы и черноволосый.

А Патрику вторая слива не понадобилась. Он захрипел, схватил себя за лацканы куртки и кулем повалился с камня.

Даже не дернулся.

Собака втянула язык в пасть и неуверенно гавкнула.

— Спокойно, Лакки, спокойно, — проговорил черноволосый, поглаживая пса.

Только горожанин, проживший всю жизнь в умеренных широтах, может воображать, что все на свете пустыни похожи друг на друга. При слове «пустыня» ему мерещатся раскаленные барханы, караванные тропы бедуинов, миражи и редкие-редкие оазисы с десятком чахлых пальм, из чистого упрямства выросших вблизи источника мутной солоноватой воды. Возможно, еще вспомнится шустрая лисичка-фенек, бегающая ночью по барханам в поисках аппетитного скорпиона.

Теоретически горожанин знает, что бывают каменистые, глинистые и даже соляные пустыни, что пустынями нередко именуются обледенелые полярные ландшафты, — но это его не интересует. Если горожанин образован и склонен к буквоедству, он согласится признать пустыней центральные районы Антарктиды с их ничтожным годовым количеством осадков — и тут же выкинет этот вздор из головы. Пустыня там, где жарко и где песок до горизонта.

Сергею было даже очень жарко, но вот песка под ногами не нашлось бы и для того, чтобы наполнить кошачий лоток. Это была каменистая пустыня, камень на камне, и кроссовки оказались для нее не самой лучшей обувью.

Хуже были бы только валенки или ласты.

Легкие десантные ботинки — вот в чем ощущалась потребность. Но такая обувь не вписывалась в образ лоха-одиночки, то ли просто любопытствующего, то ли начинающего контрабандиста, даже не знающего, что он контрабандист.

Зато в образ прекрасно вписывались три бутылки газированной воды в рюкзаке. Три пластиковых бутылки! Лоху не полагается знать, что жить пластику в Центруме недолго — несколько часов, максимум сутки.

Затем — не врет школьная химия! — пластик неминуемо распадется на углекислый газ и водяной пар, потому что ни на что другое распадаться он не умеет. Распад подобен горению, только идет не так быстро и без пламени. Но еще до конца этого процесса нагретая бутылка от души стрельнет бешеной струей пены, прорвавшей стенку в наиболее истончившемся месте, и оросит рюкзак растяпы. Поделом дураку.

Впоследствии над ним как следует посмеются — если выберется из пустыни живым.

Но должен выбраться. Пластик — пластиком, однако к поясу приторочена обыкновенная армейская фляга, тоже не пустая. В сумме получается, что можно продержаться суток двое, но вторые сутки — уже на пределе.

Самое начало обезвоживания всего лишь неприятно. Но чем дальше, тем мучительнее.

Затем позволяется испугаться смерти, открыть Проход и покинуть Центрум. Лучше сделать это вовремя, потому что с первой попытки может не получиться и еще потому, что чересчур обезвоженный человек может сознательно предпочесть быструю смерть как вполне приемлемый в его ситуации способ избежать последних, самых ужасных мучений. Разумеется, если в его состоянии вообще можно говорить о сознательном решении.

Сергей знал, что Центрум — сухой мир. После великого катаклизма, уничтожившего все подземные запасы нефти и насытившего атмосферу углекислотой, климат стал жарче, а главное, реки, начинающиеся в северных горах, обмелели за счет подземного стока. Многие и вовсе пересыхали, не добравшись до океана, и самумы заносили песком их русла. Что ж, если из земли изъять всю нефть, то где-то просядет почва, а где-то вода уйдет в подземные пустоты. Такая нужная вода…

Один в сухой знойной пустыне — это, по мнению Сергея, было несколько чересчур. Он предпочел бы Кольский полуостров с его холодом, дождями, комарьем и охочими до хариуса медведями.

Но было сказано: надо. Причем одному, а не в компании.

— Первый выход в Центрум в группе мы теперь не практикуем, — втолковывала Ева. — А раньше было. Одно время пошло поветрие маскироваться под бродячих актеров. В кибитке среди реквизита что угодно можно увезти.

— А давать спектакли? — усомнился Сергей.

— «Королевского жирафа» кто угодно сыграет, — обнаружила Ева знакомство с Твеном. — Но кибитку не скроешь, и обыскать ее легко. Так что это пройденный этап.

— Ладно… А какой этап еще не пройден?

— Самый старый. Ты — честный торговец-одиночка, челнок. Никакого оружия, разве что нож небоевого вида.

Мир, дружба, жвачка. В качестве товара возьмешь понемногу всякой всячины, в том числе не пользующейся спросом в Центруме. Так пограничникам будет легче поверить в то, что ты неопытен, лопоух и не связан ни с какой группой контрабандистов…

— Я обязательно должен им попасться? — спросил Сергей.

— Скорее всего, попадешься. Они потребуют от тебя впредь иметь дело только с ними. Обговори условия, попробуй поторговаться. Согласись. Будь естественным. Верти головой, расспрашивай обо всем, словом, сыграй святую простоту, иначе последствия могут быть неприятными. Пограничники Центрума — надгосударственная структура, ее не контролирует никто, хотя некоторые туземные правительства и пытаются это делать… без особого успеха, впрочем. Кому ты будешь жаловаться, когда тебя привяжут к креслу и пощелкают вблизи твоих пальцев никелированными щипцами?

— И такое возможно? — насторожился Сергей.

— Поведешь себя неправильно — станет возможно еще и не такое.

Веселенькая перспектива…

Однако загнуться в пустыне от жажды, никуда не добравшись, — нисколько не лучше.

Видимо, точка выброса оказалась не самой удачной, хотя — Ева клялась — с вероятностью не менее девяноста восьми процентов находилась в пределах Сухой пустоши. А если так, то двигаться предстояло на северо-запад.

Вот только компас врал здесь нещадно. Сергей не выбросил его лишь потому, что компас подтверждал его имидж лопоухого новичка.

У планеты не существовало единого магнитного поля — были лишь слабые местные поля, весьма хаотические, а кое-где просто отсутствующие. Ева с уверенностью утверждала, что постигший Центрум катаклизм с нефтью тут ни при чем — просто магнитное поле землеподобных планет время от времени испытывает переполюсовку и пропадает на несколько тысяч лет. Видимо, на этой планете был как раз такой период. Любой человек знает из личного опыта, что беда не приходит одна. Туземцам Центрума можно было посочувствовать.

Для ориентировки оставалось, конечно, солнце — немилосердное, но хотя бы позволяющее грубо определить стороны света. Оно же — источник заряженных частиц, легко достигающих поверхности планеты без магнитной брони и не слишком полезных для здоровья. Сергей начал с того, что обернул голову полотенцем на манер чалмы.

Первую бутылку воды он прикончил к полудню. Воду из второй перелил в опустевшую флягу. Третью бутылку просто бросил. Ударившись о камень, та взорвалась.

Чертыхаясь и спотыкаясь, он отмахивал километр за километром. Ничего не зная об опыте жителей земных пустынь, он двигался днем, в самое пекло, когда самое разумное — переждать, найдя тень. Среди камней начали попадаться участки, занесенные песком, — значит, он двигался в верном направлении. За весь день ему не попалось ни человека, ни животного, ни растения. Жизни в этой части Сухой пустоши было не больше, чем на Марсе.

Все же перед закатом Сергей поставил палатку. Бывают ведь и ночные животные. Мало радости быть укушенным во сне ядовитым пауком.

Но мало радости и спать одному в неизвестной пустыне иного мира под черным небом, прислушиваясь к каждому шороху. Сергей долго не мог уснуть.

Он сидел возле палатки и глядел в небо. Луны не было — то ли она вообще отсутствовала в Центруме, то ли было новолуние. Зато к середине ночи из-за восточного горизонта на небосклон выползло созвездие Ориона.

Совершенно такое же, как на Земле.

Ночной холод в пустыне никому не в радость, особенно тому, чья одежда насквозь промокла от пота. Стуча зубами, Сергей застегнул палатку, заполз в спальник и стал ждать утра.

Чуткую дрему трудно назвать сном — и все же она помогла. С первыми признаками рассвета Сергей сложил палатку, упаковал ее в рюкзак, побулькал остатками воды во фляге, вздохнул и тронулся в путь. Теперь он был абсолютно уверен: Проход вывел его в редкостно неудачное место, надо было сразу признать это и повторить попытку. Но раз уж не признал и не повторил, придется доиграть роль до конца: идти вперед, терпя жажду, пока хватит терпения.

Никаких туземцев, даже пограничников, в этой пустыне, конечно же, нет и быть не может. Не дурные.

Первому встретившемуся на пути растению, раскинувшему по песку сухие колючие плети, он удивился не меньше, чем если бы набрел на аквапарк. Растение выглядело мертвым, хотя, возможно, не было таковым. Кто ее знает, эту пустынную флору, причем даже не земную!

Чем дальше на северо-запад продвигался Сергей, тем больше было песка. Наконец камни исчезли совсем, погребенные под барханами.

— Кончилось — начинается, — пробормотал Сергей.

И сейчас же услышал в небе слабый, но очень знакомый звук — рокот мотора самолета.

Через минуту с запада появился и он сам — неказистый биплан с какими-то бочками вместо расчалок. Он летел низко, с заметной натугой, оставляя за собой шлейф сизого дыма, всем своим видом показывая, как ему не хочется летать. Но все же он летел.

Сергей замахал руками, запрыгал и заорал. Орать, конечно, было бессмысленно, и он понимал это, но так уж полагается, а зачем — никому не ведомо.

Самолет дернулся влево, взвыл и начал с креном набирать высоту. Поднялся повыше, сделал полный круг. Сергей продолжал махать руками, как ненормальный. Отстегнул от пояса фляжку, потряс ею, вздев над головой: мол, положение бедственное, прошу помощи.

Самолет сделал еще один круг, затем покачал крыльями и лег на обратный курс. Минута — и он исчез за барханами.

Сергей удовлетворенно опустился на песок. Поболтал фляжкой — и сдержал желание отпить глоток-другой. Все шло штатно — по одному из предсказанных Евой сценариев. С самолета его заметили, в том не было сомнений. С патрульного самолета. Другие тут не летают, если они вообще существуют, эти другие. Естественно, самолет улетел — сесть ему тут негде. Пилот доложит, одинокого путника встретят. Можно немного передохнуть и продолжить путь — в том направлении, куда улетел биплан.

Чтобы ускорить встречу.

— Ты шокирован? — спросил узколицый.

Макс молчал. Да, он был шокирован этим миром, где убийство следовало за убийством, а воскрешения ожидать не приходилось. Но он не восклицал, не бесился и даже не выказывал отвращения. Странным образом на него навалилась апатия.

Убит Теодор. Теперь убит и Патрик.

Все равно.

Оставшиеся сливы узколицый высыпал из кулька на землю.

— Тут еще одна отравленная — вроде вон та… но я не уверен. Глупо умереть от собственной неосторожности, как ты полагаешь?

Макс молчал. Ноги затекли, но он так и продолжал сидеть на корточках, даже не подумав занять освободившийся валун. Предложи ему фальшивый охотник отравленную сливу — Макс сжевал бы ее механически, не испытав никаких эмоций.

Впрочем, в этом случае времени для эмоций у него осталось бы немного…

— Ну-ну, — сказал узколицый. — Не надо так переживать из-за этого негодяя. Он обманывал тебя. Как, он говорил, тебя зовут?

— Питер.

— Англичанин?

— Ирландец. Кто такие англичане?

— Неважно. Он врал. Ты не ирландец и не англичанин. Ты испанец. Меня не узнаешь?

Макс помотал головой. Становилось тошно: история повторялась как дурной фарс.

Из вещмешка появился очередной дагерротипный снимок. Тоже цветной, он изображал Макса и узколицего за столом. Оба смеялись, держа в руках бокалы с красным вином.

— Фальшивка, — в третий раз сказал Макс, возвращая снимок.

Узколицый внимательно посмотрел на него. Затем медленно порвал снимок.

— Точно, фальшивка, — признал он. — Не сердись. Так было надо. На самом деле я даже не знаю, какой ты нации и как тебя зовут. Зачем ты понадобился моим боссам, я тоже не знаю, но будь уверен: плохого тебе не сделают. Веришь?

— Мне все равно, — сказал Макс.

— Зато мне не все равно, — веско произнес узколицый. — Кстати, меня зовут Рафаэль де ла Крус, можно просто Рафаэль и на «ты». Раз уж трюк не прошел, не стану звать тебя ни Хуаном, ни Мигелем. Может, назовешь себя сам?

— Макс.

— Ладно, Макс. Пошли.

— Куда? — вопросил Макс, не вставая с корточек.

— В Тупсу, конечно. Городишко дрянь, сонный, но с железнодорожной станцией. Она-то нам и нужна. Вставай, чего сидишь, будто приспичило?

— Не хочу, — заявил Макс.

— Чего не хочешь?

— Не хочу никуда идти.

Рафаэль вздохнул.

— А придется…

Макс не ответил.

— Послушай, — сказал Рафаэль, — не хочу я тебя заставлять идти. Мог бы, а не хочу. Ты мне ничего плохого не сделал. Но у меня заказ… Ты что, огорчен, что я убил этого ирландца? Учти, он да я — нас тут в округе не двое таких. Если тебе интересно, за тобой сейчас охотятся как минимум еще трое: турок, араб и китаец. Это только те, о ком я знаю. Думаю, есть и другие. Каждый из них, чтобы завладеть тобой, убьет меня без зазрения совести, если только сможет. И у каждого, наверное, есть такое же «доказательство» — фотография или еще что-нибудь в этом роде. Только это все подделки, как и у меня. Кто ты такой, я не знаю, мы никогда не были знакомы. Видишь, хоть в этом я тебе не вру. Но я желаю тебе добра и намерен защищать тебя. Дьявол, да если бы я хотел твоей смерти, ты уже десять раз был бы мертв! — В возбуждении Рафаэль даже вскочил с камня. Пожестикулировал без слов, подышал, сел. — Послушай… Четверть часа назад я был охотником, а этот твой рыжий приятель — дичью. Теперь дичь — это я. Мы должны идти.

Макс молчал.

— Мы должны оторваться, запутать следы, раствориться в человеческом море Центрума! — Рафаэль уже почти кричал, и в тон ему встревоженно рычала собака. — Пойми, дурья твоя голова: за тобой идет серьезная охота. Ты — главный приз. Молчать, Лакки!.. Сплохую я — меня устранят, но ведь и ты рискуешь! На такой охоте бывают всякие случайности. Мечтаешь по-дурацки получить в живот пулю, предназначенную не тебе? Ну ответь: мечтаешь?

Пришлось ответить отрицательно. Рафаэль шумно перевел дух.

— Наконец-то… Ну что, идешь?

— Иду, — сказал Макс. — Иду обратно.

Потребовалось время, чтобы Рафаэль понял.

— Я хочу назад в свой мир, — сухо объяснил Макс.

Привставший было Рафаэль вновь плюхнулся тощим задом на валун и развел руками.

— Ну что мне с тобой делать, а? Толковать тебе о том, что тот мир — не твой? Ты же не поверишь! Твой Гомеостат — аномалия среди миров, нет больше таких! И потом, про твой мир тебе наверняка уже все объяснил этот твой дружок ирландец…

— Патрик, — сказал Макс. — Но сначала был Теодор…

— Вот как? Этот не первый? И что же сталось с твоим Теодором?

— Патрик застрелил его.

Рафаэль засмеялся, показав мелкие белые зубы.

— Так я и думал. Патрик убил Теодора, Рафаэль убил Патрика… Прямо как «Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова», только наоборот. И у каждого из них одна и та же версия насчет Гомеостата и Центрума. По-твоему, три человека, отнюдь не питающие друг к другу нежных чувств, могли договориться между собой насчет одинаковой лапши тебе на уши? Что скажешь?

Макс задумался. В словах Рафаэля был некоторый смысл. Да, хотелось вернуться к месту гибели Теодора… но весь ужас был в том, что эти трое убийц действительно говорили одно и то же. Значит, вернувшись, предстоит бесцельно ждать, стараясь не смотреть на мертвое тело и отмахиваясь от мух? Ждать неизвестно чего. Нет в мире добрых волшебников, никто не придет, не взмахнет волшебной палочкой и не потратит одно заклинание на то, чтобы вернуть заблудившегося человека в его привычный уютный мир.

— Жизнь такова, какова она есть, — сказал Рафаэль, не дождавшись от Макса ответа. — Не я придумал мир, где люди порой убивают друг друга, а убитые не воскресают. Не я придумал мир, где лгут ради выгоды и просто так, где одни люди посылают других людей на смерть, а другие соглашаются на опасные задания, не владея даже половиной всей информации. Но мир таков, каков он есть, и надо учиться в нем жить. Что наш мир, что мир Центрум — разница невелика. Уж в чем-чем, а в этом, пожалуй, и вовсе нет никакой разницы. Одни и те же игры. Пойми, друг Макс, я действительно не знаю, кто ты и зачем вдруг понадобился слишком многим. Я не знаю, кем ты был до того, как попал в Гомеостат… да-да, все жители Гомеостата — пришлые, там ведь нет рождаемости. Я не знаю, по своей ли воле ты попал туда. Я только знаю, что теперь ты понадобился многим… У тебя есть выбор, глупо это отрицать. Но только выбор между одними, другими или третьими. По крайней мере мои боссы зла тебе не желают, это мне известно точно, могу поклясться…

Макс поднялся на ноги. Сразу закружилась голова — слишком долго он просидел на корточках. Радостно вскочил и Рафаэль. Собака посмотрела хозяину в лицо и сдержанно гавкнула.

— Молчать, Лакки! Ну что, идем вместе? До Тупсы нам еще ого-го сколько ноги бить…

— Еще одно слово, и я никуда не пойду, — хмуро заявил Макс.

Рафаэль понимающе закивал: договорились, мол, заметано, лишних слов не говорю.

Вещи подверглись осмотру. Вынутый из рюкзака костюм Макса Рафаэль одобрил и запихал обратно, сказав, что, в такой дыре, как Оннели, он сойдет за клондальский, если только не соваться в нем в столицу, зато вещи Патрика подверглись ядовитой критике. Рафаэль забыл о своем обещании не болтать.

— Вообще ничего нет для мимикрии… Санта Мария, какой болван! Вырядился в спецназовца и вообразил, что может свободно разгуливать по Центруму! Как будто если у такого типа нет при себе товара, то пограничникам он уже неинтересен! В Оннели и того хуже: попадется в таком прикиде воинам Старца — примут за пограничника…

— И убьют? — спросил Макс.

— Будет сопротивляться — убьют. В противном случае потащат к командиру отряда, а то и к самому Старцу — разбираться. Убийство невиновного, по мнению черных, большой грех. Только, видишь ли, у них свои понятия насчет того, кто виновен, а кто нет. И уж если виновен, пощады не жди.

Рюкзачок Макса каким был, таким и остался. Из вещей Патрика Рафаэль взял себе только консервы и воду, не тронув ни его винтовку с оптическим прицелом, ни странный карабин Теодора, мимоходом назвав его автоматом, ни обнаруженный за воротом Патрика пистолет.

— Куртку сними и брось. Вот тебе рубаха. По-оннельски ты говоришь неважно, за местного все равно не сойдешь, нечего и пытаться. Встретим кого — молчи, говорить буду я. Спросят тебя — отвечай только «да», «нет» и «не знаю». Легенда: местный охотник встретил в горах странного человека, вероятно клондальца, потерявшего память. Ведет его в Тупсу показать властям. Очень законопослушный и сердобольный охотник… Перед прибытием ты переоденешься. Легенда изменится: ты мелкий коммивояжер, я твой контрагент. В Тупсе мы сядем на поезд. Я должен вывезти тебя за пределы Оннели — здесь я бессилен вернуть тебя на Землю.

— Куда? — переспросил Макс.

— В твой родной мир… Ты не поможешь мне убрать тело с тропинки?

Чего Сергей терпеть не мог, так это писать. В далекие школьные годы добрая — бывает и такое чудо — учительница русского языка и литературы внушала ему, как и другим оболтусам: тренируйтесь хотя бы на школьных сочинениях! Пусть странный жанр, пусть даже никчемный, но это только с виду! Умение складно собирать слова в предложения всегда пригодится. Нет, добрая учительница не надеялась, что кто-нибудь из ее учеников выберет тернистую стезю писателя, ее аргументы были проще и приземленнее. Следователь, говорила она, поднимет себя на смех, написав в протоколе что-нибудь вроде «невменяемая жена трупа произвела укушение подозреваемого и нанесла ему один побой по лицу». А сколько деловых бумаг приходится сочинять служащему! Даже слесарь порой вынужден писать заявления и объяснительные. И уж конечно, все пишут письма…

Никаких писем Сергей не писал, если не считать электронной почты, блога и болтовни в чате, возить авторучкой по бумаге не любил и даже не уважал стукотню по клавишам, если она требовала размышлений о том, куда вставить глагол и как закруглить деепричастный оборот. Старания доброй учительницы пошли прахом.

Но сейчас, потея над отчетом, он хотя бы пользовался клавиатурой, а не скрипучим и рвущим бумагу стальным пером, как в Центруме! Да еще требующим периодического макания в чернильницу!

Ужас. Палеолит. Хотелось спросить, почем на здешнем рынке идут каменные топоры.

Разумеется, Сергей этого не сделал. К чему дразнить гусей?

Но сильнее всего раздражало то, что на столе в кабинете особиста — так Сергей назвал про себя типа, которому его сдали с рук на руки, — стоял раскрытый ноутбук!

И почему-то не пытался прямо на глазах превратиться в мерзкую слизь.

После подробнейшей объяснительной, кое-как нацарапанной скрипучим пером, задержанного дважды сфотографировали анфас и в профиль — сначала современной цифровой камерой, затем громоздкой деревянной конструкцией с объективом на гармошке. Потом деловито сняли отпечатки пальцев.

После чего нашли переводчика. Нашли, паскуды! Оный переводчик болтал по-русски куда лучше задержавших Сергея пограничников, понимал написанное и довольно редко затруднялся в значении того или иного слова.

И начался ужасно долгий и ужасно нудный допрос. Теперь Сергей тщился вспомнить вопросы особиста и свои ответы, дабы занести их в отчет. Сказано было: излагать как можно подробнее.

Ничего себе отчетец по командировке! Тут нужен Лев Толстой с его умением писать длиннейшие романы. Сошел бы и Дюма-отец. Или хотя бы прилежный ученик доброй учительницы, а не Сергей Коханский с его несчастным трояком в аттестате.

На втором часу мучений в дверь комнаты просунулась Ева:

— Ты как, в порядке? По клавишам попадаешь? Вчера, извини, ты шатался, как после литра водки. И, кстати, несло от тебя, как от козла.

— Христос тоже потел от страха, — парировал Сергей. — Да и солнце в той пустыне такое, что…

— Да уж, морда у тебя красная, — согласилась Ева. — Я тебе крем дам, смажешь. Только нос, конечно, все равно облупится.

— Лишь бы не отвалился… Слушай, а нельзя надиктовать всю эту муру на диктофон?

— Нельзя. Таков порядок. Но ты можешь проговорить все это вслух — если хочешь, расскажи мне, — а потом сразу запиши. Легче будет.

— У тебя что, нет никаких дел?

— Сегодня — никаких. — Ева выглядела довольной. — Сегодня мы празднуем. Именинник — ты. Так что не теряй времени, а то начнем без тебя. Родион говорил, что рассказывать ты умеешь, так что валяй начинай.

— Значит, так… Для начала особист показал мне паяльную лампу и спросил, знаю ли я, что это такое. Я ответил, что знаю… дрогнувшим голосом ответил, это было нетрудно.

— Верю. А дальше?

— И все. Больше мы к этому предмету не возвращались. Пошел деловой разговор. Потом я незнамо сколько сидел на нарах за решеткой — проверяли они меня, что ли?

Ева кивнула.

— Они всегда так делают. Пугнуть — пугнут, но не более того… конечно, в том случае, если ты им раньше не попадался. А это они, конечно, пробьют по базе. Со связью в Центруме дела не блестящие — главным образом телеграф и искровое радио, — отсюда и большой срок… А покажи-ка татуировку.

Сергей показал. Черно-синий кружок на правом запястье нисколько не болел, но выглядел зловеще.

— Свести-то ее можно, нет?

— Считается, что нет. На самом деле очень трудно, но можно. Но татуировка — это для них так, первичный отличительный признак. Если ты не давно известный законопослушный «челнок», тебя проверят по полной программе. На это, конечно, потребуется время.

Ева усмехнулась — наверное, вспомнила что-то свое.

— В сущности, погранцы по-своему неплохие ребята, зашоренные только. Попадешься снова — тебе не понравится, хотя и тогда еще до пыток дело не дойдет. Но если ты им здорово намозолил глаза…

— Пытать будут?

— Если решат, что тебе есть что сказать. В противном случае могут просто ликвидировать — как надоевшего и вредоносного. На страх другим надоедающим вредоносным.

Ничего себе… Интересная жизнь, обещанная Родионом Романовичем, уже не в первый раз оборачивалась жутковатой стороной. К концу рассказа — он излагал, а Ева только кивала — Сергей уже почти решил развязаться навсегда с этой милой компашкой. Не настолько уж он любит приключения и деньги…

И сейчас же он понял, что были здесь до него и другие новички с подобными мыслями, потому что Ева сказала:

— Тебе полагается отпуск — подумать, взвесить и решить, нужно ли тебе все это… включая паяльную лампу. Сегодня мы празднуем твое крещение, а завтра ты убываешь домой. Как только управишься с отчетом, так и поезжай. Две недели. Захочешь подумать подольше — дай знать, но стипендия тебе будет идти только две недели. Потом возвращайся — если захочешь.

— Или? — спросил, насторожившись, Сергей.

— Или не возвращайся. Тебе решать. Выплаченные тебе деньги — не так много их и было — мы спишем в убыток, а болтать лишнее ты не станешь. Ведь так?

— Ну… наверное.

— Не станешь, — убежденно сказала Ева. — Ты ведь не дурак. И начал совсем неплохо. Значит, ты думаешь, что погранцы приняли тебя за самородка-одиночку, отправившегося в Центрум на разведку?

— Хочется надеяться, что наш план сработал.

— Не уверена. Они повидали немало таких самородков. Что у пограничников есть, так это опыт. Твои «товары» и снаряжение были подобраны правильно, это их и убедило поверить тебе на первый случай. Ну нет смысла тащиться по Сухой пустоши с той ерундой, что лежала в твоем рюкзачке! Надеюсь, их насмешил компас. И часы. Как они?

— Выбросил, — сказал Сергей. — Плексигласовое стекло распалось, минутная стрелка отломалась. Зацепилась за что-то. Но пограничники эти часы видели.

— Отлично. Бог живет в мелочах, как сказал кто-то. За часы не переживай, получишь новые. Тебе, конечно, указали, как ты должен действовать впредь?

— Само собой. Впредь иметь дело только с пограничниками. Целая наука, как скорее на них выйти… Хочешь — сдавай весь легальный товар им, хочешь — плати пошлину, тащись в город и торгуй на рынке сам… Список запрещенных товаров. И еще список, чего им надо. Платить обещали специями. На что им гречневая крупа, хотел бы я знать.

— На перепродажу. Гурманы в Центруме есть, а гречки нет, не растет она там, климат не тот.

— А батарейки?

— Тоже в основном на перепродажу. Ты что себе о пограничниках вообразил? Служба службой, а коммерция коммерцией. Любое дело основано на деньгах. Нам с пограничниками иметь дело невыгодно: гребут под себя лопатой. Еще у них рэкет. Торговые фирмы Центрума им точно сколько-то отстегивают, не сомневайся. Говорят, что и правительства тоже — во всяком случае некоторые. Бабла на содержание такой структуры уходит ой-ой сколько, а где его взять? Ну ладно, у тебя еще час, потом приходи — стол на лужайке накроем. Погода хорошая, солнышко светит. Не успеешь закончить отчет сегодня — закончишь завтра.

Это с больной-то головой наутро после пикника на лужайке? Пришлось налечь на проклятый отчет с удвоенным рвением. Спустя час вновь появилась Ева и потребовала распечатать писанину — всю, сколько есть. Пробежав глазами первую страницу, прыснула:

— Родион спросит: кто тебе доверил писать слова? Ладно, авось сойдет. Пошли.

Ах, как хорош шашлык, когда он изготовлен настоящим мастером своего дела, а не кое-какером, купившим в универсаме уже заквашенную свинину, простоявшую на полке, может быть, неделю, складной мангал и березовый уголь с вонючей жидкостью для розжига! Какая еще вам свинина, забудьте о ней, как о страшном сне! Не будучи иудеем или мусульманином — все равно забудьте, если не хотите подложить гостям свинью! Только баранина, да еще не от любого барана, а от такого, который нагуливал мясо и жир в азиатских, в крайнем случае дагестанских горах! Прекрасно мясо баранов, имевших при жизни доступ лишь к солоноватой воде, — ведь вкус баранины не связан прямой зависимостью с тем, было ли вкусно барану. Да взять с туши ровно столько мяса, сколько она готова отдать на приличный шашлык, и ни граммом больше, да выбрать специи и овощи для маринада, да тщательно соблюсти рецептуру, не допуская вынужденных экспериментов, да не уподобляться тем болванам, что воображают, будто приготовление шедевра не требует больших затрат времени, да… Да! В чем убежден рядовой кое-какер, так это в том, что для жарки шашлыка не годится уголь из хвойных древесных пород. Поэтому кое-какер жжет березу, забыв или не зная, из какой древесины гонят деготь — родной брат креозота, что идет на пропитку шпал. Конечно, какой-нибудь склонный к юмору циник вроде Сергея Коханского тут же сострит, что самое духовитое дерево — как раз шпала, но не будем слушать циников. Короче, березовый уголь — побоку, а тем паче березовые дрова, если не хотите, чтобы шашлык пропах запахом горелого дегтя. Уж лучше сосна, ей-богу! Она как-то честнее, а смола выгорает быстро. Но мастер, конечно, удовлетворится только яблоневыми или грушевыми дровами (если не найдет корневищ виноградной лозы) и сделает из них ровно столько углей, сколько ему надо. А сам процесс жарки…

Стоп, стоп! Подробности длинны и трудноваты для непосвященного — пусть он исходит слюной, дожидаясь готового результата, а получив его, мычит от гастрономического счастья. Не всем же быть мастерами мангала, нужны и ценители. А тот, кто не оценит по достоинству шашлык из баранины в исполнении мастера, сам баран.

А сколько вкусностей на столе помимо шашлыка!

Спиртное — само собой, в количестве и ассортименте. Тут каждый сам себе друг или враг. Хочешь гастрономической феерии — поэкспериментируй с сухими красными винами, доставленными с разных концов нашей планеты, а хочешь просто напиться в хлам — тоже не возбраняется. Для глушения мозгов и вкусовых пупырышков человечество придумало массу крепких жидкостей. Мастер не обидится, он знает, как редок настоящий ценитель. Да и как можно запретить человеку обкрадывать самого себя?

Имеет значение и время года. Для среднерусской полосы под шашлык хорошо идет бабье лето. Природа тиха и светло-печальна, плакучие березы неслышно роняют желтые листья, лес полон осенних запахов, солнце чуть греет, но не жжет, и никакие приставучие насекомые не оскорбляют идиллию. Ни комаров, ни слепней. Лишь пролетит иногда на паутинке мелкий паучок и вызовет умиление, если только не сделает попытку приземлиться в бокал. Благодать!..

Но компания важнее всего. Мастер вряд ли согласится с тем, что собравшиеся за столом люди важнее кулинарных шедевров, но это его мастерские заморочки. Ева и Родион Романович были тут как тут, а еще — откуда только взялись? — появились люди, которых Сергей видел прежде разве что мельком и чаще всего из окна. Вечно они были заняты, а если встречались с Сергеем нос к носу, то отделывались небрежным кивком на бегу. Ни имен их, ни фамилий Сергей не знал, но работу видеть доводилось. Неделю назад на его глазах ушел в Центрум крепкий малый, нетвердо стоявший на ногах под большим рюкзаком. Несомненно, он был пьян, а перед тем, как открыть Проход и скрыться в нем, хлебнул еще из плоской бутылки. Ева объяснила: ну да, пьяный проводник, бывает. Зовут Григорием. В трезвом виде открыть Проход категорически не способен, зато в пьяном естестве порой творит чудеса. Еще не самый экзотический вариант.

Сергей тогда спросил Еву, какой она проводник. Ева не ответила.

Между Евой и Тиграном Арутюновичем сидел еще один проводник — пожилой, тощий, как дождевой червь, немногословный и неулыбчивый. Сергею он был представлен как Кирилл Денисович. Этому для открытия Прохода требовалась чесотка, для чего существовали специальные порошки и, как то ли пошутила, то ли не пошутила Ева, пятьдесят граммов живых постельных клопов, хранимых в специальной коробочке с дозатором.

Сергей не стал дивиться неулыбчивости этого проводника — подумал лишь, что не так уж плохо быть адреналиновым проводником. Уж точно не хуже, чем чесоточным. Хотя… судя по тому, что правое запястье Кирилла Денисовича украшала незаштрихованная окружность, профессионалом он был отменным. Да еще и везучим вдобавок.

Противоположную сторону стола занимала публика попроще — крепкие загорелые парни. «Следопыты и носильщики контрабанды», — понял Сергей раньше, чем ему сообщили об этом.

И был пир горой, и были здравицы в честь Сергея, и по усам текло, но в рот все-таки попадало. А шашлык оказался просто божественным, да и могло ли быть иначе?

Ведь чествовали человека, побывавшего там, куда ни один астронавт не залетал.

Хорошо чествовали. С шутками, необидными подколками и смехом. Отведав кулинарного шедевра, помычав от удовольствия и одобрительно высказавшись насчет «шкварчания ягнят», Сергей теперь медленно пьянел, и ему было наплевать. Кого здесь опасаться? Он уже не чужой в этой компании.

А потом у Родиона Романовича зазвонил телефон, отчего менеджер по кадрам изменился в лице и едва не сделал попытку встать по стойке «смирно».

— Босс едет, — сообщил он, дав отбой.

— Сюда едет? — спросил кто-то.

— Ну а куда же? Хочет лично поздравить нового проводника. Так… Кто пьян — живо выметайтесь и под холодный душ. Так… это кто там кетчуп разлил? Вытри, раззява. Смахните крошки. Слюни и сопли подобрать. Всем быть в порядке, чтобы видно было: у нас приличный корпоратив, а не пьянка бомжей. Магомет, шашлык у нас есть еще?.. Какой-какой остался? Из телячьих языков? А баранина — йок? Проглоты… Ну, пусть будет из языков…

— Началось… — лениво проговорила Ева. — Забегала дворня: барин едет.

Последовал краткий, но выразительный взгляд Родиона Романовича. Как бы не так: Ева не относила себя к дворне.

— Нужен ему новый проводник, как же… Просто оттянуться на природе захотелось, пока бабье лето держится. Опять на столе лезгинку танцевать будет, как в прошлый раз. С шампуром в зубах, ага… Что смотришь? Ты еще спроси, не пора ли мне освежиться.

— А разве нет? — насупив брови, осведомился Родион Романович.

— Я всегда свежа как роза, ясно? Но пересесть — пересяду. Не хочу, чтобы он меня опять за задницу хватал.

— А он хватал? — живо поинтересовался кто-то из носильщиков.

— Промахнулся. Но пробовал.

— Дилетант. Можно я попробую?

— Э, ша! Тигран только может — его мне не уделать. Но он джентльмен, а ты — пациент лазарета, если не заткнешься. Сходи в душ, Родя иногда дело говорит… Сергей, подвинься-ка, я с тобой сяду… О! Алена! — Ева помахала рукой. — Иди к нам, девочка.

Меж деревьев действительно маячила знакомая фигурка в камуфляже — та самая охранница, что приставала к Родиону Романовичу, ни в какую не желая верить, что обделена таланом проводника. Сергей кивнул ей. Алена покачала головой, адресуясь явно к Еве, и отступила за сосновый ствол. Ева вздохнула.

— Босса ждет. Опять мечтает пожаловаться на платок.

— Какой платок? — не понял Сергей.

— Это цитата. Из Булгакова. В вашем мире хорошая литература.

— А в вашем — все силы ушли на благотворительность?

— Если бы! Страна крючкотворов! Там святого арестуют за незаконное ношение нимба. Благотворительность — это так, отдушина… А насчет Алены — ты ведь понял, на что она мечтает пожаловаться? Думает, босс скажет слово, и Родя тут же в лепешку расшибется, чтобы найти у нее способности, которых нет и в помине. Наивная девчонка — в Центрум ей хочется…

Еще совсем недавно Сергей тоже сказал бы, что ему туда хочется. Теперь он был не так уж в этом уверен.

— Так почему не взять ее, раз сама хочет?

— Потому что жалко девчонку. У нас и без нее носильщики есть.

— А босс — он скажет слово?

— Сомневаюсь. Хотя она мастер спорта по стрельбе из пистолета. Но видишь ли, мы не воины, мы контрабандисты. Брехунов не слушай. Тебе ведь уже говорили: лучший рейд — тихий рейд. Есть правило: началась перестрелка — не геройствуй, сразу уходи через Проход. А лучше уходи еще до перестрелки. Пограничники сильнее нас.

— Всегда ли?

— Может, и не всегда. — Ева ухмыльнулась. — А только зачем нам выяснять, кто сильнее? Где смысл? Ну, разве что группа осталась без проводника и окружена — тогда, конечно, деваться некуда… да и то подчас лучше сдаться.

— Несмотря на паяльную лампу?

— Далась тебе эта лампа! Как себя поведешь, так с тобой и поступят. Ну, кому-то не везет, конечно, как же без этого… Подвинься!

Прекратив наконец размахивать руками, она села. Теплое округлое бедро коснулось бедра Сергея. Ева была одета, как всегда, в трико, лишь накинула ветровку. Умом Сергей понимал: вряд ли Ева заигрывает с ним, — но что значат доводы ума, вдобавок слегка оглушенного алкоголем, по сравнению с доводами еще пока молодого и здорового тела нормальной сексуальной ориентации?!

Что-то значат, конечно. Можно ведь взвесить песчинку, а затем вычислить массу Эвереста и поделить одно на другое. Вот столько они и значат.

И тут то ли к счастью, то ли к несчастью приехал босс.

Спать Григорию не дали — подвергли срочному протрезвлению. Ева смешала антиалкогольную микстуру, щедро тратя контрабандные порошки из внеземных травок. Тигран Арутюнович и Сергей отвели страдальца в дом, раздели донага и сунули под холодный душ. Босса оставили на поляне в компании секретаря-охранника и Родиона Романовича — пускай и дальше жрут шашлыки под текилу, это у них хорошо получается.

— Может, врача надо? — осторожно спросил Сергей, когда Григория вытошнило в третий раз.

— Ха, врача! Что они понимают в этом, ваши врачи! — Ева свирепо смешивала очередное зелье. — Пей, Гриша. Ну, дорогой, ну… Залпом! Во-от так!.. Он вообще-то непьющий, — вновь обращалась она к Сергею. — Для работы только… Закон подлости: ты проводник, если делаешь то, что тебе неприятно делать. Не всегда так, но часто. А тут, видать, перенервничал, форма не та, пришлось выпить лишку, чтобы вернуться, ну и на пустой желудок, само собой… Пей, говорят!..

Григорий махал руками, порывался что-то сказать, но лишь страшно дергал кадыком и издавал горловые звуки.

— Пей!

Григорий пил. Его тут же рвало в подставленный тазик.

Однако спустя час Сергею пришлось убедиться в эффективности внеземных снадобий: пьяный проводник измучился, но протрезвел настолько, что смог внятно рассказать обо всем, что видел.

Он не встретил Федора и Макса в назначенном месте, как было условлено. Он нашел труп Федора. Его вовсю клевали птицы. Макс? Макс исчез.

Но он был там, это точно! События легко поддавались реконструкции: Федор вытащил Макса из Гомеостата, и сразу же Федора убили. Пулей.

— Я даже не похоронил его! — выл Григорий, стуча кулаком себе по коленке. — Друга — не похоронил! Думал: догоню, убью гада и вернусь… с Максом… и тогда уже…

Догнать и убить не удалось: убийцу Федора кто-то уже убил. Похоже, ядом. Тертый тип, вошел в доверие. Ему тоже был нужен Макс. И он забрал Макса и повел его в Тупсу. Почему в Тупсу? Потому что это логично, девять шансов из десяти. Так и оказалось. Григорий почти настиг эту парочку Он понял, что они заночевали на хуторе, видел мальчишку, посланного хозяином сообщить кому надо о странных гостях, и приготовился действовать…

Но и тот тип был не промах — затемно угнал хозяйскую лодку, пересек с Максом озеро и сразу значительно оторвался от возможного и наверняка предполагаемого преследования. А дальше его везение кончилось: три человеческих трупа и один собачий. Человеческие обобраны — слегка так, не дочиста. Значит, работа Макса. Судя по всему, он направился в Тупсу, один или нет — неизвестно…

— А ты что же? — яростно крикнула Ева.

— А что я? И я было туда дернул, да напоролся. Оннели же! Знаешь, что это такое — воины Старца? Удивительно, что живым вернулся. Цепкие ребята, истинно псы, такую облаву на меня в лесу устроили — думал, затравят, как волка. Ору им, что я не пограничник, да куда там… Не слушают. Когда понял, что не уйду, достал флягу и давай хлестать спирт, кишки сжег… В аномальной зоне был, не в аномальной — сам не знал… Вот, ушел… Повезло…

Григория отпустили спать. Уходя, он бормотал угрозы: мол, еще встретимся, но кому конкретно угрожал, было неясно. Да и понимал ли это он сам?

Молчали. Тигран Арутюнович медленно сжимал и разжимал кулаки. Тощий Кирилл Денисович сидел ссутулившись, временами дергая щекой. Сергей просто молчал. Ева прошлась по комнате тигрицей, и мерещилось, что она хлещет себя хвостом по бокам. Резко остановилась, спросила:

— Так. Кому еще намешать микстуры?

— Мне, — сказал Сергей.

Ева удостоила его лишь беглого взгляда.

— Тебе-то зачем? Мы тут думать будем, а ты пока новичок, всех наших дел не знаешь. У тебя отпуск, отдыхай.

— Во у меня отпуск! — Сергей отбил это «во» на локте.

Сам от себя не ожидал.

Куда только спряталась мысль развязаться с этой компанией? Или ей помог спрятаться выпитый алкоголь?

— Хорошо. На вот, пей.

И тут же Сергею стало чуть-чуть обидно, что его порыв был принят как должное. Не похвалили даже…

Тьфу. Глупости.

Сергей выпил микстуру. Вкус был незнакомый и дрянной, как у всех микстур, зато в голове сразу прояснилось. Стало понятно, почему российские фирмачи от фармакологии готовы платить хорошие деньги за доставленные неизвестно откуда порошки.

Кирилл Денисович выпил буквально глоток снадобья. Тигран Арутюнович отказался от него совсем, заявив, что алкоголь его мозгам не помеха. Железный человек.

— Я так понимаю, что у нас военный совет, — набравшись нахальства, сказал Сергей. — Тогда для пользы дела я бы хотел знать, кто такой Макс.

— Лучший из наших проводников, — сказал Тигран Арутюнович.

— Отличный товарищ, — сказал Кирилл Денисович.

— Мой любовник, — сказала Ева. Помолчав, добавила: — А может, бывший любовник, теперь и не знаю.

— А…

— Погоди, Сергей… Тигран, Кирилл, не мешайте, я объясню кратенько. В общем, так. Мы обычно работали на пару: я и Макс. Точнее, Макс и я — он был номер один. Мы ведь впервые встретились в Центруме… Немец из Гейдельберга и женщина из чокнутого мира — чем не пара? Он был универсальным проводником, это очень редкое качество. Мог открыть Проход почти в любом состоянии души — но, разумеется, лишь в те места Центрума, какие доступны из данной земной локализации. Мы работали несколько лет. Потом… не знаю… он вроде заскучал. То ли я ему надоела, то ли работа наша… Задумываться начал. Выпросил отпуск и отправился не куда-нибудь на остров Бали, а в Центрум и далее — в Гомеостат. Туда только из аномальной зоны можно попасть, да и то нужно быть проводником экстра-класса… Он провел там больше месяца, а значит, четырежды умирал и четырежды воскресал. Потом вернулся… — Голос Евы предательски дрогнул.

Кирилл Денисович покряхтел, повертелся на стуле и ничего не сказал.

— Ну вот… Вернулся — и весь сияет. Новая жизнь, говорит, новые способности. В смысле, старые, но усиленные. Прямо тут, в этой комнате открыл Проход — шутя открыл. Метра три был Проход, а ведь раньше широкие Проходы у него не получались, он всегда пригибался… Взял меня за руку и увел в Центрум. Знаешь, куда мы попали? К берегу моря! Никогда я там моря не видела, и никто из наших не видел. Новая локализация! Такое, знаешь ли, бывает раз в десять лет, и то у самых-самых… А он — с первой попытки! И доволен: учись, говорит. Гомеостату данке шён. Понимаешь, Сергей, Гомеостат не только убивает и воскрешает человека каждую неделю — он еще и меняет его понемногу с каждым воскрешением. Тут-то я и поняла, зачем Макс туда удрал — решил проверить, как изменятся его способности проводника. И угадал: лично у него эти способности возросли. Кто ж откажется подкачать свой талант? Но в тот раз ему вроде хватило…

— А потом?

— С полгода работал как надо и как умел — то есть с блеском. Но как-то… без прежнего интереса, что ли. Азарт ушел. Это чувствовалось. Однажды так прямо и спросил меня: скажи, Ева, ты не хотела бы начать жизнь заново? Ночь еще такая была… Я отшутилась как-то, не помню, а он шутки моей не принял. Потом несчастье случилось, он носильщика не уберег, без меня дело было… Себя винил. Сходил еще разок — и ушел совсем. Записку мне оставил, просил не искать его хотя бы год. Ну, я позлилась и поняла, куда он ушел. И вообще поняла его. Все поняли, даже босс. Покричал, но понял. Надеялись, что через полгода-год Макс сам вернется. Потом начали искать его в Гомеостате, но ведь Гомеостат не маленький… Сам Фантом ходил искать, лучший из оставшихся… Все-таки нашли — через три года и восемь месяцев. Ясно было: Макс свою прошлую жизнь забыл совершенно. Возможно, он стал таким проводником, каких еще не бывало, но теперь он об этом не знает и вообще не помнит, кто он на самом деле. Ну, разработали мы операцию по извлечению его оттуда — пустяковой казалась операция. Федор и Гриша пошли…

В комнате повисла тишина, лишь снаружи доносилось приглушенно-пьяное: «Эй, шашлык-оглы, как тебя там! Курбан Байрамович! Тащи еще…»

— Так, — сказал Сергей, — я понял. Макс — наш. У него амнезия. По всей видимости, он стал в Гомеостате этаким… сверхпроводником. Да или нет — сейчас не важно, это просто рабочая гипотеза. Любая… э-э… пардон, шайка, заполучившая в свои ряды такого кадра, усилится просто сказочно, и все это понимают. В итоге Макса крадут у нас бандитским способом — с убийством. Далее убийцу убивают, затем убивают убийцу убийцы… и так далее. Наша задача — найти Макса в Центруме и вытащить оттуда сюда. Верно?

— А молодой человек умеет формулировать, — сказал, ни к кому не обращаясь, Кирилл Денисович и посмотрел на Сергея с теплотой.

— Тогда вопрос: кто из посторонних мог знать о предполагаемых способностях Макса и осуществить похищение? Местные власти? Бандиты? Пограничники? Конкуренты?

— Естественно, конкуренты, — буркнул Тигран Арутюнович.

— Тогда еще один вопрос: откуда они узнали?

— Это-то ежу понятно: у нас утечка. Болтун или «крот» — выясним. Найдем суку. Но данный вопрос, полагаю, не главный. Макс…

— Вот именно, — решительно поддержала Ева. — Где карта?

— На компьютере.

— Нет, лучше бумажная. Северо-восток Центрума. Оннели, Аламея, Краймар, Сурган и Сухая пустошь. Оннели в крупном масштабе — отдельно. Мы должны исходить из того, что Макс — там. Ладно, сейчас сама принесу…

Через полчаса знакомая Сергею карта — политическая и физическая одновременно — была исчеркана вдоль и поперек цветными фломастерами. К известным зонам локализаций добавились сомнительные, опробованные, может быть, всего лишь раз, а также гиблые, расположенные как в издевку посередине безводных пустынь или в местах, плотно контролируемых пограничной стражей Центрума. Увы, ни одна из зон не находилась на территории Оннели.

Об Оннели Сергей знал не так уж много. В давние времена эта страна была северной провинцией Аламейской федерации, довольно развитого, но слишком большого и потому рыхлого края. И всегда она была глухоманью — краем не слишком высоких гор, непролазных лесов и озер, дающих начало великим рекам. Население по большей части занималось сельским и лесным хозяйством, рыболовством и всякими исконными ремеслами, имело свои, отличные от аламейских, обычаи, разговаривало на своем языке и не любило ни во что вмешиваться. После катастрофы, постигшей весь Центрум, Оннели без особых трудов добилась независимости. Погрязшей в усобицах Аламее было просто не до нее. С тех пор в Оннели мало что изменилось. Если Клондальская республика, оправившаяся раньше других, неуклонно крепла и уже предъявляла претензии на главенство в Центруме, если чуть-чуть отставшая от нее Лорея надеялась добиться того же, вкладывая огромные средства в науку и технику, если Краймар решил специализироваться на управлении финансовыми потоками, а Сурган наращивал армию в надежде исправить мир силой, то в Оннели по-прежнему копали огороды, доили коров и возили навоз на поля. Несколько десятков лесопилок, две-три бумагоделательные фабрики, столько же ткацких, парочка неглубоких шахт да еще железнодорожная инфраструктура — вот и все, что можно было назвать промышленностью. Никаких полезных ископаемых, если не считать каменной соли, там не водилось, отчего и не случилось никаких бед от проседания почвы, когда в Центруме исчезла нефть. На экспорт — прежде в Аламею, а теперь главным образом в Краймар и Сурган — шли выделанные кожи, древесина, бумага да еще соленая рыба. Страна напоминала заключенного, проснувшегося от драки в камере, лениво перевернувшегося на другой бок на своих нарах и продолжившего мирно храпеть.

И еще: на территории Оннели разлапистым осьминогом разлеглась крупнейшая из аномальных зон Центрума. Ее границы были проведены неуверенным пунктиром. Возврат из аномальной зоны в мир Земли был невозможен, зато были в зоне точки, откуда очень квалифицированный проводник мог открыть Проход в иной мир-лепесток. Во всяком случае, одна точка наверняка была — и выводила в Гомеостат.

Вот и все сведения. Контрабандисту больше знать и не надо. В лишенной локализаций сонной Оннели ему делать нечего — ну разве что в последние годы появилась зыбкая возможность уйти туда от пограничников и отсидеться какое-то время. О пресловутом Старце было известно лишь то, что старикашка ревнив: терпит (пока) государственную власть, терпит (вынужденно) железнодорожников с их собственной властной структурой, не распространяющейся далее полосы отчуждения, но никого третьего уже не потерпит.

Третьей властью оказалась пограничная стража, и Старец объявил пограничников вне закона. Одетые во все черное воины Старца не знали пощады. Сельское население поддержало их: слишком уж охамели пограничники в том патриархальном крае, надоели… После потерь с той и другой стороны Штаб Корпуса пограничной стражи Аламеи отозвал своих людей из Оннели.

Значит, Максу пока не грозит опасность попасть пограничникам в лапы, сообразил Сергей. Ладно.

Задача очевидным образом распадалась на два этапа. Первый: проникнуть в Центрум и добраться до Оннели, не напоровшись на пограничников. Второй: найти в Оннели Макса, начав с Тупсы. Этот городишко был невелик — впрочем, в Оннели даже столица была городом с населением не свыше пятидесяти тысяч человек.

Тут Сергей обнаружил, что обсуждение первого этапа уже дало четыре примерно равноценных варианта заброски. Шел ожесточенный спор.

— Аламея, — твердила Ева. — Это кратчайший путь. Время дорого.

— Время-то дорого, — соглашался чесоточный проводник Кирилл Денисович, по привычке скребя загривок пятерней. — Да, формально верно: путь из Аламеи кратчайший. По расстоянию. Но по времени — вряд ли. Если там очередная заварушка — можем застрять. Аламея же. Охлократия с уклоном в анархию. Бедлам. Бунты каждую неделю то там, то тут. Что я, Аламею не знаю? Лотерея получится. За Максом охотимся не только мы — могут увести из-под носа. Мы уже отстаем минимум на двадцать четыре часа. Самый надежный вариант — через Краймар по железке. Ближайшая локализация в получасе езды отсюда. А там — вагон первого класса, чистая публика, все в высшей степени респектабельно, через трое суток гарантированно будем в Тупсе…

— Трое суток — много, — возражал Тигран Арутюнович, зачем-то поглаживая лысый череп. — Притом ты до железки доберись еще. Краймар… гм… Не пробовал. И знаешь, не хочется. Слишком уж там все… прилизано. И деньги уж очень в чести. Краймарец мать родную продаст за деньги. И закон там вроде бога. Твои деньги краймарец возьмет, а потом тебя же и заложит. И будет доволен собой до невозможности, гнида респектабельная. А чем плоха Сухая пустошь? Мы ее знаем вдоль и поперек. Или вот: маленькая локализация на границе Аламеи и Сургана. Места вполне дикие, население малочисленно, и если не напоремся на бандитов, то…

— А ты можешь дать гарантию, что мы на них не напоремся? — наскакивала Ева. — Можешь?

— Отобьемся.

— А если нет? Надо либо совсем по-тихому, либо стремительным броском, и второй вариант лучше: время дорого. Вот почему я за Аламею… Постойте! Есть идея!

— Твой диплом пилота? — прищурился мудрый Тигран Арутюнович.

— Конечно! — Ева сияла. — Мы покупаем легкомоторный самолет… нет, лучше автожир, он где угодно сядет и взлетит. Тысяч тридцать-сорок евро, ну, может, пятьдесят за срочность. Сто двадцать километров в час. Доставляем его сюда, открываем Проход в Аламею, вкатываем туда автожир, я взлетаю — и спустя каких-нибудь семь-восемь часов пересекаю границу Оннели…

— И еще три часа лету до Тупсы, ага…

— Бензин устоит десять часов, он все же в баке…

— А ротор? Лопасти из композита, связующая основа — пластик, нагрузка в полете та еще. Через три-четыре часа лопасти просто сломаются.

— Да, правда…

Сергей зевнул. Обсуждение по понятным причинам шло без него. Из проводников лишь Алена знала о Центруме еще меньше, чем он.

— Пойду посплю, — буркнул он и удостоился лишь досадливого жеста: иди, мол, не мешай. Словно карапуза отогнали, чтобы не путался в ногах у взрослых.

Ну и фиг с ними… В своей комнате Сергей повалился на кровать как был — в одежде и обуви. Выключил бра в изголовье, закрыл глаза. С поляны больше ничего не доносилось — вероятно, босс отбыл. За окном догорали последние угли заката. Спать вдруг расхотелось совершенно. Черт возьми, а ведь операция же интереснейшая! Уникальная, можно сказать, операция — найти человека… как Диоген, да. Днем с фонарем. Не переправить на горбу рюкзак контрабандного груза и обменять его на другой рюкзак, а вытащить из аномальной зоны Центрума человека! Тогда какого… они подходят к этой операции как к рядовой?!

Одно бесспорно: все трое уверены, что босс поддержит операцию, — а если нет, то можно обойтись и без его одобрения. Видимо, этот Макс — ценнейший кадр для фирмы. Сверхпроводник, гм… Стало быть, способен — пусть пока в теории — открывать Проходы откуда угодно, куда угодно и почти в любом душевном состоянии. Класс! Понятен всеобщий ажиотаж вокруг такого кадра…

А если он не стал сверхпроводником в этом своем Гомеостате?

Хороший вопрос. Вопрос босса, а не начинающего проводника с почти нулевым опытом и свежей татуировкой на запястье.

Ответ тут может быть только один: не проверишь, пока не найдешь Макса.

Лотерея, конечно. Но надо играть.

В одном Сергей был уверен: даже если босс откажется поддержать операцию людьми и деньгами, Ева все равно поступит по-своему, и остальные проводники пойдут за ней. Сам погибай, а товарища выручай — так, кажется?

Он провалялся с час, но так и не уснул. Тогда встал, вернулся к стратегам и обнаружил, что мозговой штурм зашел в тупик. Ева мрачно курила. Тигран Арутюнович и Кирилл Денисович молча пили черный кофе.

Сергей тоже налил себе. В турке осталась почти одна гуща, ну да ладно. Сейчас был важен не вкус.

— Свежий взгляд не интересует? — как можно небрежнее спросил он, не зная, что его ждет, ослепительный триумф или жалкий провал.

— Твой, что ли? — буркнула Ева.

— А то чей же.

— Валяй.

Сергей не отказал себе в удовольствии выдержать паузу, прежде чем начать. Он чувствовал: Ева на взводе, готова сорваться. Поэтому пауза вышла не слишком продолжительная.

— Как ни крути, мы либо опаздываем, либо подвергаем себя избыточному риску, — сказал он. — Вариантов несколько, и все они дрянь. Против нас пограничники, местные власти, разного рода незаконные структуры, часть населения и, конечно, сама география Центрума. Вон сколько факторов. Отсюда вывод: один из этих факторов мы должны сделать из враждебного союзным. Сразу отбрасываем то, что нам не по зубам. В остатке получаем: местные власти, преступные группировки, железнодорожники и пограничники…

— Власти и пограничников вычеркни, — ворчливо перебил Тигран Арутюнович. — Первые — слишком долго, вторые — невозможно. Об остальном мы тут уже думали. Не получается. Переправить мешок с товаром и переправить группу — не одно и то же. Знали бы заранее — готовили бы операцию загодя, наладили бы особые контакты, а так… нет, не получается. Хоть локти кусай.

— Не нужно вычеркивать пограничников, — сказал Сергей.

— Да? — Не только прищуренные глаза — даже мясистый нос инструктора по боевому самбо выражал иронию.

— Да, — твердо сказал Сергей. — В сущности, что мы собираемся сделать? Разве протащить очередной груз контрабанды? Отнюдь — всего лишь вызволить из Центрума человека. Значит, вопрос для пограничников не в принципе, а раз не в принципе, то в цене. Что нельзя за деньги, то можно за очень большие деньги, нет?

— Где у нас очень большие деньги, ты их видишь? — зло сказала Ева.

— Когда нет денег, в ход идет бартер. Они нам услугу — мы им услугу. Пограничников вытеснил из Оннели Старец, верно? Он их терпеть не может. Известно ли, как Старец относится к контрабандистам?

Кирилл Денисович пожал узкими плечами.

— А никак. Дедуля властолюбив, а мы на его власть никак не посягаем. Для черных мы люди как люди, ничего больше. Да и мало кто из наших ходит в Оннели, что там делать?

— Раньше нечего было делать, — сказал Сергей. — Теперь есть.

С минуту три стратега сидели, мучительно соображая. Потом на губах Тиграна Арутюновича обозначилась змеиная улыбка. Еще секунда — и все трое заговорили разом, размахивая руками и перебивая друг друга.

Теперь Сергей молчал. Он наслаждался. Какому любителю не понравится подойти к столу, где сражаются в шахматы два мастера, и бросить небрежно: «Да вот же он, мат в три хода»?!

— …Итак, мы предлагаем Штабу Корпуса пограничной стражи Аламеи сделку: голову Старца на блюдечке в обмен на всемерное содействие, — итожила обсуждение Ева. — Этим мы сразу снимаем все трудности заброски и обретаем мощную поддержку. Наше условие: помощь в достижении Он-нели, невмешательство пограничников в ход операции на ее территории — они пойдут на это с удовольствием — и охрана на обратном пути. Трудно сейчас сказать, как нам придется уходить. Может пригодиться. За Максом будут охотиться до тех пор, пока он еще не вспомнил, кто он такой на самом деле. Правильно говорю?

— Он может и вообще никогда не вспомнить, кто он такой, — пряча от Евы глаза, проговорил Кирилл Денисович.

— Значит, мы ему объясним! Я сама этим займусь, и уж если я не сумею… Все, закрыли эту тему! Значит, охотимся мы на Старца на самом деле или игнорируем его — по условиям соглашения пограничники хотя бы помогают нам достичь Оннели. Надеюсь, большего от них и не потребуется. Назад мы уж как-нибудь сами… Сергей, а ты голова! Вот он — свежий взгляд! Дай-ка я тебя поцелую.

Поцелуй оказался почти страстным — во всяком случае, со стороны Евы. Мешал только нос-румпель.

Кирилл Денисович кивал, облегченно почесываясь. Глядя на него, самому хотелось чесаться. Тигран Арутюнович, очень задумчивый последние пять минут, покачал головой:

— В штабах погранохраны сидят не дети.

— Заподозрят нечестную игру? Очень может быть. Даже наверняка. Но что они теряют, если мы обведем их вокруг пальца?

— Материально — ничего. Просто остаются в дураках. Скажи, на их месте ты пошла бы на такое соглашение с естественным противником?

— М-м… Ты прав. Без козыря в рукаве — вряд ли.

— Что ж, дадим им козырь? Какой? Заложников, что ли? И кто из нас, спрашивается, пойдет в заложники? Я — нет. Даже ради Макса. Ты — пойдешь?

— Пойду!

— Не пущу. Ты будешь нужна в Оннели. И я. Там вообще все лучшие будут нужны, но ты — в первую очередь… Ну? Какие будут еще предложения насчет наших гарантий пограничникам? Денежный залог, что ли?

— Не смешно. Мы столько не соберем. И не успеем обратить в золото. Да и обратно не получим. И заложников не получим, между прочим. Кто соблюдает соглашения, когда они перестают быть выгодными?

— Технологии, — подал голос Сергей. — Изделия, чертежи, комплектующие…

— Плевать они хотели. У них и без нас есть много чего. В немногих экземплярах, правда. Производственная база хромает. Но это временно.

— Знаю. Ноутбук сам видел. И фотик.

— Хороший, новый ноутбук?

— Не сказал бы…

— То-то же. Старая глючная рухлядь отправлена в Центрум все равно что на помойку. Несколько дней — и хана ей. Отправлена, конечно, от нас, с Земли. Среди пограничников немало землян.

— Я это понял.

— А раз понял, чего языком зря мелешь?

— В порядке еще одного свежего взгляда.

— А-а, ну-ну.

— И в порядке этого взгляда я хочу спросить, — сказал Сергей. — Если для прочности соглашения необходим козырь, то зачем давать его нашим противникам? Весомый козырь должен быть у нас. И даже не обязательно в рукаве.

Несколько секунд все молчали.

— Гений, — проговорил наконец Тигран Арутюнович севшим голосом. — Парадоксов друг. В следующей жизни полководцем будешь. Но! Ты хоть понимаешь, что ты сейчас предложил?..

Сергея разбудил Тигран Арутюнович. Он выглядел помятым — вряд ли спал в эту ночь.

— Вставай, восемь часов уже… Ты с нами?

— Конечно.

— Тогда включайся. Операция уже началась. Быстро собирай манатки, бери только самое необходимое. Потом спускайся вниз. Идем впятером: я, Григорий, ты, Ева и Алена. Носильщиков не берем.

Со сна соображалось туго. К тому времени, когда Сергей родил первый осмысленный вопрос, Тигран Арутюнович уже исчез.

Значит, Алену решили взять… Ну и ну. Неопытную девчонку — и сразу на такую операцию?

Впрочем, кто тут еще неопытен… Охранница все-таки. Мастер по стрельбе. Наверное, умеет и еще кое-что.

Получалось, что самым неопытным и неприспособленным в пятерке все равно оставался он, Сергей Коханский… Мысль не грела.

Кем пожертвуют в первую очередь, если возникнет такая необходимость?

Наскоро умываясь, бреясь и собирая в рюкзак немудрящий скарб, Сергей колебался. Пойти — опасно. Отказаться теперь, когда уже дал согласие, — стыдно. Как поступить?

Стыд оказался сильнее. И еще имелось одно соображение: операцию вряд ли согласовали с боссом. Причем не только потому, что Аркадий Михайлович напился вчера в хлам.

Как ни мало знал Сергей, он уже понимал: босс категорически запретил бы уходить в Центрум сразу пятерым проводникам. Кто у него останется, если не вернутся все пятеро? Один лишь чесоточный Кирилл Денисович да еще коматозный Стас-Фантом в клинике? Родион Романович, способный в лучшем случае лишь сунуть голову в открытый им Проход, но никак не пролезть туда с рюкзаком? Это же несерьезно.

Но речь шла о Максе, и Ева закусила удила. Другие проводники ее поддержали, явно не имея с того материальной выгоды. Дух товарищества… гм. Есть такой феномен природы. Быть может, если придется туго, они все же не пожертвуют слабейшим звеном?

На лужайке кипела работа. Возле узкоколейки стоял грузовичок с откинутыми бортами, и три дюжих носильщика подавали из кузова нечто несуразное на маленьких железных колесах. Сергей пригляделся и узнал дрезину.

Мама родная! Такие дрезины он видел только в кино о гражданской войне. На ней и мотора не было — зато торчал рычаг-качалка, как на тренажере для развития мышц рук и спины. Сильнее потеешь — быстрее едешь.

Квадратный Тигран Арутюнович и еще три крепких носильщика готовились принять груз. Орлиное око инструктора по боевому самбо мигом углядело Сергея.

— Долго копаешься. А ну, вали сюда, подсобишь.

Сергей схватился за железную раму. Дрезина повисла на руках, и стало понятно, что ее могут удержать на весу пятеро мужчин. С трудом, правда. Живо вспомнился водный поход по Кольскому, где порой приходилось таскать лишь чуть меньшие грузы. Но тут трое спрыгнули с кузова на землю, подхватили дрезину, и сразу стало легче.

— На рельсы ее!

Через минуту дрезина стояла на рельсах. Тут только Сергей смог рассмотреть ее внимательно.

Сварная рама была узкой сообразно колее, но длинной. Две скамьи — перед качалкой и за ней. Значит, минимум четырех человек можно задействовать как тягловую силу и развить хорошую скорость… или, скажем, одолеть длинный подъем с немалым грузом. Судя по размерам огороженного стальной сеткой грузового отделения, грузы на этой дрезине предполагалось возить изрядные. Желтый окрас с серыми и грязно-зелеными разводами наталкивал на мысль о пустынной или полупустынной местности. Такой камуфляж подошел бы танкам Роммеля где-нибудь в Ливии или Тунисе…

— Сделано по нашему заказу, — объяснил Тигран Арутюнович, уловив в глазах Сергея невысказанный вопрос. — Через Сухую пустошь проходит узкоколейка. К северу она идет через Скорпионью пустошь, затем цепляет край Волчьей пустоши и кончается в Ахтыбахе. Знаешь, где это?

— М-м… В южной Аламее?

— Скорее в западной. Эта часть Аламеи худо-бедно контролируется правительством. Народ там зажиточный — по аламейским меркам. Есть кое-какая индустрия, развита торговля, правительство поощряет частный бизнес и деловую инициативу. Соответственно, для нас западная Аламея представляет некоторый интерес — спрос на наши товары велик. А мы все на горбу да на горбу… Ну и вот — возникла идея. Готовили операцию — доставить в Ахтыбах дизельный двигатель, работающий на рапсовом масле. Чертежи мы им отправили, да у местных инженеров что-то там не получается. Просили готовое изделие — как образец. Ну, раз просят, значит, получат, только не даром, конечно. Очень не даром… Теперь, ясное дело, операцию отложим.

— Об этом дизеле я уже что-то слышал, — сказал Сергей. — Тигран Арутюнович, а вы не думаете, что…

— Тигран. Просто Тигран, и на «ты». Сколько раз тебе говорить? Ва, достал!

— Ладно… Тигран, а тебе не кажется, что такая операция — это уже наглость?

— Конечно! На то и был расчет. Пограничникам и в голову не придет, что мы рискнем воспользоваться их же узкоколейкой. Кстати, это действительно их узкоколейка — такое вот исключение из общего железнодорожного правила. Была проложена с целью лучшего контроля над территорией — на Пустошах полно локализаций и вообще места неспокойные. Пограничники там даже бронепоезд держат. Но! То, что предложил ты, не приходило в голову даже нам — и уж подавно не придет пограничникам! Гляжу на тебя и прямо любуюсь: уж очень долго не появлялись такие наглецы!

— И… что же я такое предложил? — пробормотал Сергей.

— Иметь козырь на переговорах с пограничниками, что же еще? И мы его получим. Мы захватим этот бронепоезд! Ты голова. Это хороший, жирный козырь.

Сергей почувствовал, что у него падает челюсть. Сразу захотелось замахать руками и закричать, что ничего такого он не предлагал, даже не думал! Но… поздно.

Он украдкой оглянулся: не открыл ли его страх где-нибудь Проход?

Бог миловал.

Через поляну напряженной походкой шла Алена — рюкзачок за спиной, «Абакан» на плече и две кобуры — справа и слева. Тигран посмотрел на ее арсенал несколько иронически, но критиковать не стал — просто тепло поприветствовал. Поздоровался и Сергей.

Солнце медленно вставало над соснами. Носильщики обсели дрезину, курили.

— А где Григорий? — спросил Сергей.

— Пускай еще поспит. Ему вчера досталось… и сегодня достанется.

— А Кирилл Денисович?

— Просто Кирилл. А зачем он нам? Обойдемся.

— А Ева?

— Ушла в Центрум еще ночью. Ее и ждем.

— Зачем ушла?

Тигран внимательно осмотрел Сергея с ног до головы.

— Слушай, парадоксов друг, ты какой-то недогадливый. Чем мы будем воевать с бронепоездом — пистолетиками?

— А… чем?

— Увидишь. Каждой работе — свой инструмент. А ты небось думал, что мы повторим метод из «Бронепоезда 14–69» Всеволода Иванова? Один ляжет на рельсы, другой снимет метким выстрелом раззяву-машиниста… А потом общий штурм, да?

— Я не читал, — признался Сергей.

— А я бы сняла машиниста, — оживилась Алена.

— Остынь, кровожадная женщина. Сказано — будем ждать.

Почему в Центруме сплошь и рядом встречаются те же растения и животные, что и на Земле? Как неразумная живность вообще перебирается из мира в мир?

Так же, как и люди.

Они проникают через Проходы, Врата, Порталы, Червоточины и так далее, называйте как хотите. Некоторых зверушек в незапамятные времена провел сквозь Врата человек. Он же пронес семена полезных растений.

Иные виды перебрались сами — по недосмотру или небрежению проводников. В Проход всегда может залететь воробей или комар, и уж нечего говорить о разносимых ветром семенах. Так из мира в мир попадает не только полезное, но и нейтральное или даже нежелательное. Попадает все, что может попасть. Без москитов и шершней человек уж точно обошелся бы, однако в Центруме они есть. В одном из общедоступных музеев Лореи хранится чучело странного копытного, шея которого крепится не к передней части крупа и уж тем более не к задней, а торчит посередине, как рубка подводной лодки. Из какого мира и, главное, каким образом проникла в Центрум эта зоологическая несуразица — загадка. До иссушения климата в южных водоемах Аламеи водились самые обыкновенные индийские гавиалы с узкими челюстями и глупыми шишками на носу.

Однако многие виды по тем или иным причинам так и остались исключительно в своих мирах-лепестках. Например, никто и никогда не видел в Центруме слона. Крылатых червей видели, саблезубых собак встречали, волосатых рыб вылавливали, обезьяноподобные мартыши просто-напросто сумели вписаться в некоторые местные биоценозы, но слонов как не было, так и нет. Возбудители «высокомолекулярной чумы», которых никто не видел, попав в Центрум, так и не проникли оттуда ни в один из смежных миров. А муха цеце, размножившаяся было в степях Сургана полвека назад, в одночасье вымерла по неизвестной причине.

Легко догадаться, что никто о том не пожалел.

Карамельный жук невелик — всего-то с ноготок младенца. Строго говоря, он даже и не жук, поскольку от земных жесткокрылых его отличает ряд важных анатомических особенностей. Но все, кто в курсе, называют его жуком, чтобы не держать в памяти лишнего. Да он и похож на жука.

В «ромашке» он обитает лишь в одном из миров-лепестков, если только шастающие туда-сюда контрабандисты не занесли его куда-нибудь еще. Впрочем, для этого они должны были занести не любого жука, а оплодотворенную матку да еще с необходимым ей количеством рабочих особей, что заметно труднее. Да-да, карамельный жук — общественное насекомое вроде земных пчел или муравьев. И кусается, кстати, не хуже самого злющего тропического муравья.

Летать он умеет, но не любит. Лишь когда нарождается лишняя матка, происходит роение, и часть колонии улетает искать новое место. В остальное время жуки-разведчики и жуки-фуражиры проворно снуют туда-сюда по земле, ветвям и травам, и пчелам не стоило бы хвастаться размерами своих угодий. У карамельных жуков угодья не меньше. Жук невероятно проворен. Идущего человека на ровной утоптанной земле он догонит в два счета, от бегущего отстанет не сразу.

Как следует из названия, в пищу личинкам жук вырабатывает тягучую сладкую массу, вполне достойную замену сахару. Нет ничего удивительного в том, что в его родном мире-лепестке существуют и процветают жучиные пасеки.

Жала, как у пчелы, у жука нет, да ему и не надо. Есть острые жвалы, и есть хоботок-шприц. Это орудия обороны, а если жуку приходится нападать, то это не орудия убийства противника, а средства для его изгнания. Карамельный жук питается пыльцой и нектаром, согласен и на соки растений, но плоть он не ест. Убивать своих противников ему просто незачем.

Есть другой способ.

Жвалы причиняют изрядную боль, но и только. Весь секрет в хоботке, способном и всосать нектар цветка, и впрыснуть в тело противника некий гормон. Сам по себе гормон не вредит здоровью врага — ну разве что враг сам нечаянно сломает себе шею, пустившись в паническое бегство. Укушенный, кем бы он ни был, очень скоро теряет мужество и боевую ярость, под действием гормона его охватывает непереносимый ужас, и все его мысли, если можно их так назвать, начинают крутиться вокруг лишь одного предмета — бегства. И поскорее, и подальше!

«Антихрабрин» — одно из местных названий этого гормона в переводе на русский язык. Для существа размером с крысу более чем достаточно одного укуса, а человек растеряет последние остатки доблести после пяти-шести — вот и вся разница. В своем мире дикий карамельный жук не строит муравейников и не роет подземных камер — он просто изгоняет грызунов и птиц из нор и дупел, чтобы устроить там колонию. После нескольких укусов любой зверь рад убраться восвояси — еще и счастлив будет, что так легко отделался.

Жук привередлив — с его способностями это и неудивительно. Жуку страшно нравится проникать в любые отверстия и щели — не найдется ли внутри полости, удобной для устройства колонии? И если таковая обнаружена, очень скоро народится новая матка. Было время, когда дикие колонии карамельных жуков являли собой истинное бедствие для селян и даже горожан. Ведь что такое сельский дом или городская квартира, как не очень большая и очень удобная полость? Никого не удивляло почтенное семейство, бегущее с воплями прочь от своего жилища. Исстари был известен лишь один способ отбить у жука помещение: хорошенько опрыскать его скипидаром. Проблема была в том, что скипидар — совсем не парфюм.

Потом в том мире изобрели дуст.

Введя жука в рамки, люди по-прежнему с удовольствием пользовались его «карамелью». А как же иначе? Человек склонен не убивать лишь тех, кого грабит.

В качестве временных ульев, удобных для переноски колонии с места на место, издавна применялись калебасы из сушеных тыкв.

— Еве памятник ставить надо, — говорил Сергею Тигран под стук колес дрезины. — Открою тебе один секрет Полишинеля: у каждого порядочного контрабандиста, работающего в «фирме», есть свои заначки: мелкие локализации, связи в Центруме и вне его, схроны и тому подобное. Просто на всякий случай. Однажды может пригодиться. Вдруг понадобится спешно уйти или срочно достать что-нибудь. Начальству об этом знать не нужно. Оно и делает вид, что не знает. Аракчеевские методы в работе с проводниками вообще не проходят — люди просто разбегутся. Короче, ты уже понял: Ева задействовала свои заначки. Но как она умудрилась получить из какого-то мира-лепестка эти ульи и доставить их на Землю за одну ночь — не понимаю. Это просто диво дивное.

— Амазонка! — понимающе кивнул Сергей.

— Низко ты ее ценишь. Куда до нее какой-то амазонке. Фурия!

— А я, между прочим, все слышу, — донесся из грузового отделения сонный голос Евы.

— Вот так всегда, — пожаловался Тигран. — Уже и комплимент даме нельзя сказать.

— Так это был комплимент?

— Он самый. Ты спи, спи. Не нравится фурия — пусть будет титан. Ничего, что он мужик, так даже лучше. Ты, Ева, отличный парень.

— В том-то и проблема. — Сергею почудилось, что из грузового отделения послышался вздох.

— Все равно снимаю шляпу.

Впрочем, шляпы у Тиграна не было. Чтобы лысина не обгорела, он обвязал голову платком и время от времени скупо поливал его из фляжки.

Само собой, все это было сказано в первый час движения дрезины, когда Ева прикорнула в грузовом отделении, а Григорий работал как заведенный, пытаясь изгнать из крови алкоголь. Дрезина бежала ходко, давая, на глаз, километров до тридцати в час. Верстовые столбы возле узкоколейки отсутствовали как класс. Как ориентировались паровозные машинисты, понять было невозможно.

Наверное, знали наизусть все особенности ландшафта, не очень-то богатого на эти особенности…

И все же они попадались даже в ровной, на первый взгляд, степи. Надо было лишь присмотреться: там ложбинка, тут купы сухих кустов, вдали не то холм, не то курган, а еще дальше вроде бы даже развалины каких-то строений, давным-давно покинутых людьми… Один раз дрезина прогрохотала по стальному мосту, переброшенному через русло высохшей реки, и был еще карстовый провал — большая дыра посреди неглубокого грабена. Узкоколейка здесь делала крюк, обходя стороной опасное место.

— Когда-то в этих местах было неплохо… — Тигран успевал и качать рычаг, и зорко смотреть по сторонам, и поучать новичков. — Хороший был край, лесостепной. Скотоводство, а главное, нефть. Ее уже начали добывать, когда грянула «высокомолекулярная чума». Ну, а когда нефти не стало, пошли проседания почвы, карстование, вода под землю ушла… Климат изменился, жить стало невозможно. Людишки частью перемерли, частью ушли на север. Мало кто остался…

— Пограничники остались, — буркнул Григорий.

— Ну, эти-то конечно…

Прошел еще час, и Григорий выдохся. Его сменила проснувшаяся Ева.

— Все тихо? — осведомилась она, обтирая лицо влажной салфеткой.

— Пока тихо, — ответил Тигран.

— Ну и хорошо.

— Слишком хорошо — это совсем не хорошо. Тебе… никуда не надо?

— Пока нет.

— А вот это плохо. Может, водички попьешь?

— На такой жаре — что толку? — ответила Ева. — В пот уйдет. На крайний случай у нас есть Сергей.

— А я? — подала голос Алена.

— Ты что, перед патрулем стриптиз изобразишь? Не глупи. Устала?

— Еще чего!

Сергей в этом разговоре не участвовал. Во-первых, успел отмотать руки. Езда на дрезине напомнила ему переход через Канозеро на катамаране при встречном ветре. Правда, там бил в морду холодный дождь и вокруг было сколько угодно чистейшей пресной воды, а здесь все наоборот — но это уже частности. А во-вторых, он наконец понял, к какому типу проводников относится Ева, и посочувствовал ей. Обретать способности проводника лишь тогда, когда давление в мочевом пузыре превысит определенное значение и заставит переключиться некий триггер в мозгу — это… чересчур физиологично, что ли.

Да и попросту неудобно.

Внутри бронепоезда ужасающе, до головокружения, воняло скипидаром. Ева запретила курить. Запретила, собственно, себе, так как курящей в группе была она одна.

В распахнутые настежь люки лез слабый, но такой желанный ветерок, не очень успешно, но честно пытаясь разогнать духоту и вонь.

Сергея колотило: он получил-таки один укус. Хуже всего было то, что после этого прямо в бронированном вагоне возник Проход, и всем было понятно, кто открыл его.

Зато как бежала обслуга бронепоезда!

— Как тараканы! — Алену наконец прорвало, она заливалась смехом. — Фр-р! — в разные стороны. А уж орали, орали-то как!..

Она тоже получила жучиный укус, а может, и два, но была не испугана, а счастлива.

Тигран послал ее на паровоз, пока она не впала в преждевременную эйфорию.

— Пар стравить, наружу не выглядывать. Мало ли что. Понятно?

Вероятнее всего, он не верил, что разбежавшееся по всей степи пограничное войско с бронепоезда в ближайшее время осмелеет настолько, что станет опасным. Просто не хотел, чтобы новички расслаблялись. Сергея он повел по вагонам, заглядывая по пути во все темные углы — не затаился ли кто? Конечно, не затаился, но — доверяй, но проверяй. На всякий случай захватил с собой бутылку скипидара с распылителем, хотя этих бутылок распылили по бронепоезду уже три штуки и жуки, несомненно, убрались прочь.

Из смотровой башенки в командирском вагоне было видно: товарный состав, шедший за бронепоездом, полз теперь назад, стараясь уйти подальше от пушек «Грозящего».

— Пусть уходит, — сказал Тигран. — Он не нужен.

Солнце наконец село. По обе стороны от узкоколейки далеко в степи в свете гаснущей зари можно было различить отдельных людей и целые группы. Некоторые не двигались, другие брели в сторону станции.

Сергей смотрел с опаской: очень не хотелось увидеть вблизи узкоколейки хотя бы одно неподвижно распростертое тело. Внушая себе, что это обстоятельство осложнило бы переговоры, он чувствовал, что просто не готов причинять смерть. Эти люди в бронепоезде ничем перед ним не провинились.

Бог миловал: никто из удравшего экипажа не был закусан жуками насмерть, не сломал в поспешном бегстве шею и не был застрелен ополоумевшим сослуживцем.

Тигран спустился к пулемету, осмотрел его, сказал «так» и, задрав ствол повыше, дал длинную очередь. Видимо, имел опыт обращения с туземным оружием. Подождав немного, повторил. То же самое он проделал с противоположного борта.

— Ну вот, теперь они твердо знают, что их бронепоезд захвачен, — сказал он.

— Как из него стрелять? — спросил Сергей.

Тигран показал, как заряжать ленту и как стрелять. Сергей попробовал — выпустил очередь в небо.

— Клево!

— Хватит дурака валять, пошли, — сказал Тигран.

— Куда еще?

— Пройдем по вагонам, скипидаром подышим. Ева, Гриша! Мы пойдем к носу, вы идите к хвосту. Принимайте хозяйство. Сумеете пальнуть из пушки — пальните разок куда-нибудь.

Переходы между вагонами были защищены специальными бронещитками.

— Ты гляди, как у них тут все устроено… Не абы кто думал — инженер думал…

Сергею переход из одного броневагона в другой понравился лишь свежим воздухом. В соседнем, пушечном вагоне в нос ударил такой скипидар, что хоть в обморок падай.

— Давай-ка воздух впустим, — предложил Тигран и сам же со скрипом открыл бронированную дверцу. — Пусть хоть немного продует. Жуков вроде нет…

— А снова не набегут? — спросил Сергей.

— Вряд ли. Скипидара эти насекомые на дух не переносят. Вроде бы даже не водятся там, где много хвойных лесов. А нам только и надо, что дышать нормально да еще освещение наладить. Стемнеет скоро. Видишь, чем они тут освещают? Масляные лампы! Да-да, вон те штуки. На шахтерские фонари похожи. Электричества тут небось нет и в помине…

— А это что? — Сергей ткнул пальцем в маленький, забранный сеткой плафон на низком потолке.

— А-а, ну это, наверное, аварийное. От аккумулятора. Тут и генераторы должны быть, но они только на ходу действуют… Вон, кажется, провод. Пойди по нему, выключатель поищи.

Сергей нашел. Зажегся тусклый электрический свет. Стало видно, что провод висит на фарфоровых изоляторах и одет в шелковую оплетку.

— Масляное освещение у них, наверное, основное, — высказал предположение Тигран, — а электрическое только в бою используют… Так… Ага…

По скобам Тигран взобрался на высокую тумбу, и верхняя его половина скрылась в башенке. Вскоре слуха Сергея достигло ровное металлическое урчание.

— Поворачивается вручную, как я и думал, — глухо, как из бочки, сообщил Тигран. — Шестеренки тут… Ага… И ствол по вертикали ходит. Пальнем? Тут есть пяток снарядов.

— Ты что, артиллерист? — спросил Сергей.

— Я-то? Нет, не артиллерист. Просто любопытный человек.

Минут пять наверху что-то лязгало. Потом Тигран непонятно заругался — наверное, по-армянски.

— Кисть прищемил, — объяснил он.

Снова лязгало, а потом так ударило по ушам, что Сергей присел. Со звоном упала и покатилась по полу дымящаяся гильза от снаряда.

— Разобрался, — сообщил Тигран, спрыгнув с тумбы. — Ничего особо сложного.

— Ты бы хоть предупредил… — Сергей ковырял пальцем в ухе, тряс головой — извлекал воздушную пробку. Разрыва снаряда он не услышал — то ли из-за пробки, то ли оттого, что смертоносный гостинец улетел очень далеко в степь.

— Привыкай, — посоветовал Тигран, и тут вновь грохнуло, но где-то вовне и гораздо слабее. — Ага… Это Ева. Умным людям приходят в голову одинаковые мысли.

— А дуракам — разные? — сердито спросил Сергей.

— А дураков у нас нет.

Тигран ухмылялся. Он был доволен операцией и доволен собой — ровно настолько, чтобы оставаться готовым к любому действию.

— Правда Ева — мировой парень?

— Я думал, что она все же женщина, — буркнул Сергей.

— А она и есть женщина, — сказал Тигран. — Одно другому не мешает. Когда Макс был с нами, она играла вторую скрипку. Умела играть первую, а играла вторую, и ее это устраивало. Тьфу, слова не те! Она счастлива была! Ты думаешь, есть такие женщины, которые как столбы в поле, да? Которым не хочется ни к кому прислониться?

— Вообще-то встречаются…

— А! Это не женщины. Это монстры. А Ева — женщина. При Максе она была на своем месте. Счастливая была, понятно? Это и есть место женщины — там, где счастье. Правильно говорю?

— Почему она до сих пор нос не исправила? — спросил Сергей, уходя от прямого ответа. — Допустим, в ее мире это было невозможно, но у нас-то?

— А я ее спросил об этом однажды, — сказал Тигран. — Знаешь, что она ответила? Чем, говорит, тогда я буду отличаться от обыкновенной милашки? — Он засмеялся, потрогав свой нос. — Вот и ходит, как я, бушпритом воздух рассекает…

— Не вижу в таком решении ничего женского, — заявил Сергей.

— И не надо. Когда сможешь понять женщину, скажи мне, я тебе посоветую в науку пойти. Какая-нибудь релятивистская квантовая физика для тебя будет вроде семечек. Нобелевку получишь. А я тебе просто скажу: Ева на все пойдет, чтобы выручить Макса Штейнгарта. Мы с Гришей, положим, тоже, но она — вдесятеро. Нам Макс нужен потому, что он нам товарищ, а ей — потому что он для нее смысл жизни. Дошло?

— Дошло.

— Ну вот и не заглядывайся на Еву, — закончил Тигран.

— А я разве заглядывался? — От неожиданности Сергей даже заморгал.

— Нет? Значит, показалось. На Алену обрати внимание, девчонка что надо.

Сказать по правде, у Сергея не сложилось такого впечатления. Да Алена и смотрела на него как на пустое место.

— Слишком упрямая, — проворчал он.

— А это иногда не так плохо… Ладно, нечего тут торчать, пошли дальше.

Следующий вагон, предназначенный то ли для десанта, то ли для ремонтной бригады, был скучен. Даже пулеметов в нем было не четыре, а всего два. Само собой, одуряюще воняло скипидаром. Кружилась голова.

Перед бронированной дверью Тигран остановился.

— Это первый вагон, дальше носовая платформа… Не думаю, что кто-то остался на ней, но на всякий случай…

И отцепил от пояса гранату.

Платформа была пуста, если не считать суетящихся жуков. Тигран заругался, получив укус в щиколотку, заплясал и привел в действие распылитель. Через минуту Сергей осматривал бомбомет. Попробовал приподнять.

— Тяжелый…

— Бомбы к нему тоже не из папье-маше, — сказал Тигран, с трудом приподнимая пузатый снаряд с хвостовым оперением, — а придется забрать. Не хочу, чтобы в темноте подобрался кто-нибудь и засадил навесным огнем с этой платформы по командирскому вагону. Кроме того, бомбы нам пригодятся.

— Зачем? — спросил Сергей.

Тигран посмотрел на него, как взрослый дядя на несмышленыша.

— Подготовить бронепоезд к взрыву, конечно. И паровоз, и все броневагоны. Снаряды пушечек дохлые, их не хватит, чтобы все тут разнести в металлолом. Считай, на ближайший час работа у нас есть. Потом — вести наблюдение. Не думаю, что пограничное начальство отреагирует до утра, но спать ночью все равно не придется, ты это учти. Могут быть всякие случайности. Кто-нибудь из беглецов очухается, героизм проявит, а нам это надо? Почувствуешь, что глаза слипаются, — скажи мне, дам тонизирующего.

Сергей только вздохнул.

— Пошли, нам еще осветительные ракеты найти надо… И вообще провести инвентаризацию барахла.

— Все, — сказал Псих, — приехали.

Длинно пропищали тормоза. Поезд с лесом остановился на какой-то станции. Паровоз выдохнул облако пара.

— Точно по расписанию, — с удовлетворением сказал Псих.

Макс выглянул из будки. Светало. Утренняя прохлада пыталась влезть в будку и отступала, вытесненная жаром топки.

В тендере осталась лишь небольшая горка расколотых поленьев.

Псих слазил за тендер и разомкнул крюк сцепления. Отпустил тормоз, дал немного пара, и паровоз неспешно покатил куда-то. По раннему времени встретили только стрелочника, лениво махнувшего рукой Психу, на что Псих ответил аналогичным взмахом. Ползли мимо обомшелые дебаркадеры, унылые станционные постройки, а дальше, за забором и деревьями, угадывались городские окраины — такие же одноэтажные, сельского вида домики, как в Тупсе, окруженные фруктовыми деревьями, огородами и хлевами. Но, в отличие от Тупсы, товарная станция находилась здесь на солидном расстоянии от пассажирской.

— Что это за город? — спросил Макс.

— Пулахта, — ответил Псих, не в первый раз бросив на своего кочегара внимательный взгляд. — Узловая станция. Граница в трех милях. Дальше только Ничья пустошь, а за ней Сурган. Только это уже не моя дистанция. Отсюда и в Аламею, в самый Ахтыбах поезда идут, но это опять же не мое. Тебе куда надо-то?

— Я и сам не знаю, — признался Макс.

— Нынче вечером я снова еду в Тупсу. — Хочешь со мной? Опять так же, только уже за деньги?

— Не знаю, — сказал Макс. — Вряд ли.

— Жаль, если вряд ли. Кочегар из тебя ничего, подходящий. Я бы за тебя словечко замолвил. Ты это… ты решай скорее. Если нет, так я сразу потребую другого кочегара. Помощник мой то ли выздоровел, то ли нет, да и не любитель он колуном махать. А ты, вижу, на паровозе не впервой…

— Не впервой, — сознался Макс. — В… там, где я жил, я занимался инженерным делом… по паровому транспорту. Обязан был знать. Доводилось и с паровозом знакомиться.

— Ну? — удивился Псих. — Чего ж не сказал? И за помощника можешь?

— Нет, — подумав, ответил Макс. — Путевой сигнализации не знаю.

— Брось. У вас она другая, что ли?

— Другая…

Псих только головой покачал: бывают же, мол, в жизни чудеса и чудики! Подогнав паровоз к водокачке, он безжалостно стравил остатки пара.

— Ну что, едешь со мной?

— Если надо решать сейчас, тогда нет, наверное, — сказал Макс.

— Боишься, что ли? — Псих фыркнул. — Зря. Пока ты с поезда на землю не ступил, никто тебя не тронет, будь ты хоть убийцей-садистом. Лесной Старец, и тот нас не трогает… Слушай, может, это и не моего ума дело, а все-таки любопытно: куда ты дальше двинешь?

— Не знаю.

— Ну что ты заладил: «не знаю» да «не знаю»! — рассердился Псих. — Других слов не выучил? Первый раз такого контрабандиста вижу, который не знает своего маршрута. Ну, не хочешь говорить — не надо, мне-то что? Тебе жить, тебе решать. Встретились — разошлись. Спасибо не говорю, потому как ты свое спасение отрабатывал. Одежду оставь себе и вали куда хочешь. Очень мне интересны твои дела, тьфу!

— Почему это я контрабандист? — оторопев, спросил Макс.

— Ты меня совсем уж дураком-то не считай, — обиделся Псих. — Думаешь, не знаю, кого пограничники награждают татуировкой? Что это у тебя там, а? Родинка такая, что ли?

— Вроде того, — сказал Макс, рассматривая правое запястье. — Пигментное пятно.

— Да ну?

Макс промолчал, раздумывая, как лучше ответить. Есть по-честному, то у многих в Гомеостате было такое пятно на правом запястье. Почему-то именно на правом! Правда, у Марты такого пятна не было, но вот у Матвея — было. Одно время Макс и умный дворник спорили о распространенности этого пятна у жителей города и не пришли ни к какому выводу. Необъяснимый феномен природы, мол, и все.

— Говоришь, такое пятно пограничники ставят? — спросил наконец Макс. — А зачем?

— Не всем ставят. Только попавшимся контрабандистам-иномирянам ставят, да и то на первый раз просто окружность. Окружность со штриховкой — это, брат, уже серьезно. Попадешься с такой татуировочкой пограничникам — шлепнут без разговоров, они на это дело быстрые. Тьфу, да кому я все это объясняю! — Псих даже хохотнул. — Слышь, ты меня почти обдурил. Если бы не татуировочка… Артист из тебя вышел бы классный, вот что я тебе скажу. А теперь давай-ка ближе к делу. Тебе куда надо-то — в Аламею, в Сурган? Скажи — сведу с кем надо, сделаем. Не бесплатно, конечно. Одежду сносную найдем. Если денег сейчас нет, потом отблагодаришь, ну и еще дистанцию-другую кочегаром проедешь. Годится?

— Подумаю, — сказал Макс.

— Ну, думай, думай. Только думай скорее.

Куда уж скорее! Мысли и так скакали, как камешки в погремушке, наталкиваясь одна на другую.

— А если соглашусь… ну, допустим, в Сурган… ты мне поверишь? Мне даже нечего в залог оставить. Тебе что, ни разу не случалось быть обманутым?

Псих захохотал во все горло.

— Еще бы не случалось! Но знаешь, обычно я верю людям. Думаешь, почему меня Психом прозвали? Только потому, что я однажды провел тяжелый состав по аварийному мосту? Ха-ха. Тот мост — так, эпизод. Остальное — жизнь. Такое вот у меня кредо. Людям — ну, не всем, конечно, — надо верить, это окупится.

— И как, окупается? — не удержался от вопроса Макс.

— Мое богатство еще впереди.

— Так ты расчетливый альтруист?

— Точно! — Псих вновь расхохотался. — Это ты верно про меня сказал. А вот тебя, друг Макс, я что-то не пойму. Крутишь, темнишь… По глазам-то я вижу: не врешь. В смысле, чаще не врешь, чем врешь. Насчет того, что ты не иномирянин, уже попадавшийся на контрабанде, больше мне не заливай, не надо. Ты тот, кем выглядишь. Думаю, ты с Земли. А теперь валяй, расскажи мне про свою амнезию.

Макс уныло покачал головой.

— Ты не поверишь…

— Может, и не поверю. А ты хотя бы попробовал?

— Тогда слушай, — решился Макс. — Я пришел из мира, именуемого здесь Гомеостатом, а там — просто миром, причем единственным. О существовании Центрума и других миров я узнал менее двух суток назад…

— Э, постой, постой! — запротестовал Псих. — Давай так: сначала я воды наберу, потом подъедем к дровяному складу, потом я отгоню паровоз и отведу тебя к себе, там и расскажешь…

— Вставай, друг Макс. За тобой пришли.

Продрав глаза, Макс увидел над собой физиономию Психа. Машинист имел озабоченный вид, но в прищуренных глазах нет-нет да и посверкивал радостно-злой огонек. «Наверное, он шпаной был в детстве», — решил для себя Макс.

— Кто пришел? Полицейские из Тупсы?

— Э, куда хватил! Что с возу упало, то пропало. Теперь, пока сам сдуру не попадешься, полиция и не почешется. Тут о тебе только что спрашивал один тип, очень хорошо описал тебя. Точь-в-точь. Сам низенький, волосы черные, прямые, глаза узкие, раскосые, уши оттопыренные, говорил с жутким акцентом. Лицо широкое, желтоватое, но это не загар. Тоже иномирянин, конечно, у нас таких даже в королевстве Цад не бывает. Это случайно не твой знакомый?

Макс покачал головой.

— Что ты ему ответил?

— Да что ответил? Не видел, говорю, не встречал, ну и давай любопытствовать: кто он, мол, такой, зачем нужен и что я буду иметь, если замечу тебя и сообщу ему? Он сразу потерял ко мне интерес. А что, надо было сказать правду? — Псих осклабился. — Ну, тогда побежали, мы его еще догоним.

— Не надо.

— Ну и правильно, я так и подумал. А чего ты решил? Со мной едешь или еще с кем?

Макс еще ничего не решил. «За тобой сейчас охотятся как минимум еще трое: турок, араб и китаец», — вспомнил он слова Рафаэля. Который из них объявился здесь?

Почему-то Макс подумал: китаец. Но как ему в голову пришло такое умозаключение, он не смог бы объяснить. Просто привык доверять интуиции. Ведь что такое интуиция для жителя Гомеостата? Ничего иррационального: всего-навсего не до конца забытая информация.

Еще один «старый приятель»… Встретит как родного, цветной дагерротипный снимок покажет…

Тьфу!

А потом, уговорив, отведет к своим хозяевам. Черт, надо бы узнать, какие у него хозяева и чего от них ждать… Но как узнаешь наверняка, пока не попадешь к ним?

«Что-то не хочется», — подумал Макс.

Возвращаться с Психом в Тупсу тоже не хотелось — что там делать? Остаться пока в Пулахте — тоже не резон.

— Прощаться нам надо, друг Псих, — сказал Макс, виновато разведя руками. — Спасибо тебе, сочтемся когда-нибудь, но в Тупсу я не поеду. А что такое эти… Аламея и Сурган?

— Ну, ты даешь, — восхитился Псих, и Макс понял, что тот не до конца поверил его рассказу. — Ладно, объясню. Страны это. Когда-то были провинциями одной великой страны, а теперь суверенные территории, формально граничащие с Оннели. На самом деле граница размыта, проходит по Пустошам. Там какой только сброд ни живет… Поезда караванами ходят, под охраной. Ну, бронепоезд там или хотя бы бронелетучка… Если поезд пассажирский, так еще и в каждом вагоне сидят стрелки плюс парочка ручных пулеметов на состав. Паровозной и поездной бригадам доплачивают за риск, а пассажиры, кто поумней, страхуют жизнь. Хотя в последние годы стало тише, крупных банд нет, а мелкие на караван не нападут. Риск в общем-то небольшой, страховые компании богатеют.

— Я не о том, — напомнил Макс, хотя сообщенные Психом сведения счел заслуживающими внимания.

— А о чем? Ах, да! Аламея — бывшая наша метрополия. Страна рыхлая, формально демократическая, а на деле анархии много, причем чем дальше на восток, тем ее больше. Сегодня горожане выберут, скажем, градоначальника, а завтра его линчуют, и в городе праздник… Что там на крайнем востоке, вообще никто не знает. Болтают, будто бы там земли счастливых анархистов, только вот насчет счастья я не уверен. На западе рекомендую Ахтыбах, вполне приличный город. Ближайший караван отходит туда завтра в полдень. Теперь Сурган. Основной закупщик нашего леса. Промышленность. Глава государства — пожизненно избираемый президент. Вроде порядок там… с преступниками расправляются круто. Работу найти можно, если руки из нужного места растут. Контрабанде рады. Только пограничники там… Что в Аламее, что в Сургане — серьезные ребята, дело у них хорошо поставлено. Не испугал?

— Нет.

— Хотя да, ты же спец по транспорту… Тогда точно работу в Сургане найдешь. Понравишься там — от пограничников тебя отмажут. Ближайший караван в Сурган уходит через три часа. Поедешь?

— Да.

— Вот и хорошо. Кочегаром поедешь, я договорюсь с одним машинистом, чтобы своего кочегара мне уступил, а ты за него… Только, слышь, углем топить будешь. Разжечь его — это уметь надо. И шуровать в топке не забывай, не то зашлакуешь колосники…

— Я знаю, — сказал Макс. — Спасибо тебе.

— А! — Псих махнул рукой. — Чего там. Сможешь, так рассчитаешься, а не сможешь — спишу в убыток. Убыток-то невелик… Ладно, пошел я. Ты здесь будь.

Он давно ушел, а Макс все дивился. Вот ведь люди… Каждому из них нужна маска, кому для защиты, кому для нападения. Безжалостный хищник напяливает маску лучшего друга, клинический дурак — глубокомысленного мудреца. А этот рядится под расчетливого альтруиста, и все равно его прозвали Психом.

А он просто хороший человек и никого не сумел обмануть своей маской.

Если вы думаете, что пилить сухой еловый ствол двуручной пилой в одиночку легко — попробуйте сами. Сергей взмок, окровавил палец, натер мозоли на правой кисти и высказал немало разных слов в адрес Центрума с его дровяной авиацией. Когда становилось невмоготу, бродил по опушке, собирал шишки в найденный под сиденьем джутовый мешок. Тоже топливо.

Ева все не шла. Пошел третий час, как она ушла в Тупсу искать следы Макса.

Странно, что вокруг самолета до сих пор не собрались местные зеваки… и не только зеваки.

Перелет до Тупсы прошел без осложнений, если не считать за таковое вынужденную посадку для дозаправки. Выгребли из грузового отсека остатки дровяных чурок, запихали их в газогенераторы. Без лишнего человека в кабине и груза дров в фюзеляже самолет гораздо резвее набирал высоту, но все равно, по мнению Евы, оставался редкостным сундуком, причем сшитым на живую нитку. Давать максимальный газ иначе, как на взлете, Ева не рисковала.

Далеко справа оставили Пулахту — уже оннельский городок. Ева снизилась метров до ста: над территорией Оннели не следовало очень уж рекламировать летательный аппарат. Всему Центруму известно: самолеты по большей части принадлежат пограничникам, а для Старца пограничники хуже ревматизма. Несомненно, ему доложат, что границу пересек самолет. Вопрос лишь в том, как много людей увидят в небе тарахтящее дровяное чудище и как хорошо у черных поставлена связь.

Уйти бы в облака — но горячее небо было чистым.

К тому же в кабине не было решительно никаких приборов для «слепого» полета. Магнитный компас в Центруме не работал, а гирокомпаса тут, видать, еще не изобрели.

Степь кончилась, пошли лесистые холмы и озера. Один лес полз под крылом столь долго, что успел надоесть. Топливо опять было на исходе.

Сели на поляне километрах в трех от города. И Ева ушла.

А Сергей остался пилить дрова, собирать шишки и нервно оглядываться. При нем, правда, был пистолет — обыкновенный ПМ, — но всякий разумный человек, не набивший руку в тире, правильно сделает, если будет считать его лишь средством психологического воздействия на возможного противника.

Вечерело. На потное тело радостно слетались комары и мухи, совсем такие же, как на Земле.

— Ну хватит, — сказал сам себе Сергей, отделив от ствола десятое полено. Убрал пилу, взял топор. Эх, раззудись плечо, размахнись рука!

Спасибо институтскому другу Ивану Шаповаленко, его компании маньяков и походу на Кольский! В том походе любой городской житель вполне сносно научился бы колоть дрова. Сбор хвороста для костра Иван не признавал, считая такой костер баловством для подростков, а не настоящим очагом цивилизации. Ему целые сухие деревья подавай, а не какой-то там хворост!

Оказалось, те страдания не прошли впустую.

Часть наколотых чурок Сергей затолкал в еще не остывшие газогенераторы, часть погрузил в грузовой отсек. Он как раз заканчивал эту работу, когда услышал выстрел.

От дальней опушки к самолету бежала Ева. Хорошо бежала, не оглядываясь и не слишком форсируя, как бегут стайеры. Шагах в ста за ней поспешали люди, одетые в форму двух типов. Те, в которых Сергей угадал полицейских, были вооружены револьверами; другие (похоже, военные) — длинными винтовками. Вот один остановился, присел на колено, и хлесткий винтовочный выстрел ударил мимо. То ли стрелявший целил по ногам, то ли просто чересчур запыхался для точного выстрела.

Ева даже не ускорила бег.

Все это Сергей увидел уже из кабины. Высунувшись, он махал Еве рукой, как будто она не знала, куда бежать. Потом, решив пугнуть преследователей, он без толку нажимал и нажимал на спусковой крючок ПМ, пока не вспомнил, что оружие стоит на предохранителе. А дальше и нажимать стало незачем — Ева прыгнула в кабину, как пантера, и сразу включила мотор. Самолет развернулся против ветра и, подскакивая на кочках, побежал по полю. Сзади послышались выстрелы, да куда там! — самолет пешему не товарищ. Скрипя и раскачиваясь, он набирал и набирал скорость, пока не оторвался от поляны и не взмыл над лесом.

Ева тяжело дышала. Сергей на всякий случай помалкивал. Солнце било в глаза — самолет шел на юго-запад.

— Вода есть? — отрывисто спросила Ева, чуть отдышавшись. — Дай.

Она отпила, а потом плеснула себе в лицо.

— Макс был в Тупсе, — сказала она. — Я так и знала, что он окажется либо в полиции, либо в психушке. Начала с полиции. Поймала в тихом месте одного чина, стукнула о газовый фонарь, он все и выложил. Макс был арестован, бежал из тюрьмы, свернул кому-то шею и удрал из города на поезде. В Пулахту удрал — помнишь, пролетали? Мы опоздали меньше чем на сутки. Попробуем сократить это отставание.

— А почему беготня? — спросил Сергей.

— Потому что в Тупсе женщины в штанах не ходят, — усмехнулась Ева. — А еще потому, что я пожалела того полицейского, не разбила ему башку о фонарь. Очухался, гад, и тревогу поднял. А, ерунда! Летим в Пулахту!

Сергей был благодарен ей уже за то, что она не вспомнила о Старце и о договоре с пограничниками насчет головы упомянутого дедушки. Сам он не намеревался поднимать эту тему.

Жаль, шляпы не было — перед Евой ее следовало бы снять. «Если контрабандист не умеет быть невидимым, то какой же он, на фиг, контрабандист?» — сказала она ему однажды. И ведь сумела, несмотря на штаны, невидимкой проникнуть в город и схватить полицейского! Выяснила что надо и ушла, жаль, не чисто ушла, но теперь плевать. В Тупсе больше нечего делать.

Аэроплан скрипел. Внизу нескончаемо тянулся лес. А за правым газогенератором — тем самым, ради заправки которого Сергей вылезал на крыло, — тянулся шлейф дыма.

— Пуля попала, — нахмурилась Ева, заметив неладное. — Черт, как некстати… Поищи-ка в грузовом отсеке веревочку.

— Зачем?

— Дрова вязать. На одном генераторе мы далеко не улетим. А не найдем поляну, так придется опять заправляться в воздухе.

Самолет качнуло. Еву качнуло тоже. Пытаясь удержать равновесие, она схватилась за рычаг справа от себя, очень напоминающий стояночный тормоз автомобиля, только размером побольше и без кнопки на торце.

Рычаг легко поддался.

Аэроплан вздрогнул. В грузовом отсеке завыл ветер. Ева бешено выругалась на родном языке. Сергей, конечно, слов не понял, он ориентировался на интонацию. Обсценная лексика, двух мнений быть не может.

— Дура, — сказала Ева по-русски. — Кретинка. Это же рычаг бомболюка. Ну вот, теперь мы без запаса топлива.

— Ищи поляну, — напомнил Сергей.

— Сама знаю! Нет, ну какая же я дура! Патрульные самолеты пограничников — они же еще и легкие бомбардировщики! Могут взять запас топлива, а могут и запас бомб. Один такой кружил-кружил надо мной однажды, а потом ка-ак сыпанул! Чудом жива осталась. Прости, Сергей, я дура.

— Со всяким бывает, — великодушно сказал Сергей. — Тянем ведь?

— Пока тянем. Не расслабляйся.

Лишние слова. Кому бы пришло на ум расслабиться в таком самолете, будь он даже неповрежденным и полностью заправленным?

К тому же и тянул он совсем низко над лесом, и подниматься выше не хотел.

— Уверен: здесь еще никому не доводилось бомбить дровами дрова, — пробормотал Сергей, опасливо глядя на торчащие над «зеленым морем тайги» верхушки особо высоких деревьев. Чтоб их молнией побило!

Мотор честно тарахтел, но на голодном пайке даже лошадь не потянет как следует, не то что бездушная железяка.

Сергей даже оглядываться стал: нет ли в самолете чего пригодного для запихивания в газогенератор? Ясное дело, не было: викторианский стиль в дровяной авиации неуместен. Обремененный архитектурными излишествами самолет просто не взлетел бы, физику не обманешь. Она и в Африке физика, и в Центруме.

Нестерпимо было сидеть, тщетно высматривая поляну в сплошном зеленом море, клясть себя за то, что мог бы, постаравшись, впихнуть в газогенератор еще парочку поленьев, да вот не впихнул, и ждать, когда же зачихает мотор.

— Поляна! — сказала Ева одновременно с первым чихом мотора. Как в сказке. — Вон она! Большая…

Отработав рулями, взяли нужный курс. Мотор еще тянул.

И тут сказка кончилась. Поляна не зеленела — она серебрилась.

— Это не поляна, — с тоской сказал Сергей. — Это озеро.

— Сама вижу, — бросила Ева. — Закрепись. Садиться будем на воду.

На этот раз мотор чихал недолго. Когда смолк его голос, наступили самые жуткие мгновения — хищный свист ветра, печальный скрип фюзеляжа, короткий удар шасси о верхушку высокой ели, опять свист ветра…

Удар. Треск. Жуткое шипение газогенераторных бочек. В кабину хлынула вода. Самолет встал торчком и начал тонуть. Медленно и даже величаво, как какой-нибудь «Титаник».

Краймарский экспресс подкатил к пассажирской станции Пулахты, имея ярко-алый флаг на паровозе. Всякому было понятно, что он означает и почему должен быть виден издалека, так что экспресс тотчас был окружен вниманием любопытных зевак. Бродя вдоль вагонов, они считали пулевые прострелы, цокали языками. А к третьему вагону, частично бронированному вагону первого класса, где проводник вовсю размахивал таким же алым флажком, неспешной рысцой устремились санитары с носилками и полицейские.

Первым сняли раненого пассажира. Тот громко стонал. Затем из вагона извлекли мертвое тело и также унесли на носилках. На перроне послышались разговоры: «Стрелок?» — «Вроде да». — «Наш?» — «Не-е, краймарец». — «Что ж, его здесь похоронят?» — «А я почем знаю? Может, набальзамируют и вернут в Краймар». Следом за носилками появился немолодой, хорошо одетый господин, тоже явно не местный. Был он тощим, чуть сутулым и все время морщился, как будто страстно желал почесаться и не решался делать это на людях. А может быть, просто был не в настроении. Судя по хорошей трости, саквояжу дорогой кожи с монограммой и серебряной часовой цепочке — коммерсант средней руки в деловой поездке. Указывая на него глазами, проводник быстро-быстро зашептал что-то на ухо полицейскому. Тот кивнул и, уважительно козырнув, попросил сутулого господина задержаться буквально на одну минуточку.

— В чем дело? — недовольно спросил тот на хорошем оннельском с классическим краймарским прононсом.

— Прошу прощения, некоторые формальности для протокола… При отражении бандитского нападения на поезд вы действительно повели огонь из пулемета после гибели пулеметчика?

— Действительно. Это нарушение?

— Вообще-то да, — заулыбался полицейский. — Но… побольше бы нам таких нарушителей. Разрешите узнать, с кем имею честь беседовать.

Худой господин вынул из внутреннего кармана бумажник, протянул стражу порядка документ.

— Динор Таго, представитель «Оннельско-краймарской лесной компании». Деловая поездка.

— Прекрасно, прекрасно… — Пролистав документ, страж порядка вернул его господину. — Следуете в столицу?

— Да, но завтра. Сегодня у меня инспекция наших предприятий в окрестностях Пулахты. Еще будут вопросы?

— Да. Расскажите, пожалуйста, о нападении. Чья банда? Где напала?

Динор Таго равнодушно пожал плечами.

— Чья банда, не знаю и не интересуюсь. Думаю, вам лучше знать. Где конкретно напала — тоже не знаю, об этом лучше спросить у паровозной бригады. Время — на рассвете. Нападавших было десятка полтора-два, не больше. Насколько я понял, они разобрали путь, надеясь вызвать крушение. Но машинист успел остановить поезд. Я свалился с полки и проснулся, ну а дальше вы знаете. Помогал стрелкам держать бандитов на расстоянии, пока ремонтная бригада чинила путь.

— Попали в кого-нибудь?

— Двоих убил точно, сам видел. Остальных мы убедили залечь в канаве и не высовываться.

— Где вы научились так ловко обращаться с оружием?

— Я начинал как инкассатор. Потом закончил Краймарскую финансово-промышленную академию, но обращаться с оружием — это как плавать. Если надо, вы мгновенно вспомните, как это делается. Чемпионом не станете, но этого и не требуется.

— Понятно… — Страж порядка с готовностью закивал, но свои сомнения сохранил при себе. Натренированным нюхом чуял: что-то с этим господином не так.

— Что везете с собой?

— Смену белья и деловые бумаги.

— Валюта?

— Имею платежное обязательство, выданное Оннельским государственным банком и небольшую сумму наличными на дорожные расходы.

— Откройте ваш саквояж, пожалуйста.

Со скучающим видом Динор Таго распахнул перед полицейским саквояж. Содержимое полностью соответствовало сказанному, за исключением полотенца, мыла, зубного порошка, новомодной патентованной зубной щетки для путешествующих, бритвы и помазка.

— Благодарю вас, — проронил полицейский. Все-таки с этим пассажиром было что-то не так, но что? Интуиция — недостаточное основание для того, чтобы пригласить краймарского гостя в участок и подвергнуть обыску. — Счастливого вам пути и доброго здоровья.

— И вам не болеть, — равнодушно отозвался Динор Таго, защелкивая застежки саквояжа. — Между прочим… где здесь мужская уборная? В моем вагоне унитаз разбит пулей, а я не привык… вы понимаете?

Теперь полицейскому стало все ясно. Подозрения оказались беспочвенными: господин из Краймара просто-напросто терпел нужду, оттого и выглядел так, будто топтался на иголках. Объяснив Динору Таго, как найти уборную, полицейский выкинул его из головы.

А господин Динор Таго скорым шагом направился в указанном направлении. Закрывшись в кабинке, он не стал расстегиваться, а вместо этого принялся яростно чесаться. Едва не подвывая от удовольствия, он долго скреб шею, руки, ноги, подмышки и спину, где мог достать рукой. Где не мог — чесался тростью.

Чесоточный проводник очень эффективен. Но быть им — проклятие.

Выйдя из уборной, господин Динор Таго, он же Кирилл Денисович Швец, прямиком направился на привокзальную площадь, где выбрал наименее облупленный экипаж и быстро сторговался с извозчиком. Последний мог себя поздравить: ехать всего ничего, а содрать с приезжего удалось столько, что за эту сумму любой пулахтинский извозчик согласился бы трижды прокатить щедрого седока вокруг города. Но когда извозчик, вспомнив о совести, вознамерился было удлинить путь, попетляв по переулкам, седок ткнул его тростью в спину:

— У меня мало времени, любезнейший. Везите прямо.

Извозчик покорился. Три минуты спустя седок расплатился с ним возле лучшей в Пулахте гостиницы «Три сосны».

Собственно, эта гостиница была единственной в городе. Прочие — так, постоялые дворы.

Название привирало: сосен перед фасадом гостиницы, росло две — от третьей, засохшей в прошлом году, ныне остался лишь пень. Динор Таго хмыкнул и вошел внутрь.

Там он быстро снял номер первого класса — второй этаж, северная сторона, балкон, ванна, сезонная скидка и никаких клопов, — после чего позвонил в колокольчик и недовольным голосом потребовал к себе управляющего. Тот предстал через пять минут.

Господин Динор Таго предъявил ему правое запястье. Управляющий изменился в лице. Динор Таго сложил пальцы правой руки в сложный знак, которому позавидовали бы масоны высокого «градуса». Управляющий повторил эту процедуру.

— На дворе трава, — негромко проговорил гость по-русски.

— Нья трьявье дрьёвья, — еще тише отозвался управляющий.

— Понял, — сказал Динор Таго. — Давайте говорить по-оннельски.

— Я хорошо знаю краймарское наречие, — сказал управляющий по-краймарски.

— Тем лучше. Удобно ли здесь разговаривать?

Управляющий выглянул в коридор.

— Удобно. Однако, с вашего позволения, я посоветовал бы отойти к балкону, пустить воду в ванной и не беседовать громко.

Краймарский управляющего был безупречен, даже слишком безупречен. Как у учителя. Эрго: управляющий не был природным краймарцем. Пока тот ходил пускать воду, Динор Таго напрасно гадал, какая из земных наций могла дать человеку внешность оннельца в сочетании с индокитайским акцентом. Хотя… почему индокитайским? Похожий акцент мог быть у выходца из горных кланов Клондала. Но — тоже нет. Вероятнее всего, управляющий был иномирянином, но не с Земли.

Интересно, откуда? А не спросишь. Во-первых, бестактно. Во-вторых, никто не отменял мудрое житейское правило: меньше знаешь — крепче спишь.

Динор Таго усмехнулся про себя. Эта максима точно не для него. Задача офицера Особого отдела Главного штаба пограничной стражи — знать как можно больше. В идеале — всё про всех. И предвидеть события на неделю раньше, чем они случаются.

Идеал, однако, недостижим, на то он и идеал.

— Хорошо ли добрались? — спросил управляющий.

— С приключениями, — ответил Динор Таго, не пожелав вдаваться в подробности. — Вы получили радиограмму от Сведенборга?

— Вчера. — Управляющий почтительно наклонил голову. — И вчера же вечером ответил. Об искомом объекте удалось узнать следующее. Он находится в полицейском розыске за убийство и побег и вчера рано утром прибыл сюда из Тупсы кочегаром на паровозе. До установления контакта с объектом последний успел покинуть Пулахту и направился в Сурган также в качестве кочегара. Железнодорожники просто охамели, особенно здесь, в Оннели. Что хотят, то и творят… Само собой, это мое неофициальное мнение.

— Железнодорожники везде железнодорожники, — философски заметил Динор Таго. — В какой-то мере они наши союзники, но с кем им союзничать там, где нас нет и не должно быть?

Управляющий вымученно улыбнулся. Гость изволил пошутить. Попробовал бы он поработать тут, в резидентуре пограничной стражи, корча из себя управляющего убыточной гостиницей! Считается, что пограничники ушли из Оннели, и для любого местного обывателя это такая же истина, как дважды два — четыре. Обыватель склонен верить в то, во что верят другие обыватели. А пограничники никогда не уходят. Они просто меняют методы работы.

Все равно контрабандистов здесь не ловят — место уж очень не рыбное, — и незачем держать заставы. В Оннели у пограничников совсем другие дела.

Но нелегальное положение подчас вяжет по рукам и ногам.

Так думал управляющий, а Динор Таго думал о другом. Будь у него портативная, но дальнобойная рация, ему не пришлось бы трястись в поезде полторы тысячи километров и косить из пулемета бандитов. Увы — в области дальней связи Центрум мог предложить лишь немногое. Ну, скажем, нормальный приемопередатчик с амплитудной модуляцией у оннельского резидента, спрятанный на чердаке гостиницы. Для радиоаппаратуры на электронных лампах пластмасса не нужна, тут только стекло, фарфор и металлы, но габариты получаются — ого! В карман не сунешь, разве что в объемистый и очень тяжелый за счет электрических батарей чемодан. И это еще шедевр по сравнению с искровыми передатчиками, забивающими эфир дурацким шумом!

— Что еще? — спросил Динор Таго.

— Объектом интересовался некий тип, судя по всему — контрабандист с Земли. — Управляющий профессионально дал четкий словесный портрет. — Предположительно китаец. Объект улизнул от него так же, как и от нас, после чего и сам контрабандист ушел от наблюдения. Отбыть в Сурган он не мог, значит, либо залег на дно, либо вернулся на Землю.

— Если вернулся, то и черт с ним, — проворчал Динор Таго. — Но если он объявится — примите меры. Он способен поломать всю игру. Пусть исчезнет. Ясно? Меня еще интересует судьба двух разнополых контрабандистов, прилетевших в Оннели на самолете. Они где-нибудь объявились?

— Так точно. В окрестностях Тупсы. Видимо, сели для разведки и дозаправки. Опрометчивый поступок. Однако сумели взлететь. С тех пор сведений о них не поступало.

— Запросите… ну, сами знаете кого. Эти двое не лишние в игре. Окажите им содействие… незаметно. Вы меня поняли?

— Так точно, понял.

Ничего-то ты не понял, подумал Динор Таго. И не надо тебе понимать. Просто делай свое дело.

— И последнее: мне придется воспользоваться вашей радиостанцией. Когда у вас следующий сеанс?

— Как обычно, в полдень по местному времени.

Динор Таго вытянул за цепочку из кармана часы-луковицу, щелкнул крышкой.

— Значит, через два часа я вас покину. Уйду Проходом, нет времени трястись до Сургана курьерским. Если будет интересоваться полиция — я уехал за город, больше вы ничего не знаете.

— Сделаю.

Как только управляющий удалился, Динор Таго содрал с себя сюртук, жилетку и принялся яростно скрестись.

Опять целый час шли лесом — теперь в обратном направлении, от лагеря Старца к реке. Слова о том, что конвой не нужен, черных не убедили. Четверо провожатых были предупредительны, осторожны и непреклонны: Старец сказал — значит, так тому и быть. Ослушаться Старца было для них хуже, чем проглотить живую гадюку и заесть шершнями.

Но теперь Сергей сел в каноэ за рулевого и на порогах показал класс слалома. Трое черных были в восторге, четвертый же, по виду — старший, буркнул им, чтобы учились, однако, оставшись наедине с Сергеем, обозвал его самоубийцей.

Зато Ева подзуживала: давай, мол, давай! Чем раньше отвяжемся от провожатых, тем лучше. Время дорого, и нечего терять его на обнос препятствия, которое можно пройти по воде. Подумаешь, зальет черных с головы до ног, эка трагедия! Обсохнут. А что до судов, то все равно в каждом каноэ сидит лишний дармоед, пусть вычерпывает воду.

Остановились перед непроходимым порогом. Старший из черных указал на еле заметную тропинку.

— По ней до моста. Железная дорога. Направо станция, до заката дойдете.

Махнул рукой на прощание, и черные отчалили.

— Мы ведь не потащимся к той станции? — сказал Сергей. — Через Землю ближе, верно?

— Смотря куда… — Ева пребывала в задумчивости. — В Пулахту через Землю совсем не ближе, а нам туда и надо. Как иначе узнать, куда черти понесли Макса? Идем. Умеешь прыгать на ходу в поезд?

— Вообще-то ни разу не пробовал.

— Научу.

Если хочешь приключений, подумал Сергей, свяжись с влюбленной решительной женщиной. Только приключения эти рано или поздно кончатся травматологическим отделением или кладбищем.

А то и кладбища никакого не будет. Растащат звери косточки. Или свихнешься навсегда — тоже удовольствие ниже среднего.

Дошли до моста, двинулись вдоль железнодорожной однопутки. Ева приложила ухо к рельсу и, поднявшись, отрицательно помотала головой. Но рельс был блестящий — значит, по этому пути регулярно ходили составы. Очень даже живоносная артерия для такого захолустья, как Оннели. И наплевать, что рельсы, если посмотреть вдоль них, были не вполне параллельны друг другу и ерзали, если пихнуть их ногой. Кажется, здесь не обращали внимания на подобные мелочи.

Солнце только-только достигло наивысшей точки. Перспектива шлепать по шпалам до заката вгоняла в уныние. Через полчаса Сергей решил, что он не прочь поучиться у Евы прыгать в поезд на ходу. Не так уж много времени прошло с последнего межпространственного путешествия, чтобы иссяк повышенный талант к обучению. Жаль только, что придется освоить это искусство в один прием, без тренировок и практикумов…

Подумал об этом — и бросил. Пугаться раньше времени — только плодить Проходы без толку. Мучило другое. Наконец Сергей подал голос:

— Ты говорила, что пограничники слишком легко пошли на наши условия…

— Ну? — отозвалась Ева.

— Тут тебе виднее, я пас. А ты заметила, какая штука висела над домом Старца? Нет? А кто-то упрекал меня в ненаблюдательности — мартыша, мол, не разглядел…

— Я тебя не упрекала, — сказала Ева.

— А я тоже наблюдательный, только замечаю другое. Над крышей висела антенна на стеклянных изоляторах, растянутая между деревьями. Равносторонний треугольник, кажется, из настоящего антенного канатика. Дельтаантенна. Я такие видел, у меня одноклассник один чудик был, радиолюбительством увлекался и радиоспортом, а на компьютеры плевал. Одну такую антенну мы с ним в Москве вешали между домами — сто шестьдесят метров в периметре! Чуть с крыши вверх ногами не полетел. Года два провисела антенна, пока ее не обрезали телевизионщики или еще какие вредители…

— Ну и что? — Ева не выглядела удивленной. — У Старца есть радиосвязь. Почему бы ей и не быть? Старец — продвинутый парень.

— Думаешь, эта связь для координации действий отрядов черных?

— А для чего же еще?

— Для связи в пределах Оннели гораздо лучше подходят длинные или средние волны, — просветил Сергей. — А тут — короткие. Периметр треугольника равен рабочей длине волны. А он у Старца метров тридцать, не более. Типичные короткие волны. Можно связаться хоть с Клондалом, хоть с другой стороной планеты, если там живет кто. Зато на относительно небольшом расстоянии могут быть «мертвые» зоны, понятно? Эта антенна не для связи в пределах Оннели.

Ева кусала губы.

— Ты думаешь, что…

— Ничего я не думаю, — оборвал Сергей. — Ты опытнее, ты и думай, кто издалека координирует Старца. Вряд ли он кого-то координирует — скорее координируют его. А у меня такое чувство, что мы участвуем в чужой игре.

— Это слишком. Возможно, мы просто не знаем всех игроков.

— А нам с того легче?

Ева разразилась энергичной — наверняка обсценной — тирадой на незнакомом языке. Затем вздохнула.

— Все равно. Нам в Пулахту. Нового разумного плана действий нет? Интуиция ничего не подсказывает? Значит, продолжаем операцию. Тс-с! Кажется, поезд идет.

Она вновь приложила ухо к рельсу.

— Ага, идет. Довольно медленно и как раз в нужном направлении. Значит, так. Если пассажирский — пропускаем его, там может быть охрана. Если товарный состав — прыгаем. По-моему, как раз товарный. Гляди на меня и делай так же, повторять не буду.

Сергей улыбнулся — она еще находила в себе силы шутить! Правду сказал Тигран: Ева — отличный парень.

Но не всю правду. Она не только парень.

Отломать бы ей клюв и приделать нормальный нос — отбоя от мужиков бы не было.

И дураки. Разве в клюве дело?

Проснувшись, Сергей обнаружил, что за окном темно, по жестяному отливу по-прежнему барабанит дождь, а на часах половина пятого утра. Правильнее сказать, половина пятого ночи, потому что ночь — это когда темно. Евы рядом не было — наверное, тихонько, чтобы не разбудить, ушла спать к себе. Странно… Нет, понятно! Тут психология. Ева переживает. Она взвешивает «за» и «против» и, наверное, размышляет, не был ли ее страстный порыв предательством по отношению к Максу. Странные существа эти женщины! Разве Макс не предал Еву сам, когда ушел в Гомеостат и не позвал ее с собой? Собачонка она, что ли, чтобы хранить верность хозяину?

Но эти мысли быстро ушли. Сергей разнежился. Честно признаться, ни со Светкой, ни с Катькой никогда ему не было так хорошо. Ураган, а не женщина, и притом не просто пантера и не просто акробатка. Кто сказал, что ласковый ураган — это оксюморон? Вы? Тьфу на вас, ничего вы не понимаете…

Спать не хотелось совершенно — хотелось найти Еву и продолжить. Остановило соображение: желала бы она продолжения — не ушла бы.

Повалявшись еще немного, Сергей решительно потянулся всем телом и встал. Весело насвистывая, принял душ, натянул джинсы и рубашку. Нашел в видеоколлекции «Догму» и «Житие Брайана», выбрал «Житие…», воткнул диск в плеер, уселся в кресло.

Еще бы пива выпить…

Наверняка оно имелось в изобилии и ассортименте в одном из холодильников в столовке, но тащиться туда было лень. Впрочем, хорошая комедия абсурда на экране расслабляет подчас не хуже пива.

А расслабиться было надо. За двое суток произошло слишком многое, и не поймешь — на пользу, во вред или просто без толку. Послушать Родиона, так однозначно во вред. Послушать Еву, так не все еще потеряно. А сам еще не решил.

Честный и недалекий бедолага Брайан на экране — вот кого Сергей напоминал сам себе. Сунуться в игру, не зная всех ее правил, — верх глупости. А ведь находятся такие дураки, причем в количестве громадном! Те, кто идет на войну, не зная, зачем она. Те, кто идет за политиками, держа в сердце их сусальный образ и воображая, будто среди них есть хотя бы один, кто служит народу, а не наоборот. Те, кто женится по страстной любви вопреки рассудку. Легионы и легионы недалеких бедолаг! Прав киношный граф Калиостро: человек хочет быть обманутым.

А ведь похоже, что большинство людей только так и может наполнить свою жизнь хоть каким-нибудь содержанием! Не думая о предстоящей им роли орудия в чьих-то руках, а то и просто разменной монеты.

Но если они остаются в живых и пытаются что-то понять, то перед ними с неизбежностью возникает конкретный вопрос: что теперь делать?

Получить взбучку от рвотного, как фильмы Тинто Брасса, Аркадия Михайловича и продолжать работать у него проводником? Уйти ко всем чертям из «фирмы» и попытаться забыть о множественности обитаемых миров? Задачка…

Родион ведь тоже прав: уйдешь — на старости лет сильно пожалеешь о том, что однажды лишь сунул кончик носа в неизведанные бездны — и отскочил в испуге.

А не отскочишь — может, и не доживешь до старости.

Выбирай.

Впрочем, эти мысли болтались пока где-то на заднем плане. Сергей просто смотрел кино. На уморительной сцене с Пилатом в дверь осторожно поскреблись. Не постучали, не вошли в незапертую комнату, а просто поскреблись. Коготками. Сергей не стал спрашивать «кто там?» — он молча подошел к двери и отворил ее.

Ева.

Он вопросительно молчал, догадываясь, что она не стала бы скрестись без причины. Полагая его менее догадливым, Ева приложила к губам палец.

Показала глазами: пошли, мол.

Спустились в кладовку. Меж стеллажей с покоящимся на них снаряжением нервно прогуливалась Алена.

— Долго вы, — проговорила она.

— Извини. — Ева тихонько засмеялась. — Пришлось немного помудрить с системой видеонаблюдения. Родион посмотрел вечером интересное эротическое кино, а сейчас спит, я надеюсь. Утром включит — а там кадры годичной давности, скука да порядок. Пока разберется, пройдет какое-то время. А нам много и не надо. У тебя как дела?

— Одна внешняя камера не действует. Инструмент есть. Но… я не знаю.

— И то хлеб. Давайте-ка прибарахлимся. Сережа, подбери себе ботинки по ноге, тапочки тебе не идут. Ну что стоишь, как поленом ушибленный? А… понятно…

— Родион — видел? — тихо спросил Сергей.

— А ты и не знал, что в комнатах стоят скрытые камеры? Ну вот, теперь знаешь.

Алена перестала осматривать стеллажи и начала с интересом прислушиваться. Сергей шагнул вперед.

— Значит… это был тактический прием? Все средства хороши, да? И ты… ты думаешь, Родион поверит, что ты забыла о своем Максе?

— Поверить, может, и не поверит, — рассудительно ответила Ева, — но на какое-то время расслабится. Уж во всяком случае до позднего утра. Я его знаю. Сережа, ты не должен злиться. Ты очень хороший, и если бы не Макс… ты понимаешь? Я перед ним в долгу, я должна его спасти. Вот такая я сука, на что угодно пойду ради него. Хочешь ударить меня — ударь, Сережа, только помоги…

Не было сил злиться на нее. И вообще не было сил.

Всюду обман! Каждая сволочь только и мечтает найти подходящего лопоухого дурака и поманипулировать им. Влюбленные женщины — не исключение.

— Помоги мне, Сережа…

Раздраженно дернув плечом, Сергей стряхнул руку Евы.

— Ну хочешь, я на колени встану? Вдвоем с Аленой у нас в Сургане нет шансов — втроем они уже есть. Тебе и делать-то почти ничего не надо будет, только открыть Проход, если что… Урино-проводник и стриптиз-проводник — это не команда. Без тебя мы никуда не годимся, не сможем рисковать…

Сергей молчал, тупо уставившись в одну точку.

— Сережа…

— Мы идем куда-нибудь или не идем? — нетерпеливо спросила Алена.

Ева сделала ей знак молчать.

— Сережа, ну что у нас с тобой могло бы получиться, а? Ты подумай. Мы такие разные, и потом, я старше тебя… Это был эпизод, просто кусочек жизни. Скажу честно, мне будет приятно о нем вспоминать. Подумай о Тигране, о Грише… они ждут. Подумай о Федоре, ты не знал его, но ведь он погиб ради Макса. Значит, есть смысл во всем этом? Ну прости…

…Нет, я все-таки дурак, думал Сергей во время пробежки впотьмах под ливнем. Дурак, ругал он себя, промокнув до костей в овраге с ручьем, превратившимся в бурный поток. Дурак, говорил он себе, ползя в грязи. И уж совсем ни во что не ставил себя, напрягая все силы, чтобы перекусить огромными кусачками стальные прутья в русле ручья под забором. Стонал, шепотом матерился — и перекусил.

И тогда завыла сирена.

Самым интересным было то, что Сергей просто шагнул на песчаную почву, а не покатился по ней кубарем со скоростью электрички. Проход привязан не только к местности, но и к проводнику — об этом Сергей знал от Евы. Проход может двигаться по земной поверхности в пределах локализации — об этом Сергей тоже что-то слышал, но видел впервые. Но то, что Проход одновременно не перемещался по Центруму, оказалось полной неожиданностью.

Впрочем, почему бы и нет? Если подумать, то так и должно быть. Разные миры — это разные вселенные. Кто их знает, с какой скоростью движутся они относительно друг друга? Совсем не исключено, что быстрее скорости света, если только понятие скорости в данном случае вообще существует. Попади проводник с этакой скоростью из своего мира в Центрум — от него останутся лишь фотоны высоких энергий, а ландшафт украсится колоссальным кратером. И долго еще будут местные ученые мужи судачить насчет того, что же столкнулось с планетой — обыкновенный астероид или метеорит из антивещества?

Но ничего этого не наблюдается и в исторических хрониках не отмечено. В Центрум попадают проводники, а не фотоны. Умеешь открыть Проход — ну и шагай.

Правда, не осмотревшись, шагают только глупые или те, кому нечего терять. Разбиться, конечно, не разобьешься, но можешь попасть в такое место, что пожалеешь, что на свет родился. Оказаться вблизи пограничного секрета рядом с известной в Центруме локализацией тоже мало приятного.

Ева уже озиралась, пригнувшись, точно готовая к прыжку пантера.

Здесь не было пустыни. Вокруг расстилалась холмистая местность с перелесками. Голова кружилась от запаха трав. Жужжали насекомые.

И ни одного человека вокруг.

Идиллия. Благодать.

Вслед за Сергеем появилась Алена — топлесс.

— Один чуть за волосы меня не поймал, — весело пожаловалась она, прикрыв грудь руками. — Вот же гад, а?

Я ему стриптиз, а он меня не за грудь, а за волосы. Дурной мужик пошел, некультурный и без инстинктов.

— Гэбэшник, — отозвалась Ева.

— Почему?

— Потому что больше некому, — терпеливо объяснила иномирянка. — У меня глаз наметанный. А если не веришь моему глазу, то давай считать. Могли это быть наши охранники? Нет. Мы от них ушли, и мы их знаем наперечет. Полиция? Тоже нет: во-первых, они нас потеряли, а во-вторых, не стали бы брать в электричке. Я даже могу допустить, что за нами могут следить пограничники Центрума, но и они должны были нас потерять. Конкуренты-контрабандисты, что тоже охотятся за Максом? Они вообще не стали бы нас брать. Кто остается? — Ева зло засмеялась. — А ведь я догадывалась, что с нашим Аркадием не все так просто… Самому тупому ослу было понятно: у него в ФСБ волосатая лапа, наверное, какой-нибудь генерал, получающий от «фирмы» мзду за сохранение тайны, невмешательство и прикрытие. Хорошая легенда, как раз для ослов… Все мы ослы. Ай да Аркаша! Выходит, наша «фирма» все это время работала под контролем гэбэшников… прелестно!

— Ничего не понял, — сознался Сергей.

— Зато я поняла, — заявила Ева. — Метод исключения. Если кто-то и мог все время висеть у нас на хвосте, то только гэбэшники. Как началась тревога, Родя позвонил Аркадию, тот — куда следует… ну и вот.

— Опять не понял, — рассудительно заявил Сергей. — Чтобы висеть на хвосте, надо сначала сесть на хвост.

— Элементарно, Ватсон. Микропередатчик где-нибудь в нашем барахле, плевое дело. Потом поищем. Впрочем, это лишнее — в Центруме он все равно сдохнет… А для начала нам надо понять, куда это нас вынесло.

— Сейчас, — сказала Алена. — Я только оденусь.

Сергей деликатно отвернулся.

— Клондал, конечно, — рассуждала позади него Ева. — Если только мы случайно не влипли в какую-нибудь малую локализацию, то Клондал. Ландшафты обычно не врут. Вероятность девяносто девять процентов. То есть, возможно, и Аламея, но только самый дальний северо-восточный угол. Будем надеяться, что это не так. И уж точно не Лорея, не Оннели и, наверное, не Сурган… А поднимемся-ка на холм! Сережа, ты можешь повернуться. Хватай вещи.

Выбрали лысый холм, чтобы деревья не застили, и взопрели, взбираясь на него.

— Клондал, — определила Ева, внимательно осмотрев горизонт. Если не считать неких построек, расположенных очень далеко, горизонт был чист. На западе густо темнела, наливаясь свинцом, грозовая туча, оттуда слегка погромыхивало.

— Почему Клондал? — удивилась Алена, а Сергей высказался в том духе, что некоторые аламейские ландшафты выглядят точно так же.

— Потому что туча, — объяснила Ева. — Муссон идет с запада, а Клондал гораздо западнее Аламеи. Это во-первых. Во-вторых — вероятность. Про девяносто девять процентов не забыли? А в-третьих… долго объяснять. Пошли.

Она первая показала пример, двинувшись к замеченным постройкам. Сергей уныло подумал, что топать до них придется никак не менее двух часов. Лил пот. Солнце палило. Понемногу наваливалась духота, какая бывает перед грозой. Свинцовая туча наползала, выедая небо.

Хотелось бросить снаряжение и лишнюю одежду. Но уже ясно было, что грозу придется переждать в чистом поле. Хоть курткой накрыться…

А еще неплохо было бы не попасться на глаза кому не надо. Кто знает, где у местных пограничников проходят привычные маршруты, где их посты и секреты?

Издержки новой локализации Центрума: никогда ничего не известно. Бреди как в потемках, оглядывайся на каждый шорох, пугайся. Первопроходец, елки зеленые! Ливингстон, Пржевальский и Нуньес де Бальбоа в одном флаконе!

И главное, как уйти обратно Проходом? Окажешься над рельсами, это раз, и, пожалуй, будешь иметь прежнюю скорость относительно земной поверхности, это два. Километров семьдесят в час.

На песок с такой скоростью еще можно исхитриться упасть без серьезного членовредительства. Но на бетонные шпалы…

Сколько костей при этом сломаешь, это даже не интересно. Проще будет подсчитать, сколько деталей скелета останется целыми.

Или все же не будет той скорости?..

— Понятия не имею, — сказала Ева, когда Сергей потребовал разъяснений. — Так, как мы, еще никто из наших не уходил в Центрум.

— А ты не слишком… беспечна?

— Предлагаешь пугаться того, чего все равно не избежать? Какой смысл? Да не боись ты, сперва высунемся в Проход, поглядим… Будет день, и будет пища. А вообще никто не знает, как и когда нам придется возвращаться.

Пронесся могучий порыв ветра, сбив с ног Алену, запорошив пылью глаза всем троим. В ветвистом от молний небе летали птицы и кусты. С треском переломилось дерево на краю ближайшей рощи. Дождь не полил — рухнул. Навалился, как невиданный зверь, прижал к земле и пошел колотить тысячами лап. В кипящих лужах скакали градины калибром с мушкетную пулю. Бешеной кошкой зашипела Ева — наверное, получила ледяным гостинцем по голове.

Сдвинулись, прикрылись чем можно, стали ждать на корточках. Падал огонь на землю, оглушительно била небесная артиллерия: хоть кричи в ухо — не услышишь. И не поймешь, чего хотелось больше: то ли спрятать голову в колени и заскулить по-детски, то ли тихо звереть от такой подлости со стороны природы. На Земле был дождь — тут просто потоп. С ума они, что ли, посходили там, наверху?

Промокли — нитки сухой не осталось, и еще долго стучали зубами, когда все кончилось. Но вот в разрывах туч показалось солнце и пошло жарить. В уходящей на восток черноте висела яркая, как нарисованная, радуга. Никто на нее не смотрел. Стремительно впитывались в землю лужи, лишь в оврагах шумели мутные потоки. Опять стало очень душно.

До строений топали часа полтора. Оказалось — опытная сельскохозяйственная станция с действующей от ветряка водокачкой, бетонированными арыками и небольшими клиньями распаханной земли, где высохший, как старый богомол, агроном с женой и несколькими работниками тщился вырастить хоть что-нибудь на суглинке да солончаках. Под навесом рядом с кучей угля скучал паровой трактор.

Гостей встретили с уместной настороженностью. Ближайшая железная дорога? Полдня пешего пути, зато по наезженной дороге. Транспорт? Нет транспорта. Ева показывала золотые монеты, видимо, имеющие хождение в Клондале, — агроном только качал длинной головой, как метроном: нет и нет. Трактор? Неисправен, к сожалению, а был бы исправен, все равно бы ничего не вышло: имущество-то казенное…

— А вот мы посмотрим, как ничего не выйдет, — свирепо пообещала Ева. — Не хотел за деньги помочь — сам себя наказал. Даром возьмем. Алена, разводи пары. Сергей, держи этого на мушке.

— Котел прогорел, протекает, — деревянным голосом сообщил сушеный богомол.

Пять минут спустя Алена подтвердила диагноз: протекает. Ева рычала. Пожелав агроному, чтобы у него в организме что-нибудь протекло, побрели дальше. Идти предстояло до ночи. Три странника, каждый на своих двоих… И глупо, и медленно, и очень заметно для тех, кто по роду службы живо интересуется такими вот путниками.

Земные запахи чувствуешь сразу.

Оказался ли в Подмосковье или в Австралии, на берегах ли Оби или на берегах Лимпопо, ночью или днем — все равно. Нет, запахи-то очень разные, но сразу понятно: Земля. В Центруме сам воздух пахнет иначе.

И не поймешь, в чем дело: травы, что ли, земные пускают ароматы? Так ведь Земля-то большая, и в каждой климатической зоне свои травы. Да и в Центруме земных трав сколько угодно — поди уследи за перемещением семян сквозь каждый открытый Проход! Ничто не уследит, да и следить не станет. Ну и произрастают.

Психолог напыжится и ляпнет умное: самовнушение, мол. Понимает человек, что он на Земле, вот и запахи кажутся ему родными. А узнает, что не на Земле, — так и сирень ему явственно завоняет каким-нибудь бромгексилтетрилпентилом. Это еще что, невинные шуточки подсознания, не стигматы, чай.

Однако Сергей понял, что он на Земле, раньше, чем узнал об этом. Вдохнул воздуха и понял.

Пахло Землей.

А еще — морем. Пожалуй, не слишком теплым морем, но зато наверняка не полярным. В кромешной ночной тьме явственно слышался рокот прибоя.

Скользили подошвы по камню. Моросил дождь. Над головой, куда, прилепленная к мокрой скале, вела шаткая металлическая лестница, вспыхивал резкий огонь маяка, выхватывал из темноты черные скалы, черные волны и сверкающие брызги в полосе прибоя.

Показали в сторону лестницы — туда, мол. Наручников, сковывавших левое запястье Сергея с правым запястьем Евы, не сняли. Дураки. Маяк, похоже, стоит на острове, куда отсюда сбежишь? Через Проход в Центрум? Значит, примерно в ту точку, откуда попали сюда? В ближайшие окрестности погранзаставы? Поймают в два счета, а то и ловить не станут — просто шлепнут.

И все равно перед подъемом чей-то грубый голос посоветовал Сергею не делать глупостей. Еще один дурак… Совет был так же нелеп, как требование не заплывать за буйки в отстойнике для нечистот. Какие еще глупости? Кто собирается их делать? Если уж влип основательно — терпи, а не дергайся попусту.

Как быстро меняется ситуация, а вместе с нею и мысли! Всего-то час назад еще оставалась надежда отбиться…

А два часа назад была надежда беспрепятственно добраться до железной дороги и рвануть из Клондала в Сурган. И найти наконец Макса.

Если теперь и шевелилась какая-то надежда, то лишь одна: не убьют. Застрелить могли бы и там, в унавоженной скотом рощице. Какой пограничникам смысл тащить задержанных на Землю для казни?

Отсюда следовал логический вывод: тащат не для того, чтобы сразу убить.

А для чего?

Карабкаться по скользкой лестнице, замечать вокруг себя все, что можно заметить, и думать — это уже три занятия разом. Слишком много. Естественно, ни до какого озарения Сергей не додумался.

Пограничники не были очень уж злы — судя по их настроению, никто из них не пострадал в перестрелке. Не так уж много их и было: всего шестеро. Вернее, семеро, если считать «пятую колонну» — Алену. Понятно было, почему никто из них не получил даже царапины, — огонь из рощицы вела главным образом Алена, мастер спорта по пулевой стрельбе! Знала, гадина, куда класть пули.

К удивлению Сергея, один из пограничников оказался стариком, другой — мальчишкой. Была и девушка лет двадцати. Девушку почему-то звали Калькой, старика — Стариком, что логично, а мальчишку, как ни странно, — Дедом. Разговаривали они по-русски. Разумеется, мальчишка был настроен кровожаднее всех, причем настолько, что Старик дважды прикрикнул на него, в то время как молодой пограничник по кличке Ударник деловито приковал Сергея к Еве.

Лишь в этот момент Ева вышла из ступора, да так, что Сергей испугался. Она дергалась с такой силой, что едва не сломала ему запястье. Она упала и била ногами. Она орала. Она выкрикивала Алене в лицо самые гнусные оскорбления на русском, аламейском, клондальском, оннельском и своем родном языке. Настоящая первосортная женская истерика — вот что это было. А Алене — что? Как с гуся вода.

Пленников поставили на ноги и отконвоировали к железной дороге. Там, после недолгих переговоров с начальником станции, посадили на платформу, прицепленную к крохотному маневровому паровозику, и куда-то повезли. Остановили в голой степи и опять погнали куда-то. Теперь пленников сопровождали лишь двое — Алена и неразговорчивый крупный мужчина, причем Алена была в этой паре главной.

Возле одинокого, на редкость кривого старого дерева мужчина-пограничник открыл Проход.

И вот она — Земля. Неизвестно какой остров в неведомо каком океане. Лестница. Маяк.

Он оказался приземистым массивным сооружением — высота острова позволяла не возводить здесь высокую башню. Свет жестоко резал глаза, каждая вспышка воспринималась как удар. На звонок вышел смотритель — маленького роста старик — и сейчас же поклонился по-японски, то есть всем корпусом. Пограничник и Алена поклонились в ответ — неловко, как кланяются гайдзины, пытаясь подражать японцам. Оскалившись в улыбке, старик пригласил внутрь.

На клондальском языке пригласил.

— Сюда, — показала Алена на дверь сразу за порогом. — Посидите немного тут, и без глупостей.

Пришлось войти. На сей раз Ева не снизошла до оскорблений в адрес шпионки. За спиной Сергея провернулся ключ в замке. Стало темно, но сейчас же зажегся свет. В крошечной, без окон, каморке помешалась метла, пластмассовое ведро и иные причиндалы, необходимые для уборки. Ева села прямо на пол.

— Не раскисай, — сказал ей Сергей, садясь на перевернутое ведро.

Бывают в жизни ситуации, когда мужчина, герой он или нет — все равно, должен показать, что он все-таки мужчина.

Ева угрюмо молчала.

— Выберемся, — пробормотал Сергей. — Если нас не шлепнули сразу, то шанс есть. Знать бы еще, где мы находимся…

— На Земле, — сквозь зубы выцедила Ева.

— Понятно, что не в Центруме и не на Марсе. Однако — ночь, так? Мы ушли с Земли рано утром, а в это время в западной части Тихого океана как раз был вечер. За те часы, что мы провели в Центруме, здесь наступила ночь. Притом — японец… И не очень холодно в октябре-то месяце. Дождь льет, а не холодно. Это архипелаг Рюкю, вот что это такое. Или, может быть, какой-то из островов к востоку от Японии. Есть там какие-то островки…

— Ну и что?

— А то! Зачем нас сюда переправили — вот вопрос.

Ева тяжко вздохнула.

— Детский вопрос, но правильный… Этот островок — пересадочная станция. Поскольку мы живы и находимся здесь, ничем иным он быть не может. На островке две локализации. Не сомневайся, долго нас здесь не продержат — переправят снова в Центрум.

— Куда? — спросил Сергей.

— Думаю, в Сурган.

— Не понял…

— Что тут непонятного? В Сурган.

— Но… зачем?

— Макс, — устало сказала Ева. — Это ясно как дважды два. Макс Штейнгарт.

Чесоточный проводник Кирилл Денисович появился внезапно. Никто его не ждал, и меньше всего, кажется, Алена. Заглянув в комнату, где скучали пленники, он дождался от Евы одной лишь реплики:

— Уйди, сволочь.

Хмыкнул, ушел. Послышался возглас Алены, и вскоре в дальней части дома заговорили три голоса, но тихо — не разобрать. Бросив напрасно прислушиваться, Сергей молча пил морс. Нахохлившаяся, как гриф-стервятник, Ева вертела в руках зеленый камешек.

— Сейчас явятся, — сказала она.

— Зачем? — спросил Сергей.

— Что-то у них не склеилось. Чувствую.

— А что означало кормление мартыша и эти камешки? Ведь не случайно же?..

— Может, и случайно. Видишь, нас тут не изолировали наглухо и не обижают. Мы для них с самого начала были инструментами и можем еще пригодиться в этом качестве. Зачем ломать полезные инструменты? А главное, куда мы денемся?

Сказано было с такой тоской, что у Сергея мурашки пошли по коже.

— Ладно, — пробормотал он. — А что насчет камешков?

— Откуда мне знать, — равнодушно отозвалась Ева. — Вот этот зеленый — кажется, хризопраз.

— Драгоценный?

— Поделочный. Просто зеленый халцедон. Дешевка.

Несколько минут оба молчали. Затем Сергей спросил:

— Ну где они? Ты говорила — явятся.

— Дрожишь? — усмехнулась Ева.

— Дрожал бы — генерировал Проходы, — обиделся Сергей. — Просто скучно. О! Тихо…

— Идут, — констатировала Ева.

Первым на четвереньках явился мартыш Мефодий. Оглянулся на Алену, заметил ее укоризненный взгляд, брошенный на банановую кожуру, и заскулил притворножалобно.

— Нечего, нечего, — сказала ему Алена. — Сам насорил, сам приберешься.

Вздохнув совсем по-человечески, мартыш сцапал кожуру и унесся галопом. Кирилл Денисович уступил в дверях ему дорогу и с наслаждением почесал спину о косяк. Будто тоже не человек, а так — человекообразный вроде Мефодия. Улыбнулся, ожидая шуток, и не дождался. Ева зло сверлила его взглядом. Сергей, стараясь держаться невозмутимо, допивал морс.

Кирилл Денисович покашлял и ничего не сказал.

— Ну хватит, может быть? — не выдержала Алена. — Может, пора поговорить?

— О чем? — окрысилась Ева.

— Злишься? Злись. Имеешь право. А на кого сильнее — на Кирилла или на меня?

— Пошла ты…

— Успокойся, — посоветовала Алена. — Злиться на нас — это примерно то же самое, что Мюллеру злиться на Штирлица. Внедренные агенты всегда были и всегда будут. Каждый делает свою работу; ты — свою, мы — свою. Да и не делала ты последнее время никакой работы для «фирмы». Операция по поиску Макса — чистая самодеятельность проводников. Вы ведь люди, а не просто рабочая сила. А кто удрал с территории вопреки запрету руководства? Кто угнал полицейскую машину?

— Ты тоже участвовала, — напомнил Сергей.

— Еще бы! Но «фирмы» больше нет. Вам бы следовало радоваться, что вы у нас, что Аркадий или Родион не успели подставить вас по-крупному ради своих делишек… Вот кого мне нисколько не жаль — Аркадия и Родиона!

— Ты еще скажи, что тебе нас жаль! — фыркнула Ева.

— Вас? — удивилась Алена. — А чего вас жалеть? Вы оба знали, на что идете, — это раз. Операция с самого начала была по сути нашей — это два. Так что претензий к вам у погранслужбы нет. Ну разве что к тебе — за прошлые дела… Впрочем, по масштабам этого дела прошлые твои подвиги с контрабандой — мелочь.

Так, подумал Сергей. Сейчас последует предложение.

И не ошибся.

— Что думаете дальше делать? — осведомилась Алена.

— Это от нас зависит? — хмуро спросила Ева.

— В первую очередь от вас. Ты в курсе, что среди пограничников процентов десять бывших контрабандистов?

— Так много?

— Так мало! А среди нас, особистов, их еще больше — процентов около тридцати. Так, Кирилл Денисович?

— Примерно, — кивнул тот, скребя за ухом.

— А знаете почему? — спросила Алена. — Вижу, не знаете. Так я отвечу: потому что контрабандист контрабандисту рознь. Одного интересует исключительно нажива, другому хочется не только прибыли, но и щекотки нервов, а третьему просто любопытно. Первых больше, чем вторых, и гораздо больше, чем третьих. Дай жадному заработать без риска — он в Центрум и не полезет, дурной он, что ли? Ведь там убить могут. Таковы почти все руководители шаек и «фирм», таковы же многие рядовые контрабандисты. Легко понять, что мы с ними не церемонимся. Человеческий материал этого сорта нас не интересует.

У Евы дернулись губы, но она смолчала. Молчал и Сергей — ждал, что еще скажет Алена.

А та, весело тряхнув хвостом светлых волос из-под неизменного кепи, продолжала:

— Зато нас очень интересуют другие — те, кто в контрабандистах скорее случайно, чем по душевной склонности. Те, кому интересен Центрум. Те, кто готов рискнуть, просто чтобы жизнь не была пресной. Из таких как раз и получаются лучшие пограничники…

— Ага, — кисло сказал Сергей, — знакомо. Ванька Каин.

— Или Франсуа-Эжен Видок. Ты понял. Но есть разница: тем уголовникам светила минимум пожизненная каторга. Их не убеждали словами, им тупо предложили выбор.

— Можно подумать, что ты была при этом, — фыркнула Ева.

— Не была, но догадаться нетрудно. Полиция имела что им предъявить. У нас с вами ситуация другая. Вы оба находитесь в Центруме незаконно, это так, но все же в рамках нашей операции. Ты, Сергей, вообще еще не пронес в Цен-трум никакой контрабанды. С тобой, Ева, вопрос сложнее. Всякую другую мы могли бы даже отпустить, будучи уверенными, что она больше не сунет нос в Центрум, — но ты ведь сунешь?

— Даже не сомневайся.

— Поэтому мы предлагаем тебе — и Сергею, конечно, — быть с нами. Деньги примерно те же, риск — у особистов — примерно тот же. Но главное — ощущение причастности к великому делу… Что, слишком пафосно звучит? А я не постесняюсь повторить: ощущение дела, а не делишек!

— Это какого же? — с глумливой усмешкой спросила Ева. — Торговцев обирать?

Сергей посмотрел на нее с опаской. Ни черта она не боялась. Одновременно Алена и Кирилл Денисович обменялись взглядами. Чесоточный проводник вздохнул и развел руками — безнадежно, мол. Но Алена так не думала.

— Странно, что ты до сих пор не поняла, для чего в Центруме существует погранохрана. Впрочем, понятно: с точки зрения контрабандиста, она существует только для того, чтобы осложнять ему жизнь. А с точки зрения кеты, плотина на реке существует только для того, чтобы мешать нересту. Многие рядовые пограничники, особенно набранные из местных, тоже думают, что мы — структура, оседлавшая грузопотоки и бесстыдно кормящаяся на этом. Но почему правительства Клондала, Лореи, Цада, Аламеи, Краймара, Джаваля терпят нас вот уже почти столетие? Потому что не могут указать нам на дверь? Чушь. Если бы постарались — смогли бы. Даже в Сургане нас пока терпят, а почему? Не знаете?

— Почему? — спросил Сергей.

— Потому что наиболее умные головы в правительствах территорий понимают: мы — единственная надежда Центрума избежать повторения бедствия типа «высокомолекулярной чумы». Сто с лишним лет назад Центрум был более развит, чем Земля, и развивался стремительно, за что и пострадал. Очаг не терпит конкурентов, он опускает их…

— Кто не терпит? — переспросил Сергей.

— Тот мир, из которого в Центрум были запущены возбудители «высокомолекулярной чумы». Как он называется у вас?

— Никак, — буркнула Ева.

— А мы называем его Очагом, имея в виду очаг эпидемии, — сказала Алена. — Он, а не контрабандисты, наш главный противник. Вы должны понять: пограничники Центрума — далеко не столь паразитическая структура, как вам хотелось бы думать. Притом пограничники вовсе не на стороне какой-либо территории Центрума. Они даже не друзья Центрума в целом. Не враги, правда, не буду наговаривать лишнего, но и не друзья. Лучше сказать так: вынужденные защитники. В Корпусе пограничной стражи преобладают земляне, в Главном штабе и Особом отделе вообще нет других иномирян, и я уж не говорю о местных. Защищая Центрум, пограничная стража защищает Землю и в какой-то степени другие миры «ромашки». Центрум для нас — всего лишь стратегическое предполье в глобальном противостоянии с Очагом. Разумеется, за предполье мы поборемся, но если придется сдать его — сдадим. Конечно, лишь в самом крайнем случае, потому что нам тогда придется уйти в глухую оборону. Пока же нам выгодно — понимаете, выгодно, — чтобы Центрум как можно дольше оставался слабым раздробленным миром. В этом смысл борьбы с контрабандой вещей, а главное, технологий. Слабость Центрума устраивает Очаг, а значит, пока Центрум слаб, мы можем спать относительно спокойно. «Мы» — это все население Земли, между прочим. В следующий раз в Очаге могут не ограничиться наноинтервенцией в один лишь Центрум. Ну и какой мир следующий на очереди как наиболее развитый? Наша Земля! Трудно ли для специалистов Очага изменить свойства возбудителей «чумы» так, чтобы они не подохли при переходе из Центрума к нам на Землю? Вряд ли для них это серьезная проблема…

Кирилл Денисович одобрительно кивал.

— А какие тенденции начинают господствовать на обломках великой державы спустя много десятилетий после ее распада? В основном центростремительные. Клондал потихоньку подгребает под себя экономику других территорий. Краймарские банкиры рассчитывают сохранить при этом контроль над финансовыми потоками — и у них много шансов осуществить это. Теократия Цада играет на религиозных чувствах и рассылает повсюду проповедников. Лорейские интеллектуалы от политики идут сразу двумя путями: во-первых, стараются облегчить жизнь народа путем внедрения в быт научных достижений — не для своих, а чтобы другие завидовали и тянулись, а во-вторых, в глубочайшей тайне работают над супероружием. Первое у них уже получается, второе может получиться лет через десять-пятнадцать. В свою очередь, Сурган надеется не собрать вокруг себя все остальные территории, а тупо присоединить их военной силой. Через три года он будет иметь несколько танковых корпусов и, по нашим прогнозам, обрушится на Аламею. Лишь она одна не мечтает о присоединении новых территорий — слишком уж большая и рыхлая страна. За то и пострадает первой. Сургану только и надо, что наштамповать побольше работоспособных танков и поставить под контроль железнодорожников ради снабжения своих армий. Он в силах это сделать. Быстрый разгром, несколько лет усмирения — и Сурган с ресурсами Аламеи сможет потягаться даже с Клондалом. Но прежде, думается, он возьмется за Лорею, пока там не выдумали эффективное средство против танковых армад…

— А Оннели? — спросил Сергей.

Алена пренебрежительно махнула рукой:

— Поможет Сургану громить Аламею, а затем станет территорией-сателлитом. Не все в Сургане солдафоны и рабочие муравьи — есть и политики. Эта задача для них легкая: всегда лучше иметь слабого и не очень надежного союзника, чем слабого, но зато очень упорного врага. Сургану не нужна партизанская война в лесах. Оннельцы получат клочок аламейской территории и останутся очень довольны. Будут на этом клочке репу сеять. Нет, Оннели — это не интересно и не актуально. Актуален Сурган! Уверена: не пройдет и года, как нам, пограничникам, придется уйти здесь в подполье. Мы тормозим его развитие, перехватываем новинки…

— Как же, они бы там без нас нипочем не додумались до дизель-мотора! — фыркнула Ева.

— Они и додумались, — подтвердила Алена. — Сами. Несколько позже обязательно додумаются и до того, как сделать его надежным и долговечным. А еще до искусственного горючего из каменного угля и опилок, до огнеметов, выбрасывающих горящую каменноугольную смолу, до настоящей авиации, до концлагерей, до химического оружия, а со временем, глядишь, и до урановой бомбы. Была бы потребность — человек обязательно выдумает что-нибудь для ее удовлетворения. Такое уж он существо — что на Земле, что в Центруме. Технический прогресс нельзя остановить, но можно замедлить, ставя барьеры и осторожно вмешиваясь там и сям. Это и есть наша цель. Найдите и завезите в Центрум сельскохозяйственного вредителя, прицельно поедающего рапс, — пограничная стража вам только спасибо скажет. Вы, может, хотите возразить, что большая война, напротив, отбросит Центрум назад? Нет? Поздравляю, историю вы знаете. Война всего лишь истребит миллионы людей и еще больше народу ввергнет в нищету, а общий технический уровень Центрума резко скакнет вверх, и то, что выдумано для войны, будет применяться в мирных целях. Как и у нас на Земле всегда бывало. А значит, повысится вероятность того, что Очаг опять вмешается в дела Центрума, а может, и Земли — уж заодно. Как вам такая перспектива — нравится?

Видите, мы не гуманисты, о людях Центрума не печемся, нам своя рубаха ближе к телу. И уж можете быть уверены, мы попытаемся остановить войну! Из личных шкурных интересов! Понадобится — организуем ряд диверсий на заводах Сургана, а клондальцам подкинем идею противотанкового гранатомета…

— А Макс вам зачем? — крикнула Ева.

— Странный вопрос, — ответила Алена. — Неужели сама не догадываешься? Кто бы прошел мимо такого феномена?

— Думаешь, он сделает для вас то, чего не смог сделать никто, — откроет Проход в Очаг?

— Вот видишь: ты сама это сказала.

— А если он не захочет служить у вас в Особом отделе? А если в Гомеостате он не усилил, а растерял свои качества проводника?

— Если да кабы… Предлагаешь отступиться? Оставить Макса в лапах контрразведки Сургана? Он уже там, сейчас наши его пытаются выменять. Сам «железный Мартин» занимается этим. Хотела бы я посмотреть, как вы двое освобождаете Макса…

— Решаемая задача! — отрезала Ева.

— Ой ли? Здесь не Аламея и не Оннели с их бардаком, здесь Сурган! Культ порядка, культ чувства долга. Попробуй купить, попробуй выкрасть. Дохлый номер. Единственный шанс — вновь захватить что-нибудь ценное, как вы сделали с «Грозящим», и предложить обмен, да и то… Это несколько сложнее, чем тебе кажется.

Кажется, Ева была готова спорить. Для этой пантеры не было преград, или она воображала, что для нее нет преград. Сергей поморщился. Экая настырная!.. Вляпалась в ловушку и не готова делать выводы!

Противно задребезжал телефон в соседней комнате. Молоточек бил по медной чашке неравномерно, как будто из последних сил. И все же это был настоящий телефон, такой же символ этого споткнувшегося мира, как паровозы, дирижабли и самолеты, летающие на дровах. На то он и мир, чтобы, приспосабливаясь, не стоять на месте. Если нанести миру всего один, пусть сокрушительный удар, он постепенно оправится и будет жить.

Как-нибудь да будет…

Звонки смолкли: выйдя в соседнюю комнату, Кирилл Денисович снял трубку. Все молчали. Молчал и Кирилл Денисович, слушая невидимого собеседника, и слышно было, как он шумно дышит. Бац — трубка легла на рычаг.

Вернувшийся в комнату чесоточный проводник забыл чесаться. Выглядел он так, будто пробежал десятикилометровку, а перед этим дней пять постился.

— Макс ушел, — сипло сообщил он. — Это Сведенборг звонил. Обмен не состоялся…

— Как ушел? — раньше Евы крикнула Алена.

— Как, как… Открыл Проход и ушел неизвестно куда. Подробностей не знаю. Мартин уверен, что контрразведчики перед обменом решили как следует надавить на Макса — ну, он и ушел прямо из контрразведки…

— В Гомеостат?

— Скорее всего. Но я подозреваю, что он мог уйти куда угодно… Так… Давай разбираться. Макс ушел… Что это нам дает? Главное: он действительно остался проводником и, возможно, стал проводником редкой силы. Первое подтверждено, второе вероятно. Макс больше не развесистый лопух с частичной амнезией. Теперь он знает, кто он такой, знает, на что способен, и больше не попадется ни контрразведке, ни контрабандистам, ни нам. Вопрос: чем он сейчас занят? Думаю, скачет из мира в мир, оценивает свои способности. Не думаю, что это займет у него много времени. А дальше… Да хрен знает, что он будет делать дальше!

Последнюю фразу Кирилл Денисович проорал. Сергей никогда не видел его таким взвинченным.

— Сволочи сурганцы, — с чувством сказала Алена. — Такую работу испортили…

— Мне кажется, в Гомеостате он не останется, — молвил Кирилл Денисович, быстро успокоившись и, наверное, устыдившись своей вспышки. — Так… Думать давайте… Ева, ты что скажешь?

Спросил, как будто все четверо по-прежнему были одной командой. Если иномирянка и удивилась этому, то не подала виду.

— Делать ему нечего — в Гомеостате жить, — отозвалась она.

— Правильно. И я так думаю. Он уже слишком много раз умирал и возрождался, чтобы мечтать продолжить в том же духе. Логично? Логично. Значит, он пробудет в Гомеостате недолго, после чего попытается исследовать другие миры «ромашки» или даже «одуванчика». Во всех случаях его путь будет лежать через Центрум. Так? Значит, надежда еще не потеряна. Все заставы получат его приметы и категорический приказ не стрелять при встрече. Опять-таки возвращаемся к тому, с чего начали: Макс неизвестно где, и раньше нас с ним могут вступить в контакт контрабандисты со всего света. Хотя можно надеяться, что они надоели ему хуже горькой редьки… Сергей, ты чего?..

Сергей не зря выпучил глаза: за спинами Кирилла Денисовича и Алены очень знакомо заструился воздух. Позднее Сергей много дивился тому, что у такого сверхпроводника, каким, не ведая того, стал в Гомеостате Макс Штейнгарт, получаются самые обыкновенные на вид Проходы. Но в данный момент он просто выпучил глаза — и открыл вдобавок рот, когда из воздушного струения вышел высокий темноволосый мужчина с усталым лицом.

Вышел — и остановился в нерешительности.

— Макс! — звонко крикнула Ева, да так, что у Сергея заложило уши.

Темноволосый задержал на ней взгляд лишь чуть дольше, чем на остальных. Ничего, решительно ничего не отразилось на его лице. За его спиной продолжал струиться Проход, и, кажется, темноволосого это заботило не больше, чем оставленная гореть в уборной лампочка.

Ева качнулась вперед, потом назад.

— Макс… — потерянно пробормотала она.

Еще мгновение Макс Штейнгарт безразлично смотрел на нее. Затем круто повернулся и вошел в Проход.

Недостаточно быстро, чтобы Алена не успела прыгнуть. С девушкой, повисшей у него на спине как кошка, Макс исчез.

На станции Волдыри остановились набрать воды. Максу ни о чем не говорило это название, зато у Алены с ним были связаны кое-какие воспоминания. Первым заправился «Грозящий», затем — паровоз охраняемого состава. Брать уголь не стали, его с избытком должно было хватить до самого Ахтыбаха.

Алена не появилась. У командира всегда хватает забот. На то она и Фреза, чтобы снимать стружку с нерадивых. Зато после рейса будет все: и уединенный домик на территории третьей заставы, и баня, и ласки до утра. Удивительно, что за год они нисколько не приелись, радуют, как в первый раз.

Другой был бы счастлив. Вот именно: любой другой, не носящий кличку Прыгун…

До Ахтыбаха дотащились ночью. И только покончив со всеми делами, проверив все посты охраны, Алена сказала отрывисто:

— Есть новости от Мартина. Рыбак и Пантера что-то нашли в Оннели. Возможно, то самое. Передали через Старца. Ты нужен.

— А ты? — спросил Макс.

— Куда же я без тебя? У меня хороший помощник, надеюсь, его утвердят на мое место. Пойдешь?

— Пойду. Постой… ты сказала — Оннели?

— Вот именно, и притом самый центр аномальной зоны. Наши аналитики — ослы. Могли бы раньше догадаться. Возможно, в «ромашке» есть миры, полностью порвавшие связь с Центрумом, но это кто угодно, только не Очаг. Как бы оттуда запустили в Центрум возбудителей «высокомолекулярной чумы»? А главное, зачем вообще их запускать, зачем тормозить развитие соседей, если есть возможность отгородиться от них намертво? Значит, принципиальная возможность открыть Проход в Очаг все же существует. Но где? Не в крупнейшей ли аномальной зоне, куда по доброй воле не сунется ни один нормальный проводник?

Макс кивнул. Резонно, резонно… И неожиданно, хотя, если подумать, как раз наоборот — очень просто. Оннели… Аномальная зона…

Как раз те места, что он уже однажды исходил пешком, всему удивляясь и ничего не понимая.

«Ну что, Прыгун, — спросил он себя, уже зная ответ, — прыгнешь еще раз в неведомое?»

Возможно — пустышка. Хотя Пантера, она же Ева, женщина решительная и упрямая, куда хочешь доберется. И Сергей, он же Рыбак, говорят, толковый парень и неплохой проводник… Наверное, они все-таки нашли что-то необычное. Что-то такое, с чем сами не могут или не решаются справиться.

Искали многие. Тигран и Григорий искали, да вот не нашли. Григорию не повезло: получил пулю в стычке, едва выжил. Лучшие проводники-пограничники искали локализацию для Очага по всему Центруму, а нашли — если еще нашли — Ева с Сергеем. Как там у них на личном фронте? Наверное, все в порядке, раз держатся вместе…

Надо идти. Гениальный ученый может стать богословом, гениальный писатель — игроком, талантливый император — огородником, а лучший из проводников — паровозным машинистом. Можно забиться в норку и прожить там всю жизнь. Будка бронепаровоза — та же норка. Все это можно, но лучше следовать своему назначению.

Потому что иначе жизнь будет неполна и неэффективна — как отвертка вместо стамески, кистень для уничтожения мух и вяло растопыренные пальцы вместо кулака. Да и надоело, признаться, дергать рычаги в будке машиниста.

Сущим младенцем выбрался он из Гомеостата. Но с тех пор младенец сильно подрос.

— Согласен, — подтвердил Макс. — Когда идем?

— Немедленно.

В этом была вся Фреза. В ее ответе категоричность мешалась с неподдельным удивлением. Конечно, немедленно. А как же еще?

— Есть немедленно, — улыбнулся Макс, порядком уставший за рейс и мечтавший о бане. — Слушаюсь, командир.

Пережив в Гомеостате много возрождений к жизни, он как человек с большой практикой догадывался, что главное возрождение происходит с ним сейчас.

2012–2013 гг.