Земля, которая не знает железа. Здесь люди ездят на лошадях и в экипажах, не пользуются электричеством и почти не знают огнестрельного оружия, – а авиаторы поднимают в воздух деревянные планеры. Здесь нет привычных нам государств, – есть наследница Римской империи, гигантская, захватившая чуть не всю Европу Держава, властительница всего Востока Османская империя, гигантское русско-татарское Руссийское ханство и всегда стоящий особняком Китай. Величайшее сокровище этого странного мира – таинственное магическое Слово, способное перенести любой предмет в параллельное пространство, где оно будет храниться, пока владельцу (или тому, кто силой либо хитростью выманил у него Слово) не понадобится его извлечь. За секрет Слова умирают и убивают, идут на любую подлость и предательство. Но какой же силой Слова должен владеть парнишка Маркус, если его пытаются захватить или уничтожить лучшие агенты Державы? Вот вопрос, который не дает покоя единственному другу и защитнику Маркуса – отважному «благородному вору»...
Плеть в руках надсмотрщика казалась живой. Она то спала, прикорнув на мускулистых, поросших курчавым рыжим волосом руках, то лениво потягивалась, едва не касаясь плеч каторжников, то, рассвирепев, начинала бросаться из стороны в сторону, посверкивая крошечным медным наконечником.
И лицо надсмотрщика, всегда скучное и безучастное, будто говорило: это не я, не я, без обид, ребята! Она, она – что хочет, то и творит…
– Ну, разбойнички, душегубцы… бунтовать будем?
Нестройный хор голосов ответил, что нет, никак не собираемся. Надсмотрщик выдавил улыбку:
– Хорошо, радуете старика…
Для надсмотрщика он и впрямь был стар – лет сорок, пожалуй. Редко до таких лет доживают на его работе – кого придушат цепью, кого затопчут ногами, а кто и сам уйдет, подкопив деньжат, от греха подальше. Лучше уж маршировать в строю или бродить по ночным улицам в худой кирасе стражника, чем иметь дело с десятком-другим готовых на все негодяев.
Но этот, с укоренившимся прозвищем Шутник, был слишком осторожен, чтобы попасть в руки отчаявшегося, и достаточно умен, чтобы не злить без нужды весь этап. Велик ли труд – разобраться, кто виноват, прежде чем пустить в ход плеть, или прикрикнуть на кашевара, чтобы из недоворованных остатков провианта сумел сготовить что-то съедобное?
А нет… не каждый это понимает. Вот и вспыхивают в трюмах кораблей такие безумные бунты, после которых растерянные офицеры и следов не находят от свирепых, здоровенных бугаев. И остается одно – вешать каждого третьего, хоть и это угомонит каторжников лишь на время.
– А ты, Ильмар? Еще не разобрался с замками?
Тяжелая рука опустилась мне на плечо. Ох, здоров Шутник! Не хотел бы я его рассердить – даже без цепей.
– Что ты, Шутник. Не по зубам они мне.
Надсмотрщик, нависший над моей койкой – почетной, носовой, с одним только соседом, – осклабился.
– Это верно, Ильмар… верно. Только у тебя за зубами еще и язык есть. А? Может, есть у тебя Слово, а на то Слово – связка ключей прицеплена?
На миг его глаза стали жесткими, буравящими. Опасными.
– Будь у меня Слово, Шутник, – тихо сказал я, – не болтался бы вторую неделю в этой вони.
Шутник размышлял. Потолок в трюме был низкий – чего уж тут, зачем для каторжников стараться, и он невольно горбился, чтобы не задеть болтающийся прямо над головой фонарь.
– Тоже верно, Ильмар. Значит, судьба твоя – дерьмо нюхать.
Он наконец отошел, и я перевел дух.
Дерьмо – не беда. И не такое терпели. Другое дело – рудничную вонь нюхать, вот от нее можно и вовсе дышать разучиться.
Надсмотрщик вышел, повозился с засовом и забухал сапогами по трапу. Трюм сразу ожил. Шутник не из тех, кто делает вид, что уходит, а потом подслушивает под дверью.
– Куда колоду дел, Плешивый? – заорал Локи, карманник, залетевший на каторгу по какой-то злой усмешке судьбы.
По всем законам полагалась ему разве что хорошая плеть, да, может, еще отсечение пальца. А вот нет – не приглянулся судье, или вспомнил тот подружку, которой на базаре карманы обчистили, – и все. Плыви к Печальным Островам, надейся, что молодость поможет протянуть три отмеренных года. Впрочем, Локи не унывал – такие никогда не унывают. Свое прозвище в честь древнего северного бога проказ он получил не зря…
– А ты поищи, ты же у нас мастер, – хмуро отозвался Плешивый, мелкий чиновник, угодивший к нам за казнокрадство. Все ясно, сегодня не его масть…
В дальнем углу Волли-сладкоголосый затянул прерванную появлением надсмотрщика песню. Длинный язык довел его до каторги, но выводов он из того не сделал. Что говорить, третий раз сажают, а Волли честно вкалывает полгода – больше за крамолу не дают – и принимается за старое.
Голос у него был и впрямь хорош, и дерзости хватало, но вот больше ничего за душой певец не имел. Наверное, ему рукоплескали в селах и кварталах ремесленников… Впрочем, он иной славы и не искал. Я лениво слушал про то, какой именно продукт герой песенки собрал в большую корзину, за что этот продукт выдал, и как оплошал тупой сборщик налогов, вывалив содержимое корзины в общий воз с податями.
Пел бы лучше чужие песни, дурак… Про любовь, про лунную дорожку на воде, про потаенное Слово. Жил бы безбедно и людей бы радовал.
– Новую! – завопил Локи. Ему сегодня везло. Может, виной был фарт, а может, ловкие пальцы. Интересно, на что играют – на пайку, на дежурство, на интерес?
– Хватит, – глядя в покачивающийся деревянный потолок, сказал я. Потолок поскрипывал – кто-то ходил по палубе. – Наигрались. Спать пора.
– Ильмар, да ладно тебе… – неуверенно начал Локи.
– Хватит, я сказал!
Командовать двумя десятками балбесов мне особенно не улыбалось. Но пришлось этим заняться – иначе власть в трюме держал бы Славко-дубина, самый натуральный душегуб, пойманный прямо у свежего трупа. Сто кило мускулов и костей и чуть-чуть мозгов под крепким лбом. Я от души надеялся, что в рудниках его случайно придавит груженой вагонеткой. Сам бы поспособствовал, вот только нет у меня желания под землю лезть.
Значит – завтра придется изворачиваться. Ловчить, убегать, таиться. Доказать, что не зря слыву самым ловким вором во всей Державе. Из шахты не очень-то убежишь – вся надежда на короткий путь из порта в горы.
Надо выспаться…
Я встал и затушил фитиль в фонаре. Запахло горелым маслом. В темноте сразу стал слышен плеск волн за бортом, будто слух обострился. Поскрипывали койки, кое-кто торопливо бубнил положенные вечерние молитвы Искупителю, Волли вполголоса допевал песню – не умел он останавливаться посередине, я даже и окликать его не стал.
– А вот у меня однажды была девка… – Славко затянул обычную вечернюю историю. На каторге о женщинах лучше не говорить – к концу второй недели народ распаляется, и начинаются непотребства. Но Славко я не перебивал – все его истории были такие тупые и тошнотворные, что действовали лучше лекарского брома, который положено было добавлять в наше пойло. Распалялся от них только сам Славко, причем так лихо, что на второй день я посоветовал Шутнику поменять народ на койках. Теперь рядом со Славко-дубиной лежал молчаливый здоровенный верзила из какой-то, еще древними богами забытой, руссийской деревеньки. Как попал в Державу, где научился разговору, за что на каторгу угодил – не знаю. Парень он был неплохой, а мускулами – еще покрепче Славко. Кажется, дома кузнецом был. Одна беда – очень уж инертный, погруженный в свои мысли. За себя-то постоит, а вот народ в порядке не удержит. Мальчишку, который поначалу оказался рядом с душегубом, я от греха подальше поместил на койку над своей – хоть и есть у старшего по этапу право жить с комфортом, но так оно спокойнее будет. И кажется, в тот миг и посмотрела на меня Сестра-Покровительница с заоблачных высот… верно я сделал, ох как верно.
– А на третий день, когда поставили ее свинарник чистить, я и подошел, вроде как невзначай… – захлебываясь, бубнил Славко. – Юбки-то она задрала выше колен, чтоб не извозить, а я как подкрадусь…
– Как про женщин говоришь! – с тоской и глухой яростью воскликнул верзила-кузнец. Это у него было больное место, видно, в диком краю до сих пор верховодили бабы – и душегубу приходилось постоянно выкручиваться.
– Как? – с наивной звериной хитростью спросил Славко. – Хорошо говорю! Красивая была баба!
– Женщина!
– Ну женщина… Юбки, говорю, задрала…
– Нельзя так говорить!
– Почему ж нельзя? – искренне поразился Славко. – Ноги у нее красивые были. Морда…
– Лицо!
– Лицо, лицо… Лица – никакого, а ноги – да! Можно ведь говорить, что женщина красивая?
– Можно, – поразмыслив, сказал кузнец. – Это – хорошие слова.
– А что мор… лицо у нее красивое?
– Можно…
– А что ноги красивые?
– Тоже можно… – растерянно признал кузнец.
– Так я и говорю, ноги у нее – во! Я сзади-то подкрался, да и шлепнул… любя. Она как растянулась, для вида сердится, а сама мор… лицо протирает и улыбается!
Захихикал Плешивый, видно, для городского чиновника первобытный идиотизм Славко был очень забавен. Чувства юмора он не терял, не без оснований надеясь пересидеть два отмеренных года на непыльной работке счетовода. Проблем с ним оказалось куда меньше, чем ожидал, и потому я Плешивого немножко оберегал от опасностей.
Кто-то из каторжников, в очередной раз обманутый в лучших ожиданиях, смачно плюнул. Спросил:
– Что у тебя, Славко, все истории про то, как баба в грязь падает… или еще куда похуже?
– Да нравится мне, когда ба… женщина к матушке-земле поближе, – чистосердечно признался душегуб. – Самое оно…
– Ладно, всем спать! – Я счел за благо вмешаться. Кузнец мог все же воспринять слова душегуба оскорблением для женского пола и придушить дурака прямо в койке. Дело-то, конечно, хорошее, но не на корабле же! Шутник так бедолагу отделает – кровью харкать будет…
– Не прав ты, Ильмар, ой не прав! – хитренько, как ему казалось, произнес Славко. – Ребятам байку послушать интересно, а ты командуешь.
Но поддержки он не нашел. Никого уже его байки не развлекали. Ха… под старшего копать пытается. Не с его умишком…
– Заткни пасть! – гаркнул я, и кузнец охотно добавил:
– А то я заткну! Неправильно ты говоришь, сердцем чую!
Душегуб мгновенно заткнулся, и наступила благодатная тишина. Скрипели койки, порой прогибалась под чьими-то шагами палуба, стучали в борта волны. Суденышко маленькое, для быстрого тюремного клипера полного этапа не набрали. Потому и плыли так долго.
Я лежал, кутаясь в куртку, иногда машинально разминая пальцы – словно собирался немного поколдовать над замком. Тьма была кромешная – огонек паршивого фитиля давно дотлел, а иллюминаторов нам не положено. Спать бы и спать… вот только нельзя.
Или мне начала по ночам мерещиться всякая чушь, или…
Вот!
Нет, не показалось!
Я услышал, как надо мной едва-едва слышно звякнул металл. И пусть другие посчитают, что это гремит бронзовая цепь – уж я-то знаю, какие звуки издает замок, когда в нем пытаются ковыряться куском стали.
Весь расслабившись, я лежал и мысленно шептал благодарения Сестре-Покровительнице. Не оставила в беде глупого братца, не загнала под землю на семь нескончаемых лет! Сестра, как вернусь на Солнечный берег – приду в храм, упаду в ноги, ступни мраморные целовать буду, пять монет на алтарь положу – хоть и знаю, ни к чему ей деньги, все в карман священника попадет. Спасибо, Сестра, послала удачу мне, неумелому!
Ай да мальчишка!
Пронес, пронес на корабль с этапом железо!
И где только прятал – досмотрщик ведь был умелый, в такие места заглядывал, что и вспомнить противно. А все равно – пронес!
Целую неделю я трюм проверял, нет ли подарочка от прежнего этапа, нет ли случайного гвоздя в досках, за всеми приглядывал – только на пацана внимания не обращал. Не знал, в ком моя удача!
Да и кто бы знал?
Мальчишка как мальчишка, едва вошел в возраст, чтобы по эдикту «Об искоренении младенческого злодейства» на каторгу загреметь. То ли карманы кому-то важному обчистил, то ли в дом залез – молчаливый оказался паренек, сам ничего не рассказывал, а расспросы я первым делом пресек – не положено!
Может, проглотил железяку загодя? Нет, не мог, первые три дня я глаз не спускал с параши, все следил, не роется ли кто в своем дерьме.
Значит, и впрямь – Сестра удачу послала.
Кто-то вскрикнул сквозь сон, может, шахту представил, может, свои же делишки вспомнил, и звяканье надо мной стихло. Ничего, дружок, ничего. Теперь дождусь.
…И все-таки – как он пронес с собой железо?
Порода – вот что меня должно было насторожить. Чувствовалась в мальчишке порода: лицо тонкое, черты правильные, взгляд упрямый, твердый. Такие по базарам не промышляют. Чей-то незаконный сынок, наверное. Кто-то его на каторгу отправил, а кто-то и помог. Дал на карман Шутнику, тот и забыл про уставы, пронес отмычку, вложил мальчишке в руку.
Только так, а не иначе.
Тишина давно уже устоялась, а пацан все таился. Наконец скрипнуло железо. И в тот же миг я соскочил с койки, беззвучно, цепь рукой зажимая, чтоб не гремела.
Но мальчишка услышал. Дернулся, но поздно – схватил я его за руку, лежащую на замке, прижал, прошептал вполголоса:
– Тихо, дурак!
Он замер.
А мои пальцы разжали ладонь, проверили – ничего.
Я осторожно выпустил цепь и уже двумя руками провел по узкой койке, все надеясь, что пальцы почувствуют холод металла.
Ничего!
Я ощупал замок, обыскал нары – и под мальчишкой пошарил рукой, и вокруг, потом его самого ощупал – спал он, как все, в одежде, и мог, чем черт не шутит, спрятать отмычку в карман или за пазуху.
Пусто.
– Что вы делаете! – тихо возмутился мальчишка. И вот это он сделал зря. Если бы за собой не чувствовал вины и заподозрил плохое, то стал бы сейчас кричать. Раз таится…
– Уберите лапы! Я кричать буду!
Поздно, поздно. Сообразил, что неправильно себя ведет, но поздно… Я стоял, держа мальчика за руки и лихорадочно соображая. Он пока не дергался, ждал.
И вот когда я почти уж уверился, что перетрусивший пацан сглотнул отмычку, и ничего теперь не поделать – не вспарывать же ему живот, как волку из сказки, и не сажать на парашу – утром к Островам подойдем, ничего он уже не высидит… – тут-то Сестра-Покровительница вновь на меня посмотрела. Головой покачала, глядя как я, недотепа, в руках ответ держу, а ничего не понимаю, вздохнула, да и послала просветление.
Я от волнения руки мальчишке сдавил. Потом перехватывать начал – правой рукой его левую взял, левой правую, и наоборот. Мальчишка молчал – видно, все понял.
– Не будешь ты кричать, дружок, – прошептал я. – Никак не будешь. Даже если пальцы тебе сломаю, промолчишь. Только ты не бойся, малыш, все теперь путем, мы теперь друзья лучшие…
Правая ладонь у пацана была холодной! Просто ледяной! Вот и весь ответ.
– А сделаем мы вот что, – шептал я, лихорадочно вспоминая, как мальчишку зовут. В первый день он назвался, но не до того было, порядок пришлось в трюме ставить, а потом все его только пацаном и окликали. – А сделаем мы, Марк, вот что – сядем рядышком и поговорим. Тихонько и по-дружески…
– Не о чем мне с вами говорить! – огрызнулся Марк, когда я сгреб его с полки и опустил на свою, нижнюю. Вокруг все тихо оставалось, а если кто и услышал, то подумал, верно, худое. Пускай думают, мне с ними за вагонеткой не идти. Теперь я уверен!
– Есть о чем, Марк, – прошептал я мальчишке на ухо. – Есть. Ты Слово знаешь!
Он чуть дернулся, но я держал крепко.
– Нет, ты не спеши, – продолжал уговаривать я пацана. – Подумай. Ты вторую ночь замок ковыряешь, ничего сделать не можешь. А завтра – порт. А потом – рудник. Там с тебя цепи и так снимут, не думай. Из рудника выход один, и замков там нет – там стражники караулят. Я знаю, я бывал. Так что упустишь шанс – не поможет и Слово!
Мальчишка притих.
– Ну а снял бы замок? – Я тихонько засмеялся. – Что дальше? Думаешь, я не могу свой открыть? Потрогай!
Я заставил его взяться за дужку замка, сам быстро нашарил в кармане припасенную на крайний случай щепку – прочную, хорошую, еле отодрал от койки, – и провернул механизм. Замок тихонько щелкнул, отпираясь.
– Понял?
– Почему тогда…
– Почему я здесь? А куда мне податься? Положим, с засовом тоже справлюсь, не велик труд. Дальше что? За борт прыгать?
– Шлюпка…
– Да, да, в шлюпке за сотни миль плыть. Умница. Хочешь – сейчас тебя выпущу? Беги… Только железяку свою мне отдай… кстати, что там у тебя?
Марк сделал вид, что вопроса не услышал. Или вправду задумался?
– Тогда что делать?
– Порта дождаться. Поведут на канате, дело обычное. Ну и… в общем, можно уйти.
– Как?
Мальчишка от волнения заговорил громче, и я зажал ему рот.
– Тихо! Как – не твоя забота. Главное, что вот тогда-то как раз металл нужен, щепкой я только такую ерунду открыть смогу. А придется отпирать хороший, большой замок. Быстро отпирать придется!
– Ножом – сможете?
– У тебя нож? Да… наверное. Покажи!
Я сказал и прикусил язык, слишком уж резкой была просьба. И громкой.
Но Марк решился. Что-то прошептал – одними губами, я ничего не расслышал. И протянул мне руку.
Ладонь была холодной, словно мальчик несколько минут подержал ее на льду. С замиранием сердца я осознал, рядом со мной и впрямь – знающий Слово! А вот сталь – теплая, согретая рукой. Не зря говорят – Слово лишь живое морозит.
– Осторожно, острый! – запоздало предупредил Марк.
Зализывая палец, я ощупал нож другой рукой. Короткий и узкий обоюдоострый кинжал. Рукоять из кости, резная. Видимо, хорошая сталь – раз пацан не сломал острие и не зазубрил кромку лезвия, неумело ковыряясь в замке.
– Годится, – сказал я. – Дай-ка…
Конечно, он не дал. Конечно, я на это и не рассчитывал. Еще секунду я держал лезвие, потом оно исчезло. Растворилось под пальцами, и я схватил воздух.
– Тебе все равно придется мне довериться, – предупредил я.
– Тогда объясните.
Выхода не было.
– Слушай, повторять не буду. Нас поведут на канате…
Минут через десять я ему все втолковал, не забыв несколько раз напомнить, что нож все-таки придется мне дать. Мальчишка молчал, но у меня сложилось ощущение, что он согласен.
– Значит – поладили? – спросил я для верности.
– Да.
Правильно. Куда же ему деваться? Не дурак, понимает, что в лабиринтах старых шахт, куда напиханы тысячи каторжников, ничего хорошего ему не светит.
– Утром держись рядом. Выведут, будут на канате строить – станешь за мной. Как придет время, я тебе дам знать.
– Нельзя мне на Острова… – прошептал мальчик.
– Верно, нельзя.
– Вы не понимаете. Мне с корабля сходить нельзя.
– Почему?
– Я… случайно на этап попал.
Вот оно! Старая песня. Все мы тут невинные, верные сыны Искупителя, несчастные братья Сестры. А вокруг нас – злодеи, душегубцы…
– Меня должны были казнить.
Такого я никак не ожидал. Говорил пацан с убежденностью, и сомневаться не приходилось. Только вешают-то не зря, судьи, может, и сволочи, но они лучше душегуба на каторгу упекут, в рудниках ковыряться, чем без толку веревку потратят.
Если крайностей не брать, то казнят лишь таких злодеев, которых все равно попутчики-каторжники на части разорвут. Ну, если кто убьет женщину, что ребенка носит, – это понятно, это сама Сестра завещала, когда ее на костер вели. Сонного или беспомощного убить – тоже грех смертный. Если жертвам обычным счет за двенадцать перевалит – и тут дело ясное, Искупитель же сказал: «Даже дюжину кто положит, все равно передо мной чист, если чистосердечно раскается», а про вторую дюжину промолчал. Можно, конечно, и перед Домом провиниться – только какую крайность измыслить мальчишке, чтобы Дом рассердить?
На всякий случай я от Марка отодвинулся. Если у паренька с головой не в порядке, то придется стеречься. Ему миг нужен, чтобы Словом в Холод потянуться и нож достать. А что я против стали – в темноте, когда своего носа не видишь?
– Не бойтесь, – сказал мальчишка, и я от такой наглости дернулся. Но смолчал – что поделать, и впрямь ведь боюсь. Хоть чуть-чуть бы света, хоть щелочку в палубе, лампадку на другом конце трюма – ко всему привычен, по саксонским подземельям ползал, в курганах киргизских копался, китайские дворцы ночами обчищал – когда одна смальта фосфорная с потолка светила… Но нет ничего – и сиди, жди, не вонзится ли в бок кинжал.
– И за какие же такие дела тебя вешать должны?
– Мое дело.
– Это верно. Только чего теперь боишься? Приговор получил, в корабль сел, до Островов почти доплыли. Чуешь, как волны бьют? Это уже прибрежная качка, лоцман неопытный, боится ночью в бухту входить.
– Если они поймут… там…
– И что? Клипер вдогонку за тобой снарядят? Велика птица! Пошлют с оказией приказ повесить на месте или обратно отправить.
– Может, и клипер, может, и планёр.
Ну-ну. Со всяким бывает. Помню одного типчика, тот девицу соблазнил, так в камере трясся – «повесят меня, повесят»… А получил плетей, да и поплелся домой.
– Ложись-ка спать, – велел я, будто Марк сам на разговор напросился и с койки слез. – Завтра силы понадобятся. Учти: хитрость хитростью, а если бегать не умеешь – конец.
Подсадил я мальчишку обратно на койку, цепь громко забренчала, и уж теперь точно не один каторжник проснулся. Заворочались, закашляли, закряхтели, кто-то сонно выругался. А я прилег, между делом щепкой своей верной замок закрыл и задумался.
Великое дело – Слово знать. Не раз я таких видал, только обычно поверх голов. На войне, когда по молодости в армию затесался. Или из темного угла в чужом доме, молясь Сестре, чтобы прошел мимо хозяин, не вынуждал грехи множить.
А вот так, рядом, за руку держа, когда Слово шепчут и в Холод лезут, – никогда. Был, правда, Гомес Тихой, лихим делом промышлявший, но не зверствовавший. И пили вместе, и гулянки устраивали. А потом нашли его в переулке, так изрезанного и исколотого, что всякому стало ясно – Слово пытали. На лице у Гомеса улыбка застыла, страшная, злая. Видно, все вытерпел, а Слово не открыл…
Но мальчишке-то, мальчишке откуда знать? Отец подарил? Тогда точно – из аристократов. Ах, Шутник, ко мне приглядывался, на Плешивого посматривал, а кто Слово скрывает – не понял. Значит, такой твой фарт…
Накормили нас торопливо и откровенной дрянью. Осмелели морячки, бунта больше не боятся. Шутник сам принес котел с клейкой кашей, даже не сдобренной рыбой, и миски. Стоял у дверей, поглядывал, как каторжники, морщась, набивают животы, плеточку баюкал. Корабль слегка покачивало на волнах, но лениво – даже те, кто маялся морской болезнью, повеселели. Отшумел уже, спуская якорь, кабестан, и совсем рядом, за бортом, слышались приглушенные голоса. И то верно, не только нас, скот рабочий, привезли, еще и провиант столичный для офицеров, оружие, одежду, инструменты. Городок-то не такой уж и малый, близ гарнизона многие кормятся.
– Ну, пора! – Шутник изобразил самую разлюбезную улыбку. – Рад я за вас, ворье несчастное. Честным трудом вину искупите – обязательно назад отвезу.
– Не задерживайся только, – буркнул Локи. Еще вчера мог бы и плеткой за дерзость получить, а сегодня с рук сошло.
Шутник двинулся по трюму, останавливаясь у занятых коек и отпирая цепь. Человек он был все же смелости отменной – не побоялся в одиночку снять оковы с двух десятков бандитов. Хотя, конечно, и то понимал, что мы все знаем – и палуба, и причал сейчас стражниками кишат.
Возле меня Шутник остановился, спросил:
– Снять замок, или сам сумеешь?
– Сними уж, – попросил я.
Шутник покачал головой:
– Чтоб такой, как ты, и не сумел щепкой замок снять…
В груди у меня ёкнуло, но надзиратель открыл замок и прошел дальше. Нет, ничего он не подозревает. Разочаровался, наверное, что Ильмар Скользкий на поверку оказался так прост.
Ничего, потерпи, друг. Вскоре будет тебе спектакль…
Марк спрыгнул с верхней полки, потирая натертое цепью запястье. Как всегда бывает с мальчишками, его сковали слишком туго, чтобы не вывернул гибкую кисть из кольца. Но кровоточащий след Марка не волновал. Он уставился на меня с таким заговорщицким видом, что я мгновенно отвернулся. У Шутника все же чутье есть, не стоит Сестру гневить, собственной глупостью на неприятности напрашиваться.
– По одному, по одному вверх! – крикнул Шутник. – Двинулись!
Я шел пятым или шестым, за мной Марк. После десятидневного заточения в тесном, душном и вонючем ящике сама возможность выйти из трюма казалась чудом, неслыханным подарком. Все радовало – и коридорчик, и крутой трап, и – вот оно, счастье! – квадрат безоблачного неба в люке.
– Проходи, не задерживай! – рявкнули на меня с палубы. Щурясь от ослепительного солнечного света, я поднялся, получил беззлобный, но крепкий толчок в спину и присоединился к группе каторжников.
Кораблик, на котором нас привезли к Печальным Островам, был небольшой, но крепкий и чистенький. Палуба – отдраена, паруса – аккуратно спущены и уложены, всё на своих местах, всё имеет строгое морское назначение и непонятное название. Если б не был вором, стал бы моряком…
Десяток стражников, охраняющих нас, казался куда расхлябаннее корабельных матросов. Даром что вооружены прекрасно – и самострелами, и бронзовыми палашами, а у одного даже пулевик в руках. Зато форма грязновата, морды кислые и опухшие. Правды железом не скроешь.
Перед стражниками лежала бухта толстого каната. Все как заведено.
Это хорошо. На это и надеялся.
Отведя взгляд от охраны, я залюбовался островами. Глаза слезились, но ничего, после тесноты трюма с удивлением вспомнилось, что есть на свете расстояния и перспектива.
Печальных Островов – три, но мы сейчас стояли у берега большего, самого обжитого и самого красивого. Скалистые берега, поросшие сочной зеленью, бурые холмы вдали, форт на огромном крутом утесе, господствующем над бухтой, городок, прижимающийся к порту – бестолковый, шумный и яркий. Вдали, в горах, поднимались дымы печей… вполсилы, раньше куда сильнее дымило. Красиво было, и красиво той умирающей, последней красотой, что я больше всего люблю…
Посреди города, как положено, вздымались шпиль церкви Искупителя и купол храма Сестры-Покровительницы. Я ревниво отметил, что шпиль куда выше, и вызолотка на дереве недавно обновлена. Эх, Сестра, жив буду – принесу подношение, нехорошо, что забывают тебя нынче… Корабль стоял у самого причала, по перекинутым мосткам сновали туда-сюда грузчики, со снисходительной ухмылкой поглядывая на нас. Ладно, еще посмотрим, кто посмеется последним…
Выбрался Марк, поплелся, едва находя дорогу. Стражники похохатывали, глядя на наши неуклюжие движения, и явно не ждали дурного. Кое-кто из каторжников даже падал, это вызывало особенно бурное веселье.
А я наслаждался светом. Глаза уже привыкли, в моей работе без этого нельзя. Грудь никак надышаться не могла сладким, чистым воздухом. Даже ругань стражников улучшала настроение – как-никак новые люди, не эти опротивевшие за неделю морды.
– К канату, – приказал наконец один из стражников. – Давай, кто смелый…
И Марк вдруг шагнул вперед.
Молокосос!
Мальчишка!
Я чуть не завопил: «Стой!», но нельзя было привлекать к себе внимание. Никак нельзя.
– Молодец, – похвалил Марка стражник, пожилой и добродушный на вид. – Приказов слушайся, Искупителя чти – домой вернешься…
Он ловко набросил на шею мальчишке веревочную петлю, короткой веревкой соединенную со второй петлей, совсем узкой. Выдернул из бухты конец смоленого каната, продернул в маленькую петлю, заботливо осведомился:
– Не давит?
Марк покачал головой и, конечно, затянул хитроумно увязанную петлю. Стражники заржали.
Пожилой стражник ослабил узел, наставительно сказал:
– Головой не дергай, удушишься… Следующий!
Придуманный план летел ко всем чертям. И все же, оттолкнув уже шагнувшего вперед Локи, я пошел к канату. Молча дождался, пока мне на шею наденут поводок, потом нагнулся и стал бухту разматывать.
– Эй, ты чего? – удивился стражник.
– Удушится мальчишка, если между двумя взрослыми будет стоять, – объяснил я. – Ему первому придется идти.
– И впрямь… – Стражник зашарил взглядом по каторжникам. Видно, соображал, кого бы поставить сразу за Марком, чтобы ростом поменьше был.
Но каторжники как на подбор были рослыми. Я и впрямь казался самым низким… особенно сейчас, когда старательно сутулился.
– Ладно, вставай за ним, – озабоченно сказал стражник. – И аккуратнее иди, задохнется пацан – получишь плетей!
Теперь ни о какой добровольности не было и речи, маленький рост Марка лишил стражников ожидаемого развлечения. Каторжников сортировали по росту, поругивая судей, определивших мальчишку во взрослый этап. Наверное, Марк был прав, говоря, что попал на рудники случайно – обычно сюда ссылали крепких и рослых мужчин. Для детей есть наказания по силам – золотой песок на севере мыть или в отвалах старых железных рудников остатки руды выискивать…
Я встал за Марком и, пользуясь общим шумом, прошипел:
– Ты что творишь?
– Сами же сказали – между двумя взрослыми удушусь, – шепотом ответил мальчишка.
Врал он. Это только после моих слов оправдание придумал. А дело-то в другом было – не хотел нож из рук выпускать…
– Тебе замок не открыть!
– Сами откроете.
Я ждал, кипя от злости. Наконец всех нас нанизали на канат, а концы его зажали в деревянных брусках на тяжелые замки. Так… ключ большой, бородка двойная, три прорези, поворачивается влево…
На двадцать секунд работы, если ножом. Много. Надо быстрее. Пусть стражники здесь службы не чтут – все равно за двадцать-то секунд любой заметит неладное.
– Вперед, хватит бездельничать! – Когда все мы оказались на запоре, тон стражников неуловимо изменился. Вроде та же насмешливость, но теперь она стала злее, раздраженнее. – Пошли!
И мы двинулись к трапу.
Ох нелегкое дело – ходить на канате! Жесткий он, смоленый, лежит на плече как шест, не гнется. Чуть замешкаешься, чуть ускоришь шаг или, того хуже – в сторону подашься – петля дергается, грозит затянуть шею. Если кто упадет – может и убиться.
Неуклюжей человеческой гроздью мы развернулись поперек палубы, Марк первым ступил на сходни. Шел он почти что на цыпочках, чтобы хоть как-то ослабить натянувшуюся петлю. Сестра-Покровительница, Искупитель – не дайте ему упасть! И сам пропадет, и мне конец…
Не зря нас на канате водят, ох не зря! Могли бы в колодки забить, куда надежнее, так нет! Только веревка – напоминание о позорной казни. Чтобы почувствовали себя униженными, будто уже готовыми в петле болтаться. Чтобы поняли – каторга не сахар. Если мне память не изменяет, нас еще мимо площади Кнута проведут, покажут, как упрямцев наказывают.
Давненько я не был на Печальных Островах, лет пятнадцать прошло. Попал сюда чуть старше Марка, хорошо хоть по мелочи и на неполный год.
– Шевелись! – покрикивал стражник, что рядом со мной шел. На лицо добродушный, пузатый, ему бы по базарам ходить, с торговок оброк взимать. Ан нет, приставили к каторжникам, вот и пыжится, силу почувствовал. Я голову опустил, шел старательно, в землю глядя. Стражник поглядывал на меня, потом дальше вдоль ряда двинулся.
– Зачем стал впереди? – шепнул я Марку. Мальчишка, не оборачиваясь, хоть на это ума хватило, ответил:
– Я сам. Разрежу канат, и убежим.
– Побрякушки себе отрежь! Ты смоленые тросы резал когда?
Марк покачал головой.
– Его мечом с размаху не перерубишь! Лезвие завязнет!
Мальчишка сбился с шага. Провел ладонью по канату, обернулся. В глазах теперь была растерянность, понял, значит. Потом коснулся накинутой на шею петли. Стянуть-то ее нелегко, никто и не пытается, удушишься, а вот ножом порезать – запросто.
– Только не вздумай поводок сечь, – напомнил я то, что объяснял ему вечером. – Один далеко не уйдешь, надо чтобы все… сразу…
Конечно, иному дай нож поострее да времени минут пять – сможет канат рассечь. Если сила немереная, если Искупитель улыбнется, если стражники глаза отведут.
Только не бывает такого, чтобы все сразу случилось – и нож острый, и умение великое, и сила дурная, и стражники подкупленные.
– Я открою… замок открою…
Мимо нас прошел другой стражник. Глянул подозрительно, но спросил спокойно:
– Что разболтались, тля рудничная?
– Страшно пацану, успокаиваю, – сказал я.
На миг в глазах стражника появилось сочувствие. Не мне, конечно, а мальчику.
– А нечего разбойничать… – самого себя одергивая, изрек он. – Закон – он для всех писан. Хватит болтать!
Но следить не стал, пошел вперед, где по улице толпа скопилась. Арбалетом помахал – расходитесь, мол… Толпа, конечно, только на метр и сдвинулась. Не боялась его толпа, стражнику тут еще жить, вечерами по улицам ходить. Своего развлечения островитяне не упустят.
– Душегубцы! – тоненько взвизгнула в толпе девчонка. Знаю я таких, истеричек с горящими глазами, сама небось каждый год в чреве плод травит, потому и других обвинить всегда готова. – Убийцы! Насильники! Чтоб ваши руки-ноги отсохли! Чтоб у вас…
Это ничего. Эта толпа мирная была. Даже девица – покричала, покричала, да и пошла по своим делам, корзинкой плетеной покачивая. Видно, на базар собралась. Шла бы с базара – не пожалела бы мятой помидорины или яйца давленого…
– Замок тебе не открыть, – сказал я. – Слышь, Марк? Тут умение нужно.
Молчал он. Сам все понимает, сопляк.
– Чуть вперед подайся, – велел я, – чтобы брус тебе на плечи лег.
– Поймут…
– Что плетешься как вошь! – завопил я в полный голос. И пнул мальчишку по заду. Марк дернулся, рванулся вдоль каната, прижался к деревяшке, что его канат щемила.
Стражники захохотали. Ясное дело, у каторжников нервы не выдерживают. Все развлечение.
Я продвинулся вслед за мальчишкой, впился взглядом в замок. Эх, не везет, германская работа, с таким всегда трудно справиться…
– Не усердствуй! – бросил мне возвращающийся стражник. – Задохнется пацан…
Отмычку бы мне, тонкую отмычку, да с двойным изгибом, тогда бы справился…
А мы уже к площади Кнута приближались. Самое место бежать. Дальше по холмам потянемся, там места голые да безлюдные, не укрыться…
Эх, германская работа, хорошая сталь, тугая пружина, ключ в три прорези…
Никогда мне такой замок ножом не открыть!
И когда я понял это, так сразу и начал действовать. Нельзя панике поддаваться.
– Нож! – прошипел я в спину Марку.
Хоть сейчас не ослушался.
Повел рукой – будто потянулся куда-то, далеко-далеко… Даже на меня холодом дохнуло, когда в руке у пацана кинжал сверкнул.
Хороший клинок.
За такой клинок домик в пригороде отдают без торга.
Протянул я руку Марку через плечо, нож взял – у парня пальцы задрожали, но отдал, смирился. И даже, хоть я и не просил, придержал брус, приподнял, чтобы мне орудовать было легче.
Одно хорошо – стражники сейчас на нас не смотрели, в хвосте колонны порядок наводили. И впереди толпы не было. Только маленькая девочка-замарашка на углу стояла, сосала грязный палец да на нас смотрела. Будь постарше – сразу бы крик подняла. А так только глазенки вспыхнули, уставилась на нож, руки опустила, рот закрыть забыла…
Смотри, смотри, маленькая, только не кричи, прошу тебя! Сестра-Покровительница не велит беглецов выдавать! Не кричи, прошу, пошлет тебе Сестра куклу фарфоровую, платье новое, как вырастешь – мужа богатого и дом – полную чашу. Только не кричи!
Так я про себя девочку заклинал, а сам в замке орудовал и вроде нащупал что-то, только вот сталь скрипела, и нож блестел на солнце, значит, времени у меня – до пяти сосчитать, не больше…
За спиной уже поняли. Славко-дубина рык издал – приготовился. Вот такие всегда из чужого умения пользу получают! Кузнец крякнул, с шага сбился, видно, решил что-то сказать, да никак с языком управиться не мог…
– Эй, чего творите? – крикнул кто-то из конвоя. Еще не увидел, но почувствовал – все, пропадаю, что же ты, Сестра, за что так надсмеялась…
И стоило мне Сестре взмолиться, как замок проклятый щелкнул, дужка раскрылась, из прорезей вылетела, деревяшка разошлась и под ноги упала. Марк запнулся, я подпихнул его – он мигом с каната слетел, – и сам следом рванулся. А дальше уже напирали – и Славко, и кузнец, и все остальные. Кто и впрямь бежать решил, кого напором понесло.
На это я и рассчитывал.
Как рыбешки с порвавшегося кукана, рассыпались каторжники по улице. Те, кто подурнее, вперед кинулись бежать. Ага, на площадь, прямо толпе в лапы. За поимку беглого – три монеты плата. А если голову, руку или ногу беглого принесешь – две. Ох, не дура же толпа, умеет складывать. Умеет и отнимать. Толпа, она чудовище, но никак не дура.
Те, кто позлее да поотчаяннее, на стражников бросились. Того, что с пулевиком, сразу с ног сбили. Может, и остальных задавят толпой. Все бывает. Может, и корабль потом в порту отобьют.
Только поднимут с гарнизона пару планёров, да и сожгут их вместе с кораблем…
А я, как последний идиот, с мальчишкой боролся. Марк у меня нож выдирал, уже пальцы изрезал, но не отпускал.
Нет, парень, мне с тобой умирать не с руки!
Я выпустил нож – пусть натешится, может, зарезаться успеет, – и бросился в узкую боковую улочку, на ходу петлю с шеи сдирая. Рядом бежали кузнец и Славко – это ж надо, кто умнее всех оказался!
И тут Славко, по своей злобе и общей тупости, ошибку совершил. Прямо на пути оказалась та девчонка, по малолетству не додумавшаяся убежать.
– С дороги! – завопил Славко и отшвырнул девочку. Ну зачем, спрашивается? Времени больше потратил, чем если бы обежал ее!
– Женщин обижаешь! – взвыл кузнец. В голосе не только ярость была, еще и восторг. Наконец-то он убедился, что Славко – мерзавец.
Через миг здоровяк уже прижал душегубца к стене какой-то лавки и молотил головой о стену, выкликая:
– Нельзя женщин трогать! Грех! Нельзя женщин трогать! Винись перед малышкой! Нельзя…
Я пробежал мимо вопящего Славко, гневающегося кузнеца и ревущей девочки. Ничего с ней и не случилось страшного…
Ах, Сестра, спасибо, Сестра! Не оставь и кузнеца в заботах своих, хороший он человек, просто темный. Сейчас народ набежит, стражники из порта подтянутся – может, и не убьют его? Бежать вроде не пытается, стоит, душегубца колотит. Может, и уцелеет. В рудниках нужны работники.
Ах, Сестра, дай мне уйти…
– Ильмар!
Я обернулся на бегу. Надо же, Марк тоже сообразил, куда бежать. И бежал хорошо, догнал. Ножа у него в руках уже не было, конечно, и от петли он тоже избавился.
– Щенок сопливый! – выдохнул я. – Чуть все не попортил…
– Не бросайте меня!
Хотел было я огрызнуться, но передумал. Нельзя, после того как судьба смилостивилась, в помощи другим отказывать. Вмиг все переменится.
Я просто продолжил бежать, с легкой надеждой, что пацан сам отстанет. Но мальчик явно был не из слабаков.
Дважды навстречу попадались люди. Однако первый, крепкий, но умный мужик, не рискнул нас останавливать, а не в меру воинственного старика с клюкой я скрепя сердце уложил на мостовую одним ударом.
Не дело тебе, дедуля, чужой крови жаждать. Не по возрасту.
– Ильмар…
Мальчишка начал отставать. Ноги у него, может, и быстрые, молодые, зато я всю жизнь в бегах провел.
– Ильмар…
Направление я правильно выбрал. Дома вокруг тянулись все плоше и плоше, а потом и вовсе пошли развалины, давним пожаром оставленные. Под ногами уже не мостовая, а просто земля утрамбованная, трава кое-где лезет. Полгорода такие вот, заброшенные. Даже на Печальных Островах шахты пустеют, вот народец и разъезжается.
И когда я совсем уж было поверил, что ушли мы, Марк сзади вскрикнул.
Остановившись, я посмотрел на него. Марк пытался встать, хватаясь за левую ногу. Сломал, что ли?
Никого вокруг не было, и, проклиная себя за глупость, я все же вернулся к мальчишке.
Марк жадно ловил ртом воздух.
– Больно?
– Да…
Штанина вся в крови была – неужели кость наружу вышла? Тогда все, тогда конец ему. Потом я сообразил, что у мальчишки ладони изрезаны, вот сам себя и замарал. Засучив брючину, прощупал кости. Да, вроде целы. Мышцу потянул сильно.
Только какая разница – сломал, потянул, – если погоня следом, и медлить нельзя?
– Попробуй встать.
Он встал. И даже шаг сделал, перед тем как рухнуть.
Мы оба молчали.
– Судьба твоя такая, Марк, – сказал я. – Понимаешь?
Он кивнул. На глазах уже слезы блеснули – не от боли, от страха.
– Может, и обойдется, – утешил я. – Вон, в развалины отползи и укройся. К вечеру нога отойдет, дальше сам думай…
Марк молчал.
Я плюнул с досады.
– Ну не могу же я тебя тащить! Сам посуди! Тут уж так… каждый за себя, один Искупитель за всех… Не поминай злым словом.
Мальчик начал медленно отползать к развалинам.
– Если духу хватит, так соври стражникам, что я туда убежал. – Я махнул рукой к морю. – Тебе все равно, а мне поможет.
– Я… – Он замолчал.
Ну и правильно. Чего уж тут. Я б его не гнал, даже помог бы. Сам виноват, надо под ноги смотреть.
Развернувшись, я пошел по улице, восстанавливая дыхание перед новым рывком.
– Ильмар!
Все-таки я обернулся.
Марк взмахнул рукой, и в воздухе сверкнула сталь. На мгновение я уверился, что нож летит мне прямо в лоб, и сейчас я улягусь рядом с пацаном.
Нож упал к ногам.
– Мне… ни к чему теперь…
Приловчившись, Марк на четвереньках потащился к выбитым, осевшим на прогнивших деревянных петлях дверям. Вот дурашка. След за ним тянется, только слепой не заметит.
Я нагнулся и подобрал кинжал.
По выпачканной кровью костяной рукояти шла узорная вязь. И лезвие было протравлено тем же узором, в котором какой-то герб угадывался. Старая работа, настоящий металл, подлинная сталь. А главное – не отнимал я его, мальчик сам отдал. Значит, приживется нож.
Как там Сестра сказала Искупителю, когда кинжал ему в тюрьму принесла? «От меня откажись – не обидишь, а нож возьми»…
– Сволочь ты, Марк, душегуб, убивец, – беспомощно выругался я. – Оба ведь сдохнем!
Вот так всегда оно бывает, когда удача сама в руки идет. Удача – птица насмешливая, капризная, не удержишь при себе. Я давно знаю, если повезло в чем – следом жди беды.
По любому разумению сейчас следовало мне бежать из города, то ли в холмах затаиться, то ли в береговых утесах, но не прятаться в пустом доме. Пустят хоть одну собаку вслед – пропаду. Стражник повнимательнее пройдет – тоже не спастись. Много ли навоюю, пусть даже с кинжалом дареным? Да и дюжина моя давно располовинена… что Искупителю скажу, когда в петле отболтаюсь?
Но забивать голову переживаниями было некогда. Первую залу я пробежал с Марком на руках, не останавливаясь – очень уж грязно тут было. Люди тут ночевали, и крысы, и собаки бродячие. И каждый что-то жрал, и каждый гадил.
Во второй зале оказалось почище. Наверное, потому, что потолок тут давно провалился, пол весь в деревянных обломках и осколках черепицы. Кому охота под открытым небом ночевать?
Опустил я Марка на балку, что с виду покрепче казалась, хотел еще разок высказать все… да некогда, некогда. Только махнул рукой и побежал обратно.
Перед выходом, плюнув от омерзения, набрал две пригоршни сухого крысиного помета, вышел на улицу. Разбросал вокруг, растер подошвами. Лучше бы в руках растолочь, как старый Ганс учил, да совсем уж было невмоготу. Чистоплюй я, что поделаешь.
Собаки, они крыс не любят. Да и побаиваются – кроме мелких шавок, что специально охоте обучены. Едкая вонь запах наш перешибет… опять же, если Гансу верить.
С чахлой акации, что росла у стены, я обломил ветку, стараясь, чтобы не видно было слома. Затер ранку на стволе грязью и стал заметать следы.
Сколько еще времени у меня? Минута, десять, или полчаса Сестра отпустит?
Ох не знаю.
Пыль вилась, лениво оседая. Я побежал по улице, нарочито тяжело ступая. Потом, метрах в ста, где журчал у дороги мелкий арычок, остановился и пошел назад по своим следам.
Пусть решат, что по воде ушел. Пусть поверят, пусть поищут. Арык, если повезет, до холмов дотянется, а то, глядишь, впадет в какую ни на есть речку и доползет с нею до моря.
Добежав обратно, я одним прыжком влетел в распахнутую дверь. Притворил ее, потом еще в зале прибрал немного. Точнее, восстановил прежний вид. Вроде нет следов. Вроде все сделано.
Ветку я забросил в дальний темный угол, где целая гора хвороста высилась – листья у ветки теперь пыльные, от засохших и не отличить. Вот тут кто-то и ночевал. Неужто не противно было?
– Марк, живой там? – спросил я вполголоса.
– Да. – Голосок у мальчишки был напряженный, но больше от страха, не от боли. – А вы… вы не ушли?
Как будто он своим поступком оставил мне шанс уйти! Это ведь плевком в лицо Покровительницы стало бы!
– Не ушел, – сказал я, притворяя за собой вторую дверь. Марк баюкал ногу, смотрел на меня испуганно и тревожно. – Лучше помоги.
– Да… а в чем?
– Думать помоги! – рявкнул я. – Что дальше делать? Следы я замел, только все равно сюда заглянут. Пока меня не поймают – не остынут стражники.
Марк морщил лоб, честно пытаясь помочь. Эх, не от тебя, бастарда, помощи ждать…
– Ильмар… вы вор?
Надо же. Не только я о нем обидное подумал.
– Да.
– Это дом… богатый? Был богатый?
Как будто сам не видит! Залы громадные, двухсветные, стены до сих пор стоят, на потолке рухнувшем вроде как остатки фресок проглядывают. Хороший был дом, и хозяин не бедствовал.
– Да. Купеческий дом или офицерский. Купеческий, пожалуй, офицер бы такое богатство не бросил. Да и планировка купеческая.
– Если бы вы здесь воровали… где искали бы тайники?
Я секунду молчал. Надо же. То ли и впрямь мне весь ум отшибло…
– Жди, – велел я и бросился из залы.
Сразу у входа, ясное дело, торговый зал был. А эта, где потолок проломлен, гостиная. Купец не то второй, не то первой гильдии, крепкий, таким положено приемы устраивать.
Я словно увидел этот дом прежним, каким он был лет двадцать назад. И стены в гобеленах, и потолки в росписи, и двери с железными замками…
Вот в этих комнатенках прислуга жила. Немного, два-три человека, по хозяйству работать, охранять… торговлю купец чужим не доверит.
Эти комнаты получше, тут обитали дальние родственники, приживалы. Те же работники, только дармовые, за стол и кров.
На второй этаж вела лестница. Перила ослабли, кое-где вывалились, а вот ступени устояли. Хорошие, дубовые ступени. Я взбежал наверх, на всякий случай вытащив из-за пояса кинжал.
Разгром здесь был еще похлеще. Тут не бродяги с крысами постарались, а сами хозяева. Когда уезжали, все самое ценное со стен срывали – и доски резные, и барельефы мраморные. Мебель всю увезли, хорошая была мебель, видать. Даже паркет с пола выбрали.
Это даже хорошо. Значит, бродягам тут делать было нечего.
Какой бы крепкий купец ни был, а в одном Марк прав: тайники должны быть. И большие тайники. Не все же золотом да железом платят. Мех, ткани, пряности в мешочках – их на складе не оставишь. Должен быть у купца надежный тайник. Пустой, конечно, но я сейчас не вор, я сейчас беглец.
А там, где от воров ценности прячут, там и беглецу самое место укрыться.
Вот только как тайник обнаружить?
Я уже и спальню нашел хозяйскую – огромную кровать из нее вынести не смогли, а потому просто разбили в щепу. Ни нашим, ни вашим. Кровать была огромная, видно, купец был из восточных стран, или из Руссии, и имел двух-трех жен, как у них принято.
И кабинет я нашел – совсем уж пустой, отсюда все утащили. Выглянул в пробоину окна – никого пока не было, лишь налетевший ветерок гонял по улице пыль. Это хорошо.
Где же ты богатства хранил, гость заморский? Где меха мягкими грудами лежали, где штабеля шелков и сукна, где пахучий перец и мускатный орех?..
Я вздрогнул от безумной надежды.
Нет, не получится, конечно. Десять лет прошло. Или двадцать.
Или получится?
Закрыв глаза, я принюхался. Пылью пахло. Крысиным дерьмом… может, с пола, а может, с моих рук.
А еще – чуть-чуть – свирепым южным солнцем, пряными травами, далеким чужим миром…
Я задрожал. Открыл глаза и снова обшарил весь кабинет безумным взглядом. Погоня рядом, это я чувствую, только и спасение рядом. Здесь тайник. Здесь! Заметавшись вдоль стен, шаря ладонями по гладким доскам, я пытался нащупать щель.
Нет ничего. Или так ладно все пригнано, или ошибся я, принял желаемое за действительное. Никаких потайных дверей в стенах. Не в полу же люк – на втором-то этаже!
И все-таки я посмотрел на пол. Крепкие широкие доски. До сих пор лежат без скрипа. Лишь в одном месте пол чуть неровный…
Бросившись на колени, я смел пыль, сдул ее – и увидел контуры люка. В полу. На втором этаже!
Невозможно.
Только сейчас мне как раз невозможное нужно.
Вогнав кинжал между досками, я сильно поддел. Сталь изогнулась дугой, грозя лопнуть. У меня сердце заныло от такого издевательства над оружием. Но что еще делать?
Люк пошел вверх. Когда-то у него были хитрые запоры, и крепился он на металлических петлях. Но железо проржавело, и запоры не устояли. Вцепившись в доски ногтями, я поднял и откинул люк. Посмотрел вниз, готовый увидеть комнату прислуги. Может, любвеобильный хозяин не только жен ублажал?
Под кабинетом оказалась маленькая темная комната. Волна густого пряного запаха шибанула мне в нос. Перегнувшись, я попытался определиться.
Все ясно. В эту комнату не было хода с первого этажа. Она была затеряна между клетушками слуг, между коридорами и залами. Только сверху, из хозяйского кабинета, и можно было сюда спуститься – по узенькой приставной лестнице. Я попробовал ногой перекладины – они держали.
Хороший купец. Основательный. Зря только петли не из черной бронзы поставил – ее бы ржа не взяла…
Не закрыв люк, я бросился вниз, за Марком. Оставалось у нас минут пять, не больше. Хороший вор тем от плохого и отличается, что опасность загодя чувствует.
Мальчишку я посадил на закорки, так было надежнее. Спустился вниз, усадил на пол. В тайнике было сухо и чисто, сюда даже крысы не проникли. Надо же. Может, им запах пряностей не нравится?
Вскарабкавшись наверх, я осторожно закрыл люк. Тьма воцарилась полная. Даже мне ничего не разглядеть.
Покачиваясь на лестнице, я подумал, что теперь можно и бежать. Пацана припрятал, долг уплачен. Впрочем, куда теперь бежать? Время упущено. Весь этап уже перебит, переловлен. И кто замок открыл – известно. Сейчас вся стража на Островах моей крови жаждет.
– Ильмар…
– Да что тебе? – раздраженно отозвался я.
– Вы здесь?
– Ты, может, темноты боишься?
Ответом было молчание. Я покачал головой. Да уж, послал Искупитель товарища. Мало того, что ребенок, что ногу на ровном месте подвернул, так еще и в темноте скулит!
– Здесь я, – буркнул я, спускаясь. Похлопал Марка по плечу, чтобы успокоился, сел рядом. Пусть в полной темноте и я слепец, но уж на звук ориентироваться умею.
– Боюсь, – запоздало ответил Марк.
– А на корабле вроде не хныкал.
– Там людей много было…
Я вздохнул:
– О… приехали. Ты что же, парень? Темноты бойся, когда люди рядом. А если один, то темнота не друг, но и не враг.
Самое место и время, конечно, прописные истины растолковывать. Сидеть, не смея голос повысить, ждать, пока стража вздумает на второй этаж подняться да на пол посмотреть.
– Имбирем пахнет… – тихо сказал Марк. – Перцем, имбирем… мускатом… Здесь пряности хранили?
– Да.
– А долго мы здесь прятаться будем?
– Что, уже устал?
Поднявшись, я прошел по тайнику, ощупывая стены. Семь на семь шагов. Два раза рука натыкалась на деревянные держалки, в которых до сих пор были зажаты факелы. Смоленая пакля – сухая как порох, искру бы…
– Искру бы, – сказал я.
– Зачем?
– Тут факелы.
Марк завозился… и на меня вдруг дохнуло холодом.
– Щенок! – от неожиданности я повысил голос. – Да ты…
– Возьмите.
В мою ладонь лег теплый металлический цилиндрик. Не веря удаче, я откинул колпачок, провернул колесико. Вспыхнул желтый язычок пламени, вырвал из темноты бледное лицо Марка.
– И что еще у тебя на Слово привязано? – спросил я.
Мальчишка не ответил. Лишь жадно смотрел на зажигалку. Спохватившись, я подошел к факелу, запалил. Пламя разгорелось мигом. Недолго факелу жить, зато ярко.
– Царапины сильно кровоточат? – Зажигалка была чуть липкой, я отер ее о штаны.
Марк глянул на ладони:
– Нет уже… почти…
– Хорошо. Будет урок, как за лезвие хвататься…
Покрутив в руке зажигалку, я вновь ощутил завистливое восхищение. До чего ж хороша работа! Корпус серебряный, ни щелочки, керосин держит крепко, зубчатое колесико само просится под пальцы, крышка на стальной пружинке. На серебре узорная вязь… та же, что на клинке, кстати.
Да, либо ты, мальчик, вор получше меня, либо кто-то крепко тебя любит.
– Держи. – Я отдал зажигалку. – Что еще у тебя есть?
Марк колебался.
– Отбирать не буду. Даже показать не прошу. Только лучше знать, что у нас в запасе на трудную минуту. Что еще прячешь?
– Кольцо… перстень.
– Еще?
– Больше ничего.
Слишком быстро он ответил. Я воткнул факел в держалку, сел перед Марком, сказал наставительно:
– Мальчик, из-за тебя я жизнью рискую. Мне твоя ухоронка не нужна. Живы будем – можешь мне кинжал подарить, вот и сквитаемся. Но сейчас нам каждый гвоздь, каждая веревочка, каждая монетка в помощь. Ты вот понимаешь, что есть замки, которые я перстнем открою быстрее, чем кинжалом?
Марк покачал головой.
– Я должен знать, что ты на Слове прячешь. Настанет нужда – попрошу. Нет – так и не вспомню.
– Книга у меня еще там. И все.
– Толстая книга?
– Не очень.
– Все равно может сгодиться. Факелов надолго не хватит…
У него глаза раскрылись, как от боли. Мальчишка замотал головой, отодвигаясь от меня:
– Нет…
– Ты что?
– Нет! Я не дам! Она одна в мире такая! Нельзя ее жечь!
Ну вот. Задел за живое.
– Хорошо, – согласился я. – Твое дело, парень. Не дашь так не дашь.
Он все не мог успокоиться:
– Ильмар, вы поймите! Вот этот кинжал… можно еще такой же сделать. Даже лучше. А книгу, если сжечь, то все! Такой уже не будет!
– Успокойся, – попросил я. – Сказал, не дашь, – все. Разговор кончен.
Мальчишка неуверенно кивнул.
– Нам тут сидеть до вечера, – сказал я. – Даже дольше, уходить под утро станем. Факел сейчас догорит, новый пока палить не станем. Так что давай… располагайся.
И сам я последовал этому совету. Прошелся по камере… хоть что-то бы осталось – сукна грубого кусок, или полено, под голову подложить. Ничего. Все выгреб купец. И в стенах дверей больше нет, один выход.
А в полу?
Мысль была дурацкая. И все же – видал я сейфы с двойным дном, видал и тайники в тайнике. Опустив факел, я всмотрелся в доски пола.
Надо же!
Еще люк.
– Подержи огонь, – велел я Марку. Тот торопливо подполз на четвереньках. – Еще одна ухоронка, – пояснил я. – Купец-то был не прост…
Этот люк я открывал не спеша. И шуметь не стоило, вдруг стража уже в дом заглянула, и кинжал стоило поберечь. Когда люк пошел вверх, Марк подполз под самую руку, с простодушным любопытством заглядывая под пол.
– Сестра-Покровительница… – только и вымолвил я.
Пространство под вторым люком было куда меньше. По сути, просто большая яма. Зато – не пустая. Вся заложенная мохнатыми от рыжей трухи кирпичами.
– Понимаешь? – схватив Марка за плечо, спросил я. – А? Пацан? Чуешь?
Конечно, запах не такой приятный, как от специй. Зато будоражит побольше.
Нагнувшись, я поднял один кирпич. Руки обсыпала ржавая труха. Ну и сволочь купец, гад заезжий! Ладно, что ворованное скупал – так зачем бросать-то было на погибель?
– Железо! – сказал я. – Одиннадцать предателей и праведник… это ж надо…
– Хорошее железо? – поинтересовался Марк.
– Плохое. Десятой пробы, а то и восьмой… но…
Я покачал кирпич в ладони.
– Только все равно – здесь центнера два будет, а то и три…
По нынешним скудным временам выходило, что перед нами чуть ли не дневная добыча большого рудника. Если доставить на материк все это железо… даже если через жадных скупщиков перепродать…
Мне сразу представился огромный каменный дом в центре Парижа – на Сене, рядом с пассажирским портом, – собственный конный выезд, мордоворот-охранник у входа… Шутника можно нанять для смеха…
Вот так – появиться в столице, как граф Крист из книжки. И начать светскую жизнь.
– И сколько это стоит? – спросил Марк. Я опомнился.
– Довольно много. Нет, ерунда. Ничего это не стоит.
– Почему?
– Ты не забыл, кто мы? Нам бы самим ноги унести. Один слиток – и то тащить опасно. А если вдруг возьмут с ним – кожу живьем сдерут. Все кражи на рудниках на нашу шею повесят.
Я не смеялся и не запугивал Марка. Так оно и было. От найденного клада пользы нам ни на грош. Одежда, оружие, горстка монет – это пошло бы в дело. А так – лишнее расстройство.
– И думать забудь, – строго сказал я.
– Да я и не думаю…
Не понимает он еще всей цены такого клада. Хорошо ему. А мне теперь, пусть даже уйду живым, до конца дней будет сниться яма, забитая железом.
Пусть даже низкой пробы.
Конечно, если через год-другой, через пять лет рудники вконец оскудеют, охрану отзовут на материк, народец разбежится… Можно будет нанять корабль или, лучше, купить небольшую яхту. Приплыть, забрать железо, и вот он – дом в городе, экипаж, охрана, вино из лучших погребов, шепот девиц на светских приемах: «А кто такой этот Ильмар? Он так таинственно разбогател… это так романтично»…
Впрочем, и Марку эта мысль придет в головенку через год-другой. Или расскажет по юношеской дури приятелям за кружкой пива – перед тем как уснуть с ножом в груди. Клады ждут одного, двое – уже слишком много.
Спаси от искуса, Сестра!
Железный кирпич был тяжел. Когда я швырнул его обратно в яму, металл отозвался недовольным гулом. Марк вздрогнул и удивленно посмотрел на меня.
– Не суй голову, расшибет! – прошипел я.
– Извините…
– Задело бы висок – все, хана! Это тебе не камень, это железо! Железо!
– Вы же видели, куда кидаете, – растерянно сказал Марк. – Я осторожно…
Чем больше я понимал, что хотел сделать, тем сильнее меня трясло. Я стал судорожно отряхивать ладони. В кожу будто въелись и корабельная грязь, и крысиный помет, и кровавая железная ржа. Воды бы. Утром выпил полкружки, и все. Раньше давали умыться после корабля…
– Не сердитесь, – попросил Марк. Чуть отстранился. Наверное, что-то у меня мелькало в глазах. – Ильмар…
Факел он держал на отлете, в левой руке. Дурак. Факел – тоже оружие. Хоть и мало он стоит против кинжала в умелой руке.
– Прости, парень, – сказал я. Захлопнул люк. Взял из рук Марка факел, укрепил на стене. Постоял, глядя на него сверху вниз. – Убить я тебя хотел, понимаешь? Искус большой… прости уж.
На секунду губы у него дрогнули, потом сжались. Марк молчал.
– Ладно, считай – забыли. – Я махнул рукой. – Ты мне помог, я тебе. Сейчас обоим бежать надо, а не ссориться.
– Вы меня могли убить – из-за этого? – растерянно выдохнул Марк. – Из-за полусотни железных кирпичей?
Эх, мальчик. Я лишь покачал головой, глядя на него. Сразу видно – сладко ел, мягко спал. Не знает, что такое нужда, не знает, что такое смерть.
Из-за ржавого гвоздя убивают. Из-за медной монеты. Пусть не я, но чем я лучше других?
– Не убил же, – сказал я. – Все. Хватит. Забыли.
– Я думал, раз вы меня не бросили… – Марк будто размышлял вслух. – Значит, шеей из-за меня рисковать вы готовы. А из-за денег готовы голову размозжить?
Да, действительно, глупо получается. Честь соблюсти, товарища стражникам на поживу не бросить – я готов. И тут же едва-едва удержался, чтобы не убить мальчишку на груде ржавого железа.
Это что же получается?
Жизнью рискнуть я могу, лишь бы все по совести было, как Искупитель велел, как Сестра заповедовала. Сам погибай, а товарища выручай. Запросто, выходит. А вот за деньги, которые и достать-то почти невозможно будет, готов пацана железом в висок…
Странно. И впрямь – странно. Злая скотина – человек. Злая и глупая.
– Вот так оно бывает, – сказал я. – Не сердись, мальчик. Вырастешь – поймешь. Искус – он голову кружит.
Марк молчал. Потрескивал факел, уже обглоданный пламенем до деревяшки.
– Все, хватит, – решил я. Затоптал огонь. Не почуяли бы дым стражники… эх, раньше надо было думать. Вся надежда, что люк хорошо пригнан. От пряностей запах годами сочился, в дерево впитывался, чтобы насквозь пройти.
Сев на холодный пол, к стене, я вслушался. Тихо. Может, и нет никого в доме. Одно теперь остается – ждать.
– Скажите, Ильмар, а если бы вместо вас был Славко?
Я ухмыльнулся. Если дурак-душегуб еще жив, то ему несладко…
– Лежал бы ты сейчас под полом, мертвый. А может, и нет. Может, оставил бы тебя Славко до утра. Ночью потешиться, да и мясо свежее будет.
Не видно было ни зги. Так что я, наверное, услышал, как мальчик вздрогнул. Никогда не думал, что можно так громко вздрогнуть!
– М-мясо?
– Ага. Такие, как он, либо бегут не останавливаясь, либо забиваются в нору на неделю. Он бы сожрал тебя.
Нет, откуда он такой взялся? Сидит в темноте, не шелохнется, только в горле что-то булькает. Неужели никогда не слышал, как душегубцы с каторги бегут? У них это называется «теленка прихватить».
– А если бы тут был Иван?
Я едва вспомнил, что так звали кузнеца.
– Тогда ничего. Он человек простой, дикий. Не обидел бы. Вот только не ушли бы вы с ним, тут хватка нужна.
Марк, укрытый темнотой, продолжал размышлять:
– А от вас чего ждать, Ильмар?
– Теперь – ничего особенного. Не разгневаем Искупителя, не забудет нас Сестра – уйдем. Если уж совсем прижмет… – Я вздохнул, но все же честно закончил: – Тогда я тебя брошу. Убивать не стану, помог ты мне.
Марк молчал. Кажется, напугал я его словами про «мясо».
– Я человек неприхотливый, – сказал я. – Могу и крысой перекусить. Могу из дождевых червей запеканку сделать. Не бойся. Да и не душегуб я, простой вор. Будет на то воля Искупителя – уйдем.
Про червей я соврал. Только сейчас Марку нужна была такая ложь – противная, отрезвляющая.
Да и аппетит пропадет. Утренняя каша в воспоминаниях уже казалась вкусной. Я-то привычный, а мальчишке, верно, живот сводит…
Он завозился в темноте. Подполз, привалился ко мне тощей спиной. А неплохо парень на звук ориентируется!
– Как нога? – спросил я.
– Уже получше, – без особой уверенности сказал Марк. Он был напряжен, как каторжник под плетями. На корабле мальчишка словно в дремотном оцепенении был, а теперь ожил – и сразу попал в переплет. Тяжело. Понимаю.
– Возьми-ка, – попросил я. Протянул ему нож и зажигалку. Рука Марка вздрогнула, касаясь металла. – Припрячь на Слово. А то потеряем в темноте.
Порыв холодного ветра.
– Спасибо, – сказал Марк.
Так оно правильнее будет. И мальчишка перестанет трястись, что я его прикончу – зачем бы тогда клинок и огонь отдал? И мне спокойнее… не проснусь от вцепившихся в горло онемелых от страха рук.
Проспал я часов пять-шесть. От усталости не было сил поточнее себя на пробуждение настроить. Уснул я быстро, пробормотав про себя молитву о напрасных терзаниях, что Сестра когда-то сложила. Никогда меня эта молитва не подводила, с самого детства. Нашкодишь вечером, знаешь, что под утро либо материнскую оплеуху получишь, либо ремня отцовского – по настроению, а помолишься Сестре – и сразу легче. «Воля моя, я сделал, что хотел, сделал, что мог. Если будет беда – мой страх ее не прогонит, если не будет беды – мой страх не нужен. Не жалею о том, что сделано, размышляю о том, что сделаю»…
Простенькая молитва – это не прошение об исцелении и не покаяние в грехах, зато всегда помогает.
Марк, наверное, уснул не сразу. Но тоже уснул, уронив голову мне на живот. Когда я пошевелился, мальчишка проснулся. Вздрогнул, но больше ничем пробуждения не выдал.
Молодец.
Нет, есть в нем правильность. Как над аристократами ни смейся, сколько анекдотов ни трави: «Попали на необитаемый остров лорд, купец и вор»… А все равно – посмотришь на дворянина и позавидуешь. Словно все его предки высокородные за спиной стоят, подбородки гордо выпятив, руки на мечи положив. Не подступись… такого даже убей – все равно победы не почувствуешь.
Видел я однажды атаку преторианского манипула. По молодой дури завербовался в баскский легион, что против иберийцев под Баракальдо выступил, выделения Басконии в отдельную провинцию требовал. Ох… дали же нам жару. Угораздило меня оказаться именно на тех позициях, куда преторианцев и послали. Понятно, все эти бароны да графы иберийские экипированы были – нам не чета. Стальные доспехи, мечи, самострелы, у каждого третьего – пулевик многозарядный. Да только не этим они нас взяли, совсем не этим. У нас тоже оружие имелось приличное. А по флангам два наших лорда засели со скорострельными пулевиками… как начали стрелять – свои в землю зарылись. Я рядом был, видел, как его светлость лорд Хамон Слово произнес да из ниоткуда пулевик вытащил. Личная охрана вокруг сомкнулась, мечи наголо, в глазах – ярость. А Хамон пулевик установил, оруженосец зачем-то воду в ствол залил – и началось. Грохот, будто все барабанщики легиона тут собрались и в припадке о свои барабаны бьются.
Смяли. Семерых положил лорд Хамон, а уж сколько ранил – не сосчитать. Только все равно дошли преторианцы до позиции, порубили охрану да в спину лорда пику вонзили, пока он с замолчавшим пулевиком возился. Вот она – дворянская стать!
Только и Хамон не слабее был. Умирал, кровью захлебывался, а Слово сказал. Исчез пулевик скорострельный, прямо из рук иберийцев-победителей исчез. Навсегда. Вряд ли Хамон кому свое Слово при жизни раскрыл…
Я потрепал Марка по голове:
– Подымайся, мальчик. Хватит притворяться.
– Я не притворяюсь. – Марк отстранился.
– Достань огонек, – попросил я. Через миг мне в руку легла зажигалка.
– Сколько времени? – спросил Марк.
– Часов нету. Ты уж извини, – хмыкнул я. Встал, побрел сквозь темноту к стене, где был факел. – Может, у тебя есть? На Слове?
Марк сердито засопел.
– Я вам все назвал, что у меня на Слове есть. Да и какой толк от часов в Холоде?
– А почему бы и нет?
– Они же не идут там. В Холоде как положишь, так и достанешь.
Вот оно как. Не знал. Значит, и пулевик лорда Хамона сейчас там, в Холоде, а пар из ствола брызжет, брызжет и не кончается…
Я зажег факел, посмотрел на трущего глаза Марка.
– Вечер сейчас, парень. Темнеет уже. Еще часика три подождем – и в путь-дорогу. Как нога?
Он пожал плечами. Оставив факел на стене, я подошел, приподнял мальчишку.
– Обопрись на ногу. Осторожно.
Марк ступил, аккуратно перенося вес на больную ногу.
– Вроде ничего… ой. Колет немного.
На лбу у него выступила капелька пота. Хорошенькое «немного».
– Сядь, – с досадой сказал я. – Штаны снимай.
Пока он покорно расшнуровывал ботинки и раздевался, я снял куртку, начал отдирать рукава.
– Возьмите…
Марк протянул нож. Никак я не привыкну, что рядом – знающий Слово.
Два взмаха – и вместо куртки я получил жилетку. Эх, долго одежка служила. У хорошего портного шил – так, чтобы с виду дрянь дрянью, а на деле и тепло было, и крепко.
– А зачем это?
Неужели и впрямь не понимает?
– Ногу тебе перетянуть.
– Можно было мою рубашку…
Я покачал головой. Тонкий батист тут не сгодится.
– Так лучше выйдет. Теперь потерпи.
Минут десять я массировал ему голень. Наверное, Марку было больно, но он терпел. Потом я плотно замотал мальчишке ногу разрезанными вдоль рукавами. Не слишком туго, но так, чтобы поддержать мышцы.
– Спасибо, – тихо поблагодарил Марк.
– На том свете сочтемся, – отрезал я. – Руки перевязать не надо?
– Нет… спасибо, уже нормально…
Вот уж чего не люблю – когда благодарят. Словно привязывают благодарностью – с одной стороны, приятно, а с другой – и дальше выхода не будет, кроме как помогать.
– Штаны налезут?
Брюки у него были узкие, из плотной, крашенной индиго парусины. Конечно, на замотанную ногу они не налезли, пришлось распороть штанину.
– Вот теперь ты нормальный оборванец, – решил я, поглядев на Марка. – Уже не так смахиваешь на высокородное дитя.
Марк испуганно посмотрел на меня.
– Не бойся, – сказал я. – Мне, в общем, плевать, каких ты кровей.
– Почему вы… решили, что я высокородный?
– Да у тебя на лбу фамильное дерево нарисовано. Голубая кровь, фамильный дворец, все дела…
Он по-прежнему был напуган.
Я вздохнул и разъяснил:
– Марк, вот ты вроде обычный пацан. Одет неплохо, но не более. Грязный, тощий. Только я-то вижу, тебе вся эта грязь – как рубашка с чужого плеча. Порода в тебе есть. Благородные предки, камердинер, гувернантка по утрам умывает, охранник до двери нужника провожает… Что, ошибаюсь?
Марк молчал.
– Ну и Слово… сам понимаешь. Откуда тебе его знать? Один ответ – подарили.
– И что?
– Ничего. Мне-то какое дело? Марк ты, или Маркус, мне едино. Хочешь расскажу, как все с тобой было? Отец твой граф или барон. Вряд ли принц из Дома, хотя… А матушка небось попроще. Бастарду тоже всякая судьба выпадает. Нет у папаши наследника – вот и растят в роскоши. Мало ли как сложится… вдруг придется род наследовать.
Мальчик молчал. Впился в меня темными глазами, выжидал.
– А потом вдруг получилось у аристократа. Законная жена дитя родила. И тут уж… стал ты обузой. Могли и прикончить. Но кто-то постарался, верно? Думаю, папаша твой добрым оказался. Спрятал тебя… на рудники отправил. Все лучше, чем помирать. Так?
– Не… не совсем…
Глаза у Марка заблестели. Ну вот. Довел пацана до слез.
– Перестань. – Я присел рядом и рукавом его же рубашки утер слякоть. – Нечего жалеть. Жизнь крутит-вертит, а Искупитель правду видит. Кого любит, того испытывает. У тебя все равно… такое сокровище осталось, что мне и не снилось никогда.
Марк тут же затих.
– Да не буду я Слово пытать… Скажи лучше, что ты чуешь
– Холод.
– И все?
– И все. Словно руку в темноту протянул, но знаешь, что должен найти. И находишь. Холодно только.
– Понятно. Значит, все равно что жратву с ледника воровать. Ничего особенного.
И что это все мысли к еде сводятся? Марк уставился на меня. Удивленно сказал:
– Вы смеетесь. Вы же смеетесь!
– Да. А что, нельзя?
Он неуверенно улыбнулся:
– Нет, я не думал, что вы умеете. Вы все время такой мрачный.
– Знаешь, Марк, брось свое «вы». Я тебе не граф, да и ты мне не принц. Оба мы беглые каторжники – один молодой, другой старый. Договорились?
Мальчик кивнул:
– Ладно. Ты прав, вор Ильмар.
– А ты молодец, бастард Марк, – вернул я любезность. – Дворцов, может, и не наживешь, но и не пропадешь. Ты хоть что-то делать обучен?
– Кое-что.
– Например?
– Фехтовать. Стрелять.
Я не сразу его понял. Кто же ребенку оружие доверит?
– Из пулевика?
– Да.
– Тебя и впрямь в наследники готовили, – признал я. – Что ж, полезное умение. Значит, воевать обучен. Дюжину-то начал?
Мальчишка сжал губы. Неохотно выдавил:
– Не знаю. Может быть.
– Это плохо. – Я покачал головой. – Пока точно не узнаешь, считай, что начал. Дюжине как счет ведут? Если ранил кого и за неделю не помер – значит, не в счет. Если не убил, а дал помереть… ну, вот если бы я тебя на улице страже бросил, – так тоже не в счет. Это судьба. Но если точно не знаешь – считай, что убил. Так спокойнее.
– Я знаю.
– Хорошо. Диалектам обучен? Романский ведь тебе не родной, верно?
Марк промолчал.
– Не родной, чувствую. Да не беда, ты на нем говоришь здорово, не придирешься. Чуть по-ученому, словно выпендриваешься, но такое бывает. Русский ты знаешь – слыхал, как ты с кузнецом говорил. По-галльски говоришь?
–
– Иберийский, германский?
–
– Небось еще языки знаешь? – предположил я. – А?
Мальчишка кивнул. И в глазах у него мелькнула легкая гордость.
– Уже много, – похвалил я. – Вырастешь, так сможешь переводчиком работать. Хорошие деньги, особенно если к аристократу в прислугу устроиться…
Вот, опять. На этот раз он заплакал. Молча, но по-настоящему. И впрямь, чем я его обрадовать вздумал? Что он будет занюханному барону прислуживать, когда себя графом или герцогом мнил?
– О прошлом не плачь, о будущем думай! – гаркнул я, пытаясь грубостью прервать слезы. – Здоровый уже парень!
Марк продолжал реветь. Моего тона он не испугался – оно, конечно, приятно, но как успокоить-то?
– Тебе думать надо, как вырасти! – резко сказал я. – А там лови счастье, повезет, так и титула добьешься! Вот выберемся с Островов, – я постарался вложить в эти слова такую уверенность, которой вовсе не испытывал, – чем зарабатывать станешь?
Он дернул плечами.
– Голова у тебя умная, – вслух рассуждал я. – С такой головой на мануфактуру наниматься – Искупителя гневить. В монастырь? Ты не калечный, чтобы монахи пригрели… да и паршивое это дело, монашеская любовь, они там через одного извращенцы, покарай их Искупитель… В храм Сестры не предлагаю тем более, сам понимаешь.
Марк торопливо кивнул. Он словно всерьез решил, что сейчас решается его будущая судьба. Да и я увлекся этой игрой. Надо же, Ильмар Скользкий, вор из воров, о брошенном бастарде заботится!
– Есть у меня пара купцов знакомых. Хороших купцов, крепких. – Я не стал уточнять, что крепость их проистекает из скупки краденого. – Могу поговорить, чтобы взяли тебя в ученики. Не насовсем, конечно, подрастешь – уйдешь. Заодно подзаработаешь немного. Математике ты хорошо обучен, не сомневаюсь. Диалекты знаешь. И сам парень крепкий. Если попрошу, тебя не обидят. Могу сказать, что ты мой сын. – Я ухмыльнулся. – По возрасту впритык, но можно наплести. Будет крыша над головой, сыт будешь. И опять же – в языках практика, в математике, интересные люди каждый день приходят, с охранниками сдружишься – будет с кем на мечах тренироваться…
Я с таким увлечением начал живописать радости купеческой жизни, словно сам вырос в лавке и ушел оттуда по несчастливой случайности. Марк плакать перестал. Зато спросил:
– А что же вы… ты, Ильмар, торговлей не занимаешься?
– Я птица вольная.
Марк усмехнулся.
– Еще я взрослый человек. Ясно? Меня даже душегубцы боятся, мне везде приют.
– Странный ты, Ильмар, – очень серьезно сказал Марк. – Я вначале думал, ты ловкий дурак. Не обижайся!
Ох и приложил! Я проглотил обиду:
– А чего тут обижаться? Ворье – оно такое и есть, мальчик. Ловкое, хитрое да глупое. Сколько ни прыгай, а конец один – или от чахотки в руднике, или на мече солдатском.
Марк кивнул.
– Я о том и говорю. Ты же сам диалекты знаешь. И вообще всему ученый. Я же видел, как ты нож держал…
Я вздрогнул.
– Воевал я, мальчик. Довелось.
– Простым солдатам стальной клинок не положен, – спокойно возразил Марк. – Да и не в этом дело. Тебя и впрямь всякие бандиты слушаются и стража побаивается. Не силы, ума боятся. Неужели ничего другого не нашел, кроме как воровать?
– Воры разные бывают, – стараясь оставаться спокойным, ответил я. – Одни на ярмарке карманы чистят, другие с кистенем по большой дороге гуляют, третьи дома грабят.
– А ты этим не занимался?
– Бывало, – признал я. – С голодухи чего только не сделаешь, парень. Только у меня другое умение.
Марк ждал, и я почему-то решился на откровенность:
– Я то ворую, что уже никому не принадлежит. Думаешь, почему Ильмара Скользкого, о чьей ловкости и фарте песни поют, на виселице не вздернули?
– Ты откупился, – спокойно ответил Марк.
– Не без того, – признал я. – Рассказал кое-что судье, когда писарь отлить ушел. Только, будь на меня жалоба от какого лорда, не помогло бы это. А вот – нет обиженных.
– Ты грабишь могилы?
Голова у него работала.
– Не совсем могилы, мальчик. Мертвых тревожить – гнусное дело. Знаешь, сколько старых городов по миру раскидано? Пустых, заброшенных. Городов, храмов, курганов, склепов. Всеми они забыты, никому не нужны. В склепах тех уже не мертвецы – тлен, и никому с моего воровства обиды нет. Найти такие места, древние, непросто, нетронутые – того труднее, а уж сделать так, чтоб никого по своему следу не навести… А ты знаешь, как раньше люди жили? Ты видел когда железные двери? Железные двери в склеп, где мертвые лежат? Я видел. Сил унести не было, а так… сидел бы я тут.
– Повезло мне, что у тебя сил не хватило, – сказал Марк.
– Значит, повезло, – согласился я. Мне было очень интересно, попросит мальчик взять его в подручные или нет? Я бы на его месте – попросил. Точнее, я в свое время – попросил.
– А почему ты мне это рассказываешь, Ильмар?
– Это не тайна, Марк. И я не один такой, может, удачливее других – вот и все. Ну, знаю кое-что полезное. Языки древние, например.
Мальчишка молчал. Сейчас он сидел, подтянув колени к груди, опустив на них подбородок, и, казалось, о чем-то глубоко задумался. Лицо у него умное, даже под размазанной слезами грязью. Если попросится в подручные… а ведь возьму, точно возьму! Смышленый, не подлый, да еще со Словом. Знай я Слово – ох, что бы тогда было! Сбил бы железные ворота с петель, коснулся, да и отправил в Холод. А потом…
Меня обожгло припоздалой мыслью.
– Марк, мальчик, а можешь ты еще что-нибудь в Холод спрятать?
Он грустно посмотрел на меня. Словно я сказал ужасную глупость, отрывая его от важного дела:
– Кирпичик железный?
– Например. Можно не один.
– Нет, Ильмар. Честное слово, нет, Слово не то. – Он улыбнулся, то ли своему незамысловатому каламбуру, то ли моей огорченной физиономии. Будем считать, что каламбуру.
– Тяжело тащить?
– Да нет, что ты. На Слово можно что угодно подвесить, разницы не чувствуешь. Дело в том, какое Слово.
– Понятно. У тебя – слабое.
– Тут не в силе дело, я же говорю. И от Слова зависит, и от человека. Может, кто другой с тем же Словом сумел бы все эти кирпичи…
Марк замолк и съежился под моим взглядом.
А мне пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, вспомнить, что Сестра заповедала, да представить себе ад, куда Искупитель подлецов отправляет.
– Знаешь что, Марк… Пойдем мы, пожалуй. Подальше от этих кирпичиков.
Я встал сам, помог подняться мальчишке. Ступал он уже неплохо, может, с перепугу, но не морщась.
– Только если нас поймают… не ляпни стражникам про Слово, – посоветовал я. – Видел я однажды мужика, из которого Слово пытали…
– Ильмар…
Вытащив факел – тот уже начал потрескивать и чадить, я посмотрел на Марка. За эти мгновения мальчишка словно повзрослел года на три.
– Спасибо тебе, Ильмар. Пусть Сестра тебя отблагодарит. А я никогда не забуду. Что хочешь для тебя сделаю, Искупителем клянусь!
Я не стал ловить его на клятве и просить Слово. Вместо того потрепал по плечу и стал подниматься по лесенке. Кинжал я взял в зубы, опасливо поджав язык. Полезная предосторожность, от многих бед избавляет.
Еще бы и Марк это понял…
Марк шел сзади, с факелом. Он хромал и оттого шумел, но шел довольно быстро. А я крался впереди, вне круга света. Бесшумно, никто не учует. Если вдруг есть в доме засада – кинутся на мальчишку, тут и настанет черед кинжалу поработать.
Но никого в доме не было. Видно, сработали мои уловки. Отбил крысиный помет нюх собакам, замела ветка следы. Двинулись стражники по улице, уткнулись в арык, да и решили, что по воде мы ушли…
У дверей я дождался Марка. Молча забрал факел, затоптал. Крепко взял мальчика за руку и повел за собой. Темно было, очень темно, луну тучи закрыли, Опять спасибо Сестре. В темноте мне любой стражник не помеха. Для меня – едва контуры домов проступают, а для солдат – непроглядная темень.
– Хорошо складывается, – прошептал я на ухо Марку. – Теперь в горы пойдем. Там отсидимся – неделю, две… да и двинемся к порту. Морякам приработок не лишний будет. Заплатим – укроют, отвезут.
Марк замотал головой:
– Нет! Нельзя в горы!
– Это еще почему? Меня боишься?
– Нет… Ильмар, меня искать будут!
– Неделю, не больше. Солдатам дел больше нет, как по горам…
– Ильмар, милый! – Он схватил меня за руку, впился ногтями до боли. – Ты же умный! Поверь! Я на каторгу по ошибке попал… как поймут в чем дело, пошлют за мной! И тогда весь остров перероют, горы снесут, шахты наизнанку вывернут… Ильмар, поверь!
От такого напора я остолбенел. А Марк все цеплялся за меня и шептал не переставая:
– Ты же хорошо людей понимаешь, я вижу. Так подумай, правду я говорю или нет!
– А сам-то ты себя понимаешь? Ну с чего тебя искать будут?
Марк тихонько застонал. Безнадежно сказал:
– Ну вот…
Я закрыл ему рот ладонью – уж очень голос повысил. Спросил:
– Мальчик, а что делать прикажешь? Солдат всех перерезать да власть на островах держать? Корабль штурмом взять, да черный флаг на мачте выкинуть? Планёр в крепости захватить да улететь как птицы?
– Можно и планёр.
– А летуна попросим, чтобы вез куда надо?
– Я сам поведу. Я умею.
– Да ты с ума съехал… – Я легонько тряхнул мальчишку. – Планёры водить лет семь учатся, лучшие из лучших! Это тебе не из пулевика стрелять, это наука тонкая, ее и в Доме не всякий знает!
– Я знаю!
– Марк. – Я постарался, чтобы в голосе сейчас появилась вся строгость, от природы отпущенная, и несложно это было сделать, честно скажу. – Я дурью страдать не намерен и голову в петлю не суну. Не хочешь в горы – уходи куда знаешь. Нож я тебе… нет, нож не отдам. Тебя не спасет, мне поможет. А в остальном преград не ставлю. Решай.
Он всхлипнул.
– Марк, говори!
– Я… я пойду… с тобой.
– Вот и хорошо. Умный мальчик. Идем.
Двинулись мы по улице, и Марк сразу затих. Не стал на слезы сил тратить и шуметь не стал. У меня даже подозрение закралось, что все всхлипы были для того, чтобы меня растрогать.
Нет уж, дружок. Я не злой, видит Искупитель. Даже добрый, наверное. Но по глупости умирать не собираюсь.
В горах нас никто не достанет, и с голоду там не пропадешь – в холмах кроликов, как на болоте комаров. Холода тоже бояться нечего, Печальные Острова – они теплые, не чета материку. Отсидимся в горах, доберемся до побережья, найдем корабль с жадным капитаном, вернемся домой. Поумнеет парнишка, так и впрямь не брошу, пристрою к лысому Жаку или Пейсаху-иудею. Все хорошо будет. Если уж Сестра с этапа вытащила, так теперь…
Слишком я расслабился. И почуял засаду шагов за двадцать, хотя должен был за пятьдесят. Впрочем, и засада была хороша – застыли недвижно у стены три силуэта, два побольше, один поменьше. Молча, без болтовни, без курева. То ли новобранцы ретивые, то ли опытные служаки.
Я застыл, сжал ладонь Марка до боли. Мальчишка понял, замер.
Вот ведь незадача. Они нас пока не слышали, может, задремали все же? Но не ровен час… треснет щепка под ногой пацана, откроет он рот…
Очень медленно я подхватил Марка под коленки, поднял на руки. Его шагу я не доверял, лучше уж за двоих прошагаю.
Только бы молчал, погодил с вопросами!
Марк словно онемел. Даже дышать перестал. Молодец. И вот это его понимание, готовность довериться меня и подвели. Вместо того чтобы сразу отступить, я решил пройти мимо дозора. За кольцо облавы вырвемся – легче будет. Поутру стражники доложат, что никто мимо не проходил, значит, станут развалины прочесывать. А мы уже далеко!
И я шагнул вперед. Бесшумно, не подвели ботинки на дорогом заморском каучуке, и все навыки разом вернулись, и мальчик застыл, цепляясь мне за шею, съежившись, будто стараясь полегче стать.
Вот только тот силуэт, что поменьше, шелохнулся – и залаял!
Дурак!
Я дурак!
Конечно, кто же наряжает в ночь дозор из трех человек, по караульному уставу положено посылать двоих с собакой!
– Кто идет! – рявкнули от стены. Голос был совсем не сонный, прокуренный, крепкий. Не салага-новобранец, опытный стражник там сидел.
Уже не таясь, я поставил Марка на землю, толкнул за спину, выхватил кинжал.
– Взять их, Хан!
Все правильно, как еще свирепую русскую овчарку назвать, как не Ханом…
Черная тень метнулась к нам, я вытянул вперед руки с кинжалом. Когда между нами оставалось шагов пять, пес прыгнул, норовя вцепиться в горло, как учили.
Вот только я уже присел, вскидывая руки, ловя беззащитное собачье брюхо на стальное острие.
Пес взвыл, когда металл вспорол ему живот. Инерция прыжка была велика, и ударил я хорошо. А уж к заточке лезвия никто бы не придрался. Вспорол я пса от горла до кобелиных достоинств, меня окатило кровью, словно небеса разверзлись. Пес перелетел через меня, сбил с ног Марка, задергался – но уже в предсмертных конвульсиях. Мальчишка вскрикнул, но не от боли, от испуга, разницу тут сразу чувствуешь.
– Сукины дети, душегубцы! – заорал стражник. Видно, понял, что с его псом случилось, и остервенел. – На клочки разорву!
Все бы ничего, в темноте он бы мигом отправился свою собаку догонять, вот только второй стражник время даром не терял.
Зашуршало, и ночь расступилась под светом новомодной карбидной лампы, ярче которой и у высокородных ничего не водится.
Оказались мы перед стражниками как на ладони – я с кинжалом, весь в крови, и Марк, по земле от дергающегося пса отползающий.
– Оба тут! – сказал стражник с фонарем. Голос был не испуганный и не злой, а это хуже всего. Еще и лампа у них оказалась не с зеркалом, что только в одну сторону светит, а круговая – не вырвешься из света. Стражник поставил фонарь и потянулся к поясу.
Сверкнули палаши. Хорошие палаши – пусть и не стальные, и не такие острые, как мой кинжал, да только длиннее его раза в четыре.
Они оба на меня двинулись – видно, поняли, что Марк им не помеха. А может, еще почему… стражник с фонарем напомнил товарищу, быстро и коротко:
– Пацана не тронь, награда…
Это что же такое, братцы-воры, не за меня – Ильмара Скользкого, о котором по всей Державе лихая слава идет, – за маленького бастарда награда назначена!
Я начал отступать, отведя кинжал к плечу, к броску изготовившись. На миг-другой это их сдержит. Без кинжала я добыча легкая, только тому, кто первый вперед шагнет, от этого не легче.
– Эй, шваль…
Марк, согнувшись, стоял над затихшей собакой. И голос у него был… правильный голос, настоящего аристократа, которому глупый стражник на улице дорогу заступил. Солдаты вздрогнули и невольно повернулись.
Руки у мальчишки почему-то были во вспоротом собачьем брюхе. Он распрямился, сжимая ладони – лодочкой, прости Сестра! – взмахнул ими – как детишки, играющие и брызгающиеся в воде.
Густая, темная собачья кровь плеснула в лицо стражникам. Вот уж чего они не ожидали – так это умыться кровью.
– А… – как-то глупо и растерянно сказал стражник, который спустил на нас пса. А в следующий миг обида перестала его занимать – я прыгнул вперед и дотянулся клинком до шейной артерии. Что там брызги собачьей крови… теперь он в своей был с ног до головы.
Второго стражника я ударить не успел. Он отступил, умело прикрываясь палашом, не тратя времени на напрасную атаку. Только теперь силы были неравные – он один, а нас двое. И мальчишку он больше со счетов не сбрасывал, не решался к нему спиной повернуться. Так и пятился, отступая, ловя взглядом кинжал в моей руке. Взгляды наши встретились, и в его глазах я прочитал страх. Достаточный для того, чтобы рискнуть нагнуться и вынуть из мертвых рук палаш.
– Брось оружие, – сказал я. – Слово Ильмара – не трону!
Я бы его и впрямь пощадил. Если бы оружие кинул и рассказал все, что знал – где другие посты, сколько человек нас ловит, что за награда обещана за Марка, – связал бы да и оставил в развалинах судьбы дожидаться.
Только стражник не поверил. Пятился, сколько мог, а потом развернулся и бросился бежать, на ходу что-то из кармана доставая. В запале мне померещилось, что это ручной пулевик.
Ножи метать я умею. Самое воровское оружие, что уж тут говорить. К этому кинжалу я еще не привык, да и не пробовал его метать. Но баланс был правильный, кровь кипела в горячке драки, и я решился.
Кинжал вошел ему под лопатку, и стражник кулем рухнул. Лежал, подергивался, но ноги его уже не слушались.
– Одиннадцать предателей… – выругался я. Посмотрел на Марка – хотелось на ком-то сорвать злость.
– Я же говорил, не надо в горы, – быстро сказал мальчишка. И я опомнился. Все верно, это я выбрал дорогу. Да и в схватке Марк себя показал настоящим мужчиной, а не высокородным сопляком. До такого додуматься… кровью из собачьих потрохов глаза врагам залить.
– Спасибо, Марк, – сказал я. – Снова я твой должник.
Мальчик посмотрел на собаку. Попросил:
– Дай палаш, Ильмар.
Я подошел, протянул ему оружие. Марк нагнулся и одним взмахом перерубил собаке горло.
Правильно. Пес еще жив, просто оцепенел от боли. Нечего ему мучиться. Он-то не виноват.
С голыми руками я пошел к стражнику. Тот отчаянным усилием перевернулся на бок. Посмотрел на меня, скривился в злой ухмылке… и поднял руку с короткой трубочкой.
Нет, это был не пулевик. Ракета сигнальная. С самозапалом. Стражник последним усилием сжал трубку, и в небо с воем взмыла огненная стрела. У меня все внутри похолодело – я запрокинул голову и увидел, как над городом расцвела алая звезда. Ракета визжала еще секунд пять, потом разорвалась красивым карнавальным дождем.
Я нагнулся над стражником, оперся на одно колено, с запоздалым ужасом понимая, что подожди он, пока я приближусь, да направь ракету мне в живот – все. Отбегался бы Ильмар. Стал бы не Скользким, а Жареным.
Видно, и впрямь он был хорошим стражником. Предпочел не с убийцей своим поквитаться, а сигнал подать.
– Конец тебе, душегуб, – прошептал стражник. – Линкор завтра в гавань входит… десант высокородный весь остров прочешет. Нахлебаешься кровушки…
– Не ври перед смертью, – сказал я, чувствуя противный холодок по хребту. – Ради двух каторжников аристократ зад от кресла не подымет…
Стражник осклабился жуткой предсмертной ухмылкой и закрыл глаза.
Вот тебе и восьмой из дюжины, Ильмар. Видишь, как Искупитель с небес грустно смотрит? Скоро он вздохнет, да и отвернется…
– Если Серые Жилеты за остров возьмутся, тут мышиной норы неучтенной не останется, – сказал Марк из-за спины.
Я повернулся:
– Ты что, веришь ему? Орлы мух не ловят, преторианцы за каторжниками не охотятся!
– А что еще за линкор с десантом? – Мальчишка остался невозмутимым. – Серебряные Пики на Кавказе, хану руссийскому помогают…
Я вспомнил собачий прыжок и невольно вздрогнул.
– Золотые Подковы – в столице, Медные Шлемы из Лондона не выведены, неспокойно там. Только Серые Жилеты и остаются.
О лучших преторианских частях Дома Марк рассуждал с такой небрежностью, как я мог бы вспоминать подружек, сидя за кружкой пива в кабаке. Галина на юг поехала, Джуди опять замуж вышла, Натали болеет, одна только толстушка Мари готова Ильмара утешить…
– Да не станут аристократы…
Я замолчал. Марк смотрел мне в глаза – виновато и безнадежно. Он тоже понимал, что такое Серые Жилеты – не щеголи для парадов и почетных караулов, вроде Золотых Подков, а подлинная боевая сила Дома, каждый со Словом, каждый с пулевиком, пороху понюхавшие, кровушки попившие, и в огонь и в воду готовые, не ради денег – что им, высокородным, деньги, – ради славы…
Может быть, Марк понимал это лучше меня.
– Чего ты натворил, парень? – спросил я.
– Вор я, Ильмар Скользкий. Вор, как и ты. Только то, что я украл, дорого стоит. Очень дорого.
И на этот раз я ему поверил. Перевернул тело, выдернул из спины стражника нож, обтер о мундир, протянул мальчишке.
– Возьми. Я палаш прихвачу.
– Зря я к тебе навязался, – вдруг сказал Марк. – Знаешь, Ильмар, разделиться нам надо. Если Серые Жилеты меня раньше схватят, то за тобой гоняться не станут. Отсидишься, да и уйдешь.
Секунду я размышлял, нет ли в его словах чего дельного. Потом покачал головой. Даже если и впрямь – главная охота за Марком, меня все равно в покое не оставят. От такого конфуза, как высадка на остров высокородных преторианцев, стражники с ума сойдут. Им тоже сил хватит горы перетрясти и шахты вывернуть.
– Вместе уйдем, – сказал я. – Обшарь карманы у того стражника.
Марк спорить не стал. А вместо того прикоснулся к мертвому телу и сказал:
– Беру его смерть на себя, Искупитель.
Я раскрыл было рот, но промолчал. Поздно уже. Чего теперь. Имел Марк такое право, как-никак мы вместе сражались.
А мне все же полегче. Семь – не восемь. Чувствовал я, что еще придется пролить кровь на проклятых Печальных Островах.
Эх, если бы не Серые Жилеты! Уйти сейчас в холмы, и никакие стражники не успеют на сигнальную ракету. Но теперь… это все равно что при пожаре в дальний угол забиться, чтобы попозже поджариться.
При пожаре бежать надо. Бежать, пусть даже сквозь огонь – пока не разгорелся как следует.
Я снял со стражника плотную зеленую куртку, надел вместо своей. В карманах ничего хорошего не оказалось. У второго Марк нашел три маленькие медные монетки и еще одну сигнальную ракету. Ни еды, ни карты… да зачем им карта, если они на Островах годами живут, все закоулки знают?
Фонарь брать не стали, я просто потушил его, чтобы не облегчать врагам работы. Велел:
– Пошли. Хватит медлить.
Марк вопросительно смотрел на меня. Я вздохнул:
– Нет, не в горы. К порту идем. Вдруг да повезет?
– На корабль?
– Пошли, времени нет!
Как стража посты расставила, я примерно представлял. На всякий случай прикинул по самому тревожному расписанию – когда офицеры с пеной у рта бегают, комендант оплеухи налево-направо раздает, сержанты пинками солдат гоняют. Сеточка была плотная, но не настолько, чтобы не прошмыгнуть. Если бы еще один пост заметить, совсем спокойно бы шли…
Отошли мы метров на сто, когда мимо нас, затаившихся в переулке, прогрохотали сапоги. Бежали четверо, к счастью – без собак, двое с фонарями, яркие лучики скользили по развалинам. Я прикинул направление, время, и мы свернули правее. Вовремя – как раз успели разминуться с еще одним нарядом. Эти были с собакой. Хорошо, что их азарт передался псу, и тот нас не учуял.
Ох, сейчас станет тяжко. Найдут тела – озвереют вконец. Из самой опасной зоны мы, правда, выбрались, и затянутые силки поймали лишь пустоту. Зато и развалины кончились, потянулись трущобы. Кое-где в окнах горел свет. Хорошо хоть по улицам никто не шастал, все укрылись за крепкими дверями… беглых каторжников боятся. Это значит – нас. Я поглядывал на Марка. В неверном жиденьком свете лицо казалось бледным, но губы сжаты твердо, и глаза живые. Хорошо держится. Я решил, что можно особо за него не беспокоиться.
Мы уже почти до порта добрались, когда с окраины с визгом взмыли сигнальные ракеты. Три красные, желтая, а потом еще красная.
– Армейским кодом сигналят, – шепнул я мальчишке. – «Дозор потерян, враг не обнаружен».
Марк промолчал.
– Постой здесь, – велел я. – Если услышишь шум… ну, шум – ничего. А вот если после шума минут десять пройдет, а меня не будет – уходи. Куда хочешь уходи, Сестра тебе в помощь. Чуть-чуть я позапираюсь, потом все выложу, уж не серчай.
Мальчик кивнул, и дальше я пошел один. Место у него было удобное, за толстыми колоннами, поддерживающими полукруглый балкон, в полной тьме. Искать тут не станут, а случайно не увидят.
Я собирался присмотреть корабль, что готовится в море выйти, и приметить, как к нему добраться. Вся надежда у нас была – укрыться в трюме да выйти уже в море. Тогда, может, и столкуемся с капитаном. Была у меня на материке еще заначка, на черный день берег, но куда уж чернее?
Вот только все мои надежды рухнули, когда я выбрался к набережной и посмотрел на порт. Сердце в пятки рухнуло и пот прошиб.
Весь порт был яркими огнями опоясан. Прямо на земле расставили карбидные фонари, у каждого солдат сидел, да еще несколько патрулей прохаживалось. И корабли в гавани стояли, вытравив канаты на всю длину, и тоже в огнях, как на тезоименитстве главы Дома, и матросы на палубах.
Они и не таились ничуть. Вовсе не для того порт оцепили, чтобы нас поймать, – понимали, что мелкая рыбка в любой сети прореху найдет. Отпугивали они нас от порта, вот как. Ясно давали понять – не подходи, ничего здесь не выйдет.
– Сестра-Покровительница… – прошептал я. – За что же так? А? Разве я последний гад на земле? Разве заветов не чту?
Молчала Сестра. То ли не хотела помочь, то ли не могла. Говорят же – Сестра всем помогает, только кому больше, кому меньше.
Вот, видно, и для меня настало меньше.
За минуту в голову двадцать безумных планов пришло, и все оказались недостаточно безумными. Не пройти. Никак. Не проползти по канавам, не проплыть вдоль берега, не пройти в одежде мирного гражданина или стражника.
Конец.
В порт не пробиться, а завтра придет к острову линкор… тут-то потеха и начнется. Выйдут на берег высокородные, в своих жилетах серого металла, что и пулей-то не пробить, выведут лошадей, привыкших и по горам лазить, и по болотам плестись. Выгонят всех жителей из домов, с собаками прочешут остров…
Тихонько застонав, я двинулся обратно. Это что ж такое! Откуда такой переполох, такое рвение? И почему комендант готов из рук славу нашей поимки выпустить, лишь бы совсем не упустить? Словно не о почестях речь идет, а о том, чтобы голову сохранить!
Марк ждал меня под балконом. Молча выступил навстречу, взял за руку, прижался на миг. Я почувствовал, что сердце у него колотится. Волновался, значит.
– Плохо дело, – честно сказал я. – Порт оцеплен, не пройти. Стражи – как блох на псе. Да и псов хватает… Приплыли мы, Марк. Видно, не стоило дергаться… в руднике тоже живут.
– Если в каком-нибудь доме укрыться? – спросил Марк.
– Отсрочка. Только отсрочка.
Мы стояли во тьме, прижавшись голова к голове и шепчась. Два неудачливых беглеца, успевших к тому же руки кровью обагрить.
Самая пора себя пожалеть.
– Ничего, Ильмара так легко не возьмешь, – сказал я, даже не Марку, а себе самому.
– Много солдат в порту?
– Очень много.
– А город плотно оцеплен?
– От души.
– Тогда кто в форте?
Я заглянул мальчику в глаза. Глаза были злые и упрямые.
– Да я и не знаю толком, есть ли тут планёры. Тем более – дальние.
– Один точно есть. Как бы еще в гарнизоне узнали, кто я?
Прикрыв глаза, я начал вспоминать, не маячил ли на воде быстроходный военный клипер. Вроде бы нет. Значит, по воде нас никто догнать не мог.
– В одной сказке говорится, как лиса спряталась от собаки в конуре. Даже если планёра нет – укроемся в форте. Уж там они нас искать не будут.
А вот это было такое безумие, что оно мне понравилось.
– В сказках люди на небо по бобовому стеблю забираются! – буркнул я для порядка.
Но из всего, что мы могли сделать, поход в форт оставался единственным шансом. Пусть даже совсем крошечным.
– Только бы до света успеть, – сказал я. – Как нога?
– Болит, но несильно. Ты не бойся, Ильмар, я помехой не стану. Надо – так побегу.
– Надо будет, так ты у меня птичкой полетишь.
Я сдался.
Может, когда раньше и был форт неприступной крепостью. Сам Ушаков-паша Острова осаждал, и кипела здесь настоящая схватка. Только теперь форт осады не боялся, стены у него остались лишь с двух сторон, остальные снесли для удобства застройки; служил он просто здоровенной каменной казармой для трех сотен стражников. И сейчас, когда почти все они по городу бегали да порт охраняли, пройти в него было легче легкого.
На дороге, что вела на утесы, пост, конечно, стоял. Трое солдат-новобранцев сидели в кругу света от фонаря да в карты играли. У меня глаза на лоб полезли от такой беспечности. Тоже отпугивают, как в порту?
Обошли мы их легко, по крутому, заросшему жимолостью склону. Дул ровный бриз, кусты так шумели, что можно было и верхом, не таясь, проехать. Вышли снова на дорогу – хорошую, каменную, широкую. И тут меня сомнение взяло. Пост – это не дозор, собаки ему не положено. Собаки по острову бегают. Это как раз понятно. А все же откуда такое разгильдяйство, при тревоге-то, да у начальства под боком?.. Я снова оставил Марка одного и прошел вперед.
Верно. Был и второй пост. Двое солдат с офицером – в темноте блеснул ствол пулевика. Полчаса я за ними наблюдал, уже и небо чуть светлеть начало, пока не уверился, что и секрет обойти можно. Расслабились они под утро, задремывать стали. Я вернулся за Марком, и мы тихо прокрались мимо караула.
Сколько же времени? Часов пять утра, наверное. Еще часок нам обеспечен – хорошо, что небо тучами затянуто. А дальше все. Рассвет, солдаты в казармы начнут возвращаться, так и возьмут нас.
– Планёрная площадка за стеной, – шепнул я Марку. – Так сделаем… глянем, есть ли что, да и будем искать ухоронку. Может, жратву удастся своровать…
Марк меня и не слушал. Смотрел на развилку – одна дорога к самому форту вела, к казармам и комендантскому дому; другая к ровной площадке на утесе, где планёры садились. Напряжен он был как струна. Долго так пацану не выдержать.
Впрочем, и я не железный.
– Давай попробуем, Ильмар, – сказал он вполголоса. – Клянусь, я сумею планёр поднять.
– А посадить сумеешь?
– Должен.
Ничего я еще для себя не решил. Спрятаться в форту – безумие, но безумие правильное, самое подходящее для Скользкого Ильмара. А вот довериться мальчишке, что грозится планёр в воздух поднять, – я столько не выпью.
Но почему бы не поискать укрытие на планёрной площадке?
– Идем.
Дальше постов совсем не было. Видно, и впрямь, все в городе, раз такие места не охраняют.
А в общем-то чего планёры охранять? Кому они подвластны, кроме летунов высокородных?
Площадка была велика, занимала почти столько же места, как и сам форт. Да и труда в нее вложили немало – камень стесали ровнее, чем площадь перед графским дворцом. Идешь, ног не чуешь, как на льду. Только в отличие ото льда подошвы не скользят, камень ровный, но шершавый. Эх, сколько же каторжников здесь судьбу проклинали, киркой да ломом гранит ковыряя, на карачках ползая, шлифуя и выравнивая?.. На краю площадки, ближе к форту, высилось несколько строений, мы обошли их стороной.
А планёры и впрямь были. Целых три. Два поменьше, чехлами брезентовыми укрытые, один большой, без чехла. Марк сразу потянул меня к нему, и я послушно двинулся следом. Проснулось любопытство… даже если помирать, так хоть погляжу на чудо из чудес, перед которым все на свете меркнет.
Планёр казался птицей. Огромной птицей, расправившей крылья, да и замершей устало, не решаясь взлететь. С каждым шагом меня брала робость. Казалось, что исполинское тело сейчас дрогнет, повернет к нам острый клюв кабины и разразится насмешливым клекотом. Я даже не заметил, что шепчу молитву Искупителю, во всех грехах каюсь да приношения обещаю.
А Марк шел вперед.
Лишь рядом с планёром я чуть успокоился. Живого в нем было не больше, чем в телеге. Крылья оказались из дерева, из тонких, решеткой переплетенных планок, обтянутых плотной, глянцевой – будто лаком покрытой, материей. Все разукрашено большими яркими аквилами и иными эмблемами. Впереди – маленькая застекленная кабина. Высокий раздвоенный хвост – тоже из дерева и ткани, все это подрагивало на ветру и тонко, жалобно стонало. Под кабиной была закреплена длинная труба, охваченная серыми металлическими обручами. Планёр держали крепкие веревки, иначе он давно бы укатился в пропасть на своих колесиках.
– Дальний, – сказал Марк. – Дальний планёр. Вот как они узнали, Ильмар. Говорил я тебе – пошлют нам вслед планёр… повезло, наш корабль его опередил.
– Значит, ты Сестре люб. – Я чувствовал, что мне надо сказать что-то правильное и лишенное мистики. Избавиться от сказочных страхов перед планёром.
Мальчишка уже лез в кабину. Я заглянул туда – два деревянных креслица, таких хлипких, не понять, как и держатся, перед передним – рычаги, педали, тяги на тросах. На доске – несколько циферблатов – механические часы, вроде бы барометр, компас да еще что-то. Стрелки и цифры на приборах были покрыты фосфором и таинственно мерцали. Все остеклено, только потолок из туго натянутой ткани, но тоже с окошечком в деревянной раме.
Марк посидел миг в кресле, озираясь. Потом потянулся в Холод – и дал мне зажигалку.
– Подсвети, Ильмар. Только осторожно, планёр горит как спичка.
Я стал светить. Зажигалка быстро нагрелась, серебро обжигало пальцы, но я терпел. Марк внимательно разглядывал приборы.
– Туши, – наконец сказал он.
Он откинулся в кресле – при его маленьком росте оно было даже удобным. Вздохнул.
– Можно попробовать. Не струсишь, Ильмар?
И до меня стало доходить – мальчишка вполне серьезен. Он собирается поднять планёр в воздух и улететь на материк.
Сестра, вразуми дурака! Отсюда – до материка! Над морем! Такое не всякому летуну под силу!
– Когда штаны будешь сушить, спроси, не струсил ли я!
Ну кто меня за язык тянет! Дать Марку по шее, да и пойти на поиски укрытия!
– Тогда посвети еще.
Я послушался, хоть зажигалка еще и не остыла. Марк между тем запустил руку под кресло. Поискал там, покачал головой. Перегнулся назад, обшарил второе кресло. Посмотрел под доской с циферблатами – я послушно вел зажигалку вслед за его лицом.
– Карт нет, – тихо сказал Марк. – Беда. Карт нет, и…
Он уставился на приборную доску. Я проследил его взгляд.
Циферблаты, рычажки… Круглая дырка, из которой торчали два стальных штыря.
– И запала нет… – устало добавил Марк.
– Не полетим?
– До материка не долетим.
– Ну так пошли, живо!
– Подожди.
Марк выскользнул из кабины. Безнадежно глянул на другие планёры, покачал головой. Потом его взгляд вновь обрел твердость.
– Летун нужен. Ильмар, пошли.
Летун?
Это мне понравилось.
Нет, Марку веры нет, не может он планёром управлять. А вот если настоящему летуну нож к горлу приставить да потребовать крепко…
– Светает уже, – напомнил я. – В форт лезть…
– Летун далеко от машины не уйдет. Надо в тех домиках посмотреть.
Тоже мне – машина! Деревяшки да парусина. Видел я настоящие машины – насос паровой, что из шахты воду откачивает, главную машину оружейного завода, от которой сто ремней ведет, и каждый станок вертит.
Вот это – машины. Котел размером с карету. Десять кочегаров уголь таскают. Пар ревет, колеса крутятся. Шатуны бронзовые ходят, блестят смазкой.
А планёр, хоть и не суеверный я, скорее на колдовскую штуку походит…
И все же я послушно шел за Марком. Голова у него работает, и сейчас его наивная отвага – полезнее моей осторожности.
Два строения были без окон, большие, хоть планёр в них загоняй. Марк их миновал, не взглянув даже. А третье – просто домик, аккуратный, но небольшой. Может, для обслуги, может, для поста. Да разве станет высокородный летун в таком ночевать? Он лучшую комнату форта займет, коменданта из постели выгонит…
Марк потянул дверь и беспомощно посмотрел на меня. Ага, мальчик. Заперто?
Я протянул руку – он без слов дал кинжал и получил в обмен зажигалку.
– Свет, – шепнул я.
Теперь Марк светил, а я работал. Замок был простенький, халтурный. Я провернул механизм, даже не выбив ключ, вставленный изнутри. Подергал дверь – так, еще засов.
Засов не поддавался. И щели не было, чтобы клинком отодвинуть.
– Никак? – одними губами спросил Марк.
– Зачем человеку голова дана? – так же тихо спросил я.
– Чтобы рукам было меньше работы.
– А руки зачем, знаешь? Чтобы не думать там, где думать не надо…
Я отошел шагов на пять. Еще раз окинул домик взглядом.
Нет, не может тут быть крепкого засова. Никто не ожидал, что придется в домишке осаду выдерживать.
Разбежавшись, я ударил в дверь плечом. Задвижка звякнула, выдирая гвозди, дверь распахнулась. Кубарем вкатившись внутрь, я вскочил – Марк, умница, заскочил следом, подсвечивая. Нормальному человеку от жалкого язычка огня пользы никакой, а я разглядел шкафы, грубую лавку, кадку с водой, вторую дверь. Пнул ее ногой – распахнулась.
А вот в этой комнате живут. Раздался шорох, испуганный вскрик. Марк уже заглядывал следом. Я скорее почувствовал, чем увидел движение, прыгнул, навалился, нащупал горло и прижал к коже кинжал. Человек испуганно затих. Страшно оно – просыпаться с ножом у горла.
– Лампу ищи! – крикнул я. Марк заметался по комнате, зажигалка погасла. Ойкнул, налетев на что-то. – На столе ищи! – уже спокойнее добавил я. В комнате явно больше никого не было, лишние секунды роли не играли.
Наконец-то звякнуло стекло, зашипел разгорающийся фитиль. Не карбидный фонарь, керосинка…
Я посмотрел на своего пленного.
Вот незадача!
Не летун – молодая девица.
Застонав от досады, я убрал нож, сел на краю постели. Девушка сжалась у стены, натянув одеяло до подбородка. Хорошенькая. Светловолосая, волосы в косу заплетены, по модному руссийскому обычаю, мягкое голое плечо белой кожей светится.
– Не бойся, – сказал я. Посмотрел на Марка, зачарованно глядящего на девицу: – Нет фарта, мальчик. Нет.
Девица всхлипнула.
– Где летун? – спросил я строго, но без грубости.
– В форт пошел… комендант его позвал…
Голос приятный. Гулящая девка, а ведь еще не затертая, свеженькая и соблазнительная. Куревом не балуется, с солдатами не спит. Расстарался комендант ради высокородного летуна.
– Давно?
– Нет… шум был… – Она всхлипнула. – Не убивайте меня, люди добрые, ради Искупителя – не убивайте. Я вам обоим хорошо сделаю, я умею…
– Спасибо на добром слове. – Я хмуро улыбнулся. – Когда голова в петле, о забавах не думаешь. Да не хнычь ты, не трону.
Марк оторвался наконец от созерцания голого плечика, пошел по комнате, словно вынюхивая что-то. В шкаф заглянул, потом вдруг к диванчику у стены метнулся, вскинул в руке голубые тряпки.
– Ильмар, форма!
– Так. – На этот раз моя улыбка была совсем не мирной. – А что, летун голый к коменданту пошел?
– Только плащ накинул…
Девка разревелась, не хуже чем Марк накануне. Ох, у детей да у женщин всегда глаза на мокром месте…
– Ильмар, ты погляди, – очень спокойно сказал Марк.
До меня дошло не сразу. А уж когда дошло, то пришлось глазами поморгать, прежде чем я им поверил.
– А что, подружка, – спросил я. – Летун-то твой в юбке ходит?
Словно кистенем по морде отвесили!
Я и заметить не успел, как девица из-под одеяла кулаком замахнулась. Откуда такая сила… да такой навык… на два метра от кровати меня унесло. Лежал я на полу, кинжал, правда, не выпустив, и никак подняться не мог.
А девушка – девицей или девкой ее назвать больше язык не поворачивался, уж больно зубы болели, – стояла у кровати. Голая, красивая и быстрая, словно не спала вовсе. Один взгляд на меня – и рванулась к Марку. Мальчишка так и застыл, таращась, наверное, не приходилось ему еще голых женщин видеть. Сейчас и ему достанется. Только он от такого удара напрочь сознания лишится…
Марк ускользнул. В последний миг, так же ловко, как девушка. Юбкой взмахнул, набросил ей на голову, да и отскочил к стене. Девушка в окно влетела – чудо, что стекло не разбилось. Через миг оба они стояли в хитрых позах, и было это одинаково смешно, потому что никогда раньше я не видел ребенка, который бы русское або знал, а уж голая женщина в стойке задиристого петуха – ничего смешнее на свете нет.
– Не сопротивляйся, мальчик, – процедила девица. – Никуда тебе не деться больше.
Он молчал, то ли дыхание берег, то ли на движении ее ловил.
Я помотал головой и стал подыматься.
– Тебе мало? – не поворачивая головы спросила девушка. – Остынь, вор, не за тобой охота.
Может, и не за мной, верю теперь. Только когда охота медведя гонит, лисой случайной тоже не побрезгуют.
– Лицом к стене стань да ноги раздвинь, – сказал я. – Не бойся, не трахну… даже бить не стану.
Чего я хотел, того и добился. Вновь она на меня развернулась да и бросилась в атаку. Ну и фурия! Чисто черная дикарка, из тех что в цирках выступают, в грязи друг с другом бьются… только ее бой куда страшнее. Русское або – вещь страшная, оно не для обороны придумано, для убийства.
Об этом я и думал, когда задирать ее начал. Если хороший удар або пропустишь – можно и не подняться. Зато и поймать бойца або в атаке – одно удовольствие.
Налетела она на мой кулак – что уж тут поделать, руки у меня длиннее, а ловкостью Покровительница не обделила. А дальше я полный ряд провел – от подсечки под колено до удара в пах. На мужиков, конечно, рассчитано, только и ей несладко пришлось.
Прости, Сестра, но ты же сама видишь – не женщина это, а дикий зверь!
Сел я ей на живот, будто собирался снасильничать по-обидному, прижал покрепче и сказал Марку:
– Кидай сюда ее тряпки. Только карманы проверь.
Мальчишка повиновался. Я заглянул девушке в глаза, удовлетворенно кивнул. Пропала из них вся уверенность.
Неужто и впрямь считала, что может с мужиком в честном бою сладить?
– Одевайся… летунья, – сказал я, поднимаясь. Быстренько так, пока не опомнилась, а то достанет таким же ударом, как я ее. – Не срамись перед мальчишкой.
Марк ухмыльнулся. Он весь был в горячке драки, а глаза все равно нет-нет да и стреляли по голому телу.
– А ты отвернись, – велел я. – Нечего позорить девушку, не душегуб…
– Чего я тут не видел, – огрызнулся Марк, но все же отвернулся к окну. В стекле все отражалось, но я спорить не стал. Уж больно опасная девица, глаз да глаз нужен.
Всхлипывая – снова за старое взялась, только теперь меня не проведешь, девушка встала. Глянула мне в глаза:
– И ты отвернись!
Я засмеялся в голос, и она молча стала одеваться. Мне сейчас было не до ее прелестей. Многие на девицах залетают, особенно сразу, как с каторги вырвутся. Вмиг голову теряют, и насильничать готовы, и воровать без ума, лишь бы на девку заработать.
– Нужно нам кое-что от тебя, летунья, – сказал я. – Дашь – свяжем, но не тронем. А нет… прости, только все равно боли не выдержишь.
Она молчала, застегивая небесно-голубой жакет. Форма у летунов – как праздничная одежда. Голубые шелка, медные пуговицы, белые кружевные оторочки. Даже теплые чулки – в тон, из белой и голубой шерсти. Знаки различия на форме незнакомые, летунские – в виде серебряных птичек. На мужиках все это, пожалуй, слишком помпезно, а вот на девушке – заглядеться!
– А нужна нам карта, – продолжил я. – Сама знаешь, какая. И еще… запал.
Марк повернулся, кивнул.
– Ну и что? – спокойно сказала девушка. Одевшись, она снова вернула уверенность. Может, стоило голой подержать – так спесь-то живо слетает…
– Думай, подруга небесная. – Я подошел, крепко взял за руку. – Драться больше не вздумай, руки переломаю. И спорить не спорь. Давай карту и запал.
Девушка презрительно усмехнулась.
– Как тебя зовут? – резко спросил Марк. Опять тем тоном, каким солдат отвлек.
Она вздрогнула. Ответила, без особой охоты:
– Хелен.
– Романка? – на всякий случай уточнил я. Как будто высокородная летунья может старые корни сохранить. – Так вот, Хелен, выхода у тебя нет. Делай, что велю, будешь жить.
– Жизнь без чести – хуже смерти.
– Это верно. Только чести тебя лишить – дело недолгое.
Хелен пожала плечами. Стояла она прямо, как истинная дама перед провинившимся слугой. А ведь болело у нее сейчас все, что только болеть может.
– Когда дворовый пес гадит на тебя – это не позор. Позор псу под хвостом вытирать.
– Так, значит… – Я разозлился. – Мы для тебя – псы дворовые? Сейчас узнаешь, зачем псам зубы…
– Ильмар…
Марк подошел к нам. Покачал головой:
– Она карты и запал на Слове прячет. И не отдаст. Летунов учат любую боль терпеть… глянь ей на плечи – там следы от игл должны быть.
Хелен яростно сверкнула глазами.
– А что тогда делать, парень?
Конечно, я понимал что. С обрыва вниз головой прыгать, все легче да быстрее помрем.
– Веди ее к планёру.
– Далеко не улетишь, Марк. Запала нет, карт не знаешь.
Хелен вроде и не сомневалась, что поднять планёр в воздух мальчишка сумеет. Я это в уме отложил, но ничего не сказал. Толкнул девушку, повел перед собой, не выпуская руки.
Что он задумал, мой попутчик таинственный?
Если она боли не боится, если подкупить нечем, а разжалобить проще холодный камень?
В полном молчании мы шли к планёру. Беда, беда тяжкая, уже светло стало, уже со стен форта можно нас увидеть – двух каторжников, что высокородную летунью под конвоем ведут. Нет спасения.
Возле планёра Марк ускорил шаг, первым заскочил в кабину. Пояснил:
– Я не знаю, летунья, можешь ли ты весь планёр в Холод спрятать. Только теперь не выйдет.
Хелен молчала.
– Руби тросы, Ильмар! – велел Марк.
Не выпуская Хелен, я обошел планёр. Обрезал веревки, удерживающие его на месте. Планёр стал подергиваться под свежим ветром. Летунья болезненно сморщилась, глянула на меня. Прищурившись, я покачал головой: «Не вздумай».
Она не стала лезть в драку. Мы вернулись к кабине, где вовсю орудовал Марк. Поворачивал рычажки, давил на педали, дергал ручки. Планёр дергался, будто ожил, колебались концы длиннющих крыльев, ходил налево-направо хвост.
– Машину погубите, и сами погибнете, – сказала Хелен.
– Может быть, – согласился Марк. – Только я попробую. Выхода у меня нет.
Может, он надеется летунью тем напугать, что планёр разобьет? Видал я таких героев, что за верного коня готовы свою жизнь отдать…
Хелен посмотрела на меня:
– Он с тобой не полетит. Побоится. Это верная смерть.
Марк глянул виновато. Я ничего не сказал. В животе стало совсем пусто и холодно, захотелось отвести глаза.
– Прости, Ильмар. Но меня-то ты не станешь держать?
– Не стану, – согласился я с облегчением. – Каждый свою смерть сам выбирает.
– Что скажешь, Хелен? – насмешливо спросил Марк.
– Тебе даже с полосы не стронуться! – Она вся подалась вперед, вцепилась в спинку кресла.
– Сдвинусь. Ветер хороший. До воды далеко, может, и выпрямлюсь. Поток восходящий, скажешь, нет?
– Все равно не дотянешь!
– Я попробую, – сказал Марк. И в голосе была такая твердость, что я понял – он полетит. Может, недолго, но полетит.
– Я с тобой, парень, – сказал я онемевшими губами. – Все равно… один конец.
– Дай запал и карты, – потребовал Марк.
– У тебя налета нет, до материка не каждый ас дотянет!
– Конечно, Хелен, Ночная Ведьма… куда мне до тебя. Только я попробую.
Когда он назвал ее Ночной Ведьмой, по лицу девушки скользнула какая-то тень. Смесь гордости и обреченности.
– Не делай этого, Маркус. Вспомни честь!
– Моя честь со мной, капитан! Свою береги.
Вот это да. Женщина – а в чине капитана.
Значит, есть чем гордиться – с высокородным офицером справился, а какого пола – дело уже десятое.
– Разобьешься… – пробормотала Хелен. – Разобьешься, разобьешься…
Она дернулась, стряхнула мою руку, и я не стал ее удерживать. Убивать Марка она никак не собиралась, наоборот, тряслась за его жизнь. И мысль, что мальчишка разобьется, пугала ее больше собственной судьбы.
– Садись сзади, Ильмар, – велел Марк… Маркус. – А ты гляди, Хелен, как твоя птичка летать умеет.
Отстранив девушку, я полез на заднее кресло. Сестра, Сестра, образумь, что ж я делаю? Хоть часок бы еще пожить… рассвет встретить, с оружием в руках смерть принять… Мысли в голове метались, будто певчие сверчки в клетке, руки противно тряслись, на лице проступил пот. И все же я забрался в тесную клетку кабины, скорчился на втором сиденье, просунув ноги под кресло летуна, на решетчатый деревянный пол.
– Втроем точно не дотянуть, – мертвым голосом сказала Хелен. – Пусть он вылезет. Я… я поведу.
Марк обернулся.
Что же это, значит, погибать? Не мне судьба покровительствовала, а мальчику-бастарду? Унесется он сейчас на планёре с Печальных Островов, а мне расхлебывать?
Марк улыбнулся во всю перемазанную физиономию. Подмигнул, и страх, что меня бросят, вновь сменился ужасом перед полетом.
– Втроем полетим, Хелен. И не спорь.
Даже не дожидаясь ответа, он полез ко мне, плюхнулся на колени, заерзал, пытаясь устроиться удобнее.
Ночная Ведьма, летунья Хелен, обреченно посмотрела по сторонам. Будто надеялась увидеть толпу солдат, что навалятся на хрупкий планёр, не дадут ему взлететь.
Но никого не было на летной площадке.
– Искупитель… – прошептала она. Глянула на небо. И решительно полезла на переднее сиденье.
Мы с Марком затихли. Не было все же у нас полной уверенности, что она смирилась.
Дохнуло холодом. В руках Хелен возник маленький железный цилиндрик. Она не глядя всадила его в пустующее гнездо на доске с приборами.
Марк обмяк у меня на коленях. Задышал часто, словно до того от напряжения сдерживал дыхание.
Еще один порыв холода – зашуршала бумага, Хелен прижала к боковому стеклу несколько листков, щелкнула пружинным зажимом. Произнесла:
– Это смерть. Еще никто с таким грузом до материка не летал. Даже на «фальконе».
– А ты попробуй, Хелен. Я тебе верю, – без всякой насмешки сказал Марк.
Что ж, по крайней мере не один помру. Вместе перед Искупителем встанем, за грехи отчитываться.
Хелен впереди возилась с рычагами. Похоже, все самое необходимое сделал Марк – ее руки то и дело замирали на полпути.
– Держитесь, – сказала она наконец и дернула что-то на доске.
Сзади взревело. Я в ужасе обернулся.
– Не бойся, Ильмар, не бойся, это ракетный толкач, чтобы скорость набрать, без него трудно подняться, – торопливо сказал Марк. – Только не дергайся, не качай планёр.
Рев нарастал. Сквозь заднее стекло я видел, что из хвоста планёра вырывается сноп дымного огня. Не загореться бы… но они же все так летают… наверное, по уму сделано…
Планёр дрогнул и покатился вперед. Очень резко, видно, колеса на тормозах стояли, а теперь Хелен их отпустила.
– Спаси, Искупитель! – вскрикнула летунья.
Я закрыл глаза и начал молиться Сестре. Кому молился Марк – не знаю. Может, и никому. Только и ему было страшно: он обхватил меня, зарылся лицом в грудь.
– Не бойся… – прошептал я, не открывая глаз. Как он управлять планёром собирался, если так боится? Или притворяется, своим страхом меня в чувство приводит, чтобы не начал метаться, не сломал хрупкую кабину?
Открыв один глаз, я увидел, как несется навстречу край обрыва. А еще увидел взмывающие над фортом сигнальные ракеты. Заметили. Поняли.
Только поздно.
Под нами мелькнуло море.
Вот и все…
Или еще нет?
Планёр дрожал, бился в судорогах, сзади ревел «ракетный толкач», о котором говорил Марк. Неужели та дурацкая бочка с обручами – ракета? Как в сказке про барона Мюнхгаузена, что на ракете в Китай слетал…
А море неслось под нами и не думало приближаться. Наоборот, мы поднимались все выше. Хелен застыла впереди мраморным изваянием, руки ее вцепились в рычаги.
Я открыл второй глаз. Посмотрел на Марка. Тот слабо улыбнулся. Прошептал – я прочел по губам: «Не бойся».
Ах ты маленький паршивец! Вовсе тебе не страшно, ты меня успокаиваешь!
– Спасибо, – сказал я, надеясь, что он услышит.
Ко всему можно привыкнуть.
Даже к тому, что летишь как птица… да нет, быстрее и выше любой птицы. Я по-прежнему был в испарине, и к горлу подпирал комок, но на смену паническому оцепенению пришла какая-то бесшабашная болтливость.
– Эй, Ночная Ведьма! А пожрать у тебя ничего не найдется?
На миг Хелен повернула голову, одарила меня ненавидящим, хоть и удивленным взглядом. Снова уставилась на свои приборы.
Марк заерзал. Крикнул:
– Сбрасывай толкач!
– Ты меня еще рожать поучи, – презрительно откликнулась летунья. Я подумал, что рожать-то ей вряд ли доводилось, судя по крепкому животику, и поддержал мальчишку:
– Давай, делай что велят!
На этот раз она ответила:
– Будь ты один – сама бы планёр в воду воткнула. Но мальчишку я довезу… попробую… молчал бы, душегуб.
– Я честный вор, – обиделся я.
– Сбрасывай толкач! – снова сказал Марк. Он был испуган. – Хвост подпалим!
Хелен помедлила еще миг. Потом рванула один из рычагов. Планёр дернулся, рев мигом стих, и я увидел в окно, как падает, кувыркаясь, дымящийся цилиндр. Вот была здоровая длинная труба, вот он превратился в карандаш, а вот уже точка несется к волнам, рассыпая искры и оставляя дымную полосу.
Мне снова стало жутко. Я ощутил высоту.
– Только не паникуй! – Марк говорил слишком громко, еще не оценив наступившей тишины. Хелен презрительно глянула на меня – и это помогло. Пацан не боится, женщина не боится, один я трястись буду?
Нет.
Решимости хватило на минуту, в течение которой я разглядывал светлеющее небо, оранжевую полосу восхода и убеждал себя в надежности планёра. Потом я почувствовал, как он клюет носом, словно лодка на крутой волне. Хелен впереди дергала рычаги, мы то заваливались на крыло, то проваливались в бездонную яму. Море и небо мелькали в окнах, будто решили шутки ради местами сменяться. Меня бы давно уже стошнило, не будь желудок безнадежно пуст. Я вцепился в спинку переднего кресла, и тонкое дерево затрещало.
– Утихомирь его! – бросила Хелен. – Быстро!
– Вниз, ведьма! – завопил я. – Са… сажай… я… убью!
Марк впился в меня, попытался придавить к креслу. Какой там… я толкнул его так, что мальчишка спиной уперся в матерчатый потолок. Дрожащая под напором ветра ткань захрустела, разрываясь. Марк дико закричал.
Это меня отрезвило. Не то чтобы страх совсем пропал, но на миг я о нем забыл. Глаза у Марка от ужаса стали круглыми, пальцы закаменели на моих плечах. Я рывком прижал его к себе, обнял. Холодный ветер хлестал по лицу, врываясь в кабину.
– Поворачиваю к острову, – сказала Хелен. – Сейчас сядем.
Марк ничего не ответил – краткий миг, когда он торчал из планёра спиной наружу, убил все его мужество. Поэтому я выдернул из-за пояса нож и коснулся шеи летуньи.
– Мы летим к материку. Слышишь?
Планёр по-прежнему дергался из стороны в сторону. Хелен молчала.
– И хватит пугать, – добавил я. – Да, мне страшно! Только вбей в свою красивую головку – на остров я не вернусь. Прирежу тебя, если обратно повернешь. Ясно?
Теперь планёр летел ровно. Неуловимыми движениями рук Хелен направляла его на верный курс. И высоту мы перестали терять, опять поползли вверх, в полной тишине, и это было страшно, но в то же время прекрасно. Лишь ветер хлестал в прорванную обшивку.
– Спрячь кинжал, – сказал я Марку. Тот взял нож и убрал в Холод – без единого слова, как во сне, еще не отошел от страха. Что-то я побаиваться стал оружия в своих руках – тем более в такой ненадежной штуке, как планёр. От ветра слезились глаза, Хелен тревожно оглядывалась на прореху.
– Есть у тебя иголка с ниткой? – спросил я ее.
– Под креслом, – быстро ответила летунья. – Аккуратно шей.
Я похлопал Марка по щеке – он слабо улыбнулся, приходя в себя. Пробормотал:
– Спасибо.
– За что спасибо, дурачок, я же сам тебя чуть не выпихнул…
– За то, что опомнился.
Пошарив под креслом, я и впрямь нашел – порезанным день назад пальцем, не везет же ему, – воткнутую в чехольчик сиденья кривую парусную иглу с вдетой нитью. Вовремя – материя медленно расползалась под напором ветра. Марк забрал у меня иглу и стал неумело стягивать прореху. Над кабиной ткань лаком не покрыта, но все равно проколоть трудно.
– Края крепи, – посоветовал я. – Вначале края, потом все зашьем.
Небо светлело. Мы летели навстречу восходу, планёр больше не трясся, а будто по невидимым волнам скользил. Я покосился налево, направо, вверх глянул. Небо самое обычное, словно и не летим, ничуть ближе не стало.
Вроде бы я окончательно опомнился. Страх сжался в груди, затаился, давил на сердце, но все-таки не превращался в панику. Марк терпеливо трудился, прореха уже была почти затянута.
– Гнилая твоя машина, летунья, – сказал я. – Неужели покрепче не могли сделать? Деревом обшить…
– Ты еще предложи из железа планёры строить, – фыркнула Хелен, не оборачиваясь. Я понял, что сказал глупость, и перестал срамиться, замолчал. Ясное дело, она же говорила: планёр большой вес поднять не может…
– Ильмар… – сказал вдруг Марк, тихо, на выдохе. – Глянь налево…
Я посмотрел – и вздрогнул. По свинцовым волнам полз, рассекая острым носом воду, линкор. Даже с высоты он казался громадным… неужели эти точки на палубе – люди?
– «Сын Грома», – сказал Марк. Странное что-то прозвучало в его голосе – гордость пополам с тоской.
Паруса на корабле были спущены, значит, он под машиной. Из трех высоких труб валил черно-бурый дым, линкор шел на полном ходу. Это с небесной выси кажется, что он медленный и неуклюжий, а на самом-то деле таран волны режет, вода бурлит за кормой, и от материка до Островов корабль за два-три дня дойдет, особенно если ветер попутный дунет. Палуба у корабля была деревянная, выскобленная добела, а вот борта обшиты золотом до самой ватерлинии. Дом небось и на железо бы не поскупился для лучшего корабля Державы, но проржавеет такой корабль.
– Какой сигнал приветствия? – вдруг спросил Марк. Хелен молчала. – Качни крыльями! Быстро!
Она повернула голову. Зло улыбнулась Марку.
– Умный ты, жаль, что дурак. Качну, не бойся. Корабль первым сигналить должен.
Над бортом встал дымок – ударила пушка. Холостым вроде.
Планёр качнулся, Хелен ответила на приветствие. Было в этом что-то титаническое, божественное, выше мелких людских забот. Плывущий по океану гигантский корабль, могучий и величественный, и несущийся над ним планёр – хрупкий, презревший тупую силу ради быстроты и легкости.
Вот в такую минуту даже вор вроде меня гордость испытывает – за Дом, за Державу, за гений человеческий.
И в то же время – смешно. Я, тать нощной, планёр угнал, и мне же преторианский линкор салютует…
– Сколько лететь будем? – спросил Марк у Хелен.
– Если повезет – часов пять.
– А если нет?
– Падать здесь и минуты хватит.
Нет. Не буду больше пугаться.
Раскинувшись поудобнее, сколько позволила теснота, я снова спросил:
– Хелен, так есть у тебя что из еды или нет?
– Неужели аппетит проснулся? – съязвила она.
– Сутки я не ел, сладкая моя.
– Мной подавишься, – фыркнула летунья. Помолчала, потом неохотно сказала: – Сзади… на твоем кресле – карман сзади.
Мы с Марком столкнулись руками, выдирая из кармана тугой пакет.
– Не трясите планёр, обжоры! – крикнула летунья. Какой там! Нам теперь все равно было, мы до еды дорвались. Не слишком много в пакете нашлось – пара засохших бутербродов с сыром, яблоко, апельсин, половинка жареной курицы, стеклянная фляжка. Смололи мы все вмиг, и я себя на том поймал, что очень не хочется делиться с Марком поровну… мальчишка ведь, ему меньше надо…
Тьфу ты, ну почему натура человеческая такая мелочная? Как с каторги убегать – я из-за мальчишки шеей рискую! Как ухоронка с железом или куриная лапа – от жадности корчусь!
– Бери. – Я отдал Марку надкушенный вместе с кожурой апельсин. Словно наказывал сам себя.
Мальчишка спорить не стал, жадно слопал фрукт. А я откупорил фляжку, нюхнул…
Эх, Галлия, земля щедрая! Коньячок из лучших, таким и аристократ не побрезгует! Сивухой не прет, язык не обжигает, а в животе словно костер развели, тепленький, ласковый.
Хмелеть я начал тут же, на третьем глотке. На пустой желудок, да хорошего коньяка – много ли надо?
– Будешь? – дружелюбно спросил я Марка.
– Угу. – Он сделал маленький глоток, поморщился, вернул фляжку. Виновато признался: – Я вино больше люблю.
– А ты, летунья?
Сейчас я весь мир любил.
– Жить надоело? – отрезала Хелен.
Ну, не хочет, как хочет. Может, и впрямь, не стоит пьяному хитрой механикой управлять.
Через минуту меня потянуло в сон. Марка тоже сморило. Какое-то время мы возились, пытаясь устроиться удобнее на крошечном сиденье. Хоть мальчишка и худой, но уже не такой маленький, чтобы на коленках его держать. Эх, маловат планёр… будет ли когда такое, что планёры размером с линкор над океаном понесутся? Я бы слетал. Дело нехитрое, когда летун умелый: сиди, держись крепче, слушай, как ветер парусиновые крылья треплет…
Дважды я просыпался – так, на миг, когда планёр начинал кружить в поисках попутного ветра. Один раз заметил, что солнце в спину светит, и схватил Хелен за плечо:
– Куда летишь, ведьма!
Она вздрогнула:
– Поток ищу! Успокойся, вор, на Острова нам уже не вернуться, не тот ветер!
Марк открыл глаза, протянул руку, взял карты. Вглядывался в них минуту, потом вернул Хелен.
– Все правильно, Ильмар…
И тут же заснул снова.
Правильно так правильно. Я уснул. Мне снилось, что мы снова взлетаем с острова, ревет ракетный толкач, только это уже было не страшно, наоборот, я сам сижу на переднем креслице, дергаю рычаги, и матерчатая птица послушно взмахивает огромными крыльями…
– Маркус! Ильмар! Маркус!
Проснулись мы вместе. Колени у меня затекли, не разогнуть… вот незадача, будто Марк, уснув, потяжелел чуть не вдвое.
– Плавать умеете? – отрывисто спросила Хелен.
Впереди тянулись скалы. Берег! Сестра-Покровительница, и вправду – берег! И не какой-нибудь там остров, Европа впереди, Держава…
Вот только море было под нами. Совсем рядом. Казалось, что пенные брызги с верхушек волн вот-вот захлестнут планёр и утянут за собой, на дно.
– Толкач включай! – закричал Марк. – Хелен, толкач!
– Я его час назад сожгла, – хмуро отозвалась летунья. – Крепко же ты спал, мальчик…
Значит, не примерещился мне рев ракетный…
– До берега доплывешь? – спросила Хелен.
– Нет, – ответил я. – Ноги затекли.
– О тебе речи нет, дурила, – отозвалась девушка. – Маркус, доплывешь?
До берега с милю еще было, и я головой покачал. Никому тут не доплыть, вода холодная, море бурное.
– Нет, Хелен, – спокойно сказал Марк. – Не доплыву я. Тяни уж… Ночная Ведьма. Звездный час твой пришел… сама ведь знаешь, чего я стою.
Она обожгла его разъяренным взглядом. И снова в свои рычаги впилась. А планёр дергался, носом клевал, все ниже и ниже клонился.
Когда с острова взлетали, я того боялся, что море далеко. Теперь – вот как все повернулось! – наоборот. Убиться-то мы не убьемся, наверное. Только внизу – буруны да камни, а впереди – обрыв да водяные валы, дробящиеся о скалы в пыль. Изломает планёр, и из кабины не выберемся. А и выберемся – не доплывем до берега. А и доплывем – прибой нипочем живыми не отпустит.
– Тяни, ну тяни же, Хелен! – крикнул Марк. – Как в Далмации тянула, когда зажгли тебя! Тяни, Ночная Ведьма! Прошу тебя!
Девушка молчала, вся в свою механику ушла, будто частью планёра стала. И пусть мне самому было страшно, но не восхититься ею я не мог.
Неужто и впрямь она из тех летунов, что в горах воевали, бомбы на головы гайдукам бросали? У нее же, наверное, Железный Орел с венком за храбрость, особой аудиенции с Владетелем удостоена… Тяни, Хелен, тяни свою машину! Никогда больше тебя ногой по животу не ударю, клянусь! Только долети до берега! Сестра, Сестра-Покровительница, глянь на меня, пропадаю! Искупитель, дай время повиниться, много зла на мне, не успею все вспомнить, пока тонуть буду!
Планёр уж было совсем к воде прижался, и Хелен такое словечко выдала, что не всякий мужик решится повторить. И словно того дожидаясь, планёр вдруг вверх подался, тяжело, но все же вверх! Правду, видно, говорят русские, что черное слово беду прочь гонит!
– Давай! – радостно крикнул Марк.
Скалы надвигались, и летели мы на одном с ними уровне. Высокий берег, больно уж высокий. Неужели врежемся в камень?
Но, видно, не зря Хелен славу имела!
Перед самыми скалами, когда, казалось, я уже листики на кустах случайных различал да ополоумевших чаек, над гнездами мечущихся, вздернула она машину, будто норовистого коня перед барьером. И не подвел планёр, перемахнул скалы, чиркнул брюхом по земле, захрустело дерево, затрещали колеса на буграх. Помчались мы, еще быстро, но уже по тверди, и планёр на ходу рассыпался, нас, драгоценных, оберегая, стекла в окошках бились и сыпались – я Марка к себе прижал, лицо от осколков укрывая, и сам зажмурился. А Хелен впереди ругалась по-черному и плакала навзрыд при каждом треске – все это в те короткие миги, пока мы останавливались.
Только в таких слезах я ее никогда не упрекну. Летуны не зря у Дома в чести, это я накрепко понял. И водить планёр – куда большее умение и храбрость нужны, чем по полю боя на пулевики скорострельные ходить…
Небо-то какое далекое…
Лежал я, присыпанный деревом и стеклом вперемешку, пол-лица тряпка оторвавшаяся прикрывала. Только одним глазом и мог смотреть вверх. А пошевелиться страшно. Ног не чую. Неужели хребет сломал и теперь доживать калекой? Кому безногий вор нужен? Только палачу…
Не дело, видно, людям по небу летать. Совсем не дело.
– Ильмар!
Марк стащил с моего лица тряпку – я даже разглядел на ней шов и ухмыльнулся тому, что торопливая штопка пережила планёр. Мальчишка вроде ничуть не пострадал, стоял прямо, лишь на ногу чуть припадал, но это еще с Островов, это ничего…
– Ты как?
– Ног не чую, – пожаловался я. – Конец мне, парень. Вот оно как… летать…
Марк задумчиво смотрел на меня. Потом сообщил:
– Ты вроде не обделался…
– Да ты в своем уме! – рассвирепел я. – Чего несешь!
– Когда позвоночник ломают, то под себя ходят, – сообщил Марк. – Пошевели ногой.
Я попробовал, но ничего не ощутил.
– Нога шевелится, – сказал Марк.
Приподнявшись на локтях, я глянул на ноги. Напрягся.
И впрямь – двигаются.
– Как же так, словно немые… – прошептал я.
Мальчишка вдруг засмеялся:
– Ильмар… да я же у тебя на коленках четыре часа просидел… отдавил тебе ноги. Пройдет!
– Тьфу ты…
Встать не получилось, зато я сел. Ноги и впрямь начало покалывать.
– Отъел задницу, – абсолютно несправедливо ругнулся я на мальчишку. – Где летунья?
– Вон…
Хелен сидела в стороне. Левая рука у нее была замотана в самодельный лубок, она как раз затягивала зубами последний узел.
– Поломалась немного, – пояснил Марк. – Да не беда, главное – живы.
– Тебе все не беда, сам-то целехонек…
Я огляделся. Вокруг, метров на сто, не вру, валялись обломки планёра. Здесь, наверху, берег был довольно ровный, абсолютно пустынный. Пригорки, песок, редкие чахлые кустики. Шум моря под обрывом позади почти не слышен.
– Хелен! – крикнул я. Летунья обернулась. – Спасибо!
Она непонимающе смотрела на меня.
– Хелен, ты посмелее любого мужика! – сказал я. – И поискуснее. Спасибо, что жизнь спасла, что в панику не ударилась. Может, я и вор презренный, только все равно буду за тебя Сестру с Искупителем молить!
Девушка дернула плечами. Ее голубая форма была вся изорвана, блузку большей частью она на лубок пустила… и все же ей явно понравились слова.
– Плохая я летунья, Ильмар-вор. Планёр разбила. Знаешь, сколько планёр стоит?
Откуда же мне знать. Много, наверное. Я за всю жизнь, может, столько не украду…
– Хорошая ты летунья, Хелен. Спасибо.
– А ведь ты к Виго тянула, Ночная Ведьма, – вдруг сказал Марк. – К гарнизону планёрному. Потому мы едва не сгибли!
– Уж очень ты смышленый, Маркус, – откликнулась Хелен.
Мальчишка усмехнулся. Он очень спокойный был, и даже чумазое лицо, грязная одежда, рваные штаны не могли скрыть этой уверенности.
– Мы где-то вблизи Байоны упали, – сказал Марк. – Знакомые места?
– Не пропадем, – успокоил я его. – Доберемся до города, отъедимся… ветчину тут хорошо готовят, переоденемся. Будь спокоен, я тебя не брошу.
Что-то меня тревожило. Не так все шло. Совсем не так, как я думал.
– А деньги откуда? Воровать будешь?
Я помедлил, но все же полез рукой в карман и достал увесистый железный слиток.
– Сукин сын! – закричала Хелен. – Лишний вес тащил!
На эти слова я не отозвался. Невелик вес. Зато хватит денег домой добираться.
Марк улыбнулся, глядя на железо. Конечно, он не заметил, как я прихватил его из купеческой ухоронки.
– Встать можешь, Ильмар?
Я попробовал.
– Нет пока. Да не стой ты, парень, помоги ноги растереть…
– Не можешь – это хорошо, – вдруг сказал Марк.
Глаза у него были виноватые, но не слишком.
– А ноги ты сам разотрешь. Ладно? Мне пора, Ильмар-вор. Спасибо тебе за все, теперь разойдемся.
У меня челюсть отвисла.
Хелен захохотала, откидывая голову. Радостно и неподдельно.
– И тебе спасибо, Ночная Ведьма, – сказал ей Марк. – Ты и впрямь лучшая из лучших.
– Никуда тебе не деться, Маркус. – Она перестала смеяться. – Все равно ведь схватят. Сам знаешь.
– Знаю, – согласился он.
– Повинись, мальчик. Повинись и сдайся. Дом простит…
– А вот это уже не твое дело, – отрезал Марк. – За себя бойся.
– Ты что же, гаденыш, уходишь? – Ко мне вернулся дар речи. – Я тебя от рудника избавил, а ты бросаешь? Да я тебя придушу, щенок!
Мальчик повел в воздухе рукой. Губы его шелохнулись.
Я первый раз увидел, как лезут в Холод при ярком свете, и так близко.
Просверк – солнечный луч на острие, что выползает из ниоткуда.
Порыв ветра. Холодного ветра.
Марк стоял с кинжалом в руке и смотрел на меня.
– Достойный поступок для мальчика твоей крови, – сказала вдруг Ночная Ведьма. Марк ее будто и не услышал. Протянул мне нож, держа за лезвие, как положено.
– За мое спасение, Ильмар-вор, жалую тебя клинком Дома и титулом графа… – он замялся, – графа Печальных Островов.
Хелен от хохота упала на землю. Ударилась сломанной рукой, застонала, но смеяться не перестала.
– Владей по праву, применяй с честью.
Я машинально взял клинок. Посмотрел на узорную рукоять, на протравленное лезвие.
И впрямь – герб Дома. Аквила – орел, парящий с мечом в лапах.
Неужто Марк так родовит, что с малолетства вправе титулы жаловать?
– Прощай, Ильмар-вор.
Марк повернулся и пошел. Спина все же напряженная была, будто боялся он, что метну кинжал. Но шел ровно и не спеша. По песку, через кусты, все дальше и дальше.
– Граф Ильмар, позволено ли будет бедной летунье присесть в вашем присутствии?
Хелен стояла надо мной, слегка согнувшись в насмешливом поклоне.
– Хозяин Печальных Островов, почему вы так спешно покинули свои ленные владения?
Она не удержалась, снова прыснула, как молоденькая глупая девчонка. Уселась рядом, сказала почти ласково:
– Граф… Граф-вор.
– Не смейся, летунья, – сказал я. – Все воры. И графы тоже. А над больным смеяться – последнее дело. Тебе руку сломало, мальчишке ум растрясло…
Хелен покачала головой:
– Ты не прав, граф Ильмар. Есть у него право дворянство жаловать. По крайней мере было. Только особо не радуйся, титул с тебя мигом снимут…
– Титул не снимают, – огрызнулся я, будто принял слова о дворянстве всерьез.
– Еще как снимают. Вместе с головой. Давай разотру тебе ноги.
Я молча спустил штаны, и Хелен принялась здоровой рукой массировать голени. Без брезгливости, не морща нос от грязи и пота.
Она и не такую грязь повидала, наверное.
– Он что, столь высокороден? – спросил я.
– А ты даже не знаешь, кто твой дружок? – Хелен хихикнула. – Ох, какие графы нынче необразованные… Высокороден, не сомневайся. Колет ноги?
– Колет.
– Хорошо. Сейчас за мальчишкой двинемся.
– Зачем?
Хелен вздохнула:
– Возьмем живым, так и ты жить останешься. И не просто жить, а с титулом. Я скажу, будто ты с самого начала мне помогал. Слово чести!
Кажется, она не шутила. Да и не шутят высокородные с честью.
– Нет. Пусть идет. Мы с ним вместе бежали, он за меня смерть в вину взял. Не стану я его ловить, Ночная Ведьма.
– Я особо и не надеялась, – просто ответила Хелен.
– Сама беги… если хочешь.
– Не могу. Тоже зашибла ноги, Ильмар. Из меня сейчас ловец… как из тебя граф.
– Давай тоже разотру, летунья…
Потянулся было к ней я, опомнился и замер. Мы уставились друг на друга.
– Это от страха, – сказала Хелен. – От страха всегда так. Хочется… жизни радоваться.
Я провел ладонью по гладкой белой коже. Спросил:
– Ну и как, летунья, рады мы жизни?
Секунду она колебалась. Зрачки у нее расширились, губы дрогнули:
– Рады… граф.
И черные женщины у меня были, и китаянки. А вот высокородных – никогда. Происхождением не вышел. И все дружки, что про любовниц-графинь рассказывали, врали напропалую, это уж без сомнения.
Одно обидно – не меня она хотела, а жизнь в себе почувствовать.
И не Ильмару-вору отдалась, а Ильмару-графу. Пускай даже графу на час.
А так… как с черными. Вначале непривычно, а потом видишь – женщина как женщина.
Страстная она оказалась, будто ее год в одиночной камере продержали, да еще со связанными руками. Только и я – от пережитого, от свободы нахлынувшей, от тюремного воздержания был грубый как насильник.
Кажется, именно это ей и понравилось.
Потом я лег рядом, положил Хелен руку на упругий животик, посмотрел искоса. Довольна? Довольна.
А вот у меня настоящего удовлетворения не было. Так… одно облегчение да сладкая усталость.
Будто не по правде все, а сон любовный приснился.
– Ноги-то разошлись? – спросила Хелен. – У меня вроде да. Даже рука меньше болит.
Она улыбалась, а мне вдруг противно стало. Что же это, я для нее лекарством послужил? Поднялся – ноги и впрямь слушались, стал одеваться.
– Не сердись, Ильмар, – сказала летунья. – Злая я сейчас. Маркуса упустила, планёр разбила. Перед Домом ответ держать…
– Пошли со мной, – сказал я. – Выбираться вдвоем легче.
Хелен облизнула губы.
– Ты иди, Ильмар-вор. И быстрее иди. Здесь пост есть, башня стоит неподалеку.
– Какая башня?
– Наша башня, летунов. Погоду изучать, ветра. Карты там составляют, чтобы летать над побережьем. Они планёр должны были увидеть, вышлют сюда конный разъезд. Ты уходи на север, к Виго. Я не скажу, куда ты пошел.
Вот оно как.
Судьба у вора – простая. Хватай да беги. О друзьях не думай, девиц выбирай на час.
– И на том спасибо, Хелен.
Кинжал я за пояс спрятал. Может, я теперь и граф, только все одно – Слова не знаю.
– Удачи тебе, вор Ильмар.
– Какой удачи, Ночная Ведьма?
– Тебе теперь жизнь сохранить – вот и вся удача. Забейся в щель, да и живи тихонечко. Кинжал лучше выбрось в море, слишком вещь приметная.
– Вор Ильмар подумает, – сказал я.
Хелен улыбнулась мне с земли. Она по-прежнему лежала нагая, не стесняясь… хотя чего уж теперь стесняться? Красивая, умная и, как всегда, не моя.
Отвернулся я и захромал потихоньку на север, к Байону, к Виго. Ноги еще слушались плохо.
Но все же Хелен была права – разошлась кровь в жилах.
Испытанный, видно, способ.
Осень – она всюду осень. Даже на солнечной лузитанской земле. А уж в веселом вольном городе Амстердаме – тем более.
Холодно нынче. И дождь накрапывает, мелкий, противный. Две недели прошло, как я с Печальных Островов удрал… из ленного своего владения – посмеемся-ка вместе. За полмесяца всю Державу с юга на север пересечь – занятие утомительное. Даже если превращенный в денежки железный слиток позволил путешествовать с комфортом: в одежде торговца, на быстрых дилижансах во втором, а то и в первом классе. И отсыпался я не под кустом, не в притонах бандитских, а в хороших гостиницах, что нынче вдоль дорог как грибы растут. Отъелся, даже раздобрел немного. В зеркало посмотреть – не жесткая грязная морда каторжника, а благообразный лик мирного гражданина. Чем-то на священника похож. Надо будет запомнить для случая.
Почему же я себя чувствую дурак дураком?
Вот сейчас, например, когда стою перед «Оленьим Рогом», охотничьим ресторанчиком, который не только блюдами своими славен. Стою и пялюсь на плакат, уже от дождей посеревший и разлохматившийся. Всю дорогу я эти плакаты вижу, от самого Бордо, а все равно – не могу мимо пройти.
На плакате – в хорошей типографии сделанном, немалых денег стоящем, – два рисунка. Один – угрюмый тощий мужик с лицом душегуба, с гладко выскобленным подбородком. Над портретом написано «Ильмар-вор», но только никто меня в этом уроде не узнает.
Дело-то, в общем, нехитрое, когда тонкости знаешь. Как перед тюремным рисовальщиком усесться, как уголки рта опустить, щеки втянуть, брови нахмурить, глаза сощурить. Все по чуть-чуть, а в итоге – ничего похожего. Рисовальщик, конечно, тоже все эти приемы знает, но он один, а каторжников много, и каждого запечатлеть надо на случай побега, и у каждого свои способы обмануть наметанный глаз. Прикрикнет рисовальщик раз, другой, ты вроде и послушаешься, а все равно толку с такого портрета нет.
Вот он я, стою перед плакатом, призывающим меня поймать и обещающим награду в тысячу стальных марок! Ну, добрые граждане, кто первый?
Мимо все идут. Романским языком написано – «Ильмар-вор». А перед плакатом стоит вальяжный господин в дорогом плаще и сапогах мягкой кожи, сразу видно – из тех, что к высокородным вхож. Это в Байоне меня схватили бы, едва лица сравнив. К счастью, не было тогда еще плакатов, не успела Хелен, Ночная Ведьма, рассказать, кто с каторги бежал.
А вот второй рисунок – первому не чета. Марк на нем как живой, и не быстрой кистью усталого рисовальщика набросан, а опытным гравером прорисован черточка в черточку. Недавний совсем портрет, мне сразу видно. Когда мальчишка на этап попал, он еще ничуть повзрослеть не успел. Одежонка, конечно, на портрете не та, хоть и не передаст гравюра, несмотря на мастерство печатника, все богатство камзола, шитого золотой и стальной нитью вперебивку. Блеск перстней драгоценных на тонкой кисти, что эфес меча обхватывает, тоже лишь угадать можно. А от взгляда – томно-усталого, повелевающего, на Печальных Островах одно только упрямство и осталось.
Только все равно похож. Один в один.
Над портретом тоже надпись: «Маркус, младший принц Дома».
Аристократы бывшими не бывают, потому здесь этого слова нет. А следовало бы, раз весь Дом, от Владетеля нашего, Клавдия, до последнего захудалого барона призывают схватить Маркуса, аристократа тринадцати лет от роду, пусть младшего, но все же принца…
И ведь даже имя не сменил, паршивец! Марком и назывался. Имя обычное, и то, что так принца зовут, никого не насторожило. Но все равно – какова наглость!
– Почему их до сих пор не схватили?
Я посмотрел на стоящего рядом. Вполне благополучный бюргер. Потому и со мной заговорил, что решил – ровня. С короткой бородкой вроде моей, что для маскировки отпущена, лицо как будто благопристойное, но дряблое, жизнью пожеванное. На груди висит золоченая подковка магнита с прилипшими железными дробинками. Модное украшение, показушное. Может, конечно, магнит на самом деле и не магнит, а простое золото, а то и вовсе медяшка, к которой дробинки приклеены… дробинкам цена грош, а вот подковка такая немало стоит.
– И не говорите, уважаемый, – согласился я. – Безобразие. «Виновен в тяжких преступлениях против Дома и общественного покоя. Доставить только живым. Награда – пятьдесят тысяч стальных марок, прощение всех прежних грехов и дворянский чин от барона до графа, в зависимости от изначального благородства ловца».
Гражданин даже облизнулся и закивал.
– Еще тысяча за каторжника, – мечтательно сказал он. – Всего, значит, пятьдесят одна тысяча стальных…
Он будто невзначай коснулся подковки магнита и стал перебирать дробинки, отлепляя их и снова сажая на невидимую привязь. Значит, настоящее украшение. А хозяин его – позер, каких мало…
– Каторжника можно мертвым, – поддержал я. – Все легче.
– Не говорите, милый друг. Только где их теперь сыщешь?
Я вздохнул:
– Да, любезный. А не знаете ли вы, вкусно ли кормят в этом ресторане?
Бюргер скосил глаза на вывеску. Кивнул:
– Вкусно. Но если в карманах звенит глухо, лучше мимо пройти.
– Пожалуй, рискну, – задумчиво произнес я. – Успехов вам, уважаемый. Если поймаете преступников – позовите меня, помогу награду нести.
Досада, обращенная на себя самого, требовала хотя бы такого выхода. Гражданин заулыбался и кивнул:
– Не премину. И прошу о той же любезности.
Довольный и моим, и своим остроумием, достойный житель вольного города продолжил свой путь. А я и впрямь вошел в «Олений Рог». В карманах у меня было не глухое золото, а звонкая сталь и серебро, цены не пугали.
Впрочем, я сюда не есть пришел.
Зал в ресторанчике небольшой, зато во все стороны открываются двери кабинетов. Туда не только еду могут подать, а еще и девочек-мальчиков. Амстердам в этом отношении город очень либеральный, сюда даже из Руссийского Ханства развлекаться ездят. Три молоденькие девицы как раз танцевали посреди зала, на маленькой круглой эстраде. Только народ плохо реагировал, время дневное, все, кроме меня, сюда на обед явились. Чиновники-лихоимцы из ближнего порта, таможенники, даже офицер один высокородный сидел в сторонке, прямой и важный, словно копье проглотил. «Олений Рог» – заведение уважаемое.
Тем у воров и ценится.
Подошел я к стойке бара, даже плаща не сняв, монетку бросил, на бутыль с коньяком показал. Ресторанный вийн-майстер, которого всю жизнь здесь помню, глаза поднял, да и захлопал ими.
Узнал.
– Полный бокал «Реми», – сказал я, садясь на высокий стул. – Самого старого «Реми», именно полный… А все остальное, как положено.
Одной рукой мастер бутылку над пузатым бокалом опрокинул, щедро, словно молодое вино, отмерив тридцатилетнего коньяка. А другой под стойкой шнурок звонка дернул. Где-то там, в хозяйском кабинете, сейчас трезвон начался.
Сидел я, потягивая коньяк, закусывая крохотными тартинками с черной икрой и ломтиками вяленой конины, щедро приправленной перцем, по руссийской моде. Никто на меня внимания не обращал. Пришел богатенький бюргер, да и кутит себе потихоньку.
Потом стул рядом под тяжестью вздохнул, и на стойку легла морщинистая рука, вся в перстнях стальных. Вийнмайстер сразу напрягся, превратился в сплошное внимание и готовность услужить.
Одевался господин Нико как самодовольный дурак. Это в жизни помогает, когда тебя дураком считают.
– Воды, – буркнул Нико. Потом, без всякого перехода, ко мне повернулся: – Дурак.
Надо же, словно мысли прочитал.
– Почему же?
– Дурак, что сюда пришел. Неужели читать разучился? Я специально у дверей плакат вывесил… думал, поймешь.
– Неужели сдашь меня, Нико?
Я посмотрел на старика. Ему уже за семьдесят, грузный, неповоротливый, но голова работать только лучше стала.
– Тысяча стальных, Ильмар.
– А вот имя лишнее, – заметил я. – Что тебе тысяча, старик? Узнают ребята, что ты меня сдал, так за год трижды больше потеряешь.
– Ты мои деньги не считай, – оборвал Нико. – Ладно, я не сдам. А слуги?
– Много ли тут слуг осталось, что меня в лицо помнят? – спросил я. – Небось за последнюю неделю всех мало-мальски ненадежных разогнал.
Я подмигнул вийнмайстеру. Он-то точно был надежным. Мастер слегка улыбнулся, кивнул, сдвинул залихватски охотничий берет с пестрым пером.
– Все-то ты знаешь, все-то ты вперед решил. – Нико повздыхал еще, глотнул минеральной из стакана, тяжело встал. Обронил: – Как допьешь… ко мне поднимайся. Сразу бы шел, чего старика гонял? Твоим ногам ступеньки не помеха, а мне… эх, старость…
Нико ушел к себе, поднявшись по винтовой лестнице на второй этаж, где были кабинеты для самых доверенных клиентов и его собственная берлога. Я немного посидел, коньяк смакуя, потом оставил для мастера еще монетку, да и двинулся следом.
Тихо было на втором этаже. Ни стонов притворных, ни свиста кожаных плеток, ни смешков мерзких. Отдыхали все затейники, к ночи готовились.
Я стукнул легонько в дверь – не хватало еще заряд из пулевика в живот получить, входя без стука. Отворил.
Тут было жарко, камин так протопили, будто снег во дворе. Со стены торчали исполинские оленьи рога, давшие когда-то название всему ресторану. В зале такие же к стене прибиты, только эти куда более ветвистые, красивые.
Нико сидел в громадном мягком кресле, одна седая голова над столом торчала. Смотрел на меня задумчиво, и я почему-то понял – в руке у Нико и впрямь пулевик.
– Не будешь ты стрелять, – сказал я. – Ты жадный, конечно, и риск любишь. Только…
– Что «только»?
– Ты еще и любопытный, Нико.
Секунду старик молчал, потом закряхтел, захихикал:
– А что еще мне остается, Ильмар? Икру ложками есть и шампанским запивать? Меня с того пучит. Девочек молоденьких приглашать – так ведь раз в год если что получится… уже праздник. Деньги… с собой не заберу. Что мне, на железный гроб копить? В деревянном теплее, знаешь ли. Искупитель вовсе без гроба остался, и то не жалуется.
Вот такой он и был, Нико, хозяин ресторана и воровского притона, скупщик краденого, подлец и богохульник.
Сволочь, но родная сволочь, и умная.
А мне сейчас и впрямь своего ума не хватало.
– Глянь… – брезгливо сказал Нико, кидая на стол бумажные листки. Я подошел, склонился, глянул. Листовки маленькие, с теми же рисунками и текстами, что на плакате. Только здесь рисунки были цветные. На цветном Марк был вообще как живой, зато я последнее сходство утратил.
– Раскрасили? – полюбопытствовал я.
– Да нет. Говорят, машину печатную сделали, что семью красками печатает. Дорогая штука. Каждый такой листок железную монету стоит.
– И что, их тоже на стены вешали?
– Уважаемым людям раздавали. Капитанам на корабли. Офицерам, а те солдатам показывали. А кое-где и на стенах… в людных местах, чтоб не сорвали. Только все равно посрывали, висит теперь твоя морда в бедняцких домах, интерьер облагораживает.
Я еще раз глянул на свой цветной портрет. Взял обе листовки, спрятал в карман.
– Возьму на память.
– Бери. Я от твоей физиономии восторга не испытываю. Ни от живой, ни от нарисованной. Чего в Амстердам-то заявился?
– Подальше ринулся. Думал, на другом конце Державы никто меня искать не станет.
Нико нехорошо засмеялся:
– И как, не ищут?
– Плакаты чуть ли не гуще висят, – признал я. – Подвел меня Маркус. Впутал в свои дела.
– Где пацана-то оставил? – небрежно спросил Нико.
Засмеявшись, я покачал головой.
– Вот ты о чем, Нико. Брось. Не знаю я, где мальчишка. Хотел бы знать, но не знаю.
Отойдя к окну, я уставился на улицу. Была она в меру людная, в меру шумная. Проезжали экипажи и телеги, фланировали по тротуарам богатенькие бездельники и просто лоботрясы. В пестрой будочке торговал нежной малосольной сельдью с луком и печеными угрями рыбник. В другой – румяная тетка жарила в кипящем масле сладкие колобки-ойленболен, разливала горячий глювайн. Девица понятных занятий скучала под тентом в открытой забегаловке на углу – будто и не холодно ей, и не сыро в легком платье на ветру. Чашечка кофе перед ней давно остыла, но сидит терпеливо, ждет удачи.
– Как же так, Ильмар-вор. – В голосе Нико появилось разочарование, как у умного отца, дивящегося на глупого сына. – Ты с каторги сбег, мальчишку утащил, планёр угнал. А потом – упустил принца?
– Расшибся я, Нико. Знаешь, как это – летать по небу? Ноги отшиб, самого помяло. Лекарь сказал, что, может, в ребре трещина есть.
– А… – без всякой веры произнес Нико. – Бывает.
– Да не скалься ты, старик! – Я повернулся, сам пораженный своей яростью. – Не вру я! Сестрой клянусь, не вру!
Пожевав губами, Нико неохотно кивнул:
– Ладно, верю. Ты парень богобоязненный, Покровительницу чтишь. Верю. Так хоть расскажи, что было? Я многое слышал… и в газете писали, и глашатаи рассказывали, и так… слухи ходят. Только твой рассказ интереснее будет.
– Горло хоть дашь промочить?
– Дам, – засуетился Нико. – Доставай сам, вон, в углу…
– Знаю.
– И плащ сними, не марай мне кресло!
Я снял и повесил на оленьи рога.
– Нашел куда… – недовольно буркнул Нико.
В буфете красного дерева, под фальшивой дверцей была еще одна, железная, незапертая. За ней прятались такие напитки, что даже в «Оленьем Роге» редко кто закажет. Вытащил я бутылочку коньяка, постарше меня возрастом, два дорогих – резного хрусталя, в блестящей стальной оправе, – бокала, поставил на стол.
– Я не буду, – отказался Нико.
– Давай, хоть пригуби. За встречу.
Не то чтобы я отравы боялся. Но мало ли…
Нико спорить не стал. Кивнул на столик в углу, там под салфетками стояли блюдца с сыром, ветчиной, оливками, еще какой-то закуской. У него всегда к неожиданному визиту все приготовлено. Как станет засыхать еда, так ее вниз, на стол посетителю попроще…
– Здоровье твое, Нико…
– И твое, Ильмар…
– Что в газете-то писали? И в какой?
– Да во всех одно и то же. Эдикт Дома. О том, что ищется беглый каторжник Ильмар и младший принц Маркус. О награде. Портреты, опять же… хотя по газетным портретам даже я тебя не узнал.
– А кроме эдикта?
– Ничего. Видно, сказали газетчикам, что судачить не стоит. Щекотливое дело… ты рассказывай, Ильмар.
Вздохнул я – ничего из Нико не вытянуть, пока он свое любопытство не удовлетворит. И начал рассказывать, с того дня, как меня взяли в Ницце – прямо у церкви Искупителя, на улице, позорно, руки заломив и на голову колпак преступника набросив…
– Так и прогулялся до тюрьмы? – захихикал Нико. – В позорном колпаке, в колодках?
– Так и прогулялся.
– Что тебе приклеили?
Чего уж теперь таиться?
– Мелочи, Нико. Повод им был нужен, а повод найти…
– Конкретно!
– Я налог с железа не заплатил. У меня были слитки, я не стал официально заявлять… сменял у одного купца…
– Франц Сушеный?
О том, что Франца звали Сушеным, я и не знал. Но прозвище подходило. Тощий, как вяленая рыба, с белесыми глазами…
– Он самый. Его накрыли сразу, как я ушел. Он и открылся.
– За тобой следили, Ильмар. А ты подставился. Еще и купца в беду вверг.
– Ему бы мою беду, – разозлился я. – Хоть бы для вида отпирался, уйти дал!
– У каждого свои проблемы, – рассудил Нико. – Ладно, это все ерунда. Слишком ты популярный стал. Явишься невесть откуда, притащишь оружия и металлов на горбу, шикуешь, кутишь… Дому на твои шалости плевать, а вот страже – как бельмо на глазу. Еще скажи спасибо, что по закону все сделали, не зарезали в темном переулке. Ты семь лет получил?
– Да.
– Так и отсидел бы, дурак! Деньги твои я сохранил, и все остальные дождались бы. Семь лет – не вся жизнь. Вышел бы, поумнел, успокоился.
– Ты на рудниках был, Нико? – спросил я. – Знаешь, что такое год в шахте? Мне через семь лет деньги разве что на лекарей бы понадобились!
– Ладно, не ворчи. Рассказывай.
Я продолжил. И про корабль тюремный рассказал, как душегубцев утихомирил, и про то, как звяк железный ночью услышал. Нико слушал, облизывая губы, кивая, прикладываясь потихоньку к бокалу.
– И ты у него Слово не выведал?
– Не до того было. Что же ты думаешь, стал бы я мальчишку пытать?
– А то нет?
– На корабле, среди толпы? А стражники – идиоты, думаешь? Зачем честному вору мальчика мучить? Что выведывать?
– Ладно, тебе виднее…
Я рассказал про побег. Даже вспомнил, как дикарь-кузнец душегуба Славко отделал.
Нико хихикнул. Он очень любил такие вот истории – про честных и наивных остолопов.
Когда я сказал про ухоронку с железом, Нико заинтересовался еще больше. Виду, впрочем, не подал. Лишь будто ненароком задал пару вопросов, выведывая место, но я от них ушел. Нико крякнул, полез в стол, вытащил карту.
Надо же!
Печальные Острова. Да как точно – каждый дом виден!
– Откуда? – завороженно спросил я, пожирая взглядом «свои владения». Если бы я раньше ее видел – насколько легче было бы уходить!
– От Стражи… откуда еще?
Я пощупал карту. Новенькая. Не похоже, что давно сделана. И…
Линия тянется от порта, красными чернилами нарисованная. И крестик перед площадью – в том месте, где бунт начался.
– Колись.
– Стража ко мне приходила, – неохотно сказал Нико. – Допрашивали. Про тебя.
Я вздрогнул. Нет, это что же… не так часто я в вольном городе бываю, чтобы искать меня тут!
– Дали карту, велели указать, куда ты побежал.
– Откуда тебе знать?
– Так и ответил. А он – укажи, что думаешь, ты Ильмара знаешь…
– Кто он?
Нико вздохнул. Но запираться было глупо, и он ответил:
– Офицер Стражи. Чин не знаю, формы он не носил. По выправке – высокородный. Здоровый мужик, ты рядом с ним – сопляк. Вроде из немцев, по акценту, но точно не скажу, говорили по-романски. Назвался Арнольдом. Я так понял, он сейчас именно тобой занимается.
Вот незадача. Значит, в каждом городе стража на мою поимку офицера отрядила? Это плохо, совсем плохо.
– Показывай, где ухоронка, – велел Нико.
– А еще что тебе показать? Сплясать тарантеллу или штаны приспустить?
– Да что тебе толку с того железа? – визгливо спросил Нико. – Укажи – я тебе двадцать марок плачу!
Я прикинул.
– Сто. Сто стальных. Там железа на тысячу будет, даже если через самых жадных перекупщиков сбрасывать!
– Его еще достать надо. Тридцать.
– Сто.
– Пятьдесят, больше не торгуюсь.
Подумав, я решил, что предложение честное. Мне сейчас деньги ох как нужны, а достать железо с Островов – и впрямь нелегкое дело.
– По рукам.
Склонившись над картой, я поискал ориентиры.
– Вот. Этот большой дом. Он порушен немного, но второй этаж частично стоит. Там кабинет купеческий, пустой. В полу люк. Это первая ухоронка, в ней еще люк…
– Ясно.
Отмечать ничего Нико не стал, глянул цепко, сложил карту, да и спрятал обратно в стол. Из всего выгоду выжмет, собачий сын.
– Слушаю дальше, Ильмар…
– Деньги.
Нико с оскорбленным видом полез в карман. Из расшитого бисером кошеля достал новенькие монеты в десять марок. Бросил пять на стол.
Что-то больно легко расплатился.
Больше он меня не перебивал. Лишь покачал головой, когда я рассказал про схватку со стражниками, посмеялся, когда я описал поединок с голой летуньей, поцокал сочувственно языком, выслушав историю о полете.
Не стал я об одном рассказывать – как мы с Ночной Ведьмой любовью занялись. И не потому, что не хотелось сплетничать, – почему бы и не похвастаться тем, что аристократку имел? Только глупо все это выглядело. Словно не я ее взял, а девушка надо мной снасильничала.
– А потом… дело обычное. Стащил одежду поприличнее. Добрался до Байона, слиток железный продал, дальше уже с комфортом ехал.
– Покажи кинжал, – попросил Нико.
Я достал подаренное оружие. Старик его схватил, осмотрел, чуть ли не обнюхал. По ногтю чиркнул, край стола безжалостно ковырнул. Глянул вопросительно, достал свой нож – хороший, ничего не скажешь, ударил лезвием по лезвию.
Я не возражал. Такую проверку уже и сам устраивал.
– Хороша сталь, – сказал Нико, разглядывая зазубрину на своем кинжале. На отличном кинжале толедской стали. – Ума не приложу, чья работа. Вроде бы не старый, а как рубит. Я за свой двести монет отдал, веришь?
– Верю. И если ты двести платил, значит, ему цена все триста.
– Четыреста… Все хиреет, Ильмар. Все. Знали ведь мастера, как хорошие клинки делать… и забыли.
– Знаю. За один меч старой работы сейчас пять новых дают. Тем и живу.
– Вот ты мне скажи – почему так, Ильмар-вор? То ли глупеем мы понемногу, то ли земля устала хорошее железо рожать… Продашь мне кинжал?
– Нет.
– Точно?
– Нико, не говори глупостей. Хороший нож каждому нужен.
– Для вора он слишком хорош.
– Пусть. Ножу без дела лежать – позор. Не для того делан. Нико неохотно вернул кинжал. Спросил:
– Хоть цену хочешь узнать?
– Нет. Вдруг жадность задавит.
– Эх… Вору такой нож…
Он ухмыльнулся:
– Впрочем, ты же теперь не просто вор. Ты еще и граф.
– Не остри, Нико. Не я себя так назвал.
– А ведь ты и верно граф, по всем законам державным, – задумчиво сообщил Нико. – Принца никто титула не лишал, он в своем праве был. Значит, повесят тебя на шелковой веревке. Или стальным мечом голову отсекут. Может, и яду в вине поднесут… со всеми церемониями, как особо благородному.
– Подавись ты своими словами, Нико! – в сердцах бросил я. – Я к тебе не за тем пришел.
– А зачем же?
– Во-первых – деньги. У тебя триста моих монет.
– Допустим.
– Во-вторых – совет мне нужен. Ты жизнью тертый, сообразишь лучше. Что мне делать теперь?
– Вешаться.
– Нико, я не шучу!
– И я не шучу! – рявкнул Нико. – Ильмар, ты парень славный, я тебя из всех прочих выделял. Только теперь ты в такую беду попал, что выхода нет!
– Брось! С Островов я ушел, через всю Державу проехал…
Нико вздохнул:
– Ничего-то ты не понимаешь. Дурак.
От моего терпения жалкий огрызок остался:
– Нико, ты меня третий раз уже дураком назвал…
– Это я сдерживался, вор! Знаешь, в чем твоя главная глупость?
– И в чем же?
– Про мальчишку ты ничего не выведал! Про то, что он на Слове держит!
Я молчал. Ну – держит. Кинжал, перстень, зажигалку, книгу какую-то. Что с того?
– Пойми ты, Ильмар-вор, не в тебе ведь дело! Стал бы Дом всю стражу с ног на голову ставить? Линкор с Серыми Жилетами к Островам гнать? Все воровские притоны перетряхивать?
– А что, всех перетрясли? – глупо спросил я. Нико разинул рот, но сдержался и придержал ругань на языке.
– Всех! Если уж ко мне пришли! Если из-под суда половину воров, что тебя знают, выпустили – с обещанным прощением и наказом Ильмара-вора найти! Тебе повезло, что решил с комфортом добираться, к старым дружкам не захаживать. Сдали бы тебя, Ильмар! Сдали!
Нико так разошелся, словно не со мной спорил, а самого себя уговаривал.
– Неужто все-таки ты меня сдашь? – спросил я.
– Я тебя не сдам, – буркнул Нико, разом успокоившись. – Доложу, врать не буду. Вот как уйдешь от меня – сразу засобираюсь да и поковыляю к Страже в управление.
– Пугаешь, Нико?
– Предостерегаю.
Нет, не такого разговора я ожидал. Совсем не такого.
– Да откуда мне было знать, что Марк – принц Дома! – сказал я. – Сам подумай! О нем объявили, когда корабль каторжный в море вышел.
– Пусть ты не знал, кто он. Пусть. Что пацан – высокородный, понял?
– Понял…
– Что у него Слово – понял. Что на Слове он вещи прячет – знал!
– Да вещей-то там было…
– Это он так сказал! А ты, вор, поверил? Да ты пойми – не стал бы Дом никогда о бегстве принца объявлять! Зачем позориться? У них этих принцев, со всех родов, десятка два наберется. Есть кому власть наследовать, есть кому парады принимать.
– Не знал я, что он принц!
– Выведал бы Слово – понял бы! – рявкнул Нико. – Что-то важное он спер, понимаешь? Уж не знаю почему. С ума сошел, власти возжелал, с врагами снюхался. Не знаю! Только перед тем как уйти, мальчик этот на Слово что-то очень дорогое положил. Такое, из-за чего Дом готов весь мир перевернуть. Границы закрыты, понимаешь? Корабли в море не выходят! Вест-индские колонии стонут, у них краснокожие бунтуют, а войска посланные обратно отозваны.
– Да что мальчишка мог взять?
– А мне откуда знать? Подвалы Версаля! Все железо и серебро, что от рождества Искупителя накоплено!
– Нико, он сказал, что много вещей на Слове таскать не может.
– И ты поверил! Ильмар, да что с тобой? Высокородному верить – в твои-то годы! Не тот сопляк, поди, что в первый раз ко мне товар принес.
– Нико, поверь, я в людях разбираюсь. Хоть в простолюдинах, хоть в аристократах. Не было у мальчика на Слове версальских сокровищ.
– Допустим. А книга? Что за книгу он прятал? Букварь с цветными картинками? Роман Дюма о Золотых Подковах? Сочинения мурзы Толстого? А если тайные книги Дома, где знания хранятся? О том, например, как из железа такие вот клинки ковать! О военных планах Державы, об интригах политических, о подлинных родословных… Ты пойми, вор, не то дорого, что в руки взять можно. Знания – они всего дороже!
Нико замолчал. Выдул одним глотком коньяк и даже заесть не подумал. Уставился на меня покрасневшими глазами:
– Вот в чем твоя беда, Ильмар-вор. У тебя одна мысль была – как убежать. А надо наперед думать. Не только то хватать, без чего с каторги не уйти, но и то, что дальше понадобится.
Прав он был. Во всем прав. Едва я узнал, что за мальчишкой на Острова планёр послали да линкор с десантом преторианским, – сразу надо было брать его за грудки, кинжал к горлу, да и пытать Слово. Сказал бы, никуда не делся. И со своего Слова все бы отдал. Пусть бы пропадал я сейчас… но не зазря.
– А может, ты узнал Слово? А? – Нико подался вперед, и на миг в уставших от жизни глазах вспыхнул молодой огонь. – Ильмар, мальчик мой, скажи! Если ты у принца Слово выпытал, да и зарыл высокородного в песок… Ильмар, пойми, такой кусок одному не проглотить. А я тебе пригожусь. Вместе решим, что делать… вместе удачу за хвост схватим…
– Нико, да как мне тебя убедить? Не знаю я Слова! Что же я, душегуб, пытать товарища по каторге? Да еще и мальчишку!
– Добрый человек от душегуба тем отличается, что из-за мелочей не зверствует, – отрезал Нико. – А тут не мелочи. Эх, что ж ты так оплошал, Ильмар…
Все-таки он мне поверил.
– Нико, я к тебе за советом пришел, а не упреки выслушивать. Что сглупил – сам знаю. Подскажи, что теперь делать?
Старик и впрямь задумался.
– Что? Сказал бы – в глуши спрячься, только охота такая идет… не поможет. Наоборот, в малом городке на виду будешь. Из Державы уходи, Ильмар! В Руссийское Ханство, в Китай, в колонии, в африканские земли. Трудно это теперь, но кто знает?
– А дальше? Велишь по чужим землям скитаться? Среди дикарей, что до сих пор железа не знают, жить, – ракушки воровать и ножи костяные?
– Все лучше смерти. Да и незачем тебе всю жизнь на чужбине горе мыкать, Ильмар. Как поймают принца, так до тебя никому дела не будет. Выждешь год, другой, вернешься. Под другим именем заживешь.
– Прост твой совет.
– Советы не сложностью меряют, а пользой.
– Может, еще что скажешь, Нико?
Старик посмотрел в потолок, на роскошную, никогда на моей памяти не зажигавшуюся люстру.
– Будь осторожнее лисы, Ильмар. Никому не верь. Никому.
Я почесал в ухе, разглядывая Нико. Был он предельно серьезен.
– Спасибо, старик. Знаешь, задержался я у тебя. Расплатись, да и пойду потихоньку.
Нико крякнул.
– Триста марок у меня не наберется, прямо так, с ходу. Вечером зайдешь…
– Да ты что, Нико, и впрямь меня дураком счел? – поразился я. – Сам говоришь, что доносить пойдешь, призываешь не верить никому… Давай, потряси заначки.
Нико достал кошелек, картинно опрокинул над столом. Высыпалось пять десятимарочных.
– Все, Ильмар.
– Тогда давай решать, чем долг погасишь.
Нико насупился. Бросил с обидой:
– Дряхлого человека каждый ограбить норовит…
– Нико, ты себя честно ведешь. И я тебя не обижу… мало ли как сложится?
Мы уставились друг на друга.
– Возьми коньяка дорогого, – предложил старик. Денег у него, видно, и впрямь не было, иначе бы он своими драгоценными запасами не пожертвовал.
– Я не на вечеринку собрался, Нико. Знаешь что… давай я твоим пулевиком долг возьму.
– Опомнись, он пять сотен стоит!
– Да врешь, что пять… Жив буду, от погони уйду, так расплачусь. Я долги возвращаю. А схватят меня – скажешь, что пулевик я силой взял, его тебе вернут. Он же законный, верно? Разрешение есть?
Нико размышлял. Ему не в первый раз было затевать опасные игры в надежде на крупный выигрыш. Потом старик вытащил из-под столешницы левую руку с зажатым пулевиком. И впрямь хороший, многозарядный, таких я раньше вблизи и не видел…
– Ого…
– Знаешь, как пользоваться?
Я покачал головой.
– Отводишь курок… спусковой крючок нажимаешь… барабан проворачивается сам, каждый раз новый патрон подставляет… Тут их шесть, в барабане.
Осторожно приняв оружие, я спрятал его во внутренний карман плаща. Разберусь. Спросил:
– Как такое добыл? Многозарядники только аристократам положены.
– По персональному разрешению Дома, – сказал Нико. – За спасение баронессы Греты от бандитского нападения.
Эту историю я смутно помнил. И даже догадывался, что наглый налет душегубцев на высокородную даму был организован самим Нико. Рискнул он тогда – останься бандиты в живых или успей убить баронессу, хозяину бы не поздоровилось. Но все вышло складно… два дурака навеки уснули с железом в горле, а благодарность спасенной женщины была беспредельной. Поговаривали, что Нико за свой «подвиг» получит дворянство. С титулом, видно, не выгорело. А вот многозарядный пулевик старику дозволили.
– Спасибо, Нико. Пойду я.
– Подожди. – Старик поднялся. Вздохнул, оглянулся, будто примеряясь к стоящему сзади креслу. – Ударь по лицу. Так, чтобы след остался.
– Если меня схватят, – сказал я, – скажу, что ты дрался как лев.
– Лучше застрелись, если схватят, – хмуро сказал Нико. – Давай, не тяни…
Я примерился и ударил. Так, чтобы разбить в кровь губы. Нико всплеснул руками и рухнул в кресло.
– Нормально? – спросил я.
Открыв один глаз, старик злобно посмотрел на меня, сплюнул красным, процедил:
– Даже слишком…
Мне вдруг стало смешно, и вся расписанная Нико охота по мою душу показалась мелкой и несерьезной. В первый раз, что ли, от Стражи уходить?
Накинув не успевший просохнуть плащ, я вышел из кабинета, притворил дверь, спустился в зал. Публика за это время успела вся поменяться, и стало ее поменьше.
Нет, не стану я из Державы бежать. Сейчас на дилижанс, да и подальше от веселого города Амстердама. Есть у меня товарищи и понадежнее старого Нико. И в Париже, и в Нюрнберге, и в Брюсселе, и в Генте. Найдется, где переждать, пока стража схватит Марка и закончит свою возню…
За стойкой стоял новый вийнмайстер. Совсем молодой парень, и с бутылками он возился не очень умело, хоть и старательно. С чего это вдруг посреди дня сменились…
В груди возник холодок.
Нико не из тех, кто все добро на одну карту ставит. Может, он и решил мне помочь. Только при любом раскладе старый хитрец в проигрыше не останется.
Я торопливо пошел к дверям на кухню. Оттолкнул официантку – девица незнакомая, что-то вслед сказала просительно, но я внимания не обратил. Ворвался в зал, где пятеро поваров с едой управлялись. Кухня огромная, богатая, котлы и кастрюли чугунные, ножи стальные почти без пригляда лежат…
– Эй, добрый господин, сюда ходить не велено! – крикнул один из поваров. Из угла появился охранник: правильно, кто же такое место без надзора оставит? Двое поварят, близняшки, с любопытством уставились на меня, а повар помладше перехватил нож, которым только что овощи крошил. Умело перехватил, не зря на стене кухни деревянная мишень висит, вся по центру истыканная…
– Мне надо пройти на Кайзерсграхт! – резко ответил я, пытаясь говорить в той манере, что у Марка замечательно получалась. Решат, что высокородный дурью мается, пропустят…
– Через зал, уважаемый, – сказал охранник. Слегка из ножен меч потянул. Меч плохой, дешевый, и сам охранник разжирел на дармовых харчах, только не в нем опасность. Как полетят ножи поварские через всю кухню – конец мне.
– Господин Нико велел мне выйти на набережную через кухню! – возмущенно сказал я. Уж если за высокородного не сойду, так хоть за одного из тайных посетителей хозяина. Не дураки же они, должны подозревать, что старик Нико всякими делами занимается.
Прислуга и впрямь замялась. В тишине, нарушаемой лишь шипением сока, капающего на огонь с жарящегося окорока, я пошел через кухню. Стражник неохотно отступил, освобождая дорогу к двери. Видно, то, что я безошибочно ориентировался в помещении, внушило доверие к моим словам.
Повар, первым меня заметивший, пожал плечами и отвесил оплеуху мальчишке-поваренку. Тот опрометью бросился крутить вертел.
Все. Пронесло. Решили не связываться.
Я прошел через две комнатки, где переодевались повара и хранилась какая-то утварь. Охранник молча следовал за мной, приглядывал, чтобы я ничего не своровал.
Эх, мужик, орлы мух не ловят…
– Счастливо, – бросил я, выходя.
– Счастливо, уважаемый, – неохотно отозвался охранник, закрывая дверь за моей спиной. Громыхнул засов. Я стоял в грязненьком узком переулке, выходящем на канал. Никого здесь не было, пованивало от кухонных отбросов в деревянных бочках, видно, не вывезенных накануне. Непорядок, в вольном городе Амстердаме за чистотой следят бдительно.
Может, я и зря задергался. Вийнмайстер мог и в сортир отойти. Только лучше остерегусь – здоровее буду.
Кайзерсграхт – место тихое, мирное. Здесь живут богатые бюргеры, лишь изредка среди купеческих лавок гостиницы небольшие попадаются. Я прошел по набережной, оглядываясь на здание ресторана, пока оно из виду не скрылось.
Зря волновался, видно.
По мостику – изящному, мощенному белым камнем, я перешел через канал. Постоял в раздумье, решая, сразу ли податься к станции дилижансов или позволить себе хороший ужин. В «Оленьем Роге» мне поесть не удалось, но можно в другие места наведаться. В такие, где беглого каторжника никак ждать не станут, в «Медный шпиль» или в «Давид и Голиаф». Много есть приятных заведений в вольном городе.
Народу вокруг было негусто. Плохая погода всех по домам разогнала, что ли? Стояли на набережной отец с сыном-подростком – оба краснощекие, плотные, в плотных куртках и зеландских дождевых шапках. Кормили плавающих в канале уток, кидая куски белой булки с сосредоточенным, серьезным видом. Утки жрали хлеб лениво, даже их прожорливости наступает предел. Сытый город, благодушный. Тут даже нищие истощенными не выглядят. Вот в той же Лузитании – вроде бы и климат благодатный, и земля родит щедрее, а поглядишь по сторонам – нищета нищетой.
Почему вот так странно все устроено? В краях, где человеку жить должно быть легко и приятно, люди с голоду пухнут, бедствуют. А здесь – преуспевают, Дом хвалят с утра до вечера. И ведь не только в Державе так, в африканских странах, где вообще, по слухам, рай земной, все цветет и плодоносит круглый год, – там как была в древние времена дикость, так и осталась. Бегают голозадые негры, лопают друг друга, да еще и цивилизации противятся…
Может, человеку не должно быть в жизни легко? Когда привыкает он, что каждая пальма плодами увешана и спать можно под открытым небом, так сразу воля теряется. Вместо труда терпеливого, что Искупитель завещал, привыкают на случай надеяться.
Хотя все равно не понять… Вот Китай, уж на что люди трудолюбивые и умные, таких вещей навыдумывали, что в нашей Державе до сих пор нет, а тоже – полстраны голытьба…
Бюргеры птиц докормили, отряхнули руки, да и пошли вдоль канала. Отец трубку достал, сынок со спичками засуетился, огонь поднес. Вот жизнь у людей безмятежная… завидно мне, или нет?
Нет, наверное. Я бы от скуки помер.
Лучше уж по краю ходить, чем со скуки уточек хлебом откармливать.
С этой мыслью я двинулся – так, без цели особенной, не слишком-то таясь и не спеша. Прошел по Волвенстраат, вышел на другой канал – Херенграхт, где дома были еще выше, иные с золочеными шпилями. Гордые купцы и на железные небось не поскупились бы гордыни ради, да ведь не сберечь, не устеречь железный-то шпиль… В этих местах и людей гуляло побольше. Встретился богатый русский с двумя некрасивыми, тощими женами и одним мордоворотом-охранником, за ними следом карманник крался – я наметанным глазом сразу увидел. Вряд ли что сопрет, русский, похоже, из их аристократов, все ценное на Слове держит, да и охранник-татарин даром что невысок да плотен, а движения ловкие, взгляд цепкий, живо отсечет чужую ручонку кривой саблей…
Ладно, это их игры, мне они безразличны.
Потом навстречу стайка девиц попалась, не из простолюдинок и не из гулящих, а молоденькие бюргерские дочки. Из женской гимназии небось возвращаются. Вон и охранники сзади, двое, с суровыми лицами, с короткими, обтянутыми свиной кожей дубинками, удобными в уличных стычках. Лица постные, а глаза нет-нет да и стрельнут по девицам, по тугим попкам, по крепким икрам в теплых чулках. К этим стражам еще одного надо приставить, чтобы за ними присматривал…
Нет. Что-то я совсем расслабился. Будто пытаюсь из головы все сказанное Нико вытрясти, убедить себя, что ничего страшного не происходит. Сейчас перекусить поплотнее – да и в путь.
Я поплутал чуть по узким улочкам, перешел еще один канал, вроде бы Сингел, и направился к площади Дам, к ресторану «Давид и Голиаф» – месту в Амстердаме известному и популярному. Там, конечно, всегда хватает офицеров армии и стражи, морских капитанов, просто аристократов. Но как раз в таком месте никто и не подумает в посетителе каторжника подозревать.
Как ты говорил, мальчик высокородный? Лиса от собаки в конуру спряталась? Так и поступлю…
Здесь цены были еще выше, чем в «Оленьем Роге». И само здание побогаче, внутри на цепях люстры висят, поверить трудно, железные – искусной ковки, с керосиновыми лампами.
А само название – «Давид и Голиаф» возникло от статуй, внутри установленных.
Сдал я плащ слуге, запоздало сообразив, что в кармане пулевик. Да ладно, не рискнет слуга в таком месте по карманам шарить. Прошел в зал, подбежала девушка-прислуга, хорошенькая, если на лицо не глядеть, провела к свободному столику. Прямо между скульптурами.
Козырное место. То ли случайно освободилось, то ли вид у меня стал уж совсем благопристойный. Сел я, вполуха щебетание девушки слушая – сегодня у них лосось удался, да и вся остальная рыба, а вот перепелки не очень, хотя если господин пожелает…
Скульптуры были мраморные. Старые, деревянные, при пожаре сгорели, тогда дед нынешнего хозяина и заказал великому Торвальдсену новые. Тот еще не во славе был, но таланта ему всегда хватало.
Давид стоял, опустив пращу, улыбаясь уголками рта. Скульптор все передал – и молодость безусого лица, и небрежную ловкость обнаженного тела, и хищный прищур глаз. Давид был красив, зол и красив, как в преданиях.
А Голиаф уже упал на одно колено. Могучий мужчина в доспехах, вышедший на честный бой и сраженный подлым ударом в висок. На простом, бесхитростном лице застыла мука и удивление, он еще пытался подняться, но ноги не держали. Только Голиаф все равно вставал, каменные мышцы вздувались, как канаты, и жизнь, которой в камне нет и не было никогда, опаляла любого, взглянувшего на сраженного воина. Казалось, он все-таки встанет. Дойдет до Давида, который со страху повторно окаменеет, да и опустит тяжелый кулак на кудрявую голову…
Великие скульптуры. Великий скульптор. Я знал, за эту пару хозяину ресторана немалые деньги предлагали. Еще два ресторана смог бы открыть… только что же он, дурак, сук под собой рубить? На этих скульптурах, на могучем бойце, умирающем, но рвущемся в бой, и на насмешливом юнце, зло глядящем на дело своих рук, вся популярность ресторана держится. Конечно, и кухня хороша, но мало ли где вкусно кормят…
Будь хозяин ресторана из простых, рано или поздно отобрали бы скульптуры. Но он и сам был аристократ, барон захудалый, но Слово знающий и в Дом вхожий. А что ресторацией занимался – так это тяжелая судьба вынудила, это еще не позор…
– Да, господин? – терпеливо повторила девушка. Я сообразил, что минуты три уже пялюсь на скульптуры, не делая заказа. Виновато улыбнулся:
– Каждый раз любуюсь…
Девушка кивнула, украдкой кидая взгляд на скульптуры. Ей они тоже нравились. Интересно, кто больше, мужественный Голиаф или женоподобный красавчик Давид?
– Принесите финскую праздничную закуску, – начал я. – Потом – лосося в красном вине – именно в красном, ваш повар этот рецепт знает. Кофе крепкий. Сейчас – молодое белое, лучше из южных провинций, к кофе – хороший коньяк.
Девушка кивнула, озарилась довольной, неподдельной улыбкой. Заказ был хороший, дорогой, значит, и ей на чай перепадет немало.
Я остался наедине с Голиафом и его убийцей.
Понимаю я тебя, ох как понимаю! Ты от сопляка Давида беды не ждал. Я – от мальчишки Марка. Только мне еще тяжелее, я ведь его уже другом считал. К купцам в подмастерья собирался пристроить… дурак, дурак…
Зал постепенно наполнялся. Подходили люди, мужчины в костюмах от хороших портных, женщины в драгоценностях. Стареющая, но еще красивая дама в сопровождении молодого жиголо щеголяла железной цепью толщиной в мизинец. Цепь была в благородной рже, а сверху отлакирована. То ли и впрямь древняя, то ли нарочно водой раненная. Этого я не люблю, железо не для того дано, чтобы на женских шейках умирать.
А вот и мой заказ поспел…
Финская закуска была блюдом дорогим, но оно того стоило. Нежная селедочка, порезанная кусочками, лучок, ржаной хлеб, вареная в кожуре картошка, маленькая рюмка – стопка, как русские называют, с водкой.
Сервировалось все это на целом листе свежей газеты. В этом половина цены и была. Есть полагалось руками, потому вместе с закуской принесли две чаши с водой для омовения рук до и для споласкивания после.
Я потихоньку еду смаковал, потом рюмку опрокинул. Не коньяк, конечно. Но пить можно. А народ все прибывал, вскоре уже и пускать в зал перестали. Удачно я пришел. Сидишь в тепле, в окружении искусства, ешь дорогие блюда, мимоходом газету проглядываешь. Что мне Держава, что мне злая стража!
Подошли несколько аристократов. Им, конечно, место нашлось. Сам хозяин появился, без подобострастности – ровня как-никак, но все же вышел, встретил, поручкался, дамам плечики поцеловал, по италийской моде.
А я все газету читал. Мне уже и лосося принесли – правильно сделанного, мало где умеют лосося в красном вине тушить. А я увлекся. Когда-то газеты совсем дорого стоили, только аристократам по карману, неблагородным – глашатаи да менестрели оставались. Сейчас-то все продвинулось, печатные машины в каждом большом городе стоят, почтовые голуби новости разносят, теперь вот через всю Державу тянут все новые линии телеграфных башен. Профессия газетчика теперь уважаемая, даже младшие дети аристократов в репортеры идут… Тьфу ты, пакость, ну их, этих младших сынков и младших принцев!
Писали о разном. О театральных премьерах, о том, что в столичной Гранд-Опера применили паровую машинерию, вращающую сцену вместе с актерами, пускающую дымы, издающую звуки. Расписали постройку нового линкора, который будет самым быстрым и защищенным кораблем в мире. Чуть-чуть о горячих линиях, где дикари бунтуют, о Вест-Индии, о Далмации и Иллирии, о лондонских боевиках. Много было о Руссийском Ханстве, там снова татарские погромы начались, и хан Михаил перед народом выступал, призывал к единению и добролюбию. Самой интересной была статья, написанная епископом парижского собора Сестры-Покровительницы Жераром Светоносным, прославленным множеством исцелений и чудес. Жерар никогда светской жизни не чурался, сам был раскаявшимся грешником, после мистического озарения к праведной жизни повернувшимся. Вот и сейчас он размышлял о корнях добра и зла в человеческой душе и нес такое, что не будь на нем сана – обвинили бы в ереси. Чего стоила одна только фраза, что Слово Потаенное дано было Искупителем не для пользы людской, а в искушение и назидание!
«Говорят нам, что заповедано Слово, высокородным радетелям вручено, дабы хранить и преумножать, славу человеческую на радость Искупителю к небесам нести. А посмотрите в небеса? есть ли там слава человеческая? или одна тщета и гордыня?
Владетельный лорд, владения свои объезжая, стальными шпорами коня мучая, будто медные недостойны ноги его украшать, гордится Словом сильным, богатствами великими, происхождением знатным. А вокруг – голь и нищета, мор и разорение. На большую деревню – один железный нож, до рукояти уже сточенный. Соткет мастерица лорду гобелен невиданной красы, с ликом Сестры, слезами залитым»…
Казалось мне, что писал дерзкий епископ не о придуманной истории, а о реальной. Будто укорял кого-то, не в лицо, а за глаза…
«Бросит лорд мастерице ржавую марку, освободит от налога на год, та уж и тому рада. А владетель Слово произнесет, глаз от неба не пряча, лик Сестры в Холод скроет да и поскачет в богатый замок. Понесет конь, сбросит седока да и умрет владетельный лорд, как простой человек. Только вместе с ним и Слово умрет. Исчезнет навсегда образ Сестры красоты небесной, для всех людей сотворенный. Умрут книги древние, где старинная мудрость скрыта, умрут клинки фамильные, доспехи чеканные, щиты вензельные, слитки железные и серебряные. Сядет старший отпрыск на коня да и двинется по ленным владениям, последнее у людей отнимая, славу рода восстанавливая, Искупителя не стыдясь. Для того ли дано было Слово? Несет нас всех норовистый конь, бросает на злой камень. Что камню древность рода и спесь людская?
Неужели и сердца наши из того камня, которому не разум дан, а одна твердость упрямая?
Ведь сказала Сестра Искупителю, в темницу придя: «От меня откажись – не обидишь, а нож возьми»… И ответил Искупитель: «Не подниму стали на людей, не ведающих, что творят, не пролью крови, ибо все в мире виноваты, и все невинны». Спросила Сестра: «Разве душегубцы, веры не знающие, невинны?» Ответил ей Искупитель: «Истинно говорю: даже если кто дюжину убьет, все равно чист передо мной, если покается. В раскаянии святость, в милосердии спасение». Вошла тут в темницу романская стража, дюжина без одного, и командир их сказал: «Знаем мы, что принесли тебе нож, чтобы убил ты нас и бежал из-под суда. Вместе будете побиты камнями, и ты, и сестра твоя названая». И взмолилась тогда Сестра Искупителю: «Убей их, ведь все равно чист будешь, а меня спасешь!» Ответил ей Искупитель: «В милосердии спасение, Сестра, сколько же повторять тебе это, неразумная! Неужели простого слова мало?» Поднял руку с ножом дареным, и»…
Дальше лист газетный кончался.
Нет, конечно, знал я, чем у Сестры все с Искупителем кончилось. Кто ж этого не знает? И все равно жаль, уж очень лихо Жерар излагал. А уж какую мораль он из всем известной притчи выведет – ни один умник не догадается.
Попросить, что ли, еще селедочки по-фински? Или лучше газету целую, к кофе османскому? Вон аристократ хлебает напиток драгоценный да газету листает, и дело бы умную газету, вроде «Курант – Нивс ван дер веек» или «Махт унд Вельт», а то «Мужские игры», большей частью из непристойных картинок да историй смачных состоящую…
К моему столику подошли двое. Я поднял глаза – и невольно вздрогнул. Офицеры Стражи. Один здоровый, морда кирпичом, другой маленький, тощенький, в очках роговых, такому в книжной лавке сидеть, а не с мечом и пулевиком на поясе разгуливать.
– Господин, вы не будете так любезны, – девушка выпорхнула из-за спин стражников, заулыбалась вся, – весь зал полон, разделите вечер с доблестными стражами…
– Буду рад, – сказал я. Запал у меня еще не прошел, и лицо не дрогнуло.
Офицеры поблагодарили, присели на другую сторону стола, девица начала им прелести кухни расписывать, особо рекомендуя рябчиков в имбирном тесте. Я глаза в газету опустил.
Да ничего. Какая разница. Кто во мне каторжника Ильмара узнает?
Ковырял я лосося, запивал молодым вином, что девушка исправно в бокал подливала, только не шла еда в горло. Никак не шла.
Офицеры свой заказ сделали, заговорили вполголоса. Вроде и дела им до меня нет… только один раз здоровый этот и глянул… а по спине холод пробежал.
Нехороший взгляд. Слишком уж равнодушный.
Сестра, сохрани дурака для покаяния!
Хозяин ресторана снова мелькнул, к столику подошел, мне улыбнулся мимолетно – я для него ничего не значил, офицерам руки пожал.
– Проголодались, господин Арнольд? – спросил он того, что покрепче.
– Да, как собака… – буркнул офицер на плохом романском.
– Говорят, облава была в городе?
– Да.
Не очень-то он разговорчив… и тут морозец, что по спине бегал, пургой обернулся.
Арнольд? Офицер Стражи? С акцентом германским?
– Схватили душегубцев? – любопытствовал хозяин дальше. Видно, титулами они равны были. Похожи, как копье на зубочистку, хозяин весь изнеженный, субтильный, точно Давид, а с Арнольда будто Голиафа ваяли, один смех на них смотреть рядом со скульптурами. А все одно – титулом равны, нам не чета…
– Не душегубца ловили, – встрял очкарик, чуть пренебрежительно, видно, он еще родовитее был. – Ильмар-каторжник в городе объявился. Все побережье в постах, а он, зараза, к нам добрался…
– Тот, что принца похитил? – воскликнул хозяин.
Вот уже как все повернули!
Я сообразил, что жую кусок лосося вторую минуту, торопливо проглотил, сам подлил себе вина. Вопросительно глянул на стражников, улыбнулся подобострастно. Им вина еще не принесли, и очкарик без ложной гордости согласился. Плеснул себе и Арнольду, залпом выдул. Хозяин возмущенно завертел головой, отыскивая прислугу. Две девушки уже тащили и вино, и закуску… вот как завертелись перед аристократами…
Арнольд не пил. Крутил бокал в пальцах, смотрел на очкарика с таким неодобрением, что только дурак бы не заметил.
Очкарик не заметил.
– Тот, тот, – подтвердил он. – К старым дружкам наведался. А те и нашим, и вашим, и доложили, и уйти позволили. Ничего, дружки на допросе, город в тройном кольце, войска подняты. Никуда теперь ему не деться.
Сестра-Покровительница…
– Маркиз, не стоит это говорить, – сказал Арнольд. Прибавил по-германски: – Я позволю себе предложить вам сменить бокал и попробовать розовое токайское…
Я лениво повернулся к суетящимся девушкам:
– Кофе. И османскую медовую сигару.
Они растерянно переглянулись. Хозяин пришел им на помощь:
– Увы, любезный, сегодня медовых сигар предложить не можем. Есть вест-индские, есть османские с коноплей…
Конечно, медовых не предложат. Таких просто на свете нет.
Всем своим видом я изобразил возмущение. Потом сказал:
– В моем плаще, во внутреннем кармане… Нет, принесите плащ, я сам достану.
Один взгляд хозяина – и девица двинулась к входу.
Арнольд крутил в руках бокал – вот-вот резной хрусталь треснет. Он, наверное, как и я, не верил в случайные совпадения. Вот и не решался устраивать проверку в ресторане, на глазах аристократов. Сам, видно, из молодых выскочек, знает, как рада будет знать его оплошности.
Я ждал, проглядывая газету, но уже не различая букв.
Напряжение, возникшее между нами, наконец-то коснулось и тупого очкарика, и гостеприимного хозяина. Только они еще не поняли, в чем дело.
Девушка вернулась, с плащом на железном подносе. Смешно. Плащ полупросохший, в собственном соку.
– Медовые сигары должны быть в каждом уважаемом заведении! – скандальным голосом произнес я, потянувшись к плащу. Взгляд Арнольда скользнул по серой ткани. Видимо, это был последний штрих моего портрета, которого ему не хватало для полной уверенности.
– Не двигайся, Ильмар-вор! – со своим жутким акцентом рявкнул он.
Поздно.
Ударом ноги я опрокинул на стражников стол – за секунду до того, как Арнольд собрался сделать то же самое. Вырвал из кармана плаща пулевик многозарядный – эх, Нико, перемудрил ты самого себя, недооценил стражу, корчиться тебе на старости лет под кнутом палача…
– Всем лечь! – завопил я, одной рукой курок взводя, как аристократы делают. Получилось – щелкнула железка, отходя, и Арнольд замер, на ствол глядя. – Всем лечь! Я душегуб, счета не знаю!
Посетители за столиками сразу лицами в пол уткнулись – и аристократы, и бюргеры, и стражники, которых в зале было чуть ли не с десяток. Видно, все понимали, что такое пулевик многозарядный в злых руках.
И если бы офицер-очкарик геройствовать не стал, так бы я и вышел из ресторана, задом пятясь, сто человек враз напугав.
– Ильмар! – радостно взвизгнул придавленный столом очкарик. Ему уже аудиенция в Доме виделась, награды, слава, титул новый.
Пулевик у него был попроще моего, не многозарядный, а двуствольный. Зато орудовал он им ловчее. Как я ствол увидел, так сразу на спуск и нажал. В молодости доводилось мне стрелять из армейского ружья, кремневого, но то совсем другое дело. И палит с заминкой, и отдача другая, и спуск легче.
Грохнул выстрел на весь зал, вспухло облако вонючего черного дыма, а пуля между Арнольдом и очкариком в пол ушла.
Арнольд вмиг скользнул вбок, а очкарик не испугался. Отвага у него была, глупая, но крепкая. Я уже бежал, прыгал между статуями. Пуля меня минула, угодила прямо в несчастного Голиафа, аккурат в его могучую мужскую стать, раскрошившуюся в белый песок. От грохота и ударившей в лицо пыли я дернулся неуклюже, упал, снова лицом к страже развернувшись. Пулевик к руке будто прирос, а что с ним дальше делать, я и забыл.
– Держи вора! – вопил радостно очкарик.
А хозяин ресторана, вот уж чего не ожидал, тоже решил геройствовать. Только не меня ловить – тут он свои шансы хорошо понимал, а спасти несчастные скульптуры. Бросился к Давиду, припал, на лице решимость вперемешку с напрягом отразились, даже сам похож стал на каменного юнца. Может, и впрямь с его предков лепили? Ударил холодный ветер… о-го-го, такую махину на Слово взять!
– Не стрелять! Стой, вор! – кричал Арнольд, поднимаясь, доставая свой пулевик. Стол от его движения отлетел, как бумажный.
Очкарик пальнул еще раз. Хозяин ресторана как раз к покалеченному Голиафу припал, одной рукой в ужасе изувеченную часть щупая – было это смешно и постыдно, будто в похабном представлении комедиантов о нравах извращенцев, другой в воздухе знак странный чертя.
Еще удар холода – на этот раз совсем уж страшный, в мраморном Голиафе весу было килограммов четыреста. Исчезла статуя, и аристократик, на Слово ее взявший, спасший от разрушения, в улыбке радостной расплылся. И даже дырка посреди лба, от глупой пули, улыбку не согнала. Так он и рухнул – руки раскинув, навсегда свое сокровище от беды укрыв.
– Шайсе! – рявкнул Арнольд, повернулся и ногой со всех сил очкарику по челюсти въехал. Никто уже на побоище не смотрел, хруста позвонков не слышал, все носами в полу норы сверлили, Искупителю молились, только я и понял, что убил один стражник другого: за глупость, за плохой выстрел, за то, что навсегда вольный город Амстердам Давида с Голиафом лишился…
Посмотрели мы с Арнольдом друг на друга, и я понял – конец.
Теперь ему один выход – меня кончить.
У очкарика-то явно род древнее и могущественнее, не простят Арнольду бездумного гневного удара.
Из-под земли меня стражник достанет – я теперь его жизнь в руках держу.
Словно со страху руки все сами сделали, по курку ударили, взвели, барабан провернулся, новый патрон подставляя, крючок спусковой щелкнул, и ударил выстрел.
Скользнула пуля по лицу Арнольда, оставляя кровавую полосу по виску. Череп не пробила, и стражник лишь упал, сразу зашевелившись, вставая, стряхивая с лица кровь.
Но я того уж не дожидался.
Бежал через зал, перепрыгивая через посетителей благоразумных, пальцы чужие давя нещадно. Ударило два выстрела подряд. Обе пули рядом прошли. Видно, хороший был стрелок Арнольд, да не с залитыми кровью глазами по бегущему человеку стрелять.
Нырнул я в дверь, охранника ресторанного, ничего еще не понимающего, одним ударом уложил, с вешалки чей-то дорогой плащ сдернул – мой-то на полу остался – и выбежал в ночь. Перед рестораном уже люди столпились, в окна жадно заглядывали. Выскочил я в круг света от фонаря и взвыл дурным голосом:
– Душегубцы идут! Спасайся, народ!
Толпа – дура.
Как они все от ресторана рванулись, будто им уже ножи спину кололи!
И я вместе со всеми.
Эх, хорошо поужинал, даже бежать тяжело!
На час-другой я был в безопасности. Амстердам – не городишко на Печальных Островах, где каждый всегда готов каторжников беглых ловить. Можно было затаиться. Только надолго ли? Если такая охота идет, что весь город в кольце солдат, если порты закрыли, долго ли я прятаться смогу? Меня же любой сдаст – и правильно сделает. Перед совестью чист, перед Домом – в фаворе, награда велика, а что Сестра говорила: «Не отдай беглого господину его, придет день – сам побежишь!»… Так кто о том вспомнит, перед такой-то кучей денег!
Я бы не вспомнил.
Сходил бы потом, грех замолил, да и успокоился.
Если первый миг после бегства я был в горячке и страха не испытывал, то теперь он накатил как волна. Некуда мне деться! Ошибкой было на расстояние уповать, ошибкой было к Нико идти.
И куда разум делся? При посадке отшибло, или от радости все из головы выветрилось? Глотнул свободы перед дыбой. Хотя нет, на дыбу меня нельзя, я же граф. Шелковая веревка или стальной топор, а то и чаша почетная. Все как положено. А вначале допросят с пристрастием… в подвалах стражи и без дыбы умеют языки развязывать. Долго будут мучить, прежде чем поверят, что ничего я не знаю про Маркуса проклятого…
Дождик сильнее зарядил, и это было плохо. Скоро весь народец по домам разбежится, легче будет страже меня ловить. А развалин спасительных тут нет, Амстердам город живой, место в нем дорого стоит.
Шел я по Дамрак, улице широкой, людной, но и она пустела на глазах. Даже слишком быстро, и я недоумевал, пока не вышел на глашатая. Стоял молоденький паренек на перекрестке, кутался в промокший смоленый дождевик и кричал, не жалея охрипшей глотки:
– Жители и гости вольного города! Стража просит вас пройти по домам, для пущего спокойствия и безопасности! В Амстердаме замечен беглый каторжник Ильмар, войска будут введены с минуты на минуту! Проходите по домам, честные люди!
Паренек глянул на меня мельком и, ничего дурного не заподозрив, добавил от себя:
– А то описание душегубца скверное, любой под него подходит. Вначале убьют, потом разбираться станут!
Народ к его словам относился серьезно. Кое-кто поворачивал, кое-кто ускорял шаг. Быть пронзенным мечом по ошибке никому не хотелось.
Я тоже быстрее пошел, как и полагается честному бюргеру. Только где мой дом… есть, конечно, такой, что могу своим назвать, только далеко… Куда деваться?
У витрины кондитерской лавки, заполненной восковыми сладостями, под яркой рекламой – разноцветные стеклянные буквы и крендели, карбидным фонарем изнутри подсвеченные, – я остановился. Мелькнула дурацкая мысль – внутрь войти, затаиться где-нибудь, переждать ночь… Но продавец с двумя крепкими парнями-подмастерьями уже закрывался, и на поясах у них дубинки покачивались. Видно, испугались обыватели. Пошел я прочь, пока не присмотрелись они ко мне.
Сестра, помоги…
Поднял я взгляд к небу с мокрой булыжной мостовой, да и замер. Впереди, на площади, купол храма высился. Раадху, амстердамский собор Сестры-Покровительницы. Купол, золотом тонким оклеенный, фонарями опоясанный, горел в ночи. И двери в храм еще открыты были, правда, стоял у них глашатай, тоже выкрикивал про каторжника Ильмара и войска, но стражи не видно было.
Неужели озарение Сестра ниспослала? Да нет, недостоин я того, чтобы так вот мне помогать, от дел небесных отрываться. Но ведь и впрямь… храм большой, главные паникадила лишь по праздникам зажигают, можно в полутьме затаиться. И даже грехом это не будет, где еще прятаться, как не в храме Сестры, что милостью своей беглых не обделяет…
Я пошел через площадь. Проезжали редкие экипажи, большей частью закрытые по плохой погоде, расходился от храма народ, вечернюю мессу выслушавший, а я напрямик шел, старался шаг тверже сделать. Не тать я, не беглец, простой бюргер, что спешит в измене покаяться, прежде чем с женой на постели возлечь… А на площади светло, как на грех, и от храмовых фонарей, и из окон раскрытых – по амстердамским обычаям занавеси вешать не положено, честному человеку нечего от соседей таить, наоборот – пусть все видят, какой у него, у честного человека, дом добрый да чистый…
Одна радость – стражников не попадается.
А храм все ближе, стены каменные словно выше становятся, вот уже витражи на узких окнах можно разглядеть, сцены из жизни Сестры без прикрас описывающие. По-хорошему пройтись бы вокруг, на каждое окно глянуть, потом изнутри посмотреть – витражи хитрые, снаружи одно видишь, как оно со стороны людям казалось, а изнутри все совсем по-другому, как сама Сестра свои деяния представляла… только нет на то времени. А жаль, за одну сцену с перевозчиком сколько в свое время копий было сломано, многим она обидной для Сестры представлялась. Снаружи и впрямь – непотребство, а глянешь изнутри, как Покровительница бедного лодочника святым благословением оделяет, и все наносное из души пропадает…
Красив храм и славится на всю Державу, а только не до того мне сейчас.
Прошел я мимо уставшего глашатая, вступил под каменный свод. Народ еще был в храме, значит, подождать надо. Кто свечи жег, кто у святого столба посреди храма молился. Только и тут пробежал мимо юноша-служка, каждому говорящий:
– Стража просит по домам расходиться…
– Что вам Стража! – одернул его какой-то бюргер. Молодец, нечего священникам перед миром склоняться, их заботы небесные, далекие.
Купил я свечей у старика-прислужника, хотел две, а на монетку мелкую целых три вышло. Подошел к лику Сестры, раскаявшегося душегубца на добро наставляющей, – самая правильная для меня икона, – поставил свечи. Одну – за себя, Ильмара-вора, чтобы не схватили бедолагу, не дали умереть в позоре. Другую за хитроумного Нико, себя перемудрившего, чтобы выпутался старик, умер своей смертью. А третью свечу, которая вроде как и не нужна была, поставил за Маркуса, младшего принца. Что уж теперь, он мне зла не хотел…
И какое-то благолепие меня охватило, и стыд, и позор, и раскаяние. Перед ликом Сестры стоишь – во всех грехах винишься. Вот почему только потом уходит все это?
Неужели схватят меня, да ведь живым я и не дамся, значит, умирать во грехе? Может, для того меня Сестра к своему храму вывела, чтобы повиниться успел?
Прежде чем я понял, что делаю, ноги сами к кабинкам для исповеди понесли. И почти все – пустые. Эх, прав ли я?
На последнем запале вошел я в кабинку, шторку за собой задернул, в окошечко постучал. Замер, глядя на лампадку, перед иконой теплящуюся. Может, нет духовника поблизости?
Приоткрылось чуть окошко, и невидимый священник сказал вполголоса:
– Слушаю тебя, брат мой. Во имя Искупителя и Сестры, сними с души грех…
– Не один у меня грех, брат, – прошептал я. – Весь я во грехе.
– Для Сестры все едино – один грех или жизнь во грехе, – устало и знакомо успокоил священник. – Говори, брат…
– Виновен я, ибо отнял жизнь у человека, – сказал я. – И случилось это уже в седьмой раз.
Священник помолчал, потом уточнил:
– Во злобе или по жадности?
– В бою, брат мой. Только он стражник был, а я… я каторжник.
– Тяжек твой грех. Но сказала Сестра: «Жизнь защищая, вправе кровь пролить, чья жизнь важнее – лишь Искупителю ведомо»… Отпускается тебе, брат.
Про второго стражника, на Островах убитого, я говорить не стал. Взял же Марк на себя ту вину, как Искупитель вину учеников своих брал, так что нечего Сестру и тревожить зря.
– Виновен я, ибо убежал с каторги, – продолжил я. – А на каторгу был отправлен за дела преступные.
– Отпускаются тебе грехи, брат мой. Не цепи держат, а воля Искупителя. Смог уйти – значит, нет на тебе вины перед Ним.
Совсем хорошо. Я почувствовал, как груз с души спал, подумал секунду, добавил, вспомнив ресторан:
– Виновен я, пусть не моими делами, но из-за меня погиб человек, случился разор и переполох…
– Винись лишь в делах, тобой совершенных, – поправил священник. – Это не грех, не о чем мне Сестру просить.
– Виновен я, ибо час назад украл плащ чужой… нужда заставила.
– На тех, кто еду или одежду ворует, нет перед Искупителем греха, нет и перед Сестрой. Людского гнева бойся.
Устал он к вечеру, слуга Божий, людские проступки отпускать. Иные небось почище моих будут. Я подумал, в чем еще должен покаяться:
– Виновен я, ибо разгневан на меня Дом. Разгневан напрасно, но никому это неведомо.
Священник молчал. Странно. Уж гнев мирской власти отпускают сразу, тем более если гнев неправедный… Ведь это и не грех, а…
– Как твое имя, брат? – спросил священник. Я вздрогнул. Не положено этого спрашивать!
– Как твое имя, брат мой во Сестре?
– Ильмар, – прошептал я. – Ильмар-вор.
– Тот Ильмар, что убежал с каторги на Печальных Островах вместе с младшим принцем Дома Маркусом? На планёре, ведомом летуньей Хелен?
Это больше не на исповедь походило, а на допрос у Стражи…
– Да… – признался я.
Священник ответил не сразу:
– Греха в этом нет, но… Во искупление прочти семь раз «Славься, Сестра!», не медля, но без торопливости.
На миг он запнулся. Я уже понял, куда ветер дует, но покорно ждал.
– И не выходи из исповедальни. Жди, брат мой, я подойду.
– Зачем? – прошептал я. Но окошечко уже закрылось.
Что же делать? Исповеднику перечить нельзя, епитимью нарушить – тоже. Что делать?
– Славься, Сестра, радость нашей радости, печали утоление, проступка наказание… – начал я. Осекся. Все во мне кричало: «Беги!». Все воровские повадки ожили, бунтовали против ожидания. Но как можно сейчас уйти?
– Славься, Сестра, – начал я снова, с трудом заставляя себя не частить. Может, успею дочитать да уйти… Но, видно, исповедник точно знал, сколько идти от его кабинки до моей, едва успел я в седьмой раз прошептать: «И тем возрадуемся»… как шторка на кабинке была отдернута.
Стражи нет, ни городской, ни храмовой. И то хорошо.
Только исповедник, в белом плаще с откинутым капюшоном, по возрасту – мой ровесник, на вид, правда, телом послабее, зато в глазах – подлинная вера, не моей чета. Смотрел он на меня и с брезгливостью – что уж тут, никуда тут не денешься, и с сомнением, и с любопытством невольным.
– Ильмар-вор? – еще раз спросил священник.
– Да, брат мой…
– Надень.
Он бросил на пол передо мной тугой сверток. И тут же, сам устыдившись презрительного жеста, поднял его, развернул, подал в руки.
Это оказалась ряса, такая же, как и на нем.
– Надень ее, брат, капюшон накинь и за мной следуй.
– А грехи?.. – на всякий случай спросил я. Не сказал он еще традиционной фразы!
– Во имя Искупителя, Сестры и Святого Слова, отпускаю тебе грехи, брат мой. Иди с миром.
Священник подумал и добавил неположенное:
– За мной иди…
В рясе исповедника, накинутой поверх моего, краденого, плаща, я выглядел как очень-очень крупный, даже толстый священник. Среди Сестриных слуг такие редкость – хоть и отказываются многие из них от мужской сути, жертвуют грешной плотью, но расплываться себе не позволяют. Слуги Сестры – они в лихие годы не хуже преторианцев воевали, это не священники Искупителя, которым чужую кровь вообще проливать нельзя.
Но народа было уже мало, никто на меня не смотрел, и мы быстро прошли к неприметной двери, куда молящимся входить не велено. Оглянулся я напоследок на пустеющий зал – эх, сейчас бы самое время под скамейкой притаиться или за богатой драпировкой на стенах…
– Не отставай, брат мой, – бросил священник, не оборачиваясь. Смирился я с судьбой и пошел следом.
За дверью оказался коридор – без окон, тускло освещенный, лампы висели редко, а горели вообще через раз. Убранства богатого нет, зато под потолком балки удобные, можно повиснуть и затаиться, никто сверху искать не станет…
Тьфу, пропасть мне на этом месте!
С воровскими привычками на святое место смотрю!
Шел мой исповедник быстро, приходилось шаг удлинять, чтобы не отстать. Дважды навстречу другие священники прошли, в обычных темно-желтых одеждах. На меня не взглянули – видно, много их тут, все друг друга не знают, или приезжают часто гости из других храмов. Тихо очень было, и от этого глубокого безмолвия я словно слабел, последней воли лишался, скажи мне сейчас исповедник: выходи сдавайся страже, – так ведь и вышел бы…
Только за поворотом коридора вдруг нам старушка попалась, что, согнувшись в три погибели, мыльной водой пол мыла. И от этого заурядного зрелища я немножко опомнился. Казалось бы, чего тут: грязь-то, она всюду пристает, решила добрая женщина так Сестре послужить – хвала ей. А нет, сразу напряжение спало.
Мы поплутали еще немного по коридорам, причем мне показалось, что священник специально меня запутывает. Потом он отворил прочную дубовую дверь, знаком велел внутрь пройти и сам вошел. Достал спички – тоже совсем обычные, дешевые, от таких порой и матрос прикуривает, чиркнул о стену, запалил тусклую масляную лампу.
– Садись, брат мой.
Комнатка крошечная, без всякой роскоши. На полу лишь ковер лежит, но без того здесь совсем смерть, вокруг лишь камень холодный, ни камина, ни окна, ни панелей деревянных. Стоит койка простая, узенькая, стол крошечный, жесткий стул. Все. Из стены, в щелях между камнями воткнутые, торчат крепкие палочки – вешалка, на ней кой-какая одежда. Икона с ликом Сестры, простая, будто у бедного крестьянина. На столике лампа, кувшин с водой, кружка глиняная да лист бумаги со стилом.
Аскет.
Священник бережно стило колпачком прикрыл, в карман спрятал – будто смутился такой роскоши, стило и впрямь хорошее было, резное, бамбуковое, медными колечками опоясанное. Сел на койку, я – на стул, больше-то и некуда было.
– Сейчас спрошу я тебя еще, брат мой. Ответь честно, не впади в грех. Ты и впрямь тот Ильмар-вор, которого вся Держава ловит?
– Тот самый, – ответил я. – Зачем спрашивать, брат? Неужто кто решит мной назваться?
– Уже решали, – спокойно возразил священник. – И у нас, и в других городах. Больных людей в мире много, всегда найдутся те, кто готов любое злодеяние на себя взять, лишь бы гордыню потешить.
– В чем тут гордыня… – прошептал я, не для священника, для себя самого. – Ильмар я.
– Тогда скажи, кого вы в пути с Печальных Островов встретили?
Ну и вопрос. Никого мы не встречали.
– Никого, там даже птиц не летало… – ответил я.
Священник вздохнул, поглядел на меня с явным разочарованием.
– А! – воскликнул я, сообразив. – Корабль встретили, линкор имперский…
Глаза у исповедники блеснули.
– Что на берегу делали?
– Да ничего… – Я запнулся. – Ну…
Он ждал.
– Любовью мы с летуньей Хелен занялись, как мальчишка ушел. Не по похоти, с перепугу! Нет ведь в том греха?
У священника чуть уголок рта дернулся. Неужто тоже кастрат? По голосу и фигуре – не скажешь.
– Нет… для мирского человека – нет. Если все по доброй воле…
Он оборвал сам себя.
– А что подарил тебе Маркус, младший принц Дома?
На все предыдущие вопросы он явно знал ответы. И спрашивал, лишь проверяя меня. А вот сейчас… сейчас тон чуть изменился.
– Титул. Сделал меня принц графом Печальных Островов.
– Еще.
– Кинжал, – под пристальным взглядом священника я полез под плащ, дотянулся до ножен, еще в Лузитании купленных, достал кинжал.
Он бросил на нож лишь один беглый взгляд. Я кинжал не протягивал, исповедник тоже не просил.
– Еще?
– Больше ничего, – растерянно ответил я. – Да он сам нищий, принц беглый… я богаче его был, когда на берег попали.
– Допустим, Ильмар… – Видимо, священник поверил, что я и есть беглый каторжник. – Зачем ты в храм пришел?
– Сестре исповедаться… укрыться…
Священник на миг сложил ладони лодочкой, прикрыл глаза, беззвучно шевельнул губами – видно, возносил короткую молитву Сестре.
– Это благодать Сестры на тебя снизошла, Ильмар. Ее рука тебя вела. Восславь Сестру, поблагодари Искупителя.
Я на всякий случай прошептал благодарность – как будто мало этим занимался по пути в Амстердам.
– Меня зовут брат Рууд, – сказал исповедник. – Я укрою тебя от стражи.
Что?
Даже в самых безумных мечтах я такого не мог представить. Нет, конечно, слуги Сестры беглого страже не выдадут – это им прямо заказано. Даже мог я такое представить, что священник мне совет даст или монетку бросит – мол, благословение Сестры с тобой, спасайся, несчастный.
Но чтобы укрывать!
На гнев Дома нарываться!
Дела мирские – они от веры далеко, и нет у Владетеля власти над Церковью. Так-то оно так… но я все же не крестьянин тупой, из дальней деревушки, что местного пастора выше наместника губернского ставит. Захочет Владетель – и Церкви туго придется, ну, не самой Церкви, конечно, в здравом уме никто на нее не покусится. Но Богу простые люди служат, на земле живут, и не от всего убережет строгий взгляд Сестры и любящий взор Искупителя. Было ведь когда-то, хоть и редко о том говорят, что Владетель Клодий, которому Церковь отказала в праве вторую жену в законный брак взять, сместил Преемника. Как – про то легенды молчат, а уж священники и совсем вспоминать не любят, но съехались епископы из всех провинций, от Лузитании до Богемии, да и выбрали Господу нового приемного сына.
Нет, не станет Церковь с Владетелем ссориться… не станет…
Я посмотрел на священника – но взгляд того был тверд и невозмутим.
– Ты под моей опекой, брат Ильмар, – сказал он. – Я укрою тебя.
– Зачем? – спросил я.
– Чтобы тебя не схватила стража. Город наводнен войсками.
– Я не такой дурак, брат Рууд. Я спрашиваю, зачем тебе нужно меня укрывать?
– Сестра завещала спасать несчастные заблудшие души…
– Брат Рууд! Милость Сестры безгранична. И души ее слуг полны доброты. Только ответь, почему тогда на площадях казнят душегубов, секут пальцы ворам, плетями учат беглых крестьян? Ответь, почему вы не укрыли от беды всех? Тогда я поверю, что тебе ничего от меня не нужно.
– Не в человеческих силах спасти всех. Когда мы можем помочь – мы помогаем…
– Брат Рууд, тебе ведь двойной грех – лгать, – сказал я.
Священник быстро сложил руки столбиком, зашептал молитву. Видно, мои слова пришлись к месту, почуял он в себе ложь, попытку уйти от ответа.
– Ты прав, брат Ильмар, – закончив краткую молитву, произнес он. – Церковь не может спасти каждого беглого каторжника, да и не станет чинить помехи мирскому правосудию.
– Тогда почему ты хочешь меня укрыть?
– Преемник Юлий, Пасынок Божий, велел всем слугам Искупителя и Сестры доставить к нему Ильмара-вора и младшего принца Маркуса… буде такие встретятся.
Я вздрогнул.
К самому Преемнику?
Это что же, сам Пасынок Господний меня видеть желает? Меня – каторжника?
– Повинуешься ли ты воле Преемника Юлия?
– Повинуюсь, – кивнул я. – Да, брат мой.
И вдруг ехидный воровской норов проснулся и заставил спросить:
– А если бы отказался я, брат Рууд? Стражу бы кликнул? Или сам принудил бы?
– Не суди о том, что не сделано, – спокойно ответил священник. – Я знаю, ты верующий человек и чтишь Господа. Зачем тебе противиться святой воле?
Я кивнул:
– Хорошо, брат Рууд. Повинуюсь, твоей защите себя вручаю и готов идти с тобой.
– Подожди, – неохотно сказал священник. – Брат Ильмар, не так все легко. Я не могу просто взять и доставить тебя к Преемнику Юлию. Стены имеют уши, а люди имеют языки. У Дома другие планы на твой счет, Ильмар. Если до стражи дойдет, что ты здесь…
На миг мне представилась безумная, немыслимая сцена. Стража, штурмующая храм, и священники, с мечами идущие навстречу…
Ой…
Во что же я вляпался?
– Я не вправе никому говорить о том, что ты в храме. – Рууд будто рассуждал вслух. – Все может случиться, и, если прольется кровь…
Ох, грехи мои непомерные!
– Я недостойный и слабый слуга Божий. – Рууд посмотрел на меня. – Я не смогу сам доставить тебя в Урбис. Мы пойдем к епископу – и ему ты признаешься, кто ты есть. Больше никому! Запомнил?
– Да, брат мой… – прошептал я. – Можно мне напиться?
– Пей, Ильмар. Утоли жажду. Но у меня нет ничего, кроме чистой воды…
Я жадно выпил полную кружку. Вода на самом-то деле была не такая уж чистая и свежая. Стоялая, и хорошо если со вчерашнего дня. Брат Рууд – аскет… прости Сестра, я даже сейчас предпочел бы глоток легкого вина…
Почему-то мне думалось, что резиденция епископа будет где-то наверху, под крышей храма. А пришлось подниматься совсем немного. Старик, наверное, епископ, как же я не сообразил, тяжело ему карабкаться…
Здесь встречалась охрана. Тоже священники, только в алых одеждах, с короткими бронзовыми мечами, дозволенными Сестрой. Обманчивые мечи – из особой бронзы, она подороже стали выйдет.
Нас не останавливали. Видно, брат Рууд на хорошем счету и к епископу вхож. Мы миновали два поста, остановились у двери, ничем от других не отличающейся. Рууд тихонько постучал. Миновала минута, и дверь открылась. В проеме стоял молодой парень, такой же бледный и просветленный, как сам Рууд.
– Добрый вечер, брат Кастор…
– Добрый, брат Рууд…
Кастор глянул мимолетно на меня, но любопытствовать не стал.
– Мы должны поговорить с его преосвященством.
– Брат Ульбрихт готовился отойти ко сну…
– Служение Сестре не знает отдыха.
Как все просто у них! Кастор отступил, освобождая проход. Мы вошли в большой зал, больше всего напомнивший мне чиновничью канцелярию. Столы, заваленные бумагами, стеклянный сосуд, в котором мок, впитывая чернила, десяток стильев. У стены высится механическая счетная машина, масляно поблескивающая медными шестеренками.
Ого! Неужели у храма такая потребность в бухгалтерии?
– Я спрошу брата Ульбрихта… – без особого энтузиазма сказал Кастор. Только сейчас я заметил еще одну дверцу в стене. С чего бы это епископ амстердамский, брат во Сестре Ульбрихт, опочивал рядом с канцелярией?
Священник скользнул в дверь, а я подошел к окну. Глянул. На площади еще горели фонари, и в их свете поблескивали кольчужные нашивки на кожаных куртках стражников. Два или три патруля прохаживались вокруг храма.
Вовремя же я успел.
– Входите, братья, – тихо позвал Кастор. – Его преосвященство вас примет.
Брат Рууд зачем-то взял меня за руку – будто боялся, что я растаю в воздухе или вздумаю убежать. Провожаемые взглядом Кастора, мы вошли в опочивальню епископа.
Да. Брат наш во Сестре аскетом не был.
Дорогой персидский ковер устилал весь пол. Стены тоже были в коврах, гобеленах, картинах – словно бы и не роскоши ради, потому что на каждом выткан, вышит или нарисован лик Сестры. Наверное, подношения храму от прихожан. И все же эти горы мягкого хлама больше подошли бы опочивальне старой аристократки, чем обиталищу духовного лица.
Мебель тоже была дорогая, пышная, а уж кровати – низкой, широкой, с железными шариками, украшающими спинки, – в спальне богатого повесы стоять, а не у священника…
И запах – да что ж это, сплошные благовония и духи разлиты в комнате? Куда такое годится?
Но когда я увидел самого епископа, все насмешливые и неодобрительные мысли разом вылетели из головы.
Епископ амстердамский, брат во Сестре Ульбрихт, был парализован. Он сидел в легком деревянном кресле на колесиках, одетый в одну ночную рубашку. Еще не старик, хоть и пожилой, но весь высохший, прикрытые пледом ноги тонки и неподвижны.
– Подожди там, брат Кастор… – сказал епископ.
Священник за нашей спиной молча вышел, прикрыл дверь.
– Добрый вечер тебе, брат Рууд, – вполголоса сказал епископ. – И тебе, незнакомый брат. Прости, что не встаю, но я ныне и перед Пасынком Божьим не встал бы…
Я рухнул на колени. Подполз к епископу, припал губами к слабой руке:
– Благословите меня, святой брат. Благословите, ибо я грешен и нечестив.
Шел от брата Ульбрихта тяжелый запах болезни. Вот почему так духами в комнате пахнет – чтобы запахи немощного тела отбить… И вот почему опочивальня рядом с канцелярией – нет у епископа сил и здоровья двигаться.
– Прими мое прощение, – спокойно сказал епископ. – Как звать тебя, брат?
– Ильмар, Ильмар Скользкий. Вор.
Рука епископа дрогнула.
– Ты тот самый Ильмар?
– Да, святой брат…
– Рууд?
– Это он, ваше преосвященство, – отозвался священник. – Я спросил все, что было в скрытом послании, и он сказал так, как должно.
Слезящиеся глаза брата Ульбрихта всмотрелись в меня.
– Засучи правый рукав, брат Ильмар.
Я подчинился.
– Откуда у тебя этот шрам?
– Это с детства, ваше преосвященство, – прошептал я. – Упал с дерева. Я всем говорю, что это след от китайской сабли, но вру. На самом деле – шрам от острого камня.
– Что ты унес из языческого храма в Тессалониках, семь лет назад?
– Там не было ничего ценного, святой брат… Несколько древних свитков, я не смог их прочитать, и никто не дал хорошей цены… я пожертвовал их храму Сестры в Афинах…
Брат Ульбрихт улыбнулся:
– А если бы тебя дали хорошую цену?
– Продал бы, ваше преосвященство. Я грешен.
– Мы все грешны… – Епископ посмотрел на Рууда. – Милость Сестры с нами, брат. Это действительно вор Ильмар. Я знаю и другие вопросы… но это уже не нужно. Это Скользкий Ильмар. Вор из воров, искусник, грабитель древних могил…
– Прости меня, святой брат…
– Ты прощен. Уже прощен. Отвечай на вопросы, и все с тобой будет хорошо.
Откуда в его слабом теле бралось столько силы? Я сразу успокоился, будто глупый ребенок, впервые вкусивший таинства веры…
– Брат Рууд, кто еще знает о нем?
– Никто, брат Ульбрихт. Ильмар исповедовался… и я понял, кто рядом со мной.
– Рука Сестры… – снова сказал епископ и сложил руки лодочкой. Я последовал его примеру, и минуту мы молились вместе молча.
– Скажи, Ильмар, где принц Маркус?
– Я не знаю, святой брат…
– Отвечай правду, Сестра слышит тебя через меня.
– Я не знаю, брат Ульбрихт! Тогда, на побережье, он словно сквозь землю провалился! Я пытался его найти, но не смог.
– А зачем ты его искал?
Я пожал плечами. Если уж Сестра меня сейчас слышит, то и видит, наверное. Поймет. Что я могу сказать, как объяснить? То ли привязался я к мальчику, то ли объяснений хотел, то ли помочь собирался…
– Отвечай, Ильмар.
– Не знаю. Зла я ему не хотел.
– И правильно делал. Проклят будет во веки веков тот, кто убьет его, ввергнут в холод адский, в пустыни ледяные… а уж о земном наказании слуги Сестры озаботятся!
Я вздрогнул. В глазах епископа блеснул такой яростный огонь… такая святая вера! Словно не о мальчишке, родными преданном, Домом проклятом, говорил, а об одиннадцати предателях, Искупителя толпе отдавших…
– Не бойся, Ильмар… – Епископ почувствовал мое замешательство. – Не к тебе мой гнев. Так ты не ведаешь, где Маркус?
– Нет.
Епископ вздохнул. Задумался. Брат Рууд стоял в сторонке, беззвучный, неподвижный, словно и дышать разучился.
– Не может быть, что ты случайно сюда пришел… рука Сестры тебя вела… Брат Ильмар, скажи, что тебе дал мальчик?
– Титул…
– Тщета! Что еще?
– Кинжал.
– Покажи мне его.
Брат Ульбрихт повертел кинжал, вгляделся в узоры на рукояти и лезвии, в свирепый профиль выгравированного орла. Движения были умелы и осторожны – видно, побывал он в страже храмовой, имел сноровку с оружием обращаться.
– Да, да… и впрямь кинжал Дома… – без всякого интереса произнес он. Вернул мне оружие. – Все?
– Все, святой брат.
– Скажи, а мальчик научил тебя Слову?
– Нет.
– Ты хотя бы слышал, что он произносит, когда тянется в Холод?
– Нет… он одними губами шептал…
– Движения рук? Позу? Интервал времени между Словом и Холодом?
Я молчал, сбитый с толку неожиданным потоком вопросов.
– Ваше преосвященство, – заговорил Рууд. – Искусный магнетизер, полагаю, способен погрузить Ильмара в сон, и тот вспомнит многое.
– Да, возможно…
Епископ будто ослаб. Не оправдал я его надежд… а не велит ли он сейчас выставить меня из храма – прямо на площадь, к разъяренным стражникам?
– По крайней мере мы узнаем интервал и двигательную фазу Слова, – рассуждал Рууд. – А возможно, что в магнетическом сне Ильмар сумеет и прочитать речевую формулу по губам мальчика…
– Это все равно ничего не даст, – возразил епископ. – Ничего…
– Но Сестра привела Ильмара к нам!
– Возможно, для того лишь, чтобы мы укрыли Ильмара. Он заслужил покровительство Сестры хотя бы тем, что спас Маркуса с каторги.
– Но если хоть малейший шанс…
– Да, конечно. – Епископ поднял взгляд на Рууда. – Ты молод, преисполнен надежд и оптимизма. Ты горишь святым огнем подвижничества. Ты прав, брат Рууд, это я слишком стар и немощен, чтобы строить пустые надежды… Брат мой, ты повезешь Ильмара в Рим. Ты сопроводишь его к Преемнику Искупителя, и, если будет на то Божья воля – это поможет нам… поможет всем нам. Брат Рууд, подойди ко мне!
Через миг священник стоял на коленях рядом со мной. Епископ возложил на его голову руку, произнес:
– Именем Сестры, ее волей… на радость Искупителю… дарю тем сан святого паладина. Снимаю с тебя все обеты, освобождаю от новых – пока не достигнешь ты Рима и не сопроводишь вора Ильмара к Пасынку Божьему! Отныне все в твоей воле, нет и не будет на тебе грехов, любой твой поступок во исполнение миссии – мил Искупителю и Сестре!
Рууд задрожал.
Еще бы. У меня колени подогнулись со страху. Святой паладин – это даже не епископ, не кардинал. Сан этот дается тому, кто ради веры ни себя не щадит, ни других, кто должен совершить такое дело, что весь мир в восторг повергнет! Неужели ради того, чтобы доставить меня в Урбис, ради надежды слабой, что я чего-то вспомню, готов епископ такую ответственность взять, через себя – все грехи Рууда, прошлые и будущие, на безгрешную Сестру отвести?
И тут епископ произнес Слово.
Ледяной ветерок дохнул на нас. Брат Ульбрихт потянулся в ничто… и достал крошечный блестящий предмет. Стальной столбик на шелковой нити, святой знак…
– Это столб из того железа, которого Искупитель касался… – спокойно сказал епископ. Не было в голосе благоговения, только усталость. – Носи его знаком святого подвижничества, брат Рууд. Знающие – узнают. Все. Вера с тобой.
– Вера со мной, брат Ульбрихт, – прошептал Рууд, приняв святой столб в сложенные лодочкой ладони. Поцеловал его, бережно надел его на шею.
– Иди. Возьмешь мой экипаж… пусть брат Кастор приказ заготовит. И езжай немедленно. Никому сейчас веры нет. Никому, понимаешь?
– Если нас остановит стража?
– Скажи, что вы едете… нет, не в Рим. Куда угодно, любой другой город назови. Брат Ильмар пусть тоже в наши одежды оденется, священником назовется…
– Как я могу, брат Ульбрихт? – спросил я.
Епископ вздохнул:
– Прав ты. Не стоит святое дело с обмана начинать. Брат Ильмар, крепка ли твоя вера?
– Крепка, святой брат…
– Веруешь ты в то, что Искупитель – приемный сын Божий, первый из сыновей земных, что Сестра – ему сестра названая, Господу приемная дочь?
– Верую…
– Не отступал ли ты против веры, хоть в самой малости? Не творил ли языческих обрядов, не молился ли лживым богам, не поносил ли святой столб и чудеса Слова Господнего?
– Нет, ваше преосвященство…
– Хорошо. Милостью Искупителя и Сестры, недостойный брат мой, дарую тебе сан святого миссионера, истинное слово во тьму несущего. Отпускаются грехи твои.
Не было у меня никаких сил ответить. Поцеловал я слабую руку епископа, приняв ее, по правилу, в свои сложенные лодочкой ладони, и только о том подумал, что судьба человеческая – игрушка в руках всевышнего. Две недели назад был я просто беглым татем. Ну, положим, каторжником-то я как был, так и остался, но вот в придачу – стал графом Печальных Островов и святым миссионером.
Судьба.
– Идите, – сказал епископ.
– Брат Ульбрихт, предан ли вам брат Кастор? – спросил Рууд, не вставая с колен.
– Да, насколько я ведаю. Но я не знаю, только ли мне он предан.
– Добр ли он к вам?
– Да, брат Ульбрихт. Очень добр и заботлив.
Глаза у епископа стали грустными и печальными.
– Ваше преосвященство, как мне поступить?
– На тебе нет грехов, брат Рууд.
Мы поднялись с колен. Епископ потянулся, достал с кровати колокольчик, позвонил. Через несколько мгновений дверь опочивальни открылась.
– Брат Кастор, – тихо сказал епископ. – Подготовь все приказы, что велит тебе брат Рууд, святой паладин Сестры.
Брат Кастор вздрогнул. Склонил голову.
– Отпускаю тебе все грехи, брат Кастор, – добавил епископ.
Он не понял. Уже и я все понял, а брат Кастор так и не сообразил. Выписал бумаги, названные Руудом, скрепил их печатями, своим росчерком, а подпись епископа там заранее была. Я украдкой поглядывал на дверь из канцелярии в опочивальню: может, одумается епископ, подкатится на своем кресле, окликнет…
– Все готово, – сказал брат Кастор, протягивая бумаги Рууду. Тот молча принял их, и так молниеносно, что любой душегубец бы позавидовал, выхватил тонкий стилет.
– Прости, брат Кастор, – сказал святой паладин, вонзая лезвие в грудь секретаря епископа.
Не издав ни звука, Кастор рухнул на пол. Глаза остались открытыми и растерянно взирали на брата во Сестре.
– Отпускаю тебе грехи, – сказал Рууд. – Прощаю то, что был ты соглядатаем Дома, прощаю то, что ты совершил, и то, что хотел совершить.
Лицо у него даже не дрогнуло. И злобы в глазах не было, не говоря уж о сожалении.
– Идем, брат мой Ильмар, – отворачиваясь от тела, сказал Рууд. – Нам еще надо одеяние тебе подобрать, в дорогу снарядиться, на конюшню приказ отдать. Идем, нет у нас времени.
При виде приказов, подписанных епископом и его покойным секретарем – впрочем, о смерти брата Кастора никто еще не знал, – вся святая братия проявила достойное рвение.
Рууд меня сразу же услал в свою келью. Там я и сидел, глядя тупо на крошечный лик Сестры, что на стене висел.
Скажи, всемилостивейшая, неужели стоило священника убивать? Даже если был он наушником Дома, так ведь есть у храма подвалы, камеры для покаяния провинившихся братьев. Та же тюрьма, если честно.
Запереть, да и дело с концом…
Нет – убил. Не колеблясь, не медля. Один брат – другого.
А чего тогда мне ждать? Если интересы веры заставляют святых братьев друг друга резать! Кто я для них? Титул насмешливый, сан, мимолетно положенный – разве это брата Рууда остановит? Вот расскажу я все, что знаю, Преемнику Юлию, стану не нужен, и…
Мысли были неприятные. Тяжелые и почти грешные. Без позволения Сестры святой паладин греха не совершит. Если Сестра дозволила – значит, правильно Рууд поступил!
Только ведь Сестра – она далеко, в царствии небесном. А человеку свойственно ошибаться. Прав ли был добрейший епископ Ульбрихт, давая сан брату Рууду? Сестра ли его устами говорила?
Вспомнил я тот блеск в глазах епископа, когда он о принце Маркусе заговорил, и нехорошо мне стало. Знал святой брат что-то такое, что и Рууду, наверное, неведомо. А уж мне – тем более. Что-то очень важное о маленьком беглом принце.
Ох, не стоит в игры сильных мира сего влезать! На все мои козырные шестерки у них по тузу приготовлено. Стану не нужен – вмиг сметут.
Раздались за дверью шаги – быстрые, уверенные. Вошел брат Рууд. Только я его не сразу узнал.
Плащ на нем теперь – малиновый, с синей каймой. Плащ священника-подвижника, что и оружием владеет, и словом истинной веры. На поясе длинный меч, и уже по строгой красоте рукояти, по ножнам я угадал, что и клинок хорош. Кожаные сапоги, на груди – святой столб поблескивает. Не стал под одежду прятать, может, и правильно, все больше почтения в окружающих…
– Одевайся, брат Ильмар.
Дал он мне одежду миссионера – все из палевого сукна, неприметного и скромного. Редко такую встретишь в державных владениях. Миссионерская судьба – свет веры к дикарям нести, в джунгли, в пустыни, в болота. Редко-редко такой встретится в портовом городке – торопящийся на корабль, в плавание в чужие края. И еще реже возвращаются они…
Может, и меня такая судьба ждет? Как поведаю все, что знаю, так и напомнят – сан не зря дан. Отправят в Конго, Канаду, Ниппон или иную окраину мира. Неси свет веры, бывший вор Ильмар…
Все это я думал, переодеваясь под пристальным взглядом Рууда. Вроде бы и не обыскивали меня, а теперь – все вещички спутнику знакомы. И деньги мои он видел, и мелочь всякую, вроде гребешка и карманного туалетного несессера. И пулевик.
– Стрелять умеешь? – спросил брат Рууд.
– Вроде получалось.
– Хорошо. Путь трудный.
Вот и все рассуждения. Вышли мы из кельи, и двинулся я за своим новым спутником по бесконечным коридорам. Конюшни были не совсем при храме, но оказалось, что к ним тянется под площадью подземный туннель. Под большими городами все изрыто, и такими вот тайными ходами, и катакомбами древними, и канализацией, если город совсем уж крупный и богатый. А под Лютецией – или, если попроще, без державной пышности, под Парижем, – говорят, подземный город чуть ли не втрое больше верхнего, даже и до Версаля дойти можно, на свет не выходя.
– Брата Кастора вспоминаешь? – спросил вдруг Рууд.
Я промолчал.
– Вспоминаешь. Вижу.
А хоть бы и вспоминал! Ему-то что? Молчу же, не учу монаха истинной вере.
– Мне неведомо, что такое важное есть в принце Маркусе, – сказал вдруг Рууд. – Но Преемник сказал, что сейчас он для веры – как фундамент для храма. Такие слова зря не говорят. Малый грех вера простит, большего бы не сотворить…
– Кровь проливать мне приходилось, брат Рууд, – ответил я. – Вот только малым грехом я это никогда не считал.
– И зря, брат. Вера не только на добре стоит, крови за нее немало пролито. Если вдруг невинен был брат Кастор – Сестра его милостью не оставит. А если прав я – значит, спас душу его от предательства.
Гладко все получается. Куда уж глаже. Я и не стал спорить.
Вышли мы наконец из туннеля – прямо в конюшни, к выезду крытому, где уже готов был экипаж. Крепкая карета для дальних поездок, на железных рессорах, с шестеркой вороных лошадей. Окна серебрёные, снаружи ничего и не углядишь. На закрытом облучке ждали два кучера – тоже в одеяниях священников. Кто-то из младших братьев.
– Садись, – сказал Рууд. Пошел к возницам, поговорил коротко. Я тем временем забрался в карету.
Уютно. Ничего не скажешь. Видно, сам епископ на ней выезжал. Два мягких дивана – хоть сиди, хоть спи, – на них пледы теплые. Погребец, внутри и еда, и бутылки, в гнездах надежно закрепленные. Яркая карбидная лампа, столик откидной, переговорная труба к возницам, даже рукомойник дорожный есть. Куда роскошнее первого класса в самых хороших дилижансах.
Устроившись на диване, я почувствовал, как наваливается усталость. Неужели милостью Сестры все же вырвусь из ловушки?
Следом забрался брат Рууд. Экипаж сразу же тронулся, ворота распахнули, и мы выехали в дождливую холодную ночь.
– Располагайся удобнее, брат мой, – сказал Рууд. – Путь длинный. Сейчас мы двинемся на Брюссель, так меньше подозрений у стражи будет. Потом уже к Риму направимся.
Экипаж катился по площади – мягко, без тряски надоедливой. Патрульные, что были вокруг храма, на карету поглядывали, но не препятствовали.
– Присоединяйся, брат, – предложил Рууд добродушно. Достал из погребца бутыль вина, разлил по красивым стальным бокалам.
– А как же твои обеты? Ты вроде вина не пьешь? – спросил я, принимая бокал.
– Не время теперь плоть умерщвлять, – спокойно ответил брат Рууд. – Сейчас глоток вина – не грех. Только фанатики посты соблюдают и обеты держат, когда надо в бой идти.
– А ты боя ждешь, брат?
– Я всего жду, Ильмар.
Его глаза блеснули.
– И запомни… брат мой… ты теперь себя беречь должен. Ты – ниточка, которая может к Маркусу привести.
Вот. Очень приятное дело.
– Спасибо, брат Рууд, остерегусь, – пообещал я. Мы выпили, потом Рууд молча убрал вино.
Карета выехала наконец с площади, загрохотала по неровной мостовой вдоль Принсенграхт.
– Расслабься, – посоветовал Рууд. – На выезде из города нас все равно будут проверять, брат.
Легкое дело – после такого напутствия расслабиться.
Посмотрел я в окно, на домики-барки, вдоль всего канала стоящие. В окнах кое-где огоньки горят, а так как занавесок по местному обычаю нет, то можно все насквозь видеть. Женщина с вязаньем, видно, ждет кого, раз за полночь не ложится. Мужчина полуголый гантелями каменными ворочает. А вот целая толпа за окном – кружатся в танце, на столах бокалы хрустальные поблескивают. Пускай стража каторжника ловит, пусть Дом указы грозные рассылает, пусть на краю света краснокожие переселенцев режут – есть ли до того дело простому бюргеру?
И на миг меня снова тоска коснулась. По такому вот спокойствию, по жизни устроенной, по необязательности при виде стражника напрягаться…
– Мирская жизнь соблазнительна, таит в себе многие прелести и искушения, – сказал брат Рууд. – Мне понятно, как ради Господа, ради Искупителя и Сестры, от нее отказаться. А скажи, Ильмар, что тебя с честной стези свело?
– Любопытство, брат Рууд. Любопытство… Скажи, кто из здешних людей хотя бы из своей провинции выезжал?
– Немногие.
– А я в Китае был, через Руссийское Ханство проезжал, с живыми ниппонцами беседовал, в Египте полгода жил – да не в державной Александрии, а в языческом Мероэ, – даже в дикой Африке старые храмы раскапывал.
– Любопытство – божественная черта, людям подаренная, – согласился Рууд. – Но не все человеку дано постичь.
– А я многого и не желаю, брат Рууд. О загадках божественного мироздания не сокрушаюсь. Мне бы повидать, как люди в чужих странах живут, на далекие берега ступить – уже хорошо.
Брат Рууд помолчал. Видно, говорил я что-то опасно близящееся к ереси, но границ все же не преступил.
– Купцы, миссионеры, географы, тайные слуги Дома – многие путешествуют по всему миру, – сказал он наконец. – Недавно в холодных краях, что за Африкой раскинулись, целая экспедиция побывала. Ледяной материк нашли. Там никто не живет, только звери, доселе невиданные. Птицы, не умеющие летать, а плавающие словно рыбы, например… Не верю я, Ильмар, что одна лишь страсть к путешествиям тебя с честной дороги сбила. Нет в тебе злодейской сути, злобы душегубной.
– Правильно, – признался я. – Не только любопытство. Еще и лень. Не хочу я, брат, изо дня в день кропотливым трудом заниматься. Вставать по утрам, галстук повязывать, перо чиновничье на шляпе поправлять, на службу идти… Нет. Не хочу.
– Это – грех. Господь наставляет нас трудиться прилежно.
– Грех, – признал я. – Только сам Искупитель плотницким трудом пренебрег и сказал, что каждого своя дорога в жизни ждет.
– Остановись, брат Ильмар! Ты опасные вещи говоришь!
– Брат Рууд, а разве вам не положено смутные места в священных книгах толковать?
Брат Рууд кивнул.
– Положено, брат Ильмар. Прости мою горячность. Говори, сомневайся, я счастлив буду развеять твои заблуждения. Спрашивай, брат.
Похоже, он и впрямь был готов к разговору. Я задумался. Потолковать о вере со святым паладином – шанс редкий, раз в жизни, да и то не всякому выпадает.
– Скажи, брат, что такое Слово?
– Слово Господне дано людям как пример чуда повседневного, ежечасного, достойным людям доступного. Позволяет Слово в пространстве духовном, под взглядом Господним, любую вещь, тебе принадлежащую, скрыть до времени…
– А вот Жерар Светоносный писал, что Слово – искушение, данное людям в испытание…
– И достойный Жерар прав. Слово – будто оселок, на котором каждый свою душу правит. Кто отточит до достойного блеска, а кто и напрочь в труху сведет.
– Но разве все люди не едины перед Богом? Почему тогда те, кому дано Слово, не спешат им с другими людьми поделиться?
– Каждый достойный рано или поздно свое Слово находит. А найдя – прямой путь к душе Искупителя получает. Дальше уже его воля, как употребить полученное.
– Что-то редко Слово благу служит. Ну, святой Николай под Рождество Искупителя по бедным домам бродил, из Холода монетки доставал да беднякам дарил. Святой Парацельс в Холоде лекарства прятал, больных исцелял. Только и тут сумой могли обойтись, а разбойников и простым словом усовестить можно… Еще могу кое-кого вспомнить. А в основном-то, брат Рууд, как получит человек Слово – так одна страсть наружу выходит! Прятать, копить, от людского глаза укрывать.
– Да, Ильмар. Так и есть. Значит, далеки мы пока от Господа. Вот и нет пока на земле царства любви и добра. Слыхал ли ты, Ильмар, о пороховом заговоре в Лондоне? О том, после которого Британия уже не оправилась?
– Слыхал.
– Тогда заговорщик на Слове Божьем пронес порох и взорвал парламент… А король Яков, правивший тогда Британией и не признававший власти Владетеля, с перепугу все сокровища своей короны в Холод убрал и ума лишился. Не смог ничего достать обратно.
– Говорят, – тихонько вставил я, – что часть сокровищ была на Слове у Лорда-казначея, да тот предателем оказался.
Не захотел отдавать их наследникам, сбежал, только и сам вскоре сгинул, не воспользовался…
– Может быть, Ильмар. Четыреста лет прошло, никто из людей уже правды не знает. Но только что в итоге получилось? Всё достояние британское – в Холоде. Ни денег – войскам заплатить, ни оружия – солдатам раздать. Власть рухнула, резня началась, Британия в крови потонула. Добро это или зло?
– Зло.
– А то, что после этого острова под державную власть вернулись, истинную веру без оговорок приняли? Если бы сейчас в Европе не единая власть была, если бы отдельные провинции свои законы имели и настоящие войны вели? Сейчас, когда пулевики в ходу, когда планёры могут бомбы сбрасывать? Так чему послужило Слово?
– Добру. Наверное – добру.
– Вот так, брат мой Ильмар. Невозможно слабым человеческим умом постичь, к чему отдельный поступок приведет. Малая капля крови сегодня завтра большой пожар погасит.
Я замолчал. Не мне спорить с настоящим священником, искушенным в словесных тонкостях.
– Слово – тайна огромная, непостижимая, – задумчиво сказал Рууд. – Вот представь – нет Слова! Вообще нет! Что бы стало с миром? Где могли бы хранить дворяне свои ценности – от разграбления, от воров… да, от воров, брат мой Ильмар… Вместо потаенного Слова, на котором вся графская казна хранится, – сотни людей охраны, трудом не занятые. Вместо того чтобы в Холод налоги спрятать, да и донести без помех до Дома – целые обозы по дорогам двинутся, значит, надо эти дороги огромным трудом поднимать, чинить, в порядке держать…
Нас как раз тряхнуло, и я рискнул вставить:
– Хорошие дороги – они и добрым людям полезны.
Брат Рууд слегка улыбнулся.
– Не спорю, брат. Пришло время – построили дороги. Но каким чудом, скажи, удалось бы руссийскому тёмнику Суворову пушки через Альпы перетащить, когда в швейцарской провинции битва состоялась? Каким чудом – кроме Слова? А как святой брат наш, Самюэл Ван-дер-Пютте, незадолго до той баталии, смог бы из Китая в Европу тайну пороха доставить? Через Руссийское Ханство пронести – и пулевики, и порох, и книги тайные? Как он смог бы в Китай нефрит и железо доставить для подкупа? Если бы Дом против Руссийского Ханства без пушек и пулевиков воевал – жили бы под игом! Все в мире связано, брат. Одним Слово беду несет, другим – пользу приносит, от беды спасает.
– Слышал я, что в давние годы в Европе порох знали, – возразил я. – Потом был утерян секрет, спрятан на Слове, а мастера и убили. Пришлось из китайских земель заново тайну доставлять.
– А если и так? Видишь, Слово все время работает, одно теряется, другое находится. И благо в нем, и зло.
Я кивнул.
– Искупитель создал Слово непознаваемым, и в том была великая мудрость. Для стороннего взгляда все просто. Сказал человек что-то, потянулся куда-то, с силами собрался – и достал вещь из Холода. А теперь подумай сам: мог принц Маркус от цепей освободиться?
– Нет, конечно. Навык нужен.
Брат Рууд усмехнулся:
– А если бы он взял цепь, его сковывающую, да и положил на Слово?
– Но… – Я замолчал, пытаясь представить картину. Мальчик касается цепи… прячет в ничто… остается свободным? – У него сил не хватало?
– Не в том дело. Цепь не ему принадлежала, он сам на цепи был. Вот если вначале снять цепь, власть над ней ощутить – то пошла бы она в Холод без задержек. Об этом еще святой Фома рассуждал – над чем мы руками владеем, то и духу подвластно… Ладно, а вот представь, веревка или цепь, один конец свободный, а к другому привязан ослик, или человек прикован. Берет принц Маркус эту веревку-цепь, да и кладет на Слово. Что случится?
– Живое и жившее Слову не подвластно.
– Правильно. А то, что к живому привязано? Уйдут путы в Холод, станет пленник свободным?
– Не знаю.
Брат Рууд улыбался.
– Скажи! – попросил я. – Скажи, брат!
– А вот это, Ильмар, от того, кто Словом владеет, и от того, на ком путы, зависит. Может, так случится, что исчезнут. А может – и нет… Хорошо, представь, что берутся за одну вещь два человека, знающих Слово. И каждый вещь на Холод прячет. Кому она будет принадлежать?
Я молчал. Все в голове смешалось. Не было никакого ответа на эти вопросы, ничего я не мог сказать.
– А если…
Карета вдруг дернулась, начала сворачивать к обочине, останавливаясь. Я глянул в окно.
– Брат Рууд, дозор армейский!
– Не бойся, брат…
Дозор был серьезный. Два офицера в надраенных медных кирасах, десяток солдат с короткими копьями и мечами. У одного офицера в руке был двуствольный пулевик. О чем говорят, слышно не было, но, похоже, ответы возниц их не удовлетворили.
– Брат Рууд…
– Успокойся, брат, лучше вот о чем подумай. Если подходит человек со Словом к вещи составной. Например – к нашей карете. Берется за колесо, да и говорит Слово. Одно колесо в Холод уйдет, вся карета, или вообще ничего не случится? А что с нами, в карете сидящими, будет? В Холод не уйти, значит, на землю упадем? Или пока мы в карете, нельзя…
Дверь открылась. Офицер с пулевиком заглянул внутрь. Почтительно произнес:
– Святые братья…
– Мир тебе, слуга Дома, – невозмутимо отозвался Рууд. – Так вот, рассуди, брат, что случится?
– Не знаю, – сказал я учтиво, голову склоняя. – На все воля Искупителя и Сестры…
Не пересказывать же ему, как Марк в планёр вскочил, чтоб не дать летунье его на Слово взять.
– Святые братья, – с легким нажимом повторил офицер. Брат Рууд повернулся к нему:
– Мир тебе. Говори.
– Из вольного города Амстердама запрещен выезд, – сказал офицер. Властно, но под этой напускной твердостью пряталась неуверенность. Наверное, не один экипаж он этой ночью назад завернул, но вот что сейчас делать – не знал.
– Я знаю, офицер. Только касается ли этот приказ нас?
– В приказе сказано – всем без исключения…
– Повтори приказ дословно.
Офицер кивнул, явно обрадованный предложением. Чуть прикрыл глаза, произнес:
– Именем Искупителя и Сестры, повелением Дома, запрещен для всех без исключения выезд за пределы вольного города Амстердама. Все экипажи, а также отдельных путников, проверять в поисках беглого каторжника Ильмара, после чего заворачивать обратно. Если же каторжник Ильмар или младший принц Дома Маркус будут замечены или хоть подозрение в том появится…
– Хорошо, офицер. Так ты полагаешь, что Сестра своим слугам запрещает город покидать?
– В приказе не сказано ни о каких исключениях.
– Как твое имя, офицер?
– Рейнгарт, святой брат.
Рууд молча достал бумаги. Протянул офицеру два листа. Тот молча начал читать, беззвучно шевеля губами. Поднял округлившиеся глаза на Рууда.
– Я, святой паладин Сестры, ее волей отменяю приказ в той части, что касается нашего экипажа. По воле епископа Ульбрихта мы, два смиренных брата, следуем в город Брюссель с миссией особой важности.
– Мне запрещено пропускать кого бы то ни было! – с мукой в голосе воскликнул бедолага Рейнгарт.
– Беру твой проступок на себя, брат, – безмятежно ответил Рууд. – Именем Сестры прощаю грех.
Он поднял с груди святой столб, прикоснулся к покрывшемуся испариной лбу офицера.
– Нет на тебе греха. Вели освободить дорогу.
– Я должен спросить разрешение у штаба…
– Тебе дано
– Дайте мне слово, что в экипаже нет беглого каторжника Ильмара и принца Маркуса, – прошептал офицер.
Видимо, крепкий был приказ, раз офицер осмелился такое требовать от святого паладина.
– Здесь лишь два священника храма Сестры, – ответил Рууд. – Все. Иди и не греши.
Офицер кивнул. И посмотрел на меня.
– Благословите, святой брат.
Тут был какой-то подвох. В глазах Рууда вспыхнула тревога, а офицер ждал.
В один миг я вспомнил все благословения, что происходили на моих глазах. И с облегчением произнес:
– Ты уже удостоен напутствия, брат мой. Чистое не сделать чище. Иди с миром.
– Спасибо, братья. – Офицер подался назад. – Мягкого пути, святой паладин. Мягкого пути, святой миссионер.
Он притворил дверь, махнул рукой солдатам. Защелкали кнуты, карета тронулась, выкатилась на дорогу.
– Трубачей нам не хватает, – сказал я. – Десятка трубачей да пары глашатаев.
– О чем ты, Ильмар? – удивился Рууд.
– И чтобы трубачи всех сзывали, а глашатаи объявляли: «Мы едем в Брюссель, а вовсе не в Рим. Святой паладин – дело самое обычное. А скромный миссионер в епископской карете – явление заурядное. Не удивляйтесь, люди добрые. Не обращайте на нас внимания».
Брат Рууд молчал. Лицо его медленно шло красными пятнами.
– Ты считаешь, что мы выдаем себя?
– Конечно, брат, – удивился я. – На самом-то деле нам надо было пешком двинуться. Или верхом, но никак не в карете.
– А как же дозоры? Нас со всеми документами едва пропустили…
– Брат Рууд, если дать две-три монеты любому крестьянину – такими тропками проведет, что ни одного стражника не встретим.
– Это воровские повадки.
– Конечно. Только, может, стоило их вспомнить, ради святого-то дела?
Священник задумался. Приятно было увидеть, что и я способен поучить его уму-разуму.
– В чем-то ты прав, Ильмар. Но заставу мы проехали. Пока сообщат дозорные начальству, пока старшие офицеры к епископу обратятся, пока раздумывать будут – чисто дело или нет, – мы уже в Риме окажемся.
Лошади и впрямь несли карету во весь опор. Может, на таких рысях, с частой сменой, да по хорошим дорогам, и впрямь дней за пять до Рима доберемся – даже и через Брюссель?
– Я бы все равно предпочел внимания на себя не обращать…
Брат Рууд усмехнулся. К нему вновь вернулась уверенность.
– Не бери в голову лишнего, брат. Доедем.
Он разулся, прилег на диван, полог матерчатый, что от падения удерживает, на себя набросил, закрепил.
– Лучше ложись спать. Пока дорога гладкая, отдохнуть надо.
Эх, святой паладин! Уж не сан ли новый тебя ума лишает?
Путешествовать с комфортом – искушение большое, особенно если после долгих лет аскетизма в том греха нет…
Но этого я, конечно, вслух не сказал. Лег, полог над собой пристегнул. Только и промолвил:
– А ведь солдат ты не испугался, святой брат… Ты кого-то другого боишься.
Брат Рууд не ответил. Лишь на миг с дыхания сбился.
Я немного подумал, не стоит ли теперь, став миссионером, какие-то особые молитвы Сестре возносить. На коленях или еще как. Но брат Рууд ничем подобным себя не утруждал, и я тоже решил не дергаться.
На хорошей дороге, да в карете с упругими рессорами, полеживая на диване, – сон не хуже, чем в гостинице. Привык я к толчкам и покачиваниям, перестал их замечать. Один только раз, под утро, проснулся – когда карета остановилась. Выглянул – возницы отлить слезли. Последовал я их примеру, постоял потом у кареты, в звездное небо глядя. Холодно, но хоть дождя нет, тучи почти разошлись. Тянуло откуда-то сыростью, видно, вдоль реки или канала едем.
– Пора в путь, святой брат.
Хорошие возницы. Молчаливые, нелюбопытные. И крепкие, не зря за поясами мечи носят. Видно, глупости я Рууду говорил, одиноких путников больше бед подстерегает. Наткнулись бы на банду душегубцев, что делать?
Забрался я обратно в карету. Святой паладин вроде и не шевельнулся, но глаза чуть приоткрыл. Бдит.
Лег я и проспал до полудня, до самого Брюсселя.
За двенадцать часов мы двести километров проехали, почти без остановок, без всяких задержек. И кони, хоть и выглядели усталыми, шли еще ровно. Остановились мы не у храма Сестры, как я полагал, а у обычной городской конной станции. Один возница коней утирал, другой на станцию сходил. Вернулся, доложил вполголоса Рууду, что и как. Я не вслушивался, ходил, ноги разминал. После полета на планёре решил я серьезнее к своему телу относиться. Вора ноги кормят… впрочем, я ж теперь не вор… или вор?
А вот вопрос – можно быть сразу графом, миссионером и вором? Если пред ликом Искупителя все грехи едины, если Сестра все простит – так, наверное, и такое возможно?
– Брат… – Рууд подошел ко мне. – Хороших коней на станции нет. Возницы предлагают дать нашим отдых до вечера, и дальше двинуться.
– Почему бы не дать, – согласился я. – Выспались вроде славно, можно и вторую ночь в дороге провести.
– Значит, решено.
Рууд махнул рукой возницам, те стали распрягать коней.
– Ты знаешь, где здесь можно хорошо поесть и отдохнуть? – спросил он.
– Конечно. Идем, святой брат. Вот только…
Он смотрел на меня, ожидая продолжения.
– Не стоит ли нам переодеться? Святой паладин, да в компании с миссионером – не самое обычное зрелище.
– Ты опять предлагаешь таиться, брат Ильмар?
– Даже Сестра не пренебрегла одеждами рабыни, когда пришла Искупителя увидеть…
– А что ей сказал Искупитель, помнишь? «По душе своей выбираешь одеяния. Сбрось чужое с себя, будь той, кем была».
Мне ли тягаться со священником в знании святых книг?
Я склонил голову.
– Твоя воля, брат. Идем.
Такая досада меня взяла, что повел я его в самое людное и знаменитое место Брюсселя – к статуе Жаннеке-пис. Конечно же, на улицах на нас смотрели. В первую очередь – на Рууда. Иногда к нему подходили, склоняли голову, и брат Рууд смиренно благословлял верующих.
В тени его популярности, за роскошью алого плаща, я совсем терялся.
Ох беда!
Видно, Рууд и впрямь был смиренным братом в большом храме. И вдруг – пришла удача в моем лице. Само собой так вышло, из-за требований секретности, из-за наказа Пасынка Божьего – лишним людям об Ильмаре не говорить, из-за слабости и болезности епископа, неспособного самолично со мной в Урбис отправиться.
Вот и сложилось.
Получил брат Рууд, считай, от самой Сестры, соизволение делать, что хочешь. Мирские радости – одно, Сестра против глотка доброго вина или вкусного обеда никогда против не говорила. А вот гордыня… гордыня, она похуже пьянства будет. Кто ей поддался, тому успокоиться тяжело.
Шел брат Рууд впереди меня, касался смиренной ладонью калек, гулящих девиц, добропорядочных бюргеров, малых детей, опрятных старушек, мудрых старцев, грязных нищих, воспитанных юношей, нарядных красоток. Раздавал благословения… ну, не всем подряд, но каждому, кто попросит.
Хорошее дело?
Только вот каждому хорошему делу надо время и место знать. На пылающий дом воды плеснуть – благо, на утопающего – насмешка и преступление.
Но я молчал. Только иногда говорил брату Рууду, куда сворачивать – город он плохо знал. Вышли мы на площадь, к фонтану, сели на открытой площадке «Снежной страны» – ресторанчика с хорошей руссийской кухней. Прислуга здесь ходила в меховых шапках и долгополых красных рубахах, на манер жителей Ханства. Правда, в самой Руссии я такие одежды встречал редко, праздничные они, наверное.
Брат Рууд принял от официанта меню, отпечатанное роскошно на бумаге, глянул на меня. Взгляд был смущенный. Не знал он, что здесь стоит брать, а чего поостеречься.
– Принеси нам, любезный, – сказал я пареньку, – борща. Потом – бешбармак и пельмени. Бутылку водки с ледника, обычной, не клюквенной, и соленых грибов.
Парень кивнул, по руссийскому обычаю ладонь к сердцу прижал, на кухню двинулся. Вскоре подали борщ – он всегда в огромном котле стоит готовый, – тарелки с рубленой вареной бараниной, вазочку со злой горчицей, черный хлеб.
С любопытством поглядывая на меня, брат Рууд принялся за еду. Доев борщ, признал:
– Варварская кухня приятна.
– Эх, жаль Китай далеко, – вздохнул я. – Ты бы попробовал, брат, что желтолицый народ готовит.
– Вкусно? – полюбопытствовал Рууд.
– Да. Только непривычно. Они и змей едят, и крыс, и насекомых…
Лицо святого паладина дрогнуло, и я замолчал.
– Надеюсь, здесь ничего такого нет?
– Нет, – поспешил я его успокоить. И без того народ вокруг любопытные взгляды исподтишка бросает, а уж если паладину дурно станет и заблюет он ресторан…
Утолив первый голод, мы расслабились. Дурные мысли у меня стали проходить. В конце концов, из кольца стражников выбрались! Кто нас теперь остановит?
На площади, у фонтана, ребятня играла. Бросалась камешками в Жаннеке-пис, пятое столетие занятую своим делом. Скульптура была глупая и в чем-то даже неприличная, только горожане ее любили всем сердцем. Легенда гласила, что в старые времена, когда Европу еще сотрясали настоящие войны, к Брюсселю подступил враг. И прокрался бы незамеченным мимо задремавшей стражи, если бы не маленькая девочка, вышедшая по нужде – иногда прибавлялось «по нужде, Сестрой посланной!» – и заметившая врагов.
Легенда была глупая. Ну что это за враг, если вся его сила в скрытности, и одна маленькая девочка способна весь город разбудить? Шайка воровская, а не враг… Да и с чего вдруг ребенок врагов углядел? На стену, что ли, девочка поднялась свои дела делать? Как-то неудобно это для женского пола…
Да и скульптура – так себе. Уж могли бы свою героиню изобразить в тот миг, когда она тревогу поднимала, а не перед тем! И уж тем более – обошлись бы скульптурой, зачем в фонтан ее было превращать?
Но в каждом городе свои обычаи. Вот и стояла, точнее – сидела мраморная девочка посреди фонтана, вымученно улыбаясь горожанам.
– Глупая скульптура, – вдруг сказал Рууд.
Я кивнул. Умен святой брат, разделяет мои мысли.
– В хрониках сказано, что на самом деле это был мальчик, – объяснил он. – И вовсе он не поднимал тревогу, а просто затушил фитиль у бомбы, под казарму заложенной.
Вот оно как…
– Причем сделал он это случайно… – добавил брат Рууд и впился взглядом в приближающегося подавальщика. На руках у того исходил паром огромный противень, заваленный мясом и вареным тестом.
– А почти все подвиги, запомнившиеся на века, совершены случайно.
– Да? Почему это? – заинтересовался Рууд.
– Чего же запоминать подвиг, который совершен великим и непобедимым героем? Или победу, когда войско было неисчислимо? Тут ничего необычного нет. И помнят такое, только если рассказано о таком подвиге талантливо – рассказ о подвиге запоминают, а не сам подвиг. А вот когда девочка вышла по нужде и врага углядела, или когда человек пустил стрелу и случайно попал в предводителя чужого войска… Или если помочиться и случайно затушить фитиль. Вот тут сразу запоминается.
Блюдо водрузили перед нами на стол. Брат Рууд поискал взглядом приборы, недоуменно глянул вслед подавальщику.
– Это полагается есть руками, – пояснил я.
– Варвары, – вздохнул Рууд. Но за еду все же принялся.
После сытного обеда брат Рууд расслабился. Его больше не тянуло бродить по улицам, он готов был сидеть у неправильного фонтана с неправильной скульптурой и пить крепкий русский чай, до которого оказался большим охотником.
Я был доволен. Не стоит лишний раз показываться. Все равно, конечно, слухи по городу уже идут. И все же запоздалая осторожность лучше, чем никакая.
– Ильмар, скажи мне, смиренному служителю Сестры… – начал Рууд.
Как он полюбил подчеркивать свое смирение, едва накинул алый плащ!
– Что движет тобой в жизни?
– Что?
Вот такого вопроса я не ожидал.
– В чем ты видишь смысл существования?
– Ни в чем особенно, святой брат. Уж если дана жизнь милостью Господней – так живи. Грешить не греши или хоть поменьше греши… Вот и все.
– Так живут дикие звери! – Брат Рууд твердо вознамерился наставить меня на путь истинный.
– Прости, святой брат.
– Сестра простит, – буркнул Рууд недовольно. – Есть две стези в жизни. Одна – набивать брюхо, тешить похоть, гордыню до небес возносить. Это и есть животная жизнь, от которой нас Сестра с Искупителем отучили!
– Что-то не помню я зверей, которые гордыней страдают…
Но святой паладин на эти слова внимания не обратил.
– А есть путь второй, человеческий. Пороки изгонять, душу смирять, к Божественному лику приближаться.
Я молчал. Не понимал, к чему он клонит.
– Есть в тебе зерно, Искупителем посеянное, – сообщил Рууд. – Ты ведь грешник, большой грешник. Но порой к правде обращался – свитки святые храмам жертвовал…
– Это… Рууд, да я всего раз так поступил. Да и то потому, что прибыли от них не ждал…
– В тебе сейчас говорит честность, – одобрительно кивнул Рууд. – Но скажи, ведь ты пользы с того не ждал? Гордыню не тешил, на выгоду не рассчитывал, от гнева Сестры откупиться не желал?
– Да что Сестре тот дар… – пробормотал я. – Ей все сокровища мира принадлежат…
– Значит, поступал ты по правде. Так вот, Ильмар…
Ах, ну зачем так громко! Вроде и нет никого поблизости, стесняются люди рядом со священниками садиться – а все равно, зря!
– Это была рука Сестры! Она тебя в храм привела, ко мне направила. Скажи, что ты станешь делать потом, когда все Пасынку Божьему расскажешь?
– Не знаю.
Мне бы для начала знать, что со мной делать будут! Что мне самому делать – после подумать можно.
– На тебя теперь сан положен. Это твой шанс к Богу приблизиться. Веди дальше жизнь честную. Отправься в далекие страны – слово святое нести. Или уйди в монастырь строгий, постом, молитвами, истязанием плоти прощение вымаливай. Не хочу я, Ильмар, чтобы погибла твоя душа.
Вот. Так я почему-то и думал. Что Пасынок Божий, Искупителя Преемник скажет – еще не знаю. А вот святой паладин уже сказал свое слово.
– Недостоин я такой чести, брат Рууд…
– Это отговорка, брат! Это в тебе животная жизнь говорит! Опомнись!
Святой паладин разгневался не на шутку. С минуту буравил меня строгим взглядом, потом вздохнул, чаю себе подлил и мягко добавил:
– Опомнись, Ильмар, о душе думай! Нигде нет истинного спасения – кроме как в служении Господу.
– Рууд… – Я кончил рассматривать чисто вымытый каменный пол, поднял глаза: – Скажи, Рууд, кто больше Искупителю и Сестре угоден? Тот, кто прожил честную жизнь, крови не пролил, трудился неустанно, детей вырастил, дело после себя оставил… Или тот, кто всю жизнь в монастырских стенах молитвы возносил?
Сказал я – и сам испугался. Но святой паладин, против ожиданий, не рассердился.
– Правильный вопрос. Богу все мило – и честная мирская жизнь, и служение в храме. Но вот для тебя, Ильмар, для вора и распутника…
Вот уж кем себя не считаю, так это распутником. Зря он так…
– Для тебя один путь – покаяние. Смирением и трудностями грехи смоешь.
– Спасибо за науку, брат…
Рууд кивнул. Ласково тронул меня за плечо.
– Возжигай в сердце огонь веры, брат!
Все бы хорошо. И говорил он с пылом, не каждый проповедник так с амвона выступит. И каждое его слово – словно из святых книг взято.
Только одна мысль продолжала меня мучить.
Неужели старые грехи замаливая, надо в монастырских стенах схорониться, ни только зла не творить больше, но и добра? Неужели ничего не делать – милее Богу, чем добро творить? Или и впрямь надо самого себя наказывать? Но тогда, выходит, Бог – как душегуб-мучитель, чужим страданиям рад. Нельзя же так думать!
Или можно?
Вон сколько зла на земле. И вся расплата – за гробовой доской, в иной жизни. Кому райские сады, кому адовы ледяные пустыни. Там Бог обиженных утешит, счастьем наградит, злодеев покарает… Знал я одного человечка, с детства помню, по соседству с нами жил. Всегда был готов над родной женой поиздеваться, и ударить, и словами унизить, людей не стыдясь. А потом будто опомнится. И приласкает, и повинится. Та и рада…
Зачем же Господу так же поступать? Веру испытывать? Так ему все про всех известно. Все насквозь видит, все про всех знает.
Куда уж больше похоже, что Богу до нас дела нет. Создал – и оставил барахтаться во тьме духовной. Только Искупитель о всех и скорбит, но Искупитель власть лишь над душами имеет, только и в силах, что сокрушаться да судить нас, грешных, когда отживем свое…
Я понимал, что впадаю в ересь. Причем в ересь такую примитивную и всем знакомую, что даже не возгордиться от нее. Атеисты всегда то же самое говорят, когда их на путь истинный наставляют. А священники уже устали объяснять о промысле Божьем, о том, что каждому шанс дается грехи искупить… Много у священников объяснений. Так много, что сразу видно – никто истины не знает.
Мне уж проще, прости Сестра, думать, что забыл о нас Бог…
Брат Рууд, наверное, решил, что я погружен в благочестивые размышления. Сидел тихо, перед собой глядя, и мне не мешал. Эх, брат, нет во мне такой веры, как в тебе. Не гожусь я в миссионеры. Не гожусь и в монахи. В честные люди, может, и сгожусь – только ты же сам говоришь, что этим грехов не искупишь.
Но как тебе сказать об этом, брат Рууд…
– Давай погуляем по городу, – сказал святой паладин.
– Как будет угодно, брат… – ответил я.
Мы гуляли по Брюсселю до темноты. Еще два раза заходили в ресторанчики – выпить кофе, перекусить пышными, с пылу с жару, вафлями со взбитыми сливками. В одном сидели особенно долго – там стоял новомодный оркестрион. Сквозь стеклянную дверцу было видно, что все без обмана – действительно сама машина играет, рычаги работают – смычок сам по сдвоенной скрипочке ходит, колотушки на барабанчиках и бубенцах ритм выбивают, у органчика мехи раздуваются, клапаны открываются-закрываются. К машине человек приставлен: накручивает тугую ручку, меняет по заказу гостей, за несколько монет, большие медные диски с дырочками. На каждом таком диске – музыка записана. Хотелось и мне выбрать песню, да вряд ли у них тут псалмы и каноны есть, а «Девочек предместья» мне, в нынешнем моем положении, заказывать неловко…
Этим серым осенним днем народу на улицах – кроме, конечно, районов магазинов и лучших ресторанов, вроде Рю де Шене или Гран-Пляс – было не особо много, и я успокоился. И стражи почти не было. Газовые фонари на Дворцовом проспекте еще не горели, в парке лениво бродили служители с граблями – тщетно боролись с листопадом. На дворце наместника машет крыльями телеграфная башенка, скучает над воротами золоченый имперский орел…
По ковру желтых листьев, устилающему, несмотря на старания служителей, каменные дорожки парка, мы дошли до маленькой церкви – двойной, сразу и Сестре, и Искупителю посвященной. Редко такие делаются. Рууд сразу повел меня к лику Искупителя, и это было правильно. Мы оба Господу через Сестру молимся, значит, сейчас важно Искупителю молитву вознести.
Служитель, похоже, принадлежащий к священникам Сестры, почтительно остановился в стороне, не рискуя мешать паладину. Мы молча помолились. Стоя на коленях, я смотрел на скорбный лик Искупителя, грубым вервием привязанного к святому столбу.
Вразуми!
Ты самому Господу – сын приемный, рядом с ним вставший. Редко я к тебе обращаюсь, строг ты к грешникам, уж проще через Сестру прощение попросить. Но вот теперь… может, укажешь путь? Что мне делать? Веру диким чернокожим нести? В монастыре укрыться?
Искупитель молчал. Неужели и ему не до меня?
Вразуми!
Наверное, на миг я взмолился так сильно, что в голове помутилось. Мне показалось, что я вижу… нет, не деревянную скульптуру, пусть и сработанную святым мастером и со всем возможным мастерством. Мне показалось, что я вижу Искупителя наяву. Показалось…
На миг.
Если это был ответ Искупителя, то я его не понял.
Брат Рууд закончил молитву, подошел к священнику. Они облобызались, поговорили минуту. Потом паладин ушел к лику Сестры. Я еще постоял на коленях, пытаясь почувствовать ушедшее ощущение… ощущение жизни, застывшее в мертвом дереве.
Нет. Больше ничего не было.
Я встал и, стараясь не глядеть в глаза Искупителю, пошел к брату Рууду.
Перед тем как мы выехали из города, я постарался всем, кому мог, сказать, что святой паладин и я, недостойный такой чести провожатый паладина, возвращаемся домой, в Амстердам. Пусть гадают, зачем был совершен наш визит. Может, святой брат Рууд решил русскими блюдами полакомиться?
Я даже слегка намекнул об этом работникам конной станции. Мол, собирается святой паладин в дальнее паломничество, в дикие снежные земли. Вот и решил заранее ознакомиться с варварской кухней…
Версия, конечно, дурацкая. Неужели в Амстердаме не нашлось знатоков чужеземной кулинарии? И неужто это столь важно, чтобы карету за двести километров гонять?
Но чем нелепее объяснение, тем охотнее в него верят. Люди привыкли везде и всюду подвох искать. Так что отъезжал я из города с более легкой душой.
Отъехав немного, возницы свернули на неприметную лесную дорогу, и, обогнув Брюссель, мы направились на юг. Как они собирались добираться до Рима – через Берн или Париж, выбирая путь кружный, но по хорошим дорогам, или более не заезжая в крупные города, – я не понял и спрашивать не стал.
Быстро темнело. Вскоре возницы зажгли яркие карбидные фонари, но ход все равно пришлось сбавить. Не та дорога, что между Амстердамом и Брюсселем, не та…
– Хочешь глоток вина, брат? – спросил Рууд.
– А как же смирение и тяготы, что очищают душу?
– Не в походе, брат, не в походе… здесь их и без того достаточно, к чему нарочно плоть смирять…
Я молча принял бокал. Карету сильно трясло, и Рууд наливал совсем по чуть-чуть, зато часто. На востоке так чай наливают, чтобы почаще приходилось вставать и подливать гостю…
– Брат Ильмар, скажи, каким тебе показался принц Маркус?
Я пожал плечами.
– Да ничего особенного. Мальчишка как мальчишка. Хотя нет, конечно, порода чувствуется. Умный, волевой, собранный… Упрямый.
Брат Рууд кивнул.
– Куда он мог податься? А, Ильмар?
– Мне неведомо. Я же ничего о нем не знаю, Рууд. Пойми! Попался на пути… втравил в беду. Век бы его не видеть!
Святой паладин вздохнул:
– Вот если бы мы сами смогли мальчика найти… к Преемнику доставить. Вот это была бы служба Сестре!
– Его уже, может, и в живых нет, – заметил я.
Брат Рууд погрузился в мрачные раздумья.
– Что он спер? – спросил я.
– Не знаю.
– Но может, догадываешься?
– Может, и догадываюсь, – неохотно ответил Рууд. Но делиться догадками не стал.
Карета вдруг дернулась, стала тормозить. Святой паладин глянул в окно и вдруг дернулся, бросая на пол бокал. Вино сочными брызгами запятнало дорогую обивку.
– Беда, Ильмар, – тихо сказал он.
Я тоже приник к стеклу.
Впереди, в тусклом закатном свете, виднелась другая карета. Стояла она перекрывая дорогу, а для надежности еще и бревно поперек дороги лежало. Рядом маячили силуэты – человек пять-шесть…
– Готовь свой пулевик, вор, – резко сказал Рууд. – И моли Сестру о помощи…
Он распахнул дверь, спрыгнул. Пошел вперед. Кучера тоже сошли, двинулись с ним рядом. Я помедлил, прикидывая, не лучше ли выскользнуть через другую дверь и под прикрытием кареты в лес броситься…
Что за мысли в голову лезут! Не был никогда предателем и не стану!
Я выбрался следом, низко надвинув на лицо капюшон. Пулевик тяжело оттягивал карман.
Кто же это нас остановил, да еще так по-воровски? Неужели стража? Или простые лесные бандиты? Душегубцы-то пропустят, они гнева Сестры убоятся, не тронут святых братьев… Что?
На перекрывшей дорогу карете были церковные знаки – святой столб и епископская корона. Как и на нашей, только ниже – эмблема города Кельна.
И стояли перед каретой не смущенные солдаты, не насупленные стражники, не грязные душегубы. Стояли перед ней священники в желтых плащах. И один – в малиновом, с синей каймой.
Святой паладин.
Еще один!
С меня на миг спало напряжение. Видно, епископ обеспокоился о помощи? Передал телеграфом или иными быстрыми путями в Кельн…
Да нет, как бы он успел. Да и зачем подмоге преграждать нам дорогу?
– Мир вам, братья, – сказал чужой паладин.
– И вам мир, – откликнулся брат Рууд. Голос у него был спокойный, но меня это не успокоило.
– Милостью Искупителя мы встретились…
– Милостью Искупителя и Сестры.
Так!
Перед нами были священники не из храма Сестры, а из Церкви Искупителя. Конечно, большой-то разницы нет… одному Богу служат…
– Куда направляешься, брат?
Чужой паладин подчеркнуто игнорировал всех, кроме брата Рууда. И спутники его – крепкие, мрачноватые парни – стояли невозмутимо и безучастно.
– По святому делу.
– Далеко ли? Не нужна ли помощь в пути?
– Благодарю, брат, не нужна.
Может, так и разойдемся? Постояв, поговорив, обменявшись поцелуями и рукопожатиями?
– Дозволено ли мне спросить, брат, кто с тобой отправился в путь?
– Святые братья нашего храма. А сейчас помогите нам оттащить эти деревья, что случайно упали на дорогу, и сдвинуть к обочине вашу карету.
Я даже восхитился братом Руудом. Сейчас он вел себя так, как и должен вести настоящий мужчина перед лицом опасности. Без лишней бравады, но и без страха.
– Подожди, брат. Не случайно упали эти деревья, а волей Искупителя.
– Что же случилось, брат?
От этих бесконечных «братьев» уже в ушах звенело. Храни Господь от таких родственничков!
– Мы перегородили путь, чтобы не пропустить злодеев.
– И кто же эти злодеи?
– Беглый принц Маркус и каторжник, душегубец Ильмар Скользкий.
Пугаться я не стал. Что-то такое и ожидал услышать. А вот на «душегубца» обиделся.
– Мне неведомо, где находится беглый принц Маркус, – вздохнул Рууд.
– Жаль. Но, может быть, нам стоит проверить вашу карету? Вдруг негодяи тайком пробрались внутрь?
В голосе паладина мелькнула насмешка.
– Проверьте, братья. Осторожность никогда не помешает, – спокойно согласился Рууд.
Чужой паладин помолчал.
– Верю, что их там нет. Скажи, брат, а дозволено ли нам будет рассмотреть лица – твои и твоих спутников?
– Ты подозреваешь нас в укрывательстве преступников? Опомнись, брат! – Голос Рууда взвился.
– Именем Искупителя, брат! Его правда во мне! Покажите лица!
– Именем Покровительницы! Ее правда во мне! Освободите дорогу!
Наступила тишина. Страшное, нелепое, невозможное творилось на глухой дороге. Святой паладин Искупителя и святой паладин Сестры сошлись друг против друга, угрожали именем единого Бога, которому Искупитель приходится сыном приемным, а Сестра, получается, приемной дочерью…
Потом чужой паладин поднял навстречу Рууду святой столб, что висел на его груди.
– Деревом, к которому Искупителя привязали, кровью его…
– Железом, которого Искупитель касался… – поднимая навстречу свой знак, ответил Рууд.
Опять ничья. У каждого – великий сан, дающийся для великих дел. У каждого в руках святыня, которой подчиняться надо. Это что же получается – Сестра с Искупителем спорит? Или сам Бог не знает, что ему делать?
– Брат…
Чужой паладин протянул руку. Коснулся плеча Рууда.
– Мы служим одному Богу. Искупитель и Сестра – два знамени веры, две опоры небесного престола…
– Ты говоришь истину, брат…
– Зачем нам лгать друг другу? Наш сан позволяет говорить неправду. Но зачем – разве Искупителю и Покровительнице неведома истина? С тобой – каторжник Ильмар, а возможно, и принц Маркус…
У меня вспотели ладони. Глянул я на лес, примерился, как в кусты кувыркнуться. Не найдут. По темноте никак не найдут.
– Ты не во всем прав, брат. Со мной Ильмар, но со мной нет Маркуса. Я везу каторжника…
Какой же я ему каторжник! Я теперь святой миссионер!
– В Урбисе ему помогут вспомнить все, что наведет нас на след принца.
– Вряд ли вор что-то знает, – брезгливо произнес чужой паладин. – Брат, найти и убить Маркуса – наш святой долг…
Чего?
Я отступил на шаг. Чужой паладин бросил на меня короткий взгляд. Понял, кто есть кто. Но как он может об убийстве говорить, ведь им заповедано крови не проливать! Они ни мечей, ни пулевиков не носят! Как он может говорить об убийстве мальчишки! Как его язык в жабу не обратится!
И как Искупитель позволяет своему паладину о таком думать!
– Брат, наш долг – найти принца Маркуса…
– Убить, – холодно произнес чужой паладин.
– Ты говоришь ересь. Преемник сказал…
– Пасынок Божий безмерно добр. Он на себя готов принять этот грех. Но наш долг – взять его на себя.
– Нет.
– Брат, выдай нам Ильмара.
Пора бежать. Не станет святой паладин Рууд из-за меня с другим паладином драться.
– Мы можем вместе отправиться в Урбис, – сказал Рууд, тяжело, будто песок изо рта выталкивал.
Гордыня! Пусть сам брат Рууд о том и не подозревал. Но не мог он меня убить и в лесу бросить – не потому, что другом считал или человеколюбием был переполнен, а все из-за гордыни. Хотелось ему перед Преемником на колени упасть, меня пред очи Божьего Пасынка поставить.
– Нет, брат, слишком велика опасность. Ильмар должен умереть. А вы возвращайтесь в Амстердам…
Зря он это сказал.
– Во имя Сестры – пропустите нас! – рявкнул Рууд. Отступил на шаг, руку чужого паладина сбрасывая, плащ скинул, выхватил меч. Умело, клинок жил в его руках.
– Во имя Искупителя…
Меча у чужого паладина не было. Он тоже сбросил плащ и выхватил что-то вроде цепа – две дубинки, связанные крепкой веревкой. Такое оружие я видел в Китае, потому понял, что дело тяжелое. Крови-то проливать служитель Искупителя не будет. А вот убить может запросто.
– Осторожно, Рууд! – крикнул я. Видимо, тот понимал опасность невзрачного оружия. Закружил, чертя клинком в темноте быстрые и смертоносные письмена. В руках чужого паладина закрутился китайский цеп.
Остальные братья к ним приближаться не стали. Может быть, боялись под удар попасть, а может, не рисковал никто поднять руку на паладина. Вместо того четверка чужих священников бросилась на двоих наших.
Грянули выстрелы. Возницы-то, оказалось, тоже с пулевиками были! Один из чужаков упал, второй схватился за плечо и, пошатываясь, отступил к карете. Зато два других успели добежать до кучеров. Взлетели в воздух дубинки – и огласил лес страшный крик умирающего.
Ох беда…
Били святые братья друг друга умело и жестоко. Прежде чем погибнуть, второй наш кучер успел еще один пулевик выхватить и в живот врагу разрядить. Кровь брызнула – даже в темноте видно было. Но тут и на его голову обрушилась дубинка. Сложил на миг чужак руки столбом – да и пошел на меня.
– Тебе же убивать – грех! – закричал я нелепо, отступая к нашей карете. Ноги едва слушались, не желали бежать. – Грех!
А он все шел, и, когда вступил в круг света от фонаря – увидел я лицо. Глаза стеклянные, безумные, верой наполненные.
Боюсь я такой веры.
Потянувшись за пулевиком, я нацелился в лоб священнику, взвел курок. Прошептал:
– Стой, брат, стой…
– Умри с миром, – ответил он. Будто был уверен, что я покорно голову под дубину подставлю.
Зря он так думал.
– Прости, Сестра, – прошептал я, да и нажал на спуск. Пулевик грянул, руку толкнул. Во лбу священника дырочка появилась. Глаза потухли. Постоял он миг, да и завалился навзничь.
Не хотел я его убивать, святого брата, да только что же делать, когда тебя призывают умереть?
А чужой паладин наконец-то исхитрился и достал брата Рууда. Так угостил цепом по ногам, что Рууд рухнул на колени.
– Во имя Искупителя! – крикнул чужой паладин, воздев руки к небу. Размахнулся еще раз цепом, подался вперед…
Прямо на клинок, что брат Рууд выставил. Пронзила сталь плоть человеческую, но и замах уже не остановить было. Из последних сил брат Рууд попытался уклониться, но ударил его цеп по груди, по ребрам, выбив жалобный крик.
Вся схватка и минуты не длилась. А вот – закончилась. Сидел у кареты раненый священник Искупителя, дыру огромную в плече тщетно зажимая. Видно, наши кучера не пулями стреляли, дробью крупной. Подошел я к нему, глянул, но помочь не решился – уж слишком много ненависти в угасающих глазах было.
– Умри с миром, – сказал я, вспомнив, что и у меня есть сан. Пошел к паладинам.
Чужой лежал в такой луже крови, будто свинью зарезали. Похоже, артерию перебило. Я даже смотреть не стал. А вот брат Рууд дышал. Оттащил я его в сторону, стараясь грудь не тревожить. Что-то там хрипело, булькало, на губах кровь пузырилась. И на груди мокро было – видно, обломок ребра кожу порвал.
– Брат Ильмар… – прошептал Рууд, открыв глаза. – Беги…
– Не бойся, брат, – сказал я. В горле запершило, и слезы навернулись. – Все. Кончен бой. Победили мы…
– Ильмар… в Рим… в Урбис… Пасынку Божьему скажи, что я… смиренный Рууд… тебя спас и к нему…
Взял я его за руку, кивнул.
– Темно… ничего нет… темно… – Я едва слова-то разбирал, кровь у Рууда в горле булькала. – Ильмар…
– Я все сделаю, – сказал я. – Доведется попасть к Пасынку Божьему – о твоем геройстве расскажу…
Брат Рууд дернул головой, выплюнул кровь. Сказал почти отчетливо, с безмерным удивлением:
– Как так может быть… я же паладин святой… должен подвиг совершить…
Я молчал. Ну как сказать умирающему, что никакой сан, никакой титул от смерти не спасают? И не защитят от нее долг, обязанности, любовь, вера. Все ей едино, старухе. Кончается для брата Рууда земная жизнь, начинается небесная.
– Холодно… – жалобно сказал Рууд. – Тут… холод… брат!
В последнем порыве сил он попытался поднять руку:
– Я Слово знаю… слабое, но Слово… возьми, дарю…
– Говори. – Я приник к лицу паладина. – Говори, брат! Говори!
– А….
Он попытался вдохнуть воздуха и забился в конвульсиях.
– Да скажи, тебе ведь без надобности! – завопил я, тряся Рууда за плечи. – Говори!
Никому и ничего он уже не скажет. Ушел вместе со своим Словом слабеньким, на котором что-то держал. Интересно – что?
Поднялся я от безжизненного тела, еще раз всех обошел. Ни один признака жизни не подавал. Тот, что раненный был, перед смертью из кармана тонкую шелковую удавку достал, да и прополз по направлению ко мне метров пять, пока я с Руудом разговаривал. Но не дополз.
Тоже ведь хотел подвиг совершить. И понять не мог, почему на это сил не хватает.
– Что же вы наделали, братья святые? – спросил я. На душе так гадко было – словно лучше бы под дубинками. – Как же так – одному Богу служим, добра хотим, а ради того чтобы мальчишку и каторжника убить – готовы против веры пойти?
Некому уже было мне ответить. А то ведь нашли бы слова, братья. Уговорили бы голову в петельку засунуть.
Трупы все я в нашу карету сложил, потому что зарывать их времени не было, а оставлять зверям на съедение – не по-людски. В карманах не рылся, в чужой карете тоже – лишь заглянул, проверил, что и там никого нет. Пусть я и вор, но на то, что Богу принадлежит, – не позарюсь. Лишь немного еды и бутылку коньяка взял, это не грех…
– Что же все это значит, а, Сестра? – спрашивал я, таская тяжелые, изувеченные тела. – Искупитель, ответь? Сам Бог не знает, что со мной делать? Или он на нас и не глядит, зря мы, злодеи, верой тешимся?
Нет ответа. Нет. Холодно и темно – почти как для брата Рууда, паладина несчастного.
Коней я распряг и отпустил, всех, кроме одного. В чужой карете была клетка с почтовыми голубями – их я тоже выпустил на волю. Не за что птицам и лошадям погибать.
А перед тем как закрыть в карету дверь, коснулся я руки брата Рууда и сказал:
– Ты уж прости, святой паладин, но не пойду я в Урбис, к Преемнику. Нечего мне там делать. Вором жил, вором и умру. Как смогу – Сестру восславлю. Но голову под дубину не опущу.
Нечего было ответить Рууду. После смерти не поспоришь.
Сел я на лошадь – та нервничала, да и седла не было, но мне приходилось по-всякому ездить. Потрепал ее по гриве, шепнул:
– Ты уж только до города какого довези, родная. А там я тебя в хорошие руки пристрою, обещаю. Или на волю выпущу. Лучше на волю, верно?
Лошадь со мной тоже не спорила. И я поехал сквозь ночь – прочь от того места, где восемь святых братьев убили друг друга, причем всем теперь уготованы райские кущи, ибо каждый служил Богу.
Как они там, в этих самых садах заоблачных, не передерутся? Или обнимутся и восславят Сестру с Искупителем? Или все беды на меня свалят – и ждать примутся?
Может, и хорошо, что мне теперь никакого рая не видать – только адские льды…
Весь день жарило немилосердно. Я уж и до пояса разделся, и шейным платком голову повязал – от солнца. Все равно, отшагав от рассвета три десятка километров, чувствовал себя выжатым досуха. И до города мне точно не успеть, значит, снова ночевать в чистом поле.
Три дня прошло, как сгиб Рууд и прочие святые братья. На мне уже давно не было одежды священника – вместо того я щеголял в парадном костюме моряка, купленном за немалые деньги. Зато и стража особо не приглядывалась, и народ смотрел по-доброму. Моряков державных все уважают. Лошадь я отпустил близ первого же городка, как обещал, и сейчас двигался по галльским землям налегке, лишь иногда, если предлагали, подсаживаясь на попутные повозки и дилижансы.
Жарко. Весь день было жарко, словно лето решило вернуться. А сейчас наползают с запада тучи, и, похоже, скоро польет хороший дождь. Не хотелось бы оставаться под открытым небом.
Последний поселок я миновал часа два назад, и возвращаться было глупо. Зато впереди, чуть в стороне от дороги, на берегу мелкой речушки, окруженный некошеными лугами, стоял аккуратный домик. Странный такой дом – вроде и не фермерский, но и на загородную виллу ничуть не похож. Словно пришел человек, купил землю окрест, да и поселился – ничего не делая, не выращивая скотину, не разводя виноградники.
Странно, но интересно.
Я свернул с дороги и двинулся к домику. Тропинка была едва заметна – хорошо, если раз в неделю кто ходит. И в то же время жилище не похоже на заброшенное. В окнах занавески, цветочки, перед домом – клумба. Маленькое строение рядом – вроде бы курятник – свежевыбелено. И в то же время никакой ограды нет. Неужто здесь стража такая свирепая, что народ ни воров, ни разбойников не боится? Вряд ли. Раньше таких гостеприимных домиков я не встречал…
– Убирайся!
Дверь скрипнула, чуть приотворившись, и в щель высунулся длинный ствол пулевика. Пулевик казался таким же древним, как и надтреснутый голос, и столь же доброжелательным.
– Добрый день! – остановившись, произнес я. – Зачем на честного человека, слугу Дома, оружие наводишь?
– А кто тебя знает, честного, – ворчливо отозвались из-за двери. Я расслабился. Раз начал разговор, то стрелять не станет. – Может, ты душегуб, матросика придушил, одежду снял, а теперь у старика последнее хочешь отнять?
Значит – старик. По голосу даже пол не разобрать, настолько старый.
Но глаза острые – разглядел, что штаны на мне флотские, рубашку-то я жгутом скрутил и на плечо закинул…
– Не душегуб я. И форму ни с кого не снимал! И тебе вреда не причиню!
– Все вы так говорите, – откликнулся недоверчивый хозяин голосом человека, которого за последнюю неделю убили раз пять. – На чем плавал?
– На «Сыне Грома», – не задумываясь соврал я. – Старший матрос, Марсель меня зовут.
– А чего здесь делаешь?
– В Лион я иду, к своим. Вот, хотел ночевать напроситься…
– Так я и думал, – мрачно ответил старик.
Я топтался перед дверью, размышляя, не стоит ли отправиться подальше от старого маразматика с пулевиком.
– Дождь сильный собирается?
– Сильный, – подтвердил я.
– Тогда иди в курятник. Выбери курицу пожирнее, придуши и тащи сюда.
Ствол пулевика качнулся и скрылся. Хозяин так и не объявился.
– Какую курицу? – растерянно переспросил я.
– Пожирнее! – рявкнул дед с неожиданной силой.
Ну и дела. Пожав плечами, я пошел в курятник, закрытый лишь на щеколду, и действительно обнаружил там десятка два куриц. Пинками отогнав самых проворных от дверей, я схватил первую попавшуюся и свернул ей шею.
Неужели для деда даже нет разницы, хорошую несушку в суп пустить или бестолковую старую птицу?
– Поймал? – осведомился дед из-за двери.
– Ну да…
– Тогда входи.
Дверь открылась, и я наконец-то увидел хозяина. Выглядел он и впрямь лет на восемьдесят, но при этом вполне крепким, чтобы завалить курицу самостоятельно. Пулевик – немногим его младше, кремневый, с длинным стволом, дед по-прежнему держал наготове.
– Счастливый ты, – непонятно сказал он. – Дай куру.
Я вручил ему бедную птицу с полной уверенностью, что теперь мне прикажут убираться вон, а то еще и сопроводят приказ порцией свинца.
Дед глянул на курицу, покачал головой:
– Ты, парень, не только птицам привык шею скручивать. Верно?
И что он углядел в курице?
– Верно, – признал я. – Я же все-таки военный человек, дед.
Внутри домик тоже был чистым и опрятным. Вряд ли старик сам порядок поддерживает. Большая комната, из нее еще две двери внутрь, стол – внушительный, не на одного, на нем яркая керосиновая лампа. Камин пылает, к нему два кресла придвинуты. Шкаф – а на полках, под стеклом, помимо посуды и всякой мелочевки, десятка три книг. Ого!
– Знаем мы таких военных, – мрачно изрек дед. – Сумеешь ощипать?
– Дело нехитрое.
– Пошли.
За одной из дверей оказалась кухня. Я огляделся – растопленная плита, в железной – железной! – кастрюле кипит вода, на полках – немало продуктов. Столовые приборы – деревянные, но нож железный, и кастрюль медных – две, и сковорода чугунная… Богатый старик! Зачем ему жить в глуши? И уж тем более – зачем пускать незнакомцев?
– Дед, а ты сам не душегуб, часом? – осведомился я.
Дед захихикал. Сухой, жилистый, даже сейчас, слегка горбясь, он был выше меня ростом. Сил, конечно, у него немного, но в общем все выглядело как в страшной детской сказке. Заблудились дети в лесу, пришли в домик, а там их старик-людоед встретил…
– Конечно. Видел же – я такой душегуб, что на солнечный свет боюсь высунуться, – охотно ответил он.
– Ладно, старик, пойду… – сказал я.
– Да подожди… – Он отставил свое ружье в угол. – Не душегуб, не бойся. Свари куру, я картошки почищу. Есть-то хочешь?
– Всегда, – освобождая ему место у стола, ответил я.
Вдвоем мы за полчаса соорудили ужин. Пока курица варилась, дед молча достал бутылку вина, разлил по хрустальным бокалам, первым отпил.
– За твое здоровье, старик, – сказал я, делая глоток.
– Жан. Меня зовут Жан.
Жан так Жан.
– А тебя как звать?
– Я ведь говорил – Марсель.
– Недослышал, прости уж старика.
Ага, такой недослышит.
– Не боишься случайных людей в дом пускать? – спросил я. – Как-никак живешь богато.
– Ты же честный человек! – наигранно удивился дед.
– Отец Жан, я не дурак. Странно ты себя ведешь. До города километров двадцать, так? Земля вокруг твоя…
– Я мирный селянин…
– Да какой ты селянин, – ухмыльнулся я. – Не сеешь, не пашешь, лозу не растишь, из живности одни куры…
– Живу не с земли. Но на земле.
– Как знаешь, – пожал я плечами. – Приютишь на ночь – спасибо.
– Да пущу я тебя, все будет с кем поговорить. Достань лучше из шкафа сыр, нарежь…
– Кто ты, Жан? – тихо спросил я. – Если простой человек – то как живешь тут один, никого не боишься? Если святой – то не слишком-то святую жизнь ведешь. Если ангел Господний – то не к лицу тебе таиться, правды не говорить.
– Э, святых-то я еще встречал, – вздохнул старик. – А вот ангелов – не приходилось… Я всего лишь отшельник.
Отшельников встречать мне доводилось. Но выглядели они…
– Дед, я человек прямой, военный…
Старик ухмыльнулся. Да что такое, за три дня никто в моем маскараде не сомневался, а этот будто в игру со мной играет!
– Ну ладно. Я простой лекарь. Когда-то им был. А сейчас доживаю тот век, что мне остался…
– И как это тебя от душегубов хранит?
– А ты подумай, Марсель, – усмехнулся старик. – Подумай.
– Лихих людей лечишь? Нехорошо!
– Лечить всегда хорошо. Я законов не нарушаю – если исцелю душегубца, то страже о том сообщу. А дальше ее дело… пусть ищет.
– Встречал я таких лекарей. Только клятва Гиппократа от стражи…
– Может, и не спасает. А вот титул – да.
Я оторопело смотрел на старика.
– Я – барон.
– А я – граф.
За окном застучали первые капли дождя. Дед недовольно нахмурился:
– Молодой человек, я не лгу.
– Допустим, и я тоже, – зло огрызнулся я.
Старик захихикал.
– Ладно… хочешь – верь, хочешь – нет. За плитой следи!
Я разлил по тарелкам суп, и мы молча поели. Неужели старик не врет? Что лекарь – возможно. Но чтобы барон… и в такой глуши… один… в маленьком доме…
– А где же владения вашей милости?
– В Багдаде. Я барон Жан Багдадский.
– Персия уже сорок лет как не под Домом…
– Ага, – прихлебывая суп, согласился барон-лекарь. – Только разве Дом это признал?
– Верно. А за какие заслуги высокий титул пожалован?
– За пятьдесят лет честной службы Дому. За лечение дурных болезней, переломанных костей, за принятие родов, исцеление от мигреней и прочую ерунду.
Я отложил ложку.
– Ваша милость, а ведь вы правду говорите.
– Конечно.
– Значит, самого Владетеля видели?
Старик хмыкнул.
– И лечили?
– Чего не было – того не было, – признал старик. – Те, кто к Владетелю допущен, получше меня мастера. Зато, – он развел руками, – и доживать век по-своему им не позволят. Если в заднице Владетеля ковырялся, значит, причастен великих державных тайн.
– Дозволено мне сидеть в вашем присутствии? – пытаясь разрядить напряжение, спросил я.
– Ты же граф, значит, дозволено… – хихикнул старик. – Твой титул выше.
Юморист.
– Неужели только титул да мастерство от бед спасают?
– Не только, – без уточнений отозвался дед.
– Ну и дела. – Всем своим видом я пытался показать замешательство перед столь великим человеком. – Простите грубому матросу…
– Ладно, что уж там. Ты человек злой, но не жестокий. Меня это больше устраивает, чем если наоборот… как в Доме.
Он поднялся. Махнул рукой:
– Посуду не трогай, завтра служанка придет убирать… Пошли.
В жилой комнате старик уселся в одно из кресел. Достал из шкатулки на столике две сигары.
– Будешь, матрос?
Ильмар Скользкий модным табачным зельем редко балуется. А вот моряк Марсель, наверное, должен оценить.
– Благодарствую, барон…
– Мелочи, граф…
Ничего я не понимаю! Старик явно потешался надо мной. Может, в маразм впал? Да нет, не похоже. Ладно, впустил, накормил, есть с кем поговорить. Но если он так с каждым встречным поступает – недолго ему сельской жизнью наслаждаться.
Впрочем, ему хоть как – все равно недолго осталось.
Мы раскурили по сигаре, старый барон иронически посмотрел на мою борьбу с дешевыми ломкими спичками.
– И где ты бывал в последнее время, Марсель?
– О… – Я затянулся, едва сдержал кашель. Сигара была убойная. – В Вест-Индию ходили. Ну, это прошлый год… Там еще спокойно было.
– Говорят, сейчас оттуда собираются возить руду? – полюбопытствовал старик.
– Нет, руду не будут. Невыгодно! Но шахты там богатые. Повелением Дома на месте станут производить товары и привозить в метрополию. Ножи, мечи, плуги, гвозди… да все, что человеческой душе угодно.
Старик покивал:
– Разумно, но глупо.
– Что, простите?
– Если развить в колонии производство, она может и отделиться. Бросит старушку Европу, начнет сама империю строить. Дело обычное… сколько уж земель так потеряли…
– Возможно. Но Дому виднее. Нет?
– Виднее, виднее… – Жан пустил в потолок струю дыма. – А еще где был?
– Собирались в Австралию направить, – сказал я. – Но тут Лондон взбунтовался… две недели вдоль берегов ходили, народец пугали.
– На «Сыне Грома», стало быть, служил… И как в Лондоне, стрелять довелось?
Откуда мне знать? По слухам – да, по официальным эдиктам – нет…
– Не без этого. Так… утихомиривали.
– А потом что?
Жаден дед до новостей…
– Потом нас к Печальным Островам направили. Там вроде объявился этот… беглый принц Маркус… Серые Жилеты должны были его взять, только принц раньше ушел.
– Молодец Марк… – кивнул старик.
– Что, простите?
– Молодец мальчик, говорю. – Барон иронически посмотрел на меня. – Что, изменой запахло? Рад я, что Марк ушел.
– Да ты ведь его, наверное, знал? – догадался я.
– Как сказать – знал… Я его на свет принимал. Ногами вперед шел, паршивец. Думал, что либо ему конец, либо и ему, и матери…
От волнения я ничего не мог сказать. Это же надо – брести по дороге и вдруг напроситься на ночь к полусумасшедшему старику, лекарю Дома, принимавшему на свет Марка!
– Интересно, да? – спросил старик.
Я кивнул. Жан ничуть не удивился тому, что простой матрос так заинтересовался его словами.
– Очень болезненный был ребенок, – заметил барон.
Что? Да полноте, об одном ли Маркусе мы говорим?
– Дурная наследственность, – продолжил лекарь.
– Как – дурная?
– Ты понимаешь, что такое титул младшего принца?
– Младший – это в смысле возраст, а принц…
– Эх, нет ныне дисциплины во флоте. Когда я в молодости, после Сорбонны, службу на «Сыне Грома» нес… – быстрый взгляд в мою сторону, – да нет, не дергайся, не на нынешнем, на старом еще… так каждую неделю в общей молитве весь Дом поименно перечисляли. От Владетеля до младшего принца… со всей генеалогией. А уж что чей титул значит, как его приветствовать, если решит на корабль наведаться… Хочешь не хочешь, а запомнишь. Так вот, Марсель, младший принц может быть самым старшим из детей Владетеля. Дело вот в чем… для простого человека ребенок со стороны – ублюдок, для графа или барона – чуть повежливее, бастард. А вот кровь Владетеля – она священна. Владетель бастардов не плодит. Младший принц – и все в порядке.
– А… – прошептал я, прозревая. Вот чего Марк так дергался, когда я назвал его бастардом! Он им и был! Только бастардом самой высшей пробы.
– Титул вроде бы уважительный, – продолжал старик. – И самые древние фамилии ничего не имеют против младшего принца в своих рядах. Маркус – он сын Владетеля и княжны Элизабет, из варшавской ветви Дома. Как-то удостоил Владетель визитом приграничные земли. Княгиня была еще совсем юной, только семнадцатилетие отпраздновала. Но, скажу честно, в рождении Маркуса – ее заслуга. Три дня перед Владетелем вертелась, как могла. Добилась своего. И в Версаль после рождения мальчишки перебралась. Будь покрепче… стала бы и законной женой. Все к тому шло. Красота у нее была… ангельская, не от мира сего. Вся светится, тоненькая, прозрачная, даже после родов девочкой выглядела… От туберкулеза сгорела за две недели.
– Чего ж так, лекарь, чахотку нынче даже простой человек вылечить может.
– Да скрывала она, дуреха! – рявкнул дед. Тут явно были задеты его личные амбиции, а может быть, вспомнились неприятности, последовавшие после смерти княжны Элизабет. – Стать женой Владетеля хотела, дурочка! А потом уже – вылечиться! Только вот бациллы туберкулезные ее планов не оценили! Когда я ее первый раз осмотрел, от легких одни лохмотья остались, в костях уже зараза сидела!
Он взмахнул сигарой, роняя тяжелый серый пепел. Поморщился.
– Так вот и не вышло у красивенькой, умненькой, ловкой девочки… не сложилось. Отвезли ее обратно, в Варшаву, там и схоронили. А принца Владетель при себе оставил. Как бы в память… он и впрямь о княгине переживал. Потом, конечно, ему стало не до мальчишки. В Лувре таких десятка два бегает… младшие принцы на государственных харчах. Ни поместий, ни денег, ни власти им не жалуют. Хочешь – живи при своих семьях, хочешь вечно при дворцах обивайся, от младенчества до старости. Все равно наследовать трон не могут…
– Понятно, – сказал я. – Потому он и сбег, верно? В Варшаве никому не нужен, при Доме – тоже, захотелось приключений, ушел, тем Дом опозорил, и начали его ловить…
Старик улыбался.
– Эх, как тебя там… Марсель… Это купеческий сынок с ветром в голове или бюргерский ублюдок, из жалости на кухне пристроенный, может захотеть приключений и в странствия податься. А младшему принцу, тем более мальчишке, никакой нужды в том нет. Приключений… да подойди он к Владетелю, попросись – тот бы ему, с готовностью и любовью, устроил приключения. Назначил бы сопляка офицером и отправил в Вест-Индию краснокожих бить. Или капитаном на мелкий корабль. Или послом в какое государство… что, улыбаешься? Я видел, как преторианцы честь отдавали командиру, которого кормилица на руках держала! Я помню, как смеха ради Владетель младшую принцессу – девочку девяти лет от роду – назначил послом в Мероэ!
– Какой же тут смех? – не понял я.
– А когда ее принять должным образом отказались – вот тут и был смех, а для преторианцев – разминка! Чем не повод для войны – дикари отказались Дом уважить! Так что… не просто так Маркус убежал. Тем более никто не стал бы шум поднимать и награду подобную объявлять за поимку. Оповестили бы тихонько Стражу, что младший принц Дома путешествует инкогнито, – ведь и сумасшедших мальчишек, назвавшихся принцами, надо не сразу пороть, а вначале на опознание со всей вежливостью отправить.
– Почему же он убежал?
– Не знаю, морячок, не знаю. Вроде я Маркуса понимал хорошо – как-никак десять лет за его здоровьем присматривал. Все боялись, что он от матери болячек нахватался, но хранила Сестра… Закалялся по методе тёмника Суворова, окреп… Мальчик как мальчик. Не дурак, скорее умный. Больше любил по библиотекам рыться, чем с оружием упражняться. Может, потому Владетель к нему и охладел совсем – был бы нормальный, в отца, отпрыск, а то книгочей юный…
– За книги он душу готов отдать, – согласился я, вспоминая, как Маркус отверг мое предложение пустить книжку на факел.
– Ага. Учителям он нравился. Больше, пожалуй, никому. Мне лично так проще было десяток идиотов со сломанными конечностями и колотыми ранами врачевать, чем за ним одним присматривать. Ухитрялся даже детскими болезнями по два раза переболеть. Нервы ни к черту – как у старика. Эх…
Старик оставил дотлевать сигару в массивной каменной пепельнице. Задумчиво произнес:
– А все-таки вру я. Скучаю по нему. Подлости в мальчике не было. Наоборот, этакая обостренная жажда справедливости. То он учением Энгельса увлекается, то начинает русский учить – чтобы сочинения нойона Кропоткина почитать в подлиннике. Неплохо для ребенка? В храме Сестры со священниками спорил, в Церкви Искупителя такие вопросы задавал, что ответы только через пару дней находили. Я, в общем, уже решил, что младший принц Маркус пойдет по духовной линии. И было бы это лучшим итогом – Владетель бы поддержал, лет через двадцать, глядишь, и стал бы внебрачный сын Владетеля приемным сыном Божьим…
Он потер щеку.
– Да, любопытно. Кем бы после этого Владетель Богу приходился?
Я хихикнул.
– Хорошо это или плохо, но могло такое быть. – Старик посерьезнел. – Но теперь уже не будет. Маркус что-то такое сотворил…
– Что?
– Не знаю, морячок. Не знаю. Может, дружок его, тот каторжник, Ильмар, сумел бы ответить?
У меня спину приморозило от взгляда лекаря.
– Да его небось со дня на день схватят! – с жаром сказал я. – Куда вору скрыться, от всей Стражи зараз? Да с наградой… его дружки сдадут…
– Не скажи, моряк, не скажи. С Островов каторжник ушел. Через всю страну до Амстердама добрался – слышал, наверное? Когда весь город в кольцо взяли – ускользнул! Что это?
– Сестра хранит, – мрачно ответил я.
– Сестра всех хранит, да не каждый умеет этим пользоваться. Когда у человека головы на плечах нет, то и Бог новую не приложит. Нет, морячок, не прост этот Ильмар, совсем не прост. Не зря его Маркус напарником для побега выбрал…
– Что? – возмутился я. – Да я… Я сам слышал, как офицеры говорили, что это каторжник пацана с собой прихватил!
– Ерунда, – обрезал старик. – Полагаю, дело было так… Маркус оценил, кто из каторжников более полезен ему будет, потом подставился, будто невзначай, ну, показал, что у него на Слове отмычка есть, например. Дальше уж каторжник его с собой тащил, как склад ходячий. А когда добрались они до большой земли, так Маркус Ильмара и бросил. Убивать, конечно, не стал, он добрый. Просто скрылся.
– Ты будто не про маленького мальчика говоришь, а про секретного агента…
– А ты подумай, где мальчик этот рос, какие интриги на его глазах закручивались. Он людьми умеет вертеть, куда до него простому вору.
Я молчал. Я был раздавлен и оплеван. Дед говорил с такой убежденностью, что трудно было не поверить.
– Выходит, принц Маркус хитрее всей Стражи? Захочет – от всех уйдет?
– Да нет, морячок. Конечно, нет. Один против всех – тут конец все равно будет. Разок не сложится у него – например, ошибется в человеке или где-то на мелкой краже подставится, питаться-то ему надо… Возьмут мальчишку и привезут в Дом. Хотел бы я услышать, о чем с ним Владетель будет говорить, чего требовать. Темное дело творится, Марсель.
– Нам о том не узнать, – сказал я. – Одна радость… как возьмут мальчишку, так всей панике конец. Небось и каторжника искать перестанут?
– А это вряд ли. Каторжника ищут потому, что боятся – не сказал ли ему мальчик чего лишнего. И тут для Дома самое правильное – загнать Ильмара в могилу. Может, охоту и прекратят, но награду не снимут. Рано или поздно… сдадут его дружки.
Сдадут. Я и сам это понимал. Даже Нико, с его склонностью к авантюрам, доложил обо мне Страже. А уж все остальные вмиг предадут.
– Чего же ему делать, а?
– Кому?
– Каторжнику Ильмару, – глядя в глаза старому барону, сказал я.
– Это от него зависит. Он, конечно, может в чужие страны податься. Всегда есть шанс на краю мира укрыться. Если родина дорого, так можно со старым порвать, уехать в маленький городок, лавчонку открыть.
– Мне кажется, что Ильмар не такой человек.
– Ну, если то, что про него говорят, правда… Конечно, он может и по-другому поступить…
– Ну?
– Самому найти Маркуса, да и сдать Дому. Возможно, что за такую услугу Владетель его и помилует.
– Ты вроде бы за парнишку переживаешь, – задумчиво сказал я. – А такие вещи советуешь. Как же так?
– Значит, вижу резон. Да и потом – я же не Ильмару советую, – ухмыльнулся старик.
– И верно, – согласился я. – Только как одному человеку найти того, за кем вся страна охотится?
– Головой поработать, например. Шататься по миру Марку не с руки. Он уже попробовал – и угодил на каторгу, за мелкую кражу. А теперь, когда Стража оповещена, его не на Печальные Острова, а в Дом отправят.
– Ага…
– Значит, паренек попробует укрыться. Где?
– В Варшаве. У родственников.
– Не те родичи, чтобы у них прятаться… В чужих землях ему делать нечего, там тоже интересуются, кто такой принц Маркус и почему за ним охота идет. Поместий, замков, ничего такого у мальчика нет.
– Тогда и зацепиться не за что.
– Верно. Надо его хорошо знать, чтобы след найти.
– Вот как ты, например, Маркуса знаешь…
– Да что я знаю? Мелочи всякие. Помню, например, как мальчик с увеселительной поездки в Миракулюс вернулся…
– Это на Капри?
– Да. Тогда Страну Чудес только открыли. Владетель визитом не удостоил, а вот несколько младших принцев туда ездили… Маркус две недели на острове был. Никогда не видел паренька таким радостным.
– Что там хорошо? Развлечения всякие…
– Ну, не только… да ты и учти, сколько тебе лет, а сколько ему. Маркусу тогда десять исполнилось. После возвращения сиял мальчик так, словно его Владетель полноправным наследником признал.
– Глупо… – сказал я. – Все равно – глупо. Миракулюс – место особое, под прямой властью Дома, Стража там за порядком строго следит…
– Это так. Только кроме Страны Чудес нет в Европе другого места, которое Маркус знает досконально.
Я молчал, глядя в огонь. Не слишком мне улыбалось такое дело – вместо того чтобы самому прятаться, искать Маркуса и отдать его Страже. Может, и впрямь, конечно, снимут после того с меня обвинения, простят, а то еще и титул подтвердят…
– Да что я все о каторжниках да о принцах-ренегатах! – вдруг шумно возмутился старик. – Рядом с таким интересным человеком сижу, а слушать не желаю. Расскажи лучше, какие диковинки видел в Вест-Индии?
Лучше бы я сказал, что ходили мы в азиатские земли. О них не понаслышке знаю. Но теперь делать нечего…
– Вест-Индия – страна большая, вся населена дикарями, кроме наших да руссийских поселений, – мрачно сказал я. – Дикари те, в большинстве своем, поклоняются лживым богам, цивилизации не знают, не понимают цены железа и не способны его обрабатывать. Торговать с ними хорошо стеклом…
– А какие у них есть чудеса?
Почему-то мне не хотелось повторять те истории, что я плел в тавернах накануне. Лекарь – человек мудрый, и книги у него на полках не только для вида стоят. Может, и о Вест-Индии он слышал немало, и меня сейчас пытает для проверки.
– Да много ли простому моряку удается увидеть? – вздохнул я. – В Бостоне ходили в увольнительную, так город почти как европейский. Краснокожие встречаются, но и то, куда больше на людей походят, чем черные или желтокожие.
– Это верно, верно… – вздохнул старик. – Ладно, Марсель-моряк, не буду я тебя расспрашивать. Ты человек неприхотливый, ночуй здесь, у камина. Вот, плед тебе оставлю, подушку. Отдыхай. А я в свою спальню пойду, дверь от греха запру, да и лягу тоже…
– Не причиню я тебя зла, Жан-лекарь…
– Знаю. За свой век уж научился в людях разбираться. А дверь все же прикрою. Не уйдешь ночью с моими вещичками?
– Не уйду, Сестрой клянусь.
– Тоже верю. И без вещичек не уходи, вымокнешь зазря.
Старик поднялся и пошел к двери в ту комнату, куда я не заходил.
– Скажи, барон, а почему ты меня в курятник посылал? – спросил я вслед. – Ведь не потому, что сил нет из дома выйти.
– Не потому, – буркнул дед. – Решал я, что с тобой делать. Впустить, прогнать или картечью угостить.
– И чем же я угодил? Неужели так удачно курицу выбрал?
Старик постоял у двери, прежде чем ответить:
– Да нет… Марсель. Не потому. Было мне что-то вроде знака… Пустое. Спи.
Дверь он захлопнул с неожиданной силой и сразу же с грохотом задвинул засов. Все-таки опасается, значит, не совсем из ума выжил, а только наполовину.
Я походил по комнате, поглядел в окно – тьма кромешная, дождь хлещет, иногда гром вдали бормочет. Знак… Какой еще знак?
Мой взгляд упал на пулевик. Старик оставил его в комнате… надо же. Я подошел и взял оружие.
Знакомая штучка, такие у многих офицеров были, когда я в армию нанимался. И солдат учили, как с ней обращаться, на случай, если убьют в бою стрелка. Пулевик старый, но верный, бьет далеко и точно. Осечки только часто дает.
Вот как этот, например. Курок у него спущен, а искра почему-то порох не подожгла.
Счастлив я, наверное. С двух метров мне бы картечью голову снесло начисто.
– Ах ты сволочь… – прошептал я. – А еще лекарь… змея старая…
У меня задрожали руки. Значит, знак свыше? Да нет, не знак, кремень стерся, отсырел порох, вот и все.
Первой мыслью было прихватить у негодяя все вещички поценнее, да и уйти в ночь. А то еще и подпалить дом изнутри.
Потом я опомнился.
Нет, старый лекарь смерти не заслужил. Я на его месте, наверное, взвел бы курок повторно и уж точно не пустил бы чужака в дом.
Припер я аккуратно дверь в спальню стулом, чтобы без шума и заминки нельзя было выйти, затушил лампу, разулся, лег у камина, в плед завернувшись. На душе было гнусно. В одном старик прав – нет и не будет нигде спасения каторжнику Ильмару Скользкому. Пока Дом ищет младшего принца Маркуса – не будет.
Значит, путь мне лежит на остров Капри, в Миракулюс, Страну Чудес, построенную для увеселения детей и взрослых высочайшим повелением Дома, в место развлечений и забав. Не понимаю я, как на маленьком острове, полном народа, может укрыться мальчишка, которого вся страна ищет! Но проверить придется. Нет иного выхода. Не хочу я убегать в чужие страны, не смогу я жить в обличье бюргера, не дана мне такая святая вера, как у Рууда, паладина покойного. Значит, один путь – найти Марка и лично сдать его Дому. Владетель суров, но справедлив, это никто не оспорит. Что я ему – мелочь досадная. Простит – так только больше народом любим будет. А тайн никаких я все равно не знаю, могут меня магнетизму подвергать, могут на дыбу вздернуть – нечего мне сказать, нечего…
Уснул я под шепот дождя, под треск углей в камине, в тепле и уюте. Но снился мне холод и снег, снилась бесконечная ледяная пустыня, по которой я бреду во тьме. Долго брел, ног не чуя, бездумно, но зная, что надо идти. А потом выступила из темноты женщина со светлым ликом, тьму вокруг раздвигая. Рухнул я на колени, глаз поднять не смея. И главное, понимал, что это сон и такие сны посылают свыше.
Но Сестра ничего не сказала. А когда я протянул руку и коснулся ее – только холод почувствовал. Ледяной, смертный…
И какая польза в таких снах?
Даже если был это знак, то не для моего скудного ума.
Полежал я в темноте, таращась на последние искорки огня в камине, и уснул снова. Может, что хорошее приснится?
Но больше в ту ночь мне ничего не снилось.
Встал я раньше старика Жана. Убрал стул от двери, нечего ему знать о моих страхах. Постоял у окна.
Кончился дождь, отплакала Сестра по людским грехам. Светило солнце, на траве искрилась роса. А вот цветы на клумбах поникли, будто признались себе – осень в права вступает, кончилось их время.
У цветов век недолог.
Пошел я на кухню, растопил плиту, чайник из бочонка чистой водой наполнил. Пока кипел, сходил на улицу, нашел сортир, после умылся из колодца мутной от дождя водой. Постоял босиком на холодной траве, в небо глядя.
Сестра, ну подскажи!
Вразуми дурака!
Может, и впрямь убраться куда на край света? Вот и Нико так советовал, а попробуй, найди лихого человечка хитрее; и барон старый, которому опыта не занимать… Все они умные, один я на свою шею приключений ищу.
И нахожу, что характерно!
Главное ведь в жизни – сама жизнь. Любой грех замолить можно, любую беду поправить. Пока живешь – всегда найдется место и радости, и надежде, и любви.
А кто умер – он уже проиграл. Даже если был святым паладином.
– Хороша погода.
Я оглянулся – барон-лекарь стоял в дверях, кутаясь в халат.
– Хороша, – признал я. – Только осенью запахло.
– Пора уж.
– Пора.
Старик вздохнул:
– Пошли, перекусишь перед дорогой. Тебе ведь путь дальний, так?
– Знать бы, какой дальний… – Я вошел в дом.
Мы молча позавтракали остатками вчерашней курицы, сыром, выпили по чашке кофе.
– Деньги-то у тебя есть, моряк? – спросил барон.
– Есть.
– Оружие, оборониться если что?
– Найду.
Он кивнул, снял со шкафа плетеную корзинку:
– Выйду, яички свежие соберу…
Я вышел вместе с ним. Поколебавшись, протянул руку, мы обменялись рукопожатием.
– Какой тебе прок, старик?
– В чем? Не понимаю.
– Да все ты понимаешь…
Бывший лекарь Дома вздохнул:
– Я, моряк, жизнь провел, высокородным в такие места заглядывая, где аристократ от крестьянина не отличается. Служил верой и правдой. Получил в награду титул глупый… малое содержание, и повеление жить вдали от городов. Чтобы меньше болтал, значит. Ничего, жив и ладно. Зато могу теперь поступать так, как мне хочется, ни на кого не оглядываться. Мало кого могу вспомнить добрым словом… а вот принц Маркус – славный мальчик. Не хочу я, чтобы с ним беда случилась… Удачи тебе, Марсель-моряк.
– Ладно уж, Жан-лекарь…
– Хорошо. Удачи тебе, Ильмар-вор. Если не зря тебя Скользким прозвали, то и сам выпутаешься из беды, и другим горя не принесешь.
– Как же ты меня узнал, старик?
– Глаза надо иметь, Ильмар… Знаешь, чем я двадцать лет при Доме занимался? Физиономии дамам улучшал. Шрамы бретерам убирал. Так лица правил, что родная мать не узнает. Может, кто смотрит на портрет да видит все по отдельности – губы, глаза, нос, скулы. А я не так… мне надо настоящее лицо человеческое видеть, все наносное отбросить, понять, где и что править. Так что не бойся. Вряд ли кто еще по газетным портретам тебя узнает.
– Старик, а ведь, наверное, это и правда знак свыше? То, что я к тебе забрел, что ты меня не застрелил, что совет дал…
– Это не знак. Если бы принц Маркус ко мне забрел, если бы я ему совет дал – то было бы чудом. А так – случайность.
– Удачи тебе, барон.
– А тебе дороги легкой.
Кивнул я старику и зашагал к дороге.
Знак – не знак. Удача – случайность.
Вся жизнь из таких случайностей сложена.
От дороги я еще раз оглянулся. Старик ковылял из курятника обратно, бережно неся корзину перед собой. Я помахал ему рукой, но, кажется, он уже не смотрел в мою сторону.
Часа два я шел пешком. Дорога слегка раскисла, и все равно идти было куда легче, чем по жаре. И все это время я, не переставая, ругал себя.
Ерунду я собираюсь делать. Во-первых, искать Марка в Миракулюсе – занятие глупое и бесполезное. Во-вторых, пользы от этого все равно ни на грош, никаких гарантий, что меня помилуют, приволоки я мальчишку за шиворот в Дом… В-третьих, все равно это гнусно.
Нет. Пусть старик Жан не рассчитывает. Не пойду я по его наводке.
Лучше и впрямь в чужих землях укроюсь. В Руссийском Ханстве, например. Не только мусульмане там живут, есть и храмы Сестры, и Церковь Искупителя. Пристроюсь потихоньку в Москве или Киеве, а то и в самой Казани. Сейчас время мирное, приживусь. И чем заняться найду – говорят, в руссийских землях древних языческих храмов и заброшенных городов – не счесть. Опять же Восток ближе, найду где себя приложить.
Постепенно идея становилась все более и более привлекательной. Встреча с бывшим лекарем словно отрезвила меня, прогнала все иллюзии. Поживу в Руссии, в Китае. Год, пять, десять. Ничего. Потом, может, и вернусь – шум давно утихнет, принц Марк уйдет в историю… или казнят его, или запрут в тюрьме навечно.
Решено. Отдохну денек в Лионе, потом доберусь до Парижа – хоть это и под самым носом у Дома, – но все ж таки надо исхитриться, открыть тайник, забрать припрятанное на черный день. Потом, через Прагу, через Варшаву – в Киев.
Назовусь чужим именем, подмажу жадных чиновников – они всюду продажные, это у них клеймо цеховое. Получу вид на жительство.
У меня как-то прибавилось сил от этого решения. Я успокоился, а тут еще солнце согрело меня окончательно. И даже когда проезжающий мимо дилижанс остановился и кучер дружелюбно махнул рукой, зовя к себе на козлы, я это принял как должное.
Вот такие знаки свыше я люблю!
– Далеко, морячок? – спросил кучер. Пожилой человек, обстоятельный, форма на нем не новая, но добротная. К фигурным завитушкам над кучерским сиденьем привязан женский платочек и две девчоночьи ленточки – амулеты, родными данные. Сразу видно – у такого не ветер в голове, работу свою знает и любит, но и дом для него – место святое и важное.
– В Лион, папаша. К родным.
– В отпуск?
– Да.
Из дилижанса высунулось хмурое желчное лицо. На скверном галльском человек спросил:
– Почему стоим, возница?
Кучер взмахнул кнутом, и лошади рванули, даже не дождавшись щелчка, словно исхитрялись смотреть назад из-под шор. Пассажир поспешно втянулся внутрь.
– У меня брат моряком был, – сказал кучер. – Ходил на державном корвете, двадцать лет службу нес. Сейчас-то он…
Доканчивать историю про брата кучер не стал. Видимо, служба на корвете являлась самым достойным эпизодом его биографии.
– Зачем пешком идешь? – неожиданно спросил он. – Неужели проездных бумаг не выдали?
– Выдали, отец, – вздохнул я. – Ну… что-то я немного с цепи сорвался, как сошел на берег.
– Потерял?
– Продал, – мрачно сказал я. – Продал одному типу за гроши. Вот теперь то пешком, то с добрыми людьми…
– Нехорошо, – вздохнул кучер. – Это ведь тебе Дом бесплатный проезд пожаловал, а ты его жулику отдал.
Я вспомнил бесплатный проезд на каторжном корабле и сокрушенно опустил голову.
– Ладно, дело молодое. Только ты про это не болтай. Мне-то что, а другой может Страже на тебя сказать…
Ловко пошарив рукой, кучер вынул из-за спины флягу.
– Глотни.
Вино было кислое, но я благодарно кивнул. Протянул флягу вознице.
– Разве что глоточек, – вздохнул тот. Приложился, вернул флягу на место. – Что-то ты носом клюешь. В лесу ночевал?
– Ага.
– Я так и понял. Тут места глухие, только сумасшедший барон у дороги живет… Но не настолько сумасшедший, чтобы кого пустить ночевать.
– Барон? – изумился я. – Да неужели? Он на меня пулевик выставил, я и ушел, от греха подальше.
– Совсем с катушек съехал… Барон, самый настоящий. Не родовой, правда, за какие-то заслуги ему титул пожаловали. Титул есть, земли нет. Дряхлый уже. Каждый раз, как езжу, жду, что вместо дома пепелище окажется – или сам сгорит, или лихие люди прикончат…
Я покивал. Рано или поздно что-то такое и впрямь случится.
– Если устал, так переползай на крышу, – предложил кучер. – Вижу, тебе не до болтовни. Пассажиры все важные, никто третьим классом не едет.
– Спасибо, – поблагодарил я. Ночевал-то я, конечно, не под кустом, но, видно, напряжение было слишком сильно, и выспаться не удалось.
По маленькой лесенке я перебрался с козел на крышу дилижанса. Люк в полу был закрыт. Я лег было на узкую деревянную скамейку, потом понял, что долго тут не удержусь, и пристроился прямо на полу. Мы не гордые. И в епископской карете можем ездить, и третьим классом, и пешком брести…
Я посмотрел вверх – и замер.
Небо качалось надо мной, чистое и прозрачное, с той осенней холодной голубизной, что бывает совсем недолго, которую и не всегда углядишь. Грустная, прощальная, уходящая чистота, живущая на грани тепла и холода. Самые красивые в мире вещи – хрупче стекла и мимолетнее снежинки на ладони. Так вспыхивают искры угасающего костра, в который не хочется подбрасывать веток, – всему отмерен свой срок. Так проливается первый весенний дождь, вспыхивает над землей радуга, срывается увядший лист, чертит небо зигзаг молнии. Если хочешь, то найдешь эту красоту повсюду, ежечасно, ежеминутно. Только тогда, наверное, станешь поэтом.
Какой из меня поэт…
А все-таки вряд ли кто сможет поверить, что Ильмар Скользкий, проползший сквозь все преграды и наполненную призраками тьму в нутро египетской пирамиды, миновавший и падающие с потолка камни, и ложные ходы, и открывающиеся под ногами бездонные колодцы, ушел с пустыми руками из усыпальницы фараона. Не взял ничего из каменного мешка, потому что в ослепительном свете, впервые за тысячи лет озарившем склеп, наполненный золотом, медью и драгоценными камнями, увидел ту самую умирающую красоту, что нельзя трогать.
Может, потому и миновало меня древнее проклятие, сгубившее неведомой египетской чахоткой других грабителей пирамид?
Да, я такую красоту вижу редко, значит – не поэт.
Но если уж вижу – то останавливаюсь. Вот барон-лекарь говорил о знаке… до сих пор вздрагиваю, как пойму, что едва не получил заряд картечи в лицо. А для меня такой знак не в давшем осечку пулевике, не во внезапном озарении – оно ведь может и с темной стороны Бога, с ледяных адских пустынь, явиться. Для меня такой знак – мимолетная красота, в чем бы она ни была – в блеске алмаза под лучом потайного фонаря, в кроваво-алых ягодах на присыпанном снегом кусте, в человеческом слове или жесте. Или как сейчас – в прозрачном, словно до Бога протянувшемся небе, с редкими перышками облаков, с ползущей над нами белой птицей планёра…
– Эй, морячок, задери голову! – крикнул кучер. – Глянь, летун над нами!
Я поморщился, его голос рвал очарование, грубо, словно ржавая пила, нарезающая дрова из алтаря заброшенного храма…
– Вижу…
Планёр вдруг дернулся, ускоряя полет. За ним потянулась дымная полоса.
– Храни, Искупитель… – испуганно сказал возница, безжалостно защелкал кнутом, прибавил бранное слово. – Эй, моряк, чего он, – горит, что ли?
Неужели и я был так высоко, в чистой дали, пусть даже корчась от страха, но все равно, паря между землей и небом? Почему страх мешал мне оглядеться, увидеть плывущий вокруг мир?
– Нет, не горит, летун толкач включил… торопится, или восходящий поток ищет… Помолчи, ладно?
Кучер замолчал. Не обиженно, а скорее с уважением. Видно, счел, что морячок не так уж и прост, раз в планёрах разбирается.
– Далеко, высоко… – прошептал я.
Вот это – мой знак. Только понять бы, что значит…
Прощальная красота осеннего неба ушла. Вернулась тряска, стук копыт, холодный ветер, уносящийся вдаль планёр. Я закрыл глаза и уснул.
Потому мне и не быть поэтом, что я в один миг о красоте думаю, а в другой – о бренном теле и всех его потребностях.
Когда дилижанс покатил по лионской мостовой, тряска стала совсем невыносимой. Я вынырнул из сна, но продолжал лежать, сумрачно размышляя о своей дурацкой натуре. Надо, надо бежать! Решил ведь – так чего сейчас придумывать всякие отговорки?
Дилижанс вкатился под исполинский козырек из стекла и дерева – конная станция здесь была новая, огромная, одним видом внушающая путникам уважение. Вспомнилось сразу, что совсем рядом была пивная, где подают прекрасные жареные колбаски с легким светлым пивом. Видно, весь завтрак за дорогу успел у меня в животе утрястись.
– Выходите, господа, – говорил внизу добрый кучер. – Как поездка? Я уж прошу прощения, если растряс, тут дорога совсем разбита, безобразие…
– Ничего, – отозвался кто-то из пассажиров. – Не суетись.
Приятно звякнули монеты – возница получил чаевые.
– Благодарю, буду рад вас возить снова… – Судя по его тону, чаевые были хорошие.
– Не приведи Искупитель, – мрачно ответил пассажир. – Люко!
Голос казался знакомым. Я даже поморщился, пытаясь вспомнить.
– Слушаю, капитан.
А этот голос тоже знаком. Тот мужик, что в окно выглядывал, когда я подсел…
– Ты говорил, что знаешь хорошую гостиницу? Пока я не приму ванну, я не в состоянии думать.
– Конечно.
– Вот и отлично… Pues, hasta la vista, guapa! – по-иберийски, но с сильным германским акцентом произнес первый, очевидно, обращаясь к какой-то спутнице. Затем вновь к первому: – Пошли. Жду не дождусь…
Голоса удалялись – пассажиры уходили. Теперь полезли еще какие-то люди – явно ехавшие во втором классе, впрочем, на дороге, где нет крутых подъемов и не приходится толкать дилижанс, разница эта невелика. Я привстал, заглянул через низенькую ограду крыши. Какие-то купцы с портфелями, два молодых чиновника, мгновенно сунувших в зубы сигары, пышно и безвкусно одетая дама с хорошенькой юной компаньонкой… А где те двое, что вышли согласно привилегии первого класса первыми и, несмотря на недовольство дорогой, дали хорошие чаевые?
Вон они, идут к зданию вокзала, и неудивительно, что назойливые нищие стараются исчезнуть с их пути. Оба одеты в форму Стражи. Люко, тот, что выглядывал, к счастью, мне незнаком. А рядом с ним – офицер Арнольд, с которым мы так мило разминулись в ресторане «Давид и Голиаф». Белая повязка через лоб – эх, повезло ему, пуля мимо прошла.
Ладони вспотели. Я скорчился, будто нашкодивший ребенок, опустил голову, краем глаза наблюдая за стражниками.
Это что получается – я у них над головой ехал? Еще и орал в полный голос? Кого мне за спасение благодарить – Бога, крепкий сон Арнольда или скрипучие колеса дилижанса?
– Эй, морячок, подъем! – добродушно позвал кучер. Я вскочил, мигом спрыгнул с крыши на противоположную от стражников сторону. Слегка отбил ноги, но даже не почувствовал боли.
– Ловок ты прыгать! – похвалил кучер. Он стоял, привычно обтирая пот с лошадей, поглядывая на меня с одобрением. – Хочешь, морячок, пивом угощу? Подожди тогда полчасика…
– Спасибо, друг, не могу. Спешу очень. Родных хочу увидеть, сестренку Жанет, братика Поля…
Я нес какой-то вздор, всем своим видом выражая желание побыстрее кинуться к несуществующим родственникам, но из-под спасительного прикрытия кареты не выходил.
– Ну что ж, иди… – с легкой растерянностью отозвался кучер. – Счастливо…
Кивнув, я торопливо пошел, смешиваясь с людьми, спешащими на свои дилижансы. На стене вокзала звякнул колокол, глашатай хрипло крикнул:
– Полуденный на Париж, есть места первого и второго класса, полуденный на Париж, семнадцатая стоянка…
Лишь затерявшись в человеческом потоке, торопящемся навстречу долгой дороге, я рискнул оглянуться. Арнольд раскуривал сигару, внимательно слушая Люко. Почему-то я понял – речь идет обо мне, о морячке, подсевшем в дилижанс по пути. Я не стал дожидаться развязки – махнет ли офицер рукой или решит порасспросить кучера о попутчике. Нырнул в здание, быстро миновал его насквозь, выскочил на маленькую площадь. Желание убраться подальше от офицера Стражи, знающего меня в лицо, было невыносимо острым.
Через пару минут я уже сидел в открытом экипаже, а довольный покладистым седоком кучер вез меня к гостинице «Радушие Сестры», заведению скромному, несмотря на громкое название, но зато знакомому и очень уютному. Последний раз я был там года четыре назад, ни с кем особо не общался и не опасался, что меня узнают. Напряжение медленно спадало – в конце концов, Лион город большой, и шансов, что я наткнусь на Арнольда, немного.
И все же та неумолимость, с которой судьба свела нас во второй раз, начала меня пугать.
В последние годы дела в «Радушии Сестры» явно шли неважно. Трехэтажное здание казалось осевшим, поизносившимся. Может, оттого, что давно не знало ремонта, может, из-за высоких домов, поднявшихся вокруг, – были тут здания и в пять этажей, и в семь, а одна кирпичная громадина оказалась двенадцатиэтажной. Судя по большим окнам, либо уж очень роскошное жилье, либо контора преуспевающей фирмы, а белые выхлопы пара, струящиеся над крышей, наводили на мысль о лифтах. Потом я углядел над застекленным входом в небоскреб вывеску «Ганнибал-отель» и все понял. Конечно, гостиница, по соседству с которой обосновалось такое роскошное заведение, обречена. Все богатые постояльцы предпочтут жить в «Ганнибале», а здесь обоснуется всякое отребье.
Вроде меня…
Но внутри гостиницы еще сохранялись остатки прежнего уюта. Ковры на полу старые, но вычищенные, цветы в вазах подвядшие, но живые. У лестницы, навытяжку, стоят мальчишки из обслуги, два охранника держатся довольно уверенно, перед портье новый письменный прибор, а вместо счет-абака – небольшая счетная машинка из бронзы и дерева. Вот только яркие карбидные лампы горят через одну, но от этого уюта только больше.
У меня чуть отлегло от сердца. Не хотелось оказаться в клоповнике вместе с тупыми крестьянами и мелкими лавочниками, прибывшими в Лион продавать и покупать.
Я оплатил вполне приличный номер, даже с туалетом и ванной. Мог бы раскошелиться и на более роскошный, но моряку на побывке, пусть и с преторианского линкора, не положено слишком уж шиковать. Мальчик из обслуги, явно разочарованный отсутствием вещей, провел меня на второй этаж, до номера. Я придирчиво осмотрел туалет – чисто, ванную – горячая вода лениво текла из медного крана, присел на кровать – не скрипит. Пойдет. Паренек уныло дожидался у дверей и был вознагражден мелкой монеткой. Вторую я задумчиво крутил в пальцах, расспрашивая его о питейных заведениях и магазинах поблизости. После честного ответа, что есть и пить лучше за пределами гостиницы, а лучшие девушки перебрались работать к «Ганнибал-отелю», мальчик получил и вторую монету.
Закрыв дверь и даже не снимая ботинок, растянувшись на кровати, я задумался. Стоит ли вообще задерживаться в городе? Если уж решил бежать… Но до Парижа самый лучший дилижанс будет ехать двое суток, а я устал от дороги. Лучше уж отоспаться по-человечески, поесть, посидеть вечером за кружкой-другой пива…
Противиться искушению сил не было. Я разделся, набрал полную ванну горячей воды, забрался в нее, расслабился. Офицер Стражи Арнольд уходил из мыслей все дальше и дальше. Забавно лишь, что он сейчас, наверное, тоже лежит в горячей воде, может быть, не выпуская изо рта сигару, мрачно смотрит в потолок и размышляет – не был ли случайный попутчик Ильмаром…
Ничего. Такие, как он, сразу чувствуют неладное, но не могут в это поверить. Его губит добросовестность, как ищейку со слишком острым нюхом – обилие старых следов. Одно удивительно – почему он вообще поехал в Лион? Связано это со мной или нет? Если связано, то что навело его на след? Почему не бросился на север, почему именно в галльские земли?
Вопросов много, ответов нет. Как обычно…
Через полчаса я выбрался из остывшей воды, растерся ветхим, но чистым полотенцем, оделся. Поглядел в окно, на башню «Ганнибал-отеля». Смешно – то, что я вор, не помешало бы мне остановиться в нем. А вот Марк, бастард высшей пробы, отсек все удовольствия начисто.
Сколько раз зарекался – не лезть в политику. Только разве узнаешь, где беда ждет?
Я запер комнату – замок был такой смешной, что не удержал бы и новичка, но у меня все равно вещей нет. Вышел и двинулся по улице, в сторону ближайшего магазина готового платья.
Конечно, при нормальной жизни я бы в дешевую мануфактуру одеваться не стал. Это же полное безумие – придумать одежду не на заказ, а стандартных размеров! Как будто люди бывают одинаковыми! Но сейчас привередничать не стоило – я чувствовал, что одежда моряка свое отслужила. Лион – город большой, всегда есть опасность наткнуться на настоящих матросов. И что тогда – кормить их байками, полученными из третьих рук?
На костюмы я и смотреть не стал. Костюм не от портного – насмешка. Пришлось рыться в одежде, предназначенной для студентов, клерков и всякой богемной шушеры. Одна из девушек-продавщиц суетилась рядом, сыпля советами и болтая всякую чепуху, вроде того, что одежда, сделанная на мануфактурах, крепче и красивее обычной. Я терпел, а под конец полностью ей подчинился, взял предложенные вещи и скрылся в примерочной кабине. Скинул моряцкие тряпки, надел штаны из крашенной «под сталь» плотной парусины, рубашку в красно-черную клетку, серый свитер грубой вязки, наверное, нарочито бесформенный – чтобы на любую фигуру шел. С тяжелым сердцем обернулся к небольшому мутному зеркалу.
Хм.
Даже странно, но выглядел я вполне пристойно. Не школяром, конечно. И на клерка не тянул, слишком жесткое лицо. А вот каким-нибудь художником или музыкантом – вполне можно представиться…
Я пожевал губами, разгладил щеки, слегка разворошил волосы. Так, нужны будут детали. Ворованный плащ никак не годится. Нужен более яркий или вообще кожаная куртка. На голову – какой-нибудь дурацкий берет или руссийскую мурмолку с кисточкой. Яркий шарф. А вот ботинки еще послужат.
Вынырнув из кабинки, я поймал удивленный и одобрительный взгляд продавщицы. Подобрал среди имеющихся серый берет и клетчатый шарф, глянул еще раз в зеркало. Продавщица молча потянула меня к большому, установленному рядом с яркой лампой.
Прекрасно.
Во-первых, выгляжу моложе. Только надо выбриться, бородка слишком мала и смотрится неряшливо. Во-вторых, совершенно не мой вид. Пожалуй, в таком облачении даже дряхлый физиономист барон Жан меня бы не опознал.
– Вам очень идет, – сказала девушка.
Я с любопытством посмотрел на нее. Девушка улыбнулась.
– Пожалуй, – признал я. – А в каком заведении можно было бы провести вечер, никого не напугав мануфактурной одеждой?
– В «Индейской тропе», например.
Кажется, мальчик из обслуги это место называл…
– Индийская кухня – это здорово, – признал я.
– Вы были в Индии?
– Нет, – признался я. – Но еду их пробовал.
– Только там не индийская, там индейская, – хихикнула девушка. – Там даже повар – настоящая краснокожая женщина. Из Индии, да не той – из Вест-Индии.
– Схожу, – согласился я. – А…
– Я, кстати, туда тоже хотела заглянуть вечером.
Начало было многообещающее. Мы обменялись понимающими улыбками, я, не торгуясь, расплатился и вышел из магазина. Одежда и впрямь была дешевой, и загодя накопленное раздражение начало таять.
Прогресс все-таки не остановить. Надо пользоваться его плодами.
Прогулявшись по улице, я обнаружил какую-то лавку, заполненную в основном молодежью. Продавали тут всякую ерунду – раскрашенные печатные плакаты с лицами каких-то популярных личностей, дешевые гитары и лютни, тоненькие цепочки из плохого железа и прочую отраду обеспеченных юнцов. И все же тут я нашел два последних штриха к портрету – кожаную куртку, косо застегивающуюся на десяток костяных пуговиц, и латунный значок с надписью «Я – скользкий тип». Подобную дрянь таскали школяры и всякие бедные художники, рисующие портреты на улицах.
Усмехаясь про себя, я нацепил значок прямо на куртку. Да, я скользкий. Ну кто подумает, что Ильмар станет ходить со своим прозвищем на груди?
А все-таки, кто я, художник или поэт? Подумав, я решил, что стану скульптором. Труднее проверить мое умение, а то художнику в любой миг могут подсунуть бумагу и стило. В свои способности сочинять стихи я вообще не верил.
Избавившись от моряцкой одежды и плаща самым простым и естественным образом – кинув все тряпки кучке нищих, ошивающихся вокруг дешевой распивочной, – я зашагал дальше. За моей спиной шел энергичный дележ одежды. Скоро весь маскарадный костюм моряка Марселя окажется разобранным пятью доходягами, а через пару ночевок на улицах превратится в грязные, мерзкие тряпки. Никаких следов.
Настроение стремительно улучшалось. В каком-то случайном кафе я перекусил жареной телятиной с пивом – пиво оказалось хорошим, не то что амстердамское, которое пить – все равно что напиться воды из их Амстеля. Где-то невдалеке, на храме, часы отбили три. Я подавил невольное желание пойти на звук – с моими-то грехами лучше Сестре без посредников молиться. Но время до вечера занять стоило. Глупо было бродить без толку по холоду, еще нелепее сидеть в гостинице, а напиваться, учитывая многообещающий вечер, – тем более.
И тут решение нашлось само собой. Я вышел к лионскому театру, где как раз начиналось представление. Людей было немало – может, и впрямь хорошая труппа? А давали мольеровского «Тартюфа», вещь при должном умении актеров весьма смешную.
Я зашел.
Театр оказался приличный, видно, искусства в Лионе, как, впрочем, и по всей галльской провинции, пользовались покровительством властей и благосклонностью богатой публики. И труппа, хоть ни одного громкого имени среди актеров не было, играла славно. Актер, игравший Оргона, так ловко отвлекал зрителей голосом и мимикой, что все время казалось – он и впрямь знает Слово, на котором припрятан ларец с документами Аргаса. А сцена во втором действии, где мерзавец Тартюф убеждает Оргона дать ему Слово и переложить на него ларец, была сыграна поистине великолепно. Мне вспомнился короткий диалог покойного брата Рууда и епископа: «Мы узнаем интервал и двигательную фазу Слова». Конечно, то, что Слово не только произносят, я и раньше знал. Но только тут, глядя на движения актеров, я понял все, что имелось в виду. Чтобы открыть проход в Холод, спрятать туда что-то или достать, нужно произвести и несколько жестов, и звуков, слив все воедино… в красивое, плавное,
Думаю, великий комедиант действительно знал Слово. Не зря же роль Оргона писал под себя… Я представил, на что была похожа комедия, когда в ней играл сам Мольер. Наверное, он старался представить это ловкостью рук – как сейчас актер пытается выдать за подлинное Слово свое мастерство престидижитатора.
Удивительно. Смотрят люди спектакль, смеются над неуклюжими попытками Тартюфа научиться Слову и не понимают, что под маской насмешки спрятана правда.
Интересно, а можно было, наблюдая за самим Мольером, научиться Слову?
Потом меня отвлек монолог Оргона – уж очень с чувством был исполнен.
Публика внимала. Ни у кого здесь, конечно, Слова не было. Но надежда-то никогда людей не оставляет! И каждый, наверное, думал: «Уж если узнаю Слово, то никому, никому – ни жене, ни сыну, ни лучшему другу»…
Как и положено, спектакль кончился благополучно. Прибыла Стража с личным повелением Владетеля, Тартюфа сослали на рудник, Оргону простили все прегрешения перед Домом.
Пока народ расходился, спустившийся со сцены актер демонстрировал всем желающим, как он достает из рукава складной картонный ларец. Нелишняя предосторожность – а то нашелся бы дурак-душегуб, желающий выпытать Слово…
Я вышел из театра в легкой задумчивости, упорно вспоминая, как Марк лазил в Холод. Может, удастся что вспомнить?
Нет. Не до того мне было. Правду сказал старый барон – я воспринимал Марка как маленький ходячий склад, в то время как он меня – инструктором по бегству с каторги. И Нико прав – никогда я о будущем не задумываюсь. Живу нынешним днем, решаю проблемы по мере накопления. Так оно, конечно, легче.
Но может быть, стоит посмотреть вперед? Чего я добьюсь, укрывшись в чужих странах? Рано или поздно Держава вновь сойдется с Ханством в борьбе – за земли, где еще не истощились рудники, за господство в колониях, просто за власть над миром. Что тогда ждет меня, чужестранца? Руссийские копи в непроходимых снегах? Топор палача или дешевая удавка?
А что меня ждет, если я все-таки поймаю Марка? Очень-очень маловероятная милость Владетеля? Или снова каторга? Или, из почтения к свежему титулу, сунут в темницу, как Бронзовую Маску, или утопят в бочонке мальвазии?
Вот в чем проблема.
Или безопасность на ближайшие годы – или навсегда. И не надо себя обманывать. Вот в чем весь выбор – готов я поставить все на одну, но сильную карту, или попытаюсь играть по маленькой.
А, Ильмар Скользкий?
Что решишь?
Как только я понял все до конца, так сразу стало легче. Этот выбор я делал постоянно. Всю жизнь – с того дня, как убежал из дома, вместо того чтобы пойти в ученики к мяснику. Был бы сейчас уважаемым человеком, имел свою лавчонку, рубил свиные и коровьи туши, имел по вечерам солидный кусок мяса в супе, послушную жену и толпу ребятишек, со стражником квартальным за руку здоровался… И что меня в такой жизни напугало?
Не знаю. Вот только если передо мной лежит нераскрытый прикуп, то я его всегда поднимаю.
Я зашагал к гостинице. «Индейская тропа» где-то рядом…
Когда начало смеркаться, я уже сидел в «Настоящем Вест-Индском Баре Индейская Тропа». Снаружи это было здание как здание, два этажа со скромной вывеской на оживленной набережной Роны. А вот внутри – действительно все стильно. Стены бревенчатые, с воткнутыми кое-где стрелами и каменными томагавками. Девушки и парни, разносящие еду, все как на подбор загорелые и полуголые, в замшевой одежде и побрякушках, а показывающаяся временами с кухни женщина-повар и впрямь – краснокожая. Вряд ли она тут что-то готовила, скорее придавала заведению колорит, но посмотреть на нее было любопытно. Музыка гремела варварская, одни барабаны и бубны, но вроде даже забавно выглядело, как под нее танцуют.
Вот только выпить было толком нечего. Виски – грубое, мерзкое, бренди уступал и самому плохому галльскому коньяку, пиво – хуже, чем в Амстердаме, вина и вовсе нет. Бедолаги, неужели они в Колониях только это и пьют?
Настоящая вест-индская еда тоже оставляла желать лучшего. Блинчики с кленовым сиропом – слишком рыхлые и приторно сладкие, рубленые котлеты, завернутые в лепешку и политые густым и тоже сладковатым томатным соусом, – отвратительные на вкус. На пеммикан, тортилью и крутую маисовую кашу с перцем я лишь глянул – и отвернулся. Все остальное – плохо приготовленные, как бы специально испорченные блюда державной кухни – германской, каледонской, иберийской… Правда, мне настоятельно советовали попробовать яблочный пирог, но у меня уже не осталось веры в заокеанскую кулинарию.
И что посетители тут нашли? Народу, на удивление, много. В основном молодежь и придурки вроде меня, только не фальшивая богема, а настоящая. Видимо, просто мода. В последнее время стали популярны разговоры про вест-индские колонии, про неизведанные земли, про край, где много железа и меди. «Сакраменто – край богатый, железа – хоть греби лопатой»… Конечно, уезжала в основном голытьба, а такая вот молодежь больше прикидывалась. Глотала мерзкое пойло, орала какие-то безумные песни, танцевала на столах… Я тоскливо пил безвкусное пиво и думал, не обманет ли меня девица из магазина. Может, снять какую-нибудь другую девушку?
Вроде и профессионалок немало, и просто любительниц приключений. Начать можно с того, что мне нужна модель для новой скульптуры…
На соседний стул кто-то опустился. Я повернул голову и торопливо улыбнулся. Пришла все-таки.
– Привет…
Вне магазина девушка держалась куда увереннее. И одета была, кстати, не в мануфактуру.
Я щелкнул пальцами, подзывая свою официантку. Спросил:
– Что будешь пить? Только, на мой взгляд, все здешние напитки – гадость. А ничего нормального не подают. Может, переберемся куда-нибудь?
Я был сейчас готов устроить небольшой кутеж.
Девушка хихикнула.
– Ну… не знаю. Тут дешево, и ребята знакомые… А мы ведь даже не познакомились! Меня зовут Сара.
О, как она подгоняет события!
– А меня зовут… – начал я, торопливо сочиняя имя к новому имиджу. Но так ничего придумать и не успел. На мое плечо опустилась маленькая крепкая ладонь.
– Милый, тебя невозможно оставить в одиночестве, ты сразу заводишь знакомства…
Я поднял глаза.
За моим стулом стояла Хелен, Ночная Ведьма. Через плечо была перекинута маленькая изящная сумочка, на шее поблескивала скромная золотая цепочка. Летунья была в платье, а не в форме, и это, признаться, ей шло. Даже то, что левая рука до локтя была закована в лубок, казалось причудой, а не увечьем.
Бедная девушка из магазина мануфактуры вспыхнула. Поднялась.
– Надеюсь, ты уже расплатился, милый? – спросила Хелен. Лицо Сары пошло пятнами. Она посмотрела на Хелен так, что я бы не удивился, вспыхни на летунье платье. Потом на меня. И как я со стула не упал? Презрительно дернула плечиками и пошла в центр зала, к танцующим вразнобой парням и девчонкам.
Хелен спокойно села на ее место.
– Зачем ты так? – глупо спросил я. – Она же ни в чем не виновата. И вовсе она не шлюха…
– А что? Я спросила, расплатился ли ты с официантом. Думаю, делать тут нечего… Ильмар.
Я облизнул пересохшие губы. Хелен смотрела на меня с легкой улыбкой.
– Что тебе надо? – спросил я. – Учти, я вооружен. Поднимешь шум…
– Убьешь? – Летунья подалась вперед, всмотрелась мне в лицо. – Хм. Точно, убьешь… Какой ты злой. Не дергайся. Все в порядке. Хотела бы тебя взять – вышла бы и крикнула Стражу.
– Ты днем в Лион прилетела, – сказал я. – Верно? Километрах в тридцати от города включала толкач.
– Верно… – Хелен на миг растерялась.
– Я видел твой планёр. Снизу, с дороги.
Мы молчали. Подошел официант, непонимающе посмотрел на меня. Хелен окинула парня любопытным взглядом, особо задержавшись на расшитой бисером набедренной повязке. Паренек вдруг покраснел, на миг став похожим на настоящего индейца. Взгляд у летуньи был не меньшей убойной силы, чем у оскорбленной Сары.
– Счет, – велела она, то ли удовлетворившись осмотром, то ли, наоборот, оставшись недовольной. – Мы уходим.
– Уверена? – мрачно спросил я.
– Конечно. Что, собираешься пить эту мочу и есть сырое тесто с крученым мясом? Счет, парень!
Властность настоящей аристократки прорезалась в ее голосе, парень вздрогнул. Окончательно его добила реплика Хелен:
– А ты, граф, мог бы найти местечко получше для своих развлечений.
– Мне тут нравится! – из духа противоречия, а вовсе не из изменившихся кулинарных вкусов рявкнул я.
– Я покажу место посимпатичнее.
Спорить дальше сил не было. Хелен ведь действительно могла крикнуть стражников. Я молча расплатился, и мы вышли из «Индейской тропы», провожаемые неприязненным взглядом официанта, уже шушукающегося с дружками, и полными ненависти глазами Сары.
Никакой личной жизни.
Слуга подал Хелен плащ – богатый, отороченный мехом, слишком теплый для нынешней погоды, но летуны, видно, любили закутаться поплотнее. Я натянул свою куртку – Хелен фыркнула, но промолчала.
На мостовой стояло несколько карет, с оживившимися при нашем появлении возницами. Хелен молча потянула меня в ближайшую, бросила кучеру:
– В «Старый Погребок».
Возница щелкнул кнутом, и мы покатились прочь от места увеселения лионской молодежи.
– Кстати, там, где ты устроился, кровать широкая? – спросила Хелен. – В нашу гостиницу я тебя не поведу, извини. Тебе же боком выйдет.
Вечерок закручивался на славу.
– Чтобы спать вдвоем – узковата.
– А если не спать?
– Тогда пойдет.
Хелен обняла меня и склонила голову на плечо. Со стороны мы выглядели как хорошая пара, пережившая короткую размолвку и ступившую на сладостный путь примирения.
– Ну что тебе от меня надо, летунья? – с мукой сказал я, понимая, что организм принимает ее поведение с благодарностью.
– Многое, Ильмар. Только и тебе от меня не меньше требуется. Мы оба по уши в дерьме, вор. И выбираться будем вместе.
«Старый Погребок» оказался настолько лучше «Индейской тропы», что я испытал невольный приступ благодарности к летунье. И молодых идиотов тут не оказалось, и выбор вин был достойным, и кухня более чем приличная. Первые полчаса Хелен даже не говорила о делах. Мы поели, выпили незаметно бутылку отличного сухого вина, и я расслабился. Нет, не собиралась летунья меня выдавать. По крайней мере сейчас не собиралась.
– Теперь готов к серьезному разговору? – спросила Хелен, когда официант подал десерт и коньяк.
– Теперь готов, – в тон ей ответил я. Наш столик стоял достаточно уединенно, чтобы можно было позволить себе серьезную беседу. К тому же маленький ресторанный оркестр играл хоть и не слишком громко, но разговоры заглушал с гарантией.
– Давай начистоту?
– Давай, – опять согласился я.
Хелен крутила в руках бокал. То ли предложенный ею самой откровенный разговор давался нелегко, то ли она старалась создать такое впечатление.
– Во-первых, ты мне симпатичен, Ильмар.
Сильный ход…
– Графство, что пожаловал Маркус, и впрямь тобой заслужено. Так что… я буду считать тебя аристократом. Равным мне. Достойным серьезных разговоров и серьезных дел.
– Спасибо.
– Не иронизируй, Ильмар. Вначале я была уверена, что ты – трусливая глупая скотина. Но ты вел себя достойно. Более чем достойно. Если я скажу, что из всех, впервые и без подготовки побывавших в небе, ты вел себя наиболее прилично – удивишься?
– Конечно.
– Маркиз Отто, которому требовалось срочно прибыть в Версаль из Вены, обделался в первую же минуту полета. Не очень аппетитный факт, но, увы, весьма распространенный. А ты боялся, но сумел подавить свой страх. Это так, к слову. Да и со мной ты вел себя более чем достойно. Спасибо, Ильмар.
Мы молча сдвинули бокалы.
– Когда все закончится, Ильмар, я хотела бы видеть тебя в добром здравии и с подтвержденным титулом.
– Думаешь – возможно?
– Возможно. Граф, я хотела бы ввести вас в курс событий. Боюсь… – Хелен улыбнулась, – отсутствие вас при дворе сказалось на понимании дела. Вначале – кто такой младший принц Дома Маркус…
– Сын Владетеля и польской княжны Элизабет. Принц без права наследования. Никто, если начистоту.
– Верно. Молодец, Ильмар. Так вот… я давно не была при дворе. Но у меня там есть друзья… хорошие друзья. – Летунья улыбнулась, и я вдруг ощутил внезапный и глупый укол ревности. – Так что ситуацией владею достаточно полно. Принц Маркус – очень умненький мальчик.
– Я заметил.
– Ко всему еще, мальчик показал себя большим спорщиком, любителем диспутов… в общем, духовенство двора относилось к нему серьезно. Достаточно серьезно, чтобы Маркус получил возможность рыться в древних архивах. В самых закрытых архивах… титул позволял, а опасности в том никто не видел. Ну какая, скажи, беда, если мальчик почитает древние манускрипты, времен Искупителя и его учеников?
– Даже так?
– Именно так. Вот тут самая темная часть истории – даже мои источники ничего не могут выяснить досконально. Мальчик отрыл какую-то книгу… датируемую чуть ли не пятидесятым годом от обожествления Искупителя. Или даже старее. Вернее всего, старее. Ему позволили взять в руки эту святыню, посидеть в библиотеке храма. Как я понимаю, эти напыщенные придворные святоши сами толком не понимали, что у них хранится. Но на всякий случай оповестили Преемника и высшую канцелярию о найденной инкунабуле. Ответ пришел уже через сутки – Пасынок Божий дал сан святого паладина своему доверенному секретарю и отправил в Лувр на планёре.
– Урожайная осень… на святых паладинов… – буркнул я.
Хелен, прищурившись, глянула на меня, но ничего не переспросила.
– Однако, когда паладин прибыл в Лувр – с повелением доставить под охраной найденную книгу и самого Маркуса – мальчика просто для проверки, понял он что-нибудь в тексте или нет, – младший принц уже исчез. Очевидно, он сумел прочитать и понять достаточно, чтобы сделать правильные выводы.
– Какие?
– Да такие, что его жизнь теперь ничего не стоит! В этой книге что-то настолько ценное, что Владетель после разговора с паладином лично отдал приказ о поимке Маркуса. Своего сына, пусть даже и внебрачного! Здесь тайна из тех, что убивают любого, прикоснувшегося к ней!
– А книга?
– А книгу Маркус унес с собой. На Слове.
Я молчал. Лицо мое, видно, все выразило предельно ясно – Хелен побледнела:
– Ты знал? У него на Слове была книга?
– Была…
– Ты ее видел?
– Нет. Чего нет, того нет. Но мальчик чуть в истерику не впал, когда я предложил ее сжечь при случае… темно там было, где мы прятались…
– Десять и один! – грязно выругалась Хелен. – Что же ты…
– Зато жив. И смертельной тайны не касался.
– Кто теперь этому поверит! Если тебя схватят, то запытают до смерти, просто чтобы удостовериться!
– А тебя-то саму, часом, не подозревают? Доставила мальчика на материк, а в благодарность получила книгу…
Хелен мрачно улыбнулась:
– Чего бы иначе я с тобой сидела, граф. Подозревают.
– Но это же бред!
– Ильмар, ты не понимаешь, как высоки ставки. Я не из самого захудалого рода, поверь. А уж мои заслуги перед Домом Владетель трижды отмечал лично! И все равно… моя судьба висит на волоске. Святой паладин, он до сих пор при дворе, требует моего ареста и допроса. Как он сказал Владетелю: «Пусть лучше тысячи праведников погибнут в муках без вины, чем один нечестивец заглянет в святую книгу».
– Да что в ней может быть? – воскликнул я. – Что?
– Не знаю. Личный дневник Искупителя. Записки его учеников – причем не те, что в святые книги вошли, а подлинные, без купюр и недомолвок. Нет, ерунда… Ильмар, если бы дело было лишь в религиозной святыне – Владетель бы в панику не впадал. А тут весь двор гудит как осиное гнездо. Указ о моем аресте и дознании лежит у Владетеля на столе и со дня на день может быть подписан. Вот я пью с тобой, а может быть, в этот миг мои же друзья везут из Лувра приказ – «схватить и доставить графиню Хелен, летунью Ночную Ведьму».
– Дела.
Хелен кивнула. Глотнула коньяка, взглядом указала на бутылку, я долил.
– Рука болит, – вздохнула она. – У нас без переломов редкий год обходится… Но не вовремя… Так что – плохи наши дела, Ильмар. Имели мы несчастье повстречаться принцу Маркусу.
– И не говори. Лучше бы я на руднике кайлом махал… – Я выругался. На самом деле кайлом орудовать мне бы не пришлось, не последний я человек среди ночного люда… был не последний. Но сейчас я и впрямь предпочел бы честно работать в железных копях, вместо того чтобы трястись от страха за свою шкуру.
– Потому я и нашла тебя, Ильмар. Нам теперь надо вместе держаться. Может, что-то и придумаем.
– Как ты меня нашла?
– Из Амстердама тебя церковники вывезли?
Я вздохнул:
– Да.
– Весь пост, что вас пропустил, под трибунал пошел, Ильмар. А скажи, был в лесу между Брюсселем и Лионом какой-то странный случай… Стражу туда не пустили, святые братья сами расследование ведут…
– Да, Хелен. Меня везли в Рим святой паладин Сестры брат Рууд и двое простых священников. Нас остановил другой паладин, от Церкви Искупителя, со своими подручными. Вышла бойня.
– Вот так я и шла за тобой, Ильмар. От Амстердама – до Брюсселя. От Брюсселя – до глухой дороги в лесу. А дальше рискнула поставить на Лион, ты большие города любишь. А тут принялась обходить забегаловки. Тебя чудом только узнала… Скажи, ты кого-то…
– Да. Одного из простых священников Искупителя.
Хелен сложила руки святым столбом. Покачала головой:
– Этот грех не замолить, Ильмар.
– Да, я понимаю. Потому и не поехал к Преемнику, как меня брат Рууд просил. Если они готовы друг друга бить ради моей шкуры, так с меня эту шкуру спустят совсем запросто. А мне на том свете ничего хорошего ждать не приходится.
– Церковь не едина в отношении к Маркусу и тебе, Ильмар.
– Да?
– Нет, для твоей шкуры тут разницы нет. Но мне удалось узнать, что братья во Сестре и братья в Искупителе требуют от Преемника разных вещей. Братья в Искупителе считают, что и тебя, и Маркуса… и меня, кстати… надо уничтожить на месте. Пусть даже книга, за которой они охотятся, пропадает в Холоде навсегда. А братья во Сестре считают, что вначале надо любыми путями выдавить из Маркуса и всех, встречавшихся с ним, правду. Раздобыть книгу. Преемник пока ухитряется лавировать – он в интригах мастер, не хуже любого придворного. Но может случиться так, что выбор станет неизбежен…
– Раскол? – прошептал я.
– Да. И побоище по всей Державе. Это будет конец всему, Ильмар. Обе конфессии пользуются примерно равным влиянием. Брат пойдет на брата, сын на отца. Несколько месяцев кровопролития, а потом нас проглотит Руссийское Ханство.
– А что Владетель? – тихо спросил я. – Кого он поддерживает?
– Себя, Ильмар. Владетель всегда поддерживает лишь себя. Если запахнет жареным, то он попробует сместить духовную знать, поставить своих людей. Но удастся ли ему это?
– В отношении к нам чего он хочет?
– Книгу. Если книга окажется в его руках, то у нас есть шанс. Как я понимаю, Владетелю известно о ее содержании. То ли Пасынок Божий был вынужден поделиться, то ли свои источники информации есть. Стража рыщет повсюду…
– В городе сейчас находится капитан Стражи Арнольд… – Я коротко пересказал историю в ресторане «Давид и Голиаф», а потом и путешествие на крыше дилижанса.
Хелен покачала головой:
– Тебе повезло. Но, как видишь, не я одна такая умная. Стража начнет облавы во всех городах и селениях окрест. Святые братья тоже присоединятся, можешь не сомневаться.
– Хелен, у тебя планёр…
– Ну?
– Нам надо скрыться за границей. В Руссии, в Китае. Где угодно.
– Не поможет. Надолго не спасет. Я думала об этом… вот ведь до чего дошла… – Хелен грустно улыбнулась. – Как только станет ясно, что мы покинули Державу, так начнется форменная истерика. Все решат, что книга у нас. Станут искать миссионеры, тайные агенты, за нашу голову объявят награды… А в чужих странах, что, полагаешь, идиоты правят? Уже сейчас все посольства зашевелились. Будут искать и свои, и чужие.
Я молчал. Мир оборачивался кошмаром, ловушкой, из которой не выбраться. Как поймать льва в пустыне? Строим стену поперек всей пустыни. Потом каждую половину еще раз разделяем стеной. И так до тех пор, пока лев не окажется в клетке.
А стены из людей – они покрепче будут. И строятся не в пример быстрее.
– Говори, Хелен. Ты, видно, что-то придумала, не зря меня искала.
Мы снова сдвинули бокалы.
– Ильмар, ты с Маркусом больше суток был. Может, мальчишка хоть словечком, хоть намеком обмолвился, где прятаться собирается? Если мы его сами возьмем, то будет шанс выйти сухими из воды.
Я вдохнул полной грудью. Прости, Сестра! Нехорошо товарищей выдавать, только если из-за Марка и мы безвинно страдаем, и вся страна готова в пучину войны упасть, то нет у меня иного выхода. Лучше приму грех на душу, там все равно черным-черно…
– Хелен, он ничего не говорил. Это я, дурак, обещал о нем позаботиться, в подмастерья пристроить… Но по пути в Лион я заночевал в доме одного старика. Он оказался бывшим придворным лекарем, бароном Жаном Багдадским…
– Высокий, худой, волосы с проседью, но еще черные, говорит так, будто вечно не в духе?
– Да. Только он совсем седой.
– Знаю его. Видела как-то в Доме… года три назад. Над ним вечно хихикали… его служба была – любовниц высокородных лечить, аборты делать, роды принимать, дефекты лица исправлять… Еще шутка такая ходила – нельзя Жану геморрой доверять, забудется, да и сделает из задницы второе лицо…
Я помолчал, переваривая информацию. Бедный лекарь.
– Его выкинули из Дома с маленьким содержанием и несуществующим титулом, – сказал я. – Как понимаешь, старик не слишком горит признательностью.
Хелен кивнула.
– Он узнал меня. Не знаю, как насчет задницы, а вот лица и впрямь читать умеет. Смог меня опознать по этим мерзким газетным картинкам. И дал совет, где искать Маркуса.
– Ну? Ты убил лекаря?
Два вопроса последовали без перерыва. Я покачал головой, решив начать со второго:
– Нет. Мне кажется, что старик не выдаст.
– В таких делах нельзя рисковать, – свирепо сказала Хелен. – Ладно, допустим. Где Маркус?
– Мы идем вместе, Ночная Ведьма? – спросил я, помолчав.
– Да! Конечно!
– Клянись. Сестрой, Искупителем, Господом нашим, Домом, честью дворянской! Небом, что твои крылья держит!
– Всем сразу?
– Можно по очереди, – не принял я иронии. – Хелен, я рискую. Пойми.
Она вздохнула и будто чуть-чуть обмякла.
– Хорошо, Ильмар-вор, граф Печальных Островов. Я принесу клятву – от чистого сердца, не тая обмана. Клянусь Господом нашим, сыном его приемным, грехи людские искупившим, Сестрой его, что Богу дочерью стала, своей честью, что в крови и титуле…
Я выслушал всю клятву до конца, готовый поправить Хелен, если та допустит слишком вольную формулировку.
Но все было сказано правильно.
– Хорошо, Хелен. Я тебе верю.
Протянув руку, я коснулся ее лица:
– Клянусь и я, Хелен, пусть ты этого не требовала. Клянусь Господом нашим…
Странно, наверное, выглядели мы со стороны. Красивая, благородная женщина со сломанной рукой и богемного вида мужчина, шепчущие друг другу что-то с каменными, напряженными лицами. Хорошо хоть, что первой мыслью при взгляде на нас будет мысль о тайной встрече любовников неравного происхождения.
– Я верю тебе, – сказала Хелен.
– Миракулюс.
– Что?
– Страна Чудес на Капри. Старый лекарь считает, что для мальчика это самое радостное и светлое воспоминание в жизни. Он будет добираться именно туда. Скорее всего уже там. Или по меньшей мере был в Миракулюсе.
Лицо Хелен чуть просветлело.
– Возможно. Не факт, Ильмар, но возможно… Ты молодец.
– Это не я, это старый барон.
– Все равно ты молодец. Смог так себя повести, что лекарь дал совет. Говорят, что лекарям ни в чем верить нельзя, но тут я готова рискнуть. Одно плохо – Миракулюс как укрытие на поверхности лежит. Неужели в Доме до сих пор не подумали о нем?
– Не знаю. Надо проверить.
– Согласна, Ильмар.
– И не стоит медлить. Знаешь… не обижайся, но я бы предпочел узкой койке кресло за твоей спиной.
– Затейник. – Хелен стрельнула глазками. – Очень экзотично.
– Хелен, я не шучу. Нам надо спешить.
– Планёры ночью не летают, Ильмар.
– Тебя что, зря Ночной Ведьмой зовут?
– Ильмар, я два раза ночью летала. Не приведи Господь. Даже альтиметр тут не всегда выручает, особенно на незнакомой трассе. А уж восходящий поток ночью поймать… Нет, любезный граф, вам придется пригласить меня в гости.
– Знаешь, я не слишком огорчен, – признался я.
Комплексов у Хелен никаких не водилось. То ли все высокородные такие развратники, то ли в ее роду кровь горячая, то ли риск, в котором летуны живут, действует…
Полночи мы занимались любовью – с пылом юнцов, впервые вкусивших запретный плод. Несколько раз я был готов взмолиться о передышке, но Хелен каждый раз ухитрялась завести меня снова. Только под утро, когда уже начало светать, летунья угомонилась и мирно заснула. А я лежал на краешке постели, смотрел в окно, крутил в руке бокал с выдохшимся шампанским, то ставя его на пол, то снова беря в руки. И было в душе странное, тоскливое ощущение неправды.
Словно я купил гулящую девку на ночь. Нет, с ней было бы проще и честнее. Хелен ведь я тоже купил – не деньгами, правда, откуда у меня такие деньги. Полезен оказался – вот и расплатилась Хелен… по-своему, по-женски…
Мысли были злые и несправедливые. Нет, на самом деле все не так. Все еще хуже.
Я для летуньи – случайный попутчик, с которым можно и переспать, и делом заняться, и за бокалом вина посидеть. Забавный спутник – вроде и вор, а вроде и граф. Не более того.
Конечно, а чем я заслужил иного отношения? Тем, что при первой встрече вел себя не слишком злобно? Эх, нашел палач чем гордиться – тем, что топор острый… Я ее использовал как возницу, чтобы до материка добраться, теперь она мной пользуется. Все честно.
Вот мы теперь и обречены быть друг для друга партнерами, может быть, даже слегка товарищами, но не более. Никогда не выпадает второго шанса создать первое впечатление.
Так что пользуйся, вор, тем, что дают. Цени расположение высокородной и отважной летуньи.
Но на большее не рассчитывай.
Если бы действительно… нет, конечно, глупость, и надеяться смешно… но если бы подтвердил Владетель титул, его своевольным сыночком данный…
Да я с Печальных Островов столько железа вытрясу, что последний крестьянин ножом и вилкой обзаведется! Конечно, и порода там истощилась, и шахты старые, но ведь раньше железа в земле было много и добывать его толком не умели.
Сейчас возьмись за старые отвалы – они втрое больше дадут, чем шахты. И труд проще, и подъемников не надо. Конечно, на поверхности каторжников сторожить потруднее, это не в шахте запереть, выдавая пайки в обмен на руду, но зато и народ не станет мереть как мухи. Если еще перестать гнать на рудник всех кого ни попадя, а вместо того вербовать рабочих среди простолюдинов…
Я помотал головой и тихо рассмеялся. Это что же, я, вор, рассуждаю о благоустройстве и процветании каторги?
Совсем ума лишился!
Может, прав Нико, и надо вперед заглядывать… только не настолько же далеко!
Допив одним глотком выдохшееся теплое шампанское, я натянул одеяло и пристроился под боком Хелен. Летунья ровно дышала, чуть улыбаясь во сне. Эх, девчонка, ведьма… будь я настоящим графом – никуда бы ты от меня не делась.
А ведь я даже не знаю, свободна она или есть у нее муж…
Наверное, нет. Кольца не носит, ведет себя вольно. Да и какой мужик захочет в жены сумасшедшую графиню, каждый день взмывающую в небо?
Только такой дурак, как я.
В полудреме – наверное, спать я все же спал, но даже не заметил этого – я дождался утра. Хелен шевельнулась, соскочила с кровати – легко, словно и совсем не спала, пошла в ванную. Я проводил ее взглядом. Зашумела вода, потом летунья недовольно воскликнула:
– Ну что за паршивая ночлежка, Ильмар! Вода ледяная, медью отдает…
– А тебе не приходилось ночевать в поле под кустом?
Хелен на мгновение высунулась в комнату. Кивнула:
– Еще как приходилось. И в пустыне, когда планёр упал, и в горах, когда нас гайдуки две недели гнали… Но это на войне.
– У меня вся жизнь – война, Хелен. Эта ночлежка для меня роскошь.
Летунья замолчала, и в ее взгляде вдруг мелькнуло смущение.
– Ладно, Ильмар, не сердись. Я последнее время разбаловалась. А ведь, наверное, в тюрьмах горячей воды вообще не бывает.
– В тюрьмах воду только в кружке видишь, Хелен. Хотя как это у высокородных – не знаю.
Хелен снова скрылась в ванной, а через минуту примиряюще сказала:
– Теплая пошла. Видно, котлы за ночь остыли…
Я неторопливо оделся, подождал, пока Хелен привела себя в порядок – это заняло немало времени, – и пошел умываться. Когда вернулся, летунья красилась, глядя в маленькое зеркальце. Но по крайней мере это она делала быстро, даже одной рукой.
– Как ты с переломом-то летаешь?
– С трудом. Да, в общем, и непонятно, перелом это или трещина в кости. Лекарь на всякий случай счел переломом… Не бойся, не уроню.
– А я и не боюсь.
– Может, тебе в летуны пойти? – то ли в шутку, то ли серьезно предложила Хелен. – У нас на происхождение смотрят просто… есть ребята, что даже Слова не знают… Ну все, я готова.
– Прямо на Капри двинемся?
– Не уверена. Попробую, Ильмар, но тут не те расстояния, что планёр в один раз пролетит. Если до Рима дотянем, то уже хорошо.
– До Рима? А если Дом уже велел тебя схватить? Если святая Церковь прознает, а мы сами в гости пожалуем?
– Тогда все. Но других планёрных полей по пути не будет, то есть будут, но совсем мелкие. А нам придется толкачи менять, потребуются свежие полетные карты. Зато, если все удачно пройдет, так ночевать будем на Капри.
Я сдался. Тут уж Хелен виднее. Если она считает, что остановка в Риме – необходимый риск, то пусть. Видно, судьба мне сулит побывать-таки в вечном городе, не с братом Руудом, так с летуньей Хелен…
– Тебе решать. Ты меня не учишь, как двери открывать, я тебя не учу, как планёр вести.
Хелен на миг замерла:
– Надо же! Очень трезвый взгляд. Знал бы ты, Ильмар, сколько пассажиров учили меня моему делу…
Она послюнила кисточку, нанесла пару последних штрихов туши на брови. Я особой разницы не заметил, но Хелен, похоже, сочла макияж законченным.
– Все. Пойдем.
Я подождал, пока летунья спрячет яркие пузырьки и коробочки с косметикой в сумку, оглядел номер – ничего не забыл?
Да нет, мне и забывать было нечего…
Портье внизу я сказал, что вынужден срочно уехать. Тот неохотно полез в ящик стола – заплачено было за два дня и полагалось вернуть часть денег. Я махнул рукой. Что уж тут… Портье расцвел в улыбке – видно, такие приработки случались нечасто.
Мальчишка-коридорный, болтающий с приятелями в углу холла, окинул Хелен любопытным взглядом и заговорщицки подмигнул мне. Вот паршивец, решил, что я снял девушку по его наводке…
Так мы и вышли из «Радушия Сестры», оставив у всех четкое впечатление – приехал моряк на побывку, скинул надоевшую форму, да и пустился в загул.
За ночь на улице стало еще ветренее, накрапывал мелкий противный дождь. Хелен плотнее закуталась в плащ, и мы двинулись по улице, мимо роскошного небоскреба «Ганнибал-отеля». Улицы казались пустынными, словно плохая погода всех прогнала по домам.
Потом я вспомнил, где уже видел такие опустевшие улицы, и сердце тревожно заколотилось.
– Хелен, слишком мало людей…
– Дождь.
– Хелен, надо найти ближайшего глашатая. И быстрее.
Она окинула меня удивленным взглядом, но мы все же двинулись к отелю. У входа и впрямь стоял парень в яркой оранжевой форме. Глашатаи всегда молодые, за пять-шесть лет они голос срывают напрочь. При виде нас парень подтянулся и произнес – вроде бы и не для нас, в пространство:
– Жители и гости Лиона… По распоряжению Стражи предписано оставаться в домах, не выходить без крайней нужды. В городе ищут беглого каторжника Ильмара, каждый, кто встретит похожего, должен сообщить властям! Приметы…
Пожав плечами, я повел Хелен прочь, и глашатай немедленно замолчал, рассудив, что прохожим неинтересно, а мостовая и стены отеля уже заучили его монолог накрепко.
– Как ты понял? – спросила Хелен.
– Я чую, девочка. Я облаву сразу чую.
– Ничего. – Она вся подобралась. – Сейчас на планёрную площадку, туда Страже доступа нет…
– Это далеко?
– Конечно. За городом, на холмах.
– В такую погоду разве можно летать?
Хелен помолчала, неохотно сказала:
– Нельзя. Но я полечу.
Как на грех, наемные экипажи не попадались. То ли послушались повеления Стражи, то ли поняли, что пассажиров сегодня будет немного. Мерзкое зрелище – опустевший город. Особенно в дождь. Нет ярких пятен зонтов, нет спешащих прохожих, нет прячущихся под навесами, в ожидании рейсовых дилижансов, людей. Будто не капли дождя с неба сыплются, а каменный град…
– Ты хоть выспался? – неожиданно спросила Хелен.
– Да, почти. Не хочется. Лучше я в планёре посплю. И сам меньше испугаюсь, и тебе не помешаю.
Хелен слабо улыбнулась.
– Спасибо. Не ожидала, что ты мне так доверяешь.
– Мы же партнеры.
– Я не о том. В эту погоду лететь… в общем, тяжело. Знаешь, я уже начала подумывать, не отложить ли полет… но если в городе облава…
– Вытащи меня отсюда, летунья, – попросил я. – Если меня возьмут, то Арнольд прикончит на месте.
– Почему? У него должен быть приказ доставить тебя…
– Хелен, у него есть еще и своя причина. Он меня убьет, будто случайно… не в его интересах, чтобы я говорил.
– О Господи… Как ты вляпываешься в такие неприятности?
– Хотел бы я знать. Привычка, наверное.
– Впереди стражник, – резко сказала Хелен.
Она была права. На перекрестке, прячась под карнизом богатого дома, скучал страж порядка. Рослый, светловолосый. Вряд ли офицер, хоть знаки отличий и не разобрать, скорее мелкий чин. Он уже косился в нашу сторону.
Я почувствовал, как закипает гнев. Нигде от гадов покоя нет! Что же мне, до конца жизни от Стражи шарахаться?
Сворачивать теперь было глупо, только лишние подозрения бы вызвали. Не сговариваясь, мы продолжили идти.
– Господа… минутку… – Стражник поманил нас, даже не соизволив выглянуть из-под навеса. По внешности он казался саксонцем, но говорил по-галльски чисто, явно родной язык. Совсем молодой, лет двадцати. Нашли кого в Стражу брать, власть доверять…
– Да?
– В городе особое положение, – его взгляд шарил по моему лицу. Нет, не похоже, что узнал. Скорее в глазах мелькнула алчность. – Не рекомендовано выходить на улицу.
– Не рекомендовано или запрещено? – тоном оскорбленного добропорядочного гражданина спросил я.
– Не рекомендовано. Ваше имя?
– Анатоль, скульптор Анатоль. – Я гордо вздернул голову. – Спасибо за предупреждение, я провожу даму и вернусь домой.
– И где проживаете?
– Здесь. – Я ткнул рукой в сторону дома, чей вид явно выдавал дешевые меблированные комнаты. – В мансарде, рядом с мастерской художника Эгмонта… Пойдемте, убедитесь…
На миг мне показалось, что все обойдется. Тащиться в мансарду по вонючим узким лестницам стражнику явно не хотелось. Но…
– Кто может засвидетельствовать вашу личность?
– Я, – ледяным голосом произнесла Хелен.
Взгляд парня оценивающе пробежал по летунье. Наверняка он понял, что имеет дело не с гулящей девицей, но это его только подзадорило.
– А вашу? Чья жена, где проживаете?
– Я графиня Хелен, быдло! – рявкнула летунья. – И личность свою сама могу подтвердить.
Что-то неладное творится в мире. Мне показалось, что стражник ей поверил, но не отступился.
– Прошу прощения, графиня. Приказано задерживать всех мужчин определенной наружности. Невзирая на титул и сан. Ваш спутник подходит под описание.
Еще бы! Под это описание половина мужчин в Лионе годится!
– Придется пройти со мной, – продолжал стражник. – Участок близко.
– Мы спешим, – сказал я.
– Извините, господин, но вы нарушили распоряжение Стражи. Придется вас наказать.
Нет, он не думал, что я и есть Ильмар. Ни на миг не думал. Просто надеялся, что высокородная дама, возвращающаяся ранним утром с любовником, предпочтет не доводить дело до огласки, уладит дело мздой. А уж если мы упремся вконец… по крайней мере удастся пройти до участка, посидеть в тепле, глотнуть горячего чая, а то и чего покрепче…
Все это на его простой, как кирпич, морде читалось явственно. И алчность, и желание уйти с этого продуваемого перекрестка, и радость простолюдина, глумящегося над людьми неизмеримо выше и умнее его…
Сердце в груди перестало частить, вошло в спокойный, размеренный ритм.
– Парень, ты делаешь ошибку, – сказал я.
– Споришь со Стражей? – оживился молокосос. Опустил руку на дубинку. Пожалуй, он будет очень рад меня огреть, да и Хелен приложит без снисхождения.
– Хорошо. Тогда давай уладим дело на месте? – подмигнул я.
Стражник на секунду замялся, стрельнул глазами по улице. За взятки полагалась строгая кара… только редко доводилось слышать, что стражника поймали за этим повседневным делом.
– Так или иначе, а наказание должно быть, верно? – спросил он. – Ну, присудят вам штраф в участке… марок пять, а то и больше.
– Понимаю, – сказал я. Сунул руку под плащ, и подаренный Марком кинжал радостно ткнулся в руку. Я еще глянул на Хелен – та пожала плечами.
– Все же ты дурак, – сказал я стражнику, за миг до того, как лезвие пронзило его сердце.
Парень зашатался, хватаясь за свою дубинку, будто она была точкой опоры во вмиг утратившем прочность мире.
– Тише, тише, – сказал я, подтаскивая стражника к стене. Он даже сам перебирал ногами, тупо глядя мне в лицо. – Что, неприятно?
– Можно было дать ему пару монет, – заметила Хелен. – Даже стоило. Лишний след…
Я обтер нож об одежду стражника и спихнул труп в водосточную канаву. Бегущая вода потемнела.
– Скот, – сказал я. – Не люблю скотов.
– А кто же их любит… Ильмар, ты, наверное, свою дюжину давно прошел?
Хелен была спокойна так, как может быть спокоен лишь старый, закаленный солдат.
– Нет. Это восьмой.
– Пошли.
Мы двинулись прочь. Стражник остался в канаве – то ли мертвый, то ли еще умирающий. Но иллюзий у меня не было – это восьмой, и гнев Искупителя все ближе и ближе.
– Ты очень просто это делаешь, Ильмар.
Я промолчал. Все-таки и мне было не по себе от той свирепой быстроты, с которой я расправился со стражником. И ведь правда особой нужды в этом не было, дал бы несколько марок – и никаких проблем…
– Знаешь, Хелен… – Я вдохнул холодный воздух. Вдруг задрожала рука… – Давным-давно, когда я еще был ребенком, вблизи нашего городка объявились волки.
Хелен цепко глянула на меня. Нет, не надейся, Ночная Ведьма, я не скажу, как звался городок… мои родители и сестры до сих пор там живут…
– Устроили облаву. Оказалось, что волк был всего один… старый, матерый волк. Он даже скот не трогал, знал, чем это чревато, но облаву все равно устроили. По всем правилам, с собаками, с арбалетами, кольцо замкнули. Даже нас, мальчишек, поставили с трещотками… там, где волка совсем не ждали…
Летунья молчала, слушала. Мы удалялись от мертвого тела все дальше и дальше.
– На нас волк и вышел. Зверь, но, видно, в чем-то умнее людей был. У нас и оружия толком не было, мы бросились в стороны. Только один пацан остался – размахивал трещоткой и вопил. Думал, что волк кинется назад, на загонщиков.
– И что?
– Волк его сшиб и вырвал горло. Вмиг. Хотя мог просто обойти, на наши крики и шум он и внимания не обращал… А потом побежал дальше. Знаешь, я тогда понял, что никогда не надо загонять в угол… ни человека, ни зверя.
– И что случилось с волком?
– Ушел.
– А с мальчиком?
Я удивленно посмотрел на Хелен. Она что, никогда не видела матерого зверя?
– Умер, конечно. Знаешь, мне было очень жалко того парня, играли вместе, все такое… только вот волка я тоже понимал. Волк убил не потому, что чувствовал свою силу и его слабость. Он бы и на взрослого мужика с оружием так же бросился, встань тот на пути. Волк давал нам понять – не стоит загонять его в угол.
– И ушел?
– Говорю же – ушел. Потом, по весне, нашли… он зимой сам издох, от старости уже, видно, от слабости. На диких зверей охотиться не мог, а к загонам не подходил. Но тогда – ушел.
– Знаешь, Ильмар, если я когда-нибудь загоню тебя в угол… – Хелен быстро глянула на меня, – ты предупреди. Вначале просто предупреди. Я понятливая. Хорошо?
– Хорошо.
Мы шли еще минут десять, но стражников больше не встретили. Зато наткнулись на уныло катящийся навстречу экипаж. Обрадованный кучер заломил несусветную цену за поездку к летному полю Лиона, но я не стал торговаться.
Только не загоняйте меня в угол – и я добрый…
К северу от Лиона, рядом с заброшенными бараками гарнизона, стоявшего когда-то на охране города, тянется летное поле. Не самое большое и современное, как сказала Хелен, однако меня впечатлило. Куда там узенькой полосе на скале, выстроенной на Печальных Островах. Здесь все оказалось огорожено крепким деревянным забором, за которым нервно лаяли собаки, ангаров было штук двадцать, а взлетные полосы выложили камнем так искусно, что это сделало бы честь площади перед Лувром.
– Ты уверена, что меня пропустят? – тихо спросил я, когда экипаж остановился перед воротами. Охраняли вход не стражники, а преторианцы, и это немного успокаивало, но все же…
– Не забывай, кто я, – бросила Хелен.
Пока я расплачивался, летунья уже подошла к солдатам. Да, судя по оживленным лицам и непринужденному разговору, Ночную Ведьму знали даже младшие чины… причем короткий разговор с ней был для них предметом гордости. Я вдруг снова, как тогда, на Островах, ощутил неловкость. Хелен перестала быть женщиной, с которой я провел ночь, перестала быть надменной аристократкой, владеющей искусством полета. Это была живая легенда. Женщин-летуний и так немного, но прославилась среди них лишь одна Хелен.
– Идем… – окликнула меня Хелен. Когда я приблизился, пояснила старшему караула: – Не люблю позировать. Но придется.
Ага. Вот как это выглядит – я приехал то ли рисовать, то ли делать скульптуру летуньи, сидящей в планёре… Интересно, в таких случаях сам планёр тоже лепить положено?..
Пропустили меня без единого вопроса, а в глазах солдат читалось жадное любопытство – позировала мне Хелен обнаженной или нет? Наверное, им на весь день хватит этой темы для разговоров.
То, что я могу быть ее любовником, солдаты вряд ли допускали. Небожителям положено любить лишь равных.
– Убедился? – спросила Хелен, когда мы отошли. Я промолчал. – Машина должна быть готова. Надо спешить, пока дождь совсем не разошелся…
На мой взгляд, погода и без того была хуже некуда. Во всяком случае, птицы не летали. Как она собирается подняться на планёре… на крыльях материя отлакирована, но, наверное, все равно будет мокнуть, а уж кабина, которая обтянута обычной тканью, вмиг отяжелеет…
– У тебя такой же планёр, как раньше?
– Почти. Чуть новее.
– Он же намокнет.
Хелен глянула в небо, будто впервые заметила тучи.
– Облачность низкая. Ничего.
Как она собирается лететь? Тучи до горизонта, ни одного просвета не видно. Но я не спорил. Не учи бабу рожать, а летунью летать, права Хелен…
По раскисшей земле мы подошли к одному из строений. У дверей тоже была охрана, но здесь Хелен обошлась лишь приветственным жестом. Мы прошли коротким коридором – за открытыми дверями сидели люди, возились с какими-то бумагами, двое считали на огромной машине для сложных расчетов, чей привод по команде уныло крутил рослый солдат. Жизнь бурлила, хоть все и предпочли укрыться от дождя под крышей.
У одной двери Хелен остановилась. В крошечной комнатке сидел пожилой штатский, пил чай из парящей кружки. При виде летуньи он радостно заулыбался, начал вставать.
– Сиди, Питер, – остановила его Хелен. – Выпиши-ка мне разрешение на полет. И пошли ребят готовить планёр.
Штатский посмотрел в окно – там лило не переставая. Потом помолчал, глядя на Хелен. Та ждала.
– Хелен, милая…
– Питер, выписывай.
Мужчина уставился на меня, будто надеялся найти союзника. Я сделал каменное лицо.
– Хелен, погода запретная.
– Пиши.
Не отводя от нее взгляда, мужчина достал из тоненькой стопки расчерченный лист бумаги, снял колпачок со стила. Переспросил:
– На сейчас?
– Да. Экстренный. Приоритет Дома.
Питер молча заполнил несколько граф в листке, протянул его Хелен. Я заметил, что он вписал имя летуньи, какие-то цифры – видимо, номер планёра, а в графе с крупной печатной надписью «погода» поставил рядок жирных единиц.
– Да, да, старый бюрократ… я поняла… – сказала Хелен, склоняясь над столом. Перечеркнула «погоду», написала «под ответственность летуна», еще в одной графе размашисто вывела «Рим, Урбис». Перевернула листок – там тоже были какие-то надписи и клеточки, которые она быстро заполнила цифрами. – Все?
– Разрешение коменданта, Хелен, – извиняющимся тоном сказал Питер. – Прости, я не могу сам позволить…
– Ладно. Но техников направь немедленно. И готовь карты.
– Облачный фронт тянется до Турина, – предупредил Питер.
– Я поняла. Полная загрузка, хорошо? И посмотри, чтобы поставили новые толкачи, те, что с усиленным зарядом. Пойду над облаками.
– С полной загрузкой?
– И с усиленным зарядом. Пиши.
Все. Кажется, тот авторитет Хелен, что враз подействовал на солдат, сработал и с Питером.
– Только разрешение коменданта… – жалобно начал он.
– Конечно. Идем. – Летунья вновь взяла меня за руку, и я послушно потащился следом, словно великовозрастный дебил-сынок за энергичной мамашей.
Мы поднялись по лестнице на второй этаж, Хелен все качала головой и что-то раздраженно бормотала под нос.
– Что-то не так? – тихо спросил я.
– Да нет, все в порядке. Питер меня расстроил. Совсем на канцелярской работе зачерствел, а ведь когда-то был настоящим летуном…
– Он зря паникует?
– Нет, не зря. В такую погоду не летают. Но выхода нет…
У кабинета коменданта тоже стоял охранник. И снова Хелен пропустили без разговора, а вот меня остановили. Я терпеливо ждал в коридоре, пока летунья не выглянула и поманила меня внутрь.
– Давай, комендант требует…
На миг у меня возникла безумная мысль, что едва я перешагну порог, как на голову обрушится удар дубины. Если вдруг Хелен придет в голову мысль сдать меня…
Но выхода уже не было. Я вошел.
Кабинет был роскошный. Впрочем, судя по знакам различия коменданта – две серебряные птички в петлицах, – он имел чин вроде армейского полковника. Комендант стоял у окна, видно, сидеть при даме было неудобно, а усадить ее оказалось просто некуда. В этот кабинет приходили, чтобы стоять навытяжку и выслушивать приказы.
– Вот ты какой… – мрачно сказал комендант.
Кажется, предчувствия начинали сбываться.
– И хорошо ты знаешь Ильмара?
Беда всех импровизаций, что никогда не знаешь, какую глупость уже успел брякнуть твой партнер.
– Ну, неплохо, насколько это вообще возможно… – осторожно ответил я.
Комендант буравил меня напряженным взглядом. Он куда больше походил на летуна, чем грузный неповоротливый Питер. И в то же время какая-то неуверенность была в его взгляде… сомнение… относящееся не ко мне, а к ситуации в целом.
– Уверена, что долетишь? – спросил он Хелен. Начал вопрос тем же грозным рыком, что и в разговоре со мной, а закончил уже мирно и дружелюбно.
– Все в воле Господа.
Комендант пожевал тонкими губами. Игнорируя меня, поинтересовался:
– Хелен, девочка, ты уверена, что этот маратель холстов столь важен?
– Да. Важнее сейчас никого нет.
– А почему в Рим? На севере облачность реже, доставь его в Версаль…
– Приказ был препроводить в Урбис. Пасынок Божий и Владетель хотят размножить портрет Ильмара как можно скорее. А в Урбисе типографии куда совершеннее.
Комендант кивнул. Снова покосился на меня. Взгляд был по-прежнему строг, но голос чуть смягчился:
– Ты хоть понимаешь, живописец хренов, какая честь тебе? Сама Хелен, Ночная Ведьма, тебя в Урбис повезет!
– Понимаю… – прошептал я.
– Если станешь в планёре паниковать – лучше сам выпрыгивай! Узнаю, что доставил проблемы Хелен…
Угроза эффекта не возымела. Что мне гнев коменданта по сравнению со всеми остальными неприятностями!
– Может, пусть его свяжут? – задумчиво спросил комендант. – Все не будет дергаться… А, Хелен?
– Мне доводилось летать на планёре, – сказал я. И получил в награду за инициативу разъяренный взгляд летуньи.
– Да? – поразился комендант. – Когда же?
– Я его и возила, – непринужденно пояснила Хелен. – Давно уже. Герцогиня Диана, глава венгерской ветви Дома… она перебрала всех приличных живописцев в Державе, прежде чем остановилась на руссийском портретисте… Да вы помните эту историю…
Ничего комендант не помнил, глаза у него на миг стали мутными и дурными. Но сознаваться в склерозе он не хотел.
– Да, конечно. Что ж, это хорошо. Но только под твою ответственность, Хелен.
Вернувшись к столу, он быстро расписался на разрешении.
– Конечно. Я все понимаю, – кивнула летунья.
Комендант на миг припал к ее руке в вежливом, равнодушном поцелуе. Покровительственно улыбнулся.
– Удачи, госпожа графиня.
– Надеюсь и впредь пользоваться вашим гостеприимством, господин барон.
Понятно. Служака был не слишком родовитый. Пыжится изо всех сил, старается и долг не нарушить, и летунам, которые выше его, угодить.
Низко кланяясь, я вышел вслед за Хелен. Когда мы отошли от кабинета, летунья прошептала:
– Кто тебя за язык дергал? Летал он…
– Да так, захотелось. Скажи, а этот барон, он сам-то…
– Нет. Высоты боится. Всегда находит предлог, чтобы в планёр не садиться. Зато площадка у него в порядке, склады забиты, ангары сухие, лошади отборные, дисциплина крепкая…
– Какие еще лошади? – спросил я. Но мы уже пришли к каморке бывшего летуна Питера.
– Все в порядке. – Хелен показала ему листок. – Комендант проникся необходимостью полета.
Питер улыбнулся уголками губ и сразу посерьезнел:
– Ты уверена, Хелен? Дождь усиливается. Шар подняли, ветер вверху порывистый…
– Питер…
– Ладно.
Он косо глянул на меня, подошел к Хелен и вдруг порывисто обнял ее. Летунья покорно ждала.
– Не рискуй, девочка. Ладно? – Питер заглянул ей в глаза. – У Дома и Церкви много интересов. А вот у нас всего одна жизнь… Идем, планёр выводят.
Хелен кивнула:
– Я всегда об этом помню.
– Парень…
Я подошел к нему. Питер молча извлек из стола красивую стальную фляжку. Протянул:
– Глотни. Да побольше.
Это оказалось бренди, не лучшее, но вполне сносное.
– Расслабишься, не будешь дергаться в кабине, – пояснил Питер. – Давай, приложись еще.
Спорить я не стал. Все летуны, похоже, больше всего боялись, что пассажир запаникует в кабине. И вспоминая свой первый полет, и Марка, едва не вывалившегося наружу, я мог их понять.
– Спасибо… – Я вернул фляжку. – Обещаю себя вести тихо.
Кажется, его это удовлетворило. Питер приложился к фляжке сам и пошел вместе с нами.
Вначале мы направились в туалет. Хелен молча указала мне на дверь с мужским силуэтом, вошла в свою кабинку. Я кивнул, понимая. В воздухе нужду не справишь. Питер, которому такая опасность не угрожала, дожидался нас в коридоре.
Уже потом мы вышли наружу. На мой взгляд, дождь вовсе не усилился, но Хелен подставила ладошку и недовольно покачала головой. Мы прошли к одному из ангаров – уже пустому, освещенному яркими лампами. Отсюда, похоже, что-то недавно вывезли – на земле были видны следы.
– Давай, поспеши, – попросил Питер. – Еще десять минут – я тебя в небо не пущу.
– Помоги тогда. – Хелен сняла плащ, стала неловко раздеваться. Питера она ничуть не стеснялась, и вместе с недавними объятиями это подействовало на меня угнетающе.
Питер помог ей, потом достал из шкафчика у стены бело-голубую форму.
– А ты чего стоишь? – резко спросила меня Хелен.
Вдвоем мы помогли ей одеться. Ну и ситуация – словно на сцене в амстердамском борделе…
– Мы с Хелен старые друзья, – сказал вдруг Питер. – Я ее летать учил.
Я промолчал.
– Потом однажды побился, думал, умру…
– Питер, это вовсе не нужно говорить, – сказала Хелен, застегивая куртку здоровой рукой.
– Нужно. Что я, не вижу, как твой друг на меня смотрит? Я Сестре обет принес, что, если выживу… Так что не ревнуй.
Что сказать в ответ, я не нашелся. Никогда не понимал всех этих умерщвлений плоти.
– Питер… – укоризненно произнесла Хелен, и бывший летун замолчал.
Мы вышли из ангара и пошли по следам. Планёр оттащили недалеко, к самому началу длинной каменной дорожки. Сейчас над ним был растянут на прочных жердях брезент, десяток солдат копошился, подвешивая под брюхо трубы толкачей.
А еще происходило что-то совсем непонятное. Дальше по взлетной дорожке, с обеих ее сторон, стояли две невысокие каменные башенки. И сейчас две упряжки могучих тяжеловесов тащили от башенок толстые канаты. Натужно, словно разматывая их с неподатливых барабанов.
– Буксир у нас новый, подбросит хорошо, – сказал Питер. – Так что побереги толкачи…
– Питер, я летаю по-своему.
Он замолк.
Мы подошли к планёру как раз тогда, когда лошади дотащили канаты, а толкачи были подвешены под крылатую машину. На вид планёр был такой же, как прежний, разбившийся. Может быть, чуть длиннее крылья, концы даже высовывались из-под брезента и дрожали под струями воды.
– Цепляйте, живо! – крикнул Питер. Солдаты бросились к канатам, облепили их как муравьи, принялись заводить за крюки в носу планёра.
– Пусть буксируют на пределе, – попросила Хелен. Питер жестом подозвал солдата с флажками в руках.
– Сигналь на башни, пусть на старте тормоза отпустят совсем!
Пока шла вся эта суета, пока цепляли тросы и проверяли трубы толкачей, я чувствовал себя самым ненужным человеком в мире. Напряжение нарастало, вот уже Хелен полезла в кабину, забросила туда свою сумочку, выбралась, заглянула под планёр…
– Быстрее! – попросил Питер.
– В машину, Иль… Ремень закрепи!
Хелен замолкла на полуслове. К счастью, никто на огрызок моего имени не отреагировал. Я торопливо забрался на заднее кресло, уже привычно скорчился, завязал на животе страховочный ремень. Эх, до чего ж неудобно…
Летунья тоже закончила проверки. Села впереди, привязалась, повела рукой, доставая из Холода маленький цилиндр запала. Теперь я смог его рассмотреть хорошенько – из черного полированного дерева, вроде бы разборный – посередке шла тонкая линия, словно выдавая резьбу. Несколько металлических штырьков выступают из донца. И что в нем, в этом запале?
Хелен закрепила сбоку карты, опустила правую руку на рукоять справа, левой неловко подхватила рычаг управления. Крикнула в закрытое окно:
– Давай, Питер…
Секунду ее друг медлил, и у меня даже мелькнула мысль, что Питер велит солдатам отцепить тросы… Нет, подчинился.
Планёр дернуло – так резко, что я испугался за всю хрупкую конструкцию. Мы рванули вперед – тент, солдаты, Питер, машущий флажками сигнальщик вмиг остались позади. Стекла кабины разом залило дождем, потом ветер сорвал капли. Планёр несся все быстрее и быстрее, тросы с огромной скоростью сматывались, исчезая в широких косых амбразурах башенок.
– Сестра нам в помощь! Спаси и сохрани! – крикнула Хелен. И от этой запоздало тревожной молитвы меня обдало страхом. Вовсе она не уверена в удаче, летунья Хелен…
Толчки прекратились. Тросы еще тянули нас вперед, но планёр уже оторвался от дорожки и взмывал в небо. Еще через мгновение канаты отцепились. Было невыносимо тихо – тонкое пение ветра казалось наваждением. Внизу мелькали мокрые серые камни летного поля, вмиг ставшие крошечными строения. Вверху колыхалось низкое небо.
– Держись, Ильмар!
Хелен коснулась запала. Как она ухитрялась все делать со своей сломанной рукой – не представляю. Да и ногами она жала на какие-то рычаги, словно ехала на модном бицикле.
Подо мной взревел толкач. Как барон Мюнхгаузен из сказки, оседлавший сигнальную ракету, мы мчались на огненном коне…
– Хелен, тебе же говорили экономить…
Я осекся. Нет, неистребимо желание советовать! Неискоренимо! Почему мы всегда знаем, как лучше сделать то, чего сами делать не умеем?
К счастью, Хелен за ревом толкача и управлением планёром меня не услышала. Делала она с машиной что-то странное – задирала ее нос все выше и выше, будто мы и впрямь были карнавальной шутихой, пущенной в зенит.
– Хелен… – охрипшим от ужаса голосом прошептал я. Потом закрыл глаза. Спокойнее не стало. Умом я понимал, что мы летим прямо в небо, в то время как все чувства утверждали, что валимся вниз. Планёр раскачивало и кидало из стороны в сторону. Наверное, мы сейчас воткнемся в камни…
Я открыл глаза. Эх, надо было всю фляжку у Питера выпить… Прямо над нами были тучи, и все приближались, приближались…
Словно услышав мои мысли, Хелен вдруг сказала:
– Питер сейчас ругается в голос. Он вообще в толкачи не верит…
Сглотнув комок, я сказал:
– Скопцы – они все трусоваты…
– Что? Да не скопец он, просто дал обет избегать плотских радостей…
Тучи приближались. Я попытался углядеть, далеко ли земля, но небо, казалось, было повсюду.
– Хелен, тучи…
– Что тучи? Не бойся, это видимость одна, пар…
– Знаю, не дурак!
Знать-то я и впрямь знал, еще с детства, учитель в школе многое рассказывал про научный прогресс. Вот только поди поверь в то, что тучи – один пар, когда на глаз видно – плотные, вязкие, будто грязный снег. Врежемся – точно застрянем! Или отскочим, и вниз… На пути с Печальных Островов небо всюду было ясным, я об этой опасности и не думал, а сейчас…
– Хелен…
– А хорошую байку я коменданту сплела? Вот и пригодился твой дурацкий наряд. А ты действительно умеешь рисовать?
Я застонал от стыда. Хелен, как в прошлый раз Марк, отвлекала меня, дурака, зубы заговаривала. Ей и так несладко – вон сколько рычажков перед ней, циферблатов. Плечи так и ходят – видно, нелегко рули планёрные тягать, да еще со сломанной рукой. Работа летуна – и мужику не мед, а уж для женщины… для калечной… совсем немыслимо.
– Хелен, не отвлекайся, – попросил я. – Я держусь.
Она ответила лишь через минуту, когда облака оказались совсем рядом.
– Молодец, Ильмар…
Эта похвала придала мне силы. Сжав зубы, я сдержал крик и, когда облачная фланель накрыла нас, не издал ни звука.
Словно в мутную воду окунули!
За стеклами стало темным-темно, лишь сзади, от ревущего толкача, шел оранжевый свет. А за пределами его – серая муть, войлок…
– Ильмар, ты как?
– Ничего… – прошептал я. – Хелен, а выпить у тебя есть?
– Там же, где и раньше. Тот карман – для галет и фляги.
Я обернулся, нащупывая за креслом карман с продуктами. Ага…
После пары хороших глотков чуть полегчало. Я даже смог спокойно взирать на серую муть снаружи. И впрямь – пар, туман, одна видимость…
– Хелен, зачем ты в тучи влетела?
– Надо подняться выше облачного слоя.
Она дернула рычаг, планёр толкнуло, наступила тишина.
– Что, сгорел толкач? – спросил я.
– Да. Молчи…
Казалось, Хелен всматривается, пытаясь найти в облачном молоке что-то, ей одной понятное. Рука летуньи нависла над запалом. Собирается еще один толкач поджечь?
– Выходим… – с явным облегчением проронила она.
И в тот же миг мир вокруг просветлел – и мы вынеслись из облаков!
Я вскрикнул – не от страха, от восторга. Это было так красиво… человеку просто не дано видеть такую красоту.
Под нами тянулись облака. Сплошной пеленой, во весь горизонт. Только уже не серые, тоскливые, а белые, будто снег. Под нами раскинулось бесконечное заснеженное поле, холмистая равнина, которой никогда не касалась человеческая нога. Причудливые завитки, застывшие фонтаны, ленивые водопады облачной пены… А над всем этим – ослепительное голубое небо и яркое солнце.
– Хелен… – прошептал я. – Как красиво, Хелен…
Облачное море под нами жило своей, неторопливой и размеренной жизнью. Текли ленивые воздушные реки, крутились облачные омуты, снежной пылью проносились прозрачные клочья тумана. По белой равнине неслось темное пятнышко, легко перескакивая через самые огромные гряды. Мгновение я вглядывался в него, пытаясь понять, что за птица взвилась над облаками, а потом крикнул:
– Хелен, это наша тень?
– Да. – Летунья повернулась, по ее лицу скользнула улыбка. – Красиво?
Я кивнул.
– Люблю летать над облаками. Хотя это и опасно.
– Почему?
– Долго объяснять. Много причин, Ильмар. Например, лед.
Было и правда холодно, но, кутаясь в плащ, жадно вглядываясь в невиданный облачный край, я этого не замечал.
– А при чем тут лед? Неужели можно замерзнуть?
– Посмотри на крылья.
Крылья стеклянно поблескивали. Действительно, их покрывала тонкая корочка льда.
– Это лишний вес. Крылья специально выкрашены сверху темной краской, чтобы лучше грелись на солнце. Но мы сильно намокли, проходя облака, лед тянет нас вниз. Мне придется сейчас сжечь второй толкач.
– Давай, – сказал я, садясь поудобнее. Страха больше не было, смешно было вспоминать короткую панику. Рядом с Хелен, лучшей летуньей мира, над чудесной облачной страной – о плохом не думалось.
Второй толкач сгорел быстрее, или мне просто это показалось. Но мы взмыли еще выше, белое море под нами сгладилось, стало почти ровным. Воздух стал совсем холодным, обжигающим.
– Как дышится? – спросила Хелен. Голос ее как-то изменился, стал тоньше, пронзительнее.
Дышалось и впрямь странно… будто высоко в горах. Ну да, мы же одним махом поднялись на альпийскую высоту…
– Трудно, Хелен!
– Терпи. Мы на высоте трех километров. Понимаешь? В горах был?
– Да… Хелен, а если выше?
– Задохнешься. Да и крылья не удержат. Уши не болят?
– Нет… Скажи, а ты залетала выше?
– Да, но немного. Это почти предел для планёра. На шарах поднимаются до десяти километров – но там вообще нельзя дышать. Сидят в герметичной кабине, дышат тем воздухом, что с земли на Слово взяли… воздуха много взять можно, он веса почти не имеет… чистят его химией…
Она помолчала миг и добавила:
– Небо там черное, как ночью, и звезды видно вместе с солнцем… Я бы хотела посмотреть…
Я промолчал. От такого описания мне стало страшновато. Ночь, которая прячется в высоте, в ярком небе… звезды, которые мерцают вокруг солнца. Я представил это слишком живо.
– Как-нибудь без меня, – пробормотал я. – Лучше пирамиду насквозь проползти, чем такие страхи…
Мы все летели и летели, а облачному морю конца-краю не было. Я заметил, что планёр неуклонно снижается. Вроде бы незаметно для глаза, наоборот, нос чуть задран вверх, а облака становятся все ближе.
– Где мы, Хелен?
– Близимся к Турину. Что-то я не вижу в тучах разрывов… наврали наблюдатели.
– Если что, сумеем сесть без летного поля?
– Сумеем, только опять планёр расколотим. Не мешай.
Я замолчал, временами отхлебывая коньяк. Тучи приближались. Опять нас начало кидать из стороны в сторону. А в облаках вдруг сверкнуло.
– Гроза, – сообщила Хелен. – Плохо.
– А толкачи кончились?
– Один есть. Поберегу, – неохотно сказала Хелен. – Подожди…
Планёр накренился на одно крыло, скользнул влево, вправо, закружил… Летунья искала ветер. Но похоже было, что безуспешно, вскоре метания прекратились, и мы снова легли на курс.
– У тебя там компас? – спросил я.
– Да. Ильмар, ради Сестры, помолчи!
Еще десять минут мы снижались, а когда тучи стали совсем близко, Хелен с крепким словцом положила руку на запал.
– Держись, зажигаю…
Последний заряд она истратила не столько на набор высоты, сколько на полет куда-то к востоку. Солнце било в глаза, под конец я стал смотреть лишь вниз. С удивлением заметил в тучах разрывы.
– Хелен, облака расходятся!
– Знаю…
Планёр дрогнул – последний толкач отцепился, и, кувыркаясь, полетел вниз.
– А не было такого, что людям на голову…
– Бывало, но не часто. Над городами запрещено толкачи включать.
Теперь уже мы были всецело отданы во власть ветру. Но облачное море и впрямь разорвалось на отдельные лоскутки, и Хелен то и дело находила восходящие потоки, исполинской спиралью поднимала планёр выше и вновь продолжала путь.
– Кажется, выбрались… – сказала летунья. – То ли ты счастлив, Ильмар, то ли мне везет. Без удачи никак не дотянули бы. И машина не подвела…
– В Китае планёры хорошие, – сказал я.
– Знаю. У них есть такие, где зарядов на час полета хватает. Тяжелые, заразы, планировать почти и не могут. Только на толкачах и летят, зато быстро. Говорят, больше двухсот километров за час покрывают…
– Куда уж спешить. Все равно быстро, часом больше, часом меньше…
– Не скажи. На войне порой минута все решает. Я вот однажды не успела… чуть… надо было мост сжечь.
– А как вы это делаете?
– Вместо одного толкача подвешивают бомбу, – неохотно сказала Хелен. – Снизишься над целью, отцепляешь, от удара о землю она взрывается… Пробовали ставить скорострельные пулевики, но это неудобно. Вес большой, а нацелиться толком все равно не получается. Ты сам воевал?
– В юности.
– И как, видел планёрную атаку?
– Нет, это мелкие были войны, провинции счеты сводили. Никаких планёров.
– Повезло тебе. Когда десяток планёров над полем боя снижается, и каждый по паре бомб вываливает…
Она обернулась, не отпуская рычаги. Покачала головой:
– Не приведи Господь, Ильмар. Даже сверху смотреть страшно на дело рук своих.
Ночная Ведьма не шутила и не кокетничала. Глаза были абсолютно серьезны.
– Война – она всегда страшна. Чего уж тут.
– Не скажи. Когда в честном бою сходятся – одно. Когда смерть сверху сыплется, то другое.
– Что ж ты свою работу ругаешь?
– Я летать люблю, Ильмар. Это моя работа…
С женщинами всегда так. Любой мужик бы на ее месте гордился, что своим планёром ужас на врага наводит, полки разгоняет. А она… права, конечно. Женское дело рожать, а не убивать.
– Понимаю, Хелен. Много вообще летуний?
– Десять всего. Но я лучшая.
Сказано это было просто, без лишней гордости, и я кивнул, соглашаясь.
– Ты и в самом деле лучшая. И не только в воздухе.
Принужденно улыбнувшись, Хелен снова приникла к приборам. Планёр заскользил в поисках восходящего потока. А я сидел, проклиная свой быстрый, но неловкий язык. Вовсе не постель я имел в виду, но летунья явно восприняла мои слова однозначно…
Продолжить разговор я не решился, а Хелен явно хватало дел помимо разговора. Вскоре бессонная ночь и выпивка стали брать свое. Закрыв глаза, я расслабился, убаюканный пением ветра и покачиванием планёра. Вроде бы и сна не было, но что-то грезилось. Белое облачное поле, и я иду по нему, не проваливаясь, лишь по колено зарываюсь во влажный туман. А надо мной сияет ослепительное солнце, воздух холоден и чист, а под ногами грохочет гром и сверкают молнии…
– Ильмар…
Открыв глаза, я с удивлением отметил, что солнце в зените, светит сквозь туго натянутую ткань кабины, и вроде бы даже стало теплее…
– Ты спишь, что ли?
– Да… немного.
– Молодец. Глянь вниз.
Я приник к стеклу.
Облаков не было и в помине. Зеленеющая, цветущая земля, лоскутки полей, крошечные домики… ой, люди! Едва-едва ползущие точки!
Это все слева от планёра. А справа – ярко-синее ласковое море.
– Хелен, я долго спал?
– Часа три, Ильмар.
– Да что ж это! – Я едва удержал брань. Второй раз на планёре лечу, а уже дрыхну, словно в обыкновенном дилижансе. – А где мы, Хелен?
– Миновали Неаполь. Приближаемся к Сорренто.
– Так что, без посадки в Риме? Ты молодец, Хелен…
Мысль о том, что мы будем приземляться вблизи Урбиса, где меня так жаждут увидеть многочисленные слуги Сестры и Искупителя, почему-то не доставляла мне радости.
– Нет, это правильно, Хелен… хорошо…
– Хорошо? – ледяным голосом спросила летунья.
– А что?
– Хорошо – и все?
Я начал понимать.
– Нет, не все. Ты лучшая в мире…
– Ильмар, я сделала то, что ни одному летуну не удавалось. Долетела без посадки от Лиона до Сорренто.
Она обернулась, окинула меня негодующим взглядом:
– И все, что ты можешь сказать по этому поводу – «хорошо»?
– Хелен, ты пойми, что я в этом не разбираюсь. Я просто тебе верю. И рад, что ты смогла долететь без посадки…
Планёр тряхнуло, и летунья вернулась к управлению. Кажется, мне удалось оправдаться… я ведь и вправду ожидал от нее любых подвигов, даже куда больших, чем беспосадочный полет из Галлии в Италию…
– Сейчас держись крепче, – сказала наконец Хелен. – Посадка будет жесткая, на Капри всего одна полоса, да и та… редко сюда летают. Видишь остров?
Да, остров я видел. Утопающий в зелени, весь застроенный, с желтыми полосками пляжей. Небольшой совсем остров, и мысль о том, что где-то здесь может укрыться беглый принц Маркус, сразу стала казаться нелепой.
– Ты хоть знаешь, где садиться?
– Приблизительно… Да где же эта полоса, спят они, что ли? Распустились…
Планёр по плавной дуге огибал остров. Потом вдруг клюнул носом, резко пошел вниз.
– Заметила, – спокойно сказала Хелен. – Рискнем, кружить сил нет…
Земля все приближалась, а я никак не мог углядеть посадочную полосу. Казалось, что мы или врежемся в какое-нибудь строение, или бухнемся в море, или в лучшем случае сядем на заполненном людьми пляже…
Потом я увидел впереди, за низким белым забором, короткую каменную дорожку. Крошечный ангар, невысокая мачта с вяло болтающимся на ней полосатым конусом ветроуказателя…
– Эх… – крикнула Хелен, когда планёр перемахнул над самым забором. По полосе бежал, размахивая руками и торопясь убраться с нашего пути, голый мужчина. Кажется, он загорал на каменных плитах…
Толчок, другой…
Планёр покатился ровнее, и я понял, что мы все-таки сели. И даже без обещанных Хелен неприятностей. Подергиваясь на стыках плит, планёр замедлил бег и остановился перед самым концом полосы. Видимо, не всем это удавалось – на крепких столбах перед забором была натянута прочная сеть.
– Надо же… – сказала Хелен. – А? Ильмар? Неплохо?
– Тебе надо было птицей родиться, – сказал я.
– Нет, не хочу. Птицам это проще дается. Неинтересно…
Повернувшись, она коснулась моей щеки. Улыбнулась:
– Если тебе доведется летать с кем другим… тогда ты точно поймешь, Ильмар, почему я собой горжусь…
К планёру уже бежал, подпрыгивая и на ходу застегивая штаны, загоравший тут мужчина. Глаза у него были растерянные, безумные, руки, когда он помогал Хелен выйти, тряслись.
– Почему полоса оказалась занята? – рявкнула Хелен с такой яростью, что даже я вздрогнул. – Почему нет наблюдения за воздухом, не подаются сигналы? Где старший по взлетному полю?
– Я старший, госпожа…
– Нет, ты не старший. Ты будешь драить полосу и чистить гальюн, когда выйдешь с гауптвахты. Две недели ареста!
– Есть две недели ареста…
Судя по виду этого крепкого, накачанного мужика, он ожидал куда больших неприятностей.
Я выскочил следом за Хелен. Та продолжала буравить несчастного взглядом, потом безнадежно махнула рукой. Сказала, обращаясь уже ко мне:
– На всех курортах так… безнадежно…
От башенки тем временем бежали, торопливо приводя в порядок форму, люди. А с самой башенки вдруг взвились в небо две зеленые ракеты.
– Спохватились… – Хелен покачала головой. – Нет, ты посмотри… может быть, мне взлететь и сесть снова, по правилам?
Она вдруг засмеялась.
– Пошли… А вам привести планёр в порядок, поставить толкачи! Машина должна быть готова взлететь в любую минуту!
Оставив перепуганных работников взлетного поля возле планёра, мы пошли к воротам. Хелен все еще хмурилась, но глаза уже улыбались:
– Ильмар, нет, ты только представь… мой лучший полет, который надо занести в учебники, и никакого эффекта! Совсем никакого! Хоть бы этого идиота двинуть крылом при посадке! Хоть бы колесо сломать! Нет, сели, будто так и должно быть.
– Понимаю, – сказал я.
– Да как ты можешь понять…
– Хелен, мне тоже доводилось делать вещи, которые сделать было почти невозможно. А окружающие добродушно кивали и никак не могли понять, что стали свидетелями чуда. Со стороны… со стороны все казалось просто.
– Спасибо, – помолчав, ответила Хелен. – Спасибо, Ильмар. Ну что, попробуем поискать иголку в стогу сена?
– Найдем. Если она тут вообще есть.
И все же в глубине души я почувствовал короткий, болезненный укол совести. Что ни говори, а мы собирались поймать и выдать Дому моего недавнего товарища по побегу.
Но что еще остается, а? Со стороны-то судить просто…
О Миракулюсе слухи ходят по всей Державе. Да и чужеземцы сюда постоянно наведываются. Я-то, конечно, не верил всему тому, что говорили о Стране Чудес. В Миракулюс одна плата за вход такая, что можно неделю на итальянском побережье отдыхать, вот и стараются расписать получше… Но сейчас мы попали сюда бесплатно, туристы на планёрах не летают.
Мелочь, а приятно.
Мы вышли со взлетного поля – на воротах, ведущих в Страну Чудес, даже не было охраны. Только засов, задвинутый изнутри. Нет, я понимаю, Миракулюс место мирное, тихое, да и Стражи тут порядком…
– Разболтались, – еще раз констатировала Хелен. Уже спокойно. Не в новинку ей, видно, были такие вот провинциальные гарнизоны, где солдаты забыли службу.
За воротами оказался небольшой парк. Посыпанные песком дорожки, фонтанчики и беседки… Гуляли люди – причем порода у всех на морде написана. Ясное дело, кто же сможет заплатить двадцать пять марок за вход, кроме аристократа или богатого купца? Купцы здесь тоже были, и одеты некоторые были побогаче высокородных, только все равно они выделялись. Уверенности, что ли, в них не было…
– И это хваленый Миракулюс? – спросил я. – В любом городе таких парков…
– Ильмар, давай найдем кафе. Хочу есть ужасно.
– Давай, – охотно согласился я.
На нас никто особого внимания не обращал. Несколько любопытных взглядов, брошенных самыми догадливыми, что соотнесли севший только что планёр и наше появление из-за стены. И все. Хелен в своей яркой форме смотрелась ничуть не необычнее многочисленных дам в дорогих туалетах, даже привлекательнее. Да и я тут оказался не единственный представитель богемы – у мраморной ротонды художник, одетый в том же стиле, что и я, рисовал небольшое семейство. Женщина в облегающем брючном костюме томно облокачивалась на руку кавалера, не забывая временами одергивать скучающего малыша. Художник на миг отвлекся от полотна, где уже начали возникать контуры людей, бросил на меня подозрительный взгляд. Конкурента испугался? Или вспомнил что-то знакомое, – у художников на лица чутье не хуже, чем у лекаря Жана… Я торжественно раскланялся, получил в ответ вежливо-холодный поклон, и мы прошли дальше.
– Я здесь однажды была… – Хелен глянула по сторонам. – Вон туда…
По широкой аллее, выложенной шестигранными каменными плитами, мы пошли сквозь редеющий парк. За деревьями проглядывали какие-то здания, причудливой архитектуры и совершенно немыслимые по богатству. На миг я даже остановился, когда сообразил, что сверкающее, будто алмаз, здание целиком построено из стекла и стали!
– Хелен!
– Что? А…
Она улыбнулась.
– Это Хрустальный Дворец. Только сталь и зеркальное стекло. Красиво, да?
– Дюжина без одного… Хелен, я думал, это вранье!
– Да нет, все верно. Только через дворец прошло столько людей, что он небось трижды окупился. Миракулюс не просто место для демонстрации силы Дома – это еще и очень прибыльное предприятие.
– Сходим туда?
– Маркуса искать? – Хелен усмехнулась. – Ильмар, ты сам словно ребенок.
– Никогда такого не видел…
– Понятно. Только вначале обед.
С трудом оторвав взгляд от сияющего в солнечных лучах Хрустального Дворца, я кивнул. А Миракулюс, будто обиженный моим первым пренебрежительным отношением, продолжил демонстрацию чудес.
За спиной раздался странный, неприятный шум. Обернувшись, я увидел вереницу громыхающих повозок, маленьких, как рудничные вагонетки, движущихся по аллее. Из передней валил вверх дым, но вроде бы никого это не пугало. Раздавались временами детские и женские повизгивания, но скорее восторженные, чем напуганные. Во всех вагонетках, кроме самой первой, чинно сидели на скамьях люди. В первой, положив руки на торчащие вверх рычаги, гордо стоял молодой парнишка в ярко-оранжевой форме.
А самое странное, что повозки двигались сами. Никаких лошадей впряжено не было.
– Хелен…
Летунья оттащила меня к обочине. Повозки – они оказались соединенными бронзовыми петлями – прогрохотали мимо. Парень в оранжевой форме покосился на нас и дернул какой-то рычаг. Из медного котла за его спиной с ревом вырвалась струя пара. Пассажиры привычно завизжали.
А я смолчал. Я уже понял, что передо мной паровая повозка. Штука, конечно, забавная, но ничего сверхъестественного.
Неторопливо, будто идущий ровным шагом человек, вереница повозок проехала дальше. За первой, с котлом, была еще одна, заполненная углем, видно, паровик приходилось все время подтапливать. Кое-кто из пассажиров был припорошен угольной пылью, но, похоже, считал это частью развлечения.
– Игрушки, – равнодушно сказала Хелен.
Я кивнул. Понятно, что игрушки. И все же… восхитительные игрушки.
– Большая пицца – вот что сейчас мне нужно. И стакан апельсинового сока… – Хелен потянула меня с аллеи. – Вон, гляди…
Возле круглого павильончика толпился народ, вокруг были расставлены на траве плетеные столики. Запах горячей еды мог послужить ориентиром даже для слепого.
Таких маленьких заведений здесь, видно, было порядком. Миракулюс оказался забит народом, точно городская площадь в день гуляний. И все непрерывно ели, пили, галдели, делились впечатлениями. Судя по лицам, никто не жалел о том, что прибыл в Страну Чудес.
Я купил две пиццы, стакан сока для Хелен и бокал белого вина для себя. Мы сели за столик в сторонке, молча принялись за еду. Поглядывая по сторонам, я заметил, что в толпе есть несколько охранников в штатском. Выдавал их разве что взгляд – слишком внимательный, профессиональный, оценивающий. А вот в форме никого. Видно, администрация Миракулюса понимала, что вид стражника многим испортит настроение.
– Ну как, есть соображения? – допивая сок, спросила Хелен.
– Где искать Маркуса?
– Да. Мы сюда все же не развлекаться прибыли.
– Пока нет. – Я вспомнил старого лекаря. Может, был в разговоре еще какой намек? Вроде бы нет…
– Давай, думай. Ты в этом деле больший специалист.
– Я не ищейка, Хелен.
– Зато в шкуре кролика тебе бывать довелось. Поставь себя на его место.
Я глотнул вина, откинулся на жесткую спинку стула. Посмотрел поверх жующей толпы.
– Как сюда добираются, Хелен?
– С берега ходит паром.
– Значит, паром… Мальчишке, который заплатит деньги, препятствий не будет?
– Конечно, нет. Если платить, то сюда и младенца пропустят. И никто внимания не обратит.
– Зря. Я думаю, тут все окрестные ребятишки готовы воровать с утра до ночи, чтобы попасть на остров.
Хелен кивнула:
– Может быть. Только деньги не пахнут.
– Миракулюс работает постоянно?
– Да, и днем и ночью.
– Значит, можно попасть сюда и находиться сколь угодно долго?
Летунья покачала головой.
– Не совсем верно. Два дня, минус время, проведенное в отелях. А гостиницы здесь очень дороги.
– Тут достаточно тепло, чтобы круглый год спать под открытым небом.
– Стража проверяет. Те, кто спит под открытым небом, долго не продержатся. Во входном билете пишут время, когда прибыл на остров, и в любой миг могут потребовать предъявить. Если на обратном пароме поймают с просроченным билетом и без бумаги из отеля – штраф в двойном размере. А гостиницы здесь любого разорят. Иначе на острове и впрямь было бы не протолкнуться от нищих и карманников.
Насчет карманников я сомневался, даже самого ловкого тут быстро выловят. А нищему плата совсем не по карману.
Но как бы там ни было, картина складывалась печальная. Я сказал:
– Значит, Маркусу, при самом благоприятном раскладе, пришлось бы уходить с острова каждые два дня, если он не хочет рисковать.
– Может быть, у него на Слове есть деньги?
– Сколько? Сотни марок? Да что ты, Хелен… сомневаюсь. Но проверить несложно.
– Здесь три отеля, – рассуждала вслух летунья. – Один – для высокородных из ветвей Дома. Туда он вряд ли сунется, это безумие. Два других попроще. Что ж, проверим их.
– Проверим все, – решил я.
– Хорошо. За работу, Ильмар?
– Только давай не разделяться.
– Согласна… – Она вдруг смущенно улыбнулась. – Он умеет драться. Очень хорошо умеет. Я помню. Або в Доме преподают лучшие русские мастера. У меня таких наставников не было. А уж теперь, с моей рукой…
– Ничего. Я справлюсь. Он всего лишь мальчишка.
Мы не сговариваясь встали. Кинув на стол медную монетку, я взял Хелен под руку, и мы двинулись по Стране Чудес.
Вроде бы Капри – островок маленький. Но здесь столько всего настроили, что лишь через три часа мы обошли все гостиницы. Кроме тех отелей, что вспомнила Хелен, здесь нашелся еще и «домашний пансион будущего века» – вроде бы обычный доходный дом, но оборудованный такими вещами, что и во дворцах не встретишь. Если верить плакатам, то скоро самый последний нищий сможет жить в таком чудесном жилище… а пока он стоил дороже роскошного номера в обычном отеле.
Но Маркуса, конечно же, нигде не оказалось. Мы с Хелен старательно изображали взбалмошную пару – высокородную даму с любовником-художником, ищущую сбежавшего после ссоры сыночка. Конечно, для Маркуса было бы глупо появиться здесь, не изменяя внешность, да и нам не стоило описывать известного ныне всей Державе младшего принца. Поэтому летунья обрисовывала мальчика скупо – только возраст, телосложение, а на прямой вопрос о цвете волос буркнула «рыжие». Хелен сочувствовали, уверяли, что никакой беды с мальчиком в Стране Чудес не случится… но никого, никакого подростка, ни рыжего, ни черного, ни светловолосого, что поселился бы в гостинице один, не нашлось.
Почему-то я именно этого и ожидал…
В последнем отеле мы сняли скромный номер – расплачивалась Хелен, а я уже был почти не при деньгах. Номер оказался немногим уютнее того, который так раскритиковала летунья в Лионе, разве что с газовой лампой, но иронизировать я не стал.
– Тупик, – сказала Хелен, когда мы снова вышли на цветущие аллеи Миракулюса. – Лекарь на старости лет съехал с ума. Маркуса здесь нет и быть не может.
– Ему действительно некуда податься, Хелен. Его портрет видел каждый в Державе. И это по-настоящему точный портрет, не то что мой. Маркус не может бродяжничать по дорогам, не может побираться в городах…
– А здесь он что может, Ильмар? Опомнись, тут постоянно бывают те, кто вхож ко двору! Те, кто его знает лично!
Я понимал Хелен. В порыве энтузиазма, обрадованная мелькнувшим следом, она поставила все на Миракулюс. И что ей теперь делать, если мы не найдем Марка? Вскоре так или иначе станет ясно, что именно Хелен вывезла меня из Лиона. Никто не поверит в совпадение, самый ярый ее доброжелатель признает, что это был хитрый сговор…
– Мы найдем его.
– Может быть, мальчишка давно мертв, – раздраженно бросила Хелен. – Увидел кто, что Словом владеет, и запытал. Или встретился ему маньяк, снасильничал, да и зарыл при дороге.
– Сама же говоришь, он знает або…
– Одно дело знать, другое – применить.
– Хелен, вначале мы обшарим Страну Чудес. Подчистую. Потом решим, кто виноват и что делать.
Летунья искоса глянула на меня. Примиряюще улыбнулась.
– Ладно. Я и впрямь к тебе несправедлива. Сама захотела рискнуть.
– Пойдем в Хрустальный Дворец?
– Думаешь, Маркус может быть там?
– Нет, не думаю. Мне самому туда хочется.
Напряжение ушло. Мы расхохотались.
– Ну не помирать же дураком, а? – попросил я. – Хоть увижу, чего умные люди напридумывали!
И мы двинулись к Хрустальному Дворцу.
Миракулюс и впрямь чудесами был наполнен сверху донизу. К самодвижущимся паровикам я привык быстро, да и проку в них особого не видел – медленные, неповоротливые, угля на них не напастись. Стоящие повсюду карусели и то были штукой куда более затейливой и симпатичной. На них с одинаковым удовольствием катались и взрослые, и дети. Повсюду были раскиданы небольшие павильончики самой разной архитектуры. Каждый приличный город в Державе считал делом чести выстроить свой уголок в Миракулюсе и представить там все, чем гордился. Мы миновали берлинский павильон, похожий на маленькую копию Хрустального Дворца, только основа была не стальная, а чугунная, и стекла не зеркальные, а цветные. Зато внутри в основном выставлялись всякие металлические вещи, до которых у германцев особое искусство. Ножи, мечи, пулевики, замки, доспехи, маленькая, но настоящая паровая машина, неторопливо крутящая огромный вал… все желающие могли схватиться за него и попробовать перебороть механическую силу. От желающих отбоя не было, на валу висли и поодиночке, и целыми семьями, и дружными компаниями – чтобы с воплями и визгом упасть на заботливо подстеленные маты. Из выведенной наружу трубы насмешливо валил дым.
Я бы туда заглянул. Конечно, не силой с машиной меряться, не такой уж я тупой, и не затем, чтобы открывать на спор неприступные замки – это все равно что во весь голос закричать: «Я – вор!» А вот просто пощупать машинерию, поглядеть, с чем придется столкнуться в чужих домах, – вот это стоит времени.
– Воруют здесь часто, – неожиданно сказала Хелен, бросив взгляд на павильон.
– Да? Кто же?
– А вот аристократы и воруют. У кого Слово есть, и на том Слове место остается… Коснулся вещицы подороже, убрал в Холод, и уходи. Какой служитель рискнет графа или барона в краже обвинить? Тем более когда уже ничего не докажешь.
Я кивнул. Понятное дело…
Дальше павильоны попадались маленькие, неинтересные, и я особо не переживал, что мы идем мимо. Где-то были еще и заграничные диковины, свои богатства демонстрировали и Китай, и Руссия, и Османская империя, и Колонии. Даже полудикие африканцы, у которых с Державой никогда хороших отношений не было, здесь построили пышные дворцы – и Верхний Египет, и Нумидия, и Нгонго… Разве что ацтеки в Миракулюсе были лишь в виде чучел, в Музее этнографии, но какой сумасшедший позволит этим кровожадным чудовищам ходить среди людей? А так – все страны, которые хоть что-то значат, в Стране Чудес отметились. Но их павильоны были где-то на другом конце островка…
Вокруг Хрустального Дворца тоже кое-что интересное попадалось. Я заметил, что Хелен бросает взгляды на Галерею Искусств и на Подиум Мод, и решил, что, если она попросит, мы туда двинемся. Но видно, летунья решила держаться до конца и продемонстрировать мне свою стойкость к соблазнам. Влившись в оживленную толпу, мы пошли к огромной арке ворот, ведущих в Хрустальный Дворец. Я непроизвольно прижал карманы руками. Если тут высокородные воруют, то что же мне, простому человеку, делать?
Вблизи Дворец был еще более впечатляющим. Сталь и стекло, все сверкает, все видно насквозь. И лишь в двух шагах от арки я пригляделся к конструкции получше.
– Хелен, да это чугун! – громко сказал я. На меня даже недовольно заозирались. – Точно!
Конструкции Дворца и впрямь были из чугуна, искусно обложенного тонкой сверкающей сталью. Лишь кое-где проглядывали стыки.
– Ну и что? – спокойно отозвалась летунья. – Я знаю. А ты представь, сколько бы стоило выстроить стальной дворец. И без того цена вышла…
Маленький ребенок, семенящий рядом с мамашей, разинув рот уставился на меня. Плачущим голосом воскликнул:
– Мама, это не настоящее?
Женщина удостоила меня негодующим взглядом и сказала:
– Настоящее, настоящее… Видишь, как блестит?
Я прикусил язык. Хрустальный Дворец в любом случае был чудом из чудес, и не стоило портить окружающим отдых.
Внутри царил механический шум. И неудивительно – все этажи дворца были соединены лифтами, по лестницам почти никто и не ходил. Залы с прозрачными стенами наполняли экспонаты, каждый из которых был одним из державных достижений. Вначале – как-то так само собой вышло – мы поднялись в зал воздухоплавания. С потолка на прочных нитях свисали макеты – достаточно высоко, чтобы их не хватали руками. Там были и наши планёры, и руссийские, и китайские. А посреди зала стояли три настоящих, вполне пригодных для полета планёра. Один совсем древний, видно, копия с китайского, который украли когда-то. Другой – точь-в-точь старый планёр Хелен, даже с толкачами под брюхом. А третий выглядел совершенно диковинно – у него было два крыла, одно над другим, между ними толкачи, снизу – похожий на лодку корпус с тремя поплавками. На них планёр и стоял, никаких колес не было.
– «Король морей», – сказала летунья. – Их почти не строят.
– Почему?
– Дорог оказался, и в управлении очень сложен. Зато способен на воду опускаться. Мощные толкачи впервые на нем опробовали… Только они да вооружение, что для «Короля морей» разрабатывали, и вошли в обиход, а сами уже не летают…
Летунья обошла планёр, чуть ли не принюхиваясь к нему, и начала целую лекцию. К нам стали прислушиваться. Но Хелен так увлеклась, что продолжала рассказ, без всяких деталей – видно, о них говорить было запрещено, – зато очень красочно. Описала, как два таких вот «Короля морей» сожгли руссийский крейсер в Северном море, один после того упал, и летуну нипочем бы не выжить, но товарищ его сел рядом и выловил друга из студеной воды. Он даже взлететь попытался, чего никогда не удавалось, но толкачи замочило водой, и ничего не получилось. Так они и качались на волнах сутки, ждали, пока первый же легкий шквал разнесет их планёр в щепки. Но на счастье, проходил мимо торговый корабль, подобрал героев и их машину.
Сквозь собравшуюся толпу, которая разразилась аплодисментами, едва Хелен закончила рассказ, пробился служитель. Уставился на летунью с явным восторгом:
– Простите… графиня Хелен?
Я уже давно делал летунье знаки, но только тут она виновато замолчала.
– Никаких комментариев! – отрезала Хелен, и мы ушли, оставив посетителей в приятном недоумении.
– Теперь каждый будет знать, что знаменитая летунья в Стране Чудес…
– Ладно… И так бы слух пошел…
Ругать ее я не стал. Уж больно был хорош рассказ. Конечно, если Марк тут и до него дойдет слух о Хелен, он сразу ударится в бегство. Но тут ли маленький принц… вот в чем вопрос…
Мы поднялись в лифте на этаж выше. Прошли по залу магнетизма – там показывали, как магнит тянет железо, желающим предлагали попробовать и разнять два исполинских магнита. Посреди, в прозрачном стеклянном кубе, плавала огромная магнитная стрелка, указывая на север. Очень много тут продавалось лечебных магнитов – от браслетов, которые спасают от удара и улучшают память, и до магнитных сундуков, полежав в которых можно исцелить любые болезни. Торговля шла бойко, похоже, все тут позволялось при желании купить. За сундуки, правда, никто деньги выкладывать не спешил – даже в Миракулюсе не стоит демонстрировать такие богатства. Зато многие платили стальную марку за право полежать в сундуке четверть часа. Мужчины нарасхват брали магниты-подковки и пили железистую воду. Уж не знаю, насколько это средство эффективно, но то что модно – это без сомнения. Дамы хихикали, в наигранной стыдливости отворачиваясь от кавалеров. Зато отыгрывались возле стенда, где продавали магнитные маски на лицо, избавляющие от морщин. Стоили они совершенно чудовищно, но маски покупали. К Хелен привязался служитель, пытаясь уговорить купить магнитный браслет, «который косточки вправит так, что и следа не останется!». Летунья остановилась, и на миг я решил, что сейчас высокородная графиня полезет за деньгами.
Оказывается, плохо я ее знал.
Очень коротко и ярко летунья объяснила служителю, что ему делать с браслетом, как применить и что случится, если он еще раз к ней подойдет. Бледный служитель исчез в толпе – видимо, знал, что если уж аристократия сердится, то гнев ее бывает сокрушительным.
– За что ты его так? – спросил я.
– Шарлатанство это. Наши лекари проверяли, ни от чего магниты не лечат.
– Правда? Так, может, он не знает…
– Да всё они знают… Тут работать и не знать – надо совсем тупым быть. Магнит железо любит, а человечья плоть ему без разницы.
Она глянула на женщин, выслушивающих рассказ о чудесной маске, усмехнулась:
– Вреда-то не будет, только и пользы никакой. Разве что Державе польза…
– Миракулюс принадлежит Дому?
– В основном. Есть акции у частных владельцев, у городов и провинций немного. А в основном – Дом владеет.
– Умно.
– И не говори. От Миракулюса дохода больше, чем от любого рудника.
Покинув зал магнетизма, мы продолжили восхождение по этажам Хрустального Дворца. Вскоре у меня начало рябить в глазах, а все увиденное и услышанное спуталось.
Чего стоил один лишь оружейный зал! Умом я понимал, что все равно самых хитрых и новых вооружений не показано, не то место. Но все равно хватало того, что я видел лишь мельком, того, о чем только слышал, и такого, о чем и не догадывался.
Пулевики – старые, кремневые, и новые, в которых пуля и порох вместе в картонную гильзу зажаты. Ручные пулевики – и револьверы, и перечницы многоствольные. Скорострельные пулевики – правда, только самые старые, эти тайны Держава до сих оберегает ревностно. Огнеметы – и большие, где меха пять человек качают, такие обычно на крепостных стенах ставят, и мелкие, ручные, где заранее в медный цилиндр сжатый воздух накачивают, а потом стоит лишь кран повернуть…
Ручные бомбы – и мелкие, и большие, медные, чугунные, керамические…
Пушки – самых разных калибров, с ядрами обычными и взрывающимися, с нарезным стволом, с ракетным зарядом, с зажигательной смесью…
А уж оружия попроще – мечей, кинжалов, арбалетов и луков… Глаза разбегались. В зале в основном толпились мужчины и дети, женщин почти что и не было. Воняло порохом – за отдельную плату позволяли стрельнуть из простенького пулевика в толстый дубовый щит. Этим развлекались больше мальчишки. Я стал приглядываться – здесь было полно ребят возраста Марка. Нет, конечно, его не оказалось…
Под самой крышей Хрустального Дворца, в залитом красным светом заходящего солнца пирамидальном зале, помещалось «Царство Электричества». Хелен здесь явно было интересно, мне – не очень. Я посмотрел, как с треском проскакивают между медными шарами искры, потолкавшись в очереди, подставил руку под щелчок электричества от медной пластины – забавно, конечно… На высоких подставках стояли дуговые лампы – и служители виновато объясняли, что их зал следует посещать вечерами, чтобы вдоволь полюбоваться электрическим светом. Впрочем, желающие могли посмотреть на него в специальной темной комнате. Я заглянул – это, как ни странно, было бесплатно. Зрелище оказалось таинственным, но унылым. Между двумя угольными стержнями трещала и билась электрическая дуга. Света от нее было, по-моему, чуть больше, чем от стеариновой свечки, причем неприятного, режущего глаз. А когда экскурсовод стал объяснять, что электричество добывается в специальной динамической машине, на которую пошло сто килограммов меди и тридцать килограммов железа, а крутит ее водяное колесо… Глупо это все, что уж тут говорить. За такие деньги получать неприятный свет? Куда уж лучше газовый рожок, которыми в больших городах новые дома оборудуют, или карбидный фонарь…
И только в одном месте этого расхваленного, но скучного зала я остановился как вкопанный. Там показывали электрическую машинку для взрыва пороха, пригодную и в военном деле, и в разных строительных работах. Показывали, конечно, не в работе – стали бы они так рисковать своим драгоценным стеклянным дворцом… Никто особо и не смотрел на этот макет. Только я – потому что маленький цилиндрик, где хранилась электрическая искра для запала, был мне знаком.
Подошла Хелен. Глянула, кивнула:
– Да, конечно. Запал на планёре электрический. А ты что думал, я каждый раз фитиль поджигаю?
– Нет, но… разные есть штуки…
– Ну, правильно, раньше мы использовали химический запал. Только недели не проходило, чтобы он сам по себе не сработал, причем когда не нужно. А с электрическим – гораздо надежнее. Я довольна.
– Надо же. Все-таки есть одно полезное применение, – признал я. – Не буду больше судить сгоряча…
– Правильно. Ну что, граф, нет тут сыночка нашего?
Я мрачно улыбнулся.
– Пошли тогда. Я устала как собака. Да и поздно уже. Или ты хочешь на дуговые лампы посмотреть?
– Вот еще забава. От них глаза болят. Идем.
Спускались мы по лестнице, неторопливо, у лифтов собралась слишком большая очередь. Видно, все торопились по ресторанчикам, гостиницам, а кто и на последние паромы. Небольшая толпа еще была в кунсткамере, но ни у меня, ни у Хелен не было желания любоваться уродами.
Уже на втором этаже я остановил Хелен.
– Подожди. Мы тут не были.
– «Железная сокровищница»? Принцу тут делать нечего, он на это добро в Версале насмотрелся… – буркнула летунья. Но все же неохотно пошла за мной.
Марка здесь не было. Да и людей уже немного оказалось, больше стражников в штатском, потому что зал и впрямь был похож на кладовую влиятельного маркиза. Большинство посетителей собралось возле старичка-экскурсовода, надтреснутым голосом рассказывающего о железе.
И вот тут, как ни странно, мне стало по-настоящему интересно.
– Скажите, что более ценно… – В одной руке старик держал железный брусок, если на взгляд судить – так сотой пробы, не меньше, в другой – несколько булыжников. – А, господа?
Разумеется, все понимали, что в вопросе подвох. Некоторые, видимо, и ответ знали – улыбались тихонько, но не отвечали. Довольный старик продолжал:
– И правильно делаете, что молчите…
– Что за чушь, разумеется, ценнее железо! – не выдержал какой-то аристократ, по виду – мелкий барон или даже просто шаттлэн.
– Я не спрашиваю о цене! – Старик протестующе покачал головой. Тяжело опустил брусок и камни. – Я говорю о ценности.
– Все равно, – говорящий оглянулся в поисках поддержки. – Такой брусок стоит изрядных денег. А камни…
– Значит – дело в ценности железа?
– Конечно.
– А между тем в этих камнях железа не меньше, чем в слитке. Даже более, на взгляд скромного рудознатца.
Добившись ожидаемого внимания, старик продолжал:
– Железа, ниспосланного Господом, в земле много. Очень много, поверьте. Но металлы, подобно людям, испытывают любовь – как мы ее называем, сродство. Железо состоит в сильном сродстве с водой, воздухом, с другими природными элементами. И чтобы разбить этот союз, высвободить железо в чистом виде, годится лишь редкая порода…
– Я знаю, рудознатец. – Спорщик не сдавал позиции. – У меня есть шахта.
Старик кивнул:
– И много ли она дает железа? Нет, нет, я не пытаю о цифрах, любезный господин! Скажите, прибывает ли добыча или падает?
– Меня устраивает, – уклонился тот от ответа.
Рудознатец развел руками:
– Высокородные господа, полагаю здесь многие владеют железными рудниками… И я рискну предположить, что добыча железа год от года не увеличивается. А ведь наука шагнула вперед, теперь редкая шахта обходится без паровой машины… Я веду свою речь к тому, что когда божественные законы любви вступают в силу, то человеку не дано устоять. Не так ли?
Если только что слушатели были напряжены, то эта фраза напряжение сняла. Не прост старик, и понимает, как успокоить аристократов. Дамы заулыбались, поглядывая на кавалеров, те снисходительно взирали на старого рудознатца.
– Так и божественные законы сродства минералов… человеку дано их постигнуть, но не дано превзойти. Мы научились разбивать хрупкие союзы железа, но подлинное сродство обойти не можем. Вот почему железо, которого еще так много в земных недрах, не дается нам. А давайте представим, как изменилась бы жизнь, будь железо легко доступно?
– Оружие, – предположил кто-то.
– Да, – радостно согласился старик. – Первое, что приходит на ум, – оружие. Низкопробное железо не так уж и дорого, но оно не может превзойти оружейную бронзу, идущую на простые клинки и пушечные стволы. А вот настоящий булат, высокая сталь – дороги, и становятся все дороже. Между тем лишь высокая сталь, сваренная хорошим мастером, способна отрешиться от сродства к элементам и служить в оружейном деле. Стволы пулевиков, хорошие клинки – все это высокая или булатная сталь. Ее до обидного мало, даже ювелирное железо, идущее на монеты, не годится для пулевика. А будь оно доступнее… рядовой ополченец мог бы вооружиться скорострельным пулевиком.
– Холопам – пулевики? Благодарю покорно! – Основной спорщик радостно ухватился за эту промашку. – Нет уж, лучше без этого!
– Почему же? – притворно изумился рудознатец. Такой разговор у него, видно, каждый день происходил.
– Почему? Да потому, что тогда чернь разграбит замки, убьет сеньоров, опустошит города. Нельзя будет ночью на улицу выйти, за каждым углом притаится бандит с пулевиком!
– Зачем же черни бунтовать? Если железо станет доступно всем, если наступит сказочный железный век? Урожаи поднимутся, добротная железная утварь появится в каждом доме, строительство неизмеримо облегчится…
– И не станет ни богатых, ни бедных, – фыркнул аристократ. – Утопия, старик. Утопия в чистом виде. Может быть, ты и знаешь побольше моего о сродстве элементов, но уж о природе душ я тебе могу рассказать! Крестьянин не плуг поспешит сковать, если ему дать железо. Он меч захочет! И пойдет в леса, грабить проезжих, резать стражу…
– Почему же…
– Да потому, что у божественной любви свои пути, прихотливые! Порадуйся лучше, что Бог в своей милости не дал людям достаточно ума сродство железа разбивать. Иначе не стоял бы тут, рядом с умными и добросердечными людьми, а прислуживал бандитам, у которых кулак побольше головы!
Раздался взрыв смеха. Хелен, устало прижавшаяся ко мне, тихонько сказала:
– Браво. Рудознатец не дурак, но ведь этот баронишко захудалый – умнее.
– Полагаешь?
– Конечно.
– Милостивый господин. – Старик склонил голову. – Я не смею спорить, но, видимо, лишь сам Господь мог бы нас рассудить. Нам не дано, увы, знать, как сложилась бы жизнь, стань железо вещью обыденной…
– Такого и быть не могло, – безжалостно добил его аристократ.
– А вот тут вы не правы, господин… – Старик оживился. – Известно, что еще в средние века, в году тысяча четыреста пятидесятом от обожествления Искупителя, в британских землях добывали железо из земли, ныне непригодной для обработки…
– Видно, все и добыли!
Снова хохот. Аристократы потешались от души.
– В Китае, наряду с тайной гибкого стекла, так долго не дававшейся державным мастерам, знали и секрет добычи железа… – рудознатец почти кричал в меру своих слабых сил, – из пустой породы. Но потом Чингиз, будущий руссийский хан, взял Пекин и велел отсечь головы всем мастерам, сказав, что только трус прикрывает себя латами…
– Надо же, а я думал, что он небольшого ума был человек!
Смех…
– Пойдем, – сказала Хелен. – Про булаты он уже рассказывал, это так, напоследок.
Я кивнул, и мы тихонько двинулись к выходу. Неприятно было видеть унижение старого мастера, пусть он и заслужил его пустыми разговорами. Уже на улице я спросил летунью:
– Интересно, а он прав?
– О чем ты?
– О том, что люди умели добывать железо из пустой породы.
– Да. Уверена, что да.
– Но почему никто не пытается восстановить секрет? Ведь это так изменило бы всю человеческую жизнь!
– Ты сам ответил.
– Хелен, я не понимаю.
– Ты все-таки не настоящий аристократ… – Смягчив слова улыбкой, летунья пояснила: – Вся жизнь, и у нас, и в Руссии, и в Китае, зиждется на железе. Оно – мера стоимости. Как прикажете торговать, если железо упадет в цене?
– Есть еще серебро, золото, наконец… медь…
– Все давным-давно завязано на железо. Все сокровищницы наполнены им. К тому же железо – не бесполезное золотишко, которое годится лишь на дешевые украшения. Это и деньги, и товар. Железо прочно и красиво. Началась война – и ты пустил его на оружие, например. Понимаешь теперь?
– Но все равно выгоды были бы несравнимы…
– Для кого, Ильмар? Накопления Дома или запасы Церкви – огромны и разнообразны. И все же они в основном в железе. Для мелких аристократов более того, кроме шахты-другой у них и нет ничего. Кто же захочет рубить под собой сук? Кто пожелает разоряться ради того, чтобы крестьянин имел железный плуг, а ребенок играл стальным ножиком? Кому это надо?
Я даже остановился. Мысль была такой ослепительно яркой, такой простой, такой чудесно все объясняющей…
– Хелен… Маркус спер книгу, в которой описана тайна дешевого железа!
Она даже не удивилась. Помолчала, потом пожала плечами:
– Не знаю. Мне это не приходило в голову.
– Точно!
– Ильмар, слишком уж просто.
– А что тогда? Ну что?
Хелен посмотрела мне в глаза:
– Ильмар, не дай Господь нам это узнать.
Ни один город в мире, даже Париж или Рим, не выглядят ночью так красиво, как Миракулюс.
Все сияет!
На аллеях зажглись газовые фонари, причем зажглись сами по себе, ни одного фонарщика я не увидал. То ли к ним шли электрические запалы, то ли применялось что-то еще более хитрое. Хрустальный Дворец весь сиял – верхний этаж мертвенным светом дуговых фонарей, остальные – от нормальных ламп. На нижних ветках деревьев раскачивались маленькие зажженные фонарики, их развешивали, быстро скользя на деревянных роликовых коньках, подростки в униформе. Разноцветными огнями пестрели пиццерии, ресторанчики, пивные. И людей меньше не стало, наоборот, все переместились из павильонов и дворцов на аллеи.
– Мне надо заглянуть на планёрную, – сказала Хелен. – Пойдешь со мной или подождешь?
– Подожду, – решил я. – Давай встретимся вон там, у сцены…
Огромный открытый театр и впрямь был одним из центральных мест ночной жизни. Никакой платы за билеты не бралось, люди просто сидели перед сценой за столиками, пили, ели и общались, особо и не глядя на сцену. Хелен кивнула и двинулась по аллее. А я присел за свободный столик, заказал подавальщице коньяк и кофе, уже начиная привыкать к местным ценам, и погрузился в раздумья.
По всему выходило, что наша авантюра обречена на провал. Нет здесь Марка, и не было никогда. Еще день-другой мы его поищем, а потом? Нет, для меня все понятно – надо бежать. А как поступит Хелен? Повинится перед Домом? Убежит со мной? Или решит сдать меня Страже?
Честно говоря, я боялся последнего. Наш странный альянс был столь хрупок… столь необычен. И ладно бы это. Мне всегда нравились подобные неустойчивые отношения.
Беда в том, что соединила нас не любовь… не то «сродство», о котором так вдохновенно толковал старый рудознатец. Стремление спасти свою шкуру, причем за счет другого.
А из дурного семени не вырастет добрый плод. Сейчас мы ищем Марка, а завтра будем ловить друг друга…
Я сделал маленький глоток коньяка. Посмотрел на сцену. Шел там какой-то водевиль из современной жизни. Актеры то ли не в духе были, то ли просто посредственные, но играли неважно. Зато острили удачно, видно, текст писал хороший комедиант. Временами шутки пробивали даже увлеченно жующих аристократов, и те начинали аплодировать.
Водевиль был про Дом и про самого Владетеля, который недоволен роскошью Миракулюса, превзошедшего Версаль. Вот Владетель и размышляет, не перебраться ли всему двору на Капри, чего очень не хотят придворные…
Действие шло на самой-самой грани измены. Спасало актеров лишь то, что Владетель был потрясающе мудр, красив и отважен, так что ни у кого язык не повернулся бы назвать водевиль насмешкой над ним. Зато аристократы, лебезящие вокруг него, выглядели недалекими и мелкими интриганами. Я долго не мог понять, как сидящая публика терпит это – ведь многие тут были вхожи ко двору. Потом до меня дошло. В насмешках, видно, и впрямь была определенная правда, но никто не хотел ее отнести на свой счет и предпочитал посмеяться над другими.
Что ж, водевильчик рискованный, но зато даже плохая труппа срывала свои аплодисменты. Я лениво наблюдал за действием, размышляя, сколько в нем правды, а сколько фарса, и кто был автором – почти наверняка кто-то достаточно высокородный, чтобы позволить себе подобные шутки. Потом со сцены прозвучало имя Маркуса, и я напрягся.
– А младший принц поможет нам! – заявил один из интриганов. – Я подучу его забраться в рабочий кабинет высокого лица, взять со стола эдикт, а после с ним скрываться… эдикта нет – и гнев его отца обрушится на Маркуса немедля…
Ничего себе! Либо совсем новая пьеса, либо ее оперативно меняют, отражая все интриги и сплетни Дома. Скорее, второе.
Науськивание Маркуса актеры не показали, но всячески сосредоточились на своем безумном плане сорвать переезд в Миракулюс, украв подписанный Владетелем эдикт. Потом фонари на сцене притушили, рабочие в черных комбинезонах быстро сменили декорации – это почему-то вызвало бурю аплодисментов, видно, какие-то реалии кабинета Владетеля были показаны очень верно. Показали и самого Владетеля, вокруг которого вился шут, предлагая не просто перевести Дом в Миракулюс, а еще и устроить жилища придворных в виде большущего гефестова колеса – чтобы каждый придворный был то вверху, то внизу. При таком раскладе, по мнению шута, ни у кого не будет повода для обид. Зал от души смеялся…
Я на минуту отвлекся, а когда снова глянул на сцену – по ней крался Марк!
Поперхнувшись коньяком, я смотрел, как мальчишка хватает со стола эдикт и бросается наутек. Хохот зрителей, услыхавших, что вместо эдикта о переезде глупый принц украл страстное письмо китайской императрицы, тайно влюбленной во Владетеля, прошел мимо сознания.
Неужели?
До сцены было далеко, но я готов был руку дать на отсечение, что это и был Маркус. Потрясающий ход! Гениальный!
Прятаться от розыска, играя самого себя, на виду у сотен аристократов и стражников!
– Что пьешь?.. – Хелен присела рядом, удивленно уставилась на мое лицо. – Ты словно привидение увидал.
– Маркус…
– Где? – Летунья вздрогнула.
– На сцене. Он самого себя в пьесе играет…
– Пошли!
Ее энергия вырвала меня из оцепенения. Я бросил на стол монеты, знаком дал понять, что мы можем еще вернуться, и мы двинулись в обход сцены. Пристройки для актеров и декораций оказались наглухо закрытыми изнутри, и Хелен уж было собралась стучать.
– Подожди… – Я склонился над замком. Ага. Все ясно. – У тебя есть шпилька?
– Серебряная.
– Прекрасно, тут мягкая и нужна.
Хелен вытащила из волос заколку, я двумя движениями придал ей нужную форму и отпер простейший замок. Никакого труда, я то же самое мог и ножом сделать, и даже гибкой веточкой. Но на летунью это подействовало.
– Как ты… – Она изумленно смотрела на приоткрывшуюся дверь. – Никогда больше замкам не поверю… Пошли!
Помещения театра оказались захламленными и грязноватыми. Даже в Стране Чудес была своя изнанка. Мы вышли в узкий коридор, по которому сновали актеры и рабочие. Слышались какие-то невразумительные шутки, смешные лишь их авторам, реплики, непонятные из-за жаргона актерского сословия. У Владетеля, оказывается, «брови текут», а «лорд-клеветник переиграл на балконе». На нас и внимания не обращали, то ли все были заняты идущим спектаклем, то ли привыкли к неожиданным посетителям. Я решил, что медлить не стоит, а тут как раз навстречу попался один из «лордов», в ходе действия уехавший с тайной миссией в Руссию. Рассудив, что уж этому комедианту в ближайшие минуты не придется выходить на сцену, я поймал его за руку.
– Что вам нужно? – еще с театральным пафосом возмутился «лорд». – Позвольте узнать ваше имя…
Вблизи на актера было смотреть смешно и в чем-то даже неприятно. Яркий театральный грим делал его лицо похожим на грубо размалеванную маску. Из-под пудры и румян блестели капельки пота. Костюм, такой роскошный при взгляде издали, оказался из раскрашенной дерюги, кружева – рваными и штопаными, меч на боку – откровенно бутафорским.
– Не на сцене, не командуй, – отрезал я. – Где мальчишка, игравший в пьесе младшего принца? Быстро!
Секунду актер смотрел на меня, будто размышляя, стоит ли подчиняться. Потом вдруг улыбнулся:
– А… Прошу вас, уважаемые господа, прошу…
Вслед за ним мы подошли к одной из дверей. Насмешливо раскланиваясь, комедиант распахнул дверь.
Маленькая комната, несколько дешевых зеркал на стенах. Окон нет. Очень душно. Полуголая девица подкрашивает лицо, двое мужчин пьют вино, скинув свои фальшивые драгоценности и пышные одеяния. Перед одним из зеркал торопливо переодевается мальчишка, меняя костюм принца на арестантскую робу.
Я шагнул вперед, Хелен за мной. Комедиант остался в дверях.
– Не пытайся бежать, Маркус! – рявкнул я.
Комедиант в дверях зашелся от хохота. Актеры, не выпуская бокалы, принялись смеяться. Девица захихикала, даже не оборачиваясь, следя за нами в зеркало.
– Опять тебя арестовывать пришли, принц! – давясь от хохота, сказал наш провожатый.
Мальчишка медленно обернулся.
Стыд какой… Это был не Маркус. Одного с ним возраста паренек, и фигура похожая, и лицо – но только издали.
– А можно половину награды за себя получить? – хрипло спросил юный актер.
Во взгляде, который бросила на меня Хелен, было куда больше, чем можно выразить словами.
– Уважаемый лорд… – Девица наконец-то развернулась, присела в книксене. – Прекрасная маркиза… Моего младшего брата ловят каждый день, едва лишь мы ввели его в пьесу. Прошу простить нас, но это не принц Маркус…
– У меня есть бумага от Стражи, – мрачно сказал паренек. – Там написано, что я не Маркус, хоть и похож немного лицом. Показать?
– Извините… – брякнул я, даже не подумав, что не стоит графу извиняться перед нищими комедиантами. – Но похож…
– Мой друг когда-то видел принца, – спокойным тоном произнесла Хелен. – Вот и обознался. Браво, мальчик, ты каждый день обманываешь высокородных слепцов.
Маленький актер слегка улыбнулся. Поправил робу. Эх, комедианты. Это в городской тюрьме могут полосатую одежку выдать, на каторгу везут в своей… все расходов меньше.
– Похож? – гордо спросил подросток.
– Уже нет, – сознался я. – Лови…
Я кинул ему мелкую монетку, паренек ловко поймал. Судя по не изменившемуся выражению лица, примерно так и оканчивался визит каждого слишком умного аристократа, надумавшего схватить принца.
– Там дальше еще вор Ильмар появится, – сообщил со спины актер, игравший уехавшего в Китай лорда. – Это я буду. Сейчас переоденусь. Желаете поймать?
Стоило мне обернуться, как актер сообразил, что напрашивается на неприятности, и скрылся в коридоре.
– Остынь… – Хелен взяла меня за руку. – Сам ведь виноват… граф…
– Ваша светлость, а где ваши владения? – вдруг спросил мальчик.
Едва мы вышли, как из-за прикрытой двери раздался взрыв хохота. Да, не все же высокородным над актерами издеваться, порой и комедиант может похихикать…
– Точно он был на сцене? – Хелен бросила мне спасательный круг. – Может, они Маркуса прячут, а этот подставной…
– Да нет. Он и был. Дурак я.
– Ладно, не переживай. Бывает. Как-то мы поверили сдуру, что Маркус тут…
Мы вышли из той же двери. Возле нее уже стоял рабочий, недоуменно разглядывая замок со втянувшимся язычком.
– Хочешь досмотреть пьесу? – спросила Хелен.
Я хотел было отказаться, но тут же мстительно улыбнулся.
– Конечно. Вдруг там есть сцена, как одна известная летунья вывозит Маркуса и Ильмара с Печальных Островов? Планёр там всякий, разбитый, а также иные сцены…
Теперь перестала улыбаться Хелен. Но ничего такого в пьесе не оказалось. Вор Ильмар, ничуть на меня не похожий, появился лишь один раз, произнес какой-то вздор о том, как скрылся с каторги, прихватив с собой Маркуса, а тот от него убежал. Сразу после того Ильмар попытался спереть на базаре кошелек с тремя грошами, был пойман, бит плетьми и отправлен обратно на рудник. Я остервенел, но что было делать? Парнишка показывался чуть чаще, пока не попался случайно китайской императрице, приехавшей с тайным визитом. Его нарядили китайчонком, намазали лицо желтой краской и помогли замириться с Владетелем, с улыбкой простившим глупого отпрыска. Потом императрица отправилась обратно, забрав заодно и Маркуса, которого решили женить на китайской принцессе. Саму принцессу не показывали, лишь портрет, при виде которого мальчик с воплем бросился убегать, но был пойман, связан и насильно помещен в китайскую карету…
Мы с Хелен пили коньяк, потом съели каких-то безумно дорогих фруктов. У меня настроение было хуже некуда, а летунья впала в задумчивость. В конце водевиля Владетель объяснил придворным, что весь переезд был фикцией, выдуманной ради проверки их лояльности, и покаявшиеся аристократы упали перед ним на колени. Хелен задумчиво сказала:
– А ведь автор пьесы – кто-то из Версаля.
– Высокородный?
– Не обязательно. Может быть, из придворных комедиантов. Но уж больно много верных деталей… писалось явно по высочайшему повелению.
– Верных деталей? – Я с сомнением посмотрел на Хелен. – Если ты думаешь, что принц спер любовное письмо…
– Да я не о том, Ильмар. Много мелких деталей. Например, кое-какие обороты речи. Это и впрямь речь Владетеля. Обстановка. Намеки на интриги. Понимаешь, сам спектакль – пустышка, забавная глупость, интересная либо тому, кто ничего не знает о Доме, либо придворным высокого положения. Но в нем… намек. Информация.
– Какая информация?
– Хотя бы та, что принц Маркус, если явится с повинной, будет прощен. Слегка наказан… может быть, выслан в провинцию, но прощен. Да и вора не казнят, а просто на рудник отправят, поскольку ничего он не знает…
По спине пробежали мурашки.
– Очень занимательно, Хелен. Только каторжнику это…
– А фразу актера о том, что доставь он Маркуса Страже – получил бы прощение, ты пропустил? Ильмар… эта пьеска с двойным дном. Во-первых, она высмеивает всю охоту, затеянную Домом. Мол, не волнуйтесь, благородные господа, все это пустое, никакой беды нет. Мелкие интриги, Владетель в курсе ситуации… Это первое. А во-вторых, в пьесе есть намек для самого Маркуса. И для тебя. Только тебя переоценили, ты не заметил…
– Хелен!
– Извини. Извини, я увлеклась. Но я уверена, по всем крупным городам сейчас играют эту пьесу. И народ успокаивают, а то каких только слухов не ползет, и Маркусу дают понять – «вернешься – будешь прощен».
– Может быть, ты и права, Хелен, – признал я. – Очень даже возможно. Ну, что будем делать дальше?
– Я лично буду спать, граф. У меня уже глаза слипаются.
Я кивнул:
– Согласен, Хелен.
Осушив бокал, я уж было собрался встать из-за столика. И тут увидел мальчишку, игравшего в пьеске Маркуса. Уже в обычной, простой одежде, без грима, утратив сходство с принцем начисто, он бродил между столиками, высматривая кого-то.
– У меня было ощущение, что разговор еще не окончен, – пробормотал я. И поднял руку. Мальчик повернулся, быстро подошел к столику.
– Ну? – спросил я.
Юный актер мялся, поглядывая на Хелен.
– Давай говори.
– Ваша светлость, простите мою дерзость… – Здесь, среди аристократов, мальчик держался очень подобострастно. – Но не скажете ли вы, где ваши владения?
Наверное, мы с Хелен одновременно почувствовали азарт. Что-то происходило.
– В море, мальчик. Я граф Печальных Островов, – тихо сказал я.
Актер просиял:
– Граф, у меня есть для вас послание!
– Давай.
– На словах.
– Говори!
– Граф, мне сказали, что вы заплатите стальную марку, если я вас встречу…
Я бросил на стол две монеты. Накрыл ладонью:
– Получишь обе. Но только если не врешь.
Парнишка был достаточно смышленый, чтобы не спорить:
– Слово графа крепче железа… Ваша светлость, меня просили передать вам следующее: «Смоленый канат кинжалом не разрезать»…
– Так. – Я поймал его за руку, заставил сесть рядом. – И все?
Мальчишка явно испугался:
– Нет… если для вас эти слова не пустые…
– Давай заканчивай.
– «Жди».
– Что?
– «Жди». Одно слово.
– Прекрасно, а теперь вспомни, кто тебе это сказал?
– Я ее не знаю. Женщина, такая… высокая, средних лет, лицо скучное, постное, темноволосая, одета небогато… Обычный человек, ничего особенного. Наверное, не высокородная.
Женщина? Почему-то я этого не ожидал.
– А как и когда ты ее встретил?
– Неделю назад, когда в пьесу сцену про Маркуса вставили, и я первый день играл, она тоже подошла в актерскую, вроде как вы. И сказала, что если однажды меня примет за принца граф Печальных Островов, то я должен передать эти слова. Она сказала, вы будете довольны…
Доволен ли я?
Нет, конечно…
– Ты ее видел потом?
– Нет. Я ее не знаю, слово чести!
В устах маленького комедианта клятва впечатление не произвела. Но все же мне показалось, что он говорит искренне.
– Если ты вспомнишь еще что-нибудь важное, то заплачу вдвое. – Я убрал ладонь с денег. Монетки мигом перекочевали в карман парнишки.
– Нет, – с сожалением сказал он. – Больше ничего не знаю. Я поначалу внимания не обратил, я радовался очень, что сыграл хорошо… Я ведь хорошо играю?
– Да, замечательно, – похвалил я. – И все же… вспомнишь еще что-то – подойди.
– А куда?
– Гостиница. «Золотой ритон». Знаешь?
– Конечно, мы тут каждый год играем… А кого спросить?
– Графиню Хелен, – переглянувшись с летуньей, сказал я. – Сам я путешествую инкогнито.
– Благодарю, ваша светлость.
Мальчик встал, старательно поклонился Хелен и торопливо зашагал прочь. Я посмотрел на летунью:
– Ну? Ты хоть что-то понимаешь?
– Что значили слова о смоленом тросе?
– Я говорил это Маркусу. Когда мы бежали.
– Ясно.
– Хелен, если ты поняла, за что я заплатил пару стальных, то скажи.
– Дорогой граф, мы только что узнали две вещи. Во-первых, то, что Маркус в Миракулюсе.
Хелен сияла не меньше маленького актера, заработавшего две монеты.
– Похоже на истину.
– А второе – нам дали понять, что искать его бесполезно. У него есть здесь покровитель… точнее, покровительница.
– Значит – ждать?
– Да. Кстати, ты был прав, этот мальчуган хороший актер.
– Почему? Такой же бездарь, как вся их труппа. Но не огорчать же парнишку…
Хелен вздохнула:
– Ильмар, замки ты открываешь ловко, а вот с интригами разбираешься скверно. Ты даже не обратил внимания, как изящно и непринужденно этот ребенок выманил наш адрес.
– Побойся Сестры, Хелен! Я сам его назвал, чтобы он…
– Вот именно.
Лицо летуньи становилось все жестче и жестче. Усталость уходила из глаз.
– Пошли. – Она резко поднялась. – Я не знаю, сколько придется ждать и чем кончится ожидание. Но нам лучше быть в гостинице.
Наверное, она была права.
Среди гуляющих в Стране Чудес мы, по-видимому, были редкой парой, возвращающейся в гостиницу так рано. Портье вручил нам тяжелый медный ключ, и мы поднялись на четвертый этаж. На лифте – не хотелось упускать оплаченного удовольствия.
– Паровой? – спросил я паренька-лифтера в темно-синей форме. Тот гордо кивнул, будто его работа состояла не в том, чтобы сигналить машинисту, а в присмотре за котлом. Лифт полз медленно, но уверенно.
– Скажи, дружок. – Хелен достала из сумочки монетку. – Если бы ты искал на острове женщину средних лет с невыразительным скучным лицом… куда бы двинулся?
Паренек скривился:
– Я бы помоложе искал. И веселую.
Летунья улыбнулась:
– Понимаю. Но такой ответ тебе денег не прибавит.
Лифтер старательно соображал. Неуверенно пожал плечами:
– У нас тут скучающих мало… Может, среди монашек?
– Где?
– В монастыре Исцеляющих Слез. Они там все скучные, им положено.
– Это женский монастырь? Там нет приюта?
– Не…
– Ладно, держи…
Паренек распахнул решетчатую дверь, и мы вышли из лифта. Хелен задумчиво постукивала пальцами по гипсу.
– Нет, отпадает, – с сожалением признала она. – Будь там приют для бездомных детей, то лучшего места для Маркуса не найти. А так… им даже младенцев мужского пола запрещено в стены монастыря вносить…
– Откуда ты только все знаешь? – полюбопытствовал я.
– А… по молодой дури собиралась в монастырь уйти. – Хелен усмехнулась. – Потом поняла, что это не по мне. Нет, приют точно отпадает. Я думаю, что все приюты, и при монастырях, и при городских советах, в первую очередь проверили в поисках Маркуса…
У двери я полез за ключом. Летунья усмехнулась:
– Зачем ты вообще им пользуешься?
– Я же не на работе…
Мы были в напряжении. И вели себя как-то нарочито весело, пытаясь занять время. Зажгли газовый рожок, выкрутив пламя до отказа. Позвонили слуге – тот явился, не успел еще колокольчик затихнуть. Заказали шампанского и икры, уселись у окна, наблюдая за островом.
Миракулюс будто ждал ночи, чтобы предстать во всем великолепии. То с одного, то с другого конца острова били в небо фейерверки, затейливые, не хуже китайских. Прошла карнавальная процессия, направляясь куда-то к сверкающим стенам Хрустального Дворца. Завязалась было под окнами пьяная ссора, но откуда-то прибежали крепкие, хорошие одетые парни и вежливо растащили подгулявших гостей.
– Бдят, – вздохнула Хелен. – Нет, я не представляю, как Маркус мог здесь хоть сутки продержаться. Как вообще мог попасть в Миракулюс! Ясное дело, в Стражу только тупые идут, но не слепцы ведь…
Я кивнул. Казалось мне, что разгадка рядом, и проста до чрезвычайности. Стражники… слепцы… тупые… Как мог их обмануть мальчишка, не привыкший в общем-то убегать и прятаться?
В дверь тихонько постучали. Мы переглянулись, я набросил куртку, во внутреннем кармане которой был пулевик, и открыл.
Слуга.
– Шампанского больше не надо, – сообщил я.
– Простите за беспокойство, – всем своим видом тот демонстрировал полное понимание ситуации – парочка аристократов уединилась с вином любви, а их беспокоят… – Прошу прощения… к вам посетители.
Хелен удовлетворенно хмыкнула.
– Кто?
– Две женщины. Говорят, что графиня Хелен их ждет.
– Монашки? – полюбопытствовал я.
– Что? – Слуга замялся. – Нет… не знаю…
В его взгляде вдруг мелькнуло понимание ситуации. Правда, ложное…
– Пусть проходят. – Я прикрыл дверь, не потрудившись ее запереть, уменьшил свет. Вернулся к Хелен, и мы не сговариваясь уселись подальше от окна и газовой лампы, так, чтобы вошедшие нас сразу не увидели. Я достал пулевик, положил на колени.
– Справишься? – поинтересовалась летунья.
– Раньше справлялся. Целься да нажимай…
– А заряды еще есть?
– Должны быть.
Минуту мы просидели молча, потом за дверью послышались шаги.
– Сейчас все станет ясным, – негромко сказала Хелен. Она была на взводе, и я заметил, что правая рука ее замерла в том жесте, которым обычно тянутся в Холод.
Что там еще у тебя припрятано, кроме мирного запала, Хелен?
Дверь открылась, и в наш номер вошли двое. Мелькнуло на миг любопытное лицо слуги, но перед его носом дверь захлопнули.
– Проходите, дамы, – негромко сказала Хелен, привлекая их внимание.
Одной женщине было за тридцать, а может быть, и под сорок. Такой тип лица, что трудно возраст понять, в молодости они не блещут, зато потом свое берут. Незнакомая, в чем-то красивая… и при том характеристика юного актера была абсолютно точной. Лицо скучное, постное, отрешенное. Даже у ученых женщин такое редко встретишь. И одежда под стать – монашеское темное платье до пят, плат на голове, поверх еще клобук. Ни сумочки, ни зонта, ни иной мелочи, которой женщины так любят руки занимать.
Руки, кстати, красивые. Не измученные тяжелой работой.
А вторая была совсем юная девушка, на которой такое же мрачное платье сидело как на корове седло, и лицо под надвинутым на глаза платком было знакомое до жути…
– Одиннадцать проклятых! – завопил я, вскакивая и роняя пулевик. – Марк!
Хелен нервно засмеялась, начала:
– Опомнись, граф…
И затихла, когда переодетый в женское Марк охотно стянул платок. Лицо-то безусое, нежное, а вот волосы короткие, выдают.
Женщина, пришедшая с принцем, бросила на него короткий взгляд. Посмотрела на пулевик, валяющийся на полу, на миг сложила руки лодочкой:
– Прошу вас, уберите оружие. Мы пришли с миром.
Я быстро подошел к Марку, взял его за подбородок, запрокинул голову, посмотрел в глаза. Только и сказал:
– Что же ты, Марк?
Даже сам не пойму, что имел в виду. То ли то, как он бросил меня на побережье. То ли их нынешнюю глупость, когда Марк со своей покровительницей сами дались нам в руки.
– Выслушай, – быстро сказал он. – Выслушай меня и сестру Луизу.
Хелен уже пришла в себя. Поднялась, жестом гостеприимной хозяйки указала на диванчик.
Гостеприимство гостеприимством, а усаживала она их хорошо, так чтобы на свету были.
– Графиня Хелен, летунья. Ночная Ведьма.
Я взял руку сестры Луизы, коснулся губами:
– Счастлив познакомиться, сестра. Граф Ильмар, вор.
Похоже, сестра Луиза была несколько растеряна. События разворачивались быстрее, чем она ожидала. Неужели думала, что я не узнаю паренька, с которым с каторги бежал, даже в женской одежде?
– Сестра Луиза, – наконец ответила она. – Настоятельница монастыря Исцеляющих Слез. Мир вам, графиня и граф.
– Если желаете пройти умыться… – начала Хелен. Сестра Луиза покосилась на летунью и резко ответила:
– Оставьте любезности, Ночная Ведьма. Я не в вашем замке в Богемии, и у нас не светская беседа.
– Как будет угодно… сестра Луиза. – Хелен пожала плечами. – Прошу вас, садитесь… Принц Маркус, простите, я действительно не узнала вас.
Мальчишка слабо улыбнулся, вновь набрасывая платок:
– Наверное, очень трудно представить, что сын Владетеля унижается до подобного? Ужасный вид, да?
– Да нет, тебе даже вдет, – насмешливо ответила летунья. – Как вы нас нашли? Мальчик-актер?
Сестра Луиза подтолкнула Марка к дивану, опустилась рядом, сложив руки на коленях:
– Да. Маркус почему-то был убежден, что Ильмар попытается его найти. Я… поставила несколько ловушек. Честно говоря, не ожидала, что сработает именно эта, в театре.
– И кто же попал в ловушку? – поинтересовалась Хелен. Мне показалось, что между женщинами мгновенно и беспричинно возникла неприязнь. Это было плохо, но вмешиваться в таких случаях бессмысленно. Только масла в огонь подливать.
– Мы все. – Сестра Луиза игнорировала колкость. – Позвольте мне рассказать вам кое-что.
Ох не нравилось мне это.
Раз уж мы собираемся схватить и выдать Марка – ничего нам слушать нельзя. Связать паренька, заткнуть рот кляпом, да и доставить на планёре прямо в Версаль или Урбис. Даже на местную Стражу нельзя полагаться, всю честь поимки себе отберут.
А уж слушать разговоры – точно не время…
– Ильмар, вы человек не пропащий, прошу, выслушайте мои слова…
Сестра Луиза глядела мне в глаза, будто мысли читала.
– Говорите, – сказал я. – Только я буду честен до конца. Маркус, мы с тобой вроде как друзья…
Мальчик насторожился.
– Только выхода у меня нет. Ты мне вначале врал, потом в своих целях использовал. А под конец бросил, ушел. Так что – мы квиты. Сейчас я из-за твоих дел по всей Державе в розыске, затравлен как собака. У меня иного выхода нет…
– Кроме как меня выдать?
– Да.
Мы посмотрели друг другу в глаза.
– Будь ты изначально честен со мной, Марк, я бы так не поступил. А теперь – извини.
– Выслушайте меня, Ильмар! – Сестра Луиза говорила по-прежнему тихо, но властно.
Я замолчал, развел руками. Все, я предупредил, моя совесть чиста.
– Маркус, младший принц, мне знаком уже почти три года. Когда делегация Дома на Капри приехала, мне было поручено за ним приглядывать…
Настоятельница глянула на Марка – то ли мне почудилась в ее взгляде теплота, то ли и впрямь на миг из скорлупы гладенькой ее душа показалась…
– Жаль, что младшим принцам не дано наследовать власть. Хоть раз встал бы добрый человек во главе Державы.
Хелен на подобную крамолу не отреагировала, мне все равно было. Одернул Луизу Марк:
– Сестра, не говорите так.
– Прости, мальчик… Графиня, граф, я хочу сказать, что укрывала бы Маркуса в любом случае. Будь он даже и впрямь в чем-то виновен. Но…
Они опять переглянулись с Марком, и я понял, что между ними идет незримый диалог, что настоятельница знает куда больше, чем младший принц мне, например, доверил.
– То, что мальчик взял в Версале, не принадлежит Владетелю. Это… это общее.
– Что в этой книге? – резко спросил я. Сестра-настоятельница вздрогнула.
– Я не говорил! – быстро произнес Марк.
– Что в ней? – повторил я. – Святая сестра, ты к Господу ближе, тебе за себя решать легче. Но если хочешь меня переубедить…
Хелен по-прежнему разминала пальцы на здоровой руке, чертила ими в воздухе, и я вдруг резко, будто холодной волной окатило, понял – ее-то уж точно не переубедить.
А я… неужели я готов отказаться от поимки Марка и вместо того – помогать ему?
Что это со мной?
– Книга, которая попала к Маркусу… – сказала Луиза, и прозвучало это совершенно однозначно: не мальчик нашел книгу, а та позволила ему себя найти, – написана рукой Сестры.
У меня морозом спину свело, а к лицу кровь прихлынула. Не может быть…
Или может?
Летунья вздохнула – в тишине вздох прозвучал слишком отчетливо, чтобы его игнорировать.
– Добрая сестра наша… я всем сердцем радуюсь столь чудесной находке. Любой гражданин Державы готов поздравить принца Маркуса и вознести молитву за его здравие. Но… добрая сестра… я не могу понять, к чему было скрывать эту божественную книгу. И более того… – Хелен на миг замолчала. – Я считаю, что принц Маркус действительно виновен, если посмел скрыть от святой Церкви и Дома драгоценную реликвию.
Ко мне вернулось самообладание. Хелен была права, безусловно права.
– Маркус… – Сестра Луиза посмотрела на мальчика. – Покажи им книгу, дитя.
Это было даже слишком просто!
Немыслимо легко.
То, за чем гонялась вся Держава, что пытались вытрясти святые паладины и сам Владетель!
Марк медленно приподнялся. Бросил на Хелен быстрый настороженный взгляд – и потянулся в Холод. Я видел, что летунья впилась в него напряженным взглядом, явно пытаясь уследить, понять, запомнить Слово. А я даже не пытался. Куда мне, дураку, до высшей мудрости.
Дохнуло ледяным ветром, расступилось Ничто, повинуясь Божьему Слову. И в руках Марка, затравленного паренька, безмерно нелепого сейчас в женской одежде, никому не нужного младшего принца, оказался маленький томик в темной коже.
Книга, самой Сестрой писанная!
Той, что Искупителю вровень стала, и не по велению Господа, что себе приемного сына среди людей пять тысяч лет выбирал, а исключительно собственными достоинствами и добродетелями.
Самой Сестрой…
Покровительницей грешников, заступницей униженных…
Я и не заметил, как встал, протянул руку – и наткнулся на бешеный взгляд Марка.
– Стой… – прошептал младший принц, и я понял: сейчас уберет книгу обратно на Слово.
– Не надо, – быстро сказал я. – Покажи хоть издали. Дай на почерк Сестры глянуть! Прочти хоть слово, хоть два! Марк!
Наверное, в моем взгляде было слишком много мольбы – Марк чуть остыл. Осторожно поднял томик, раскрыл – страницы были из желтоватого, плотного пергамента, чернила ничуть не выцвели, и строки, на незнакомом языке написанные, были отчетливыми.
– Я бы не сказала, что этой книге почти две тысячи лет, – сказала Хелен. Она оставалась в кресле, не сделала даже попытки подойти.
– Ее хранили на Слове, – спокойно ответил Марк. – Тут есть записи, в конце. Каждый, кто берег ее, оставлял свое имя. От отца к сыну, больше полутора тысяч лет, почти без перерывов. Тридцать пять имен. Последний хранитель не нашел, кому передать святую книгу… и спрятал ее среди манускриптов.
– Ты хочешь сказать, что это почерк Сестры?
Хелен то ли не верила до конца, то ли просто тянула время, не решив еще, что делать.
– Нет. – Мальчик покачал головой. – Сестра не знала грамоты. Она рассказывала, а брат Фома и брат Петр писали.
Я осторожно скосил глаза на сестру Луизу. Неужели она верит? Неужели не сложит сейчас руки в святом столбе или святой лодочке? Не одернет мальчика…
– Он говорит правду, – сказала настоятельница.
– Сестра-настоятельница, принц Маркус… – Хелен поднялась из кресла, склонила голову. – Я верю вашим словам. Но если это и впрямь откровения Сестры Марии… двумя раскаявшимися апостолами записанные… наш долг немедленно вручить их Пасынку Божьему и скромно удалиться. Владеть этой книгой – гордыня и грех! Не нашим рукам ее касаться. Вы согласны, сестра?
Сестра Луиза молчала.
– А что ты скажешь, Маркус? – ласково спросила Хелен. – Я ведь все понимаю. В моем замке хранятся мощи святого Яна Пражского… я знаю этот трепет… Прикоснуться к святыне…
Ее голос был так мягок и одновременно тверд, что Марк отвел глаза.
– Ты почувствовал себя в ответе за святую книгу, за бесценное сокровище, что оказалось погребенным в библиотеке… ты решил хранить ее… но зачем? Мальчик, ты добрый слуга Господа, и положение твое предписывает тебе быть в рядах самых ярых защитников веры… Так зачем же ты уподобляешься тем, кто извращает веру? Зачем впадаешь в ересь и скрываешь от взглядов людских святое писание Сестры и апостолов?
Летунья подошла к Марку, положила руку ему на плечо. Парнишка отвел книгу в сторону, сразу напрягся как пружина, но Хелен вроде не собиралась выдирать из его рук святыню.
– Маркус, у меня планёр. Летим в Версаль. Решим по дороге, что объяснить Владетелю… повинную голову меч не сечет. И твоему бедному другу Ильмару облегчение… – Взгляд на меня и едва заметный взмах бровей. – И мне, которую угораздило тебе на пути попасться. И сестру Луизу, – вежливый кивок, – от большой беды избавишь. Неужели ты решил, что Владетель накажет тебя, если вернуть книгу?
– Сестра моя, ты не веришь. – Луиза еще сидела, прямая как палка, вся закостеневшая. Но взгляд ее наливался огнем: – Графиня Хелен, ты слишком много провела в небе, чтобы преисполниться почтения к святыне. Тогда хотя бы подумай своей хорошенькой головкой! Девятнадцать веков эту книгу прячут! И не варвары, не язычники, не одержимые гордыней безумцы!
Настоятельница поднялась во весь свой немалый рост, простерла к Хелен руку:
– Сейчас ты сама впадаешь в грех, который приписываешь мальчику! Рискуешь судить о поступках Сестры и раскаявшихся апостолов! Опомнись!
Хелен подалась ей навстречу. Ее голос взвился:
– Да? Неужели? Святая сестра, я видела много чудесных реликвий! Пила из колодца, что Сестра в пустыне вырыла, чтобы Искупителю воду принести! Частицу святого столба трогала! Писания подлинные видела! Рубища Искупителя касалась! Я все понимаю! Если эта книга и впрямь Сестрой надиктована…
Она вдруг замолчала.
– Почему ее прятали, графиня Хелен? – Настоятельница покачала головой. – Подумай. Хорошенько подумай! Евангелие сквозь века пронесли, писания апостолов к нам дошли, а эту книгу – скрыли! Ее первым хранителем апостол Петр был!
– Говори, сестра. – Хелен кивнула. – Если я не права – покаюсь! Но в неведении не держи! Пока все, что вижу, – гордыня и преступление. И эта книга…
Луиза и Марк переглянулись. Миг – и книга скрылась, исчезла в Холоде. Хелен осеклась. Махнула рукой, будто смиряясь с безнадежностью спора, и отошла к окну.
– Они должны знать, – сказал Марк. – А то не помогут.
– Ильмар тоже? – Настоятельница спрашивала обо мне с явным сомнением.
– На нем грехов смертных нет, а раскаяние все прочее очистит. – Марк глянул на меня, кивнул: – Скажи, сестра. Или я скажу. Искупитель всех прощать велел, Сестра людей на злых и добрых не делила.
Сестра Луиза кивнула, осенила себя святым столбом. Заговорила, и в голосе мелькнули неуверенные нотки:
– Граф Ильмар. Графиня Хелен. От имени Сестры прошу вас… помочь. Оставить прежние мысли и помочь!
– В чем? Святыню от людей скрыть?
– Когда Маркус пришел в монастырь… переодетый девочкой, затравленный… – ее глаза опять на миг потеплели, – я укрыла бы его в любом случае. Долг мой – спасать и безвинных, и виноватых. Но когда я узнала правду…
– Тогда дай и нам узнать.
– Я скажу. – Марк сделал жест, словно умоляя Луизу помолчать. Видно, той не хотелось, очень не хотелось хоть чем-то с нами делиться. Но она не ослушалась. – Ильмар, Хелен… в этой книге – Слово.
– Какое слово? – не поняла летунья.
– Изначальное. То, которому Искупитель Сестру учил. Первое Слово, что в начале всего было.
Меня забила дрожь.
Хелен побелела как полотно.
Всем известно, от малых детей до стариков, что Слово, Искупителем людям подаренное, одно на всех.
Вот только произносим мы его по-разному.
Если кто, по дурости или по великой любви, что, в общем, едино, другому свое Слово доверит – Слова неравны будут. И опасность не в том, что можно свое достояние потерять, наоборот. То Слово, которое раньше звучало, в себя и новое вбирает. Вот если, к примеру, Хелен со мной поделится Словом, на котором запал ее планёра, да и всякие женские побрякушки, наверное, хранятся… Мне к ним все равно доступа не будет, никак. Мое Слово – от ее Слова произойдет. Может, оно и сильнее окажется, и я куда больше добра на него сложить смогу, но вот Хелен в любой миг ко всему дотянуться сможет… ну, конечно, если будет доподлинно знать, что там у меня спрятано.
Потому и хранят Слово, от детей родных, от жен любимых скрывают. Страшен искус. Как жить, зная, что все достояние в любой момент может тому достаться, кто тебя Слову научил? Не проще ли покончить с тем, от кого ниточка протянулась?
Когда аристократ обучит наследника Слову – то еще игрушка малая. К главной казне все равно доступа не будет. Надо со Слова на Слово ценности передать… если успеешь, конечно… А вот если ценностей особых нет, кроме самого Слова, – то велик искус… велик…
И понятно, что то Слово, что в начале было… которое Искупитель произнес, римских солдат устрашая, нож Сестрой принесенный да копья в него нацеленные разом в Холод пряча…
Это Слово – самое главное.
Словно дерево, от тонкого корня растущее, крону до неба раскинувшее, тянутся, ветвятся Слова, в которых сила и власть всей Державы.
А внизу, тьмой веков скрытое, первое Слово. Изначальное. Истинное.
Искупителем сказанное.
И если знать его, если суметь произнести, потянуться…
Обдало меня таким ознобом при этой мысли, словно я и впрямь это Слово узнал и дотянулся до вечного Холода.
Все!
Все сокровища мира, спрятанные ныне да в прежние века утерянные!
То, что Наполеон в Руссии взял да и унес с собой, на Бородинском поле саблей казачьей сраженный… Сокровища Кромвеля и Марии Антуанетты… Чудесные машины Леонардо… Баронские накопления, казны графов и маркизов… Кладовая Владетеля, залог всей его власти… Церковные богатства… Мелочь, мелкими людишками на Слове потерянная… только таких, безвестных обладателей Слова за две-то тысячи лет немало было…
– Спаси, Сестра… – прошептал я. – Пощади, Искупитель…
Марк будто осунулся и посерел, сказав нам про Изначальное Слово. Сестра Луиза мрачно следила за Хелен.
– Да как ты еще жив, принц… – прошептала летунья. – Как ушел с таким… с такой силой…
– Сестра берегла! – торжественно произнесла настоятельница.
– Сестра того бережет, кто сам не зевает… – Хелен с силой прижала ладони к лицу, словно и позабыв, что одна рука сломана. – Это смерть. Смерть, мальчик. Всем, кто к тебе прикасается. Всем, кто рядом стоял. Просто так… на всякий случай… Я думала, врали…
– Что врали? – тихо спросил Марк.
– Да этап ваш несчастный, на который ты, щенок, попал… Всех каторжников допросили, загнали обратно на судно, велели отойти от берега… а потом линкор его сжег начисто, огненные бомбы не пожалели…
Я даже не вскрикнул – тихое сипение вырвалось из горла, стянутого ужасом. Закричал Марк:
– Как? – Кинулся к Хелен, схватил ее за руки, повторил: – Как?
– Просто! Из главного калибра, в упор! Вместе с командой! Как зачумленных в Черные Годы!
У меня круги поплыли перед глазами. Будто всех я увидал: и душегуба Славко, и верзилу-кузнеца, и хитрого Локи, и безобидного певца Волли, и казнокрада Плешивого, и надсмотрщика с безобидным прозвищем Шутник, и тех, чье имя уже забылось, и матросиков из команды…
– Гад, – вдруг прошептала Хелен. – Ох какой гад… сдохнуть тебе без покаяния…
Не к Марку были ее слова, она мальчишку, на ней повисшего, и не замечала. И не ко мне. Кому-то другому, далекому, проклятие адресовалось.
Огонь и вода. Качается на волнах золотая туша линкора и палит из всех орудий. С неба огонь, под ногами вода, на руках кандалы… Пылает палуба, рушатся мачты, вопят в трюме каторжники, смерть почуяв, капитан в ужасе линкору сигналит…
Смерть. Огонь и вода все скроют. Вдруг да и выдал мальчик кому-то Изначальное Слово? Сам понял и другим передал?
Вдруг кто получит такую власть, которой никогда над миром не было?
– Что же ты наделал! – закричал я, вскакивая. Оторвал мальчишку от Хелен, швырнул на пол. – Зачем? Зачем ты нашел эту книгу? Зачем в руки взял, зачем рассказал, как посмел уйти с ней?
Значит, пока я по Лузитании скитался, железо на монеты обменивал да с комфортом через Державу ехал, товарищи мои этапные от огня и воды лютую смерть приняли? Не было у меня среди них друзей, да только все едино – вместе нас судьба свела, а потом…
Потом Марк, по глупости своей, по незнанию простой жизни, как бродяжка в тюрьму попал. Судье надерзил, забывшись, кто он такой… и вошел на этап, словно прокаженный в здоровое селение.
Я все тряс младшего принца, а тот даже не сопротивлялся. Дурацкий платок, под которым он прятал коротко стриженные волосы, свалился на пол.
– Зачем? – кричал я. – Зачем, зачем…
Будто все остальные слова забыл…
– Думал, не станут сильно искать, – отчетливо произнес Марк. – Думал, не поймут, что у меня на Слове. А они поняли. Знали. Про эту книгу знали, только найти не могли. Не там искали. Отпусти меня, Ильмар! Отпусти!
На меня его властность врожденная не действовала, я как Марка с этапа тихим беспомощным пацаном запомнил, так уже никогда принцем высокородным не приму. Другое меня остановило – в глазах у него были слезы. Плакал маленький принц Маркус, и не за себя, дуралея, чья жизнь – как последний лепесток пламени на гаснущей свече, а за всех тех, заживо в факелы превратившихся. И за дубину Славко, что не упускал случая над ним поиздеваться, и за глупого доброго Волли, что вечно уговаривал ему подпевать, и за кузнеца-славянина, ласково успокаивавшего перепуганного мальчишку…
Нет, не хотел он того. Не хотел и не ждал.
Отпустил я Марка, и тот стоял, пошатываясь, слезы глотая. Молчала настоятельница Луиза, и гордость, что на миг мелькнула в ее глазах – «поняли теперь?» – исчезала. Молчала летунья Хелен, перестав балансировать на грани произнесения своего Слова. Молчал и я, глядя в окно, где били фейерверки над шумным карнавалом… Обнял я Марка, похлопал по спине, а потом глянул в глаза Хелен.
– Что еще ты сказать позабыла, Ночная Ведьма?
– Ты о чем, Ильмар-вор?
– Хелен-летунья, не надо! Говори начистоту.
– В чем ты меня упрекаешь, Ильмар?
– Двойную игру ты ведешь, Хелен!
Летунья тряхнула головой, с иронией спросила:
– И давно заподозрил?
– По пути сюда, Хелен. Уж больно ловко ты сломанной рукой рычаги тягала.
Хелен молча посмотрела на свою руку. Вздохнула.
– Да, Ильмар. Нет там ни перелома, ни трещины. Только ушиб был…
Настоятельница печально покачала головой.
– Решила выдать Маркуса Владетелю, – сказал я. – Мной как ищейкой попользоваться, а чтоб уж совсем тебя не подозревал, беды не ждал – калечной прикинуться?
– Не выдать, а домой доставить, – неохотно сказала Хелен. – И тебе, Ильмар, впрямь было прощение обещано, полное. Так что… я не лгала. Так бы все и прошло, как я тебе говорила. Маркусу – прощение и ссылка, мне полная реабилитация, тебе – прощение и титул.
– И ты поверила? – спросил я.
– Да. Я не знала, что в той книге. Не знала!
Марк медленно отошел от меня, спросил, заглядывая Хелен в лицо:
– Так у тебя была аудиенция… с Владетелем?
Летунья молчала.
Младший принц мимолетно глянул на меня. Глаза у него блестели, но уже не только от слез, но и от робкой надежды.
– Он сам сказал? Ночная Ведьма, он сам сказал, что я буду прощен?
– Нет, – неохотно сказала Хелен. – Нет, мальчик. Не он. Мне передал… человек, которому я всецело верю. Именное повеление Владетеля перехватить вора Ильмара, двигающегося в епископской карете по направлению от Брюсселя к Лиону. Объяснить ему, что единственное спасение – отыскать и доставить в Версаль Маркуса. И… и награда мне, прощение тебе, снисхождение к Ильмару.
– Владетель не лжет, – тихо сказал Марк. – Да, но… только если
– Тому, кто передал его слова, я верила как себе!
– Глупые вы, женщины, – вздохнул Марк.
– Не настолько, как мужчины.
Настоятельница Луиза встала, простерла вверх руки, словно призывая всех замолчать:
– Остыньте, высокородные! Графиня Хелен, тебе было поручено отбить Ильмара у святого паладина Церкви?
– Да!
В пылу перепалки я как-то не обратил внимания на эти слова Хелен. Зато теперь стало совсем тошно.
Церковь пыталась доставить меня в Урбис втайне от Дома. Владетель, прознав про то, послал Хелен… да и не одну Хелен, наверняка это просто ей удача привалила, отбить меня и использовать как ищейку. Что уж говорить, Владетель поступил умнее, видно, лучше знал своего незаконнорожденного отпрыска, понимал, что тот со мной тайной не поделится.
Значит, мало того, что в самой Церкви раскол назревает! Еще и власть светская с властью духовной на ножах!
И все из-за старого фолианта, что лежит у Марка на Слове…
– Марк! – крикнул я. – Кто учил тебя Слову? Кто? Он может забрать с него книгу?
Меня вдруг обуял страх, что мальчик по наивности об этом не думал. Но Марк покачал головой, ничуть не удивившись запоздалой панике.
– Никто меня не учил, Ильмар-вор. Я сам… прочитал.
– Так у тебя
– Да… нет… не знаю… – Марк смешался. – Это трудно, понимаешь? Я пробую, по-разному, но Слово все еще слабое… Может быть, у меня способностей нет. Может, я просто не умею.
– Покажи мне книгу, – попросил я. – Те страницы, где описано…
– Нет!
У меня никаких сомнений не было – Марк не покажет.
– Мальчик. – Хелен подошла ко мне, словно подчеркивала – мы сейчас действуем заодно. Марк чуть отстранился. – Как бы там ни было… на твоей совести уже полсотни жизней. И скоро могут наши прибавиться. Что ты собираешься делать?
Марк затравленно посмотрел на настоятельницу. И взгляд этот возымел свое действие, та вздохнула, укоризненно посмотрела на Хелен:
– Графиня, чего вы требуете от бедного, загнанного ребенка? Он понял, что люди еще недостойны этой святой книги. Понял, что знания, в ней описанные, не для нашего жестокого века. И сделал то, что смог придумать, – убежал, унося с собой бесценное сокровище…
– Скорее – все сокровища мира… – тихо сказал я.
И вспомнился мне вдруг, встал перед глазами старый лекарь Жан. Как он о Марке говорил: «Решил, кто будет для него более полезен»…
Неужели и впрямь?
Когда же он настоящий, когда по каторжникам плачет или когда помощников себе вербует? Или и так, и так?
А Марк, словно решив подтвердить мои слова, шагнул к Хелен. Опустил голову и прошептал:
– Графиня, лучше вы скажите, что мне теперь делать… Скажите…
Он вдруг вскинул на летунью сияющий взгляд:
– Давайте я отдам вам книгу! Доставьте ее в Урбис или в Версаль! Пусть не ищут меня только…
Я мысленно крикнул: «Соглашайся! Проверь, всерьез ли говорит!» Но Хелен вздрогнула, будто от удара.
– Мне такого счастья не надо, мальчик. Я… я недостойна.
– Тогда что же мне делать? – жалобно спросил Марк.
Вот. Уже не мы вопросы задаем, а он. Связаны мы теперь, едва узнали тайну, страшной силой святой книги. Именно страшной, прости, Господи. Рано она из тьмы вынырнула, не готовы к ней люди. Не рассказ о жизни Искупителя, Сестрой написанный, каждому нужен, а только лишь – Изначальное Слово. И пусть желание это каждый объяснит благородно и возвышенно – Владетель заботой о Державе и простых гражданах, Преемник – стремлением к святому… Одно, одно стоит перед глазами у каждого, знающего тайну, – горы сокровищ. Железо и сталь, медь и золото, оружие и доспехи, машины и книги, картины и скульптуры… Власть – чего стоят заносчивые маркизы и герцоги, когда в любой миг можно лишить их всего состояния?
– Раньше надо было… делать… Вешаться! – рявкнула Хелен.
– Думайте, что говорите, графиня! – Настоятельница вновь повысила голос. – Святая книга сама решает, когда к людям прийти! Из тьмы веков выплыла, себе хранителя избрала! И наш долг теперь…
– Луиза Миллер, баронесса Франкфуртская, вас всегда губила излишняя экзальтированность… – бросила Хелен.
Ой!
Они знакомы!
– Я давно не баронесса, милая графиня, и моя мирская жизнь…
– То-то и оно, что мирская жизнь вам покоя не дает, – устало сказала Хелен. – Ваш долг, как верной служительницы Церкви, состоял в том, чтобы со всей любовью и заботой проводить принца Маркуса в Урбис. И… быть может… тем спасти множество жизней.
Женщины окинули друг друга ненавидящими взглядами.
Беда с этими высокородными! Все они друг друга знают, за каждым тянется хвост титулов, интриг, недомолвок. Даже помыслить страшно, что произойдет, если в их кругу окажешься.
– Тихо, тихо! – завопил я, бросаясь между Хелен и Луизой. Похоже, и старая баронесса, и молодая графиня уже были готовы выяснять отношения словно базарные торговки. – Забудем старые распри! Опомнитесь! Что произойдет, если мы доставим мальчика в Версаль или Урбис?
Марк тихо стоял в углу, будто всецело отдался нашей воле. Ох не люблю таких тихих и покорных!
– Смерть! – рявкнула Хелен. – Кто бы ни завладел книгой – всегда будет опасаться, что мы тоже знаем Изначальное Слово.
– Смерть, – подтвердила Луиза. И, словно смутившись от того, что согласилась с летуньей, добавила: – Возможно, вечное заточение. Под Версалем глубокие подземелья.
– Под Урбисом тоже, – буркнула Хелен, ухитрившись оставить последнее слово за собой.
– Тоже так думаю, – согласился я. – Маркус?
Мальчик пожал плечами:
– Если Владетель не поклялся нас помиловать лично… значит…
Все ясно.
– Хорошо. – Я не давал женщинам передышки. Все-таки особенности женского ума не дают им сразу несколькими делами заниматься… уж если начали думать, так на ссору энергии не хватает. – Значит, с этим понятно. Сдавать Маркуса уже поздно, все равно нас прикончат.
– Не в этом дело, – чуть напыщенно сказала Луиза. – Будь то ко благу Державы и Церкви – то и жизнь не дорога. Но что случится, если Слово Исконное употребят в злых целях? Захотят над миром возвыситься? Среди святых братьев и сестер тоже всякие люди случаются… прости их, Господи…
Хелен промолчала, и я счел, что она подобное самопожертвование не разделяет.
– Что тогда нам остается? Я говорю нам – потому что мы теперь все в одной упряжке. И ссориться – только себя карать. Луиза, Хелен, Марк?
Летунья вздохнула:
– Не знаю. Я даже не думала, что так все повернется. Наверное, бежать, Ильмар. Куда угодно. В Колонии, в Африку, в Китай. Чем дальше уйдем, тем больше проживем.
– Нельзя нам убегать! – радостно возразила Луиза. – Книга не зря на державной земле хранилась, тут ее место! Судьба нас свела, чтобы мы святую книгу берегли, хранили… ждали, пока сердца людские смягчатся, и станем мы достойны подлинного Слова. Тогда… тогда и подарим ее Церкви, Дому, людям. Каждый бедный крестьянин Словом Божьим владеть станет! Все в мире станет общим, кому что понадобится – тот в Холод потянется и возьмет, сколько нужно! Вот тогда и настанет Железный Век, воцарится на земле Царство Божие, уверуют язычники, просветлеют грешники…
– А потом в программе должен быть Страшный Суд, – пробормотала Хелен. К счастью, увлеченная своей речью, настоятельница ее не услышала, а то пришлось бы мне разнимать двух дерущихся баб, а в этом деле всегда страдают посторонние.
– Так, – сказал я, пытаясь собраться с мыслями. – Значит, святая сестра, вы предлагаете где-то в Державе укрыться и жить тихонечко…
– Да!
Что в лоб, что по лбу. Можно, конечно… неизвестно, где нас раньше схватят. Только все равно ведь схватят и не помилуют.
– А доживем ли мы, настоятельница, до всеобщего просветления и умиротворения? Уж сколько веков люди по заветам Божьим живут, а зло все не кончается…
– Не мы – так дети наши доживут.
Еще веселее. Значит, нам должно маленькой общиной обосноваться да и начать семейную жизнь. Мне, видно, Хелен в жены предназначена, ну а для себя сестра Луиза Марка вырастит…
– Маркус?
Я заметил, что взгляд принца быстро обежал всех – и Хелен, и Луизу, – прежде чем на мне остановился.
– Да, надо скрываться, – решил мальчик наконец. – А где… это вам виднее.
– Ильмар. – Луиза вдруг заговорила со мной удивительно любезно, даже с теплотой в голосе. – Не зря, не зря тебя Сестра с Маркусом свела! Всегда среди святых были раскаявшиеся грешники, в напоминание людям, что никогда не поздно прощение получить! А твой опыт в делах… тайных нам поможет от Стражи укрыться…
Вот она чего к нам пришла. Опыт мой ей требуется. Да за кого она меня принимает – я же простой вор, а не карбонарий, не государственный преступник. От сонной Стражи укрываться – одно, от всей Державы, включая Церковь, – совсем другое.
– Вначале нам надо уйти с острова, – решил я. – Хелен, скажи, кто знает про твое задание?
– Никто, кроме нескольких людей в Версале, – твердо сказала летунья. – Моя миссия маленькая, вряд ли кто верил, что я тебя найду, а еще меньше – что ты знаешь что-нибудь полезное. Но таких, как я, одиночек, много могло быть послано. И по той ниточке, что от епископа Ульбрихта тянулась, и по прочим.
– Могут здесь искать Маркуса?
Летунья только покачала головой:
– Не знаю. Его везде ищут… а какие места решат проверить особо тщательно… не мне судить. В общем-то, по уму, могут и взяться за Капри. Марк, где тебе еще приходилось бывать?
– В Лондоне, в Варшаве, на Ривьере… – Он задумался. – Ну, в Риме и Париже, конечно. И все. Я редко выезжал из Версаля.
– Здесь не стоит долго оставаться, – твердо сказала Хелен. – Сестра Луиза…
По ее тону я заключил, что летунья согласилась с необходимостью примирения.
– Да, Хелен?
Видимо, и бывшая баронесса пришла к тому же решению.
– Никто в вашем монастыре не знает о… личности Маркуса?
– Нет, – твердо сказала Луиза. – Мы порой принимаем девочек-сирот, это долг любого монастыря. Решение принимаю я лично, и это не первый случай.
– Сестра-настоятельница, а вы уверены, что никто не заподозрил… ну, что это не совсем сиротка?
Луиза помолчала, вопрос был явно болезненный.
– Не знаю. Мне кажется, что некоторые сестры поглядывали на мальчика… с удивлением, быть может. Ему не всегда удавалось вести себя адекватно. Но даже если подозрения и возникли, то полной уверенности ни у кого быть не может. Я выделила Маркусу отдельную келью и назначила одиночное покаяние. Пустила слух, что… что девочка согрешила с родным братом, пришла к нам замаливать грехи, и до полного раскаяния ее не стоит тревожить.
– Ну и затейницы вы, святые сестры, – вздохнула Хелен. – Луиза, можно было придумать не столь интригующую историю?
– Прятать большой скандал надо в скандале мелком! – отрезала настоятельница. – Пусть лучше сестры полночи перешептываются о всяких гадостях, чем зададутся вопросом, девочка ли пришла в монастырь!
Спорить тут было бесполезно. Я был вполне солидарен с Хелен, тут стоило придумать историю простую и незатейливую, но что уж теперь?
– Ладно. Этого не изменить, – решила летунья. – Пока нас не ищут, это уже прекрасно. Завтра утром мы сядем в планёр… и отбудем на материк.
– Вчетвером?
Хелен вздохнула.
– Да, сестра. Я не в восторге, скажу прямо, в планёре лишь два кресла. Но есть грузовой отсек, а перелет небольшой, дотянем на одних толкачах.
Луиза молча обдумывала сказанное.
– Почему не морем, паромом?
– Потому что в небе мне никто не указ, настоятельница. Там не бывает ретивых чиновников, солдат, любящих притиснуть девочку в угол, и прочих ненужных проблем. Довезу я всех, Маркус и Ильмар подтвердят.
– Она довезет, – немедленно согласился Марк.
Видимо, сестра Луиза сочла разговор законченным. Набросила платок, укрывая голову, кивнула Марку:
– Пойдем, сестренка…
Молодец, уже входит в роль. Только куда они собрались?
– Мы будем ночевать в монастыре, – не терпящим возражений голосом пояснила Луиза. – Мне надо оставить распоряжения сестре-экономке, привести в порядок бумаги и вещи. Я ведь ухожу навсегда.
– И все-таки… – начала Хелен.
– Пойдем, Маркус!
Мальчик со вздохом поднял платок, стал повязывать. Луиза молча помогла ему, спросила, не глядя на летунью:
– Нам прийти утром?
– Да. В шесть.
– Маркус не выспится.
– Зато голову сбережет. Не стоит тянуть.
– Мы придем в половине седьмого, – решила Луиза. И, взяв Марка за руку, потянула к двери.
– Семени помельче! – посоветовал я мальчику, когда тот на миг обернулся. – И глаза потупь.
Едва дверь за ними закрылась, как Хелен издала тихий, придушенный вой:
– Старая дура… сумасшедшая святоша… наивный щенок…
Мечущаяся по комнате летунья сама казалась безумной. Я не рискнул ее останавливать, пусть сбросит пары.
– Я ее в грузовой отсек посажу, чтоб он под ней, толстозадой, провалился… Вот ведь… урвала свой шанс, зараза!
– О чем ты? – спросил я, продолжая держаться на безопасном расстоянии.
Хелен села в кресло, провела по лицу ладонью. Попросила:
– Дай чего-нибудь выпить, Иль…
– Ничего уже нет. Подожди, я позову слугу…
– Коньяк! – велела летунья.
Я позвонил, через минуту пришел заспанный, но любопытный слуга. Едва заметно покосился на растрепанную, красную Хелен, выслушал заказ и удалился.
– Подумал, что мы тут с монашками оргию устроили, – предположил я.
– Да пусть хоть что подумает… в Миракулюсе затейников много.
Когда слуга принес маленькую бутылку «Реми», я разлил коньяк по бокалам и решился спросить:
– Откуда ты знаешь эту монашку?
– Мир тесен, Ильмар… – Хелен покачала головой. – Да и знаю-то я ее… чуть-чуть. Когда стала в свете появляться, она уже в религию с головой нырнула.
Одним глотком осушив бокал, летунья удивленно произнесла:
– Маркус… нет, словно знал, к кому за помощью идти…
– Почему?
– Ну, Иль, есть такая порода женщин, которым вечно кажется, что они рождены для великих дел. Положенное место их не устраивает. Или супругой Владетеля стать…
Я невольно вспомнил рассказ про мать Маркуса и кивнул.
– Или в науках прославиться, воинским делом овладеть…
– Ты ведь тоже из таких, – сказал я.
– Конечно. Только кто-то все силы свои прикладывает, как Сестра приложила. А кто-то руки заламывает, головой о пол бьется да сокрушается, почему жизнь не удалась. Так вот, баронесса Луиза Миллер – из таких. Муж у нее был дворянин добрый, но небогатый. Жену боготворил. Она, стерва, из него все соки выпила. Устраивала приемы, разъезжала по всей Державе, в Дом стала вхожа… а тот чуть ли не сам киркой на рудниках махал да плетью из крестьян последнее вытрясал, лишь бы ее аппетиты удовлетворить. Лучше б любовника себе завела богатого! Так нет, в этих делах она всегда отличалась редкостным благочестием. Себя блюла строго, всегда могла другим укор высказать, а то и ославить молоденькую девицу…
Ага. Вот оно что, летунья.
– С мамашей Маркуса, кстати, была знакома… явно хотела через красивую фаворитку сама вверх подняться. А потом, когда муж ее вконец разорился, связи все рухнули, хода в Дом не осталось – внезапно набожность Луизы в фанатизм переросла.
Имение, земли – все подарила Преемнику, на богоугодные дела. На самом-то деле все и так было в долгах, перед Версалем, перед Урбисом, у нее просто выхода иного не оставалось. Но в награду за такое дело получила Луиза Миллер сан и была отправлена настоятельницей в монастырь, в Миракулюс. Тогда это обычный курорт был, но все-таки местечко приятное.
– Все-таки она своего добилась, – сказал я.
– Конечно. Стала покровительницей хранителя Святой Книги. Почти как Сестра при Искупителе, наверняка уже все параллели провела… – Хелен мрачно усмехнулась. – Ильмар… скажи… есть у тебя такое чувство, будто нас на поводок посадили?
– Есть, – признался я.
– Ну ведь все было так хорошо задумано… – вздохнула Хелен. – Все! Одного я не учла… размаха этой беды…
– Ты понимаешь, как ловко Маркус загнал нас в угол? – спросил я.
– Понимаю. Кровь Владетеля, что ни говори. Он это умеет.
– А ты заметила, что сам Маркус о своих планах ни слова не сказал?
Мы переглянулись.
– Да нет у него никаких планов… – неуверенно ответила Хелен.
– Я тоже так думал, когда с Печальных Островов бежал.
– Влипли, – зло сказала Хелен. – Ох влипли. Иль… тебя что, даже не обидело, что я тебя искала по заданию Дома?
– Я все равно это предполагал. Ну, странно было, что ты меня нашла без чужой помощи, так ловко все факты соотнесла, рассчитала, куда я двину. Надеялся лишь, что ты и впрямь поможешь мне наказания избежать.
– Если бы все сложилось, как хотелось… А теперь… Ильмар, может быть…
Она не закончила, но я все понял по взгляду.
– Улететь? Сейчас?
– Да! Пусть выпутываются сами.
Я размышлял. Что ни говори, а в словах Хелен был резон.
– Их схватят, – предположил я. – Почти наверняка. Если Луиза такая, как ты о ней говоришь, то быстро на неприятности нарвутся.
– Все в воле Божьей. – Хелен сложила лодочкой руки. – Ильмар… та книга, она и впрямь написана Сестрой?
– Полагаю, да. С чего бы иначе Дом и Церковь так задергались?
– Тогда надо уходить. Решайся.
Я подумал о Марке, который надеется на нашу помощь. А потом опять старика-лекаря вспомнил, с его словами, как принц умеет людей вокруг себя использовать. И этап наш несчастный вспомнил.
– Ты права, Хелен, – сказал я. – Спасать их – пользы нам с того не будет никакой. А ради чего шеей рисковать – не вижу. Уйдем сами.
– Если есть на то воля Искупителя, так Маркус и сам уйдет, – жестко добавила Хелен. – А если решил Господь, что пора людям узнать Истинное Слово, то прятать Маркуса грех, причем грех все равно бесполезный.
Мы смотрели друг на друга и невольно улыбались. Шок, охвативший нас, когда Марк достал из Холода Святую Книгу, прошел. Осталась злость на то, как ловко нас пытаются втянуть в чужие игры.
– Поспим, – решила Хелен. – Часа три хотя бы, а то совсем сил нет. В пять встанем, я умею просыпаться, когда нужно, и на планёрную площадку. Машина готова, сразу улетим.
– Куда?
Летунья поникла.
– Далеко, Иль. Далеко-далеко… в чужие страны. Я подумаю, гляну на погодные карты, да и ты реши, где прятаться легче. У меня есть кое-что ценное на Слове, у тебя – опыт большой. Вдвоем сможем укрыться.
– Согласен, графиня, – сказал я. Подошел и поцеловал ее в губы, мягко, без страсти, с одной лишь нежностью. – От меня предательства не жди.
Она помедлила, прежде чем ответить:
– И от меня не жди, Ильмар. Клянусь, я верила, что схватим пацана – тебя помилуют.
На поцелуй Хелен ответила так же, как я, ласково и тихо. Сил у нас никаких не было, одна усталость и опустошенность. Закрутил я газовый рожок – смертельное это дело, лампу без пригляда оставлять, и мы пошли в спальню. Рухнули на кровать, не раздеваясь, ничего больше не обговаривая. Хелен нашла в темноте мою руку, взялась крепко и вмиг уснула. А я еще успел удивиться, как все странно в жизни складывается.
Лишь потом уснул.
Проснулся я от того, что Хелен водила ладонью мне по лицу. Медленно, плавно, словно слепая, что лишь руками видит. Я открыл глаза, посмотрел на летунью, она сразу убрала руку.
– Пора, – сказала она. – Уже пять. Умывайся да пойдем.
– Что ты делала? Ворожила?
Хелен улыбнулась, покачала головой:
– Зачем?
И впрямь – зачем?
Связаны мы крепко-накрепко, и бедой общей, и симпатией. А может, уже и чем побольше симпатии…
– Не передумал? – спросила Хелен. – Не жалко бросать Маркуса?
– Жалко, – признался я. – Но уж слишком круто все заварилось. Не по мне.
Пока я умывался, Хелен собиралась, подкрашивалась, прочими женскими глупостями занималась. Сон с меня быстро слетел, лишь тяжесть в голове осталась. Много выпили вчера да еще коньяк с шампанским смешали.
Сквозь маленькое окошко в ванной был виден предутренний остров. Карнавалы затихли, иллюминации погасли, все забылись коротким сном перед новым днем развлечений. Очень тихо стало на острове… лишь теперь понятно, какой раньше шел шум отовсюду. Я вдруг понял, что мне уже опротивела Страна Чудес. За один неполный день всего! И волшебные достижения техники, и ресторанчики, и театры, и павильоны всех городов. Даже большие механические оркестрионы, которых, по слухам, тут штук десять, не хотелось слушать.
То ли не люблю я вообще бесконечных развлечений. То ли не то состояние духа, не для праздника.
– Я вызову слугу, – крикнула Хелен. – Пусть приготовят счет, спят ведь все наверняка…
Звякнул колокольчик. Я кивнул своему отражению в зеркале, продолжая скоблить ножом намыленную щеку. Щетина отросла будь здоров…
В дверь постучали, Хелен легкими шагами пересекла комнату. А я замер с ножом в руках, пытаясь понять, отчего кольнуло сердце.
Стук неправильный.
Будто не слуга, за свое место цепляющийся, осторожненько стучит, а кто-то, лишь пытающийся придать стуку несвойственную деликатность…
– Стой, Хелен! – крикнул я, бросаясь в комнату. – Не отпирай!
Поздно.
Даже вскрика не было – так быстро все произошло. Стояла Хелен с белым от ужаса лицом, к голове был приставлен ручной пулевик.
А держал оружие офицер Стражи Арнольд, от которого я так ловко ушел в вольном городе Амстердаме, над головой которого так удачно проехал в дилижансе до Лиона…
Сколько веревочке ни виться…
При виде меня каменное лицо офицера озарилось улыбкой.
– Брось нож, Ильмар! – гаркнул он.
Нашел.
Догнал.
Значит, понял, как я ушел из Лиона. И мало того, что понял. Другой планёр взял, иначе никак бы не успеть ему! И не в Риме меня искать стал, а до Страны Чудес добрался.
– Оружие на пол! – приказал Арнольд. Толкнул голову Хелен стволом пулевика так, что летунья вскрикнула от боли.
– Отпусти меня! Я графиня!
По лицу Арнольда прошло подобие ухмылки:
– Вас тоже ждет суд, графиня. За измену, за укрывательство каторжника Ильмара.
– Идиот! Я вела с ним игру по личному приказанию Владетеля! Он вывел бы меня на Маркуса!
Это была почти правда, и Арнольд почувствовал ее в голосе летуньи.
– Очень печально, – процедил он.
Я понял. Ему действительно было неприятно, что теперь придется убивать двоих. Обставив нашу смерть как попытку оказать сопротивление, он вряд ли получит взыскание. Разве что пожурят слегка… меня же не обязательно брать живым…
И Хелен поняла. Я увидел, что ее губы шевелятся, а пальцы левой, «сломанной» руки пытаются собраться в причудливую фигуру. Летунья тянулась в Холод.
– Что, офицер, после напарника во вкус вошел? – резко спросил я. – Понравилось своих убивать?
Мне нужно было дать Хелен хоть секунду для маневра. И я добился своей цели. Мгновенно отпустив женщину, офицер направил пулевик на меня. Грянул выстрел, пуля пронеслась над головой – я успел присесть. И даже метнул покрытый подсыхающей мыльной пеной и обрезками волос нож в Арнольда.
При всех габаритах его фигуры офицер был ловок, может быть, половчее меня. Он легко уклонился. Покачал головой, вновь прицелился.
И в этот миг Хелен дотянулась в Холод.
В ее руке возник… нет, не пулевик, как я надеялся, и даже не нож. Всего лишь цилиндрик планёрного запала. И этим бесполезным цилиндром она с размаху ткнула Арнольда в лицо.
Эффект был потрясающий.
Издав короткий крик, здоровяк рухнул головой в коридор, в открытую дверь, ногами оставшись в комнате.
Я обалдело смотрел на Хелен, уже убирающую свой драгоценный запал в Холод.
– Он… он мертв? – только и спросил я.
– Вряд ли. Если сердце слабое… – Летунья глянула на неподвижное тело и покачала головой. – Не думаю. Минут через десять очухается.
Я немедленно подскочил к Арнольду, выглянул в коридор – пусто. Втянул офицера в номер, захлопнул дверь.
Да, он действительно дышал, под глазом дергалась какая-то мышца, будто сраженный стражник пытался весело мне подмигнуть.
– Как ты его? – спросил я, подбирая пулевик – хороший, барабанный, и снимая с Арнольда широкий кожаный ремень. В карманах ничего интересного не нашлось – несколько монет, полицейский жетон и чековая книжка. Я взял лишь деньги.
– Электричество, Иль. Запал был заряжен полностью, а сила у него большая. Мы, летуны, знаем этот фокус. Убить трудно, а вот дух вышибить… Ты что с ним делаешь?
– Вяжу, – объяснил я, переворачивая Арнольда на живот и стягивая руки за спиной.
– Я была уверена, что ты его убьешь.
– Я тоже, – мрачно сказал я. – С удовольствием бы убил. Но не теперь же, не беспомощного. Смертный грех. Да и вообще… не нужно.
– Подожди, пока в себя придет. – Летунья пошла в спальню.
– Знаешь, я лучше за милю от него буду, когда он очнется, – крикнул я вслед. – У него силища, словно у быка. А вот мозги, к сожалению, получше. Как он нас нашел? И как добрался? Неужели прилетел?
– На планёре, иначе никак. Кто-то мой путь повторил. Держи!
Хелен бросила мне пару простыней. Я скрутил их жгутами, связал офицеру ноги, потом прикрутил ноги к рукам обычной тюремной «раскорякой». Оторвал от простыни кусок и забил рот Арнольду кляпом, с невольным страхом ожидая, что здоровяк очнется и мигом откусит мне руку по локоть. Повязки на голове у него уже не было, а подживающий рубец напоминал о дивной меткости моей стрельбы.
– Давай, в ванную его…
Это и впрямь была хорошая идея. Брошенный в глубокую бронзовую ванну, Арнольд даже не сможет перетереть путы о что-нибудь. Но мы едва не надорвались, закидывая его в ванну.
Арнольд замычал, но глаза пока не открыл.
– Крепок, – сказала Хелен. Задумчиво посмотрела на меня, коснулась крана.
– Я не смогу, – признался я.
– Ильмар, грех-то грехом, но…
– Пошли! – твердо сказал я. Выволок Хелен в комнату, подивившись очередной вспышке ее кровожадности. Прошептал на ухо: – Да ты что, летунья? Не понимаешь, что ли?
Она недоуменно смотрела на меня. Потом вздрогнула.
– Маркус и Луиза…
– Да! – прошипел я. – Он все равно освободится. Не сомневаюсь. Порвет эти тряпки или кляп выплюнет и на помощь позовет. Но час-другой это у него всяко займет. А тут как раз…
– Думаешь, прекратят за нами гнаться? Сам же говорил…
– А вдруг? Хоть чуть успокоится Владетель, часть псов отзовет.
Мы молча смотрели друг на друга.
– Ну и ловкач ты, Ильмар. – Голос Хелен чуть дрогнул. – Полагаю, не стоит мне переживать, что я за твоей спиной вела двойную игру. Ты в таких играх и сам силен.
– Не переживай, – согласился я.
Выйдя из номера, я закрыл дверь, прислушался – пока внутри царила тишина. Если даже офицер и пришел в себя, то выждет минуту-другую, прежде чем начать дергаться.
– Дай-ка ключ, – попросила Хелен. – Мысль одна появилась…
Мы спустились в холл, осторожно выглянули, ожидая увидеть стражников или всполошенных сотрудников безопасности гостиницы. Нет, все тихо. На диванчике под лампой дремлет пара слуг, уныло сидит за своей конторкой немолодой, лысый портье.
– Видно, пришлось ему в одиночку лететь, – решил я. – Или он и впрямь ухлопал очередного напарника.
Хелен не была расположена к шуткам. Вздохнула и потащила меня за собой. Портье с любопытством уставился на нас, вроде бы без всякой настороженности.
– К нам приехал друг, – сообщила ему Хелен. – Важный полицейский чин из Германии…
– Да, я знаю, он предъявил жетон, иначе я не позволил бы беспокоить вас… – затараторил портье.
– Все в порядке. – Хелен мило улыбнулась. – Он сейчас принимает ванну… а мы решили прогуляться, чтобы не беспокоить его. У вас ведь безопасно на улицах?
– В Миракулюсе безопасно везде и в любое время! – гордо сказал портье.
– Вот и славно. Скоро к нам должны заглянуть еще гости. Может быть, две монашки, может быть, женщина с мальчиком…
Интересно, какие мысли о стиле наших развлечений рождались сейчас под блестящей лысиной портье?
– Так вот. – Хелен положила перед портье ключ. – Когда гости придут, вы их на минутку, только на минутку задержите… а сами незаметно пошлите слугу. Пусть откроет дверь, пройдет в ванную да и скажет господину стражнику, что пришли гости. Хорошо?
– Конечно. – Портье явно не углядел в просьбе ничего странного. – Я прямо сейчас вручу ключ слуге, и, когда ваши друзья появятся, он быстренько поднимется в номер…
Я кивнул и положил на конторку монету. Слишком крупную, не разобрался на ощупь, но теперь придется держать фасон.
– Благодарю. – Портье закивал. – Андреас!
Оставив портье втолковывать заспанному парню распоряжение, мы вышли из гостиницы. Я тихо сказал:
– Ну, Хелен… Подстраховалась?
– Конечно. Господин офицер встретит Маркуса и Луизу во вполне подобающем расположении духа.
Мы торопливо шагали по дорожке, довольно прилично освещенной фонарями. Предутренний ветерок нагонял легкий озноб. Миракулюс готовился проснуться, но, когда по острову пронесется слух, что беглый принц Маркус схвачен доблестным стражником, нас тут уже не будет.
– Полагаю, это достаточная компенсация за удар электричеством… – фыркнула вдруг Хелен. – Крепкий он мужчина. Люблю таких.
– Уже ревную, – мрачно сказал я.
– Не надо. Я еще больше люблю таких ловких, как ты. Ловких и беспринципных.
– Хелен, я не люблю, когда меня водят за нос. Когда загоняют в угол. Когда начинают использовать. Вот и все. Будь Маркус откровенен – я бы его не подставил.
– Да, я помню историю про загнанного волка.
Не знаю уж с чего, но эта фраза вмиг испортила мне настроение. Дальше мы шли молча, выходя к берегу. Наконец деревья расступились, и мы оказались на пляже, в конце которого виднелся забор летного поля. На востоке небо уже розовело, песок был испещрен птичьими следами – вороны и чайки потрудились на славу, очищая пляж. Дул теплый ветер, и все вокруг было так тихо, мирно, красиво, словно обиженный моей антипатией Миракулюс решил предстать в другом обличье, спокойном и провинциальном.
Вот только присутствовал еще один элемент пейзажа, который уж никак нельзя было назвать пасторальным. Ранее отсутствовавший элемент.
Огромный – исполинский! – линкор, с блистающими золотом бортами. «Сын Грома». Корабль лучшей преторианской части Державы, Серых Жилетов.
Стоял он в полумиле от берега, паруса были спущены, но машина работала, тянулись из труб струйки дыма. С обоих бортов спускали на воду баркасы, уже не меньше десятка их плыли к берегу. Быстро плыли, видно, умели высокородные веслами махать, как простые моряки.
Хелен издала невнятный писк, хватаясь за мою руку. А я просто онемел, глядя, как приближается к острову наша погибель.
– Бежим. – Я встряхнул Хелен. – Быстрее, сядем в планёр…
– Не успеть… – выдохнула летунья. – Что ты, смотри, они первым делом к взлетной полосе идут… понимают.
Словно в подтверждение ее слов на борту линкора вспыхнули тусклые огни. Будто многоглавый дракон разинул пасти и чихнул – потянулись к берегу пологие дымы, и не просто к берегу – именно к взлетной полосе…
– Ложись! – крикнула Хелен. Через миг мы уже лежали лицом в теплый влажный песок, а дымные полосы уткнулись в берег, и ударили взрывы.
Казалось, весь остров затрясся в судороге, пробуждаясь и пытаясь вырвать с морского дна каменные корни, рвануться и побежать куда угодно, хоть в Африку, хоть к османским берегам, лишь бы подальше, подальше от золотого чудища, качающегося на волнах… Баркасы прыгали и плясали в воде, но продолжали упрямо плыть к пылающему берегу.
– Что это? Зачем? – крикнул я, поднимаясь. Песок вдоль берега горел, покрытый жирной масляной жижей, забор, ограждавший взлетную полосу, рухнул, и видно было перепаханное взрывами, искореженное поле, на котором пылал планёр. Чуть дальше, у маленького ангара, стоял еще один, точно такой же, но пока целый, – видно, на нём и прилетел Арнольд. Повсюду метались какие-то обезумевшие фигуры, на мачте вытягивали флаги, пытаясь сигналить линкору. А над всем этим, словно час Страшного Суда пришел, носились, падали, огненными клубками разметывали песок горящие птицы. Полет их был недолог, те, кого зацепило огненными зарядами, усеяли берег, прочие разлетелись. Наверное, они кричали. Не знаю, в ушах звенело, и я услышал бы разве что новый залп линкора. Но линкор больше не стрелял.
Хелен что-то говорила, я потряс головой, приник к ней и с трудом разобрал последние слова:
– …подстраховываются. Высадка десанта по плану «Дворец», для захвата чужих столиц. Уничтожают весь транспорт…
– Бежим! Ну бежим же! – Я потащил ее к деревьям, к парку, подальше от воды и линкора. Вряд ли в самую хорошую трубу нас могли узнать с корабля, но я теперь ожидал от преторианцев любых чудес.
– Ничего… никуда… не уйти… – со всхлипами говорила Хелен. – Все… пощады не будет…
– К парому!
– Бесполезно… видишь, на бортах нет катеров? Линкор их спустил и отправил рассечь переправу, уверена!
Мне было легче, чем Хелен. Я не знал всех этих тонкостей, планов по захвату чужих городов, слыхом не слыхивал о катерах. Я просто хотел выжить.
– Что еще можно сделать? Летунья!
Мы бежали по аллеям, уже заполнявшимся перепуганными людьми. У гостей Миракулюса начисто отбило все инстинкты самосохранения – вместо того чтобы прятаться в подвалах или под кроватями, они высыпали из зданий. Нанеси сейчас линкор удар по острову – вмиг сгорело бы несколько тысяч человек.
Но линкор пока закончил со стрельбой. Деваться нам было некуда, и теперь в работу вступали преторианцы – безжалостные, неумолимые, неподкупные Серые Жилеты.
Не сговариваясь, мы сейчас двигались к гостинице. Видно, хватило суток в «Золотом ритоне», чтобы начать думать о нем как о доме, как о спасении.
– Хелен, надо укрыться… – Я попытался на бегу заглянуть в лицо летуньи. Может, вышла она из паники?
Кажется, вышла.
– В гостиницу!
Мы с трудом пробились сквозь прущую наружу толпу – полуодетые постояльцы желали сами убедиться в причине взрывов. Некоторые улыбались – видимо, не могли представить, что на острове случилось что-то страшное, и ждали очередного чуда.
Как ни удивительно, но прислуга пока сохраняла спокойствие. Мы сразу увидели портье, что-то втолковывающего двум монашкам, молодой и старой, и слугу, торопливо поднимающегося по лестнице.
– Луиза! – завопила Хелен. – Сюда!
Почему летунья передумала? Зачем решила их спасать? Не было времени спросить…
Под удивленным взглядом портье настоятельница и переодетый Марк побежали к нам. Хелен не стала тратить время зря.
– На острове Серые Жилеты. «Сын Грома» расстрелял планёрную полосу.
Сестра-настоятельница спала с лица. Марк тоже побледнел, но пока держался.
– Надо спасти Книгу, – прошептала Луиза. – Надо спасти Слово Истинное! Графиня, придумайте что-нибудь…
– Я уже придумала. Идем, быстро. Бросьте же свои тряпки!
Под ее разъяренным взглядом Луиза выпустила увесистый саквояж, тот глухо стукнул о пол.
– Все равно на планёр лишний вес не взять! – пояснила Хелен. – За мной.
– Какой планёр? – оторопело сказал я. – Сожгли ведь все…
– Ильмар! Не учи меня, на чем летать!
…И только на улице, когда я понял, что мы бежим к Хрустальному Дворцу, до меня дошло.
– Да ты что, Хелен! – крикнул я. Она не слушала.
Ладно. Все равно разницы нет, где прятаться. Волна десанта уже шла по острову, и я примерно догадывался, как это происходит. Частая цепь, возле каждого строения оставляется пост – хватит и одного преторианца, чтобы удержать десяток штатских. Людей загоняют в здания, когда все на острове утихомиривается, то начинаются обыски. Если на линкоре весь легион, три тысячи душ, так они до темноты все тут перевернут. Еще и стражу местную к ногтю прижмут и помогать заставят… да и зачем заставлять, те сами рады будут прославленным героям услужить.
– Война! – стал кричать я на бегу. – Вторжение! Русские идут! Линкор руссийский у берега! К оружию, к оружию, братья!
Сообразив, что я задумал, Марк подхватил:
– Русские идут! Женщин насилуют, мужчин убивают!
Паника покатилась от нас волной. Это и впрямь была та версия, в которую все готовы поверить, и через четверть часа о ней будет знать весь Миракулюс. Быть может, и повезет нам, задержит преторианцев случайная стрельба, не станут же они убивать налево-направо аристократов…
А у стен Хрустального Дворца царила тишина. Никто еще не пришел любоваться чудесами науки, да и служителей пока не было. Двери закрыты, только за стеклом, прижавшись лицами, стояла пара людей, судя по фигуре и одежде – охранники. Хелен немедленно принялась колотить кулачками в стекло, охранники переглянулись, заговорили между собой.
Пустят или нет?
Судя по всему, наша странная компания не вызвала у охраны ни подозрения, ни сочувствия. Они стали знаками показывать, что дверь закрыта, а открывать нам не собираются… уходите…
– Хелен, от стекла! – крикнул я. Летунья поняла, вмиг отступила, повернулась. Я выхватил пулевик и был вознагражден редкой картиной – ошеломленными лицами стражников.
Выстрел – оружие не подвело. В стекле образовалась аккуратная маленькая дырочка, от которой побежали во все стороны ниточки трещин. И все, вот ведь незадача! Я со злости пнул толстое стекло – и оно послушно развалилось, брызнули осколки. Это было глупо, но я зажмурился. По щеке чиркнул кусок стекла, потекла кровь. Но глаза не задело.
– Стоять! – крикнул я. Моя окровавленная физиономия сейчас была пострашнее, чем у краснокожего дикаря. – Руки поднять!
Охранники повиновались – у них, видно, не было пулевиков, а идти в бой с дубинками они не собирались.
– Службу не знаете? – рявкнул я. Нам сейчас ни к чему были проблемы с охраной, которой в Хрустальном Дворце должно быть немало. – Руссийский линкор на остров десант высаживает! Хотят наши чудеса украсть! Вольно!
Растерянные охранники опустили руки. И словно в подтверждение моих слов, вдали грохнул взрыв, захлопали пулевики.
– Кто старший?
Среди них старших не оказалось, охранники переглянулись, будто надеясь, что товарищ возьмет ответственность на себя.
– Передайте старшему, пусть делает все по предписанию! – заявил я. – Самое ценное – уничтожить, занять оборону, врага не подпускать. Они, подлецы, в форму преторианской гвардии переодеты!
Видно, охранникам было проще представить себе безумную агрессию со стороны Руссийского Ханства, чем вооруженную высадку на Капри преторианского десанта. Страх и растерянность на лицах сменились ужасом… и мрачной решимостью.
– Позволите выполнять? – спросил один из охранников, безоговорочно признавая меня главным.
– Живо! Мы посланы уничтожить планёры, залом воздухоплавания можете не заниматься!
Кто я такой, почему со столь важной миссией в Хрустальный Дворец прибыли в числе прочих две монашки – этими любопытными вопросами охранники задаваться не стали.
Зря, конечно…
Лифты еще не работали, и мы бежали вверх по лестницам. Пару раз попадались другие охранники, я повелительно махал пулевиком и кричал:
– Вниз! Вниз, занять оборону! Русские идут!
Действовало это великолепно.
– А у тебя неплохой командный голос… – бросил на бегу Марк. Я взглянул на него и скривился. Платок слетел, платье съехало набок, и выглядел он уже не малолетней монашкой, а именно тем, кем являлся, – мальчишкой, пытающимся притвориться девушкой.
– Не маячь впереди, твое высочество… тебя сейчас любой идиот узнает…
Марк приотстал, прячась за нашими спинами. Луиза пыхтела, видно настоятельнице не часто приходилось утруждать себя физическим трудом. Я прикинул, сколько она весит, и понял, что план Хелен безумен изначально.
Даже если эти древние экспонаты умеют летать, то четверых планёру не поднять. Никак!
Может, и стоило сюда бежать, но вдвоем с Хелен, а не прихватывать Марка и Луизу…
– Дверь! Выбивай дверь!
При входе в зал воздухоплавания я не стал тратить заряды пулевика, да и бить стекла ногами поостерегся. Подхватил с пола большую аляповатую вазу и швырнул ее на стеклянную дверь. Та разлетелась.
Хелен проскользнула первая, бросилась к «Королю морей». Приникла к толкачам, постучала по ним.
– Ты что, думаешь, они настоящие? – растерянно спросил я. При любом раскладе не станут в Хрустальном Дворце держать толкачи с пороховым зарядом. Слишком риск велик.
– Нет… – Хелен повернула какой-то рычажок, щелкнули крепления, чуть разошлись. Хелен с силой пихнула трубу, и толкач, выскочив, загромыхал по полу. По бокам у него шли три тонких, будто крылышки, выступа, и далеко он не прокатился. Даже по звуку можно было понять, что он пуст.
– Так что же ты…
Я замолчал, когда Хелен произнесла Слово. В подвеске возник новый толкач. Поворот рычага – и он уже закреплен.
– Каждый летун, кому Слово позволяет, запасные толкачи на нем хранит… – Хелен насмешливо взглянула на меня. Перешла ко второму толкачу, сняла и заменила его. Постояла миг, опираясь на крыло, – видно, нелегко ей далось дважды подряд забраться в Холод.
– Тебе помочь? – глупо спросил я.
– Как ты мне тут поможешь… – Летунья двинулась к другой стороне машины. Минут пять у нее заняла смена последних двух толкачей. Затем распахнула дверцу кабины, заглянула внутрь. Стала осматривать поплавки. Она здорово побледнела, но держалась твердо.
Мы ждали, помощи тут от нас никакой. Лишь Марк влез:
– Нам планёр наружу не вытащить…
– И не надо, – бросила летунья. – От земли двадцать метров, море рядом, зал большой… Считай – новую полосу получили.
Младший принц вдруг нахмурился. Глянул на меня, на Луизу.
Тоже понял?
– Никогда ему с такой нагрузкой не взлететь! – выпалил он.
Хелен тем временем уперлась в бок планёра – крылья закачались, поплавки неохотно сползли с деревянных колодок.
– Помогите!
Мы навалились все вместе и сдвинули планёр с места. Паркетный пол был гладко натерт мастикой, видно, каждый вечер убирали, и поплавки скользили легко.
– Вот теперь у нас толкачи настоящие, – тяжело дыша, сказала летунья. – Но обычного старта не выйдет, не хватит силы. Надо сразу все четыре запалить. Понимаешь, Маркус?
– Тогда поднимемся?
– Может быть. Не знаю. Но иного шанса нет. Только… запал не сработает сразу на все толкачи. Надо их снаружи поджечь, я покажу как.
Теперь я понял. И Луиза поняла, лицо ее исказилось:
– Ты к чему клонишь, Хелен?
– Книгу спасти хочешь? – спокойно ответила летунья. – Книга у Маркуса. Значит, он летит. Поднять планёр отсюда лишь я смогу… может быть. Значит, я лечу. Кто еще? Ты или Ильмар? И пойми, сестра, четверых планёр не донесет. Кто важнее, кто сумеет укрыть мальчика? Кто летит, а кто остается запалы поджечь?
Настоятельница молчала.
– Решай, сестра Луиза. Что тебе важнее – спасти святое Слово или себя?
– Как поджигать? – тихо спросила Луиза.
– Сейчас покажу. Ильмар, Маркус, выбейте стекло. Все, напрочь! Чтобы этой стены, – она протянула руку, – вообще не было больше!
– Как? – тупо спросил я. – Тут взрывать надо… стекло ладно, а балки чугунные?
– Как хотите! Взрывчатки у меня нет.
Я посмотрел на Марка. Тот не отрывал взгляда от настоятельницы.
– Пошли.
– Ильмар… я не полечу без сестры Луизы… она меня спасла… прятала…
– Вначале стена. – Я взял его за руку. – Помоги. С Луизой что-нибудь придумаем.
То ли он мне поверил, то ли я просто его отвлек, но Марк послушно пошел за мной. Перед стеклянной стеной я остановился, покачал головой.
Невозможно.
Пусть даже удастся выбить толстые стекла, но останется переплет – чугунные балки, разделяющие стену на клетки по два метра. Кабина пройдет, а вот крылья планёру оторвет начисто. Хорошо мы полетим… вниз, на деревья, прямо в руки преторианцам.
Подошедшим, кстати, довольно близко.
Я увидел мелькающие вдали рослые фигуры в серых жилетах. Жилеты не просто их символ, как золотые подковы или серебряные пики на значках других частей. Жилеты эти из стальных пластин собраны и, говорят, в отличие от простых кирас выдерживают выстрел из пулевика.
Серьезные люди, Серые Жилеты…
– Марк… – Я глянул на мальчика. – Если твое Слово… Истинное… Помоги!
– Как?
– Возьми стену на Слово! Убери ее!
Он замотал головой.
– Нет… я не смогу… я…
– Марк! – Я встряхнул его. – Соберись! У тебя Слово Истинное, Искупителем сказанное! Ты им все можешь! Возьми эту стену в Холод! Убери ее! Ты принц Дома, Хрустальный Дворец и тебе принадлежит, ты вправе так сделать! Маркус!
Мальчишка облизал губы. Покосился на Хелен – та что-то делала с толкачами, показывала Луизе, как их поджигать.
Безумная женщина, летунья! Чем больше это вижу, тем больше ею восхищаюсь!
– Луиза… она же мне помогала…
– Да что тебе Луиза, ты же всеми нами вертишь, свои планы строишь! – внезапно прорвало меня.
– Я…
– Скажешь, нет? Когда кто тебе нужен, так ты его используешь, а потом дальше идешь!
– Нет! Нет, Ильмар!
– Так докажи, помоги нам всем!
Марк на миг прикрыл глаза. Кивнул:
– Хорошо. Я… я уберу стену. Попробую. И улетайте вдвоем, а я с сестрой Луизой останусь. Держи меня, граф!
Я растерялся. Либо Марк так врать умел, что ни в голосе, ни в лице ничего не прочесть, либо и впрямь болел душой за свою опекуншу…
– Держи меня, Ильмар, ты же не понимаешь, что тут будет! – пронзительно закричал Марк. Я опомнился и схватил его за пояс. Уперся в пол, чуть отклонился назад, подальше от стекла. Луиза и Хелен тоже замерли, глядя на нас.
Медленно, будто к огню, протянул Марк руку вперед, коснулся стекла. Я почувствовал, как вздрогнуло под руками его худое тело. Вздрогнуло – будто прошел сквозь принца такой заряд энергии, по сравнению с которым сразившее стражника Арнольда электричество было ничем…
Дворец содрогнулся.
Стон прокатился по чугунным балкам, пижонски обшитым сталью, по блистающим стеклам, по всем чудесным экспонатам.
Никогда еще не знали эти стены такого Слова.
Холод!
Меня ударило ледяной волной, когда Ничто раскрылось перед нами, неохотно вбирая в себя тонны металла и стекла. Клочья тьмы слились в одно сплошное пятно, разлились на всю стену, закрывая от нас встающее солнце, бегущих к дворцу преторианцев, перепуганный Миракулюс. В зале стало темно – и мне вдруг пригрезилось, что весь мир сейчас рухнет в ледяное Ничто, повинуясь Слову Божьему, все туда уйдет, и живое, и неживое, и державные земли, и чужие страны…
Марка трясло, как в лихорадке, он был одновременно и обмякшей ватной куклой, и стальной пружиной, и отпущенной тетивой. Слово, что обычно лишь краткий миг звучит, все еще боролось с неподатливой стеной дворца и, видно, высасывало из мальчишки все его силенки, начисто… и что случится, если он не продержится, я не знал…
А потом последняя волна холода ударила по нам, промораживая мне руки, я едва не выпустил Марка, и длись это на секунду больше – так бы и случилось…
Тьма рассеялась.
У павильона воздухоплавания больше не было стены.
Словно огромный нож вырезал ее, ровненько по линии пола, стен и потолка. Сквозь проем радостно врывался прохладный ветер, планёры скрипели и дергались под его порывами, будто все решили взмыть в небо…
А принц Маркус обмяк в моих руках и осел на пол. Если бы я не успел его подхватить, то он точно вывалился бы наружу.
Преторианцы внизу замерли. Все, или почти все, из Серых Жилетов владели Словом. И понимали, что это такое – убрать огромный кусок стены…
Закричала Луиза, бросилась к нам, но я уже нес Марка к планёру. Мальчишка весь был покрыт изморозью – ударило Холодом страшно. И у меня заледенели ладони и лицо, на бровях повисли снежные иглы.
– Это обморок! – остановил я настоятельницу. – Он лишь в обмороке, перенапрягся…
Настоятельница и сама была близка к потере сознания. Сжимала в руке скрученный из тряпок факел и все смотрела на своего драгоценного Маркуса, словно не верила мне.
– Да дышит он, дышит! – крикнул я. Подбежал к кабине, забросил Марка назад.
– Забирайся! – приказала Хелен. – Сестра Луиза, поджигайте факел!
Луиза еще была в ступоре.
– Не дай его подвигу пропасть даром! – прошипела летунья. – Опомнись!
Это подействовало. Спички ломались в руках Луизы, пришлось Хелен ей помочь. Из двух толкачей сейчас свисали коротенькие запальные шнуры, и я подумал, что, видно, была у летунов в ходу эта уловка – поджигать толкачи снаружи…
– В кабину! – Хелен обожгла меня взглядом.
Я вмиг заскочил внутрь планёра. Сел в заднее кресло, скорчившийся Марк остался сидеть у моих ног. Я похлопал его по щеке – и услышал слабый стон. Вот и хорошо, пусть тут сидит, а то опять все ноги отдавит. «Король морей» был чуть побольше «фалькона», но при этом казался еще хрупче. Неужели эта колымага могла на воду сесть, словно альбатрос? Первой же волной кабину зальет, намочит крылья… разве что совсем в мертвый штиль…
Хелен уже уселась впереди. Достала из Холода запал, воткнула в гнездо на пульте.
– Ты уверена, что толкачи сработают? – спросил я.
– Уверена.
– А планёр не рассыплется? Это же музейный экспонат!
– Не знаю! Крепко сделан, и следили за ним, но теперь… не знаю. Сестру моли!
– А…
– Все! Молчи!
Высунувшись в полуоткрытую дверь, Хелен глянула на Луизу. Та стояла у левого крыла с горящим факелом, будто святая Диана, собравшаяся подпалить под собой костер в устрашение язычникам.
– Готова?
Луиза молча кивнула, глядя на Хелен безумными глазами.
– Давай поджигай! Спасай Маркуса!
Словно услышав свое имя, мальчик у моих ног застонал и слабо прошептал:
– Нет… оставьте… я тут…
От души говорит или нет? Я не знал. Я уже совсем его не понимал. Если он не ловкий интриган, так чего же мы все ему служим? А если ему не дорог никто из нас, так чего из-за Луизы переживает? Ведь можем и впрямь просьбу исполнить, оставить в Хрустальном Дворце, куда с минуты на минуту ворвутся преторианцы…
Луиза протянула факел к толкачу.
– Дальше, дальше держись, сожжет! – закричала Хелен. – И сразу ко второму…
Запальный шнурок вспыхнул, начал разбрасывать искры. Сестра-настоятельница метнулась под высокое брюхо машины, выскочила с правой стороны, стала тыкать в болтающийся шнурок. Я заметил, что запалы разной длины, видно, Хелен специально подгадывала, чтобы оба толкача вспыхнули одновременно.
Загорелся второй шнурок. Луиза опустила руку, тупо глядя на бегущий к толкачу огонек… И вдруг, кинув факел, бросилась к кабине, распахнула дверцу.
– Уйди! – крикнула Хелен.
– Пусти! Держать буду, не улетишь, в стену врежешься! Пусти меня!
Вот так святая… вот так самопожертвование!
Вцепившаяся в кабину Луиза явно не запугивала. Ей хватило бы сил, чтобы придержать с одного боку хрупкий планёр и не позволить нам нормально взлететь. Вот только хватит ли на это духу?
– Помилуй, Господи… – только и сказала Хелен, сдвигаясь на своем сиденье. Луиза вмиг села рядом, одной рукой уперлась в панель перед собой, другой схватилась за плечо летуньи. Та даже не заметила этого. Толкачи взревели, оба сразу, планёр вздрогнул, и летунья рывком повернула рычаг, зажигая остальные заряды.
Планёр заскользил по натертому паркету, вперед, к проему.
Сколько раз я уже видел, что с людьми жажда жить делает, а все равно не перестаю удивляться. Самопожертвование, самоотречение – это уж больше для деяний святых и для детских сказок. Нет, оно бывает, конечно. Но обычно в горячке боя, в приступе ярости. Тогда и впрямь – солдат простой, за которым ни древности рода, ни дворянской чести, грудью на пулевик ложится, путь товарищам пролагая. Тогда в горящее здание кидаются, в омут прыгают, с усмешкой на казнь идут. Ярость! Ярость и ненависть – вот они лишь и творят настоящее самопожертвование.
А чтобы любовь и благочестие… нет, не знаю.
Не приходилось видеть.
Думал, хоть сестра Луиза, что после светских неудач к духовным делам амбиции свои обратила, пример покажет… Какое там.
В реве толкачей, поджигая за собой пол, мигом затянув дымом весь зал воздухоплавания, несся планёр к выбитому Словом проему. И был он перегружен так, как его ученые создатели и помыслить не могли. Два с половиной центнера, даже побольше, наш общий вес. И не с планёрной полосы взлетаем, без катапульт и канатов, а на четырех толкачах, что в общем-то совсем не для взлета предназначены.
Сила в них была огромная, что уж тут спорить. Только главная беда, видно, в другом крылась. Посмотрел я на крылья двойные, между которыми грохотали огненные струи. И понял, о чем тревожилась Хелен.
Все равно что в хрупкую двуколку запрячь четырех могучих коней. Им-то радость мчаться по дороге, невесомый груз тащить. А вот каково легкой повозке?
Крылья планёрные, из тонких реек и растяжек собранные, материей обтянутые, под напором толкачей выгибались и вибрировали, вот-вот отвалятся. Весь планёр скрипел и стонал, жалуясь на злую судьбу. Казалось, миг – и оторвутся крылья, унесутся сквозь проем, преторианцев пугая, а мы в кабине по инерции прокатимся да и рухнем вниз…
– Луиза… – крикнул сжавшийся в ногах Марк. Хотел я ответить, что нечего ему за настоятельницу волноваться, та пока что к Господу не торопится, но онемел: кончился зал, мелькнули отсеченные Словом края рам, и планёр ухнул вниз.
Падение было недолгим, и мне показалось, что Хелен сама опустила нос планёра к земле, чтобы тут же рвануть рычаги на себя, будто останавливая закусившего удила коня. В паре метров от земли планёр выправился и наступил короткий, будто вечность, миг, когда «Король морей» завис, раздираемый земной тягой и рвущимися в небо ракетными толкачами. Кто бы сейчас ни пересилил – нам это ничего хорошего не сулило. Я видел преторианцев – доблестных Серых Жилетов, славу державную, с круглыми как блюдца глазами; но даже невиданное зрелище нашего взлета не выбило из них боевой дух. Они разбегались – медленно-медленно, и доставали оружие – еще медленнее. Видно, время для меня замедлило свой бег, так велик был страх. Один преторианец поднимал пулевик, другой медленно замахивался тонкой блистающей саблей – и я понял, что он дотянется, рубанет по тонкому крылу, и тогда уж нам точно конец…
Я сейчас многое бы отдал, чтобы глянуть на планёр со стороны.
И не потому, что сидеть в кабине было смертью. Просто это должно было быть красиво, невероятно красиво. Как в богатой детской книжке с цветными картинками, что я однажды нашел в купеческом доме… посмотрел и не взял, не захотел детских проклятий на свою голову, дети, они к Богу ближе, он их чаще слышит. В той книжке была картинка с драконом – огнедышащим драконом, взмывающим с земли, а под ним замер с поднятым мечом благородный рыцарь. И не ясно было по картинке, кто победит, успеет ли рыцарь нанести удар или дракон взмоет в небо и обрушится на врага. Видно, так и задумывал художник.
Сейчас мы, наверное, были похожи на того сказочного дракона, пытающегося удрать. И – вот ведь странность человеческой души – симпатии мои были разделены между нами и высокородным десантом, из-под носа у которого мы убегали…
Сабля в руке преторианца пошла в удар, к крылу, как я и думал. И в этот миг время опять ускорило бег. На сером броневом жилете десантника вдруг образовалась вмятина, он пошатнулся и упал на спину. Пальнул, пальнул кто-то из Хрустального Дворца, потеряв соображение от ужаса!
Планёр взмыл в небо.
За ревом толкачей ничего слышно не было. Взлетали мы под неимоверным углом, посильнее, чем когда сквозь тучи прорывались. А сейчас облаков не было никаких, встающее солнце удивленно заглянуло в стекла кабины и ускользнуло. Планёр мотало и крутило, крылья дугой выгибались вперед, и как ухитрялась Хелен вести машину – один Господь знает.
А может быть, и он сейчас растерянно смотрит на нас…
Луиза так и не успела пристегнуться. Сейчас она почти лежала на спине, медленно сползая на меня. Нетрудно было сообразить, что если настоятельница, почти не уступающая мне весом, слетит с кресла, то вылетит сквозь заднее стекло кабины, возможно, прихватив и меня.
Вот и облегчение планёру…
Упершись в шею Луизы руками, я изо всех сил удерживал ее от падения. К счастью, Хелен заметила неладное и стала выправлять полет. Мы уже были над водой, и планёр плавно разворачивался, ложась на курс к близкому берегу.
– Не могу… крылья сейчас лопнут! – вдруг крикнула Хелен. Она, видно, чувствовала все происходящее с машиной своей шкурой.
А перед нами уже возникал линкор. Мы должны были пронестись над ним… и, кажется, нас заметили.
С острова в планёр палили все, кому не лень. Вспышки и клубы белого дыма пестрели среди деревьев и зданий, видно, преторианцы готовы были нас угробить, лишь бы не дать уйти. Но в этом опасности особой не было, так попасть с земли, чтобы кого-то из нас зацепить или важную тягу перебить, – это невозможная удача нужна.
А вот с линкора били серьезнее.
Полыхали по бортам вспышки – в нас стреляли из скорострельных пулевиков. Расстояние еще было велико, но неумолимо сокращалось, а когда в воздухе сразу тысячи пуль – хоть одна, да отыщет цель.
Неужели матросы на линкоре обучены планёры сбивать?
– Сворачивай! – закричал я. – Хелен!
Но летунью больше волновал стонущий от напряжения планёр, чем какая-то там стрельба. Покачивание планёра – будто Хелен выбирает курс… Она рванула рычажок, знакомый мне еще по прежней машине.
Вот только раньше толкачи отцеплялись уже пустыми, гаснущими. А сейчас они были в самом разгаре работы.
Две дымные струи ушли из-под крыльев. Бочонки толкачей, освобожденные от необходимости тащить планёр, мигом ушли вперед. И не беспорядочно кувыркаясь – видно, узкие ребра-крылышки придали им устойчивость. По ровной дуге они мчались к линкору.
Оставшаяся пара толкачей несла нас вперед. В скорости мы будто и не потеряли, видно, сказалось уменьшение веса.
Хелен вдруг издала воинственный клич. Меня пробрал мороз. Это был не просто выкрик, а какая-то заунывная, безумная, боевая песня:
Луиза издала слабый писк – то ли протестуя против богохульства, то ли просто в ужасе.
А умчавшиеся толкачи с роковой неизбежностью приближались к кораблю. Я вдруг понял, что Хелен не просто убегает. Она атакует! Державный линкор! Да что мои грехи перед властями – Ночная Ведьма, считай, подняла мятеж!
Повешение.
Или четвертование.
Без всяких сомнений!
Один толкач пронесся в паутине мачт и снастей, будь у линкора паруса подняты – точно бы вспыхнули. А так – попусту канул за борт, уткнулся в воду и исчез.
Второй толкач насмешливая рука случая направила точнее. Дымящаяся труба ударила в палубу, рядом с исполинской оружейной башней, откуда шла беспрерывная пальба. Вспыхнуло пламя, повалил дым. Конечно, урона серьезного горючая смесь из расколовшегося толкача не нанесла, это же не боевая ракета. Но все-таки палубу затянуло дымом.
А это было самое главное, потому что нам все равно предстояло пролететь над кораблем, и там никто пуль жалеть не станет…
Хелен пела не очень-то музыкально, но зато от души, громко, ничуть не стыдясь натыканных в песне кощунств. Наверное, мы бы услышали еще много вариаций на тему, что Бог дал, а чего не дал, но тут Луиза издала тонкий визг, и летунья осеклась. Видимо, поняла, что монахиня готова вцепиться ей в волосы, что никак не будет способствовать полету.
– Ильмар! Маркус очнулся?
Я посмотрел вниз, встретился глазами с мальчишкой.
– Да, ожил…
– Я в порядке, – сипло подтвердил Марк. Простыл он, что ли, от Холода?
– На линкоре выдвигают катапульты. Хотят запустить свои планёры. Это конец. Или попробуют сбить, или проследят, куда летим.
Хелен сейчас разговаривала фразами, короткими, будто удар кнута. Я понимал – ею овладело боевое безумие, она близка к состоянию берсерка. Еще миг – закусит штурвал и вообще говорить перестанет…
– Надо помешать. Бомб у нас нет. Надо замусорить палубу. Слышишь?
– Да. – Марк привстал, и даже от этого легкого движения планёр закачало, как лодку в шквал. – Что я могу? – на самое ухо крикнул он Хелен.
– У тебя на Слове тонны три стекла и железа!
Марк посмотрел на меня круглыми глазами. Я, честно говоря, тоже решил, что летунья сходит с ума.
– Пройдем над палубой. Низко. Крикну, когда сбрасывать.
– Я же в кабине! Я не могу сейчас Слово говорить! – видно, Марк от растерянности забыл, что имеет дело с другой владелицей Слова.
– Высунься! Выпрыгни! Что хочешь сделай, палубу накрой!
Планёр клюнул носом и начал снижаться.
Умом я понимал, что Хелен права. Погонятся за нами другие планёры – все. Пусть даже не собьют с небес – летунья не зря говорила, что бой в воздухе почти невозможен, но увидят, где мы опустились, поднимут тревогу…
Вот только как сбросить чудовищный груз, принятый Марком на Слово? То, что взял, то в руке обратно и появляется… разрежет наш планёр напополам стеклянная стена… вот и все дела.
– Быстрее! – не оборачиваясь велела Хелен. – У вас две минуты!
Я задергал головой. Так, выбить стекло или прорвать обшивку… нам ведь не привыкать, точно, Марк? А что дальше? Пусть даже высунет пацан руки, ухитрится Слово произнести – возникшая из Холода стена сломает крылья.
Только снизу, под кабиной, ничего нет…
Выхватив нож, я дернул Марка на себя, тот кое-как втиснулся на сиденье. Нагнувшись, я принялся рубить переплетение реек под ногами.
– Сломаешь опорный киль или лонжероны – вмиг рухнем! – сообщила Хелен, даже не оглядываясь. По звукам все поняла.
Знать бы еще, где эти кили и лонжероны… Сплошные планки и бамбуковые трубки, порой какие-то тросики попадаются… так, их обойдем, летунье надо рулями вертеть…
Наконец лопнул последний слой ткани и под ногами у меня засияла дыра. Узенькая, но Марк вроде должен протиснуться. И планёр пока не рассыпался, значит, угадал я.
– Лезь, – коротко, будто от Хелен заразился, велел я.
Мальчишка в ужасе смотрел вниз. Метрах в ста под нами бежали волны, видно было даже желтое песчаное дно. Мелко здесь, не зря линкор к берегу не подошел.
– Давай! Головой вниз! Я держать стану за ноги! Когда надо будет бросать…
А как подать знак? От свиста ветра даже в кабине кричать приходится, а когда Марк высунется, телом проем загородит, так вообще ничего не услышит.
– Я тебя ущипну, – порадовал я Марка. – Первый раз – приготовиться, второй – произносить Слово!
Мальчишка смотрел на меня, не в силах вымолвить ни звука. Я его понимал. Я сам бы в эту дыру не полез. Болтаться вниз головой, на такой высоте, в мчащемся планёре, и при этом еще Слово произнести.
Точно, Хелен ума лишилась.
И я с ней за компанию, видно.
– Марк! Ну давай! – Я схватил его за плечи. – Прошу тебя! Доверься мне, я удержу! Не бойся!
Нет, бояться он не перестал. Даже прибавилось в глазах ужаса, но уже вперемешку с тоскливой обреченностью. Марк скрючился и полез головой в дыру. Я схватил его за ноги – мешало дурацкое мешковатое одеяние. Не думали святые братья из интендантства Церкви, что в этих платьях придется кому-то из летящего планёра высовываться…
Наконец я ухватил Марка поудобнее, под коленки, и, чувствуя, что он в любой миг может забиться в истерике, впихнул головой в отверстие.
Пошел он хорошо, будто я дыру под него целый день рассчитывал и каждый час мерки снимал. Едва Марк оказался в дыре по пояс, как отчаянно задергался. Может быть, ему там было холодно, но скорее – просто страшно. Платье сползло, колоколом накрыв пол и прореху, наружу торчали лишь голые ноги и тощий зад в кружевных панталонах. Надо же, какое белье монашки носят! Теперь буду знать, что врать в компаниях…
– Маркус готов, – сообщил я.
Луиза, которая за потоком событий никак не поспевала, перегнулась через спинку кресла и неуверенно протянула руку, намереваясь придержать Марка.
– Убери! – рявкнул я. – Решит, что щипок, Слово скажет не вовремя!
Настоятельница застыла. Вот как с ней надо, оказывается.
– Может, так его и оставить? – неожиданно сказала Хелен. – Не задувает, и вроде даже устойчивость повысилась… дураки ученые, не додумались на планёр нижний киль поставить…
Я не смотрел, что происходит вокруг. Чувствовал, что снижаемся, слышал, что толкачи еще работают, а все остальные силы занимал Марк. От страха он вспотел, и держать его стало труднее.
– Приготовиться!
Подмигнув Луизе, я ущипнул Марка за ягодицу. Никакой реакции. Может, уже сознания лишился?
– Жив, как думаешь? – спросил я настоятельницу. Ту стала бить дрожь.
– Внимание… захожу на цель…
Понимала ли сейчас Хелен, кто сидит в планёре, какой груз мы готовимся скинуть, кто под нами? Не знаю. Может быть, для нее слились воедино воспоминания и реальность, война со взбунтовавшимися гайдуками и побег из Миракулюса… И не гордость Державы, линкор «Сын Грома» она под собой видит, а вражеский караван, и не мне, вору, приказы отдает, а своему товарищу-летуну, бомбометанием занятому…
– Сброс! – крикнула Хелен. Так требовательно, что я едва не выпустил Марка. Нет, держал по-прежнему крепко, но в уме разом пронеслась картина – я разжимаю пальцы, мальчишка проскальзывает вниз, оставляя в рваной дыре все свои тряпки, и падает на палубу линкора…
В голове ужасы вертятся, а руки не подвели. Я ущипнул Марка еще раз и стал ждать.
– Три, два, один… – быстро и размеренно считала летунья. Видно, дала команду с запасом по времени.
Только все зря. Не шевелится Марк, не чует моих сигналов. Лишился уже разума со страху, и…
Тряхнуло.
Ох как нас тряхнуло!
Солнце мигом во все окна заглянуло, играя с морем в чехарду.
И линкор я увидел, с двумя планёрами, закрепленными на палубе в причудливых устройствах.
И несущуюся вниз, порхающую точно опавший лист, стену из стекла и металла.
Сказал Марк Слово!
Вовремя сказал!
Упираясь ногами в пол, рыча от натуги, я вытягивал его из дыры. Хелен успокоила планёр почти мгновенно, и теперь мы ползли вверх, но в какой-то краткий миг я успел распрощаться с жизнью.
Но Марка не выпустил.
Еще в воздухе стена развалилась и продолжила путь отдельными кусками стекла и чугуна. Большая часть накрыла палубу, серебристыми искрами сверкнули разлетающиеся осколки, металлические балки пробивали палубу и ныряли куда-то в недра линкора. Похоже, одна из них пробила паровой котел или паропровод – с палубы ударил фонтан белого пара.
Ни в одном бою «Сын Грома» не получал столь молниеносного и чудовищного по силе удара!
И если раньше мы были просто беглые преступники, то теперь наше имя будет проклято на веки вечные.
Марка трясло, когда я наконец-то втащил его в кабину. Лицо у мальчишки было красное, глаза как у кролика. Это встречным ветром вмиг исстегало… и как он ухитрился Слово произнести…
– Жив? Марк? – Я обнял его, с запоздалым раскаянием понимая, что ему пришлось пережить. – Марк?
Он беззвучно раскрывал рот, силясь что-то сказать.
– Точно! Опять рулей еле слушается! – крикнула Хелен. – И задувает! С принцем в днище куда лучше летели!
Обезумела!
Хелен повернулась, посмотрела на Марка. Улыбнулась, и я понял, что она просто тормошит его – как может.
– Нет, я не согласен, – быстро ответил Марк. Голос был осипший, но твердый, даже с иронией. – Сама туда лезь, а я поведу.
– Молодец, – удивленно сказала Хелен. – Какой ты молодец… Маркус, спасибо.
Мальчишка обернулся, посмотрел на удаляющийся линкор. Тоскливо сказал:
– Какой тут молодец… Свой линкор изувечил. Люди… наверняка. А я к нему приписан флаг-капитаном, по достижении совершеннолетия…
Луиза смотрела на Марка с таким блаженным лицом, будто собиралась лизнуть в щеку на манер верной собаки.
– Думал, что ты сознания лишился, – сказал я. – Затих совсем.
Марк заколебался, словно не зная, стоит ли говорить.
– Ильмар… там… там так красиво. Я вначале назад смотрел, глаза ветром не резало. Небо, остров, море, хвост планёра, мелкие островки какие-то, красивые…
– Фаральоне, – сказала Луиза. – Дивное творение Господа.
Мальчик послушно кивнул, продолжил:
– И все это перевернуто… страшно и красиво. Не думал, что так бывает.
Я глянул в дыру под ногами:
– Нет. Не полезу. Ты меня не удержишь.
– Ага. Не удержу. – Марк потер зад, поморщился: – Сволочь ты, Ильмар. Я теперь сесть не смогу.
– Спокойно, сядем все, – откликнулась Хелен. – От погони оторвались, это главное.
Обернувшись, я попытался высмотреть, нет ли в небе планёров. Смотреть против солнца было нелегко, и, хотя разок и почудилась в облаках белая точка, но это могло быть что угодно, от птицы до мушек в глазах.
– Да нет, нет никого, – сказала Хелен. – Я видела, мы оба планёра накрыли. Крылья им разнесло, а кабины, слава Сестре, целы… Пока новые выкатят, пока палубу очистят…
Как она видит, что я делаю? Я подозрительно глянул на летунью и вдруг заметил крошечное зеркальце на приборной доске. Интересно, все летуны такими пользуются или только женщины?
– Ты уж извини, Марк, – попросил я. – Думал, ты в обмороке, щипал от души.
– Да ладно…
Не знаю уж, насколько лучше планёр летел с Марком в полу кабины. На мой взгляд, он и сейчас шел ровно, даже ровнее, чем «фалькон».
Шум толкачей стал стихать. Хелен вздохнула и рванула рычаг. Выдохшиеся толкачи понеслись вниз – уже не так эффектно, как предыдущая пара, горючее в них кончилось. Планёр немного подался вверх.
– Дотянем? – спросил я.
– Надеюсь. Втроем бы точно дотянули.
Луиза промолчала, только побледнела слегка, будто ожидая, что ей предложат спрыгнуть. Я посмотрел вперед, на берег, и решил, что дотянем точно. Расстояние-то небольшое, не через полдержавы лететь…
– Задувает, – мрачно сказал Марк. Поводил ногой над дырой в полу, словно краткий полет вниз головой начисто лишил его страха высоты. Потом стал стягивать монашеское облачение. Глянул на Луизу, пояснил: – Это не мужской стриптиз, просто не могу больше в этом ходить…
Мужчина… Через минуту он уже забил дыру в полу скомканным платьем, зябко поежился, оставшись в одних панталонах и сорочке.
– Если сможешь, стащи с меня куртку, – предложила Хелен.
– Не надо, у меня старая одежда с собой.
– Ага. Поняла. Ты чувств не лишишься, снова в Холод лезть?
Марк на миг задумался, будто вслушиваясь в ощущения своего организма.
– Нет, вроде ничего. После этой стены… как на гору поднялся, теперь легче.
Он потянулся в ничто, вздрогнув, когда по кабине пронесся ледяной ветерок.
– Осторожнее, дубина! – ругнулась Хелен. – Простите, принц…
Планёр поплясал немного в воздухе и успокоился.
– Я больше не буду.
Марк оперся о мое плечо, принялся натягивать штаны. Я помог, в крошечном пространстве кабины любое действие превращалось в акробатический этюд.
– Маркус… – задумчиво сказала Хелен. – Ты овладевал Словом сам?
– Да.
– По Книге?
– Угу. – Плюхнувшись мне на колени, мальчишка принялся надевать рубашку. Одежда, в которой он прошел весь этап и побег с Печальных Островов, была чистой и заштопанной, наверное, Луиза постаралась.
– Первый раз было трудно?
– Очень.
– Что ты смог взять на Слово? Вначале?
– Перстень. Это подарок, Владетель однажды…
Интересные отношения в Доме, если он родного отца зовет только Владетелем…
– Не важно. Потом тебе стало легче это делать?
– Ну да, я смог саму Книгу взять, и нож, и зажигалку…
– Все, что было лично твоим?
– Да. У меня не только это было…
– Понимаю. – Хелен замолчала.
– А к чему ты это говоришь, Ночная Ведьма?
– Маркус, для тебя я летунья Хелен. Или графиня Хелен. Или просто Хелен. Договорились?
– Хорошо, графиня, – с явной обидой ответил Марк. – А в чем дело все-таки?
– Твоя сила растет, – задумчиво сказала Хелен. – И очень быстро. Это нехарактерно для обычного Слова. Порой дети, которым дарят Слово, не сразу овладевают им в полном объеме, но такой значительный рост… да еще скачкообразный… Ученый люд с ума бы сошел от такой информации.
Марк задумался.
Я тоже. Кажется, до меня стало доходить, почему Хелен решила-таки спасти Марка и атаковала линкор.
– Сидеть тихо, поток! – произнесла Хелен. Планёр закружился по спирали, набирая высоту. Луиза начала молиться. На мой взгляд, поздновато спохватилась, сейчас уже опасности почти не было – и планёр выдержал, и от линкора мы ушли…
– Хелен, где будет граница? – вдруг спросил Марк. – А?
– Какая граница? – занервничала Луиза. – Куда мы летим?
– Я не о том, – терпеливо объяснил Марк. – Я о силе своего Слова, о его пределах!
– А у Искупителя была граница? – вопросом ответила Хелен.
Планёр снова выровнялся, пошел к берегу. Теперь уже у меня не было никаких сомнений, что мы долетим.
– Хелен… – тихонько позвал Марк. Летунья молчала. Мальчик посмотрел на меня. – Ильмар, я боюсь.
– Ровно же идем, тебе ли полета бояться! – Я похлопал его по плечу, обнял.
– Да нет, не полета! Что вы все такие… прямые…
– Себя? – сообразил я.
– Слова в себе. И себя в Слове.
– Теперь уже поздно бояться, Маркус. Ты уже перевернул мир с ног на голову. – Хелен вела планёр легко и бездумно, голова ее явно была забита другим. – Когда ты прочитал Истинное Слово, когда убежал, унося книгу, ты выбрал, кем станешь.
– Хелен! – Луиза возвысила голос. – Не богохульствуй!
– Это я богохульствую? – возмутилась летунья. – Полно, сестра Луиза. Я правду говорю. Хочешь – еще больше скажу. Когда я тебя увидела в гостинице, от ярости чуть… ладно, что уж. Сама знаешь, в мирской жизни мы подругами не были.
– А у тебя вообще подруги были? – взвилась Луиза. – Одни мужики без счета…
Она вдруг посмотрела на меня и осеклась.
С чего бы вдруг?
Разве я сам этого не понимаю? Странно, если бы Хелен, молодая и красивая женщина, с ее славой, титулом, чином, не имела десятков… ну да, десятков, любовников.
Я назад смотреть не люблю. В будущее – не умею. А вот настоящим жить – это всегда от тоски спасает.
– Луиза, выслушай меня, – очень спокойно и вежливо сказала Хелен. – У нас есть минут десять до берега, потом… не знаю, как сложится. Я вот что хочу сказать… видно, не зря так получается, что вокруг Маркуса самые разные люди собираются. Вот Ильмар… ну, титул у него теперь есть, а в общем-то кто он? Вор. Тать нощной. Авантюрист безродный. Не обижайся, Иль, ведь так?
– Так, – признал я. Упоминание безродности меня слегка кольнуло, пусть я и не дворянин, но своих предков знаю. А в общем – все верно Хелен сказала.
– А ведь, наверное, должен ты был стать купцом или мастеровым, так, Ильмар?
– Ну… так. Только не по мне это. Лучше уж в гробницах древних рыться.
– О чем и говорю. А я… Какая из меня высокородная дама, Луиза? Так уж случилось, что в свете на меня разве лишь пальцами не показывали…
Лицо Луизы пошло красными пятнами.
– Ладно, дело прошлое. Пошла я в летуньи, это теперь мой дом и моя судьба. Я военный человек, пусть и женщина. Теперь ты… ну, со светскостью у тебя тоже плохо получилось? Верно? А вот настоятельница из тебя хорошая вышла, уверена. Раз никто из монашек немедля Маркуса не выдал… ну не слепые же они, должны были заподозрить, что мальчик он, а то и лично признать… Наверное, тебя твои сестры любили. И простить были готовы. Может, молились втихую, чтобы одумалась ты да раскаялась, но не предали.
Сестра-настоятельница молчала. Уже это было прекрасным результатом слов летуньи.
– Так вот… – Хелен оглянулась на напряженно слушающего Марка. – Теперь ты сам. Бывший младший принц.
– Принцы не бывают бывшими!
– Думаю, мальчик, мы еще не про такие чудеса услышим, как лишение титула и рода… Что получилось? Бывший принц, сейчас – хранитель Истинного Слова. И Слово в нем растет. Вокруг – тоже все неудачники, что в предназначенной судьбе счастья не нашли. И сами себе судьбу выбрали. Разбойник, военная, духовное лицо…
– Остановись, летунья, – тихо сказала Луиза. – Не множь грехов, не говори!
– Сказала бы. Только ты и сама все поняла.
– Я не понял ничего! – воскликнул Марк. Посмотрел на меня, будто ища поддержки.
– А я понял, – шепотом ответил я. В горле холодный ком встал, сердце екнуло.
Не думаю, что Марк хуже меня или летуньи Писание знает. Просто… к себе приложить – тяжело.
Две тысячи лет назад Искупитель, которому судьбой иная жизнь предназначалась, за добродетели свои стал Господу приемным сыном, отражением его земным. И пошел по земле арамейской, вокруг себя апостолов собирая. Не силой, не убеждением даже, любовью и добротой. Сами к нему люди приходили, прошлое свое отвергая… и были среди них и военный, и вор-душегубец, и даже сборщик податей, что уж совсем последнее дело… Всех принял, всех простил, всех в Истинную Веру направил…
А потом попал Искупитель под земной суд, по лживым наветам священников иудейских. Одиннадцать апостолов от него отреклись, предали, пусть и сами того не понимая, а лучшего желая. Один лишь верность сохранил, да еще Сестра, которая и не Сестрой тогда была, а простой женщиной Марией Башенной… Смешна была римлянам вера, не признали они Искупителя сыном Божьим сразу. И только когда сотворил Искупитель подлинное чудо, Слово произнес – не стены темницы руша, а всего лишь оружие вокруг себя в Холод убирая, Сестру спасая, только тогда коснулся римских солдат свет веры. Упали они на колени перед Искупителем, из темницы его вывели и пошли с ним до самого Рима, вечного города, где уж склонились перед Пасынком Божьим все – от цезаря до последнего раба…
Сразу все для меня сложилось.
Давно уж пора была прийти Искупителю снова. Давно.
Планёр уже шел над землей, над поселками прибрежными, летунья выбирала, где садиться станем. Марк ответа так и не дождался и сидел, вцепившись в потолочные рейки. А я, чувствуя его невеликую тяжесть, частое биение сердца под ладонью, думал об одном.
Я же его чуть не предал!
Едва среди преторианцев не оставил!
А кто же потом, когда Марк себя осознает, Двенадцатерых вокруг себя соберет да в полную силу войдет, останется единственным верным?
Кто?
Нас сейчас трое, еще девять должны прийти.
Через сомнения, через ненависть даже…
Или не так все будет в этот раз? Совсем не так?
И кто из нас обречен предать Искупителя, желая лучшего, а кто, единственный, поверит, поймет, как можно планам его помочь?
Или и тут все по-иному может выйти?
Не знаю. Не умею я наперед загадывать.
Планёр носом клюнул, пошел на снижение. Я обнял Марка крепче, постарался зафиксировать в узком пространстве кабины. Он пока еще – просто Маркус. И удар о землю, и лезвие меча, и пуля свинцовая могут убить его, как любого человека. Значит, долг мой отныне – беречь его.
Как смогу.
Из всех мест для посадки, что только были перед нами, Хелен выбрала самое необычное. Не на воду морскую у берега решила сажать планёр, не на дорогу, не на поле – впрочем, что бы из этого вышло, с поплавками-то, а на маленькое озерцо, километрах в пяти от ближайшего рыбацкого поселка.
Над поселком мы прошли уже совсем низко, и я разглядел, что люди особенно на планёр не дивились. Так, задирали головы, кое-кто руками махал, и все. Лишь ребятишки пытались бежать вслед, упрямо соревнуясь с рукотворной птицей.
Потом мы перемахнули несколько оливковых рощ, апельсиновую плантацию, на которой работали сборщицы, и понеслись над озерцом. Мне даже показалось, что Хелен не рассчитала, и мы воткнемся в заросший осокой берег.
Да нет, все было верно сделано.
Поплавки коснулись воды, за планёром раскинулся веер брызг, будто еще одни крылья выросли – из сверкающих капелек. Подскок, другой – никак не хотела машина с небом расставаться, потом мы понеслись по воде. Я крепко сжимал Марка, слегка растерявшегося от такой заботы. Скомканная тряпка в дыре вмиг намокла, отяжелела и легко выпала наружу. Хелен с натугой потянула какой-то рычаг, сбоку, от поплавков, раздался скрип, они слегка развернулись, и планёр начал тормозить.
В осоку мы въехали уже медленно и вальяжно, точно экипаж к подъезду дворца подкатил. Затрещала осока, с треском стала рваться материя на крыльях и на кабине. Со щелчком вылетело переднее стекло, почему-то не разбившись при этом. И все стихло. Планёр стоял, носом на берегу, на песке, а опустившимся хвостом окунувшись в воду.
– Все, – сказала Хелен. – Сели…
Никто и слова не произнес. Какая-то усталость накатилась на всех. Хелен выдернула из приборной доски запал, сунула в карман – сил взять на Слово не было, вяло оглянулась, подмигнула мне, потом стала дергать дверцу.
Не открывается. Похоже, тростником заклинило.
– Милости прошу через окно, – не смутившись, решила летунья. И подала пример, на четвереньках выбравшись на короткий, смятый при посадке нос планёра. Следом полезла Луиза, потом я подсадил Марка и выбрался сам.
Мы стояли возле помятой, но в общем-то целой машины и глупо смотрели друг на друга. Переход от захваченного десантом, бьющегося в истерике Миракулюса к этой сельской пасторали был слишком резок.
– Люди идут… – задумчиво сказала Луиза.
Я резко повернулся – но это были всего лишь две женщины, простолюдинки, явно из тех, что собирали на плантации апельсины.
– Поговори с ними, сестра, – попросила Хелен. – Спроси, как нам быстрее добраться… да куда угодно. До любого города, где станция дилижансов есть.
– Хорошо… сестра…
Надо же. Какое-то примирение между ними намечается!
Присев на песок, я разулся, вытряс из ботинка завалившийся туда невесть когда камешек. С наслаждением размял ступни. Оказывается, закоченели за время полета, а ведь невысоко летели, и недолго совсем…
– Хелен. – Марк не отводил взгляд от летуньи. – Что ты имела в виду? Когда про меня и про Слово говорила?
– Ничего особенного. Компания у нас собралась неплохая, вот и все.
Марк пытливо вглядывался в Хелен, но прочесть хоть что-то на лице графини было невозможно.
– Угу. Спасибо, что сестру Луизу взяли. Она мне помогала, ее нельзя было бросать.
– Конечно, Маркус.
Удивительно, что такая доброта его не обескуражила. Мальчик переступил с ноги на ногу, глянул на Луизу, осенявшую склонившихся крестьянок святым столбом, сказал:
– Я отойду, ладно?
– Куда? А… конечно.
Марк быстро пошел по берегу, заворачивая за тростники.
– Не убежал бы, – глядя вслед, пробормотал я.
– Не думаю. Присоединись, если боишься.
– Лучше тут посижу. Совсем скрючился в этом полете.
– Сиденье неудобное, – согласилась Хелен, присела рядом.
– Скажи… летунья… ты уверена?
– В чем?
– Да в том, что про Маркуса сказала! Он, – я сглотнул, набираясь духу, – мессия?
Ночная Ведьма молчала.
– Он всего лишь мальчишка, – размышлял я вслух. – Высокородный, но, в общем, обычный.
– Ага, вон, в кустики убежал…
– Хелен, я серьезно спрашиваю.
– Не знаю я, Ильмар. Нет, конечно, он не Искупитель. Пока. Но вот что станет дальше? Когда Слово в нем прорастет окончательно? Искупитель вначале был человек, от других неотличимый. Во всяком случае – человеческим глазом.
– Вот и я так думаю, – с облегчением сказал я. – Он может стать мессией. А пока – обычный мальчик…
– А может и не стать, – задумчиво сообщила Хелен. – Но, знаешь, тут главное – загадывать по максимуму. Надеяться на лучшее.
– Опять кощунствуешь.
– Бог за дела судит, не за слова.
– Ты еще на острове поняла? Потому и решила его взять?
– Да нет, Ильмар, ничего я там не поняла. Злость меня охватила, когда увидела, что планёр пылает, а преторианцы на берег валят. Знаешь… решила, что если и не уйдем, то хоть Маркус им не достанется. А если доведется уйти – то теперь уж лучше с ним. Раз на такое Владетель пошел – собственный остров штурмом брать, никого не предупредив, – то на пощаду рассчитывать не стоит.
– Особенно теперь.
– Да уж. – Хелен мрачно усмехнулась. – Но все равно хорошая была атака. А когда Маркус груз на палубу скинул… сказка, а не бой. Ребята оценят.
– Что?
– Нет, меня они не простят. Но такой маневр всякого летуна восхитит. В любом случае, кто бы его ни провел. Хоть китаец, хоть русский, хоть дикарь-майя… Гляди-ка, возвращается!
Марк действительно шел обратно. У меня отлегло от сердца – я уже ожидал повторения старой истории. Хелен помахала ему рукой.
– Сняла бы ты свой лубок, – кивнул я на замотанное предплечье. – Призналась ведь уже, что нет там ничего.
– Почему же? Кое-что есть. – Летунья усмехнулась. – К тому же мне не мешает, а у встречных сочувствие вызывает. А вон и Луиза… как они дружно с делами управились.
И впрямь – сестра Луиза и принц Маркус возвращались одновременно. Настоятельница выглядела довольной.
– Добрые новости! В пяти километрах отсюда – проезжий тракт, можно подсесть в любой дилижанс. Ходят они часто, и обычно места находятся. Только надо обогнуть селение, оно за леском…
– Это хорошо. Как бы нам еще Маркуса замаскировать, – задумчиво сказала летунья.
– Я платье больше не надену! – сразу завелся тот. – Хватит!
– Один финт два раза повторять не стоит, – согласился я. – Но способов много придумано. Можно зайти в село… без Маркуса. Купить там гроб, наверняка у местного столяра есть готовые…
– В гробу не поеду!
На Марка напала строптивость. Может, почувствовал, что наше отношение к нему резко изменилось?
– Не пойдет, – согласилась с ним Хелен. – Не всякий дилижанс согласится гробы подвозить. Да и возни много.
– Сундук, – упорствовал я. Мне не давали покоя плакаты, что были развешаны по всей Державе. Лицо у Маркуса приметное, легко запомнить…
– Время, Ильмар. Время. Надо идти быстрее, линкор уже пары разводит и сюда двигается. Нет, вру, ему надо преторианцев обратно принять… часа три форы есть.
Я вздохнул. Она была права. К тому же, спрятав Марка в сундуке, мы лишились бы свободы маневра.
– Хорошо. Тогда вспомню старые навыки.
– Какие? – подозрительно спросил Марк.
– Как розгой от пререканий отучивать! – прикрикнул я. И сам остолбенел. Не на бродяжку маленького кричу, не на принца, а на… на?
На предполагаемого мессию?
Но Марк, как ни странно, от оклика притих и вопросов не задавал. Оглядываясь на планёр, мы пошли к лесу.
– Поджечь стоило, – заметил я. – Выгорел бы за десять минут. Меньше следов.
– Все равно крестьяне видели, – махнула рукой Хелен. – Да и не могу я… он так хорошо послужил. Как старого боевого коня зарезать… не могу…
Главное, что меня смущало, – это странность нашей компании. Допустим, я по-прежнему человек из богемы. Возвращаюсь из Миракулюса. Нормально, бывает. Летунья – куда ей из формы своей деться, тоже могла там развлекаться. Луиза в монашеском облачении… ничего особенного, конечно. Марк – мальчик, по одежде не высокородный, но из приличной семьи. Тоже бывает.
Но все вместе!
Вот так алхимики берут самые обычные вещи, соединяют, и получается такая гремучая смесь, что держись. При взгляде на всю нашу компанию – любой насторожится. А приглядевшись к Марку – поднимет тревогу.
Разделяться мне тоже не хотелось. Такие фокусы кончаются одним – кого-то ловят, он, вольно или под пыткой, выдает остальных. Тем более Хелен никогда в бегах не была, а в сообразительность Луизы я верил еще меньше.
Значит, надо сделать нашу компанию обычной, тривиальной, не заслуживающей внимания. По пути я все обдумал и невольно начал улыбаться. Никому мои действия не понравятся – но иного выхода нет.
Мы остановились на краю рощи, там протекал тоненький ручеек, а вода была нужна. Я посмотрел на свою команду и вдруг осознал, что все ждут моих решений. Все-таки я был здесь единственный мужчина, какими бы военными подвигами ни прославилась Хелен, какую бы силу ни нес в себе Марк, сколь угодно строптивой ни была бы Луиза…
– Так, – сказал я, смущенно подавляя желание откашляться и придать голосу командный тон. – У меня есть план. Но вначале пообещайте, что будете его выполнять!
– Если не в женском платье и не в гробу… – буркнул Марк.
– Договорились.
Хелен подозрительно смотрела на меня:
– Только меня не наряжай мужчиной. И не брей налысо. И… ну… и не заставляй изображать сумасшедшую.
– А хорошая идея! – с интонациями летуньи, когда ей понравился полёт с подвешенным Марком, произнес я. – Ладно, не стану.
Луиза мучительно пыталась придумать то, чего она никак не допустит. Но то ли настоятельница уже на все была готова, то ли фантазия пасовала. Махнув рукой, Луиза сказала:
– Тебе виднее, Ильмар-вор…
– Спасибо, – от души сказал я. Настоятельница вызывала у меня наибольшие опасения. – Тогда запоминайте. Мы с Хелен – муж и жена. Луиза – приживалка, дальняя родственница Хелен, из милости взятая на содержание…
Летунья мстительно улыбнулась, но тут же задавила улыбку. Луиза пожевала губами, но смолчала.
– А я? – подозрительно спросил Марк.
– А ты – наш сын.
Мальчик с сомнением посмотрел на летунью.
– Глупо. Разве что Хелен меня в тринадцать лет рожала…
– Вполне допускаю! – немедленно отыгралась Луиза за усмешку летуньи.
Господи Боже! Ну что за змеиный клубок? Без шпилек и часа прожить не могут!
– Стоп! – закричал я, заставив Хелен проглотить ответную реплику. – Хватит! Моя жена любит свою тетушку, тетушка обожает племянницу! Так себя и вести! Клянусь, иначе я беру Маркуса и ухожу с ним вдвоем! А вы можете лаяться до прихода преторианцев!
Марк глянул на меня – и сообразил. Подошел, демонстративно взял меня за руку.
Бунт был подавлен в зародыше. Женщины пыхтели, мерили друг друга совсем не любезными взглядами, но молчали. Потом Хелен обратила подавленное ехидство на меня:
– И это все, что ты придумал? Кем мы будем называться? Гениально!
– Нет, не все. Сейчас будем творить маскарад. Доставайте пудреницы.
Женщины переглянулись.
– Хелен, Луиза, если у вас нет с собой косметики – где угодно, на Слове, за пазухой, в потайных карманах, – значит, я последний дурак в Державе!
Хелен вздохнула, прикрыла глаза. Потянулась в Холод. Я принял из ее рук увесистую сумочку, кивнул.
Луиза извлекала пузырьки, баночки, тюбики из многочисленных, хотя и совершенно неприметных карманов монашеского одеяния. Это заняло у нее гораздо больше времени, зато в результате она превзошла летунью.
– Знаток, – возмущенно сказала Луиза, расставаясь с богатствами.
– Ага. Мне однажды друзья сделали подарок, после полугода тюрьмы, когда я только вышел… – Я покосился на Марка, но решил, что мальчика, выросшего при дворе, и в пять лет ничем не смутишь, не то что в двенадцать. – Под вечер привели и втолкнули в номер гостиницы девушку… ну, абсолютно голую…
Марк хихикнул. Луиза негодующе посмотрела на меня.
– Ей хорошо заплатили! – только и сказал я в свое оправдание. – Профессиональная блудница, очень опытная, с церковной лицензией! Так вот, утром, когда я проснулся, она красилась у окна.
Я считал эту тему законченной, но теперь вмешалась Хелен.
– Подожди, но… я могу предположить… она Слово знала?
– Нет, откуда ей.
– Тогда… раз ты с ней спал…
Луиза укоризненно покачала головой.
– Заранее спрятала в номере, когда заказ получила, – вынужден был объясниться я. – Не одежду, ее потом принесли, а косметичку! Все, хватит болтовни. Сестра Луиза, простите подобные разговоры… и раздевайтесь.
Марк веселился от души.
– До белья. Ничего страшного. Компаньонки не ходят в монашеском балахоне.
– А в чем мне тогда ходить? – возмутилась Луиза. – В белье? Я компаньонка или эта… блудница с лицензией!
– Компаньонка, – успокоил я. – Но в трауре по почившему мужу. Сестра, речь идет о спасении… вы сами понимаете, кого и чего!
Все. Луиза сдалась. Только предварительно велела Марку отойти шагов на двадцать – большего ей не позволял страх за него, меньшего – стыдливость. Мальчику, похоже, карнавал доставлял искреннее удовольствие – он отошел, громко считая шаги и растягивая ноги, будто хотел сесть в шпагат.
Можно было поблагодарить тех церковных чинов, что придумывали подобное облачение для монашек. Когда Луиза избавилась от верхней накидки с капюшоном и платка, из четырех юбок оставила одну, самую короткую – почему-то она оказалась благородного серого цвета, длинную блузу заправила в юбку…
– Одиннадцать раскаявшихся! – в восторге воскликнул я. – Хелен, погляди!
Летунья моего восторга не разделяла. А зря. Я любовался не Луизой, а делом своих рук – ее новым обликом. Весьма обольстительная, хоть и в возрасте, дама. И все при ней. Многие от таких вмиг соображение теряют.
– Луиза, тебе придется отбиваться от мужчин, – с напускной озабоченностью сказал я.
Настоятельница скривилась, но вышло это фальшиво. С жадностью схватив зеркальце, она стала оглядывать себя.
– Юбку повыше стоит поднять, – сказал я. – Почти до колен. И подкраситься – скромно и неброско, но ярко и вызывающе.
Монахиня – или правильно теперь говорить «бывшая монахиня»? – приняла это противоречивое приказание без вопросов. Лишь вздохнула:
– Я совершенно забыла, как это делается…
Можно подумать, косметику она с собой носила из ностальгических воспоминаний!
– Теперь ты, Хелен. – Я подошел к летунье. И сразу понял, она не слишком довольна всем тем, что я проделывал с Луизой. Пришлось улыбнуться, всем видом демонстрируя, как смешны потуги монахини выглядеть соблазнительно.
Летунья подозрительно посмотрела на меня, но чуть расслабилась.
– Во-первых, рука, – сказал я. – Снимай повязку. Или давай я…
– Подожди. – Хелен вздохнула. Провела рукой по повязке – и лубок легко разлетелся на куски. Зато в руках летуньи блеснула сталь.
– Господь карающий… ты с этим ходила все время? – Я был в ужасе. Сразу вспомнились самые неподходящие моменты, когда лубок мог разлететься, а тонкий как шило клинок – пронзить что-нибудь ценное.
– Повязка не так просто снималась, как тебе кажется. Тут нужен навык.
Да, в предусмотрительности Хелен не откажешь. Достать такое оружие куда быстрее, чем тянуться в Холод, а убить им – одно мгновение. Мне стало нехорошо. Почему-то я враз понял, кому предназначалось это оружие.
– Ильмар, давай не думать о старом, – тихо сказала Хелен.
– Ладно. Нож!
Летунья покорно протянула мне оружие. Это оказался стилет. Трехгранное лезвие было из отличной стали, но, конечно, резать им было нельзя. Пришлось достать свой кинжал.
– Ильмар, что мне делать с прической? – требовательно спросила Луиза. Я оглянулся на монахиню… на бывшую монахиню. Да, волосы были скручены каким-то некрасивым пучком, который только под платком и скрывать.
– Уложи помоднее… нет, по старой моде. Вот, как в мирской жизни носила, так и уложи.
Луиза глянула на Марка, уныло ковыряющего ногой землю. В нашу сторону мальчик старательно не смотрел. Позвала:
– Маркус! Поможешь мне!
Да, пожалуй, столь высокородного пажа еще не было ни у одной, самой светской, дамы. Оставив обрадованного окончанием ссылки Марка помогать Луизе, я вновь обернулся к Хелен. Скорчил злодейскую ухмылку, поднял кинжал… Потом вздохнул и спросил:
– Хелен, ты позволяешь мне…
– Делай, что считаешь нужным, – твердо, хоть и с тревогой, ответила летунья.
Я крепко взял ее за летунские нашивки на коротком рукаве пиджака – парящий орел с мечом в когтях…
И спорол начисто.
Хелен вскрикнула, будто я отрезал кусок ее тела, даже Марк и Луиза обернулись. Спороть с офицера знаки различия – это позор. Только трибунал военный такое может совершить. В глазах летуньи вспыхнула ярость.
– Только не убей меня своим запалом, – неуклюже скаламбурил я. – Хелен, ты должна выглядеть не летуньей… пойми.
– А кем? Разжалованной летуньей?
– Женщиной, одетой в костюм летуньи! В одежду похожего кроя! Так ходят, полувоенные костюмчики всегда в моде! Особенно на увеселениях!
Говоря, я отступал от Хелен, и впрямь ожидая, что та выхватит из Холода пулевик или свой электрический запал. Как хорошо, что вначале я попросил снять повязку, а то стилет был бы не в моей руке, а в моем боку…
Летунья остановилась. Тоскливо покосилась на плечо.
– Валяй…
– Точно? Позволяешь? – осторожно уточнил я.
– Да. Все равно я уже натворила дел на двадцать трибуналов. Ты лишь приводишь приговор в исполнение. Работай, вор! Времени у нас нет!
Превращая мундир летуньи в веселенький костюмчик молодой взбалмошной дамы, я чувствовал себя не слишком уверенно. Но Хелен терпела, даже давала советы. И когда через четверть часа я закончил – результат превзошел все ожидания.
Какая летунья?
Какая героиня карпатской войны?
Женушка преуспевающего торговца или мелкого шатлэна. Любительница балов, тщащаяся придать себе экстравагантный вид, за неимением подлинного богатства и вкуса. Кстати, кое-как в этом преуспела…
– Великолепно, – сказал я, убирая кинжал. – Сразу видно – ничего опаснее скалки в руках не держала. Верхом ездит только боком, кораблей боится, планёров тем более…
– Доволен? – спросила Хелен.
– Конечно. Теперь моя очередь.
Одеяния непризнанного скульптора погибли через пять минут. Я оставил лишь рубашку и брюки, все остальное бросил в кусты, на радость неведомому побродяжке. Пришлось потрудиться, пряча пулевик под рубашку, но и это удалось. Над своим лицом я поработал косметикой – самую малость, убрав тени под глазами и морщинки на лбу.
– Вид у нас… будто из дома прогуляться вышли, – сказала Хелен.
– Конечно. Это и хорошо. Теперь займемся Маркусом.
Мальчик, уже закончивший помогать Луизе, подозрительно уставился на меня.
– Твоя идея с переодеванием была хороша, – сказал я. – Не бойся, повторять не станем. Что в первую очередь важно для стражника… просто для внимательного человека, желающего опознать беглеца? Учти – незнакомого беглеца.
– Пол, – мрачно сказал Марк.
– Конечно. Голова охотника на людей работает, как сито. Пусть никто об этом и не думает, но половину встречных сразу отсеивает из-за другого пола. А дальше? В черты лица вглядываться – занятие тяжелое.
– Возраст? – неуверенно спросил Марк.
– Правильно.
– Сделать меня старше или младше ты никак не можешь!
– Не могу. А вот заставить тебя выглядеть младше… Снимай штаны и рубашку. Хелен, Луиза, займитесь его одеждой. Штанишки должны быть короткие, рубашка – с кружавчиками. Возьмете те, что я спорол с формы.
Женщины переглянулись.
– И это поможет? – скептически заметила Хелен.
– Не только. Маркус!
Мальчик покорно пошел со мной к ручью. Я макнул его головой в воду, взлохматил мокрые волосы. Конечно, полноценных кудрей не завить, но волос мягкий, что-нибудь да получится.
– Мне же почти тринадцать, – фыркнул Марк. – Я буду глупо выглядеть в коротких штанах!
– Ты и сейчас-то выглядишь на год-полтора младше, – безжалостно сообщил я. – А будешь десятилетним.
– Что???
– Доверься мне.
Ну почему у людей нет никакой благодарности? Я творил сейчас шедевр маскировки, а Марк сидел с таким несчастным лицом, будто попал в лапы дикарей и готовится принять пытки.
– Художник, чья гравюра всюду висит, польстил немного… – разбираясь в косметике, сказал я. – Лицо точно передал, ну, тут нужды не было врать. А плечи пошире сделал, подбородок чуть покрепче… повзрослев тебя нарисовал. И это хорошо. Все будут искать крепкого подростка. Увидят маленького мальчика…
Тушь. Тени. Подводка.
Марк и так был большеглазый, теперь я еще больше усилил эту черту. За спиной Луиза и Хелен, ругаясь по поводу моих безумных идей, фасонов, детей, отсутствия портняжного инструмента, корпели над одеждой принца.
Румяна. Помада. Тональный крем. Пудра.
Марка надо было не размалевать, как малолетнего актера или клоуна в цирке, а чуть-чуть усилить детские черты. Последние остатки детства, еще живущие в лице. И это было самое сложное – все-таки я не профессиональный гример, а любитель. Эх, сюда бы Толстую Джули из Венеции! Или Биттл Джуса из Гамбурга! Вот это гример высшего класса! Он и среди ночного люда славу имеет, и среди знатных дам. А когда, раз в год, съезжаются все ярмарочные борцы в Гамбург – в честном бою подлинного победителя выявлять, тоже его зовут. В своем кругу яркий грим не нужен, а вот усилить черты лица, чтобы с трибун виднее было, – всегда полезно.
Я стал рассказывать Марку про турниры в Гамбурге, про «гамбургский счет», чтобы хоть чуть-чуть отвлечь его от процедуры. Помогло. Марк, как любой ребенок, любил подобные истории.
– И там настоящего победителя узнают? Того, кто и впрямь самый сильный?
– Да нет, конечно. Подлинную силу турниры никогда не показывали. В Гамбурге тех бойцов, что общим уважением пользуются, а силы не имеют, утешают. Жизнь такая штука, мальчик, абсолютную истину искать – смешно.
– А что же тогда делать?
– Жить. Время все по местам расставит… Повернись.
Захватив на ладони немного бриолина, я еще раз встрепал ему волосы.
Отступил на шаг, любуясь эффектом.
– Щеки не надувай, Маркус… Хелен, Луиза, гляньте!
Женщины прекратили спор, грозящий вновь перерасти в ссору, и уставились на Марка.
– Ну как? – спросил я.
– А в младенца ты его загримировать не сумеешь? – почти серьезно спросила Хелен. – Десять лет, не старше! Великолепно!
Почему-то обе женщины разволновались так, будто я не внешность мальчику чуть подправил, а совершил подлинное омоложение. Хелен продолжила допрос:
– Взрослых тоже сумеешь… так?
– Конечно. Со взрослыми-то обычно и приходилось работать… Любой хороший вор должен уметь внешность…
Я замолчал. У них какой-то нездоровый блеск был в глазах.
– Женщину тоже можно так преобразить?
– Да.
– А сколько лет можно убрать? И как ты это делаешь? – встряла Луиза.
– Ну, тут важно детские черты разглядеть, и от них идти. Главное – в карикатуру не впасть… – Бросившись к Марку, я схватил его за руку, уже занесенную, чтобы пригладить волосы. – Не смей! Забудь, что у тебя голова имеется!
– Ильмар, а… – Луиза никак не могла успокоиться. И я понял, в чем дело.
Надо же! Высокородные дамы, а не владеют искусством лица лепить, что любой городской шлюшке известно!
– Потом. Хорошо? Мы уже час потеряли!
– А если нас схватят? – выкрикнула Луиза. – Ты же тогда не успеешь рассказать!
– Если нас схватят, то куда вам краситься? Перед плахой?
Даже этот аргумент подействовал слабо. Но все же они умолкли, быстро закончили возню с одеждой Марка, и вскоре негодующий мальчишка влез в свой костюмчик.
– Прекрасно, – подвел я итог. – Мы имеем семейную пару из средних сословий, их высокого, но с невинным младенческим лицом сыночка, и стареющую компаньонку.
Нет, почему у людей нет чувства благодарности? Все трое уставились на меня такими возмущенными глазами…
– Пойдем, надо спешить, – быстро сказал я.
Мы вышли из-под прикрытия деревьев, двинулись по самой кромке леса. На ходу я оглядывал своих спутниц и мальчика, пытаясь найти слабые места в маскараде. Вроде бы ничего подозрительного. Теперь бы еще придумать, как помириться…
Я посмотрел в небо. И сразу же нашел безопасную тему для разговора.
– Хелен, ты погляди, какая птица! Парит в вышине, как планёр!
Летунья подняла голову, сделала еще пару шагов, застыла:
– Это не птица, дурак! Это планёр и есть!
– С линкора? – выдохнул я.
– Нет… это «фалькон», он с палубы не стартует. Не знаю. Может, с острова? Или с берега, тут три площадки есть поблизости…
Планёр кружил в небе, высоко-высоко, белая большекрылая точка. Теперь, всмотревшись, и я понял, что для птицы он слишком велик.
– Преследование?
– Не знаю. Был он в небе, когда мы к лесу шли?
– Я не смотрел.
– И я тоже… дура…
Неведомый летун вроде бы и не собирался снижаться. Шел в небе огромными кругами… как коршун, высматривающий добычу.
Сравнение мне не понравилось.
– Хорошо идет, – с завистью и восхищением произнесла Хелен. – Не знаю… слишком высоко, чтобы стиль понять. Но что-то знакомое есть…
– Может, обратно в лес? – предложил я.
– Заплутаем. Идем дальше, как шли. С такой высоты лиц не разобрать…
Мы продолжили путь, но вскоре Хелен добавила:
– Впрочем, лица разглядывать вовсе не обязательно. Любая группа из четырех человек привлечет его внимание. Я бы именно так искала!
Но впереди уже показалось село, за которым тянулась накатанная дорога. А планёр продолжал кружить. И мы только ускорили шаг.
Село было маленькое, и по дневному времени – совсем пустое. Проводили нас любопытными взглядами несколько стариков, да девочка-подросток по просьбе Хелен вынесла из своего домика парного молока. Летунья расплатилась, и мы все по очереди напились из кувшина.
Пока наш новый облик подозрений не вызывал. Даже унылое лицо Марка, который был вынужден идти, держа за руку «компаньонку», общего впечатления не портило, наоборот. Когда он пару раз безуспешно попытался вырвать руку, я только удовлетворенно усмехнулся. Нормально. Детские капризы…
Неизвестный планёр по-прежнему кружил в небе, и мы уже как-то свыклись с его присутствием. Скорее всего он и впрямь был тут из-за нас. Но вряд ли с такой выси летун способен был нас разглядеть.
Дорога проходила мимо села, и никакой остановки не было. Но я безошибочно повел всех к маленькой группе деревьев у обочины. Наверняка тут все и встают, чтобы остановить дилижанс. В тени, и рядом ручей.
– Куда поедем? В Сорренто не стоит… – размышляла вслух летунья.
Я кивнул. От Сорренто как раз паром на Миракулюс и ходит. Будь я один или вдвоем с Хелен – был бы смысл там спрятаться, под носом у преследователей. Но с Марком, с Луизой, которую там наверняка все монахи знают…
– Значит, в другую сторону. В Рим.
– Все дороги ведут в Рим. – Сказав эту банальность, Луиза просияла. Я с тоской понял, почему ей не удалось ничего добиться в миру, а вот в лоне Церкви она пришлась к месту. У святых братьев и сестер одно занятие – избитые истины излагать. И хоть бы кто из них подумал, что, когда Искупитель веру принес – она замшелой не была. Потому, наверное, я и предпочитаю верить и молиться сам, а не через посредство Церкви. Уж слишком много посредников по пути будет, обязательно заплутает молитва…
– Дилижанс! – звонко выкрикнул Марк. – Дилижанс!
Запрыгав на одной ножке, он стал указывать вдаль. Я был поражен. Хелен, кажется, тоже. Прекратив кривляться, Марк серьезно спросил:
– Я переигрываю?
– Да, – признал я. – Тебе не пять лет, а десять. Ты стараешься выглядеть взрослым.
– Ясно.
Дилижанс был огромный, с восьмериком лошадей. Чудище на колесах, а не дорожная повозка. Это меня смутило – такие роскошные экипажи могут и не остановиться ради случайных путников. Да и отправляют в путь такие махины, лишь дождавшись полной загрузки. Зато в дилижансе была целая череда дверок – отдельные купе для пассажиров первого класса.
Самое то для нас.
Возниц было двое. Увидев нас, они обменялись короткими репликами, и дилижанс начал притормаживать. Я вышел вперед, дамы и мальчик остались ждать. Эх, Хелен бы сейчас пошел веер в руки, а Луизе – зонтик!
– День добрый! – приветствовал я возниц. – Не возьмете попутчиков?
Возницы были молодые, загорелые, черноволосые парни. Один с интересом уставился на летунью, другой повел разговор:
– Только места в первом классе свободны. Двадцать марок до Рима.
Я изобразил смущение – для торговца средней руки сумма была великовата.
– От Сорренто вы бы тридцать заплатили, – сообщил возница. Вероятно – честно. – А других дилижансов сегодня не дождетесь. Мы только выехали, как город перекрывать стали. Ищут кого-то.
Как быстро! Видно, с линкора послали паровой катер на берег и взяли префекта за глотку.
– Ох… ну… если выхода нет… – Я глянул на крышу дилижанса – там и впрямь народу было много. Больше крестьяне, какие-то смуглые девицы, уныло торчала голова чиновника в жесткой черной шляпе. – Ночевать тут…
Я обернулся на село. Скривился.
– Решайте быстрее, сеньор. – Возница сверкнул белозубой улыбкой. – У нас график.
– Идемте! – Я махнул рукой спутницам и Марку. Выгреб из карманов деньги – хватило в обрез. Возница, не таясь, проверил перстнем-магнитиком, не фальшивые ли у меня марки, указал на ближайшую дверь. Я первым вскарабкался по подножке, подал руку Хелен, подхватил поданного Луизой Марка… да, весу-то в нем на все двенадцать, хорошо, что настоятельница – женщина крепкая.
– Зато будет о чем вспомнить! – утешил меня возница, пряча деньги в карман. – В первом классе как-никак, словно высокородные! Рессоры новые, ободья, глянь, каучуковые, сами убедитесь – хода не слышно! Одни графы так ездят!
Эх, знал бы ты, дурачок, с кем говоришь…
Купе оказалось уютным, как все купе первого класса, в которых я немало поездил за свою жизнь. В сравнение с епископской каретой не идет, конечно, но очень мило.
Два мягких кожаных диванчика вдоль стены, оба раскладываются. Между ними узкий столик, который можно сложить. На стенах – вазоны с пышными бумажными цветами. Я постучал по стенке – довольно толстая. Можно свободно общаться.
– Очень миленько, – чопорно сказала Луиза, усаживаясь. В этот миг возница щелкнул кнутом, дилижанс тряхнуло, и она с визгом полетела на пол. Хелен кое-как удержалась. Мы с Марком предусмотрительно устроились против хода.
– Вовремя, – помогая Луизе подняться, произнесла Хелен. – Я не ошиблась? Кучер сказал, что город закрыли?
– Да. Это уже добрая традиция для меня.
– Удивительно, что мы не вызвали подозрений. Без багажа, никаких курортов рядом…
– Хелен, эти двадцать стальных пошли вознице в карман. В таких случаях сомнения куда-то улетучиваются. Так что можно ехать спокойно… весь вопрос – куда?
Летунья пожала плечами. Прильнула к окну, всматриваясь вверх.
– Планёр ищешь?
– Да… Вроде не видать. И так он долго держался, мастер вел…
– Тогда предлагаю решить основной вопрос. Куда мы едем? Я оплатил путь до Рима, но стоит ли нам появляться в святом городе – не уверен.
– Я тоже, – согласилась летунья.
Луиза, уже оправившись после полета на пол, энергично замотала головой:
– Урбис давно уже утратил истинную святость и стал лишь символом веры. Нет!
– Единогласно… – начал я. – Прости, Марк. Твое мнение?
Мальчик замялся:
– Я не знаю. Я редко из Версаля выезжал…
– Но все-таки?
– Лучше в Рим не ехать.
– Единогласно, – повторил я. – Значит, сойдем по дороге, где-нибудь, где есть хорошая транспортная развилка.
– Неаполь, – предположила Хелен.
– Вполне годится, – одобрил я. – Там есть планёрное поле?
– Кто меня теперь пустит к планёрам…
– Угоним.
В глазах Хелен блеснул огонек. Отлучение от неба, пожалуй, было для нее пострашнее, чем гнев Дома и Церкви.
– Возможно…
– Но это все второстепенные вопросы, – охладил я ее радость. – Вопрос в том, где мы на самом деле собираемся укрываться? Ставки слишком высоки, чтобы оставаться в Державе. Маркус! Скажи, когда ты бежал из Версаля, у тебя был четкий план?
– Я хотел уехать подальше, устроиться в какой-нибудь гильдии учеником, а когда вырасту – пойти учиться в университет, – немедленно сообщил он.
– О Господи. – Я покачал головой. – Святая невинность. Миллионы детей по всей Европе хотели бы того же. Сыновья крестьян, ремесленников, простых горожан… И ты думал, что тебе повезет?
– Я умнее, – коротко сказал Марк.
Осекшись, я кивнул:
– Да. Пожалуй, ты прав. Но этот план годился бы, не начнись такая охота за твоей головой. И только для одиночки. Теперь ты не один, и хочешь того или нет – мы повязаны крепко-накрепко.
Мальчик кивнул.
– Хелен?
– Я предлагаю уехать в Китай, – немедленно ответила летунья. – Это далеко. Там может найтись работа… для меня.
И вряд ли когда Держава схватится с Китаем. А я не хотела бы оказаться на стороне врага.
– Это правильно, но… Ты была там?
– Нет.
– А я был. Это умный народ. Великий. Но они живут по своим законам, и чужаку принять их – очень нелегко. К тому же мы будем выделяться, тут никакая маскировка не годится. Когда до Китая дойдут слухи о случившемся, а они дойдут, нас немедленно схватят. Тебя учили держать боль, но под руками китайских умельцев даже статуи заговорят.
Хелен молчала. Я повернулся к Луизе:
– Сестра-настоятельница?
– Думаю, нам стоит уехать в глушь… но не покидать Державы. – Луиза чувствовала себя весьма неуверенно. – Все-таки тут нам проще скрываться, да?
Я кивнул. Это и впрямь было верно…
– Что предлагаешь ты, Ильмар? – резко спросила Хелен. – Уверена, у тебя уже готов свой план.
– Да, конечно. Я предлагаю бежать или в Руссию…
– Не менее опасно, – немедленно отреагировала Хелен. – Руссийская разведка уже давно в курсе происходящего, не сомневаюсь. А мастера заплечных дел и у них традиционно сильны. Вытрясут все из нас, вытрясут из Маркуса. Знаешь их любимые пытки? «Сибирский валенок» – это когда ноги оборачивают в тряпку, мочат в ледяной воде и выставляют на мороз. «Царь-колокол» – тебя впихивают под большой колокол и начинают неритмично по нему стучать. «Ежовые рукавицы», «Ханское седло», «Полезай в кузов», «Березка»…
Марк вздрогнул. Мне тоже стало не по себе. Впрочем, я и назвал Руссию ради того, чтобы Хелен было что отвергать.
– Все. Убедила. Можешь детали не уточнять. Тогда остаются Колонии.
– А вот это дело, – кивнула Хелен. – Какие? Вест-Индия, Амазония, Индия?
– Не знаю. Это надо решить. Там я нигде не был.
– Главная проблема не в том будет, как добраться до портового города, – размышляла Хелен. – На корабль сесть – вот в чем беда. Прервать все сообщения Дом не мог, это уж совсем крайнее дело. Но проверки в портах должны быть такие… грим тут не спасет.
– Жаль, планёры через океан не летают.
Хелен горько рассмеялась.
– Значит, добираемся до ближайшего порта, – решил я. – Нет, не до ближайшего, конечно. Полагаю, нас устроит вполне Марсель или Нант. Галльцы – народ ленивый… и жадный. Может, и обманем Стражу.
– И все? – возмутилась Хелен. – Ты считаешь, что мы все обсудили? Ильмар!
– Во-первых, обсуждать особо нечего. Мы пока не знаем, что Дом предпримет. Какие введут проверки, насколько поиски усилятся. Во-вторых… лучше мы надолго загадывать не будем.
– Почему?
– Если кто-то из нас… ну, исключая Маркуса… попадет в руки Стражи – остальные должны уходить. И лучше, чтобы пленный не знал точно куда. Знаешь, какие у нас искусники водятся? «Сибирский валенок», «Березка» – это, наверное, страшно. А вот «Белая роза, красная роза»? Или «Венецианский гриль»? «Раскаяние», «Любовь и кровь»? Простое иксионово колесо?..
Луиза сложила руки лодочкой и принялась молиться.
– Ты что… все это пережил? – растерянно спросила Хелен.
– Господь миловал. Трех таких пыток не пережить! А говорить начинают на первой, уж можешь поверить. Когда меня на Печальные Острова отправили… я все сказал, ну, почти все. После «Раскаяния». А ведь даже тело не увечат, следов нет. Только боль – такая, что перед глазами все красно…
– Мир жесток, – тихо сказал Марк. – Ильмар, я вот слышал про все эти пытки… в Версале. Только не знаю, что это такое.
– Лучше тебе и не узнать. – Я обнял Марка за плечи. – Сам будешь молить, чтобы позволили Слово сказать да Святую Книгу вернуть…
– Нет! – возмущенно крикнул Марк.
– Да. Ты не знаешь, что такое настоящая боль.
Наступила тишина. Напряженная, тягучая.
Кто тут знал про боль, про пытки, про унижения?
Только я.
Даже хваленая закалка летунов, которой их еще в училище подвергают… все это ерунда. Одно дело, когда сам идешь, знаешь, что будут твою храбрость испытывать, к боли приучать… Совсем другое – сидеть в каменном узилище, и никакого просвета, никакой надежды…
– Я боюсь, – сказал Марк. – Если Владетель… узнает Истинное Слово…
Мы молчали, боясь вспугнуть этот всплеск откровенности.
– Однажды я с ним разговаривал, – глядя в пол, произнес Марк. – Года три назад, не больше. Тогда Владетель сказал… что я был бы хорошим принцем. Настоящим. Если бы еще немного жесткости взял в себя, а не мягкость… как у мамы.
Я не считал его ни слишком мягким, ни недостаточно жестким. Но откуда мне знать мерки Дома?
– Я даже старался, потом. Только не в этом дело. Тогда… Владетель показал мне Слово. Свое. Вынул кинжал… тот, который теперь у тебя, Ильмар. Подарил мне. А потом вдруг взял меня…
Марк замолчал на миг. Ему было неприятно говорить, и я его понимал.
– Взял меня за воротник, приподнял и сказал: «Если бы мое Слово было подлинным, Истинным Словом! Я бы весь мир так держал, как тебя, мальчик».
– Достаточно неприятно, – осторожно сказал я.
– Да не очень, – ответил Марк. – Он меня на секунду приподнял. Владетель… он же слабый, если честно.
Мальчик улыбнулся.
Мне от этой улыбки стало неуютно. Когда заведу детей, не буду их поднимать за шкирку, раз такие реакции!
– А потом я вспомнил. Когда я Книгу нашел. Ну и…
– Понятно, – сказал я. – Хорошо, Марк. Я тебя понял.
Дилижанс ходко катил по дороге, лишь иногда нас потряхивало. Казалось бы – наслаждайся дорогой! В первом классе, вырвавшись из лап преторианцев! Но мы сидели, словно на собственных похоронах, молча и уныло.
– Церковь того же боится. Так, Ильмар? – спросила Хелен.
– Вроде бы да. Только Церковь тут не едина. Кто хочет прикончить Маркуса вместе с его Словом, а кто – употребить Слово по своему разумению.
– И кто хочет меня убить? – резко спросил Марк. – Я не знал, Ильмар! Правда, не знал.
– Слуги Искупителя, – через силу сказал я. Посмотрел на Луизу – та кивнула, сказала:
– Я когда-то думала, что это беда подлинная. Ну, что кто-то больше Сестру чтит, а кто-то Искупителя. Бог ведь один, и зачем к нему по-разному обращаться? А когда ушла от мира… Каждый сам решает, через кого мольбы к Господу слать. Каждый сам решает, что важнее: правда, от Бога пришедшая, или правда, к Богу обращенная… добрая твердость или строгая мягкость. Так уж пошло. Это от природы человеческой, наверное. Не зря же Господь нас на мужчин и женщин поделил? Вот только… служить Искупителю труднее оказалось. Все время к добру призывать, добро требовать, из неразумных людей добро выбивать… разве выдержит слабая душа? Отсюда и костры, и походы столбовые…
Луиза замолчала, испуганно глядя на нас. Все мы молчали, глядя на нее, и во взглядах наших была растерянность. Ведь каждый уже понял – Хелен давным-давно, Марк позже, я только-только, что собой представляет настоятельница Луиза, бывшая баронесса.
Не блистала она умом, если честно говорить.
И слышать от нее что-то необычное – и на первый взгляд правильное – было странно.
– Я глупость сказала? – вполголоса поинтересовалась Луиза. Самомнение, вполне заменяющее ей сообразительность, впервые бежало с поля боя.
– Нет, – таким же шепотом ответила Хелен. – Вот именно, что нет…
Все сейчас зависело от ответа Луизы. Еще одной ссоры я не вынесу!
Настоятельница засмеялась. Спрятала лицо в ладони, покачиваясь, отвернулась от нас.
– Вот как… оказывается… внимание завоевывать. В кои веки что-то умное сказать?
Ни я, ни Хелен не решились ответить. Вместо нас это сделал Марк:
– У тебя вполне получилось.
Его слова напряжение разрядили. Смех, готовый перейти в гневную ссору, или в истерику, стих. Луиза вздохнула:
– Ладно. Что думала, то и сказала. Братья в Искупителе тебя убьют, Маркус. Чтобы святотатства не допустить. Чтобы Истинное Слово скрыть навсегда… оно лишь Искупителю принадлежит, не людям. А братья во Сестре… Лучше тоже им не попадаться. У Церкви своя власть, свой путь. Добавлять к нему еще и Слово, на котором все богатства мира, – не стоит.
– Ты права, сестра, – сказала Хелен. – Но что же нам делать? Скрываться всю жизнь? По диким землям скитаться?
– Иного выхода нет, – твердо ответила Луиза. Мне показалось, что тут Хелен с ней не согласна, но она смолчала.
Разговор затих как-то сам собой. Некоторое время мы сидели молча, потом Марк завозился, прилег на диване и задремал. Хелен немедленно последовала его примеру. Мы с Луизой держались дольше, поглядывая в окна, пока я не понял всю бессмысленность бодрствования. Даже если мы заметим какую опасность, все равно реагировать будет поздно. Даже с полноценным пикетом Стражи на дороге нам не справиться… да и все равно проснусь, едва дилижанс начнет останавливаться.
Успокоив себя этой мыслью, я прилег рядом с Марком и почти мгновенно заснул. Луиза осталась сидеть – прямая, строгая, напряженная.
Была ли у Искупителя в детстве такая хранительница?
…Если довелось путешествовать, то быстро привыкаешь спать на ходу. В крестьянской повозке, в утлом челноке, верхом. Если довелось много путешествовать, то и на своих двоих бредешь в такой дремоте, что покрепче иного сна будет.
На мягком диванчике, да по ровной дороге, в экипаже с хорошими рессорами – кучер не солгал, спать можно лучше, чем на перине. Только укачивают мягкие покачивания и легкий стук копыт. Могут и сны прийти, сны о доме – лучшая отрада для путника.
Но мне снился кошмар.
Снился мне ад.
Ледяная пустыня – без конца, без края. Небо – темное, ни звезды нет, но льется с него тусклый серый свет. И холодно. Ветра нет, ничего нет, словно взмыл в ту высь безвоздушную, о которой Хелен говорила.
А передо мной – столб. Деревянный столб, покрытый иголочками изморози.
И человек на нем – привязанный, прикрученный, с руками за спиной, вокруг столба обвитыми, кожа льдинками колючими затянута, голова поднята – будто пытался в последний раз в небо взглянуть.
В пустое, серое, выцветшее небо…
Я взвыл, закричал – от страха, от желания лицо руками закрыть, глаза выдрать, – чтобы не видеть, не сметь видеть…
И проснулся.
Крик мой был не громче мышиного писка. Никто его и не слышал. Посмотрела на меня Луиза, по-прежнему бодрствующая, но только потому, что я поднял голову.
– Проснулся, Ильмар?
У меня не было сил ответить. Я молча отодвинул Марка, во сне уткнувшегося мне в грудь, сел.
– Кошмар? – догадалась Луиза.
За окнами уже темнота, редкие огоньки далеких поселков… Весь день проспал… надо же… И в дилижансе та же серая тьма царит, что была в моем сне.
– Свет зажги… – выдавил я. – Свет…
Луиза поспешно встала. На стене была маленькая дорожная лампа, на полочке рядом лежало несколько спичек. Настоятельница проворно чиркнула по полочке, запалила фитиль. Даже свет растекался лениво, как в кошмаре. Может, я по-прежнему сплю?
Я глянул на Марка – тот проснулся от моих движений.
– Ущипни, – попросил я.
– Это я с удовольствием.
Вопль удалось сдержать с трудом. Но зато полегчало.
– Это что, раскаяние, или тебе стало интересно, что я чувствовал?
Я оставил его иронию без ответа. Покосился в окно – ни огонька, спросил:
– Луиза, мы что, ехали все время?
– Два раза останавливались. Но ты так крепко спал, что я решила не будить. Что с тобой, Ильмар, ты сам не свой?
– Кошмар, – просто сказал я. – Сон… гнусный.
– Тогда не рассказывай, – глянув на Марка, попросила Луиза.
– Скорее, наоборот… Сестра, вы можете отпускать грехи?
Луиза сразу подобралась.
– В случае необходимости, брат мой. Говори.
– Мне снился… – Я сглотнул. – Снился ад. Или что-то очень на него похожее. Ледяная пустыня… с неба темный свет… холод…
– Это не грех, – недоумевающе ответила Луиза. – И не знак свыше. Принято давней церковной буллой, что дурные сны ничего не значат. Успокойся, и…
– Еще мне снился Искупитель. – Я отвел глаза.
– А это, скорее, добрый знак…
– Мне снился Искупитель в аду! – крикнул я.
Сестра Луиза осенила меня святым столбом. Заворочалась и проснулась Хелен. Боюсь, крик мой долетел и до соседних купе.
Пришлось повторить рассказ и для Хелен. Теперь – более подробно. Луиза уже опомнилась, лишь держала руки сложенными – лодочкой, а не столбом, значит, мне требовалось милосердие Сестры…
По мере рассказа сон смывался, терял остроту. И все же неприятный осадок не исчезал.
– Это не может быть знаком свыше, – решила наконец Луиза. – И грехом не может. Ильмар, твои темные сны – лишь отражение мятущейся души, что идет к свету…
О…
Началось.
Любят служители Церкви, едва что-то им самим непонятно, перевести разговор либо на промысел Божий, людьми непостижимый, либо на смятение души и борьбу света и тьмы.
– Спасибо, сестра Луиза, ты права… – покорно сказал я. Но настоятельница еще долго говорила, объясняя мне весь смысл аллегории, – даже в аду, который есть моя душа, придет ко мне любовь Искупителя. И надо не отвергнуть ее, а растопить лед страха…
Увидала бы она то, что я видел!
Так… так реально.
Так холодно.
Так далеко-далеко отсюда…
А за окнами дилижанса замелькали огоньки, потянулись домишки, другие экипажи. Наш дилижанс замедлил ход, перестук копыт стал глуше, размереннее.
Мы въезжали в Неаполь.
– Даже не будем говорить вознице, что сходим, – предложила Хелен. Ее мои кошмары ничуть не тронули, она сохраняла спокойствие. – Пусть везет дальше пустоту.
– Отправимся в порт, – согласился я. – И морем – до Нанта. Там решим…
Сон не то чтобы совсем стерся в памяти, но поблек настолько, что можно было думать о чем-то другом. И взамен бессильного ужаса ко мне вернулась обычная легкая тревога.
Слишком гладко все прошло.
Слишком легко мы убежали.
Пока дилижанс, раскачиваясь и дергаясь на узких улочках, протискивался к станции, я все размышлял, где и в чем ждать беды. Что-то меня насторожило, когда я проснулся и начал рассказывать свой сон…
Марк!
Он не сказал ни слова. Не задал ни единого вопроса.
Я посмотрел на мальчика – тот сидел на диванчике по-османски, скрестив ноги. Размышлял о чем-то там своем…
– Марк, – тихо спросил я. – А тебе не снятся сны? Серые, ледяные сны?
Кажется, я попал в точку.
Марк глянул на меня и даже раскрыл рот, собираясь что-то сказать. Но толчок дилижанса и невнятно долетевшая брань кучеров помешали ему.
– Приехали? – спросила Хелен. Посмотрела в окошко, пожала плечами.
Я последовал ее примеру. Сердце вдруг принялось частить, ладони вспотели. Что-то происходило. Что-то надвигалось, стремительно, неумолимо, и вся наша поездка была лишь отсрочкой, насмешливым и ненужным подарком судьбы…
– Марк, обувайся, – бросил я. – Хелен…
Мы обменялись понимающими взглядами. Летунья прикрыла глаза, потянулась – и достала из Холода пулевик. Тот, что мы забрали у офицера Арнольда.
– Что происходит? – испуганно спросила Луиза.
Дилижанс по-прежнему был неподвижен, но ругань кучеров прекратилась. Разом, словно они поняли, что лучше сейчас внимания к себе не привлекать…
Я обернулся на Марка – тот уже обулся, лицо побледнело, но он явно был готов ко всему.
– Сейчас узнаем, сестра, – только и сказал я. – Тянуть не стоит…
Хелен потянулась к запору двери, я мягко остановил ее руку.
– Я первый.
Распахнул дверь и спрыгнул на булыжную мостовую.
Засада поджидала нас в узкой, двум повозкам не разъехаться, улочке. По обеим сторонам – высокие, приличные дома. Фонарные столбы. Из окон – свет, и силуэты выглядывающих горожан.
А спереди и сзади, уже не таясь, стояли стражники.
Путь назад преграждали пятеро, все с пулевиками. Лица напряженные, и я сразу понял – эти станут палить не раздумывая.
Впереди – четверо. И без пулевиков, трое – с мечами и дубинками, один – вообще безоружный. Но этот один стоил многих.
Я посмотрел на офицера Арнольда, при моем появлении изобразившего что-то вроде улыбки, и пулевик в руке показался мне жалким и ненужным.
– Брось оружие, Ильмар. – Арнольд медленно пошел ко мне.
Кто-то из возниц издал жалобный стон, сообразив, кого вез. Несколько полуоткрытых окон захлопнулось.
Лихая же слава обо мне пошла…
– Я пойду с тобой, – сказал я. – Хорошо. Пропусти дилижанс.
Арнольд заулыбался шире. Может, поначалу у него и была единственная цель – меня, свидетеля, хлопнуть. Но теперь-то, когда ему в руки идет слава, деньги, титул…
Это он так думает. А на самом деле, тот, кто повезет Маркуса в Версаль, – живым не останется. На всякий случай…
– Ты ничего не понимаешь, офицер, – сказал я. – Ты…
Неуловимое движение – Арнольд снял с пояса короткий широкий меч. Пулевика моего он не боялся, видно уверен был в тех, кто держал меня на мушке.
– Брось пулевик, вор. Или я прикажу…
В дилижансе раздался шум, и вслед за мной выпрыгнула Хелен. Потом, после короткой возни – Марк. Глаза Арнольда расширились, он чуть склонил голову:
– Принц Маркус, вам следует подойти ко мне. Немедленно. Графиня Хелен, бросьте свое оружие… все, включая то, что храните на Слове…
Я ожидал, что при виде Хелен в нем взыграет ярость, но, видимо, недооценил стражника. Скорее в его голосе было уважение – как к неожиданно ловкому и сильному противнику.
Никто не сделал ни шага. Стояли мы на свету, прекрасная мишень для начинающего стрелка, и деваться было совершенно некуда. Из дилижанса высунулась Луиза, с ужасом посмотрела на стражу, стала неуклюже спускаться.
– Подойдите ко мне, принц. Остальным бросить оружие, – повторил Арнольд.
Терпение в его голосе было такое, словно он способен был до утра нас уговаривать, пока мы от усталости не свалимся.
– Не делайте этого! – крикнул Марк. Посмотрел на стражников, попытался придать голосу властность: – Я младший принц Дома! Повелеваю пропустить нас!
– Сегодняшним указом Владетеля вы, принц, лишены всех прав. Смиритесь.
Арнольд сделал еще шаг, протянул руку, словно приглашая Марка взяться за нее. И я вдруг понял, что выстрелю в офицера.
Стражники начнут стрелять в ответ. И скорее всего все в меня. Пулевики у них простые, однозарядные, такие специально для Стражи делают, в городах службу нести. Начнется паника – и будет шанс, пусть маленький, у Хелен и Луизы увести Марка, скрыться, свинцом и сталью проложить себе путь…
Я поднял пулевик и спиной почуял, как притянул все стволы. Арнольд с любопытством посмотрел на меня, покачал головой:
– Тебе лучше сдаться мне, Ильмар-вор. С минуты на минуту здесь будут святые братья. С ними тебе лучше не встречаться.
– Ты не понимаешь, Арнольд. – Его лицо было на линии ствола, и я вдруг понял, что попаду, и в этот раз могучий офицер упадет бездыханным. – Не во мне уже дело…
Глаза стражника расширились. Он не верил, что я стану стрелять… не дурак же, понимаю, что с толпой не справиться… не верил, до этого мига.
– Не во мне, – повторил я, давя на крючок.
– Нет! – крикнул Марк и бросился вперед, между мной и Арнольдом, но выстрел уже нельзя было остановить, мой палец коснулся спускового крючка, потянул – в тот миг, когда мальчишка, вставший между нами, вскинул руки и губы его шевельнулись.
Я вдруг почувствовал, как судорожно сжалась моя рука, как ногти впились в кожу. В моей руке не было больше пулевика. Из рук Арнольда исчез меч.
Холод прокатился по улочке, испуганно заржали лошади, с которых исчезла упряжь. С дилижанса будто срезало передние колеса, и он завалился набок, закричали перепуганные пассажиры. Стражники, оставшиеся в один миг с голыми руками, дергались, словно в безумном танце, ощупывая себя, оглядываясь, пытаясь понять, кто же их обезоружил.
Марк забрал в Холод все, что только могло послужить смертоубийству. Забрал, даже не прикасаясь, даже не глядя – одним усилием. Но, видно, это далось непросто.
Ноги у мальчика подкосились, и он рухнул на мостовую. Луиза бросилась к нему.
Вокруг творилось что-то невообразимое. Уже и до самых тупых дошло, что Маркус сказал Слово – и Слово это невиданной силы и возможностей. Несколько стражников побежали, двое рухнули на колени, двое вдруг затеяли безумную драку друг с другом.
Я смотрел на Арнольда. Сейчас, когда мы остались без всякого оружия, он стал еще более опасным противником. Данная ему от природы мощь куда как превосходила мои силы. Короткий миг мы разглядывали друг друга, потом офицер сделал шаг вперед, взял из рук Луизы безвольное тело Марка – настоятельницу точно ураганом отнесло в сторону.
– Надо уходить… Ильмар… – Его голос плыл, ломался, как и он сам сейчас. – Надо… уходить. Святые братья будут здесь вот-вот.
Хелен и Луиза глядели на него, не в силах поверить происходящему. Один из стражников вдруг метнулся к ним – то ли помрачившийся рассудок вспомнил какой-то приказ, то ли он просто не нашел иного направления для бегства. Арнольд, не оборачиваясь, выкинул руку, стражник напоролся на нее, хлюпнул и упал с окровавленным лицом.
Четвертый сподвижник присоединился к нам.
Как встарь, как две тысячи лет назад, после такого же Слова, но прозвучавшего тогда первый раз…
Но почему-то я видел перед собой не пустеющую на глазах улицу, не обращенного к правде Арнольда, не лишившегося сознания Марка, а серую ледяную равнину и человека, прикрученного к столбу, застывшего в последней попытке поднять взгляд к небу.
Плащ на мне был богатый, шелковый, с капюшоном, лицо скрывающим.
Хоть и церковная одежда, простого шитья и цветов неярких, а сразу видно – не простой послушник ее носит. Китайские шелка дорого стоят, есть чем гордиться.
И веревка, которой мои руки за спиной связаны, – шелковая.
Тоже повод для гордости, наверное?
Если уж начистоту, то это и не веревка, а поясок от того плаща, что на мои плечи накинут. И завязали его быстро, небрежно, и не годится скользкий шелк на путы, а вот уже десять минут я на ходу пальцами шевелю, пытаюсь узел ослабить – не выходит! Не так просты святые братья, как кажутся…
Хотя чем бы мне распущенный узел помог? В Урбисе, городе в городе, резиденции Юлия, Пасынка Божьего…
Да еще с двумя спутниками, что вели меня по бесконечным коридорам, крепко под локти поддерживая. Со стороны, наверное, виделось все мирно и обыденно: молодые послушники помогают идти старенькому священнику, погруженному в благочестивые раздумья…
Вот только не было во мне сейчас ни капли благочестия. Может, от того, что затылок ныл и в голове все еще плыл тягучий звон. А скорее от того, что я прекрасно понимал – ничего хорошего меня впереди не ждет.
– Ступенька, святой брат, – сказал тот, кто шел справа. Беззлобно сказал, даже заботливо.
А что уж им на меня злобиться? Теперь-то…
В щель капюшона видел я только маленький кусочек пола. Идти это не помогало, но все какое-то развлечение. Долго мы идем, и все время разный вид.
Вначале, как из кареты выбрались, под ногами был простой камень. Гладко пригнанный, чисто выскобленный, но камень – без затей. Потом деревянные полы длинных галерей. Потом мраморные, с инкрустацией, дворцовые. Потом поверх мрамора легли мягкие ковры.
Все богаче и богаче…
Хотя какая разница, что ногами топчешь?
Главное – самому под чужие ноги не лечь…
– Стойте, святой брат…
Это тот, что слева. По переменке говорят.
Я стоял послушно, только пальцы своевольничали: играли с узлом, пытались гладкий шелк поддеть да распустить. А послушник справа позвенел ключами – судя по звону, хорошая бронза на ключи пошла, отворил дверь.
– Ступенька, святой брат…
Странно. Я уж ожидал, что скоро под ногами самшит и красное дерево окажутся, бирюзой и сталью инкрустированные. Ошибся, снова простой камень…
Меня вели куда-то вниз, в подвалы.
Сердце застучало сбивчиво и тревожно.
Нет, я снисхождения не ждал, ко всему готовился, но не так сразу!
– Куда вы меня ведете? – не выдержал я. Конечно, ответа не было. Только пальцы конвоиров сжались крепче.
Вот так…
Шли мы по лестнице, довольно пологой, но тянулась она так долго, что до поверхности сейчас было метров десять, не меньше. Самое место для пыточных камер: никакие крики не долетят до дворцов Урбиса, не потревожат праведников.
Сжал я губы покрепче и решил, что больше задавать вопросов не стану.
Умел жить – умей и умереть.
Еще три раза гремели ключи. А вот людей нам не встретилось, и тишина стояла мертвая. Не похоже на пыточные камеры: самому искусному палачу нужны подручные, а инструмент, к делу готовящийся, шум издает немалый.
Умом я понимал – успокаиваю себя. Но так хотелось в худшее не верить! Это в самой природе человеческой: неизбежному противиться, надежды строить. И ведь помогает порой. Вот когда в египетской пирамиде у меня фонарь потух, придумал я сам себе утешение – по памяти, мол, выйду, память у меня хорошая…
И пошел.
И вышел… выполз на третий день.
Только совсем не через тот лаз, через который в гробницу забрался. Через какой-то другой, никому не известный.
Умирать никогда не хочется. Вот потому и надеешься на лучшее – до конца.
– Садитесь, святой брат.
Меня толкнули в плечи, и я упал на жесткое сиденье. Впрочем, подлокотников, к которым положено руки прикручивать, не было, и это радовало.
Минуту было тихо. Конвоиры стояли молча и не шевелясь, будто и нет их. Только дышали чересчур громко.
А потом скрипнула где-то впереди дверь. Вспыхнул свет – яркий, будто от газовых рожков или ацетиленовых ламп. Раздались шаги… и мои конвоиры будто забыли дышать.
– Снимите с него капюшон.
Сказано было негромко и вроде бы мягко. Но с такой властностью!
Капюшон с меня сдернули вмиг, в четыре руки. Наверное, и голову оторвут так же радостно, если потребуется…
Поморгал я, озираясь, привыкая к яркому свету и пытаясь понять, где очутился.
Нет, на пыточную камеру не похоже.
Вообще ни на что не похоже!
Маленький круглый зал, вдоль стен – череда газовых рожков, на потолке – древняя, потемневшая, совсем уж неразборчивая мозаика. Стены каменные, пол каменный. Я сижу на короткой деревянной скамье без спинки, конвоиры мои рядом застыли. Впереди точно такая же скамья, простая и жесткая, из темного от времени дерева. И на ней сидит человек: пожилой, все лицо в морщинах, лоб с залысиной, глазки подслеповатые, навыкате, будто сонные…
Простой человек в белой мантии, в белой тиаре…
– Освободите ему руки.
Говорил он, почти не разжимая губ. Будто каждое его слово – драгоценность, и неизвестно еще, достойны ли мы услышать сказанное.
А ведь так оно и есть!
Преемник Искупителя, глава Церкви Юлий сидел передо мной.
То, что мне не давалось, у святых братьев проблем не вызвало. Шелковый поясок развязался вмиг.
– Уходите.
Святые братья склонили головы – и беззвучно ускользнули в ту дверь, через которую привели меня.
Мы остались наедине.
И месяца не прошло с тех пор, как был я удостоен чести лицезреть епископа Ульбрихта. Помню, как бросился перед ним на колени, припал к руке, прощения и благословения прося…
А сейчас будто выжгло во мне что-то. Будто остыло.
Сижу перед Пасынком Божьим и не шевелюсь…
– Понимаю… – сказал Юлий. Посмотрел куда-то в сторону, вздохнул. – Назови свое имя.
– Ильмар.
– Ты вор? – так же сонно, скучно спросил Пасынок Божий. Он слегка картавил, как человек, долго пытавшийся от косноязычия отучиться, но так до конца и не преуспевший.
– Да… ваше святейшество.
– На Печальных Островах ты помог бежать с каторги мальчику по имени Маркус?
– Да… ваше святейшество.
– Ты знал тогда, что Маркус – младший принц Дома?
– Нет.
Пасынок Божий опустил веки и будто вообще задремал. Я потихоньку оглянулся. Да быть того не может, чтобы меня, каторжника и душегуба, оставили наедине с самим Юлием!
Но никого, кроме нас, в странной этой комнате не было. И никаких амбразур, сквозь которые меня на прицеле держат, я тоже не увидел. Может, смотрел плохо?
– Почему ты его спас? – пробормотал Юлий. – А? Почему…
Вроде бы он и вопроса не задал, так, в воздух произнес. Но я ответил:
– Он мне помог бежать.
– Помог, а дальше? – Тощие плечи под белой мантией вздрогнули. – Зачем потом спасал, правды не зная?
– Сестра-Покровительница завещала товарищей не бросать…
– Чтишь Сестру… Это хорошо. – Брат Юлий посмотрел на меня: – А Искупителя – чтишь?
– Чту.
– Верю, – легко согласился Юлий. – Поглядеть, так ты достойный сын Церкви. Как же дошел до жизни такой?
– Какой? – тупо спросил я.
Пасынок Божий помолчал. Потом спросил, с ноткой интереса:
– Знаешь, где мы с тобой беседуем?
Я замотал головой.
– Это часовня, в которой короновали Искупителя на римский престол. Вокруг нее весь Урбис строился. Это – сердце веры, Ильмар. Эта комната невзрачная, для беглого взгляда убогая, – основа Державы. Она, а не великие монастыри, пышные храмы, огромные соборы.
Меня дрожь пробила. Вот чего не ждал… А Пасынок Божий продолжал:
– Немногие удостоены чести сюда войти. Еще меньше тех, кто на эти скамьи садился. На одной из них сидел сам Искупитель… вот только на какой – неведомо. Даже мне.
Он снова на меня посмотрел. Странная у него манера, глянул – будто коснулся… и тут же взгляд отдернул.
– За что мне такая честь? – спросил я.
– Скажи правду, вор Ильмар, – моего нахального вопроса Пасынок Божий будто и не заметил. Не заметил, но ответ дал… – Здесь, в сердце веры, в символе Урбиса, ты не посмеешь сказать неправды. Ответь… – Снова быстрый взгляд – только теперь Пасынок Божий глаз не отвел, впился в меня взглядом, и голос его окреп, набрал силу: – Кем ты считаешь Маркуса, бывшего принца Дома?
– Искупителем… – прошептал я.
Пасынок Божий тонко сжал губы. Спросил:
– Почему?
– Он Слово Изначальное узнал… – начал я. – Разве простому человеку оно дастся?
Молчал Юлий, смотрел в пол, опять будто задремав. Но я к такой его манере уже привыкать стал и ждал терпеливо. И дождался:
– Скажи, брат мой во Сестре и Искупителе, Ильмар-вор… А почему же Церковь с таким усердием ищет повсюду невинное дитё, в котором дух Искупителя приют нашел?
Перевел я дыхание, собрался с силами и ответил, как думал:
– Изначальное Слово – власть, ваше святейшество. Ключ ко всем Словам, что были, и есть, и будут. Ко всем богатствам, что в Холоде спрятаны.
– Что же с того?
– Кто Изначальным Словом владеет, тот будет миром править… – пробормотал я. – А это и для мирских владык – соблазн, и… и для Церкви Святой.
– Ильмар-вор… – начал было Юлий, да замолчал в раздумье. Потом голову поднял и будто только меня увидел – спросил: – А расскажи-ка мне, Ильмар, что случилось в городе Неаполе, где встретился вам офицер Стражи Арнольд. Расскажешь?
Пустой вопрос, все я уже сказал, еще на первом допросе… Плоть слаба: как стал мне итальянский искусник «Белую розу, красную розу» показывать, так и рассказал, уже на третьем белом лепестке во всех грехах признался.
– Расскажу, – кивнул я.
Хорошо хоть не с самого начала повелел Пасынок Божий рассказывать. С гиблой каторги на Печальных Островах, откуда мы с Маркусом бежали, планёр похитив и летунью Хелен принудив до материка нас доставить. С города Амстердама, где на меня облаву устроили и где стал я свидетелем проступка Арнольда, офицера Стражи – в горячке схватки собственного напарника убившего. А больше всего не хотелось мне рассказывать, да и просто вспоминать, как святые братья во Сестре и в Искупителе друг друга убивали… и как я одного из них убил…
Ну а Неаполь… что по сравнению со всем этим Неаполь?
Рассказал я Пасынку Божьему, как бежали мы с Миракулюса: младший принц Маркус, я, летунья Хелен и настоятельница Луиза, помогавшая Маркусу на Острове Чудес от Стражи прятаться. Как Маркус своим Словом чудеса творил, как мы от линкора имперского отбились, как в дилижансе рейсовом приехали в Неаполь – прямо в засаду, устроенную Арнольдом.
И как Маркус побоище остановил, одним лишь Словом… Как холод прокатился по улочке, как испуганно ржали лошади, с которых исчезла упряжь. Как стражники, оставшиеся в один миг с голыми руками, дергались, будто тарантеллу танцуя, ощупывали себя, оглядывались, пытаясь понять, кто же их обезоружил.
Тогда Марк забрал в Холод все, что только могло послужить смертоубийству. Забрал, даже не прикасаясь, даже не глядя – одним усилием. Далось ему это непросто, и повязали бы нас стражники, даже без оружия оставшись – если бы не Арнольд.
Что у него тогда в душе творилось? Лишь Сестре с Искупителем ведомо. Мне-то попроще было, на меня долг офицерский не давил, я Дому не присягал… Только Арнольд выбор сделал. И вывел нас из засады, собственных солдат раскидывая, будто кукол тряпичных, одной рукой дорогу прокладывая, другой беспамятного Маркуса к груди прижимая.
– Уверовал, значит, офицер Арнольд… – сказал Пасынок Божий. Вроде как с иронией сказал, но голос-то серьезным остался. – Писание вспомнил…
– Как же его тут не вспомнить? – отважился я на вопрос. – Ведь сам Искупитель, когда солдаты римские его с Сестрой убить хотели, то же самое сотворил!
Пасынок Божий вздохнул. Спросил:
– Дальше что было, Ильмар-вор?
– Мы в порт отправились. – Я облизнул пересохшие губы, соображая, не стоит ли хоть чуточку утаить… Да к чему? Вреда от моих слов уже не будет. – Хотели на корабле, морем, в Марсель или Нант идти. А там уже – как сложится. В колонии Вест-Индии, или еще куда.
– Маркуса прятать. От Дома правящего, от Церкви Святой… – укоризны в голосе Юлия не было. Так – размышление вслух.
– Да, ваше святейшество. Чтобы вырос, чтобы Слово во всей силе постиг…
– Дальше.
А вот про то, что дальше было, труднее всего оказалось говорить.
– Мы… мы пошли корабль искать, – начал я. – Любой, лишь бы уже паруса поднимал. А оказалось, что у каждого корабля святой брат дежурит, и без его подписи никого на борт не возьмут. Мы…
– Подкупить решили, – кивнул Юлий. – А когда не вышло – нож к горлу приставили. А когда на крик братья во Сестре сошлись – прочь кинулись. А ты, Ильмар-вор, остался бегство прикрывать. С пулевиком и ножом, один против двух десятков.
Я молчал.
– Почему ты, а не Арнольд? – спросил Пасынок Божий.
– Маркус идти не мог. Я бы его далеко не унес, а Арнольду – что пулевик за поясом, что принц на плече.
– Собой жертвовал, значит… – задумчиво сказал Юлий. – Или надеялся со всеми совладать?
– Нет, ваше святейшество. Не надеялся. Думал, там и лягу.
– Будь против тебя братья в Искупителе – лег бы, – согласился Юлий. – А вот братья во Сестре мои слова выполнили, живым тебя доставили.
Пасынок Божий встал, по часовенке прошелся – мелкими шагами, ноги мантией скрыты, будто плывет, а не шагает. Вздохнул, просто так, как простой человек, делами озабоченный. Спросил:
– И где сейчас Маркус со спутниками своими – ты не знаешь?
– Не знаю.
– А знал бы – не сказал?
– По доброй воле – не сказал бы. А под пыткой молчаливых не бывает.
Юлий прикрыл глаза. Будто утонул в своих размышлениях, замерев на полушаге.
– Ваше святейшество… – снова не выдержал я. Опасно прерывать размышления Пасынка Божьего, но был у меня должок, который надо отдать. – Святой паладин, брат Рууд, что вез меня в Урбис и погиб в дороге от руки другого святого паладина… Он просил меня, если попаду в Урбис, сказать вам, что смиренный брат Рууд долг свой до конца выполнял.
Юлий вздохнул. Сложил руки столбом, прошептал что-то беззвучно. Потом подошел, протянул руку да и коснулся моего потного от волнения лба. Пальцы у него были холодные, старческие, но рука еще крепкая, не дрожала.
– Грехи земные тебе прощаю, Ильмар-вор… в них беда твоя, а не вина. Грехи небесные простить не могу, буду Искупителя с Сестрой о тебе молить.
Я замер, ничего уже не понимая. Какие грехи земные? Какие небесные? И если земные прощены, так, может, за небесные лишь на том свете отвечать придется?
– Прощай, Ильмар-вор, – сказал Пасынок Божий. – Читай Святое Писание, моли Господа о милости. Мир тебе.
– Ваше святейшество…
Но задать вопрос я не успел. Мои недавние конвоиры вынырнули из дверей и вновь крепко взяли за локти. А Пасынок Божий уже повернулся спиной и брел к скамейке – медленно, тяжело, будто не пять шагов ему пройти предстояло, а полную милю.
– Подождите! – выкрикнул я. И в тот же миг один из святых братьев ткнул меня под ребро. Вроде как не сильно, вроде как невзначай – а ноги подкосились, и слова в горле застряли. Что-то хитрое, вроде японской карате-борьбы или русского або.
Похоже, и за небесные грехи расплата на земле предстоит!
Обратно меня волокли, уже не набрасывая на голову капюшона. И рук не связывали. Будь на месте священников простые стражники – упрекнул бы в небрежности. А этим, пожалуй, что с руками я, что без – все едино.
Тащили меня не к лестнице, ведущей наверх, в дворцы Урбиса. Но и не вниз, хоть я нутром чуял – есть здесь еще подземные этажи. Вели по длинному коридору старой каменной кладки, почти темному – факелы висели раз на сорок шагов. Стены были сырыми, пахло плесенью и гнилью. Удивительно, рядом со святыней святынь, часовней, где Искупителя короновали, такое запустение!
– Братья во Сестре, – почему-то мне казалось, что два моих конвоира именно Сестру в молитвах вспоминают. – Пасынок Божий отпустил все мои земные грехи!
Наконец-то я дождался от них ответа.
– Мы слышали, Ильмар-вор, – ответил тот, что шел слева.
– А грехи небесные на тебе, – уточнил второй.
Значит, все.
Сейчас отправят меня к Господу – лично насчет небесных грехов договариваться. И тут уж даже Сестра не заступится.
А всего обиднее, что ноги до сих пор едва шевелятся и сопротивляться никаких сил нет.
Я насчитал восемнадцать факелов, прежде чем коридор кончился. Не бездонным провалом в земле, и не топкой огненной, как я втайне боялся, а небольшим залом, немногим посветлее коридора.
И это был не просто подземный зал: жилая комната.
У стены два топчана дощатых, заправленных грубыми одеялами. Стол простой, на нем немудреная еда: две луковицы, буханка хлеба, фарфоровая миска с двумя селедками, две глиняные кружки с вином или водой. За столом сидели двое. Один – мужик лет сорока, лицо грубое, будто топором тесанное, кожа серая, словно он из этого подвала лет десять не поднимался. Рядом пацан лет десяти, как две капли воды похожий, сын, наверное. Оба одеты в монашеские рясы из серого сукна, и у обоих глаза… пустые глаза, будто темнотой их выело.
– Ильмар-вор, – сказал один из моих конвоиров торжественно. Словно мажордом на важном приеме гостя объявил… – Повелением Пасынка Божьего отпущены ему грехи земные, остались грехи небесные.
Старший из монахов поднялся. И на лице его появилась улыбка – сдержанная, но радостная. Будто всю свою жизнь он меня здесь ждал, успел и сына невесть от кого прижить, и кожей посереть, но дождался-таки!
– Ильмар-вор… – проскрипел монах. Голос был сиплый, видно, от вечной сырости подземелий. – Хорошо. Тринадцатая камера.
Камера?
– Пасынок Божий велел мне грехи небесные замаливать, – быстро сказал я.
– Тут все их замаливают, – сообщил один из конвоиров. – Для того тебя и привели.
Вслед за монахом-надзирателем, что открыл тяжелым ключом еще одну дверь, меня вывели в следующий коридор – длинный и темный. Мои конвоиры ловко прихватили со стены чадящие факелы. Что за отсталость, просто средневековье какое-то, будто нет в Державе ярких карбидных и керосиновых ламп!
Я успел оглянуться – и увидел, что в совсем уж темной комнате пацан в монашеской одежде жадно ест селедку, запивая вином из кружки.
– И долго мне грехи-то замаливать, братья во Сестре? – спросил я.
Мне не ответили. Да и не нужен был ответ – все я прекрасно понял.
Мы прошли коридором шагов двадцать. Миновали несколько люков в полу, накрытых решетчатыми деревянными крышками на крепких замках. Там царила полная тьма, но мне показалось, что за одной из решеток что-то шевельнулось.
У тринадцатого люка – я считал – надзиратель с кряхтением нагнулся, отпер замок и отволок решетку в сторону. Кивнул:
– Прыгай, Ильмар-вор.
Я стоял как вкопанный. Надзиратель с неуместной заботливостью добавил:
– Прыгай, невысоко. Будет воля Сестры – не расшибешься.
Оглянувшись на охранников, я понял – сейчас помогут.
– Святые братья, мне ведь Пасынком Божьим велено Святое Писание читать, грехи замаливать… – нашелся я. – Нельзя же так…
Охранники с сомнением переглянулись. Но надзиратель затрясся, будто его желудочные корчи пробили:
– Нет! Не положено!
– Мы узнаем у Пасынка Божьего, как тут быть, – решил один из охранников. – А сейчас прыгай.
– Подождите, подождите! – засуетился надзиратель. – Вещь-то казенная!
Он потянулся к моему плащу, явно намереваясь сорвать его. Ну, сраму стесняться тут нечего, но в камере голым сидеть – мою-то всю одежду забрали! Нет уж!
Коленом я ударил надзирателя промеж ног. И качнулся вперед – в темную дыру. Со всех сил качнулся, забрасывая ноги в пустоту и повисая на руках охранников.
Прыгать вслед за мной святым братьям не хотелось – пальцы разжались.
Падать и впрямь было невысоко. Метра три или чуть больше. И сгруппироваться я успел, так что даже пяток не отбил – прокатился по каменному полу и встал.
Вверху, в светлом проеме люка, виднелись две озабоченные физиономии. Потом к ним присоединилась третья.
Надзиратель шипел и бормотал что-то о душегубах, Богом проклятых.
– Снимай халат и кидай наверх! – потребовал охранник.
– Сейчас, уже снимаю, – ответил я, торопливо озираясь. Света мне здесь не оставят, это уж точно, надо успеть хотя бы осмотреться…
Камера была небольшой. Метра три на три, почти кубическая. Стены, пол – все из каменных плит изрядного размера. Значит, не выковырять камень, не прорыть лаза… В одном углу камеры – дыра в полу, небольшая дыра, с ладонь размером. Над ней в стене – совсем уж маленькое отверстие, из которого вода льется непрерывно, в дыру убегая. В противоположном углу камеры – груда опилок. Именно опилок, мелких и вроде даже чистых.
Хорошо придумано.
Тут тебе и вода для питья, тут тебе и сортир. Тут тебе и ложе – да такое, что на лестницу не употребишь. А до потолка не допрыгнешь. А по потолку до люка не проползешь. Руссийский зиндан, одним словом!
– Халат! – крикнул надзиратель. – Халат отдай, душегуб! Вещь отчетная! Халат!
– Святое Писание, карбидную лампу и кирку! – крикнул я в ответ.
Надзиратель в сердцах плюнул вниз и стал задвигать деревянную решетку. В общем-то в ней и нужды не было.
– Если еды не давать, пока не вернет… – вполголоса предложил один из конвоиров.
– Не положено! – с искренней болью в голосе ответил надзиратель. – Душегуб проклятый… что ж вы не держали?
Значит, голодом меня морить не собираются. Хорошо…
– Да пусть он удавится своим халатом!
– А если и впрямь удавится?
Голоса уже удалялись. А вместе с ними – и чахлый факельный свет.
Я сел на пол, провел рукой по камню. Чисто, на удивление чисто. Видать, после предыдущего узника камеру отмыли.
На всякий случай я все-таки подполз к груде опилок и бережно просеял их между пальцев. Нет, ничего. Ни записок, написанных кровью из жил на обрывке ткани, ни тайно припасенного инструмента, чтобы ковырять стены.
– Попал ты, Ильмар… – сказал я самому себе. – Ох и попал же…
Очень медленно – спешить мне теперь было некуда – я двинулся по периметру комнаты. И всюду, куда только дотягивался, ощупывал стены. Все камни были крепкими, надежными. Никаких выцарапанных посланий тоже не было. Да и чем их выцарапывать, если в камеру голым бросают? Ногтями? Или собственный зуб выдрать, да им попробовать? Нет, не выйдет, не найдется на свете зубов крепче гранита.
Через полчаса ощупывать стало нечего. Сложив руки ковшиком, я подставил их под лениво текущую струйку. Сестра-Покровительница, посмотри на меня, ободри, вразуми…
Вода была хорошая. Вкусная, чистая. Удивительное дело, водопровод в камере – неслыханная роскошь. Хотя кто в мире богаче Святой Церкви? Разве что Владетель… Да и то сомнительно.
Я отошел обратно к груде опилок. Уселся, скрестив ноги, подгреб под себя побольше трухи. Камеру я, можно сказать, изучил. Уж чем-чем, а умением в темноте не теряться Сестра меня щедро одарила. И не в таких переделках бывали…
Тряхнул я головой и признался себе, что не прав. В таких – не бывал. Египетские гробницы, киргизские курганы, саксонские подземелья – все это давным-давно заброшено. Кроме хитрых, но обветшалых ловушек нет там преград. Да и не голым я в них забирался – с веревками, лампами, прочим снаряжением. А здесь – тюрьма. Камера, в которой до конца жизни сидеть предстоит… если не удастся выбраться, конечно.
Так что же я имею?
По стенам не забраться, до люка не допрыгнуть…
Есть у меня, конечно, халат. А из шелкового халата можно легко веревку сделать. Это и снаряжение, это и оружие…
Веревка. Груза нет, крюка нет, но придумать-то что-нибудь можно? Ведь можно? Значит, забрасываю веревку, цепляю ее за решетчатый люк, подтягиваюсь…
Снаружи раздался шум. Я поднялся, поморгал, когда в коридоре появился желтый дрожащий отблеск. Надо же, как быстро глаза от света отвыкли!
– Дальше, дальше…
Голоса – много голосов. И шаги дружные. Человек пять-шесть идет.
Люк с грохотом отодвинулся. Надзиратель заглянул вниз, а за его спиной замаячили каменные лица конвоиров.
– Ильмар-вор! – угрожающе произнес надзиратель. – Если ты сейчас же не отдашь халат доброй волей, мы спустим лестницу и заберем его силой.
Только начал побег обдумывать…
– Святые братья, не губите! – как можно жалобнее воскликнул я. – Холодно здесь, помру я! Оставьте одежду, святые братья! Даже римская стража над Искупителем так не зверствовала!
– Так и ты не Искупитель, Ильмар-вор. – Надзиратель был непреклонен. – И нечего о зверствах говорить – по полста лет люди в таких камерах жили! Халат!
– Да что ты с ним рассусоливаешь… – брезгливо бросил кто-то из святых братьев. – Он еще имя Искупителя своим грязным языком трепать будет! Давайте…
Вниз начала опускаться лестница. Ну вот, только сломанных ребер мне не хватало! В один миг я сорвал с себя халат, скомкал и швырнул вверх, прямо в лицо надзирателю.
– Забирайте! Изверги!
…Для порядка бы еще слезу пустить, пусть в моем слабодушии уверятся, но плакать совсем не хочется. Когда в душе одна лишь злость – откуда слезы?
– Может, поучить его для порядка? – осведомился кто-то.
– Нет, не положено! – отрезал надзиратель. – Служба должна осуществляться со всем тщанием, но без лишней жестокости!
Экий он законник…
– Халат проверь, может, уже успел веревок надергать? – спросил тот, кто желал заняться моим воспитанием.
– А я что делаю? – обиделся надзиратель. – Все в порядке, целый халат… а поясок, поясок!
– Поясок у меня…
Решетка легла на свое место, а свет и голоса удалились. Да уж, кто по доброй воле здесь решит задержаться…
Я снова вернулся к своим опилкам. Вот так, Ильмар-вор. Нет тебе фарта. Обходись тем, что есть. Головой.
Каждому вору, а порой и честному бюргеру, рано или поздно приходится с тюрьмой знакомство сводить. Ну, если за пьяную драку присудили тебе месяц конюшни чистить или за мелкую кражу добряк-судья год каторги пожаловал, – это дело простое. Устраивайся, обживайся, учись, как обитать за решеткой. А вот когда попал на пожизненную… ну, или на десять лет рудников, что верная смерть, – то готовься бежать.
Только по уму готовься!
Вначале пойми, как ты бежать будешь. Слабину прощупай – в стене, в полу, в стражниках. И жди момента. Не дергайся раньше времени. Но и не упусти свой шанс. Не перегори. Тюрьма, особенно одиночка, тем ужасна, что волю убивает. И тело еще не ослабло, и мысли двигаются, а воли нет – и пропал человек. Перед ним дверь открой, ключ на столе забудь, оружие оставь, а он будет тупо смотреть, шага к свободе не сделает.
Бежать. Как? Камера глухая, стены не пробить. До люка не допрыгнуть. Эх, будь у меня хорошее Слово, а на Слове… лестница, к примеру. Или хотя бы веревка с крюком, веревку можно и на слабое Слово положить. Ну и пила, конечно, чтобы, к люку добравшись, перепилить брусья…
Пустое это. Во-первых, даже выберусь из камеры – надо будет как-то дверь в коридор открывать. А во-вторых, нет у меня Слова.
Что у меня есть? Опилки, вода да слив для нечистот…
Можно, конечно, опилками слив забить. Даже думать противно, с чем их для этого мешать придется, но… Можно, наверное. А когда камера вся доверху водой заполнится, подплыть к решетке, попытаться с замком справиться…
Я захохотал, но смех в гулкой темноте прозвучал так страшно, что наперед я зарекся смеяться.
Это ж сколько будет наполняться камера от тонкой струйки?
Дня три, четыре…
А меня ведь кормить собираются.
Да и не смогу я трое суток в ледяной воде проплавать. В лучшем случае – утону. Но тогда уж проще жилы на руке перегрызть да и отправиться медленной скоростью на тот свет…
Значит, не там слабину ищу.
Уж не знаю, кто мог в такой камере пятьдесят лет прожить. Может, дикий гренландец или исландец, привыкший среди льдов жить, на морозе нужду справлять и снегом умываться. Холодно! Все время холодно, а ведь сейчас теплая ранняя осень стоит. Холод мешал спать, холод не давал думать, холод тянул силы. Хоть бы одеяло какое! Хоть бы одежду оставили!
Первую ночь в камере я не мог даже глаз сомкнуть. Промучился, то пытаясь зарыться в опилки – тогда ледяной пол высасывал из меня тепло, то сгребая все под себя – тогда мучил холод, идущий от каменных стен.
Но, проснувшись, я обнаружил, что в какой-то миг все-таки задремал. Пошел в угол, к воде и сливу, да и наткнулся на что-то круглое и мягкое, лежащее на полу.
Это оказался мой паек. Ползая по камере, я нашел две вареные картошки, маленькую репку, ломоть хлеба и кусок соленой трески. Еда была помятой, видно, ее попросту, без церемоний, скинули через решетчатый люк. Вот и рухнул еще один мой план – подкараулить надзирателя в тот момент, когда он будет разносить еду.
Справив дела и умывшись, я вернулся к своим опилкам. Очистил картофелину – интересно, скоро ли я перестану ее чистить и начну жрать с кожурой? – да и стал есть, вприкуску с треской.
В общем-то прилично кормят. Хлеб черствый, но пшеничный, из хорошей муки. И рыба не вонючая, такую и на воле с удовольствием едят.
А вот супчика наваристого или каши горяченькой мне теперь не попробовать. Это ведь миску потребуется спускать в камеру. Значит, есть риск, что отчаявшийся узник бросится на тюремщика… а риска святые братья не любят.
Вторую картофелину и репку я оставил на потом. Привычно уже сгреб вокруг себя опилки, будто птица, в гнезде поудобнее устраивающаяся, и стал размышлять.
По всему выходило, что своими силами мне не выбраться. Никак. До люка не добраться, подкоп не сделать, затопление устраивать никакого смысла нет. На самый худой конец я оставил попытку дыру сливную расковырять да в канализацию прыгнуть. Наверняка об этом архитекторы подумали, и ждет меня либо крепкая бронзовая решетка, либо труба такая узкая, что не протиснешься. Это та же смерть, только совсем уж позорная – в нечистотах захлебнуться.
Значит, единственная слабина, которую мне искать стоит, – в людях. В тюремщике моем ненаглядном, в человеке с мертвыми глазами. Тщание, но без лишней жестокости… хорошо говорит, как по писаному. Неужели нет у него слабых мест? Корысть, азарт, трусость… Только ведь и подкупить мне его нечем, и не запугать никак. А самое плохое – вовсе он не собирается со мной разговаривать. Даже еду по ночам разносят, вот чего удумали!
Выходит, этой ночью придется бодрствовать…
Спать вроде как и не хотелось. Но я все-таки лег и честно попытался подремать. Получилось, и даже сон мне сниться начал. Снилось, что мы снова бежим по темным, ночным улочкам Неаполя, с опаской поглядываем на Арнольда, что тащит беспамятного Маркуса, одним лишь каменным лицом редких прохожих распугивая… Но в отличие от настоящего нашего бегства, всего три дня назад случившегося, я прекрасно знал – мы прямо на засаду движемся. Знал – и не мог о том сказать. Знал – и шел вперед. Как Искупитель, с апостолами навстречу римским солдатам движущийся…
Вот только Искупитель не зря Богу-отчиму в Гефсиманском саду молился. Минула его смерть постыдная, принес он в мир Слово…
А я что хорошего совершил? Если не брать в расчет прежнюю мою жизнь?
Ну, помог Маркусу с каторги убежать… помог ему новых друзей и защитников обрести… в порту до беспамятства дрался, себя не щадя, лишь бы он спасся…
Неужто и вокруг Искупителя, кроме одиннадцати и одного – еще и другие апостолы были? Те, кто раньше торжества веры погиб?
Я уже совсем проснулся, лежал, уткнувшись лицом в опилки, слабо-слабо живым деревом пахнущие, и думал. Не о побеге. Об Искупителе. О Маркусе. О Святом Слове. О Святом Писании.
Может быть, Маркус мне поможет? Ведь что ни говори, а он – новый мессия! Пусть даже еще маленький…
Вроде как не было такого, чтобы Искупитель своим верным слугам не помог! Даже когда одиннадцать проклятых его предали и отвернулись – разве укорил он их? Напротив! Каждому должность немалую предложил, каждому хотел Слово дать. Другое дело, что они в своем заблуждении не раскаялись. Давным-давно я проповедь одну слушал, хорошо священник излагал, даром что брат во Искупителе, а не в Сестре. Как молил Искупитель ослушников: «Истинно говорю вам – я есть Царь Земной и Царь Небесный. Покайтесь в грехах своих, ибо кто из нас без греха? Нынче же будете со мной на римском престоле!» Вот только не покаялись апостолы-отступники. И сказал тогда Искупитель: «Прощаю вам все грехи земные, а грехи небесные не вправе простить. Идите, и больше не грешите!» Обнял верного Иуду Искариота, и ушел во дворец, и скорбел три дня и три ночи…
Ушли они, одиннадцать проклятых. И никто их не сажал в подземный зиндан, чтобы там раскаивались в грехах небесных.
Воззвать бы сейчас к новому Искупителю, Маркусу, помощи у него попросить!
Только не услышит. Мал еще новый Искупитель. Нет у него таких сил, чтобы прийти в Урбис, отворить все двери и вывести меня на свет…
Я даже вздохнул, картину эту представив. И тут же сам себя устыдился. Когда такое бывало, чтобы я, Ильмар Скользкий, лучший вор Державы, на чужую помощь надеялся? Пусть даже на помощь божественную? Сестру попросить, чтобы вразумила, Искупителю о милости взмолиться – это да, без этого никак. Но чтобы на подлинное чудо надеяться – не было такого! Это значит уподобиться святому миссионеру из притчи, который при потопе Искупителю молился, а плот вязать не стал, к проходящему кораблю не поплыл, так и утоп тихонько, в молитве искренней, чтобы потом от Искупителя укоризну услышать: «Разве не дал я тебе бревен и веревок? Разве не послал к тебе крепкий корабль?»
Чудо – оно лишь к тому приходит, кто его увидеть сумеет.
А не увижу – буду грехи небесные во тьме и холоде замаливать…
Интересно, что же имел в виду Пасынок Божий, о грехах небесных мне говоря? То, что убил я святого брата, меня убить пытавшегося, по дороге из Амстердама в Рим? Или тех святых братьев, что покалечил я в жестокой схватке в Неаполе? Может, и убил кого… не докладывали.
Странно это.
Юлий, Преемник Искупителя на земле, вроде как искренне говорил. Без злобы. Не мог он не понимать, на какие муки меня обрекает. За что же отправил в подземную камеру гнить заживо?
Понятно, что для главы Церкви появление нового Искупителя – нож острый. Кто он теперь, когда по земле настоящий Искупитель ходит? Слуга, управитель… Но он же не атеист безумный, в мистическом умопомрачении Бога отрицающий! Что ему оставшиеся недолгие годы земной жизни, если он поперек Искупителя пойдет, на вечные муки себя обрекая?
Значит, было у него свое понятие происходящего. Другое, не как у меня.
Ворочался я, то прилечь пытался, то прыгал и руками махал, чтобы согреться. И все пытался понять свои небесные грехи. Ничего у меня не складывалось. Хоть до конца света думай…
До конца света!
Тут меня таким морозом продрало, что я сел прямо на холодный камень. Схватился за голову.
Искупитель, значит…
Снова к нам пришел…
Как сказано в откровениях грешного апостола Иоанна Богослова, прежде должен прийти в мир ложный мессия, тот, что лишь выдавать себя станет за настоящего. А делать все наоборот. Как Искупитель был сыном простых людей, так антипод его, Искуситель, – дитем знатных родителей. Как Искупитель на римский престол взошел, неся в мир закон и порядок, так его порочный двойник от земного престола отречется. Искупитель в мир принес Слово, давшее великую власть над любыми вещами, а Искуситель захочет над живыми душами властвовать.
И прославится он чудесами и добрыми делами, и победит, и станет властвовать во всем мире, и наступит на земле произвол и беззаконие, пока не придет истинный Искупитель…
– Да нет же… – прошептал я. – Как же так?
Наверняка Пасынок Божий Юлий именно это под моими небесными грехами подразумевал. Что помогал я не Искупителю, а Искусителю. Только все это простое совпадение! Не может такого быть! Сестра-Покровительница о пришествии ложного Искупителя вообще ничего не говорила. И священник, у которого в детстве я учился, не раз объяснял: откровения брата Иоанна могут быть иносказанием. Они есть предупреждение верующим, и святые истины надо не только буквально понимать, а постигать суть их через личную молитву Искупителю и Сестре.
Вспомнил я нашего старенького деревенского священника, который, сложив руки лодочкой, обходил прихожан, давая каждому причаститься святой водой из железной плошки (в горстях-то воду носить только Сестра умела), и испуг немного отпустил. Глупость это! Никакой Маркус не Искуситель! Он ведь и впрямь всем добра хочет!
Только пока от этого добра – одно горе.
Весь наш транспорт каторжный спалили, душегубов вместе с моряками и надзирателями – лишь бы тайну сохранить. Преторианцы собственную землю десантом брали, никого не щадя, чтобы Маркуса схватить. Мне суждено в темнице заживо гнить. Правящий Дом лихорадит. Церковь, считай, на грани раскола! По всей Державе народ волнуется – Владетель уже месяц собственного отпрыска ловит и никак поймать не может. Того и гляди, Руссия с Китаем сговорятся, да и войной выступят!
Скверно получается.
Теперь мне понятно стало, почему братья во Искупителе так яростно смерти Маркуса жаждут. Для них это и впрямь – важнее даже, чем Изначальное Слово узнать! Вот братья во Сестре не верят в то, что Маркус – Искуситель. И ловят его, чтобы выведать тайну… соревнуясь в том с Владетелем.
А Пасынок Божий, которому положено два крыла веры воедино скреплять, крутится как может… Вот ведь угораздило старика! Впору пожалеть, хоть он меня и бросил в зиндан.
Я вскочил и заметался по камере, в бессильной злобе колотя по стенам. Сестра-Покровительница, помоги! Научи, как выбраться! Не во мне дело, Сестра! Не в каменном мешке, где мне умереть предстоит в холоде и мраке! Страдать здесь недолго, душа моя быстрее уснет, чем тело состарится, буду по полу ползать, еду подбирая да гадя под себя. Но умирать, не зная, что сотворил, – благо или зло, кому помогал – Искупителю или Искусителю, не хочу!
– Сестра, – прошептал я, цепляясь пальцами в трещину между камнями. – Помоги, дай знак!
Нет, камень под моими руками не рассыпался и не повернулся, тайную дверь открывая. Но сверху, из коридора, послышался легкий шум, и долетел робкий отблеск света.
Я застыл. Если это не знак – так что же тогда знак?
Главное – понять бы, что Сестра мне сказать хочет…
Над решеткой совсем уж посветлело, и в дрожащем свете факела я увидел своего надсмотрщика. То, что я не спал, его явно огорчило.
– Эй, святой брат! – крикнул я. – Мне надо поговорить с Пасынком Божьим!
Пожалуй, с тем же успехом я мог просить самого Господа позвать. Надсмотрщик, не дрогнув ни единым мускулом на лице, достал из плетеной корзины какую-то снедь и стал пропихивать через решетку.
– Я хочу важную вещь Юлию сказать! – вкладывая в голос всю убежденность, произнес я. – Тебе же плохо будет, если весть запоздает!
Никакой реакции. Да и неудивительно – кто из узников, здесь сидящих, подобных глупостей не кричал? И богатства сулил, и тайны обещал открыть, и на влиятельных покровителей ссылался…
На пол мягко упала картофелина. Потом – большое зеленое яблоко. Из-за спины надсмотрщика показалась голова его сынка – он проводил яблоко жадным взглядом. Явно не одобрял папашу, переводящего вкусные вещи на всяких заключенных…
– Ну как знаешь, – вдруг сказал я. Идея в голову пришла глупая, но когда никакой другой нет… – Выпала же мне беда… сторожа-дегенераты.
Сквозь решетку упал кусок селедки.
– Что, приучаешь своего ублюдка узников кормить? – ехидно спросил я. – Это дело. Пускай прислуживать учится. Вы оба такие же арестанты, как я. Только у вас камера побольше. Зато работать приходится.
Пацан злобно уставился на меня. Надзиратель негромко сказал, склонившись к нему:
– Каждый узник поначалу склонен оскорблять нас. Особенно в первый месяц своего заключения, и к исходу первого и третьего года. В промежутках узник обращается с жалобами и мольбами, а подлинное смирение следует лишь на четвертый год…
– Учи, учи, – поддакнул я. – Да приглядывай, чтобы он у тебя с тарелки еду не крал. Что-то вас плоховато кормят, хуже чем нас, душегубов!
– Подлинный аскет, – рука надзирателя извлекла из корзины кусок хлеба и стала пропихивать сквозь решетку, – нечувствителен к насмешкам. Ибо насмешки порождены неудовлетворенным желанием, а мы свои желания ограничиваем из любви к Господу… Повтори.
– Ибо насмешки рождены… порождены неудовлетворенным желанием… – буравя меня взглядом, прогнусавил мальчишка, – а мы свои ограничиваем…
– Из любви к Господу! – строго добавил надзиратель, отвешивая сыну легкую оплеуху.
– Из любви к Господу! – От обиды у пацана даже голос стал звонким, детским.
– То-то смотрю, лет десять назад ты не только Господа возлюбил, – высказал я надсмотрщику. – Как это у тебя получилось, страдалец? Какая женщина тебя в постели согрела, крыса подземная? Небось шлюха была дешевая…
Опасное дело – злить своего тюремщика. Уж тем более так злить! Но надсмотрщик и тут не отреагировал, лишь челюсти сжал, да движения стали резкими.
Впрочем, не на него мои оскорбления рассчитаны…
– Душегуб! – злобно крикнул мальчишка. – Моя мать достойная женщина! Моя мать в монастыре живет!
Я захохотал.
– Так ты не от простой шлюхи дитё прижил, а от монашки? Молодец, молодец!
От порывистого движения надсмотрщика хлеб разломился и крошками просыпался вниз. Монах молча сгреб глупого отпрыска и потащил прочь.
Прекрасно!
– Теперь буду знать, куда проштрафившихся монахов да их ублюдков ссылают! – радостно крикнул я вслед. – Аскет! А правда, что невесты Искупителя в постели особенно сладкие и страстные? Расскажи, как она тебя ласкала?
Грохот закрываемой двери – бежали они по коридору, что ли?
Подобрав яблоко, я вернулся на свое опилочное ложе. Усмехнулся, подбрасывая в руке твердый, тяжелый плод.
Вкусное, наверное.
От греха подальше я закопал яблоко в труху и улегся спать с чувством полного удовлетворения. Словно праведник, утешивший в два раза больше вдов и сироток, чем обычно.
Прошло два дня – если меня и впрямь кормили раз в сутки. Порции уже не казались мне такими щедрыми, как раньше, хотя надо отдать должное – надзиратель рацион не уменьшил. Суровый человек, твердый, даром, что глаза у него неживые. К сожалению, приходил он теперь без сына, и насмешки приходилось отпускать лишь в его адрес. Я интересовался, как он замаливал свой грех, не оскопился ли после проступка, и вообще, произнес больше гадостей, чем за всю прошедшую жизнь. Но надзирателя, похоже, пронять было ничем невозможно. Он не отвечал, без лишней суеты пропихивал еду и уходил, оставляя меня во тьме.
На третий день мне повезло.
Я задремал и проснулся от того, что рядом с моим роскошным ложем что-то шлепнулось. Поднял голову и встретил ненавидящий взгляд сына надсмотрщика.
Все-таки выдрессировал его монах! Пацан не попытался лишить меня пайка, он лишь кинул в меня картошкой.
– А, байстрюк… – поприветствовал я его, садясь на опилках. – Что, ты даже кидаться не умеешь?
Следующая картофелина упала ближе. Я лениво пнул ее ногой и сказал:
– Ты, видать, руками привык всякие гадости делать, вот и отсыхают с молодости…
Пацан молчал, тщетно пытаясь придать лицу такую же твердость, как у отца. Потом достал кусок соленой селедки – как же она мне надоела! Смачно плюнул на него и бросил через решетку.
– Водичка есть, отмою, – сообщил я с улыбкой. – Ублюдок клешерукий.
Удачное оказалось словцо! Обидное.
Пацан достал третью картофелину, которой вроде как и не положено было быть в пайке. Попытался примериться сквозь узкие дырки решетки. Я захохотал.
И тогда мальчишка достал связку ключей, злорадно улыбнулся и стал отпирать замок.
У меня чуть челюсть не отвисла от удивления. Я-то надеялся, что за полгода, за год сумею его в неистовство привести. Но дети – они такие чуткие, раньше повезло!
С неимоверным трудом пацан сдвинул тяжелую решетку до половины. Я вскочил и испуганно кинулся в угол. Крикнул с надрывом:
– Эй! Эй, ты чего удумал, мерзавец!
Конечно, у пацана хватало ума, чтобы не пытаться лезть в камеру. Он просто поднял рясу, спустил штаны и принялся мочиться, метясь в мою сторону. Но напора явно не хватало.
– Ты даже ссать не умеешь, – уведомил я.
Пацан торопливо заправил штаны, схватил картофелину и чуть наклонился, целясь.
Вот он, мой шанс!
Яблоко, твердое зеленое яблоко, которое так хотелось съесть, было у меня в правой ладони. Я бросил его одновременно с мальчишкой. Изо всей силы, будто речь о моей жизни шла.
Впрочем, так оно и было. Второй раз пацан бы на эту удочку не попался.
Картофелина больно ударила меня в щеку – мальчишка-то оказался не бесталанный! Но и мой снаряд не промазал – звезданул его прямиком в лоб. Самое обидное было бы, отшатнись мальчишка назад или упади на полусдвинутую решетку.
Но все получилось великолепно!
Он вскрикнул, всплеснул руками, хватаясь за голову, и рухнул прямо в люк.
– Спасибо, Сестра! – завопил я, бросаясь к поверженному врагу. – Господи, да благословенны дети малые, таковых будет Царствие Небесное!
Пацан хныкал, елозя на полу и пытаясь подняться. Он, видно, еще не оценил до конца размеров катастрофы. Я рывком поднял его, встряхнул, заботливо спросил:
– Не ушибся, дружок?
– А… – заныл пацан, сообразив, что попал прямо в лапы к душегубу. Похоже, он был цел, хранила Сестра.
– Не ори, поздно уже кричать, – утешил я его, сдирая с пацана рясу. Хорошая ряса. Крепкая, почти новая. И башмаки крепкие, на деревянной подошве. Штаны оказались похуже, изрядно прохудившиеся и явно послужившие не одному монашку, а рубашка – совсем уж гниль. Отпустив беззвучно разевающего рот пацана, который тут же на четвереньках отполз к моим любимым опилкам, я еще раз прикинул расстояние до потолка – и принялся рвать рясу на полосы. Отчаяние придало мне силы: срывая ногти и помогая себе зубами, я справился за несколько минут. Связал полученные полосы по двое, потом – между собой. Подергал, что было сил. Выдержит?
Будет на то воля Сестры – выдержит…
Я потер щеку – она болела, и вроде как даже вкус крови был во рту. Неужто ухитрился зуб расшатать, паршивец? Нет, похоже щеку прикусил.
– Лопнет веревка! – плаксиво сообщил мальчишка.
– Тогда стану из тебя веревки вить. – Я поднял башмак, привязал к концу веревки. Примерился и бросил в люк. С первого же раза башмак застрял на решетке. Я осторожно повис на веревке – держит…
Малолетний тюремщик с воплем бросился на меня, повис на ноге – я едва успел отцепиться. Его небольшой вес мог послужить той последней каплей, что переполнит чашу.
– Тебя убьют, убьют! – колотя меня кулачками по груди, кричал мальчишка. Тоже мне пророк…
Рукавом рубашки я заткнул ему рот, а порванной рубашкой связал руки и ноги. Накрепко, уж узлы вязать я умею.
Уложил на опилки – зверствовать не к чему, зачем простужать мальца? И вернулся к веревке.
Сейчас – или никогда…
Веревка потрескивала, но держала. Я лез, пытаясь двигаться как можно более плавно, но притом быстро. Решетка немного накренилась, но вроде бы застряла в проеме надежно.
Наконец я смог протянуть руку – и вцепиться в край люка. Еще мгновение – и выбрался в коридор. Голый, грязный, страшный, трясущийся от возбуждения и, чего скрывать, страха.
– Спасибо, Сестра… – еще раз прошептал я, глядя в темную дыру, где едва угадывался ворочающийся на опилках мальчишка.
Факел торчал из выемки в стене и, похоже, собирался скоро догореть. Под ним стояла корзина с остатками снеди – не я один обитал в каменном мешке, валялась связка из трех ключей и благословенное яблоко. Я поднял его, отер о тряпицу, которой были прикрыты пайки в корзине, откусил.
Кислое. И совсем невкусное.
С факелом и ключами в руке, с веревкой вокруг пояса, я пошел по коридору.
Не прекращая грызть яблоко.
На все решетки в коридоре был один ключ. Я открыл одну, за которой заметил шевеление. Позвал. Присел, вглядываясь в темноту и покрепче держась – не поймали бы меня на собственном приеме!
Но человек, распростершийся на тонком слое чего-то слежавшегося, когда-то бывшего опилками, не реагировал. Тупо смотрел на меня, сжимая в руке надкушенный кусок хлеба. Потом медленно повернулся спиной, съежился и продолжил есть. Он весь был в грязи, длинные волосы прикрывали спину до лопаток.
Ему уже не помочь. Его под руку выведи из темницы – обратно поползет.
– Эх, святые братья… – прошептал я. – Лучше бы на плаху… все добрее.
На связке оставалось еще два ключа. Я подошел к двери, ведущей в комнату надсмотрщика, прислушался.
Тихо…
Подобрав ключ, я осторожно провернул его в замке. Ни скрипа, ни шороха – механизм был заботливо смазан.
Готовый и к схватке, и к бегству, я заглянул внутрь. От света трех факелов – четвертый недавно догорел и тихонько чадил – у меня заболели глаза. Да… привыкать придется. Меня сейчас на белый свет выпустить – хуже крота буду.
Надсмотрщик спал. Лежал в одном исподнем на нерасправленной койке, на спине, тихонько похрапывал. Человек как человек, когда глаза закрыты…
Я осторожно обошел комнату. Нашел небольшую дубинку – вряд ли предназначенную для усмирения узников, скорее крыс гонять. Но чем человек хуже крысы?
Подойдя к надсмотрщику, я без лишних церемоний огрел его по голове. Не в полную силу, спящего убить – это грех смертный, а чтобы на четверть часа, на полчаса вырубить.
Оказалось – слабо бил! Монах дернулся, открыл глаза и мгновенно выбросил вперед руку, целясь в шею. Я едва успел отшатнуться, иначе он разбил бы мне горло. И врезал дубинкой еще раз, теперь уж покрепче.
Сознания надсмотрщик не потерял, но обмяк. Я быстро связал ему руки, прикрутил к кровати. Рот заткнул тряпицей, валявшейся на неприбранном столе. Там же был и кувшин с остатками вина. Глотнул чуток – голова закружилась. Крепкое винцо монахи пьют!
Подтащив к койке стул, я уселся и спросил:
– Ну что? Кляп выну – будешь кричать?
Надсмотрщик смотрел на меня своими пустыми глазами и не шевелился. От него пахло спиртным – вот с чего он сынка арестантов кормить послал…
– Подумай, – предложил я. Пошел к рукомойнику в углу, смочил полотенце и обтерся с ног до головы. Остатки воды просто на голову вылил, тщательно рясой надсмотрщика вытерся. Вроде бы и умывался в камере каждый день дармовой водичкой, а все равно кажется, будто грязью с головы до ног покрыт!
В шкафу нашлись еще две рясы, бельишко, пара штанов. С каким же удовольствием я оделся! Это только в постели или на пляже приятно голым поваляться. Накинув на голову капюшон, я подошел к своему тюремщику. Тот уже немного отошел, подергивался.
– Будешь говорить? – спросил я. И уточнил: – Тихим голосом?
Он энергично закивал, и я вынул кляп.
– Душегуб… – прошептал надсмотрщик.
– Очень приятно, Ильмар. Ну так что? Жить хочешь?
– Где мой сын?
Не за себя волнуется… значит, есть у него что-то человеческое в душе.
– В камере. Живой он, живой.
Надсмотрщик кивнул. Что-то уж больно по-доброму я с ним!
– Лежит на опилках, связанный… – добавил я. И приврал: – А сток заткнут. Как ты думаешь, часа за три наберется столько воды, чтобы мальчонку с головой покрыть?
– Ду… – заревел было монах, но я мгновенно прикрыл ему рот ладонью. Через пару мгновений надсмотрщик одумался, перестал дергаться, и я убрал руку. Сказал:
– А еще я думаю, что вовсе не надо трех часов ждать. Вода-то ледяная. Полчаса, час – да и высосет все тепло.
Он молчал. Думал.
– Хочешь жить сам и сына спасти?
– Мне уже не жить… – бесцветным голосом сказал монах.
– Неужто святые братья казнят друг друга за провинности?
– Кто в чем повинен, тот такое же наказание и примет… – прошептал тюремщик.
– На мое место попадешь? – понял я.
Надсмотрщик размышлял.
– Тебе решать, – сказал я. – Мне все одно. Так и так в бега уйду. Получится – хвала Сестре, схватят – живым не дамся. От тебя одно зависит, что с тобой и твоим сынком станет.
– Мне не жить… – вяло сказал надзиратель.
– А ты до этого жил? – почти весело спросил я. Вроде и торопиться мне надо было… но сидела внутри какая-то злобная жажда поглумиться над поверженным врагом.
Монах посмотрел мне в глаза и вдруг кивнул:
– Нет. Я уж лет десять, как умер. Твоя правда, вор.
Все желание издеваться над ним пропало.
– Объясни, как бежать отсюда, – сказал я. – Тогда сток открою, будет жить твой сын. И тебя не трону, связанным оставлю – и все.
– Разве ты моим словам поверишь? – тяжело спросил монах. – Да и объяснить это… ночи не хватит.
– Тогда прощай, – сказал я. Потянулся за кляпом.
– Про сток ты наврал, – неожиданно сказал монах. – Знаю, что наврал, глаза тебя выдают. Жив мой сын?
Я бы ему и так сказал, что ничего ребенку не грозит, конечно…
– Живой он, – признался я.
– Убей его, душегуб.
– Что? – Едва я руку удержал, чтобы не огреть его дубинкой за такие речи.
– Вина на нем, душегуб. Я с ума не сошел, чтобы послать сына волков кормить. Видно… видно, понял, что я пьян. Или над тобой поглумиться решил. Найдут его в камере, меня здесь… все поймут. Меня в монастырь на севере, за недосмотр. Его – в камере и оставят. Лучше убей его, Ильмар-вор. Пусть этот грех на мне будет.
– Что ж вы, святые братья, способны такого мальца в зиндан упечь? – Я не поверил своим ушам.
– Он не малец, он святой брат, как все мы…
Вот уж не было печали!
Когда бежишь, когда дерешься – тут все едино. И если б пацан шею сломал, в камеру падая, принял бы я этот грех. Но вот так, уйти, зная, что мальчонка сгниет заживо в каменном мешке!
– Не смогу убить, рука не поднимется, – прошептал я. – Вор я, а не душегуб! Понимаешь? Вор!
Надсмотрщик застонал. От той боли, что разрывает сердце, а не от ударов моей дубинки…
– Как тебя звать? – спросил я.
– Йенс.
– Йенс, я развяжу тебе ноги. Доведу до камеры. Прыгнешь туда. Подашь мне сына. Его я оставлю здесь, на койке. Объяснишь ему… что сказать, чтобы на нем вины не числили.
Монах смотрел на меня с растерянным недоумением. Потом спросил:
– Зачем тебе это?
– Да затем, что не душегуб я!
– В шкафу пол двойной, – помолчав, произнес Йенс. – Подними доску, под ней тайник. Там нож есть и немного железа. Нож плохой, и монет немного… но тебе все равно сгодятся.
– Спасибо, – теперь растерялся я.
– Не благодари. Я тебя об одном прошу… когда схватят тебя – заколись. А то на пытке расскажешь, как все взаправду было.
– Уверен, что схватят?
– Уверен, – коротко сказал надсмотрщик. – Снимай с ног веревки.
Через пару минут мы уже подходили обратно к моей камере. Йенс шел впереди, чуть покачиваясь, вряд ли от похмелья, скорее от моих ударов дубинкой. Я шел следом, с ножом в одной руке и дубинкой в другой. Когда мы остановились над люком, пацан радостно замычал, дергаясь на опилках. Видно, решил, что его отважный отец душегуба скрутил да и ведет обратно. А как увидел, что на самом деле я с оружием, затих.
– Не поднимешь на меня руки? – спросил я монаха. Тот посмотрел вниз, в вонючую темную дыру, кивнул:
– Не подниму.
– Нет уж, святой брат. Клянись! Сестрой-Покровительницей, Искупителем, верой своей клянись! Что не попытаешься мне вреда причинить или в камеру обратно спихнуть!
– Клянусь, что не причиню тебе вреда и в камеру не брошу. Искупителем и Сестрой его клянусь тебе в том, Ильмар.
Теперь у него и голос стал мертвым, как раньше глаза. И то сказать, он сейчас смотрел в камеру, где теперь ему придется жизнь доживать.
– Хорошо, – сказал я. Рассек ножом веревку на руках, отступил на шаг, готовый ко всякой беде. Йенс медленно растер запястья. Посмотрел на меня, спросил:
– А откуда ты знаешь, может, я время тяну, ужасами тебя пугаю? А сейчас придет сменщик, да и конец тебе?
– Тогда это судьба, – сказал я. – Только не зря же Сестра сказала: «Не знаешь как поступить, поступай по-доброму».
Йенс скривился в странной улыбке. И прыгнул вниз.
Я подошел к люку. Подождал, пока надсмотрщик развяжет ревущего пацана, вытрет ему сопли и отвесит оплеуху. Сказал:
– Давай, подавай наверх.
– Подожди! – резко отозвался Йенс. Заговорил с сыном, тихо и быстро что-то ему объясняя. Один раз пацан попробовал вякнуть что-то поперек, получил затрещину и стих. Потом, подхватив мальчишку под мышки, Йенс подошел к люку. Поднял пацана на вытянутых руках.
Тот еще брыкался, сволочь! Не хотел, видишь ли, свободу из рук душегуба принимать!
Пришлось тоже подзатыльник для успокоения применить. Крепко держа мальчишку за руку, я сказал:
– Ну что, Йенс. Не держи зла. Прощай.
– Схватят тебя… – произнес монах. И вдруг посмотрел на меня с какой-то искоркой жизни. – Хочешь выведу?
– Не желаешь тут гнить? – спросил я. – А с чего мне тебе верить?
– Не с чего.
Несколько секунд колебался я, проклиная себя за нерешительность. В одном Йенс прав – даже в одеждах монаха трудно выбраться из Урбиса. Не знаю я здешних порядков, приветствий, даже дороги не знаю.
– Привязывай! – Я протянул пацану веревку. – Йенс! Выдержит тебя веревка – твое счастье.
Сопя и снова хныкая, мальчишка привязал веревку. Плохо привязал, скользящим узлом. Я покачал головой, но вмешиваться не стал.
Йенс осторожно взялся за веревку. Посмотрел вверх. Глотнул – качнулся под кожей кадык. И стал взбираться. Быстро, рывком.
Узел все-таки выдержал, а вот веревка затрещала. В последний миг Йенс успел выбросить руку, уцепился за решетку, повис. Решетка накренилась, медленно опускаясь в люк. Пацан взвыл, схватил отца за запястье, попытался потянуть.
– Уйди… – прохрипел тюремщик. – Уйди, дурак!
– Да чтоб вам в аду леденеть! – крикнул я и, нагнувшись, потащил Йенса вверх. Понимая, что делаю глупость. Что ему сейчас стоит схватиться за меня и утащить за собой в камеру? А сынок приведет стражников…
Рыча, сжимая зубы, Йенс выкарабкался из люка. Отполз на шаг.
– Страшно там? – спросил я.
Йенс молчал. А сволочной пацан попытался пнуть меня под коленку. Хорошо, что этой пакости я ждал, отвел ногу – и вмазал ему очередную затрещину.
Следующую он получил от отца.
– За добро не платят злом… – прошептал Йенс.
– Он душегуб! – пискнул пацан. – Отец, тебя накажут!
– Он вор… – тихо сказал Йенс. – Идем.
Снова вооружившись дубинкой и ножом, я пошел за ними. Впритык, чтобы не успели дверь в коридор захлопнуть.
Но они не пытались это сделать.
В комнате Йенс дал пацану ночную рубашку, а потом собственноручно связал сына. Крепко связал, я наблюдал. Сказал:
– Ты спал. Ничего не знаешь. Проснулся, когда душегуб тебя ударил и связал. Понял?
Пацан ревел.
– Не ори, тебе ничего не будет, – сказал Йенс устало. Взял тряпку, что и ему кляпом послужила, заткнул сыну рот. И все – больше даже не посмотрел в его сторону. Оделся сам, потом подошел, несколькими движениями оправил мою одежду. Трудное дело – в рясу облачаться без опыта… Обронил: – Капюшон… и нож спрячь. Иди не спеша. Молчи.
И двинулся к двери.
Йенс шел впереди, я следом – пряча в рукаве нож. Не было у меня веры Йенсу, да и быть не могло. И уж если предаст, то первым и погибнет.
Коридор был пуст, дверь, ведущая в часовню, заперта.
Я, увидев, что Йенс слегка склонил голову, сложил руки святым столбом и мысленно возблагодарил Искупителя. За то, что строгий взгляд отвел в сторону, за то, что шанс мне дал.
Никогда ведь такого не бывало, чтоб человек из церковных застенков сбегал! Отпускали – бывало. Миловали высочайшим указом, например, если в повинном военачальнике нужда у Державы возникла – тоже случалось.
Но чтобы человек убежал – никогда не слышал!
– Сейчас будут три поста, – сказал вдруг Йенс. – Первый пройдем легко. Только не говори ни слова.
– А второй и третий?
– Третий тоже пройдем. Если второй пропустит. Думаю я, не мешай.
Когда меня вниз тащили, постов я и не приметил. То ли моих конвоиров хорошо знали, то ли вниз пройти легче, чем наружу выйти…
– Шаг мельче и ровнее… – напомнил Йенс. – Остановлюсь – тоже стой. Пойду – иди следом.
Первый пост был так неприметен, что я бы точно мимо прошел, сразу подозрения охраны вызвав. Это была ниша в стене коридора, и там, за маленьким столом, без всякого света, сидели трое монахов. Перед двумя на столе лежали арбалеты: с тупыми стрелами, которые обычно не убивают, а оглушают.
Перед третьим лежал лист бумаги и самописное перо, что почему-то еще страшнее казались, чем оружие.
– Мир вам, братья… – сказал Йенс, остановившись.
Стражники убрали руки с арбалетов.
– И тебе мир, датчанин, – сказал монах с пером насмешливо. Словно происхождение Йенса какой-то повод для шуток давало. – Как дела? Смирно твои сидят? Побегов не замышляют?
Все трое заулыбались.
– Замышляют, каждый день, – сдержанно ответил Йенс. – Кто сегодня на кухне?
Охранник скорчил недовольную рожу:
– Пьер… можешь не спешить…
– Храни нас Святой Себастьян от желудочных колик… – сказал Йенс.
Все три монаха заржали.
– Ты сегодня в ударе, Йенс! – сообщил охранник, что-то выписывая на бумаге. – Давай топай…
Следом за Йенсом я пошел дальше по коридору. Как только мы удалились от поста шагов на пятьдесят, тихо спросил:
– За кого они меня приняли? Почему не спросили ничего?
– Дальше по коридору, за тюрьмой, кельи для провинившихся монахов, – ровно сказал Йенс. – Они наказаны на различные сроки обетом молчания и одиночеством… но не так строго, конечно, как… как мои подопечные. Мне позволено брать кого-то из них в помощь, когда я иду за пайками. Я беру… всегда, даже если могу унести корзину один. Для них это в радость.
– Понятно… а второй пост?
Йенс остановился. Повернулся, кивнул:
– В том-то и дело. За второй пост им выходить нельзя.
– Сколько там человек?
– Пятеро. Ильмар, я не позволю тебе убивать своих братьев.
– Тогда придумай, как пройти без крови!
Он думал. Действительно думал. Знать бы еще, о чем…
– Ильмар-вор, ты знаешь галльский?
– Да.
– Хорошо?
– Никто не жаловался.
– Пошли…
Мы прошли еще по коридору, остановились возле уходящего вбок прохода. Йенс сказал:
– Мне надо посмотреть, кто на втором посту. Нет ли там людей, знающих Пьера.
Я покачал головой:
– Нет, Йенс. Я твой план понял. Но не отпущу тебя одного. Рискнем.
– Тогда пошли на кухню… – без всякого удивления сказал Йенс.
Еще в коридорчике я почувствовал запах готовящейся пищи. И он мне не понравился.
Стукнув в дверь, Йенс вошел на кухню. Я – следом. Там было светло, ослепительно светло от нескольких газовых рожков. Посередине кухни стояла хорошая плита, тоже газовая, на ней булькали и пузырились кастрюли. За разделочным столом, с хорошим стальным ножом в руках, стоял этот самый Пьер – крепкий детина с младенчески невинным пухлым лицом, в белом переднике поверх рясы и грязноватом белом колпаке, лихо сдвинутом на затылок. Я на него был похож разве что ростом.
– О! Йенс! – радостно завопил Пьер. То ли он был глуховат, то ли просто предпочитал орать, а не разговаривать. – Ты рано, Йенс! Еще не готова похлебка!
– Да мы не за похлебкой, брат… – виновато сказал Йенс. Посмотрел на меня, спросил: – Голос запомнил?
Я кивнул.
Йенс резко развернулся и огрел Пьера кулаком по лбу.
– Ой-ля-ля… – грустно сказал повар и рухнул на пол. Я от удивления головой затряс, словно сам по ней получил. Никогда такого не видел, чтобы сраженный тяжелым ударом человек успевал что-то членораздельное сказать. Это разве что в пьесах герои успевают и Искупителю взмолиться, и проклятие выкрикнуть, и что-нибудь нравоучительное пискнуть. А в настоящей жизни – шиш! Разве что обрывок бранного слова вместе с соображением вылетит…
– Крепкий… – Йенс тоже был удивлен. – Ой-ля-ля, крепкий…
Объяснять мне ничего не требовалось. Вдвоем мы быстро стянули с Пьера рясу, передник, колпак. Затушили плиту – не то погаснет огонь, и отравится галлиец газом. Связали Пьеру руки и ноги.
– Рот можно не затыкать, – решил Йенс. – Все равно никто воплей не услышит. А он вечно гнусавит, нос у него плохо дышит, может задохнуться от кляпа.
Закончив переодеваться, я спросил:
– Похож?
Йенс с сомнением смотрел на меня. Покачал головой:
– Нет. Разве что для того, кто Пьера один раз видел, да и то в темноте.
Я сдвинул колпак на затылок. Взял поварской нож, обрезал со лба слишком длинные волосы, чтобы хоть чуток короткую стрижку монашескую напоминали. Сказал:
– Ты рано, Йенс!
Закусив губу, надсмотрщик взирал на меня. Пожал плечами:
– Голос похож… Не знаю. Пьера перевели к нам недавно, в наказание. Может быть, и не узнают.
– На вся воля Сестры и Искупителя. Знаешь… давай-ка еще…
Я снял с плиты кипящую там кастрюльку. Понюхал. Гадостный супчик, но не совсем уж мерзкий.
– Где здесь помойное ведро? – выплескивая половину кастрюли в медный котел с тушащейся капустой, спросил я.
– Вот…
– Лей доверху.
Сморщившись от отвращения, Йенс поднял крепкое дубовое ведерко и щедро плеснул в котелок. Вышло замечательно! От одного вида этого супчика – с картофельной шелухой, луковыми шкурками, какими-то совсем уж безнадежными обрезками мяса и жил, подозрительного вида лохмотьями чего-то совсем странного – блевать хотелось.
– Господи, пару раз он что-то такое и подавал… – прошептал Йенс.
– Пойдешь впереди, – велел я. – Ну и ругайся…
– Понятно.
Едва мы вышли в основной коридор, как Йенс возвысил голос:
– Это еда? Это суп? Свинья не станет есть такие помои!
– Ой-ля-ля! – воскликнул я. Уж очень запомнился мне прощальный выкрик Пьера. – Это суп! Это галлийский луковый суп! Вкусно!
– Вкусно? Попробуй сам! Съешь при мне тарелку этого супа! – ревел Йенс. – Даже арестантов нельзя кормить помоями! А ты сварил это для нас! Для своих братьев! Никто не будет такое есть!
– Это можно есть! – отбивался я. То ли в образ вошел, то ли азарт охватил, но мне и впрямь хотелось переспорить Йенса. – Горячий суп! В Галлии все едят такой суп!
– Никто не станет это есть! Тут помои! – Йенс потряс котелком, выплескивая горячую жижу на пол. – Пусть брат Луиджи посмотрит на это!
В яростной перепалке мы и дошли до второго поста. Это тоже была ниша в стене коридора, но внушительная ниша, и там стояло два ярких ацетиленовых фонаря. Пятеро монахов зачарованно взирали на наше маленькое шествие.
– Посмотрите, что он сварил! Душегуб! – яростно закричал Йенс, брякая котелок на стол перед охраной.
– Спаси Сестра, – прошептал один из монахов, складывая руки лодочкой. – Какой кошмар…
Кто-то, самый любопытный, наклонился к кастрюле. Йенс поднял ее, почти утыкая монаху в нос. Уж не знаю, что он там узрел, но лицо его позеленело, он схватился за горло и бросился вон – в маленькую дверку в нише.
– Я хочу, чтобы брат Луиджи увидел это! – крикнул Йенс. – И пусть Пьер сам съест свои помои!
Сообразив, что зря перевел внимание на меня – монахи начали было поднимать головы, Йенс крикнул:
– Тут плавают черви! Большие черви! И мы бы это ели!
Видно, хорошо кормили святых братьев в Урбисе – новость оказалось для них слишком тяжелой. С перекошенными лицами они отстранились от Йенса, трясущего котелком и старательно заслоняющего меня спиной. Эх, попробовали бы каторжной баланды…
– Я сам все объясню брату Луиджи! – крикнул я и быстро пошел вперед. – Сам, ой-ля-ля! Брат поймет!
– Нет уж, мы пойдем вместе! – завопил Йенс и бросился за мной. Шокированные монахи нам не препятствовали. Кажется, их больше занимало, когда же освободится туалет, из которого доносились понятные звуки.
Когда мы ушли от поста, Йенс хрипло сказал:
– Тебя спас этот котелок… тот брат, которого стошнило, прекрасно знает Пьера. Вечно у него кусочничал, добавку выпрашивал…
Я молчал, переводя дыхание. Мы прошли еще несколько шагов, когда сзади донесся топот и послышался крик:
– Постойте, братья! Йенс, Пьер, стойте!
Нас догонял один из монахов. Но именно один…
– Что? – спросил Йенс, поворачиваясь.
– Надо же расписаться! – Монах помахал бумагой. – Давайте…
Йенс поставил котелок на пол, молча взял лист, повернул монаха спиной – тот покорно встал, упершись руками в стену, нацарапал роспись. Пальцем показал мне, где ставить роспись. Внимательно посмотрев на роспись Пьера – ничего особенного, закорючка с завитком, я скопировал ее.
– Чтоб тебя, Йенсу, в яму упекли! – злобно пожелал монах, поворачиваясь и даже не глянув мне в лицо. – Отравитель…
Третий пост был уже на выходе из подземелий. Даже окна, пусть и зарешеченные, здесь имелись! Был он самым большим, и дежурили тут не только монахи, но и стражники из церковной гвардии, с нулевиками, мечами и прочим смертоносным оружием.
И как всегда бывает на посту, где смешаны две власти, на нем царил бардак.
Я к тому времени уже избавился от поварского фартука и колпака, Йенс – от котелка с бурдой. Мы просто молча подошли к монаху с книгой записей и поставили росписи о том, что вышли из подземной части Урбиса.
Не удержавшись – все равно никто не смотрел на нас, я оставил свою настоящую роспись. Монах кивнул и повернулся к приятелям, которые увлеченно играли с гвардейцами в азартную и не слишком-то поощряемую Церковью игру «корова».
Миновав двух алебардщиков у двери, тоже зачарованно взирающих на веселящихся товарищей, мы вышли на улицу. Я остановился, осознав наконец-то, что бегство удалось. Или почти уже удалось – на выходе из Урбиса пропусков не спрашивают.
Был поздний вечер, солнце уже почти село. Молодые послушники с факелами шли по тротуару, зажигая газовые фонари. Почти все здесь были монахи, но встречались и мирские люди – то ли работающие в Урбисе на какие-то церковные нужды, то ли пришедшие на исповеди, службы, за советом и помощью. Тут ведь не только канцелярии да подземные тюрьмы, тут еще лечебницы церковные, консистория, самый крупный в Державе собор – Святого Иуды Искариота, да и опера местная, ставящая исключительно библейские постановки, на весь мир славится.
И все-таки пока я был в западне. Пусть открытой настежь, но в западне. Стоит лишь монахам найти связанного Пьера, или сына Йенса – и все. Через десять минут все выходы будут кордонами закрыты.
– Спасибо тебе, Йенс, – сказал я. – Куда идти теперь?
– Пять минут до ворот Святого Патрика. – Йенс кивнул. – Идем.
– Значит, решил? Бежишь тоже?
– Бегу, – кивнул Йенс.
Мы зашагали по улице, легкими кивками раскланиваясь со святыми братьями, по-пасторски осеняя мирян святым столбом. Йенс негромко сказал:
– Самому не верится… что вышло.
– Думал, схватят?
– Уверен был.
– Ты сам-то часто из подземелий выходишь, Йенс?
Он ответил не сразу:
– Нет.
– Запрещено?
– Сам не рвусь…
Впереди уже были видны ворота – широко, приветливо открытые, у которых дежурили стражники и монахи. А за воротами – вроде бы такая же точно улица… только это уже Рим.
– И куда пойдешь, Йенс? – спросил я.
– Не знаю.
– В Данию, на родину, отправишься?
– Нечего мне там делать.
Чем ближе мы подходили к воротам, тем потеряннее выглядел Йенс. Что сказать – я-то всю жизнь был вольной птицей, но и в тюрьмах приходилось обитать. Попал в камеру – не беда, бежал – снова в родной стихии. А Йенс, замурованный вместе со своими узниками, был к свободе непривычен.
– Ты мне помог, что уж говорить, – быстро сказал я. Не хватало, чтобы нервность Йенса привлекла внимание охранников. – Теперь снова за мной должок. Я тебе помогу на воле скрыться.
– А от ада тоже скроешь? – Губы Йенса дрогнули в презрительной ухмылке. Но все-таки он собрался, зашагал тверже.
– Все там будем. А пока ты – живой. И сын твой не пострадает. Зачем раньше времени горевать?
Мы миновали ворота – никто на нас и не глянул, тревоги пока не объявляли.
– Зачем горевать… – задумчиво сказал Йенс. – Не в том дело. Мне уже все едино… но тебя, вора, я на свободу выпустил. Стоил ли я того… и я, и сын…
Ох уж мне эти моралисты! Вначале святость свою блюдут. Потом, как дело серьезно встанет – об их шкуре, к примеру, или о тех, кто им дорог, – всю мораль забывают. Но только опасность проходит – снова за старое! А не согрешил ли я… а как бы мне покаяться… Почему же это так выходит – кто в жизни особым благочестием не отличается, тот в минуту опасности, напротив, такое совершает, что дивишься. Знал я одного вора, человека гадкого во всех отношениях. Женщину легко мог обидеть, у сирот последнее украсть, даже своего брата, вора, обмануть – а это совсем край. Но вот однажды, в глухой пьяной сваре, когда запальчивые каталонские парни схватились за ножи и брызнула кровь, – бросился между всеми, разнимая. Там и остался. И словно всех этим отрезвил – дальше разошлись миром… а могли все полечь, и я бы там полег тоже, все к тому шло.
Что же это такое, человеческая душа? Если можно всю жизнь прожить по заветам Церкви и законам Державы, а в трудную минуту и трусость проявить, и слабодушие? Или, наоборот, жить зверь зверем, а в какой-то миг выплеснуть из себя благородный поступок?
Может быть, просто налипает на душу все, чему человека учат, к чему направить пытаются? И эту-то скорлупу, порой из грязи, а порой из розовых лепестков, мы за душу и принимаем. А душа… настоящая… она где-то там, под скорлупой, спит тихонько. Пока не тряхнет жизнь так, что корка осыпается.
Только что же тогда? Каким родился, таким и умрешь? Ничего не зависит от тебя, ничего не зависит от мира? А как на том свете Искупитель судить человека будет? По делам его? Так они только кора, грязь и мирт вперемешку! По душе его? Так ее не изменить… и правильно ли будет, что душегуб, чья душа на самом деле чистенькая и благостная, ада избегнет, а человек с гнилой душонкой, но от страха и лицемерия зла никогда не совершавший, в вечные льды попадет?
– Не знаю я, Йенс, – сказал я. – Ничего я не знаю и ответить не могу. Может быть, ты зря поперек Церкви пошел… зря за себя и за сына испугался… не надо было мне помогать, и пусть бы сгнил я в яме, по соседству с твоим пацаном. А может быть, ты своим поступком, наоборот, зла избег. Одно скажу: я не душегуб, что невинных людей режет. Не святой, но и не душегуб.
Он посмотрел на меня – в глазах теперь не было мертвой пустоты, там боль была. Но уж лучше боль, чем пустота. Выдохнул:
– Если бы я знал…
– Знать нам не дано. Но без воли Искупителя и Сестры его ничего на земле не делается.
– Так то на земле, а мы под землей были.
Я прошел еще шагов пять, прежде чем понял, что он пошутил. И даже растерялся: что же теперь делать?
– Ну… так мы ведь вышли… Хотел бы Искупитель снова нас с глаз долой убрать – схватили бы в воротах.
– Тебе бы схоластику преподавать, Ильмар…
– А что ее преподавать? Ей жизнь учит.
Мы шли узкими, кривыми тротуарами, словно разрастающийся все время Урбис оттеснял от себя обычный Рим, сдавливал дома и улицы. Иногда проезжала, медленно и неуклюже, карета, но в основном люди шли пешком. И никто за нами не гнался.
– Йенс, я знаю тут одно местечко… – начал я. – Надо нам переодеться. В мирское.
– Идем… – согласился Йенс. Ему явно делалось все хуже и хуже – среди людей, среди открытых пространств.
– Только сам я туда не сунусь. Знают меня там, понимаешь? Сообразят, что Ильмар Скользкий убежал из Урбиса.
– Ты что же, думаешь, кто-то знает, что Церковь тебя схватила? – удивился Йенс. – Тайна это. Человек десять – двадцать, пожалуй, знают. Не удивлюсь, если и Владетелю не сообщили.
– Тогда тем более туда дороги нет. Продадут меня вмиг. А вот тебя не выдадут. Мало ли зачем монаху мирская одежда и грим. Да… тем более решат, что никакой ты не святой брат, а вор, монахом прикинувшийся.
– Теперь так оно и есть, – согласился Йенс.
Рим я знал плохо, но все-таки через час мы вышли к площади Одиннадцати Раскаявшихся. Примечательна она была скульптурной группой, в центре возвышающейся: одиннадцать римских солдат, упавших на колени и ниц, протягивающих руки к тому, кого изобразить скульптор не дерзнул. Скульптуры были славные, изваянные самим Микеланджело, по особому разрешению Пасынка Божьего. С одной стороны, не пристало статуи апостолов на площадях ставить, на радость голубям, но с другой – ведь тогда Одиннадцать Раскаявшихся еще не стали апостолами вместо одиннадцати проклятых вероотступников. Вот и появились на площади римские солдаты, уже осененные невидимой благодатью, но еще не ставшие рука об руку с Искупителем.
– Вон тот дом, – указал я Йенсу. – На первом этаже, там актерская лавка, и костюмы любые, и грим…
– Откуда деньги? – горько усмехнулся Йенс.
– Вместо денег скажешь – да любому, хоть продавцу, хоть хозяину: «Старик Балтазар меня послал. Просил забрать заказ на двоих, что на той неделе делал».
Йенс недоуменно посмотрел на меня.
– Хозяин – сам бывший вор, – объяснил я. – Платят ему – и немало – за то, что всех с этими словами приходящих он снабжает одеждой, гримом и толикой денег. Во всех крупных городах такие лавчонки есть.
Мне показалось, что бывшего – чего уж греха таить, и впрямь бывшего – монаха хватит удар. Неужто он думал, что воровская братия – одиночки, и нет у нас общей казны, общих законов и сходок?
– Тебя спросят только об одном, – продолжил я. -«Какой заказ?» Ответь… как считаешь, кем нам нарядиться лучше?
Йенс неуверенно пожал плечами. Ох, намучаюсь, если придется долго с ним пробыть!
– Скажешь… – Я заколебался. – Скажешь, что костюмы для купца и приказчика.
– Теперь я и впрямь твоим слугой буду, – пробормотал Йенс.
– Нет, ошибаешься. Приказчиком я оденусь. Купцу в дороге можно щеки надувать и молчать важно. А вот приказчику суетиться придется. Иди, Йенс.
Он все еще медлил.
– Если нас схватят, – слегка надавил я, – то будут пытать. Меня-то уж точно! А тогда, сам понимаешь, все раскроется. И считай, что не спас ты своего сына, не спасся сам и меня угробил. К чему тогда было из подземелий выбираться, беднягу Пьера по башке бить?
– Уж его-то точно стоило огреть, за его стряпню… – пробормотал Йенс. И двинулся к лавке довольно уверенной походкой.
Я вздохнул и отошел к скамейке. Если все пройдет гладко, то через час мы будем трястись в дилижансе, удаляясь от Рима. А если нет…
Опустив руку под рясу, в карман штанов, я потрогал лезвие ножа. Плохой нож.
Но себя убить я сумею. Лучше ад, чем каменная яма.
Дорога от Рима к Лиону – без малого тысяча километров. Но дорога хорошая, ей еще и века нет. Каменные плиты уложены ровно, стык в стык, по ширине – даже два больших дилижанса разъехаться могут, а кое-где, когда дорога проходит мимо крупных сел и городков, вместо плит выложен новомодный асфальт.
Что бы делала Держава без хороших дорог?
Наверное, на провинции бы распалась. Ведь сейчас путь от Рима к Лиону, на хорошем дилижансе, с восьмериком лошадей, которых на каждой станции меняют, занимает меньше полутора суток. А попробуй верхом это расстояние одолеть?
Денег у нас было немного. Три стальные марки, что Йенс в своем тайничке прятал, да десять марок, которые нам на двоих перепали от хозяина актерской лавки. И двенадцать марок я, недрогнувшей рукой, отдал за билеты третьего класса в самом лучшем дилижансе, уходящем в Лион.
Одно радовало – в третьем классе никто, кроме нас, не ехал. Вся крыша дилижанса, огороженная деревянным бортиком и со скамейками на двадцать человек, была пуста. Поскольку ночью начал моросить мелкий противный дождик, то и люки, ведущие на крышу, закрыли. Сидели мы в полном уединении, и за грохотом колес даже возница с помощником не мог наш разговор слышать.
А говорить хотелось. Кутаясь в плащи – у меня попроще, у Йенса – побогаче, пусть и ношеный, сидели рядышком, словно закадычные друзья. И рассказывал я своему бывшему надзирателю… да, считай, все рассказывал. Про каторгу. Про то, как узнал, что у мальчишки Марка есть Слово, и на том Слове – кинжал, для бегства необходимый. Как бежали мы с Печальных Островов… как ушел в одиночестве Маркус, воспользовавшись тем, что я подвернул ногу… а я лишь потом понял – моим товарищем был принц Дома.
Йенс слушал внимательно, иногда спрашивая что-то, уточняя. Наверное, разговор помогал ему отвлечься от тяжелых дум.
Когда же я закончил рассказом о засаде, ждавшей нас в Неаполе, о том, как Маркус взял на Слово все оружие, что было вокруг… попутно еще колесо от дилижанса и прочую мелочь прихватив, Йенс рефлекторно сложил руки святым столбом.
– Вот потому я и решил, Йенс, – сказал я, – что помогать Маркусу – мой долг. Он Искупитель, вновь пришедший к нам. Новый Искупитель.
– Почему же Церковь ловит его? – спросил Йенс. – Или ты хочешь сказать, что Пасынок Божий преступил через веру ради собственных благ?
Быстро схватывает…
– Нет, Йенс. Наверное, они считают, что Маркус – самозванец. Или хуже того – Искуситель.
– Храни нас, Господь… – прошептал Йенс. – Если так… Что ты сам думаешь?
– Я не знаю. Теперь уже и не пойму.
– А что решил делать?
– Найти Маркуса. Быть рядом. Понять… и попытаться его остановить, если и впрямь…
Я не договорил.
– Ты и впрямь верующий человек… – с легким удивлением произнес Йенс. – Не простой вор…
– Я вор. И кровь на моих руках есть. Но я верую, и я не хочу, чтобы Искуситель пришел в мир с моей помощью!
– Как ты поймешь, кто он на самом деле? – спросил Йенс. – В прошлом толкователи считали, что имя Искусителя должно составить число зверя – шестьсот шестьдесят шесть. Но гематрия себя не оправдала. А по делам своим Искуситель будет выглядеть достойно и добро. Ты лишь запутаешься еще больше, Ильмар!
– Да, наверное… – уныло признался я.
– А где ты собираешься искать Маркуса?
Я усмехнулся. Йенс спросил:
– Не веришь мне?
– Конечно, не верю. Может быть, и побег наш – подстроен. И ты на самом деле – очень ловкий агент Церкви, святой паладин, навязанный мне в спутники.
Йенс кивнул и сказал:
– Вот видишь, Ильмар? Ты даже во мне, простом человеке, разобраться не можешь. Кто я такой, добро тебе несу или зло. А хочешь разобраться в Маркусе, который либо наш мессия, либо его заклятый враг. По силам?
Я молчал.
– Лучше бы ты остался там, в яме… – вдруг изрек Йенс. – Честное слово, легче бы тебе было.
– Можешь вернуться и сам в нее забраться! – огрызнулся я. – Она тебя ждет.
Монах замолчал, сгорбился, кутаясь в плащ. Лица под капюшоном видно не было, и о чем он думает, я даже догадаться не мог.
– Без тебя мне в пути легче будет, – жестко добавил я. – Вздрагивать во сне не стану. Но я тебя не гоню… как-никак, а ты помог выйти. Одного же тебя схватят вмиг. Ты хоть домой податься можешь? Есть у тебя родственники, друзья?
– Были. Сейчас нет… наверное.
Он долго молчал. Дилижанс несся по дороге, лишь редко-редко щелкал в воздухе бич – глухо, мокро. Луч мощного карбидного фонаря метался по дороге, высвечивая бесконечную череду капель.
– Ты был прав тогда, вор, – сказал вдруг Йенс. – Мать моего сына была шлюхой. Обычной шлюхой. И не в монастыре она… а где-то на улицах, как и прежде. Если бы мальчишка не вырос таким похожим на меня – я бы и не поручился, что он мой сын.
Вот так… Я даже не нашелся, что ответить.
– Она подкинула младенца к дверям типографии, – продолжил Йенс. – Я работал в типографии Мореплавателя Ионы, набирал тексты. Это очень важная работа, Ильмар. Стоит лишь одну буковку поставить не на место – и исказишь святые тексты… Но… среди нас не было настоящего смирения. Мы с друзьями порой уходили в город… и грешили. Многие. Не повезло лишь мне одному.
Он задумался, потом предположил:
– А может быть, повезло? Мой род не прервется… если, конечно, в послушании сын пойдет в меня. А та женщина… подкинула младенца и оставила записку – чей он сын. Это большой грех, я ведь давал обет безбрачия, когда только обратился к вере, и уверен был в своих силах. Разбирались долго… потом решили, что я буду отбывать провинность, работая в подземной тюрьме. Почти что узник… сам. И даже позволили видеться с сыном. И потом позволили ему стать послушником и помогать мне. Нельзя сказать, что наказание очень жестоко, ведь правда?
– Да, Йенс… наверное… – пробормотал я.
– Наказание справедливо, и я не роптал никогда, – твердо сказал Йенс. – Но вот когда понял, что мой сын навеки окажется в каменной клетке… Я сломался, Ильмар. Ты меня сломал. И обрек на адские муки.
Может, мне и стоило ему правду сказать: «Да, ты обречен». Только есть такая правда, что хуже лжи. И я сказал убедительно, сам себе начиная верить:
– Разве, Йенс? А если то, что ты мне помог сбежать, – Господня воля?
– Ничто не делается без его воли, – тихо сказал Йенс. – Но выбор мы вершим сами. И он может быть неправильным. Неужто о попущении тебе объяснять надо?
– Не надо, Йенс. Но что нам сейчас важно? Найти Маркуса и понять, кто он – Искупитель или Искуситель. Если первое – помогать. Если второе – остановить. Не для того ли я угодил в застенки, чтобы это понять? И не для того ли ты меня вывел и сейчас рядом?
Йенс задумался. Сказал:
– Да, это может быть правдой. Если только ты, Ильмар, не стал уже верным слугой
– Тогда зачем мне брать тебя с собой? Воспользовался – и выбросил.
Йенс пожал плечами.
Да, не повезло с попутчиком. Нельзя мне с ним ехать – рано или поздно не выдержит груза сомнений, скрутит во сне – или огреет по голове дубиной да и потащит обратно.
Но и бросить просто так – жалко…
– Как же ты найдешь Маркуса? – вновь спросил Йенс. И эта настойчивость меня настораживала: вдруг и впрямь, весь мой побег подстроен, и Йенс ловкий агент Церкви, и даже сын его – умелый не по годам лицедей. Хотя трудно поверить, что смог бы ребенок так талантливо играть, и вниз в камеру упасть бесстрашно, и дальше…
– Есть один человек, – неохотно открыл я часть правды. – Умный человек. Однажды он уже помог мне найти Маркуса. Может быть, сумеет помочь снова.
– И долго нам того человека искать?
– Нет, не долго. Завтра к ночи в Лионе будем, там переночуем… деньги я найду.
Йенс горестно вздохнул и свел руки, молясь. Дал понять, что знает, как я деньги добуду.
– Ну а послезавтра будем в гостях у умного человека, – закончил я. – Если жив он, конечно.
– Так долго ехать… – задумчиво сказал Йенс. – Я уже сейчас весь… словно избитый.
– Брось, Йенс. Здесь дорога хорошая. Вот дождик… но что поделать. Постарайся уснуть, утром все по-другому будет.
Я оказался прав – утром все было по-другому.
Во-первых, дождь кончился, словно и не бывало. Небо стало чистым и прозрачным, в последней попытке отвернуться от осенних туч. Даже потеплело малость. Во-вторых, к нам на крышу зачастили пассажиры – из окрестных деревень и городишек. Кому нужно было проехать десяток километров, а кому и сотню. К полудню я уже был при деньгах – причем честных, выигранных у какого-то мелкого чиновника и богатого крестьянина в буру. Причем играл без всякого шулерства. Что ни говори, наша, воровская игра, сколько времени за ней проведено – и в тюрьмах, и отсиживаясь по тайным убежищам.
Как только проигравшиеся сошли – мрачно, не прощаясь, будто им было кого винить, кроме себя, я карты бросил. Оставил играть по мелочи четырех пареньков, ехавших до Милана, в ремесленный цех поступать, а сам прошел к передку кареты, пихнул кучерского помощника, сунул ему пару марок и купил еды. Конечно, оно дороже, чем в придорожном трактире, да и хотелось горяченького, но терпеть больше сил не было. Кучер удивленно глянул на пассажира третьего класса, неожиданно раскошелившегося на еду, и даже выбрал бутылку поприличнее, хорошего года.
Мы с Йенсом жадно набросились на окорок, сыр, краснощекие помидоры, сухое красное вино, почти свежий хлеб. Мир сразу показался веселее. Когда голод был утолен, я купил еще две бутылки вина, одну от щедрот будущим ремесленникам поставил, а вторую мы с Йенсом стали распивать: уже неторопливо, со вкусом.
– Знаешь, Ильмар, – негромко сказал мне Йенс, – что самое слабое в твоем плане?
– Найти… мальчика.
Говорили мы вполголоса, услышать нас никто не мог, но на всякий случай я имен называть не стал. Йенс вроде бы тоже это сообразил.
– Допустим, мы найдем его…
Я отметил это «мы». Уже хорошо.
– Надо – найду. Не в первый раз.
– Как ты поймешь, кто он?
– Пока не знаю.
– Это самое главное. Я над этим думал… всю ночь.
Покосился я на Йенса – глаза красные, невыспавшиеся. Может быть, и впрямь думал…
– И что надумал?
– Тебе эту загадку не решить. И я тут не помощник.
Я ждал. Молча.
– Это должен решать кто-то, поумнее нас, – ободренный моим молчанием продолжил Йенс.
– Пасынок Божий?
– Возможно! Либо конклав кардиналов. Может быть, всех богословов надо собрать и задать им эту задачу!
– Хорошо придумал, Йенс, – пробормотал я. – Приволочешь обратно и Ильмара беглого, и Маркуса. Тут тебе все грехи простятся…
– Нет! – Йенс энергично замотал головой. – Нет и нет! Я не о том думаю. Клянусь тебе!
– Они, в Урбисе, все уже решили, – отпивая вино из глиняного стаканчика, сказал я. – И ничего заново решать не станут. Слово у мальчишки – выпытают… если сумеют. Не сумеют – убьют. Вот и все.
– Пасынок Божий Юлий, что бы ты ни думал о нем, человек справедливый! – горячо сказал Йенс.
– Верю. Иначе меня не в застенки бы бросил, а в землю зарыл. Но против всей Церкви даже Пасынок Божий пойти не рискнет. Да и не только он такие дела решает.
Йенс замолчал. Либо согласился с моим мнением, либо понял, что спор вести бессмысленно.
– Давай возьмем еще вина? – предложил я.
И вот по этому вопросу у нас противоречий не возникло.
Удивительное дело – как сближают самых разных людей общий проступок, дорога и вино!
Подъезжая к Лиону мы с Йенсом уже сидели обнявшись, и то предавались воспоминаниям детства – как-то так оказалось, что и в городках мы похожих росли, и беды у нас были близкие, и мечты… только он по духовной части пошел, а я по воровской; то начинали горланить песни, которые с удовольствием поддерживали будущие подмастерья.
Остановился я лишь тогда, когда сообразил: деньги кончаются, скоро и на ночлег не останется, а в таком состоянии я малое дитя в карты не обыграю и у глухого разини кошелек не украду.
Мы ввалились в первую же попавшуюся гостиницу – грязную, дешевую и с подозрительным народцем в коридорах. Какой-то постоялец уж слишком доброхотно начал помогать Йенсу по лестнице подняться, сам руку к карманам примеряя – я его в бок толкнул легонько и показал старый-престарый знак, означавший: «Уйди, я его пасу!» Воришка скривился разочарованно, но против обычаев не пошел – скинул Йенса мне на руки и удалился другого пьянчугу поджидать.
А мы, завалившись в комнату, попадали на кровати и уснули. Йенс еще порывался спеть песенку о богобоязненной девчонке, которую в монастырь не приняли, но свою любовь к Церкви она щедро, как Сестра заповедала, дарила святым братьям. Припев у песенки был такой веселый, что даже мне показался фривольным. Проорав очередной куплет, Йенс затих, будто патефон с лопнувшей пружиной, и мгновенно заснул.
Где-то в глубине души я боялся, что домик барона Жана, отставного лекаря Дома, встретит нас свежим пепелищем. Или заколоченными окнами и дверями – если Стража прозналась, что старик помог мне в поисках Ильмара.
Но нет, хранила Сестра дряхлого вольнодумца! Домик по-прежнему выглядел мирным, уютным и жилым. Покачивал ветер занавески в открытых окнах, на берегу речушки я приметил наполовину вытащенную лодку – прямо с веслами беззаботно оставленную.
– Может, и повезло нам… – прошептал я. – Как думаешь, Йенс?
Бывший надзиратель уныло кивнул. Вид у него был потрепанный – хоть и в Урбисе ему винцо перепадало, но вчерашняя попойка оказалась для Йенса тяжела.
– Давай подберемся тихонько к окнам, послушаем, – сказал я. – Мало ли… вдруг там засада.
– Откуда? – удивился Йенс. – Ты что, всегда такой подозрительный, Ильмар?
– Обычно – да. Потому и дожил до своих лет. Пошли…
Пригибаясь, мы побежали по лугу, заросшему высокой, в пояс, травой. Вроде бы в окна никто не глядел и увидеть нас не могли.
Постояв немного у угла дома, мы перевели дыхание и тихо, совсем уж скрючившись, подобрались к одному из окон, приоткрытому немного. И тут же услышали голос. Я насторожился – голос был старческий, но никак на скрипучий и резкий, как у барона Жана Багдадского. Сильный голос и мягкий одновременно.
– Ты не прав, друг мой. Любовь – не жемчужное зерно, скрывающееся на морском дне среди тысяч пустых раковин. И не родник в пустыне, что поит крошечный оазис, и в любой миг может исчезнуть под барханами. Мы живем в мире, полном любви! Но люди ищут любовь, подобно тому, как ищут жемчуг на морском дне – задыхаясь, губя бесчисленные бесплодные раковины, навсегда исчезая под волнами. А если находят – считают себя прикованными к любви, как умирающий от жажды путник, что набрел на оазис – и боится сделать от него хотя бы шаг. Им кажется, они нашли жемчужину, и они сжимают любовь мертвой хваткой, подобно жемчугу, который умирает без тепла рук! Им кажется, они нашли родник среди песка, и они проводят дни и ночи на страже, разгребают дюны и закрывают родник своим телом от самого маленького ветерка! Им кажется, что стоит отвести взгляд – жемчуг исчезнет в чужом кармане, родник засыплет песком, и они вновь окажутся в одиночестве… А любовь больше всего не любит бдительного взгляда. Ты можешь посадить розу в своем саду и чахнуть над ней, отгоняя гусениц и прикрывая от дождика. И роза станет расти для тебя одного, но стоит лишь сделать шаг в сторону – и она умрет!
Я заслушался. А вот Жан Багдадский – нет. Я услышал знакомый надтреснутый смешок и язвительный голос:
– Что ни говори, ты настоящий поэт. Но почему-то, когда в прошлом году я посадил десяток роз и оставил их без пригляда, они засохли к середине лета.
Неведомый собеседник лекаря не смутился.
– О да. Без присмотра – рассыплется пылью жемчуг, засохнет цветок и умрет любовь. В том-то и вся разница, что ты делаешь – надзираешь или ухаживаешь. Наш мир полон любви, а мы деремся за нее, как будто любви может не хватить на всех. Не хватить – хотя ее нужно всего лишь найти. Всего лишь увидеть! Однажды я встретил человека, который сумел это. Вначале улыбка не сходила с его лица. Он словно стал хранителем забытой тайны, он был одухотворен случившимся. Каждый, кто оказывался рядом, будто слышал далекую и прекрасную мелодию. Но ему не хватило веры в себя и свою любовь. Улыбка исчезла…
Послышалось негромкое бульканье.
– Благодарю, – на миг меняя тон, сказал незнакомец. – Не знал, что ты сохранил такое чудесное вино в этой глуши…
– Подобно тому, как умирающий от жажды хранит последний глоток воды в бурдюке посреди жестокой пустыни, хранил я это вино… – сказал Жан Багдадский, старательно подражая его голосу. – Для тебя, мой любезный друг…
Он зашелся в приступе хихиканья.
– Врачебное ремесло портит людей, – мрачно сказал его собеседник, утрачивая изрядную долю поэтичности. – Зачем я к тебе приехал, позволь спросить? Чтобы ты надо мной издевался?
– Антуан. – В голосе Жана мелькнула тень раскаяния. – Я тебе неоднократно говорил: займись сочинительством, излагай свои мысли на бумаге! Но в обыденной жизни твои слова вызывают смущение. Понимаешь?
– Смущение? – возмутился тот, кого назвали Антуаном.
– Да, именно смущение. Тебе доводилось видеть, как наивно и выспренно может выглядеть искренняя молитва, бездумно перенесенная на страницы молитвослова? А здесь наоборот – слова, которые должны звучать для одного, звучать в душе, а не колебать воздух, вызывают неловкость. Почему ты не издал хотя бы свои сказки?
– Ну… если бы…
– Ты не решился раскрыть свою душу. Открыть раковину, в которой, возможно, скрывается жемчужина… – ехидно сказал Жан. – Еще бы! Прославленный летун занимается сочинительством романтических историй! Как можно!
– Жан…
– Что Жан? Кстати, воспеваемые тобой жемчужины вовсе не радуют раковину. Жемчужина – это болезнь, попытка моллюска защититься от попавшей внутрь песчинки!
– Сочинительство тоже болезнь, – тихо ответил Антуан. – Попытка души защититься от попавшей внутрь боли.
Жан вдруг замолчал. А потом сказал, совсем уж другим тоном:
– Ладно… прости меня, друг. Прости старого дурака. Мне очень грустно, что когда мы уйдем – а ждать этого уже недолго, – все твои истории уйдут вместе с нами. Истории про ночные полеты, про осажденные города, про войны в воздухе и мир на земле…
– Кому они нужны, эти глупые истории… – прошептал Антуан так тихо, что я едва расслышал.
– Моллюск не может судить, кому нужен его жемчуг.
Они замолчали. Я услышал тихое звяканье бокалов. Посмотрел на Йенса – тот ошарашенно смотрел на меня. И впрямь странные речи ему довелось услышать.
Я кивнул Йенсу, двинулся назад, к двери в дом. Монах молча следовал за мной.
У дверей я постоял миг, собираясь с духом, и постучал.
Открыли не сразу. Я так и представлял, как Жан, насторожившись, достает свой древний пулевик, заряжает, крадучись подходит к двери, смотрит в какую-то неприметную щелочку… и застывает в нерешительности.
– Тебе решать, впустишь нас или свинцом угостишь, – сказал я.
Дверь открылась.
Старый лекарь стоял, опершись на пулевик словно на костыль, и растерянно смотрел на меня. За его спиной стоял еще один старик – видно, тот самый Антуан. Высоколобый, абсолютно лысый, в отличие от Жана, и еще постарее, пожалуй. На удивление прямой, крепкий. Здоровенный ручной пулевик армейского образца он держал стволом вниз, но уверенно и крепко.
– Глазам не верю, – сказал Жан. – На старости лет, первый раз – не верю!
– Это… – вопросительно начал Антуан.
– Ильмар Скользкий. Который, как вчера объявляли, сбежал из застенков Урбиса! – Жан беспомощно развел руками, едва не выронив пулевик. – Что ж… входи… входите…
– Это брат Йенс, – представил я своего спутника. – Надсмотрщик застенков Урбиса… бывший.
– Грехи наши тяжкие… – вздохнул Жан. – Мир перевернулся. Входите.
Вино, которым Жан Багдадский своего друга угощал, и впрямь было отменным. Сухим, но не кислым, в меру терпким и ароматным, и при этом набравшим изрядную крепость. Глянул я на год урожая, скромно на этикетке выписанный, и лишь головой покачал.
Такое вино к столу Владетеля подавать.
– И зачем же вы пришли ко мне, злодеи? – спросил Жан. Тон был суровым, но что-то мне подсказывало – старик нашему появлению рад безмерно. Для таких, как он, прозябать старость в теплой койке – хуже самой смерти.
– За помощью, – кротко ответил я. – Историю нашу ты теперь знаешь, почему Маркус из Версаля убежал – тоже. Я вижу, ты моим словам веришь… так помоги!
Жан Багдадский всплеснул руками:
– Антуан! Ты слышишь? Самый коварный и страшный преступник Державы явился просить помощи у законопослушного гражданина! Преступив законы человеческие и Божеские, совратив на неверный путь честного слугу Церкви!
Антуан молчал. Пулевик свой он спрятал в кобуру, хотя застегивать ее не стал. Йенс, нервно озираясь, мелко отхлебывал из бокала. Он чувствовал себя хуже всех нас.
– Почему я тебе помогать должен, а? – вопросил Жан. – Ильмар Скользкий?
– Потому что вся судьба мира сейчас решается, – твердо сказал я. – Если Маркус – Искупитель, то долг наш общий – помочь ему. Если Искуситель – то мы должны его остановить.
– Маленький Марк – Искупитель… или Искуситель… Ох, ну и дела. – Лекарь потряс головой, будто собираясь сбросить остатки волос. – И как же ты намерен правду познать? Не лучше ли оставить Дому и Церкви решать столь важный вопрос?
Я покачал головой:
– Нет, лекарь. Не лучше. И у Дома, и у Церкви слишком большие интересы на грешной земле. Боюсь, перевесят они, когда решать придется.
Жан прекратил ерничать. Вздохнул, схватился за голову, топорща седые волосенки. И сказал, с неожиданной искренностью:
– Ну ладно, тут ты прав. И что для себя сейчас выгоды не ищешь – тоже верю. Но как ты будешь решать, кто есть Маркус?
– Не знаю. В этом совета и прошу.
– Только в этом?
– Нет. Еще я не знаю, куда сейчас подадутся Маркус, Хелен, Луиза и Арнольд.
Жан поморщился:
– А я тут чем помогу? Про Хелен слышал кое-что…
– Хорошая летунья… – вдруг тихо вставил Антуан. – Красивая женщина… если память меня не подводит.
Жан сделал долгую паузу, будто упрекая Антуана за вмешательство в разговор, и продолжил:
– Ну а про Луизу и Арнольда – считай, одни только имена и слышал! Откуда мне знать, куда твои друзья-товарищи кинутся?
– Кто из них решать будет? – спросил я, глядя в глаза Жану.
– Маркус… – неохотно признал старик. – Что бы они там ни решали, а двинутся туда, куда Маркус захочет. Сами того не понимая.
– Ты лучше всех Маркуса знаешь, – продолжил я. – С младенчества, считай. Сам пуповину ему обрезал…
– За родами присматривал, а пуповину не резал. На это акушерка есть, – ответил Жан. – Ну да, знаю. Знал.
– Значит, можешь предположить. И кто такой Маркус, добро или зло он несет. И куда сейчас отправится.
Жан Багдадский, барон не принадлежащих Державе османских земель, забарабанил по столу сухими тонкими пальцами. Задал я ему задачку. И самое главное, что найти ответ ему самому хотелось.
– Антуан, а что ты скажешь? – спросил он.
Старый летун вздохнул:
– Жан, я представляю себе суть вопроса, но принца Маркуса даже не видел в глаза.
– При чем тут это? Я-то Маркуса знаю как облупленного. Как-никак лечил, да и общался немало. Мальчик он был славный, добрый и умный. Но! – Жан назидательно поднял вверх палец. – Все толкователи святых текстов сходятся на том, что Искуситель как раз таки и будет производить впечатление человека хорошего и доброго! При этом сильного духом, умеющего людьми управлять и к нужной ему цели подводить.
– А что говорят святые тексты об Искупителе? – Теперь уже Антуан дал волю иронии.
– То же самое, – мрачно ответил Жан. – Только доброта Искупителя истинная, а у Искусителя – притворная. Говорится, что человек искренне верующий сам, мол, разницу почувствует.
– Замечательная метода, – кивнул Антуан. – Если бы в полете нам приходилось полагаться лишь на чутье – ни один летун не дожил бы до старости.
– Не богохульствуйте… – тихо сказал Йенс. – Нельзя сравнивать таинство божьей любви и грубое искусство управления планёром…
Глаза у Антуана прищурились. Зная Хелен, я готов был ожидать любой резкости – летун, говоря о своей профессии, начисто разум теряет! Но Антуан вдруг склонил голову, будто в безмолвном извинении, и произнес:
– Может, это и благо, что, говоря о свойствах человеческой души, мы не вправе положиться на самые тонкие приборы? Если бы можно было измерить добро и зло, определить их по шкале, подобной шкале альтиметра или компаса, мы утратили бы всякий стимул меняться… меняться к лучшему. Но я не представляю себе, как возможно создать такой прибор… Чего ты от меня хочешь, Жан?
– Ты поэт, Антуан, – негромко сказал лекарь. – Что бы ты ни говорил о себе и чем бы ни занимался, но ты всегда был поэтом. К сожалению, трусливым поэтом.
Антуан вздрогнул.
– Я хороший лекарь, и возраст дает мне право сказать это вслух, – продолжал Жан. – Но я вижу лишь тело. А ты умеешь видеть душу людей, Антуан. Все светлое, что есть в душе. Ты мог бы писать книги, которые заставят людей задуматься о душе не меньше, чем самая искренняя проповедь самого святого епископа. Но ты струсил. Не захотел сам предстать с оголенной душой!
– Это неправда, Жан!
– Правда. Может быть, виной тому твои друзья… среди которых я числю и себя. Мы терялись. И прятали свое смущение за насмешками, за иронией и сарказмом. Твои подвиги до сих пор вспоминают державные летуны, но может быть, одна-единственная твоя книга стала бы выше всех этих подвигов?
– Не думаю, Жан. Мне кажется, что одна-единственная спасенная жизнь выше всех книг, – серьезно ответил Антуан.
– Когда в Северном море ты сел возле сбитого планёра и выловил товарища из ледяной воды, это был подлинный героизм. – Жан развел руками. – Сутки качаясь на волнах, ожидая, что налетит шквал или вода вольется в поплавки, ты боролся за чужую жизнь, отдав в заклад свою…
Удивительно, вся насмешливость сползла со старого лекаря. Сейчас он сам говорил как поэт, пусть даже случайный, поэт поневоле, на миг отразивший красноречие своего друга…
– Но почему ты не хочешь поверить, что тысячи и тысячи людей тонут каждый день в ледяных волнах жизни? – Жан поднял голос. – Почему ты не решился поставить на кон свою душу – чтобы спасти их?
– Не знаю, Жан. Может быть, потому, что это никому не было нужно? – Антуан как-то беспомощно развел руками.
– Откуда людям знать, что им нужно, если этого еще нет на свете? – вопросом ответил Жан. – А… дело прошлого, Антуан. И мы с тобой тоже часть прошлого. Случайно зажившиеся на свете старики. Но, может быть, у нас есть шанс доказать… что столь долгая жизнь была нам дана не случайно.
– Чего ты хочешь от меня, Жан? – резко спросил Антуан.
– Я хочу, чтобы ты, вместе с Ильмаром, нашел принца Маркуса! Чтобы ты посмотрел ему в глаза и понял, что он такое – добро или зло!
Старик, бывший когда-то героическим летуном, прижал ладонь к лицу. Лишь глаза смотрели поверх пальцев – на бывшего лекаря Жана Багдадского. Наконец Антуан заговорил:
– Ты назвал меня трусом, Жан… никто и никогда не говорил мне таких слов. Но, может быть, ты прав. Может быть, высшая смелость для меня состояла в том, чтобы заговорить в полный голос. И что же, теперь ты хочешь, чтобы старый трус проявил неслыханную смелость? Взялся судить мессию?
– Да. Потому что только ты сможешь это сделать. Я не смогу – я помню Маркуса ребенком, и память не даст судить здраво. Ильмар не сможет – он помнит Маркуса своим младшим каторжным товарищем, и память не позволит ему увидеть правду. Но ты, ты будешь смотреть в его душу. Ты поймешь, кто он сейчас. И когда поймешь – скажешь Ильмару. Вот и все.
– И если я скажу, что в душе этого мальчика – зло… – тихо начал Антуан.
– Нет. Если ты скажешь, что в его душе нет добра. Тогда пусть решает Церковь.
Антуан покачал головой. Он был не то чтобы напуган – удивлен. И голос его стал задумчив, обретая прежнюю певучую интонацию:
– Однажды, когда я был молод, мой планёр упал в предгорьях Альп. Никто не назовет падение с двух километров посадкой, но я был жив и даже не поранился. Я еще не успел порадоваться своему спасению, не успел задуматься, как стану ночевать в горах, один у разбитого планёра, который никогда не рискнул бы предать огню. В горах трудно выжить. Я бродил вокруг планёра, ощупывал разбитые крылья и порванную ткань – так касаются раненого друга, отдавшего за тебя жизнь, и тут к нам подъехала повозка. Мое падение, оказывается, видели. Это был не пастух или одинокий горец, как я вначале подумал, это был местный метеоролог, один из тех неисчислимых тружеников, что составляют наши карты, предупреждают о зарождающейся буре или о просветлевшем небе…
Йенс, выпучив глаза, слушал Антуана. Да и меня захватил рассказ.
– Мы приехали к нему домой – в маленький крепкий дом на откосе горы, рядом с мачтой телеграфа и теплой армейской голубятней. Метеоролог сразу пошел к телеграфу, сообщать о случившемся, потом выпустил трех голубей – сгущался туман, и в сигналы телеграфа уже не было веры. Навстречу мне вышла его жена, простая и скромная женщина, всю жизнь скитающаяся вместе с мужем по самым глухим уголкам Державы. В ее глазах была растерянность, страх и восторг – словно ангел Божий упал к порогу дома. Двадцать лет она помогала мужу, лишь иногда замечая в небе белую точку планёра, и вот впервые встретилась с одним из тех, ради кого забыла уют больших городов. Мы прошли в дом и сели ужинать за круглым столом, освещенным керосиновой лампой. По тому, как бережно достали лампу из шкафа, я понял, что это роскошь, редкая роскошь для небогатой семьи. Мы сидели в круге света, пили чай, я беседовал с ними, постепенно понимая, что и впрямь жив. А за столом вертелся их сын, мальчик лет десяти. Когда ужин подходил к концу, я понял, что никогда еще не встречал столь милую семью – и такого отвратительного ребенка. Он дерзил отцу, угрюмо смотрел на меня, вторгшегося в их крошечную крепость, капризничал, заставляя мать краснеть и извиняться. Когда ребенка наконец-то выгнали из-за стола и он выбежал из дома, всем стало легче. Мы еще долго говорили, я рассказывал им о полетах, о больших городах, о суровой жизни военных лагерей, о своих товарищах. Потом вышел на крыльцо, чтобы выкурить трубку. Редкие звезды сияли в разрывах туч – так подлинная красота пробивается даже сквозь плотную вуаль. Было зябко, за дверью тихонько спорили метеоролог и его жена – они решали, как поудобнее уложить меня на ночь. Несносного ребенка нигде не было видно. И вдруг я услышал шорох под крыльцом. Перегнулся через перила, посмотрел – и увидел мальчишку, сидящего на корточках перед какой-то дырой в фундаменте дома. Любопытство взяло верх над неприязнью, я спустился и присел рядом с ребенком. Это оказалась нора, укрытие их мелкой беспородной собачонки, о существовании которой я и не подозревал. Оттуда пахло теплом и жизнью. И вдруг мальчик протянул в нору руки, достал что-то и осторожно вручил мне. «Смотрите, здесь щенки», – прошептал он. Крошечный щенок и впрямь слепо тыкался в ладони. А мальчик смотрел на меня, глаза его были полны восторга и настороженности – что я сделаю, пойму ли его восторг и то доверие, что он вдруг решился оказать мне, залетному чужаку. «Замечательные щенки», – только и ответил я. Мы вернули щенка взволнованной матери и пошли в дом, уже связанные общей тайной. Я вдруг понял, как слеп был, глядя на этого ребенка. И ужаснулся, что мог покинуть этот дом, так и не поняв его до конца, приняв волнение мальчика, разлученного со своими любимцами, за капризы и нелюдимость.
Антуан опустил руку в карман, достал старую, выглаженную руками трубку, кисет. Закурил.
– Да, ошибиться и не понять может любой, – спокойно возразил Жан. – Ты прав, и твой пример вполне подходит. Но все-таки у тебя больше всех шансов понять Маркуса. Ты прекрасно знаешь, Антуан, как сильно может быть человеческое слово… самое обычное слово. Потому и не стал записывать свои истории. Не захотел принимать на себя ответственность. А сейчас я прошу тебя принять груз куда более тяжкий. И это последний выбор в твоей жизни, Антуан! Последнее испытание, от которого ты можешь отказаться.
– Мы даже не знаем, где скрывается этот маленький принц… – пробормотал летун.
– Вот это как раз не проблема. – Жан усмехнулся. – Ильмар, ты человек молодой, принеси-ка из буфета еще бутылочку такого вина!
Я охотно исполнил требуемое, открыл вино изящным медным штопором, поставил на стол – подышать. А старый лекарь строго спросил:
– Ваш план небось был в Вест-Индию податься?
– Да, – признал я. – Но как – не обдумывали. Хотели подальше от Неаполя убраться вначале.
– Не захочет Маркус в Вест-Индию ехать, – сказал лекарь.
– Почему?
– Неинтересно ему это, Ильмар. А Маркус, поверь, не только о безопасности своей думает. Никогда он книжками про индейцев не зачитывался, в краснокожих и поселенцев не играл. Что есть Вест-Индия, что нет ее – ему безразлично.
– Вроде как он не протестовал… – пробормотал я.
– Конечно. Идея-то вроде правильная. Укрыться вдали от Державы, но при том на ее землях, среди привычного люда… Но теперь, когда ты в плену, Маркус сразу довод против найдет.
– Решит, что я планы выдам?
– А ты их не выдал? – заинтересовался лекарь.
Я опустил глаза.
– Нет, не отправится он в Вест-Индию… – размышлял вслух старик. – Неинтересно ему это. И далеко… Знаешь, чем Маркус в детстве интересовался?
– Откуда мне знать… – пробормотал я.
– Книжки про Руссию он читать любил. И серьезные, вроде мемуаров темника Суворова и записок думца Ульянова. И развлечения всякие: «Война и мир», «Ханум Елисавета», «Кошкодёр»…
– Думаешь, в Руссию? – спросил я. Ох, не приведи Сестра! Руссия страна суровая, охранка ханская дело свое знает, а уж теперь наверняка за Маркусом охота идет.
– Нет, – поразмыслив, ответил Жан. – Все-таки он уже не маленький мальчик, опасность понимает… Одно дело в мечтах вместе со стрельцами на подвиг скакать, а другое – под стрелецкие сабли свою голову сунуть. Значит, что? Вест-Индия отпадает, Руссия тоже…
Небрежность, с которой Жан отбрасывал страны, восхищала. Неужели он настолько уверен в своих догадках? Ему бы в разведке Державной работать, а не клистиры графьям и принцам ставить!
– Индия, – задумчиво сказал лекарь. – Индия, страна волшебная, красивая, богатая… Нет. Вряд ли! Был при дворе один учитель, географию излагал, да в случае необходимости порол напроказивших детишек-аристократов…
Я усмехнулся.
– Порол-порол, – развеял мои сомнения Жан. – Что, думаешь только простолюдины детей через розгу уму учат? Порой и графеныш так учудит, что без должной порки не обойтись. Маркусу хоть нечасто, но тоже перепадало… по заслугам. Так вот, тот учитель, он в Индии прожил немало. Любил порассказывать про дела в колонии, и занимательно весьма! Только вот слишком откровенно – кроме романтики и про грязь упоминал, и про страшные болезни, про секты кровожадные и про нищету ужасающую. Вряд ли Маркус захочет отправиться в Индию! Что у нас осталось?
– Африканские земли… Ацтеки…
Жан покачал головой. Он напряженно размышлял, будто перед ним была карта расстелена.
– Нет… не то. Не то! А ведь вертится в голове… на язык просится.
– С Миракулюсом ты тогда хорошо угадал… – тихонько вставил я. – Подумай, Жан… Может, на родину матери подастся?
– Нет. Родня и без того Маркуса не слишком-то жаловала. А уж теперь, когда его сам Владетель ищет…
С каждым мгновением, пока Жан предавался размышлениям, моя вера в него таяла. Нет, не получится такого, чтобы вновь он угадал путь Маркуса. Ничего он не знает.
Или, напротив, знает? Но комедию устраивает?
– Слушай, Жан Багдадский… – начал я. И тут лицо старика осветилось благостной улыбкой.
– Правильно, Ильмар! Молодец. Руссия для него заказана. В Державе – схватят. В колонии – не добраться, да и душа к ним не лежит. Значит, через Османскую империю. И путь почти как прямой, и побезопаснее других!
– Что – через Османскую империю? – совсем уж ничего не понимая, спросил я.
Лекарь вздохнул:
– Ильмар, Маркус – из тех людей, что ногу поднимая, уже знают, куда ее поставят. Скажи… никогда он не говорил с тобой о земле иудейской?
– Нет.
– Значит, точно. О том думал.
– А ведь ты прав, старый лис! – воскликнул Антуан. – Прав!
– Зачем ему в Иудею… – начал я. И замолчал, потому как понял.
– Искупитель он или Искуситель, а другой дороги ему нет! – тонко вскрикнул Жан. – Понял, Ильмар? Ты что, думаешь, чтобы в силу вступить, Маркусу надо возмужать? Это дело десятое! Где бы и как бы он ни прятался, его в Иудею тянуть будет!
– Зачем? – тупо спросил Йенс.
– Чтобы понять, кто он есть, – ответил, вместо негодующе всплеснувшего руками Жана, его старый друг. – Чтобы прийти туда, откуда начал свой путь Искупитель.
– Или – туда, где Искусителю предрешено с Искупителем сразиться… – прошептал Йенс. – В Мегидду.
– Это пока неведомо, – отрезал Жан. – Но двинутся они через османские земли… вроде как и не под Державой страна, и в то же время особых интриг не плетет, живет себе помаленьку, своему Богу молится… Ильмар! Как бы ты в Османскую империю добирался? Если тебя ищут, если денег немного, если торопиться приходится?
– Через Паннонию, – не раздумывая ответил я. – С одной стороны граница ханства, на нее все внимание. А с османами вроде как тихо сейчас… вряд ли слишком следят за рубежом.
– Опять же без малого полста лет, как преторианцы в Аквиникуме мятеж подавили, – согласился со мной Жан. – С одной стороны, народ там теперь не бунтует, а с другой – Дом недолюбливает.
Смешная была картина, если со стороны поглядеть! Сидели мы вчетвером за столом и дружно друг другу кивали. Ни у кого слова против не нашлось.
То ли угадали мы, то ли все разом в заблуждение впали…
– Попробуй еще найди Маркуса в Паннонии! – решил я нарушить всеобщую радость. – Даже если в Аквиникуме таится. В Миракулюсе лишь потому встретились, что он сам встречи искал.
Жан вздохнул:
– Вот тут, Ильмар, ничего посоветовать не смогу. Детали все тебе придется распутывать. На месте. Перехватишь Маркуса в Паннонии – хорошо. Нет – двигайся в Иудею. Все равно он туда придет.
– В Иудее искать его проще, – тихо сказал Антуан. – Это пустынная и печальная страна, чей народ живет тяжким крестьянским трудом. Там трудно укрыться чужаку, хотя и вреда беспричинного ему не причинят.
– Ты там был? – спросил я.
– Да. Мы летали… когда шли стычки с османами…
Я ожидал услышать еще одну долгую и красивую историю, но Антуан замолчал. Наверное, говорить о войне ему нравилось куда меньше, чем о мире.
– Ильмар, родной, закрой-ка окошко, – попросил Жан. – Совсем уж схолодало…
Я послушно встал, смирившись с ролью мальчика на побегушках.
– Завтра вы отправитесь в Аквиникум, – резко произнес Жан, пока я возился с окном. – Ты в этом деле опытен, Ильмар, сам реши, кем вы с Антуаном притворяться станете.
– Мы с Антуаном? – не понял я.
– И Стража, и Церковь сейчас ищет двух молодых мужчин, – сказал Жан. – Или же вас с Йенсом поодиночке. Или же группу, в которой будут двое, похожие на вас по описаниям. Безопаснее всего, мне так думается, пробираться в Аквиникум двумя группами. Я с Йенсом, – старик широко улыбнулся монаху, – и ты с Антуаном.
– Не верю, – пробормотал Антуан. – Ты не только меня гонишь на край света, а еще и сам задницу от кресла отдираешь?
На лице Жана появилась такая добродушная улыбка, будто старому барону только что вернули весь Багдад, привели потерянного наследника рода и пожаловали новый титул.
– Антуан, я всегда был хорошим лекарем…
– Эта фраза завязла у меня в ушах… – буркнул Антуан.
– Да, завязла. С того самого дня, как ко мне принесли одного молодого летуна, сломавшего себе все, что только можно сломать. И вроде бы ты не жаловался на лечение, пусть даже мне редко приходилось заниматься хирургией?
Антуан улыбнулся.
– Так вот, я хороший лекарь, – повторил Жан и обвел нас высокомерным взглядом – кто дерзнет поспорить? Никто не дерзнул. – И себя я знаю получше, чем любого больного. Жить мне, милый Антуан, остался год. Позволит Сестра – два. Не больше. И цепляться мне в этой жизни не за что и не за кого. Я когда-то заварил всю эту историю…
– Это еще как? – нервно спросил Йенс. В обществе Жана он явно чувствовал себя не в своей тарелке, а перспектива путешествовать с ним вместе повергала его в трепет.
– Я Маркусу помог на свет появиться, – разъяснил Жан. – Возможно, будь другой лекарь к подруге Владетеля приставлен, не пришлось бы нам тут сидеть. Так что посмотреть, чем история кончится, я должен. Сколько успею.
Трудное дело – быть примерным сыном при старом и капризном отце.
– Где моя грелка? – воскликнул Антуан. – Исаия, ты хочешь моей смерти! Исаия!
– Я спешу, отец, – потряхивая накладными пейсами, воскликнул я. – Отец, вот твоя грелка!
Заворочавшись в кресле, Антуан величаво приподнял босые ноги. Я подсунул под них здоровенную деревянную грелку, которую самолично наполнил кипятком. Антуан довольно закряхтел.
Иудей из него вышел великолепный. Лучше, чем из меня, пожалуй. Просвещенный, верующий в свою веру, но Искупителя и Сестру, как положено жителю Державы, уважающий; хитрый, но законопослушный иудейский купец. Старый, но еще цепкий до жизни. Неимоверно ворчливый, придирчивый, бережливый к деньгам и азартный к еде. Думаю, многие постояльцы, поглядев на нас, преисполнились жалости ко мне – здоровому мужику, что вынужден бегать вокруг старого папаши, выполняя все его бесчисленные капризы.
– Исаия… – Антуан снизошел до того, чтобы посмотреть на меня. – Сходи к повару, погляди на курочку…
От очередного визита на кухню меня избавило появление поваренка. Отваренная с имбирем, а потом зажаренная с медовой подливкой курица золотилась на блюде, окруженная ломтиками репки и горкой картошки.
Антуан заерзал в кресле. Я воспользовался паузой, чтобы отойти в сторонку и присесть за общий стол среди пассажиров второго класса. Наш дилижанс остановился на ночь на постоялом дворе – то ли дорога здесь, вблизи от бандитского края, Швейцарии, слыла небезопасной, то ли просто кучера утомились.
– Гляжу, жид, он тебя весь вечер тиранит, – с сочувствием сказал усатый плотный мужик, методично надирающийся пивом. – На… глотни.
Он подвинул ко мне уже заказанную, но еще нетронутую кружку. Секунду я размышлял, стоит ли обижаться на «жида», и решил, что не стоит. Во-первых, настоящий иудей стерпел бы, а во-вторых, обижать меня не собирались – судя по акценту, сердобольный любитель пива был откуда-то из Богемии, там иудеев называют жидами, не вкладывая в слово ничего обидного.
– Спасибо, добрый человек, – сказал я, принимая кружку.
Пиво было крепким, темным, подогретым по случаю холодной погоды. За маленькими оконцами в полутьме уже кружили первые снежинки.
– Неужто отец? – спросил богемец с интересом.
– Папочка, – с должной почтительностью ответил я. – Он прихворнул в дороге, вот и… немножко нервничает.
Против удивления, богемец не стал насмехаться:
– Родителей надо уважать, это верно. Все такими будем… не приведи Сестра. Как тебя там… Исаия?
– Да, уважаемый.
– Пивичко. – Он протянул мне крепкую руку. На ладони не хватало двух пальцев, и он тут же разъяснил: – Сапером я был. В преторианских частях служил Державе. Как-то потерял…
– Вражьей миной?
– Нет… по дурости. – Пивичко поморщился. – Пошутить решили, заложили заряд под дом с гулящими девками. Небольшой… чтоб тряхнуло. Наш командир там как раз развлекался и по этому случаю нас всех взашей выгнал.
– И взрывом пальцы оторвало? – продолжал я расспрос.
– Если б взрывом… – Пивичко поморщился. – Мечом отсек. Обделался он с перепугу, в самый интересный момент. Так что отыгрался на нас.
Впрочем, мрачность недолго пребывала на его лице:
– Ничего. Говорят, он до сих пор с женщинами дела иметь не может. Как заберется с кем-то в кровать – так и пачкает исподнее!
Громко захохотав, Пивичко сдвинул со мной тяжелую глиняную кружку.
– Давай, жид. Восславим… ты в Сестру-то веруешь?
– Как можно! – Я тряхнул пейсами. – У нас своя вера, любезнейший!
– Значит, правильный иудей, – довольно произнес Пивичко. – Я так сразу и подумал. Я, брат, правильных жидов сразу вижу! Ну так давай Державу восславим. Прозит!
Мы чокнулись кружками.
– Исаия! – тревожно позвал Антуан, восседая за своим персональным столом. – Мальчик мой, ты пьешь пиво? Откуда ты взял это пиво?
– Я его угостил, уважаемый, – ответил Пивичко, стирая пену с усов. – Вроде как обычаи ваши дозволяют?
– Ему еще рано пить пиво! – упорствовал Антуан.
– Да ему своих детей пора к пиву приучать! – возразил Пивичко.
– А кто платит за пиво? – подозрительно спросил Антуан, обгладывая крылышко.
– Я. – Пивичко подмигнул мне.
– Ну… тогда пей, пей, Исаия. Только дай мне попробовать, не слишком ли крепкое пиво!
Захохотав, Пивичко подозвал подавальщицу и потребовал еще пива. Для нас и для «старого жида в углу зала».
Да, актер из Антуана вышел великолепный. Он переигрывал, конечно. Такие иудеи разве что в анекдотах бывают. Но для дешевого трактира и простой публики как раз такая игра и требовалась.
– Куда едете-то? – полюбопытствовал Пивичко.
– В Аквиникум.
Бывший сапер скривился.
– Ох… Не люблю мадьяр.
– Чего так?
– Я, брат, их насквозь вижу. До чего же противный народ! Жулик на жулике! И вечно на своем лопочут, ни одного слова человеческого нет. Будто им романского мало, выдумали себе язык, покарай их Искупитель!
Тут я в чем-то с ним был согласен. Конечно, на каком языке меж собой говорить – это дело личное, но такого языка, как у мадьяр, во всей Державе не найти. Только у диких киргизов в руссийских степях наречие похоже.
– А разве у них пиво? – продолжал кипятиться Пивичко. – Нет, ты скажи, разве пиво умеют они варить?
– Зато вино… ничего.
– Вот именно, что «ничего». Разве с моравским или галлийским сравнить?
Я кивнул, решив не спорить. Не удержался только от замечания:
– Говорят, бани у них хороши, даже в Риме таких нет…
– Бани! – Пивичко смачно сплюнул на пол. – Дерьмом в их банях несет! Яйцами тухлыми! Вода эта… серная. И ходят мужики среди мужиков в фартуках! В фартуках, в бане, ты подумай! Будто сраму стыдятся!
Он воинственно оглядел зал, будто надеялся найти здесь мадьяра, причем голого, в фартуке, и воняющего тухлыми яйцами.
– Нет, ты скажи, зачем мужику от мужика в бане под фартуком прятаться? Сразу видно – дело нечисто! Что вы там делать собрались?
– Перцем торговать.
– Перец они любят, – согласился Пивичко. – Их бы этим перцем накормить до отвала… Только они ж сами перец растят да от османов завозят!
– У нас из самой Вест-Индии перец, – объяснил я. – Такой жгучий, какого у османов не бывает.
– Тогда с выгодой съездите, – согласился Пивичко. – Вот за что я вас, жидов, не люблю, но уважаю – всегда с выгодой обернетесь! Давай!
Через четверть часа мы взяли еще по кружке – теперь уж литровой, чтобы зря не гонять милую подавальщицу. От насытившегося Антуана мне перепала половина курицы, которую я честно поделил с бывшим сапером. Как он рассказал, нынче ему принадлежала небольшая пивоварня на Боиште, а возвращался он из самого Парижа, куда договорился поставлять по двадцать бочек пива ежемесячно.
– Прибыль пока небольшая, – растолковывал Пивичко. – Но верная. И это начало только! Ты смотри, если тебя совсем отец затиранит, приезжай ко мне, я тебя управляющим поставлю. Я же вижу, ты мужик хваткий, даром на посылках бегаешь. И в пиве толк понимаешь. Так что подумай!
Я согласился, что если совсем замучаюсь угождать ворчливому родителю, то непременно приеду.
– Слушай, а давай-ка тому толстомордому физиономию начистим? – неожиданно предложил Пивичко, указывая на мирно дремлющего за другим концом стола мужика. – Чую, есть в нем мадьярская кровь!
– Да не похоже, – урезонил я нового товарища. – Просто не повезло человеку с рожей.
Пивичко вздохнул. Удачная поездка явно будоражила ему кровь и требовала выхода энергии.
– Ну, тогда давай… – впившись взглядом в повиливающую бедрами подавальщицу, начал Пивичко. К счастью, в этот момент Антуан подал голос:
– Исаия! Исаия, помоги мне подняться в комнату!
Горестно разведя руками, я допил пиво, украдкой положил на стол полмарки – пусть пивовар убедится, что человек я не совсем уж несамостоятельный, и пошел к своему капризному отцу.
– Ну как? – гордо спросил Антуан, едва мы закрыли дверь. – Хорошо?
Я кивнул:
– Хорошо. Только… я и впрямь устал.
Антуан удовлетворенно засмеялся:
– Не будешь в следующий раз сомневаться, хватит ли у меня актерских талантов.
Номер был небольшой, но вполне уютный. Конечно, газовых рожков в придорожной гостинице не было, но имелся водопровод и даже теплый сортир при номере.
– Я когда-то хотел быть артистом, – разбирая постель, сказал Антуан. – Скрипачом. Поэтом. Потом мечтал на пароходе кочегаром по морям плавать. А потом однажды увидел планёр…
Он улыбнулся, будто этот миг до сих пор оставался с ним.
– Мне было двенадцать лет. Тот странный возраст, когда мальчик начинает превращаться в мужчину, и мир внезапно обретает сотни новых цветов и движений, будто волшебные картинки в теневом театре. Может быть, чуть раньше или чуть позже небо не стало бы для меня таким желанным. Я родом из Лиона, Ильмар, но когда умер старый граф, мой отец, мы уехали в Ле-Ман. За матерью пытался ухаживать Габриэль Сальез, замечательный летун и неплохой человек. Однажды он прокатил меня на планёре… – Антуан улыбнулся, – наверное, просто чтобы я не смотрел косо на его визиты в наш дом. Визиты его так ничем и не увенчались, но зато я впервые поднялся в небо. Пусть невысоко, пусть всего на пять минут… Тогда я забросил и скрипку, и стихи, и театральные представления, что мы с друзьями устраивали для родных. Небо… небо, Ильмар, это свобода. Чтобы научиться любить землю, надо однажды подняться в небо.
Антуан со вздохом вытянулся на кровати. Помолчал немного и сказал:
– Десять лет назад я летал последний раз. И то спасибо друзьям, что позволили сесть в планёр… Но мне до сих пор снится, как я проверяю запал, смотрю свежие карты… Подбегает Дидье, предупреждает о грозовом фронте, что движется наперерез маршруту. Заводят стартовые тросы, паренек из технической обслуги бежит вдоль дорожки, выискивая случайные камешки и ветки… знаешь, Ильмар, что может натворить один-единственный камешек, попавший под колесо при разгоне? Когда-то Гийоме учил меня…
Старый летун уже засыпал, еще называя какие-то имена, рассказывая тонкости их сложной работы, предупреждая меня – будто я тоже был его товарищем, летуном, готовящимся поутру поднять планёр в еще темное небо.
Я задул свечу, на ощупь разделся, лег в постель. В голове немного шумело от пива, вспоминался воинственный, но дружелюбный пивовар. Было хорошо. Не вспоминалась черная яма церковной тюрьмы, на время забылся Маркус – кем бы он ни был: Искупителем, Искусителем или обычным мальчишкой, узнавшим святую древнюю тайну. Я лежал, засыпая, и в голове крутились какие-то хорошие, простые картины. Антуан, уже было замолчавший, заговорил снова:
– А иногда мне снится, что я падаю. Мы ведь все частенько падаем, Ильмар… А когда падаешь, главное – не испугаться. Все беды происходят от страха. Стоит тебе испугаться, и страх начинает расти. Руки теряют силу, мысли застывают, воля тает – и ты отдаешься во власть ужаса. Смотришь, как приближается земля, слышишь, как трещат крылья… и ничего не можешь сделать. Страх рождает лишь страх.
– Но иногда и впрямь ничего нельзя сделать, – сказал я.
– Почему? Если бы меня посадили в ту тюрьму, где сидел ты, я бы опустил руки. Сказал бы себе: ничего нельзя сделать. Но ты же смог.
– Зато я не смог бы спасти планёр. Правильно упасть…
– В каждом человеке похоронены тысячи других людей, – мягко ответил Антуан. – Десятки тысяч. Те, кем он мог быть. В каждом из нас спрятан и поэт и вор, и душегуб и святой, и моряк и летун. Нам не дано прожить тысячи жизней, мы выбираем из них одну-единственную, зачастую ошибаясь при этом. Но раз уж мы сделали когда-то выбор… надо помнить, кем ты мог стать. Надо нести в себе все свои непрожитые жизни.
– Ты жалеешь, что не стал поэтом? – спросил я. – Что не написал книг, которые мог написать?
– Я прожил хорошую жизнь, – негромко сказал Антуан. Мне казалось, что он скажет что-нибудь еще, и я терпеливо ждал. Но старый летун молчал.
И мне вдруг показалось, что он умер. Тихо и спокойно умер, вдали от своего дома, отправившись вместе с беглым преступником на край света. Не боюсь я покойников, да и Антуана едва-едва успел узнать, но от этой мысли меня пробило липким потом. Я лежал и боролся с желанием зажечь свечу или окрикнуть летуна погромче.
А потом вспомнил недавние слова Антуана про страх.
Про страх, который питается страхом.
Про тысячи жизней, не прожитых каждым человеком на Земле.
Я вдруг подумал, что смерть – это не так уж и страшно, ведь каждый из нас уже умирал тысячи раз. И где-то, в неведомой дали, умерли поэт Антуан и летун Ильмар.
Тогда я повернулся на бок, закутался в одеяло и уснул.
Утро выдалось замечательное.
Проснулся я оттого, что старый летун бродил по комнате, вполголоса и довольно мелодично напевая какую-то незатейливую песенку о радостях честной жизни, сельского труда и простого отдыха. Помирать он, ясное дело, накануне не собирался. Просто отличался крепким и хорошим сном.
Умывшись, одевшись, облачившись в черный костюм, подобающий иудею, и подвязав свои фальшивые пейсы, я спустился вниз. Повар при моем появлении закатил глаза, но послушно выслушал указания о завтраке. Наш дилижанс должен был отправляться через час. Пренебрегая удобствами, ждущими меня в комнате, я вышел во двор, прошелся к деревянным будочкам для пассажиров попроще.
На улице было хорошо. Холодно, даже лужи похрустывали под ногой тонкими прозрачными льдинками. Но холод был такой, что только бодрит и заставляет веселее глядеть вокруг.
Постоялый двор стоял у самой дороги: хорошей, наезженной, в этот ранний час по ней уже двигались несколько карет и повозок. В раскрытых дверях конюшни я видел кучеров, возившихся с лошадьми, задающих им корма перед дорогой. Кухонные мальчишки, судя по всему братья-погодки, тащили из погреба корзины с продуктами. Пассажиры тоже не преминут поесть горячего перед отправлением в путь. Легкая изморозь лежала на красной черепице, которой были крыты все постройки, из отворенного оконца доносился кокетливый девичий смех. Никак вчерашняя подавальщица уже с кем-то заигрывает.
Я довольно долго стоял, глядя на близкие уже Альпы, на белую шапку Монблана, над которой клубились облака. Конечно, видал я горы и повыше, вот хотя бы китайские Гималаи, но там они совсем уж суровые, населенные странным народом, ими любоваться даже в голову не придет.
К вечеру мы будем у первого перевала, что нам предстоит пересечь. Путь до Паннонии долог. Каким путем добираются в Аквиникум Жан с Йенсом, я не знал да и знать в общем-то не хотел. Чего не знаешь, того не выдашь.
Только бы прав оказался бывший лекарь Дома. Удалось бы догнать Маркуса со спутниками на мадьярской земле. Фора у них немалая…
Из дверей постоялого двора вышел мой вчерашний собутыльник. Дружелюбно махнул рукой – надо же, узнал, не залил пивом мозги, и бодрой трусцой побежал к деревянным будочкам. Сообразив, что сейчас меня ждет новый разговор о плохом характере обитателей Паннонии, а то и пара кружек пива, что перед поездкой в дилижансе вовсе излишне, я направился в дом.
Хорошо здесь, наверное, жить. У большой торной дороги, в красивом и благодатном краю. И почему у меня натура такая, что на месте не сидится? Давно бы уж осел где-нибудь…
У ворот защелкал бич, звонко заиграл кучерский рожок. Торопливо подпоясываясь, вышел открывать ворота сам хозяин постоялого двора, еще заспанный, но уже с дежурной улыбкой на все лицо.
Я любопытствовать новыми гостями не стал, а пошел на второй этаж, в нашу с Антуаном комнату. Зря, конечно. Расслабился, слишком долго альпийскими видами любовался.
Постную кашу Антуан лишь поковырял брезгливо, а вот на вареные яйца и мягкую кровяную колбасу налег с удовольствием. Я ел мало. Мной овладел какой-то печальный и романтический настрой. Может, так, с изрядным промежутком, откликалась тюрьма в Урбисе. Бывает у меня такое, бывает, уже вроде как неделя прошла – и вдруг отзывается во всем теле жуть. Не страхом, а, напротив, покоем.
Упаковав дорожные саквояжи, мы спустились вниз. В зале трактира было непривычно тихо, и обслуга носилась будто кипятком ошпаренная, но при этом тихая и благостная.
А я и на это внимания не обратил. Уж больно совпало мое настроение с обстановкой. Выбираются на улицу примолкшие пассажиры – так и что в том удивительного? Трусит к почетному столу, который вчера Антуан занимал, хозяин постоялого двора со святой книгой в сафьяновом переплете – ну так мало ли зачем…
И только услышав сладкий, как мед, голос хозяина, я вздрогнул:
– Ваше преосвященство, не откажите в великой чести…
За почетным столом сидели трое. На двоих я как глянул – сразу холодом обдало. Монахи. Из тех, на которых я в Урбисе насмотрелся, что в руках не только псалтырь держать умеют. Плечи широченные, даже серые плащи мускулистых фигур не скрывают, по лицам разве что кузнечный молот не прогулялся. Самая пугающая смесь – благостность вперемешку со сломанными носами и приплюснутыми ушами.
Третий, к которому хозяин и обращался, ничем им не уступал. Здоровенный, хотя и пожилой уже мужчина, под стать офицеру Стражи Арнольду, но так ведь тот – человек военный. Лицо грубое, будто из камня тесанное, волосы жесткие, соломенные, нос картофелиной. Правда, нос целый – такой скорее сам пару физиономий расквасит, чем позволит до своей дотянуться. И при всем том – белый епископский плащ, святой столб на шнурке поверх одежды…
Пронеси, Сестра!
Запнувшись на миг, я продолжил спускаться по лестнице. Один из монахов-охранников уставился на нас с Антуаном, другой продолжал наблюдать за хозяином постоялого двора.
Епископ тем временем взял святую книгу, открыл на задних страницах, для толкования трудных мест чистыми оставленных, подумал миг, потом окунул в чернильницу угодливо поданное хозяином перо и быстро что-то написал. Протянул руку, прошептал что-то, благословляя.
Как бы на нашем месте поступили законопослушные иудеи?
Уж никак бы мимо не прошли, это точно. Хоть и другая вера, а Церковь им положено чтить.
– Доброго утра, ваше преосвященство… – поклонившись и складывая руки лодочкой, сказал я. Рядом со мной, с некоторой заминкой, склонился в поклоне Антуан.
Но епископ почему-то даже не сразу в нашу сторону посмотрел. Сидел, задумчиво перелистывая Святое Писание, не отпуская хозяина. Потом спросил: голос его оказался грубым, как и внешность, но наполненным силой:
– Что сказано о хозяине дома в притче о смоковнице?
Хозяин, похоже, едва не обделался от страха. Хозяйство свое он вел исправно, это я сразу понял, но вот в святую книгу вряд ли часто заглядывал.
– Сказано… сказано… – заблеял он, собираясь с памятью. – Если бы ведал хозяин… хозяин ведал…
– Если бы ведал хозяин дома, в какую стражу придет вор, то бодрствовал бы и не дал бы подкопать дома своего, – возвращая ему книгу, сказал епископ. Посмотрел на Антуана, потом на меня. Жестом велел встать и приблизиться.
Избавленный от экзамена хозяин торопливо пятился, не забывая при этом кланяться. Видно, нечасто проезжали этой дорогой епископы.
– Доброго утра и легкого пути, ваше преосвященство, – повторил я, раздумывая, не опуститься ли на колени. Нечисто дело. Эх, не будь со мной Антуана, дал бы деру! Если двери конюшни открыты, можно было бы успеть на коня вскочить…
Епископ задумчиво смотрел на меня. Потом спросил:
– Знаешь ли ты притчу о бесплодной смоковнице?
Дались ему эти смоквы! Притчу я знал, но зачем епископу экзаменовать двух послушных иудеев на знание святых текстов?
– Да, ваше преосвященство.
Епископ ждал, и я начал:
– На другой день, когда они вышли из Вифлеема, Он взалкал. И увидев издалека смоковницу, покрытую листьями, пошел, не найдет ли чего на ней; но пришел к ней, ничего не нашел, кроме листьев, ибо еще не время было смокв. И сказали Искупителю ученики Его: что же Ты не проклял ее? ибо не пожелала она накормить Тебя! пусть не вкушает никто от нее плода вовек! Разгневался Он и ответил: не знаете, чего просите: можно ли ждать плодов, прежде чем созрели они? можно ли ждать приплода, прежде чем вырос скот? можно ли ждать веры, прежде чем окреп дух? Устыдились ученики Его и спросили: «Зачем же ты пошел к смоковнице, раз не могла она дать Тебе плоды свои?» Он, отвечая, говорит им: истинно говорю вам, ищите добрые плоды и даны будут, ищите зимой и летом, весной и осенью, в свете и во тьме, но не проклинайте, если время их еще не настало.
Я замолчал, переводя дыхание. Притчи я с детства любил послушать, но чтобы так, без остановки, без единой запинки – это с перепугу.
Епископ улыбался. Потом спросил:
– А в чем смысл этой притчи?
– В том, что человек должен стремиться к добродетели, искать ее денно и нощно, но если добродетель еще не достигнута, то нельзя это человеку в вину ставить, – чувствуя себя учеником на суровом экзамене, ответил я.
– Ты, верно, чтишь законы и обычаи Державы? – спросил епископ.
– Да, ваше преосвященство.
Епископ размышлял. Может, не подобает иудеям к самому Епископу с приветствиями обращаться? Да нет, доводилось мне такое видеть, и не раз. Пускай вера и другая, а уважение к Церкви проявлять им требуется.
– Счастливого пути и тебе… – Епископ вдруг резко, даже монахи-охранники вздрогнули, подался через стол, коснулся моего лба крепкими пальцами и шепотом добавил: – Ильмар.
Я окаменел.
А епископ, с удовлетворенным лицом выпрямившись, откинулся на спинку кресла и громко сказал:
– Вижу, вы достойные подданные нашей Державы. И куда же лежит ваш путь?
Я молчал.
Нет. Хватит. Если догадка Жана была верна, то…
– В Аквиникум, ваше преосвященство, – любезно сказал Антуан. – Мы скромные торговцы, ваше преосвященство…
– Садись, садись! – Епископ мягко и в то же время повелительно указал на соседнее кресло – откуда как ветром сдуло охранника. – Негоже старому человеку стоять перед молодыми.
Ну, по сравнению с Антуаном он и впрямь был молод, хоть полста лет всяко прожил… Я медленно поднялся с колен.
– И ты садись, – любезно велел епископ. – Отрадно увидеть столь искушенных в вере, пусть и не достигнувших еще прозрения, людей. Тем более что путь мой по странной случайности лежит в Аквиникум. Не есть ли это знак свыше, что я должен предоставить вам место в моей карете?
– О нет, мы не достойны столь высокой чести! – живо отреагировал Антуан. – Правда, Исаия?
– Какой еще Исаия? – с упреком спросил его епископ. С таким выразительным упреком, что Антуан замолчал. А епископ повернулся к стоящему монаху и велел: – Иди к дилижансу, пусть этим добрым людям вернут остаток денег за проезд. Дальше они поедут с нами.
Монах склонил бритую голову и вышел.
Мы с Антуаном мрачно смотрели друг на друга. «Ох беда, беда пришла в наш дом» – так любила говорить моя мать при самом мелком расстройстве: соль ли просыплется, или дорогие шведские спички ломаются одна за одной, не зажигаясь. Но тут-то и впрямь: беда пришла.
Честно говоря, я бы даже против самого епископа не решился выступить. Тут Арнольд с его бычьей силищей нужен. Это не старичок Ульбрихт, епископ амстердамский. Это прямо головорез какой-то, бандит бывший…
Я вскинул голову и спросил:
– Ваше преосвященство… Жерар Светоносный?
Похоже, удалось и мне его удивить.
– Да, брат мой. Какая превосходная была бы паства, не правда ли? – вопросил епископ у второго охранника. – Не состоит ли мой долг в том, чтобы пролить на эти заблудшие души свет веры? – Охранник скорчил рожу, долженствующую обозначать радость и дружелюбие. – А сходи-ка, брат Луи, за бутылочкой хорошего вина. Моего вина, с моего виноградника.
Вышел и второй охранник. Мы остались втроем.
– Не имею чести быть знакомым, – вежливо сказал епископ Жерар Антуану.
– Соломон, торговец пряностями… – начал было Антуан, но на лице епископа появилась улыбка: будто скалу ущельем раскололо. – А, одиннадцать проклятых! – в сердцах воскликнул старик. – Антуан, граф Лионский!
– Это вы автор патента «Приспособление для защиты стекол кабины от замерзания»? – живо поинтересовался Жерар.
Антуан удивленно уставился на него. Буркнул:
– Да.
– Меня, помнится, удивило – как пришла вам в голову столь странная мысль? Поливать стекла спиртом?
– Мы базировались на севере. Выпивки все время не хватало, – коротко ответил Антуан.
Епископ Жерар Светоносный захохотал:
– А патент на новую систему сброса ракетных толкачей?
– Мой друг разбился насмерть, когда у него не отделился один толкач.
Жерар сразу же замолчал, склонил голову:
– Все мы в руках Божьих. И через нашу смерть он спасает новые жизни…
– Что вы собираетесь с нами делать, ваше святейшество? – резко спросил Антуан. – Я старый человек и с возрастом приобрел некоторую нетерпеливость.
– Я не знаю, – вроде бы искренне ответил Жерар. – Сейчас я хочу позавтракать, мы ехали всю ночь напролет, а дорога не позволяла даже разогреть чай. А еще я с удовольствием выпью с вами вина. Но что делать дальше – пока не знаю.
– Ваше преосвященство, как вы меня узнали? – позволил себе вопрос и я. – На чем я… прокололся?
Жерар развел руками:
– Ни на чем. Но когда-то, в дни своей грешной молодости… – Он сложил руки столбом, пробормотал что-то и продолжил: – Я подумал, что если счесть эти пейсы накладными, а форму носа измененной гримом, как делал вор Жерар Беспутный, то выйдет почти что портрет вора Ильмара.
Вернулся монах, который ходил к дилижансу объявить о нашем отказе продолжать путь. Молча выложил перед Антуаном деньги. По-моему, перепуганные возницы вернули полную плату, даже не вычитая за преодоленный участок пути.
Увидев, что в беседе наступил перерыв, из кухни торопливо засновали с подносами хозяин и его немолодая, дородная жена. Смазливую подавальщицу, вечно носившую юбку выше коленей, видно, спрятали от греха подальше… ну и зря, наверное. Не тот был человек Жерар Светоносный, некогда вор Жерар Беспутный, чтобы разражаться гневом при виде виляющей попки и лукавого взгляда.
Чем больше я смотрел на епископа, наверное, самого вольнодумного и странного епископа Державы, тем сильнее и сильнее загоралась в моей душе надежда. Безумная. Невозможная.
– Восемь, – сказал я неожиданно. Негромко, но Жерар меня услышал. Поглядел – с легким удивлением. И спросил:
– Уже восемь?
Да, епископская карета – любым дилижансам не чета. Доводилось мне уже в такой ездить… ох доводилось, с братом Руудом, несчастным паладином, что так и не смог свой подвиг совершить.
Мы с Антуаном сидели на одном диванчике, спиной к движению, епископ Жерар – напротив нас. Мягко ехала карета, на дорогих железных рессорах, на каучуковых шинах. Горела карбидная лампа под цветным абажуром, бросала блики на кожаную обивку. Окна были шторами задернуты, переговорная труба, к кучерам ведущая, плотно деревянной пробкой закрыта.
Роскошь. По чину положенная епископу, но все-таки…
– Мне кажется, Ильмар, что ты размышляешь, пристало ли призывающему к смирению епископу разъезжать в таком дорогом экипаже, – сказал Жерар.
Я кивнул.
– Не пристало, – спокойно подтвердил Жерар. – Я редко в нем выезжаю. Разве что в Урбис, или в Версаль, так по этикету положено.
– А почему бы епископу, который в каждой проповеди осуждает богатство, не приехать к Владетелю в простой карете или вовсе пешком от Собора до Версаля не пройтись? – дерзко спросил я.
– Потому, Ильмар, что тогда в глазах всего высшего света я стал бы шутом. Сумасшедшим епископом, что лицемерно от комфорта отказывается, – ответил Жерар. – А шуты что угодно говорить вправе, жалко лишь, что пользы от того немного. Как я живу, чем в повседневной жизни пользуюсь, это все знают. Но если я зван на бал, то не приду туда в рваном рубище или в грязной власянице, подчеркивая свое смирение. Если у меня есть крыша над головой – я не стану мокнуть под дождем. И не стану кормить плоть водой и хлебом, если любой умелый мастеровой имеет кусок мяса в супе. Аскеза не единственный путь к просветлению.
– Странно это слышать от епископа… – буркнул себе под нос Антуан.
– Встречали обратные примеры, граф? – поинтересовался Жерар. – Я знал людей, истязающих себе веригами, не мывшихся и не стригших ногтей – будто Искупитель нечистоплотность проповедовал, столпников и молчальников, живших в скитах и бичевавших себя дни и ночи напролет. Знал умелых мастеров исихии, что способны трое суток подряд творить молитву. Где их чудеса?
Вот тут он хорошо сказал. Всем было известно, что Жерар Светоносный прославился чудесными исцелениями, которые творил именами Сестры и Искупителя. Я склонил голову, соглашаясь, и Антуан тоже промолчал.
– Эта карета не принадлежит мне, – так же спокойно продолжал Жерар. – Все, что у меня есть, – виноградник, доставшийся от родителей. Я отдал его в управление бедной, но честной семье, которая теперь уже не такая бедная… и, боюсь, не такая уж и честная. Я получаю с него столько вина, сколько нужно мне самому и тем, кого я хочу угостить. И не считаю эту плату грехом. Денег я не беру. Моя одежда – церковная, положенная мне по сану. Когда я умру, меня похоронит Церковь. Так кто прав – я, не отвергающий радости жизни, но не берущий ничего сверх необходимого, или юродивый, что бродит по городам, покрытый соплями и язвами, разнося заразу, но крича повсюду о своей близости к Богу? Да любого аскета придется вначале скребком скоблить, прежде чем к Богу допустить!
Антуан фыркнул, будто и хотел поддержать вольнодумные речи епископа, но сдержался. Мы ехали вместе уже третий час. Я рассказал Жерару все… ну, или почти все, что думал о Маркусе и о его спутниках. Но что решил епископ и какова будет наша судьба – пока оставалось тайной.
– Меня всегда интересовала тайна Слова, – неожиданно сказал Жерар. Будто мысли прочитал. – Великий дар Господний, весь наш мир изменивший… как же так получилось, что мы не достигли еще железного века, не искоренили нищету и жестокость, разврат и невежество? Господь, в неизмеримой доброте, дал нам доказательство существования Своего, заботы о нас, позволил людям отличать праведников. Так говорит писание. Но почему так много людей, владеющих Словом, недостойны этого дара? И почему столь много добрых, хороших, праведных людей, которым Слово бы послужило поддержкой в великих делах, не имеют его?
Антуан попытался что-то сказать, но Жерар остановил его резким взмахом руки:
– Нет, нет, я прекрасно могу дать ответ на этот вопрос. Мой долг и мой сан обязывают меня давать ответы. Но иногда я спрашиваю самого себя: может быть, что-то неправильно? Может быть, мы просто не поняли волю Господа?
Смешное дело – я не выдержал и попытался епископа святому писанию учить!
– Дано будет ему Слово, – сказал я, – и Слово то станет выше всех богатств мирских…
Жерар кивнул:
– Иногда, когда я думаю о Слове, я представляю его зерном. Крошечным зерном, что упало на землю, пустило корни, проросло, и вот – раскинулось дерево. Наш мир – дерево, что выросло из этого зерна. Но и на самом добром дереве бывают дурные плоды. Да, Ильмар, я понимаю тебя.
Такие же слова я говорил иногда сам, объясняя, почему в мире столько зла. Пасынок Божий принес людям чудесный дар – но люди сами решают, что делать с этим даром.
– Может быть, принеси этот дар Сын Божий, – тихо сказал Антуан, – он мог оказаться другим…
– Да, – опять же согласился Жерар. – Мог. Если бы Иосиф поверил Ангелу Господню и ушел в Египет сразу, а не стал собирать вещи свои, и скот свой, и прощаться с родней своей. Если бы Ирод не послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его.
Он упер ладонь в подбородок, глядя то на Антуана, то на меня. Кажется, я уже понял, к чему приводит такая задумчивость епископа…
– Ильмар, ты хорошо помнишь, что говорит Святое Писание об избиении младенцев?
Теперь настала моя очередь мямлить, как недавно хозяин постоялого двора. Смысл я помнил, ясное дело, но не слово в слово. Жерар поморщился и заговорил сам. Голос его, до того грубый и простой, вдруг исполнился силы, словно стоял епископ в соборе перед тысячами прихожан:
– И разгневался Господь! Сына Своего послал Он к нам, чтобы принес Он искупление. Но не уберегли люди Сына Его во младенчестве, и не будет теперь спасения роду человеческому. Потеряна для людей жизнь вечная, и не избавиться им никогда от владычества смерти. И взмолился тогда Сын Божий: Отче! прости им, ибо не знают, что делают! разве не был я Сыном Твоим и Сыном Человеческим? пошли меня к людям снова, чтобы искупил я их грехи! Но сказал Господь: Сына Своего отдал людям один раз, и не отдам во второй. Но остался в земле Вифлеемской младенец человеческий, которого не заметили слуги Ирода. Пусть же воспитают его Мария и Иосиф как своего, и будет он Пасынок Мой! и нарекут его Искупителем, и дано будет ему Слово, и Слово то станет выше всех богатств мирских; и если сумеет он сделать то, что суждено, направить род людской к свету, то будет грех искуплен; и сделаю Я для Сына Человеческого все, что сделал бы для Сына Своего. И в тот же час услышала Мария жалобный плач и, выйдя из дома, увидела младенца, лежащего у порога. И взяла она на руки Искупителя, и воспитала как своего. И возрастал Он, и укреплялся духом, исполняясь премудрости.
Жерар замолчал.
– Если бы Сын Божий остался с людьми, все могло быть по-другому, – сказал Антуан. – Так, ваше преосвященство?
– Это ересь, – жестко ответил Жерар. – Самая настоящая ересь, за которую даже в наш просвещенный век отлучают от Церкви. Но я допускаю, что это так. Если бы в Ироде или его слугах было меньше злобы или если бы Иосиф пустился в бегство сразу же, получив откровение от Бога, – Сын Божий мог остаться с людьми. И искупить наши грехи… как-то иначе. Его убила злоба и алчность… вот почему, быть может, в нашем мире так много злобы и алчности.
Да уж, другого такого епископа, как Жерар, в Державе не было.
– Мало хорошего в том, чтобы расти, зная: были истреблены тысячи невинных младенцев, и лишь тебе позволено спастись, – заметил Антуан.
Я непроизвольно сложил руки лодочкой. Сестра, прости такие речи… и прости, что я их слушаю!
А епископ, бывший когда-то вором, и старик, бывший когда-то летуном, уже сцепились намертво. В самом настоящем богословском диспуте, оба поочередно забираясь в ересь.
– Каждый отец бережет своего ребенка! – резко возразил Жерар. – И Господь мог сберечь Сына Своего!
– Плох тот отец, что бережет своего ребенка, но пройдет мимо чужого, которому грозит беда, – немедленно парировал Антуан.
– Людям дана свобода, свобода творить и добро, и зло. Все мы – дети Господа. Но никакой родитель не следит за каждым шагом своего ребенка.
– Потому я и говорю, что не мог Бог спасти Своего Сына и позволить погибнуть другим. Он мог либо остановить Ирода вовсе, либо смириться с тем, что Его Сын разделит общую судьбу, – торжествующе заявил Антуан. – Иное невозможно! Окажись Ирод милосерднее, не пришлось бы Господу брать себе Пасынка среди людей. Но произошло то, что не могло не произойти!
Жерар покачал головой. Пробормотал, с некоторым восхищением:
– Казуист… Да, наш мир таков, каков он есть. И вряд ли мог быть другим. Но зачем Богу снова брать себе Пасынка из числа людей? Значит ли это, что Искупитель в чем-то ошибся? Или близится день Страшного Суда? Церковь сейчас раздроблена, вряд ли это тайна. Но более того, Церковь одержима желанием узнать Изначальное Слово. Получить все богатства, скопленные за две тысячи лет. Я понимаю, когда эта жажда движет Владетелем… – Епископ усмехнулся и уточнил: – Заставляет охотиться за собственным сыном. Блеск железа всегда слепил людям глаза и омрачал разум. Но Церковь, одержимая корыстью, – это не та Церковь, которую основал Искупитель.
– Ваше преосвященство, но ваш голос многое значит… – заметил Антуан.
– Многое. Но он далеко не решающий. Преемник Искупителя, Юлий, тоже здравомыслящий и бескорыстный человек. Более того, глава Церкви. Однако и ему не под силу остановить охоту. Он хотя бы пытается доискаться до правды… понять, кто есть Маркус… но многим нужна лишь Книга, которую прячет принц.
– И что вы будете делать? – спросил Антуан.
Жерар ответил не сразу. Молчал так долго, что я ожидал нового обращения к притчам. Но вместо того епископ спросил меня:
– Восьмой, говоришь?
– Я, Хелен, Луиза, Арнольд, Жан, Йенс, Антуан, – перечислил я. – Так или иначе, но мы уже следуем за Маркусом. Сомневаемся в нем, боимся, но следуем. Все-таки я думаю, что он Искупитель. Новый Искупитель, пришедший в мир. Добро, а не зло. И если ваше преосвященство… то нас станет восемь.
Жерар молчал.
– Может быть, он Искупитель, – сказал Антуан. – Может быть, Искуситель, а час Искупителя еще не настал. А может быть, просто человек, в чьих руках самая святая тайна мироздания. Но я хотел бы понять это сам. И… если ваше преосвященство разделяет эту тягу к истине… Вы ведь не зря следовали в Аквиникум? Возможно, это и впрямь знак свыше?
– Я всего лишь сел и подумал: куда может отправиться Маркус, – сухо сказал Жерар. – Подальше от Державы, но чтобы при этом не попасть руссийской разведке. Подумал об Иудее. Самый удобный маршрут – через Паннонию и Османскую империю. Потом я стал выяснять все о его спутниках. Ильмар уже не шел в счет, я знал, что он схвачен. А вот Арнольд, офицер Стражи… Он родом из-под Вены. Старший сын клана. По всей Паннонии живут его родственники, которые не испугаются гнева Дома и помогут ему. Вот тогда я и решил отправиться в Аквиникум, полечить кости в его купальнях.
Немножко отдернув занавеску, я стал смотреть в оконце. Надо же… вот таких тонкостей про Арнольда я и не знал. Лишний довод в пользу Паннонии, узнает Жан – обрадуется своей прозорливости.
Неслась за окном дорога, мелькали вдали черепичные крыши маленькой деревушки. Мы уже ехали в гору, но шестерка крепких лошадей пока тянула исправно. Где-то позади остался дилижанс, в котором мы начали путь и в котором наверняка судачили сейчас о двух иудеях, взятых епископом в свою карету. Простые разговоры, простые заботы. Не то, что у нас.
– Если Маркус – Искуситель, а мы не поймем этого, все адские льды наши, – сказал за спиной Жерар.
Антуан немедленно отозвался:
– А если не захотим разобраться? Испугаемся выпавшей судьбы?
На самом-то деле наша судьба решалась сейчас. Не посмеет бунтарь-епископ так далеко пойти против воли Церкви, передаст нас в руки святых братьев – и все. Придется Маркусу других апостолов искать, если, конечно, самого не схватят. Никто его не защитит. Если уж Бог собственного сына от римского меча не спас…
– Еще четверо, – сказал Жерар. – Любопытно. Лишь один из нас сохранит верность Искупителю… если все пойдет так же.
И я понял, что на время наша судьба решена.
– Ничего не может повторяться, – сказал Антуан. – Ничего. Ветер играет песком, строя в пустыне барханы. Они похожи друг на друга, но стоит приглядеться – и видно, что различий больше, чем сходства. Даже песчинки не одинаковы, и ложатся рядом по-разному. А что говорить о людях?
– Люди не песок, – ответил Жерар. – Мы можем идти против ветра, пока хватает сил.
Такой роскоши, как нынче, я давно не встречал.
Сидели мы на террасе, куда вели двери только из наших номеров. Лучших номеров лучшей в городе гостиницы «Геллерт». Сидели втроем: я, Жерар и Антуан. Аквиникум встретил нас почти по-летнему теплой погодой, и сидеть в четырех стенах не хотелось. На столе было и белое и красное вино, и персиковая наливка, и изобилие легких закусок: от знаменитой на всю Державу гусиной печенки по-гечейски до сыра на палочках по-аквиникумски. Для серьезной еды время еще не пришло, мы только что проснулись после последнего, самого долгого и тяжелого перегона. В город мы приехали глубокой ночью, разглядеть его толком не удалось, да и глаза уже слипались.
– Вот эта гора, – протянул руку Жерар, – носит имя Святого Геллерта.
Терраса выходила как раз на эту гору… ну, может, и не гору, а высокий крутой холм. Очень живописный, украшенный во многих местах беседками, виадуками, скульптурными группами.
– Давным-давно проплывал по Дунаю епископ Геллерт, – продолжал рассказ Жерар. – Увидел он Аквиникум и вышел на берег, чтобы проповедовать здесь Слово Божье. Но в ту пору Аквиникум был как раз под османскими язычниками, и они схватили епископа. Засунули его в бочку, не поскупились – вбили в бочку сто одиннадцать гвоздей и, насмехаясь: «Спасет ли тебя твой Бог»? – скатили вниз с откоса. Но епископ Геллерт и впрямь имел Слово сильное и праведное. Произнес он Слово и взял на него все гвозди из бочки, ничуть при этом не поранившись. А потом, когда бочка упала в воды Дуная, взял он на Слово и все клепки из бочки, развалилась она, и вышел Геллерт на берег целым и невредимым. Увидав это, поганые язычники устыдились и испугались. А епископ Геллерт построил храм, употребив для того все сто одиннадцать гвоздей из бочки, и проповедовал там веру в Искупителя и Сестру. С тех пор в Аквиникуме вера укрепилась и прирастала непрерывно.
– Красиво, – согласился я. – Только с такой горы скатиться в бочке, пусть даже без гвоздей, мало не покажется. Все кости переломает. И от этого, уж поверьте, ваше преосвященство, никакое Слово не спасет!
– Это предание, – согласился Жерар. – Что-то в нем, быть может, искажено или приукрашено.
Оба его монаха-охранника были сейчас где-то в базилике Святого Иштвана, улаживали все те дела, что неизбежно возникают при приезде одного духовного владыки в город, где есть собственный епископ. Как я понимал, положение епископа Парижа, или по-государственному – Лютеции, делало Жерара чуть выше, чем епископ Аквиникума. Потому являться первым на встречу он не должен был. Но и вызывать к себе епископа Кадора, дряхлого, но уважаемого старика, тоже не имел возможности. Вот и договаривались сейчас монахи, где и как, на какой территории «случайно» встретятся епископ Кадор и прибывший с неофициальным визитом Жерар Светоносный. По всему выходило, что все-таки придется Жерару ехать к Кадору – поскольку визит его частный, но чем-то это Жерара не устраивало.
Нам с Антуаном, ясное дело, эти проблемы были безразличны. Мы сейчас имели такого покровителя, что мог нас уберечь от любой… ну или почти от любой беды. Так что ничто не мешало заняться поисками Маркуса.
Знать бы еще, где его искать…
– Мадьярского языка не знаешь, Ильмар? – осведомился Жерар.
Я покачал головой. Доводилось мне бывать в Паннонии, один разок, ненадолго, и в Аквиникум я заглядывал, но выучить мадьярский язык – это все равно что китайским овладеть.
– Я слов десять знаю, – сказал неожиданно Антуан. – Но этого мало.
Жерар кивнул. Ему местное наречие тоже было незнакомо, но у него-то с этим проблем никаких не было – для епископа всегда переводчик найдется. А вот как нам, с городом не знакомым, языка не знающим, искать четырех людей, что от всех прячутся? Тем более если у Арнольда и впрямь в Аквиникуме крепкие родственные связи…
– Вам нужен гид, – сказал Жерар. – Переводчик. И такой, чтобы не за деньги служил. Задача. Ну, да Господь его нам направит.
Лицо у него было серьезным, будто и впрямь епископ полагал – сейчас с небес спустится ангел Господний, прекрасно говорящий на романском и мадьярском языках.
Однако же вместо ангела появился официант, прислуживающий нам за столом. Принес фарфоровые тарелки с каким-то творожным месивом, политым сладким персиковым вареньем, стал расставлять перед нами.
– Скажи, брат мой, – неожиданно велел епископ. – Скажи.
Официант вздрогнул. Был он смуглым, черноволосым, усатым, средних лет. Типичный мадьяр, из тех, которых невзлюбил мой приятель-сапер.
– Ваше преосвященство… – Он еще продолжал раскладывать столовые приборы, но вроде как руки у него сами по себе работали, а голова была занята другим. – Ваше преосвященство… не ради себя…
По-романски он говорил хорошо, только больно уж был взволнован.
– Говори, брат мой, – велел епископ. – Я вижу, ты хочешь говорить со мной.
Официант опустился на колени. Схватил руку епископа и впился в нее поцелуем.
– Ваше преосвященство… свершите чудо!
– На все воля Искупителя и Сестры, – мягко ответил епископ. – Встань, добрый человек. В чем твоя беда?
– Мой сын умирает, ваше преосвященство! Спасите его! Все знают, вы мертвых возвращали к живым!
– Мертвых вернуть дано лишь Господу… – Жерар посмотрел на меня, на Антуана, а потом спросил: – Что с твоим сыном?
– Врачи сказали, что он не жилец, ваше преосвященство. У него рак, ваше преосвященство. Сотворите чудо!
Я только вздохнул мысленно и отвернулся. Есть болезни, от которых лечат, а есть и такие, что никто не спасет. Был бы с нами старый Жан, он бы это объяснил несчастному мадьяру. Может, присоветовал бы, как облегчить муки его сына. А чудеса… что ж, искренняя молитва способна чудеса творить, но тоже не всякие.
Официант тем временем все говорил и говорил, жарко и умоляюще, не выпуская руки епископа. Про то, что один сын у него погиб в малолетстве – глупо и случайно, задавило парня дилижансом, несущимся по дороге. Про второго сына, который никогда и никому не причинял зла, вырос и хорошее образование получил… Про его невесту, которая даже теперь, когда вся родня требует разорвать помолвку, хочет все-таки выйти замуж за умирающего парня, а потом, став вдовой, уйти в монастырь. Про то, что никогда и никого ни о чем он не просил, всего добился сам, и только горе заставило его обратиться к прославленному Жерару Светоносному с такой просьбой…
– Встань, – сказал Жерар. Я понял, что сейчас он откажет в просьбе о чуде, пообещает молиться за бедного парня и скажет все то, что положено говорить священнику в таких случаях…
– Ваше преосвященство…
– Ты сможешь провести меня к своему сыну? Незаметно. Так, чтобы никто не знал об этом?
Я в удивлении уставился на епископа. Антуан тоже был озадачен, ну а бедняга официант просто потерял дар речи. Наконец он вымолвил:
– Как будет угодно вашему преосвященству…
– Я не хочу, чтобы кто-то знал об этом, – сказал епископ. – Я помогу твоему сыну, если будет на то воля Искупителя. Но пусть никто и никогда не узнает, что Господь спас его моей рукой.
Что задумал Жерар, я понимал прекрасно. И от того на душе у меня было горько и противно.
Ясное дело, что такого чуда простому человеку не совершить. Это не падучую исцелять, или бесноватого в разум приводить. Значит… значит, сделает епископ вид, что пытается помочь больному. Конечно же, тот приободрится – ведь сам Жерар Светоносный ему спасение пообещал! И воспользовавшись этим, Жерар бедолагу попросит нашим провожатым послужить. А что сын его все-таки умрет… так ведь на все Божья воля…
Мы шли по узкой улочке Буды, старого района Аквиникума, подымаясь от реки вверх. Дома по большей части стояли красивые, каменные, этажей в пять. Хорошая земля, не бедствует народ…
Официант шел впереди, едва не переходя на бег. Впрочем, как мы уже узнали, был он вовсе не простым официантом, а одним из старших управителей гостиницы, ради того, чтобы проникнуть к епископу, надевшим ливрею… Временами мадьяр оглядывался, убеждаясь, что мы и впрямь идем следом. Мы шли. И на епископе, и на нас с Антуаном были плащи, скрывающие епископскую одежду Жерара и наше иудейское облачение.
Как ни удивительно, но епископ позволил нам с Антуаном его сопроводить. Я бы на его месте устыдился: что ж хорошего, такой спектакль перед умирающим разыгрывать!
– Сюда, ваше преосвященство.
Вслед за провожатым мы вошли в арку и оказались в маленьком дворике, куда выходили двери трех домов. Посреди дворика, возле клумбы, играли с щенком детишки, проводившие нас любопытными взглядами. Управитель достал тяжелый медный ключ, отпер дверь и впустил нас, предварительно заглянув и удостоверившись, что в передней никого нет.
Едва войдя, я понял, что в этом доме – умирающий. Тяжелый дух болезни стоял в воздухе. Лекарства и гнусная духота от вечно затворенных окон…
– Такой дух губит человека вернее любой болезни… – пробормотал Жерар себе под нос.
– Да, ваше преосвященство? – недослышав, вскинулся управитель.
– Проветривать надо, Ференц. Веди нас.
Мадьяр бросился к какой-то двери, приоткрыл, что-то рявкнул на своем, захлопнул дверь. Объяснил:
– Я велел прислуге не выходить. Они вас не увидят.
– Веди, – повторил Жерар.
Мы прошли несколько комнат – не то чтобы совсем уж роскошных, но и не бедных. В шкафах было много красивой посуды и безделушек цветного стекла и фарфора, везде чисто и прибрано, а несколько картин, висевших по стенам, принадлежали кисти хороших художников. Особенно удачна была темпера, изображавшая исход Искупителя из Рима, – устало бредущий в сгущавшейся тьме человек ничем не напоминал Пасынка Божьего, но почему-то сразу становилось ясно, что это именно он.
– Здесь, ваше преосвященство…
Первым вошел Жерар, потом мадьяр Ференц, потом мы с Антуаном. В небольшой спальне с глухо зашторенными окнами воздух был совсем уж тяжел да вдобавок еще и провонял крепким табаком. На высокой, как любят жители Паннонии, кровати лежал молодой мужчина с нездоровым измученным лицом. Рядом сидела на стуле пожилая женщина. Неужто мать? Тогда горе изрядно ее состарило…
При нашем появлении больной попытался приподняться, женщина вскрикнула и вскочила, роняя из рук вязание.
– Мир этому дому, – сказал Жерар, сбрасывая плащ на руки Ференцу. – Как тебя звать, юноша?
– Петер…
– Лежи и не вставай, Петер.
Он сел на стул, положил руку на грудь больному. Покачал головой. Спросил:
– Как долго овладел тобой недуг?
– Полгода.
– Я попробую тебе помочь, Петер. Если будет на то воля Искупителя, болезнь покинет тебя… – Жерар задумчиво взял с тумбочки у изголовья больного кисет, глиняную трубку. Бросил обратно, сказал: – А вот это – забудь.
Петер не понял.
– Если ты исцелишься, – терпеливо объяснил Жерар, – то навсегда забудешь о табаке. Ты знаешь, что Церковь осуждает привычку курить табак?
– Да, ваше преосвященство…
– Ну так и не кури, – сказал Жерар. – Лучше вина выпить, чем за трубкой тянуться. Ты обещаешь?
В глазах Петера вспыхнула безумная надежда, он часто закивал. Его мать вдруг схватила трубку и кисет, швырнула на пол, принялась топтать.
Но Жерар уже не обращал на это внимания. Он простер руки над Петером, прикрыл глаза, что-то зашептал.
Мне стало не по себе. Шарлатанство? Прославленный епископ – обычный обманщик, каких немало развелось в Державе?
Или он искренне заблуждается, переоценивает свои силы? Не понимает, какие чудеса дано совершать человеку, а какие – нет?
Петер застонал, затрясся.
– Тихо! – громко сказал Жерар. – Лежи тихо, брат мой. Не шевелись или ты убьешь себя!
Его руки сдернули с Петера одеяло, легли на голую грудь, заскользили – будто нащупывая что-то. Насколько позволял полумрак спальни, я увидел, что лицо Жерара покрылось каплями пота.
– Дай мне силы, Сестра… – прошептал он. – Дай мне силы, Искупитель… Не ради меня!
Пальцы Жерара Светоносного затрепетали, будто у больного старческой трясучкой. Петер, выпучив глаза, замер на постели. Мать его, вцепившись зубами в край платка, отступила в угол. Ференц подошел к нам, и Антуан ободряюще взял его за руку. Похоже, мадьяр не надеялся на помощь епископа и происходящее сейчас лишило его всех сил.
Жерар застонал.
Да нет, нельзя так притворяться!
Епископ Парижский, вольнодумец и смутьян, взвыл, будто от невыносимой боли, его руки вцепились в тощую грудь больного, словно решив разорвать кожу. Жерар запрокинул голову и крикнул:
– Твоим Словом, Господь!
В комнате стало холодать. Тяжелый дух не исчез, но будто раскрылось невидимое окно в бесконечную ледяную пустыню…
Мы с Антуаном переглянулись, в один миг понимая.
Как же так? Всем известно – живое и жившие на Слово не взять! Часть целого – на Слово не берется!
О таком даже слухов не было и нет!
Жерар обмяк, рухнув головой на постель Петера. Тот закашлялся, привстал, сгибаясь в мучительной судороге. Опомнившаяся мать бросилась к нему, поднося чистую тряпицу, – и больной стал натужно выкашливать в нее кровавые комки. А мы с Антуаном кинулись поднимать епископа.
Он уже пришел в себя. Грубое лицо кривилось, будто Жерар Светоносный безумно стыдился своей секундной слабости. Я будто случайно коснулся его пальцев.
Ледяные…
– Вовремя ты позвал меня, Ференц… – прохрипел Жерар, отстраняя нас. – Эй… есть в твоем доме вино… горячее вино?
Ференц кинулся из комнаты. Почти сразу вернулся, крикнув:
– Вино греют, ваше преосвященство! Будет, скоро будет!
Приступ кашля у Петера уже прошел. Он сидел на кровати, недоуменно взирая перед собой и будто прислушиваясь к новым ощущениям.
– Через год… – Жерар перевел дыхание. – Через год посетишь Лютецию и придешь ко мне. Назовешь имя, тебя пропустят. Я посмотрю… может быть, надо будет снова… взмолиться Господу. Если станет плохо, так приедешь раньше… понял?
– Да…
– Все… и откройте вы окна в конце-то концов!
В комнате начался переполох.
Распахивались шторы, раскрывались рамы. Ворвался свежий чистый воздух. В дневном свете лицо Петера было все таким же измученным, но что-то изменилось. Будто исчезла незримая печать смерти.
– Как вы смогли это сделать, Жерар? – тихо спросил Антуан.
– Я просто молюсь Господу, – ответил епископ. – Искренне молюсь, и это помогает. Только… – он слабо улыбнулся, – очень трудно простому человеку быть десницей Господа.
Он не понимал!
Епископ Жерар Светоносный и в самом деле не понимал, как творит чудеса! Я хотел было сказать, но слова застряли в горле. Если он не понял до сих пор, значит, не хочет понять. Не может признать, что исцеляет людей тем самым Словом, в неразумном употреблении которого так часто упрекает высокородную аристократию.
Ференц принес горячее вино в большой керамической кружке. Жерар отхлебнул, удовлетворенно кивнул. Стал пить мелкими глотками, грея руки о кружку.
– Я могу встать? – тихо спросил Петер.
– Встань и иди, – коротко ответил Жерар. – В тебе больше нет болезни. Съешь хороший кусок сочного мяса, выпей вина, прогуляйся вдоль реки. И утешь свою невесту… я думаю, ей вовсе не стоит уходить в монастырь.
Петер спустил ноги с кровати, постоял, попытался было припасть к ногам епископа – тот оттолкнул его, резко сказал:
– Не меня благодари. Сходи в храм, помолись.
– Что мне делать? – вдруг спросил Ференц. – Ваше преосвященство, скажите! Я раздам все свое добро нищим, я проведу жизнь в молитвах. Что мне делать, ваше преосвященство?
– Живи и не греши, – посоветовал Жерар. – Что Господу твои богатства, если сердце твое полно благодарности? А вот мне ты мог бы оказать услугу. Не в благодарность, а так, как должны помогать друг другу братья во Искупителе.
– Все что угодно, ваше святейшество! – Тон мадьяра не оставлял сомнений, что он и впрямь готов на все.
– Эти скромные иудеи, – Жерар кивнул в нашу сторону, – на самом деле
Ференц закивал.
– Им потребуется обойти весь город, – продолжал Жерар ровным тоном, временами отхлебывая из кружки. – И Буду, и Обуду, и Пешт, потребуется – так и окрестности. Они не знают вашего языка, так что им нужен переводчик. Они не знают местности, так что им нужен гид. Днем и ночью, с утра до вечера и с вечера до утра.
Ни малейшего колебания в глазах Ференца не было. Он все-таки схватил руку епископа и припал к ней с поцелуем. На этот раз Жерар отнял руку не сразу. Устало произнес:
– Я верил, что ты поможешь Церкви, так же, как она всегда готова помочь тебе. Ты можешь начать сейчас?
– Да. – Ференц вскочил. – Конечно!
– Отец… – Петер нерешительно посмотрел на епископа. – Может быть, лучше мне стать провожатым? Я знаю город лучше отца, поверьте. И столковаться с кем угодно смогу, вы же знаете, папа! И… и это мой долг!
– Ты ведь… – начал Ференц, но осекся.
– Нет, он уже не болен, – сказал Жерар. – Что ж… может быть, тут есть своя правда.
– Но, Петер, ты все равно слаб, ты не сможешь ходить быстро! – возразил Ференц.
– Я тоже не смогу, – внезапно сказал Антуан. – Старость – тяжелая болезнь.
В чем-то Жерар был прав. Наше неторопливое путешествие по улицам Аквиникума больше пристало выздоравливающему от смертельной болезни юноше, чем полному сил мужчине. Я сам порой склонен к неспешным прогулкам, а тут еще прибавлялась потребность следить по сторонам, но и меня неспешный шаг Антуана сдерживал и немного раздражал.
Аквиникум – красивый город. Ну, не самый красивый из тех, что мне доводилось видеть, но все-таки шарм в нем был. Величественная Буда, встающая на холмах по левому берегу Дуная, деловой Пешт, район мастеровых и торговцев, множество мостов занятных конструкций, обилие скульптур – были тут и обычные, полководцам и наместникам, а были и занятные: к примеру, памятник тому самому Геллерту – циклопических размеров каменная бочка, раздирая которую, вылезал на свет Божий мускулистый, словно борец, епископ. Размером бочка была с дом в три этажа, и выглядела устрашающе. Памятник делал какой-то знаменитый руссийский скульптор, за большие деньги выписанный в Аквиникум, но восторга у жителей он явно не вызывал.
По настоянию Антуана мы посидели в уютной кофейне, где выпили кофе с яблочными пирожными. Бледный, но явно здоровый Петер взирал на мир с видом заново родившегося человека, как оно, впрочем, и было. Наверное, с таким лицом я шел по улицам Урбиса, вырвавшись из ямы…
– Ты хорошо владеешь галльским? – спросил меня Антуан на языке веселых обитателей Лютеции.
– Да, неплохо. – Я кивнул. Вряд ли в кофейне окажутся знатоки галльского, мадьяры вообще слабы к языкам.
– Что ты думаешь об исцелении этого юноши?
– Наверное, то же, что и ты, Антуан, – осторожно ответил я. – Это немыслимо, но…
– Прошу прощения, мсье, – торопливо вмешался Петер. Говорил он по-галльски! – Простите, но мне знаком этот язык, и если ваш разговор не для чужих ушей…
Мы переглянулись.
– Спасибо, Петер, – поблагодарил его Антуан. – В разговоре… в нем нет особых тайн… Но мы хотели поговорить наедине. Какие еще языки ты знаешь?
– Романский и мадьярский, конечно. И еще руссийский, иудейский, османский, германский, иберийский. Остальные языки Державы… понемножку. Китайский учу, но он очень трудный, почти как руссийский.
Угораздило же нас!
Мы с Антуаном растерянно взирали друг на друга, сообразив, что при таком знатоке поговорить секретно не удастся.
– Я могу выйти, – нервно предложил Петер. – Простите, мне очень жалко, что я вас огорчил. Но я думал, что знание языков, наоборот, поможет.
– Это редкостный дар, – сказал Антуан. – Поистине редкостный. Мне доводилось встречать подобных тебе, но куда реже, чем, к примеру, владеющих Словом.
– У меня умение говорить, – признался Петер. – Это с детства. Я даже не понимаю, почему другим так трудно учить языки.
– Мы не можем все время отгонять тебя, – подумав, решил Антуан. – Поэтому… поэтому…
Петер напрягся. Он явно считал себя обязанным нам послужить и боялся, что его прогонят прочь.
– Поэтому мы кое-что объясним тебе, – решил Антуан. – И сказанное останется тайной.
– Пусть падет на меня гнев Искупителя, если я ее выдам! – жарко произнес Петер.
– Нам требуется найти четверых, – сказал Антуан. – Это молодая и красивая женщина обычного, чуть худощавого телосложения и среднего роста. Второй – мужчина средних лет, высокий, широкоплечий, сильный, говорящий с небольшим германским акцентом. Кстати, акцент такой должен быть тебе хорошо знаком, ибо родом он из-под Вены. Еще одна женщина, средних лет, или, вернее сказать, старше средних, лицо обычное, симпатичное, но невнятное. И последний – мальчик-подросток, ничем особо не примечательный. Цвет волос, форма носа, полнота и подобные приметы ничем нам не помогут. Все эти люди будут маскироваться, прятаться, перекрашивать волосы, подкладывать подушки под одежду. Женщины могут попробовать одеться мужчинами. Мальчик может попробовать переодеться в девушку. Они могут быть все вчетвером, или попарно, или даже поодиночке. У них наверняка есть верные люди в Аквиникуме, которые помогут скрыться. Петер размеренно кивал.
– Вот и все, пожалуй, – решил Антуан. – Если мы найдем этих людей, это не принесет зла. Наоборот. Но задача не из легких.
– Кого важнее найти? – спросил Петер.
– Мальчика, – неохотно признался Антуан. – Впрочем, достаточно найти хотя бы одного из четверки. Да, кстати! Очень может быть, что их нет в Аквиникуме. Что они еще не приехали, уже уехали или вовсе тут не объявятся.
Если бы мне довелось услышать такую задачу, я бы за голову схватился. В большом городе искать четверых беглецов, имеющих надежную поддержку! Да еще знать, что они могут вовсе в городе не находиться!
Но Петер думал.
– Мы можем привлечь к поиску еще кого-то? – спросил он.
– Нет, – тут же отрезал я. – Никого. Ни твоих лучших друзей, ни твою невесту, ни твоих родителей. Никого!
– Если они прячутся у верных людей, то их не найти, – сказал Петер. – Другое дело, если все-таки рискуют выходить на улицы города.
– Аквиникум – большой город, – кисло сказал я. – Ходить по улицам – бесполезное занятие.
– Не по улицам. – Петер замотал головой. – Нет! Эти люди бывали у нас раньше?
– Вряд ли, кроме Ар… – Я замялся. – Кроме мужчины.
– Даже если они прячутся, то им интересно будет посмотреть на город, – сказал Петер. – Может быть, стоит искать их в самых знаменитых местах? Опера, старинные бани, соборы, дворец Вайдахуньяд, подземная церковь, смотровая башня…
– У вас одних бань – больше сотни, – заметил Антуан. – Велик ли шанс?
Петер кивнул, соглашаясь. Потом задумчиво сказал:
– Да, в каком-то одном месте их искать бесполезно. А вот если… – Он задумался. – Просто так ходить по улицам эти люди вряд ли станут, правда? Наверное, наймут экипаж. С темными стеклами, занавесями. Чтобы можно было поездить по городу, осмотреться, где-нибудь выйти… Надо пройти по всем каретным дворам и расспросить, не нанимал ли кто в последнее время закрытый экипаж на четверых. Дни стоят теплые, таких заказов много не будет.
Мы с Антуаном переглянулись. Да, конечно, веры в подобную затею было немного. И все-таки это уже шанс!
– А ты молодец, Петер, – сказал Антуан.
У первого каретного двора, куда привел нас Петер, было многолюдно. В основном здесь толпились крестьяне, нанимая грузовые повозки, но были и люди побогаче, арендующие прогулочные экипажи.
– Ждите здесь, – сказал Петер и отошел к одному из старших возчиков. Вначале разговор у них шел вяло, возчику явно было недосуг общаться с любопытным молодым человеком. Потом из рук Петера перекочевала к возчику мелкая железная монета, и тот сразу обрел любезность. А уж после пятиминутного разговора, в ходе которого возчик то и дело таращился на нас, он вообще стал самой любезностью.
– Что ты ему наплел? – спросил я, когда Петер вернулся к нам. Юноша слегка смутился:
– Ну… я сказал, что вы – богатый купец из Лютеции. И что ваша жена сбежала от вас с германским офицером, прихватив с собой сынишку и старую верную служанку. Вот вы, с вашим папашей, ее и ищите, чтобы вернуть домой.
– Так ты меня рогами украсил? – ужаснулся я.
– Украсил, – сознался Петер. – Но это самая лучшая история, которую можно было придумать. Германцев у нас не очень-то любят, скорее уж к вам симпатией проникнутся.
Я махнул рукой. Ну что ж тут поделать – буду в глазах возчиков рогоносцем…
– Не нанимали здесь экипажей подобные люди, – продолжал Петер. – Никто не помнит ни здоровенного офицера, ни подростка, ни молодой красивой женщины…
– Петер, насколько тебе легко ходить? – спросил неожиданно Антуан.
Петер заколебался:
– У меня больше нет боли, его преосвященство исцелил меня…
– Боли нет, а хватает ли сил?
Петер покачал головой.
– Нет. Если честно, то я едва стою на ногах.
– Найми экипаж, – предложил Антуан. – Я тоже не в силах весь день бродить по городу.
Через четверть часа мы выехали с каретного двора в уютной двуколке. Втроем в ней было чуть тесновато, но не слишком. Возчик, вначале неодобрительно воспринявший распоряжение ездить по другим каретным дворам – видно, недолюбливал конкурентов, был посвящен в историю, и даже сказал мне что-то с явной симпатией.
– Он рекомендует вам выгнать жену из дома с позором, служанку отдать под суд, на офицера написать петицию префекту, а ребенка забрать с собой и далее воспитывать в строгости, – перевел Петер.
– Не премину так поступить, – согласился я.
Что может быть лучше прогулки по красивому городу, в хорошую погоду и в экипаже? Ветерок приятно обдувал лица, Антуан, устроившись поудобнее, достал фляжку с галлийским коньяком и пустил ее по кругу. Мы подъезжали к одному каретному двору за другим. Петер выбирался, шел разговаривать с возчиками – каждый раз излагая душещипательную историю об изменнице-жене. Я получал свою порцию советов – самые кровожадные даже предлагали побить беглянку камнями, как некогда было принято у иудеев. Но выйти на след мы никак не могли.
К вечеру мы обшарили всю Буду и Обуду. Оставался Пешт, но это была работа на целый день. На каждом каретном дворе, где мы побывали, Петер от моего имени обещал большое вознаграждение – если вдруг обратятся подходящие под описание люди. Адрес он оставлял свой.
– Думаю, стоит поесть и возвращаться по домам, – сказал Антуан. – Продолжим завтра.
– Еще один каретный двор, это совсем рядом, за мостом, – предложил Петер.
Я пожал плечами. Моя вера в удачу уже иссякала, но почему бы и не проверить до конца? Сколько раз уже со мной случалось, что именно последняя попытка приносила удачу? Уж было решишь, что замок не открыть, но на последний раз попробуешь – и получается. Смиришься, что старая карта лжет, а попытаешься напоследок заново ориентиры просчитать – и находишь вход в забытый всеми древний храм.
Последняя попытка – она часто удачу приносит.
Этот каретный двор производил хорошее впечатление. Длинные ряды конюшен, причем оборудованных по последнему слову науки – навозом почти не воняло. И экипажи здесь казались поновее и посимпатичнее, чем в других местах, многие – на каучуковых колесах, с мощными ацетиленовыми фонарями. Обслуга, видно, тоже была вышколена строгими хозяевами – здесь Петеру пришлось очень долго общаться с возчиками и потратить не меньше трех железных марок. Наконец он вернулся, виновато разводя руками:
– Нет, не появлялись…
Мы снова пересекли Дунай, проехав по украшенному многочисленными цветными фонариками мосту. Проехали по набережной, мимо горы Геллерта, мимо чудовищной скульптуры епископа, раздирающего бочку, остановились у гостиницы.
– Приезжай завтра, Петер, – сказал Антуан. – Если будешь хорошо себя чувствовать, конечно.
Юноша улыбнулся:
– Я не чувствовал себя так хорошо уже больше полугода! Я приеду с самого утра.
– С самого – не надо, – попросил я. – Часам к девяти, Петер.
Портье при нашем появлении разве что рукавами пол не вымел. У меня никаких сомнений не было, что слух об исцелении умирающего сына Ференца уже облетел всю прислугу. Вот и на нас, пусть мы всего-то упрямые иудеи, истинной веры не знающие, падал отблеск епископской славы. Даже запустили паровой лифт, по причине позднего времени уже не работавший, и мы поднялись на свой шестой этаж в грохоте и перестуке машинерии. Парнишка, управлявший лифтом, испуганно смотрел на сигнальный флажок в стене – верно, боялся, что давление пара в остывающем котле упадет окончательно и почетные гости застрянут между этажами.
Но лифт выдюжил.
Шестой этаж был почти что весь отдан в наше распоряжение. Даже коридор здесь был устлан дорогим османским ковром багрового цвета, с пышными кистями и густым плотным ворсом. Хороший ковер, по такому хоть в сапогах топай – шагов не слышно. Самый огромный и роскошный номер принадлежал Жерару, два номера попроще – мне и Антуану, еще два – может, лишь чуть уступавшие убранством, монахам-охранникам. Один из них, Луи, как раз стоял в коридоре и задумчиво крутил в пальцах святой столб, сделанный из твердого красного дерева. Ох, есть у меня подозрение, что эта прочная палочка длиной в локоть служит ему не только символом веры, но еще и оружием. Уж больно ловко перекидывает между пальцами – мастера китайских единоборств позавидуют!
– Вечер добрый, заблудшие братья, – поприветствовал нас охранник. Меня это обращение коробило, но что уж тут поделать – не скидывать же маскарадные одеяния?
– И вам доброго вечера, – смиренно сказал я. – Вернулся ли его преосвященство Жерар Светоносный?
– Он отдыхает у себя. – Луи закрутил святой столб особенно лихо, я даже засмотрелся. – Но просил, если вы не слишком устали, заглянуть к нему.
– Не преминем, – сказал Антуан. – Лишь смоем с себя дорожную пыль.
Луи одобрительно кивнул. Крутанул столб совсем уж залихватски – и получил концом по подбородку.
– Дай, – не удержался я. – Смотри, святой брат, тут надо перехватывать между большим и указательным пальцем, тогда не выскользнет.
Луи потер подбородок, попробовал – и восхищенно посмотрел на меня.
– Да… но потом трудно перекинуть в основной хват…
– Почему трудно? – возмутился я. – Вот так, гляди…
Я снова взял у него святой столб, закрутил и показал, как перейти от тычка в челюсть к удару наотмашь по шее.
– Подожди-ка, давай медленнее! – загорелся Луи.
Под крайне неодобрительным взглядом Антуана мы с Луи по очереди покрутили столб.
– Длиннее надо делать, – сказал я. – На ладонь хотя бы.
– Так если длиннее, то это уже не святой столб, это обычная дубинка получится… – огорченно откликнулся монах. И тут же густо, будто девица, покраснел. Сообразил, что иудей учит его, как святым столбом драться!
– В дороге чего только не случается, – объяснил я. – Честному торговцу надо уметь за себя постоять. Меня один знакомый китаец научил на палках драться. А святой столб – разве он не орудие веры?
– Орудие, – согласился Луи. – Спасибо, Исаия! Хороший прием!
Антуан вздохнул и ушел к себе. Я шепотом сказал:
– Отец мой очень не любит насилия…
– Кто ж его любит? – удивился монах. – Но вера и добро должны уметь за себя постоять.
Оставив Луи тренироваться дальше, я ушел в свой номер. Может, и зря я охраннику выказал, что оружием умею владеть, но так с другой стороны – отношения улучшил…
Всласть намывшись – горячая вода в гостинице была и впрямь горячей да и шла с дивным напором, – я обтерся полотенцем и не одеваясь стал рыться в баре. Ох… какой номер – те напитки, что холодными лучше подавать, стояли на леднике! Я налил себе с полстакана вишневой палинки, плеснул на два пальца воды со льдом, уселся в кресло и вытянул ноги.
Не жизнь, а сплошная радость. Если после теплой ванны еще и горячую мадьярскую девицу позвать…
Я вздохнул.
Нет, не поймет прислуга, если спутник епископа начнет гулящими девицами интересоваться. Тем более любая девица уяснит, что иудей я неправильный…
Лучше бы под китайца гримировался!
Со вздохом осушив стакан, я порылся в своем небогатом гардеробе. Нашел смену чистого белья, а вот штаны пришлось надевать те же, да и рубашек чистых не осталось.
В дверь постучали.
– Сейчас! – откликнулся я, шнуруя ботинки.
Конечно, с Жераром поговорить – это здорово. Даже как-то благостнее на душе становится! Но если честно, то больше всего сейчас я хотел бы сидеть в мягком кресле, даже штанов не напяливая; потягивать палинку, на ощупь отыскивая бутылку, и смотреть в окно на огни Аквиникума…
Еще иногда можно при этом почесывать пузо…
Я вздохнул так горько, словно мне предстояло идти работать на каменоломню, а не пить в соседнюю комнату. Пригладил рукой волосы, вовремя спохватившись, кинулся в ванную: приладить свои фальшивые пейсы.
И вышел в коридор.
Антуан, ждущий меня у двери, все так же неодобрительно наблюдал за упражнениями Луи со святым столбом.
– Готов, – сообщил я. И мы двинулись в номер Жерара.
Епископ Жерар Светоносный, вольнодумец и целитель, был пьян. Хорошо пьян. Под столом стояли три пустые бутылки вина.
– А, друзья мои… – только и сказал Жерар, едва мы вошли. Потянулся за новой бутылкой, едва не опрокинув со стола стаканы. Накрыто было на троих, он и впрямь нас ждал.
– Что-то случилось, ваше святейшество? – спросил Антуан.
– Что-то случилось… – задумчиво повторил епископ, будто во фразе был скрыт непостижимый нам смысл. – Нет… нет, Антуан…
Нам он бокалы наполнил до краев, себе – едва наполовину.
– Мне не доводилось еще видеть лиц столь высокого сана в столь… сложном состоянии, – сказал Антуан, садясь. Вроде бы мягко сказал, но с укоризной – и Жерар ее почувствовал.
– Да, не пристало… – произнес он, глядя на бокал. – Не пристало, и все-таки… Как ваши поиски?
Антуан пожал плечами.
– Ищем, – вставил я.
– Как этот юноша, Петер? – продолжил Жерар.
– Мне кажется, что он и впрямь исцелен, – сказал Антуан. – Да, он слаб, как любой человек после тяжкой болезни, но это слабость жизни, а не бессилие смерти.
Жерар кивнул и осушил свой бокал. Посмотрел на Антуана тяжелым взглядом. Глаза у него были красные, усталые.
– Каждый раз, когда мне удается исцелить человека… – Он замолчал. И продолжил, будто проглотив часть фразы: – Почему именно его?
Я понял. И Антуан понял… вздохнул и взял свой бокал.
– На все – Его воля, – сказал Жерар. – Но почему я должен делать выбор, кого спасти от смерти, а кому дать лишь слова утешения? Иногда мне кажется, что эта ноша… она слишком тяжела для меня.
– Мы все несем это бремя, – сказал Антуан.
– Все ли? – Жерар приподнял брови.
– Когда я был на войне, – тихо сказал Антуан, – мне тоже приходилось делать выбор. Страшный выбор: кому жить, а кому – умирать.
Жерар покачал головой:
– Одно дело – нести смерть, другое – жизнь. Каждый раз, когда мне удается исцелить страждущего, я… – он развел руками, – словно разбиваюсь на части. Пройдет неделя или две, прежде чем я смогу помочь кому-то еще. За это время ко мне подойдут такие же несчастные люди, молящие об исцелении! А я ничего не смогу им дать…
Антуан протянул руку, коснулся ладони Жерара. Странная это была картина – дряхлый старик, утешающий сильного, здорового, по всей Державе прославленного епископа. Как-то незаметно Антуан перешел на «ты», будто это он был призван дарить людям утешение и покой.
– А что можем дать мы, Жерар? Ведь в каждом живущем есть волшебное и удивительное, которое он может подарить миру. Великое счастье – найти это чудо, узнать, чем владеешь. Многие смотрят в свою душу до самой смерти, но не в силах разглядеть дарованное им. Многие поленились смотреть. Еще больше тех, кто испугался даже обратить взгляд внутрь. Но на что жалуешься ты, Жерар? На то, что не можешь исцелить всех больных и накормить всех голодных? Так разве это в человеческих силах? Плотник может возвести дом, может построить деревню, но самому искусному плотнику не построить в одиночку целый город. Моряк переплывет океан, увидит дальние земли и сойдет на холодные берега, где никогда еще не ступала нога человека. Но самому прославленному капитану не побывать на каждом острове и не пересечь все моря. Бесталанный и ленивый сетует, что жизнь его прошла мимо… в молодости жалуется на трудное детство, в зрелости – на тяжелую юность, в старости – на унылую зрелость. Его вина – в нем самом, но он достоин жалости. А на что жалуешься ты, Жерар? Хватило бы тебе ста жизней? Тысячи? Миллиона?
Жерар молчал.
– Ты говоришь, твоя ноша тяжела, – устало сказал Антуан. – Но оглянись назад – и увидишь тех, кто несет ее вместе с тобой.
Епископ поднял голову:
– Еще больше тех, кого я не увижу. Спасибо за мудрые слова, Антуан… – Он криво улыбнулся. – Я и сам могу их повторить… тысячи раз… но… Господь создал нас по своему образу и подобию. Оттого и хочется быть всемогущим и всеведущим. Вот только плоть слаба…
– Предатель мечтает предать весь мир, душегуб – убить всех людей, скупец – собрать все железо в своих сундуках, – сказал Антуан. – Жерар, будь человеческие силы беспредельны, а жизнь – бесконечна, что стало бы с миром? Да, всем нам положен предел. Но стоит ли лечить плоть, когда болен дух?
Жерар развел руками.
– Тебя терзает не то, что ты спасаешь одного человека, а отказываешь дюжине, – мягко сказал Антуан. – Беда в том, что ты пытаешься выбрать из дюжины одного достойного. А вот эта ноша – она и впрямь не по человеческим плечам.
– Вот теперь ты прав, – тихо сказал Жерар. – Но выбор все равно встает, а я – всего лишь человек, и не могу не выбирать.
Он горько рассмеялся:
– Я делаю выбор и проклинаю себя за это. Ночами молю Бога послать мне силы исцелять всех… либо забрать этот дар… либо дать покой. Но, видно, есть дары, которые не возвращаются и не совместны с покоем… Знаешь, Антуан, почему я желаю найти Маркуса? Не потому, что боюсь в нем Искусителя. Не потому, что хочу стать рядом с мессией. Мне нужен ответ, а Искупитель снисходил до ответов…
– Если бы я знал, зачем его ищу, – неожиданно сказал Антуан. – Мой друг счел, что я умею разбираться в человеческих душах, пойму, зло или добро несет в себе Маркус. Но причина не в этом… наверное… наверное, я просто хочу его увидеть. Это последнее приключение моей жизни. Единственное настоящее приключение.
Неожиданно и Жерар, и Антуан посмотрели на меня.
– Если Маркус Искуситель… – сказал я и замолчал. Жерар пожал плечами, Антуан покачал головой. – Да нет, не в этом дело, – признался я. – Не только в этом.
– А в чем, Ильмар? – спросил Антуан. – В любом стремлении есть и высокие, и житейские обстоятельства. Я помню летуна, проявившего себя в бою немыслимым асом, но позже оказалось, что у него всего-то болел живот и требовалось быстрее посадить планёр.
– Мне кажется, эта ноша слишком тяжела для Маркуса, – сказал я. – Мне… мне просто его жалко.
– Никто из нас не в силах ему помочь. – Против ожиданий, Жерар не возмутился таким заявлением. Скорее, оно его насмешило. – Или ты считаешь себя вправе давать советы Пасынку Божьему?
– Нет, – пробормотал я.
– Малые дети, впервые услышав, что Господь создал наш мир за шесть дней, порой восклицают: «Бедный Боженька, как же он устал от такой работы!» – продолжал Жерар. – Но детям дозволено в своей невинной простоте умиляться и жалеть Бога…
– Было бы очень неплохо получить от Господа хотя бы такую наивную детскую жалость… – буркнул Антуан. К счастью, Жерар, увлеченный разговором со мной, его не расслышал.
– Или же ты считаешь, что Искупитель нуждается… – Вино добавило епископу ироничности, и он явно собрался высмеивать меня далее. Но, к счастью, не успел – в дверь постучали.
Жерар сразу посерьезнел. Кивнул мне – и я пошел к дверям, радуясь, что избег насмешек.
Это был Луи.
Но не один.
За ним, широко улыбаясь, стоял незнакомый мужчина в руссийском церемониальном халате, наброшенном поверх пиджака, и праздничной, шитой бисером тюбетейке. Незнакомец был плотным, широколицым и скуластым, типичный руссиец из породистых аристократов, свой род возводящих к хану Чингизу и нойону Владимиру. Он носил очки, тоже вполне отвечавшие образу, с дорогой железной оправой.
– Господин покорнейше просит аудиенции у его святейшества, – мрачно сообщил Луи. – Я разъяснил, что час поздний, но…
– Позвольте, – беззаботно протискиваясь мимо монаха, вроде как и не отодвигая его, но незаметно оттесняя в сторону, сказал руссиец. – Позвольте объяснить причину моей настырности, уважаемый…
На покорнейшую просьбу это никак не походило. Но проделано было так изящно, что даже тертый и всего повидавший Луи стерпел.
– Да? – спросил я, невольно принимая на себя роль секретаря.
– Судьба ненароком занесла меня в Аквиникум, – как-то молниеносно очутившись по эту сторону порога, сказал руссиец, – и я услышал о том, что случай свел меня в одной гостинице, мало того, в соседнем номере с прославленным епископом Жераром Светоносным, чья слава достигла и наших холодных земель. Позвольте представиться – барон Фарид Комаров, из младшей ветви Комаровых, путешественник и негоциант.
В моей руке сама собой оказалась визитная карточка – изысканная, напечатанная в два цвета – черный с зеленым.
– Я вовсе не собираюсь докучать его преосвященству пустыми вопросами или просить о чем-либо, – не дожидаясь ответных представлений, продолжил Комаров. – Но если его преосвященство уделит мне, в любое угодное ему время, немного внимания, я сохранил бы воспоминание о встрече до конца своих дней. Вот!
Он улыбнулся, давая понять, что все сказал и готов в общем-то уйти… если, конечно, не пригласят войти сразу и сейчас.
От замешательства – ну откуда у меня право за епископа решать? – меня избавил зычный голос Жерара:
– Пусть барон войдет!
Барон Комаров кивнул, снова улыбаясь, поправил пальцем очки, скинул с плеч халат, надетый явно только для порядка, поискал глазами вешалку, не нашел – и небрежно бросил его на стоящий у входа диванчик.
– Пойдемте, – сказал я, пожимая плечами.
За краткое время моего отсутствия Жерар полностью преобразился. И пустые бутылки куда-то исчезли, и сам епископ казался… ну – утомленным, ну – выпившим бокал вина после тяжелого дня…
Но уж никак не пьяным.
– Простите мою бесцеремонность, – склонившись, произнес руссиец. – Но я многие годы с восторгом ловил слухи о вашем преосвященстве и никогда не простил бы себе…
Жерар жестом остановил его.
– Слухи всегда преувеличены.
– Бесспорно, – поправляя очки, согласился Комаров. – Но как говорят в Руссии – нет дыма без огня.
– Какой вы веры? – задумчиво спросил Жерар.
– Я – аквинец, ваше преосвященство, – сказал Комаров.
Епископ приподнял брови.
– Мы верим в единого Бога, – начал объяснять Комаров. – Доброго Бога. Многие задаются вопросом: как может Бог, добрый и всемогущий, допускать наличие в мире зла…
– «Проблема зла», – кивнул епископ. – Да, конечно. Либо Бог не добр, либо не всемогущ, либо зло не является злом.
– Церковь, – интонацией подчеркивая уважение, сказал Комаров, – считает, что беды и несчастья посланы людям в испытание и не являются подлинным злом. Такого же мнения придерживается ислам. Мы же, последователи Фомы Аквинского, считаем, что Бог, при всем его могуществе и доброте, не является всемогущим. Поэтому и существует в мире зло!
– Я не знал, что аквинцы существуют в Руссии, – сказал епископ. – Крайне любопытно.
– При всем моем уважении к Церкви и всей Державе, – со вздохом ответил Комаров, – я не рискнул бы назвать их образцом терпимости и широты взглядов. После смерти святого Фомы Аквинского его последователи нашли прибежище при дворе хана Петра. Наша секта немногочисленна, но не является запрещенной в Руссии.
– Поправьте меня, если я ошибаюсь. – Епископ жестом прервал Комарова. – Вы допускаете существование враждебной Богу силы? Так называемого дьявола, падшего ангела?
Комаров радостно заулыбался, будто известие это доставило ему радость.
– Да, конечно. Не в буквальном смысле, разумеется, а в плане злого начала! Как Бог представляет собой великое добро, добрую Силу, так и дьявол – воплощение зла, сила зла. Подобно тому, как Бог проявляет себя в людях и мире, так и дьявол борется за души людей. Некоторым людям удается изгнать дьявола из своей души полностью и обрести святость. Так, например, этого достигли Искупитель, Сестра его, Будда, Магомет…
Жерар Светоносный явно веселился. Наконец-то он нашел достойный повод для иронии – последователя древней ереси, давно забытой в Державе!
– Как я понимаю, вы чтите Искупителя и Сестру, но лишь как людей, обычных людей, сумевших изгнать из души зло?
– Да. И тем самым приблизившихся к Богу, ибо, изгоняя дьявола, мы оставляем в своей душе место лишь для творца.
– Что ж, я не удивлен судьбой аквинцев в Державе… – заметил епископ. – Ну а что же так восхищает вас во встрече со мной? Я – слуга святой Церкви и, несмотря на известную широту взглядов, не склонен восхищаться вашей ересью.
Комаров развел руками.
– О, я вовсе не склонен к пустым надеждам! Но наша маленькая церковь давно уже с любопытством и восхищением наблюдает за вами… поскольку считает, что на пути отрицания зла вы прошли дальше, чем кто-либо из живущих ныне…
Жерар засмеялся.
– Я понимаю, как веселят вас эти слова, – ничуть не смутившись, сказал Комаров. – Но так и должно быть. Человек, приобщающийся к добру, обычно не замечает этого сам.
Он замолчал. Посмотрел на улыбающегося Антуана. На весело смеющегося Жерара. Потом посмотрел на меня – и пожал плечами. Сказал:
– Простите, что потревожил вас в поздний час. Но если однажды вашему святейшеству захочется провести хоть немного времени в беседе со мной – я буду счастлив.
Жерар молча кивнул.
На этом руссийский барон и откланялся. Несколько расстроенный приемом, но ничуть не смущенный. Я проводил его до двери, а когда вернулся – Жерар с Антуаном обсуждали визит. Говорил в основном Жерар:
– Вся беда аквинцев, в общем-то не склонных к глупости, – говорил Жерар, – в простейшем непонимании мудрости и милосердия Бога. Они возмущаются злом, что творится в мире. Да, мир полон зла. Но к чему придумывать несуществующие страхи и беды? Господь дал людям свободу воли! Право выбирать, какими быть! Значит, все причины зла в мире – в нас самих. Разве не мог Бог предотвратить грехопадение? Мог. Но он же дал людям свободу выбора! Бог всемогущ и добр, именно поэтому он позволяет людям творить зло, хоть это и причиняет ему боль…
– Бедный Бог! – вздохнул я.
– Да! – в запале согласился Жерар. И замолчал, медленно багровея.
– Пойду-ка я спать, ваше преосвященство, – быстро сказал я. – Завтра у нас день трудный, полный забот…
Антуан, едва заметно улыбаясь, кивнул мне. А Жерар Светоносный только рыкнул что-то неразборчивое.
Только в своем номере я рискнул улыбнуться. Вот ведь, как над другими смеяться, так епископ всегда найдет и правильные слова, и верные доводы. А за самим собой в азарте не уследил…
Раздевшись, я забрался в прохладную постель. Закрыл глаза. Спор все никак не шел из головы. Как там руссиец говорил? Бог добр. Бог всемогущ. В мире есть зло. Что-то одно – неверно.
Жерар Светоносный на то ссылается, что мы сами творим зло, и Бог нашу волю насиловать не хочет. Так-то оно так…
Только когда по всей Державе чума прокатывается, оставляя за собой моровые столбы и опустевшие города, при чем тут человеческая порочность? Когда заигравшийся ребенок в реке тонет – где в этом его вина? В голодный год, когда солнце посевы сжигает, разве ж в человеческих силах было дождь вызвать?
Не так все просто, совсем не так…
Скорее уж ереси аквинцев выглядят убедительными.
Дернулся я под одеялом, руки святым столбом сложил. Ну что за напасть, эти богословские диспуты? Как попытаешься головой подумать – сразу в ересь скатываешься!
Бог – добрый! Бог – всемогущий! А зла в мире вообще нет никакого! Может, те, кто от чумы погиб, иначе бы против Дома восстали и умерли под преторианскими мечами лютой смертью? Может, ребенок, в реке утонувший, иначе вырос бы душегубом и собственных родителей ночью зарезал? То, что нам злом кажется, на самом деле великое благо!
И не буду я никогда больше этими мудростями голову забивать!
Мне бы от Стражи укрыться, мне бы друзей найти! Вот и вся работа, что простому человеку на земле положена. А с еретиками пусть епископ спорит, в промежутках между исцелениями!
Как-то сразу мне полегчало.
Утро выдалось спокойным и светлым.
На террасе было немного зябко, но все-таки мы предпочли сидеть под солнышком, чем в комнатах. Жерар Светоносный, по которому никаких следов вчерашнего пьянства прочесть было нельзя, сидел по-простецки, в одних штанах, подставляя волосатую грудь солнцу. Антуан, напротив, зябко кутался в плед.
Ох немного ему осталось на этом свете, совсем немного… И все чудеса епископа ему не помогут – от старости нет лекарств.
– Возможно, Жан и Йенс уже в Аквиникуме, – поймав мой взгляд, сказал Антуан. – Надо будет проверить…
– У вас назначено место встречи? – спросил Жерар, со своим неизменным аппетитом поглощая куски фаршированной телятиной тыквы под укропным соусом.
– Да, – кивнул Антуан, впрочем, не спеша поделиться условленными местами.
Жерар кивнул, отпил вина и удовлетворенно крякнул. Повертел бутылку, с ухмылкой прочитал:
– «Бадачони сюрке барат». Бадачоньский серый монах… Почему миряне так любят называть вина церковными словами?
– Да потому, что понимаете вы толк в этом деле… – ответил я.
– Если бы, Ильмар! – Жерар покачал головой. – Сколько я встречал святых братьев, не способных на вкус не то чтобы год, а даже географию узнать! Наливаешь такому вино худшего урожая, но со всем возможным восторгом – и он глаза от удовольствия закатывает. Хотя в любой дешевой харчевне ему такое вино черпаком из бочки нальют…
– Человеку вашего положения, – заметил я, – упрека не выскажут, хоть уксусом гостей потчуйте…
Жерар смешался. Отставил бокал и спросил:
– Так что будем делать дальше?
Мы с Антуаном обменялись взглядами, я ответил:
– Нам еще весь Пешт объезжать, на каретных дворах расспросы вести.
– Ну, мне за неверными женами охотиться нельзя, – усмехнулся епископ. Рассказал ему Антуан придумку Петера, вот же старый болтун!
– Возможно, ваше святейшество попробует привлечь к поискам местных служителей Церкви? – спросил Антуан.
Жерар развел руками:
– К каким поискам? Тем, что Урбис и Версаль ведут? Попросить пойманных преступников не в Рим отправлять, а ко мне? Антуан…
Старик кивнул, признавая нелепость предложения.
– Если их схватят, то меня в известность поставят, – продолжил Жерар. – Только вызволить уже невозможно будет. Здесь, в Аквиникуме, как оно ни странно, и мирские, и церковные власти действуют воедино, без всякой конкуренции. Друг от друга скрывать ничего не станут. Значит, если схватят Маркуса с товарищами, то поместят где-нибудь в гарнизоне, да еще сотню монахов туда призовут. Не вытащить. Вся надежда – найти первыми.
С этим напутствием мы и встали из-за стола, оставив епископа предаваться размышлениям.
Петер уже ждал нас в холле гостиницы. Не один – с юной черноволосой девушкой в скромном длинном платье из белого льна, уложенными по-простому волосами. При нашем приближении девушка поднялась, потупив глаза.
– Илона. Моя невеста, – представил ее Петер. Наверное, мне это только показалось, но юноша выглядел уже гораздо крепче, чем вчера.
– А… – Голос Антуана вдруг обрел неизъяснимую досадливость. – Соломон, скромный торговец…
Вытаращив глаза, я наблюдал, как оживившийся летун припал к руке девушки, огорченный не то своей непритязательной и негероической ролью, не то преклонным возрастом. Скорее, наверное, образом торговца. Прыть в нем взыграла, как в горячем юноше.
– Исаия, – буркнул я, касаясь губами мягкой, пахнущей благовонными мазями и почему-то перцем, ладошки. – Скромный сын скромного торговца…
Илона едва заметно улыбнулась. Сказала:
– Я знаю, вы друзья епископа Жерара. Спасибо и вам. Я хотела поблагодарить его преосвященство за то, что он сделал для Петера… и для меня. Он примет меня?
– Наверняка, милое дитё, – произнес Антуан.
Илона переглянулась с Петером, кивнула:
– Тогда я пойду к его преосвященству. Не жди меня, Петер, Тамаш проводит меня обратно.
В отдалении и впрямь маячил человек сурового вида, с коротким мечом на поясе и пестрой лентой на шапочке, обозначавшей принадлежность к цеху охранников. Невеста Петера явно не из простых людей, раз позволяла себе содержать подобную роскошь.
– Я постараюсь навестить тебя вечером, – сказал Петер, чуть заметно улыбнувшись.
Только когда мы сели в поджидавший нас экипаж, Антуан со вздохом произнес:
– Твоя невеста, Петер, напомнила мне девушку, которую я любил… очень давно. Если они схожи не только телесно, но и духовно, то ты счастливейший человек.
Юноша улыбнулся, и я подумал, что он и так не сомневается в своем счастье.
– Спасибо. Мы продолжим расспрашивать в Пеште?
– Да, – кивнул Антуан.
А я молчал. Почудилось, что никакого толка в наших поездках нет. Не будет Маркус высовываться из убежища, чтобы посетить кондитерскую и отведать знаменитого штруделя. Не пойдет Арнольд в прославленные серные бани, чтобы понежиться в горячей воде и расслабиться под крепкими руками массажиста. И Хелен, пусть даже ей этого захочется, не посетит оперу, чтобы насладиться сладкими голосами певцов.
Не такие они люди, чтобы понапрасну рисковать…
Разве что Луиза… вот она, если ее одолеет блажь, настоит на своем. Только что она захочет осмотреть в Аквиникуме? Древний стадион, замок префекта, театры? Вряд ли…
– Петер! – позвал я. – Твоя невеста, она ведь следит за своей внешностью?
На миг юноша растерялся.
– Да… конечно…
– Можно узнать у нее, где в Аквиникуме самый лучший магазин женских украшений и парфюмерии?
– Я и сам знаю, – улыбнулся Петер. – «Элефант», самый большой магазин города. Там есть все, и парфюмерия тоже.
Ясное дело, не раз ее провожал в этот магазин.
– Надо поехать туда, – сказал я. – И расспросить продавщиц. Только тут новая легенда нужна, женщина никогда мужчине беглую жену не выдаст!
– Думаешь, Хе… – Антуан осекся, сморщился. – Кхе-кхе. Думаешь, заглянут?
– Думаю, что да, – кивнул я.
Петер вроде как оговорки не услышал или не придал ей значения. Но все-таки нам было не по себе. Трудное дело – вести розыски, когда рядом умный, но не посвященный в дело помощник…
Двуколка наша тем временем свернула и вскоре выехала к «Элефанту».
Магазин и впрямь впечатлял!
Такому место в Париже или Риме, а никак не в столице маленькой, пускай и не бедной, провинции. В шесть этажей, да еще каких этажей! С огромными окнами из хорошего стекла. Со слоновьим чучелом перед входом – или настоящим, или очень хорошо подделанным. За «Элефантом» раскинулся один из городских рынков, тоже частично крытый, бойкий и многолюдный, но по сравнению с магазином казавшийся крошечным сельским базаром.
Мы спустились на землю. Возчик неспешно въехал на стоянку перед магазином, где уже стояло не меньше сотни экипажей – и наемных, и частных. Как ни старались уборщики, а площадка была изрядно завалена навозом, и запах стоял будто на скотном дворе.
И тут нас ждала такая неожиданность, которую, по правде говоря, давным-давно надо было предвидеть!
Из широких ворот «Элефанта» вышли и направились навстречу нам иудеи. Три самых настоящих иудея в черных одеждах, кипах, с ворохом покупок. Один пожилой, двое – молодые парни, никто из них не выглядел особенно проницательными… только что с того, если ни я, ни Антуан по-иудейски ни слова не знаем!
– Шалом! – дружно поприветствовали нас – точнее, Антуана, молодые иудеи. А тот, что постарше, разразился целой тирадой.
Ой, беда…
Нет, не побегут иудеи к Страже, сообщать о фальшивых соплеменниках. Но слух пойдет и, значит…
Петер повернулся к нам и энергично замахал руками, по затейливому складывая пальцы. Потом кивнул иудеям и затараторил на их языке.
Мы с Антуаном так и стояли, дураки дураками…
Но речь Петера подействовала. Нам закивали, уже не пробуя ничего говорить, с дружелюбными и сочувственными улыбками. Я прижал руку к груди и на всякий случай слегка поклонился. Антуан просто кивнул.
Так мы и расстались со своими неслучившимися разоблачителями. Те проследовали на стоянку, где их, видно, ждал экипаж.
А мы вошли в магазин.
Что именно Петер сделал, понятно было и без слов. Представил нас глухонемыми, при которых состоял гидом и толмачом.
Одного не понять: почему он так сделал?
– Я был не прав? – вдруг спросил Петер. Увидеть нас уже не могли, и я ответил:
– Прав. Только почему ты так сделал?
– Я сразу понял, что вы никакие не иудеи, – чуть смущенно сказал Петер. – Никакие не
– Может быть, ты знаешь и мое имя? – спросил я. Сердце зачастило, хоть и догадывался я, каким будет ответ.
Петер на миг сбился с шага. Но ответил твердо, хоть и не глядя на меня.
– Ильмар…
Антуан тяжело вздохнул.
– Я не выдам, – сказал Петер. – Никому. Ни Страже, ни отцу, ни Илоне.
Магазин внутри походил на дворец. Сверкали стеклянные витрины, шесть этажей были заполнены лавками. Роскошный пассаж был накрыт стеклянной крышей, повсюду стояли изображения элефантов – в виде каменных статуй, искусно сшитые из тряпок и набитые опилками, прихотливо вырезанные из дерева. На все этажи вели не только лестницы, но и огромные паровые лифты – возле каждого стоял бдительный служитель в униформе, строгим взглядом отпугивая детишек и провинциалов, желавших забесплатно покататься.
– Здесь можно посидеть и поговорить? – спросил Антуан.
– Да… пойдемте…
Петер повел нас в глубь магазина. В закутке между табачной лавкой и магазином руссийской ситцевой мануфактуры обнаружилось маленькое кафе. Даже не кафе, так – стойка, за которой крупная седоватая женщина ручным прессом давила из овощей и фруктов соки, и пара столиков.
– Можно тут, – неловко предложил Петер.
Мы уселись за столик. Антуан, углядев, что женщина как раз давит сок из солнечно-ярких апельсинов, жестами попросил стакан. Тот же сок заказал и Петер, я же молча ткнул пальцем в стеклянный графин с багрово-красной жидкостью. Люблю я вишневый сок, никакие апельсины с ним не сравнятся…
– Как ты понял, кто я? – спросил я у Петера.
– Глаза есть, – пробормотал Петер. – Не иудей, скрывается, ищет двух женщин, мужчину и мальчика… понять нетрудно. Вся Держава ищет…
– Петер, почему же ты не сказал нам сразу?
– Зачем? – вполне резонно ответил Петер. – Вы хотели сохранить тайну, я и молчал.
Нам подали сок. Петер к своему стакану едва прикоснулся, Антуан жадно осушил сразу половину и спросил:
– Понимаю, почему ты не польстился на награду. Но тебя не пугает то, что говорится… о нас?
Петер наконец-то решился посмотреть ему в глаза. И твердо сказал:
– Я привык верить своим глазам и ушам. Говорят всякое… но никто и никогда не обвинял епископа Жерара в недостатке веры. Если он считает, что вам следует оставаться на свободе, значит, не все так просто.
Принесли сок и мне. Я глотнул, уже предвкушая сочную вишневую мякоть на языке, густой и сладкий нектар…
Что за гадость?
Сок был сладким, но приторным. Пах землей и травой.
Я посмотрел на женщину, усердно крутящую пресс. Та ехидно улыбнулась – мол, сам выбирал.
– Это свекольный сок, – небрежно бросил Петер. – Очень популярный этим летом, но мне не нравится.
Отставив стакан, я спросил:
– Петер, а если тебя схватит Стража?
– Потому я и предпочитал не знать точно, – ответил Петер.
– Ты не понимаешь, – покачал я головой. – Это слишком серьезно. Никто не примет на веру твои слова. Мы как прокаженные – любой, кого коснемся, обречен. Если тебя схватят, то упрячут в тюрьму навеки. На всякий случай.
Петер слегка побледнел. Но ответил достойно:
– Если бы епископ Жерар не спас меня, я уже лежал бы в гробу. Я обещал помочь вам и буду помогать, покуда в этом есть нужда.
– Хорошо. – Антуан поднялся. – Тогда забудем обо всем, что было сказано… и пойдем в парфюмерный магазин.
Как ни странно, но я был даже рад, что Петер разгадал нашу тайну. Дурное дело – постоянно оглядываться на спутника, размышлять, не сболтнул ли при нем чего лишнего.
Мы поднялись на второй этаж – на лифте, служитель уважительно кивнул, пропуская нас в кабину. Видимо, два иудея в сопровождении местного выглядели солидными покупателями.
На втором этаже «Элефанта» Петер уверенно направился к лавке, занимавшей едва ли не четверть этажа. Чего тут только не было! Я поневоле знаком с парфюмерией, приходилось порой свой облик менять, но подобного изобилия не видел никогда.
От запаха духов кружилась голова. Рядами выстроились стеклянные и фарфоровые баночки с мазями и притираниями. Пудру продавали и в коробочках, и на вес – покупателям попроще, из тех, что соблазняется грошовой экономией, купив товар без красивой упаковки и большой партией. Десяток девиц демонстрировали краски для волос – стоя рядком, от белокурой до смоляно-черной, и держа в руках краску, послужившую такому преображению. Вертлявый молодой человек суетился в толпе, давая всем желающим понюхать новые духи – с самым модным запахом ржавого железа.
Тут же продавались и побрякушки, которые столь приятно видеть на любимой женщине, но так обидно покупать для жены. Жемчужные бусы, стальные кольца и цепочки, украшения из золота и серебра, рубиновые и алмазные колье, перламутровые броши, костяные и деревянные украшения, чья ценность заключалась не в материале, а в искусной работе.
Покупателей, на наше счастье, хоть и было изрядно, но свободные продавщицы оставались. Петер покрутил головой, просветлел лицом и призывно замахал одной из них. Девушка, увидев Петера, явно удивилась и бросилась к нему. Я с любопытством наблюдал, уже уверившись, что и помимо невесты Петер не обделял вниманием женский пол.
Но нет, не похоже было, что встретились любовники. Скорее уж – друзья, как ни редко встречается дружба между мужчиной и женщиной, тем более если они молоды и не безобразны.
– Это Катален, – словно прочтя мои мысли, сказал Петер. – Дочь моей кормилицы, моя молочная сестра…
Он перешел на мадьярский, что-то рассказывая девушке. Судя по всему, о своем чудесном исцелении: на лице ее попеременно отражались то радость, то удивление, то чистое, чуть наивное благолепие. Я даже залюбовался девицей. Той благородной крови, которая сразу чувствовалась в Илоне, да и в самом Петере явственно проступала, у нее не было. Но сразу становилось понятно, что девушка она честная и добрая, наделенная упорством и трудолюбием. Такая станет хорошей женой и матерью, да и бедствовать, наверное, не будет – разве что обручится на свою беду с лодырем и пьяницей.
– Интересно, что Петер собирается сказать? – спросил я Антуана по-галльски. Не таясь, чтобы Петер услышал.
– Узнаем, – спокойно ответил Антуан. Чуть горбясь – видно, устал от ходьбы, он озирал толпу. И на лице его была та печальная и светлая умиротворенность, что бывает лишь у стариков, уже начинающих прощаться с жизнью, но не озлобившихся и не возненавидевших молодость.
Петер повернулся к нам. Совсем по-простецки прищелкнул пальцами и сказал:
– Кажется, нам повезло!
Для разговора мы вышли на улицу и уселись на скамеечке перед скульптурой, изображавшей очередного элефанта. Петер горел желанием поделиться тем, что узнал от своей молочной сестры, но пока мы не оказались в одиночестве, не проронил ни слова.
– Я рассказал Катален, что злобная тетушка твоей невесты силой увезла ее в Аквиникум, – начал он, обращаясь ко мне. – Но ты прознал и вместе с отцом отправился вслед…
Антуан поморщился.
– Да, словно в дурной пьеске! – согласился Петер. – Только в такие истории молодой девушке поверить легче всего.
– Не всякой… – заметил Антуан.
Петер кивнул:
– Да. Но Катален поверила. Она славная… но слишком романтичная. Так вот, именно она вчера обслуживала двух женщин. Описание совпадает. Обе были взволнованные, напряженные, особенно та, что помоложе. На украшения только поглядели, а вот парфюмерии заказали немало. Всякой, и не только духов, но и красок для волос… и парик один. Им даже денег не хватило расплатиться, и покупку им отправили с посыльным…
– Адрес? – воскликнул я.
– Проспект Кальмана, дом баронессы Швальц. Катален запомнила, потому что баронесса у них бывала частенько. Но всегда одна, покупала немного и торгуясь, будто последнюю марку отдавала. Старая, выжившая из ума женщина, откуда у нее такие гости – непонятно. Сама баронесса из-под Вены, но живет большей частью в Аквиникуме.
– Поехали, – решил я. – Либо нам повезло, либо дурацкая ошибка, но лучше уж не мешкать.
Антуан подумал и кивнул.
И мы направились к двуколке, где скучал кучер, читая подобранный где-то кусок старой газеты. Надо же, образованный человек, а занимается извозом.
Не знаю уж, выжила из ума баронесса или нет, но дом ее и впрямь казался странным. Будто начинали его строить совсем уж в древние времена, когда каждый богатый дом обязан был быть крепостью. Отсюда крепкие стены, узкие оконца и даже смешной неглубокий ров вокруг: полный зацветшей воды, но такой запущенный, что его не просто перепрыгнуть – перешагнуть можно.
А потом оглянулся неведомый строитель, увидел, что вокруг – просвещенные и законопослушные времена. Почесал в затылке, ну и давай лепить: на крепкие стены – узорные барельефы, по которым легко взбираться, на высокий второй этаж – пышные балконы, через которые в дом даже ребенок проникнет. Я даже вздохнул, представив себе, какое раздолье перед любым вором открывается.
Двуколка ждала нас в сторонке: уверенности у нас все-таки не было. А мы все стояли перед крепкой дверью, богатая резьба на которой давно забилась грязью. Наконец Антуан откашлялся и постучал увесистым деревянным молотком.
Ждать пришлось недолго. Наверное, дворецкий обитал где-то совсем рядом со входом, потому что иначе плелся бы к нему полдня. Был он, пожалуй, одних лет с Антуаном, но выглядел его полной противоположностью. Толстый, обрюзгший, лицо такое багровое и оплывшее, что даже морщин не видно.
– Да? – изрек он, взирая на нас.
– Мы хотели бы повидать баронессу, – сказал Антуан. Голос его изменился, совсем слегка, но сразу стало ясно, что он и впрямь высокородный аристократ, привыкший гонять слуг налево и направо. Даже этот обрюзглый дворецкий слегка подтянулся и спросил:
– Как доложить?
– Граф Антуан Лионский и… – Антуан вопросительно глянул на меня, я кивнул, и он продолжил: – И граф Печальных Островов инкогнито. Со спутником.
Дворецкий несколько секунд жевал губами, то ли запоминая имена, то ли соображая, что делать дальше. Потом отступил, тяжело сгибаясь в полупоклоне:
– Прошу вас войти…
Пока слуга натужно ковылял на второй этаж, мы расположились на первом, в комнате, что явно была некогда залой для приемов. Роскошной залой – она и сейчас бы смотрелась величественно, лишь стоило выбить пыль из портьер и занавесей, сменить или хорошо почистить обивку на креслах, ну и паркетный пол, некогда сделанный с великим старанием и вкусом, привести в порядок.
– Я что-то припоминаю про эту баронессу, – тихонько сказал Петер. – Какие-то обычные светские сплетни… романтическая влюбленность, несчастливый брак, ссоры с родственниками, пытавшимися упечь ее в дом душевнобольных…
– Угу… – пробормотал Антуан. Его явно занимали картины на стенах, по которым щеткой бы пройтись не мешало… Но Антуан и так что-то углядел и с восторгом произнес: – Не может быть… неужто ранний Ватто?
Я сквозь пыль и паутину ничего особо впечатляющего не разглядел, потому смолчал.
И тут появилась баронесса. За ней поспешал слуга, в чью обязанность явно входило объявить о появлении баронессы – однако та оказалась скорее на ногу.
– Чем обязана чести видеть вас? – неожиданно тонко и с нескрываемой подозрительностью воскликнула баронесса, подойдя. Мы, едва успев встать, в замешательстве смотрели на нее.
Старуха, похоже, и впрямь была безумна.
Нет, ничего явного, как в фарсах и мюзиклах, где безумцы надевают на голову горшок или панталоны, а на руки вместо перчаток – ботинки. Одета старая баронесса была примерно так, как и должна одеваться старая, одинокая, скуповатая женщина. Длинное платье из китайского шелка, что и за пятьдесят лет не выцветет… лайковые перчатки… туфли забытого всеми, а оттого словно бы и модного фасона. Но сухонькое личико было застывшим словно маска, а в глазах плясал какой-то странный огонек. Кто хоть раз безумного видел – сразу поймет. Словно скачут глаза, смотрят и наружу, и вовнутрь, видят не то, что есть, а то, что им видеть хочется.
Видно, под несчастливой звездой родственники баронессы родились, раз не сумели ее в сумасшедший дом упрятать!
– Баронесса Швальц! – выпалил слуга, наконец-то догнавший баронессу. И этим немного нас из столбняка вывел.
Антуан вышел вперед, галантно склонился в поклоне. Произнес:
– Это мы имеем честь видеть вас, госпожа баронесса. Просим прощения, что нарушили ваш покой…
Баронесса часто закивала, будто китайский болванчик. Но ничего не произнесла – ожидала продолжения.
– Я – граф Антуан Лионский, – сообщил Антуан. – Мой спутник – граф Печальных Островов… инкогнито.
Петера он даже не стал представлять, впрочем, старуха им и не заинтересовалась.
– Нас привела под ваш кров счастливая случайность, – продолжал тем временем Антуан. – Мой друг, вчера проезжая мимо вашего дома, увидел двух женщин, входивших в дверь. Ему показалось, что это его старые добрые знакомые, что, по слухам, отправились отдыхать в Аквиникум на воды. Поэтому мы и решили навестить вас…
– Кобеля, – сказала старуха презрительно. Антуан осекся. – Два кобеля, – едко процедила старуха, презрительно взмахивая рукой. – Убирайтесь! Здесь нет гулящих девиц!
Это добрый и святой дом! Здесь некому залезть под юбку! Вон!
Даже у Антуана, явно имевшего опыт обращения с выжившими из ума старухами, отнялся язык. А я невольно отступил на шаг – старуха замахала руками, будто ветряная мельница, норовя попасть по лицам. Ну не драться же с безумной баронессой?
– Баронесса…
Я вскинул голову – и увидел Хелен.
Летунья стояла на лестнице. Явно подглядывала тихонько, прежде чем решилась выйти. В длинном платье, наверняка из старухиных сундуков, она ничем не походила на аристократку, графиню, прославленную в балканских войнах Ночную Ведьму, капитана планёрных войск. Скорее приживалка при богатой сумасшедшей родственнице.
– А? – Старуха повернулась, не прекращая молотить по воздуху руками.
– Баронесса, – сказала Хелен, спускаясь. – Не волнуйтесь, баронесса. Это не кобеля.
– Не кобеля? – удивилась старуха.
– Нет. Вовсе нет. Это мой престарелый отец и мой уважаемый кузен, – не отрывая от меня взгляда, сообщила Хелен.
– Кузены тоже кобелями бывают! – выдала баронесса потрясающую по глубине истину. Но на нас посмотрела с меньшей враждебностью и руки опустила.
– Я не кобель! – быстро сказал я. Под бдительным взглядом я поневоле чувствовал себя виноватым – будто и впрямь явился в этот дом, чтобы снасильничать всех его обитательниц.
– Искупителя чтишь? – спросила старуха, с легкостью перескочив смутную тему моей натуры.
– Чту!
– Смотрите у меня, мальчики, – изрекла баронесса, развернулась – и рысцой двинулась обратно. Едва успевший отдышаться слуга, явно привыкший к подобным диалогам, скорчил тягостную физиономию и кинулся за ней.
Но я уже выкинул баронессу из головы. Я смотрел на Хелен.
Ох что-то с летуньей неладное!
Слишком усталое лицо. Слишком несчастные глаза.
Какая-то обреченность была в ней…
– Хелен? – спросил я растерянно.
Летунья остановилась перед нами. Посмотрела на Антуана, на Петера.
– Это друзья, – торопливо сказал я. – Антуан, Петер… Они в курсе!
– Понимаю, – сказала Хелен, помолчав. – Все-таки я рада тебя увидеть.
– Что случилось? – спросил я.
– Баронесса ничего не подозревает, – сказала Хелен. – Она давно уже живет в мире своего безумия. Меня считает то племянницей, то экономкой.
– Это видно… – ничего не понимая, сказал я. И тут же меня осенило.
Да ведь Хелен меня предателем считает!
Петера, наверное, агентом Стражи, Антуана – кем-то из начальства.
– Хелен, это друзья! – повторил я, как мог увереннее. – Я и вправду сбежал из Урбиса!
Летунья косо улыбнулась.
Ну да… разве бы я сам такому поверил? Что человек, брошенный в подземелья Урбиса, сумеет оттуда сбежать? Скорее уж сделку с Церковью заключил, в обмен на помилование кинулся своих товарищей ловить…
– Хелен! – резко сказал Антуан. – Ты помнишь, как в первый раз поднялась в воздух?
Летунья недоуменно уставилась на него.
– После полета ты подошла к старшим офицерам, – продолжил Антуан. – Раскрасневшаяся, с растрепанными волосами, будто летела без всякого планёра, подставляя ветру лицо… Тебя хвалили, ты кивала, ничего на самом-то деле не видя и не слыша. Зачем слова, эти движения воздуха, той, что сама была ветром? И только когда один из самых старых офицеров, случайно в общем-то оказавшийся в тот день на лётном поле, похлопал тебя по плечу, – ты улыбнулась. Это был не ободрительный жест отца, радующегося за дочь, и не ласка мужчины, коснувшегося красивой девушки. Ты стала равной, и тебе дали это понять. Ты стала не дочерью и не женщиной – ты стала для них другом. Частью ветра.
– Антуан… – сказала Хелен, меняясь в лице. – Одиннадцать проклятых, Антуан! Забудь я даже лицо, но манеру говорить… – Она перевела дыхание и совершенно искренне добавила: – Я была уверена, что вы уже давно умерли!
Антуан улыбнулся:
– Как ты считаешь, я стал бы прислуживать Страже… да кому угодно, и ловить летунью?
Хелен кивнула. И вдруг, развернувшись, кинулась к двери с криком:
– Луиза! Стой, Луиза! Все в порядке, стой!
Баронесса Швальц приходилась Арнольду двоюродной бабушкой. И так уж случилось, что выжившая из ума старуха Арнольда помнила и любила – то ли потому, что офицер не поддержал родственников, желавших упрятать ее в приют, то ли по какой другой причине.
У нее и укрылись Хелен, Луиза, Маркус и Арнольд, когда три дня назад добрались до Аквиникума.
За те две недели, как мы расстались, пережить им пришлось немало.
Из Неаполя их вывел Арнольд. Без лишних разговоров, без объяснений – офицер предпочитал действовать, а не говорить. В каком-то глухом рыбацком поселке они провели двое суток, выжидали, сбивая со следа погоню.
Конечно же, Хелен и Луиза все Арнольду рассказали.
Конечно же, он повел их дальше.
Конечно же, оказался проводником не хуже меня.
Что вор, что стражник – тут все оно едино, кто научился ловить, тот и укрыться сумеет.
Хелен рассказывала, временами прерываемая Луизой. Бывшая настоятельница хоть и смотрела на меня по-прежнему криво – ну не нравлюсь я ей, что тут поделать, никогда не нравился и понравиться не смогу, но замечания вставляла охотно. Те, что ее в лучшем свете представляли – как она за больным Маркусом будто родная мать ухаживала, как ловко встречному монаху наплела небылиц, со следа сбивая, и даже про то, что сама несколько раз еду готовила, – не забыла упомянуть.
Хелен стоически пережидала ее рассказы и продолжала.
Арнольд сразу предложил идти в Паннонию. Тут у него были родственники, отсюда легко было пробраться в Османскую империю, оттуда – в Иудею…
А Иудею Арнольд выбрал потому, что выяснил – со мной никто о ней не говорил. И Маркус тут же его поддержал.
– Мы были уверены, что ты все расскажешь, – произнесла Хелен, пряча глаза. – Понимаешь, Ильмар…
– Да что тут понимать, я все и рассказал, – ответил я. – Я не святой, чтобы под пытками осанну петь.
Неповоротливый дворецкий принес нам вино – оно было бы плохим, не проведи в погребе лет тридцать. А так, вполне даже ничего.
Мы сидели в той же самой зале для приемов, лишь сдвинули немного кресла да стерли углом портьеры пыль со стола, потому что поручать уборку слуге значило лишь зря терять время. Антуан пил мало, Хелен тоже едва касалась бокала – старинного, изысканного, но не слишком хорошо отмытого. Зато Луиза глотала вино словно воду, все больше и больше багровея и повышая голос. Зато и приходя в хорошее расположение духа.
– То, что вырваться тебе удалось, Ильмар, это явственный знак свыше! Значит, твоя служба Искупителю, вновь в наш мир пришедшему, еще не окончена. Никогда бы из Урбиса не смог выйти настоящий тать и душегуб, тебя вывела невидимая десница Господа…
Прикусил я язык, чтобы не сказать, что это моя десница твердым яблоком ребенка оглушила и тем самым меня спасла. А уж никак не длань Господня… Лучше промолчать, с дурной бабой спорить – все равно что плевать против ветра. Вот Хелен на Луизу смотрела с иронией… Антуан же вообще в раздумья погрузился. Он-то понимал, что вовсе не обязательно станет Маркус Искупителем…
– Где Маркус? – спросил я. – Маркус и Арнольд?
– В город отправились, – поморщилась Хелен. – Посмотреть на Аквиникум, зайти в купальни… Мы с Луизой вчера не удержались… вышли в город…
– В «Элефант», – сказал я. – И попросили покупки на дом доставить.
Хелен вскинула брови.
– Думаешь, я действительно вас увидел на улице? – рассмеялся я. – Мы тут по всему городу поиски вели… да не беспокойся, говорили, что ты моя супруга, сбежавшая с офицером…
Летунья улыбнулась. Но как-то натужно.
– Ясно… вот Арнольд и возмутился, что мы без спроса. Они и решили с Маркусом, что раз мы осторожность не соблюдаем, то им тоже уместно развлечься.
Я лишь покачал головой. Глупость какая! Если ты старший в команде, то должен собой пример правильного поведения подавать, а не уподобляться нарушителям дисциплины. Все-таки было в Арнольде, при всей его выправке и внушительных габаритах, что-то от подростка. Назло мамке в лужу сяду, назло подружке в солдаты забреюсь…
– Мне тоже кажется, что это неверно, – сказала Хелен. – Все-таки ищут в первую очередь Маркуса. Арнольд же очень приметен. Им выходить – куда больше риска.
– Правильно, летунья, – вступил в разговор Антуан. – Говоришь – правильно, поступаешь – неверно. Зря вы их не удержали.
Хелен развела руками. А я вдруг подумал, ревниво и обиженно, что Арнольд стал центром их маленькой компании. Занял то место, что было моим. Нечему тут удивляться, ясное дело, что мужчина и офицер должен был всех возглавить.
Но все-таки неприятно.
Так, уходящий на двенадцать лет в солдатчину надеется, вопреки всему, что когда вернется, повидав мир и разбогатев, то найдет свой дом прежним. Возвращается – и видит, что дом изрядно подновлен чьей-то крепкой мужской рукой; старый пес, бывший некогда преданным щенком, заходится в лае; выросшие дети ухмыляются и сторонятся ласки, а жена в постели зовет его чужим именем…
Две недели – не двенадцать лет службы, Хелен мне не жена, а разношерстная стайка беглецов – не семья. А все равно, все едино. Был у меня знакомец, бывший оксфордский студиоз, по пьяни и общей безалаберности из университета с позором выгнанный и промышлявший мошенничеством. Так вот, очень любил он приговаривать: «Природа не терпит пустоты!»
По любому поводу говорил. Кончится ли вино в бутылке, надо ли соблазнить неуступчивую вдовушку, гуляет ли ветер в карманах – на все одна мудрость. Природа не терпит пустоты. Отними у человека любовь – получишь ненависть. Засади на каторгу всех воров – тут же появятся другие.
Над неудачливым студентом подшучивали все кому не лень. А он только плечами пожимал и отвечал той же присказкой. Мол, все равно найдется, над кем смеяться, так что смейтесь надо мной…
Чего уж удивляться…
Все это у меня в голове пролетело в один миг, и я спросил:
– Как будем к персам пробираться?
– У Арнольда есть тут старые верные друзья, еще с детских лет, – сказала Хелен. – Они должны связать нас с контрабандистами, те порой водят людей через границу. Завтра, послезавтра, как получится.
Ох, как мне не понравились эти слова о верных друзьях…
– Нам надо дождаться Жана и Йенса, – сказал я.
Хелен нахмурилась:
– Ильмар, я понимаю, эти люди тебе помогли, но ждать опасно. Что, если их схватят по дороге и выпытают место встречи? Опять же этот Жан Багдадский, как я понимаю, дряхлый старик…
Она осеклась.
– Дряхлый и старый, вроде меня, – согласился Антуан. – Боишься, что он будет обузой, летунья?
Хелен упрямо вскинула голову:
– Да, Антуан! Речь ведь не о нас идет!
Луиза часто закивала головой, всем видом показывая – в этом вопросе она Хелен всецело поддерживает. Вот же беда какая, когда речь о ее жизни шла – напрочь обо всем забыла, в планёр на ходу залезла, едва всех не погубив!
Говорить о подозрениях мне совершенно не хотелось. Не знаю почему. Было какое-то странное чувство, наверное, то же самое, что заставляет отслужившего свое солдата лежать ночью рядом с тараторящей супругой и не спрашивать, почему она назвала его Пьером, когда он уже тридцать лет как Клод…
– Речь о нас, Хелен. Нас должно быть двенадцать.
Летунья осеклась. У Луизы глаза сверкнули – она и согласна была, и… и очень ей не хотелось расширять наш круг. Нет, раз положено Искупителю двенадцать апостолов иметь – значит, положено. Но попозже… не так сразу… со временем…
Но самым изумленным оказался Петер. Похоже, он понял, почему мы все оберегаем Маркуса. И теперь пытался сжиться с этой мыслью.
– Помнишь: «…кто хочет быть первым, будь из всех последним и всем слугою», – сказал я негромко.
– А ты уверен, что вправе судить о них? Достойны ли они? – выкрикнула Луиза. – Кто ты, чтобы говорить за Маркуса?
– Я не сужу. Я хочу, чтобы Маркус решил, достойны ли идти с ним рядом епископ Жерар Светоносный, лекарь Жан Багдадский, святой брат Йенс, летун Антуан… – Я оглянулся на Петера и добавил: – А может быть, и мадьярский юноша Петер…
Петер вздрогнул. Но смолчал. Для него все это было еще слишком внове. А Луиза скисла, сложила руки лодочкой и больше не проронила ни слова.
– Ты изменился, Ильмар, – сказала Хелен с удивлением. – Да, ты прав, пусть решает Маркус. Дождемся их и поговорим.
– Когда они вернутся? – спросил я.
Хелен пожала плечами.
– Мне очень не нравится, что вы так вольно себя ведете, – объяснил я. – Да, Аквиникум – край Державы и Стража здесь ленива, но все-таки! Мы ведь не знали, куда вы отправитесь. Но посидели, подумали – и поняли. Неужели те, кто нас ловит, глупее? Достаточно лишь слуху пройти, что Маркус в Аквиникуме, – весь город закипит. Опять же те друзья, которых Арнольд просил о помощи, – можно ли им верить? Деньги, титул, слава – когда все это ложится на чашу весов, то старая дружба может показаться ошибкой…
– Не знаю, Ильмар. – Хелен нахмурилась. – Ты прав, но у нас другого выхода нет. Перейти границу – не так-то просто.
– Друзья Арнольда знают, где вы укрываетесь?
– Да, конечно. Они приходили сюда. Его кузен и…
Я чуть за голову не схватился. Ну что ж это такое!
– Разве можно так поступать! Доверяться тем, кого давным-давно не видел?
– А как иначе? – снова встряла Луиза. – Как сказал Искупитель? «Если кто приходит ко Мне, и возненавидит отца своего и матерь, и жену и детей, и братьев и сестер, а притом и саму жизнь свою, тот не может быть Моим учеником. Ибо Я есть для вас и отец, и брат, и жизнь ваша, и кто ближних ненавидит – тот и Мне противен».
Спорить тут было не о чем. Ясное дело, что в Святом Писании можно на любой случай умные слова найти, только ведь каждое слово к своему моменту было сказано.
– Откуда можно посмотреть на улицу? – спросил я.
– Со второго этажа, – помедлив, сказала Хелен. – Ты думаешь…
– Ничего я не думаю! Вначале посмотреть хочу, потом – думать!
– Идем, – сказала Хелен.
Примолкли все. Антуан стал мрачен, Петер чуток побледнел, Луиза зашевелила губами в молитве. Обычное дело – стоит обывателю всерьез о слежке задуматься, как страх до костей пробирает. Это я с таким страхом сроднился…
Второй этаж был чуть почище и пообжитее, чем первый. Видно, полоумная бабка и ее слуга обитали в основном тут. Хелен молча привела нас в комнату, похоже, служившую ей спальней. Окна были плотно закрыты шторами… умница.
– Не надо! – прикрикнул я на Луизу, которая от великого ума собралась было запалить лампу.
Подошел к шторам, нашел крошечную щелочку и стал осматривать улицу: тротуары, мостовую, дома напротив, маленькую кофейню со столиками на открытом воздухе.
Вон наша двуколка стоит, и скучающий кучер опять за газету принялся… грамотей еще тот, видно, что у него при чтении губы шевелятся, но все равно такая образованность достойна уважения. Вон парочка в кафе… нет, им сейчас никто в целом мире не нужен… Роскошный экипаж проехал, продефилировал щегольски одетый юноша с букетом астр – видно, на свидание… Два стражника с дубинками… привыкли тут к покою, даже мечей не носят… Детишки стайкой пробежали, из школы, наверное, с полотняными сумками…
На улице ничего подозрительного не было. Тогда я стал внимательнее осматривать дома.
И почти сразу углядел в том доме, что прямо напротив стоял, два окна рядышком. У одного сидел с чашкой молодой человек и внимательно смотрел на улицу. В основном на дверь, ведущую в дом баронессы. В другом окне еще веселее: в глубине комнаты сидел кто-то, почти неразличимый, и рассматривал наш дом в зрительную трубу – несколько раз я замечал слабый отблеск на линзе.
– Ну вот, – сказал я, даже не удивившись. – Как еще вы до Аквиникума добрались…
– Что? – отрывисто спросила Хелен.
– Два человека наблюдают за домом. Один приглядывает за парадным, а другой, похоже, пытается в зрительную трубу через окна подглядывать.
Луиза сдавленно охнула. Хелен, не удовлетворившись моими словами, подошла, тоже заглянула в щелочку. Я осторожно указал ей направление.
– Вижу, – сразу же сказала Хелен. – Молодой человек с остывшим чаем… он же с утра там сидит!
– И левее…
– Лакей с трубой?
– Ты что, и одежду разглядела?
– Да… не мешай.
Глаза у Хелен были цепкие. Что ни говори, а работа летуна требует острого зрения. Она стояла минуты три, а потом аккуратно указала мне на третьего соглядатая. Тот сидел в бельэтаже и тоже пялился на входную дверь.
– Стража? – спросила Хелен в самое ухо. Хоть и не до того было, но я с удовольствием вдохнул ее запах. Женщину, что хоть раз твоей была, всегда с закрытыми глазами узнаешь.
– Не похоже. Стража других бы посадила… да и не стала бы выжидать. Скорее челядь тех друзей, к которым Арнольд обратился.
– Может быть, они нас, наоборот, оберегают? – безнадежно спросила Хелен.
– Без спроса? Брось. Не хотят эти друзья наградой со Стражей делиться. Хотят сами вас взять, сами все получить. Челядь отрядили за домом присматривать, сами момента ждут. Арнольда скрутить не так-то просто…
– Значит, вас заметили… – мертво произнесла Хелен.
– Заметили двух иудеев с юношей, которые вошли в дом… – согласился я. – Так. Хозяевам своим уже доложили, сомневаться не приходится. Что те решат? Да ничего им не понять… что за иудеи, откуда, зачем… Значит, испугаются. Кинутся Арнольда с Маркусом брать. Маркус для них – самое важное. За вами попозже придут…
Рассуждая вслух, говоря то, что и без того мне было понятно, я пытался тем временем придумать, что же делать. Да так придумать, чтобы Луиза и Хелен даже слова не сказали против!
Впрочем, они и так смотрели на меня жалобными глазами. Выручай, Ильмар!
В этот миг я неумелых соглядатаев готов был расцеловать и в лучшем ресторане Аквиникума званым обедом угостить. Что там я недавно думал про солдата, домой вернувшегося? Да, может, и крутил кто-то с женой его шашни… и собака нюх потеряла… и дети от рук отбились… Только проходит день-другой – и жена ужом вьется, лишь бы угодить, собака сапоги лижет, а дети у пса эти сапоги отбирают, чтобы начистить как следует.
– Здесь наверняка есть мужская одежда, – сказал я. – Для меня, Антуана и Петера. Тащите, живо!
И Хелен и Луиза беспрекословно вылетели из комнаты. Я глянул на Антуана – и поймал в его взгляде насмешку. Все он понял. И то, что для меня важно не только от погони уйти, а еще и научить уму-разуму свою распустившуюся команду.
– Иначе никак, – сказал я виновато. – Видишь же сам, чего они натворили!
– Я понимаю, – спокойно ответил Антуан. – Командуй, Ильмар. Тут твоя епархия.
Тогда я повернулся к Петеру и сказал:
– Ты понимаешь теперь, почему мы следуем за Маркусом… и помогаем ему скрыться. Просить я тебя ни о чем не вправе, да и не нужно это. Ты и так нам помог. Но если хочешь присоединиться…
– Я даже не видел его… – растерянно произнес Петер.
– Ты можешь пойти с нами, увидеть и поговорить. Но если не хочешь выбирать этот путь – лучше не вступай на него.
Я не думал, что он решит сразу. И то, что он сказал, меня поразило:
– Второй день я не могу понять, почему именно на меня снизошло чудо исцеления. Я… я ведь не праведник, и не раскаявшийся грешник, я самый обычный человек. Я сказал Илоне, что должен совершить паломничество в Иудею, чтобы понять себя. Теперь я знаю, почему я должен идти с вами.
Бывает так, что в запальчивости люди говорят высокие слова, а через минуту уже в них раскаиваются. Даже если речь идет всего-то о пожертвовании на храм или благодарственном посте. Но в голосе Петера была настоящая убежденность. Не минутный порыв, а твердое решение.
– Мы будем рады тебе, Петер, – сказал я.
Вышли мы через парадное, поскольку за черным ходом тоже велось наблюдение.
Я шел впереди. Иудеем я уже не был. Скорее, местным сумасшедшим, одевшимся по моде начала века. В узких брюках, помилованных молью по причине нестерпимого запаха нафталина, в длиннополом сюртуке, галстуке-бабочке, черных остроносых ботинках. Изящная шляпа, на чей счет я немного сомневался – мужская ли она, дополняла гардероб.
Под руку со мной шла Хелен. Ее-то одежда в глаза не слишком бросалась – есть такая особенность, что очень старая женская одежда кажется, напротив, модной. Разве что зонтик, перекинутый через локоть, могла бы носить и матушка Хелен.
Луиза и Антуан, следовавшие за нами, щеголяли нарядами, созданными в другую эпоху. Одно лишь пышное жабо, из которого торчала тощая шея Антуана, чего стоило! Позаимствовал он и шпагу, принадлежавшую, наверное, прадедушке баронессы. Причем шпага была старинная, из отличной стали, искусной испанской работы… у меня глаза загорелись при одном взгляде на нее. Раньше бы, украв такую, я месяц жил безбедно…
Петер был в ливрее лакея. И шел он следом за нами, неся на вытянутых руках поднос с бокалами, бутылью шампанского и дымящейся сигарой в пепельнице.
У парня, что следил из окна за парадным, при нашем появлении отвисла челюсть.
Церемонно раскланиваясь со встречными, немало потешавшимися при виде нас, мы подошли к двуколке. Возчик аккуратно сложил свою газету и лишь после этого оцепенел на козлах.
– Поедем, милейший, – сказал я.
Несколько мгновений возчик боролся с желанием вытянуть лошадь вожжами да и смыться подальше. Но любопытство победило.
Мы загрузились в экипаж: мы с Хелен спиной к движению, Антуан и Луиза – лицом, а Петер вообще уселся на пол между нами, крепко сжимая поднос. Антуан разлил шампанское, все взяли бокалы, а я еще и сигару. Выпустил клуб дыма и велел:
– Трогай!
Прием это старый, но действенный. Если уж никак не удается уйти тихо и незаметно, так уходи шумно! С песней, с цветами в петлице, с медной трубой в руках, с птицей-попугаем на плече, с тявкающим из кармана щенком. Чем нелепее – тем лучше. Пусть ломают себе головы соглядатаи, ища смысл в том, где смысла нет и не было. Любая заминка, любая несуразица идут на пользу.
Едва двуколка завернула за угол, как я остановил возницу. На наше счастье, район был не слишком-то людный, редкие прохожие таращились, смеялись, но столпотворения зевак не возникло.
Ждать пришлось недолго. Послышался цокот копыт, и с Кальмана выехал всадник.
Я почему-то ожидал, что в погоню будет пущен экипаж. Но на нет и суда нет.
Поманив наездника пальцем, я стал ждать, покуривая сигару. Совершенно очумевший всадник приблизился. Лошадь у него была хорошая, в седле он держался крепко, но вот лицо оказалось таким растерянным, что я едва не расхохотался.
– Милейший, – брезгливо сказал я, протягивая бокал. – Попробуй-ка!
Бокал он взял таким характерным жестом, что у меня сомнений не осталось – лакей. Следить за домом отрядили прислугу…
– Ну? – поторопил я.
– Шампанское… Сладкое шампанское… – на скверном романском сказал соглядатай.
– В том-то и дело! – рявкнул я. – Шампанское должно быть сухим! Езжай к старшему и передай ему это. Да побыстрее, пока не выдохлось!
Никто не додумался дать слуге указания на такой интересный случай. А самому ему сейчас хотелось чего угодно, только не скакать вслед за нами с бокалом шампанского в руках. Слуга оторопело кивнул, развернул лошадь и двинулся назад. Вино все-таки расплескалось… вряд ли довезет хоть каплю.
– А теперь вперед! – велел я вознице. – К купальням «Рудаш»!
Да, вся маскировка, все легенды пошли коту под хвост. Но теперь уж ничего не поделать.
Зато наш след утерян.
Купальни «Рудаш», куда собирались пойти Арнольд и Маркус, были старинными. Построили их еще османы, в ту пору, когда Паннония была под ними. Османов давным-давно прогнали, но кое-что от них мадьяры переняли – например, любовь к острому перцу и османским баням.
Ясное дело, что Луиза и Хелен с нами пойти не могли. Были в Аквиникуме купальни, в которые разрешался вход мужчинам и женщинам – в приличествующих купальных костюмах, были и такие, где мужчины и женщины разделялись по своим бассейнам и парным. Но в «Рудаш» женщин никогда не допускали, такая уж тут была традиция.
Поэтому, не доезжая до «Рудаш», мы с Петером высадили женщин и Антуана, так, чтобы им легко было добраться до «Геллерта», к Жерару Светоносному под крылышко. Я бы и Петера с собой не брал, но куда мне, безъязыкому, в Аквиникуме?
– Я проверю, может быть, приехали Жан с Йенсом, – сказал мне Антуан напоследок.
Кивнув, хоть и были у меня большие сомнения в такой расторопности старого лекаря, я стал объяснять Петеру, как и что будем делать в купальне. Никаких сомнений, что и там за ними следят, я не испытывал. И почти наверняка друзья-товарищи Арнольда такого момента не упустят. Во-первых, в бане, в полутьме и клубах пара, легко похитить Маркуса. Во-вторых, даже если Арнольд уследит и кинется отбивать парнишку, никакого оружия у него с собой не будет. А кулаками, пусть даже такими могучими, как его, против толпы не отобьешься. Сомнут. Только в пьесках романтического склада встречаются герои, что в одиночку десятерых валят.
Насчет себя я тоже заблуждений не питал. Ну, умею подраться, так кто ж этого не умеет, дурное дело – нехитрое. Так что брать придется не силой… умом.
И в этом плане мне Петер представлялся союзником весьма уместным.
Озадачив его своими догадками, я стал докуривать сигару. Двуколка выехала на набережную, покатила вдоль Дуная. А я, по старой привычке, попробовал подумать наперед: что станем делать, если сейчас все пройдет гладко, и мы выберемся из купален. По всему выходило, что, не получив свое, родичи Арнольда решат урвать хотя бы клок награды – и кинутся к Страже.
Значит, надо будет покидать Аквиникум. Жалко, ох как жалко. Бегство у нас не продумано, с контрабандистами я не связался, фальшивых бумаг нет… а власть Жерара Светоносного развеется вмиг, едва лишь станет известно, что он нас укрывает.
Но тут уж ничего не поделать.
Самая страшная баня, в которой я побывал, была в Руссийском ханстве. Ясное дело, в Руссии я особо не задерживался и уж тем более работой воровской не занимался – законы ханства строги, а охранка бдит и неподкупна. Но по пути из Китая, уже в облике обеспеченного и добропорядочного торговца, не удержался, провел два дня в Московии. Там и поддался на завлекательные посулы толмача – «исконно руссийская забава, пропустите – всю жизнь жалеть станете!».
Нет, конечно, сейчас оно уже смешно… Но как вспомню! Заплатил я щедро, и приставили ко мне здоровенного мужика-банщика, чтобы показал чужестранцу настоящую баню. Первым делом мы с ним долго мылись из деревянных кадок, потому что баня в Руссии считается святым местом, туда нельзя грязным входить. Извели по куску мыла, лишь потом вошли в огромную темную комнату.
От жары и пара меня всего скрутило. Банщик заставил меня сесть на прихваченный с собой опилок доски, отдышаться. Когда глаза привыкли, обнаружилось, что половину комнаты занимают широченные деревянные ступени, ведущие под самый потолок. На них и сидели люди. Чем выше на ступени сядешь – тем страшнее жар!
В углу бани была огромная печь. И в нее выщербленным ковшом на длинной ручке плескали воду! Плеснут – отскочат. Клубы пара вырвутся, ошпарят людей – те вопят, но не слезают.
Едва я притерпелся, как банщик заставил меня подняться выше…
Уж не помню, как оказался под самым потолком. Банщик согнал кого-то с деревянной лавки, окатил ее холодной водой из бадьи – то ли для гигиены, то ли охлаждая. И уложил меня на лавку лицом вниз. Дерево было прохладным, влажным, сразу полегчало.
Но тут-то самое ужасное и началось…
То, что руссийцы в бане колотят друг друга палками, я слышал, но никогда не верил. Оказалось, не во всем молва врет. Только были это не палки, а связанные на манер веника ветки. Этими ветками банщик принялся меня стегать – я попытался встать, так он коленом на спину навалился, паскуда! Хорошо хоть сами ветки тела касались мягко, в последний миг банщик руку останавливал: подобно искусному палачу, что может уложить девицу на колоду, топором косу отсечь, а шеи не коснуться…
Минут пять меня ветками обрабатывали. Потом чуть ли не под руку вывели из «парной» и спихнули в бассейн с ледяной водой. Поначалу я даже не понял, что она ледяная – лежал, блаженствуя…
Ну а потом, по руссийской традиции, мы с банщиком пили хлебный напиток – квас. Я уж было решил, что все кончилось, но банщик вдруг одобрительно меня похлопал по плечу и опять на «парную» кивнул. Самое удивительное, я согласился. Раз уж деньги уплачены…
Нет, вспоминать-то было интересно. А когда после бани мне на подносе вынесли стопку водки и бутерброд с семгой – совсем хорошо стало. Но постоянно в такие бани ходить – спаси, Сестра!
Здесь, в Аквиникуме, бани вроде и цивилизованные, но все-таки особенные, не как по всей Державе. Аквиникум ведь стоит на горячих водах, потому топить бани совсем не нужно. Пробурил в правильном месте дырку в земле – оттуда и начинает бить горячая вода с паром. Чуть ли не со времен Искупителя этим пользуются. Опять же во времена османов тут свои банные особенности закрепились.
Мы с Петером вошли в длинный холл, уставленный мягкими диванами и кончавшийся пивной стойкой. Несколько мадьяр, распаренные и благодушные, распивали пиво за столиками. Старичок в смешной национальной одежде торговал сувенирами, перед ним на столе лежали картинки-миниатюры с видами Аквиникума, куколки в костюмах селянок, деревянные игрушки.
Еще один старичок собирал деньги за вход. Недешево – по половине стальной марки со взрослого, четверть с ребенка. Я заплатил за нас обоих, и мы прошли мимо старика в узкий полутемный коридор. Чем дальше мы шли, тем сильнее и противнее пахло серой.
– Это от воды, – сказал Петер. – Здесь серные источники, очень полезно для здоровья.
– Ага, и если кто воздух испортит – то незаметно… – пробормотал я. Разве может быть вонь полезной? Это, скорее уж, мадьяры в утешение себе выдумали…
Коридор кончился большим залом, уставленным рядами не то больших шкафов, не то маленьких, вроде сельского нужника, будочек. Их было так много, что зал превратился в хитрый лабиринт – полутемный, вонючий и унылый.
Мне вдруг подумалось, что даже в руссийской бане было веселее.
– Надо найти банщика… – пробормотал Петер. Он-то был здесь не в первый раз и порядки знал.
– Зачем? – содрогнувшись, спросил я.
– Раздеться!
Банщик вскоре нашелся – вынырнул нам навстречу из-за будочек, довольно музыкально насвистывая что-то приятственное. Ничего не спрашивая, кивнул нам, подвел к двум будочкам с открытой дверью, постучал пальцем по нарисованным на дверях номерам – мол, запоминайте, и выдал по увесистому медному ключу. Я глянул на ключ, и подумал, что такой замок при нужде открою и ногтем. Но спорить не стал.
– Раздевайся в кабинке, – сказал Петер.
– А это что? – спросил я. Банщик протягивал мне какую-то тряпицу, некогда белую, но давным-давно уж застиранную в желтый цвет. Вроде как матерчатый квадрат с двумя шнурками…
– Передник. – Петер вдруг слегка покраснел. – Фартук.
– Какой передник? Какой фартук?
– Банный, его надо завязать на поясе…
Я вспомнил отставного сапера, что так не любил мадьяр и ругал их бани. И впрямь не соврал!
– Ну-ну… – сказал я, прихватывая фартук. Зашел в будочку, прикрыл за собой дверь. Стянул свою щегольскую одежду – брюки жалобно потрескивали, они были узковаты, но пока не рвались.
Что за глупость этот фартук? Да и противно, если честно… до меня его тысяча мадьяр на чреслах носила, а хорошо ли его стирали – один Искупитель ведает…
Но в чужой монастырь со своим уставом не лезут. Я вздохнул, повязал фартук. Вышел, закрыл дверцу. Из своей будочки появился и Петер. Уж не знаю, каким он был до болезни, но сейчас, всяко, выглядел доходягой, неделю маковой росинки в рот не бравшим.
– Куда ключ девать? – Я мельком на замок глянул, стукнул легонько пальцем в нужное место – и язычок выскочил, запирая будочку.
Петер похлопал глазами и сказал:
– К шнурку привяжи… ключ потом отдать надо.
– Ясное дело… Ну, пошли.
– Значит, Маркус и Арнольд? – тихонько спросил Петер.
– Да. Парнишку ты по плакатам представляешь… ну Арнольда узнать нетрудно – ищи самого здорового и мускулистого, да чтобы говорил с германским акцентом.
– Если он из-под Вены, – Петер улыбнулся, – то его акцент не должен быть похож на германский. Пусть даже родной язык его – германский.
– А, ну это тебе, знатоку, виднее… Куда идти?
Сама баня оказалась таким же лабиринтом, как и зал с будками для раздевания. Первым делом мы прошли комнаткой с четырьмя душами, все были заняты и под ними мылись мадьяры. В фартуках, честное слово, в фартуках! Мылом себя елозили старательно, один даже ароматное жидкое мыло на волосы лил, вроде как о чистоте заботясь… но фартуки не снимали!
Может, Пивичко был в чем-то прав?
В следующем зале было несколько дверей.
– Это бани сухие и с паром, – сказал Петер.
При словах о паре я вздрогнул, но ответил твердо:
– Пошли…
Сухая баня была самой обычной, как в любом уголке Державы. И народа там оказалось немного – сидел рыхлый толстяк, оскребывая ногтями распаренную пятку и два господина строгого вида, сидя на сдвинутых стульях, читали одну газету на двоих.
Единственное полезное, что я из сухой бани вынес, – это второе применение фартука. Им не только срам прикрывали, но еще и, садясь на горячие доски, ловко переворачивали на шнурке, используя как подстилку.
– В мокрой бане запах будет сильнее, – виновато предупредил Петер. Видно, очень уж картинно я нос воротил…
Запах тут и впрямь был силен! Надпись над входом честно предупреждала на двух языках – романском и германском: «газовая камора» и «Gaskammer». Была, конечно, надпись и на мадьярском, но ее я даже прочесть не пытался.
Жар, к счастью, был куда слабее, чем в руссийской парной бане. Зато пар оказался серным, клубящимся, плотным, будто осенний туман. Руку вытянешь – ногтей не видно.
Я медленно обошел газовую камору. Здесь людей оказалось куда больше. В основном мадьяры. Лишь в одном углу я едва не наткнулся на трех крепких мужиков, говоривших по-руссийски. Насколько я знал их язык, настолько и понял…
– Да не отдаст он денег, – лениво процедил один. – Мочить его…
– Как знаешь…
– Говорю – мочить.
Голоса были хоть и невозмутимыми, но лютыми. Похоже, неведомого должника собирались не просто водой окатить. Может быть, речь шла о том, чтобы кого-то утопить, и тогда рядом со мной парились самые настоящие руссийские душегубы! И говорили о своих черных делах не стесняясь, поскольку слабость мадьяр к языкам была известна не только в Державе.
Я двинулся дальше. Душегубам – душегубово…
В газовой каморе ни Маркуса, ни Арнольда тоже не было.
– Неужели опоздали… – пробормотал я, когда мы вышли. – Или они еще не пришли?
– Надо бассейны осмотреть, – сказал Петер. – Большую часть времени люди в них проводят.
– Теплые, что ли, бассейны?
– Да, конечно…
Мы вышли в большой овальный зал, куполом накрытый. Купол был составлен из разноцветных стекол, дававших достаточно света, да и по стенам горело несколько керосиновых ламп. По привычке я примерился к ним – можно ли сорвать? При некотором умении горящая лампа – оружие пострашнее меча!
Нет, слишком высоко повешены. Наверное, не мне первому нехорошая мысль в голову пришла.
Бассейнов в зале было пять штук. Один большой, в центре, окруженный колоннами, поддерживающими купол. И четыре маленьких вокруг.
– В большом вода теплая, такая, что можно в ней часами отдыхать, – бубнил под ухом Петер. – В маленьких – есть и горячая, чтобы за минутку согреться, есть и холодная… на все вкусы…
Уже не слушая его, я оглядывал зал. Здесь людей было с полсотни, никак не меньше. Человек тридцать медленно, расслабленно плавали в большом бассейне. Да по пятку – в маленьких. В том, самом горячем, из которого шел пар, брадобрей скоблил бритвой щеки клиенту, стряхивая мыльную пену и обрезки волос прямо в воду. Хотя бассейны все были проточными – в каждый лилась из стены могучая струя воды, мне все-таки стало противно.
– Нет… – вздохнул Петер. – Тут еще есть массажная, потом та дверь в стене – это еще одна газовая камора… и все…
– Подожди здесь, – попросил я. – Поглядывай пока… массажная где?
– Туда…
Обогнув большой бассейн, я напился теплой невкусной воды из питьевого фонтанчика и нырнул в еще один коридор, на этот раз короткий. Ага, значит, это выход из бани… ведет к тем же самым будочкам для раздевания, а вот это дверь массажной…
Я заглянул.
И увидел могучую спину Арнольда, которую пытался размять массажист. Крепкий мужик, слов нет, но, похоже, с Арнольдом его старания были тщетны или почти тщетны. Впрочем, бывший офицер Стражи, а ныне беглый преступник все-таки покряхтывал от удовольствия…
Прислонившись к притолоке, я утер лоб.
Спасибо, Сестра!
Нашел. Не опоздал. Все в порядке.
Где-то здесь и Маркус… так, на второй кушетке его нет… значит, в газовой каморе…
Ухмыльнувшись, я даже не стал тревожить Арнольда. Двинулся обратно, в зал с бассейнами. Петер, уже сидящий в центральном бассейне, помахал мне рукой. Я кивнул, пытаясь радостной гримасой показать, что все хорошо, и указал на дверь в газовую камору.
Петер стал выбираться из воды, а я вошел в парную.
И тут же, сквозь густое облако пара, услышал удивленный голос Маркуса:
– Но зачем так поспешно?
У меня так полегчало на душе, что я не сразу осознал – Маркус с кем-то спорит.
– Юноша… – на приличном романском, очень убедительным голосом укорил его кто-то, невидимый в пару. – Дом баронессы захвачен Стражей!
Какой Стражей? А…
Я скривился, сообразив, что успел в самый последний момент. Маркуса уже нашли. И пытались тихонько увести, воспользовавшись любовью Арнольда к массажу…
– Но…
– Юноша, мой кузен уже на пути к границе. Вам безопаснее пробираться порознь.
– Почему он ничего мне не сказал? – подозрительно спросил Маркус. Родственник Арнольда – теперь уже сомнений не было, что предателем выступает его двоюродный братец, терпеливо объяснил:
– В баню уже ворвались несколько стражников. Арнольд был слишком заметен, проще вывести вас порознь. Идем, время не терпит…
В парную вошел Петер. Я коснулся пальцем его губ, потом – ушей. Молчи и слушай.
Он понял.
Интересно, поверил бы я в ту чушь, которую рассказывают Маркусу.
Не знаю. В тринадцать лет, быть может, и поверил.
– По крайней мере я могу допариться? – спросил Маркус. И я улыбнулся. Нет, не поверил младший принц, время тянет!
– Да ты что делаешь, ты нас всех погубишь! – искренне воскликнул кузен Арнольда. Послышался какой-то звук.
– Убери руку! – тонко выкрикнул Маркус.
Так, пора…
Но Петер меня опередил. Нырнул вперед, в густое паровое облако, и что-то гневно закричал по-мадьярски.
Конечно, ничего я не понял. Но догадался.
И Маркус, хоть и не понял, откуда неожиданная подмога, сообразил, как ею воспользоваться. Закричал в полный голос:
– Этот человек меня хватает и чего-то хочет! Помогите!
Уж не знаю, сколько там еще мадьяр скрывалось в пару, сколько из них понимало романский, но Петер, молодец, немедленно затараторил еще шустрее, переводя слова Маркуса. И в пару раздались гневные выкрики.
Может, у мадьяр и впрямь извращенцев много, оттого и фартуки эти странные? Поверили Маркусу и Петеру враз.
– Да это же вранье! – завопил кузен Арнольда. Но тут из пара послышались глухие удары, и он говорить перестал, начал вопить.
Я свой пост у двери так и не покинул. И правильно сделал – в парную мигом ворвались двое мужчин. Так целеустремленно, что сомнений не было – спешат хозяину на выручку.
Первого я огрел, сплетя ладони, по загривку, а второму, что развернуться успел, врезал прямой в челюсть. Вытаращив глаза, они рухнули на пол. Не завидую… пол тут горячий.
Мимо меня прошмыгнул кто-то – я едва узнал Маркуса, пригибающегося, уворачивающегося. А он меня и не приметил. Следом выскользнул Петер, мы покинули газовую камору, где шла веселая потасовка.
И обнаружили, что Маркус бьется в руках двух крепких мужиков. Еще два стояли рядом, готовые к драке. Увидев наконец-то меня, Маркус дергаться перестал и застыл от удивления.
Вся баня взирала на нас.
Повторять удачное обвинение сейчас было уже поздно. Тем более что один из держащих Маркуса что-то крикнул по-мадьярски – и Петер перевел:
– Этот мальчик – вор…
Что же он мог украсть-то, интересно… Фартук с кого содрать?
Фартук…
Самое неудобное в драке, когда ты голый, что нечего в руку взять. А драться сейчас придется…
Я сорвал с себя фартук – он был мокрый и легко скрутился жгутом. Прежде чем оторопевшие мадьяры сообразили, в чем дело, я шагнул вперед и будто плеткой огрел одного из врагов по лицу. Тот вскрикнул, отпуская мальчишку, прижал ладони к щеке, где уже вздувалась красная полоса. Ключ, привязанный к фартуку, превратил его в хорошее оружие, вроде руссийской нагайки.
Ну вот, а ты недоумевал, Пивичко, для чего в бане нужен фартук!
Маркус извернулся и пнул второго державшего его мадьяра. Прямо по фартуку. На сторонний взгляд удар казался несильным, но я узнал коварные движения руссийского або. Мадьяр тихо застонал и сел, Маркус вырвался и юркнул ко мне за спину.
– А ну прочь с дороги! – завопил я, надвигаясь на оставшихся противников. Те, надо им отдать должное, расступаться не собирались – выставили вперед кулаки и изготовились к схватке. Да и двое сраженных уже приходили в себя.
Но тут из коридора, ведущего в массажную, вырвался Арнольд. То ли он вообще удивляться не умел, то ли загодя узнал мой голос – с недрогнувшим лицом подлетел к нападавшим, сгреб тех двоих, что были на ногах, и зашвырнул в бассейн. В горячий. Пролетели они не меньше чем по три метра, и выглядело это столь нравоучительно, что все остальные мадьяры немедленно раздумали выбираться из бассейнов и вмешиваться в чужие проблемы.
– Идем! – мрачно сказал Арнольд. Подозрительно глянул на Петера, и я торопливо сказал:
– Это наш!
Рукоплесканиями нас не провожали, но и в погоню никто не кинулся. Уже когда мы, стараясь не поскользнуться, выбегали из зала, дверь газовой каморы раскрылась, и оттуда, головой вперед, вылетел изрядно помятый мужчина. Приземлившись на мокрый каменный пол, он закружился волчком, да так и въехал в бассейн. Арнольд тоже успел его углядеть – и проревел:
– Свинья! Ты меня продал!
Кое-как вынырнувший кузен глянул на Арнольда, изменился лицом и торопливо ушел под воду. Я схватил офицера за руку:
– Стой, не время!
Руку мою Арнольд стряхнул, но спорить не стал. И мы, не задерживаясь, бросились к будкам с одеждой.
Может, и зря мы отпустили двуколку, но и без того наш сегодняшний кучер навидался странного. Еще бы ему не хватало увидеть, как из «Рудаша» выскочили четверо впопыхах одетых, мокрых, озирающихся человека!
– За мной! – крикнул Петер, кидаясь не к дороге, как я ожидал, а на тропинку парка, раскинувшегося рядом с «Рудашем».
Мне его мысль понравилась. Пока поймаем экипаж… да и лишний след опять же. Лучше уж пешком дойти, не так тут далеко…
И мы двинулись от бани, стараясь не мешкать, но сохранять вместе с тем спокойный вид.
– Как ты выбрался из Урбиса, вор? – спросил Арнольд, подозрительно поглядывая на меня. Обращение меня задело, но поддерживать его тон я не стал:
– Убежал.
– Невозможно бежать из церковных застенков.
Так я и думал, непременно будут подозрения…
– Невозможно, но я убежал.
– Куда мы идем?
– В гостиницу «Геллерт». Там наш… наши друзья.
– Какие еще друзья? – с сомнением спросил Арнольд.
И вот тут я не выдержал, посмотрел на него и сказал:
– Да уж не такие, что вместо помощи пытались Маркуса схватить.
Арнольд открыл было рот для ответного выпада… но смолчал. И только через минуту, прошедшую в полном молчании, процедил сквозь зубы:
– Моя вина. Но я не ждал, что кузен Герберт меня выдаст. Мы всегда были с ним близки, он многим мне обязан… моя собственность в этих краях под его управлением, понимаешь?
Я чуть не рассмеялся. Это ведь не достоинство, это недостаток! Как он понять не может? Все равно что рассчитывать, будто должник тебя от Стражи укроет. Да напротив, выдаст радостно и тем от долгов избавится!
Похоже, Арнольд, как многие большие и сильные люди, сохранил в себе изрядную долю наивности. И не избавился от нее даже на службе, охотясь за ворами и душегубами. Удивляться тут нечему, на такой работе либо очерствеешь сердцем вконец, либо поделишь весь мир на плохих и хороших. Ясное дело, что к хорошим отнесешь тех, кто тебе близок, кого с детских лет знаешь. И будешь не прав, потому что люди за один-то месяц могут перемениться совсем, а уж за годы…
Но вслух я сказал примиряюще:
– Ничего, главное, что мы выбрались.
– Надо предупредить Хелен и Луизу, – мрачно сказал Арнольд. – Эти подонки могут напасть и на женщин.
– Все в порядке, они уже в «Геллерте».
Арнольд замолчал, уязвленный. Петер, умница, от греха подальше вообще молчал, только иногда коротко говорил, куда сворачивать. Мы по дуге, огибая купальни, шли к гостинице.
Я покосился на Маркуса. Когда я его видел в последний раз, перед моим пленением, он был без сознания. Болтался на плече Арнольда словно тряпка, может, и замечая что, а может, в полном беспамятстве. Неудивительно, перед этим он на свое Слово взял оружие у десятка стражников, издали причем, руками его не касаясь! После этого Арнольд и уверовал – только Искупитель такое мог. Но Маркус пока не в силе Искупителя, ему подвиг дался нелегко.
Хотя откуда нам знать правду? Может быть, и сам Искупитель без сознания упал? Даже в святых книгах не все точно описано. Разве что в той, которую Маркус на Слове держит, в надиктованной самой Сестрой…
Маркус почувствовал взгляд и вопросительно посмотрел на меня.
– Как ты, оправился после Неаполя? – спросил я.
– Не сразу. Но сейчас ничего.
Он и раньше-то многословием не отличался, а теперь стал совсем уж сдержанным и замкнутым. Наверное, оттого, что осознал свое предназначение? Но выглядел при этом Маркус вполне здоровым, не бледным, не изможденным. Шел, застегивая на ходу крепкую твидовую куртку, натягивая поплотнее вязаный берет. Школяр из состоятельной семьи, а то и молодой студиозус. Никогда не подумаешь, что происхождение его самое что ни на есть высокородное. И что при этом он успел и на каторге побывать, и в бегах…
Хорошая маскировка.
Впрочем, самая главная его маскировка – как раз пережитые испытания. Не понимали уже в Доме, кого им ловить. Из Версаля бежал мальчишка, упрямый, но застенчивый книгочей, способный поспорить с теологами, но никогда бы не дерзнувший перечить отцу или воспитателю.
А теперь по Аквиникуму шел подросток, юноша, знающий и мир вокруг, и себя в этом мире. Уже не по книгам.
– Я знал, что ты выберешься, – вдруг сказал Маркус.
– Да? Я и сам-то этого не знал.
Маркус только улыбнулся. Ну что ж… ему положено больше нашего знать.
– Ильмар… – позвал Арнольд.
Я посмотрел на него.
– Благодарю тебя за помощь, вор.
Ох нелегко дались бывшему стражнику эти слова! Вора поблагодарил…
– Сочтемся, – пробормотал я.
В «Геллерт» нас провел Петер. Провел через задние дворы, отперев своим ключом маленькую неприметную дверку, ведущую на узкую пыльную лестницу. Ходили тут нечасто, вряд ли лестница предназначалась для слуг. Скорее, как раз напротив, для именитых гостей, желавших покинуть гостиницу втихую или провести к себе кого-то инкогнито.
В коридоре шестого этажа скучал Луи. Значит, Жерар на месте. Когда в стене открылась потайная дверца, монах вскочил – чуть ли не с радостью, будто по драке соскучился.
– Все в порядке! – помахал я ему рукой. – Это гости епископа!
Луи без слов пропустил нас к двери. Значит, Хелен, Луиза и Антуан уже там, и охранника предупредили.
Я угадал – все они были там. Антуан при моем появлении отрицательно покачал головой – ни Йенс, ни Жан не добрались… И тут же с любопытством вперился в Маркуса.
Как, впрочем, и сам Жерар Светоносный.
Началась неизбежная суета. Восемь человек знакомились, рассаживались, оглядывали друг друга, обменивались осторожными репликами. Впрочем, я-то всех знал, поэтому просто отошел к окну.
Жалко, что в номере уже не оказалось невесты Петера. Почему-то я втайне надеялся, что девица присоединится к нам. Да и посмотреть на нее было приятно… эх, почему меня никогда такие не приходили поблагодарить, неужели я совсем добрых дел не делал… а на месте Петера я бы не рискнул такую девицу одну к Жерару подпускать, будь тот хоть трижды епископ…
Тьфу! Лезет в голову всякое!
– Мы наверняка виделись с тобой, Маркус, – сказал Жерар. – Но прости, я не могу тебя припомнить в лицо.
– Да, ваше преосвященство, – кивнул Маркус. – Вы несколько раз служили в Версале, когда епископ Гаиус… болел…
– Прискорбная тяга Гаиуса к вину мне хорошо известна, – без улыбки сказал Жерар. – Ты жил в парковом крыле замка, Маркус?
– Нет, ваше преосвященство. В малом замке за аллеей фонтанов.
Маркус помолчал и очень серьезно сказал:
– Вы не сомневайтесь, я тот самый. Спрашивайте еще, ваше преосвященство, я отвечу.
Жерар крякнул и принужденно улыбнулся. Пробормотал:
– Мальчик, каждый день в Державе ловят двух-трех Маркусов… бездомные бродяжки твоих лет взяли в привычку называться этим именем, чтобы до выяснения дел получать хорошее питание и уважительное отношение. Поймают кого за воровство – так он сразу вопит, что беглый принц… хоть на денек, да отсрочить плети… Маркус, скажи мне, почему ты направляешься в Иудею?
Мгновение он колебался.
– Я вижу сны, ваше преосвященство.
– И что тебе снится, Маркус?
Мальчишка посмотрел на Хелен, на Луизу, на Арнольда. Будто советовался. Потом ответил:
– Многое… но иногда – что я иду по пустыне.
– А почему это должна быть Иудея?
– Потому что я знаю это.
Жерар сложил руки святым столбом, неслышно зашептал что-то одними губами. Протянул руку, коснулся ладони Маркуса:
– Ты понимаешь, почему мы все здесь? Почему идем вместе с тобой?
– Да. Вы думаете, что я новый Искупитель, – твердо ответил Маркус.
– А что ты сам скажешь?
И вот тут внезапно Маркус замялся.
– Что ты думаешь об этом, мальчик? – ласково спросил Жерар. – В твои руки попала святая, бесценная книга. Рыцари столбовых походов отдавали жизнь в поисках ее… не зная, что она так близко. Мудрецы гадали о том, есть ли она вообще. Ты – ее нашел. Прочитал. И овладел Словом, Изначальным Словом, дающим власть ко всем сокровищам мира. Это уже чудо, Маркус! Но Искупитель ли ты, Маркус? Кем ты себя считаешь?
Маркус что-то шепнул одними губами.
– Скажи громче, – попросил Жерар.
– Я не знаю.
– Ты слышал про Искусителя?
Маркус кивнул.
– Мы не можем строить догадок, – тихо сказал Жерар. – Но и ошибиться мы не вправе. Маркус… кто бы ты ни был… скажи, что ты думаешь сам?
Ох беда-беда… Ну что нам его ответ даст? Если он Искупитель – об этом и скажет, потому что каждое его слово – правда. А если Искуситель – то соврет, потому что суть Искусителя – ложь…
Маркус поднял голову. И сказал на сей раз громко и отчетливо:
– Мне снятся сны, ваше святейшество. Мне снится ад. Ледяная пустыня без конца и края, бурый лед под ногами и пустое небо. Там очень холодно, и там стоит деревянный столб. К нему привязан человек. Это Искупитель. У него на волосах и бровях – иней. Но когда я подхожу к нему, он поднимает голову, будто хочет что-то сказать. Хочет, но не может… будто ему запрещено. Он только смотрит на меня… – он перевел дыхание и закончил, – с надеждой.
Лицо Жерара исказилось мучительной гримасой. Ох как хорошо знакомой мне гримасой… почти как у Арнольда в миг прозрения… Невольно глаза отведя, я увидел задумчивую Хелен и восторженно-восхищенную Луизу. Тьфу… вот кому неведомы сомнения.
Но и я верил Маркусу.
Так уж он это все сказал.
Жерар Светоносный встал, нависнув над Маркусом не хуже, чем Арнольд. Постоял так миг – а потом склонился… как, наверное, перед Преемником или Владетелем никогда не склонялся.
– Мне кажется… мне все время кажется, что в прошлый раз что-то было сделано не так. Может быть, мы просто чего-то не поняли? – и Жерар вопросительно посмотрел на Маркуса. Но тот молчал, и епископ продолжил: – Сделай это заново.
Я посмотрел на Антуана. На старого летуна, который так любил поговорить о мире и о людях. Будто почувствовав взгляд, Антуан посмотрел на меня. Кивнул, потом позвал:
– Маркус…
Мальчик повернул голову.
– Ты ушел из родного дома, ты прошел через суд и каторгу, ты нищенствовал, скрывался… ты увидел, как живут простые люди. Ты знаешь теперь, что мир наш не только дворцы Версаля, чудеса Миракулюса… или хотя бы гостиницы подобные этой. Что ты сделаешь, когда обретешь полную власть над Словом?
– Я дам Слово каждому, – не колеблясь сказал Маркус. – Слово будет у каждого, и все, что на одном Слове, – станет общим для всех. Не надо будет возить товар между городами, в одном городе его возьмут на Слово, а в другом – достанут! Если человек будет голодать, он достанет со Слова еду, если ему будет холодно – одежду!
У меня чуть челюсть не отвисла.
А Маркус торжествующе обвел нас взглядом – и никто не проронил ни слова.
– Наверное, Искупитель этого и хотел, – добавил Маркус. – Но не смог… или не успел. А я это сделаю. В самой бедной крестьянской семье появится острый нож и железный плуг. Самый простой домик будет построен на крепких железных гвоздях. Державе не потребуется больше армия, ведь если начнется война – каждый гражданин достанет из Холода пулевик или меч. Никому не нужно будет воевать, ведь все и так станет общим.
– Это звучит очень красиво, но… – осторожно начал Жерар. Но Маркус его будто не слышал: уставился в пол и негромко добавил:
– Если только я смогу овладеть Словом так, как должно.
Жерар вздохнул:
– Хорошо, Маркус. Нам надо будет еще поговорить, но… Сейчас у нас другие заботы. Арнольд, у вас есть план, как пересечь границу?
– Теперь – нет, – со сдержанной яростью ответил стражник. – Мои друзья меня предали. Я… Я на них обиделся.
Прозвучало это столь по-детски, что я с трудом удержался от улыбки.
– Ильмар? – спросил Жерар.
– Нет. Я мог бы попробовать поискать в Аквиникуме контрабандистов, повадки у них всегда одни… Но у нас, боюсь, нет времени. Да и веры в них нет – поймут, кого ведут через рубеж, сразу к Страже бросятся.
Хелен, Луиза, Антуан, Петер вообще потупились.
– Тогда я отправлюсь к епископу Кадору, – подытожил Жерар. – Попробую обмануть старика, он-то мечтает лишь об одном – чтобы я побыстрее покинул Аквиникум, не творя лишних чудес. Ждите меня здесь, не выходите никуда! – Не удержавшись, он добавил: – Ни в баню, ни в парфюмерный магазин!
Возражений, конечно, не последовало. Но Жерар глянул еще и на меня, после чего добавил:
– И никаких более воровских эскапад, Ильмар!
Я укрылся в своей комнате. Накатила на меня не то хандра, не то еще хуже – меланхолический сплин.
Порой такое случается, когда сделано большое дело и можно на время расслабиться. Вроде все хорошо, но берется невесть откуда беспричинная глухая тоска – хоть на стенку лезь.
Но сейчас-то с чего…
Нашли мы Маркуса, собрались вместе – почти все. Но в любой миг приятели Арнольда решат, что вопрос уже не в наживе, надо свою шкуру спасать – и бросятся в Стражу. Тут такое начнется… Мне бы сейчас ум напрягать, измысливать хитрые ходы, которых от меня товарищи ждут… А я – не могу.
Сижу, в окно на бассейн гостиничный глядя, на девиц в разноцветных купальных костюмах, что с визгом бросаются в волны. Волны почти как настоящие, даром что их делает механика: могучая паровая машина двигает огромный поршень, который и волнует воду. Хорошая забава. Вон девушка на берегу бокал шампанского допила, на столик опустила и к бассейну изящно двинулась…
Все в душе пусто. Даже на пышную мадьярку любоваться не хочется.
И пить не хочется – уже полчаса бокал с вином в руках грею, а ни одного глотка не сделал.
– Ильмар…
Хелен вошла тихо, я даже не заметил. Подошла, присела рядом в кресло – тоже с бокалом вина в руке.
Бокал был полон.
– Что с тобой, Ильмар?
– Да все очень просто: тоска, – честно сказал я.
– Ты должен гордиться собой, ты вытащил нас из беды, причем в последнюю минуту.
– Ничего я не должен, Хелен. Никогда и никому я ничего не был должен, понимаешь? – Мне вдруг показалось, что я понял сам себя. – Хелен, я же всю жизнь был волк-одиночка. Где хотел – охотился, с кем хотел – дрался, с кем хотел – спал. Не умею я этого – быть в толпе. Да еще и отвечать за толпу! Маркуса с каторги прихватить, с тобой в Миракулюс ринуться – это одно. А вот когда десять человек вокруг, из них половина меня на дух не выносит…
– Ильмар! Да кто тебя «не выносит»?
– Арнольд. Луиза. Даже Жерар.
– Это не половина, – не вдаваясь в спор по существу, сказала Хелен.
– И ты.
Летунья задумчиво посмотрела на меня. С чувством произнесла:
– По морде бы тебя, вор…
– В том-то и дело, что вор, – согласился я. – Все вы высокородные. Вот ты – графиня. В своем замке росла, забот не знала. Прачки платьица стирают, гувернантки этикету учат, мать на ночь в лобик целует, высокородные юнцы стихи читают…
Я замолчал.
Улыбка появилась на лице летуньи, нехорошая такая улыбка, злая.
– Ты прав, Ильмар. Так все и было.
Я уж и рад был бы слова свои назад забрать. Но поздно.
– Прачки платьица стирали, да. Только я платьица эти не любила. Сорванцом росла, по деревьям лазила, с семи лет на коне скакала. Гувернантки этикету учили. Кому и что соврать, как грехи прятать, а если не получится спрятать, то как замаливать. Мать на ночь в лобик целовала, если не забывала с бала на минутку уйти… если не с гостем высокородным в спальню шла… И юнцы стихи читали, да. Когда в неполные четырнадцать лет девства лишилась – тоже стихов наслушалась… дура. Ильмар, что ж ты, думаешь, будто теплый сортир и сытый стол, они человеку счастье приносят?
– Счастье не приносят, а от горя избавляют, – попытался спорить я.
– Да, Ильмар! От горя избавляют. Это и впрямь хорошо, когда от голода живот не подводит. Только ты мне поверь… дуре высокородной, что в горах Далмации два года провела, честь рода отстаивала, а свою в грязь втаптывала… Я тоже всякое испытала. И голод, и мороз, и боль, и страх. К счастью все это никак не относится! Знаешь, когда я счастливее всего была?
Я молчал, но она продолжила, и лучше бы мне этих слов не слышать:
– Когда партизанское гнездо наш разведчик нашел, когда я ночью планёр между скал прогнала и на шалаши, на спящих людей, огненные бомбы сбросила. Когда обратно дотянула, на крыльях пулями истрепанных, но «Фалькон» не разбила, села аккуратно. Когда я с летунами, четверо нас тогда оставалось, вонючего самогона напилась, свое второе рождение празднуя… и потом до утра мы в холодной землянке любви предавались… все четверо. Вот тогда я счастливее всего была! Людей погубив и греха не стесняясь!
– Не надо тебе этого говорить!
– Почему же не надо? Ты меня высокомерной считаешь, ведь так? И правильно делаешь. Но мое высокомерие не в том, что я к тебе с презрением отношусь. Относилась бы высокомерно – так в постель бы с тобой не легла. Ильмар… ты же вор! По дну плавал, тебя сожрать пытались, и ты других жрал. Что же вдруг сопли развесил?
– Я всегда знал, что неправильно живу, – ответил я. Набрался сил и в глаза Хелен глянул. – Такая уж моя судьба. В грязи родился, в грязи жил, в грязи и умру! Никогда не отмыться. Только я знал, есть еще и другая жизнь, чистая и светлая. Кому за свои заслуги дана, кому за предков высокородных. И там все не так. Там уже цветут райские сады, что Искупителем по всей земле обещаны. Там платьица белые, стихи красивые, мысли праведные. Честь и сила. Добро и любовь. Только это не мой мир. Потому и презрение это…
– Нет, – жестко сказала Хелен. – Нигде этого нет. А насчет презрения… Жерар тоже вором был. Потому тебя и предостерег.
– Ну а Луиза с Арнольдом о чем предостерегают? Да, я вор. И ремесла своего не стыжусь. Но попрекать меня…
– Арнольд – стражник. – Хелен развела руками. – Ну что ты от стражника хочешь, пускай от бывшего? Ему вором тебя назвать – словно вновь в Стражу вернуться. А Луиза… ну дура она была, дура есть, дурой и останется. Никто не говорил, что все апостолы будут умом богаты. Наоборот, «блаженны нищие духом…» Да что с тобой, Ильмар?
Она наклонилась, заглядывая мне в глаза. Уже без ожесточенности, без обиды. И вдруг нахмурилась:
– Ильмар… Ты же просто ревнуешь. Завидуешь и ревнуешь!
– Что ты несешь!
– К Арнольду ревнуешь – он все-таки сумел нас вывести, не оплошал. К Луизе – она, при всей ее дурости, заботливой и чуткой себя показала. К Маркусу – он уже в советах и помощи не нуждается, сам решает, как своей силой распорядиться. Ко мне…
Хелен замолчала.
– Не надо, – пробормотал я. – Пустое.
– Ко мне ревнуешь без затей, по-мужски, – закончила Хелен. – И зря.
– Да с какой стати мне тебя ревновать! – возмутился я.
– Ильмар! – Хелен погрозила пальцем. – Ты бы со своей тоской разобрался поскорее. А то и впрямь…
– Что впрямь? – глупо спросил я.
Хелен улыбнулась, встала, качнув бедрами, отпила глоток вина.
– Пойду я, послушаю как Антуан с Маркусом беседу ведет. Приятно старика послушать. Да и ты приходи, может, вместе мы что-то умное и надумаем. Бежать нам надо… это я чую, при всем своем высокородном происхождении. А на Жерара надежды мало.
Я проводил ее взглядом и с досады выплеснул вино из своего бокала прямо за окно. Тут же спохватился, выглянул – но все обошлось, никого внизу не оказалось.
Одного Хелен добилась – вся моя хандра превратилась в раздражение. Ну что за глупость она выдумала? Ревную, завидую… Ерунда.
Задернув штору, я не раздеваясь лег на койку, полотенцем глаза прикрыл за неимением ночного колпака и решил, что стоит забыться сном.
Вот усну и буду спать до возвращения Жерара! Нечего мне, вору, высокородным советы давать. Как прижмет их, так сами прибегут…
Удивительное дело, я и впрямь заснул. Почти сразу. И сну своему не удивился.
Я видел лед.
Повсюду – лед. Под ногами – бурые осколки, на горизонте – белые столбы, диковинные, будто оплывшие ледяные свечи высотой в соборную колонну. Ни ветра, ни света, только пронизывающий холод и смутное мерцание. Словно лед морозит все вокруг, и сам же светится – тусклым, гнилым светом болотных огоньков.
А вдалеке, перед человеком, примерзшим к невысокому деревянному столбу, стоял на коленях мальчик-подросток… будто молился, или прощения просил, или совета…
И не мог, никак не мог ничего услышать!
На какой-то миг мне показалось, что даже я слышу, явственно слышу то, что пытается сказать человек, две тысячи лет назад повелевший прикрутить его к столбу, а потом сам себя взявший на Слово…
Но я был слишком далеко.
Словно река между нами, ледяная река, что течет вне человечьего мира, вьется змеей, светит призрачным, не дающим тепла светом.
И я на одном берегу реки, а Искупитель и Маркус – на другом. На одинаково холодных и бесконечно далеких берегах.
Человек на столбе вновь что-то сказал. Я не слышал ни звука, я понял это лишь сердцем.
Но снова не услышал слов.
Слишком далеко.
Я мог лишь надеяться, что Маркус – услышит.
Третий раз! Уже третий раз мне снился сон из тех, после которых грешники раскаиваются и в монастыри уходят.
Попусту такое не снится.
Понять бы только, что мне, неразумному, Сестра-Покровительница, снами ведающая, сказать пытается. От чего предостеречь, к чему подвигнуть…
Маркусу помогать, чтобы долг свой исполнил? Он и так от него не бежит.
Совет дать будущему Искупителю? Какие теперь от меня советы… я на одно годен – с каторги удирать да от Стражи укрываться…
Никакого облегчения сон не принес. Но и желания идти к остальным апостолам – тоже.
Я невольно ухмыльнулся своей собственной мысли. Братья-апостолы, сестры-апостолы… А куда деваться, так оно и есть. И вряд ли тем, кто за первым Искупителем шел, легче было меж собой сойтись. Но ведь сошлись и долго, до самого предательства, служили Искупителю верой и правдой…
В дверь постучали. Нет, не оставят в покое меня непрошеные братья-сестры…
– Да! – крикнул я, с постели вставая.
Но против всех ожиданий в двери появился не Арнольд, каменным подбородком вперед, и не Антуан, со всегдашней задумчивостью в глазах. Ко мне вошел руссийский негоциант Комаров. В еще одном праздничном халате поверх костюма, но без очков.
– Не потревожил ли я вас? – с легкой тревогой спросил он.
– Нет, – буркнул я. – Все в порядке.
– Простите, господин… э… – Комаров замялся. Ну да, я ведь не представился накануне…
– Исаия, – сказал я. И тут же сообразил, как нелепо звучит иудейское имя при моем нынешнем облачении.
– Господин Исаия, – ничуть не смущаясь, сказал руссиец. – Я вижу, со вчерашнего вечера вы приняли иную веру?
– Да, – ответил я, проклиная Антуана за идею с маскарадом, себя – за решение переодеться, а всю гостиницу разом – за то, что подселили на этаж к епископу настырного купца. – Беседа с его преосвященством так тронула нас с отцом, что мы перешли в его веру.
– Поистине удивительный человек Жерар Светоносный! – широко улыбаясь, согласился купец. – Собственно говоря, я хотел снова поговорить с ним, но епископа нет в гостинице, в номере лишь его друзья, занятые своей беседой. Может быть, вы составите мне компанию за разговором и бутылочкой хорошего руссийского вина?
Я заколебался. Пить вино, пусть даже редкое и руссийское, мне не хотелось. А уж тем более в компании человека, который насторожен моим внезапным обращением из иудея в сына святой Церкви. Но отказать – значит еще более его насторожить.
– С удовольствием, – согласился я.
Есть такие люди, что могут себе уют где угодно устроить. Хоть в дешевой комнате трактира, хоть в крошечной каюте корабля, хоть в купе дилижанса. Ну а если дать им хороший гостиничный номер – в полную силу развернутся.
Вот и Комаров был из их числа.
На столике раскладном, явно с собой в багаже привезенном, дымился маленький походный кальян, из дорогого узорчатого стекла, что варят в Северной Пальмире. Рядышком – книга в кожаном переплете, очки в стальной оправе, бювар письменный из кожи зверя крокодила, чуть початая бутыль портвейна.
Над столом письменным, где стоял маленький изящный арифмометр и лежали деловые бумаги, Комаров повесил мировую карту, в много цветов прекрасно отпечатанную. И если память мне не изменяет, белых пятен на ней было не в пример меньше, чем на державных картах. В углу стояли кофры из белого войлока, чемодан из красного дерева. Через открытую дверь в спальню я увидел пяток цветастых халатов, заботливо развешанных на вешалке.
Все было изысканно и дорого, все выдавало хороший вкус хозяина и то, что в средствах он не стеснен ничуть.
– Садитесь, садитесь милейший… – Комаров указал мне на кресло, сам сел на другое и укрыл ноги шерстяным клетчатым пледом. – Глоток вина?
Кивнул я, принял из его рук тонкий стальной бокал, пригубил.
– А? – воскликнул Комаров. – Что скажете, дорогой друг?
– Великолепное вино, – сказал я. – Полагаю, в самом Порто не отреклись бы от такого.
Руссиец улыбнулся так гордо, будто сам виноград вырастил, сок выдавил и вино воспитал.
– Португальский портвейн уступает крымскому, поверьте! Понимаю, патриотизм мешает вам это признать… но оцените букет!
Он налил и себе, мы чокнулись, как велит руссийский обычай – сильно, чтобы вино плеснуло, из бокала в бокал переливаясь.
– Какой прекрасный день! – сказал Комаров. – Милейший друг, вы и представить не можете, как я рад вашему визиту!
– Вы ведь работали, – заметил я.
– Работа… – вздохнул Комаров. – Как говорят в нашем народе: «Работа – волк, всегда убежать норовит». Ничего, это все не спешно. Я планирую поставлять в Галлию и Паннонию наши вина… как полагаете, найдут ли они спрос?
– А почему бы хорошему товару спрос не найти? У Державы с Ханством мир, торговля процветает…
Комаров закивал. Опять же с такой радостью, будто я был наместником Галлии, и от слов моих вся его торговля зависела.
– Мир – это прекрасно! Вы не представляете, друг мой, как мы в Руссии ценим эту хрупкую драгоценность!
– Почему же не представляю? – в тон ему ответил я. – Бывал в Руссии.
– Нет, нет! – Комаров энергично замотал головой. – Надо жить в Ханстве, надо постичь все корни нашего народа, чтобы понять, как мы ценим мир! Да, я понимаю, вы видели нашу армию, она внушает смущение, но ведь для одного нужна – мир беречь!
– И Тайная Палата – для того же предназначена, – сказал я. – Что вам от меня нужно, Комаров?
Вздохнул руссийский купец, опустил глаза… будто и впрямь смутился вопросом.
– Нам… да ничего не нужно нам, Ильмар!
Уважаю. Что ни говори, а уважаю откровенность. В ком бы она ни была: в душегубе презренном, в шлюхе дешевой или в шпионе чужестранном.
Смотрел на меня Фарид Комаров уже без прежней добродушной веселости, но куда честнее и откровеннее. И лицо его будто говорило: «не стоит отпираться, мне все ведомо».
– Странные дела, – сказал я. – Время мирное, а шпион руссийский по Державе разгуливает.
– Потому и разгуливаю, – не дрогнув лицом, ответил Комаров, – что время мирное. Начнись война – плохо мне будет. Хотя… по Руссии тоже немало державных купцов ездит. Если будет война честной, так обменяют наших на ваших.
Мы снова сдвинули бокалы. Я отпил еще глоток и сказал:
– И много вас, руссийских негоциантов, ищет Ильмара?
– Все, сколько есть, – не моргнув глазом ответил Комаров.
– И зачем? Если ничего вам не нужно?
– Вам – нужно… – с улыбкой ответил Комаров. – Вам, Ильмар.
– Что же?
– Путь из Державы. Убежище. Защита. Ильмар, милейший… не думайте, что тайных дел мастера только тем живут, что чужие секреты воруют, обманывают и убивают! Порой куда полезнее бывает помочь хорошим людям и ко взаимной пользе дело решить.
– Нам от вас ничего не надо, – сказал я твердо. – Может быть, мы и преступники перед Домом, но Державу не предаем.
– И не надо! – Комаров руки воздел. – Ильмар, мы не просим вас Державу предать! Каждый любит свою страну, на том и жизнь стоит.
– Значит, разойдемся миром, – подытожил я. – Спасибо за чудное вино, сударь.
– Подождите, Ильмар… – В голосе Комарова укоризна появилась. – Выслушайте меня, одну только минутку выслушайте! Разве с вас убудет?
Подумал я и кивнул. Пока он говорит, мне это лишь на пользу.
– Во-первых, – начал Комаров, – не ждите от меня коварства. Согласитесь нашу помощь принять или нет, но выдавать вас Страже приказа нет.
– И на том спасибо.
– Во-вторых, – глазом не моргнув продолжал Комаров, – как нам ведомо, принц Маркус похитил и унес на Слове древний манускрипт, несущий в себе секреты вашей веры. В Русски вера другая, но вашей она не противна. Чтят Искупителя, как одного из святых пророков, близких к Господу, чтят и Сестру-Покровительницу.
– Знаю вашу веру, – ответил я. – Чужая она для нас.
– Про свою веру я вчера всю правду сказал, – нахмурился Фарид. – И для вас должно быть важно, что мне, человеку еретических убеждений, позволяют в Тайном Приказе служить! Ханство – куда терпимее к вопросам веры, чем Держава. И вера в Руссии пусть и чужая, но ведь не враждебная! Для Китая имя Искупителя – пустой звук, для нас – нет. И потому нам тоже интересно происходящее. И если требуется помощь, нужно укрыться от Стражи и Церкви, с умными людьми поговорить – Руссийское Ханство готово взять вас под свою защиту…
Вот с этого и начинать ему стоило, а не молоть вздор про доброту, бескорыстие и уважение к чужой вере. Посмотрел я на Комарова и тихонько головой покачал.
– Понимаю… – со вздохом сказал руссиец. – Все понимаю. Трудно принять от нас помощь, сразу закрадывается мысль, а не навредит ли это Державе. Так?
– Именно.
– Буду честен, наверное, навредит!
Да уж, велика откровенность. Дурачку и то понятно: что Ханству во благо, то Державе во вред.
– В-третьих, – сказал Комаров, – и это самое главное: все вы в беде сейчас. Час назад в управление Стражи по Аквиникуму явились некие высокопоставленные лица и заявили, что в купальнях «Рудаш»…
Он не закончил – да и не нужно это было. Я спросил:
– Откуда это известно?
Фарид только плечами пожал да улыбнулся. Ох не один он в Аквиникуме! Есть у него еще пособники… что ж это делается, руссийские лазутчики в Державе как дома ходят!
– И чем тут поможет Тайная Палата? От Стражи нас отобьет?
Вместо ответа раскрыл Комаров свой кожаный бювар. Вытащил какой-то листочек, посмотрел, поморщился. Достал карманные часы, глянул.
– Стража не знает, где вы скрываетесь, – небрежно заметил он. – Поэтому шум пока не поднялся, войска и Стража оцепляют город посуху. Еще час-два можно будет уйти по Дунаю… при удаче, но корабль вам не захватить. Даже если я помогу.
– Маркус морскому делу обучался, – сказал я, будто хотел уговорить шпиона на каперство.
– Это только в назидательной книжке пятнадцатилетний капитан никаких штормов не боится, – отмахнулся Комаров. – Жизнь – другое дело. Без умения и в неширокой реке ко дну пойдешь.
– Ну и что же Тайная Палата предложит?
– У меня есть свой путь из города. И вас всех я этим путем могу вывести. Всех, – голосом подчеркнул Фарид. – Это и предлагаю.
– Дальше? – спросил я.
– Дальше моими путями отправимся в Руссию. А там определят вас в славный руссийский город Севастополь. Именным повелением хана Михаила всем выдадут вид на жительство в Руссии, каждому – солидный земельный надел в Крымской губернии, вдоволь стальных рублей…
– С чего такая щедрость? Вы же люди бережливые.
Комаров вздохнул:
– Конечно, не даром. Интерес Владетеля к манускрипту настолько велик, что вызвал любопытство и в наших холодных краях. Но неужели разрешение ознакомиться с манускриптом – слишком великая плата за безопасность, деньги, дворянство?
Молчал я.
– Ильмар, у меня есть полномочия давать подобные обещания, – уверенно сказал Комаров. – Слово хана тверже, чем небо! Откуда вам еще ждать помощи? Тайным эдиктом Владетеля приказано всех вас пленить и доставить в Версаль, в стальных кандалах, с кляпами во рту и с неусыпной охраной. Причем только Маркуса велено доставить живым, а остальных – как случится!
– Верю.
– Так подумай, Ильмар. Ваша страна от всех вас отвернулась. А мы – руку помощи протягиваем. Всем, хотя нужен, по большому счету, только Маркус!
Наверное, он не врал, фальшивый руссийский негоциант Комаров. Говорил то, во что верил. Да и руссийский хан, быть может, обещание дал.
Пока им неведомо, что на самом деле в книге содержится, можно и благородство проявить.
Интересно, что они о «манускрипте» думают? За святые писания принимают? Так все же у них вера другая. Манускрипт, пусть самой Сестрой надиктованный, апостолами писанный, не святыня – диковинка, не более того. Ну – купить при случае, ну – украсть. А вот государственным преступникам укрытие предлагать… На такой демарш Ханство бы пойти не рискнуло.
Значит, подозревают настоящую ценность. Может быть, думают, как я когда-то, что в древней книге – секрет производства железа из пустых пород, в старину известный людям. Может быть, ожидают от книги таких откровений, что Церковь нашу пошатнут, а с ней – и всю Державу.
А когда истина откроется, а рано или поздно сработает Тайная Палата, и выяснит правду, наша жизнь медной монеты стоить не будет.
И наградят всех нас, от греха подальше, одним маленьким, но глубоким наделом земли в Крымской губернии. Маркус туда попозже отправится, после того как заплечных дел мастера с ним поработают и книгу со Слова выпытают, мы – пораньше.
Изначальное Слово… власть над всеми сокровищами мира!
Тут уж не до верности обещаниям. Кто бы их ни давал – Хан, Владетель или китайский Император.
– Спасибо за щедрое предложение, сударь, – сказал я.
– Это значит «нет»? – уточнил Комаров.
– Значит, нет. В Руссию мы не собираемся.
Вздохнул Фарид, горестно уставился в бокал, потом снова за часами потянулся, уставился в циферблат. Хорошие часы, с двумя стрелками. Для тех, кому каждая минута цену имеет. Одна стрелка в виде ложки сделана, другая – словно вилка. Затейливо.
– Тогда у меня есть еще одно предложение, – произнес Комаров. – Я помогу вам выбраться из Державы.
– Зачем?
– Чтобы украденный Маркусом манускрипт не достался Дому, – досадливо морщась, объяснил руссиец.
– Хоть как-нибудь, да навредить? – уточнил я.
– Да. Неужели вы против этого, Ильмар? Если против, если столь о благе Державы беспокоитесь – так в чем же дело? Отдайтесь Страже.
– Как я могу вам поверить? – спросил я. – Пообещаете вывести из Державы, а выведите прямо на руссийские мечи.
Фарид развел руками:
– Ильмар! Да это же будет похищение младшего принца Дома! Что вы! Одно дело – дать укрытие беглецам. Держава, даже если узнает, возмутится, протест заявит, ну и все. А вот если станет известно, что Маркуса насильно увели, – войны не миновать.
Говорил он искренне, я ничуть в том не сомневался. Вот уже почти сто лет, как между Державой и Ханством – мир. Худой мир, но и такой всем дорог.
И впрямь, не понимают пока руссийцы всей важности Маркуса.
Добровольно мы с ними отправимся или повинуясь силе – Держава не позволит Руссии владеть Изначальным Словом.
– Подумаю, – ответил я.
– У вас очень мало времени на решение, – сказал Фарид. – У Ханства есть друзья в Аквиникуме, но их силы небезграничны. В течение часа я еще могу вас вывести.
– Куда? – уточнил я на всякий случай.
– В Османскую империю. До Крайова – точно доведу. Сами понимаете, Ханство с османами не в лучших отношениях, так что это не ловушка.
– Я подумаю, – повторил я.
Фарид с улыбкой приподнял бокал. Я же, неумело поклонившись, вышел из номера.
Всюду ловушки. Всюду беда. В Аквиникуме оставаться – все равно что самим Страже отдаться. Поверить лазутчику Тайной Палаты – еще большая беда! Никогда в жизни я с мастерами потаенных дел не связывался. Даже с нашими, хоть и был однажды странный разговор со знакомым торговцем. Тот знал, чем я промышляю, и как-то завел речь о лазутчиках. Мол, если я соглашусь, будучи в чужих странах, мелкие поручения выполнять – никогда у меня проблем со Стражей не будет. Скользкий был разговор, на одних намеках, и я предпочел вид сделать, будто не пониманию предложения.
А тут – человек из Тайной Палаты Ханства!
Беда…
Я кинулся в номер Жерара. Но даже войти не успел – зашумел лифт, стукнули деревянные дверцы, и в коридор вышел епископ.
Мрачнее грозовой тучи.
– Ваше преосвященство… – начал я.
– Зайди, – скомандовал Жерар. И чуть ли не силой впихнул меня в свой номер.
А здесь царило веселье!
Центром его был Антуан, который, стоя у окна, что-то проникновенно декламировал. То ли стихи, то ли чудно рифмованную прозу, но слушали его все внимательно, с улыбками. Даже Арнольд скалился, причем не похоже, что от какой-нибудь похабщины. Хелен улыбалась открыто и беззаботно, Маркус был задумчив, Луиза неуверенно поглядывала на остальных, будто поджидая знак, чтобы рассмеяться в полный голос. Петер наливал в бокал вина – видно, для Антуана, чтобы промочил горло.
– У нас беда, – без обиняков начал Жерар. Улыбки сразу сползли с лиц. – Я пытался получить разрешение на выезд в османские земли, для поклонения святыням, оказавшимся в землях неверных. Кадор мне отказал. И объяснил, по величайшему секрету, что город окружают войска и Стража. Час назад влиятельных людей из Церкви и магистрата оповестили, что в Аквиникуме находится беглый принц Маркус и несколько бунтовщиков во главе с Ильмаром. Все дороги перекрыты.
Арнольд в досаде треснул по столу рукой. Хелен, куда спокойнее, сказала:
– Если попробовать прорваться на лётное поле…
– Девочка, без помощи обслуги тебе не взлететь, – напомнил Антуан.
– Взлечу на толкачах.
– Одна? Или с Маркусом?
– С Маркусом, – поколебавшись, ответила Хелен.
– А мы? – возмутилась Луиза.
Хелен лишь пожала плечами. Луиза беспомощно обвела нас взглядом и часто закивала.
– Хватит состязаться в благородстве, – поморщился Жерар. – Стража знает, что среди вас летунья, лётное поле охраняется.
–
– Среди нас, – поправился Жерар. – Я пока вне подозрений, но проверять будут весь город. И я не знаю, что делать.
– Можно попробовать укрыться у нас, родители никогда не выдадут… – начал Петер.
Жерар покачал головой:
– Мальчик, ты не знаешь, что такое облава. Настоящая облава, когда назначены награды, подняты все стражники, привлечена армия. Они не успокоятся, пока не схватят Маркуса.
И как-то невольно все взгляды устремились к беглому принцу.
– Я… – начал Маркус.
Хелен потянулась, легонько шлепнула его по губам:
– Молчите, принц. Жерар прав, не время состязаться в благородстве. Мы спасаем не только и не столько свои жизни.
С полной обреченностью я понял, что выхода у нас нет. Достаточно было посмотреть на мрачное лицо Арнольда, на растерянного Жерара, чтобы убедиться – никто не держал в уме хитрых планов на спасение…
– У нас есть один выход, – пробормотал я.
– Что? – Епископ с недоверием посмотрел на меня.
А Маркус улыбнулся. Понимающе, будто не питал даже сомнений, что его спасут.
– Тот руссийский негоциант, что заходил вчера… аквинец… На самом деле он лазутчик Тайной Палаты. И он знает, кто мы.
На миг в глазах Арнольда полыхнула радость. Еще бы, простому стражнику лазутчика поймать – великая удача. Потом он досадливо поморщился, сообразив, что никакой он больше не стражник…
– Он зазвал меня выпить вина, – начал я. И в нескольких слов пересказал нашу беседу.
Никто не колебался.
– Позови его сюда, – сказал Жерар. – У нас нет иного выхода.
– Сейчас.
Я выскочил в коридор, бросился к номеру Комарова. Постучал, распахнул дверь.
Комаров заканчивал паковать вещи. В объемистых кофрах уже исчезли пышные халаты, затейливые безделушки, бумаги и бутылки.
– Сейчас, Ильмар, – не оборачиваясь сказал Комаров. – Только завяжу покрепче…
– Вы не сомневались, что мы согласимся, – сказал я.
– У вас нет выбора, – подтвердил Комаров. – Не подержите ли тут, пока я стяну края, Ильмар?
Аквиникум славится своей оперой, а вот искусство лицедеев в нем особым почетом не пользуется. Но все же театр в нем был, большой и помпезный, пусть даже без всяких новомодных штучек вроде крутящейся сцены. Построили здание лет триста назад, и вряд ли в нем что-то сильно изменилось. Даже люстры были со свечами, никаких керосиновых или карбидных фонарей. Бархат кресел в ложе, где мы сейчас сидели, истерся почти до дыр, но никто не озаботился поменять обивку.
Если судить здраво, то прятаться в толпе тогда хорошо, когда прятаться надо недолго. Сам по себе я бы в театр ни за что не пошел. Но руссийский шпион, которому мы поневоле доверились, на своем настоял.
И теперь мы сидели на представлении и ждали, кто войдет в ложу – Фарид Комаров, чтобы вывести нас из Аквиникума, или Стража, тем же самым Комаровым приведенная. Сидели все вместе, даже охранников своих Жерар Светоносный прихватил. Сидели с немногочисленными пожитками – Комаров ничего толком не объяснил, но вещей велел брать как можно меньше. Я избавился от причудливых старомодных одеяний, но и к одеждам иудея не вернулся. Надел то, в чем из Урбиса бежал: нехитрую, но прочную одежду купеческого слуги. Облачение не для театра, но именно так посоветовал всем одеться руссийский шпион: попроще да покрепче. Будто в пеший поход.
Тяжелая работа – ждать…
Жерар и Антуан вроде как особых беспокойств не испытывали. За действом на сцене не следили, а тихонько разговаривали с Маркусом. Природу его понять пытаются… что ж, им, мудрым, и карты в руки.
Арнольд просто таращился на сцену с таким постным лицом – сразу видно, не о пьесе он думает, о своем, и тревожить его не стоит.
Петер тоже молчал, погруженный в размышления. И размышления эти я вполне понимал. Благодарность за исцеление – одно, а вот отправиться в долгое и опасное путешествие – другое.
Луиза – вот уж чего не ожидал – задремала в кресле, руки на животе сложив, и даже похрапывать временами начинала.
Только лишь Хелен, сидящая рядом со мной, наблюдала за пьесой, а ничем серьезным не занималась.
– Помнишь, как мы смотрели пьесу в Миракулюсе? – тихо спросил я.
– Это когда ты решил, что Маркуса увидел? – ответила летунья не оборачиваясь. – Помню.
– Кажется, будто год назад это было. А ведь и месяца не прошло.
Хелен мимолетно и раздраженно посмотрела на меня. Потом ее лицо смягчилось.
– Бывает хуже. Бывает, что старое – будто вчерашний день вспоминается. Это значит, жизнь прошла… или уходит.
Она протянула руку и взяла мою ладонь.
Я снова посмотрел на наших спутников. И решился:
– Хелен… если мы выберемся из Аквиникума. Маркус теперь не одинок, а в османских землях нас найти трудно будет… Ты не устала от всего этого?
– Предлагаешь бросить всех и уйти? – уточнила Хелен.
– Почему же бросить? Попрощаться и уйти.
– Вдвоем?
– Да.
Хелен усмехнулась и не ответила.
– Я ведь вижу, как это тебе все надоело, Ночная Ведьма, – прошептал я. – Бежать, от бывших товарищей скрываться, жизнью рисковать, в грязи барахтаться…
– Если я уйду сейчас, – сказала Хелен, – то навсегда для своих товарищей предательницей останусь. Для меня одна дорога – доказать, что не зря мы Маркуса от Стражи спасаем. Понимаешь?
– Какое тебе дело, Хелен, кто и что про тебя думает? – спросил я. – Поверь… я на дне жить привык. Не важно это.
– Я не могу так. Поверь.
– Конечно. – Я пожал плечами. – Я не высокородный аристократ, и честь для меня – пустой звук…
– Не пустой, – возразила Хелен. – Но ты боишься. И не за себя, за нас всех. Потому и предлагаешь уйти. Нет, Ильмар. Ты не уйдешь, сам ведь понимаешь. И я не уйду. Хотя и впрямь устала, мне три дня у сумасшедшей тетки Арнольда райскими садами показались: мягкая постель, теплая вода, книги на полках… Давай лучше пьесу смотреть, Ильмар. Для меня это тоже удовольствие.
Я вздохнул, но ничего не ответил.
Права летунья. Уйти сейчас – словно в собственной слабости признаться. У нее своя честь, у меня своя… маленькая, но все-таки есть.
Я стал мрачно смотреть на сцену.
Шла сегодня в театре комедия «Посрамление Дона Хуана», повествующая о знаменитом ловеласе. Играли актеры плохонько, даже уличные комедианты порой выглядят достойнее, но иногда и впрямь было смешно. Особенно после того, как некая дама оказалась неудовлетворенной Доном Хуаном и прилюдно заявила о том. Толпа скопцов, которые до того появлялись в мизансценах и, пуская слюни, обсуждали амурные подвиги Хуана, тут же начала его злословить. Один заявил, что Дон Хуан растратил всю данную мужчине силу, и теперь ему ничего не остается, кроме как уйти в скопцы. Другой утверждал, что, кроме совращения своей кормилицы, Дон Хуан никаких сердечных приключений никогда не имел, да и с кормилицей не все ясно. Третий кричал, что никогда больше не станет интересоваться сплетнями о Хуане, четвертый же сетовал на то, как его обманул гнусный селадон, вообще вызвав его драгоценный интерес. Пятый, лицемерно воздев глаза, клеймил пристрастие к красному вину, которое обессилило Дона Хуана. Ну а шестой заявил, что теперь он сам станет прославленным дамским угодником.
Все это время в глубине сцены Дон Хуан соблазнял очередных девиц. К концу же первого акта появилась неудовлетворенная им дама с большим накладным животом.
Наступил антракт, зрители потянулись в курительные и буфеты. Мы продолжали сидеть в ложе. Комарова все не было. Я заметил, что Жерар Светоносный все более и более мрачнеет, впрочем, как и остальные. Разве что Антуан продолжал беседовать с Маркусом.
Поймав мой взгляд, Жерар перегнулся через кресло и негромко сказал:
– Если до конца пьесы руссиец не явится, нам придется выбираться отсюда. На улицах уже могли появиться патрули Стражи.
Я это понимал и сам.
И то, что самые мизерные шансы, которые у нас час назад были: уйти по реке или все-таки на лётное поле прорваться и Хелен с Маркусом на планёре из города отправить, уже иссякли. Если мы зря доверились Комарову…
– Как он отсюда нас вывести собирается? – не сдержал раздражения Жерар. – Из центра города!
Да, теперь-то мы об этом задумались… раньше надо было.
– Комаров говорил, что придет не раньше антракта, – сказал я, самого себя убеждая. – Наверняка есть у лазутчика тайные ходы…
– Конечно, подземный ход от Аквиникума до Казани, – поморщился Жерар. – Ладно… ждем.
Но ждать не пришлось. Едва-едва стали возвращаться в зал зрители, как в запертую дверь ложи постучали. Жерар кивнул Луи, и охранник, откинув скрывавшую дверь бархатную портьеру, заглянул в смотровую прорезь. Повернулся к Жерару, сообщил:
– Руссийский купец. С каким-то мужчиной.
Жерар кивнул:
– Впусти.
Ох, интересно, что же думают о епископе его телохранители? Работа работой, но они же сами – святые братья. Неужели не поняли до сих пор, кого епископ укрывает? Или верность Жерару перевешивает их долг перед Церковью? Не могу понять.
Клацнул засов, и Фарид Комаров вошел в ложу. В руках он тащил два больших кофра, явно тяжелых. Интересно, куда остальные вещи дел, неужто в гостинице бросил? За ним следовал незнакомый мадьяр средних лет, вымученно улыбаясь и явно не радуясь компании, в которую попал.
– Все в порядке, – сообщил Фарид. – Не скучали тут? Говорят, интересная пьеса, любопытная трактовка, костюмы хороши…
Никто даже не отозвался – уж слишком отличалось наше настроение от оптимизма руссийского шпиона.
– Что в городе? – спросил наконец Жерар.
– Стража повсюду. По перекресткам, на мостах, на пристанях. – Фарид улыбался, будто принес нам поистине радостную весть. – Вовремя мы сюда успели.
– А отсюда – куда?
– Сейчас все узнаете, только представление начнется… – Фарид повернулся к своему спутнику, быстро заговорил по-мадьярски, показывая на нас. Мадьяр нервно подергивал себя за кончик пышных усов, кивал и о чем-то жалобно упрашивал.
– Ну, не знаю… – Фарид с сомнением посмотрел на Хелен, потом на Луизу, еще сонно помаргивающую и деликатно прикрывающую рот при зевках. – Уважаемые дамы, вы могли бы надеть мужское платье?
Неужели он делает ставку на старые трюки с переодеванием? Да не может того быть…
– Зачем? – растерялась Луиза.
– Вам удобнее будет. – Фарид был само радушие. – Нет ли у вас костюмов для верховой езды, или чего-нибудь еще, столь же практичного?
– У меня есть лётная форма, – сказала Хелен. – Я не назову ее мужской одеждой, но она практична.
На миг Фарид задумался – и я понял, что он прекрасно осведомлен в обмундировании державной армии.
– Да нет, ничем не лучше… – решил он. Повернулся к своему спутнику и вновь затараторил по-мадьярски. Я глянул на Петера – тот все больше и больше мрачнел. Ему-то уже было понятно, как нас собирается выводить Фарид Комаров.
В зале тем временем стало темнее – рабочие с колпачками на длинных шестах ловко погасили свечи, и на арену выбежала весело галдящая толпа скопцов со следующей интермедией.
– Пойдемте, – решил Фарид. – Не стоит медлить, господа!
– А то, может, пьесу досмотрим? – насмешливо сказала Хелен, поднимаясь.
– Желающие могут остаться. – Руссиец на ее иронию не обратил никакого внимания.
Узкой скрипучей лестницей с расшатанными перилами мы спустились из ложи в вестибюль театра. И почти сразу, глянув в мозаичное окно, я увидел на улице стражников.
Ну, Стража – она везде Стража. Если город большой и шумный, то с мечами, а офицеры могут и пулевик носить. В тихом Аквиникуме, где главная беда – мелкие уличные воришки, стражники обычно обходятся дубинками.
Эти были с мечами. И явно не приучены их носить, судя по тому, как путались у них под ногами ножны.
Прав Комаров, это не обычный патруль, это идет облава.
К театру стражники пока не подходили, стояли на улице, оглядывая прохожих. Но выйти через главный вход уже не получится.
Я глянул на Комарова – как он надумал выпутываться? Но Фарид к дверям идти и не собирался. Вслед за своим спутником, которого даже не счел нужным представить, он двигался к неприметной служебной двери, ведущей в глубь театра. Несколько служителей, наблюдавших за нами, почему-то быстро отвернулись.
Сразу за дверью нас встретил насупленный пожилой мадьяр, немедленно набросившийся на мадьяра-проводника с бранью. Разговаривали они с полминуты, после чего вдруг заговорил и Петер. Речь его, как ни странно, мадьяра быстро успокоила. Он мрачно сдвинулся в сторону, освобождая нам дорогу.
Арнольд, уже было собравшийся просто припечатать спорившего с нами к стене, насмешливо ухмыльнулся. А я тихонько спросил Петера:
– Что ты сказал?
– Я сказал, что речь идет не только о чужаках… что я тоже мадьяр.
– Куда мы идем?
Петер слегка побледнел.
– Ильмар… я…
Он облизнул губы.
– Да говори же! – не выдержал я.
– Аквиникум стоит на промытых водой пещерах… ученые люди называют их карстовыми…
Мы тем временем уже спускались по лестнице в подвал. Освещения здесь почти не было, только несколько крошечных, густо зарешеченных окошек у самого потолка. Фарид и проводник прихватили из шкафа по большому карбидному фонарю. Взяли фонари и все остальные, но проводник жестом велел их не зажигать.
– Отсидимся в пещерах? – восхитился я замыслом.
– Нет, пещеры тянутся далеко, очень далеко… можно выйти за пределы города, к самой границе… а может, и далее…
Вот оно что!
Сразу все мне стало ясно. И почему хитрые владельцы театра не желают его реконструировать или не нанимают лучших актеров. Театр тут – лишь прикрытие, а на самом-то деле это одно из гнезд контрабандистов. Ну что может быть надежнее, чем таскать контрабанду под землей? Конечно, повозки там не пройдут, все на своих плечах, но если речь идет о тюке с пряностями, или о железных слитках – то вполне хватит и узкой подземной норы.
– Замечательно! – воскликнул я. Мои спутники, еще не посвященные в происходящее, удивленно оглянулись на меня.
– Я боюсь подземелий, – прошептал Петер.
– Почему? – искренне удивился я.
Петер явно маялся, не находя должного ответа.
– Ильмар… я не знаю… мне страшно, когда повсюду вокруг – камень… даже в детстве я боялся играть в подземельях, хотя это любимая забава детей Аквиникума…
Я замолчал, пытаясь понять его чувства.
Смерти бояться – понятное дело. Мало ли, что там ждет, вдруг за мелкие жизненные прегрешения уже уготованы тебе адские льды? Пыток бояться – еще яснее. Нет на свете людей, что бестрепетно вытерпят муку. На смерть пойти люди могут: солдат в бою на врага бросится, мать за дитём в горящий дом прыгнет, любовники от разлуки в петлю полезут. Но вот если пытки с умением применить – солдат против товарищей повернется и родину предаст, мать ребенка в рабство продаст, а от любви одна ненависть останется.
Понятно и другое – когда боятся вещей непостижимых или противных. Вроде полетов на планёре или гадких ядовитых тварей.
Но подземелий бояться? Да как это можно-то?
Удивительные вещи с людьми случаются.
А мы все шли и шли по театральному подвалу. Был он изрядно загроможден – в основном старыми декорациями, досками и холстиной. Вроде как полный беспорядок вокруг, но шли мы легко – по неприметной, лишь посвященному ведомой тропке сквозь лабиринт. Попадались давно иссохшие бочки, бутафорские латы из крашеной фанеры, ящики, полные рванья и резвящихся мышей.
Но несколько раз мы наткнулись на вещи и впрямь удивительные – например, на разобранный экипаж, вполне приличный, стоит лишь колеса обратно приладить, или на планёр – тоже почти как настоящий, только сделанный в виде половинки. Видно, были у театра лучшие дни, когда на реквизит не скупились и ставили пьесы и впрямь интересные.
Потом мы пришли.
Проводник наш отодвинул в сторону ящик – с виду тяжелый, полный булыжников. Из дырки в одном из булыжников тут же высунулась недовольная крысиная морда: камни были такой же бутафорией, как и все вокруг.
В полу открылся люк.
– Вот! – Фарид указал вниз. – Это один из входов в катакомбы, подземный Аквиникум. Там нас не найдет никто, мы же выйдем из города на османские земли.
– Какое расстояние нам придется пройти? – сразу спросил Жерар.
Мадьяр-проводник заговорил, видно, по тону угадав вопрос.
– Он говорит – тридцать километров. Это двое суток, если будем идти хорошо, или трое – если женщины и мальчик подкачают, – перевел Фарид.
– На самом деле он сказал «четверо, потому что женщины и старик не смогут быстро идти», – прошептал мне на ухо Петер. Его слегка трясло, будто он лихорадку подхватил.
– Нам потребуется еда, – сказал Жерар.
– Тут. – Комаров слегка приподнял свои кофры. – На трое суток для десятерых. И карбид для ламп.
– Погоня будет?
– Будет, – кивнул Фарид. – Рано или поздно узнают, бросятся в погоню. Но в этих катакомбах без опытного проводника дороги не найти.
Жерар размышлял, морщась. Потом спросил:
– И мы выйдем прямо к османам?
– Да, есть у них поселение, где живут большей частью мадьяры. Это давний промысел контрабандистов, – терпеливо разъяснил Фарид. – Там нет власти ни у Державы, ни у Ханства. Вы сможете скрыться.
– Если Держава или Ханство надавят на осман…
Фарид развел руками:
– На это нужно время. Много времени и много решимости. Сколько раз уже Держава воевала с Османской империей?
– Не больше, чем Ханство с османами… – встрял Арнольд.
А я снова подумал о том, что Руссия пока не понимает важности Маркуса.
Жерар повернулся к своим охранникам и сказал:
– Я не вправе больше вас неволить. Если последуете за мной – то обречете себя на проклятие Церкви и гнев Державы. Если останетесь – всегда можете оправдываться тем, что не понимали происходящего. Но, возможно, этим вы послужите Господу куда больше. Возможно.
Охранники молчали. Словно не рады были выбору. Луи коснулся святого столба на груди, потом спросил:
– Этот мальчик – Маркус? Младший принц Дома? А иудей Исаия – на самом деле Ильмар-вор?
Жерар кивнул. Кивнул и сам Маркус. Я не шелохнулся.
– Я простой человек, ваше преосвященство, – сказал Луи. – Но я много лет с вами и знаю, что вы не пойдете против веры. Я останусь с вами.
Он посмотрел на своего товарища – очень спокойно, будто не сомневаясь и в его ответе. Но второй монах остекленевшим взглядом смотрел в темный провал люка.
– Реми… – мягко позвал его Жерар.
– Ваше преосвященство… – Охранник ладонью отер проступивший на бритой голове пот. – Я не смогу следовать с вами… я не вынесу тьмы подземелий…
Жерар заговорил не сразу:
– Все еще продолжается, Реми? Помнишь, мы говорили о том, что только тьма духовная есть настоящая беда, тьма же природная ничем не страшна.
Лицо стражника исказилось. Он кивнул, но с таким ужасом во взгляде, что все стало ясно. Удивительно было видеть этого крепкого мужчину, с бычьей шеей и мускулистыми руками, трясущегося перед темной пещерой.
– Видишь, Петер, не ты один боишься подземелий… – прошептал я. Петер выдавил кривую улыбку.
Жерар вздохнул. Протянул руку и как равный равного коснулся плеча Реми. Сказал:
– Тогда иди обратно. Найдешь дорогу?
Реми закивал. Путь через темный подвал если и страшил его, то вовсе не так, как вечный мрак подземелья.
– Отправляйся в Париж, – велел Жерар. – Как ни в чем не бывало. Скажешь, что я со спутниками пошел в театр, а тебя отпустил. Если схватят – говори то же самое. Только постарайся, чтобы язык твой развязался не сразу.
– Да, ваше преосвященство… – Реми схватил руку епископа и припал к ней губами. – Простите, что я не могу выполнить свой обет… но я сойду там с ума, я стану лишь обузой…
– Не надо переживать, Реми. Я все понимаю, – отнимая руку, произнес епископ.
Монах-охранник еще раз обвел нас всех взглядом, полным вины и одновременно – облегчения. И поднимая повыше фонарь, двинулся назад.
– Стой-стой! – закричал Фарид. – Вначале закроешь за нами люк и задвинешь ящик, как он был!
Разумно.
Я понял, что Жерар Светоносный не зря так уверен в своих охранниках. Они не просто приставлены к нему Церковью. И Луи, и Реми были когда-то исцелены им от смертельных недугов. Да, исцелены бескорыстно. Но принять их на службу в качестве охранников он не погнушался.
– Кто-нибудь еще боится подземелий? – спросил Жерар. – Если да, то пусть лучше скажет. У нас не будет времени и сил с ним возиться!
Я смотрел на Петера. Горели, потрескивая, лампы, плясал на наших лицах неверный свет, и трудно было заметить, что юноша сжал зубы, словно боясь, будто его предаст собственный язык.
– Хелен, Луиза? – уточнил Жерар.
– Я неба не боюсь, чего уж мне катакомб пугаться, – фыркнула летунья.
– Искупитель и во тьме подземной с нами, – отозвалась Луиза.
– Ну и славно, тогда…
– Минутку, – попросил Антуан. – Я хочу дать брату Реми небольшое поручение…
– Только быстро, – уже с беспокойством вставил Фарид. – Не стоит искушать судьбу сверх необходимого!
Я не вслушивался, о чем говорил Антуан с Реми. И так было понятно – просил оставить для Йенса и Жана весточку в той гостинице, где мы договаривались встретиться. В отличие от Антуана, я не особо рассчитывал, что старый лекарь и монах нас догонят – нет у них ни опыта нужного, ни связей. Но спорить не стал. Для Антуана это было важно.
– Быстрее… – Фарид стал утрачивать свою невозмутимость. – Мы действительно рискуем…
Антуан еще что-то сказал Реми – и двинулся к люку. Первым туда спустился проводник с фонарем, следующим – Комаров. Потом начали спускаться мы, а Реми провожал нас несчастным взглядом.
Внизу оказалось не так уж и мрачно. Вовсе не пещера, такое же рукотворное помещение, как и подвал. Кое-где стены были высечены в мягком камне, но во многих местах укреплены кладкой. Три коридора разбегались в разные стороны, уже через несколько шагов утопая во тьме.
Проводник быстро заговорил с Комаровым, тот кивнул и сообщил нам:
– Идти по двое, если места хватает – взявшись за руки, не терять из виду тех, кто идет впереди, оглядываться – не отстают ли идущие сзади. Беречь головы, иногда своды опускаются очень низко. Если все-таки затерялись – оставаться на месте и звать на помощь, ни в коем случае не уходить! Проводник будет впереди, а я – замыкать отряд.
Я поискал глазами Хелен – но летунью уже крепко взял за руку Арнольд.
А в мою руку ткнулась ладонь Маркуса.
– Ты что? – спросил я.
Маркус вцепился в меня крепче. Облизнул губы и пробормотал:
– Страшно…
Ах да, он же от темноты робеет. Ну и спутники подобрались! Петер боится подземелий, Маркус – темноты. Ушедший Реми небось и того и другого. Странные люди…
– Ничего, я в подземельях неделями блуждал, – ободрил я Маркуса.
– Я помню. Я с вами буду.
Да, прав был лекарь Жан. Умеет Маркус найти того, кто ему поможет. С каторги бежать или из подземелий выбираться – вор Ильмар. В монастыре укрываться – настоятельница Луиза. От Стражи бежать – бывший офицер Арнольд.
Наверное, нельзя иначе высокородным аристократам выжить. У них вся жизнь – словно хитрая карточная игра «гребенка», где вначале в паре с одним из шестерых играешь, потом с другим, а под конец – с третьим. И все время надо в уме держать, кому какую карту сдал и у кого сколько очков взято. Ясное дело, аристократы в «гребенку» не играют, забава низкая, воровская. Они вживую смотрят, кому и чего сдать.
Лишь удивительно, что будущий Искупитель так же к своим спутникам относится.
Все это мигом у меня в голове пронеслось. Но говорить ничего я не стал.
Вслед за проводником мы двинулись в средний коридор.
Первые четверть часа все шли в молчании. Наверное, от страха, хотя чего тут бояться, я понять не мог. Обычный коридор, где камень, а где и кирпич, только своды низкие и сырые. А так – широкий, втроем идти можно свободно. И двух карбидных ламп хватало, чтобы всю процессию освещать. Впереди – проводник-мадьяр. За ним Жерар со своим верным Луи. Потом Арнольд с Хелен. Потом Луиза с Антуаном. Ну и мы с Маркусом, а уж за нами – Петер и руссийский шпион с лампой и саквояжем. Второй саквояж он отдал Арнольду, который взял груз без пререканий и словно бы даже не заметил. Петер к Фариду явно оттого прибился, чтобы быть поближе к свету. Но держался достойно, если бы я не знал, что он подземелий боится, так и не заподозрил бы ничего.
Когда миновало четверть часа, скованность стала проходить. Может, именно от того, что и света хватало, и коридор выглядел часто посещаемым: разок мы наткнулись на разбитую чашку, осколки которой проводник сгреб ногой к стене, потом – на выгоревший факел и истлевшую тряпку. Проводник даже выругался по-мадьярски, непонятно, но красочно. Часто ходили этой дорогой.
– Отсюда есть пути почти под каждый дом в старой части города, – бодро сообщил Комаров. – Говорят, во времена османского владычества заговорщики подслушивали каждое слово врага, а также легко уходили от преследований. Османы же под землю лезть боялись.
– Вот уж не думал, что я осман… – пробормотал Петер. Но спокойно так, без паники. Переборол себя, молодец.
Арнольд впереди стал негромко напевать походную солдатскую песню. Я и сам под нее три года оттопал, когда по молодости баскам в наемники завербовался. Дом тогда долго на наши шалости внимания не обращал. Ну, грызется одна провинция с другой, какая Владетелю разница, если налог вовремя уплачен? А потом рыжая бестия, кабальеро Мартинез Кампо, ляпнул сдуру, что когда баски от иберийцев отделятся, то они еще подумают – оставаться ли с Державой… Ну и все. Послал Дом преторианцев на помощь иберийскому наместнику. Тут все веселье и кончилось.
– Доспехи рубил клинок, Взметали копыта пыль…
Я Арнольда не поддержал, уж больно скверные воспоминания песня навевала. И Арнольд, речитативом пропев несколько куплетов, замолк. Зато в полный голос заговорила Луиза, и это было похуже любой песни. Она и красотой подземелья восхищалась, и мастерством каменщиков, и размышляла, как бы эти катакомбы для полезных целей приспособить – например, сделать тут подземный монастырь строгого свойства, для вящей славы Господней, или приют для детей-сирот с дурными наклонностями, во имя человеческого милосердия. От здешней сырости все монахи бы разбежались, а сироты перемерли, но это Луизу не смущало.
– Скажи, Маркус, а ты сам читал ту знаменитую книгу, из-за которой весь шум? – спросил вдруг Фарид, невинно глядя на Маркуса. Парнишка обернулся, кивнул. – Наверное, уже жалеешь, что нашел ее? – продолжал Комаров.
– Подожди, – быстро сказал я. – Ты нас из Аквиникума выводишь, спасибо за это. Но допрашивать Маркуса не стоит.
А сам покрепче сжал Маркусу руку – молчи, не поддавайся на хитрые вопросы!
– Читал, – неожиданно сказал Маркус. – А почему вы спрашиваете? Вы ведь не нашей веры.
– В какой-то мере – вашей, – сообщил Комаров. – Вот, Ильмар знает, я аквинец. Был такой мудрец, Фома Аквинский…
– Знаю, – задумчиво сказал Маркус. – Я спорил с одним теологом. Года два назад, я тогда со всеми поссорился и удрал в дворцовую библиотеку. Три дня там просидел, книжки читал и со всякими людьми разговаривал.
Меня от этих слов словно морозом пробрало. Антуан, в наш разговор, а не в щебет Луизы вслушивающийся, вздрогнул и на миг обернулся.
– И что ты думаешь о нашей вере? – спросил Фарид.
– Мне кажется, вы не правы, – очень вежливо сказал Маркус. Отпустил мою руку и, чуть отстав, пошел рядом с Фаридом. – Зачем придумывать могущественного дьявола?
– Это объясняет зло на земле.
– А в мире нет зла, – убежденно сказал Маркус.
Сбить с толку руссийского шпиона было нелегко. Он начал:
– Но что тогда…
– Не надо примеров, – попросил Маркус. – Это божественная доброта. Божественная справедливость. Вот, скажем, умирает ребенок в бедной семье…
Сказал он это так, будто в богатых семьях дети никогда не умирали. Но слушали его сейчас все очень внимательно, и Луиза примолкла.
– Родители плачут, а не знают, что вырос бы ребенок – и убил их! – пояснял тем временем Маркус. Ну точь-в-точь мои мысли. – Или еще…
Он говорил, а я шагал себе, глядя внимательно под ноги, и вспоминал, как у нас в селе однажды голод разразился. Ну… не то чтобы настоящий голод, когда люди кору гложут и друг друга сожрать готовы, но голодуха изрядная. И десяток ребят помладше голод унес. Неужели все бы выросли отцеубийцами? Да никогда не поверю!
А Маркус все говорил и говорил, приводя примеры божественной справедливости.
– Но почему бы тогда Господу не сделать людей добрее и чище? – спросил Фарид.
– Это будет насилие над человеческой волей, а Господь создал людей свободными.
Идущий впереди Жерар одобрительно кивнул.
– Но тогда выходит, что Бог терпит несовершенных людей, которых он же сам и сотворил несовершенными.
– Люди согрешили, и потому райские кущи для них увяли.
– Но согрешить людей принудил змей, в которого вселился дьявол…
Спор этот, похоже, мог до бесконечности идти. Будто встретились два давних противника, искусных в бою, и теперь готовы фехтовать хоть целую вечность. И чем этот спор кончится, я тоже прекрасно понимал.
Ничем.
Маркус в своем убеждении не поколеблется, ну а Фарид, не подозревающий, кто есть Маркус, ему не уступит. Дурное дело – спор.
Хотя и от него была польза. Коридор, по которому мы шли, становился все теснее и теснее, исчезли все следы кирпичной кладки, зато потолок поднимался все выше и выше, сходясь неровным клином. Теперь наш путь лежал в каменной щели высотой метра четыре, а шириной метра два. Ничего в этом страшного нет, но на людей непривычных действует гнетуще.
– Но ведь тогда вера лишает всякого смысла стремление людей совершенствоваться! – заявил за моей спиной Фарид. – Если греховность людей предопределена заранее и Господь лишь терпит ее, то что бы мы ни делали – лучше нам не стать!
– Не стать, – согласился Маркус. – Человек – есть грех, и грех этот не искуплен.
– Зачем же тогда приходил в наш мир Искупитель? – воскликнул Комаров. У всех, кого я видел, лица исполнились лукавства – как всегда бывает, если есть в компании всего один человек, не знающий великой тайны.
– Пробовал вернуть людям потерянный рай, но не смог, по причине безнадежной греховности человеческой, – спокойно ответил Маркус.
– Надеюсь, его преосвященство простит тебе подобные высказывания, – походило на то, что шпион растерялся.
– Простит, – отозвался Жерар.
Я глянул на Фарида – тот был задумчив.
Плохо. Может, он и впрямь аквинец, но разговор для него был не просто способом скоротать время. Пытался руссийский мастер тайных дел понять, в чем же тайна Маркуса. И наше поведение все больше его смущало.
– Ой! – вдруг воскликнула Луиза. Запрыгала на одной ноге, смешно помахивая в воздухе другой. – Я едва не подвернула ногу!
Она уперлась рукой о стену, помассировала лодыжку. Потом брезгливо уставилась на руку, запачкавшуюся от мокрого и поросшего мхом камня.
– Тут нечасто ходят… – пробормотала Хелен. Голос ее в узкой щели прозвучал глухо, но отчетливо. – Это ведь уже не подвалы, да? Не подвалы?
– Это пещерный путь, который ведет к границе, – пояснил Комаров.
Проводник наш терпеливо ждал, пока Луиза закончит возиться с ногой. Маркус и Петер придвинулись поближе к Комарову, к свету его фонаря.
– Ты сам ходил этим путем? – спросил Жерар.
Комаров покачал головой:
– Я – нет. Но знаю людей, которые ходят частенько. Нам не стоит задерживаться, сюда еще может добраться погоня…
Опасливо озираясь, Луиза двинулась дальше. И я заметил, насколько осторожнее все стали, как внимательно глядели под ноги.
Это хорошо. Если кто-то сломает в пещере ногу – нам его не вынести.
К вечеру мы уже много чего повидали.
Каменная щель, в которой едва не охромела Луиза, была давным-давно пройдена. И все сразу поняли, как хорошо и легко было по ней идти. Потому что щель эта в какой-то момент будто винтом изогнулась, вытянулась слева направо, и оказались мы в пещере совершенно неслыханных размеров. Причем размеры ее были огромны вширь, в высоту пещера не превышала метра. Потолок был каменный, почти ровный, а вот пол покрывала мокрая скользкая глина. Знающие люди такую пещеру назвали бы «ракоход».
Проводник ухмыльнулся нам желтыми от табака зубами. Опустился на корточки, ловко закрепил карбидный фонарь в петле на плече.
– Ползти? – взвизгнула Луиза.
– Да. – Фарид стал крепить и свой фонарь. – Ничего, ничего, это недолго.
Наверное, так себя червяк чувствует, вползший в начинку огромного расслоившегося пирога… Мы поползли, навьючив вещи на спину или волоча их за собой.
Прямо над головой – сочащаяся редкой, но неустанной капелью каменная крышка. Под ногами – утрамбованная глина, норовящая забраться даже за шиворот. Через десять минут заболели колени, под которые все время попадалась твердая известковая крошка. Через двадцать – все были в этой грязи с ног до головы. Особенно не повезло Хелен, у которой ноги разъехались на слякоти, – она упала в грязь животом, рванулась и ухитрилась прокатиться еще и спиной.
Я все время поглядывал на троицу, внушавшую мне опасения.
Первый, конечно же, Петер. Лицо у него было белее мела, он вперился взглядом в мерцающую впереди лампу проводника, но все-таки полз.
Вторым был Маркус. Вся его уверенность, все спокойствие, накопленные за минувшие недели, куда-то подевались. Выглядел он теперь не лучше, чем на каторжном корабле. Но пока держался.
Хуже всего было с Антуаном. Железный он старик, ничего не скажешь. И пусть любовью его было небо, но и под землей летун не робел. Но возраст… совсем уж не тот у него был возраст, чтобы ползком километр за километром двигаться. Не надо было нам его с собой брать! Он ведь Страже почти неизвестен, мог бы и законным порядком границу пересечь!
Но теперь уже ничего нельзя было изменить. Оставалось лишь Сестру молить, чтобы выдержало его старое сердце.
А мы все ползли и ползли. Как здесь находил дорогу проводник? То ли по заметным кое-где бороздам – похоже, контрабандисты свой груз по пещере волоком тащили, и глина не успевала затянуть все следы. То ли по редким известняковым столбам, уходящим от потолка в глину, держащим над нами всю каменную толщу.
– Долго еще, Комаров? – спросил я.
– Столько же, если проводник не соврал, – тяжело дыша, отозвался Фарид. В Тайной Палате умеют лазутчиков готовить, но, видно, притворяясь негоциантом, Комаров сноровку потерял. Вкусное вино и обильная еда – самый главный враг для солдата.
– Антуан не выдержит, – шепнул я.
Комаров поморщился. Потянулся было к лицу, очки протереть от грязи, но вовремя остановился. У него не только ладони, все руки были в глине по самые плечи.
– Скоро будет привал. Надо вытерпеть. Ползем, мы отстанем!
И впрямь: проводник, женщины и Жерар с Антуаном уже отдалились от нас.
Ругнулся я про себя, но спорить не стал. В этой щели, да на мокрой глине – не отдых будет, одно мучение.
И мы ползли, все дальше и дальше, под равнодушный перестук капель, по скользкой грязи, все ниже и ниже, а потом, напротив, вверх. Я представил себе пещеру, и мне вдруг почудилось, будто вижу я ее со стороны. Огромная полость, по форме – словно чечевица. Сверху камень, снизу глина. И глина эта медленно-медленно сползает в какую-то дыру посреди пещеры, иначе давно бы уже заполнилась она вся, доверху, на горе мадьярским контрабандистам…
Как могло такое жуткое чудо случиться? Разве могла вода такое сотворить?
Потом у нашего проводника лампа погасла. Комарову пришлось ползти вперед и светить, пока мадьяр, ругаясь, очищал механизм от грязи. Но лампа так и не зажглась, проводнику пришлось забрать лампу у Антуана и зажечь ее. Все польза, старику и этот нетяжелый груз был в тягость.
Все-таки кончается любая мука. Глина становилась все суше и суше, потом сменилась грязным камнем. Потолок ушел вверх, зато слева и справа мы увидели стены. И вскоре, охая и хватаясь за поясницы, мы смогли разогнуться. Антуан стоял, придерживаясь за сердобольную Луизу, и часто, неглубоко дышал. Эх, лекаря бы сюда, лекаря Жана… только смог бы он выдержать этот путь?
Проводник заговорил, и Петер хриплым голосом перевел:
– Он восхищается. Особенно вами, господин Антуан. Он говорит, что никогда бы не поверил, что женщины, ребенок и старик сумеют преодолеть глиняный пирог без остановок. Эта пещера так у них называется. Сейчас будет привал, на целый час. Надо пройти совсем немного, минут пять, и будет привал.
Пять минут превратились в десять. Но зато и место оказалось славным. Небольшая пещера, с высоким потолком и множеством хрупких каменных сосулек, растущих навстречу друг другу с потолка и пола. Здесь было сухо, а вдоль стены вдруг обнаружились грубые дощатые топчаны.
На них все и повалились.
Никогда не поверю, что доски эти тащили от самого театра, через «глиняный пирог». Слишком уж много хлопот, а контрабандисты – народ непостоянный, основательные убежища делать не любят. Да и не стоила бы их игра свеч, если весь груз пришлось бы с такими трудностями доставлять. Наверняка есть поблизости еще один выход, где-то за окраиной Аквиникума из земли выходящий. Через него и доставляется основной товар. Только нам его контрабандисты не покажут, не станут рисковать.
– Откуда здесь доски? – спросил я на всякий случай.
– Есть еще выходы, – подтвердил мои догадки Фарид. – Их много, но нельзя ждать полной откровенности… даже за большие деньги.
– Твоему проводнику не придет в голову сдать нас Страже?
Комаров многозначительно на меня посмотрел, и я осекся. С чего я взял, будто мадьяр совсем уж романского не понимает?
– Нет, не придет, они честные люди и отрабатывают плату, – уверенно заявил Комаров. – К тому же куда выгоднее получить десять раз по сто марок, чем один раз – пятьсот.
Подумал я, сколько на самом деле за наши головы назначено, и решил приглядывать за проводником повнимательнее. Если поймет, кого на самом деле из Аквиникума выводит, сразу бросится в бега, оставив нас дожидаться Стражи во тьме чудовищного лабиринта.
– Антуан, как ты? – позвал я.
Старик ответил не сразу. Но с юмором, что меня порадовало:
– Судя по ощущениям – давным-давно умер.
Я вытянулся на грязных неструганых досках, расслабился. Нечего грустить, и не в таких переделках бывал. Не может весь подземный лабиринт быть таким сложным, все ж таки тут часто люди ходят. Потихоньку, полегоньку, пройдем тридцать километров. Километра три-четыре мы уже миновали.
– Из какой замечательной бани ты нас вытащил, – произнес вдруг Арнольд, косясь на меня. – Сейчас бы в эту баню…
– Дальше будет подземное озеро, – сообщил Фарид. – Все, кто не боится холодной воды, могут в нем вымыться.
– Вода была горячая, – между тем продолжал мечтательно вспоминать Арнольд. – И массажисты…
Я услышал какой-то шум, приподнял голову. Кряхтя и опираясь о топчан, Луиза встала. Подошла к Арнольду, уселась рядом, резким рывком задрала ему куртку. Спросила:
– Поясница болит?
Ошарашенный офицер молчал.
Луиза принялась разминать ему спину. Умело, ничего не скажу!
– У меня муж тоже был здоровяк… вот, Хелен его видала… – проронила Луиза, не прерывая занятия. – И чуть что – сразу за спину хватался. А костоправа не подпускал, боялся, что того враги подкупят и он нарочно хуже сделает. Пришлось мне научиться…
Вот чего у нее не отнять – так это готовности ближнему помочь. Вроде и вздорная баба, и умом не блещет, и за свое место при Маркусе трясется, аж смотреть противно. Но вдруг словно меняется в ней что-то – и кидается, про собственные болячки забыв. Не зря, видно, монашки свою настоятельницу не выдали.
Тем временем проводник тоже встал с лежака. Отошел шагов на десять в темноту, и там сразу же зажурчало. Хелен фыркнула.
Как ни странно, но часа нам для отдыха вполне хватило. Даже Антуан выглядел бодрее, почти как обычно. Я видел, что он украдкой глотнул какое-то лекарство из пузырька, но сделал вид, что ничего не заметил.
От этого зала дорога вновь стала приличной. То древние катакомбы, в которых не то камень, не то что другое добывали, то промытые водой пещеры – но обычные пещеры, не такие странные, как глиняный пирог.
И шли мы довольно бодро. Долгих дискуссий вроде той, что Маркус с Фаридом вначале устроили, больше не возникало. Хватало чем глаза занять, чтобы рот закрылся.
Встречались залы с каменными сосульками. Иногда невзрачными, а иногда чудными. Было, к примеру, место – там проводник нарочно остановился. С потолка там свисала одна сосулька, огромная, покрытая бахромой белых лепестков тоньше бумажного листа. А из пола навстречу ей росли другие сосульки, поменьше и попроще. С одной стороны – двенадцать, и с другой – одиннадцать.
Мадьяр-проводник заговорил, Петер с воодушевлением перевел:
– Этот зал зовут Залом Искупителя. Верхняя колонна символизирует Искупителя, а нижние – одиннадцать апостолов-предателей с верным Иудой и одиннадцать уверовавших римских легионеров.
– Здесь надо строить храм, – взволнованно произнес Жерар. – Долбить штольню с поверхности и строить храм, чтобы чудесное творение Господа стало доступно человеческому взору!
Я в немом восхищении любовался каменными сосульками. Не может такое случайным совпадением быть! Одна большая сосулька, двенадцать и одиннадцать…
Присев на корточки, я стал разглядывать камни. Потом бесцеремонно забрал у Фарида фонарь, вернулся и посмотрел повнимательнее.
Проводник что-то изрек недовольным тоном.
– Он говорит… он говорит, что были еще камни… – смущенно перевел Петер. – Но на людей снизошло откровение, что лишние надо убрать.
Вот тебе и божественный знак свыше, чудо-часовня во глубине горы! Я и впрямь увидел следы аккуратно отколотых сосулек. Глянул на Жерара – тот выглядел изрядно сконфуженным. Уж ему-то, по сану и положению, не стоило сразу принимать на веру слова проводника.
Люди всегда готовы помочь Богу совершить чудо. На свой, человеческий лад. Не заплачет в положенный час святая икона – капнут маслица ненароком. Не исцелят святые мощи – пересилив боль, поклянутся, что исцелили.
Словно Бог сам не может построить храм – хоть в подземном мраке, хоть на вершине горы. Будто ложные знамения нужны отцу правды.
– Ваше преосвященство, – спросила Хелен, – а как звали одиннадцать стражников, что стали новыми учениками Искупителя?
Жерар все смотрел на каменные сосульки и ответил не сразу:
– Аулус, Аппиус, Гаиус, Гнаеус, Лукиус, Маниус, Мамеркус, Публиус, Сервиус, Спуриус, Титус…
– Был еще один, – сказал вдруг Маркус.
– Это апокрифическая ересь, – отрезал Жерар.
– Это написано в
Я видел, как вздрогнул Фарид. Но сейчас меня не волновало, сколько тайн узнает руссийский шпион.
– И что же там сказано, мальчик? – спросил Жерар, помедлив.
– Как одиннадцать апостолов отреклись от Искупителя, лишь Иуда Искариот остался верен, так и одиннадцать римлян присягнули на верность, а один – не стал. Он сказал, что склонился бы перед Богом, но видит перед собой не Бога, а лишь нового цезаря. Бывшие товарищи хотели убить его, но Искупитель остановил их. И тот ушел вместе с одиннадцатью отступниками и Сестрой.
Никогда я этой ереси не слышал, но почему-то сразу поверил.
– Его звали Маркус, – закончил младший принц.
Воцарилось молчание. Неловкое, гнетущее. Нарушила его Хелен, словно чувствовала свою вину, что вообще затеяла разговор.
– Ваше преосвященство… простите за вопрос, который должно задавать простому священнику… И все-таки почему мы читаем Евангелия одиннадцати предателей, отрекшихся от Искупителя? Почему чтим их, помним их имена?
– Потому, что такова была Его воля, – ответил Жерар.
– Но разве никто не пробовал постичь Его волю?
– Потому что одиннадцать апостолов хоть и согрешили, за Искупителем в Рим не последовав, но до того были праведны, – тяжело ответил Жерар. – Потому что Он, в своем милосердии, простил им грехи земные и небесные… Потому что нет у нас больше свидетельств о жизни Искупителя до воцарения в Риме.
– Почему же тогда мы не помним наизусть имена солдат, что власть Искупителя признали, Словом были наделены и волею Искупителя в провинциях правили… – пробормотала Хелен. Не вопрос задавая, а сама с собой разговаривая.
Фонарь Комарова, давно уже мерцавший, потух. Но несмотря на укоризненный взгляд проводника, руссийский шпион стоял задумчиво, вовсе светом не озаботившись. Да и все мы так стояли, позабыв о своих страхах и бедах, не чувствуя грязи, тело облепившей. Стояли, глядя на каменные столбы, едва различимые во тьме. Не постичь, а ощутить пытаясь, что же они чувствовали: одиннадцать предавших и одиннадцать раскаявшихся. Те, кто отступил от Искупителя, на римский престол шагнувшего, и те, кто за ним пошел.
Одно нам было в помощь – путь почти все время шел ровно, без лишних спусков или подъемов. Несколько раз я чувствовал ветерок, а значит, были где-то рядом ведущие к поверхности туннели. Но проводник пер вперед, будто ничего не замечая, и я своим открытием ни с кем не поделился. Все равно не стоило нам на поверхности появляться. Понять, что там происходит, несложно. Вся Паннония бурлит, на церквях и магистратах расклеивают свежие плакаты с обещанием награды. Крестьяне, работая на полях, зорко поглядывают вокруг. Мелкие помещики и аристократы, которым заняться нечем, рыщут по дорогам. Родители детям втолковывают, что про каждого постороннего надо сразу Страже сообщать. В каждой таверне, на каждой конюшне – неприметные наблюдатели. Воровскую братию вмиг прижали, старые грехи припомнили, велели в поиски включиться. Стража и преторианцы, границу охраняющие, враз перестали поборы собирать, а вместо того пошли с собаками в дозоры.
Нечасто такие облавы устраивают. Но однажды я такую видел: когда два душегуба по ошибке убили высокородного графа, командира таллинской Стражи, тайком, в одиночестве, от любовницы возвращавшегося. Граф дальним родственником Владетелю приходился, да и Стража озверела… что тогда творилось по всей провинции – страшно вспомнить. В самые тайные воровские притоны вдруг стражники наведались… с наказом выдавать душегубов. Церковь их прокляла, Дом награду объявил. Через три дня их и поймали – один другого сдал, на пощаду надеясь.
Зря надеялся.
Ну а нас искать еще старательнее будут. Одно лишь радует – не может Дом открыто объявить, в чем ценность Маркуса…
К озеру мы вышли под самый вечер. Перед этим снова ползком пришлось пробираться, хорошо хоть недолго и не по грязи. Зато когда выбрались на простор подземного зала – проводник расщедрился, разрешил еще пару фонарей зажечь.
И было с чего. Такую красоту на земле не увидишь.
Потолок пещеры выгнулся куполом, да не простым серым сводом, а густо изукрашенным белой каменной канителью. Берега озера будто кустами поросли – не обычные каменные сосульки, а целые ветви. Озеро было небольшим, метров десять в диаметре, и прозрачным до самого дна. Но странное дело, почему-то вода была будто пылью припорошена.
Я присел у берега, протянул руку – и пальцы ткнулись в прозрачную корочку, покрывавшую воду. Вроде как на ледок похожа, но не лед – тоже камень, но совсем тонкий, тоньше пленочки слюдяной. Руки я не удержал, и корочка лопнула под пальцами. Осколки медленно-медленно пошли ко дну.
Проводник дернул меня за плечо и очень неодобрительно заговорил по-мадьярски. Показал в сторону – там в корочке будто полынья была пробита, можно и воды зачерпнуть, и умыться.
– Извини, не заметил… – пробормотал я.
Погубленную красоту и впрямь было жаль. Этот каменный ледок, может, тысячи лет на воде нарастал – а я его одним движением порушил!
Арнольд нагнулся, зачерпнул воды, глотнул. Скривился, будто зубы заломило. Вода и впрямь была холодной. Спросил:
– Кто-нибудь будет мыться?
Я покачал головой:
– Грязь костей не ломит.
Хелен подошла было к озерцу, зачерпнула воды и тоже покачала головой. Все ее лицо выражало сразу и желание помыться, и отвращение к ледяной купели. Маркус поежился, Петер даже сделал шаг назад.
Арнольд вздохнул. Видимо, найдись еще один сумасшедший, он бы рискнул забраться в подземное озеро. А так – духу не хватило.
– Что ж, дождемся османских бань… – пробормотал он, выпрямляясь.
У озера мы и заночевали.
Здесь не было никаких лежаков, как на прежнем привале контрабандистов. Вещей же у нас с собой было слишком мало, чтобы устроить нормальный бивак. Мы отошли от озера к стене, на каменистый участок, где хотя бы сырости не было, и стали готовиться ко сну. Главное было – хоть что-то постелить под себя, на камни.
Я достал из сумки туго скатанный плащ, в котором совсем недавно изображал слугу при Йенсе. Простой плащ, дешевый, зато из плотной и теплой ткани. Да и в два слоя его можно постелить…
– Ильмар. – Хелен подошла ко мне. В руках у нее тоже был плащ, явно позаимствованный у сумасшедшей баронессы – белых и красных цветов, с битой молью соболиной опушкой. – Я думаю, лучше постелить под себя как можно больше одежды. И лечь рядом. Иначе замерзнем.
Я кивнул, невольно улыбаясь. Нет, какие уж тут игривые мысли, это я просто так…
Но Хелен едва-едва, уголками губ улыбнулась в ответ.
– Давай, – сказал я. – Хорошая мысль, Хелен.
– Надо всем вместе держаться, – сказал из-за плеча Маркус. – Я с вами лягу.
Ну вот!
Так всегда.
Я взял у Маркуса куртку из твида и постелил поверх плащей.
Пример наш оказался заразителен. Все улеглись по двое, по трое, доставая из сумок все теплые вещи, что только нашлись. Запасливее всех оказался наш проводник – у него имелся спальный мешок, в который он и забрался незамедлительно. Фарид Комаров извлек из баула два тонких шерстяных пледа – но не пожадничал, один отдал Антуану.
Десяти минут не прошло, как все затихли, набросив на себя плащи, рубашки, все остальное, что было.
– Я тушу фонарь! – сообщил Комаров. – Да, господа?
И снизошла темнота. Вернулась на свое законное место, где царила с сотворения земли. Непроглядная, жуткая темень, которую не встретишь в самую темную облачную ночь в самом глухом лесу, исконная тьма с тех времен, когда еще не было света. Маркус, забравшийся между мной и Хелен, сдавленно охнул. В стороне нервно рассмеялся Петер.
Ну непривычны люди к подземному мраку… что уж тут.
– А ты всегда выбирался из катакомб, Ильмар? – тихонько спросил Маркус. Видать, от испуга лишился соображения… я даже ответить не успел, как тихонько засмеялась Хелен, а потом и сам Маркус, сообразив, что за глупость произнес, хихикнул.
– Всегда, – почему-то я ответил серьезно.
Много их было, этих катакомб. В землях египетских, что и под османами бывали, и под Державой, а все никому не покорились. В киргизских землях… в китайских…
Земля – она ведь пещерами утыкана, будто хороший сыр – дырками. И всегда найдутся умные люди, что пещеры под свои нужды приспособят. Людей-то и надо бояться, а не мертвого камня.
Я лежал, глядя во тьму, и вспоминал. Все что придется. И плохое, и хорошее. Все, что привело меня в подземелья под Аквиникумом.
Судьба человеческая – будто ветвь дерева. Росла прямо, да надломили ее небрежной рукой, мимо проходя. Выправилась, но ударила буря. Согнулась от ветра, протянулась вверх. Уткнулась в другую ветвь – да и изогнулась вниз.
И все равно – растет ветвь. Все равно – радуется весне, все равно – жжет ее мороз и калечит град. Изломанная, но живая. А какой могла стать – то уже никому не ведомо.
Мог ведь я остаться в родной деревне? Никогда бы не повидал мир, не встретил Хелен, не спас Маркуса… зато и грехов бы не множил. Значит, не мог. Не для меня была эта жизнь, пусть не голодная, но пустая.
А мог и иначе собой распорядиться.
Когда пацаном сопливым из дома удрал – две дороги было. Либо воровскому ремеслу учиться, либо юнгой на корабль. Ясное дело, у юнг доля нелегкая, но для умного человека перспектива всегда есть. Сегодня – юнга, завтра – матрос, а там, глядишь, и боцманом станешь.
Нет, занялся грешным промыслом. И ведь преуспел! Ильмар-вор, Ильмар Скользкий, кто в Державе обо мне не слышал?
Пошел бы в моряки, отличился в сражениях, может, нашел бы иную славу. Звался бы адмирал Ильмар, Ильмар Победоносный. Моряки, они в Державе всегда почетом и уважением пользуются, и на происхождение их сквозь пальцы взирают.
Да и потом, если вспоминать честно, не раз рука Сестры мне на правильную дорогу указывала. Вот, к примеру, года три назад… уже и не вспомнить, с какой такой радости гулял с друзьями неделю кряду. А нет… вспоминается. Говард, фартовый вор, женился в очередной раз, да не просто женился, а на молоденькой, богатой, красивой вдове умершего от лихорадки начальника Стражи города Гронингена. Ох и смеялись мы… вор из воров вдову офицера Стражи очаровал! Будет на его кровати спать, в его халате ходить, отпрыску офицерскому отчимом станет.
Думали вначале, что Говард ради злой шутки свадьбу учинил, так нет! И впрямь – полюбил. Больше того! В грехах покаялся, изрядную долю неправедных богатств Церкви отписал, получил прощение от Стражи… наверное, тоже без звонкой стальной монеты не обошлось. Собрал всех, с кем хотел проститься, объяснил, что с преступным ремеслом закончил навсегда. И прощались мы с Говардом целую неделю. Ох как прощались!
Каждому свой путь… Прошла неделя, вышел я из дома, что раньше стражнику, а теперь вору принадлежал. Раннее утро, едва-едва светает, город только просыпаться начинал. Как сейчас помню…
Гронинген я знал плохо. В гости к Говарду приехал на дилижансе, а уезжать собирался на корабле. И вот – заплутал, добираясь к порту. Вроде и нет проблем в портовом городе к морю выйти, а заплутал в лабиринтах узеньких улочек, маленьких, старых домишек. Уже совсем рассвело, двери начали хлопать, когда люди стали в садики выбираться по понятному утреннему делу, а я все блуждал.
И вдруг из одного дома вышел мужчина в капитанской форме. Не военной, конечно, но все едино, капитан – это капитан. На поясе кортик стальной – без страха, напоказ.
Одет я был прилично, раскланялся вежливо, и в ответ получил сдержанный кивок.
– Уважаемый, не укажете ли приезжему дорогу в порт? – спросил я.
– Идем, – коротко ответил капитан. И пошел не оглядываясь, меня за спиной оставив без колебаний.
Молодец. Уважаю я таких.
Шел капитан уверенно, сразу видно, что не первый раз здесь бывал. Вряд ли жил, уж больно домик скромный…
– Подруга, – вдруг сказал капитан. – Подруга тут живет, хорошая. Бываю нечасто, а все равно ждет, дочь растит.
Я даже не удивился, что он мысли мои угадал. Подумал почему-то о Говарде, который из вора бюргером стал. И первый раз за всю веселую неделю зависть ощутил. К его особняку просторному, к его спокойствию нынешнему, к налаженной жизни. И капитану позавидовал, у которого и свой дом где-то имеется, и в каждом порту – такая вот верная подруга, что дочерей-сыновей растит, ждет, принимает радостно…
– А ты куда собрался, лихой человек?
– Почему «лихой»? – оскорбился я.
Капитан на миг обернулся. Улыбнулся жестко, но без угрозы:
– Если б я по глазам людей читать не умел – давно бы на дне морском лежал. Ты не бюргер. Либо стражник бывший, либо… либо тать.
– Уважаемый, сейчас я – простой пассажир, который мечтает побыстрее в Гетеборг попасть, – твердо ответил я. – И от меня в рейсе беды не будет.
– Верю, – не оборачиваясь сообщил странный капитан. – Но я не в норвежскую провинцию иду, в Вест-Индию… А вот и порт.
– Вижу, – обрадовался я. Улица кончила петлять, впереди открылась водная гладь и шхуны с убранными парусами. – Спасибо, что провели, уважаемый, счастья вам.
Не люблю, признаюсь честно, людей, которые сильнее меня. Ни кулаками, ни умом, ни духом – одна Сестра ведает чем. Всегда стараюсь подальше от таких держаться.
– Твой корабль у восьмого причала стоит, называется «Кефаль». Старая лохань, но не потонет… Постой. – Капитан остановился. Еще раз посмотрел на меня, теперь более оценивающе: – В море как? Не киснешь?
Я лишь усмехнулся.
– Желаешь в Вест-Индию сходить? – спросил вдруг капитан таким тоном, будто приглашал в пивную на углу. – За три месяца обернемся.
Не нашелся я, чем ответить.
– Мне третий помощник нужен, – продолжил капитан. – Работа простая – порядок среди матросов поддерживать. Экипаж хороший, двое-трое горластых, но ты их уймешь… вижу, что уймешь. Обогатиться – не обогатишься, но заработать сможешь. А потом… покажешь себя хорошо – помогу в гильдию войти. Решай.
– Спасибо… меня моя дорога ведет, – наконец выдавил я.
– Твоя воля, – просто согласился капитан. И ушел не оглядываясь к своему кораблю, к своим матросам, к своей Вест-Индии.
А ведь согласился бы я, не окажись капитан столь в себе уверен! Сменил бы воровскую судьбу на морскую. Может, и впрямь выбился бы в люди.
Судьба.
Значит, для чего-то нужна была такая судьба, как моя?
Хотя бы для того, чтобы вывести с каторги Маркуса?
Повернул я голову, будто мог во тьме видеть. Ничего, конечно, не увидел. Маркус как забрался между нами с Хелен, так и уснул вмиг. Одно лишь дыхание теплое на лице чувствую, да уткнувшуюся мне в бок коленку. Все уже спят, вымотавшись за день, один я, как дурак, мыслями балуюсь…
Но тут послышался чирк, и во мраке вспыхнул огонек серной спички. Свет небольшой, но после темноты большего и не надо. Я разглядел Антуана, ухитрившегося встать тихо-тихо и сейчас запалявшего свечку.
Животом, что ли, мается?
Антуан, прикрывая пламя рукой, всматривался. Никак ему было меня не увидать, за десять-то шагов, но он словно прямо в глаза смотрел. Потом головой мотнул, в сторону отзывая.
Я беззвучно встал с жесткого ложа и пошел к Антуану.
– Так и знал, что ты не спишь… – пробормотал старик.
– Что случилось, Антуан?
Говорили мы вполголоса, будто заговорщики, собиравшиеся спящих товарищей покинуть.
– Не спится. Давай поговорим, Ильмар.
– Идем…
Стараясь не шуметь, мы отошли в дальний конец зала, наполовину обойдя озерцо. Воды и не видно было в неверном свете – лишь едва-едва отблескивала тонкая корочка, что чудесным образом покрыла озеро.
Мы уселись на камнях, Антуан укрепил свечу перед нами, у самого берега, достал кисет и трубку. Закурил. Я не спешил. Спать мне все равно не хотелось, пусть и неправильно это было.
– Я не знаю, Ильмар, – сказал вдруг Антуан.
– Что?
– Я не могу понять Маркуса, – пробормотал Антуан.
Если бы я мог иначе ответить… Я пожал плечами.
– Жан был прав, когда просил меня отправиться на поиски Маркуса, – продолжал Антуан. – Прав… ведь мне всегда казалось, что я могу понять суть людей. То, что движет ими. Отвагу стражника, с одной лишь дубинкой в руках выходящего навстречу банде душегубов. Верность солдата, бьющегося насмерть над телом раненого офицера. Любовь матери, не смыкающей глаз над постелью больного ребенка. Веру священника, благословляющего притихшую толпу. Радость влюбленного, прильнувшего к губам любимой. Одиночество летуна, затерявшегося среди грозовых туч на хрупком планёре…
Он замолчал. Развел беспомощно руками.
– Но я не вижу Маркуса. Не вижу той доброты и милосердия, что принесет нам Искупитель. Но не вижу и порока с лицемерием, что суть Искусителя. Говорить с ним – все равно что держать на руках младенца, Ильмар! Дитё может улыбаться, а может плакать, но ты никогда не узнаешь заранее, что он принесет в мир – радость или боль. Он говорит хорошие слова, Ильмар. О том, что в иудейских землях Слово его исполнится подлинной силы. И тогда он сможет отдать его людям. Все, без остатка… ты же слышал.
– Слышал, – сказал я.
Антуан развел руками:
– Но я не знаю, Ильмар, станет ли это благом. Нищий крестьянин получит Слово… но станет ли он складывать на него свой урожай, доставая по мере надобности? Я боюсь, что он выгребет все, что сможет. И свое, и чужое. Заполнит дом, погреба и будет с мечом в руках стеречь нежданное добро – в то время как зерно будет преть, ткани – гнить, а железо покрываться ржой. Я не знаю, что сделает сиятельный лорд, получив изначальное Слово. Мне кажется, то же самое, что и смерд. Сделать Слово общим – все равно что сделать его ничьим. Никто и никогда не положит в Холод свое достояние, все будут лишь брать. Пока не вычерпают до дна. Я представил города, Ильмар… города, где аристократам придется хранить все свое имущество в своих домах. Огромные склады, что вырастут при каждом доме. Стражу, которую придется нанимать. Неисчислимое количество воров – ведь поживы станет гораздо больше. Разбойников, стерегущих кареты и дилижансы, – потому что сборщик налогов не сможет убрать монеты на Слово и спокойно доставить их властям. Тюрьмы не удержат душегубов, которые в любой миг смогут взять с Холода нож для убийства или кирку для подкопа…
– Ты говорил ему это, Антуан? – тихо спросил я.
– Да. Но он не слышит, не хочет слышать… – Антуан запыхтел трубкой, выпустил клуб ароматного дыма. – Маркус – ребенок, пусть и овладевший великой силой. Измышленный мир счастья и справедливости стал для него единственной правдой. Я не смогу его переспорить, не сможешь и ты. Он хочет подарить Слово.
– Ведь и Искупитель дал людям Слово.
– Почему же тогда он ушел с римского престола… – Антуан вздохнул. – Я… я хочу, чтобы ты не переставал думать, Ильмар. Не надеялся только на меня. Я буду и дальше пытаться понять Маркуса. Дать ему верный совет, уберечь от опасного шага. Я пройду этот путь до конца. Но думай и ты, Ильмар. Ведь не зря же провидение свело тебя с Маркусом?
Несказанное им я и так понял.
– Не зря, наверное.
Эх, Сестра, Сестра-Покровительница, дай мне хоть каплю мудрости…
– Я пойду спать, Ильмар. – Антуан тяжело поднялся. – Иначе завтра вы понесете меня на руках.
Свечу он брать не стал, и я остался сидеть на берегу подземного озера.
Усталый, во всем запутавшийся, покрытый грязью с головы до ног. За спиной – погоня, впереди – неизвестность.
Разве такими нас сотворил Бог? Пусть из грязи вышли, пусть в грязь вернемся, но почему между рождением и смертью тоже одна лишь грязь?
И почему тот, кто нес нам свет, ушел в холодную тьму?
Мне вдруг подумалось, что если я это смогу понять, то пойму и все остальное. Почему в мире больше зла, чем любви. Кто такой Маркус. И почему если каждый человек хочет себе добра, то добро это приходит лишь за чужой счет.
Не моя работа о таких вещах думать. Это для Жерара, наделенного чудодейственной силой исцеления. Это для Антуана, которого жизнь научила мудрости. Это для Хелен, наперекор своей судьбе пошедшей.
Только и я об этом не думать не могу.
– Сестра-Покровительница, – прошептал я, – почему ты от мира ушла, почему с Искупителем на престоле не воцарилась? Может, в этом – ошибка? Чего же ты простить не смогла, любой грех прощать призывавшая?
Тишина и редкий стук капель о каменную коросту.
Неужто я всерьез размечтался об озарении свыше?
И впрямь наивный…
Я коснулся лица руками. Руки были в глиняной корке, лицо в грязи.
Я встал и начал раздеваться. Стянул крепкие парусиновые штаны, шерстяной свитер, рубашку. Подошел к озеру, к проруби, в которой и воды будто не было – лишь спокойная пустота. В Руссии по зиме в прорубях купаются.
А там, куда ушел Искупитель, еще холоднее. Там нет ни ветра, ни льда. Лишь серая мгла, где, запрокинув голову, человек смотрит в пустое небо.
Я шагнул в воду.
И ушел в нее с головой.
Вода была слишком прозрачной, чтобы понять, как здесь глубоко. Как далеко под ногами дно.
Я раскрыл глаза.
Будто в небе паришь. Холод даже не обжигал, взял в свои ладони – и держал на весу. Слабый огонек, что давала свеча, отражался от сводов пещеры, растекался над водой.
Вода была словно мыльная – едва я провел ладонью по телу, как почувствовал отходящую, мутным облаком рассыпающуюся грязь.
Я вскинул руки, поднимаясь вверх…
И уткнулся в каменную корочку, покрывшую воду.
Когда я касался ее снаружи, каменный ледок рассыпался от легкого толчка. Но отсюда, снизу, из озера, он оказался неожиданно прочным. Я толкнул раз, другой, забарахтался под водой, уже путая, где верх, а где низ. Ударил в каменную корку ногой.
Камень держался. Словно это была скала, а не тонкая пленка.
Где же прорубь, в которую я нырнул?
Мутные клубы глины расходились вокруг меня в воде. Я видел, где свет. Но не мог пробиться к нему. Холод жег, сковывал кожу. Нестерпимо хотелось вдохнуть. Я опустился к самому дну, так что сдавило в ушах, оттолкнулся и снова рванулся вверх, изо всей силы ударяя в каменный лед.
Лед держал.
В глазах потемнело и нахлынул страх, подобного которому я никогда не испытывал. Даже заблудившись в недрах египетской пирамиды. Даже первый раз поднявшись в небо на планёре Хелен. Даже оказавшись в руках палача.
Вот она – судьба…
Я уже не дергался. Приник губами к каменной корке, будто сквозь нее надеясь воздух вдохнуть.
И в этот миг чья-то рука ударила сверху, прямо над моим лицом.
Невидимая преграда лопнула.
Я вырвался из плена.
Раскинул руки – и каменный лед захрустел, ломаясь и погружаясь в воду.
Маркус, сидящий на берегу, протянул мне руку.
Со всхлипом втягивая воздух – сладкий и чистый, век дыши – не надышишься, я выбрался на берег. Упал на камни – после ледяной купели они показались горячими.
– Что с тобой, Ильмар?
Я поднял голову. Никто, кроме Маркуса, и не проснулся. А мне-то казалось, что я боролся за жизнь изо всех сил, что все вокруг должны были услышать меня!
– Корка… камень… – Я закашлялся. – Она не ломалась из-под воды…
Маркус недоверчиво смотрел на меня. Да неужто он думает, будто я ради собственного развлечения под водой задыхался?
– Спасибо, – прошептал я. Потянулся за свитером, стал натягивать прямо на голое тело. Шерсть согреет лучше, чем льняная рубашка.
Маркус осторожно подцепил кружащуюся в воде каменную пластинку. Сидя на корточках, поднес к глазам ладонь, сложенную лодочкой, где кружился в воде прозрачный обломок. Неуверенно сказал:
– Наверное, это такой особый кристалл. Как скорлупа… яйцо можно сжать в кулаке и не раздавить, а птенец изнутри пробивает его клювом. А тут наоборот.
Я натянул штаны, еще раз сказал:
– Спасибо. Я тонул, Маркус. Я уже почти утонул.
Может быть, стоило еще что-то сказать – но у меня не было сейчас силы для слов.
Маркус кивнул. Выплеснул воду обратно в озеро. Почему-то он старался не смотреть мне в глаза. И когда заговорил, я понял почему:
– Я давно не сплю. Когда ты пошел говорить с Антуаном, я проснулся.
Вот оно что…
– И все слышал?
– У меня хороший слух… – виновато сказал Маркус.
Одежда липла к мокрому телу, и я никак не мог согреться. Но теперь об этом не думалось.
– Так кто же ты, Марк? – спросил я.
Он не ответил, он плакал.
– Скажи, что ты Искупитель, – попросил я. – Скажи, что ты вновь пришел к нам, что спасешь этот мир. Скажи, и я пойду за тобой, я умру за тебя!
– Я хочу блага… – прошептал Маркус.
Я взял его за плечи и заставил подняться с земли. Отвел к Хелен, мирно спящей на моем плаще.
– Ложись, Марк.
– А ты?
– Посижу, пока свеча еще горит. Не хочется мне спать, я лучше подумаю.
– О чем?
– Не знаю, – ответил я.
Сон на холодных камнях отдыха не приносит, и поутру я чувствовал себя едва ли бодрее остальных. Всю ночь я просидел у воды, слушая мерный перестук капель. Вначале, пока горела свеча, при свете, потом – в темноте.
И о чем я думал, сам поутру понять не мог.
Луиза суетилась, то разминая Арнольду спину, то массируя Антуану ноги. Похоже, идея служения овладела ею в полной мере. Ох… дурное это дело – лепить свою судьбу с чужой. А Луиза явно старалась поступать как Сестра. Быть каждому доброй матерью и заботливой сестрой…
Не так все это должно быть. Не так!
Две тысячи лет назад что-то не сложилось. И нельзя нам сейчас ступать в отпечатки чужих шагов. Иначе – воцарится Маркус на престоле, издаст новые законы – мудрые и справедливые, подарит Слово – всем и каждому… вот только добра на земле больше не станет.
Но вслух я этого не сказал. Попрыгал, мышцы разминая, получил от Комарова кусок лепешки с круто перченым сыром и копченым мясом, запил скромный завтрак водой из озерца. Проводник наш, увидев порушенный каменный ледок, изменился лицом. Обвел всех страдающим взглядом, но ругаться не стал.
Чего уж теперь, поздно ругаться.
Через полчаса, сделав все утренние дела, мы вновь отправились в путь. В том же порядке, разве что Луиза теперь шла с Арнольдом, а Хелен с Антуаном.
– Ильмар, знаете, я привыкаю, – сказал вполголоса Петер. – Как-то забылось, что над нами камень!
И тут же сдавленно охнул, ударившись головой о низкий свод.
– А ты не забывай, – посоветовал я. – Бояться – не бойся, а забывать не стоит.
– Угу… – потирая лоб, пробормотал Петер. – О… больно-то как…
– Достань железную да приложи, – посоветовал я. За голову нашего гениального толмача я не переживал, наоборот, повнимательнее теперь будет. Меня больше интересовал коридор, по которому мы шли.
Это снова была штольня, пробитая человеческими руками. Исчезли каменные сосульки, исчезли неровные стены и причудливые своды. Вот следы от кирки, вот дырки от клиньев, которые поливали водой и щепили камень. Вот оставлена каменная колонна, подпирать свод. Значит, старая каменоломня тех лет, когда без пороха и динамита обходились…
– Фарид! – крикнул я. – Это куда мы вышли?
Не похоже было, что руссиец ходил здесь раньше, но вот по каким подземным местам пролегает дорога, явно был наслышан.
– Каменоломни! – бодро выкрикнул Комаров. – Мы на полпути к границе, господа! Здесь довольно легкий участок, десять километров пройти – как по бульвару продефилировать.
– А на рудокопов не наткнемся?
– Давным-давно все заброшено, – ответил Комаров. – Когда-то тут были железные жилы, вот и добывали руду. Потом камень, когда Аквиникум активно строился. А сейчас… даже на поверхности вход закрыт.
Все и впрямь шли бодрее. Бульвар не бульвар, но здесь и каменный пол был ровнее, и ход не столь извилист, как в природных катакомбах. Я-то уже давно в ритм втянулся, это как в строю по дороге маршировать – глаза смотрят, ноги ступают, а голова свободна. Хочешь – песню сочиняй, хочешь – размышлениям об окружающих красотах предавайся.
Только как в строю почему-то не о пейзажах думается, а о работающих на окрестных полях селянках, так и сейчас. Смотрел я в спину Хелен и размышлял о самом что ни на есть фривольном и легковесном.
Не пойму я ее. Значит для нее что-то вор Ильмар или же пустое место, один из случайных любовников. Вот и при встрече главная ее мысль была об одном: предатель я или нет.
Наверное, ничего я не значу.
Хотя, с другой стороны, а чего ж тут обижаться? Я тоже сердечными муками не терзался. Переживал, вспоминал, но спокойно, обыденно.
Трудное это дело – любить. Хоть человека – грубой плотской любовью, хоть страну свою – преданным сыновним почтением, хоть Господа – всем сердцем и душой.
Любил я когда-то женщину, сопляком безбородым был, а любил самозабвенно… Ушла та любовь. Одни подруги по городам остались.
Любил я когда-то Державу. Молодой, сильный, глупый… Где та любовь? Бегу от Стражи, поперек воли Дома иду.
Любил я Искупителя с Сестрой. Вор, тать, но любил, как мог. Вот только уже и зарекаться наперед боязно. Не я ли из Урбиса убежал, пренебрег наказанием?
А самое странное, что чем выше любовь, тем легче ее предают. Господа любят, но ради страны – монастыри разоряют, все заповеди нарушают! Державу любят, но ради любимой и страну предадут, и в чужую веру уйдут! Будто смеется любовь над всеми законами. Чем она чище и светлее, тем труднее ей следовать.
Только Искупителю было доступно всех любить одинаково. Да и то… не ради Сестры ли он силу свою проявил?
Может, и впрямь человеку надо лишь тех любить, кто рядом с ним? А уж из этого пойдет и любовь к стране, и любовь к Богу. Не вмещается в человеческой душе любовь подлинная, всеобъемлющая. Не наш это удел…
– Ильмар, о чем ты задумался?
Я глянул на Петера. И ответил серьезно:
– О любви. Скажи, ты ведь любишь Илону?
– Да.
– Но ты оставил ее и пошел с нами. С преступниками.
– Я обязан Жерару, – помолчав, отозвался Петер. – Я… не хочу жить с долгом в душе. Илона понимает.
– Значит, просто долг? А если станет выбор, кем пожертвовать – Жераром или Илоной?
– Зачем тебе это? – неожиданно жестко сказал Петер.
– Понять хочу. Не тебя, ты человек хороший. Вообще понять.
– Я готов отдать жизнь за его преосвященство, – сказал Петер. – И за Илону – тоже готов.
– А если выбор станет, за кого отдавать?
Идущий впереди Жерар с любопытством оглянулся. Оглянулся и Луи, даже оскалился в добродушной ухмылке. Верна моя догадка, он, как и Петер, был когда-то Жераром к жизни возвращен…
– За Илону, – сказал Петер. – Простите, ваше преосвященство.
– Не за что прощения просить, это в природе человеческой, и значит, угодно Господу, – отозвался Жерар. – У вас диспут о морали?
– Любить прежде всего надо Господа, – встряла Луиза. – А уж из этой любви проистечет все остальное…
И в этот миг все вокруг затопил низкий гул. Звука никакого не было, лишь наши шаги, голоса да шумное дыхание. Гул шел из камня, тряской отдаваясь в ногах.
– Землетрясение! – взвизгнул Петер. Все его страхи разом ожили, он рванулся, не глядя куда, я едва успел ухватить его за воротник и встряхнуть.
Все остальные застыли, оцепенев. С потолка с шуршанием сыпались песчинки и мелкие камешки. Не сильно так сыпались, бежать пока не требовалось.
Да и куда бежать, если нас под землей застигла подземная дрожь?
– Спаси и сохрани, – произнес Жерар, складывая руки святым столбом.
Дрожь утихала, казалось, слова епископа утихомирили недра земные, словно разгоряченную толпу.
Хелен едва слышно всхлипнула. Побелевший Маркус озирался, будто решая, к кому за спасением кинуться. Петер вяло дергался, безуспешно пытаясь освободиться от моей руки.
Но больше всего мне не понравилось поведение проводника.
Он был растерян. Крутил головой, не хуже Маркуса, вслушивался, потирал небритый подбородок. В пещерах проводник себя как дома чувствует, так неужели его ни разу не заставал подземный толчок? Ну если даже не заставал – неужели друзья-контрабандисты про такое ему не рассказывали?
Проводник быстро-быстро заговорил по-мадьярски.
– Переводи! – встряхнул я Петера. – Ну!
– Это не похоже на землетрясение, – слабым голосом пробормотал Петер, – мать вашу, не похоже, одиннадцать проклятых и Сестра-потаскуха, земля не так трясет!
Ну, с нервами у всех сейчас несладко было, но я едва себя сдержал. За такую безбожную брань я бы проводника всласть мордой по камню отвозил!
Луи, кажется, пришла в голову та же идея – он вопросительно смотрел на Жерара, крутя в руках свой святой столб. Но Жерар молчал, щурился, будто его посетила очень и очень неприятная мысль.
Проводник заговорил снова, и Петер опять перевел, уже немного оживая:
– Бежать надо, бежать быстрее. Это не земная тряска…
Гул прокатился снова. Будто бы сильнее… да и впрямь с потолка посыпалась щебенка, я вскинул руки, закрывая голову. И увидел, будто во сне, как Хелен поправила прическу и озабоченно достала из волос камешек размером с перепелиное яйцо. Хорошо, что крепкая коса была на затылке узлом скручена.
– Ровно двенадцать часов, – вдруг сказал Жерар. – Заброшенные каменоломни.
Все мне стало ясно.
Недооценил руссийский шпион нашу важность для Державы. Не догадался, с каким остервенением сонная мадьярская Стража кинется нас искать.
Проследили нас до театра, значит. Вытрясли из незадачливых контрабандистов всю душу, выяснили, куда и как мы ушли. Следом-то гнаться – шанс на успех невелик.
А вот пригнать саперов к заброшенным каменоломням, через которые мы неизбежно пройти должны, – это дело другое. Вот почему ровно в полдень все началось – как-никак армейская дисциплина. Легионеры здесь стоят хорошо вооруженные, граница рядом. И нехватки в порохе и динамите у них нет.
Хватит, чтобы все штольни обрушить, завалить камнями.
Вот до чего дошло. Совсем уже не важно, живыми нас взять или похоронить заживо.
Главное – из Державы не выпустить.
Любовь к Господу – она всегда перед любовью к государству отступает.
– Армия взрывает шахты, – надтреснутым голосом произнес Антуан. – Верно? Нам… нам следует торопиться.
И проводник, похоже, это понял. Крикнул – тут и перевода не требовалось и кинулся вперед.
Все мы – следом.
Может, со стороны это смешным бы показалось. В глухих подземных штольнях, темных и пустых, где даже летучие мыши брезговали гнездиться, металась без малого дюжина человек. Два фонаря как могли разгоняли тьму, но без проводника-мадьяра спастись было немыслимо. Только он знал, как выбираться из ловушки.
А взрывы все гремели, временами сливаясь в единый, отовсюду идущий грохот. Наверное, тут был десяток штреков, к поверхности ведущих, и у каждого сейчас работала бригада саперов. Бросали вниз пакеты со взрывчаткой… а может, заранее успели фугасы заложить, теперь лишь поджигают запальные шнуры…
В одном нам везло – каменоломни еще держались. Древние они были, сотни лет назад прорубленные. Никаких хилых деревянных подпорок, никаких крепей. Камень сам себя держал… пока держал. Отлетали мелкие камни, но своды пока не падали нам на головы.
Мелким камнем ударило в плечо Антуана.
Мелким – с кулак.
Старик охнул, приседая. До сих пор он старался бежать наравне со всеми, узость коридора в том помогала немало. Но тут у него подкосились ноги.
Арнольд, обернувшийся на звук, долго не раздумывал. Сгреб старого летуна в охапку, забросил на плечо, будто ребенка, и снова рванулся вперед. Пригибаясь, потому что ему и без того приходилось беречь голову от низких сводов.
Одно радовало – страх был, но паника еще не началась. Никто в истерике не бился, без чувств не падал, за сердце не хватался, дурным голосом не выл. Когда приходит настоящая беда и жизни грозит опасность – такое часто случается. Сам как-то видел: на ярмарке, среди шумного гулянья, свалилась молодая дамочка с карусели, с десятиметровой высоты. Так она на лету ногами за балку уцепилась, покачалась, будто циркачка на трапеции, и спустилась благополучно – несмотря на свой кринолин и ухоженные ручки! Раньше, быть может, при виде мышки в обморок падала – а тут чудеса акробатики проявила. Жить захочешь – с любым страхом справишься!
Мы, похоже, жить хотели.
Я бежал самым последним, пропустив вперед и Петера, и Фарида. Маркус так вообще вперед вырвался, поближе к Арнольду. Конечно, и я поднажать мог, но кто-то ведь должен был за всей толпой приглядывать.
Взрывы вроде как стихли, а проход не обрушился. Наоборот, стали попадаться ответвления, которые проводник упорно игнорировал. У меня понемногу стало отлегать от сердца. Прорвемся мы, прорвемся…
И тут ударило снова.
Первый раз в жизни мне довелось услышать, как трещит камень над головой. Будто сухая щепа трещит, змеится трещинами, и уже не песочек сыплется – здоровенные камни, хоть стену из них клади.
Один из камней вскользь прошел мне по спине. Еще чуть-чуть – и сломал бы хребет, а так словно толкнули в спину. Я полетел вперед, упал, вскочил – уже паникуя. Не приведи Сестра такое испытать!
Впереди упал наш проводник, выпустил фонарь – и что-то в нем разбилось. Вспыхнула керосиновая лужа, все метнулись назад. Луи налетел на меня, споткнулся и едва не ударил с разворота, будто хитрого врага, метнувшегося под ноги. Совсем ополоумел монах!
– Назад! – крикнул я. – Назад отходим.
Не повезло нам. Мы попали в самую гущу взрывов. Наверное, рядом проходила штольня, через которую и бросали вниз динамит.
– Назад нельзя, все вперед! – рявкнул Жерар. – Перепрыгивайте огонь, ну!
Подавая пример, он бросился вперед и одним могучим прыжком преодолел полыхающую лужу. Следом, не колеблясь, прыгнул Фарид Комаров. За ним – Арнольд с Антуаном.
Быть может, он и прав…
Я вскочил – и вскрикнул от боли в правой лодыжке. Не то при падении подвернул, не то Луи так неудачно на меня наступил.
Переправа через огонь тем временем продолжалась. Подобрав юбку, взяла разбег Луиза, взвилась, будто старая и растолстевшая балерина. Хорошо прыгнула… только головой о потолок приложилась.
Прихрамывая, я пошел к огню. Ничего, перепрыгну. Перелома вроде нет, только связку потянул… ничего – надо будет, так на одной ноге перепрыгну…
Позади меня с ужасающим грохотом вывалился из стены валун в человеческий рост. Петер, приблизившийся было ко мне, взвизгнул и в три быстрых скока перенесся через огонь.
– Что с тобой, Ильмар? – крикнула Хелен. Она медлила, заметив, как неуклюже я ковыляю.
– Ерунда, ногу потянул! Беги!
Камни продолжали падать. Чудом было, что до сих пор никого из нас не убило насмерть. Туда, где полыхал керосин, обрушилась часть потолка – пригасив огонь, но одновременно создав вал в метр высотой. Ну, мне так даже удобнее – переползу…
Стена, о которую я опирался при ходьбе, вдруг дрогнула и стала рушиться на меня. Так медленно и плавно, что я и понял это не сразу. А когда понял, то все, что успел, – это прыгнуть вперед, скорее, даже не прыгнуть, а упасть. Тут же услышал грохот и ощутил тугой толчок по ногам.
Вот это – все. Конец. Если ноги размозжило – не выбраться мне отсюда. Только почему боли нет?
Ухитрившись извернуться, я посмотрел назад.
Из каменной стены вывалился здоровенный валун, по форме похожий на обычный бронзовый утюжок. Но в утюжке этом весу было центнера три. Вот он-то мои ноги и накрыл.
Одно утешение – упал валун не прямо на ноги, а на мелкие камни, разбросанные вокруг. Ноги мне придавил, но не размозжил.
– Спасибо, Сестра… – пробормотал я. Изогнувшись, уперся руками в валун, попытался вытянуть ноги. И понял, что благодарить-то мне Сестру не за что.
Ноги были целы, но валун держал надежно. Второй раз в этих катакомбах попал я в каменный капкан!
– Ильмар?
Хелен стояла надо мной, пытаясь понять, что происходит. Камнепад вроде бы утих, но что-то говорило мне – это ненадолго. Вся наша горе-команда уже перебралась через завал и теперь стояла в нетерпеливом ожидании. Последняя лампа осталась у них, и они даже не видели, что со мной приключилось.
– Подождите, Ильмару ноги придавило! – крикнула Хелен. Вцепилась мне в плечи и потянула. Я попробовал было помочь ей, но ступни пронзило такой болью, что я взвыл и отпихнул летунью.
На той стороне завала Комаров поднял фонарь повыше. Я видел, как изменилось его лицо, как переглянулись Жерар и Луи.
Все. Похоронили меня.
– Хелен, идем! – крикнул Жерар. – Надо уйти в безопасное место, потом мы вернемся за Ильмаром!
Прозвучало это фальшиво донельзя. Хелен грязно выругалась, помянув и одиннадцать предателей, и даже верного Иуду.
– Ты не можешь? Никак не можешь вытянуть ноги? – зачем-то спросила она.
Лежал бы я тут, коли мог… Я даже и отвечать не стал, только головой покачал. По каменному своду надо мной протянулась узкая извилистая трещина. Из нее сеяло вниз тонким, почти невидимым песочком.
– Ильмар!
– Они правы, – сказал я. – Беги. Потом вернетесь.
– Тебя тут завалит!
– Иначе всех завалит. Беги, Хелен.
Я по глазам видел – ей страшно. Очень страшно, может, даже больше, чем мне. У меня хоть выбора не осталось, лежи да дожидайся конца. А у Хелен еще оставался шанс выбраться.
– Я никогда товарищей не бросала, – вдруг сказала Хелен.
– Мы не на войне, летунья, – прошептал я. – Да беги же ты, дура набитая! Что тебе, мужиков вокруг мало? Беги!
Но даже оскорбление не помогло. Хелен повернулась и крикнула:
– Мужчины вы или пансионские барышни? Надо поднять этот камень! Помогите же!
Никто не шелохнулся.
Хотя нет!
Между Арнольдом и Жераром вдруг протиснулся Маркус. И на четвереньках стал перебираться через завал. Арнольд схватил было его за куртку, но Маркус извернулся и с такой яростью крикнул: «Отпусти, смерд!» – что офицер разжал ладонь.
Ох уж велика помощь…
И вдруг я понял, что собирается сделать Маркус!
– Держите его кто-нибудь! – закричал Жерар.
Маркус, даже не вставая на ноги, подобрался ко мне.
Протянул руку, касаясь камня, и я увидел, как у него помутнели глаза. Будто у человека, пытающегося поднять непосильный груз.
– Ты можешь, можешь! – зашептала Хелен. Тоже поняла. – Ты и больше на Слово брал! Ну давай, миленький…
Все произошло одновременно.
Шевельнулись губы Маркуса, произнося Слово, пальцы дрогнули, будто проворачивая в невидимой замочной скважине невидимый ключ.
И тут же ударило. Так, что меня подбросило в воздух, державшие валун камни раскатились – и быть бы моим ногам отбитыми, словно лангет.
Вот только валуна уже не было. В темноте будто открыли дверь – в беспросветный мрак, в ледяной холод, и валун ухнул туда, на Слово.
А своды каменоломни расступались, камнепад начался по новой, да еще куда сильнее.
Может, я и охромел, но ума не лишился. Поднялся, сгребая обмякшего Маркуса, толкнул его в нишу, образовавшуюся в стене на месте вывалившегося валуна. Туда же пихнул Хелен и втиснулся сам.
И наступила полная темнота. Валящиеся камни окончательно перекрыли коридор, отделив нас от друзей. Потом грохнуло так, что заложило уши, в лицо ударило каменной крошкой и пылью. Не успев зажмуриться, я отплевывался и тер глаза.
– Ты как? – крикнула Хелен, то ли мне, то ли Маркусу. На всякий случай я отозвался:
– Нормально. Маркус, как ты?
– Ничего… – Голос и впрямь был живым.
Скалы продолжали трястись, но камнепад иссяк.
– У меня сумка осталась где-то там… – сказал я.
– А я свою Луизе сунула, – пробормотала Хелен.
Маркус завозился. Послышался щелчок, и появился слабенький огонек зажигалки.
– Вот… – сказал Маркус. – Вот.
Ничего утешительного мы не увидели. Вообще ничего – кроме сплошной стены камней, заваливших коридор.
Наверное, мне на роду было написано сгинуть в каменном мешке. Сколько уж раз в подземельях блуждал. В темницах Урбиса побывал! Но так, как сейчас, еще ни разу не попадался.
Взрывы все-таки обрушили коридор. Маленькая ниша, в которой мы могли только лишь стоять, была запечатана камнями намертво. Даже искусный каменщик не справился бы лучше. Раскачать и вынуть камни не стоило и пытаться – они засыпали бы нишу.
Свет у нас был. Маркус нес свою сумку на Слове, и в сумке был снаряженный фонарь. Вот и вся радость…
Одного я не мог понять, почему до сих пор мы в истерику не впали? Почему не кричим, не мечемся, не колотимся о камни и друг о друга?
Наверное, не можем до конца поверить в случившееся.
– Может быть, сядешь, Ильмар? – в очередной раз повторила Хелен.
– Да все в порядке, целы ноги, – ответил я. Покосился на Маркуса – мальчишка, закусив губу, вслушивался. – Ну как? – спросил я для порядка.
Маркус покачал головой.
– Их не завалило. – Я постарался говорить увереннее. – Не мог весь коридор обрушиться. Они разберут завал, и мы выйдем…
Врал я. Могло и все шахты завалить. А даже если наши друзья уцелели – камни им не разобрать.
Но Маркус кивнул, будто поверил.
– Ты прав, Ильмар, – вдруг сказала Хелен. – Воздух проходит через завал, иначе мы уже задохнулись бы. Метра три… четыре…
Она с трудом согнулась, подняла небольшой камень, ритмично постучала им о валуны. Замерла, вслушиваясь.
Ответного стука не было.
– Я мог бы понемногу вынимать камни… – сказал вдруг Маркус. – Брать их на Слово. Оно у меня стало сильное, правда.
– Не вздумай, – быстро сказал я.
Маркус кивнул:
– Понимаю. Если вынуть хоть один камень, то остальные посыплются к нам…
– А все сразу ты не сможешь? – спросила Хелен.
Маркус покачал головой. Виновато ответил:
– Нет. Тут дело не в силе… я должен их чувствовать, понимаешь? Представлять, сколько их, как далеко завал тянется. Я должен быть сильнее этих камней.
– А ты попытайся представить весь завал сразу? – сказала Хелен.
Я только представил, какой же это вес Маркусу надо на Слово взять, и головой покачал. Не понимает Хелен, сколько тонн камней сейчас заполнили коридор. Это у женщин обычное дело – физическую силу переоценивать.
А у нас, мужчин, привычка переоценивать женский ум…
– Он не сможет, Хелен, – сказал я. – Никак.
Летунья повернулась ко мне. Фонарь, стоящий под ногами, наложил на ее лицо глубокие тени, состарил – и одновременно сделал глаза мудрее…
– Значит, мы умрем, Ильмар. Все трое.
– Воздух уже плохой все-таки, – негромко сказал Маркус. – Вам не слышно, вы выше. А дурной воздух всегда внизу скапливается.
Мы с Хелен переглянулись.
– Давай я возьму тебя на руки? – предложил я.
– Это ненадолго поможет, – ответил Маркус. Посмотрел на меня. И на миг стал не мудрым и уверенным в себе мессией, а тем потерянным и беспомощным воришкой, с которым мы бежали с Печальных Островов. – Я попробую. Помните, как я стену Хрустального Дворца на Слово взял?
– Марк, там было меньше…
– Я тоже тогда был меньше. Отойдите к стенам.
Куда ж тут отходить? Я отступил на полшага, Хелен – тоже. И все равно Маркус едва не касался нас локтями.
– Ты же не можешь представить, какой величины завал! – сказал я. Неубедительно вышло. Хотел я, чтобы Маркус попытался.
Потому что иначе ничто нас не спасет.
Маркус слабо улыбнулся.
– Я… я не завал хочу на Слово взять. Мы глубоко, как ты думаешь?
– Сестра-Покровительница… – прошептала Хелен.
Я облизнул пересохшие губы. Подумал мгновение. И ответил:
– Метров двадцать пять – тридцать. Не меньше.
– Попробую, – сказал Маркус просто. – Какой ширины нужна дырка, чтобы вверх подняться. Такая?
Он развел руками. Я прикинул размер и немного свел его ладони.
– Вот столько хватит. Можно будет упереться спиной и ногами, это самое удобное.
– Спасибо, – поблагодарил Маркус. – Тогда легче.
– Это очень много, Марк! Сам Искупитель…
Маркус тихо засмеялся:
– Искупитель? Искупитель, когда из Рима уходил, со всей земли железо на Слово взял! Ну, то железо, про которое знал, и в тех землях, про которые тогда знали…
Он на миг закрыл глаза, взмахнул рукой – и в ней возник маленький пухлый томик, переплетенный в темную кожу.
– Если я… – Маркус улыбнулся и не закончил. – Она не должна пропасть. Возьми, Ильмар.
Я коснулся книги.
Той, что Сестра писала, предавшим Искупителя апостолам надиктовывала…
Подлинный рассказ о всей его жизни.
И описание Изначального Слова.
Самое дорогое сокровище в мире. И не из-за святости своей, вот ведь в чем дело! Из-за Слова, давным-давно забытого, исказившегося…
Из-за неисчислимого количества железа, лежащего в Холоде две тысячи лет. Из-за сокровищ поплоше – золота, серебра, самоцветов, оружия… Из-за свитков и манускриптов древних ученых, в которых кроются забытые тайны.
Я смешался. Я держал книгу в руке, и мне хотелось открыть ее. Прямо сейчас. Пусть даже я не знаю арамейского, пусть не смогу прочесть. Хотя бы глянуть…
А Маркус вскинул руки вверх, попытался коснуться потолка нашей ниши. У него не получилось – и он виновато посмотрел на меня.
Торопливо спрятав книгу за пазуху, я подхватил Маркуса за пояс и приподнял.
Мальчишка прижал ладони к камню, замер. Будто набираясь духу.
– Господи, сохрани… – прошептала Хелен, не прибегая ни к посредничеству Сестры, ни к милости Искупителя.
Мне показалось, что даже сквозь плотную куртку из тела Маркуса начал исходить жар. Он будто закостенел в моих руках, даже выгибаться начал дугой – мышцы свело судорогой.
А потом Маркус произнес Слово.
Когда человек теряет сознание, он тяжелеет. Будто уходит что-то, отрывающее нас от земли.
Маркус обвис в моих руках. Лицо его стало серым – в ярком солнечном свете, что бил из уходящей вверх шахты.
Я стоял, запрокинув голову, и смотрел на повисшее в зените солнце.
Маркус смог.
– Что с ним? – резко спросила Хелен, и я опомнился. Опустил Маркуса, всмотрелся в лицо. И похолодел.
Мне показалось, что он не дышит.
– Нет… – сказала Хелен. – Нет, только не это…
Она судорожным движением порылась в карманах, вытащила крошечное серебряное зеркальце. Приложила к лицу Маркуса, выждала несколько секунд, посмотрела.
На полированном металле осталась легкая испарина.
– Дышит, – с облегчением произнесла Хелен. – Без сознания… Ильмар, ему нужен врач.
– Мягкая кровать, грелка горячая к ногам, пиявки за уши… – прошептал я, глядя вверх. Метров двадцать. Вначале камень, потом земля. И ветви деревьев – сквозь ветви тоже идет колодец. Маркус перестраховался – он взял на Слово
– Ильмар!
– Извини. – Я опустил Маркуса на землю. Мальчишка был будто из мокрой ваты. – Я выберусь наверх и поищу веревку. А ты попытайся ему помочь.
Хелен кивнула, присела, скорчившись в три погибели. Положила голову Маркуса себе на колени.
Она думает, что это так просто – вскарабкаться по отвесной шахте? Я провел ладонью по камню. Гладкий. Хорошо хоть в камне были внутренние пустоты, за них можно цепляться…
– Помоги мне забраться, – попросил я, скидывая свитер. Шерсть – слишком скользкая штука. Книгу я тоже отдал Хелен.
– Как?
– Становись на четвереньки.
Хелен негодующе уставилась на меня.
– А что делать? – спросил я.
Летунья повиновалась. Разувшись, я осторожно ступил ей на спину одной ногой.
– Быстрее! – сдавленно выговорила Хелен.
Я оттолкнулся одной ногой от земли, чтобы не слишком уж давить ей на спину, вцепился пальцами в какую-то щель, другой рукой поискал выше – и нашел еще одну трещину.
Сестра-Покровительница… стар я уже для такой акробатики…
Метр я протащил себя вверх на руках. Срывая в кровь ногти, рыча от боли, понимая: если упаду вниз, то зашибу Хелен и сам разобьюсь. Когда пальцы ног почувствовали камень – резко откинулся назад, прижался спиной к стенке колодца, ноги упер в стену напротив.
Да, мне не двадцать лет… Поясница отозвалась болью, коленки дрогнули. Я переждал секунду, вытер вспотевшие ладони о рубашку. И стал взбираться.
Ногу – вверх. Упереться руками за спиной, протащить спину вверх. Подтянуть вторую ногу. Передохнуть. Повторить.
Надо было просить Маркуса наклонный колодец делать…
– Ильмар, побыстрее! – крикнула снизу Хелен. – У Маркуса сердце едва бьется!
Сестра, дай мне терпения…
Ногу – вверх. Упереться. Подтянуть. Передохнуть.
Медленно и упрямо я поднимался по колодцу.
Тут главное – перестать думать. Всему уйти в движение. Ничего нет, кроме стенок колодца, ноющих от напряжения мышц, приближающегося света. Упереться. Подтянуться.
Я уже поднялся на такую высоту, что стоило сорваться – и мне не выжить. Я понимал это, но не со страхом, а с досадой. Страх остался внизу, заваленный камнями, расплющенный и ненужный.
На полпути мне пришлось передохнуть – начало сводить судорогой правую ногу. Я уперся в стенку колодца левой ногой, помассировал икру, несколько раз больно ущипнул ее ногтями.
Стала неметь левая нога. Я терпел сколько мог, разминая правую, – потом сменил ноги.
Вовремя – левую ногу скрутило болью.
– Что ты там застрял? – крикнула Хелен. Я не винил ее, она не понимала, как тяжело мне приходится. Я разминал ногу, иногда поглядывая вверх. Солнце припекало голову, узорчатая тень от листвы скользила по лицу.
Нога отошла.
Я продолжил подъем.
Наверное, он занял не слишком много времени. Двадцать минут, ну может, полчаса. Последние метры я поднимался, упираясь спиной в мягкую, податливую землю. И это было самым сложным.
Потом моя голова откинулась назад, я ощутил дуновение ветра, поднял глаза – и увидел уходящий вверх склон. Медленно и осторожно – сколько раз люди гибли в самый последний миг, уже ускользнув из ловушки, я перебросил руки наружу. Вовремя – мягкая земля стала осыпаться, и если бы не колючий куст, попавшийся под пальцы, я бы все-таки упал.
Но куст оказался крепким.
Я повис на нем, собираясь с духом, чтобы вытащить наружу ноги. Мои ладони вцепились в колючие стебли с нежностью жениха, впервые оставшегося наедине с невестой. Дурацкий смешок вырвался из горла, в тот же миг я подтянулся и оказался на земле. Рядом со мной, шурша, осыпались вниз комья земли, что-то кричала Хелен – то ли возмущенно, то ли вопросительно. А я лежал, смотрел в небо, вдыхал сладкий, живой воздух.
Его даже не портил кислый пороховой дымок… и запах вареного гороха.
Заставив себя приподняться, я осмотрелся. И сразу же увидел солдат.
Я был в маленькой рощице, заполнявшей пологую ложбину. Где-то недалеко журчал ручей… если бы Маркус пробил колодец под него, нас ждала бы печальная участь.
А шагах в тридцати, рядом с деревьями, стояла полевая кухня. Большой бронзовый котел, под которым горел огонь, длинный деревянный стол, сколоченный, видать, тут, на месте. Один солдат собирал со стола глухо звякающие оловянные миски, другой задумчиво крутил черпаком в котле – будто решал, сгодятся на что-то остатки супа или их можно выплеснуть.
Рот у меня наполнился слюной. Как ни странно, а захотелось есть – и еще как захотелось!
Видимо, рвущие подземелья саперы только что пообедали. Вот чем объясняется перерыв во взрывах. Сейчас вернутся к штольням и продолжат свою работу…
Где же мы сейчас? Почти у самой границы? Или еще с десяток километров отделяет нас от Османской империи?
Хочешь не хочешь, а придется рисковать.
Я быстро пополз к полевой кухне. И в этот миг повар решил упростить мне работу. С натугой подхватил котел и потащил, держа перед пузом, к рощице. Ничего не видя перед собой…
Я встал, и когда повар поравнялся со мной – со всех сил огрел его кулаком в висок. Глаза у легионера закатились, он начал падать. Я едва успел подхватить котел – и впрямь тяжеленный. Выплеснул на землю остатки супа – не так уж и много осталось, с пару мисок. Хотя суп хороший, густой…
Быстрым шагом я приблизился к подручному повара, спиной ко мне собиравшему миски. И невольно вспомнил повара Пьера из Урбиса.
Что у меня за судьба? Стал грозой поваров!
Будто почуяв опасность, легионер обернулся. И получил котлом по голове. Руки у меня чуть не отнялись после такого финта, но дело было сделано. Этот солдат тоже рухнул на землю, оглушенный и беспомощный.
Я тут же бросился назад. Проверил повара – дышит, скоро в чувство вернется. Стянул с него грязный фартук, крепко связал руки, спустил до половины штаны – чтобы и ногами шевельнуть не мог, рот заткнул обрывком его же рубашки. Вернулся ко второму легионеру – вовремя, как раз начал шевелиться.
Позаимствовав со стола поварской нож, я приставил его к горлу бедняги. Саперные части – слава державная, почти наравне с летунами и преторианцами. Здесь и твердолобые аристократы не гнушаются служить, из тех, что помрут, а присягу не нарушат.
Но эта часть явно была поплоше, из простолюдинов, о чести имевших другое понятие.
– Пискнешь, зараза, я из тебя гуляш сварю, – прошипел я, свирепо скаля зубы. – Понял?
Побледневший солдат часто закивал. Один зрачок у него налился кровью и был больше другого – сотряс я бедняге мозги. Хотя что ж его жалеть, они нас не жалели!
– Сколько здесь народа? – спросил я.
– Сотни две… – прошептал солдат.
– Чего-чего? – Я покосился на стол. Уместиться за ним могло от силы человек сорок.
– Еще четыре кухни вокруг стоят…
– Где именно? – спросил я так угрожающе, будто решил перебить немедля всех поваров и обречь саперов на голодную смерть.
Солдат показал.
Выходило так, что мы выбрались прямо в середине кольца из полевых кухонь.
– Когда сюда придут?
– Не знаю…
– Не ври!
– Искупителем клянусь, не знаю! – выпалил солдат. Слишком громко, пришлось слегка прижать горло ножом, не раня, но пугая.
– Далеко до границы?
– Километров пять… а то и меньше.
Хорошо. Вот это было хорошо.
– Зачем вас сюда пригнали? – спросил я на всякий случай.
Солдат неожиданно проявил строптивость:
– Кто же младшим чинам… а-а!
Врезал я ему от души. Может, даже вновь сотрясение мозгов вызвал.
– Ты мне не ври, – посоветовал я. – Младшим чинам никто не докладывает, они и так все знают. Ну?
– Душегуб Ильмар с сообщниками из числа осман похитили епископа Жерара и младшего принца Маркуса, – бойко оттарабанил солдат. – И древними катакомбами гонят их в сторону османских земель, на пытки и расправу. Велено взорвать шахты, завалить все проходы…
Может быть, так оно и было. Вряд ли кто ожидал, что мы – с женщинами, ребенком и стариком – сумеем так быстро пройти подземными ходами.
А может быть, и тот и другой исход Дом устраивал. Хоть завалит нас в пещерах, хоть вынуждены будем назад податься – лишь бы уйти не смогли.
– Мне нужна длинная веревка, – сказал я. – Если скажешь, где найти такую, – останешься жив.
– В ящике, вон там, у ручья, – быстро отозвался солдат.
Я связал его одеждой, так же как и повара. Прошел к указанному ящику, глянул.
Веревок тут было три. Все короче, чем нужно, но какая беда, раз можно их связать.
Уже с веревками я вернулся к пленнику. Отволок его подальше в кусты, туда же и первого пленного притащил. А сам, завязывая по пути узлы, вернулся к колодцу. Лег возле него, опустил голову, крикнул:
– Хелен?
– Быстрее! – Кажется, она была на грани истерики. – Маркусу плохо, понимаешь?
Я сбросил вниз один конец веревки. Второй крепко привязал к ближайшему дереву.
– Что делать? – спросила Хелен.
– Привязывай Маркуса! Под мышками и за пояс, так, чтобы дыханье не спёрло!
Хорошо хоть узкий колодец позволял говорить негромко. Я поминутно озирался, но углядеть всех, кто мог подойти, конечно, бы не смог.
– Привязала! – крикнула Хелен. Как только она занялась делом, голос ее сразу окреп. Не любила она быть беспомощной, ох не любила.
Я перекинул веревку через ближайшее деревце, соорудив простой блок. И стал понемногу поднимать Маркуса. Главное, чтобы Хелен его правильно привязала, иначе можно и удавить человека…
Видать, летунов хорошо учили вязать узлы. Маркус висел словно в люльке: веревка была крепко, но свободно завязана на груди, пропущена под мышками, да еще и за пояс закреплена. Когда склоненная голова Маркуса показалась из колодца, я закрепил веревку, вытащил Маркуса, торопливо развязал. Прижался ухом к груди.
Живой. Ничего, значит, отойдет – на свежем-то воздухе. Главное – от солдат уйти.
Я спустил веревку вниз и крикнул Хелен, чтобы та привязывалась.
Говоря честно, положение наше было почти безнадежным. Вдвоем с Хелен, с беспомощным, неспособным двигаться Маркусом на руках, в окружении солдат, рядом с надежно охраняемой границей – что мы можем сделать? Подземными ходами уже не уйти, силой не пробиться.
Хитростью? Так какая же нужна хитрость, чтобы миновать все посты?
– Тяни! – крикнула Хелен, и я стал выбирать веревку. Тащить Хелен, конечно, было потруднее, но вполне мне по силам.
Может быть, переодеться в военную форму?
Ага. Хорош буду я, небритый и грязный, в облачении легионера. Женщину за мужчину тоже никто не примет – это только в веселых оперетках подобные переодевания сходят с рук. Ну и Маркус – даже если его в мешок засунуть, все равно вопросы возникнут: «А что за куль вы тащите, господа хорошие?»
Я глянул на Маркуса – лицо у него чуть порозовело, дыхание вроде как стало ровнее. Это хорошо…
– Дай руку!
Лицо Хелен показалось над краем колодца. Я закрепил веревку, протянул руку и помог летунье выбраться.
Первым делом она стала отряхиваться, а лишь потом уже сбросила веревку. Огляделась, покосилась в колодец – и с чувством спросила:
– Ильмар, как ты сумел подняться?
Ага… поняла!
– Невелик труд, – гордо ответил я. – Вот дальше что делать…
Оставив Маркуса – пусть приходит в себя, мы прошли к полевой кухне. Я в двух словах объяснил Хелен диспозицию.
– Солдат тех… убил? – спросила летунья.
– Нет. Связал.
Хелен кивнула:
– Правильно. Если схватят… не стоит саперов до бешенства доводить. Они народ горячий, всю жизнь под ручку со смертью ходят.
– Если схватят – все одно конец.
– Планёр бы, – сказала Хелен. – А, Ильмар? Может быть, у них планёр поблизости?
Я покачал головой, и Хелен кивнула, признавая призрачность надежд.
– Местности мы не знаем, вот в чем беда, – пробормотал я.
Конечно, это была моя вина. Целиком и полностью. Расслабился, решил, что тихими подземными дорогами выйдем прямо к османам. А надо было подстраховаться!
Хелен кивнула:
– Да… проводник нужен.
В следующий миг я схватил Хелен за руку и потащил в кусты. До меня донесся явственный скрип колес.
– Вот и проводника Сестра ниспослала! – почти весело сказала Хелен, распластавшись на земле рядом со мной. – А? Да еще и телега, для Маркуса!
Я промолчал. Даже если к нам приближается один человек – ничем это не поможет. Приставив к горлу нож, сумеем его разговорить, только что с того? Мимо постов так не проедешь.
Возница и впрямь был один. Рыжий, с щегольскими тонкими усиками, в очень вольно надетом мундире – судя по нашивкам, сержант. Он правил запряженной парой лошадей телегой, загруженной ящиками и бочками, и казался совершенно спокойным.
– Хитрая у него рожа, – задумчиво произнесла Хелен. Ее недавняя паника полностью исчезла. Видать, не на пользу летунам идет пребывание в подземельях.
– Попробуем, – скрепя сердце согласился я. – Сейчас, как только начнет искать поваров…
– Эй! – зычно позвал рыжий сержант. – Провиант приехал!
Я потянулся за ножом – но Хелен взглядом остановила меня. Приложила палец к губам, улыбнулась – и выпрямилась в полный рост.
– Привет! – направляясь к сержанту, сказала она.
Затаив дыхание, я ждал. Что она, решила сама скрутить сапера? Сумеет наверняка, она
– День добрый, мадемуазель, – спрыгивая с телеги, сказал возница. Глаза его шарили по Хелен – он пытался сообразить, кто она такая, надо ли к ней относиться с уважением или можно поприставать немного…
– Я – графиня Хелен, одна из тех, кого вы ищете, – спокойно сказала летунья.
Я едва не вскочил от неожиданности.
– А… – отступая на шаг, произнес возница. Потянулся к поясу, где висел тяжелый бронзовый палаш.
– У меня к тебе предложение. – Хелен миролюбиво развела руками. – Нас здесь трое. Поможешь добраться до границы?
Сержант быстро оглянулся, проверяя, нет ли кого позади, не подкрадываются ли, пока женщина заговаривает зубы. Я сразу зауважал его за это.
– И с какой стати?
– Пять тысяч стальных.
Возница рассмеялся:
– Мадемуазель… не смешите меня. За одного Маркуса в десять раз больше назначено! А он ведь тут?
В голосе его была и настороженность, и опаска, и жадность.
– Здесь, – легко признала Хелен. – Только неужто ты думаешь, будто получишь награду? Полковнику вашему она достанется. А тебе… ну, может, сотню марок и дадут.
Возница мрачно смотрел на Хелен. Похоже, она попала в точку – и сомнений в таком исходе у сержанта не было.
– Поможешь – на всю жизнь денег огребешь, – продолжала Хелен.
– Попадусь – болтаться мне в петле, – огрызнулся сержант.
– А за просто так богатство не дается. Хочешь жить – умей рисковать.
– Откуда я знаю, есть ли у тебя деньги? – после короткого раздумья спросил сержант.
– Гляди.
Хелен протянула руку – и я понял, что она произносит Слово.
Горсть стальных монет возникла на ее ладони.
– Здесь меньше… – прошептал легионер. Глаза у него только что на лоб не вылезли от жадности.
– Есть и еще. Решай, сержант, нам каждая минута дорога.
Он снова оглянулся. Хелен тем временем вернула деньги на Холод.
– Где… эти… – спросил сержант.
– Связанные, в кустах лежат. Далеко, разговора не услышат.
Сержант оскалился, явно уверенный, что повара ничего и никогда больше не услышат. Впрочем, ни досады, ни ярости при этом на его лице не появилось.
– Помоги снять ящики, мадемуазель, – сказал он. – Вот эти два.
Вместе с Хелен они сняли с подводы два ящика, поставили возле стола.
– Зови своих и лезьте на телегу, – продолжал командовать сержант. – Только быстро.
Да не может такого быть! За пять тысяч монет… ну да, деньги огромные, можно ферму завести, можно богатый дом в городе купить, много чего можно – да разве цена это за Маркуса с Изначальным Словом?
Оторопев, я смотрел на сержанта, ждал подвоха. Вот – бросится он сейчас на Хелен…
Но сержант и не думал бросаться.
Я встал – и легионер сразу напрягся, уставился на меня напряженно и опасливо. От Хелен он, в своем простодушии, опасности не ждал. А меня боялся.
Но я пошел к колодцу, нарочно пройдя мимо связанных, слабо ворочающихся поваров, – при моем появлении они сразу притихли. Подхватил Маркуса на руки. Выглядел он получше, но в себя так и не пришел.
Маркуса я понес к телеге в обход поваров. Нечего им все про нас знать. Меня видели – и довольно.
Пока все было нормально. Возница не делал попыток напасть на Хелен, они даже о чем-то беседовали, вполне мирно. Подходя, я услышал слова Хелен:
– …попользовался сокровищницей. А ты что, впрямь поверил, будто мальчишка из Версаля важные документы утащил? Деньги, мой родной, деньги!
Сержант сплюнул под ноги, утер севшую на мундир тонкую ниточку слюны. Кивнул.
Никаких сомнений у него не было – все дело в деньгах, в звонкой стальной монете, что утащил у родного отца младший принц.
– Сюда забирайтесь. – Он кивнул на телегу. – Я прикрою брезентом, а вам уж главное – тихо лежать. Мне сейчас все равно надо в деревню, за провиантом… а деревня почти у границы.
Я кивнул. Сержант снова подозрительно уставился на меня и предупредил:
– По дороге народ непрестанно ездит. Высунетесь – хана вам. У деревни я вас высажу… если расплатитесь честно.
– Все будет честно, – сказала Хелен.
И откуда у нее столько денег? Но спрашивать было не время. Я уложил Маркуса на телегу, лег рядом. К нам забралась Хелен.
Возница еще раз оглянулся, достал с подводы кусок брезента, набросил на нас.
Зачем я на это согласился? Почему поверил в безумную идею летуньи?
Сейчас сержанту – самое время нас пришибить. Схватить какой-нибудь дрын да и оглушить через брезент! А потом – к командиру.
Мгновения тянулись томительно медленно. Я сжался под брезентом, ожидая сокрушительного удара.
И услышал щелканье вожжей. Лошади тронули, заскрипели деревянные колеса. Подвода, раскачиваясь, будто лодка на волне, покатила по траве.
– Быдло… – прошептала Хелен, касанием руки привлекая мое внимание. – Быдло, жадное быдло…
Все презрение аристократки к человеку, преступившему свой долг за деньги, звучало в ее словах. Как ни странно, но на миг мне даже захотелось, чтобы сержант оказался честным и хитрым служакой, что подкатит сейчас к посту – и поднимет тревогу.
И в то же время я понял – Хелен права.
Сколько легионер получает в мирное время? Три марки в неделю. Сержант – пять. Значит, двадцать в месяц. С поощрениями, что по праздникам и после крупных учений, набегает за год марок триста.
Значит, придется нашему сержанту отслужить почти семнадцать лет, чтобы заработать пять тысяч. Это если он не станет тратить денег на пиво и девочек, если не надо ему никого содержать на родине, если не наложили на него взысканий и штрафов, если не произошла по его вине порча казенного имущества.
Так что, скажем честно, двадцать лет из жизни солдата – долой. Молодым пареньком пришел он в армию, пожилым человеком из нее уйдет. Чему остается в сорок лет радоваться? Ну, жениться на молоденькой, торопливо сделать детишек да просиживать вечера в пивной, с такими же отставниками о былых деньках вспоминая.
Мог я понять рыжего сапера. И Хелен, с ее брезгливым презрением к чужому бесчестью, и сержанта, смекнувшего, что появился у него шанс заработать денег и вскоре из армии уйти.
До чего же ужасно, если начинаешь всех понимать! Куда проще – выбрать одного человека, его понимать и поддерживать, а всех остальных – скопом считать бесчестными.
И ведь раньше у меня это получалось легко, без всякого душевного усилия. Может, потому, что не сводила меня жизнь со столь разными людьми, как сводит теперь? Или во мне что-то сдвинулось и заставляет, против моего желания, пытаться всех понять?
Вот что сказал бы Антуан про этого сапера и его корыстолюбие? Небось рассказал бы красивую притчу. Что-нибудь про то, как разбился его планёр в диких землях и было у него с собой много новеньких стальных марок, но не было ни глотка воды и ни крошки хлеба… вот тогда он и понял, какую цену на самом-то деле имеет железо. И был бы прав.
Ну а Арнольд? Если бы снизошел немногословный офицер до ответа, то рассказал бы историю о том, как за пару грошей брат брата зарезал или мать родная дочку для забав солдатам продала. А Жерар мог бы рассказать, как богатство, пусть даже неправедное, послужило добрым делам. Не зря же в Писании сказано: «Приобретайте себе друзей богатством неправедным». А Луиза бы стала собственную судьбу вспоминать, как из-за собственного мотовства вынуждена была свет покинуть.
И все были бы правы.
А ведь это самый простой пример. Деньги, они деньги и есть, хочешь – в руки возьми, хочешь – сочти до последнего гроша. Чего уж говорить, когда дело доходит до вещей тонких, духовных, исчислению не поддающихся? Что для Хелен честь – то для простолюдина блажь. Что для молодой жены, тайком к любовнику ускользающей, ниспосланная небесами святая страсть – то для ее старого мужа гнусная измена и подлость немыслимая. Сядешь за бутылкой вина с обманутым мужем – так всем сердцем его беду поймешь… но только если не к тебе бегала влюбленная изменница.
Телега медленно поднялась по склону, остановилась, и я услышал голоса. Спокойные, ленивые.
– Привет-привет! – крикнул наш возница. – Что, много шпионов поймали, ротозеи?
Ответили ему невнятно, но грубо. Видимо, засиделись караульные на выезде из лагеря саперов. Я собрался. Либо сейчас возница отпустит еще шутку-другую, либо спрыгнет с повозки и завопит: «А вот я вам привез голубчиков, хватайте!»
– Ну что, палинки прихватить? – продолжил возница.
– Только абрикосовой не бери, бери вишневую! – сразу оживился кто-то.
– Чего взрывать-то перестали? – спросил сержант.
– Да вроде как все теперь, земля просела, никому не пройти, – рассудительно ответили ему. – Наверное, больше и не станут порох тратить. Вот ведь злодеи… и людям было хорошо, и Державе не мешало. А теперь, увидишь, цены сразу вверх пойдут!
Вот так! Значит, даже простые солдаты прекрасно ведали про тайные подземные тропы контрабандистов.
– А по мне – так пускай бы вообще не было этого перца! – встрял в разговор кто-то третий.
– Если мадьярки перца есть не станут, то их вообще не расшевелишь, – отпустил шуточку возница. – Ладно, поеду я. Успеть бы засветло…
Вновь заскрипели колеса.
Правильно. Не железо, в конце-то концов таскать контрабандистам подземными дорогами? Душистый перец, крепкий кофе, ароматный табак. Все то, что в Османской империи умеют растить получше, чем в Державе. И никаких налогов в казну.
– Поняли, что натворили? – негромко сказал возница, явно к нам обращаясь. Ни я, ни Хелен отвечать не стали. Но возница продолжал: – Так что пять тыщ стальных – маловато будет. Моя цена – десять.
Мы молчали.
– За нами едут, но далеко, – тем же размеренным голосом продолжал возница. – Шевельнетесь – заметят. А голос не услышат. Так что отвечайте.
– Восемь, – негромко сказала Хелен. – Большего у меня нет.
Возница помолчал, потом кисло сказал:
– Ладно, мадемуазель. Из уважения к прекрасному полу – соглашусь.
Мы лежали, укрытые брезентом, на щелястых досках. Повозка неспешно катилась по проселку. Я придерживал голову Маркуса, чтобы ее не слишком колотило о доски, и думал о том, что мы и впрямь можем выбраться.
А вот наши товарищи или задыхаются в каменной ловушке, или задавило их насмерть падающими камнями.
И пусть никакой силы не было и быть не могло в моей молитве – кто я такой, нераскаявшийся грешник, случайный попутчик мессии, но я взмолился. И вовсе не о том, чтобы спастись нам.
Катила телега неторопливо, дорога стала ровнее, и если бы не страх, то я бы задремал. От спертого воздуха, тепла нагревшегося на солнце брезента, равномерного покачивания.
Но все-таки я ждал неожиданностей.
Где-то через час пришел в себя Маркус. Вскрикнул тихонько, дернулся. Видно, открыл глаза, и показалось ему, что лежит он, засыпанный, в подземелье…
– Тихо, тихо… – успокаивающе сказала Хелен. – Не шевелись. Мы выбрались, мы в телеге и пробираемся к границе.
– У меня получилось… – тихо сказал Маркус. – Ильмар?
– Да, – сказал я.
– Книга… у тебя?
– У меня. Все в порядке, молчи.
Он помолчал секунду, потом с гордостью спросил:
– А хорошо получилось?
– Очень хорошо. Отдыхай. С нами нет Арнольда, нести тебя некому. Так что соберись с силами.
Но Маркусу не отдыхалось. Пришлось тихонько рассказать ему все, что произошло.
– А как границу переходить? – сразу поинтересовался он.
– Пока не знаю. Лежи.
Скрипели колеса, временами хлопали вожжи, корыстолюбивый сержант мурлыкал какую-то песенку. Телега поднималась на холм, потом начала спускаться, лошади побежали быстрее.
– Это трудно было, – сказал Маркус. Он все время возвращался мыслями к своему подвигу. – Очень. Ильмар, как ты думаешь, остальные спаслись?
– Не знаю, Марк.
На какое-то время он замолчал. А потом сказал с уверенностью в голосе:
– Наверное, да. Я бы почувствовал, если они… Как мы их найдем?
– Если они уцелели, то выйдут к тому же селению. Там и встретимся. Может быть, смогут добраться и Йенс с Жаном…
– Это тот монах, что тебе помог спастись?
– Да, – не вдаваясь в детали, сказал я. – А Жан – твой лекарь.
Я не помнил, рассказывал ли Маркусу про него. Но он не удивился:
– Хелен говорила… пока ты был в Урбисе.
Даже сейчас я улыбнулся. Так это прозвучало: «был в Урбисе». Словно в гостях я там был, с визитом.
– Он хороший, – продолжил Марк. – Только старый уже совсем. Зато…
Что хорошего хотел сказать Маркус о Жане, я так и не узнал. Телега резко остановилась. И возница громко сказал:
– Ну что, слезайте. Приехали.
Откидывая брезент, я готов был увидеть вокруг десяток-другой легионеров – со взведенными пулевиками и мечами наголо.
Нет.
Телега стояла в лесистой лощинке между двумя пригорками. Наш проводник уже спрыгнул с козел и сейчас стоял с двухзарядным пулевиком в руке. Впрочем, оружие он держал стволом вниз.
– Пойдете направо – выйдете к границе, – пояснил он. – Меньше километра пройти надо. Там перелески, может, и не заметят вас…
Прищурившись, он посмотрел на Маркуса, которому Хелен помогала слезть с телеги:
– Прихворнули… э… ваша светлость?
Марк, окинув его пренебрежительным взглядом, промолчал. Сержант не обиделся. Даже улыбнулся:
– Счастлив был везти особу владетельных кровей… Ну, госпожа графиня, честно мы дела ведем?
Хелен кивнула:
– Да.
Вытянула руку. Повеяло холодом, и на ладони заблестели блестящие двадцатимарковые монеты.
– Я всегда знал – рыжим в жизни везет, – удовлетворенно произнес возница.
– Бери, – предложила Хелен.
Сержант погрозил ей пальцем:
– Э, нет, мадемуазель. Я тут повспоминал, вы вроде как летунья… небось обучены всякому. Подходить не стану. Бросайте монеты на дорогу, я буду считать.
– А где гарантия, что, получив деньги, ты нас не застрелишь? – спросила Хелен презрительно.
– Сами говорили – хочешь жить, так умей рисковать, – осклабился сержант.
Помолчав, Хелен швырнула монеты в дорожную пыль. И еще раз. И еще. И еще.
– Четыре тыщи, – сказал сержант. – До монетки считать не буду, поверю.
Хелен последний раз достала из Холода деньги. Бросила на дорогу.
– Пять, – согласился сержант.
– Всё, – сказала Хелен.
– Разговор был о восьми! – резко воскликнул сержант.
– Изначально – о пяти. Больше у меня нет. Ты шантажировал, мне пришлось соврать. Клятва, данная под угрозой, не считается.
Сержант задумчиво покачивал пулевиком. Я видел, что Хелен напряглась, да и Маркус, едва стоящий на ногах, готовился к чему-то. Неужели снова попробует Словом оружие забрать?
– Эх, знал я, что высокородные господа всегда обманут простого служаку, – горько сказал сержант. – Ладно, господа хорошие, идите. Рори Брэй – честный человек.
Так он ирландец…
Теперь понятно, почему честный сержант Брэй так легко изменил Державе. Никогда гордые обитатели северных островов не были верными подданными.
Медленно, стараясь не поворачиваться к Рори спиной, мы начали пятиться в лог. И вдруг Маркус, остановившись, выкрикнул:
– Сержант Рори! Хотите пойти со мной?
Вот оно что. Правильно! Да как я сразу не понял? Не случайно он стал нам помогать, и не из корыстолюбия. Просто рок судил ему стать одним из нас!
Но Рори моих надежд, мгновенно вспыхнувших, не оправдал. Покрутил пальцем у виска и весело сказал:
– Спасибо, уважаемый! Не хочу.
Мне удалось поймать взгляд Маркуса.
И я увидел в его глазах самую настоящую растерянность.
Граница – она лишь черта на карте. Между провинциями и то по старинке рисуют рубежи. А порой сцепятся префекты и графы, так дело доходит до самых настоящих войн… будто не все равно, кто больше дани для Дома соберет.
Но между Державой и Руссией, между Державой и Османской империей границу по-настоящему охраняют. Ничего не поделаешь, всякое в прошлом бывало. И пусть сейчас Владетель с Ханом и Императором любезными посланиями обменивается, но это строгости не отменяет.
Теперь же из-за нас границу охраняли как никогда.
Перелески здесь были вырублены, поля – выкошены. И прямо по этой неживой полосе земли пролегала полоса мертвая – выжженная, черная, просматриваемая во все стороны. Каждый километр вдоль границы стояли высокие смотровые вышки, и на площадке я разглядел не то двух, не то трех стражников. Кажется, у одного даже пулевик с собой был…
– Днем никак не пройти, – сказал я. – Гляди, Хелен…
Мы лежали в самом конце распадка, скрытые высокой травой. Хотелось верить, что скрытые надежно…
Летунья кивнула. Взгляд ее, пристальный и вдумчивый, обежал вышки и остановился на угрюмом здании, притаившемся у кромки леса.
– Барак видишь, Ильмар? Это пост Стражи. Когда границу усиливают, то на пост помещают человек восемь – десять. Чуть что – с вышки подают сигнал, они бросаются на перехват. – Она поморщилась, добавила с неохотой: – И еще должны быть конные разъезды. С интервалом в четверть часа, с полчаса… Стопчут.
– Нам отсюда до границы бежать минут десять – пятнадцать, – прикинул я. – Да и потом… чтобы от пуль скрыться… Хелен, а где османские пограничники?
– У них другая тактика, – отозвалась Хелен. – Их посты стоят в километре от нашей границы, там тоже вышки… вон, видишь, навесы виднеются, круглые такие? Если что – высылают янычаров на перехват. А к ночи выставляют вдоль рубежа секреты с собаками.
Былое воодушевление начало меня покидать.
– А денег у тебя не осталось, Хелен?
Летунья иронически посмотрела на меня:
– Остались. Это Арнольду спасибо… он у баронессы подарок вытребовал к свадьбе. Ну и оставил мне на сохранение.
– К свадьбе? – не понял я.
– Да какая разница, что сумасшедшей старухе сказать? – вскинулась Хелен. – К свадьбе. Бабка-то не бедная, пришлось – так я бы ее сама обворовала.
– Конечно, я вор… – пробормотал я.
Хелен наклонила голову, ожидая.
– Но такой хитрости бы не придумал, – закончил я.
Удовлетворенная летунья кивнула. И сказала:
– Подкупить не удастся. Это одного человека деньгами соблазнить легко. А там – десятки… друг друга испугаются. Да и нет у нас такой прорвы марок.
Замолчав, она мрачно уставилась на сторожевые вышки.
– Марк, есть у тебя какие мысли? – позвал я.
Мальчишка не ответил. Я обернулся и увидел, что Маркус сладко спит, подложив руку под голову.
– Пусть, – сказала Хелен. – Он на ногах еле держится, ты его совсем загнал.
– Да я не прочь, чтобы Маркус ехал в дилижансе на мягких подушках, – сказал я. – И мы где-нибудь рядом… Хелен? Дилижансы тут наверняка ходят…
– И что нам с того?
Я молчал. Думал.
Границу, конечно, закрыли. Для простых граждан, что из села в село собрались сходить… народ-то что на этой, что на той стороне – весь родственными узами перевязан.
А дилижансы, что ходят между державным Аквиникумом и османскими Тимишоарой, Крайовой или Софией, вряд ли остановят. Там публика серьезная. Досмотрят, но…
– Нет, не думаю, – сказала Хелен, будто мысли прочла. – Слишком ставки высоки. Я тебя уверяю, Ильмар, все дилижансы сейчас стоят в ближайшем от границы селе. А если уж и пропускают – то с полным досмотром, даже мышь не спрячется. Ильмар, не надо напрасных надежд.
– Но должен же быть путь? – спросил я.
– Дождаться ночи… – Хелен сама покачала головой. – Ох не знаю… Тех солдат или нашли, или вот-вот заметят. Сразу станут нас искать, прочешут весь район. Даже если не догадаются, кто и куда нас вывез, все равно наткнутся.
– Не в бой же на стражников идти? – воскликнул я. – Тут никакая отвага и сноровка не помогут!
– Не помогут, – согласилась Хелен. – Да и с тем ирландцем не помогли бы. Вот алчность – помогла… Давай не придумывать авантюр, Ильмар. Будем все же ночи ждать.
Я молчал, не спорил, хотя и понимал – ждать ночи смертельно опасно.
– Интересно, что командиры пограничной страже сказали… – размышляла вслух Хелен. – Саперам – почти что правду. Может, и им… Хотя, с другой стороны, легионеры и Стража – разница большая…
– Хелен, а что произойдет, если упадет вышка? – спросил я.
– Какая?
– Ну, одна из сторожевых. Или лучше две.
Хелен задумалась.
– Две – это уже не случайность. Решат, что диверсия.
– Чья?
Летунья пожала плечами:
– Ну, чья… Османская. Насторожатся… да нет, Ильмар… суматоха будет, но нам от того только хуже!
– А если еще и у осман вышки упадут?
Хелен пожала плечами:
– Вышлют к границе патрули. Но…
Я повернулся и подергал Маркуса за плечо. Мальчишка открыл глаза.
– Силы есть? – спросил я без обиняков.
– Какие? – со вздохом ответил Маркус вопросом на вопрос.
– Марк, мы снова в ловушке. Не хуже той, подземной.
Тоскливо он на меня смотрел. Тоскливо и загнанно. Но я сейчас жалости поддаваться не мог, она нас только к смерти могла привести. И потому сказал жестко:
– Тебе придется сделать еще кое-что. Потруднее… чем в катакомбах.
– Говори, – попросил Маркус.
– Видишь вышки?
Он кивнул. И тут же замотал головой:
– Нет…
– Не сможешь?
– Ильмар. – Маркус наморщил лоб, будто пытаясь облечь в слова те ощущения, которые никогда вслух не высказывал. – Чем дальше, тем тяжелее тянуться Словом. Я не смогу взять вышки на Слово.
– Вышки – не надо! Вытащи все гвозди из досок. Чтобы вышки рассыпались.
Маркус неожиданно улыбнулся:
– Как епископ Геллерт?
– Да. Тоже слышал эту легенду?
– Мне Арнольд рассказывал…
Маркус приподнял голову, осматриваясь. Кивнул:
– Да. Я смогу.
– И сознание не теряй, – велел я, будто раньше Маркус по собственной воле лишался сознания. – После этого тебе придется дотянуться до тех вышек… османских…
Он очень долго молчал. Потом сказал:
– Верни Книгу.
Я повиновался.
Маркус не стал ее открывать и читать, как я вначале подумал. Просто взял в ладони, подержал немного, закрыв глаза.
И сказал:
– Не знаю. Может быть, сумею, может быть, нет.
Хелен хотела было что-то сказать – я остановил ее взглядом. И прошептал:
– Марк, ты помнишь свои сны?
– Да, – не уточняя, какие, ответил он.
Мы оба знали, о чем речь…
– Он ждет, – сказал я. – Две тысячи лет – ждет. В Холоде. В аду.
– Я тоже – в аду, – вдруг прошептал Маркус.
– Ты – не он. – Я взял его за худенькие плечи, сжал пальцы, понимая, что причиняю боль. Но только боль сейчас могла нам помочь. Корысть и страх, боль и жестокость. Чужая кровь, что сейчас прольется вместо нашей… – Ты другой, Маркус. Тебя тоже не спросили, хочешь ли ты прийти. Но ты пришел, ты начал свой путь. Теперь – терпи.
– Я терплю.
– Я бы сделал все сам, Маркус. Все, что в человеческих силах. Но тут не хватит человеческих сил. Нам надо отвлечь Стражу – и нашу, и османскую…
Маркус открыл глаза. Посмотрел на меня – и горько улыбнулся.
– Сейчас?
– Да, – сказал я.
Хелен торопливо сказала:
– Но ведь если это не поможет, мы только выдадим…
Маркус ее уже не слушал. Он протянул вперед руку, и глаза его выцвели, утратили жизнь.
Ничего не происходило. По-прежнему стояли на вышках караульщики.
– Готово, – сказал Маркус.
Я уставился на вышки, ничего не понимая. Почему они не рассыпаются?
И тут один из караульных сделал шаг.
Вышка зашаталась. Будто построенный из спичек домик, что пребывал в шатком равновесии, пока на него не села муха.
До нас долетел пронзительный вопль, лишь чуть смягченный расстоянием.
А следом – негромкий хруст, будто раздраженно газету комкают.
На второй вышке охранники бросились к перилам, пытаясь разглядеть, что происходит. И тут же полетели на землю – перила рассыпались у них под руками.
– Давай… османские… – скомандовал я.
Две сторожевые вышки грудой дров валялись на земле. Клубы пыли плыли в воздухе – и впрямь можно поверить, будто под них слабенький фугас заложили…
– Есть… – прошептал Маркус.
Я обхватил его, чтобы Маркус не упал лицом в землю. Но удивительное дело, он сознания не потерял. Лишь лицо стало бледным, дышал он прерывисто и часто.
С горизонта исчезли площадки османских вышек.
– Только бы вышло… – пробормотала Хелен, с тревогой глядя на Маркуса.
– Уже вышло, – сказал я.
– Это полдела, надо, чтобы стражники сцепились друг с другом, – отрезала Хелен.
Кивнув, я стал наблюдать.
Некоторым стражникам повезло. Двое отползали от дровяных куч, в которые превратились вышки. Один отбегал, даже не прихрамывая. Из барака выскакивали стражники с мечами наголо. Я насчитал полную дюжину. У одного даже был пулевик.
Ну и застава!
– Гляди! – Хелен указала в сторону.
Вдоль границы скакал разъезд – десяток всадников. Кони казались бодрыми – видно, пришпорили их, только увидев падающие вышки. Возле первой двое спешились и стали разгребать завал. Один из всадников вдруг остановился, крикнул что-то и поскакал обратно.
К заставе, за помощью. Даже не надо гадать.
Мы ждали.
Времени у нас было – ну с полчаса, при самом хорошем раскладе. А потом соберется здесь столько Стражи, что ноги бы унести…
Тем временем показались и османские пограничники, вынеслись на рысях из чужих перелесков. Их было больше – десятка три, все конные. Вряд ли они всерьез считали, что их вышки обрушили державные диверсанты. Но что были взбудоражены и напряжены – это уж точно.
Ясное дело, наша Стража появление янычаров без внимания не оставила. Несколько человек продолжали возиться с рухнувшими вышками, но большая часть, включая всех всадников, выдвинулась навстречу.
Так они и гарцевали по низкой траве, вдоль черной горелой полосы, не отнимая рук от оружия, но и в схватку вступать не спеша. Все-таки мир нынче, пусть Держава от своих претензий на южные земли не отказалась…
– Они не станут, не станут драться. – Голос Хелен от напряжения стал чужим и злобным. – Что же ты наделал Ильмар, ты все испортил!
Я не отрываясь смотрел на пограничников. Оттого и не понял сразу, что произошло. Тяжко, будто старик, вздохнул Маркус. Крепким словцом ругнулась Хелен.
Один из наших стражников, нелепо взмахнув руками, крутнулся и упал с лошади, успев лишь вскрикнуть от неожиданности. Так кричат, получив в грудь арбалетный болт.
Или – когда исчезает под тобой надежно притороченное седло.
Громыхнули два выстрела подряд – наши стражники падение всадника случайностью не сочли. Выстрелы были удачны. Под одним янычаром убило лошадь, другой – схватился за плечо, а конь его, почуяв слабость седока, сам развернулся и понесся прочь от боя. Остальные, обнажив кривые сабли, ринулись через границу. Черный пепел взвился под копытами коней.
Наш разъезд не струсил. Сверкнули стальные палаши, выкрикнул команду старший – и неполный десяток державной Стражи поскакал навстречу врагу.
И хоть это было неправильно, и даже стыдно было бы мне, самому затеявшему эту свару, восхищаться отвагой пограничников – я восхитился.
Никаких надежд они не питали. Разве что получить не смертельную, пускай и тяжкую рану, упасть, да уцелеть в горячке боя и танце копыт.
Опустились палаши, упали сабли. Человеческий крик и лошадиное ржание слились воедино, верховые смешались, закружились – и державных всадников осталось трое или четверо. Но уже бежали к конным солдаты, обученные драться против кавалерии, и, перезарядив пулевики, готовились дать новый залп наши стрелки…
– Ильмар!
Хелен зло толкнула меня в плечо, и я сбросил оцепенение. Вот он наш шанс, единственный. Пока граница не просматривается с вышек, пока все ближайшие пограничники заняты в смертельной сече. Я вскочил, поднял беспамятного Маркуса. Он все-таки лишился сознания – забрав на Слово седло нашего всадника.
Мы побежали к границе.
Лишь один из пограничников заметил нас. Окровавленный османский янычар, на миг вырвавшийся из кровавой схватки. Он придержал коня, решая, что делать. Промедление стало для него роковым – кто-то из державных пограничников успел перезарядить пулевик и выстрелить.
Остальным было не до нас. Они были слишком заняты, убивая друг друга.
Только в детские годы, слушая рассказы пастыря или учителя о чужедальних странах, можно верить в силу граничной межи. Мол, до нее наша земля, правильная и понятная, а сразу за ней – странные языческие земли.
На самом-то деле, чем ближе к границе приближаешься, тем меньше вокруг родного и привычного. Вот взять Паннонию – вроде как наша земля, и вера у всех правильная, и Стража на улицах привычно-вороватая, и деньги привычные… а все-таки чувствуется – край Державы. И на романском мало кто говорит, и обычаи непривычные, и кухня своя.
А перейдя границу, не сразу понимаешь, что попал в чужие края. Деревья вокруг те же, и солнце не успело сдвинуться на небе, и тот порыв ветра, что застал тебя на державной земле, веет и на чужой. И лица у людей те же, и язык поначалу схож. Не зря говорят: если будешь путешествовать пешком, то весь мир обойдешь и не заметишь, как меняются наречия.
Так что граница на самом деле не стена, разделяющая свое и чужое. Скорее – горный хребет, перевалив который надо еще немало пройти – чтобы ощутить чужую землю.
Мы прошли немного. Километров пять-шесть. Самая большая удача была в том, что удалось миновать разрушенные Маркусом сторожевые вышки незамеченными – видно, все османские пограничники бросились к рубежу. Миновали неширокую, но густую полоску леса. Нарочно его насадили, что ли? Вражеской коннице преграду создавать, а заодно как укрытие для стрелков…
Дальше пошли поля сладкого перца – по осеннему времени уже убранные, лишь иногда мелькал среди листвы сочный красный бочок. По утоптанной, хотя и пустынной дороге мы двинулись на юг. Я шел за Хелен, нес, перекинув через плечо, Маркуса. Рука уже онемела, но отдыха я себе не давал. Вот ведь незадача: будь младший принц лет на пять-шесть младше, так куда легче бы пришлось…
– Ты нормально, Ильмар? – спросила Хелен. Поняла, что силы мои переоценивать не стоит.
– С трудом, – честно признался я. – Но еще немного пройду.
– Что теперь делать-то, – вслух рассуждала Хелен. – По-османски я десяток фраз знаю, да и все. Деньги у меня еще есть, но деньги державные…
– Как здесь относятся к чужестранцам? – спросил я.
– По-разному. Если выправлено разрешение на въезд – так никто не обидит. Если нет… – Хелен покачала головой. – Османы лазутчиков побаиваются.
– Но ходят же сюда контрабандисты, торговля опять же…
– У контрабандистов – половина родственников здесь живет. Тоже мадьяры, только другой веры. Сам знаешь, раньше эти земли под Державой были. Та же самая Паннония.
– Да? – поразился я.
Хелен вздохнула. Оглянулась – ничего подозрительного не заметила и заговорила:
– В тысяча шестьсот шестьдесят четвертом году, при Сенготарде, османы разбили державные войска и захватили земли почти до Варшавы. Потом их под Веной разбили… потом Держава с Ханством в Священный Союз объединилась, у Ханства тоже на осман зуб был. Ну и погнали… Большую часть Паннонии вернули, руссийцы Азов и Кавказские горы захватили. А в Трансильвании османы встали насмерть. В реке Днестр вода от крови покраснела – столько там осман и руссийцев полегло. И у нас тоже… немало. Вот и заключили в тысяча шестьсот девяносто девятом году Карловацкий мир.
– Это я знаю. Только ведь Карловацкий мир – это когда мы все свои земли вернули!
– Не все. Мы Паннонию не всю вернули, и Трансильванию не отбили. Ханство как ни зарилось на Болгарию, тоже ничего не добилось. В военных училищах, Ильмар, историю честнее излагают.
Летунья помолчала, после чего, уже бодрее, добавила:
– Нам одно на пользу, Ильмар. Со времен Махмуда Справедливого османы перестали покоренные народы насильно в свою веру загонять и свой язык навязывать. Так что здесь и впрямь не османы, а мадьяры и румыны живут. Все проще.
– Был бы с нами Петер… – сказал я. И замолчал. Где он сейчас, исцеленный Жераром юноша? Бредет подземными ходами? Или лежит в каменной могиле?
– Был бы… – эхом откликнулась Хелен. – И еще Арнольд, чтобы Маркуса нести. И еще руссийский шпион, чтобы в тайных местах останавливаться. И Жерар, и Луиза…
Она остановилась, глянула на меня и предложила:
– Давай отдохнем, на тебе уже лица нет.
Мы отошли в сторону от дороги, сели среди кустов, так, чтобы успеть вовремя затаиться при опасности. Маркусу я положил под голову скатанную куртку, смочил водой из фляжки губы. В сознание не приходил, но и умирать не собирался. Да и выглядел спящим, а не лишившимся сознания.
– Думаю, он скоро проснется, – сказал я.
Хелен кивнула. Тоже легла, глядя в небо. Улыбнулась чему-то.
– Планёр бы тебе… – догадался я.
– Да. Через час были бы в Крайове… Ильмар?
– Что?
– Знаешь, чем хорошо в армии?
– Обед всегда вовремя дадут, – буркнул я. Больше ничего хорошего мне не вспоминалось.
– Да нет. – Хелен тихо рассмеялась. – Как раз с обедом не всегда получалось… Тем хорошо, что не надо себе голову лишним забивать. Задачу поставили – выполняешь. Не можешь выполнить – умираешь или под трибунал идешь. Но невозможного делать не заставят. Лететь без планёра не прикажут, стрелять без пороха не велят. А тут мы… только этим и занимаемся.
– Это тебе, офицеру, так кажется, – съязвил я. – Нас только и заставляли, что с голыми руками против сабель и пулевиков воевать.
– Ильмар…
Я глянул на нее.
– Придумай что-нибудь, Ильмар. У меня не получается. Вот перешли мы границу, и что теперь? Чужая страна, да еще после схватки этой переполох начнется…
– Придумаю, – пообещал я. – Нам главное, чтобы Маркус в себя пришел, и своими ногами идти начал, поверь.
– Я смогу, – произнес слабый голос.
Хелен резко привстала. Маркус, хоть и с натугой, тоже приподнялся и сел. Прижал ладони к вискам, будто с мигренью борясь, потом улыбнулся:
– Смогу.
– Ты быстро оправился, – только и сказала Хелен.
Маркус кивнул. Спросил:
– Все нормально? Мы в Османии?
– Да, но еще недалеко от границы. – Хелен остановила его попытку встать. – Ты бы полежал, Маркус.
Он не стал спорить. Хелен нежно, словно мать, обтерла ему лицо смоченным в духах платочком. Запах, прохладный и тонкий, вмиг поплыл в воздухе, заглушая тяжелый дух осеннего поля.
– Твоя сила очень быстро растет, Маркус, – сказала она. – Ты заметил, стоит тебе преодолеть себя, приложить усилия – и ранее недоступное становится простым?
Марк улыбнулся.
– Возможно, нам даже не придется ждать твоего возмужания, Маркус, – рассуждала вслух Хелен. – Когда ты сможешь полностью овладеть Изначальным Словом, выучить его в совершенстве…
– Я и так его знаю, – поправил Маркус. – Дело в другом. Вот ты можешь поднять десять килограммов. И двадцать можешь. И тридцать, наверное.
– И пятьдесят смогу, – уверенно сказала Хелен. – На высоте рули тягать – не каждый мужик сумеет.
– А сто? – спросил Маркус. И не дожидаясь ответа, пояснил: – Я знаю, как взять на Слово… ну, все что угодно. Но не могу. Пока.
– Но уже скоро сможешь, – сказала Хелен. – Не теряя сознания, не уставая… так?
– Угу.
Они разговаривали, а я осматривал окрестности. Но все пока было спокойно. И я спросил, скосив взгляд на Маркуса:
– А к чужому Слову сможешь дотянуться?
На этот раз Маркус ответил не сразу. Трудно слепому объяснить, какого цвета у него глаза…
– Когда тянешься в Холод, – сказал он наконец, – то словно бы на ощупь ищешь. Представь, что положил что-то в темной комнате, а потом пытаешься найти. Если помнишь, что ты ищешь, или где оно лежит – то нетрудно. А чужое Слово… наверное, надо, чтобы свет зажегся.
– Скорее бы. Даже если ты сумеешь Словом целую армию разоружить – это не выход. Голыми в бой пойдут и сомнут. Руки тебе свяжут, рот заткнут – вот и все, ничем Слово не поможет. А вот когда у тебя будет власть над всеми сокровищами мира…
Маркус все-таки сел, досадливо отстранив пытавшуюся остановить его Хелен. Сказал:
– Нам надо быстрее добраться до Крайовы. Я уверен, все остальные сумели спастись… и они будут нас ждать.
И такая уверенность слышалась в его голосе, что я поверил. Без остатка, будто дурным сном были рушащиеся стены катакомб, заполнившая воздух пыль и чей-то отчаянный крик…
– Тогда в путь, – сказал я. – Нам бы тоже спастись не мешало.
По всем воровским правилам, а может, и по правилам тайных лазутчиков, нам предстояло двигаться вдали от сел и городов, таясь от встречных. Вообще-то куда лучше прятаться в толпе, чем в чистом поле, но это на своей земле. Мы же шли по Османии. Даже в самые спокойные времена любой деревенский староста (или кто тут, у осман, вместо старосты) не преминул бы проверить наши подорожные. А уж сейчас, после стычки на границе, и говорить нечего!
Об этом я сразу же сказал Хелен и Маркусу, чтобы не рассчитывали зря на горячий ужин и чистые постели. Но судьба распорядилась иначе.
К вечеру дорога вывела нас к большому селу. Километров за пять от него мы с дороги сошли – слишком уж часто стали попадаться повозки, от которых приходилось таиться в поле. Так что шли мы по меже между полями, по мягкой от недавних дождей земле. Медленнее, конечно, но зато спокойнее.
Село было большим. В нем стояла не только мечеть, но и храм Сестры-Покровительницы – маленький, неброский, на самом отшибе, но все-таки…
В поле, в километре от околицы, где стоял храм, мы и остановились на совещание.
– Османы почитают Искупителя и Сестру как пророков, – сказала Хелен. – Искупителя молят о богатстве и процветании, а Сестру – о прибавлении в семействе, о благополучном разрешении от бремени. Так что храмы вдоль границы встретить можно, только не надо там помощи искать.
Я и не собирался за поддержкой в храм обращаться, но Хелен слушал внимательно. Кое-что интересное про Османскую империю она и впрямь знала.
– Если бы у нас были хоть какие-то документы, – продолжала Хелен, – можно было бы выдать себя за паломников, пешком идущих на поклонение святым местам. Османы последние годы паломников пропускают охотно, препятствий не чинят… деньги – они всем нужны.
В том, что паломники к святым местам пешком ходят, через всю Османскую империю, я сомневался. Рядом с храмом Сестры виднелся караван-сарай, рядом с которым стояли два дилижанса. Видимо, хоть под строгим досмотром, но дилижансы через границу все-таки пропускали. Из одного дилижанса лошадей уже выпрягли, из другого – как раз распрягали, и к храму тянулись люди. Ну кто ж еще, кроме паломников, первым делом бросится на молитву – не умывшись, не переодевшись с дороги…
– А ведь наверняка у кого-то на Слове лежат подорожные документы… – сказал Маркус. Вроде и с иронией сказал, но при этом раздумчиво. Так умный ребенок мечтает – не вырасти и на дочери Владетеля жениться, а разбогатеть, и свой бакалейный магазинчик завести…
Хелен стала рассказывать какую-то придворную сплетню, о том, как мелкий баронишко из Германии решил отправиться на покаяние и исцеление от пьянства в святые места. Но по пути, по своему обыкновению, напился пьян, был схвачен османскими стражниками на улицах Софии в совершенно непотребном виде и по суровым османским законам нещадно бит плетями. Нахлебавшись позора, барон путь продолжать не стал, а вернулся в Державу. Однако османские плети исцелили его от пьянства ничуть не хуже святых отшельников в иудейских пустынях. Владетель же, которому барон подал петицию с жалобами на обиду, лишь рассмеялся и повелел: если еще раз барон напьется, то бить его плетями станут державные стражники, ибо надо проверить целебную силу и державных плетей.
Я слушал вполуха, а сам смотрел на храм и дилижансы. Большие дилижансы, хорошие. Там и отдельные кабинки первого класса есть, и второго класса места, и третьего – на крыше… К Богу на покаяние каждый по-своему ходит, в меру достатка. Высокородные пассажиры вряд ли и заговаривать станут с лавочниками и куртизанками из третьего класса…
Ох рискованно!
Ну а пешком сотни километров идти – многим ли безопаснее?
Я посмотрел на дорогу – и увидел, как катит к селу еще один дилижанс.
Ну чем не знак?
– Хелен, – сказал я. – Они тут на ночь остановятся, верно? Три дилижанса. Друг друга паломники толком не знают.
Умница летунья, сразу все поняла! Взгляд мой на дорогу проследила, расстояние до караван-сарая прикинула, тревожно глянула на Маркуса.
Он тоже все понял. И загорелся – не по трезвому расчету, и не по изнеженности, а лишь по детской тяге к авантюрам.
– Давайте! По полю ползком…
– В полный рост и ближе к дороге подходя, – прервал я его. – Человек, который таится, сразу подозрения возбуждает. Идти спокойно, между собой разговаривать, держаться ближе ко мне.
Наглость это была непомерная. Лишь однажды я так рисковал – когда в замке каталонского графа, куда зван не был, но в ливрее лакея прошел, этому самому графу за обедом прислуживал. Но там уж выхода не было, либо стоять молчаливой тенью, пытаясь сообразить, какое блюдо подавать, либо на колени падать и во всем каяться…
И мы пошли к караван-сараю.
Сумерки – вору лучший друг. Днем тебя сразу видно, ночью ты ничего не видишь. А вот на закате или на рассвете человек лишь то видит, что хочет увидеть. Не зря же большинство чудес к вечеру случается.
К караван-сараю мы подошли минут через десять после того, как дилижанс подъехал. Самое время – кучера вместе со смуглыми мальчишками с конюшен распрягали лошадей, кто-то вытаскивал из дилижанса объемистые баулы, кто-то шумно требовал номера получше, отвечающего его высокому положению и толстому кошельку. Обслуга караван-сарая носилась как угорелая – нечасто, наверное, останавливались на ночлег сразу три дилижанса.
Потолкавшись во дворе, мы поняли из разговоров, что так и есть. На границе дилижансы проверяли с безграничным рвением. Заставили весь багаж открыть – даже такие сумки, куда человек никак не втиснется. Дилижансы едва лишь не разобрали – и нашли немало контрабанды, рассованной по укромным местам. Хозяев у незаконного железа и запретного спиртного, как водится, не оказалось. Не меньше пришлось выдержать и паломникам. Всех, и мужчин и женщин, тягали за волосы – проверяя, не парик ли это. По лицам водили мокрой губкой, ища грим. И нашли его немало – женщины, все как одна, до сих пор были в истерике. Под конец мужчин и женщин отделили друг от друга, заставили раздеться догола и еще раз осмотрели – на этот раз нагишом.
Ясное дело, хорошему стражнику такие строгости не требуются. Но, видно, приказ был спущен сверху, и ослушаться его побоялись.
– Нужно снять номер, – шепнула мне Хелен. Я покачал головой. Вот уж что-что, а на кровать нам рассчитывать не приходилось. Именно тут могли потребовать подорожную.
– Пойдем в ресторан, – решил я. – Там и заночуем.
Ресторан был тут же, при караван-сарае. Небольшое дощатое здание, стоящее от двухэтажной гостиницы в сторонке, но почему-то рядом с конюшней. Кто ж так догадался строить… Здесь тоже было изрядно народа, видно, из первых двух дилижансов, но они вели себя куда спокойнее – сытная еда успела заглушить обиду на пограничную стражу. Кое-кто даже хохотал, вспоминая суровый досмотр и тупые вопросы стражников.
Мы устроились в уголке обставленной плетеной мебелью веранды, рядом со стайкой чинных молодых девиц, поглощавших под присмотром немолодой монахини постную кашу. То ли насовсем в какой-то монастырь в Иудее отправлялись девицы, то ли, за благочестие и учение, их послали на поклонение к святым местам – колодцу, Сестрой выкопанному, или переправе достопамятной… Но нрава девицы были строгого – одеты просто и небогато, ели тихо, глаз от тарелок не поднимая, молитву благодарственную раза три прочитали, встали будто солдаты по команде и вслед за своей наставницей гуськом удалились почивать. Их место тут же заняла большая семья, на паломников уже не слишком походившая – скорее, это был купец, своих отпрысков к торговому делу приучавший. Младшему пареньку лет было как Маркусу, и, чует мое сердце, намучился он на границе…
Строгого поста в подражание монахиням мы соблюдать не стали, заказали и жгучего гуляша, и жареных говяжьих медальонов. Вина, конечно, не было, но вот легкое светлое пиво османы грехом не считали, и мы взяли по кружке – мне с Хелен большие, Маркусу маленькую.
Как же, оказывается, хотелось горячей еды!
Ели мы молча, старались не торопиться, хотя и не сговаривались о том. Получалось это плохо, но никто на нас внимания не обращал. В зале ресторанчика появились местные музыканты, заиграли медленный вальс, чуток фальшивя, но с чувством. Несколько парочек даже принялись танцевать. Темнело все сильнее, и важный усатый османец прошел по ресторану, разжигая висевшие по стенам керосиновые лампы.
– Ильмар, долго нам не просидеть, – расправившись с гуляшом, вполголоса сказала Хелен. – Это в державном ресторане можно всю ночь кутить, и никто не удивится. А тут? Пиво пить, кружку за кружкой? Час, другой – народ по номерам разойдется. Останемся на всеобщее обозрение.
– На всех в гостинице номеров не хватит, – упрямо сказал я, хоть и понимал правоту летуньи.
– И что с того? Кто победнее – лягут спать в дилижансах, на своих местах. Кто побогаче… Другой гостиницы в селе, может, и нет, но поверь моему слову – сейчас прислуга свои комнаты освободит, по домам ночевать разойдется. Надо снять номер!
– Опасно.
– Ильмар, сидеть так – еще опаснее! – Хелен нахмурилась. – Ну что ты упрямишься? Давай пойду я, с женщины вряд ли документы затребуют, а потом вы с Маркусом присоединитесь…
Я молчал. Не нравилась мне эта идея. Мы в безопасности, пока сидим в толпе соотечественников, да еще и с трех разных дилижансов. Я-то с самого начала думал о ресторане, надеясь просидеть всю ночь в пьяной компании. Забыл, что у османов ни вина, ни коньяка, ни наливок в открытую не подадут. А люди и впрямь потихоньку расходились. Сейчас уже зал заполняли в основном те, кто в последнем дилижансе подъехал…
– Пойдем в храм Сестры, – решил я наконец. – Будет так… ты моя жена, Маркус наш сын, а едем мы к святым местам, молиться об исцелении разбитой параличом дочери, оставшейся в Державе. У нас обет ночами не спать, а молиться Сестре. Пойдет?
Хелен неуверенно кивнула. Само собой, если сказать священнику, что нам требуется ночь в молитвах провести – никуда он не денется, позволит в храме остаться. Еще и не такие странные покаяния на себя люди накладывают.
– Так что рассчитываемся, встаем, идем в храм… – начал я. И осекся, глядя на поднимающихся на веранду людей. Летунья испуганно повернула голову, ничего не поняла и раздраженно сказала:
– Девица симпатичная, но она с кавалером, Ильмар.
Но я смотрел не на девушку, и впрямь миленькую, идущую под руку с юношей – кстати, зря Хелен его кавалером сочла, лица такие схожие, что сразу ясно – это старший брат.
Я смотрел на высокого жилистого старика с желчным лицом, который заходил в ресторан, что-то выговаривая бледному, одутловатому, грубого сложения мужчине. Одеты оба были скромно, как паломники, единственной странностью была бритая наголо, под османский манер, голова мужчины.
Ну а как же еще монашескую тонзуру скрывать? Либо париком, что опасно, либо стрижкой наголо.
Я встал, чувствуя, как теплеет на душе. Будто все беды позади остались! Старик, выискивающий свободное место, глянул по-молодому зорким взглядом – и остолбенел. А я дружелюбно махал рукой, ни от кого не скрываясь. Что тут удивительного – вместе едем, только мы раньше в ресторан зашли, они позже!
Оцепенел и бритый мужчина, в немом изумлении складывая руки лодочкой и что-то беззвучно шепча. Видать, Жан Багдадский и Йенс вначале пошли в храм, предпочли пищу духовную пище телесной.
– Кто это? – тревожно спросила Хелен.
– Ой… – вдруг тоненько сказал Маркус и как-то съежился.
А лекарь и монах, оправившись, уже шли к нам.
– Жан и этот…Йенс? – Хелен просияла. – Они?
Вот что мне в ней нравится – сразу все схватывает!
Обидно – даже радости особой от встречи нельзя было показывать. А я в этот миг готов был вредному старику в ноги кинуться, словно блудный сын из притчи!
– Садитесь к нам, – сказал я громко, – мы уже заждались.
– А уж мы-то как, – не отрывая взгляда от Маркуса, сказал Жан. – О… вижу, узнал ты меня…
Маркус стесненно кивнул, пробормотал:
– Здрасте…
– Рад тебя видеть, дружок, – ответил лекарь, потом слегка поклонился Хелен. – Э… не имея возможности быть соответственно представленным… давайте сочтем, в силу обстоятельств, что мы давно знакомы?
Хелен улыбнулась и кивнула.
Йенс, опередив официанта, подтащил к столику еще два стула. Помог присесть Жану – видно, вымуштровал его лекарь, не хуже, чем Антуан меня.
– А где… – начал Жан.
– Мы разделились, – сразу сказал я. – Это долгая история… Почему вы уехали из Аквиникума?
– В гостинице нас ждало письмо. – Жан нахмурился. – Почерк был незнакомый, но… что-то не так?
– Все правильно, – успокоил я лекаря. – Молодец, Реми… это охранник епископа. Мы просили его оставить вам записку. Все хорошо. Жан, а здесь вы сняли номер?
– Жалкая комнатенка, и за непомерные деньги! – с чувством сказал лекарь. – А вы не смогли?
– Нет. Мы тут… случайно.
Перегнувшись через стол к ним поближе, я принялся рассказывать о наших приключениях. Вкратце, ясное дело. Про встречу с Жераром – тут Йенс выпучил глаза, про то, как к нам присоединился мадьярский паренек Петер, про то, как мы нашли Маркуса, Хелен, Луизу и Арнольда, про руссийского шпиона Фарида, про катакомбы под Аквиникумом – и тут уже растерялся Жан, слушая о подземном пути, которым прошел Антуан…
Когда я закончил, Жан не стал задавать лишних вопросов. Не спрашивал, верим ли мы и впрямь, что спутники наши пережили обвал. Не допытывался, как мы сумели перейти границу. А сразу взял быка за рога.
– Переночуете в нашей комнате. А я с утра поговорю с кучерами, скажу, что приятели с другого дилижанса хотели бы пересесть на наш. Думаю, проблем не будет, места есть, а вчера я нашему кучеру вскрыл здоровенный чирей на заду… простите, графиня… он мне теперь обязан.
– Но если в пути нас проверят – мы без всяких подорожных, – предупредил я.
– Всё в руке Божьей, – философски ответил Жан. – Не зря же судьба выводит нас из самых ужасающих передряг. Так? Маркус?
– Угу, – быстро ответил мальчик. После появления Жана он сидел тише, чем мышь под веником. А лекарь, даже слушая мой рассказ, всё внимательно поглядывал на него.
– Вольная жизнь тебе на пользу, – продолжал тем временем Жан. – Окреп, подрос, в глазах уверенность появилась.
На мой взгляд, уверенности-то как раз у Маркуса не было. Теперь не было. Он ерзал на стуле и прятал глаза.
– Значит, теперь ты, мальчик, не какой-нибудь младший принц, – пользуясь тем, что музыканты разыгрались и гремели на весь ресторан зажигательный мадьярский чардаш, Жан говорил пусть негромко, но вполне свободно. – Ты у нас теперь Искупитель… да?
– Я… я так думаю, – прошептал Маркус.
Мне все никак не удавалось постичь смысл разыгрывающейся перед нами сцены. С чего бы вдруг Маркусу так теряться от появления старого лекаря? А Жан Багдадский, незадачливый барон и старый мизантроп? Ну, спорили мы о том, какова природа Маркуса, что он людям несет, но откуда такая ирония?
– Как твой насморк, Маркус? – продолжал расспросы Жан. – Ты же поздней осенью всегда болел.
– Ничего, – сказал Маркус, быстро проводя ладонью по носу.
– Мальчики всегда здоровеют, если не сажать их в теплицу, – удовлетворенно произнес Жан.
И тут я понял.
Мы-то все знали Маркуса уже после его бегства из дворца.
Жан Багдадский, волей судьбы, знал Маркуса лучше, чем иной родитель – собственное дитя. Жан лечил его от бесчисленных детских хворей, ставил клизмы, когда юный аристократ объедался в саду зеленых груш, прописывал примочки, если младший принц, подобно простому подмастерью, получал за проказы порцию розог. Как поверить в великую судьбу Маркуса, если Жан помнит его вопящим сопливым дитём, не желающим пить горькую микстуру?
И точно так же сам Маркус. В Версале он привык к своей незавидной роли владетельного бастарда. Привык, но не смирился. Найдя Книгу, познав Слово, Маркус поверил в свое новое предназначение. Распрощался со старой жизнью. И вдруг появился Жан. Знающий его с младенчества. И Маркус волей-неволей вспомнил себя прежнего.
Ох нелегко приходится тем, кто знал сильных мира сего до их возвышения!
Жан покашлял в ладонь, лукаво глядя на Маркуса. И будто удовлетворенный тем, что сразу поставил мальчика на место, перестал обращать на него внимание:
– Нам не стоит тут задерживаться. Поедим – и сразу же в номер. Наш дилижанс отправится рано утром, по холодку.
Никто с ним не спорил.
Есть люди, которые от волнений и опасностей будто укрепляются в спокойствии. Крепко спят, с аппетитом едят и всяко радуются жизни. Вообще-то и я из их числа – иначе не занимался бы своим промыслом. Но сегодня меня будто подменили. Может быть, выпало приключений больше, чем обычно, – ведь еще утром мы были в Державе, шли подземными ходами, а с тех пор чего только не случилось.
Так или иначе, но мне не спалось.
Давно уже все уснули – Хелен с Маркусом заняли одну койку, Жан – другую, мы же с Йенсом улеглись попросту, на полу. Тоненько похрапывал во сне лекарь, ворочалась летунья, я же лежал неподвижно и глядел в потолок, по которому бегали тени от уличного фонаря.
Везет нам. Ох как везет! Можно сколь угодно себе говорить, что удача – лишь награда, приходящая к достойным, сильным духом и телом. Но я по опыту знаю, что удача любит отворачиваться в самый неподходящий момент.
Вот бегают по потолку тени, складываются в узоры – один другого затейливее. Так и наша жизнь – череда света и тьмы. И не понять, от чего пошла в жизни черная полоса, как не понять, глядя на тень, что ее отбросило – ветка ли дерева, пролетевшая за окном ночная птица или чья-то рука, поднятая в свете фонаря…
А тень и впрямь походила на тень от ладони.
Светлый прямоугольник на потолке, бегающие тени от веток – и одна, неподвижная, будто раскрытая ладонь…
Я привстал, глядя в потолок. Что ж такое, Сестра, я ведь не маленький ребенок, страхи в темноте придумывать!
Тень от ладони дрогнула. Медленно согнулся длинный тонкий палец – и будто поманил меня.
Чувствуя, как заколотилось сердце, я встал, перешагнул мертво спящего Йенса и подошел к окну.
Двор караван-сарая был пуст. Ни охранника, ни сторожевых псов. Только светил посередине двора яркий керосиновый фонарь на столбе и темнела под фонарем, там, где больше всего тень, неясная фигура с воздетой рукой.
Я посмотрел на потолок. Палец вновь качнулся.
Быстро и молча, не будя спутников, я обулся. Хотел свитер надеть, ночи прохладные, но не стал. Тревога гнала меня к тому, кто стоял у фонаря.
Спустившись скрипучей лестницей на первый этаж, я прошел мимо портье – тот сладко спал. Отодвинул засов и вышел во двор.
Нет, не почудилось. Кто-то и впрямь ждал меня под фонарем. Неторопливо опустил руку, присел на корточки, прямо на землю.
Я огляделся – больше никого не было. Что ж, с одним-то я справлюсь… если придется.
Стараясь идти неспешно, я приблизился к фонарю. Фитиль был выкручен во всю силу, свет бил в глаза, и видно, потому разглядеть лицо сидевшего не удавалось. А он шевельнулся и сказал:
– Садись, Ильмар.
Нет, я не удивился. Должна когда-то кончаться любая удача. Я испугался, и испугало меня не собственное имя, а голос говорившего. Странно – голос был мягкий, даже ласковый, но меня будто холодом обдало.
Зря все-таки не оделся…
– Кто ты? – спросил я.
Говоривший негромко рассмеялся.
– Что тебе даст мое имя, Ильмар-вор? Я ведь легко могу соврать.
– Тогда что тебе нужно?
– Садись…
Поколебавшись, я все-таки сел. Тоже по-османски. Только тогда он заговорил снова:
– Я хочу тебе помочь.
Опять же, странное дело, говорил он будто по писаному, никогда не подумаешь, что наречие для него чужое… но мне чудился какой-то акцент.
– Ты местный, – сказал я.
– Можно сказать и так, – ответил он после паузы.
Ну вот. От державной Стражи ушли. На уговоры руссийского шпиона не поддались. Теперь османы захотели к тайне прикоснуться. И теперь уж нам никуда не уйти… караван-сарай небось тысяча янычар окружила, а этого – на переговоры выслали.
– Смотря какая помощь… – сказал я осторожно.
Мой собеседник тихо засмеялся.
– О нет… нет, Ильмар. Я не буду говорить, что Османская империя – это земля, текущая молоком и медом… что люди здесь незлобивы и дадут вам защиту от Державы в обмен на Слово.
Он знал все!
– Люди везде одинаковы, вор. Всем им нужна сила и власть, а сила и власть – это богатство. Тебе ли не знать этого? Куда бы вы ни пошли – в Руссию, Иудею, Китай, в колонии или к ацтекам, – вам не будет покоя. В пыточных камерах, под ножом или огнем, но Маркус расскажет все. И нет разницы, на каком языке заговорит с ним палач… всем, всем нужно Изначальное Слово.
В голосе его была такая убежденность, что и не думай я так же – поверил бы.
Но я и сам так думал…
– Маленький мальчик, прочитавший старую книгу… он возомнил себя Искупителем, но конец его будет страшен… – В голосе теперь была печаль. – И все вы, дерзнувшие встать с ним рядом, придумавшие себе служение, будто та горстка иудеев… вы все разделите его судьбу.
– Зачем ты это говоришь?
– Потому что я хочу помочь.
– Чего нам будет стоить эта помощь?
Снова раздался тихий смешок, от которого меня холодом пробрало до костей.
– Ничего. Совершенно ничего. Допустим, я не желаю, чтобы Изначальное Слово узнала Держава. Но если Слово узнает Руссия или Османская империя – это тоже меня не порадует.
Представь сам, вор, что случится вслед за этим? Чего захочет любая страна, преисполнившись могущества и утопая в железе? Ведь еще Искупитель говорил: «Где железо – там и кровь»! Войны прокатятся по всему миру, войны, подобных которым еще не знал род человеческий. Если каждый солдат пойдет в бой с пулевиком в руках, если тысячи планёров наполнят небо, а линкоры станут тесниться в портах, будто утлые рыбацкие лодчонки, что станет с миром?
– Потому мы и бежим из Державы, – сказал я.
– Можно убежать от Стражи. Но нельзя убежать от себя. Ильмар, послушай мой совет.
Я ждал.
– Самая главная тайна мира – в руках зеленого юнца, Ильмар. В руках мальчика, не знающего ни жизни, ни смерти. Как сможет он распорядиться своим знанием? Как можешь ты смотреть на его метания, прислушиваться к детской блажи… разве не помнишь, что стало с каторжниками и матросами? разве забыл, как ловко он управлял вами всеми? каких мук ты чудом избег в темницах Урбиса, спасая его? Достоин ли Маркус решать судьбу мира, вправе ли он?
– И что же? Мне самому взяться за нож и выпытать из него Слово?
– О нет. Ты не способен на это, да и зачем? Маркус – лишь ребенок, тщащийся стать взрослым. Ребенок, дерзнувший принять на плечи непосильную ношу. Не служение ваше нужно ему, а советы и наставления.
– Ему уже не нужны советы… – начал я. И замолчал, вспомнив, как преобразился Маркус при появлении Жана.
Так ли он вырос? Так ли он прав? Мы зачарованно смотрим, как Маркус творит чудеса Изначальным Словом, но и неразумный ребенок, взявший в руки пулевик или ставший у рычагов паровой машины, способен творить чудеса.
– Он не станет слушать советов, – сказал я.
– Станет. Если ты сделаешься его наперсником – он будет слушать тебя. Ты спас его от каторги. Ты защищал его, даже не зная о Слове. Тебе он поверит.
– У меня нет такой мудрости, чтобы давать ему советы, – пробормотал я.
Странный это был разговор. Будто во сне – хоть я и не спал. Будто весь мир вокруг замер – и стих ветер, и перестали мерцать звезды в небе, и ни звука не доносилось из спящей гостиницы. Лишь я сидел напротив таинственного незнакомца и спорил с ним, холодея каждый раз, когда раздавался его голос.
– Тогда послушай меня, Ильмар. Ты был нищ, был и богат. Разве не постиг ты, что главная беда человеческая проистекает из голода и нищеты? Жалкими деревянными плугами ковыряют крестьяне землю, дурными изношенными инструментами работают ремесленники. Две тысячи лет люди прячут на Слово свои жалкие достояния, унося их от мира. Так пусть же Маркус даст людям изобилие. Пусть бедность обернется богатством. Пусть Слово станет открыто для всех.
– Не имеющий ничего завидует тому, кто имеет грош. Но если дать ему грош, он станет завидовать тому, у кого есть стальная марка. Я не верю, что природа человека изменится лишь от того, что он сыт и одет. Летунья Хелен – из состоятельного рода, но разве богатство дало ей счастье? Может быть, не хлебом единым жив человек?
– Люди разделены меж собой… – помолчав, ответил мой собеседник. – Ты сам видел граничные рубежи. Ты знаешь, каково быть чужаком в чужом краю – и что такое чужой край для чужака. Разве не понял ты, что вторая беда человеческая – в различии между людьми? В разных языках, перемешанных со времен Вавилонской башни, в разных законах, насажденных жадными и трусливыми правителями. Слово даст Маркусу богатство и силу – так пусть же он употребит Слово, чтобы стереть границы. Пусть мир станет един, пусть рухнут все сторожевые вышки на границах, пусть люди, как прежде, заговорят лишь на одном языке. Не стоит лить ради этого кровь – богатство и сила Маркуса будут таковы, что мир сам упадет к его ногам.
В единый миг у меня перед глазами будто пронеслись все страны, что довелось повидать. Золоченые и голубые маковки руссийских минаретов, юрты киргизских кочевников в бескрайней степи, изогнутые крыши китайских пагод. Даже те страны, где не случалось быть, представились ясно, словно цветные литографии в печатной книге: вигвамы индейцев и пирамиды ацтеков, глинобитные лачуги чернокожих и построенные изо льда иглу эскимосов. Страны дикие и страны просвещенные, большие и малые, с обычаями смешными или страшными…
– Я бывал в разных странах, – прошептал я, сбрасывая наваждение. – Учился разным языкам, видел разных людей. Но разве не воюют меж собой провинции в единой Державе? Разве крестьянин больше ненавидит неведомого ему китайца, горбящегося на рисовом поле, чем такого же крестьянина из соседнего села, вырастившего больший урожай? И надо ли забывать свой язык, чтобы понять чужака? Разве под разноцветной кожей не течет у всех красная кровь? Все люди и без того едины.
Тот, с кем я говорил, засмеялся вновь.
– Еще одна беда человеческая в том, что вера ослабла. Когда Искупитель произнес Слово – все поверили, что Слово то – свыше. Страны и народы – все пришли к нему, как послушные овцы идут к доброму пастуху своему. Но две тысячи лет миновало с тех пор, а обещанный Рай так и не расцвел на земле. Тысячами осколков разлетелось Слово по земле, утратило силу и величие. Пусть же Маркус не испугается сделать шаг! Пусть он возродит Слово во всем прежнем могуществе, пусть докажет его силу. Пусть люди падут перед ним на землю во всем восторге вернувшейся веры, пусть несут его на руках, не давая коснуться земли!
– Если вера требует доказательств – это не вера, а знание, – ответил я. – И разве люди стали верить меньше? Брат Рууд, святой паладин, верил в Искупителя и Сестру всей глубиной своей души. Был в нем порок тщеславия, но лишь потому, что хотел Рууд доказать свою веру. Но ведь не помешала ему вера убивать! Так зачем искушать людей новыми чудесами?
И мой собеседник опять рассмеялся.
– В твоих советах не было надобности, – сказал я тогда. – Маркус и без того собирается дать каждому богатство, объединить все страны под своей рукой, доказать, что владеет Изначальным Словом. Он сам так решил.
– Что ж, – с иронией ответил ночной гость. – Тогда в моей помощи и впрямь нет нужды.
– И все-таки кто ты? – спросил я.
– Незваный гость, имеющий обыкновение давать советы.
Я вновь ждал смешка, но его не последовало.
– Тогда, быть может… – Я запнулся на миг. Кем бы ни был мой собеседник, как бы ни тяготило само его присутствие… но… – Может быть, ты присоединишься к нам?
Кажется, впервые за все время беседы он опешил. И в голосе, до того неизменно доброжелательном, появилась едкая ирония:
– Ты говоришь это серьезно, Ильмар? Мне чудится, что я был тебе чем-то неприятен.
– Все мы не ангелы, – сказал я, пожимая плечами. – Но если ты тоже хочешь прийти к Богу – нам по пути.
Он молчал очень долго. Потом засмеялся – будто захлебывался.
– Может быть, мне даже жаль, что я отклоню это предложение. Может быть.
В первый раз за весь разговор его смех вызвал у меня не дрожь, а смущенную жалость.
– Но… – начал я.
Налетел порыв холодного ветра, и, видно, прорвался под стеклянный колпак фонаря – фитиль замерцал и погас. Мой собеседник поднялся – тяжело, словно старик.
– Мне пора, вор. Наша беседа была любопытной. Пускай и не слишком плодотворной.
– Постой. – Я тоже встал. – Куда ты так спешишь?
Но он уже сделал шаг в темноту, а света звезд было слишком мало. Лишь веял холодный ветер, будто проснувшись от тяжкого сна.
– Ну как угодно, – сказал я. И понял, что уже различаю очертания фонарного столба, ограду, гостиницу. Светало стремительно и неудержимо. Опершись о столб – ноги, конечно же, затекли, я с изумлением огляделся. Понятное дело, пока фонарь горел, его свет забивал начинавший рассвет.
И все-таки не припомню, чтобы утро наступало так быстро!
Засеребрился купол храма, порозовели верхушки деревьев. Блеснула вода в грязном ручейке, что тек вдоль поля. Вдали на дороге показалась телега, катящая к селу, в каком-то дворе звонко пропел первый петух. Нервно брехали чем-то взбудораженные собаки, и уже доносился из ближайшего двора голос хозяина, ничего хорошего псу не сулящий.
А моего собеседника уже и след простыл. То ли он притворил за собой ворота, то ли сиганул через забор… На всякий случай я подошел к ограде, посмотрел вокруг. Нет никого, никаких затаившихся янычар, никаких любителей давать советы.
Может, все-таки он был не из османской тайной стражи?
Тогда кто?
– Эй!
Я обернулся – из-за гостиницы вышел паренек-османец с дубинкой на поясе. На меня он смотрел очень неодобрительно. И, похоже, подозревал в нечистоплотности:
– Эй, нельзя тут! Туда иди, отхожий место там!
Дрых небось в кустах, вместо того чтобы караулить. А теперь выделывается. Смешной парень.
– Я на рассвет смотрю, – сказал я добродушно. И невольно начал коверкать язык, как это водится в разговоре с чужаками. – Рассвет смотреть, утро скоро!
– Рассвет смотреть, а отхожий место – там! – все-таки уточнил паренек и зашагал дальше. С таким видом, будто честно караулил всю ночь.
Дороги в Османской империи похуже державных. Дилижанс потряхивало, бросало из стороны в сторону, так что ни есть-пить, ни книгу почитать, ни в карты сыграть не было никакой возможности. Только и оставалось, что разговаривать, поглядывая в оконце.
Ехали мы теперь первым классом, в отдельной кабине, со своей лампой, двумя мягкими диванами и двумя гамаками и даже маленьким лючком в полу для неотложных нужд.
А поговорить нам было о чем.
В истории Жана и Йенса ничего интригующего не было. До Аквиникума добрались они без всяких приключений, и на границе им тоже никто препятствий не чинил. Хоть и висели кое-где в присутственных местах портреты Йенса, «пособника Ильмара, врага веры и державы», но его особо не искали, даже награды не назначили. Видимо, сочли, что не стану я себя обременять монахом, убью или брошу где-нибудь… На таких вот ошибках уже сколько раз Стража страдает, а все свои ошибки в толк не возьмет. Лет пять назад ловили в Польше разбойника, душегуба из числа самых лютых, никого не щадившего. И долго ловили, пока не сообразили схватить мать разбойника и выставить на площади у позорного столба, умирать голодной смертью. И точно! Не прошло и трех дней, как душегуб явился на площадь, попытался мать спасти – да и был убит в схватке, вместе с матерью и всей своей шайкой. В окрестных домах-то заранее арбалетчики у окон поставлены были… Врать не стану, я ради Йенса на смерть бы не пошел, однако и бросать не знающего жизни, беспомощного монаха не стал бы. Но Стража всегда из самых худших мыслей исходит. Уж если вор – значит, у голодного ребенка грош украдет, если душегуб – значит, никого не любит…
Наши приключения были для Жана и Йенса куда увлекательнее. Благо за стуком колес из соседних кабинок услышать нас не могли – разве что имена, для предосторожности, называли вполголоса.
Лишь об одном я не стал рассказывать. О ночном разговоре во дворе караван-сарая. Для себя я объяснил это просто – зачем спутникам лишние тревоги?
На самом же деле… не знаю. Я уже и сам сомневаться начал – был ли разговор, или просто вышел я, сонный, во двор и пригрезился мне странный гость.
Странный гость и его странные вопросы…
Первый день я больше отсыпался. Дремал на диване под рассказы Хелен, иногда просыпался от слишком уж резкого толчка – или от не менее бесцеремонного подергивания за плечо, вставлял пару слов в разговор и засыпал дальше. Зато к вечеру, когда всех разморило, а дилижанс еще не добрался до караван-сарая, я был бодр. Сидел у окна, глядел на села у дороги. Вот теперь уже чувствовалось в полную силу, что мы в чужом краю. Здесь не встретишь храмов Сестры и Искупителя. Люди одеты непривычно и вроде даже ходят иначе…
И не знает никто о том, что проносящийся мимо дилижанс везет в себе будущего Искупителя.
Может быть, и не узнают. Схватят нас османцы, перехватят в пути агенты Державы, выведет Фарид на руссийских шпионов – вот и все. Даже сына своего не уберег Бог… что ж говорить о приемном.
Я посмотрел на Маркуса – он не спал. Зато все остальные дремали в ожидании гостиницы.
– Марк…
Мальчик вопросительно посмотрел на меня.
– Марк, – спросил я, – тебе никогда не казалось, что все в этом мире тщетно?
Он размышлял секунду, потом головой покачал.
– Вон гляди. – Я взглядом указал в окно. – Видишь крестьянина?
Османский крестьянин стоял на поле, мимо которого мы проезжали. Видно, проезд богатого дилижанса стал для него поводом отдохнуть – он выпрямился, оперся не то о палку, не то о лопату, которую держал в руках. И провожал нас долгим спокойным взглядом, не равнодушным, но и не любопытным. Так смотрят на проносящиеся в небе облака.
– Вижу, – сказал Маркус.
– Ведь ничего не изменится, Марк, – пояснил я. – Совсем ничего. Ты станешь выше всех царей земных. Ты дашь каждому Слово. Но все равно кто-то будет возделывать это поле. Будет стоять поздним холодным вечером, босой и в грязной одежде… или пусть даже он наденет меховой кожушок и кожаные сапоги, пусть лопата в его руках станет железной, а не деревянной…
– Разве этого мало, Ильмар? – тихо спросил Маркус. – Если этот крестьянин будет сыт и тепло одет? Знаешь, я первый раз почувствовал голод этим летом. Когда убежал из Версаля. А раньше – не знал. Голод – это не когда набегаешься за день, но лень пойти к кухаркам…
– Вот это я знаю, поверь. Но…
– Я когда-то нойоном Кропоткиным зачитывался, – горячо сказал Марк. – Все думал, как можно добиться справедливости в мире. Даже считал однажды… правда! Сколько у какого барона или графа железа, сколько в державных запасах… Сколько на каждого придется, если разделить поровну. Ничего хорошего не выходило. Это оттого, что мир наш беден.
– Но все равно кто-то останется беден, а кто-то – богат. И этот крестьянин будет смотреть на проносящийся мимо дилижанс или железную машину на паровой тяге, вроде тех, в Миракулюсе.
– Ну и что? Зато его дети будут учиться в школе. И если Господь дал им достаточно ума, то смогут стать ремесленниками или торговцами, пойти в армию или во флот. А их дети могут стать аристократами.
Я досадливо поморщился.
– Да я не о том, Марк. Не об идейках сумасброда Энгельса. Кто же против того, чтобы всякий честный человек был сыт и крышу над головой имел. Ты уж мне поверь, все равно останутся любители чужого добра, останутся дураки и лодыри… но не о них речь. Марк, представь… вот все это уже достигнуто! Что дальше?
– Разве этого мало? – вновь спросил Маркус упрямо. Но я смотрел на него, не отводя глаз, и он смешался. Потом все ж таки тряхнул головой и начал: – Если исчезнет на земле бедность, то люди станут жить по заповедям Божьим. Не воруя, не убивая…
– Жены ближнего своего не желая… – скрипуче сказал Жан. Лекарь, оказывается, уже не спал.
Маркус чуть покраснел, но продолжил упрямо:
– Справедливые и суровые законы искоренят грехи.
– Маркус, законы и сейчас строги, – сказал я. – Никого закон не остановит. И про адские льды все знают. И про то, что, если станут жить по заповедям, наступит на земле рай и железный век…
Внезапно, своим навечно сиплым голосом заговорил Йенс:
– Много ли надо человеку для счастья? Иногда сырая комната близ тюремных застенков – то место, где чувствуешь себя счастливым.
– Мне жаль, что так вышло, Йенс, – сказал я.
Но монах досадливо мотнул головой:
– Я не виню тебя, Ильмар. – Он наморщил лоб, ловя ускользающую мысль. – Я говорю, что счастье может быть и в бедности. И в смирении. И в раскаянии.
Йенс протянул руку, взял Маркуса за подбородок, разворачивая к себе. Без грубости, но и без того пиетета, что вчера.
– Мне кажется, ты хороший мальчик, – сказал он. – И я вот что думаю. Господь нас создал не как игрушку себе. Не для того, чтобы мы его восхваляли. И не для наказаний и горестей. Человек рождается для счастья, мальчик. Пусть я всего лишь нищий монах… нарушавший обеты, а потом пошедший против самой Церкви. Но бывали дни, когда я был счастлив. Когда знал, что я – любимейший из детей Божьих, что мир этот создан для меня, что когда я смеюсь – улыбается небо. Вовсе не важно было, что у меня пусто в животе, а спина болит от плетей. И я знаю, каждый человек хоть раз, но чувствовал это!
Он обвел нас суровым взглядом, будто ждал возражений. Но все молчали. Все что-то вспоминали. И я – тоже. Из дальнего прошлого. Как падал, кружась, первый снег на желтые листья, как шел я по опушке леса, и на душе было звонко и чисто, в руках своих я отогревал чужие ладошки, а стоило посмотреть вверх – и улыбалось светящееся зимнее небо. Я не могу даже припомнить, где и когда это было, не помню имени девушки, что шла рядом, и едва помню ее лицо…
Но я помню, как из ночного неба, в свете полной луны, падал хлопьями белый снег. И я помню, как улыбалось мне небо.
Разве была тогда во мне хоть капля горькой тоски и мысли о тщете жизни?
– Я прошу тебя, мальчик, – сказал Йенс. – Стань настоящим Искупителем. Сделай так, чтобы мы знали любовь и любили в ответ. Не ведаю как, но сделай это.
И в тесной кабинке мчащегося дилижанса этот неповоротливый, некрасивый, изломанный жизнью человек опустился на колени, целуя руку Маркуса.
«Не говори ничего! – взмолился я мысленно. – Не надо слов! Не давай ему обещаний, не клянись…»
– Я сделаю все, Йенс, – прошептал Маркус. – Все что смогу…
Йенс все стоял перед ним на коленях, держа за руку. Ждал чего-то. Я тоже присел перед ним, заглянул в глаза.
– Йенс… вставай, Йенс.
Монах тяжело поднялся, все еще не отрывая глаз от Маркуса.
Сквозь окно донеслось хлопанье кнутов – кучер, перемежая удары руганью, отгонял с дороги дурную собаку, привязавшуюся к дилижансу. Мы въезжали в село.
К полудню следующего дня дилижанс остановился в Крайове.
Спокойнее всего было бы продолжить путь в Иудею вместе с остальными паломниками. Они уже договаривались с местными возчиками, что должны были везти их до самого Стамбула, а уж оттуда, морем, в Иудею.
Но нам надо было ждать товарищей. К тому же без документов ни я, ни Маркус о свободном проезде и мечтать не могли.
Мы постояли во дворе караван-сарая, разглядывая османские дилижансы. Впечатление странное – никаких закрытых кабинок для уединения, окна незастекленные, так что вся дорожная пыль будет лететь на путешественников, на крыше столько скамеек, что удивительно – как не проламывается.
– Дороги плохие, – предположила Хелен. – Часто приходится толкать дилижанс на подъемах, вот и нужно побольше пассажиров третьего класса.
– Страна беднее, вот и вся разгадка, – скептически заметил лекарь.
Возчики, льстиво улыбаясь, бродили среди паломников. Хватали нас за рукава, заглядывали в глаза, на ломаном державном предлагали довезти быстро и дешево. Дилижансы отсюда шли не только в Стамбул, но и дальше, по всей Империи. Когда смуглый и юркий кучер начал уговаривать Жана отправиться в Багдад, «большой город, славный город!», я едва удержался от смеха.
Барон Жан Багдадский выдержал напор стоически. Видно, успел привыкнуть к своему насмешливому титулу. В итоге тот же самый кучер, что собирался гнать дилижанс в Багдад, позвал своего приятеля, который на старой двуколке повез нас к отелю «Каддеши», где останавливались в большинстве своем иностранцы.
Крайова – город небольшой, но все-таки город. Козы и коровы по улицам не бродили, и даже дороги в большинстве своем были мощеные и немножко прибранные. На нас особо не косились – здесь останавливалось много паломников и торговцев – и из Паннонии следующих, и из Хорватии. Говорят, что встречались здесь и самые непримиримые из гайдуков, ушедших после разгрома через границу и нашедших пристанище в Османской империи. Но следили за ними власти строго, и на бывших соотечественников они не покушались, как бы им того ни хотелось.
Возчик все оборачивался, одобрительно цокал языком и улыбался – то ли выражая приязнь, то ли радуясь, что наняли именно его. Каждый раз приходилось одобрительно кивать в ответ, и к концу поездки добродушная физиономия османца опротивела всем.
«Каддеши» был отелем новым, построенным с оглядкой на Державу, поскольку предназначался большей частью для ее подданных. Пять этажей, на каждом большие веранды, в жарком климате незаменимые, и еще шестой этаж – с рестораном. Несмотря на наплыв посетителей, нам удалось снять два номера, пусть и по цене, заставившей Жана разразиться горестными сетованиями.
Мы с Хелен, переглянувшись, сняли отдельный номер, предоставив Маркуса под патронаж Жана и Йенса. А уже через полчаса, приведя себя в порядок, сидели в ресторане.
Здесь, как уступка туристам, подавали завезенное из Державы вино. Подавали за бешеную цену, с презрительной гримасой и в холстяном пакете, чтобы скрыть бутылку. Но нас порадовало и это. Мы сидели у самого края крыши, под туго натянутым полотняным тентом, защищавшим от солнца. Панорама сверху открывалась замечательная – будь мы шпионами, задавшимися целью срисовать план города, легко бы это сделали. Официант подал шиш-кебаб, клятвенно уверяя, что это лучший шиш-кебаб в городе, печеную айву, жаренные на решетке шампиньоны и айран. На какое-то время на душе стало спокойно, будто мы не спасались от преследований, а подобно обычным туристам или паломникам отдыхали в чужой стране.
– А здесь ничего, – поглощая шиш-кебаб, сказал Жан. – И очень вкусно. Жалко, жалко, что мои родовые владения не под Державой…
На мой взгляд, руссийский шашлык повкуснее шиш-кебаба, но было так славно, что спорить не хотелось. Я даже кивнул старику. А вот Маркус заговорил:
– Я обещаю, Жан, ты будешь владеть Багдадом.
Энергично жевавший лекарь на миг перестал работать челюстями. И я почуял, как между Жаном и Маркусом повисло что-то, несказанное. Лекарь молчал, забыв об остывающем шиш-кебабе, смотрел на Маркуса. Так смотрит на своего сына, вдруг отобравшего тяжелую поклажу, старый отец. Смотрит, впервые понимая, что ребенок вырос.
– Пока ты будешь его возвращать, у меня выпадут последние зубы, – сказал Жан наконец. – Лучше передай мне тот соус, дружок.
И все-таки я понял – он дрогнул. Маркус оправился после того вечера, преодолел растерянность от встречи. Снова стал будущим Искупителем, а не сопливым младшим принцем.
Не только я, все это поняли.
Официант принес нам кофе: вкусный, хотя и слишком уж сдобренный кардамоном по новомодной османской манере. Я спросил сигару и, вспомнив старое, осведомился: нет ли медовых сигар? Официант удивился, но обещал узнать.
– Мы долго будем ждать остальных? – спросил Жан. Поймав мой удивленный взгляд, пояснил: – Ильмар, ты не хуже меня понимаешь, что в любую минуту…
– Надо ждать, – ответил я. – Вот сколько надо, столько и будем. День, неделю…
Жан, по-птичьи вздернув голову, смотрел на город. Потом вздохнул, сказал:
– Ильмар, велик ли был шанс выжить при обвале? Вы спаслись благодаря способностям Маркуса. – Слова «чудо» он избегал. – Но остальные…
– Они живы, – сказал Маркус. – Я знаю.
– Антуан – мой старый друг. Мой единственный друг, – помолчав, сказал Жан. – И спасибо тебе за твою уверенность. Не лучшая смерть для летуна – быть погребенным в подземельях.
– Он тоже жив. – Маркус твердо смотрел на него. – Я чувствую это, ле… Жан.
– Что ж. – Жан кивнул. – Тогда и я паду пред тобой на колени. Признаю, что ты уже не тот мальчик, что прибегал ко мне жаловаться на обиды и просить лечения…
Вернулся официант. С радостным лицом и подносом в руках.
– Господин желал медовой сигары?
На подносе, в ящичке из кедрового дерева, лежали несколько сигар. Я взял одну, понюхал.
Сигара пахла медом. Была она плоховато скручена да и рассохлась немного – в ящик сигары переложили только что, в этом у меня никаких сомнений не было.
Но пахла медом!
Я без торга расплатился, откусил кончик сигары, прикурил от услужливо поданной спички.
– Чему ты так радуешься? – удивилась Хелен.
– Да так… в Амстердаме, в ресторане, оказался я за одним столиком с Арнольдом. Он начал меня подозревать, тогда я потребовал османских медовых сигар, их не было, я устроил скандал… ну и сбежал.
– И что с того?
– Не знал я вообще, что такие сигары бывают!
Хелен все ж таки не поняла. Дернула плечиками, поманила официанта и спросила еще кофе.
А я поднялся и стал разгуливать по крыше, покуривая сигару.
Мало нужно человеку для счастья. Совсем мало. Иногда – лишь узнать, что дурацкая выдумка оказалась правдой.
И пусть даже сигара была неважная.
Ранним утром следующего дня я проснулся от крика муэдзина, призывавшего всех на молитву. Кричал он недолго, но так пронзительно, что разбудил начисто. Хелен, пробормотав что-то, сразу же натянула на голову одеяло и не проснулась. Я же встал, натянул штаны и вышел на веранду.
Мечеть была в одном квартале от гостиницы. Видать, чтобы постояльцы не забывали, где оказались. Минареты на фоне светлого неба казались такими тонкими – как только внутри лестница умещалась! Чужая вера, чужие обычаи.
Муэдзин покричал еще и спустился.
Вот в Руссии хоть и строят почти такие же минареты, но к молитве созывают лишь раз в день, под вечер. Может, оттого и не сходятся с османами в вере…
Город проснулся. Засновал по улицам народец победнее, проехала пара телег. Крепкие носильщики пронесли куда-то закрытый наглухо паланкин.
Я стоял, ждал, сам не зная чего.
Хотя нет, вру. Знал я, чего жду.
Грохоча по булыжникам, подъехали две кареты. Перегнувшись через перила, я смотрел, как выбираются из экипажей запыленные путники.
Никакого удивления у меня не было. Когда выбравшийся первым Арнольд начал подозрительно осматриваться и задрал голову вверх, я помахал ему рукой.
Арнольд выпучил глаза. Слепо нашарил епископа – в мирской одежде Жерар походил скорее на крепкого мастерового, чем на особу духовного сана, указал на меня.
Я помахал рукой и епископу.
Все наши спутники стояли перед гостиницей. Молча, не обращая внимания на возниц, что суетились, требуя плату. Смотрели на меня с одинаковым выражением лица.
Когда-то, давно уже, услышал я такую фразу – «человек судьбы». Сказали ее про одного поэта, не гнушавшегося захаживать в воровские притоны Амстердама. То ли вдохновения он среди нас искал, то ли таким был его вызов свету, не знаю. Поэта никто не обижал, человек он был правильный, когда водились деньги – всех привечал, когда сидел на мели – не брезговал угощением. Но было у него в лице отличное от всех выражение, будто невидимая паутинка легла. И однажды старый хрыч Нико, выползший к нам из своего хозяйского кабинета, буркнул мне, взглядом указывая на пьющего абсент поэта: «Человек судьбы».
Тогда я ничего не понял, хоть и не стал переспрашивать, а кивнул глубокомысленно.
А через месяц поэт обкурился опия и вышел из окна мансарды, где жил «вдохновения ради». То ли с дверью окно перепутал, то ли решил, что летать умеет… то ли просто почуял зов судьбы.
С тех пор и я стал иногда замечать людей, которых позвала судьба.
У товарищей наших, у всех, лежала на лице незримая тень. Это не обязательно к беде ведет. Видел я такое и у людей, которым суждено было к лучшему свою жизнь изменить, и они о том уже подспудно догадывались.
Но еще никогда не встречались мне сразу семеро, ведомых судьбой.
Жаль, никакое зеркало не поможет на самого себя со стороны так глянуть, чтобы разглядеть эту печать.
Первой стронулась с места Луиза. Бросилась в двери гостиницы, с выпученными глазами, с радостной улыбкой на лице. Ну, понятное дело, как же она без обожаемого Маркуса жила…
Арнольд стряхнул совсем уж расшумевшихся возчиков и без спора расплатился.
А я пошел в комнаты, сел на постель, погладил Хелен по плечу. Летунья спала, на ласку не отзывалась.
– Вставай, – прошептал я. – Хелен…
Летунья что-то буркнула, повернулась на спину, недовольно в окно глянула:
– Какая рань… ты хуже муэдзинов, Ильмар.
– Наши приехали, – сказал я.
– А! – Хелен без всякого удивления села на кровати, одеяло быстро к груди подтянула. – Выйди, я оденусь.
Ох уж высокородные дамы…
Застегивая на ходу рубашку, я пошел в гостиную комнату. Хелен окликнула меня:
– Все добрались? Нормально?
Впрочем, сомнений в ее голосе не было.
Когда судьба сводит вместе людей разных, кого-то – со дна общества, а кого-то – из высшего света, ужиться им не суждено. Это я знал еще с первой своей каторги. Каждый сам по себе – хороший человек: что безграмотный крестьянин, огревший дубьем сборщика налогов, что сочинитель едкого памфлета на правящий Дом. А сойдутся вместе – беда… Сочинителю противен крестьянский дух и манера гадить по-простому, у первой же стенки. Крестьянин от одной лишь манеры сочинителя разговаривать звереет, половины слов не понимая.
Среди нас, положим, темных крестьян не было. Но как подумаешь о пропасти между Жераром и Йенсом, Антуаном и Луи, Хелен и Луизой… А ко всему еще старые отношения, что неизбежно тянутся. И давние разборки между Хелен и Луизой. И моя с Арнольдом игра в «вора и стражника», что с Амстердама длится.
При таком раскладе спасает лишь одно – человек, который всей компании служит духовным стержнем, святым столбом. На себя общий груз принимает, одним лишь словом спорщиков утихомиривает. И у нас этим стержнем, ясное дело, был Маркус.
Вот и сейчас. Отошел я на четверть часа от собравшегося воедино общества, заказать в ресторане завтрак в номер. Пока обсуждал с официантом, дозволено ли «ради подкрепления здоровья» принести нам вина или чего покрепче (оказалось, в целях укрепления здоровья – можно, хотя и дорого), пока расплачивался – к и без того высокой цене пытались лишнего приписать, разговор едва на драку не перешел.
Зачинщиком выступил Арнольд.
Открыла мне Хелен, растрепанная и злая. Тут же затворила дверь – хотя без того возгласы в коридор доносились. Арнольд, мусоля в зубах незажженную сигару, орал на Фарида.
– Я знал, этим кончится! Все было заранее придумано!
Руссиец невозмутимо слушал, не пытаясь даже возразить. Крутил в руках зажигалку, будто намеревался поднести Арнольду огонька, и ожидал лишь затишья.
– Руссийские штучки! – бушевал Арнольд.
– Я не знал, – кротко ответил шпион.
– Не знал?
– Что случилось? – спросил я у Хелен.
– Фарид заявил, что самое безопасное – отправиться через границу в Руссию. Что до Иудеи нам не добраться, слишком долог путь. – Хелен поморщилась. – Отчасти он прав…
– Вы не получите Слова! – рявкнул Арнольд, будто отрезал. – Всё! Мы двигаемся в Иудею! И документы ты сделаешь!
Значит, рассказали ему все, не стали дальше таиться.
Шпион все-таки привстал и щелкнул зажигалкой. Арнольд побагровел, будто огонек поднесли не к сигаре, а к его лицу. Но тут заговорил Маркус, тихонько сидевший у окна:
– Арнольд, не надо спорить. Мы отправляемся в Иудею. Фарид, спасибо за предупреждение.
Стражник еще кипел, и я тоже вставил:
– Арнольд, сами мы никогда не выбрались бы из Аквиникума. В конце концов это твои приятели выдали нас.
Арнольд досадливо взмахнул рукой, но спорить прекратил.
– Мое дело – предупредить, – миролюбиво сказал Фарид. – Повторюсь, но, на мой взгляд, главная беда – если Словом воспользуется любая из великих держав. А как человек, знающий основы тех или иных великих потрясений, уверен: Держава не успокоится, узнав, что рыбка проскользнула сквозь сеть. – Он подумал и добавил: – Впрочем, и Руссия не станет ждать развязки. Нет, нет, я никаких донесений после Аквиникума не передавал. Но мои коллеги есть везде. И в Доме – тоже. Понять, куда вы отправляетесь, – несложно.
– Войны не будет, – уверенно сказала Хелен. – Нет, Держава не начнет войну!
– А кто говорит о войне? – поразился шпион. – Вот инциденты… они случаются. К примеру, сбился с курса планёр, залетел на османские земли и уронил зажигательную бомбу на лагерь гайдуков. И никаких претензий, заметьте! Ведь Империя клялась, что гайдуки не устраивают лагерей на ее территории. Так и здесь – перейдет случайно гвардейская когорта границу да и удалится обратно. А что при этом прихватит принца Маркуса, так ведь всем известно: нет его на османской земле!
Жерар, молча слушавший спор, поднял руку, призывая к молчанию:
– Довольно! Вы меня убедили. Все правы. Сударь, вы можете добыть для нас документы? Для всех нас, те бумажки, с которыми мы едем от границы, слишком уж отдают липой.
– Могу, – помедлив, сказал Фарид. – В Крайове есть… добрые люди.
– Тогда не медлите, друг мой. Я даже попрошу вас пропустить завтрак.
Руссиец не стал спорить. Поднялся – и тут же к нему шагнул, широко улыбаясь, Арнольд. Сказал, щерясь во весь рот:
– Позвольте проводить вас, любезный друг!
– Буду польщен. – Фарид и не подумал отказываться.
Так вместе они и вышли, едва ли не расшаркиваясь в дверях: обуреваемый подозрениями стражник и тихонько потешающийся над этим шпион.
– Хоть бы поели, – сказал я, едва закрылась дверь. – Вот-вот должны подать завтрак.
Жерар покачал головой:
– Руссиец прав, Ильмар. Мы слишком долго испытывали терпение Державы. До границы не столь уж далеко, лихой эскадрон дойдет до Крайовы за несколько часов… Только бы эти двое не передрались по пути!
Антуан тихонько засмеялся:
– Однажды наш полк перебросили в Каталонию… две провинции бряцали оружием, не поделив клочок земли с крошечным полем и маленькой бедной шахтой. Солдаты уже затоптали в десять раз больше хлебов, чем могла родить та земля, сточили со своих мечей больше железа, чем шахта давала за год. Две армии стояли друг против друга в ожидании последнего приказа, пока напыщенные графы распивали вино, пытаясь переспорить друг друга. И мы ждали этого приказа, ждали, чтобы наказать и правых, и виноватых. Так уж сложилось, то ли зло пошутила судьба, то ли судьбой стал штабной офицер, но в нашем полку были два летчика из обеих повздоривших провинций. Каждый отстаивал свою правду, и они не здоровались за руку, не разговаривали, меж третьих лиц называя друг друга «этот». О, как же смешно, торжественно и напыщенно звучало, когда в маленькой комнате деревенского трактира они бросали друг другу «этот» – передавая слово, будто эстафетную палочку. Одинаково нелепые и одинаково правые в своих заблуждениях. Но мы знали, что, если дан будет приказ, оба пойдут к планёрам, оба поднимутся в небо и сбросят бомбы на головы тех, кого так яростно поддерживают…
– Твой пример никуда не годен, мой друг, – немедленно возразил Жан. – У руссийского шпиона другие приказы.
– Это пока, – сказал Антуан. – Лишь пока.
– Лучше расскажи, что случилось с вами после обвала, – сказал Жан. – Со всем присущим тебе красноречием.
– Тут мало что можно рассказать. – Антуан на дружескую иронию Жана не поддался. – Обвал. Воздух, тяжелый от пыли, трещины под ногами… мы бежали в панике, подобно крысам. Было очень страшно, Жан. Мы были уверены, что вы погибли. Луиза рвалась назад… мы едва ее удержали.
Стоявшая за спиной Маркуса Луиза покраснела, будто девица, первый раз приглашенная на танец.
– А потом мы поняли, что Маркус спасся! – вставил Петер. – Все, даже я. Все это почувствовали. Ну… не могло так кончиться!
Жан закряхтел. Тот восторг новообращенного, что испытывал Петер, был для него чужд. Да и товарищи наши были пока чужими и незнакомыми.
– Хорошо быть столь уверенным, юноша… Может быть, предчувствие еще и подсказывает кому-то, как отсюда выбираться?
– Надо отдохнуть! – встрепенулась Луиза. – Вы посмотрите на Маркуса, на нем же лица нет!
На мой взгляд, все с мальчиком было нормально. Уж куда лучше, чем на каторжном клипере. Но Маркус возражать Луизе не стал, даже для порядка.
Хотя чему я удивляюсь? Откуда мне знать, что он пережил, так лихо орудуя Словом?
– Отдохнуть было бы неплохо, – кивнул Жерар. – Все мы устали. Здесь хорошо кормят?
– Вполне, – подтвердила Хелен. – Но…
– Сутки? – предположил Жерар. – За это время, надеюсь, руссийские агенты соорудят нам какие-то документы. Мой сан здесь уже не послужит защитой, летунья.
– Если только сутки, – согласилась Хелен. – А? Все согласны?
В дверь постучали. Вот и завтрак поспел… долго они возились. Я пошел к двери, открыл.
Но это были Арнольд и Фарид. В первый миг я поразился тому, что меж них исчезла всякая напряженность. Они держались рядом, словно закадычные приятели.
Потом я увидел, как напряжены их лица.
– Ильмар, быстро… – прошептал Арнольд, смиряя свой голос.
Оглядываясь, они протиснулись в номер.
– Что такое? – уже ощутив страх, спросил я.
– То и случилось! – рявкнул Арнольд. И сунул мне под нос листок серой бумаги, еще влажный от клея. Видать, только что сорвал со стены.
На листке было мое собственное лицо и затейливая османская вязь.
– Там еще есть портреты Маркуса, Хелен, Жерара, – почти спокойно сказал Фарид. – И мой портрет. Насколько я могу понять… – он криво улыбнулся, – Держава и Руссия предъявили совместный ультиматум Османской империи. Это чудо, что мы до сих пор на свободе.
– Ты не слыхал про какие-нибудь пещеры под Крайовой? – спросил я и попытался лихо улыбнуться.
Но Фарид лишь покачал головой.
Несладко, должно быть, тайному агенту, которого сдало собственное начальство.
На окраине Османской империи, в маленьком городке Крайова, стояли в гостиничном номере двенадцать человек, одному из которых судьба предназначала стать Искупителем.
Не знаю, как и на чем сошлись Владетель с Ханом. Быть может, просто наставал тайный момент, заранее обговоренный, когда Держава и Ханство собирались прижать османцев. А может быть, все так сложилось из-за паники, охватившей правителей после нашего бегства. В одном я не сомневался: от греха подальше османцы нас выдадут. Вот только лишь схватят.
А схватить нас немного труда составит. Задержать всех паломников да и сверить лица с портретами. На это даже не дни нужны, часы.
– Не представляю, как они сговорились, – произнес вдруг Жерар. – Владетель и Хан… немыслимо!
Маркус повернул к нему бледное, словно мел, лицо:
– Владетель потому и правит Державой, что у него нет вечных врагов. Наверное, они решили овладеть Словом оба. Это же бездонная кладовая.
– Половина мира – лучше, чем ничего? – Епископ с сомнением покачал головой. – Нет. Прости, Маркус, но я знаю твоего венценосного отца, быть может, лучше, чем ты.
– А я и не говорю, что он не попробует обмануть руссийцев.
Фарид тихонько засмеялся:
– Как бы Тайная Палата не обманула Владетеля…
А я подумал, что два волка могут загонять дичь вместе. Но если дичь мала, или аппетит слишком велик, они неизбежно погрызутся за право есть первым.
– Что делать, шпион? – Жерар смотрел на него, будто ожидая простого и ясного рецепта.
Фарид развел руками. Подошел к окну, глянул вниз, пробормотал:
– Пока никого… Я не знаю, ваше преосвященство.
– Ильмар?
Мне оставалось лишь повторить жест Фарида.
– Я не бывал тут, ваше преосвященство. Это чужая земля.
По праву первым заговорившего Жерар стал нашим вожаком. И теперь все ждали его новых слов.
– Хелен! Много ли войск держат здесь османы?
– Много, – подтвердила Хелен. – Хватит, чтобы прочесать и город, и окрестности. Тут же граница, за городом есть кавалерийская бригада, пехотные части, даже летное поле…
Она осеклась.
Жерар обвел всех вопрошающим взглядом.
– Нас слишком много, – высказал общее мнение Жан. – Но… можно попытаться спасти Маркуса.
– Собирайтесь, быстро, – сказал Жерар. – Три минуты на сборы, ждать никого не станем!
Что нам было собираться? Вновь прибывшие и свои жалкие сумки разобрать не успели, мы же всего лишились в обвале.
Через три минуты мы уже выходили из гостиницы. Портье напряженно смотрел нам вслед – неужели уже донеслись какие-то новости? Но остановить благоразумно не пытался.
В отличие от Аквиникума, на улицах Крайовы никакого переполоха не наблюдалось. Но едва мы вышли из гостиницы, как на нас обратились все взгляды. И пьющие кофе в кофейне напротив, и скучающие в лавочках продавцы, и несколько извозчиков на площадке перед гостиницей – все смотрели на нас. С жадным, но спокойным любопытством.
– Проклятие… – прошептал Жерар, озираясь. Верный Луи мрачно стоял у него за спиной, покручивая в руках святой столб. – Да что такое…
– Обернись, – сказала Хелен.
Мы все оборотились. И обнаружили на дверях гостиницы плакаты, подобно тем, что Арнольд сорвал с какой-то стены. Только больших размеров и оттого видимые издалека.
Вот он, Маркус. Ну… не очень похож, но все-таки. Я совсем не такой. А Хелен, Жерар и Фарид – будто живые.
В любой державной деревушке нас бы уже окружила толпа охочих до поживы жителей. А здесь – на нас просто глазели. Даже беззлобно.
– Османцы никогда не назначают наград за выдачу преступников… – пробормотал Петер. – Они… они не станут хватать нас сами. Дождутся войск…
Арнольд размашистым шагом направился к извозчикам. Их было трое, все покуривали трубки, все восседали на облучках своих шарабанов с видом полного благодушия.
– Эй! – громко крикнул стражник. – Нам нужен извозчик… двое!
Вся троица дружно покачала головами. Один смачно сплюнул и с улыбкой указал на плакат. Арнольд, не ожидавший такого, оцепенел. Что сейчас начнется…
– Убивать не стоит! Отвесить по морде скотам и все дела! – выкрикнула Хелен, делая шаг к извозчикам.
Петер схватил ее за руку:
– Не надо, госпожа графиня! Господин Арнольд, подождите! Не надо! Вот тогда на нас все накинутся!
Хелен в нерешительности остановилась.
– Сейчас… я попробую… – Петер рванулся вперед, оттесняя Арнольда. И торопливо заговорил по-османски.
Извозчики переглянулись. И загалдели в ответ.
Мы, сбившись в кучку, ждали. Наконец Петер повернулся, сообщил:
– Надо нанимать всех троих, извините… По десять лир в час…
Цена была не просто грабительская, а несусветная. Но даже Жан не стал возмущаться. Мы бросились к экипажам – я попал в один с Маркусом, Луизой и Хелен. В соседнем Арнольд удивленно спросил Петера:
– Чего ты им сказал?
– На плакатах написано, что о данных лицах надо оповещать янычаров, а также запрещено данные лица кормить, поить и иные услуги оказывать, – торопливо ответил Петер. – Ну… а про меня же там нет ничего. Я и нанял экипажи от своего имени.
Безумный народ, эти османы!
Под прицелом любопытных взглядов мы покатили с площади. Хелен перекрикивалась с Петером, объясняя, куда ехать. Похоже, в годы войны с гайдуками она изучала и карты сопредельных земель. Нас не останавливали, но сразу несколько торговцев, подозвав крутившихся окрест голопузых мальчишек, куда-то их отправили.
Беда. Вроде как и не чинят прямого препятствия, но каждый наш шаг становится всем известен!
Радовало лишь то, что извозчики коней не жалели. Посовещавшись, мы поручили Петеру пообещать османам чаевые за скорость.
Скоро кончился мощенный булыжником центр Крайовы. Потянулись мелкие глинобитные домишки, сплошной стеной выстроившиеся вдоль дороги. Здесь плакатов с нашими портретами развешано не было, и на мчащиеся шарабаны даже внимания никто не обращал.
– Хелен! – перекрывая грохот колес, позвал я. Нас кидало в полузакрытом возке, Луиза крепко прижала к себе молчаливого Маркуса и нахохлилась, будто наседка над цыпленком.
– Что, Ильмар?
– Как пробиться на лётное поле?
– Не знаю!
– Там много охраны?
– Не знаю!
– Какие у осман планёры?
– «Сокол Поднебесной», это китайские планёры. Есть еще «Око пророка», но это совсем мелкие, на одного летуна…
Я попытался вспомнить китайские планёры. Видел я их раза два, но каждый раз – высоко в небе.
– Это хорошие планёры? Большие?
Хелен усмехнулась:
– Китайцы первыми в небеса поднялись, Ильмар. Планёры хорошие, даже получше наших.
– Много людей планёр поднимет?
– Двое в кабине. – Хелен запнулась. – Там еще бомбовая камора есть. Троих запихнуть можно… может, и четверых.
Значит, шестеро…
Я прикрыл глаза. Кто нам нужен больше всего?
Сам Маркус, это раз. Луиза – это два, ее все равно от Маркуса не оттащить. Арнольд – три, ясное дело. Фарид – четыре… как бы там ни было, но его тайные умения еще пригодятся. Петер – пять, сомнений нет никаких, без толмача в таком пути нельзя. Ну и Хелен, потому что планёр кому-то нужно в небе держать.
Эх… Жерара бы впихнуть! Но больно уж здоров епископ.
Значит, остальным выпадает отход прикрывать. Жерар, Луи, Йенс, я – это те, кто драться умеет. Жана и Антуана в расчет не берем… может, высадить их, пока не поздно?
Что ж… помоги, Сестра… сжалься, Искупитель. Помоги закончить начатое. Как-никак у тебя в том свой резон есть…
Я едва не рассмеялся, сообразив, что мысленно Искупителю сделку предлагаю. Мол, помоги Маркуса спасти, а он твое дело закончит.
Помоги, Сестра. Детей и женщин от беды спасать – твоя обязанность. Ну так спаси, помоги им выбраться. А за нас не прошу, мы свое отпросить успели.
Сколько там у меня до дюжины осталось? После той драки в порту? Один или двое?
А… сколько бы ни было. Всё, мои это льды. И если не врали сны, если ты, Искупитель, и впрямь там… я к тебе приду. И если можно там говорить – одно спрошу: ну что же ты сделал неправильно? И что мы ложно творим, твоим заветам следуя?
– Ильмар? – Хелен заглядывала мне в лицо, тормошила за плечи.
– Ты, главное, планёр подними, – сказал я. И улыбнулся. – Ты уж постарайся, летунья.
Хелен ответила не сразу. Затеребила тугую косу, будто маленькая девочка, которой дурную новость сказали.
– Ты это брось…
– Маркус. Луиза. Арнольд. Фарид. Петер. И ты. Под самый верх, летунья. Мне места нет.
– Не пущу, – прошептала Хелен.
– Брось, летунья. – Я не удержался, щеки ее рукой коснулся. – Поиграли, и хватит. Я тебе не пара… да и не о том речь. Захочет Сестра – выпутаюсь.
Хелен покачала головой:
– Нет… тут уж не выпутаться…
– Значит, так суждено. Откуда нам знать, сколько у Искупителя вначале апостолов было? Кого сохранила память, а кого и нет.
Она молчала, губы кусала, но сказать ничего не могла. И правильно, тут моя правда. Глупая девчонка… нельзя все-таки женщинам в войну играть. Настоящий солдат сразу все поймет и спорить не станет. Может, из упрямства и горечи впрямь можно много чего сотворить – стать летуном, вместо жизни и радости научиться смерть людям нести. Но одного нельзя – природу свою переменить.
– Ильмар…
– Не надо, – сказал я. И поцеловал Хелен, все слова обрывая. – С силами соберись. И вперед не суйся… береги себя. Тебе еще рули тягать.
Наш шарабан, кативший первым, остановился. Следом – и другие.
Я спрыгнул на землю, огляделся. Окраина городка давно уже осталась позади. Впереди, в выгоревшей степи, виднелись строения, унылые, как любые казармы в любой просвещенной стране. Лишь маленькая мечеть с двумя невысокими минаретами напоминала, что мы в Османской империи.
– Плата! – требовательно сказал возчик. Не ко мне обращаясь, к Петеру.
– Плата, плата! – подхватили остальные.
На лице Арнольда, грузно спрыгнувшего с шарабана, появилась недобрая улыбка. Я бросился к нему, схватил за руку:
– Стой! Не надо!
Стражник легко вырвал ручищу, посмотрел на меня.
– Не надо, Арнольд, – повторил я вполголоса. – Нас все-таки довезли. Пусть не сразу…
– Проучить отродье… – гневно начал Арнольд.
– Стражник, – прошептал я. – Скажи, что дает тебе твой гнев? Ты сильнее любого из нас и любого из возчиков, но разве сила стала равна правоте? Ты заберешь железо с собой, когда тебя призовет Искупитель? Идем. Сейчас нам пригодится и твоя сила, и твоя ярость.
Арнольд молча вытащил из кармана горсть марок, швырнул оземь. Там было побольше, чем шестьдесят османских лир, и возчики это поняли – попрыгали с облучков, бросились собирать монеты.
А мы пошли к зданиям у неогороженного лётного поля.
Поэт, спутавший как-то окно с дверью, говорил, что в мире есть три глупых, но великих деяния, достойных быть воспетыми в стихах, – любить безответной любовью, защищать осажденную крепость и дерзить Богу.
Он, конечно, хорошо сказал. Трудно поспорить. Но когда мы шли к лётному полю, я подумал и про четвертое – жалкой горсткой людей штурмовать крепость. Пусть даже не было перед нами высоких крепостных стен, но в казармах никак не меньше сотни солдат. Даже если это тыловые войска, привыкшие быть обслугой османских летунов, – никак не справиться. Будь нас двенадцать опытных бойцов… да и то.
Мы шли по ровному полю, заросшему густой низкой травой. Османы лётное поле камнем не мостили, хотя и выровняли честь по чести. В нескольких местах по траве шли лучами рыжие, выгоревшие полосы, и мне вспомнилась горелая земля на пограничной полосе.
Здесь тоже была граница – между землей и небом.
– Они всегда взлетают на толкачах, – сказала Хелен, когда мы подошли к выжженной земле. – Китайцы продают свои толкачи только османам, мы таких делать не умеем.
Обиды в ее голосе не было, она уже осталась в прошлом. Наверное, раньше летунью обижало превосходство осман, но сейчас это было не важно.
Поле оказалось устроено хитрее, чем мне показалось на первый взгляд. Там, где разбегались взлетные полосы, был проложен крепкий деревянный желоб глубиной с метр. Доски потемнели от огня, обуглились. Видно, ракетный толкач подвешивали к планёру снизу, и без желоба он скреб бы по земле. Все полосы кончались у круглого здания с крышей на китайский манер, вроде пагоды. Наверное, там скрывались от непогоды планёры. Вряд ли их так много, что требуется десяток желобов. Но планёры взлетают против ветра, и летуны каждый раз выбирают подходящую дорожку.
Мы подошли к первому зданию. У приоткрытой двери сидел на циновке старый османец и курил трубку. Удивленно уставился на нас, даже вынул трубку изо рта, но говорить ничего не стал. Петер что-то произнес, едва не пуская петуха от волнения.
– Что ты ему сказал? – прошипел Арнольд.
– Что мы идем к начальству, и начальство знает о нас, – прошептал Петер.
За следующим зданием, скрытый от нас, оказался плац. И не пустой – не меньше полусотни солдат в пестрой форме стояли навытяжку, слушая гарцующего на лошади офицера.
Мы продолжали идти. Мимо плаца, к ангару. Солдаты таращились на нас, но молчали. Офицер продолжал им выговаривать, даже не помышляя, что творится у него за спиной.
Мы шли.
Я вдруг подумал, что у осман самая главная беда – это послушание начальству. Слепое послушание, и не от глупости, а от лени и осторожности. Любой державный солдат уже крикнул бы, что мимо казарм топают подозрительные люди. Эти же стояли, мудро рассуждая, что начальству виднее, кого ловить.
Казарма осталась позади. Будто на мирной прогулке мы подошли к ангару. Был он, по сути, круглой крышей на столбах, между которыми опускались легкие двери-перегородки. Сейчас, по теплой погоде, все они были подняты к потолку. Внутри ангара был устроен крутящийся деревянный круг, вроде сцены в хорошем театре. На круге и стояли планёры – три огромные, раскрашенные в яркие цвета машины, почти касающиеся друг друга кончиками крыльев. С десяток осман неспешно работали на круге – что-то в планёрах проверяли, подтягивали тросики, держащие крылья. По сравнению с державными планёрами османские выглядели странно – сами больше, зато крылья такие же, а то и меньше.
Вот здесь наше появление не осталось незамеченным. Работа остановилась, навстречу нам торопливо вышел один из работников – молодой, но, судя по важному виду, главный над остальными.
Я молча толкнул вперед Петера. Тот затараторил по-османски, размахивая руками и то и дело указывая на нас.
На лицах осман появилось недоумение.
Петер даже повысил голос, не то угрожая османам, не то упрашивая. Но старший лишь покачал головой и твердым шагом пошел к выходу из ангара. Арнольд, мрачно наблюдавший за ним, двинулся следом. Похлопал по плечу, когда османец уже собрался выйти.
Османец повернулся.
И получил такой удар в челюсть, от которого кулем рухнул наземь.
Вот теперь на лицах осман недоумения не осталось. Через миг, похватав разбросанные инструменты, они с воплями бросились на нас.
А мы – на них.
Драка была недолгой. Все-таки перед нами оказался мастеровой люд, умевший ухаживать за планёрами, а не сражаться. Арнольд и Луи, вырвавшись вперед, разметали заводил. Святой Столб, которым орудовал епископский охранник, несколько раз взвился и опустился, вколачивая в осман превосходство правильной веры, Арнольду же любое оружие было излишним. Уцелевшие враз потеряли боевой задор и обратились в бегство. Жерар, с неожиданным для его сложения проворством, догнал одного из беглецов и оглушил кулаком. Лишь двое успели выскочить из ангара и бросились к казармам. Антуан проворно достал пулевик – и тут же опустил. И верно, выстрел переполошил бы солдат немедленно, а так у нас было несколько минут – беглецы берегли дыхание и бежали молча.
– Прикажи им готовить планёр! – велел Арнольд Петеру. – Хелен, смотри, правильно ли они все делают! Кто будет лукавить – пристрели!
Пятеро мастеровых, оставшихся на ногах, приказу не прекословили. Заметались между планёрами. Один что-то затараторил, то умоляюще воздевая руки к небу, то указывая на люк в полу. Люк был закрыт на огромный крепкий замок со стальной дужкой и двумя прихотливыми прорезями для ключа. Над ним стоял простой полиспаст с длинной деревянной люлькой.
– Они говорят, что толкачи в подвале, под замком! – крикнул Петер.
Я бросился к люку. Всю недолгую схватку я простоял, прикрывая женщин и стариков, теперь настал мой долг поработать.
Замок оказался местной работы. Но сделан был на совесть, не меньше получаса с таким возиться, если без отмычек. На лицах осман сквозь панику проступала радость – ничем не рискуя, они чинили нам препятствие.
– Марк! – не колеблясь позвал я. – Замок!
Маркус понял, молодец. Подбежал, даже не касаясь замка протянул руку – и нас обдало холодом. Он не стал мелочиться – убрал и замок, и крепкую дубовую крышку.
Лица осман пошли пятнами. Что Словом можно сделать, а что нельзя, они знали.
– Быстро! – рявкнул я.
Трое осман бросились вниз, двое закрутили рычаги полиспаста, опуская люльку. Внизу, в темноте, кипела работа – мастеровые, надрываясь, что-то тащили к подъемнику.
– Там уже гости пожаловали, – сказал Петер, подходя к нам. – Ильмар?
Я кивнул. Подхватил оброненный кем-то бронзовый молоток на длинной ручке. Какое-никакое, а все-таки оружие.
– Помоги… этим. – Я кивнул в сторону надрывающихся над воротом осман. – Чем быстрее, тем лучше. Хелен!
Летунья обернулась ко мне. Она открыла круглый люк в хвосте планёра – внутри были какие-то деревянные салазки и болтались два поблескивающих медных провода.
– Ты смотри, чтобы толкач правильно ставили, а в бой не лезь, – попросил я. – Хорошо?
Хелен ответила не сразу. Поколебалась, потом неохотно кивнула.
Я пошел к мужчинам. Вся наша маленькая группа стояла у открытой двери ангара. У Антуана и Арнольда были в руках пулевики, остальные вооружились чем смогли.
А от казарм бежали, рассыпаясь в атакующую цепь, османские солдаты. Не меньше сотни, значит, не только те, что на плацу стояли.
Чем нам помогут два ручных пулевика? Эх, тут бы скорострельный пулевик! Вроде того, с которым его светлость лорд Хамон от иберийцев отбивался…
Откуда-то из-за спины вынырнул Маркус, по-деловому направился к Арнольду. Я молча поймал его за плечо, развернул, толкнул назад. Мальчишка гневно выкрикнул:
– Я дерусь не хуже!
– Уймись, Марк, – попросил я. – Уймись, без того тошно. А то не пожалею последней минуты, сниму ремень и выдеру… на память.
Маркус от гнева побледнел… но вдруг изменился лицом. Понял, видно.
– Ильмар, я могу повести второй планёр!
– Нет. – Я покачал головой. – Не можешь. Иди в кабину, живо!
– Я заберу у них оружие! – кивая на приближающихся осман, выкрикнул Маркус.
– У всех?
Сколько бы ни было в Маркусе детского желания вертеться в гуще событий и себя геройски проявить, но и понимания хватало. Он задергал головой, тоскливо озирая плененных мастеровых, что уже тащили к планёру первый толкач, молчаливо наступающих осман, наш жалкий строй…
– Иди, мальчик, – сказал я. – Иди. Не твое это дело – убивать. Тут ты не помощник. Нам бы пулевик скорострельный – вот это в самый раз.
– Я не знаю! – Маркус топнул ногой – жестом, что у взрослого аристократа показался бы грозным, а у него – детской истерикой. – Там, в
Я схватил его за плечи, тряхнул, чтобы успокоить.
– Баракальдо. Слушай меня внимательно! Вблизи городка Баракальдо! Оливковая роща, поле – на нем залегли баски-повстанцы. Наступают иберийцы и державный легион, приданный им в помощь вердиктом Владетеля. Его светлость, лорд Хамон, сдерживал натиск, сколько мог. У него был скорострельный пулевик, в него зачем-то заливали воду. Оруженосец держал ящик с лентой, в которую вшиты патроны… Ты слышишь меня? Маркус! Представь это! Представь! Преторианцы нас смяли, лорда пронзили пикой, но он, падая, поднял руку, вот так, и будто в горсть пальцы собрал… забрал пулевик на Слово.
У Маркуса затряслись губы.
– Нет… не знаю…
Он протянул было вперед руку… и опустил.
– Он там и сейчас, – крикнул я. – Слышишь? Бьет пар из дула, лента недострелянная свисает из ствола. Достань его, Маркус! Ты можешь, слышишь? Протяни руку и возьми пулевик!
И младший принц Маркус черканул по воздуху рукой, будто разрывая худую ткань.
Воздух потемнел, открывая окно в бесконечную ночь. Взвыл ветер, ледяным вихрем закружившись по ангару.
Маркус стоял, погрузив руки во тьму.
Холодом меня пробрало до костей. Ветер сотрясал, дыхание сбивая, на бронзовом молотке, что я сжимал в руке, выступил иней. Маркус, пошатываясь, все стоял, а тьма вокруг росла, будто и мы в нее погружались – туда, к последнему берегу всего сущего, к человеку, привязанному к столбу…
– Не надо! – закричал кто-то. Кажется, я сам.
Маркусу уже хватило бы времени весь ангар с планёрами на Слово взять!
Я протянул руку, превозмогая ветер. Толкнул Маркуса, но он был словно в трансе, все шарил и шарил во тьме, пытаясь достать то, что ему никогда не принадлежало, то, чего он в глаза не видел, то, что до его рождения на Слово было спрятано…
Тьма погасла, будто отрезало.
Воздух был выстужен, как зимой, и дышалось тяжко, будто в горах.
В руках у Маркуса сочился густым паром скорострельный пулевик лорда Хамона.
Такую тяжесть мальчишка только миг и в силах был удержать. Негнущимися руками я успел подхватить пулевик под маленькие бронзовые колеса, рухнул и сам, но пулевик уронил мягко, на себя. Маркус шатался, полуприкрыв глаза. Тяжелый ящик с патронной лентой упал мне на ногу, отшибая лодыжку, расплескивая брезентовую ленту, из которой тупыми свинцовыми глазками таращились патроны.
– В кабину его, живо! – прошипел я, вставая. Поволок за собой пулевик – подбежал Арнольд и в два счета водрузил оружие у столба. Луиза и Петер уже волокли мальчишку в планёр. А османы были совсем близко…
– Держи ленту! – гаркнул я, даже не глядя, что его святейшеству Жерару приказ отдаю. И епископ послушно поднял ящик с лентой на вытянутые руки.
Словно во сне все… будто опять я – безусый сопляк, в смерть не верящий, пошел за легкими деньгами в наемную бригаду баскской армии… Только не стою с плохим мечом в охране высокородного лорда, а лежу за его пулевиком, и кипит в стволе вода, залитая туда еще в Иберии…
Я повел стволом, глядя в прицельную планку на усатые османские лица…
И нажал на медный рычаг гашетки, еще хранящий тепло лорда Хамона, давным-давно в семейной усыпальнице истлевшего.
Пулевик загрохотал, будто рад был продолжить свою прерванную дробь, будто все эти долгие годы только этого и ждал. Османы дружно попадали наземь. Такого сопротивления они никак не ожидали!
– Ствол задираешь! – рявкнул Арнольд. В следующий миг, поднятый его могучей рукой, я оказался в стороне. А стражник рухнул за пулевик, оскалился – и длинная очередь прошлась по залегшим врагам.
Послышались крики. Стрелял Арнольд не в пример лучше моего.
– В планёр! – скомандовал стражник, на миг прерывая стрельбу. – Их слишком много!
Маркус, Луиза, Петер уже забирались в брюхо планёра, в открытый люк. Фарид Комаров, молча наблюдавший за всем происходящим, отсалютовал нам – и бросился за ними.
– Арнольд, ты должен лететь с ними! – Я наклонился над стражником. – Им нужен защитник! Быстрее!
Меня похлопали по плечу. Я обернулся – и Антуан негромко сказал:
– Я умею обращаться с пулевиком. А ты вели снарядить второй планёр. И быстрее, патронов мало.
Только миг я недоуменно смотрел на него. Какой из тебя летун, старик? Ты же не сдвинешь рычагов!
Но вспыхнувшая надежда была столь неожиданной, что я бросился к османским мастеровым. За ними, с пулевиком Антуана в руках, надзирал теперь Жан.
– Быстро! Второй планёр! А ну!
Если слов они и не поняли, то жесты оказались понятны. Трое вновь метнулись в подвал, двое встали к лебедке. Я же отыскал взглядом Хелен – та как раз помогала забраться в кабину неуклюжему Арнольду.
– Хелен!
Летунья обернулась.
– В планёрах есть карты и запалы?
– Нет, но запал подходит и наш, его делали на манер китайского.
– Сколько у тебя запалов?
Если бы она сказала «один» – нам бы уже ничего не оставалось, кроме как умереть.
– Два. Бери. – Хелен протянула руку, достала из Холода запал. После того, что творил Маркус, ее искусство даже не удивляло. – Антуан? Он же старик!
– Он попробует.
Хелен прикрыла на миг глаза. Кивнула.
– Удачи. Разверни круг с планёром на ту дорожку, Ильмар. И сами взлетайте с нее.
Для разворота круга служили длинные деревянные рычаги, втыкаемые в дырки по самому краю. Работа была не для одного, но я навалился как мог. Помогать мне бросились Жан – от него толку было немного, и Луи с Йенсом – вот они толкать умели.
– Ну что, иудей, конец нам пришел? – осклабившись, спросил Луи, когда мы провернули круг.
– Посмотрим, – выдохнул я.
– Ничего, с его преосвященством нас в ад не отправят, – убежденно сказал Луи.
В кабине Хелен включила запал. Заревело, из-под брюха планёра ударила дымная струя. Плавно соскочив с круга, планёр выкатился из ангара и понёсся вдоль желоба, все увеличивая скорость.
– Удачи! – крикнул я, перекрывая грохот, кашляя от наполнившей ангар вони. – Удачи!
И повернулся к бросившим было работу ремесленникам:
– Что встали?
Османы бросились за вторым толкачом, который ставился в хвост планёра. Я присел, посмотрел на первый толкач, что свисал в желобе между колесами. Совсем не похож на те, что в Державе пользуют. Сделан вроде как из необоженной керамики, весь целиком, никакого корпуса нет.
Ну и мастера в Китае живут…
Я выпрямился – и увидел, как планёр с Хелен и Маркусом уносится в небо. Яркая раскраска и дымный след делали его похожим на сказочного дракона.
Антуан продолжал постреливать – не по самим османам, в землю едва ли не зарывшимся, а для острастки, удерживая их на месте. Жерар покорно стоял, удерживая патронный ящик, но прямо на моих глазах из ящика выскользнул конец ленты.
Успеем?
Османы с натугой вставили второй толкач в планёр. Я потрогал – вроде бы стоял он прочно. И провода были крепко накручены на два медных штырька, торчавших из глины. Не сдержав любопытства, я понюхал толкач – от него шел острый и едкий запах, вроде тех, что можно почуять в аптеке.
– Пошли вон! – велел я. – Быстро!
И обернувшись к товарищам, крикнул:
– Все в планёр!
Открыть люк в бомбовую камору оказалось непросто. Это сделал только Антуан, из кабины, когда я занял его место.
Хорошо хоть патроны еще были – и османы голов не поднимали. Скрипел круг, когда его разворачивали на нужный желоб, залезли туда Жан, Луи и Йенс. Его преосвященство осенил меня Святым Столбом и тоже отправился за ними.
– Ильмар! – крикнул из кабины Антуан. – Давай!
– Зажигай! – отозвался я и выпустил поверх голов последнюю длинную очередь. Пулевик рявкнул и затих, потрескивая раскаленным стволом.
Остывай, заслужил!
Разве ж есть в мире еще один пулевик, что двадцать лет проработал без отдыха?
Я вскочил и, припадая на ушибленную ногу, бросился к планёру. Силы я свои переоценил, и если бы Антуан и впрямь зажег запал сразу, оставаться бы мне на радость разъяренных осман.
Но Антуан включил запал, лишь когда я вскочил в кабину. Зашипело, взвыло, пахнуло вонючим кислым дымом, и планёр покатился из ангара.
Внутри кабины тоже все было иначе, чем в державном планёре. Ни единой дощечки – только плетеная сухая лоза между бамбуковым каркасом и туго натянутая ткань. Бамбук был выгнут плавными дугами и кругами, будто и вырос таким… хотя кто знает все китайские хитрости, с них станется детали для планёра вырастить на грядке! На доске с циферблатами вроде как побольше хитрых полетных устройств. Кресла, тоже из бамбука и брезента, стоят не гуськом, а рядом, как в карете. А так – те же рычаги, те же педали под ногами. Небо везде едино.
– Держись, Ильмар, – прошептал Антуан.
Мы неслись по траве, ровно, будто по каменному полю. Внизу ревело все сильнее, потом грохот стали перекрывать выстрелы. Я обернулся – османы уже повскакивали, и не меньше десятка палило нам вслед из пулевиков.
– Никогда не думал, – громко и четко сказал Антуан, – что мне доведется… еще раз…
Я заглянул в лицо старика.
Нет, страха там не было. И даже волнения – ни на каплю. Лишь слезы текли из глаз да морщился лоб в тщетной попытке их удержать.
– Ты справишься, – сказал я. – Ты обязательно… ты великий летун… мы полетим.
Османская пуля пробила обшивку и вышла сквозь стекло, оставив ровную дырочку, в которую радостно ворвался ветер. Но это было не важно, такими смешными и жалкими были сейчас все пули, что я лишь досадливо прижал к стеклу ладонь.
– Мы уже летим, Ильмар, – сказал Антуан.
Я прижал голову к боковому окошечку – и увидел, как уплывает вдаль земля.
А над нами, уже набрав недоступную пулям высоту, кружил разноцветный планёр Хелен.
Земля совсем другая, когда смотришь на нее с небес.
Поля превращаются в лоскутное одеяло, лес – в щетинку мха, озера – в лужицы, дороги – в белесые линии, города – в детскую игрушку.
Не создан человеческий глаз для того, чтобы смотреть на землю сверху. Может, оттого так сладко увидеть мир, каким его видит Бог.
Я смотрел в окно и не сразу понял, что обычный мой ужас от высоты, который дважды уже пережить довелось, подступать не торопится.
Неужели ко всему дается привычка? Даже к полету?
Хотя и полет этот был совсем другой. Ровно и мощно гудел под ногами ракетный толкач, Антуан даже не пытался искать восходящие потоки, а вел планёр за Хелен. Летунья, дождавшись нас, взяла курс на юг, немного забирая к востоку. Полетных карт у нас не было, но вряд ли самые сильные ветры могли удержать в небе тяжелый китайский планёр.
– Далеко полетим? – спросил я, перекрикивая звук толкача.
– Посмотрим. Я лишь ведомый, – не отрывая взгляда от яркой точки планёра впереди, ответил Антуан. – Девочка хорошо летит… умница…
Сухие руки старика крепко сжимали штурвал. Казалось, что управлять планёром для него – детская забава. Вот только иногда губы сжимались уж слишком сильно – и я заметил, что это случается при каждом развороте.
Рули тягать – тяжкая работа. Не зря Хелен своей силой хвалилась. Я спросил:
– Как ты, Антуан?
Он ответил сразу:
– Ради этого я пошел бы на край света, Ильмар.
Ревел толкач, стлалась внизу земля. Медленно и неспешно мы набирали высоту, ныряя иногда в невесомые пряди облаков. Один раз планёр влетел в такую густую тучу, что ничего не было видно вокруг – лишь светящаяся молочным светом мгла. Антуан словно и не заметил этого, все так же сидел, уставившись в переднее стекло. Когда планёр вынырнул из облаков, оказалось, что мы ничуть не отдалились от планёра Хелен. Но Антуан только и сказал:
– Девочка хороша.
– Далеко мы можем улететь? – продолжал я допытываться.
– Я не знаю, что за толкачи у нас стоят, Ильмар. Самые хорошие горят по нескольку часов. В час мы делаем не меньше трехсот километров… Говорят, что китайские летуны перегоняли османам планёры лишь с двумя посадками, и уходило на весь путь двое суток.
– Так мы долетим до Иудеи?
Антуан не спорил, но с сомнением покачал головой.
– Не жди от судьбы слишком многого, Ильмар. Дотянем до Измира – хорошо. А лучше всего – Кипр. Хоть и под османами, но там свои порядки, да и близко к Иудее…
Планёр слегка качнуло, и я замолчал, решив не отвлекать Антуана.
– Хочешь заняться делом? – спросил летун. – Бомбовая камора сразу за нами. Если сумеешь аккуратно проделать отверстие в стенке – посмотрим, как там наши.
Вначале мне пришлось извернуться, чтобы добраться до стенки. Тоже туго натянутая ткань на перекрещенных распорках. Я уж было потянулся за ножом, когда заметил защелку.
– Антуан, тут можно открыть…
Старик тревожно оглянулся.
– Только осторожно!
Я повернул защелку и откинул лючок за креслами.
На решетчатом полу бомбовой каморы лежали, вцепившись в бамбуковые прутья, его преосвященство со своим верным охранником, бывший лекарь Дома и беглый надзиратель. Сквозь обшивку им проникало немного света, и они мрачно смотрели на меня.
– Как вы там? – спросил я, понимая всю нелепость вопроса.
– Замечательно! – отозвался Жан. – Заползай!
– Не стоит, – немедленно откликнулся Антуан. – Запоры не выдержат, они и так еле держат, люк под вами раскроется.
Понять, шутит он или нет, было невозможно.
– Ты мог предупредить? – завопил Жан. – Ах ты старый придурок!
– Будешь орать – потяну рычажок! – Антуан довольно захихикал. – Всегда есть возможность ошибки, не ты ли это говорил?
Перебранка их была шутливой, ясное дело, но и Йенс, и Луи занервничали. Лишь Жерар сохранял спокойствие:
– Антуан, куда мы намерены лететь?
– Не знаю! Ведет Хелен, – отозвался летун.
Но через несколько минут, когда разговор затих, он стал тревожно вглядываться в стрелку компаса.
– Что-то не так? – уловив его взгляд, спросил я.
– Только бы она не вздумала лететь над морем…
– Ты же сам говорил про Кипр… и над морем лучший ветер, – блеснул я познаниями.
– Лучший, – согласился Антуан. – Вот только я не лучший, я уже устаю.
Он замолчал, и больше тревожить его я не решился. Страх не вернулся полностью, но теперь я поглядывал на старика с опаской. Ему слишком досталось за последние дни. Одних пещер хватило бы, чтобы измотать молодого.
Прошло часа два, а может быть, и больше. Планёры все так же мчались над облаками, над полями и реками, над мелкими селениями и городками побольше. Антуан все больше и больше хмурился, наконец произнес:
– Ее не зря называли ведьмой, Ильмар…
– Что такое?
– Глянь, там, впереди.
Я всмотрелся – и увидел блистающую на горизонте полоску воды.
– Босфор, – сказал Антуан. – Хелен намеревается лететь до Кипра. Или до Иудеи. Ильмар, ты никогда не учился лётному делу?
На спине у меня проступил пот:
– Откуда? Нет, никогда.
– Плохо. – Антуан замолчал.
Пролив близился. Вслед за планёром Хелен мы понеслись над волнами так высоко, что даже волн не было видно.
– Главный враг летуна – не ветер или гроза. Даже небрежность помощников, что готовят твой планёр к полету, лишь половина беды, – заговорил Антуан. – Ты всегда помнишь, что человек слаб, что самый честный и верный работник может ошибиться или отвлечься, переживать измену любимой или болезнь матери. И каждый раз, отправляясь в полет, ты вверяешься чужой добросовестности, доверяешь и машину, и себя тем, кто всегда остается на земле. Страшно не это. Страшно поверить в свою безупречность, в неизменную удачу…
– Хелен верит себе, – отозвался я.
– Дело не в вере, Ильмар. Она доказывает. Самой себе и всем нам доказывает, что сильнее любого мужчины. С ней давно уже все согласились, а она все ведет свой спор…
Планёр Хелен дрогнул и будто просел. Дымный след от толкача исчез, какие-то крошечные осколки понеслись вниз.
– Первый выгорел, – спокойно сказал Антуан. – Я ждал этого час назад. Но нам везет… наверное. Это трехчасовые заряды.
Какое-то время планёр Хелен парил, даже заложил несколько виражей. Летунья искала ветер. Но то ли ветра не было, то ли груз был слишком велик – он начал терять высоту.
– Зря, зря тянешь… – пробормотал Антуан. Не мне, себе, я едва уловил фразу по движению губ.
Из хвоста планёра потянулся дымный след. Он вновь начал набирать высоту.
Потом тряхнуло и нас.
– Ну, Ильмар, молись… – Антуан тихонько засмеялся. – Можешь и его преосвященство попросить. Сейчас узнаем, как османы под дулом пулевика работают.
Он протянул руку к запалу, повернул его в гнезде.
Ничего не произошло.
– Провода были прикручены! – воскликнул я. Наш планёр медленно терял высоту, а были мы как раз на середине пролива.
– Верю, – сказал Антуан. Еще и еще раз покрутил запал.
Сзади хлопнуло, и послышался рев толкача. Потише, чем первый, но это, наверное, оттого что расстояние больше.
– Гнездо немножко не то, – объяснил Антуан. – Наши мастера, когда запал копировали, сделали его диаметром меньше. Понимаешь?
– Нет, – признался я.
– Наш запал можно в чужой планёр поставить. А их запал в наш – никак.
Он тихонько засмеялся.
Вскоре мы вновь летели над землей. Далеко по правую руку виднелся морской берег. Планёр несся ровно и быстро, покрывая расстояния с чудесной небрежностью.
– Когда-нибудь, – сказал Антуан, – не нужны будут дилижансы. И нелепые паровые повозки умрут не родившись. Останутся лишь планёры, что понесутся над миром, доставляя людей из страны в страну. Вот тогда… тогда исчезнет зло и непонимание. Все людские беды – из непонимания друг друга.
– Люди и не желают понимать, – возразил я.
Антуан помолчал. Неохотно кивнул.
– Ты прав, Ильмар. Но это трудно – понять всех. Ведь понять – значит разделить чужую радость и чужую печаль. А печалей в жизни случается куда больше, чем радостей. Кто же согласится страдать за других? Принять чужое горе, словно свое? Не было и нет такого человека. Сестра-Покровительница оплачет твои грехи, Искупитель за них покарает. Верный друг пожалеет и утешит, мать не перестанет любить, верная жена разделит твои невзгоды. Но принять в себя все беды и горести мира, простить все грехи? Немыслимо, Ильмар!
Я и не спорил. Чего ж тут спорить? Я попытался представить, как это – отзываться на любую боль. Возлюбить палача, пожалеть душегуба, простить предателя…
Немыслимо…
– Ты спи, Ильмар, – мягко сказал Антуан. – От того, что ты будешь бодрствовать, мои руки не окрепнут.
Покосившись назад, я увидел, что в бомбовой каморе наши товарищи давно уже следуют этому мудрому совету.
Распростершись на решетчатом полу, прижавшись друг к другу, спали епископ и его охранник, монах и лекарь…
Задремал и я.
И снился мне сон радостный и легкий. Будто по прибытии в Иудею Маркус немедля обрел полную силу. И стали подвластны ему все вещи, что только есть в мире.
Триумфально шествовали мы обратно в Державу, уже ни от кого не скрываясь и осыпая земли, по которым проходили, драгоценными дарами. Шахты, к радости горняков, вновь наполнялись железом, потерянные состояния возвращались счастливым наследникам, самые бедные крестьяне получали из рук Маркуса одежду, деньги, инструменты. Отринув прежнюю веру, склонились перед Маркусом гордые имамы, Император османский поклялся в вассальной верности. А на границе Державы уже ждали нас ликующие толпы, прослышавшие про чудо.
Пешком, как и подобает новому Искупителю с его свитой, пришли мы в Урбис. Пасынок Божий Юлий возвратил Маркусу святые реликвии, со времен первого Искупителя в Церкви хранящиеся. Покаялся в грехах, был прощен и удалился в глухой горный монастырь замаливать свое былое неверие.
Потом, в Версале, преклонились перед нами аристократы и сам Владетель. Милосердно помиловал Маркус своего венценосного отца и отправил его в тот же монастырь, что и Пасынка Божьего.
А после стал править Державой и Империей, не пренебрегая мудрыми советами своих друзей и защитников. Арнольд стал новым начальником над Стражей, и после того разленившиеся стражники взялись за ум. Антуан и Жан, пусть уж и жить им оставалось немного, мудрыми советами помогали Маркусу в отрочестве. Хелен, взявшись за армию, твердой рукой навела в ней порядок и прекратила все свары между провинциями, даже непокорную Британию замирив подчистую. Епископ Жерар, приняв пост Юлия, укрепил Церковь и прекратил грызню между конфессиями. Простой мадьярский паренек Петер стал таким великим дипломатом, что и гордая Руссия, и жестокие ацтеки признали превосходство Державы. И когда скончался от неясных причин Хан Михаил, весь руссийский народ пожелал на троне видеть тайных дел мастера Фарида Комарова.
Что-то еще во сне мелькало. И то, как Йенс стал паладином, приобщающим к вере самые темные страны. И Луиза, покровительством детских приютов и домов для согрешивших девиц снискавшая общую любовь. Луи и кто-то еще, сумевшие Иудею и Китай обратить лицом к Державе.
В общем, хороший был сон, пусть и слишком уж сбивчивый.
И проснулся я радостный и спокойный, будто лежал на мягкой койке дорогой гостиницы, а не скрючился в жестком плетеном креслице мчащегося над морем планёра.
Позади по-прежнему рычал толкач. Антуан сидел за штурвалом.
А повсюду вокруг было море, и наползали с запада тяжелые грозные тучи, в которых беспрерывно бились молнии. Солнце клонилось к закату и светило в тучи наискось, подсвечивало фиолетовым и розовым. Ярким мотыльком летел впереди планёр Хелен, призывно сверкал на фоне облачной гряды. Это было красиво и грозно, будто на картине, рожденной выдумкой живописца.
– Где мы? – спросил я.
– Над Средиземным морем, Ильмар. – Голос Антуана был измученным и слабым. Сколько же я спал? Ну, никак не больше трех часов, раз толкач еще горит.
– На Кипр? – догадался я. – Все-таки на Кипр?
– Кипр остался стороной, Ильмар.
Обмирая, я заглянул в его лицо. И ничего хорошего там не увидел. Антуан был бледен, глаза его слезились. Пальцы на штурвале совсем побелели.
– Нам… еще долго?
– Толкач вот-вот выгорит.
– А… берег?
– Тоже вот-вот… появится. – Антуан посмотрел на меня. – Нет. Как увидишь берег – лететь еще с четверть часа. Не дотянем.
Я глянул назад – вроде как все спали. Нет, Жерар лежал с открытыми глазами, слушал наш разговор.
– Как же так? – прошептал я. – Почти добрались…
– Надо было лететь на Кипр. Но Хелен слишком уверовала в себя.
Планёр летуньи все мчался и мчался вперед. Понимает ли она, что мы не успеем? Должна понимать, не маленькая.
Сейчас погаснет толкач ее планёра. Они начнут терять высоту и упадут в морскую пучину. А мы еще минуту-другую будем лететь, прежде чем настанет наш черед…
– Антуан, берег! – Я даже привстал, когда понял, что горизонт обрел твердь. – Клянусь, там берег!
Летун всмотрелся, покачал головой.
– Я не вижу.
– Там берег, клянусь!
– Если еще десять минут проработает толкач – мы долетим, – подумав, сообщил Антуан. – Но я…
Наступила тишина. Лишь свистел ветер в крыльях да ругался в бомбовой каморе Жерар, слышавший весь разговор.
Наш толкач сгорел раньше. Планёр Хелен еще несся, а мы уже начинали снижаться.
– Когда-то я мечтал умереть не от старости и болезней, а за штурвалом планёра, – хрипло сказал Антуан. – Но я же не просил смерти в компании… Ильмар, у тебя есть вода?
– Нет… зачем? – Как зачарованный я смотрел на далекий берег. Планёр спускался так медленно, что сразу и не заметишь. Лишь по уносящемуся ввысь планёру Хелен понятно – падаем…
– Горло ссохлось. А морской водой не напьешься.
Позади завозились. То ли Жерар разбудил остальных, то ли они сами проснулись, когда умолк рев толкача.
– Антуан, планируй! – попросил я. – Ведь можно…
– Не на этой машине, Ильмар. Она слишком тяжела.
Земля на горизонте близилась, но и море внизу приближалось. Эх… лодку бы…
Прижавшись щекой к стеклу, я смотрел по сторонам, пытаясь углядеть хотя бы крошечный островок. Но островов не было… лишь мелькнул среди волн крошечный белый парус.
– Антуан! – закричал я. – Там корабль, корабль!
– Курс! – хрипло произнес летун.
– Направо… юго-запад, чуть ближе к западу…
Планёр медленно завалился на крыло. К горлу подступил комок. Уже видны были волны, и волны совсем не маленькие.
– Вижу шхуну, – сказал Антуан. – Ильмар, спроси, все ли умеют плавать.
– Плавать умеете? – крикнул я, оборачиваясь.
Слава Сестре, все закивали. Даже Йенс, за которого я больше всего боялся.
– Луи, ты хорошо плаваешь? – уже от себя спросил я.
Охранник кивнул.
– Помогай Жану, понял?
Будто ожидая подтверждения, Луи покосился на епископа. И тут же кивнул, не дожидаясь указаний.
Я снова уставился на близящуюся шхуну. Совсем уж недалеко. Но и море рядом… Я посмотрел вверх – планёр Хелен кружил над нами и дымного следа за ним уже не было. И у них кончился толкач.
– Планёр потонет быстро, – спокойно сказал Антуан. – Из бомбовой каморы не выбраться. Поэтому я дерну рычаг, когда до воды останется несколько метров, и люк каморы откроется.
– Слышали? – Я повернулся назад. – Мы летим к шхуне! Над самой водой люк откроется, вы упадёте в воду!
Чья была шхуна, вот вопрос. Что думали о нас моряки, увидавшие вдали от берега два падающих планёра? Захотят ли вытащить, или развернутся, от греха подальше, да и бросят в море?
Нет, не должны. Никак не должны так поступить! Пусть это османы, пусть иудеи, но даже самым безбожным и диким племенам свойственны жалость и милосердие.
Я успокаивал себя этими мыслями, пытаясь не вспоминать те истории, которые слышал от путешественников и которые пережил сам.
Если нет никакой надежды, то надеяться надо вдвойне.
– Готовьтесь! – крикнул Антуан. И впрямь до воды оставалось метров пять, казалось, что волны уже бьют в брюхо планёра.
– Готовьтесь! – повторил я, оглядываясь. И увидел, как под нашими товарищами разошлись тонкие рейки пола. С криком, который невозможно сдержать, даже зная о предстоящем, они рухнули вниз.
А через миг нос планёра вонзился в высоко взлетевший гребень волны.
Зазвенев, разлетелось переднее стекло. Осколком мне оцарапало лоб, соленая вода ударила в лицо, вышибая дыхание. Планёр кувыркнулся, заваливаясь, рухнул на воду, заскользил – до следующей волны, что закрутила его, ломая крылья и врываясь в открытую бомбовую камору.
– Антуан! – Я рванул старика за плечо. Вода ревела, врываясь в кабину.
Он повернул голову и осклабился – довольной улыбкой человека, совершившего что-то важное, пусть и не слишком-то радостное.
– Спасайся! Я не умею плавать.
У меня смешались мысли. Как?
Антуан, прославившийся тем, что ради товарища свой планёр на воду сажал – не умеет плавать?
Будучи молодым, уже прославленным и еще жадным к жизни, не по приказу, не принужденный к тому крушением – повел планёр навстречу холодному северному морю?
Вода хлестала, заливая планёр, а я отдирал ладони Антуана от штурвала. Его пальцы закостенели на тонкой бамбуковой дуге: не от того, что летун противился мне, а от долгих часов полета, забравших все силы.
– Не надо… я знал, что так должно кончиться… – прошептал старик.
Но силы были неравны. Я все-таки оторвал его от штурвала, ударом ноги выбил промокшую парусиновую дверцу. Вода уже заливала нас по горло. Волоча Антуана за собой, отталкиваясь от тонущего планёра, я поплыл прочь. Антуан слабо бил по воде рукой, пытаясь помочь мне.
Море было теплым – будто в молоке плывешь. Соленым – губы уже щипало. Если бы не волны, если бы не гуляющий ветер, если бы не заслонившие полнеба тучи!
– Ильмар, не надо… – прохрипел Антуан.
Если сейчас он поддастся панике, начнет биться и хватать меня – конец. И не оглушишь, чтобы за волосы тащить – старик их давно лишился.
– Корабль близко, молчи! – прикрикнул я. Завертел головой, пытаясь найти наших.
Они оказались недалеко. Плыли к нам – пока все вместе, даже Жан барахтался самостоятельно, хотя Луи и был рядом, готовый прийти на помощь. В небе, все больше и больше снижаясь, кружился планёр Хелен.
Я поискал взглядом шхуну. Да, она и впрямь была недалеко. И шла к нам на всех парусах, я даже увидел суетящихся матросов. Но все-таки надо было продержаться минут десять, не меньше… сбросить бы башмаки – да нет и на это минуты…
Ударила очередная волна, я поднырнул под Антуана, выпихивая его из воды. По руке скользнула медуза – что ж ты в глубину не уходишь, тварь противная, шторм же наступает!
– Ильмар! – зычно крикнул Жерар. Плыл епископ мощно и сильно, сразу двумя руками загребая, будто дельфин выбрасывая себя из воды. – Держись!
Видать, заметил, что я волоку Антуана…
А наш планёр, задрав напоследок пестрое крыло, погрузился в пучину. Без водоворотов, плавно и важно, так тонут не корабли, а упавшие с небес птицы, окончившие свой век.
– Держусь! – крикнул я и был награжден глотком теплой соленой воды.
Как же некстати разыгралась буря!
Удерживая над водой Антуана, я попытался заглянуть ему в глаза. Далеко ли там до слепой паники?
Нет, и следа ужаса не было в его глазах.
– Мне с того раза… кажется, что живу взаймы… – прошептал Антуан. – Будто должен был умереть, но Сестра хранила… для чего-то…
Ударила новая волна, пронесла на гребне – мимо Жерара, прямо к Йенсу, плывущему неумело, но старательно.
– Молчи! – выныривая, прокричал я. – Хранила и хранить будет! Молчи!
Метрах в двадцати от нас, еще раз подтверждая свое неслыханное мастерство, сел на воду планёр Хелен. Куда мягче, чем наш. Уголком глаза я заметил, что первым из кабины выпрыгнул Маркус.
– Я не могу… – обвисая, прошептал Антуан. Его тело сразу отяжелело, но в этот миг его подхватил Жерар. Глянул на меня:
– Что со стариком?
– Он не умеет плавать!
Будто был в этом смысл, мы сбивались в кучку. Антуана теперь держали двое – я и Жерар, Луи помогал Жану. Остальные худо-бедно плыли сами, даже Луиза, наверное за счет объемистых телес, легко плясала на волнах.
Корабль был совсем близко. Не военный, не торговый – рыболовная шхуна, из тех, что шныряют вдоль берегов, стараясь не забираться далеко в море.
А тучи уже стлались над головой. Свет молний перебивал исчезающие солнечные лучи. Я повернул голову к шхуне – и увидел…
Словно следуя за линией облаков, накатывала на нас очередная волна… небывалая, чудовищная, из тех, что моряки зовут девятым валом.
Сердце замерло.
Из-под этого гребня мы выберемся не все.
Взмыл на волне бесстрашно мчащий к нам кораблик, изнанка волны засветилась на уходящем солнце – сверкающей изумрудной толщей, пенными хлопьями…
– А-а-а… – закричала Хелен, тоже увидавшая волну.
Время будто замедлило бег, я видел, как в лицах отражается ужас, как задирает голову Маркус, выставляет руку навстречу волне – беспомощным жестом утопающего… или…
Губы мальчишки шевельнулись – заглушенные ревом волны, хотя сейчас он кричал.
Но это Слово не обязательно слышать.
Стало черным-черно.
Невиданный холод прокатился над морем, и моя рука, загребающая воду, разбила тонкую корочку льда.
Из гребня волны Словом вырвало огромный кусок – с той легкостью, что недоступна смертному.
Мимо нас, ревя и грохоча, прокатились две волны. Блестя шлифованной водной гладью, колебля море, не зная, что жертвы ускользнули.
Наверное, последний раз такое видели иудеи, которых вел через море Моисей.
– Господь мой… – вскрикнул Жерар.
Нас мотало и бросало в разные стороны. Из последних сил мы держались на воде, на шхуне уже спускали паруса и кидали с борта веревки и трапы. А вслед за первой волной накатывала вторая, ничуть не меньшая. Я поискал взглядом Маркуса, но вряд ли у того сейчас были силы для нового Слова. Он колотил по воде руками, и Арнольд уже подплывал к мальчику, готовый при нужде поддержать.
– Мы все здесь погибнем! – завопил Йенс, которого круговоротом прижало ко мне. – Нас всех ждет смерть!
В глазах его было безумие – темное, беспросветное…
– Где твоя вера, монах? – крикнул я ему. – Чего ты боишься, когда Искупитель рядом с тобой? Или нет Его власти над морем и ветром?
Мои слова Йенса словно отрезвили. Он замолчал, повернулся к шхуне.
А та уже вышла наперерез волне, закрывая нас от удара. Качнулся смоленый борт, стегнула по воде джутовая веревка – я поймал ее одной рукой, другой не отпуская Антуана.
То ли искусство капитана было подобно мастерству Хелен, то ли Искупитель с Сестрой следили за нами совсем уж пристально – но с первого же раза повезло не только мне.
Шхуна скользнула между волнами, провалилась вниз, всех бросило к борту – прямо к протянутым рукам матросов. Из моих рук приняли безвольное тело Антуана, двое втащили голосящую Луизу, еще двое – отчаянно борющегося за жизнь Жана. Я растянулся на скользкой палубе, вцепился в нее, прижался всем телом. Шхуну бросало и кидало, но буря будто умерила первый свой натиск. Дав себе лишь мгновение передышки, я поднял голову.
Маркус… Жан… Антуан… Луиза…
Безвольные, едва шевелящиеся, наглотавшиеся воды. Но живые и на палубе.
Йенс, Жерар, Луи, Хелен, Арнольд…
Они держались бодрее. Даже пытались сидеть.
Фарид и Петер выглядели лучше других.
Руссийский шпион мелкими глотками отхлебывал что-то из фляжки. А Петер пытался объясниться с матросами.
Я огляделся – да это и впрямь был иудейский корабль. Смотрели на нас с изумлением и трепетом, но без враждебности. Повезло… вот уж была бы беда бедой – попасть на османскую или державную шхуну…
На четвереньках я подполз к Фариду и требовательно протянул руку. Шпион молча протянул мне фляжку.
– На Слове… прятал? – в перерыве между глотками спросил я.
– Чином я не вышел, Словом владеть, – будто извиняясь, ответил Комаров. – За пазухой прятал.
Бренди был густым и обжигающим. Наверное, руссийский, они на Кавказе хороший бренди делают…
Прислонившись к фальшборту, я стал ждать, чем закончится разговор Петера с командой.
Кают для пассажиров на шхуне не было, и поместили нас в кубрике. Маленьком, чистеньком, со скобленым столом посередине и крепкими лавками вдоль стен. Запах рыбы был неистребим – но куда от него деться на рыболовной шхуне? Кутаясь в принесенные матросами одеяла из колючей верблюжьей шерсти, мы сидели, переглядываясь, еще не до конца поверив в спасение. Одежду нашу сушили где-то на камбузе.
Иудейского капитана звали звучно – Авром-Бер Адмони. На иудея он ничуть не походил, здоровенный – под стать Арнольду и Жерару, рыжий, в перепоясанной кожаным поясом шерстяной блузе, со стальной серьгой в ухе, с густо татуированными руками. Были на руках и русалки, и выцветшие от времени надписи, и силуэты кораблей. Знал я такую манеру: каждый корабль, на котором плавать доводилось, на собственной коже изображать.
А еще капитан неплохо говорил на романском, то ли ради торговых дел его выучив, то ли довелось жить в Державе.
– И тогда мы наняли два планёра и отправились к святым местам воздухом, – рассказывал капитану Жерар. Едва узнав, что капитан владеет романским, он отстранил Петера от переговоров. – Но судьба вновь оказалась к нам сурова. Встречный ветер сбил нас с курса, и если бы не ваше судно…
До того момента Авром-Бер Адмони курил трубку, кивал и ничем не выказывал удивления. Но теперь покачал головой:
– Впервые на моей памяти паломники нанимают планёр, уважаемый.
Голос у него был зычный, сильный, такой же бесхитростный, как и внешность. Именно потому я ни секунды не сомневался – он нам не верит.
– Что ж, время не стоит на месте. – Жерар пожал плечами.
С минуту они пялились друг на друга через стол, выжидали. Авром-Бер выколотил трубку о каблук, спросил:
– А не довелось ли уважаемым паломникам разглядеть, что случилось с волной?
– Какой волной? – удивился Жерар.
– Очень большой волной, чуть не накрывшей вас за миг до спасения.
– Моряку виднее, что может случиться в море, – уклонился от ответа Жерар. – Мы были слишком испуганы, чтобы смотреть по сторонам.
Шхуну по-прежнему мотало, но уже не так сильно. Едва не погубивший нас шквал унесся дальше.
– Море полно чудес, – проронил наконец капитан. – Как и вся жизнь. Мы возвращаемся в Хайфу, уважаемые. Долг человеческий – помогать попавшим в беду… располагайтесь как сумеете. Женщинам я могу отдать свою каюту.
Жерар кивнул.
Но капитан не спешил уходить.
– Не самый лучший час выбрали вы для паломничества. В Хайфе нынче людно.
– Много паломников? – осведомился Жерар.
– Очень много, – ответил Авром-Бер. – Трудно найти место в гавани. «Сын Грома» не смог войти в бухту и встал на якорь в двух кабельтовых от берега.
– Державный линкор? – Голос Жерара едва заметно дрогнул.
– Да. – Авром-Бер принялся набивать трубку. – Мы маленькая и беззащитная страна. Разве можем мы отказать державному линкору, что решил посетить наш порт?
– Надеюсь, преторианская гвардия не чинит бесчинств? – осторожно спросил Жерар.
– Разве это бесчинства? – Капитан усмехнулся. – Да, господа преторианцы устали от морского перехода, иногда они позволяют себе отдохнуть в трактирах или пошалить в веселых кварталах… но они платят, и жители довольны.
Я посмотрел на Хелен – во взгляде летуньи была тревога. Закашлял Антуан, потом спросил:
– Долго ли преторианцы собираются гостить в Хайфе?
– Кто же станет докладывать бедному моряку? – ответил вопросом Авром-Бер. – Думаю, что долго. Руссийская эскадра пришла на два дня раньше, но гренадеры и не собираются уходить. Впрочем, они разбили свой лагерь за городом, и в Хайфе не появляются. Им рады лишь торговцы провиантом.
– Много гостей, – сказал Жерар, помедлив.
– Много, – согласился капитан. – Жизнь полна чудес. Корабли Державы и Ханства любят заходить в наши порты. Но они стараются не делать этого вместе.
– Вряд ли нам понравится в Хайфе, – покачал головой Жерар. – Когда в городе так много солдат, цены взлетают до небес. А мы остались без средств…
Капитан кивнул.
– Можно ли нам сойти в ином порту? – Жерар уже не просил, он велел, его голос обрел ту силу и убедительность, что усмиряла самые шумные толпы. И капитан эту силу почувствовал – посмотрел на епископа с новым интересом.
– Иных портов поблизости нет. Можно высадиться на шлюпках, уважаемый. Но это опасно.
– Мы пережили уже немало опасностей, – сказал Жерар. – Как мы можем отплатить за этот риск?
Авром-Бер Адмони обвел всех внимательным взглядом, поочередно задерживаясь на каждом лице. Обдумывая что-то… наверное, сколько можно с нас содрать. Ясное дело, понимает, что среди стольких высокородных должны быть люди со Словом…
– Две тысячи лет назад с нашей земли в мир пришел Искупитель, – сказал он вдруг. – С тех пор здесь мало что изменилось, уважаемый. Мой народ верит в свою веру и говорит на своем языке. Но это не значит, что в Хайфе не ведают, что творится в Державе…
В кубрике повисло молчание. Шевельнулся Арнольд, с его голых плеч сползло одеяло. Но капитан на насторожившегося офицера внимания не обратил.
– Я знаю, что может сделать человек, – продолжил капитан. – Даже со Словом. И знаю, чего он сделать не может. Укротить бег волны.
Его взгляд остановился на Маркусе. Мальчик встал, зябко кутаясь.
– Ты ли тот, кто пришел вновь? – спросил Адмони.
Маркус молчал.
– Я прикажу идти к берегу, – сказал капитан. – Но я не смогу заткнуть все рты. Когда корабль вернется в Хайфу – там узнают о случившемся. О том, как два планёра упали с небес, о том, как укротились волны, о мальчике из Державы, идущем обратно по пути Искупителя.
– У нас есть деньги, – заговорила Хелен. – Капитан, мы готовы купить молчание команды.
Адмони усмехнулся, не отрывая взгляда от Маркуса.
– Можно купить молчание. Но можно ли купить чудо?
Он поднялся. Замешкался на миг, будто не решаясь что-то сказать, и вышел.
– Если придется, мы справимся с командой, – резко сказал Арнольд. – Этот капитан… слишком многое понимает.
Жерар покачал головой. Задумчиво проговорил:
– Нет, этого не потребуется. Беда не в капитане и не в команде. Они не станут чинить нам препятствий, но… Адмони прав: тайну не удержать. Преторианцы и гренадеры бросятся за нами.
– Они опоздают, – заговорил Маркус. – Я должен добраться до Меггидо. Потом… потом они не будут нам страшны. Меггидо ведь недалеко, совсем недалеко. Я просил Хелен дотянуть, жаль, что не вышло.
Закашлялся Антуан – тяжело, надрывно, прижимая ладони к груди.
– Только добраться, – сказал Маркус. – И все изменится. Все.
Он обвел нас взглядом – будто ждал возражений, споров, непонимания.
– Я отправлю Преемника Юлия в монастырь – он не поверил в меня. Отец мой отречется от престола, и я взойду на трон. Османы склонятся перед истинной верой. Жерар… ты станешь моим голосом в Урбисе, и никогда больше слуги Искупителя и Сестры не пойдут друг против друга! Хелен… ты будешь стоять над армией, и наши враги устрашатся. Арнольд… ты искоренишь мздоимство и жестокость Стражи. Вы… вы все поможете мне.
Скрипнула дверь. Вошел Авром-Бер – с большим медным котелком, парящим вкусным винным паром. Поставил котелок на стол, сказал:
– Горячее вино. Вам надо согреться.
– Маркус! – резко произнес Арнольд, когда мальчишка взял из рук капитана объемистую оловянную кружку. – Стой!
Маркус улыбнулся, покачал головой:
– Как я верю этому человеку, так и вы верьте мне.
Он сделал полный глоток. Авром-Бер удивленно посмотрел на Арнольда – и на лбу его набухли вены.
– Это вино и пряности, а не отрава! – проговорил он со сдержанной яростью. Взял из рук Маркуса кружку, глотнул.
Арнольд встал. Принял из рук капитана кружку. Посмотрел на Маркуса, тот кивнул. Стражник сделал глоток и передал кружку Жерару.
Я сидел и смотрел, как идет по кругу сосуд. Как греют о него ладони, пригубливают вино и передают дальше.
Луиза запрокинула кружку и передала мне, смущенно улыбаясь.
Мне вина не хватило.
– Сейчас принесут одежду, – сказал капитан. – Она влажная, но горячая. Шхуна подходит к берегу, шторм притих. Надо спешить.
Я зачерпнул из котелка, глотнул. Вино было горячим, терпким, пахнущим травами.
Что бы попросить у Маркуса? Пост короля воров? Или позволение ездить в дальние страны, рыться в старых храмах и раскапывать руины?
Шторм дал нам передышку. К ночи он утих, ровный сильный ветер разогнал облака и даже выглянули звезды.
Шлюпка на шхуне была одна, маленькая и с виду ненадежная. Два молчаливых матроса раз за разом гоняли ее к берегу, отвозя по три человека.
Авром-Бер Адмони стоял на палубе, мусолил в зубах незажженную трубку и молчал.
На последнюю ходку остались я, Антуан и Хелен. Я спустился первым, помог Антуану. Хелен помощь не требовалась.
Четвертым в шлюпку забрался капитан.
В тишине, нарушаемой лишь скрипом уключин и ударами волн о борт, мы плыли к берегу, к огоньку фонаря. Антуан, которому кто-то из матросов дал старую куртку, нахохлился на носу.
– Антуан! – позвал я. – Как ты?
– Все хорошо, – отозвался старик нарочито бодро. – Даже согрелся.
– В его возрасте нельзя путешествовать, – негромко проговорил Авром-Бер. – Надо сидеть дома, радоваться правнукам и готовиться к последнему пути.
Антуан засмеялся.
– Когда я был ребенком, Авром-Бер, я полагал, что буду молодым вечно. Когда я был юным, то не верил в старость. Когда я был твоих лет, то не сомневался, что не доживу до старости. Но вот теперь я старик, но мне все еще нравится ходить, смотреть, думать.
– По тебе ли такой путь? – упрямо повторил капитан.
– Ты же видишь – я иду по нему. А те, кто моложе и сильнее, остались дома.
Авром-Бер замолчал.
Заскрипело о песок днище лодки, Арнольд и Луи вошли в воду, подтягивая нас к берегу. Качался вдали огонек на шхуне, светил фонарь на песке. Два огонька в ночи, между которыми так долго сновала шлюпка.
Я выбрался из лодки, остановился, глядя на капитана. Тот все сидел, катая во рту трубку, глядя на нас.
Потом поднялся, грузно ступил на берег.
– Юноша знает язык, и все вы сильные люди, – сказал Авром-Бер. – Даже женщины и старики. Но это моя земля. Мне поверят там, где вас прогонят прочь. Меня поддержат там, где не помогут деньги и Слово.
Он подошел к Маркусу.
– Позволь мне идти с тобой.
– Места хватит для всех, – ответил Маркус. – Но разве это твоя вера?
– Разве те, кто пошел с первым Искупителем, были иной веры? – вопросом ответил Авром-Бер.
– Они выбрали свой путь не сразу.
– Я ждал тебя долгие годы. Не знал, откуда ты придешь и кем ты будешь. Но я верил и ждал тебя, мессия.
Вместо ответа Маркус протянул руку, ободряюще касаясь капитана. Это было удивительно и трогательно – хрупкий юноша, перед которым склонился на колени могучий и суровый мужчина.
Но я не удивился.
Вернувшись к шлюпке, Адмони заговорил с матросами. Быстро и властно, если те и растерялись, то спорить не стали. Прошла минута, и они уже гребли к шхуне.
Хелен засмеялась. Похлопала капитана по плечу.
Один за другим мы подходили к иудею и обнимались с ним.
Двенадцать и Искупитель.
Наконец-то собрались вместе те, кто должен идти вслед за Маркусом…
И предать его.
Или все в этот раз будет иначе?
На побережье всегда есть селения. Уж на что Иудея пустынный край, но и здесь вдоль морского берега были и поля, и сады. Уже через час Адмони вывел нас на торную дорогу, ведущую вдоль виноградника к маленькому поселку.
Здесь стояло едва ли с десяток домов, и вряд ли нашелся бы столь большой, чтобы вместить всех нас. Авром-Бер отделился от нас и постучался в один из домов. Разговор был долгим, но в конце концов нас впустили в сад – где мы и расположились на ночлег под навесом, на дощатом помосте.
– Уйдем с рассветом, – предупредил Авром-Бер. – Хозяин просит не впутывать его. Если случится беда, он сможет сказать, что не видел чужаков.
Ни у кого не было сил спорить. Лишь Жерар поинтересовался:
– Мы сможем найти здесь лошадей?
– Нет.
Жерар не спорил. Посмотрел на меня и велел:
– Ильмар, будешь дежурить первый час. Возьми себе помощника.
Самым бодрым из спутников казался Комаров. На мой вопрос он безропотно кивнул, и вскоре мы уже сидели под деревом, чуть отойдя от навеса со спящими товарищами.
– Во фляжке есть еще что? – спросил я.
Фарид протянул булькнувшую флягу. Мы выпили по глотку.
– Не могу поверить, – сказал я. – День назад мы были в османских землях. Шпион, а тебя небось по всему миру помотало?
– Да так… – уклончиво ответил руссиец. – Больше по Державе.
– Может, теперь признаешься? – спросил я. – Твои разговоры про Аквинскую ересь, это для отвода глаз?
– Почему же? Я и впрямь верю, что в мире есть две силы, что борются между собой. Божественная и дьявольская.
– Ну тогда твой дьявол не так уж и силен, Комаров. Гляди – всему вопреки мы добрались до Иудеи. Даже шторм не помешал.
Шпион приложился к фляжке и наставительно произнес:
– Нет, любезный сударь. Не в этом дело. Не два батыра на цирковой арене борются.
– А где же тогда поединок?
– В нас.
Я забрал у него фляжку. Чего уж тут, такими разговорами занимаясь, можно и выпить. По сравнению с самими словами – уже не грех.
– Объясни.
– Любой поступок ведет нас к добру или злу. Но если бы все было так просто – по одну руку добро, по другую – зло! Ведь никакой злодей не признается в том, что поступает неправильно. Всегда найдутся оправдания. Ограбил потому, что самого ограбили. Убил потому, что на него руку подняли. Обманул и по миру пустил, чтобы самого не обманули. Но это простое, тут все увертки видны. На самом же деле, в самом невинном поступке тебе с двух сторон нашептывают, как поступить. И не всегда будет ясно, чей голос ты слышишь. Может Бог остановить тебя, когда ты поступаешь против его воли?
– Может.
– Нет. Тогда ты уже не человек, ты кукла на ниточках. Ты живешь и поступаешь по своей воле. Тебе дано решать.
Дьявол – он словно темная сторона Бога. Но Бог дает тебе свободу поступать как ты хочешь, ставя при этом перед тобой свой закон. Дьявол же говорит, что законов нет, но отнимает твою свободу. Пусть на первый взгляд этого и не понять… когда у тебя украли закон, пропажу не увидишь глазами. Вот в этом и поединок – в том, чтобы понять, где твоя свобода, а где твой закон. Что тут буря, которая могла нас утопить? Буря – всего лишь буря, Ильмар. Сделать правильный шаг, вот в чем путь к Богу. И тут уж дьявол сделает все, чтобы человек ошибся. Вдвойне – чтобы ошибся Искупитель. Раскинет перед ним красочные картины будущего. Поманит удачей, счастьем, богатством. Всем, о чем мечтает человек.
– А Бог? – спросил я.
– Бог? Совесть внутри нас – это и есть Бог. Когда ты знаешь, что ни один человек в мире не узнает о проступке, но тебе стыдно – это Бог. Когда делаешь не то, что нужно, а то, что должно, – это Бог.
– Ты говорил об этом с Жераром? – полюбопытствовал я.
– Епископ – мудрый человек, – с грустью ответил руссиец. – Но… будто испугавшийся когда-то. Самого себя, своей силы. И в любом споре есть предел, дальше которого он не заходит. Будто боится согласиться.
– И я не соглашусь, – сказал я. – Мне кажется, твое тайное ремесло наложило свой отпечаток. Ты даже для Бога придумал хитроумного врага.
– Все мы разные. – Фарид не стал спорить. – Я и не надеялся, что кто-то разделит мою веру. Но, может быть, Искупителю будет полезно знать, что есть и такие, как я?
В этих словах была правота. Если, конечно, Маркус еще способен слушать кого-то.
– Я не осмеиваю твою веру, – сказал я. – Но если и впрямь есть дьявол, так почему же не пытался он помешать Искупителю? Первому Искупителю?
– А откуда нам знать, искушал его дьявол или нет? Знал ли он сам, что перед ним искушение, что он преодолел его – или поддался искусу? Чтобы узнать дьявола, надо быть равным ему. Надо быть Богом.
– Что же тогда делать обычным людям?
– То, что должно. И верить, что поступают правильно.
Тогда я решился задать вопрос:
– Ты веришь, что Маркус поступает правильно?
– Не знаю, – ответил руссиец. – Но я не вижу лучшего. Нам остается лишь верить.
Разговор наш угас сам собой. Стрекотала где-то в саду цикада, налетал и стихал ветер, ползли по небу звезды. Через час мы разбудили Арнольда – тот без лишних церемоний растолкал Йенса, и они уселись караулить наш сон.
Из селения мы ушли затемно, в домах еще было темно. Мне почему-то показалось, что не все жители спят, скорее – благоразумно не выходят, чтобы не попасть в свидетели. Видно, странным был наш маленький отряд, а близость к Хайфе, заполненной чужеземными войсками, не добавляла смелости.
Часа через два мы встретили запряженную мулами повозку, неспешно катившую по дороге. Груза на ней было всего ничего, мешка три сушеной рыбы, и Адмони договорился, что старики и Луиза подсядут на телегу. Мы же шли рядом, под любопытными взглядами возничего и его сынишки. Йенс глянул на мальчика и загрустил. Наверное, вспомнил собственного сына, по моей вине брошенного в Урбисе.
Было в нашем шествии что-то комичное, а что-то и горделивое. Тринадцать человек, отовсюду сошедшихся, ни в чем друг с другом не схожих, кроме истрепанных и не просохших до конца одежд с выступившей уже коркой соли. Тринадцать, преследуемые и державными преторианцами, и отборными руссийскими гренадерами.
– Передрались бы они между собой, – выразил общую мечту Петер.
– Никогда – пока не увидят нас и не решат, что мы в ловушке, – тут же ответил Фарид. – Любой командир поймет, что свара нам на руку.
– Не передерутся, – согласилась Хелен. – Сомнений нет, преторианцы постараются обмануть руссийцев. Сомнений нет. Но не сейчас.
– Гренадеров не обманешь, – парировал шпион. – Они всегда начеку.
Между ними загорелся спор, тем более нелепый, что призом и преторианцев, и гренадеров были наши головы. Хелен ехидно поминала взбучку, которую задали темнику Суворову державные войска, Фарид отвечал историями о битве при Бресте.
В другой раз интересно было бы послушать их препирательства, но сейчас все слишком устали и были напряжены.
– Авром-Бер, – спросил Жерар. – Как ты полагаешь, твоя шхуна уже вернулась в Хайфу?
– Да, – кратко ответил иудей.
– И как ты думаешь, знают уже незваные гости о нас?
– Любому из своих людей я бы доверился как брату, – ответил капитан. – Любому – когда он один. Но на шхуне два десятка человек. И каждый подумает – «я смолчу, а другой – расскажет». Жадность погонит их к преторианцам и гренадерам. Не удивлюсь, если они будут стукаться лбами, подходя к казармам.
– Значит, за нами уже идут, – решил Жерар. – Нужны лошади.
Но лошадей не было. В очередном селении, переплатив вдвое, мы смогли купить трех ослов, на которых и усадили самых слабых. Повозка отвернула в сторону, и нам с ней было не по пути.
Шли ослы ничуть не быстрее пешего. Нам помогли бы хорошие лошади, что, без сомнения, были у преследователей. Но в этих бедных краях лошадь была слишком вызывающей роскошью, доступной лишь в городах.
И мы продолжали идти, под палящим солнцем, по дороге, что вилась пустынными каменистыми равнинами, мимо редких селений, жмущихся к речушкам и озерцам. В полдень, в одном из селений, мы поели на местном постоялом дворе: под соломенным навесом, окруженные десятком любопытствующих детишек. Рыбный суп, острый козий сыр, оливки, кисловатое сухое вино – не слишком обильный обед, но все равно трудно было заставить себя подняться и выйти из прохладной тени.
В этой деревушке мы купили еще двух ослов – для Маркуса и Йенса. Долгая жизнь в подземельях не пошла тюремщику впрок, он едва волочил ноги.
Не было никакого смысла пытаться скрыть наше продвижение. Жители селений, мимо которых мы проходили, крестьяне на полях, останавливающиеся чтобы перевести дух и провожающие нас взглядом, пастухи, охраняющие козьи стада, – всех не подкупишь.
Я шел рядом с ослом, на котором восседал Антуан. Выставив вперед длинные ноги, летун озирал окрестности, временами разражаясь приступом кашля. Казалось, что никакие сомнения и страхи его не гнетут.
– Антуан… – тихонько позвал я. – У тебя случалось такое, что ты стремишься к какой-то цели, преодолеваешь препятствия, но когда добиваешься своего – радости не испытываешь?
– А кто сказал, что в конце пути будет радость? – Антуан достал из кармана платок, стал аккуратно завязывать на голове, прикрывая от солнца лысину.
– Но если стремишься к чему-то – значит, хочешь хорошего. Разве не так?
– Всю жизнь я мечтал летать, – ответил Антуан. – Это мое счастье, но не радость. Радость – глоток воды в жаркий день, уютное кресло вечером после тяжелой работы, долгая беседа, когда ты истосковался по умному собеседнику. Счастье – совсем другое. Путешественник счастлив, поднявшись на высокую гору. Но он не радуется, он знает, что ему предстоит долгий и тяжкий обратный путь. Радость – это итог. Счастье – это путь.
– Я не о том, Антуан! Бывало так, что ты сделал все, как хотелось, но понимал – это неправильно?
– Вот ты о чем… – Антуан окинул меня насмешливым взглядом. – Чтобы добиться чего-либо, человек должен захотеть. Небо жило в моих мечтах задолго до того, как я впервые сел в планёр. Я грезил небом, парил над облаками, птицы летели рядом со мной, а друзья махали руками с земли – крошечные, будто песчинки на морском берегу. Я еще не летел, но я уже был в небе. Крылья росли во мне. Мой первый полет стал счастьем, но не радостью. Продолжением корней, стеблем, поднявшимся к небу. И так во всем, Ильмар. Ты выбираешь путь. Строишь свой корабль, сеешь хлеб, видишь лицо любимой, говоришь с друзьями – вначале в своей душе. Ты еще не понимаешь, что тянет тебя вдаль. Но где-то в твоей душе плотники строят будущий дом, а друзья говорят несказанные слова. Зерно не знает, что ему суждено стать стеблем. Даже в зерне живет цель, но из тернового зерна вырастает лишь терн, а из зернышка кедра – кедр. Человек же все решает сам. Он думает, что строит дом, а он всего-то строит себя! Он думает, что добивается успеха, а он лишь заставляет сорняк превратиться в хлебный колос. Но если ты никогда не видел колоса – как ты отличишь его от пустой травы? Я знал человека, он строил дом. Он жил в маленькой деревне, честно и тяжко трудился, но однажды нежданное наследство дало ему возможность осуществить свою мечту. «Я построю дом, который будет лучшим домом под солнцем!» – сказал он. И он строил дом, оглядываясь на окрестные хижины. Огромный дом из лучшего дерева, с самым крепким тростником на крыше, с самыми большими окнами, затянутыми слюдой, с самым большим и теплым отхожим местом во дворе. Соседи в восхищении смотрели на него, не понимая, что он построил всего лишь большую хижину. Я был у него в гостях, сидел за его столом и думал лишь одно – только бы хозяин не решил посетить город! Ведь тогда он поймет, что стены строят из камня, крышу кроют черепицей, в окна вставляют стекла. Он оглянется на построенный дом – и поймет, что это лишь хижина. «Есть ли такие дома в городе?» – спросил он меня. В глазах его было беспокойство. И я ответил «нет». Но потом я узнал, что он все-таки поехал в город…
Я не спрашивал, что стало со строителем – если он был на самом деле, если Антуан не выдумал его в один миг, отвечая на мой вопрос. Но Антуан, помолчав, продолжил:
– Когда человек ставит неслыханную цель – он всегда рискует ошибиться. Ему не с чем сравнивать. Он может не понять того голоса, что звучал в нем. Голоса духа, оплодотворяющего разум. Так и строитель из безвестной деревни: он хотел стать кедром, но стал лишь терном. Стремился к большему, чем мог сделать. Но разве его труд был напрасен? Если кто-то другой захочет возвести дом – он уже не примется строить большую хижину. Он спустится с диких гор, пройдет шумными городами. И вернувшись домой, вначале заложит фундамент из камня.
– Трудно строить из камня, Антуан.
– Строить всегда трудно, – сказал он. – Когда ты голоден и тебе нужно поле, ты выжигаешь лес. Становишься огнем – и вековые деревья вмиг превращаются в золу. Но наступает день, когда ты понимаешь – тебе нужны деревья. Строить дом, топить очаг, укрываться от зноя. И ты сажаешь лес. День за днем, год за годом. Зная, что при твоей жизни лес не поднимется. У тебя есть цель, но ты ее никогда не достигнешь. Ты можешь думать лишь о тех, кто придет за тобой. Становишься одним целым со всем миром, с прошлым и будущим. Ты отказываешься от радости ради счастья. Ильмар, ты замечал, как часто мы путаем радость и счастье? Говорим об одном, а хотим совсем другого. Мать гордо говорит, что ребенок – ее главная радость, а сама выплакивает глаза у колыбели, когда младенец болеет; ругает дитя, когда оно шалит; сокрушается, когда ее чадо вырастает и перестает слушаться. А ведь ребенок не радость, а счастье! Поэт говорит, что стихосложение – его радость, а сам не спит ночами, ища единственное нужное слово; курит гашиш, потеряв вдохновение; мечется от женщины к женщине, пытаясь понять, что же такое любовь. А ведь написать строки, которые переживут века, – это тоже не радость, это всего лишь счастье! Садовник в своем саду, живописец у полотна, моряк у штурвала – это вовсе не радость! И человек мечется, не понимая, где же грезившаяся ему радость. Боясь понять, что счастье не равноценно радости. Что нельзя их путать, как нельзя путать Слово, владеющее мертвым, и слово, что говорят живым!
Я споткнулся и схватился за Антуана, чтобы не упасть.
– Совсем я тебя уморил? – спросил летун.
– Нет, Антуан.
Я боялся посмотреть ему в глаза. Оторвать взгляд от пыльной дороги, которой, быть может, ступал и сам Искупитель.
– На меня порой находит. – Антуан засмеялся. – Наш добрый лекарь уже полвека насмешничает над страстью вещать, но, видно, это неистребимо.
– Спасибо тебе, – сказал я.
Маркус, чей ослик трусил впереди, оглянулся.
Мальчик, желающий счастья для всех, ободряюще кивнул нам.
Я улыбнулся ему в ответ.
А потом огляделся – будто впервые. Будто шел до того с завязанными глазами, как в каменных катакомбах Урбиса перед встречей с Пасынком Божьим.
Прозрачная голубизна – шатер неба над головой. Колышущееся марево – недостижимый горизонт перед глазами. Сухая холмистая равнина, пыльная дорога – под ногами.
Тысячи лет.
Люди, тянущие плуг. Люди, строящие дома. Люди, растящие детей.
Люди, несущие меч. Люди, жгущие города. Люди, ведущие рабов.
Что нам надо – радости или счастья?
Солнце клонилось к закату, когда Маркус стал нервничать.
Наверное, это заметили не все. На первый взгляд, наоборот, чудилось, будто мальчик задремал, вцепившись в нехитрую упряжь ослика, лишь иногда вздрагивал, просыпаясь. Но мне почему-то казалось, будто это не сон.
Дорога все сильнее и сильнее забирала в гору, в холмы. Конечно, не такие это кручи, как в Альпах или китайском Тянь-Шане, но нет ничего более выматывающего, чем долгий и медленный путь вверх. Кажется, будто вытягивают все жилы – с каждым шагом, с каждым вдохом.
Налево – пустыня, долгий пологий откос, лишь на горизонте видна зелень садов. Направо – крутой холм, поросший чахлым кустарником и редкими деревцами, с единственной тропкой, вьющейся вверх по склону.
Маркус очнулся, когда мы проходили мимо тропки. Вскинул голову. Дернул уздечку, останавливая монотонно бредущего ослика. И оглянулся.
Посмотрели назад и мы.
На дороге клубилась пыль. Пока еще вдалеке, не меньше чем в часе ходьбы… для пешего.
– Надо спешить, – сказал Жерар. Провел ладонью по запыленному лицу, горько улыбнулся. – Надо спешить…
– Не надо. – Маркус неловко спрыгнул с осла. Пошатнулся на затекших ногах.
– Это погоня, – терпеливо, будто неразумному ребенку, разъяснил Жерар. – Это не может быть ничем, кроме погони.
– Всадники, три-четыре десятка, – подтвердил Фарид. – Вероятно, вперед выслали дозор на самых свежих конях.
– Они опоздали. – Взгляд Маркуса оторвался от преследователей. – Здесь.
Вслед за ним мы посмотрели на склон. На вьющуюся тропу, запущенную и заросшую, ведущую на самый верх холма.
– Что здесь? – тихо спросил Жерар, разом утратив всю уверенность.
– Здесь Искупитель решал свою судьбу.
– Это было не здесь, согласно священному преданию… – Жерар замолчал. Маркус улыбнулся и покачал головой.
Первым с ослика слез Антуан. За ним остальные. В гору усталые животные уже не пошли бы.
– Ты уверен? – спросил Жан. – Маркус, во имя Искупителя, ты…
Он замолк, сам сообразив неуместность этих слов.
И мы пошли по тропе.
Наверное, ею все же ходили. Может быть, раз в месяц, а может быть, раз в год – терпеливо поправляя осыпающиеся камни, обрывая упрямый кустарник, укрепляя склоны там, где это было необходимо.
Луи без всяких разговоров взялся помогать Антуану. Жерар, так же молчаливо, вел под руку Жана. Остальные шли сами, даже Луиза без жалоб и причитаний шла в гору. А пыльный след на дороге все приближался, уже можно было разглядеть силуэты всадников. Примерно у половины тускло блестели серые чешуйчатые доспехи, у остальных пестрела в лучах заходящего солнца яркая гренадерская форма.
– Семецкий полк, – выдохнул Фарид, останавливаясь на минуту. Поднес к губам фляжку – и досадливо бросил вниз. Там уже не осталось ни капли, а любой вес становился нестерпимым бременем. – Самые преданные ханские нукеры, их еще вечно живыми зовут…
Мы были на середине подъема, когда взмыленные кони остановились у подножия холма. Фигуры преследователей заблестели парными бликами – почти у всех были бинокли.
Арнольд остановился, с утробным ревом выворотил из склона слабый камень и выкатил на тропу. Остановился, выжидая.
Всадники сдвинулись от тропы. Поняли намек.
– Не надо, – остановил Арнольда Маркус. – Нам еще спускаться!
– Пусть подумают, хотят ли подняться! – осклабился Арнольд. Но обвал начинать не стал, так и оставил камень угрожающе висеть на тропинке.
Большая часть всадников спешилась у начала тропы. А две маленькие группы поскакали вдоль подножия, выискивая, нет ли иных путей для спуска. Я заметил, что в каждом отряде было ровное число гренадеров и преторианцев – временные союзники друг другу не доверяли.
– Идемте… – сказал Антуан. Он тяжело дышал, упирая руки в бока, но ему не меньше нашего хотелось узнать, что же ждет наверху.
Когда мы закончили подъем, пылила уже вся дорога. Отставшее войско догоняло свой авангард. Не меньше четырех-пяти сотен собрались, чтобы схватить дюжину беглецов.
Но мы на них почти не смотрели.
Вершина холма была плоской, сглаженной то ли ветрами, то ли человеческими руками, словно стол. Каменистый пятачок, пятьдесят на пятьдесят шагов, не больше. Здесь росла трава – почти иссохшая, но живая, неведомо как находящая живительную влагу в этом жарком краю. А посредине стояло древнее здание из обломков камня. Я назвал бы его хижиной, но никто не строит хижин на вершине горы. Часовня, или очень маленький храм – сложенный в незапамятные времена, с пустыми окнами, с крышей из окаменевшего кедра… сколько же нужно было сил, чтобы поднять в гору по единственной тропе эти бревна… Почему-то я знал – их несли на руках.
Не на Слове.
Жерар первым, будто сомнамбула пошел вперед. Склонился, входя в низкий дверной проем. И опустился на колени.
Один за другим мои спутники входили в горный храм.
Последним вошел Маркус – и они расступились, прижались к стенам, вбирая его в центр.
Я остался стоять у обрыва.
Копилось внизу людское море. Расседлывали коней, расступались, образуя два лагеря. Преторианцы и гренадеры, у которых была общая цель, но разная к ней дорога.
Закрыв глаза, раскинув руки, я стоял у обрыва, слушал ветер и вспоминал.
Чего же тебе не хватило в те долгие дни, что провел ты на вершине холма, глядя на иссушенную землю, не укрываясь от зноя и не утоляя голод, смиряя слабую плоть и слушая голоса, вечно звучащие в нас?
Ты был полон любви. Но любовь слепа, если ты закрываешь глаза. Любовь нетерпелива, она жаждет радости, а не счастья.
Ты был полон добра. Но твоя доброта не станет добротой для всех, если ты не сможешь ею поделиться. Доброта беспомощна, не встречая ответа.
Ты был полон сил. Но сила нужна, чтобы собирать урожай, сеятелю нужно терпение. Сила губит, когда ты бьешь по пустоте, стоя на краю обрыва.
Ты построил очень большую хижину. Но может быть, надо было подумать о доме?
Ты сказал «не поднимите отныне друг на друга смертоносного железа». Но убивать можно не только железом, годится и бронза, и удавка, и голые руки. Ты сказал «даже дюжину кто положит, все равно передо мной чист, если чистосердечно раскается». Но не о раскаянии мы услышали, только о дюжине.
Когда ты уходил навсегда, вытесывал и вкапывал в землю столб, сам себя вязал путами под ошеломленными взглядами одиннадцати и одного верных – о чем ты думал?
О тех одиннадцати, что не пошли с тобой в Рим?
Об одном, кто сказал: «Не Бога я вижу перед собой, а нового цезаря»?
О том, что нет и не будет Рая, а только ледяные адские равнины – где час за часом копятся богатства земного мира? Холодные и безжизненные берега короткой человеческой жизни, над которой властен не дух, а плоть.
О том, что однажды ты расслышал голос, но не понял того, что было сказано?
– Ильмар…
Темно.
Я открыл глаза, но было темно. Солнце успело сесть. Внизу горели походные костры и выкрики караульных, окруживших холм, резали тишину.
– Маркус?
– Что с тобой? – спросил мальчик. – Ильмар… не надо стеречь, ночью они не рискнут подниматься. Ильмар, отойди от обрыва!
Он и впрямь боялся за меня. Он и для меня хотел счастья, не ведая, что думает лишь о радости.
– Мы решили лечь спать, – косясь мне под ноги, сказал Маркус. – Все решится утром. Все будет хорошо, Ильмар!
Я отошел от края.
– Ильмар, ты… что-то хочешь сказать?
В его глазах был вопрос, и затаенная боль, и надежда услышать ответ. Он был лишь маленьким мальчиком, решившим взять на себя тысячелетний груз.
Чего я хочу?
Для принца Маркуса, бросившего свой родной дом?
Для Хелен, идущей наперекор судьбе?
Для Антуана, Йенса, Жерара, Авром-Бера, для всех вас?
Разве могу я спросить, чего вы хотите для себя?
Радости или счастья?
– Ты прав, – сказал я. – Нам всем надо отдохнуть. Это был трудный день.
Я проснулся, едва на востоке разгорелась бледно-оранжевая полоска зари.
Из нашего убежища не было видно сошедшихся армий.
Я помнил эти армии: стройные когорты Серых Жилетов, гордых и самовлюбленных, свято хранящих древнюю родовую честь, закованных в крепчайшую серую броню; молчаливый строй рослых руссийских гренадеров, не знающих даже происхождения своего, с младенчества выращенных в казармах, вооруженных пулевиками со страшными метровыми штыками.
Столь разные внешне, столь единые по сути.
И шум пробуждающихся солдат не был слышен.
Я помнил эти звуки: слабый визг затачиваемых мечей, железный лязг затворов пулевиков, обиженное ржание голодных лошадей – их не кормят перед боем, грязные шутки нижних чинов, переклички младших командиров, свист плетей – полезно наказать несколько смутьянов перед схваткой, уверенная поступь командующих. Единые для любой армии звуки.
Я на четвереньках выполз из разрушенного храма. Как мог тихо, чтобы никого не разбудить. И встал, лишь оказавшись под открытым небом.
Я не стал смотреть вниз, я не стал слушать стон железа и людской вой. Я посмотрел в небо – чистое зимнее небо Иудеи.
Небо ждало. Терпеливо, как умеет ждать только небо. Как оно ждало уже две тысячи лет.
– Господи, – прошептал я. Не взмолился – я не хотел молиться. Не попросил – я разучился просить. Просто сказал. – Господи, мы в твоей власти. Мы все виновны. Но ведь ты не слепая сила, ведь ты не беспомощная слабость. Ты не царь, ты отец наш… ведь так? Так?
Небо молчало. Так, как умеет молчать только небо. Как молчит оно уже две тысячи лет.
– Да, – сказал я. – Всё в нас, и мы виноваты сами. Сегодня прольется кровь, и Маркус скажет Изначальное Слово. И Маркус воцарится на троне, и будет нести добро… Господи, ведь мы ошибемся снова?
Небо светлело. Так, как умеет светлеть лишь небо в час рассвета. Как светлеет оно изо дня в день, вот уже две тысячи лет.
– Господи! – взмолился я, не желая молиться. – Господи! – попросил я, не умея просить. – Позволь нам стать лучше! Помоги нам! Господь… либо мы дети твои, либо пасынки. Ты же видишь, мы тонем в крови и злобе! Пожалей нас – или погуби! Господи, не только сына твоего мы убили, все мы – твои дети. Тысячи лет мы убиваем друг друга, и все мы твои дети! Почему же ты молчишь, Господь? Мы словно птицы в клетке, что бьются о прутья, калеча себя и друг друга. Господи, или отвернись навсегда, или посмотри на нас!
Я не заметил, как голос мой перешел на крик. Стоял, вскинув руки к небу – то ли тянулся к нему, то ли грозил, то ли просто призывал.
– Посмотри, отец! – закричал я. – Не смей больше отворачиваться!
Я зажмурился, давя слезы. И упал на колени, не зная уже, что говорю и на что надеюсь.
Небо плакало. Беззвучно, так, как умеет плакать лишь небо. Тысячи лет подряд.
Я поднес ладони к лицу. Все-таки я заплакал. Тяжелая капля дрожала на ладони.
Я коснулся ее губами.
Солоно. Будто вода Мертвого моря. Солонее всех слез мира.
И я забылся, потерял сознание. Стыдно и позорно, будто благородная девица, впервые увидевшая кровь.
И я упал – в холод и тьму.
Я очнулся и понял, что лежу, уткнувшись лицом в песок. Во рту было сухо и солоно, глаза болели, кожа покрылась мурашками.
Господи… как стыдно.
Впасть в экзальтацию, потерять сознание…
Я встал и посмотрел в небо.
Небо смотрело на меня.
Осторожно и тихо, чтобы никого не разбудить, я вошел обратно в храм.
Все спали. Никого из них не пробудил мой крик.
Тихо, по-детски, пробормотал что-то Маркус. Мальчик, решившийся взять на себя груз Искупителя.
Хелен вздохнула во сне. Тихо, жалобно. Девочка, когда-то решившаяся творить свою судьбу.
Застонал Антуан. Старик, превративший свою жизнь в нерассказанные людям притчи.
Покойно и крепко спал Арнольд, офицер Стражи, поверивший, что совесть – выше закона.
Беспокойно метался Йенс, преступивший монах, узнавший, что любовь – выше запретов.
Укутался с головой в одеяло Жерар, получивший Слово, но испугавшийся поверить в свою силу.
Бормотал что-то на неведомом мне наречии Петер, способный понять любой язык человеческий.
Металась Луиза, в служении другим – сердцем победившая слабый и вздорный разум.
Сжав челюсти в устрашающей гримасе, спал Луи, безраздельно отдавший свою жизнь служению.
Грустно улыбался во сне Жан, умевший спасать чужие жизни, но не научившийся защищать свою.
Насмешливо смотрел полуоткрытыми глазами Авром-Бер, мечтавший увидеть нового мессию.
Подозрительно хмурился Фарид, шпион, веривший в то, что даже у Бога есть враг.
Сердце мое было полно жалости.
Я сел рядом с Маркусом. Погладил его по голове. И шепнул:
– Проснись, мальчик. Проснись и пойми. Реши, кем станешь, мальчик.
Маркус открыл глаза. Нахмурился и спросил:
– Битва еще не началась?
Мне было горько, будто я вновь ощутил на губах ту соль. Но я ответил просто:
– Она всегда идет, мальчик.
Когда две армии сошлись у дороги, ведущей к храму, мы стояли на откосе. Медленно, под барабанный бой и пение свирелей, шагали Серые Жилеты. Впереди, перед строем, отважно шагали мальчишки: барабанщики и флейтисты. Я знал, что в последний миг они юркнут под стену щитов, но знал и то, что успеют не все.
Беспощадной колючей стеной маршировали руссийские гренадеры, дети суровых снегов и жарких степей, не боящиеся ни смерти, ни жизни, верные лишь Хану и государыням. Выли гнутые медные горны в руках трубачей, будоражащим кровь набатом звенели походные колокола.
Они не договорились. Конечно же. Мир не делится на части.
Мир нужен весь и сразу.
И всем.
– Маркус… – сказала Хелен.
Я посмотрел на мальчика, но тот стоял, гордо вскинув голову, будто не в плен его брать пришли тысячи воинов, а торжественным парадом собрались пройти перед будущим владыкой мира.
– Маркус? – повторила Хелен.
– Еще не время, – тихо ответил Маркус.
– Но…
– Должна пролиться кровь, – сказал Маркус. С болью и печалью. – Должен быть знак…
Его словно бы услышали.
Я не слышал свиста стрелы. Не видел ее полета. А может быть, это был свинцовый плевок пулевика. Или всего лишь предательский камешек попал под ногу руссийского полководца, что шагал впереди строя, столь же беззащитный и гордый, как легионерские мальчики.
Руссийский военачальник качнулся и упал.
И гренадеры ускорили шаг, стремясь своими телами закрыть полководца.
Передний ряд преторианцев присел – поверх их голов заклубился сизый пороховой дымок.
И Маркус, решивший дать миру счастье, протянул руки вперед.
Я знал, что губы его сейчас шевелятся, произнося странные звуки, а пальцы плетут причудливую вязь. Он произносит Слово.
Слово той Силы, которую мне никогда не постичь.
Утро потемнело. Смялась китайская конная лава, дрогнули Серые Жилеты, лишь руссийские гренадеры упрямо шагали вперед, ни на что не глядя и ничему не веря.
Небо наполнилось блестящей темной пылью.
Небо пролилось железным дождем.
Кривой кинжал упал с небес, ударив Арнольда по уху, отсекая мочку. Офицер заорал, хватаясь за окровавленную щеку.
Все, что тысячи лет пряталось на Слове, сейчас вновь являлось миру.
У ног Луизы возникла тяжелая мотыга.
Антуан удивленно вскрикнул – под ноги его падали древние свитки.
Чудесная картина в простой раме возникла прямо перед Жераром – в пустоте над обрывом. Лишь миг я видел эту дивную картину – где Искупитель сидел в окружении двенадцати апостолов, не деля их на верных и неверных. Картина упала вниз.
Железный дождь колотил по нам. Стальная крупка, драгоценное железо, падало с небес, будто простая вода!
Ломались ряды Серых Жилетов. Медленно, неуверенно, останавливали свой шаг руссийские гренадеры.
По щиколотку в железе пыли мы стояли на обрыве. Все стихло – лишь металась в воздухе ржавая пыль, затмевая солнце, заставляя слезиться глаза.
Медленно, очень медленно, все взгляды обратились вверх, к Маркусу на обрыве.
И нескладный мальчик, стоящий в окружении своих спутников, простер руку, будто благословляя своих врагов.
До нас долетел слитный железный лязг.
На сверкающем стальном поле преклоняли колени и падали ниц воины двух армий.
Те, кого не убило насмерть падающее железо.
Маркус взмахнул рукой. И обернулся – сияющий, торжествующий. Победитель. Владыка. Царь мира сего.
– Пойдемте? – вовсе не приказал, а всего лишь спросил он. – Я смог. Все. Пойдемте?
Я смотрел на него, я смотрел на друзей моих, и жалость, равной которой не было в мире, сжимала мое сердце.
Арнольд отнял от лица ладонь, будто больше его не тревожила боль. Подобрал и засунул за пояс кинжал. Я заметил, как дрогнула его рука, на миг повиснув над устилающим землю железом. Потерявшим отныне цену.
– Медлить нельзя, – вдруг сказал Жерар. – Веди же нас, Искупитель.
Слово было произнесено.
Искупитель.
Я смотрел в их лица, полные обожания и любви, надежды и веры, готовности нести в мир радость – и разве не заслужили они это право?
– Прощайте, – сказал я.
Нет, в их взглядах были не только жалость и осуждение. Еще и облегчение – чуть-чуть. Никто не хотел стать тем единственным, кто предаст Искупителя.
Только Маркус смотрел с истинной печалью. Он подошел ко мне, протянул руку:
– Идем, Ильмар. Прошу тебя, идем со мной.
Он и впрямь этого хотел.
– Нет, Марк. Прости, но дальше нам не по пути, – сказал я, задыхаясь от горечи, от нестерпимого желания остаться с друзьями, от боли, которую приносил им.
– Все-таки ты, – сказал Маркус.
Я смолчал. И тогда Жерар, почтительно и вместе с тем крепко взяв Маркуса за плечо, потянул к себе. Вопросительно посмотрел на меня, и я покачал головой.
Они сомкнулись вокруг Маркуса, то ли от меня его отделяя, то ли образуя колонну, что будет идти по его следам. Я видел слезы в глазах Хелен, жалость во взгляде Луизы, задумчивость Антуана. Но никто из них и не подумал остаться.
– Но почему ты? – выкрикнул еще раз Маркус, прежде чем они ступили на ведущую вниз дорогу. Обернулся, дернулся – но ему уже было не свернуть с пути. – Почему?
Если бы я знал, что ответить!
Но ответ был не во мне, и я смолчал. Сел на рыжий железный песок, еще хранящий неведомый людям холод. Зачерпнул горсть железа.
По всей ли Земле случился такой железный дождь? Вряд ли. Маркус будет освобождать взятое на Слово постепенно, в каждом городе или селении, куда войдет. Слава его будет расти, все новые и новые люди присоединятся к его армии, и в Рим он войдет уже царем земным.
Не Искупителем.
Не Искусителем.
Всего лишь правителем мира.
И Держава, и Ханство – все склонятся перед ним. Изначальное Слово поможет.
Было трудно дышать – в воздухе металась, не желая оседать, едкая пыль. Жгла глаза, забивалась в рот и нос. Я натянул бурнус на лицо, продолжая играть с железным песком.
Внизу взревели солдаты. Внизу ликовала толпа.
Я понял, что мне придется ждать до вечера – пока они все не уйдут вслед за Марком.
Жалко, что здесь нет воды.
Но я продолжал сидеть, перебирая песок. Тысячи тысяч, неисчислимое множество железных песчинок. Покорный Слову железный песок.
Только люди – не песок.
Три дня спустя я вышел к Геннисаретскому озеру.
Одежда моя изветшала и прохудилась. Ботинки не вынесли ходьбы по железному песку, порвались: я выбросил их и шел босиком.
Здесь это казалось правильным.
Здесь все было как тысячи лет назад. Будто не расцвела могучая Держава, не поднялось из снегов Руссийское ханство, будто не было ни Китая, ни заморских колоний, ни страны кровожадных ацтеков. Как не было их для первого Искупителя.
Я стоял и смотрел на волны.
Капитан, отплывая к неведомым землям, не ведает, какой берег найдет его корабль. Людям не дано знать, для чего они появляются на свет.
Но корабли отплывают на поиски новых земель, и каждый в команде верит, что корабль ждут теплые и ласковые берега. Но люди живут, надеясь, что в жизни есть цель и суть, большие, чем просто жизнь.
Потому что так оно и будет.
Две маленькие рыбацкие лодки стояли на берегу, а рыболовы, вышедшие из них, вымывали сети.
Я посмотрел в небо – и небо затаило дыхание.
Я пошел к берегу.