Всё началось с того, что перед сном у Веры сильно разболелся живот. Мама дала Вере обезболивающую таблетку. К утру Вере стало хуже: поднялась температура, живот болел очень сильно, а из-за рвоты Вера не могла ни есть, ни даже пить воду. Мама позвонила в поликлинику и вызвала участкового врача. Потом мама позвонила на работу и сказала, что сегодня на работу не выйдет.

Пока Вера лежала в своей кровати, скорчившись от боли и ждала прихода педиатра, мама позвонила в школу предупредить о болезни Веры. Потом мама звонила своей сестре тёте Ире, подруге Аллочке, бабушке Веры — маминой маме и, кажется, кому-то ещё. Всем мама рассказывала о симптомах Веры и спрашивала совет. С каждым последующим звонком мама, почему-то становилась раздражённой и нервной.

Участковый врач пришёл уже после обеда. Мама встретила педиатра в штыки и с явной издёвкой спросила:

— Вы на вызов из Москвы на велосипеде ехали? Уже полдня ждём!

Врач в ответ букнул что-то о том, что вызовов много, а он один на весь большой участок, и прошёл к постели Веры. Послушал стетоскопом грудь и спину, нацарапал что-то в медицинской карточке и сообщил, что “лёгкие и бронхи чистые”.

От этих слов мама вскипела:

— Вы, вообще, смотрели причину вызова? Я ясно сказала по телефону, что у девочки острые боли в животе и рвота? Причём тут лёгкие?

— А, в животе… — равнодушно сказал педиатр, и пошёл в выходу, — так тут всё понятно: школа началась, девочка ваша, — врач по особенному выделил “ваша”, — от школы отлынивает. Клизму поставьте и дайте обезболивающее.

— “Наша” девочка, — мама тоже сделала акцент на слове “наша”, — отличница и активистка класса. А вы… — мама искала слова, как можно было бы охарактеризовать участкового так, чтобы не ругаться при Вере неприличными словами, — Вы просто бездушный дилетант! Я на вас жалобу напишу!

— Пишите, — равнодушно сказал врач и вышел из квартиры, хлопнув дверью.

Мама Веры продолжала метать молнии и тихо ругаться в сторону ушедшего врача: “придурок… коновал… козёл…”

Вера молча наблюдала, не понимая, что именно так сильно разозлило маму. В какой-то момент мама решительно посмотрела на Веру:

— Собирайся, мы сами поедем в “нормальную” больницу, где есть “нормальные” врачи, а не такие… — мама кивнула в сторону двери, через которую вышел участковый, — придурки-недоучки…

В больницу мама с Верой приехали на такси. Мама осталась в приёмном отделении, а Веру медсестра сначала отвела на анализы, а потом усадила ждать результатов на стуле в этом пустом коридоре.

Вот так тёплым сентябрьским днём Вера и оказалась в больнице. Через месяц ей должно было исполниться девять лет. Вере уже хотелось быть старше, ведь день рождения всего через месяц, но медсестра не хотела слушать и в медицинской карте написала: "девочка, восемь лет, подозрение на острый аппендицит".

Вера не знала, что такое "острый аппендицит", но уже представляла, как вернувшись в школу с гордостью заявит одноклассникам: "Я лежала в больнице и у меня был аппендицит". В их классе ни у кого такого не было, поэтому внимание к персоне Веры и зависть одноклассников — гарантированы.

Мечты Веры о триумфальном возвращении в школу прервала медсестра, как вихрь пронёсшаяся с анализами. В глазах медсестры невооруженным глазом было заметно серьёзное беспокойство:

— Гурам Леванович! Гурам Леванович! Срочный анализ из лаборатории!

Из кабинета вышел коренастый доктор в зелёном медицинском костюме.

— Чито там? — С ярко выраженным кавказским акцентом громко спросил доктор. Медсестра протянула ему результаты анализов и кивнула в сторону Веры.

На всякий случай Вера оглянулась по сторонам и убедилась, что встревоженный взгляд и кивок медсестры были в её сторону — в этой части длинного коридора она была одна, не считая медсестры, методично заполняющей медицинскую карту. Но, вряд ли полученные анализы относились к медсестре. Тем более коренастый доктор направился к Вере. Когда доктор подошёл вплотную Вера рассмотрела большой нос доктора, широкие чёрные брови, тёмные, почти чёрные глаза и… огромные руки, покрытые почти до самых ногтей густыми тёмными волосами. В первую минуту Вера не на шутку испугалась доктора. Заметив страх в глазах девочки, "мохнатый" доктор улыбнулся и… произошло чудо: в его глазах блеснули хитрые и добрые искорки:

— Нэ баись, дэтка, всо харашо. — И крикнул куда-то в сторону, — апэрационную, срочна! — И снова, с улыбкой к Вере, — твая мама здэс?

— Да, мы с мамой приехали.

— Пять мынут, с мамай пагавари. Пэрэдай мама: доктор сказал, всё харашо.

— Да, хорошо, — согласилась Вера.

Через минуту в сопровождении медсестры появилась мама со слезами на глазах.

— Мама, — поспешила успокоить маму Вера, — доктор просил передать, что всё будет хорошо.

— Ничего не бойся, Верочка, — сквозь слёзы говорила мама, — мне сказали, что Гурам Леванович очень опытный хирург, один из лучших в области.

— А я и не боюсь, — гордо сказала Вера, искренне не понимая, почему мама плачет.

— Вера? — Переспросила медсестра, подкатив к Вере громко дребезжащую каталку, — Пора.

Две медсестры ловко подхватили Веру, уложили на каталку и куда-то повезли. Краем глаза Вера видела, как оставшаяся медсестра капает в стакан капли и протягивает маме.

Лифт, ещё один коридор, двери, показавшиеся маленькой Вере лежащей на каталке, просто огромными. И вот Веру привезли в большую палату с высоким потолком и огромной лампой на нем, состоящей, как подсолнух, из более маленьких ламп.

— Сколько ты весишь, девочка? — Вера перестала разглядывать всё вокруг и посмотрела на говорящего. Из-за медицинского колпака и маски, почти полностью закрывающей лицо, Вера даже не поняла сразу: спрашивает дядя или тётя.

— Сколько ты весишь, знаешь? — Переспросил кто-то за маской.

— Не знаю. — Вере почему-то стало грустно и обидно, что она не знала такую, как оказалось, важную вещь.

— Гурам Леванович, что делать? Взвешивать и терять время?

К каталке подошёл знакомый коренастый силуэт, над маской которого Вера узнала густые брови и тёмные глаза Гурама Левановича. Одной рукой Гурам Леванович подхватил Веру под затылок, второй — под колени и слегка приподнял:

— Двадцать, плюс-мынус кыло, — вынес вердикт Гурам Леванович и отвернулся.

Через минуту Вера почувствовала укол в вену, чьи-то руки наложили на нос и рот Веры маску… Голова стала лёгкой, голоса далёкими и глухими. Сквозь наваливающуюся пелену сна Веры услышала далёкий голос Гурама Левановича:

— Дыши, раз-два… раз-два. Как шарык ваздушный дуть…

И наступила полная темнота.

Вдруг темноту прорезал яркий луч ослепительного света и Вера полетела по длинному светлому коридору. Казалось что она летит по спирали, или по кругу, потому что светлый коридор всё время уводил куда-то в сторону и вверх, так что не было видно ни начала, ни конца. Было легко, спокойно и… свободно. Вера никогда не летала на самолёте, но лететь по коридору полному света и тепла было очень приятно…

Внезапно Веру кто-то дёрнул в сторону и… вниз. И Вера оказалась в тёмном мрачном коридоре, напомнившей ей катакомбы Инкермана*, куда они в прошлом году ездили на экскурсию с папой и двоюродным братом Ростиком.

Вере стало страшно.

— Не бойся, — произнёс приятный мужской голос, вспыхнувшая спичка лизнула фитиль свечи и осветила лицо говорящего. Перед Верой стоял цыган. Обычный цыган, в яркой красной шёлковой рубахе, с копной блестящих чёрных волос и золотой серьгой-кольцом в ухе.

— Иди за мной, — сказал цыган Вере, — она умирает, просила привести тебя.

Вере очень хотелось задать много вопросов, но почему-то она не смогла произнести ни слова, поэтому просто молча пошла за цыганом. В конце мрачного коридора оказалась старая деревянная дверь. Цыган со скрипом потянул на себя створку и пропустил Веру вперёд. Перед ними на кровати лежала старая женщина.

— Мами, это она, — сказал цыган и слегка приобняв Веру за плечи, подошёл ближе к кровати.

— Подойди ближе, дочка, — обратилась старая цыганка к Вере, — А ты, — уже к цыгану, — за дверью подожди.

Цыган вышел, а Вера подошла к кровати.

— Возьми меня за руку, дочка, и глаза закрой.

Вера послушно взяла старуху за тонкую, с тонкой сухой кожей, руку и закрыла глаза. Старуха что-то заговорила на непонятном языке. Её монолог то переходил из шёпота на крик, то перетекал из речитатива в пение, а вполне понятные слова вдруг начинали сливаться в нечленораздельные звуки… Вера молча слушала, закрыв глаза и не отпускала руку старой цыганки. Внезапно наступившая тишина заставила Веру открыть глаза.

— Мне пора, — чуть слышно сказала цыганка, — а тебе, детка, ещё рано. Пришлось торопиться, ухожу я раньше времени, вот и пришлось тебя вызвать. Но ты не бойся, сила, которую я тебе передала до нужного часа будет "спать" в тебе. Это дар. Не спрашивай почему. Длинная история, уходящая корнями в глубокое прошлое. Знай только, что ты из "наших". Иди! Живи!

Вера вышла за дверь и… попала в светлый коридор. Воздушный поток поток подхватил Веру и понёс вперёд, только теперь ей казалось, что она движется в другую сторону, туда, откуда начался коридор: где-то в стороне и…внизу. Или это ей так казалось…

Вспышка света и Вера открыла глаза. Во рту было сухо, язык не слушался. Вера пошевелила языком:

— Пить, — чуть слышно простонала она, — пить…

— Сестричка, — откуда-то сбоку послышался мужской голос, — тут девочка очнулась! Пить просит!

Громкий голос соседа по палате "резанул" так, что у Веры заболели уши.

Через несколько секунд в палате оказалось сразу несколько медсестёр разных возрастов. Одна из них принесла стакан, похожий на детскую поилку — капнула несколько капель воды на сухие губы Веры.

— Ещё пить, — попросила Вера.

— Больше нельзя, — грустно сказала медсестра, — скоро Гурам Леванович придёт. Если он разрешит, ещё дам воды.

Другие медсёстры суетились рядом. Одна поменяла флакон в капельнице… Вера удивилась, как она, когда открыла глаза, могла не заметить капельницу? Ещё одна медсестра меняла мокрые простыни. Неужели Вера обмочилась и не заметила? Или Вера так сильно вспотела?

— Что-то болит? — Спросила ещё одна медсестра.

— Низ живота немного болит и щекотно.

— Там шов, это нормально.

По сотрясанию воздуха в палате, Вера поняла, что вошёл Гурам Леванович. Его лицо было обеспокоено:

— Как дэла? — Спросил он, присаживаясь прямо на больничную койку рядом с Верой.

— Хорошо. Пить только хочу.

— Пыть — эта харашо, — задумчиво проговорил Гурам Леванович, нащупывая пульс, — балыт? — спросил Веру, прощупывая живот.

— Немного, — честно призналась Вера, — больше пить хочется.

— Ты сматры на нэё, вся бальниц перэпугал, а она — пыть, — с улыбкой сказал Гурам Леванович и повернувшись к одной из медсестёр строго сказал, — па чайный ложка пои и сматры, эсли рвота — зави.

— Хорошо, Гурам Леванович, — кивнула медсестра и убежала куда-то за дверь.

— А ты, маладэц, — похлопал по руке Веры Гурам Леванович, — харашо дэржался, маладэц. Баролся как мог, маладэц… — Вере показалось, что Гурам Леванович смахнул слезинку… или просто волосы взъерошил своей огромной волосатой рукой? — Атдыхай, дэвачка-маладэц, атдыхай…

Медсестра долго поила Веру, как и сказал Гурам Леванович, по чайной ложке, пока глаза Веры не стали закрываться сами собой.

Сквозь дремоту Вера слышала разговор медсестёр: "Гурам Леванович сказал, что перитонит… ещё бы час, и девочку бы не спасли… а ведь ей всего восемь… девочка боролась за жизнь… Гурам Леванович, как всегда молодец, спас девочку, хотя и переживал очень сильно… "

Уже засыпая, Вера поймала себя на мысли, что она знает соседей по палате: справа от неё лежит мужчина-строитель после операции на желудке, а возле противоположной стены — парень после аварии. Парень принял удар на себя и спас девушку, а девушка даже ни разу не пришла к нему узнать, как он… Откуда она это знала — не понятно. Просто эта информация, как бы между прочим появилась в голове, как факт.

А ещё Вера знала, что сейчас лежит в реанимации и в ближайшие три дня ей не разрешат даже ходить…

Примечание автора * Катакомбы (штольни) Инкермана — один из самых загадочных и таинственных объектов Крыма, расположенных на окраине Севастополя в Балаклавском районе, в г. Инкерман. Считаются одними из самых крупных каменоломен Крыма, из камней которого были частично построена Византия, Херсонес, Венеция. По разным оценкам составляла около 30 км, а максимальная глубина достигала 100 метров.

Все каникулы Вера провела у бабушки, на побережье Чёрного моря. За исключением первой недели, когда сдавала вступительные экзамены в колледж. В последний месяц каникул родители сообщили ей две новости… Одна их них, по закону жанра, была "плохая": пришли результаты экзамена, по итогам которых Вера "не прошла". Математика, сданная на "отлично" не спасла от "трояка" по украинскому языку и "трояка" по черчению.

С одной, стороны Вера понимала, что диктант на не родном для неё языке — то ещё испытание. Но, "трояк" по черчению, которое ей нравилось, был… странным. Позже отец сказал, что Вера просто не прошла, потому что в тот год было очень много "блатных" абитуриентов, поступивших потому что у кого-то были важные "папы — мамы", у кого-то полезные "тёти — дяди", а у кого-то просто нужные "связи". Ни первым, ни вторым, ни даже третьим, Вера похвастаться не могла. Да, и не хотела Вера поступать в колледж "за красивые глазки", хотелось, чтобы оценили её знания и навыки. Оказалось, что знания были не на первом месте, и даже не на десятом… обидно было до самой глубины души… А с другой стороны, было радостно, что в любом случае в школу, в которой Вера закончила девятый класс, она уж точно не вернётся. Лучше пойти в самое низкопробное профессиональное училище, чем вернуться в "бывшую" школу.

История перевода в ненавистную школу была банальная: мать всё-таки настояла на их переезде в этот город на юге Украины, только потому, что хотела быть поближе к своим родственникам. То, что Вере придётся идти в новую школу, а отцу устраиваться на новой работе, мать волновало меньше всего. Мать хотела переехать и всё!

При воспоминании о постоянных скандалах родителей по поводу переезда, Веру непроизвольно передёрнуло. Когда мать начинала со злостью расшвыривать вещи и требовать своего, Вера чувствовала себя неудобной и лишней в семье. В такие моменты девушка старалась уйти к друзьям или тёте Лиде — сестре отца. Хотя в последнее время перед переездом Вера к тёте Лиде старалась ходить реже: мать ревновала дочь к золовке.

В конце-концов, конфликты, которые регулярно провоцировала мать, сделали своё дело — семья Веры переехала из большого красивого города на берегу моря в этот… ненавистный городок. Город Вера ненавидела очень давно, ещё со времён приездов в гости к бабушке — материной матери. Из всех многочисленных родственников со стороны матери у Веры складывались отношения с дедом, самым старшим двоюродным братом и самой младшей сестрой матери. С остальными родственниками по материнской линии Вера чувствовала себя чужой. Мать весело щебетала со своими родственниками, а присутствие Веры благосклонно "терпели" ради любви к её матери.

В новой школе ситуация оказалась ещё хуже, чем с родственниками. Одноклассники над Верой откровенно издевались. Они смеялись над правильно поставленной речью Веры, высмеивали её стиль одежды, поведение и музыкальные вкусы. Впрочем, и сама Вера ловила себя на мысли, что непроизвольно выделяется среди остальных учеников. Но меняться при этом Вера не хотела. Она искренне не понимала, почему она должна менять свою правильную русскую речь, над постановкой которой она долго и упорно работала с преподавателем из театральной студии, суржиком? Почему она должна сменить удобные импортные джинсы на "спортивки" или балахоны, в которых ходили все? И зачем слушать отечественную "попсу" как все, если Вере всегда нравилась зарубежная рок-музыка?

Хуже всего в школе было то, что к всеобщей "тихой" травле Веры учениками, присоединились некоторые учителя. Взрослые, казалось бы люди, тоже позволяли себе едкие обидные замечания и специально занижали оценки, из-за того, что Вера вела себя "не как все". Один из учителей дошёл до того, что перед всем классом сказал:

— Если Вера, ты такая умная, то возвращайся в свой большой город в своём любимом Крыму, и там умничай! А в нашем городе, — учитель произнёс "нашем городе" с гордостью и восхищением, — живут нормальные люди, среди которых нет места, "таким" понаехавшим снобам, как ты!

Вера откровенно не понимала, в чём именно проявляется её "снобизм". Да и слышать подобное, от взрослого человека, обладающего влиянием на учеников, было очень неприятно. И "понаехала" Вера не по своей инициативе. Будь её воля… Вера с гораздо большим удовольствием осталась бы в Крыму со своими друзьями, в своей школе, а не в этом, забытом богом городишке, в котором самыми большими достопримечательностями были городской парк и единственный кинотеатр.

При воспоминании о школе Веру начинало коробить, поэтому да, она была искренне рада, что в этот тихий ад она больше не вернётся!

— Понимаешь, тёть Лид, — откровенничала Вера с тётушкой, — мне даже пожаловаться на школу некому: отец говорит, что "пытается сохранить брак", а мать… мать просто счастлива ежедневно болтать со своими сёстрами и подругами детства. А мне мать постоянно говорит, что я "преувеличиваю" и "везде вижу только негатив"!

— Мне очень жаль, Верунчик, — с сожалением говорила тётушка, — ну, ты же знаешь свою мать!

Вера знала свою мать. Более того, Вера реально оценивала ситуацию и понимала, что пока не достигнет совершеннолетия, будет вынуждена подчиняться капризам и прихотям матери. А это значило — адаптироваться к условиям, которые ей сейчас создают родители. Адаптироваться к школе, в которой её травят и находить друзей, там, где с Верой не хотят общаться.

Впрочем, двух подруг Вера всё-таки нашла — Инку и Маринку. Они были соседками по малосемейке, в которой отцу "выделили" от предприятия однокомнатную квартиру.

Жизнь втроём с родителями в однокомнатной квартире была для Веры отдельным ежедневным квестом.

✹ ✹ ✹

Так что, вторая новость, о покупке родителями дома, по закону жанра, должна была быть хорошей. На первый взгляд новость выглядела перспективно и многообещающе: родители поменяли с небольшой доплатой их маленькую однокомнатную квартирку на большой частный дом.

— Правда, — с радостью в голосе рассказывала по телефону мать, — дом без ремонта… ну, это поправимо, твой отец… — мать очень редко называла отца Веры по имени. Чаще всего при разговоре с Верой мать говорила "твой отец", а в разговорах с подружками называла мужа по фамилии. — Твой отец уже ходил смотреть дом с какими-то мужиками… — к знакомым отца мать тоже относилась с нескрываемым пренебрежением, — они сказали, что можно осенью сделать косметический ремонт, а весной уже перестроить нормально, — слово "нормально" мать тоже подчернула, для матери было важно, чтобы в её жизни всё было "нормально", то есть, как у всех её родственников. — В общем, дом нормальный и нам повезло, что хозяин — конченый алкаш хочет поменять дом на квартиру с очень маленькой доплатой, почти за бесценок. Соседи, правда, говорят, что мать хозяина умерла при странных обстоятельствах, а… то ли брат, то ли сестра хозяина в доме повесилась… ну, это же не важно, правда? — Мать ждала, пока Вера подтвердит, что и для неё это не важно.

— Угу, — неопределенно ответила Вера, понимая, что мать спрашивает, чтобы спросить, а не получить ответ. Тем более, если ответ не совпадёт с её мнением.

— Да-да, Вера, — продолжала рассказывать мать, — нормальные люди не верят во всякую мистическую чушь, типа злобных домовых! Главное, что дом большой, находится в удобном месте… кстати, мне до работы можно даже пешком дойти. А если надо "в город", — мать упорно называла центр — "городом", — то недалеко от дома остановка. Ах, да, дом почти посередине между вокзалами: до автовокзала десять минут пешком, до же-дэ вокзала минут пятнадцать… магазины тоже рядом…

Вера не понимала, зачем мать вываливает на неё столько ненужных подробностей.

"Ну, захотелось тебе дом, — думала Вера о матери, — молодец, купила. Мне-то что? Как будто от моего желания, или нежелания что-то зависит."

Вслух, конечно, Вера, сказала, что рада и постаралась поскорее закончить разговор.

В душе радости не было. Почему-то не было. Вот на каком-то интуитивном, подсознательном уровне, Вера посчитала своё "не поступление" хорошим знаком, а покупку большого дома — плохим.

Ощущение, что всё идёт "не так", Вера ощутила в момент покупки билетов домой. Снова "почему-то", по непонятной, не логичной, и не обоснованной причине маршрут от бабушки — домой, был забит, как общественный пляж в разгар туристического сезона. Обычно было наоборот: в это время года поезда в Крым ехали набитые битком, а из Крыма — полупустые вагоны.

Вере пришлось брать билеты на другую дату, более раннюю.

Возможно и к лучшему, ведь Вера по приезду успела, можно сказать, в последний момент, забрать свои документы из колледжа, в который не прошла и… минуя жёсткий конкурс, подать документы в один из двух престижных лицеев в физико-математический класс.

О "пятом" и "десятом" лицеях в городе знали все школьники и их родители. Обучение в одном из них считалось престижным и открывало перед выпускниками двери в самые известные ВУЗы страны и даже зарубежья. На протяжении многих лет существования между лицеями шла конкурентная борьба за звание "лучшего лицея". И периодически звание "лучшего" переходило от лицея к лицею, как эстафетная палочка.

По исторически сложившейся традиции, каждую весну лицеи проводили конкурс для учеников общеобразовательных школ за право обучения. В городе ходило много легенд о том, что в некоторые годы конкурс был до сорока желающих на одно место. Возможно это было городскими байками.

Именно поэтому зачисление в лицей стало каким-то чудом. А Вера просто шла мимо городского парка, увидела здание лицея и зашла узнать условия. Случайно в вестибюле встретилась с приятной женщиной средних лет. По чистой случайности женщина оказалась директрисой и… после пятнадцати минутного очень приятного общения ни о чём, директриса сказала, что Вера принята и может приходить 31-го августа на предварительные сборы класса.

С радостной новостью, о том, что она уже не "провалившаяся" абитуриентка, а ученица лицея, Вера пришла домой. Как оказалось, новость родителями была воспринята более чем холодно. Точнее сказать "никак". Родители ругались из-за предстоящего переезда в новый большой дом. А дом ещё предстояло обустроить, поэтому Вера, быстро перекусив каким-то бутербродом, поехала с родителями красить окна в новом доме.

Старательно выкрашивая старые, предварительно обожжённые от многократных покрасок, рамы, новой белой краской Вера размышляла. Вера думала о том, что если бы она поступила, если бы были билеты на более поздние даты, если бы… всё сложилось иначе, то сейчас, в это самое время, она бы купалась в море со своими друзьями детства, а не… мазала бы кисточкой с противной белой краской слегка рассохшиеся рамы и не слышала бы бесконечную перебранку родителей.

Крася окна и слушая ругань, Вера пыталась вспомнить, когда родители начали ссориться. И с ужасом отметила, что в её воспоминаниях родители ругались всегда. Причём инициатором ссор всегда была мать. Казалось, что у матери был талант находить к чему придраться и устроить из мелочи грандиозный скандал.

Большинство родительских ссор проходило по стандартному сценарию: мать находила какой-то пустячный повод, раздувала проблему из ничего, потом преподносила отцу. Отец обычно говорил, что не видит проблемы. Тогда мать обвиняла отца в равнодушии, манипулировала на чувстве вины и, добивала обвинением, что отец совершенно не думает о будущем дочери. Отец Веру очень любил, поэтому предпочитал соглашаться с матерью, лишь бы прекратить поток ругательств.

Конечно же, во всех скандалах мать была "белой и пушистой": она превозносила себя до небес, опуская окружающих на грешную землю.

Вот и в этот раз обстоятельства сложились так, что Вере пришлось красить окна, под аккомпанемент родительской перебранки. Точнее даже, гневной тирады матери и редких замечаний отца, спровоцировавших новый поток возмущений матери…

Первое сентября в новой школе, точнее, лицее, прошло буднично. Минимум пафосных речей с трибун и… максимум внимания к процессу обучения. Ещё Вере очень понравился её новый "сборный" класс. Это была третья школа, в которой училась Вера и вторая в этом городе.

Стоя на торжественной "линейке" Вера вспоминала издевательские шутки бывших одноклассников и оскорбления в свой адрес — единственной новенькой в классе. Сейчас их класс на 90 процентов состоял из таких же "новеньких", как и Вера.

Для Веры это значило, что травли со стороны одноклассников, лишь потому что она "новенькая" уже точно не будет. И сейчас, когда в классе собрались лучшие из лучших ученики города… На торжественной линейке Вера узнала, что в конце прошлого учебного года был просто "нереальный" конкурс, а она… она просто пришла на собеседование за несколько дней до начала учебного года и… каким-то чудом была зачислена. И вот теперь Вера стояла в своём парадном наряде, на линейке, в качестве лицеистки и готовилась влиться в учебный процесс с головой. О том, что придётся вливаться, вливаться и… ещё раз, вливаться, Вера догадалась, стоя перед огромным расписанием. Кроме общеобразовательных предметов им, ученикам физ-мат класса, "грозило" восемь физик и двенадцать математик в неделю… Пахать, не перепахать…

Переезд в новый дом родители запланировали накануне дня рождения Веры. Мама, почему-то с каким-то торжественным и загадочным выражением лица, сообщила, что новый дом — это подарок ей на день рождения. Вера промолчала о том, что думает по этому поводу, просто чтобы избежать очередного конфликта. Вера уже была далеко не маленькой и видела, что родители с каждым днём ругаются всё чаще и агрессивнее. Вера замечала, что отношения между родителями уже даже не трещат по швам, а глубоко разорваны и больше напоминают клочья, которые они, почему-то, всё ещё пытаются починить…

В этом году день рождения Веры выпал на воскресенье. Из гостей она позвала только закадычных подружек: пухленькую невысокую хохотушку Маринку из соседнего подъезда и высокую, и не годам серьёзную Инку, которая жила с родителями несколькими этажами выше бывшей Вериной квартиры. Все они учились тогда в одной школе, только в разных классах. Больше никого Вера приглашать не хотела, потому что понимала, что после субботнего, глобального переезда, расстановки мебели и вещей, никакого торжества в воскресенье не будет. А Маринка с Инкой — простые девчонки без "понтов", они придут поздравить Веру, а не просто поесть тортик и поглазеть на новый дом.

К вечеру субботы Вера была морально и физически измотана: они с матерью постоянно что-то двигали, что-то куда-то раскладывали. Мать была раздражена и срывалась придирками. То Вера "не туда" положила, то отец с мужиками "не так" сложил и довёз. Тот ещё "весёлый" денёк! Когда мать решила, что на сегодня хватит, Вера облегчённо вздохнула. Молча поковырялась в наспех приготовленном ужине, ушла "в свою комнату" и демонстративно закрыла дверь.

Во всей этой суматохе и ругани, Веру радовало только наличие собственной комнаты. Не проходной комнаты, где она была у всех на виду. Не "однушки", в которой можно было ненадолго спрятаться только в туалете. И не большого бабушкиного дома, где кроме бабушки и дедушки, постоянно находились другие внуки, двоюродные братья и сёстры Веры.

А тут блаженство — целая собственная комната!

Перед сном Вера попробовала читать, но усталость брала своё: она по несколько раз читала одну и ту же строчку и клевала носом. Выключая бра, ей показалось, что возле стены мелькнуло что-то тёмное и мохнатое. Котов у них не было. Да и существо было намного крупнее кота. Вера отмахнулась от навязчивых мыслей и уснула. Сквозь дрёму она почувствовала, как чья-то мохнатая рука заботливо поправила одеяло, погладила по волосам, успокаивающе похлопала по плечу и исчезла…

Вера провалилась в сон, где была каким-то несуразным существом, и только через некоторое время поняла, что она… ДОМ. Тот самый дом, который купили её родители. Было так странно ощущать вместо рук ставни, глядеть глазами-окнами, и чувствовать себя старым и скрипящим существом. Да, Вера не ошиблась, она не просто ощущала себя домом, она даже слышала его мысли.

— Эх… старость… Или это просто депрессия? Может временная, а может…

Вот, опять это несносное лохмато-шерстяное четвероногое существо прямо-таки топчется по голове… За всю свою жизнь не видел более бесполезного и вредоносного обитателя. А видел я много! Хотя, может, это только кажется? По сравнению с соседями я ещё молод…

Молодость… эх, молодость… Как же, помню, это были мои первые обитатели. Почти первая любовь. Да, возились они с моим созданием долго. Зато, вот он я какой красавчик получился: бетонный фундамент, кирпичные стены, крыша из красной черепицы и лихо закрученный козырёк над входной дверью.

Сначала я, конечно, как обычный добропорядочный дом, прислушивался к своим обитателям. Интересно. Всё-таки они создавали мою внутреннюю сущность. Можно сказать, душу в меня вкладывали. Но… это было только поначалу.

Правда, я не помню когда впервые попытался вмешаться в судьбы обитателей. Точно помню, что выбрал самого сильного и самого слабого из обитавших во мне существ. Ими оказались люди.

Мне так, прямо до чесотки… (опять мыши чешут западный угол…) Да, когда вы уже кота нормального заведёте? А не вот это тупое нечто, которое может только топотеть по голове, жрать и спать. Сколько вам раз объяснять? Нормальный кот следит за количеством мышей: не уничтожает всех, что потом мне и угол почесать некому (сам то я без рук).

Конечно, память уже не та… Или просто впечатлений много? Хотя, это всё-таки, мыши. Отвлекли своим шуршанием, что я забыл рассказать о своём соратнике. Можно даже сказать, моём "втором "я"… Интересное существо…

Ну вот, опять крутится в голове это "существо". Может быть я тоже существо — я тоже существую. Может быть мне обидно, когда меня называют как угодно: дом, хата, строение… почему тогда я не существо?

Опять отвлёкся. О чём я говорил? А, вспомнил, о моём бессменном соратнике и, можно сказать, единственном друге — о домовом. Он для меня всё: руки, ноги, глаза, уши… Всем известно, что у стен есть уши, а кто эти уши? Правильно, это мой друг и товарищ домовой. Я не помню, когда он появился и, появился ли, вообще? Может он вместе со мной создался, когда первые обитатели в меня душу вкладывали.

Кстати, идея вмешиваться в судьбы обитателей принадлежит Максимычу. Даже не спрашивайте, почему он — Максимыч. Сам так назвался. А мне-то что? Хоть Горшок, хоть Брауни, хоть Шотек…

✹ ✹ ✹

Итак, когда мои обитатели — люди, засыпали, мы с Максимычем обдумывали хитроумные планы…

День рождения, как и предполагала Вера, прошёл в продолжавшейся с самого утра, переездной суете. Днём ненадолго зашли Инка с Маринкой. Поскольку кухня ещё выглядела как склад с узкими проходами между коробками и мебелью, а день, на удивление был солнечным и тёплым, отец соорудил самодельный стол в саду. Там девчонки и посидели, поболтали, выпили праздничный лимонад и съели по куску красивого, сделанного на заказ, торта.

Торт, к слову тоже по мнению матери был "не такой". Сначала мать ругалась с отцом, что он привёз не тот торт, который она заказала. Потом мать переключилась на телефонную перебранку с заведующей кондитерской. Потом мать демонстративно "обиделась" и ушла в спальню, также демонстративно бросив на диван в зале подушку и одеяло для отца.

Вера поймала себя на мысли, что обрадовалась равнодушию родителей. И даже сделала вывод, что торт и, якобы подаренный на день рождения Веры, дом в сочетании с брошенными как бы между прочим поздравлением — лучший подарок. За день рождения в прошлом году, когда в разгар праздника мать закатила скандал "на публику", Вере было стыдно. Стыдно за несдержанность матери. В этом году тот факт, что родители не поругались перед Инкой и Маринкой, уже можно было считать дорогим и желанным подарком.

Вечером Вера пошла в свою комнату пораньше. Во-первых, потому что в переездной лихорадке, ей так и не дали спокойно сделать домашние задания. И, во-вторых, потому что родители опять затеяли традиционное вечернее выяснение отношений. Быть свидетелем очередного скандала Вера не хотела, поэтому заперлась в своей комнате, где под радио занялась уроками. Закончила поздно, уже ближе к полуночи. Наспех переоделась в пижаму и легла спать, быстро провалившись в сон.

Посреди ночи Вера проснулась от непонятных шорохов и звуков. Вера открыла глаза и оглядела комнату — возле межкомнатной двери стояли две фигуры.

Страха не было.

Вера приподнялась на локтях, в полусидячее положение. Фигуры продолжали стоять. Теперь Вера смогла их внимательнее рассмотреть в лунном свете. Более высокая фигура женщины в длинном плаще с капюшоном. В лунном свете блестела металлическая застёжка, соединяющая на груди женщины полы плаща, плавно переходящего в капюшон. Левая рука женщины лежала на плече второй фигуры — невысокого человекоподобного мохнатого существа. Визуально макушка "мохнатого" была чуть выше локтя женщины.

Вере показалось, что фигуры чего-то ждут. Фигуры молчали. Молчала и Вера, глядя на них. В какой-то момент фигуры переглянулись и правой, свободной рукой (левая рука женщины, продолжала лежать на плече "мохнатого"), женщина откинула капюшон. От того, что Вера увидела, холодный пот противно заструился по спине — перед Верой стояла… взрослая Вера. У женщины были черты лица Веры, но не такие, как сейчас, в пятнадцать лет, а такие, какими они будут в будущем: более чёткими, более резкими и заострёнными, без детской припухлости. Женщина усмехнулась и Вера увидела, что у женщины, так же, как и у самой Веры, ямочка только на правой щеке.

Вера хотела что-то сказать, но горло казалось скованным.

Женщина… или Вера из будущего, слегка коснулась губ указательным пальцем в жесте сохранять молчание. Впрочем, Вера и не могла ничего сказать.

Сколько времени пятнадцатилетняя Вера и Вера из будущего смотрели друг на друга, Вера не могла сказать. Время казалось замершим…

Вдруг женщина заговорила… или передала мысли на расстоянии? Этого Вера точно сказать не могла. Просто в какой-то момент в голове прозвучали слова:

— Пришло время просыпаться. Ты долго спала и хранила в себе то, что должно было проснуться. Пора! Пора узнать кто ты и откуда пришла…

Потом Вера видела как женщина присела перед мохнатым существом и снова в голове появились слова:

— Присмотри за ней… присмотри… за мной…

Мохнатое существо молча кивнуло мохнатой головой.

Бросив последний взгляд на Веру, женщина вышла за дверь. Или просто растворилась в воздухе?

Мохнатое существо уселось на корточках в углу и тоже, казалось исчезло в стене дома.

Вера ещё некоторое время смотрела на то место, где стояла гостья — Вера из будущего. Сколько лет было женщине? Судя по чертам, рассмотренным в лунном свете, женщине могло быть и двадцать пять и… сорок.

Уже под утро, погружаясь в сон, Вера снова ощутила, как мохнатая рука бережно поправила одеяло и успокаивающе погладила по волосам…

С момента переезда в новый дом Вера спала тревожно почти каждую ночь. В лицее их нагружали большим объёмом знаний и высокими требованиями к выполнению заданий. Да и родители ругались каждый день…

Зато у Веры появился первый друг — мохнатое существо. Вера решила, что это их домовой. Частенько она ощущала, как он то поправляет одеяло, то гладит по волосам. Несколько раз сквозь сон Вера слышала ворчание. Тихое, спокойное ворчание, как будто он пытается ей рассказать на ночь сказку. Вот только из слов мохнатого, Вера ничего не понимала.

В одну из осенних ночей Вере приснился сон… Даже так, ей показалось, что в мгновение ока, она перенеслась далеко-далеко: куда-то в позднее Европейское средневековье.

Точно она не могла сказать в какой век, и в какую страну её "занесло", но Вера знала одно, всё, что она увидела во сне было ещё одним "пазлом" в картинке её странной жизни. Ещё одной подсказкой к пониманию, кто она и зачем пришла в этот мир…

Убегая на занятия, Вера решила взять с собой чистую тетрадку, в которую она, в свободное время, постаралась максимально подробно записать сон.

***

С самого рассвета табор медленно продолжал путь среди засеянных полей, по пыльной, раскалённой июльской жарой, дороге. Почти два десятка людей, десяток коней и четыре старые кибитки, нагруженные походным скарбом — вот всё, что удалось сохранить Бахтало от некогда зажиточной, оседлой жизни общины.

С чего началась смута, Бахтало не знал, но однажды ночью запылали факелы, дико завыли собаки и их спокойная и мирная жизнь закончилась. Страшно кричали сгорающие в своих домах соплеменники, слышны были крики “Сожжём ведьму”, “Бей воров”, “Гнать отравителей”. Ничего не понимающие, сонные, они с женой и дочкой выскочили из дома и сразу наткнулись на озверевшую толпу односельчан с вилами, топорами и вязанками хвороста.

Только вчера Бахтало виделся с этими людьми у колодца, говорили что пришла пора подготовить инструменты к страде и узнавали когда в цыганской кузне будет время для них, шутили и интересовались о здоровье домочадцев. А сейчас… В этих обезображенных гневом лицах, он не узнавал соседей, с которыми ещё вчера сидел за одним столом, покуривал трубку и пил виноградное вино.

Жена раньше него осознала, что происходит. Бахтало уже потом понял, что на каком-то непонятном мужчинам интуитивном уровне, о многих вещах женщины знали, потому что… знали. Зора оттолкнула дочку за спину, тряхнула волосами, шепнула ему на ухо: “Уводи дочь, Бахтало, спасай кого сможешь!”. И уперев руки в бока, пошла навстречу толпе, громким голосом отвлекая внимание на себя:

— Что случилось, соседи? Чья-то курица забрела в чужой огород? Встретили кого-то чужого? Зачем кричите, как на пожаре?

Поначалу опешившие от неожиданности сельчане на какое-то время примолкли, но потом кто-то из задних рядов крикнул:

— Ведьма зубы заговаривает, пали ведьму!

Крохотная надежда, которую на мгновение почувствовал Бахтало, оборвалась вместе с его сердцем… Эту минуту он не забудет никогда: Зора, его любимая озорная, черноволосая, белозубая, красавица жена, раскинув руки как большая пёстрая птица, рухнула на пыльную дорогу с торчащим из груди ножом. Все, что было после этой минуты, Бахтало вспоминал урывками — время как будто растянулось, замедлилось и оцепеневший от боли потери разум, выхватывал события кусками: вот он тащит за руку дочь, тонко подвывающую и рвущуюся к матери… вот он толкает в бок соседа и кричит: “Быстро, к кибиткам”… вот самого лучшего кузнеца — Сонакая, защищающего свою беременную жену, зарубили топорами прямо на глазах… сын Сонакая, дрожа от страха забился под телегу — его вытащили и дотащили до конюшни… вот подростки, уснувшие в конюшне после выгула табуна, с расширенными от страха глазами, выводят и запрягают лошадей в кибитки… вот они уже скачут, по дороге подхватив живущую на отшибе знахарку Гюли… и удаляющий пожар… пожар, видимый в ночи издалека, освещающий их побег долгие, очень долгие часы до рассвета… рассвета, который не увидит большая часть его табора.

Такие же как и все их соседи, христиане, цыгане в его таборе ходили на службу в ближайший костёл, работали шорниками, ковалями, мастерски ладили конскую сбрую, объезжали коней, торговали. На больших ярмарках молодые женщины из табора пели, танцевали, а пожилые — предсказывали счастливую судьбу за символическую монетку. Никогда не было в их таборе воров и мошенников, поэтому Бахтало не понимал, откуда пришла беда.

Уже позже, намного позже, когда уставшие и оголодавшие беженцы — все, кто остался из табора, расположились от бессилия на привале в лесу, встретились с другими беглецами из соседнего селения. Там, под покровом ночи, спрятавшись от людских глаз, выжившие из двух общин поняли, что же с ними произошло. А случилось следующее: соседнему феодалу приглянулись земли, на которых по какой-то роковой случайности решил обустроиться табор Бахтало. Падкий на чужое добро сосед, не придумал ничего лучше, чем устроить крестьянский бунт и под “шумок” захватить себе богатые пахотные земли.

Потягивая из фляг крепкую наливку и покуривая, мужчины сошлись на том, что давненько не было в их краях распрей за землю между феодалами-соседями. Раздобрели цыгане от осёдлой жизни: имуществом обзавелись, построили кузню, целый табун развели на производство… И настолько увлеклись своей тихой спокойной жизнью, что не обратили внимания на скопившуюся вокруг них зависть и ненависть.

Да и кто сейчас скажет наверняка, что стало причиной ненависти? Возможно кто-то услышал проповедь юродивого-кликуши, кричавшего постукивая о камни своей палкой с бубенцами, что болезнь страшная пришла в их края и выкосила много деревень и городов. И мёртвые на улицах падают, не дойдя до крыльца дома, что люди сами себе могилу копают и в нее укладываются, потому что выкопать ее будет некому. И что виной всему “люди темные, судьбу ведающие”. Ведь это они — черноглазые, колодцы отравили и болезнь на многие дни пути вокруг наслали! И если не выгнать их, то и здесь начнется “мор страшный, чёрный”.

К такому выводу и пришли мужчины: засланные соседом-феодалом люди разнесли страшные новости по всем питейным заведениям, клич кинули, а там уже и простые крестьяне схватились за оружие и пошли гнать тех, кому завидовали. Обсудили они свою нелегкую судьбу и решили объединиться, признав Бахтало своим баро…

Бахтало устало смахнул пот с морщинистого лба. С той встречи в лесу прошло почти восемь лун. Восемь долгих лун, с тех пор как они сбежали из ставшего ненавистным местечка на берегу Савы, утонувшего в волнах междоусобной распри. Позади осталась в луже крови его красавица-жена Зора, где-то там далеко остались и другие соплеменники: утопленные в реке, повешенные, до смерти забитые камнями… Хорошо, что дочь — милая сердцу Каце, осталась жива, осталась с ним.

О, боги, как она похожа на свою мать в её возрасте! Но, хватит об этом, надо продолжать путь.

Вчера им повезло: они попали на базар и сумели заработать немного денег. Конечно, в лучшие времена денег было бы намного больше, но он не мог винить женщин за то, что в их танцах нет былого огня, а песни больше напоминают похоронные… Что говорить о слабых женщинах, если оставшиеся в живых мужчины в основном безбородые юнцы и старики, такие как он сам, которым-то и подковы лошадям сменить трудно, не говоря уже про сложную ковку…

Всего несколько лет назад Бахтало встретил свою сороковую осень, но его голова уже была полностью седа, да и глаз стал не так зорок… А ведь ещё не так давно, он подтянутый, молодой и полный сил, любовался, потягивая трубку, как улыбается ему своей зажигательной белозубой улыбкой Зора, танцующая под звук бубна, слышал смех Каце и далекую песню… или это был плач? Плач?

***

— Ты слышишь, баро? — Прервал воспоминания, подъехавший на вороном коне Ило, — Что это?

Принявший на себя роль вожака Бахтало, жестом приказал остановиться. Когда смолкли скрипы колес и конский топот, плач стал более отчётливым. Боясь нарушить тишину, он указал пальцем на Ило и еще одного молодого парня, кажется Годявира, и махнул рукой в сторону раздающихся звуков. Из-за пологов кибиток выглянули удивлённые женские лица. Бахтало сделал им знак молчать.

Парни спешились и, раздвигая налитые зерном колосья, разошлись по полю. Через некоторое время раздался клич:

— Эгей, сюда!

— Пойди посмотри, Каце, что там, возьми с собой ещё кого-нибудь из женщин, может нужна помощь.

Девушка выбрала в качестве помощницы знахарку Гюли. Вместе с Гюли, Каце пошла на зов мужчин. Некоторое время спустя в таборе услышали отдалённые женские вскрики. Все напряглись, ожидая худшего. Мужчины, покрепче сжали свои ножи.

Ещё некоторое время спустя, ушедшие вернулись в табор. На руках Каце держала белокурую девочку лет трёх, может чуть старше, может младше. По внешнему виду и зарёванным глазам, определить точный возраст было невозможно. Каце безуспешно пыталась успокоить девочку, но малышка плакала навзрыд. В глазах людей читалось удивление, недоумение и любопытство… Все окружили найдёныша и хотели узнать, что увидели Годявир и Гюли, но… слов практически не было слышно из-за плача белокурой девочки.

— Каце, умой её, и дай пить, — несколько резковато и строго, сказал подошедший Бахтало.

Каце ушла к девочкой на руках к своей кибитке.

Первым начал говорить Годявир:

— Я пошел на плач и увидел в поле мёртвую женщину, а возле женщины сидела и плакала девочка…

— Ой, нене, какая лютая смерть, — перебила причитаниями Гюли, — всё тело бедняжки было исколото, а лицо… Ой, нене… — всхлипнула Гюлю и утерла глаза граем головного платка… Все затаив дыхание ждали, когда Гюли успокоится и продолжит рассказ, — лицо изувечено страшно… И кровь, везде кровь… Да покарают боги, тех, кто сотворил такое с молодой женщиной… Ой, горе! Какая страшная смерть постигла бедняжку!

Женщины окружили Гюли, а мужчины собрались группой возле Бахтало.

— Что делать, баро? Разве можно оставить мёртвую просто так, на земле?

— Да, ты прав, — согласился Бахтало, — надо упокоить дух женщины… Вот только незадача, мы не знаем её веры.

— Да, какая, разница, какой она была веры? — В сердцах воскликнул кто-то из молодых цыган, — Разве ты, баро, сможешь спать спокойно, зная, что она лежит тут, одна, оставленная на растерзание стервятников?

— Ты прав, — снова согласился Бахтало, закуривая трубку, — ни я, и никто из нас не сможет спать спокойно, оставь мы мёртвую здесь. — Мы нашли её, и отныне будем считать, что умершая была одна из нас. И девочка будет одной из нас!

Бахтало жестом позвал женщин, объяснил, что они с мужчинами решили похоронить женщину, как одну из них. И хотя провести отпевание было некому, они решили сами прочитать над ней молитву, ведь Бог всегда с ними, он услышит и простит их, зная, что они не виновны в той ситуации, в которой оказались. А сейчас женщинам нужно было как можно быстрее собраться и подготовить найденную женщину к похоронам.

Женщины засуетились, разбежались по кибиткам в поисках воды для обмывания тела и хоть какой-то уцелевшей ткани для савана. В обряде не принимала участие только Каце, которой, наконец, удалось успокоить малышку. Девочка попила, и даже немного поела и теперь спала на руках Каце, всхлипывая и вздрагивая во сне.

Собрав, насколько, это было возможно в условиях их беглой жизни, нехитрые тряпицы и немного воды, женщины приступили к обмыванию. Гюли затянула похоронную песню. Женщины подхватили мотив.

— Ой, смотрите-ка, у нее амулет! — Воскликнула одна из женщин, приподнимая из-за выреза вышитой белой сорочки шнурок, на котором блеснула металлом подвеска — шестиконечная звезда неправильной формы.

Женщины собрались вместе, чтобы рассмотреть загадочный амулет: наложенные друг на друга, большой и малый треугольники создавали неправильную шестиконечную звезду, в которую был вписан круг, с выгравированными на нем символами. Женщины не видели такого ни разу. Даже старая Гюли, слывущая знахаркой, недоумённо взяла в руки подвеску:

— Красивый амулет и сильный… Но я такого не видела раньше. — Покачивая головой сказала Гюли и снова смахнула слезу, — Кто же эти звери, от которых даже такой сильный амулет не спас? За что они так, бедняжку-то убили?

Весь табор стоял над наспех выкопанной могилой на краю дороги. Женщины пели погребальную песню. Мужчины опустили в свежую могилу труп убитой женщины и забросали землей. Среди погребальной процессии стояла и Каце с девочкой на руках. Малышка больше не плакала.

Отдав последнюю дань усопшей, Бахтало надел на шею девочки подвеску, которую женщины назвали амулетом:

— Пусть останется тебе память о матери, — и после паузы добавил, — теперь девочка одна из нас и будет одной из нас! Кто станет для неё матерью?

— Я буду ей матерью! — Вышла вперед Каце, ещё крепче прижимая к себе малышку.

— Ты не можешь взять девочку, Каце, — Возразил Бахтало, — у тебя нет мужа.

— Моим мужем будет Годявир! — Каце подошла к молодому цыгану, не отпуская девочку, с руки, — Перед богами и людьми!

— Годявир ещё слишком молод для женитьбы! — Брови Бахтало сошлись на переносице в одну грозную прямую линию, — тем более, он слишком молод для тебя!

— Не так уж и слишком, всего несколько лет! — Плечи Каце упрямо распрямились, и руки точно бы своенравно уперлись бы в набедренный платок, если бы на руках Каце не держала девочку.

Ох, помнил Бахтало, эту положение рук у красавицы Зоры, если ее руки, с расставленными в сторону локтями прочно упирались на бедрах — тут уж она от своего не отступит. И дочь вся в мать! Ещё тот характер!

Табор молча наблюдал за перепалкой отца и дочери, стоя рядом со свежей могилой неизвестной молодой женщины.

— Перед богами и людьми я беру в жены Каце! — Тихо, но настойчиво сказал Годявир, обнимая одной рукой Каце за плечи.

Со злостью Бахтало выхватил из-за пояса хлыст, замахнулся было на отступников… Но, остановился, посмотрел на табор… В глазах людей ясно читалось неодобрение, у кого-то даже негодование… Да и сам Бахтало понимал, что в другое время, он бы выбрал для дочери более подходящего мужа. А сейчас, из кого выбирать? Неизвестно, когда они встретят своих. Да, и неизвестно, какие общины ещё уцелели после резни… И не время сейчас, устраивать конфликт, люди устали, уже скоро ночь, надо двигаться вперёд, подальше от этого злополучного места…

— Да будет так, — сквозь зубы процедил Бахтало и со всей злости ударил хлыстом по дороге, — раз перед богами и людьми… — и после паузы, уже спокойнее добавил, — Годявир, пока не построим отдельную кибитку для вас, будешь жить в нашей. В вашей слишком тесно…

Годявир молча кивнул и смущенно подошел к новоиспеченной семье: вот так просто, несколько слов и он муж красивой и своенравной дочери баро и… отец для этой малышки. Хотя у самого только недавно усы выросли.

Люди разошлись по своим кибиткам и табор двинулся дальше, оставляя позади безымянную могилу погибшей женщины.

— Как тебя зовут, дитя? — Пыталась разговорить девочку Каце. В ответ девочка молчала и хлопала пушистыми светлыми ресницами. Сейчас, когда девочка перестала плакать, стало отчётливо видно, что у светловолосой малышки, светлые ресницы и… тёмные, почти чёрные глаза. — У тебя цыганские глазки! — Щебетала Каце, — красивые цыганские глазки и волосы. как золото… я буду звать тебя, Мири, потому что ты «моя»!

Через приоткрытый полог кибитки Каце смотрела на убегающую вдаль дорогу, нежно поглаживая светлые волосы Мири. Сейчас, в этот поздний час, тёмные глаза девочки были закрыты, всё ещё подрагивающими веками, а маленькие пальчики крепко сжимали в кулачке амулет — неправильную шестиконечную звезду…

***

На записывание сна у Веры ушло несколько дней, в лицее было много заданий. Пока Вера записывала сон, постоянно ловила себя на мыслях: "Кто была эта маленькая девочка, которую цыгане приняли в свою семью: Вера из прошлой жизни? Или это была её очень дальняя пра-пра-пра-бабка? Почему эти сны начались сейчас, после того, как Вера увидела своего двойника?"

На эти вопросы у Веры не было ответов… Пока не было…

Вера ждала когда же ей снова приснится "сон с продолжением" истории про цыганского приёмыша — Мири. Но продолжения не было несколько месяцев.

Возможно это было связано с нагрузкой в лицее: близилось окончание полугодия, с обязательными итоговыми контрольными и самостоятельными работами, с рефератами и внеклассной работой, с подготовкой к празднику в лицее и кучей других, самых разнообразных дел. Скучать, безусловно, было некогда. И тем не менее, по прошествии каждой ночи, Вера, с лёгкой грустью, ловила себя на мысли, что ждёт продолжение сна, которого всё не было, до самого начала учёбы. А потом, как бывает на телевидении, видения “включили” и показывали две ночи подряд..

Если первый сон был очень ярким и подробным, то последующие два сна, были короткими и знаковыми эпизодами из жизни цыганского приёмыша. Вера записала в тетрадку и их.

Эпизод первый

Цыгане издревле считали появление детей хорошим знаком. И старуха Гюли, знахарка и уважаемая табором женщина, тоже так считала. Да и сам Бахтало видел, как воспряли духом мужчины и женщины, после появления в таборе детской мордашки.

По сути Мири, хоть и выглядела как трёхлетняя, стала первым ребёнком, появившимся после постигшего их несчастья, поэтому девочку окружила заботой и вниманием вся община. А Каце, вообще, выплеснула на малышку все свои материнские чувства.

Несмотря на постоянную заботу табора, девочка с тёмными глазами продолжала себя вести отчужденно. Мири не шла на контакт с более старшими детьми и не принимала участие ни в играх, ни в жизни табора. Мири ускользала от прикосновений, всех женщин, кроме Каце и старухи Гюли. Впрочем, и Гюли, она только однажды протянула руку. Да и то, чтобы взять из рук старухи засушенную веточку.

Но самое главное — Мири молчала. Каце считала, что девочке просто трудно привыкнуть к чужому языку, поэтому всё своё свободное время она, как могла, учила малышку названию предметов, одежды, утвари, частям тела… В общем, всему тому, с чего начинает изучения мира любой ребёнок. Мири выслушивала, иногда улыбалась, иногда, крайне редко смеялась, но не повторила за Каце ни одного слова. Вскоре с этой причудой свыклись.

Наверное, действительно, спасение Мири оказалось той удачей, которую удалось поймать за хвост. Старые страхи и боязнь церковного преследования, потихоньку стирались из памяти болезненные воспоминания о последней долгой стоянке табора. которая закончилась резней цыган и поджогами их кибиток. Жизнь продолжалась, постепенно налаживалась, всё чаще на пути табора попадались деревни и местечки, в которых мужчинам удавалось подработать кузнецами. А женщины могли за хорошую цену продать искусно сплетенные корзины и, конечно, предсказать счастливую судьбу за звонкую монету всем желающим.

По вечерам к их табору подходили люди, послушать песни под гитару и посмотреть на танцы возле огня. Как правило, угощения гости приносили столько, что еды хватало до следующего пиршества. Всё шло настолько гладко, что Бахтало уже не раз подумывал о зимовке на постоянном месте. Многие эту идею поддержали.

К концу осени табор остановился в одной деревушке. Жители встретили цыган, на редкость, приветливо. Видимо до этой глуши пока не докатились слухи о последнем законе, где местным правителям предписывалось не допускать “люд кочевой, иноземный в города и поселения, чтобы не случилось мора чёрного”. Пострадавших из-за того злополучного закона было много: иноземцы всех мастей и видов, иноверцы и все, кто хоть чем-то отличался от местного населения. Или имел имущества больше, чем местные. Да уж, зависть страшное чувство, возможно даже пострашнее чумы. Встречаясь с другими таборами в дороге, Бахтало слышал немало историй, о том, что местные кумушки, позавидовав золотым серьгам женщин табора, были причинами оговоров, результат которых был один — им опять приходилось бежать и скитаться!

Непонятно Бахтало было одно — зачем другие люди придумывают байки про то, что иноземцы специально распространяют заразу? Какой толк им от этого? Забрать себе имущество табора? Так сколько там этого добра у цыган — кони, кибитки, походная кузня, пестрые одежды и украшения? Так не у каждого табора было столько имущества, у некоторых дрессированные медведи и те были полуголодными и плешивыми, даже коврик у камина не сделаешь. Да и вещи и дома обвинённых в моровых поветриях сжигались, а не раздавались “радетелям”.

Старуха Гюли частенько вспоминала, что слышала от более древних стариков — не раз, и даже не два, подвергались цыгане гонениям по разным причинам. Появление цыган всегда было громким и шумным, запоминающимся для жителей деревень, которые в своей жизни дальше ярмарки не выбирались, и главными событиями считали крестины, свадьбы и похороны. Непривычные для местных, резко выделяющиеся своим ярким внешним видом, обычаями или верой — все эти отличия вместе и по отдельности, как и обычная зависть к их свободе, рано или поздно становились причиной неприязни.

А в некоторых случаях, навести напраслину на цыган — не грех для деревенских, пытающихся выслужиться перед своим господином. Свалить недород урожая, падеж скота или другой какой убыток на “пришлых” — милое дело, зато можно получить денежную награду или, на худой конец выбить послабление в выплате десятины.

Ходили слухи, что при первых же признаках моровых заболеваний цыган обвиняли в колдовстве, пособничестве дьяволу и намеренном отравлении колодцев и рек.

Табор Бахтало был осёдлым почти целое поколение. Многие молодые люди, до рокового события, даже не знали, как кочевать. Для них всё было новым и непонятным.

А Бахтало ещё помнил, как раньше, когда он был молодым, чернявым и белозубым, они не задерживались на одном месте надолго. Обычно при въездах в граничные замки их табор объединялся с труппой бродячих цыган — дрессировщиков. А бароны их таборов были дорогими гостями в замках местных феодалов, вместе с владетелями восседали в пиршественной зале как равные.

Всё время скитаний и лишений после страшной гибели соплеменников и бегства, Бахтало даже не позволял себе задумываться о настоящих причинах погрома. В тот момент его волновало только одно — как можно быстрее покинуть ставшие вдруг негостеприимными земли. И вот сейчас, когда они нашли относительно спокойное место, с приятными радушными жителями, Бахтало возвращался к трагическим событиям: строил предположения о причинах, и терзался сомнениями. Какова вероятность, что эти милые сегодня люди, завтра не позарятся на вознаграждение и не пойдут кляузничать на пришлых цыган?. А может, действительно, всё обойдется и стоит довериться судьбе и остаться хотя бы на временную зимовку?

Предположений почему путешественники, кочевники и иностранцы были теми, кого обвиняли во всех бедах, у Бахтало было много. Но разве сейчас найдёшь истину? Тягостные мысли одолевали баро — он не знал, как предотвратить возможное несчастье. Решил не думать о прошлом, с долгой стоянкой не спешить и посмотреть на ситуацию ещё немного.

Не прошло и недели, как мужчины нашли себе работу, а женщины из табора уже судачили с деревенскими кумушками. Глядя на это, Бахтало всё чаще задумывался остаться на зимовье в этой приветливой деревне. Мужчины из табора поддержали идею и стали каждый день спрашивать о том, когда же Бахтало пойдёт к деревенскому старосте договариваться.

Вдруг резко зарядили проливные дожди и переговоры о выделении им земли для постройки конюшни и кузни отложили на неопределённый срок.

В один из вечеров, зарядивший стеной дождь, задержал Бахтало в новенькой кибитке Каце и Годявира. Всё чаще, глядя на молодого мужа дочери, Бахтало одобрительно кивал. Со стороны он замечал, что молодые счастливы, и заметно округлившийся живот Каце грел его душу скорым появлением внука.

Бахтало и Годявир опрокинули по чарке и с воодушевлением говорили о будущем.

Внезапно разговор взрослых прервал чистый, ясный и звонкий голос:

— Здесь оставаться нельзя, здесь пахнет болью и смертью!

Взрослые застыли с удивлением на лицах, глядя на Мири. Девочка смотрела на них серьёзным взглядом своих чёрных, почти угольных глаз.

Бахтало показалось, что ещё мгновенье и угли в глазах маленькой девочки вспыхнут прожигающим насквозь огнём. Под взглядом Мири, Бахтало стало не по себе, а по спине заструился противный холодный пот.

Не заметив смятения Бахтало, Каце бросилась радостно обнимать девочку:

— О, Мири, детка ты заговорила! Скажи что-нибудь ещё… скажи: "мами", ну, пожалуйста, скажи…

Мири очень внимательно посмотрела на приёмную мать, на минуту задумалась, потом не по-детски чётко произнесла, кивнув на живот:

— Назови дочь Чарген.

После этого молча скрылась за пологом повозки.

Ошарашенный Бахтало пошёл в свою кибитку. А Каце от счастья, расплакалась на плече мужа, поглаживая круглый живот.

На следующий день Бахтало собрал табор на совет. Рассказал, что услышал от Мири. Годявир и Каце подтвердили, что тоже слышали это из уст девочки.

Большинство цыган отнеслись скептически к пророчеству Мири. Только старая Гюли поддержала Мири и высказалась, посеяв в душах общины сомнения.

Старая Гюли была последней знахаркой и самой старой женщиной табора. Единственная выжившая из своей семьи, рано похоронившая мужа, и потерявшая в злополучную ночь всех детей и внуков, старуха часто сетовала на свою одинокую старость и просила Бога забрать её к себе. Постоянного места в кибитке у Гюли не было, она перебиралась из одной кибитки в другую, жила там, где считала себя нужной и полезной.

По вечерам, когда соплеменники собирались у костра, Гюли частенько рассказывала о былом, о правилах и обычаях, рассказывала сказки, которые слышала от своей бабки. Молодёжь смотрела на мудрую старуху с восхищением, ловя каждое слово. Да и цыгане постарше, прислушивались к советам Гюли, ведь она одна из немногих, кто мог лечить травами и людей и скотину.

А вот пророческим даром Гюли не обладала, но долго пожив на этом свете, умела прислушиваться к интуиции и чувствовала, что Мири говорит правду. Ещё интуиция подсказывала Гюли, что она должна сыграть в жизни Мири важную роль, правда пока было неизвестно, какую и когда.

В конце-концов пришли к решению не рисковать и поискать для зимовки другое место.

На следующий день табор снова тронулся в путь…

Через год до них дошли вести о том, что благодатная деревенька, в которой они чуть было не остались на зимовку, подверглась нападению и была сожжена дотла.

Услышав новость Бахтало в очередной раз задал себе вопрос: "Кто она — Мири? И правильно ли они сделали, что приняли девочку в свою семью.

Эпизод второй

В конце весны на закате родилась Чарген. Роды прошли легко и Каце светилась от счастья… и при этом беспокоилась, что не сможет теперь уделять много времени Мири.

Опасения Каце оказались напрасными. Мири отнеслась к появлению сестры без признаков детской ревности. Наоборот, со сводной сестрёнкой Мири носилась, ещё больше, чем Каце с самой Мири в первые дни.

С Чарген Мири начала говорить. Сначала рассказывала что-то только малышке Чарген. Девчушка ничего не понимала, но хлопала ресницами, забавно агукала и задорно хохотала. Именно Мири могла успокоить даже самый требовательный рёв Чарген и убаюкать малышку.

Постепенно Мири всё чаще говорила и с другими цыганами. Хотя назвать это общением было сложно: Мири отвечала на вопросы, но сама никогда не начинала разговор первой. Была ещё одна черта в Мири, от которой у некоторых взрослых мужчин, пробегал по коже холодок — она всегда общалась на равных.

В один из летних переходов произошло событие, которое ещё раз заставило Бахтало и соплеменников задуматься о той, кого они приняли в свою семью.

Это произошло вскоре после летнего солнцеворота. Табор остановился на берегу Дунава.

Поставили квадратом кибитки, огородив лужок для выпаса, распрягли лошадей, повели их купаться, прежде чем привязывать за хомуты к кибиткам.

Пока молодежь плескалась в тёплой речной воде с конями, старшие с удовольствием раскурили трубки и взялись за самые любимые занятия — плести шнуры для кнута и украшать резьбой кнутовища, под неторопливую беседу обо всём, увиденном в дороге.

Женщины тут же решили устроить постирушку и закатив подолы пышных юбок, завозились у воды, изредка покрикивая на не в меру расшалившуюся малышню. После рождения Чарген, в таборе появилось на свет ещё трое малышей. Мужчины потирая усы и бороды, смотрели на детскую суету с гордостью и затаёнными улыбками.

Отовсюду слышались короткие выкрики:

— Эй, баро, а какой узор на удачу лучше вырезать на кнутовище?

— Кто со мной за зайчатиной для похлёбки?

— А почему зайчатину? Может нам кабанчик попадется?

— Эй, Кхамало, тебе лишь бы побольше мяса…

— О, может повезёт найдём молодых ежат и приготовим тушенную ежатину!

— Да, хорошо бы, давно ароматной ежатины не ели!

— А можно и мне с вами?

— Нет, Илоро, тебе нельзя, ты ещё маленький, иди к старшим! Вон смотри баро сидит, кнутовище вырезает — иди, погляди, поучись!

— Куда валежник сваливаешь, а ну тебя! Вон возле кибитки баро складывай, мужской костер там будет!

Мири вышла из своей кибитки с сестрёнкой на руках, посадила Чарген на травку, а сама вернулась за маленькой повозкой, которую на последнем привале сладил для младшей дочери Годявир. Посадила малую на повозку и повезла её к плёсу, остановившись рядом со стирающей белье Каце и с серьёзным видом рассказывала, кто чем занимается. Чарген хлопала пушистыми ресницами, смотрела на всё с нескрываемым детским любопытством, вертела чернявой головёнкой и радостно агукала.

Вдруг Мири вскрикнула и бросилась к одной из привязанных лошадей, мирно щиплющей травку. Сначала девочка попыталась вытащить изо рта животного какую-то полусъеденную траву, но её детских силёнок было недостаточно, чтобы совладать с лошадиной силой и со всех ног девочка бросилась за помощью к Бахтало, сидящему с мужчинами неподалеку.

— Баро, одна из твоих лошадей ест прóклятую траву. — Начала без предисловий, Мири, подойдя к Бахтало, — вели мужчинам стреножить кобылу, её надо лечить, иначе к вечеру она издохнет. Ещё надо проверить остальных.

Бахтало сверху вниз посмотрел на девочку, и опять почувствовал, как по спине бегают мурашки, а от пристального взгляда угольных глаз прошибает пот. Сразу же вспомнилась сожжённая деревня, в которой они чуть было не остались… да и о рождение Чарген тоже Мири сказала. Хотя, как могло малое дитя заглянуть во чрево женщины?

Бахтало свистнул, призывая мужчин. Подошли несколько человек, Бахтало с неуверенностью в голосе, попросил сделать мужчин то, что скажет Мири.

С возрастающим удивлением и, закрадывающимся страхом, Бахтало наблюдал, как маленькая девочка отдает взрослым чёткие указания. В её голосе не было привычного детского смущения перед взрослыми, не было и превосходства. Она просто общалась на равных с теми, кому её светловолосая макушка едва доставала груди.

— Смотрите, — её тоненькие пальчики осторожно держали за стебелек травинку с заостренными листочками, — это проклятая трава, её нужно держать только за ножку и не раздавливать листья, в соке кроется болезнь, а много болезни — смерть. Проклятую траву оставляйте на этом месте, я потом её сожгу… те, кто будет собирать траву — обмотайте платками лицо…

Оставив мужчин и женщин собирать траву, Мири с двумя самыми сильными парнями подошла к уже стреноженной лошади.

— Положите её на землю, — приказала она мужчинам, и нежно погладила животное по гриве, — потерпи, милая, будет немного неприятно и больно, но так надо… — И совершенно другим тоном, серьёзным и не терпящим возражений, обратилась к остальным, — пока я не вернусь лошадь надо поить, пусть через силу, но она должна выпить ведро воды!

Окинув напоследок мужчин безжалостным взглядом, девочка скрылась за деревьями.

Не успело солнце склониться к закату, как Мири вернулась с охапкой трав. Неодобрительно покачала головой, увидев наполовину опустошенное ведро, и бросив короткое: «Кто-нибудь, разведет в конце концов огонь?», сама принялась поить животное остатками воды. Когда огонь весело занялся, Мири сама поставила над ним котелок и принялась бросать в воду травы, помешивая варево большим черпаком.

На закате зелье было готово и остужено. Цыгане, открыв от удивления рты, наблюдали, как маленькая девочка возится с огромным котелком, приговаривая странные слова на непонятном языке. Десятки глаз неотрывно следили за странными движениями гибкой фигурки, а десятки ушей вбирали в себя дикую необузданную песню, в то время как тела людей застыли в благоговейном ужасе. Мири напоила отравленную лошадь, после чего остатки зелья вылила в ведро с водой и напоила остальных животных. После чего в бессилии опустилась на траву…

В этот момент с людей, как по мановению чьей-то посторонней руки спало оцепенение и впервые за всё время, которое Мири провела в таборе, из чьи-то уст сорвался страшный приговор — "ведьмино отродье".

Хоть и называл цыган местный люд “крещёными язычниками”, они были такими же детьми своего века, как и окружающие их селяне. Так же ходили на проповеди, так же доходили до них страшные слухи об обвиненных в ереси и колдовстве. Особенно страшно было, когда судили старых знакомцев, тогда каждый сидел тихо и молился, чтобы и его тоже не заподозрили.

Они видели, как люди шли с факелами жечь неугодных: слишком красивых, слишком богатых, слишком свободных. Сами цыгане никогда не принимали участия в “охоте на ведьм”, помня участь своих соплеменников. Боязнь быть обвиненными в ведьмовстве и участии в дьявольских ритуалах была впитана ими с молоком матерей. А чуть позже, дети цыган, сидя по вечерам у костра, слушали рассказы тех стариков, которые помнили, как их в первую очередь старались обвинить в колдовстве церковники, как неслись они сквозь ночь и прятались в глухих лесах, жили в пещерах и питались подножным кормом в голодные зимние месяцы. А уже позже, подростками, в первый раз выезжая с родителями на ближайшую ярмарку, видели, как родители прячут оборванных и голодных соплеменников, скрывающихся от преследований. И то, что цыгане видели с рождения, научило их бояться… Просто бояться всего, что было им непонятно и необъяснимо. Тем более, что с последнего своего осёдлого места жительства им пришлось срываться, как и в рассказах взрослых членов табора — от наветов и гонений.

Несколько дней спустя отравившаяся лошадь окончательно выздоровела, но в душах людей навсегда поселился страх перед девочкой со странными тёмными глазами…Не каждый цыган знал, чем и как лечить лошадей, не каждый табор имел в своих рядах знахарку или травника.

А тут, прямо на их глазах, маленькая девочка-найденыш, которая выглядела не старше обычного семи-восьмилетнего ребёнка, откуда-то УЗНАЛА, что лошадь, во-первых, ест “проклятую траву”, во-вторых, знала как и чем лечить животное и, в-третьих, что пугало больше всего, девочка, даже не взрослая женщина, стала командовать мужчинами: рассказывать кому, как и что надо делать!

Да и не было в таборе Бахтало настоящих ведуний и колдунов, которые могли порчу наслать одним взглядом, или разогнать тучи. Вся их “магия” была типичной, бытовой: монетку в косы вплести "на удачное замужество", ну или на кнутовище вырезать знаковый узор, чтобы кони были послушнее, да сам кнут можно было продать подороже. И женщины гадали скорее больше для развлечения и сбора монеток с доверчивых простаков, а не взаправду читая судьбу. Впрочем, не цыганам ли знать о прихотях судьбы?

Если бы кто-то в таборе Бахтало мог управлять судьбой, разве в первую очередь не обезопасили бы они самих себя от гонений и погрома? Конечно же, нет. Обладай они настоящей магией, они смогли бы и беду от себя отвести, и спрятаться на самом видном месте, ну или, как в сказках "закрылись бы от преследователей".

Тогда впервые "ведьмино отродье" в сторону Мири было брошено втихаря. Но потом разговоров становилось больше. Некоторые уже не стесняясь говорили Бахтало в лицо:

— Слышь, баро, а что делать будем, если кто случайно узнает о нашем приёмыше?

— Смотри, баро, как она глазищами своими чёрными таращится, сглазить хочет?

— Ой, да, мне тоже от взгляда этой малявки не по себе. Странная она, какая-то!

Немного позже, старуха Гюли, спросила Мири:

— Детка, откуда ты узнала про проклятую траву?

— Не знаю, — удивлённо ответила Мири, — просто увидела и поняла, что знаю. И знаю, как спасти кобылу. Просто знаю…

***

Вера дописала до точки и отложила ручку. Вера всё ещё не понимала, что хотят ей рассказать сны про Мири. Ей хотелось одного — узнать историю Мири до конца. Каким бы он не был…

Следующего сна-продолжения Вере пришлось ждать ещё несколько месяцев. Вера попыталась, как ученица физико-математического класса лицея, сопоставить график снов, с событиями из прошлого. Пока, по Вериной теории, во время недель без сна-продолжения, в событиях прошлого проходили месяцы. Возможно, следующее знаковое событие из жизни Мири произойдёт гораздо позже? Например, через несколько лет и тогда следующий сон-продолжение Вера увидит через несколько месяцев. В этом случае, стройная теория Веры о взаимосвязи событий из прошлого и периодичности "показа" сна-продолжения, приобретёт закономерность…

Хотя, о какой закономерности может идти речь? Может быть, это просто сны… обычные сны, которые видят все, без исключения, люди?

Следующий сон Вере приснился, когда она приехала к отцу на весенние каникулы. После предыдущего эпизода, как и предполагала Вера, прошло около двух месяцев.

Как бы Вера хотела, или не хотела, за это время произошло неизбежное — родители развелись. Отец вернулся в Крым, а она — Вера (как решили родители, точнее мать, хотя Вера и сопротивлялась, как могла) осталась с матерью на юге Украины. Вера очень хотела вернуться обратно в Крым. Туда, где были друзья детства, любимая тётушка, бабуля и старший двоюродный брат. Но мать была непреклонна — Вера должна после развода жить с матерью. А отец вернулся к своим родственникам. Напоследок громко хлопнув дверью.

С одной стороны, Вера понимала отца, жизнь в постоянных конфликтах с женой — сомнительное удовольствие. С другой стороны, Вера искренне пыталась понять мать… и не понимала…

Первую ночь каникул Вера провела в поезде. Ночной рейс был удобным, она приезжала рано утром. А впереди у неё был целый день, который она могла провести "вися" на телефоне, как говорила бабуля, обзванивая друзей, сообщая о своём приезде и договариваясь о том, где и когда они встретятся.

Несмотря на раннее прибытие поезда, бабуля уже проснулась и поставила тесто, чтобы Вера сразу же по приезду поела с пылу с жару "фирменные" пирожки бабули. Увидев на пороге квартиры подросшую Веру, бабуля смахнула слезу:

— Худющая какая стала, одни глазища остались! — Окинула бабуля оценивающим взглядом Веру, и подхватив дорожный чемодан, потянула Веру на кухню, — мой руки и садись есть, первая партия уже готова!

Вера ещё не была голодна, но спорить с бабулей было бесполезно. Сидя на узкой длинной кухне, и пробуя пирожки с разными начинками, Вера слушала последние новости, которыми бабуля щедро делилась, продолжая стряпать.

— Эти, твои друганы, — говорила бабуля раскатывая скалкой тесто, — уже вчера вечером заходили, спрашивали: "А во сколько Вера приедет?"

— "Эти" — это Димка с Игорьком? — Уточнила Вера с набитым ртом.

— Ага, — поддакнула бабуля, — оба, два: здоровый придурашный лоб и муха бледная! Так и ходят парочкой, как попугаи… меня штоль боятся? — Бабуля исподтишка глянула на Веру.

— Ну, что ты, бабуль! — Поспешила успокоить Вера. Действительно, не признаваться же, что крутой характер бабули и в самом деле наводил страх на всех друзей Веры и Ростика. Это только внуки знали, что за грозным взглядом, острыми словечками и грубоватыми манерами, скрывается другая бабуля — участливая, заботливая.

Лучшие друзья Веры: Димка, который жил этажом выше над квартирой бабушки, и Игорёк из квартиры напротив, с одной стороны, понимали, что бабуля Веры может быть доброй. Но, с другой стороны, старались без лишней необходимости не мелькать перед бабулей.

Так и сейчас, Вера позвонила Димке и Игорьку, и они договорились встретиться на "их месте" — на пустыре позади дома со стороны трассы. С пустырём у Веры было связано много приятных воспоминаний о детских приключениях. Уже издалека Вера увидела долговязую, крепкую фигуру Димки, из-за которой он и удостоился от бабули прозвища "здоровый лоб". Определение "придурашный" Димка получил из-за белозубой улыбки, которая практически не сходила с его смуглого лица, обрамлёного тёмными, слегка вьющимися волосами.

Вера поискала глазами Игорька.

— Игорёк скоро подойдёт, дела у него какие-то с матерью, — как бы предвидя вопрос Веры сообщил Димка, — прикинь, — Димка заговорщицки подмигнул Вере, — Ирка замуж собирается.

Вера удивлённо подняла глаза на Димку: Ирка была старшей сестрой Игорька, и всего на каких-то пару лет старше Веры и Димки. Пока не было Игорька, Димка со скоростью пулемёта выпалил последние сплетни о том, что Ирка "залетела" от какого-то "взрослого" мужика, который чуть помладше отца Ирки и Игорька, и теперь выходит замуж. Причём очень быстро, потому что отец собирается в рейс и хочет, чтобы свадьба прошла до его ухода.

Увидев приближающуюся фигуру Игорька, Димка замолчал. Вскоре подошёл и сам Игорек — та самая “бледная муха”, по мнению бабули. Светлая, почти мраморная кожа, белые, слегка отливающие рыжиной волосы и белёсые ресницы над серо-голубыми, почти прозрачными глазами, действительно, делали лицо Игорька бесцветным и бледным.

Среди других южных ребят: крепких и загорелых, невысокий щуплый Игорёк выделялся "белым пятном" и часто подвергался насмешкам.

Особенно когда рядом не было защиты в виде крепкого Димкиного кулака, и Вериного острого языка, который, как шутили ребята, достался Вере в наследство от бабули.

При виде Веры Игорёк смущенно улыбнулся. Казалось Вера не заметила смущения и, когда всё оказались в сборе, она, наконец, рассказала друзьям о переезде, разводе родителей и своей учёбе в лицее.

Бродя по пустырю, как по местам "боевой славы" ребята вспоминали, как вместе, будучи беззаботными детьми, собирали ежевику и ловили ящериц.

Со смехом вспоминали, как поймали самого настоящего живого скорпиона. Вот это было прям мега событие! Вера, Димка и Игорёк были героями района, пока кто-то из соседской детворы не переплюнул их тем, что тоже поймал скорпиона, ещё больше… Обида тогда была нешуточная!

Вера поймала себя на мысли, что вспоминает их совместные детские проказы с лёгкой грустью. Тогда, в детстве, казалось, что так будет всегда: Вера останется здесь, будет с чувством обострённой справедливости защищать пухляша Димку и Игорька-белоснежку от дразнилок ребят из двора… а сейчас всё изменилось: Димка из маленького пузатика вырос в высокого мускулистого парня. Да и Игорёк уже не "бледная муха", а стройный блондин с небесно-голубыми глазами. Ещё пару лет и у Игорька не будет отбоя от девушек. И сама Вера уже не девчонка из соседней квартиры, а — редкая гостья. Возможно совсем скоро они разбредутся по своим дорогам и перестанут общаться и дружить, а пока…

— Ребят, — подал голос Игорёк, — а давайте куда-нибудь махнём с ночёвкой и палаткой! Блин… — вздохнул он, — не поверите, как же меня задолбали маман с Иркой и её свадьбой! Как будто я — крайний: Игорёк сходи туда, принеси то, ой не это, — Игорёк забавно перекривлял мать и сестру.

— Слушай, братан, а классная идея — махнуть с палаткой… — поддержал Димка, задумчиво жуя травинку, — Вер, ты как?

— Я? — Вера сделала наигранно удивлённое лицо, — ребят, да я за любой движок, кроме голодовки! Хотя, — Вера засмеялась, — с моей-то бабулей, голодовка мне точно не грозит! Не успела с поезда сойти и из такси выйти, бабуля уже с тазиком пирожков: "Ой, какая ты, Верочка, худю-у-щая!" — Вера тоже попробовала скопировать интонации бабули.

Друзья дружно засмеялась.

— А куда рванём? — Спросила Вера.

— Наш класс осенью на Мангуп-кале ездил на экскурсию, — задумчиво глядя в никуда протянул Игорёк, — а меня маман не пустила: клещи, говорит, сырость…

— А меня, — вспомнила Вера, — как обычно, тётушка "в нагрузку" с Ростиком отправила, когда они с друзьями на Мангуп собрались. Как сейчас помню, как эти… сволочи — Ростик с друзьями, мне весь вечер страшилки рассказывали про мангупского мальчика, призрак белого моряка, призрачную даму… а я, малявка, уши развесила и потом из палатки даже в туалет боялась выйти, полночи уснуть не могла. А эти гады ещё и под гитару песни орали до утра…

— Давайте и правда на Мангуп? — Решительно предложил Димка, — а то и вправду, живём тут, можно сказать рядом с одним из загадочных мест, а выбираемся раз в жизни… — Димка криво ухмыльнулся и кивнул в сторону Игорька, — отец Игорька чаще в рейс уходит за границу, чем мы из города выбираемся. Разве что на море, так море у нас везде.

— Ребят, — подхватила Вера, — вы ж знаете, я с вами куда угодно! Только, чур, на Мангупе без страшилок! — Она хитро подмигнула, — если что, кого надо отпрошу. Помните же, что ваши мамы во мне души не чают и со мной вам везде — зелёный свет!

Димка с Игорьком знали, что это правда: Вера умела находить подход и даже если матери были изначально против затеи, то после разговора с Верой "по душам" — давали добро на любую авантюру.

Так произошло и сейчас. Тёте Наташе — матери Игорька, хватило нескольких минут общения с Верой… и вот она уже сама собирает походный рюкзак, взяв с Веры "честное слово проследить, чтобы Игорёк вечером надел свитер и не перемёрз…"

"Ну, пожалуйста, отпустите Диму с нами… — и Верины чистые глазки уже заглядывают в глаза тети Нади — матери Димки, — тётя Наташа уже Игорька отпустила. Мы будем очень-очень осторожны! Я обещаю!".

И вот уже Димкин отчим добровольно везёт ребят на машине со всеми вещами, и бабулиными пирожками в придачу, в объезд пробок на пригородную автостанцию. Сам покупает билеты на ближайший рейс, помогает загрузить багаж и на прощание машет рукой…

— Как у тебя так получается? — С восхищением спросил Димка Веру, глядя из отъезжающего автобуса, на удаляющуюся от них фигуру отчима.

— Учитесь, детки, это талант! — Со смехом ответила Вера. Хотя она и сама порой не понимала "как у неё получается"? Просто получается само собой!

На Мангуп ребята добрались ещё засветло. До южной темноты "хоть выколи глаз", которая наступает резко, как будто кто-то сверху клацает огромным выключателем, оставалось ещё несколько часов. Предостаточно времени, чтобы поставить палатку, побродить по окрестностям и собрать хворост для костра.

Вера задумчиво бродила среди руин, трогая кончиками пальцев нагретые солнцем камни. Представляла, что Мангуп-кале — это костистая трёхпалая лапа огромного дракона, которую он протянул из земли, чтобы наказать непокорных людишек. А потом вдруг замер и окаменел. Здесь царила совершенно не сравнивая ни с чем энергетика. Вера, казалось, чувствовала кожей, как тонкие неосязаемые нити, сотканные в невидимую сеть, укрывают это место от неприятелей, создавая тихий, укромный, уютный, хотя и немного жутковатый в отблеске закатного солнца уголок, отрезанный от внешнего мира.

Немудрено, что об этом месте ходят сотни легенд и постоянно рождаются новые туристические байки.

Вера гладила замшелые камни, думая о своём, когда услышала позади себя странный шорох.

— Чёрт, — шёпотом чертыхнулась Вера, — я и забыла "мангупского мальчика" поприветствовать! Вот шэро*! А ведь, говорили мне: "Обязательно приветствуй хозяина"!

Осторожно, стараясь не делать резких движений, Вера достала из сумочки несколько бабулиных пирожков и положила их на нагретый за день камень, больше похожий на торчащий из земли пень.

— Приветствую тебя, мальчик! — Вполголоса сказала Вера не оборачиваясь, — мы пришли с миром! Не знаю, была ли у тебя бабушка и нравились ли тебе пирожки… Эти пирожки готовила моя бабуля, они очень вкусные, угощайся! А мы лишь погостим одну ночь и уйдём. Обещаю, мы не будем мусорить и шуметь в твоём доме!..

— Вер! Ау! — Услышала Вера издалека голос Игорька, — ты где? Мы палатку уже поставили!

— Вер, беги сюда, — Присоединился к голосу Игорька голос Димки, — Вер! Спички у тебя? Нигде не могу найти! Игорёк, это ты, гад, спички спрятал?

— Ладно, побежала я к ребятам, — всё также вполголоса проговорила Вера куда-то в сторону, — приятного аппетита! А на пацанов не обижайся, они всегда такие шумные без меня!

И Вера побежала не оглядываясь к месту стоянки. Ещё на подходе услышала, как Игорёк с Димкой переругиваются: незлобно, но уже на повышенных тонах.

— Ша, народ! — Постаралась разрядить обстановку Вера шутками, — я не поняла: что за шум, а драки нет? — И уже другим тоном, спокойнее добавила, — ну, серьёзно, чего вы разорались?

— Димка все спички извёл, хотел к твоему приходу костёр разжечь, — начал с досадой в голосе рассказывать Игорёк, но Димка его перебил.

— Не смог разжечь, потому что, ты, лопух ушастый, влажные ветки собрал… чучело ты, с соломенной башкой… — не унимался Димка, стараясь свалить вину на Игорька.

— Пацаны, ну, реально, не бесите меня, — встряла в разговор Вера, пресекая дальнейшие оскорбления, — всем сидеть тихо — сейчас тётя Вера колдовать будет. Так-с, где у нас сапёрная лопатка была? Найдите, а я пока место выберу.

Кто-то из ребят молча протянул Вере, сидящей на корточках, и разглядывающей что-то на земле, лопатку. Вера не оборачиваясь, взяла лопатку и принялась копать небольшую и неглубокую ямку. Потом обложила ямку, валявшимися повсюду, камешками и поставила тонкие веточки шалашиком. Под шалаш из веток аккуратно просунула комочек сухого мха и пучок сухой травы.

— Ну, что, молитесь, товарищи! — Шутливо-торжественным тоном произнесла Вера, — у нас последние полкоробка спичек.

Димка с Игорьком, затаив дыхание наблюдали за Верой. Её движения были чёткими и точными, как будто она каждый день разжигала костёр в полевых условиях с одной спички!

— Готово! — С гордостью сказала Вера и победным взглядом окинула притихших друзей, — теперь только ветки потолще подкидывать и будет гореть хоть до утра. — А чего притихли, камрады? — Игорёк с Димкой казались зависли, глядя в костёр, — мы ужинать будем пищей богов? В смысле лапшой быстрого приготовления? Если честно, в моём организме уже передозировка бабулиными пирожками.

Ребята, расслабившись от шутливого тона Веры, зашевелились: Игорёк полез искать пакетики с лапшой, Димка потянулся за одноразовой посудой.

Чуть позже, хлебая пластиковыми ложками обжигающе острую лапшу, действительно, кажущуюся на природе, самым вкусным блюдом, Димка серьёзно спросил:

— Вер, а ты откуда узнала, как костёр разжечь?

— Да, точно, Вер, колись, — поддержал интерес Игорёк, утирая губы тыльной стороной ладони, — у вас в лицее что, помимо физики и математики ещё и уроки выживания преподают?

— О-о-о, — загадочным утробным голосом ответила Вера, — это страшная-престрашная тайна, донёсшаяся к нам из глубины веков…

На самом деле Вера просто тянула время, не зная что ответить, поэтому и придуривалась, неся какую-то чушь экспромтом.

Ну, действительно, не рассказывать же друзьям детства о её снах с продолжением о цыганском приёмыше, что все знания о том, как разжигать костёр и… Вера чуть не подпрыгнула от внезапного прозрения: ведь и о том, что надо приветствовать духов и задабривать их угощениями… как Вера тоже на каком-то подсознательном уровне сделала не далее как час назад, когда угощала пирожками мистического мангупского мальчика — всё это тоже Вера подсмотрела в снах о цыганской жизни!

Страшно не было, но от того, как знания из снов стали просачиваться в обычную жизнь, Вере стало не по себе. Тем более Вера не специально что-то "вспоминала" и не искала в закоулках памяти нужные знания. Нужная информация появлялась в голове Веры сама собой: как будто всегда там была, лежала себе в подсознании, как на полочке в чулане, и ждала нужного часа.

— Пи-пи-пи, Вера, приём-приём, — Игорёк забавно спародировал морзянку. Как сын капитана дальнего плавания, он мог похвастаться тем, что знает азбуку Морзе лучше, чем таблицу умножения. И уже серьёзнее спросил, — Вер, что-то случилось? Ты шутила, смеялась, а потом вдруг резко притихла…

— Всё в порядке, ребята, — поспешила заверить друзей Вера, — устала, наверное. На минуточку, прошлую ночь я ещё в поезде ночевала. И тут с вами прям — с корабля на бал! Расскажите лучше вы о новостях из своей жизни, — попросила Вера устраиваясь на коврике поближе к костру и обняв руками подтянутые к груди колени.

Глядя невидящим взглядом в костёр. Вера слушала, не слыша рассказ… то ли Игорька, то ли Димки, погрузившись в детские воспоминания.

Она помнила, как тётушка брала её с собой в гости к тёте Наташе, когда женщины собирались погадать на кофейной гуще и поболтать за сигаретой. Вере тогда исполнилось года четыре, но она помнила, что ей было гораздо интереснее сидеть на коленях у тётушки и с умным видом заглядывать в знаки на кофейной гуще, чем играть с детьми тёти Наташи. Со слишком серьёзной и нелюдимой Иркой Вере было скучно, а шебутного Игорька маленькая Вера откровенно побаивалась. Игорёк бегал по огромной квартире, забегал на балкон к взрослым, а потом останавливался, как вкопанный перед Верой. Маленький Игорёк, сильно шепелявя, говорил, что "Вея касияя" и он, когда вырастет "басой как папа", обязательно "зэнится" на Вере. Но больше всего Вера боялась, когда Игорёк пел: "пачичуй меня ты, пачичуй…" и тянулся целовать ей руки.

Тётя Лида и тётя Наташа громко смеялись над романтически настроенным Игорьком, и несмотря на протесты Веры, отправляли детей играть вместе в детскую и не мешать взрослым. Как-то незаметно, Вера и Игорёк подружились. И несмотря на то, что родители Веры жили в квартале от квартиры тёти Лиды и бабули, Вера считала своим "домом" именно квартиру тётушки. Здесь она проводила большую часть времени, нередко живя в комнате с бабулей неделями, изредка приходя к родителям "в гости".

Димка стал их соседом немного позже. В памяти Веры сохранилось, как тётушка говорила с бабулей о том, что дядя Саша, который жил вместе со своей матерью в квартире над ними, собирается жениться на женщине с ребёнком. Вера помнила, как маленький Димка, прятался за юбкой матери, и с интересом поглядывая на новых соседей. Несколько лет спустя, мать Димки родила младшего сына и пасынок в семье отчима стал лишним…

Вера не заметила, как уснула от усталости и переизбытка впечатлений. Ребята тихонько накрыли Веру пледом, а сами остались у костра до утра.

Возвращаясь с Мангупа, Вера ловила себя на мысли, что эта поездка — прощальная. Именно в этой короткой вылазке с ночёвкой она прощалась с Димкой, Игорьком и их детской дружбой. Вера не знала, откуда в ней взялась эта уверенность. Она просто поняла это.

Так и случилось. Ещё некоторое время Вера общалась с Димкой и Игорьком, но постепенно общение сходило на нет, а через несколько лет их пути окончательно разошлись…

По возвращению с Мангупа, Вера безмятежно спала в чистой, пахнущей лавандой постели, мешочками с которой бабуля щедро перекладывала постельное бельё и верхнюю одежду. Закрывая глаза, Вера вспоминала, как в детстве они с бабулей ходили на горные плантации — собирать лаванду. Потом лаванду сушили на балконе и раскладывали по тряпичным мешочкам с завязками, сшитыми бабулей на старой, немецкой швейной машинке. Бабуля, как и многие бабули, часто рассказывала, что эту самую швейную машинку вывезли после войны, аж из "самой" Германии, а потом мать деда, бабушкина свекровь, подарила в качестве свадебного подарка невестке. В то время это был шикарный подарок.

Вера с улыбкой на губах закрыла глаза… было так приятно ненадолго откинуть в сторону учёбу и окунуться в мир детства, пахнущий лавандой и бабушкиными "фирменными" пирожками. Вот так, в очередной раз, слушать бабушкины рассказы про свою молодость, про детские проказы отца Веры, про саму маленькую Веру…

Засыпая, Вера неожиданно перенеслась в… табор, в котором жила Мири…

***

Минуло несколько лет и зим, табор Бахтало с каждым годом становился богаче и многочисленнее. Пару вёсен назад община Бахтало объединилась с ещё одним табором "детей дорог". За это время многие молодые люди возмужали, нашли себе пару и теперь во время стоянок между взрослыми, носились стайки разновозрастной ребятни. Следующее поколение малышей ещё сидели на руках, или за спинами женщин. Упитанные детские мордашки и новые наряды женщин, красноречивее слов говорили о том, что в это неспокойное время, Бахтало удалось создать свой собственный тихий мирок.

Бегала среди весёлой, беззаботной, мелюзги и Зарина, вторая дочь рожденная Каце — маленькая копия своей бабушки Зоры. Как всегда, первой о появлении малышка узнала Мири.

После того, как Каце разродилась мертворождённым мальчиком, Мири, как всегда безапелляционным тоном, заявила приёмной матери: “Не плачь, ещё не пришло время для сына. Жди лучше свою мать, которая вернётся к тебе дочерью”.

Так и произошло — не прошло и года после потери сына, как Каце родила недоношенную, но очень крепкую девочку.

— Негоже называть живых именами мёртвых, — сказала Мири Каце, после того, как впервые увидела новорожденную малышку, — Назови девочку Зариной, так ты почтишь светлую память о матери и не испортишь девочке судьбу.

— А когда ты встретишь свою судьбу? — Спросила Каце у приёмной дочери. — Совсем скоро ты уже вполне будешь готова сама стать женой и матерью.

— Моя судьба ещё слишком далеко от меня, — чуть слышно ответила Мири и перевела разговор на другую тему, — отдыхай, набирайся сил, Зарине будет нужно твоё внимание. Она как и её бабушка, твоя мать — огонь в пышной юбке, — улыбнулась Мири и погладила приёмную мать по руке.

К слову, роды Каце, стали первыми, на которых Мири впервые была помощницей Гюли. Ещё немного и Мири сама сможет стать повитухой. Да и о травничестве Мири уже достаточно много знала. Так получилось, что у Мири был врождённый дар, она знала о травах на каком-то подсознательном уровне: она знала от чего помогает та, или иная трава, как и когда нужно собирать, как принимать, с чем сочетать. Правда, не знала названий трав совсем. В этом Мири помогала старуха Гюли.

После происшествия со спасённой кобылой, Мири больше не слышала в свой адрес презрительного "ведьмино отродье", но чувствовала, что цыгане из общины относятся к ней с недоверием и… лёгким страхом. Гюли тоже понимала, что у Мири врождённый дар, но не знала какой. И тоже, как и остальные, боялась в душе самого худшего, хотя всегда прилюдно защищала Мири от нападок и старалась сгладить конфликты: когда прикрываясь авторитетом самой старой и "повидавшей виды", когда прикидываясь, ничего не знающей немощной старухой. Мол: "Мири ещё слишком молода, чтобы осознавать свой дар и пользоваться им для разрушения".

О чём-то Гюли догадывалась, о чём-то нет. Одно, пережившая мужа и детей, старуха знала точно: Мири сейчас и сама не понимает, какую "силу" носит в себе. А ещё знала, что конфликт скоро назреет. Каждое движение Мири расценивалось и оценивалось, осуждалось и обсуждалось, как за закрытыми пологами кибиток, так и на всеобщих советах. Вроде бы, Мири и ничего не делала сейчас вызывающего, или разрушающего, но страх… Страх, поселившийся глубоко в сердцах и душах цыган, видевших воочию, и передававших из уст в уста, историю о том, как маленькая девочка варила зелье для кобылы — прочно врезался в память.

Ясно было и то, что одно, даже пустяковое, событие может запустить трагическую цепочку и Мири быстро станет изгоем.

Впрочем, и сама Мири это понимала. Особенно остро Мири это поняла после того, как Каце в очередной раз разродилась мёртвым сыном. Уже вторым… Опуская в могилу маленькое тщедушное тельце не названного сына, Годявир не мог сдержать слёз, а Каце рыдала навзрыд. Тогда Мири поняла — пора покидать табор, пора уходить. Пока Мири рядом, Каце не сможет родить сына, слишком сильна сила Мири, не дающая сыну родиться на свет. И при этом Мири понимала, что ещё слишком молода, чтобы выжить в одиночестве.

На следующий день, после похорон второго мертворождённого сына Каце и Годявира, Мири, подошла к Бахтало, и как обычно, в своей привычной манере разговора, без предисловий, подошла к делу:

— Баро, мне пора уходить, — начала разговор Мири, — перед тем как уйти, я хочу научиться охоте. А ещё я хочу научиться объезжать лошадей и управляться с ножом.

После фразы, произнесённой Мири "пора уходить", Бахтало мысленно облегчённо вздохнул. Он тоже ощущал назревание конфликта среди общины. И тоже прекрасно понимал, что, как приёмный дед, будет разрываться от внутренних противоречий, между защитой одной, пусть и хорошей, но пугающей всех девочки, и большой общиной. Бахтало не хотел делать выбор. Он боялся выбора. Но ещё сильнее он боялся признаться в том, что в случае конфликта, он, как баро, должен будет выбрать сторону и интересы общины. И именно эту сторону и этот выбор, Каце ему не простит. Несмотря ни на что, Каце искренне любила и оберегала Мири, как могла.

— Хорошо, — согласился с Мири Бахтало, — хоть это и не в правилах табора, но завтра можешь учиться охоте вместе с мальчиками.

Мири стала одной из самых прилежных учениц. Именно ей удавалось, незаметно скользить между деревьями, ждать дичь, и убивать с первого и единственного выстрела, не мучая добычу… А ещё Мири научилась мастерски снимать шкуры и разделывать туши.

С лошадьми у Мири, казалось, была просто врождённая связь. Лошадей Мири понимала, чувствовала, находила подход. Иногда создавалось впечатление, что после недолгого общения с Мири, самые строптивые кони превращались в покорных телков, следующими за Мири, как привязанные на невидимую привязь.

И снова, в который раз, Бахтало ловил себя на мысли, что, с одной стороны, он доволен навыками приёмной внучки, а с другой… это его пугало. Сильно пугало. Как и других цыган. Казалось только Каце и Годявир с умилением и восторгом отзывались об очередных достижениях приёмной дочери. Остальные боялись встретиться с прямолинейной девочкой. Некоторые боялись настолько, что уже не могли скрывать свой страх и при виде мирно идущей Мири, прятались в ближайшую кибитку, предпочитая стать незваным гостем, чем случайным встречным на пути белокурой девочки с пронизывающими насквозь тёмными глазами.

В один из дней, Мири внезапно попросила остановку на глухой лесной дороге. Бахтало был недоволен, день близился к закату и ему не хотелось, оставаться на привал в этой лесной глуши. Но, Мири думала иначе и прошмыгнула куда-то за деревья в глубь леса. Вернулась через несколько минут и заявила.

— Прощай, баро, я остаюсь здесь. Здесь в лесу есть заброшенная охотничья избушка. Я оставляю табор.

Услышав слова Мири, Каце заплакала. Годявир пытался успокоить жену. Цыгане из общины притихли и молча наблюдали за сценой. Многие в душе были откровенно рады, что больше не будут, даже случайно встречаться с девочкой с тёмными глазами.

Мири, на прощание обняла приёмную мать, ободрила её словами о сыне, который ждёт прихода. Потом сказала о том, что благодарна всем за приют, но пришло время расстаться… расстаться без надежды на будущую встречу.

В последний момент из своей кибитки вышла старуха Гюли и сообщила, что останется с Мири.

С наспех собранной котомкой самых необходимых на первое время пожитков, Мири стояла на дороге и смотрела вслед уходящему табору.

Мири видела, как Каце, украдкой выглядывая из полуопущенного полога, со слезами на глазах смотрит, на удаляющуюся от неё Мири. Обе понимали, что это прощание навсегда. Возможно, Мири больше никогда не увидит приёмную мать. А вероятности встретиться на огромном побережье Дунава очень и очень мало.

И тем не менее, у Мири не было слёз. Она понимала, что так должно было произойти рано или поздно… поэтому сейчас, она просто стояла на дороге, прижимая ладонь к амулету, висящему на груди на чёрном шнурке под нательной сорочкой — неправильной шестиконечной звезде и… смотрела на удаляющийся табор…

Начался новый период жизни Мири, период одинокой жизни в Цетийском лесу, в заброшенной хижине. Жизни двух добровольных отшельниц: старухи Гюли, доживающей последние годы и, готовящейся стать взрослой женщиной, Мири.

***

Вера проснулась со смешанным чувством: ей одновременно хотелось и сразу махом записать яркий сон… и отложить запись, пока в голове не улягутся эмоции и чувства.

Одно, после этого сна, Вера поняла и осознала очень чётко — девочкой Мири была она сама. Когда-то давно, в прошлой жизни. Возможно даже, в одной из прошлых жизней, но пока других своих жизней Вера не видела и ничего о них не знала.

А ещё Вера почувствовала прочную связь с Мири. Ведь Мири, когда стала отшельницей была ровесницей самой Веры сейчас. Разница была в том, что Вера знала, когда у неё был день рождения, а Мири — нет…

* Примечание автора: шэро (цыганский жаргон) — голова

Кстати о голове: дорогие читатели, у автора возник вопрос, как вам удобней читать — главу, разбитую на несколько частей или целую главу? Отпишитесь, пожалуйста в комментариях, ваше мнение для меня важно.

Ночь перед отъездом Вера провела в гостях у любимой тётушки. Несколько лет назад, через каких-то общих знакомых, тётя познакомилась с военным, который недавно вернулся из горячей точки. Роман быстро перерос в скромную роспись в ЗАГСе и тётя Лида переехала из большой квартиры, в которой выросла Вера, в маленькую однушку дяди Валеры. Бабуля с Ростиком остались жить в прежней квартире. Сейчас с ними временно жил и отец Веры.

Новая квартира была выделена дяде Валере за боевые заслуги вместе с новой военной должностью при штабе, так что он мог спокойно дослужить до пенсии. Служба при складе была, как любил говорил сам дядя Валера, тёплой и не пыльной, он ходил на вахту сутки через двое.

Когда дядя Валера уходил на сутки, Вера могла прийти в гости к тётушке с ночёвкой. Вере очень нравились их с тётей уютные посиделки с гаданиями, которые могли затянуться далеко за полночь.

Это был их с тётушкой маленький секрет, о котором никто не знал. Даже дядя Валера. Перед его приходом тётя Лида прятала все магические атрибуты в потайной шкафчик.

Вот и сейчас, стоило дяде Валере заступить на вахту, Вера уже была на пороге тётиной квартиры, предвкушая их гадания.

По уже сложившейся традиции, тётушка и Вера садились на маленькой кухне и, в первую очередь, торжественно зажигали свечи. Потом тётя Лида ставила на плиту старенькую, слегка поцарапанную и покрытую копотью медную турку, которую называла джезвой и готовила настоящий ароматный кофе по-турецки. Когда кофе был готов, тётя разливала его по маленьким чашкам, которые доставала из сервиза специально для гадания.

С "мамой Лидой", как иногда Вера называла старшую сестру отца, у неё всегда были доверительные отношения. С тётей Вера могла поделиться всем, чем хотела, потому что знала, тётя не будет осуждать или критиковать, наоборот, поддержит и даст мудрый совет.

— Ты понимаешь, тёть Лид, — со слезами на глазах вполголоса говорила Вера, — я не хочу возвращаться к матери в "тот" дом. Я даже не считаю его "домом", тем самым домом, в котором хочется жить… Про город, вообще, ничего не хочу говорить. Я ненавижу этот город.

— Верунь, — успокаивающим голосом говорила тётя, переворачивая свою чашку на блюдце, так чтобы кофейная гуща правильно стекла, — пока по другому никак, мне жаль. И поставь себя на место отца, представь как ему? Ему уже сорок, а он живёт с матерью и племянником. Твой отец после развода не стал делить имущество, просто оставил всё и ушёл. Забрать тебя к нам с Валерой я тоже не могу. Сама видишь нашу однушку-крохотушку, в которой уже два человека попами толкаются… А у вас с матерью большой дом… И в лицее хорошем ты учишься.

Вера всё понимала. Но в душе надеялась на чудо. То самое чудо, которое позволит Вере не ехать к матери. И посмотрела на свою перевёрнутую чашку. Может сейчас на кофейной гуще покажется какой-то знак?

— Ой, Верунчик, смотри что у меня, — тётушка всеми силами пыталась отвлечь Веру от грустных мыслей, поэтому протянула ей свою чашку, с застывшей кофейной гущей, — я вижу собачку. Правда, на Валеру похожа?

Вера заглянула в чашку, пытаясь найти собачку, похожую на дядю Валеру.

— Тёть Лид, а Юлька что, беременная?

Юля была девушкой Ростика, тётиного сына и старшего брата Веры.

— Где ты это увидела? — С любопытством спросила тётя, тоже заглядывая в свою чашку.

— Ну, вот же, смотри, — Вера показала пальцем на знаки в кофейной гуще, — вот твоя собачка, похожая на дядь Валеру, а вот свадьба: Ростик с Юлькой, а рядом лялька в пелёнках.

— Вер, не вижу я свадьбу, правда не вижу… — с лёгкой досадой в голосе сказала тётя, — А ляльку тем более… Куда им ляльку? Ростик ещё учится, да и Юлька тоже. Давай лучше твою чашку посмотрим?

Вере тётя, как обычно, нагадала успехов в учёбе и большую любовь. Вера понимала, что любимая тётушка никакая ни гадалка. Тётя Лида всегда "нагадывала" всё самое замечательное и светлое и её предсказания сбывались скорее по случайности, чем по закономерности. Впрочем для Веры это не имело значения — ей просто нравились их ночные посиделки. Нравилось, когда они выливали горячий воск в тарелку с водой и склонив головы, расшифровывали загадочные знаки, которые застывая образовывал воск.

Вере нравилось жечь скомканную бумагу на огромном подносе из обычного железа, оцинкованного "под серебро". И потом, когда бумага сгорит, не дыша на пепел смотреть на причудливые фигуры по отброшенной на стену тени.

И, конечно, Вере нравилось когда тётя Лида по "особым случаям" доставала потрёпанную временем колоду карт, раскладывала "цыганский веер" и таинственным голосом предрекала трефовую дорогу и бубновые хлопоты.

Матери Вера об этом точно не могла рассказать, потому что та сразу же расскажет об этом своей матери, бабушке Веры. А бабушка, которая жила и видела, что Вера, наконец бросит "мирское" и приобщится к бабушкиной баптистской церкви, устроит занудную лекцию о том, что гадание и чародейство — грех, за который Веру постигнет наказание божие.

Уже под утро, засыпая на кресле-кровати в квартире тёти, Вере снова приснился сон-продолжение о Мири. В прямом смысле продолжение, потому что во сне, она перенеслась буквально на несколько дней вперёд с того момента, как Мири и Гюли остались жить в лесной избушке.

***

Несколько дней Мири и Гюли питались грибами, лесными ягодами и зайцем, попавшимся в силки, которые поставила Мири.

Одним из вечеров произошёл разговор.

— Мири, детка, — серьёзным голосом начала Гюли, — я знаю, что ты знатная охотница… не спорь, я знаю! А ещё я знаю, что скоро осень, а за нею и зима. Нам нужно найти деревню и договориться с ними на обмен: мы им снадобья от хворей, может даже дичь лесную, а они нам — хлеб, молоко, яйца.

Мири согласилась с Гюли. Она понимала, что завести огород в лесу означает выдать их место, а Мири хотела чтобы их скрытая от людских глаз лесная избушка продолжала оставаться потайным местом. Да и с огородом Мири не знала что делать. У цыган не было огородов. И хозяйства не было. А жить как-то надо.

Несколько дней Мири и Гюли с рассвета до заката блуждали по окрестностям в поисках подходящей деревни, или поселения.

В один из дней, когда солнце уже клонилось к закату Мири и Гюли заприметили удалённую деревушку. Прикинув, что путь к деревне займёт полдня туда и обратно, Мири и Гюли решили вернуться в свою избушку, а к деревне отправиться на рассвете следующего дня.

Прихватив добычу из силков Мири, женщины отправились в путь. На выходе из леса Мири остановила Гюли за руку:

— Иди одна, мами, я не хочу, чтобы люди меня видели. Что хочешь говори, но не хочу, чтобы моё лицо видели.

Гюли согласилась и пошла к деревне сама. Мири, оставшись одна, пошла собирать травы. Если всё сложится удачно и Гюли договорится с жителями деревни, им понадобятся запасы трав от самых разных болезней.

За сбором трав время ожидания пролетело незаметно. Приметив сквозь деревья одиноко движущуюся по полю фигуру, Мири вышла навстречу. По довольному лицу Гюли, Мири поняла, что переговоры прошли удачно.

По дороге к их лесному убежищу Гюли в подробностях рассказала, что жители приняли странницу доброжелательно. Гюли удалось пообщаться с местными жителями, обменять зайцев на кувшин молока, две свежих лепёшки и яйца.

— А ещё, представляешь, как удачно для нас, — с воодушевлением рассказывала Гюли, — сын старосты животом мается. А их знахарка померла прошлым летом. Так что нам будут рады.

Впервые за долгое время, Мири видела Гюли такой радостной. Когда они жили в таборе, казалось, на лице Гюли намертво прикипела маска скорби. А тут, рассказывая о своём удачном походе в деревню Гюли говорила без умолку. Мири с грустью вспомнила приёмную мать, обычно она, разговаривая с Мири и девочками, щебетала как утренняя пташка. Мири не узнавала замкнутую немногословную Гюли, и с улыбкой на губах слушала трескучий голос старухи.

— А про тебя, — продолжала стрекотать Гюли, — как ты и сказала, я историю придумала. Ох, слышала бы ты меня, — Гюли явно была горда своей сообразительностью, — про нас я сказала, что мы одни выжили из табора после чумы. А ты моя внучка. Ох и красавица ты была, а после чумы, стала страшилищем лесным, так тебе бедной, болячка лицо и тело изъела. Миро дэвэл!* — С эмоциями делилась Гюли, — какую историю я придумала! Рассказала, как наш большой табор по случайности заехал в охваченный чумой город. Как начали наши корчиться и мёрли буквально на ходу. А я, — Гюли то ли закашлялась, то ли захихикала, — схватила тебя, то есть мою внучку, посадила на повозку и повезла искать лекаря. Сначала лекарь на тебя даже смотреть не хотел, а потом, видя мои рыдания, сжалился: взял тебя в свой дом, отпаивал какими-то микстурами и прижигал болячки. Ты осталась живая, но обезображенная шрамами.

— А почему ты не заразились, тебя спрашивали? — Спросила Мири с удивлением.

— А, — Гюли легонько хлопнув себя по непокрытому платком лбу, — я сказала, что не ходила с вами в чумной город, хворала. А потом, когда одна одинёшенька выжила, Господь видно сжалился надо мной, старухой, оставив в живых, чтобы помочь тебе, горемычной! И теперь ты, бедняжка, вынуждена прятаться от людских глаз под покрывалом, чтобы детишек малых не пугать. И, конечно, рассказала, что знахарка ты знатная. Вот вылечишь сына старосты, вся деревня будет у тебя снадобья покупать. А деревня большая, поля широкие, скотины много…

— А что с сыном старосты, — перебила Мири, возвращая старуху к важному разговору, — ты видела его? Или что говорят?

— В деревне говорят, что мальчишка вроде бы бегает с другой детворой как ни в чём не бывало и вдруг, как скрючится от боли, падёт на землю и давай завывать от боли. Полежит немного, воды попьёт и вроде полегче становится. Пока опять не скрутит. Самого болезного не видела, но в деревне кумушки об этом судачат.

— Хорошо, — согласилась Мири, — я что-нибудь придумаю.

— Знаешь, что за хворь на него напала?

— Пока нет, — Мири посмотрела куда-то в сторону, — но, обещаю, что-нибудь придумаю. Лес мне поможет.

Мири задумалась и Гюли тоже притихла.

— Мами, а ты в деревне что сказала, когда вернёшься со снадобьями?

— Ой, — всплеснула руками старуха, — про главное и не сказала. Договорились, что я буду приходить каждый третий день.

— В следующий раз я с тобой пойду, — хитро подмигнула старухе Мири, — пусть и меня увидят, замотанную в тряпки с головы до ног.

С рассветом Мири ушла в лес, искать снадобья от болезни сына старосты. Вдохнув полной грудью пряный лесной воздух, Мири мысленно попросила помощи у леса. И пошла среди деревьев.

"О, вот, эта травинка с острыми листиками нужна, — Мири сорвала пучок травы. — И вон тот, выглядывающий из-за пня жёлтенький цветочек тоже сам льнёт к рукам. Ах, и чёрные ягоды тоже".

Таких ягод Мири не видела, но чувствовала как они просятся в руки и как бы шепчут на ухо: "нас надо немного подсушить и отварить, и мы поможем, обязательно поможем"…

После полудня Мири с полной сумкой трав пришла к их избушке. Разложила на солнышке траву, которую надо было подсушить, что-то подвесила на маленьком чердаке, а что-то сразу замотала во влажные тряпицы.

На следующий день, Мири готовила снадобье, что-то варила, что-то высушивала в порошок. Гюли наблюдала за Мири потягивая свою тонкую длинную трубку. Обе молчали. Гюли знала, что если Мири занята, то будет молчать, пока не закончит.

На рассвете третьего дня, как Гюли и обещала жителем деревни, женщины собрались в путь. Мири перелила приготовленное снадобье в кувшин из-под молока. Захватили с собой и ночную добычу на обмен.

Приближаясь к деревне Мири, достав из сумки заранее приготовленное тряпье, обмотала лицо и руки. В таком виде Мири и подошла к крайнему деревенскому дому, плетясь за Гюли. Возле дома, старуха Гюли призывно свистнула. На свист из окна добротного деревянного дома, высунулась любопытная голова. Увидев яркие юбки и красный платок Гюли, женщина вышла к ним.

— Пришли мы, — ответила за всех Гюли, — и снадобье принесли, как обещались. А это, — показав на закутанную Мири, сказала Гюли, — внучка моя, чумой переболевшая. Я о ней говорила.

Мири лишь кивнула.

— Немая, что ли? — С любопытством спросила женщина, пытаясь разглядеть хоть кусочек живой кожи, чтобы своими глазами увидеть, как выглядят обезображенные чумой люди, которым чудом удалось выжить.

— Да, — утирая краем платка несуществующую слезу, с обречённостью в голосе сказала Гюли, — нема как рыба… бедняжка, потеряла дар голоса после болезни… — и тут же поспешила добавить, — но слышит всё хорошо, и понимает тоже всё. И в травах разбирается… вот немая только, и обезображенная…

Женщина с сожалением покачала головой. Представление, которое мастерски разыграла Гюли, похоже, убедили женщину в существовании внучки, с обезображенной лицом.

На громкий голос Гюли, сбежались и другие кумушки. Все с любопытством, рассматривали закутанную Мири, и в очередной раз выслушивали рассказ Гюли о том, как бедная внучка чудом осталась жива, но теперь нема и страшная лицом.

Толпа вокруг Мири и Гюли росла, и кумушки, которые первыми уже услышали душещипательную историю о том, как из табора в живых остались только старуха и чумная внучка, шёпотом передавали историю новоприбывшим.

Когда подошла жена старосты, Мири поставила перед ней кувшин со снадобьем и жестами, на принесённой кем-то чашке, показала сколько надо давать снадобья и как поить. В обмен на снадобье жена старосты поставила перед Мири полный кувшин молока.

Мири и Гюли приходили в деревню каждый третий день. К началу осени, жители уже привыкли к постоянным визитам Мири и Гюли. А после того, как сын старосты поправился и больше не падал от болей в животе, весть о знахарке разнеслась на всю деревню. Кто из болезных мог — приходил сам, про неходячих рассказывали родственники или соседи. Мири внимательно слушала и готовила снадобья.

За лечение жители щедро платили кто чем мог: кто нёс овощи со своего огорода, кто фрукты из сада, кто молоко и масло, кто хлеб и зерно… Один из жителей деревни, в благодарность за то, что Мири вылечила его жену от родильной горячки, дал Мири щенка.

Щенку Мири была бесконечно рада. Ей нравилось наблюдать, как из маленького неповоротливого крепыша на толстых лапах, растёт большой и умный кобель.

К концу зимы, жители деревни окончательно свыклись с Мири и Гюли. Со временем Мири всё чаще стала приходить одна, в сопровождении огромного чёрного, с рыжими подпалами пса. Люди научились общаться с ней знаками, и были рады снадобьям и дичи. А Мири привыкла, что её зовут "чумной знахаркой".

Жизнь Мири и Гюли в лесной избушке, казалось входила в тихое, спокойное русло.

* Миро дэвэл! — "Бог мой" на цыганском

***

Сидя в дневном поезде из Крыма, Вера записывала в тетрадку увиденный сон.

Неделю спустя после возвращения Веры к матери, позвонила тётушка:

— А ты, Верунь, права была, — призналась тётушка, — вчера под вечер пришли в гости Ростик с Юлей. И, что ты думаешь? Юлька беременная! Я их спросила, что они собираются делать. Ростик сказал, что они будут жениться. Так что на выходных с Валерой мы идём в гости к сватам. Потом заявление подадут на ближайшую дату. Затягивать не будут, а то будет Юленька наша на свадьбе пузом светить. А Юля платье хочет пышное свадебное, белое. Представляешь? Так и сказала: "мам Лид, хочу платье и свадьбу"!

Тётя Лида ещё долго щебетала в трубку, рассказывая о планах на свадьбу. Вера из слов тётушки слышала только одно — у неё маячит перед глазами поездка в Крым на неделю. Причина очень веская — свадьба старшего брата. На целую незапланированную неделю! И уже совсем-совсем скоро, буквально через месяц. Вера ликовала.

Стройная же поначалу теория о временной связи между Верой и Мири терпела крах. Иногда Вера видела лишь короткие сны о том, как Мири в сопровождении огромного пса ходит на охоту зимой. Или собирает летние травы в большой заплечный мешок. Или кладёт осенние ягоды в большую плетённую из лозы корзинку.

И совсем не вписывался в теорию очень яркий сон о смерти Гюли.

Этот сон не был обычным. Вера уже привыкла к тому, что она засыпала и, как бы переносилась в жизнь Мири. А этой ночью, Вера вдруг проснулась посреди ночи от странного шороха. Открыв глаза Вера увидела, что на краю её кровати забавно поджав короткие лохматые ноги, сидел… Максимович! Тот самый домовой, с которым Вера познакомилась, когда к ней в гости приходила загадочная женщина — двойник из будущего.

— Спи, детка, спи, — шепелявым полушёпотом говорил Максимович, — впереди дорога дальняя!

Домовой погладил Веру по волосам своей рукой, заросшей мягкой шелковистой шерстью. Или волосами? Потом Вера ощутила, как шершавая ладошка, так резко контрастирующая с мягкой шерстью, легла на тыльную сторону ладони Веры. Проваливаясь в странное состояние сна, Вера почувствовала как рука Максимовича крепко взяла её за ладонь, медленно и настойчиво уводя за собой в сумрачный коридор.

Коридор, по которому они шли был серым и размытым, как будто стены и свод потолка были сделаны из мутного стекла, сквозь который пробивается рассеянный лунный свет.

Вере это напомнило, как за нею маленькой, приходил цыган, когда Вера была под наркозом во время операции. Или это было в момент клинической смерти? Вера точно не знала в какой момент в больнице за ней пришёл цыган и отвел в каморку умирающей цыганки.

Сейчас ощущения были очень похожими, хотя и коридор выглядел иначе, и проводником был не цыган, а домовой.

Всю дорогу, показавшуюся недолгой, Максимович кряхтел и что-то беззлобно ворчал себе под нос.

Вдруг домовой резко открыл непонятно откуда взявшуюся деревянную дверь и… Вера оказалась в лесной избушке.

Максимович подвёл Веру к постели, на которой лежала маленькая хрупкая фигурка, с ярко выраженными цыганскими чертами. Вера всматривалась в темноту и пыталась вспомнить лицо старой цыганки, к которой маленькой её водил другой провожатый. Но сейчас она не могла сказать, были ли обе цыганки разными людьми, или это одна и та же старуха.

— Пришла? — Тихим слабым голосом спросила цыганка.

— Пришла, — эхом отозвалась Вера, по голосу сразу узнав Гюли.

Когда Вера присела на кровать Гюли, Максимович отпустил её руку и отошёл в сторону.

— Слушай меня внимательно, девочка, — очень медленно и заметно шамкая, начала старуха, — разговор долгий у нас. Жаль, поздно я поняла, кто я и какую роль играла в жизни Мири. Поздно для меня… и для Мири… и для многих таких как вы… помираю я… недолго мне осталось… жаль, что только перед лицом безносой открылась мне истина… и жаль, что Мири ничего не узнает… но ты! — Подслеповатый взгляд старухи, казалось заглядывал в самую душу Веры, — ты ещё сможешь всё изменить в своей жизни!

Вера молчала. Она не знала, что говорить и стóит ли, вообще, что-то говорить?

— Возьми меня за руку, детка, — старухе с трудом удалось приподнять с постели непослушную морщинистую руку, — я покажу тебе то, что мне открылось.

Вера робко протянула руку и взяла Гюли за тонкую руку с огрубевшей кожей.

Перед глазами Веры, как в кинохронике в ускоренном режиме замелькали обрывистые картинки:

Маленькая Мири бежит по полю, держась за руку женщины в красивой вышитой рубашке. За ними бежит группа мужчин с разъярёнными лицами. Женщина на бегу сжимает необычной формы амулет, что-то говорит, потом толкает девочку в копну сена, а сама резко поворачивается и бежит в другую сторону, уводя толпу мужчин за собой, подальше от ребёнка. Женщина бежит быстро, но мужчины её настигают. Блестят на солнце острия ножей, которыми мужчины наносят женщине удары. Белая сорочка женщины обагряется кровью, сливаясь с яркой-красной вышивкой. Женщина умирает и её глаза, полыхающие огнём ярости застывают…

Тут же включается другая серия картинок — череда смертей. В умирающих Вера узнаёт тех, кто с перекошенным от злобы лицом, наносил ножевые раны. Один выпадает из лодки во время рыбалки на тихой речушке и тонет в одиночестве. Другого насмерть сбивает почтовая карета на безлюдной дороге почти у самых городских ворот. Третий нарывается на шальную пулю во время охоты. Четвёртого в чистом поле затаптывает насмерть собственное стадо коров, которые казалось в мгновение обезумело от испуга… Пятый… шестой…картинки с нелепыми случайными смертями тех, кто вонзал нож и тех, кто улюлюкал, подзадоривая нападавших. Сколько их ещё? И кто запустил цепочку возмездия? Умирающая женщина, бросившая предсмертный взгляд на мучителей? Или малышка с ангельским личиком и белокурыми волосами, рыдающая над трупом матери? Почему нападавшие не бросились на поиски маленькой девочки?

Вопросов было много, но Вера молчала.

— Увидела? — Слабеющим голосом сказала Гюли.

— Увидела, — всё также эхом ответила Вера, продолжая держать руку старухи. Потом не выдержала и задала вопрос, — почему мать Мири так жестоко убили?

— Одна осталась… без поддержки, без защиты… — Старуха беззвучно открыла рот, как будто собиралась с силами, — мне трудно говорить, я покажу.

И снова перед глазами Веры замелькала хроника из далёкого прошлого, когда люди с даром жили общиной на острове посреди тёплого моря. Потом непонятная картинка трагедии и вот уже одинокие, уставшие люди бредут по дорогам разных стран и континентов… среди других людей, обычных, без чуждой силы внутри. Поначалу люди с врождённый даром ничем не отличаются от окружающих, но потом происходит ЧТО-ТО и сила прорывается наружу, сея разрушения.

Картинки прекратились.

— Что же с этими людьми происходило? — Воскликнула Вера.

— Они остались одни, без своего защитника, — тихо ответила Гюли, — без человека, рожденного со второй половиной Дара, чьё предназначение — быть ключом… открывающим силу… быть хранителем… быть рядом, чтобы остановить… я не могу подобрать слова… я всего лишь старая цыганка, но я вижу это так… — Гюли глухо закашлялась, — люди с даром, как кинжал, который может ранить… а защитник, как ножны, чтобы не дать ранить себя и других, он должен быть рядом и скрывать дар, до тех пор, пока владеющий даром не войдет в силу и не научится осознанно управлять им… у матери Мири тоже был человек-хранитель, человек-ключ. Это он сейчас привиделся мне и передал то, что я показываю тебе… — старуха глубоко дышала от усталости, собирая последние силы, — тот старик рано умер… как и я сейчас… и Мири тоже останется одна. А я уже ничего не успеваю… пхурэ дырлЫно*… уже ничего не смогу сделать… чтобы не произошло…

Вера резко проснулась, как от чей-то пощёчины… Рывком села на постели. Резкая боль пронзила левый висок. Вера непроизвольно поморщилась от боли. Увиденные во сне картинки продолжали мелькать перед глазами. Что это было? Сон во сне? Кто её разбудил? Домовой Максимович? Зачем?

К головной боли добавилась тупая боль внизу живота справа, там где сейчас "красовалась" широкая полоса шрама после удаления аппендицита. Вера удивилась, ведь со времени операции прошло уже несколько лет.

С трудом поднявшись с постели Вера чуть ли не в буквальном смысле этого слова доползла до кухни. Пошарила в коробке из-под обуви, что выполняла роль домашней аптечки, нашла обезболивающее и глотнула таблетку. Потом также, держась за стенку, медленно пошла в прихожую, где стоял домашний телефон. Мельком посмотрела на часы и убедилась, что уже можно звонить. На автопилоте набрала номер секретаря директора лицея:

— Анна Сергеевна, здравствуйте, это Вера из "десятого А", — еле шевеля языком проговорила в трубку, — меня сегодня не будет. Да, очень плохо себя чувствую. Да, спасибо!

"Странно, — мелькнула в голове мысль, — уже первый урок идёт, а я… только проснулась? Почему мать не разбудила?"

Всё также, придерживаясь о стены и двери, Вера переползла на кушетку, которая стояла в гостиной перед телевизором. Машинально закуталась в плед и щёлкнула пультом на случайный канал.

Вере очень хотелось отвлечься от сновидения. Но телевизор в этом не помог, скучная утренняя передача постоянно возвращала её к ночному откровению Гюли.

"Что значит дождаться “своего” человека, который обладает второй частью дара и ключом от него? — Вера вела внутренний диалог сама с собой, — получается, что матери Мири просто не повезло, как и другим, таким же как она? Они не знали что им нужен “предохранитель” для дара, и воспользовались своей силой? А после этого их ждал “откат” — трагическая гибель? Можно ли предположить, что такая жестокая участь ждёт и саму Мири? А потом и меня? — Вера сама испугалась своих мыслей, — так, спокойнее, — успокаивала Вера саму себя, — это не конец, возможно Мири повезёт. Она ведь ещё молодая… может к Мири прискачет какой-то герой на коне, станет тем самым "предохранителем" и они будут, как в сказке жить долго и счастливо? Или нет?"

От бесплодных размышлений у Веры снова разболелась голова. Теперь тупая ноющая боль, казалось заполонила всю голову. Вера выключила бесполезный телевизор и очень медленно переместилась в свою постель. Таблетка постепенно облегчала боль и Вера сама не заметила, как уснула. Уже спокойно.

Во сне Вера снова вернулась в лесную избушку…

***

Проснувшись утром, Мири увидела, что Гюли ушла тихо, во сне… Вечером она была бодрой и строила планы на следующий год, а потом просто легла спать и не проснулась.

Мири, поняв, что Гюли ушла в лучший мир, надела свои самые яркие одежды и запела весёлую погребальную песню о тех, кто уходит сам.

Несмотря на то, что за всё время жизни в таборе, Мири не видела ни одних похорон, в её памяти были живы рассказы старой Гюли.

Как известно, "цыганский закон" по традиции передавался из уст в уста: от стариков — к малым детям. По вечерам, сидя у костра старики, покуривая трубки, рассказывали о том, как положено проводить именины, крестины, свадьбы и похороны.

Цыгане искренне верили, что соблюдение всех обрядов обязательно сделает жизнь и живых и мёртвых лучше и счастливее.

Вот и сейчас, даже оставшись в одиночестве Мири знала, что надо делать. В первую очередь она выбрала место для погребения и выкопала могилу. Потом сходила к роднику за чистой ключевой водой для последнего омовения. После выбрала лучшие одежды и приготовила всё, что могло пригодиться Гюли в загробной жизни: маленькую иконку Богородицы, подушку и маленький коврик. К сожалению, больше Мири отдать было нечего — они и так жили с Гюли как бедные церковные мыши в своей лесной избушке.

Будь они в таборе, Бахтало бы распорядился, чтобы Гюли устроили пышные похороны. Положили бы в гроб самые красивые, отделанные камнями иконы и взяли бы для савана новую шелковую постель. Да и гроб был бы вытесан из самой крепкой древесины, который лучшие плотники украсили бы затейливыми резными узорами.

Впрочем Мири не жаловалась на их жизнь, её больше огорчало, что по традиции родственники не имели права нести гроб с усопшим. Но она была одна, не то, что гроб нести, даже сколотить самый простой ящик было некому. Так что не было у Мири возможности сделать Гюли полностью соответствующие цыганскому закону похороны — ни умений, ни денег у лесной знахарки не было. Даже поминальный стол ничем не отличался от их обычных трапез.

Мири было очень грустно, что спокойная смерть, которую табор не видел очень много лет, произошла именно в их мирной избушке, в которой теперь осталась она и её любимец Тото. Она похоронила Гюли под старой сосной и приготовилась жить одна в лесной глуши Цетийских Альп…

*Пхурэ дырлЫно — "дура старая" по-цыгански

Когда Вера только узнала новость о предстоящей свадьбе Ростика, она очень надеялась "урвать" неделю каникул. Но дату свадьбы назначили на середину мая, то есть в самый разгар подготовки к годовым контрольным работам. Несмотря на все мольбы, директриса разрешила взять "отгул" только на один учебный день в понедельник.

Так что Вере ничего не оставалось, как брать билет на ночной рейс, который отправляется вечером в пятницу и прибывает в субботу рано утром. Это значило, что она доберётся к бабуле аккурат в день торжественного бракосочетания. И, в прямом, смысле попадёт с корабля на бал. В её случае: из поезда на свадьбу.

Вот так радужная перспектива провести неделю в Крыму, разбилась о действительность.

После занятий в лицее, Вера собирала вещи наспех. Ещё теплилась надежда, что получится поспать в поезде. Но и тут Веру ждал большой "облом".

Шумные соседи по плацкартному вагону всю ночь мешали спать своими затянувшимися до полуночи песнями под гитару и постоянными хлопаньем дверей. Вера понимала, что подвыпившая компания тайком от проводника бегает покурить в тамбур. Хотя громкое шлёпание по вагону и резкие хлопки дверью можно было назвать "тайными" с большим трудом.

Вера бы с удовольствием поехала в купе, но мать, наслушавшись об ужасах, которые могут произойти в купе с юными девушками, считала что в плацкарте безопаснее.

Урвав всего несколько часов сна уже под утро, Вера ощущала себя уставшей и разбитой.

Как и предполагалось, она, приехав к бабуле, попала в самый разгар предсвадебных сборов. Хотелось смыть с себя характерные запахи поезда, которыми старый плацкарт, казалось пропитался насквозь, но… первой заняла душ бабуля. Следом за ней пошёл Ростик, единолично решив, что виновника торжества обязаны пропускать вперёд.

Вере с отцом пришлось долго ждать, пока Ростик, наконец, соизволит освободить оккупированную ванную. А Ростик, как будто назло, тянул время и демонстративно брился, несмотря на нетерпеливые стуки в дверь.

Только через час после приезда Вере наконец, удалось смыть с себя противный липкий запах плацкарта.

Впрочем, радоваться пришлось недолго, потому что Ростик успел занять прихожую, в которой висело самое большое зеркало. Так что Вере пришлось сушить волосы феном в комнате, под ворчание бабули о куче волос, которые ей потом, бедной нужно будет выцарапывать из пушистого ковра на полу.

Из прихожей Ростика "изгоняли" уже втроём: Вера, бабуля и отец. Ростик упирался и кричал, что он ещё не собрался.

Вера "подколола" брата, что он крутится перед зеркалом, как невеста. Он проворчал в ответ что-то нечленораздельное и в очередной раз демонстративно поправил ярко бордовый галстук-бабочку, любуясь на своё отражение. Вера тоже готова была признать, что в своём костюме цвета слоновой кости с бордовыми бабочкой и платком, кокетливо выглядывающим из нагрудного кармана, Ростик действительно хорош. Вере понравилось, что Ростик отошёл от устаревшей традиции военных жениться в парадной форме и выбрал этот светлый костюм. Но… сейчас Вера бесилась из-за медлительности брата и того, что он своими сборами мешает всем остальным домочадцам.

Добавляла перцу в это суетное утро и бабуля. Она металась в ярости из-за того, что Ростик “копошится”, а Вере доставалось “за компанию”.

— Могла бы на день раньше приехать, — ворчала бабуля, — теперь мешаешься под ногами со своим чемоданом. А я между прочим, вчера весь день прибиралась… И надо оно мне было ухайдокиваться так? Вон, смотри, сколько мусора на колёсах чемодана нанесла…

— Не могла я раньше приехать, — пыталась оправдаться Вера, хотя бабуля пропускала её слова мимо ушей

— Вот и скажи на милость, — продолжала ворчать бабуля, — что мне попервой-то делать? Порядок заново после тебя наводить? Или кормить с дороги? А я ещё даже укладку не сделала и платье неглаженое!

— Бабуль, не хочу я ещё кушать, — робро попыталась возразить Вера, хотя знала, что если бабуля что-то собралась делать, остановить её невозможно.

Так случилось и сейчас. С помадой в одной руке, второй рукой бабуля ловко снимала со сковороды яичницу.

— Твоя любимая, с помидорами, — буркнула бабуля и пошла гладить платье, крикнув вдогонку, — жри давай, и не выкаблучивайся мне тут!

Краем глаза из кухни Вера заметила, что бабуля молча стала гладить и Верино платье.

Ковыряясь в тарелке и заставляя себя есть, Вера наблюдала за очередной перебранкой Ростика и бабули. Казалось, в этом бедламе только отцу Веры удавалось сохранять олимпийское спокойствие.

Вера думала, что потом будет меньше неразберихи, но глубоко ошиблась. Спокойно доесть не дал приезд друзей жениха. Шумная толпа молодых парней ввалилась в квартиру и… стало ещё больше суеты и гама.

Санька, который должен был быть свидетелем на свадьбе, громко ругался, потому что никак не мог прицепить бутоньерку к лацкану пиджака. Двое друзей Ростика вызвались помочь, остальные просто создавали вокруг симуляцию бурной деятельности. А по факту — мешали и себе и другим.

А потом Ростик забыл, кому отдал обручальные кольца… Потом был жаркий спор о том, кто поведёт свадебную машину…

В итоге, Вера попыталась было накрасить ресницы тушью, уже сидя на заднем сиденье машины, направлявшейся за невестой, но… лихо подпрыгнув на ухабе и вымазав щёку, от греха подальше спрятала тушь в сумочку.

По приезду к невесте стало ещё веселее. Юля жила на четвёртом этаже девятиэтажки с самого рождения, так что все соседи объединились в большой дружный коллектив по выкупу невесты.

На первом этаже Ростик с пятого стакана компота нашел "ключик от сердца невесты"… Кто-то из друзей пошутил, что с сегодняшнего дня Ростик возненавидит компот… На втором этаже Ростика встречала толпа детей… На третьем этаже… нет, Вера больше не могла этого выдержать и ушла ждать в машину, чтобы спокойно закончить макияж.

Торжественная церемония бракосочетания прошла под девизом: "плачут все!". Тётя Лида плакала в обнимку с матерью Юли. Бабушки молодых утирали слёзы платочками…Как обычно бывает на свадьбах, почти все приглашенные в гости женщины в момент поздравлений новой семьи прослезились.

Вере казалось, что этот бесконечный день никогда не закончится. Было такое впечатление, что время замедлилось в два, нет, в три раза…

Потом было длительное застолье с тостами, поздравлениями, криками "горько", конкурсами и обязательным обрядом похищения невесты. Молодые не сводили глаз друг с друга. Гости пили и гуляли по команде тамады. А дети просто носились с дикими воплями индейцев на тропе войны между столами и танцующими.

Наконец, ложась спать далеко за полночь на кресло-кровать в квартире тётушки, Вера надеялась провалиться в спокойный, безмятежный сон. Но, не тут то было. Вере "прилетело" совершенно другое видение: она попала в самый разгар сражения и наблюдала за происходящими событиями, как будто находилась рядом…

Сны, связанные с жизнью Мири, Вере снились самые разные. В некоторых снах Вера, как будто ощущала себя в теле другого человека: слышала его мысли, понимала почему в разных ситуациях он поступает именно так и никак иначе. Эти сны Вера, по своей внутренней классификации, называла "попадашками".

Иногда были сны, в которых Вера наблюдала за происходящими событиями со стороны. Как в кино. Такие сны в своём дневнике Вера называла "киношкой".

Сон, который приснился Вере после свадьбы Ростика, не был похож на другие. Ей казалось, что она сразу везде: и внутри человека и со стороны. Это было как полное погружение. Вера сравнила ощущения с подводным плаванием: когда попадаешь в совершенно другое трёхмерное пространство. Вера назвала этот сон "нырком".

***

Геллер Фредерик Август фон Шейн был единственным, поздним сыном и наследником знатного рода. Он родился, когда родители уже нянчили первенца старшей дочери. Его появление на свет было тяжёлым чудом. Через неделю матушка сгорела в родильной горячке. В памяти сына она осталась всего лишь портретом красивой женщины, висящим над камином в огромной гостиной.

По рассказам старшей сестры, после смерти матери, отец на глазах превратился в дряхлого старика, убелённого сединой. Сестра говорила, что когда мать была жива, отец долго сохранял свою военную выправку и даже в гражданской одежде, смотрелся бравым офицером.

Геллер этого не помнил, но сестра, у которой он находился на воспитании всё детство, много рассказывала о том, что произошло. После смерти матери отец сильно заболел. Он был слаб настолько, что все хлопоты о новорожденном наследнике пришлось взять на себя старшей дочери. Именно она и стала приёмной матерью для младшего брата.

Частенько сестра с сожалением вспоминала, что если бы трагедия не поразила их как громом с небес, она бы нашла самую крепкую и здоровую кормилицу из местных крестьян. А так, пришлось малютке Геллеру довольствоваться молоком первой попавшейся дворовой девки..

Впрочем у Геллера не было повода жаловаться на жизнь — о беззаботном детстве в поместье сестры у него остались только яркие, солнечные и очень весёлые воспоминания.

Со старшим сыном сестры — Зикхартом, племянником Геллера, который был старше дяди, они всегда находили интересные места для игр. Геллер помнил, как они тайком пробирались в конюшни и заворожённо наблюдали как конюхи до блеска начищают сбрую и выгуливают лошадей. Там, на широких угодьях у Геллера и Зикхарта появились первые общие секреты…

Геллер вернулся в отчий дом в возрасте семи лет. За все детские годы жизни вместе с отцом, Геллер запомнил родителя хмурым молчаливым стариком, изредка шаркающим по огромному замку в стоптанных домашних туфлях. Его жизнь в родовом поместье не отличалась разнообразием — Геллер помнил всех своих многочисленных учителей и гувернёров, и постоянную учёбу и муштру, сменившие веселую и свободную жизнь двух проказников…

Почему Геллер об этом вспомнил именно сейчас, несясь по полю со своими товарищами по драгунскому полку* навстречу противнику? Ответить на этот вопрос он не успел.

Дикая огненная боль пронзила плечо…

Эх, не так Геллер представлял себе настоящее сражение. В детстве, когда они с Зикхартом воевали друг с другом на палках, или стреляли понарошку друг в друга из самодельных мушкетов, прячась за стогами сена, всё представлялось по другому. Тогда, будучи мальчишками, они мечтали о рыцарской славе и подвигах. Их маленькие войны не шли ни в какое сравнение с той грязью, болью и бессмысленными смертями, с которыми ему пришлось столкнуться в этом бою.

Вторая вспышка боли пронзила бедро. От резкого удара Геллер со всей силы вцепился в гриву своей гнедой кобылы.

Потом была ещё одна вспышка боли, потом ещё… и ещё.

А потом неподалеку взорвалось пушечное ядро. От испуга кобыла с ржанием встала на дыбы, едва не сбросив Геллера. Он смог удержаться от падения только каким-то чудом удержавшись за поводья одной рукой… вторая висела как бездвижная плеть…

Дальнейшие события происходили для Геллера, как в тумане, на грани потери сознания. Кобыла рванула в сторону и понесла Геллера куда-то прочь… кажется к лесу… Перед тем, как окончательно погрузиться в темноту беспамятства, Геллер подумал об отце — как он воспримет смерть наследника?

* Примечание автора: Драгуны— воины кавалерии армий некоторых европейских государств, обученные действиям как в конном, так и пешем строю. Согласно некоторым источникам, первым полководцем, который дал драгунам их общепринятое значение, был шведский король Густав II Адольф, правящий в период с 1611 по 1632 г.

***

В очередной раз пробираясь тайными тропами к деревне, Мири из-за деревьев увидела огненное зарево. Потом донёсся страшный грохот, которого Мири раньше никогда не слышала. Почти сразу же Мири увидела всадников, на всех парах нёсшихся к деревне. К её деревне! Тото занялся лаем, но Мири приказала псу молчать. К деревне было идти нельзя. Мири развернулась и пошла к своей тайной лесной избушке. Тото нервничал и, сдерживая лай, накручивал круги вокруг Мири, постоянно озираясь и готовясь встать на защиту.

Отдалённый грохот, сотрясающий деревянные стены избушки, продолжался до темноты. Уже засыпая Мири все ещё слышала отголоски боя.

К утру стало тихо и Мири решила всё-таки пойти к деревне, чтобы узнать, что произошло.

На подходе к поселению перед Мири развернулась страшная картина: обгоревшие рытвины на поле, трупы… Обойдя поле боя, Мири направилась к околице деревни, где увидела толпу крестьян и лежащих на волокушах раненых. Не спрашивая у окружающих, нужна ли помощь, Мири пошла к ближайшему человеку: смазала раны останавливающей кровь мазью, перевязала рану обрывком юбки. Но раненых было много, слишком много. А мазей и отваров, которые Мири взяла собой было слишком мало.

Вздохнув с сожалением, Мири вошла в саму деревню, чтобы услышать о произошедшим от очевидцев. На окраине деревни Тото привычно залаял, привлекая внимание жителей. На знакомый лай вышли несколько деревенских кумушек.

Женщины были явно напуганы, но встретили знахарку приветливо. Мири показала на поле боя рукой и на деревню, как бы спрашивая — что случилось? Кумушки, отталкивая и перебивая друг друга принялись в подробностях рассказывать о событиях прошлого дня.

— Сначала прискакала охрана наследника графства, — начала одна из кумушек.

— Дурында, — перебила первую вторая селянка, — откуда знахарка знает о графе? Надо рассказать с самого начала. О свадьбе дочери графа…

— Не о дочке, а о наследнике, — вклинилась в разговор третья, — этого самого графства, к которому и относится наша деревня.

— Это вы все тупые куры, — к кумушкам подошла жена старосты, и кумушки уважительно прикрыли рты. — В половине дня пути от нашей деревни, — очень слаженно начала рассказ жена старосты, — находится господское имение, в котором вместе с сыном живет вдовая дочь графа. Несколько лет назад был громкий скандал, когда любимая дочь графа пошла против воли отца и сбежала с молодым господином из соседнего поместья. Молодые тайно обвенчались и уехали. Не прошло и года, как дочь графа понесла. Но счастью было не суждено длиться — муж дочери случайно погиб на охоте…

— Врёшь, ты всё, старостиха, — перебила одна из женщин, — его намеренно прибили, чтобы не мешался…

— Цыц, кому сказала, — прикрикнула на селянку жена старосты, — нечего мне здесь сплетни распускать и языком молоть. Случайно графа убили, поняла? Случайно! Так вот, — продолжила жена старосты, — после кончины мужа дочь графа разродилась от бремени на редкость крепким мальчуганом. Обычно аристократки рожают хилых задохликов, а тут нате — здоровый мальчик. Я сама видела, когда кормилицу водила.

— Пока мать с малюткой оправлялись после родин, — снова перебила жену старосты нетерпеливая кумушка, — байстрюк свёкра удумал порешить малютку-наследника вместе с матерью на месте, да нанял каких-то головорезов…

— По первых, не головорезов, а просто наёмников, — жена старосты гневно глянула не сплетницу, — Впрочем не важно. Благодаря верным слугам, бедной женщине удалось бежать. Так она и появилась с младенцем на руках на пороге отчего дома. Отец увидев малыша растаял сердцем и простил дочь. Несколько лет спустя свёкр умер, а родственникам мужа не дали вступить в наследство, раз есть законнорожденный наследник. Вот и решили они выкрасть нашего Иоганна-Андреаса, а графинюшку убить, чтобы самим опекать его, да все земли захватить.

— Вот и настигли их наёмники в нашей деревне, — снова влезла настырная кумушка.

— Да постой ты, торопыга! — Оборвала жена старосты неугомонную соседку, — напали на них в их имении, попытались было отбить мальца у охраны. Сначала-то они ускакали от лиходеев, но в нашей деревне догнали их. Почти всю охрану перебили, да так вышло, что и наших крестьян задело. Ох, вовремя, вовремя подоспела подмога аж от самого императора, который не дал свершиться беззаконию. Батюшка-граф ради защиты внучка расстарался отправил посыльного к императору за подмогой. А тот уже отправил конницу из самой Вены.

Мири очень хотелось спросить что-то ёщё, но разрушить образ немой Чумной Знахарки она не могла, поэтому просто слушала молча. Искренне не понимая, в чём была вина простых жителей деревни и почему местные аристократы решили разбираться между собой при помощи оружия.

Жестами Мири спросила сколько людей пострадали. Одна из кумушек начала загибать пальцы на руках и называть имена. О, мой Бог, раненых было больше, чем пальцев на обеих руках бедной женщины!

Мири, как могла жестами, постаралась успокоить обеспокоенных селянок. Также, жестами пообещала, что завтра принесёт мазей, сколько сможет принести.

Женщины благодарили Мири за помощь. Радовались, что девушка принимает участие в лечении несчастных крестьян, раненых шальными пулями и воинов, защищавших имение графского наследника. И с сожалением, говорили, что кроме убийств и ранений, ещё произошла серия краж и… теперь возможно их благодарность за снадобья будет не так щедра как раньше.

Мири поспешила успокоить женщин. И ещё раз жестами уверив, что придёт завтра с лечебными мазями и снадобьями, пошла в свою лесную избушку.

Зайдя в знакомый лес, Мири ощутила, что в лесу чужак. Многочисленных и самых разнообразных звуков леса, которые привычно окружали Мири не было. Казалось, лес замер и спрятал свою душу от вмешательства чужака. Мири присела на корточки, и обняв Тото, закрыла глаза, слушая лес сама и передавая мысленную просьбу Тото слушать вместе с ней.

Тото вздрогнул и побежал куда-то в сторону. Через некоторое время Мири увидела блуждающую между деревьями лошадь с седоком… хотя, нет… человек в одежде, которую Мири никогда раньше не видела, лежал на шее лошади, впившись мёртвой хваткой в гриву. Лошадь была напугана и растеряна. Мири мысленно попыталась успокоить лошадь. Кобыла послушно остановилась. Мири нежно погладила лошадь и заглянув в глаза испуганного животного… увидела страшную картину: как возле лошади взлетел столб огня и брызг комьев травы, вырванной вместе с корнями и налипшей на корнях тёплой влажной землёй. Потом лошадь поделилась своими страхами, и, как ощутила собственной шкурой страх и кровь всадника…

"Хорошая, девочка, — также мысленно успокаивала Мири молодую кобылу, — теперь всё прошло, я рядом, мы с Тото… Тото очень хороший, хоть и громкий, мы поможем и тебе, и твоему хозяину. Обязательно поможем".

Теперь, когда лошадь окончательно успокоилась, Мири смогла внимательно осмотреть раненого всадника. Он был без сознания, бледен от потери крови, но жив… Мири оторвала от своей юбки, ещё несколько полос ткани, чтобы перевязать раны и остановить кровотечение… большего она сделать не могла. Мазей не осталось, а из снадобий в сумке плескалась только бутылка с бесполезным сейчас отваром от головных болей.

Мири не знала, кем был этот мужчина. Его внешний вид и одежда сильно отличались от одежды деревенских жителей. В душе Мири чувствовала, что опасности для неё мужчина не представляет. Но в то же время, отвести незнакомца в деревню, она не могла по ряду причин. Во-первых, он мог оказаться из числа нападавших. Мири нравились открытые деревенские жители, но не настолько, чтобы сейчас добровольно подвергнуть незнакомца опасности. Второй важный момент — кроме Мири сейчас чужаку никто не поможет. В ближайшей округе она единственная знахарка, а дальнюю дорогу к другому какому-то знахарю, который ещё и неизвестно где находится, раненый не перенесёт.

Мири оставалось одно, забрать незнакомца в свою лесную избушку.

Мысленно поговорив с лошадью и Тото, Мири, очень медленным шагом, чтобы не ухудшать состояние раненного, пошла домой. Лёгкий ветерок неприятно холодил голые ноги — от длинной и пышной юбки Мири остался лишь обрывок, даже не прикрывающий колени.

Впереди у Мири была длинная бессонная ночь. Ей надо было приготовить обещанные мази для жителей деревни и… помочь незнакомцу выжить…

***

Вера проснулась посреди ночи. Посмотрела на часы. Оказалось, что все события, которые она увидела во сне… Даже так, в двух снах, первый из которых был похож на кино о персонаже со странным именем Геллер Фредерик Август фон Шейн… Почему Вера так чётко услышала и заполнила это длинное имя? А потом был второй сон, уже от лица Мири. И эти два невероятно ярких события уместились каким-то образом всего лишь в два часа реального времени.

А реального ли времени? Вера неоднократно замечала, что время стало шутить с ней шутки. Пришлось встать, дойти до коридора, где висел старенький телефон и позвонить в службу точного времени.

За последние полгода Вера настолько часто звонила по этому номеру, что могла набрать его в полной темноте.

Началось всё с того, что дед по матери подарил ей часы. Дед, сам будучи инженером-технологом, очень гордился тем, что внучка пошла по его стопам и смогла поступить в один из лучших математических лицеев города. Вот дед торжественно и вручил на первое сентября красивые механические часы на тонком позолоченном браслете с гравировкой “любимой внучке”. Это был дорогой и памятный подарок. Вера радовалась и хвасталась перед одноклассниками. Но недолго…

Некоторое время часики шли исправно, но уже через месяц Вера заметила, что они спешат. Пришлось брать гарантию и нести их в мастерскую, где мастер, что-то поковыряв тоненькой отверткой, сказал, что исправил их. Не прошло и месяца, как часы снова куда-то заспешили и Вера даже несколько раз попала в неловкую ситуацию. Мастер снова что-то отрегулировал. И так длилось полгода.

А потом часы просто остановились. Мастера разводили руками и хмурились, не понимая, в чём проблема. Дед решил взять решение проблемы на себя и заказал заводскую экспертизу. Вердикт от завода с большими синими печатями гласил, что в испытуемой модели дефектов не обнаружено и вины производителя нет. И дед подтвердил, что пока носился с проверкой, часики исправно шли и показывали точное время. Но стоило Вере снова надеть злополучные часы на руку и принести домой, они снова начали капризничать. Потом и вовсе перестали тикать, теперь уже насовсем. ¹Огорчать деда Вере не хотелось, поэтому не придумав ничего лучше, она просто стала надевать молчаливые часики как браслет, когда шла в гости к родителям матери. Остальное время часы лежали дома в шкатулке с драгоценностями.

Дальше было больше — все механические часы дома массово начали “сходить с ума” и периодически объявлять забастовку. Вскоре печальная участь коснулась и электронных часов. Хотя стоит признать, они держались дольше своих механических “собратьев”. Но в какой-то момент и электронные часы начинали отмерять мгновенья будущего, а потом резко переставали работать.

Во время одного из многочисленных походов по часовым мастерским, адреса которых Вера успела выучить наизусть, старый мастер сказал, что причина в “энергетике” Веры. Именно агрессивная энергетика владельца и становится причиной поломки механизма. Словам старенького мастера Вера, конечно же, не поверила. Но странность с часами продолжалась. Так что просто пришлось учиться жить без них…

В эту ночь у тётушки, Вера вспомнила про часы, но снова не придала значения этому факту. Она просто прослушала безразличный голос автоответчика, запомнила точное время и на автомате пошла на кухню переводить стрелки часов на 15 минут назад. На кухне налила стакан воды и сделав несколько глотков, также в полусне пошла проверять остальные домашние часы.

Потом вернулась на своё кресло-кровать и уснула до утра. Уже без снов.

Все теории Веры о связи между снами, в которых она видела продолжение истории Мири, рушились. Связи не было. Хронологии тоже. Засыпая каждую ночь, Вера очень хотела знать, что же произойдёт с Мири дальше. Продолжения не было.

Вера жила своей обычной жизнью, ходила пешком в лицей, и каждый день, проходя по три километра до школы, и столько же обратно, думала о том, что же сейчас происходит с Мири? Как чувствует себя Геллер? Сможет ли Мири ему помочь? А ещё Вера хотела, чтобы Мири и Геллер, как в сказке, поженились и жили долго и счастливо в родовом поместье Геллера. Вера запомнила по предыдущему сну из воспоминаний Геллера, что замок, который принадлежал семье был очень большим и красивым

А снов не было.

Вера уже сдала все экзамены и радовалась предстоящей поездке на каникулы, аж на целых два месяца в Крым, к отцу. Впереди Веру ждали два месяца солнца, моря и бабулиных пирожков.

А ещё папа по секрету рассказал, что познакомился с женщиной и теперь они живут недалеко от Херсонеса. От этой новости у Веры защемило сердце: Херсонес, любимый Херсонес. Теперь не нужно толкаться в троллейбусе с пересадкой, чтобы добраться к Херсонесу и побродить по древним улицам несколько часов.

Мысленно Вера уже была там, на Херсонесе:

"Тук-тук, — постучит Вера по камню возле входа, — можно войти к вам в гости?"

И Вера войдёт в чей-то дом. Закрыв глаза, Вера представит обитателей: вот хозяйка, в длинном ярком хитоне, справляется по дому, помешивая что-то в котелке. А вот и сам хозяин, в короткой тунике постукивает молоточком, чиня какую-то домашнюю утварь. А вот и детишки, бегающие вокруг весёлыми яркими стайками в своих коротких платьицах. И все они, такие далёкие во времени, но такие милые люди.

"Спасибо за гостеприимство! " — Скажет на прощанье Вера и пойдёт в гости в другой дом. А когда Вера устанет от походов в гости, то нырнёт в прохладную солёную воду такого любимого и такого родного Чёрного моря и будет смотреть на часть древнего города, которая до сих пор находится под водой.

С таким настроением Вера приехала в Крым. Бабушка решила и постановила за всех, что Вера будет жить у неё. У тётушки маленькая квартира, отец живёт с женщиной, а Ростик… Ростик переехал к Юле в большую квартиру Юлиных родителей, в которой молодым выделили самую большую комнату. А бабуля, привыкшая уже жить в большой семье, вдруг резко осталась одна. И теперь бабуле одиноко. Так что Вера как раз и будет создавать толпу и получать заботу одна за всех.

Мать отца была очень строгой, иногда даже грубой. И при этом была по-доброму заботливой. Только бабуля могла встать рано утром, чтобы приготовить свежий завтрак. А потом происходил обычный диалог:

— Верочка, солнышко, иди завтракать, — говорила бабуля, снимая с себя грязный передник и бросая его в стирку. Бабуля терпеть не могла грязь и, если замечала малейшее пятно на одежде, сразу переодевалась в чистое.

— Бабуль, не хочу ещё кушать! — Говорила Вера сонным голосом.

— Жри, зараза, пока свежее! — Моментально переходила на грубость бабуля и уходила с ворчанием. Бабуля могла демонстративно греметь кастрюлями и беззлобно бурчать до тех пор, пока Вера не сядет за стол. Потом, глядя на жующую Веру, бабуля снова меняла гнев на милость:

— Кушай, солнышко, кушай хорошо, а то снова выглядишь как глиста в скафандре!

У бабули в запасе было много забавных словечек и присказок.

Когда маленькая Вера смеялась, бабуля говорила: "смешно дурачку, что ухо на бочку". Про тонкие запястья бабуля говорила: "Как у воробья под коленкой".

А ещё бабуля придумывала друзьям Веры забавные прозвища: сосед Димка был "придурашным лбом", Игорёк — бледной мухой, Инка — дылдой в штанах, а Маринка — пухликом с ведьмовскими глазищами. Причём это были самые ласковые прозвища для тех, кому бабуля симпатизировала, остальные для неё были: уродами, придурками и сукиными детьми. Свою сваху, бабушку по материнской линии, бабуля чаще всего называла: подколодной змеюкой, лицемерной сучкой, злобной химерой и долбанутой фанатичкой.

С бабулей было интересно: заходя в лес или выходя к реке она всегда приветствовала "хозяина", просила помощи и защиты. От неё Вера узнала много примет и бытовых заговоров.

Однажды, ещё будучи маленькой, Вера спросила у бабули, откуда она столько всего знает, ведь она всего семь лет училась в школе и то, уже после войны. Бабуля сказала, что ей очень многое рассказала её бабушка. О прапрабабушке Веры она говорила с уважением, хотя и очень мало. Из отрывочных рассказов бабули о её детстве, Вера поняла, что до войны несколько поколений семьи жили в Полесье. Вера посмотрела на карте, что место, о котором говорила бабуля, находилось где-то на между современными Польшей, Украиной и Беларусью. У "полещуков", как бабуля называла этнических жителей Полесья, были свои традиции. Среди полещуков было много травников и ведунов, которые умели говорить с лесом, искать лекарственные травы и даже видеть лесной народ: леших, мавок, блуждающие огни, водяных и другую многочисленную лесную нечисть.

Бабуля рассказывала, что к ним в деревню часто приезжали цыгане из Закарпатья. Цыгане, которых знала бабуля, были осёдлыми. И приезжали в основном в базарные дни: продать свои изделия, купить продукты и конечно, устроить яркое представление.

Ещё бабуля рассказала однажды семейную легенду. Одну из её прабабок выкрал то ли цыган, то ли татарин. Девушка была юной и красивой, пришла первый раз на гуляние, там её увидел молодой жгучий брюнет и выкрал. Через несколько лет молодые вернулись в деревню с двумя детьми, девочкой и мальчиком. Их естественно простили, детей окрестили по христиански. Так они и остались жить в деревне.

Сама бабуля не видела прабабку с чернявым мужем, но слышала рассказы, что они были красивой парой: коренастый смуглый, черноволосый мужчина и стройная золотоволосая женщина. И дети у них были красивые. Особенно яркой была самая старшая дочь, рожденная в поселение отца. Не красивой, а именно яркой. Было в ней, что-то такое, что привлекало внимание. Ходили слухи, что именно в посёлке родственников отца, бабушку бабули и наградили даром врачевания. После смерти мужа она стала знатной ведьмой: травы знала, болезни лечила и прожила 106 лет. Бабуля говорила, что до последнего дня её бабушка на огороде возилась, а потом сказала: "окно на ночь откройте, умру я сегодня". И умерла тихо и спокойно.

Несколько раз уже позже Вера задавала бабуле вопросы о прапрабабке-ведьме, но бабуля больше не говорила о этом, ссылаясь на то, что не помнит уже. Вера понимала, что бабуля намеренно уходит от ответа и переводит разговор на другую тему.

Эх, не так Вера представляла себе каникулы, но пришлось согласиться. Тем более Вера понимала, что просто "свалиться на голову" отцу и его женщине, она не сможет. Сначала нужно познакомиться, пообщаться. Вдруг папина женщина и Вера с первого раза не найдут общий язык?

Засыпая под распахнутыми настежь окнами, Вера ждала продолжения истории Мири и Геллера, хотя с момента предыдущего эпизода прошло уже почти два месяца. Но, сна снова не было. Снилась какая-то другая, фантастическая реальность, которую Вера пока не воспринимала всерьёз.

В конце рабочей недели позвонил отец с долгожданной новостью: на выходных Веру приглашают на ужин на набережной. Если встреча Веры с папиной женщиной пройдёт душевно, то Веру заберут с ночёвкой до понедельника.

Марина, папина женщина, Вере понравилась сразу: интеллигентная и стройная брюнетка источала, казалось, какие-то невидимые глазу флюиды спокойствия и добра. И тем не менее, Вера ощущала, что Марина осознанно сохраняет дистанцию, не пуская посторонних в свой мир. Позже Вера узнала, что Марина — вдова. Её муж трагически погиб несколько лет назад. А с отцом они познакомились на заводе, где он работал наладчиком, а Марина экономистом.

За отца Вера была искренне рада. Вера понимала, что молодой сорокалетний мужчина не может быть один, это не правильно, не нормально. А ещё Вера очень хотела, чтобы отец был счастлив.

В квартире Марины было также спокойно, чисто и… Вера не могла подобрать слова, как-то всё… естественно что ли? Без излишней вычурности и показушности. А ещё у Марины в гостиной была большая библиотека. Очень большая, во всю стену. И ещё несколько книжных шкафов стояли в прихожей и на лоджии.

Вера подошла к библиотеке:

— Можно? — Осторожно спросила Марину, указывая на книги

— Да, конечно, Вера, бери то, что нравится и читай с удовольствием. — И после паузы спросила, — тебе стелить в гостиной или на лоджии?

Вере очень нравилось летом спать на балконе, поэтому она выбрала лоджию.

Пока Марина стелила постель и готовила вечерний чай, Вера присмотрела себе томик Набокова. Открыла и ахнула, увидев в оглавлении опубликованную "Лолиту". Об этой книге говорила учительница литературы. И Вере очень хотелось узнать, почему книгу так долго запрещали.

Вера ещё раз спросила разрешение взять книгу. Марина улыбнулась, одобрительно кивнула на том Набокова и сказала, что это первое издание в Советском союзе, увидевшее свет после снятия запрета.

Вера вцепилась в том и пропала за чтением до утра.

Поспав несколько часов Вера помчалась на Херсонес. Как Вера и представляла в мечтах: она ходила по знакомым тропам древнего города, заходила "в гости" к тем, кто когда-то очень давно здесь жил. Потом Вера пошла купаться.

Когда она уже вышла из воды, внезапная резкая головная боль "прострелила" левый висок. Шатаясь, она еле дошла домой к Марине.

Увидев бледную Веру, Марина дала ей обезболивающее и заставила лечь в постель.

Закрывая глаза Вера увидела то, что хотела увидеть каждую ночь все предыдущие полтора месяца: лесную избушку Мири.

С момента когда Мири нашла Геллера прошло всего несколько дней… За это время у Веры прошло больше месяца.

***

Несколько дней Мири разрывалась между чужаком и ранеными жителями в деревне. Обеспечив деревенских необходимыми запасами лечебных мазей и отваров Мири, наконец, смогла полностью посвятить себя раненому незнакомцу.

В обмен за снадобья для деревенских, Мири попросила рожок для кормления детей и бутыль вина. Это был первый раз, когда Мири попросила то, что ей было нужно. А не то, что ей давали в благодарность. Рожок был нужен, чтобы кормить раненого чужака, а вино для того, чтобы помочь восполнить потерянную кровь. Жители удивились просьбе, но дали то, что просила Мири.

Обработав мелкие ранения, Мири взялась за серьезную рану на бедре. Там отверстие от пули было сквозным, а вот в плече… Мири чувствовала что-то чужеродное. Напоив чужака из рожка, заранее приготовленным сонным отваром, Мири ножом достала круглую пулю. И уже потом зашив раны, наложила повязки с заживляющей мазью.

Несколько дней мужчина бредил от лихорадки и говорил что-то на непонятном языке. В такие моменты Мири поила незнакомца снадобьями и сбивала жар примочками.

Наконец, в один из дней лихорадка спала и чужак открыл глаза.

Незнакомец что-то спросил, но Мири никогда не слышала таких слов. Язык, на котором говорили жители деревни, немного отличался от той речи, на которой говорили Мири и Гюли, но она быстро научилась понимать их. Из слов молодого чужака она не понимала ничего.

Придётся учиться общаться.

Мири приложила руку к груди:

— Мири, — и жестом показала на него.

— Геллер, — глухо ответил незнакомец. И после паузы спросил, с трудом выговаривая слова, — ду бист эн Энгель?*

Мири показала жестами, что не понимает. Потом так же, жестами показала на чашку с водой и ложку:

— Пить? Есть? — И жестом предложила выбрать.

— Тринкен… вассер*… — глухо проговорил Геллер и показал здоровой, но сильно ослабшей рукой на воду.

Постепенно Мири запоминала слова из нового для неё языка. Там, где не хватало слов, они дополняли разговор жестами. С каждым днём они всё лучше понимали друг друга.

Первое время Геллер чувствовал постоянное смущение. Когда он очнулся, обнаружил себя раздетым, укутанным в лоскутное одеяло и какую-то меховую накидку из заячьих шкур.

И только значительная потеря крови и бледность, скрывала горящие от стыда щёки, когда Мири промывала раны и меняла повязки. А когда Мири легко, непринуждённо и невероятно естественно сменяла грязные пелёнки, Геллер был готов провалиться от стыда под землю. Но не мог. Через боль и стыд он с благодарностью принимал ухаживание Мири, злясь на себя и своё лежачее положение.

И тем не менее, несмотря на боль, лихорадку и тяжёлое состояние, Геллер ловил себя на мысли, что он счастлив. Он счастлив и спокоен в этом тихом домике, затерянном в неизвестном месте. Ему было приятно исподтишка наблюдать за Мири. Полузакрыв глаза он с восхищением смотрел, как стройная фигурка Мири порхает по маленькому домику, занимаясь своими обычными делами, что-то напевая на непонятном, чужом языке.

Иногда Мири исчезала за дверью. Геллер оставаясь один, слушая далёкие, приглушённые стенами, лесные звуки и вдыхал пряный запах трав, которыми маленький лесной домик пропитался насквозь.

По возвращению Мири всегда жестами, или обрывками уже выученных фраз, рассказывала где была: в лесу, или в деревне.

Геллер потерял счёт времени, но обратил внимание на периодичность походов в деревню.

Когда Мири разрешила Геллеру встать и выйти на улицу, лес встретил его началом золотой осени. По примерным подсчётам Геллера, он провёл в лесной избушке около месяца. Хотя, возможно и дольше.

И снова Геллер ловил себя на мысли, что он счастлив. Он счастлив просто сидеть на крыльце лесной избушки, наблюдая как Мири кормит и выгуливает его кобылу, как общается с собакой, как раскладывает травы на солнце, как растирает в небольшой ступке порошки…

Постепенно Геллер стал помогать Мири. Это тоже произошло само собой. Вообще, Геллер заметил, что много событий в лесной избушке происходят сами собой. Первое время, Геллер на все попытки помочь, слышал от Мири только строгое и беспрекословное "нихт". А потом, Мири сама показывала жестами, что нужно сделать: принести воды из ближайшего ручья, или нарубить дров.

А ещё Геллер мечтал. В своих мечтах он видел Мири в красивом платье, украшенном жемчугом и тончайшим кружевом, танцующей с ним на балу. Он представлял, как Мири будет красиво выглядеть с диадемой в высокой причёске… Как её стройная фигурка будет великолепно смотреться в пышном платье… Как Мири, на правах хозяйки, будет лучиться улыбкой и будет благосклонно кивать головой прибывающим гостям…

А потом Геллер опускался с небес на землю и видел странную девушку, в яркой цыганской одежде, резко контрастирующей с её светлыми волосами, и понимал что… Мир Мири — это лес! Здесь она своя, здесь она знает каждое дерево и каждую полянку, а в высшем обществе Геллера, Мири, скорее всего будет чувствовать себя неуверенно.

И тем не менее Геллер продолжал мечтать…

*Примечание автора. Слова на немецком: Ду бист эн Энгель? — Ты ангел?

Тринкен… вассер — пить, вода.

***

Лёгкое прикосновение к плечу пробудило Веру от полного идиллии сна. Вера приоткрыла глаза и увидела Марину:

— Марина, пожалуйста, ещё полчасика!

И Вера снова погрузилась в сон. Но… Вера вернулась не тот момент, на котором остановилась… а перенеслась на некоторое время вперёд.

***

С первым снегом Мири поняла, что Геллер уже достаточно окреп, чтобы вернуться к своей жизни и… навсегда покинуть её лесную избушку.

В один из вечеров Мири, со свойственным ей тоном, не терпящим возражений, чётко проговаривая слова сказала:

— Геллер… мус… геин… морген… ауф имма*…

Геллер был готов и… одновременно не готов слышать это. В порыве эмоций, он подошёл к Мири и обнял её со спины, вдыхая запах её волос. Потом заговорил, очень быстро, по-немецки, по другому он не мог:

— Мири, ангел мой, я вернусь! Ещё не знаю как и когда, но я придумаю способ… я найду любую возможность, чтобы приехать и забрать тебя с собой… Просто жди меня, мой Ангел… Пожалуйста, подожди немного… Я вернусь! Я не смогу больше жить без тебя… Ты — мой Ангел! Моё сердце останется здесь с тобой…

Мири стояла, боясь пошевелиться, чтобы не нарушать эту минуту. Значения многих слов, которые говорил Геллер, она не понимала. В эти минуты она слушала сердцем, которое отбивало ритм: "я вернусь за тобой… я вернусь… их комэ видэ*…"

На заре следующего дня, Мири, предварительно завязав Геллеру глаза повязкой, отвела его к выходу из леса. Тихонько что-то сказала кобыле на ухо. Затем, после легкого хлопка Мири по крупу, кобыла понесла Геллера к деревне…

А Мири в сопровождении Тото пошла к своей лесной избушке…

*На немецком: Мус… геин… морген… ауф имма — должен, уходить, утро, навсегда

*На немецком: Их комэ видэ — я вернусь

***

Вера проснулась сама. После того, как увидела своими глазами, как Геллер скачет к деревне, а Мири в это время возвращается к своей лесной избушке.

Марина заставила Веру поесть перед уходом. После ужина отец пошёл провожать Веру на более дальнюю остановку, откуда ходил прямой рейс автобуса до бабушкиного дома.

Некоторое время Вера с отцом шли молча. Но, Веру терзал вопрос, который она обдумывала, не зная как задать. Наконец, решилась:

— Пап, а откуда я знаю немецкий?

Отец удивлённо посмотрел на Веру.

— А ты не помнишь?

Вера не помнила, поэтому отрицательно покачала головой. Отец, нехотя, продолжил:

— Когда тебе было года три, к твоему деду, отцу твоей мамы… — по голосу чувствовалось, что отцу неприятно было ворошить прошлое, связанное с матерью Веры. И, тем не менее, отец продолжил, — к твоему деду по матери, приехал после смерти жены твой прадед. Он немец… Не помню его фамилию… то ли Шульц, то ли Шольц… не важно… твой прадед был немцем, семья которого жила в Ростовской области ещё до революции. Там он встретил твою прабабку, женился… насколько я помню, он был врачом. А потом после смерти жены, то есть твоей прабабки, приехал к сыну — к твоему деду, отцу твоей матери… А там ты как раз была. Правда не помнишь?

Вера отрицательно покачала головой и дополнила:

— Правда, не помню. Расскажи, пожалуйста, что ты знаешь.

— Я помню, — всё так же нехотя продолжил отец, — что маленькая ты, буквально через месяц уже вовсю "шпрехала" с прадедом. И ходила за ним, как хвостик… Мы тогда ещё удивлялись, как ты смогла так быстро выучить немецкий и говорить на двух языках: на русском и немецком…

— А ты помнишь, как звали прадеда? — Очень осторожно спросила Вера.

— Его звали Теодор, Тео… Но все звали его на русский манер "Федя".

Вера на минуту задумалась:

— Пап, а как так получилось, что у деда русская фамилия?

— Вер, — отец искренне был обескуражен, — спроси лучше у матери. Это её родня и их история. Насколько мне известно, твой дед хотел воевать против фашистов, потому что воспринимал Советский Союз своей родиной, а ему почему-то не разрешали, поэтому он и сменил фамилию на русифицированный вариант. А прадед так и остался со своей немецкой фамилией… Не знаю почему… Вот, правда, не вдавался в такие подробности… Спроси, при случае у матери, или у деда…

Вера поблагодарила отца и крепко обняла его перед тем, как сесть в свой автобус. История с Мири и подсознательное знание немецкого языка, приобретали интересный поворот…

За эти каникулы произошёл ещё один случай, который Вера запомнила.

В один из дней, когда Вера собралась на море, почему-то все её друзья отказались поддержать компанию. Вера была настроена решительно, поэтому поехала одна.

После пляжа она возвращалась домой в переполненном троллейбусе. И снова, как это было на Херсонесе, резкая боль пронзила висок. Теряя сознание в наполненном людьми общественном транспорте Вера, издалека слышала приглушённые голоса:

— Девушке плохо! Тут есть врач? У кого-то есть вода?…

Погружаясь в темноту Вера увидела видение. Короткое и очень яркое видение: как всадник, укрывающий плащом ребёнка несется прочь от огней большого города. Путь всадника лежал через тёмный лес. Мужчина очень бережно держал на руках спящего ребёнка лет двух-трёх… Вера ощущала, что всадник торопится и, при этом, старается держаться ритма скачки, чтобы не разбудить ребёнка. А ещё Вера, на каком-то подсознательно-интуитивном уровне знала, что этот всадник — Геллер. И он очень бережно увозит прочь откуда-то своего ребёнка. Точнее, их с Мири… дочь…

Почему у Веры возникли эти видения? Она не знала. Как и в прошлых видениях вопросов было намного больше, чем ответов…

Вера открыла глаза, когда кто-то брызнул ей в лицо холодной водой.

— Девушка, как вы себя чувствуете? — Спросил голос одного из пассажиров.

— Спасибо, уже лучше… — приподнимая голову с грязного пола салона автобуса, сказала Вера. — Извините… и спасибо, — обратилась Вера к неравнодушным пассажирам, — наверное, давление упало… — Вера не знала, как обосновать свой внезапный обморок, поэтому сказало первое, что пришло на ум.

Кто-то из пассажиров протянул Вере сладкий чай в крышке от термоса. Кто-то с задних рядов передал мятный леденец.

С одной стороны, Вере было приятно, что незнакомые люди приняли участие, с другой… Вере было неловко, что она, пусть и неосознанно, привлекла к себе столько внимания…

Больше за те длинные двухмесячные каникулы не было ни снов про Мири, ни плохого самочувствия, ни видений… Вера терялась в догадках из разряда "что это было", но, как и раньше ответов не было…

Сон-продолжение прилетел Вере неожиданно. В поезде.

На вокзал Веру пришли провожать все: отец с Мариной, тётушка с дядей, бабуля, Ростик с Юлей… Юля поглаживая большой живот, радостно рассказывала, что у них с Ростиком будет девочка. Так врач на УЗИ сказал. Девочка хитро показала "узисту" язык, так что врач, который придерживался принципа не говорить пол ребёнка заранее (хотя этот вопрос интересовал всех в первую очередь), не выдержал, засмеялся и показал медсестре: "Смотри, какая хитрюга, она нам язык показывает". По ключевой фразе "она", Ростик с Юлей и поняли, что у них будет хитрая дочь. Об этом Ростик с Юлей наперебой рассказали раза два дома, ещё раз в такси, и повторили "на бис" на вокзале. Тоже несколько раз.

На перроне бабуля утирала слёзы. За два месяца каникул бабуля уже привыкла к тому, что с ней Вера. А сейчас Вера уезжает. Да, запланировано. Да, билеты были куплены заранее… Но, всё равно оказалось, что два месяца пролетели незаметно и Вера уезжает быстро и "вдруг".

Вера стояла с семьёй до тех пор, пока из привокзальных динамиков не услышала марш "Прощание славянки". Пришло время прощаться и уезжать, хотя Вере и не хотелось… Вера было дело, заикнулась о том, чтобы остаться жить с бабулей и перевестись в лицей здесь, но мать была непреклонна: “Домой. И точка!”

Вера махала из окна отходящего поезда до тех пор, пока провожающие не исчезли из виду. После чего вернулась на свою боковушку плацкарта. Поезд был дневной, ехать меньше восьми часов, так что Вера не стала выбирать, просто вместе с отцом купили билет на то место, которое было свободным на удобную для Веры дату.

Вера смотрела в окно и, по сложившейся традиции, считала тоннели. Их было шесть. Их всегда было шесть. И тем не менее, Вера каждый раз считала каждый тоннель.

В Симферополе их полупустой вагон оживился новыми пассажирами. И напротив Веры, на боковушку грузно плюхнулась женщина.

— Вы домой? — Спросила соседка Веру.

— Я на учёбу, — неопределённо ответила Вера, стараясь не поднимать вопрос дома.

— А я домой, — радостно сообщила женщина, — вот гостила у дочки с зятем, — дочь моя с детства говорила, что выйдет замуж за военного в красивой форме. И вот вышла. Сбыла, можно сказать, свою мечту. А я по внукам соскучилась. Дочке так и сказала: хочу внуков видеть. Сначала хотела забрать их к себе, в деревню, а дочь сказала — мама, отдохни у нас, на море походишь. И вот я рванула.

Женщина была явно намерена пообщаться, но Вере говорить с попутчицей не хотелось.

Сначала Вера демонстративно надела наушники и достала общую тетрадь с записями. Потом, чуть позже, также демонстративно не вынимая наушники из ушей, достала альбом для рисования. Рисовать Вере не хотелось, поэтому она усиленно делала вид, что рисует, наводя тени на уже готовых рисунках.

Сон пришёл внезапно. Сон про Геллера. Причём, как и в первый раз, сон про Геллера был, как бы издалека: как будто Вера находилась рядом и просто видела происходящее глазами негласного молчаливого наблюдателя…

***

Первым делом по возвращению в Вену, Геллер навестил своего наставника и старинного приятеля его отца — Франца фон Питрейха. Комендант по-отечески обнял Геллера.

— Прости, сынок, — также, по-отечески, продолжил комендант, — когда я узнал, что тебя отправили в тот злополучный поход на окраину империи, было уже поздно — ваш отряд уже выехал, и я не смог тебя вернуть. Прости. Искренне прости. Твой отец, доверяя тебя мне, был уверен в том, что бы ты, его единственный сын не попадешь в бойню. А я… Мне жаль, я не смог тебя уберечь.

— Всё хорошо, — успокаивал коменданта Геллер, — герр фон Питрейх, Вы не виноваты в том, что меня отправили. И никто не виноват. Так сложились обстоятельства.

— Твой батюшка, да даст Господь ему силы и здоровье, — продолжал комендант, казалось не слыша то, что говорил Геллер, — твой батюшка был безутешен, когда мы потеряли тебя и считали без вести пропавшим… к слову, — гнул свою линию комендант, — я отправил твоему батюшке весть о том, что жив и… здоров?

— Благодарю за беспокойство, герр фон Питрейх, я здоров, — Геллер пытался перевести разговор в нужное русло, но… комендант был непреклонен.

— Геллер, мальчик мой, — продолжал комендант, — я просто обязан убедиться в том, что ты здоров. Прости. Но твой батюшка… — комендант глубоко вздохнул, — и снова тысяча прости, за мою бестактность… Но твой батюшка настоятельно просил проверить состояние твоего здоровья. Не обессудь… Ты… прими мои бесконечные извинения за бестактность и фамильярное обращение… Ты знаешь сам, Геллер, что я обязан твоему батюшке своей жизнью. И самое малое, что я могу сделать — это помочь тебе. Так что, Геллер, мы уезжаем немедленно, мой лекарь уже ждёт нас, ждёт тебя, чтобы мы смогли отправить письмо твоему батюшке. Ты сам знаешь, что мои слова без заключения лекаря, твой батюшка не примет во внимание…

Геллеру не нравилась затея коменданта, но… он подчинился. Просто глубоко вздохнул и сел в карету.

Личный лекарь коменданта был свободен. Геллеру показалось, что комендант под нажимом, как мог только один комендант, пользуясь властью, освободил всё время лекаря только для него, для Геллера фон Шейна. Геллеру не нравилось его исключительное положение единственного сына богатого и знатного рода, но… с этим тоже приходилось мириться.

Лекарь внимательно осмотрел раны:

— Герр фон Шейн, я правильно понял, что Вас лечила какая-то местная знахарка?

— Вы правильно поняли, герр доктор, — подтвердил Геллер уже в который раз, — меня лечила девушка из леса, местная деревенская знахарка, травница…

— Изумительно, — не сдержал восторга лекарь, — Это просто изумительно! Такие кустарные и грубые швы… и при этом такая изумительно точная работа хирурга… Если бы не ваша знахарка, Вы бы, уважаемый герр фон Шейн, не выжили. Рана в плече прошла в буквально в дюйме от сердца. Как знахарка смогла остановить кровотечение и провести операцию?

— Простите, герр доктор, — от такого внимания Геллер уже готов был закипеть от злости, — я не знаю что и как было. Я не знаю, как и чем меня лечила девушка. Знаю только одно — передо мной появился ангел, который меня спас от смерти.

— Простите, герр фон Шейн, — лепетал лекарь, — я лечу людей много лет и являюсь личным лекарем коменданта фон Питрейха, — лекарь уважительно кивнул в сторону коменданта, который наблюдал за осмотром, развалившись на кресле, — уже более пятнадцати лет. И правда, я не видел ещё такой искусной и, одновременно, такой грубой в исполнении работы. У меня сложилось впечатление, что лекарь, который Вас лечил действовал интуитивно, используя способы и материалы которые ему знакомы, но… это гениально! Если будет возможность, я бы хотел пообщаться с вашей знахаркой!

— Герр доктор, я здоров? — Перебил восторженные эмоции лекаря Геллер, — Вы можете собственноручно написать заключения для моего батюшки?

— Да, конечно, я напишу заключение, герр фон Шейн… — лекарь ещё раз кивнул в сторону коменданта, — герр фон Питрейх…

Лекарь сел за секретер и начал писать заключение для батюшки Геллера, не переставая восторженно отзываться о навыках неизвестной ему лесной знахарки…

Заключение лекаря, вместе с личными письмами коменданта и Геллера, были отданы самому быстрому гонцу коменданта. Для поездки Геллера в родовую усадьбу, комендант выделил карету. Геллер отправился не спеша к отцу, и по расчётам коменданта должен был прибыть в родовое поместье через несколько дней после получения новостей о чудесном воскрешении сына.

***

Вера проснулась от того, что кто-то теребит плечо и открыла глаза. Перед нею сидела её попутчица.

— Девушка, с вами всё в порядке? Приходила проводница, пробовала вас разбудить, но вы уснули… Скоро ваша станция…

Вера буркнула слова благодарности и собралась на выход. Странно, что сейчас для того, чтобы увидеть короткий сон—”киношку” потребовалась несколько часов.

Следующий сон-продолжение про Геллера приснился несколько дней спустя. Вера подумала, что в то время, пока не было снов, Геллер добирался в казённой карете коменданта в своё родовое поместье.

Вера снова оказалась в замке фон Шейнов и увидела встречу Геллера с отцом…

***

За несколько лет, в течение которых Геллер не был в своём родовом поместье, казалось, что фигура отца ещё больше ссутулилась, а волосы теперь полностью были седы. Геллер чувствовал себя виноватым в ухудшении здоровья отца. Геллер понимал, что отцу, в его преклонные годы, пришлось трудно: сначала получить весть о том, что его единственный сын без вести пропал, а потом… о том, что наследник чудесным образом воскрес и вернулся.

И тем не менее, его отцу предстояло вынести ещё один трудный разговор. Геллер был настроен крайне решительно:

— Отец, — во время путешествия в карете Геллер не единожды прокрутил в голове предстоящую беседу, и по его решительному тону отцу сразу стало понятно, что разговор предстоит очень серьезный, — Отец, я знаю, что ты будешь против. Но, я собираюсь жениться на девушке, которая меня спасла.

— Сынок, — голос отца был слаб, но в этой слабости слышались отголоски былой уверенности и внутренней силы. — Да, я против. Но… я знаю тебя, Геллер. Я знаю, как ты можешь проявлять упорство. — Отец запахнул домашний халат и встал перед огромным окном, — может быть это от меня… А может и от твоей матушки… да упокой Господь её душу… Да, мне не нравится твоя идея жениться на непонятной, неизвестной безродной девице… — при слове "девица" отец внимательно и вопрошающе посмотрел на Геллера.

— Отец, я не обесчестил девицу. И Вы можете мне верить, — искренне и уверенно заявил Геллер.

— Хорошо, — продолжил отец, — я верю тебе, сын мой. Мне не нравится эта затея. Но… Опять повторюсь, я знаю, каким ты можешь быть упрямым. Я понимаю, что сейчас ты не просишь моего отцовского благословения… Ты… — повисла неприятная пауза, но Геллер ждал, — Ты просто ставишь меня перед фактом, — закончил фразу отец. — Я услышал тебя, сын мой. Я понимаю, что ты мог тайно жениться в любой часовне, настоятель которой готов за звонкую монету венчать всех желающих. Ты, Геллер, не сделал этого. И это я тоже ценю. Я дам распоряжение своему нотариусу, чтобы он нашёл дворянский род, готовый вписать в свой реестр новое имя. Я тоже не могу позволить, чтобы моей невесткой стала безродная бродяжка. Пусть хотя бы на бумагах, мы соблюдём чистоту нашего рода…

— Благодарю, отец, о подобном я и не смел мечтать… — Геллер не ожидал, что отец, так просто согласится и… даже больше, поможет с новым именем для Мири.

— Как зовут твою бродяжку? — Устало просил отец.

— Её зовут Мири… и она не бродяжка!

— Сынок, давай подождём нотариуса… Твоя бродяжка станет не бродяжкой, когда получит новое имя… Иди отдыхай… я тоже отдохну, я устал…

***

Через несколько дней Вере приснилась ещё одна сцена с Геллером. Эту сцену, как и предыдущие, Вера тоже наблюдала со стороны…

***

Геллер и Зикхарт сидели в таверне. Это был их первый совместный поход в питейное заведение с момента возвращения Геллера.

— Ну, и как она? — Сально спросил Зикхарт, попутно ущипнув за бедро проходящую мимо него девушку с большим подносом напитков.

— Не понял? — Переспросил Геллер.

— Отцу ты можешь и не рассказывать подробности, — вальяжно развалился на стуле Зикхарт, — но, другу-то ты можешь сказать, как она в постели? Горячая штучка?

— Ты о ком? — Геллер, конечно, был разгорячён напитками, и тем не менее понимал, о ком говорит Зикхарт, но, хотел убедиться в своих догадках.

— Я о той девке, которую ты встретил. Как она, горяча? — Зикхарт был непринуждён и… искренен.

— Нет, Зикхард, — трезвея на ходу ответил Геллер, — я не тронул девушку. Не тронул, потому что она мне нравится, и я не хочу просто воспользоваться ею, я хочу жениться.

— Ну ты и лопух… дядя, — непосредственно сказал Зикхарт, — девка, можно сказать тебе сама подвернулась, а ты… ты как какой-то герой из романтических басен, играешь в благородного рыцаря. Мог бы просто… испортить девку и… забыть о ней. Делов-то на одну ночь…

— Зикхарт, — очень серьезно сказал Геллер, — эта, как ты говоришь "девка", спасла мне жизнь. Она заботилась обо мне, кормила и выхаживала меня, даже не зная кто я. Может для тебя и просто "портить" деревенских девок, но для меня… Мири не безродная девка, она — единственная и самая лучшая!

— Дядя, ты полный олух! — Пьяным голосом резюмировал Зикхарт, привлекая к себе на колени мимо проходящую подавальщицу, — учись у меня, дядя! — Таким же пьяным голосом комментировал происходящее Зикхарт, — Сегодня я проведу ночь с этой… цыпочкой, — сказал Зикхарт, глядя, на девушку, — а завтра с другой… А когда мои маменька с папенькой подберут для меня невесту, я молча пойду под венец с выгодной и удобной партией… а ты, дядя Геллер, будешь влачить жалкое существование со своей безродной бродяжкой из леса!

Геллеру очень хотелось ударить Зикхарта. Очень сильно хотелось ударить так, чтобы Зикхарт задохнулся от слов. Но… Геллер сдержался. Просто молча сделал большой глоток. Он думал о том, что его племянник поддержит его, а отец, наоборот, будет против. По факту получалось иначе: отец ему всячески помогал, хоть и без явного желания, а друг и товарищ Зикхарт, всячески хотел обидеть словами и "задеть" за живое…

Потом, допив кружку, Геллер поехал в родовое поместье отца… Просто уехал, оставив Зикхарта в таверне… Приближаясь к дому, Геллер, как никогда хотел вернуться за Мири, с новыми документами, говорящими о том, что Мири — отпрыск дворянского рода. Геллер хотел большую и пышную свадьбу, хотел чтобы Мири вошла в его родовое поместье не безродной бесприданницей, а его полноправной женой. Хотел детей и долгой спокойной жизни…

***

Месяц после возвращения из Крыма прошел буднично: Вера ходила в лицей, готовилась к контрольным по первой четверти, что-то делала по дому, ела, спала, снова просыпалась и… продолжала новый день по кругу: дом — лицей — домашние задания — сон.

Казалось, что жизнь проходила где-то за пределами большого мыльного пузыря, в котором застряла Вера. Она смотрела на мир сквозь мутную оболочку своего кокона, чувствовала себя отстраненной и далёкой от реальности. И лишь редкие сны о девушке из позднего Средневековья окрашивали серую действительность яркими штрихами. Иногда сны были настолько яркими, необычными и захватывающими, что просто хотелось остаться там и жить в другой реальности. Жить где угодно, но только не в скучном мире окружающей действительности.

На выходных позвонила тётушка Лида. Звонок любимой тёти и стал тем самым острым осколком из прошлого, который вдребезги разбил стеклянную стену между Верой и миром. Зазеркалье взорвалось болезненными воспоминаниями, которые Вера старалась от себя отогнать…

— Ой, Верунчик, — с воодушевлением рассказывала тётя Лида последние новости, — Валерчик мой, наконец-то вышел на пенсию по выслуге лет и сразу новую работу нашёл охранником в банке, — щебетала на другом конце провода тётушка и на душе у Веры становилось спокойнее и радостнее, что у тётушки хорошие новости, что их жизнь течёт размеренно… а Вере приходится разрываться между отцом и матерью и жить на два города. — А Ростик с Владом… — При упоминании имени Влада — лучшего друга сына тётушки, Ростика и первой любви Веры, тётушка запнулась, — Ой, извини, Верочка, — спохватилась тётушка, — я случайно про Влада ляпнула… Извини, меня… — тётушко огорчённо вздохнула.

— Всё в порядке, — поспешила успокоить Вера любимую тётушку, — я уже и забыла про Влада.

Вера откровенно врала — ничего она не забыла. И до сих пор при имени Влада у Веры предательски тряслись руки и подкашивались ноги. До сих пор Вера была влюблена по уши. В прямом смысле до дрожи в коленках.

— Ростик с Владом решили вместе… — что-то продолжала рассказывать тётушка, но Вера уже не слушала — перед её глазами стоял Влад. Такой, каким Вера его запомнила, когда ей было двенадцать. Таким, каким он был пару лет спустя на проводах Ростика на службу во флот — высоким, русоволосым, голубоглазым и широко улыбающимся Вере.

Вера не помнила день и час, когда без памяти влюбилась во Влада. Казалось, что Влад всегда присутствовал в жизни маленькой Веры. До сих пор Вера вспоминала почти ежедневный диалог тёти Лиды и Ростика:

— Мам, — кричал Ростик у входной двери, — я пошёл гулять с ребятами со двора!

— Рост, без Веры никаких гуляний, — ставила ультиматум тётушка.

— Ну, ма-а-ам, — канючил Ростик, — Вера опять будет под ногами мешаться и ябедничать! — И Ростик показывал Вере язык.

— Ростислав, — строго говорила тётя Лида, — или ты идёшь гулять с Верой, или никуда не идёшь!

В этот момент Ростик обречённо вздыхал и бурча себе под нос, ждал, пока Вера соберётся и пойдёт с ним. Во время игр с ребятами из двора, Ростик постоянно издевался над Верой и обзывал "ябедой-корябедой". Из всей их большой компании друзей только Влад защищал Веру от незаслуженных нападок Ростика. Именно Влад стал для Веры тем самым старшим братом, о котором она всегда мечтала. Влад никогда не относился к Вере, как к несмышлёнышу, или как Ростик, не считал, что ему навязывают младшую сестру, только чтобы контролировать куда он ходит и что делает.

Когда Ростик познакомился со своей первой девушкой, именно Влад просто молча брал Веру за руку и уводил гулять на набережную. Так он давал возможность Ростику пообщаться с девушкой наедине. А Вера глядя снизу вверх в голубые глаза Влада… влюблялась.

На проводах Ростика в военное училище Влад танцевал с Верой, широко улыбался своей белозубой улыбкой. И вдруг, когда часть большой шумной компании вышла на перекур, сказал:

— Ты знаешь, Вера, а ведь я тоже скоро уйду в армию. Скорее всего через полгода. Мне не так повезло, как Ростику с отчимом военным, который помог поступить в военное училище в родном городе… скорее всего меня отправят, куда отправят. Может быть и очень далеко…

Вера слушала Влада с открытым ртом. Молча слушала и таяла, как шарик мороженного в жаркий день.

— Ты будешь меня ждать? — Вдруг неожиданно спросил Влад.

Вера, покраснев до мочек ушей, выскочила как ошпаренная из комнаты на улицу. Вера бродила вдоль длинной многоэтажки, пытаясь унять бешеный стук сердца. Она не могла себе даже представить в самых смелых мечтах, что станет девушкой Влада. И не просто девушкой, а девушкой, которая ждёт из армии своего парня!

Почувствовав, что щёки уже не горят, а влажные ладони почти высохли, Вера вернулась в квартиру. Там она тихонько, как мышка, подошла к Владу, и пробормотала, стараясь избежать взгляда глаза в глаза:

— Да, буду! — И снова покраснев, убежала.

Вечером на следующий день Вера смущаясь рассказала тётушке о своём разговоре с Владом.

— Не нравится мне это, Верунчик, — вздохнула тётя Лида, — ты же понимаешь, что Влад взрослый молодой человек, а ты ещё девочка-подросток? Ему сейчас нужна взрослая девушка для секса, а тебе… пока рановато начинать сексом заниматься.

Вера это понимала и даже была полностью согласна с тётушкой, но ведь она и не собиралась заниматься сексом с Владом прямо сейчас. Через полгода он уйдёт в армию на целых два года, потом вернётся, они начнут встречаться, а уже потом, когда она станет совершеннолетней, они будут думать о сексе. Разве не так?

Вера, путаясь в словах, поделилась мыслями о будущем с любимой тётушкой.

— Верунчик, может быть и так, как ты думаешь, а может и по-другому… мы же не знаем своего будущего. Но всё равно, не нравится мне это…

А потом произошло то самое роковое событие. Ростика отпустили в первую увольнительную аж на целые сутки! В честь этого события Ростик решил собрать всех друзей и устроить вечеринку на пустыре позади дома с песнями под гитару. Как обычно, Вера была с друзьями Ростика.

Влад тоже был в числе приглашённых, но почему-то его до сих пор не было.

По кругу пошла вторая фляга с пивом. Кто-то из ребят соорудил костёр. Кто-то, уже в темноте было плохо видно, кажется это был Серёга, расчехлил гитару и первым запел. Ростик перехватил эстафету с песней и сказав дежурное: "Без бокала нет вокала" тоже запел. А Влада всё не было.

Кое-кто уже начал собираться домой и пить "на посошок". Другие собирались посидеть ещё немного… и тут из-за огромного валуна к компании подошёл Влад. Он был пьян и… был с девушкой.

— Знакомьтесь, камрады, — еле ворочая языком сказал торжественно Влад, приобнимая одной рукой незнакомую девушку, — это Светочка! Светуля, знакомься, — Влад широким жестом окинул отдыхающую компанию, — это мои лучшие друзья!

От неожиданности все замерли.

— Камрады, вы чего зависли? — Пьяным голосом спросил Влад, — давайте, наливайте за знакомство! За…

— Влад, — оборвал Ростик, — вообще-то у нас тусовка по поводу моей первой увольнительной! А ты, по-первых, опоздал…

— О! — Влад поднял вверх указательный палец, — опоздал! Мне "штрафную" за опоздание! Братка, — Влад полез обниматься с Ростиком, — ну, братуха, порадуйте за друга. Твой друг познакомился с будущей женой!

— Вера, ты где? — Неожиданно спросил Ростик, — мы уходим. Я отвезу тебя к маме.

Вера сидела в тени валуна не живая, ни мёртвая. Она была ошарашена настолько, что не могла вымолвить и слова.

Кто-то из молодых людей заметил Веру и показал Ростику на место, где она сидела обняв колени и глядя невидящим взглядом на костёр.

— Вера, идём! — Поднимая Веру строго сказал Ростик, и, придерживая её под руку увёл в сторону дома.

— А ты, — зло прошипел Ростик, поравнявшись рядом с Владом, — ну и козлина же ты! Предупреждал же тебя, падла, обидишь сеструху — на месте урою! — Продолжал шипеть Ростик, гневно глядя прямо в глаза Владу.

Вера стояла рядом с Ростиком в ступоре, с трудом понимая происходящее.

— Братан, ну чего ты? — Заплетающимся языком мямлил Влад, — ты же сам постоянно подкалывал её? Помнишь? И я тоже… это… пошутил…

— Мы родные! — Заорал Ростик, — Мы всегда знаем границы, когда можно шутить, а когда нет. И сестра может мне ответить! Помнишь, как я лысый ходил? Это она, — Ростик ткнул пальцем в сторону Веры, — меня ночью обкорнала, после того, как я её днём с матраса на море скинул. А ты… Она же тебе даже сдачи дать не сможет!

— Я думал, что она поймёт, что это шутка… — продолжал оправдываться Влад пьяным голосом.

— Шутка? Ах ты, тварь! — Ростик не удержался и с размаху ударил Влада под дых.

Влад согнулся от боли и неожиданности. Ребята, до этого момента молча наблюдавшие за перепалкой, вдруг, как по команде возмущенно загалдели:

— Это тебе, козёл, ещё Рост по-дружески вмазал!

— Реально, ты — баран, сам подогрел интерес девчонки, а потом… шутит он так! Мразь!

— Дебил, ты что не видел, что она ещё мелкая? Себя бы вспомнил, как ты в старшеклассницу влюбился, а она тебя отшила на глазах школы!

— Пойдём, отсюда, ребята. Хватит на этого клоуна смотреть!

— Да, пойдём по домам, — под ноги, всё ещё держащегося за живот Влада, полетел чей-то презрительный плевок. — Руки тебе больше не подам, скотина!

— Вот именно. Я-то думал, что перед тем как девчонке голову морочить, он как нормальный с братом поговорит, признается, что хочет жену себе воспитать! А он…

Ребята потянулись один за другим подальше от пустыря. Проходя мимо Ростика, кто-то из ребят уважительно пожимал руку на прощанье, кто-то одобрительно хлопал по плечу. Вера продолжала стоять молча.

— Пойдём и мы, сестрёнка, — Ростик потянул Веру за руку, — я тебе к матери отведу, она нам свой фирменный чай сделает. А для бабули я что-нибудь придумаю, почему ты у мамки осталась.

Вера шла молча, не сопротивляясь и не возражая. Казалось на её лице застыла безэмоциональная маска.

— Так, сестра, — строго сказал Ростик, — а давай-ка на лавку сядем, покурим, — и Ростик протянул Вере зажжённую сигарету, — на, затянись.

Вера послушно затянулась первой в своей жизни сигаретой и закашлялась. Вместе с кашлем из глаз брызнули слёзы.

— Всё хорошо, сестрёнка, — похлопал Ростик по плечу Веры, — ещё немного и придём к матери, она лучше тебя успокоит. Она всё знает.

Дверь открыл заспанный дядя Валера, из-за его спины выглядывала встревоженная тётя Лида. Глядя на опухшее от слёз лицо Веры, тётушка с внимательным прищуром посмотрела на Ростика, готовясь высказать сыну пару ласковых слов за то, что обидел Веру.

— Мам, это не я, — поспешил сказать Ростик, зная, что мать не будет долго разбираться и просто отвесит оплеуху. Когда речь касалась Веры, мать могла быть очень скорой на наказание. Ростик подмигнул в сторону дяди Валеры. Окончательно проснувшись, тётя поняла намёк сына.

— Валерчик, отведи Верунчика на кухню и сделай ей чаю, а я пока… — тётушка кинула в сторону Ростика быстрый гневный взгляд, — задам, сыночке, пару вопросов.

Через несколько минут тётушка вошла на кухню, обняла Веру и сказала:

— Гад он! И сволочь!

Вера снова разревелась.

Ростик пошёл домой, к бабуле, ещё не зная, что через полчаса он случайно познакомится с Юлькой, придёт домой под утро, получит втык от бабули и совершенно не выспавшийся, вернётся в училище.

На следующий день в дверь тёти Лиды позвонил Влад. Тётушка его не пустила на порог. Сквозь плотную дверь Вера почти не разбирала слова. Из громкой злой тирады тёти, она услышала только: "… ты гад… на хрена было морочить голову девчонке-малолетке?…", потом неразборчивое бормотание Влада, затем снова громкое от тёти: "…бесчестно, мразь ты…" и громкий звук пощёчины.

Вера едва успела отпрыгнуть от двери, боясь обнаружить себя подслушивающей. Тётушка зашла меча громы и молнии, обняла Веру и сказала:

— Подлец он, и не стóит тебя. Радуйся, что из него говно так рано вылезло! — Тётя Лида открыла настежь окно и закурила тонкую сигарету, выдыхая дым на улицу. — Не хочу выходить из квартиры, вдруг “он” там стоит.

Вера молча наблюдала за тётушкой, чувствуя, что тётя собирается с мыслями.

— Говорила я ему, — кивнула тётя Лида куда-то в сторону двери, — не раз говорила, чтобы даже не смел тебе давать надежду на отношения, если он сам к этому несерьёзно относится… Но сама знаешь — свои мозги другому не вставишь! Видела я, что к хорошему это не приведёт… Ведь сам, зараза, подогревал твои чувства. Не попадался бы лишний раз тебе на глаза, ты бы постепенно забыла о своей детской влюблённости…А так, все видели, как ты на него смотришь…

— Как все видели? — С испугом спросила Вера, — и все всё знали?

— Конечно, видели и знали. Мы же не слепые, — с ироничной ухмылкой ответила тётя Лида, туша окурок под струёй воды из-под крана, — А ты что не знала, что окружающие влюблённость замечают ещё раньше, чем сами влюблённые это понимают? Да и на виду всё было, Влад же у нас практически всё время с Ростиком был. А где ему ещё было быть? Мать постоянно на работе, отца нет. Да и мне, признаюсь, по-человечески было жалко пацана. Угробит же себя в одиночестве, без поддержки. Думала, что пусть лучше у нас на глазах с Ростиком играются, чем занимаются непонятно, чем в тесной малосемейке, которую матери выделили. А с нас не убудет, если пацанёнок тарелку супа съест. Хотя и не нравилось мне откровенно, что Ростик с Владом дружит. Неблагополучный он, какой-то, этот Влад. С детства такой: то штанишки рваные, то рубашка неглаженая. Одним словом — безалаберный оболтус. И учился кое-как, с двойки на тройку перебивался. Но то, что он сейчас отчебучил, вообще ни в какие ворота не лезет! Подумать только, приволочь какую-то девку на праздник друга без приглашения.

Вера и сама понимала, что все друзья Ростика после школы сразу поступили кто в военное училище, кто в институт. И только один Влад из всей компании ушёл туда, куда взяли — в “фазанку”. Ребята из компании Ростика неоднократно подкалывали Влада по этому поводу…

— А знаешь, Веруня, — сказала тётушка, ставя на плиту свою знаменитую турку, — а я даже рада, что Влад поступил как самый настоящий подонок. Тебе будет проще его забыть! Обидься на него, разозлись хорошенько и… пошли его ко всем чертям!

Несколько месяцев спустя Вера с родителями переехала из Крыма на юг Украины.

После того происшествия тётя Лида старалась не упоминать о Владе. Ростик тоже ничего не говорил. Бабуля, вообще перестала называть Влада по имени, и если и упоминала вскользь, то исключительно как “тот урод”. Из обрывочных разговоров о Владе Вера узнала, что он ушёл в армию и его отправили в какую-то далёкую "горячую точку” за границу. Обычно засланные в такие “миссии” ребята редко возвращались живыми и здоровыми. Если, вообще, возвращались… Просто “пушечное” мясо, как говорил дядя Валера.

Вера и сейчас, спустя столько лет, понимала, что Влад поступил подло: сначала при всех дал ей надежду на отношения, а потом, так же при всех выставил ее маленькой влюбленной дурочкой. Причём дурочкой, которая приняла шутку за чистую монету! Она даже понимала, что своим поступком Влад просто посмеялся над её первыми, настоящими и искренними чувствами… Вера часто себя успокаивала логическими доводами. Но вся логика вдребезги разбивалась о непроходящую влюблённость…

Бабуля, которая очень любила присказки и поговорки, часто говорила, что клин клином вышибают, и Вера юная и красивая. Стоит ей, Вере, только свистнуть и тут же налетят толпы ухажёров. Но, “свистеть” и намеренно привлекать к себе внимание парней Вере не хотелось. Она искренне считала, что любовь должна нагрянуть “нечаянно”. Как, например, случилось у Мири и Геллара. Разве Мири могла отчаянно желать, живя в глуши в лесной избушке, чтобы ей вдруг на голову свалится наследник знатного рода? Не могла. Это была случайная встреча.

И Вера очень надеялась, что в будущем жизнь Мири будет счастливой. Ведь именно такие радужные планы строил Геллер и делал всё, чтобы воплотить задуманное в реальность.

Но снов о Мири пока не было.

Вера предполагала, что сейчас Мири в ожидании Геллера просто живёт своей обычной жизнью лесной отшельницы, даже не догадываясь о том, что скоро её судьба кардинально изменится…

*Примечание автора: “фазанка”, она же хабзайка или фабзайка — жаргонное выражение, сокращённо от фабрично-заводского ученичества, означает профессионально-техническое училище самого низкого уровня.

Впервые, за несколько лет после переезда, на каникулах Вера не поехала в Крым. В лицее намечалось грандиозное мероприятие — "Красные и чёрные стороны любви", посвящённое проблемам в отношениях известных пар.

Вере досталась роль Мэри Остин, девушки Фредди Меркьюри. По какой-то нелепой случайности на роль Фредди выбрали Сашку, ученика классом младше. Возможно, это было связано с тем, что театральным кружком лицея руководил "сам" Витаминыч, который по совместительству был ещё и классным руководителем "физ-матиков" Сашкиного класса. Так или иначе, девятые, десятые и одиннадцатые классы перемешались в калейдоскопе ролей, причём почему-то на женские роли попали девушки из старших классов, а на мужские — парни из классов помладше.

К ежедневной нагрузке выпускного класса добавились ещё и репетиции. Времени до мероприятия оставалось мало, поэтому Витаминыч, как обычно, самолично и единогласно, решил посвятить каникулы репетициям.

Вера была вне себя от бешенства, но отказаться от роли в последний момент не могла. Да и с Сашкой неожиданно закрутился школьный роман.

Витаминыч иронизировал больше всех, мог прямо на уроке Вериного класса обратиться к Вере с просьбой "повлиять на Сашку", которому грозит "четвёрка" по алгебре и, соответственно, поставить под угрозу "медаль". Вера краснела, злилась, но тоже никак не могла повлиять на ситуацию: разрыв отношений с Сашкой моментально станет достоянием лицея и, ещё непонятно, будет лучше, или хуже. Да и простоватый юморист-Сашка из пригорода ей нравился.

Однажды учительница по рускому языку и литературе призналась Вере, что учителя на самом деле симпатизируют паре Веры и Сашки, и считают их роман одним из самых ярких и милых в истории школьных романов их лицея. Вере было очень приятно это слышать.

И тем не менее, с каникулами в Крыму Вера конкретно "пролетела".

В один из вечеров Сашка, как обычно, провёл Веру домой и побежал на последний рейс автобуса в свой пригород.

Вера прошла в пустой тёмный дом. Последнее время мать всё чаще стала возвращаться с работы поздно, иногда за полночь. Однажды, когда мать пришла глубокой ночью, Вера напрямую спросила с шуткой:

— У Вас, маменька-с, никак кавалер завёлся? Поздно-с возвращаться стали-с.

— Да какой кавалер, Вера, — показалось со злостью ответила мать, — мне замужества с твоим папенькой хватило с лихвой! — И более спокойно добавила, — с Аллочкой к Люське в гости зашли, винца выпить.

Тогда Вере было очень неприятно слышать нелестные высказывания в адрес отца, особенно от матери. Но, Вера промолчала. По горькому опыту она уже знала, что стоит поддержать разговор про отца и мать уже будет не остановить в потоке оскорблений.

Дома опять никого не было и Вера, приготовив ужин, поела сама, оставив тарелку с горячей едой для матери на столе вместе с запиской: "устала, ушла спать", со спокойной совестью заперлась в своей комнате.

Последние дни, действительно, были настолько насыщены событиями, что засыпалось с трудом. В какой-то момент сон победил мысли, лихорадочно роящиеся в голове и Вера погрузилась в красивый сказочный мир.

***

Под сводами огромной церкви, спокойно вмещавшей в себя многочисленных прихожан, стояла скромная свадебная процессия. Чета фон Питрейхов, семейный нотариус фон Шейнов, горничная Марта, Геллер в парадной мундире и Мири в белом платье с фатой.

Фрау Эвелина не переставала утирать слёзы кружевным платочком, герр Франц хмурил брови, сдерживая эмоции, всхлипывала молоденькая Марта…

Мири была прекрасна в своём атласном платье с кружевами, её глаза блестели от нахлынувших чувств. Было радостно от того, что Геллер выполнил своё обещание вернуться и забрать её с собой. Чувствовалось смущение от непривычного пышного наряда. А ещё, глядя на чету фон Питрейхов, Мири хотелось обнять их в знак благодарности. Фрау Эвелина приняла Мири, как любящая тётушка принимает любимую племянницу — множеством подарков. Особенно красивым было подвенечное платье, в котором Мири и стояла сейчас перед алтарём.

Именно с этой скромной свадьбы начался самый счастливый период в жизни Мири.

***

Вера на миг проснулась от шагов матери по бетонированному двору. Услышала звук открывающейся входной двери, потом шлёпающие шаги по выложенному плиткой полу кухни. Минута тишины. Похоже, мать увидела оставленный для неё ужин и записку. Шаги прошли мимо её комнаты. Вера облегчённо вздохнула и снова погрузилась в прекрасный сказочный сон.

***

После брачной церемонии, нотариус вернулся в поместье отца Геллера. Геллер продолжил службу: рано уходил, заезжал на обед, снова уезжал и возвращался к ужину.

Мири опасалась, что в огромном чужом городе, ей нечем будет заняться, но благодаря фрау Эвелине день Мири был расписан буквально по минутам: утром занятие с учителем…

— О, боже, Мири, каждая дворянка должна быть образована! — Так сказала фрау Эвелина и не успела Мири опомниться, как все утренние часы были посвящены чтению, письму и математике под чутким контролем фрау Эвелины.

— Запомни, Мири, — строгим и не терпящим возражений голосом сообщала фрау Питрейх, — замужним дамам не пристало принимать без сопровождения старших дам мужчин в отсутствие законного супруга!

И фрау Эвелина, сидя за вышивкой, наблюдала, как старенький профессор обучает Мири грамоте и счёту.

— Да-да, Мири, — говорила фрау Эвелина после обеда, — дворянский титул обязывает уметь играть на музыкальном инструменте и танцевать бальные танцы.

И вот уже в их маленьком домике с завидной периодичностью появляется то учительница игры на клавесине и новый клавесин, для которого сразу находится свободное место, то учитель танцев, и фрау Эвелина уже руководит слугами, чтобы освободить зал для занятий.

В некоторые моменты Мири уставала от учения, от соблюдения этикета, от игры на клавесине, от которого пальцы болели больше, чем от растирания трав в порошок, от сложных и непонятных танцев… Но, потом они с фрау Эвелиной выходили в гости к очередным знакомым фрау Питрейх, и Мири понимала, что не хочет выглядеть на фоне столичных барышень необразованной деревенской простушкой. И Мири принималась за обучение с особым рвением: ей хотелось доказать самой себе, что она, цыганский приёмыш и бывшая отшельница, ничем не хуже сверстниц, которые обучались грамоте с детства…

И уже неудобные корсеты не казались такими неудобными. Многочисленные шпильки, уже не так впивались в кожу головы, на кружевных манжетах всё меньше оставалось чернильных клякс после уроков письма и математики.

Больше всего Мири нравилось играть на клавесине. Музыка казалась Мири настоящим волшебством: вот она легко трогает пальцами клавиши и инструмент послушно выдаёт чарующую мелодию. В мелодиях, которые рождались из-под пальцев Мири были все воспоминания о прошлом: вот так цокали копыта лошадей, тянущих за собой цыганские кибитки, а вот так танцевали молодые цыганки, вспенивая руками широкие яркие юбки, а так пел ветер над хлипкой крышей лесного домика Мири…

***

День выступления неумолимо приближался. За неделю до назначенного дня "Икс", даже строгий Витаминыч ослабил требования для участников постановки. Впрочем, и сам Витаминыч чуть ли не в последний момент взял на себя непростую роль "папаши Луи Лепле" и теперь был одновременно и режиссёром и актёром.

Накануне представления Вера изрядно волновалась обо всём сразу. Думала о том, что хотела просто отбыть в ненавистном городе несколько лет учёбы тихо-мирно но, поддавшись на воодушевлённую речь Витаминыча согласилась на прослушивание и… попала в самую гущу событий. Не хотела заводить романы, чтобы ничто в нужный момент не мешало Вере по-тихому слинять из ненавистного города и вот… "вляпалась" в школьный роман, да и ещё и парнем младше. Хотела поехать на каникулы в Крым, к родственникам и друзьям, а вместо этого репетировала дурацкое выступление, из-за которого сейчас чувствует себя, вдобавок ко всему, как на иголках…

"Так, всё, хватит," — сказала себе мысленно Вера, ещё раз погладила своё платье для выступления в стиле 80-х годов и резко, чтобы не передумать, клацнула выключателем. Уже в темноте Вера быстро юркнула под одеяло…

***

— Я не готова к балу, — мотала головой Мири, закрывая лицо руками, — меня поднимут на смех, меня будут ненавидеть.

— Ты готова, — обычным безапелляционным тоном заявила фрау Эвелина, — а по поводу ненавидеть… тебя УЖЕ ненавидят! Просто представь скольким столичным барышням и их мамашам ты разбила сердце, выйдя замуж за одного из самых завидных женихов. Так что, да, милочка, тебя ненавидят и готовы сожрать живьём! Но, милая, — продолжала фрау Эвелина, — ты не можешь вечно прятаться. Тем более это может негативно сказаться на карьере Геллера.

При упоминании Геллера разум Мири, затуманенный эмоциями, обычно трезвел и откуда-то сами собой появлялись силы. Фрау Эвелина сотню раз права, Мири должна показать себя!

***

Вера проснулась среди ночи. Это случайное совпадение, что героине её снов Мири предстоит важный выход в "высшее общество", а ей — Вере, не менее важное выступление? Или просто события в жизни Мири близятся к какому-то кульминационному моменту?

Размышляя о совпадениях, Вера снова уснула, уже без снов о Мири.

Утро началось с суеты. А всё потому, что ночью прошёл ливень. К утру уже противно моросило. В сложившихся условиях нужно было каким-то образом упаковать платье и туфли, так чтобы не помять и не испортить под дождём. А ещё прическа! А макияж?!

"Вот бы на машине", — подумала Вера и стала перебирать знакомых, которые могли бы её подвезти.

Внезапно зазвонил телефон.

— Погода — дрянь, — без приветствия начал Сашка, — за тобой заехать? Отцу по делам надо, так что он может нас отвезти на машине.

— Да, спасибо, — сразу согласилась Вера, — заезжай!

И быстро сбросила вызов, чтобы не передумать. Не при таких обстоятельствах Вера хотела бы познакомиться с отцом Сашки. Даже больше, она ни при каких обстоятельствах не хотела знакомиться с родителями парня, с которым у них… всего лишь школьный роман без продолжения. Но сейчас Вера приняла решение выбрать меньшее из зол: лучше знакомство с папой, чем прыгать через грязь и лужи с платьем на плече.

К счастью для Веры, отец Сашки вёл себя тактично: представился по имени-отчеству, сказал дежурное "приятно познакомиться" и молча отвёз Веру и Сашку к лицею.

Выступление тоже прошло отлично: Вера великолепно выглядела в своём наряде, стилизованном под "восьмидесятые", и роль была ею сыграна на "ура". Какой-то пацанёнок из младших классов, со шкодным вихром на макушке, даже подарил ей букетик уже изрядно потрёпанных цветов.

Сашка тоже отлично смотрелся в белых брюках и белой футболке без рукавов (из этических соображений, Витаминыч решил не повторять слишком экстравагантный наряд настоящего Фредди). Когда мальчишка подарил Вере цветы, Сашка с лёгкой ревностью буркнул под нос, что-то о "малолетних Казановах", которые дарят цветы взрослым девушкам. Веру это развеселило настолько, что напрочь забылся мандраж, с которым она выходила на сцену.

День был ярким и незабываемым. Веру и других актёров постановки фотографировали для местных новостей по отдельности и группой, у них брали интервью для телеканала…

Уже засыпая от усталости и пережитых волнений, Вера подумала о первом бале Мири. И, внезапно, получила ответ во сне.

***

Заранее было решено, что Мири, сразу после официального представления четы фон Шейнов, перейдёт под опеку фрау Эвелины. Геллер будет периодически приглашать супругу на танцы, которые Мири танцевала лучше всего. Конечно же, так решила фрау Эвелина, Мири и Геллер согласились молча. Герр фон Питрейх тоже согласился, после глубокого вздоха с закатыванием глаз, всем видом показывая, что он принимает неизбежное. Впрочем, это было типичное общение фон Питрейхов: немногословный герр Франц скрепя сердце, всегда в конечном итоге соглашался с идеями, которыми фонтанировала энергичная фрау Эвелина.

С громко бьющимся от волнения сердцем Мири, под руку с Геллером, вошла в огромный бальный зал. Под высокими сводами зала висели огромные хрустальные люстры, стены были украшены многочисленными картинами в золочёных рамах, банкетки и стулья с резными ножками, расставленные по периметру, были обиты бархатом с золотым шитьём… глаза Мири разбегались от богатства и великолепия. Могла ли представить она, вчерашняя отшельница, живущая в лесном домике, что когда-то войдёт под руку с законным мужем в самый "высший свет"?

"Помни, Мири, что нельзя показывать удивление, — в голове сами собой всплыли наставления фрау Эвелины, — веди себя так, как… как будто вокруг тебя знакомый лес!"

Мири представила вокруг себя привычный лес. И правда, волнение стало намного меньше…

— Герр фон Шейн, фрау фон Шейн…

Мири сдержанно улыбнулась и сделала реверанс, как учила фрау Эвелина

— Герр… фрау…

Ещё одна благосклонная улыбка и ещё один реверанс. Потом ещё. И ещё…

"О, боже, когда же это закончится?" — Подумала Мири, продолжая дарить улыбки и реверансы.

Фрау Эвелина с удовлетворением наблюдала за воспитанницей: "Кто бы мог подумать, что из лесной дикарки, получится светская дама?". Фрау Эвелина готова была лопнуть от гордости за свои воспитательские таланты, но… фрау фон Питрейх была светской дамой до мозга костей, поэтому все эмоции держала под плотной маской самоконтроля.

Наконец, обязательные реверансы и расшаркивания закончились. Геллер подвёл Мири к фрау Эвелине и с поклоном, отошёл к мужчинам, собравшимся группой возле противоположной стены бального зала.

— Я горжусь твоими достижениями, — прикрывая нижнюю половину лица, шёпотом произнесла фрау Эвелина.

Глаза Мири засветились от счастья и гордости за себя.

— Ну, вот, началось, — обречённо вздохнула фрау Эвелина увидев матрону, окружённую стайкой молодых барышень, направлявшихся в их сторону. Не убирая веера добавила уже склонив голову в сторону Мири, — молчи и опусти глазки в пол, ты — скромная провинциалка! Я сама буду разговаривать с этими "львицами".

И снова начались реверансы.

Мири вполуха слушала щебетание фрау Эвелины с матроной. О чём они говорят? Мири лишь отчасти улавливала смысл светской беседы. Одно Мири понимала точно — фрау Эвелина пытается как можно больше сказать ни о чём, и лишь немного и вскользь о самой Мири.

— Любопытные сороки, — не сдержала эмоций фрау Эвелина, когда матрона с барышнями отошли на приличное расстояние, — о, мой бог, опять!

К Мири и фрау Питрейх подошла очередная матрона, окружённая молодыми барышнями.

Когда церемониймейстер объявил начало бала, фрау Эвелина вздохнула с явным облегчением:

— Иди, покажи им, как надо вальсировать! А я пока выпью шампанского, устала я сочинять сказки и распутывать паутину интриг. Ох, и взбудоражил ваш с Геллером брак это тихое болотце! — С нескрываемой насмешкой добавила фрау Эвелина.

Под руку с Геллером Мири вышла на паркет.

Первая половина бала прошла без происшествий. После бокала шампанского и лёгких закусок, Мири начала чувствовать себя намного раскованнее.

Снова начались танцы. С ощущением внутреннего освобождения, Геллер и Мири закружились в вальсе.

Внезапно кто-то наступил на длинный подол платья Мири, и если бы не подхвативший её на руки Геллер, Мири бы упала на вощёный паркетный пол. Мири оглянулась на неё в упор, с высокомерным пренебрежением, злорадно ухмыляясь смотрела какая-то барышня. Глаза Мири сверкнули холодным негодованием… через несколько секунд, нахалка с криком рухнула на пакет. От боли та завыла и скорчилась. Вокруг упавшей девушки собралась толпа. Бал был безвозвратно испорчен. Безучастные гости потянулись цепочками к выходу.

Неизвестно откуда вынырнувшая в суматохе фрау Эвелина, подхватила под руку Мири и потащила к карете.

В карете Мири трясло. Она сама не понимала, почему её лихорадит до холодного пота. К горлу подкатывал противный липкий ком. Поднеся одну руку ко рту, Мири отчаянно замахала второй с требованием остановиться. Мири буквально выпрыгнула из резко затормозившей кареты и её вырвало прямо на мостовую.

— О-ля-ля, — с французским акцентом загадочно выдала фрау Эвелина, протягивая Мири кружевной платок.

Геллер стоял в полной растерянности.

— Мальчик мой, — притрагиваясь кончиками пальцев к локтю Геллера, спокойно произнесла фрау Эвелина, — помогите супруге дойти до кареты. И прикажите кучеру не гнать, как на пожар. Спокойнее, спокойнее…

Всю оставшуюся дорогу фрау Эвелина загадочно посматривала на Мири.

На следующий день фрау Эвелина пришла с самого утра вместе с доктором. Несмотря на протесты Мири и заверения, что она просто переволновалась на балу, фрау Эвелина настояла на осмотре доктора.

— Герр, доктор, да? — Загадочно спросила фрау Эвелина после осмотра Мири.

— На данном сроке не могу сказать с уверенностью, — спокойно ответил семейный доктор, — но с высокой вероятностью могу предположить, что у фрау фон Шейн будет ребёнок.

— О, да! — Воскликнула фрау Эвелина и побежала разносить благую весть знакомым.

Через несколько дней после занятий фрау Эвелина как бы невзначай проронила:

— Я знаю, что это ты, Мири, сглазила ту барышню на балу! Не знаю, как ты это сделала, но мне понравилось… бах, и перелом лодыжки, и после паузы добавила, — так и надо этой завистливой жабе, нечего таращиться на чужих мужей и топтаться по платьям их жён! Будет теперь весь сезон сидеть под опекой нянек!

Мири не ожидала такой эмоциональной реакции от фрау Эвелины, поэтому молча смотрела в ответ.

— Тебе бы, милая, — продолжала фрау Эвелина, — научиться контролировать свои… эммм… способности.

— Как контролировать? — Искренне спросила Мири.

— О, мой бог, — закатывая глаза вздохнула фрау Эвелина, — тебя, вообще, хоть чему-то учили в детстве? — После паузы, сама же и ответила, — понятно, что не учили! Какое же счастье, что есть я и мои не растраченные воспитательские таланты!

Довольная своей шуткой фрау Эвелина засмеялась.

Мири тоже улыбнулась. Действительно, фрау Эвелина очень многому научила Мири. И сейчас Мири не могла бы себе даже представить, что бы произошло, если бы не энергичная фрау Эвелина со своей заботой и пониманием…

***

Вера проснулась до звонка будильника от непонятной внутренней тревоги. Какими-то самыми тонкими фибрами души Вера ощущала, что история о Мири приближается к кульминационному моменту. Слишком сказочной и беззаботной была Венская жизнь Мири и Геллера, чтобы быть реальной историей из жизни. А ещё Вера понимала, что жизнь Мири, показываемая ей во снах, это очень важный урок, который преподносят Вере откуда-то "свыше".

Религиозной она не была, всю веру ей напрочь отбила бабушка по маме — фанатичная прихожанка баптистской церкви. Так сложилось, что Вера слишком рано увлеклась точными науками, чтобы предполагать, что "добрый бородатый дедуля" сидящий на облаке, не имеет отношения к жизни нескольких миллиардов человек, снующих, как муравьишки, по "голубому шарику".

С другой стороны, Вера понимала, что и в точных науках очень много непознанных "пробелов" и лазеек. И именно через эти лазейки в их материальный и реальный Мир проникают осколки из других Миров. Ну, действительно, не просто же так, ни с того ни с сего, Вере стали приходить сны о девушке Мири, с которой их разделяло время и пространство.

Настойчиво и противно зазвонил будильник. Вера вздохнула и вернулась в свою обычную, привычную жизнь…

Формат последующие снов и видений о Мири был совершенно иным.

Иногда перед глазами Веры просто сами собой всплывали, как будто нарисованные, картинки-открытки. Впервые это произошло по пути из лицея. Вера сидела возле окна в рейсовом автобусе и прямо на грязном стекле промелькнуло несколько "открыток". На первой "открытке", Мири и Геллер склонились над колыбелью, в стороне стояла горничная в кружевном чепце со стопкой пелёнок в руках, где-то на заднем плане чета Питрейхов. На второй "открытке" Вера увидела Мири и Геллера мирно прогуливающихся по парку под руку, позади них горничная тащила за собой детский экипаж с мирно посапывающим малышом. На третьей "открытке", Мири стояла в дверном проёме, придерживая тяжёлую дверь, с улыбкой глядя, как малышка в пышном кружевном платьице обнимает стоящего на одном колене Геллера. На четвёртой "открытке" был показан светский приём: Геллер под руку с Мири стояли возле незнакомых людей, в то время как горничная, несла на руках девочку. На пятой "открытке" девочка стояла возле игрушечного замка и ещё по-детски непослушными пальчиками пыталась поставить на башенку миниатюрную фарфоровую куклу. На последней открытке было отчётливо видно, что у девочки тёмные, почти чёрные глаза…

— Девушка, передайте, пожалуйста, за проезд, — чья-то рука бесцеремонно похлопала Веру по плечу. Вера обернулась, чтобы взять деньги и слайд-шоу моментально испарилось.

"Значит, — размышляла про себя Вера, — Мири родила девочку. И судя по окружающей обстановке, они пока ещё живут в Вене".

Такими "показами" картинок и короткими снами, в которых, как на старой монохромной кинохронике без звука, Вера видела эпизоды из спокойной жизни Мири, Геллера и их дочери. Вера наблюдала, как малышка неуклюже ходит в своём пышном платьице, как играет с игрушками, бегает по лугу с Тото, как Мири и Геллер, держась за руки, наблюдают за беззаботной девчушкой.

Так продолжалось несколько месяцев. И Вера уже даже привыкла получать такие "хроники" о жизни, пока в одну весеннюю грозовую ночь не "прилетел" яркий тревожный сон.

***

Было время ужина. В гости к Мири и Геллеру, по сложившемуся обычаю заглянули герр и фрау Питрейх. Фрау Эвелина с умилением смотрела, как светловолосая малышка пытается самостоятельно есть. Всё личико девочки было испачкано крошками и капельками соуса. Заметно было, что пышное кружевное платьице, на горловину которого предусмотрительно была накинута белоснежная салфетка с вензелями, были изрядно испачканы.

Марта пыталась украдкой вытереть личико, но девочка, видимо решив, что у неё отбирают ложку, решительно кричала: "я сама" и уворачивалась от утираний.

Милую семейную картину прервал взволнованный приход дворецкого. Даже не приход. Со взъерошенной шевелюрой дворецкий с перекошенной в плечах ливрее, ворвался в гостиную:

— Простите герр фон Шейн, простите, — поправляя ливрею и приглаживая пятернёй волосы, лепетал дворецкий, — но… герр Зикхарт требовал пропустить его…

Следом за дворецким в гостиную влетел разъярённый Зикхарт. Одежда и обувь Зикхарта были покрыты комьями грязи, которая сейчас, медленно высыхая, падала на светлый пушистый ковёр гостиной. Да и от самого Зикхарта несло застарелым запахом немытого тела и конского пота. По внешнему виду Зикхарта можно было предположить, что он гнал на лошадях от самого родового поместья фон Шейнов до дома Геллера.

— Это уже переходит все границы, Геллер, — игнорируя приветствия, орал Зикхарт…

Малышка от испуга, скривила перепачканные едой губы, готовясь зареветь в любой момент.

— Марта, — вмешалась Мири, предчувствуя предстоящий рёв дочери, — отведи, пожалуйста, Анику в детскую.

Зикхарт кинул в сторону Мири пренебрежительный взгляд и демонстративно сплюнул под ноги.

Марта с малышкой на руках скрылась за дверью гостиной.

— Я смотрю, Геллер, — с высокомерным презрением продолжал Зикхарт, — ты совсем бюргером стал: гостиная, детская, светский ужин, гости… — полный злобы взгляд остановился на чете Питрейхов.

— Нам, наверное, пора домой, дорогая… — осторожно произнёс герр Франц.

— Будьте любезны остаться, герр комендант, — как можно более спокойно произнёс Геллер, — мне кажется, что это мой племянник забыл о манерах, врываясь в непотребном виде без предупреждения! — И добавил, уже нарочито уважительно обращаясь непосредственно к Зикхарту, — потрудись объясниться! Почему ты врываешься в мой дом, запугиваешь мою прислугу и пугаешь мою дочь!

— Твой до-о-ом? — С ироничной ухмылкой протянул Зикхарт, — твой дом, дядя, в поместье, смею тебе напомнить. А этот… бордель, — Зикхарт окинул гостиную брезгливым взглядом, — ты, дядя, создал исключительно для своей портовой шлю…

Пощёчина, которой Геллер наградил племянника, прервала поток ругательств.

— Пошёл вон, — тихо, и при этом чётко выговаривая каждое слово произнёс Геллер и указал Зикхарту на дверь. — Если хочешь что-то сказать, — спокойно продолжил Геллер, — потрудись принять соответствующий вид и доложи о своём приходе. А лучше, пришли курьера. А сейчас, — голос Геллера становился громче, — вон из моего дома!

С горящей от пощёчины щекой, Зикхарт ещё раз, горящими от злости глазами, окинул присутствующих, смачно плюнул прямо на белоснежный ковёр и чертыхаясь вышел, громко хлопнув дверью.

— Какой невоспитанный молодой человек, — со своего места подала голос фрау Эвелина.

— Вы правы, — согласился Геллер, — ну, а что вы хотите? Единственный избалованный сын своего отца, промотавший всё своё состояние…

Ужин возобновился, подали десерт. Геллер, Мири и чета фон Питрейхов молча ковыряли вилками нежнейшее суфле: аппетит пропал, но все понимали, что резкий уход гостей только усугубит неприятное впечатление от внезапного появления Зикхарта.

Стараясь отвлечь внимание от происшествия, Фрау Эвелина даже рассказала несколько последних сплетен. Все натянуто, но с благодарностью, улыбнулись.

Уже намного позже, лёжа в постели в обнимку с Геллером, Мири напрямую задала вопрос о поведении Зикхарта. Нехотя Геллер рассказал, что Зикхарт, после ранней кончины отца очень быстро промотал наследство. Привыкнув в жизни на широкую ногу, Зикхарт решил заполучить наследство Геллера на правах единственного внука мужского пола рода фон Шейнов.

Первый раз Зикхарт начал борьбу за наследство, когда Геллера считали погибшим. Но Геллер вернулся живым и здоровым.

Последующие попытки Зикхарта были направлены на дискредитацию документов Мири. Мол, Мири безродная дикарка и, соответственно, не имеет права ни на запись в фамильном реестре, ни на наследство. И в этот раз Зикхарт тоже остался "с носом", потому что нотариус нашёл для Мири приёмную семью и сделал официальные документы.

Сейчас, пользуясь тем, что отец Геллера стар и слаб, а Геллер живёт в столице, Зикхарт возобновил притязания на наследство. Но и тут ему не повезло: отец Геллера, хоть и слаб телом, вполне здрав духом и был не намерен отдавать родовое поместье разгильдяю Зикхарту. Более того, сейчас появилась Аника — законная и прямая наследница рода фон Шейнов.

Мири слушала рассказ Геллера нежно поглаживая его плечо.

— Почему ты никогда не говорил об этом мне, любовь моя? — Не удержалась от вопроса Мири.

— Не хотел тебя беспокоить, мой ангел. Тебе и без этого трудно, — обнимая крепче Мири и целуя её в макушку, ответил Геллер, — ты готова была ради меня променять спокойную жизнь в лесной избушке на полную злых козней столичную жизнь. И я бесконечно благодарен тебе, милая, за твою любовь, за то что ты была рядом, за то что стала матерью нашей Аники…

— А что делать с Зикхартом? — Озадачено спросила Мири.

— Не волнуйся, мой ангел, я возьму отпуск и съезжу в поместье отца уладить дела.

— Мы вместе поедем в поместье, — решительно сказала Мири, — и не спорь, дорогой, я считаю, что так будет правильно.

— Благодарю, мой ангел! — Геллер притянул стройное тело Мири к себе, — благодарю за твою мудрость и… за всё, что ты делаешь ради меня!

Через несколько дней казённая карета выехала за пределы Вены. Сидя на одной стороне и украдкой держась за руки, Геллер и Мири с родительским умилением наблюдали за Аникой. Малышка не хотела сидеть спокойно на руках у Марты: Аника взбиралась ногами на сиденье, строила смешные рожицы и постоянно требовала смотреть туда, куда показывал её маленький пальчик.

— Мати, тичка, — по-детски коверкая слова, говорила Аника и тыкала пальчиком в окошко.

— Эту птичку называют "ворона", — улыбаясь говорила Мири.

— Ага, ваёна, — повторяла Аника, и снова показывала в окно, — матити, тлавка!

Мири посмотрела на траву, куда указывал пальчик Аники…

…трава — ослепляющая вспышка света… на траве лежала окровавленная женщина, возле которой плакала маленькая девочка… возле них стояла старуха Гюли:

— Вспомнила, Мири? Да, эта маленькая девочка — ты. Мири, сейчас ты едешь навстречу судьбе. Прости, Мири, я ничем не могу тебе помочь

… вспышка света — трава… Мири очнулась от наваждения.

— Тебе нехорошо, дорогая? — Заботливо поинтересовался Геллер, глядя на покрытый испариной лоб жены.

— Тошнит немного, душно, — слабым голосом ответила Мири, утирая со лба пот кружевным платком.

— Эй, кучер, тормози, — крикнул в открытое окно Геллер и кучер послушно остановил коней.

Мири вышла на свежий воздух под руку с Геллером. Пользуясь остановкой, Марта выпустила из клетки Тото. Ошалевший от сидения взаперти пёс с удовольствием побежал по лугу. Аника с хохотом побежала за собакой. Со вздохом подобрав юбки, Марта побежала вслед за шустрой Аникой.

— Мне кажется, любовь моя, — всё ещё слабым голосом сказала Мири, — моё состояние похоже на то, когда я ждала Анику…

— У нас будет сын? — От внезапно нахлынувшей гордости, Геллер подхватил за талию Мири и закружил по полю.

— Отпусти, дорогой, — с улыбкой попросила Мири, — пока это всего лишь предположение. Возможно меня просто укачало в дороге.

Наконец, Марте удалось поймать Анику. Девочка упиралась изо всех сил, но нянька тоже была непреклонна и Аника была усажена на место. Мири позвала Тото и пёс снова занял своё место в клетке на задке кареты. Путешествие продолжилось.

***

Вера проснулась с дикой головной болью. Казалось, что на голову надели тяжелейший обруч, стягивающий лоб и затылок, в висках немилосердно пульсировало. Борясь с головокружением, Вера, придерживаясь стен и дверных проёмов, дошла до прихожей. Долго рыскала в коробке с лекарствами, в поисках спасительной таблетки от головной боли. Нашла. Трясущимися руками налила стакан воды, запила таблетку. Ноги подкашивались, желудок бурлил, грозя тошнотой… На полном "автопилоте" Вера позвонила сначала однокласснице, попросила предупредить, что в лицей она просто не сможет дойти. Потом позвонила матери. Мать сказала, что если Вере будет совсем плохо звонить в "скорую".

Всё также, медленно передвигаясь вдоль стены, Вера вернулась в свою комнату и рухнула на кровать.

На Веру обрушивались образы из жизни Мири. Создавалось впечатление, что кто-то "свыше" решил не медлить и показать о жизни Мири "всё": причём здесь и сейчас.

Закрывая глаза, Вера перенеслась в родовое поместье фон Шейнов.

***

— Ах, милочка, ну, право, к чему это всё? — Капризничал отец Геллера, когда служанка, под строгим наблюдением Мири, ставила перед ногами старика горячий таз с отваром трав.

— Герр фон Шейн, — спокойно, как ребёнка, уговаривала старика Мири, — мы же с вами оговаривали, что ванночки для ног помогут вашей подагре.

— Детка, прошу называйте меня батюшкой, или отцом, — с кряхтением опуская ноги в таз, ворчал герр фон Шейн, — а Вы сыграете мне, чтобы скрасить сею… пренеприятнейшую процедуру?

— Хорошо, батюшка, — соглашалась Мири, усаживаясь за старинный, немного расстроенный клавесин.

Геллер был потрясён до глубины души реакцией отца. Он ожидал что появление Мири и Аники в родовом поместье будет сопровождаться ежедневным брюзжанием и ворчаниями отца. А вместо этого Геллер увидел… как постоянные глубокие хмурые морщины на лице отца разглаживаются, а губы, привыкшие быть постоянно стиснутыми, расплываются в неуверенной улыбке, когда глаза старика видели Мири или Анику.

Без лишних слов Мири, надев простое платье и подвязавшись передником, прошлась по полям и собрала травы. Привычно приготовила мази и отвары, чтобы облегчить старику боль в суставах. Герр фон Шейн вяло сопротивлялся, но видно было, что в душе ему невероятно приятны внимание и забота со стороны невестки. И вообще, герр фон Шейн был удивлён, видя перед собой Мири, ставшую за время жизни в столице самой настоящей светской дамой. Ну, да, были у Мири проявления "дикарства"… вот и сейчас, эта неугомонная, велела притащить очередную припарку для ног. Но… стоит признать после припарок и растираний мазями невестки боли становились слабее. А ещё, эта негодница, прекрасно играла на стареньком клавесине.

В такие минуты, паря старческие ноги в душистых травах и слушая игру Мири, герр фон Шейн на мгновения забывал, что сын с невесткой приехали в поместье не по своей воле, а из-за многочисленных каверз Зикхарта.

Вот и сейчас, наглый внучок, решил напомнить о своём существовании бестактным появлением.

Зикхарт, как обычно, ввалился без предупреждения. Он стоял посреди огромного зала и ругался на всех и вся.

Ругался на старика деда, которого заворожила лярва-невестка, из-за чего дед лишает наследства законного внука. Ругался на Мири, которая притащилась сюда ради того, чтобы обделить его, Зикхарта наследством в пользу своих бастардов… Ругался на Геллера, что тот жил припеваючи в столице, а когда вопрос "запах деньгами", вспомнил о заброшенном родовом поместье.

Когда ворвался Зикхарт, Мири прекратила игру и сейчас молча сидела за открытым клавесином. Герр фон Шейн со старческой снисходительностью спокойно слушал брань Зикхарта, ожидая пока поток брани из уст внука, наконец, иссякнет. В какой-то момент Зикхарт, действительно, иссяк.

— Всё? Высказался? — Равнодушно спросил герр фон Шейн, — а теперь пошёл прочь из моего дома.

— Ты… — зашипел Зикхарт.

— Я, — также равнодушно перебивая внука, продолжил дед, — не виноват в том, что твои родители избаловали тебя, Зикхарт. Не виноват, что твой батюшка оставил тебе скудное наследство. Не виноват в том, что ты, дорогой внук, кутил и бросался деньгами без счёта. А теперь, Зикхарт, ты получаешь то, что заслужил. И я не намерен отдавать своё поместье в руки такого безответственного мота, как ты. В своё время я, продолжатель рода Шейнов, приложил немало усилий, чтобы стабилизировать доходы поместья и обеспечить приданым своих дочерей. Заметь, Зикхарт, моя дочь, твоя матушка, идя под венец с твоим батюшкой… да упокоит господь, его душу… добавила к поместью твоего батюшки внушительный кусок восточных земель Шейнов. Это была честная брачная сделка. А то, что вы, на пару с батюшкой, угробили земли, не моя вина. А теперь я тоже высказался и мне больше нечего добавить. Иди своей дорогой!

Герр фон Шейн демонстративно отвернулся от Зикхарта и посмотрел на притихшую Мири:

— Продолжай играть, детка, попросил он, — как видишь, мой внук уже покидает нас.

Зикхарт не менее демонстративно прошёл через залу громко бряцая шпорами и одним ударом ноги выбил из под ног герра фон Шейна таз с уже остывшей водой для припарки.

Мири громко ойкнула и бросилась поднимать откатившийся в сторону таз.

— Не трогай, детка, — с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул, ледяным тоном произнёс герр фон Шейн, и добавил с разочарованием в голосе, уже обращаясь к Зикхарту, — Зикхарт, ты катишься по наклонной в пропасть. Но мне уже не жаль тебя. Ты слишком долго сеял смуту среди моих крестьян, чтобы сейчас твои выходки сошли тебе с рук. Иди прочь сам, или конюшие вышвырнут тебя, как шелудивого пса.

Уходя, Зикхарт опрокинул с инкрустированного столика дорогую вазу, в которую Мири только сегодня утром поставила свежий букет цветов.

Мири бросилась убирать осколки, но герр фон Шейн жестом остановил её. Мири в окно наблюдала, как Зикхарт удаляется от усадьбы. В душе Мири закипало негодование… Зикхарт вскочил в седло, но конь встал на дыбы, и попытался сбросить седока. От злости всадник со всей силы пришпорил коня… на вороных боках выступили капли крови… от боли конь взвился и снова сделал попытку избавиться от наездника. Только годы обучения верховой езде позволили Зикхарду относительно мягко приземлиться. Конь продолжал беситься и готов был забить своего мучителя мощными копытами…

— Маргарета, остановись! — Услышала Мири ледяной голос герра фон Шейн.

Мири замерла… наблюдая как конь понёсся в сторону леса, оставив Зикхарта одного.

Мири обессиленно опустилась прямо на пол. Из глаз брызнули слёзы.

Неуклюже герр фон Шейн похлопал рыдающую Мири по плечу.

— Не надо, Маргарета, использовать свою силу! От этого будет только хуже.

Мири подняла на герра фон Шейна полные слёз глаза, сквозь которые читалось удивление.

— Ты думала, детка, что я подслеповатый старик, который ничего не замечает вокруг? — С лёгкой грустью спросил герр фон Шейн, — увидя тебя впервые я сразу почувствовал, что в тебе "что-то" есть… однажды, на войне я видел такое… один солдат умел заговаривать кровь. Но в тебе другое, что-то другое…

***

Клацнула кнопка выключателя и от яркого света боль стала нестерпимой.

— Мам, выключи свет! — Закричала Вера, закрывая глаза руками, — мне, кажется, что от боли, я просто сойду с ума!

Мать выключила свет и уже в темноте шёпотом спросила:

— Тебе принести воды? Или таблетку? Может "скорую" вызвать?

— Ничего не надо, мам, я просто полежу в темноте. Думаю, что скоро станет легче…

— Если будет плохо, зови меня, — с беспокойством в голосе сказала мать и закрыла дверь.

"На, получай!!! ВОТ ТЕБЕ ЕЩЁ! — Как будто кричала в голове Веры боль, — ПОЛУЧАЙ!"

И Вера снова перенеслась во времени и пространстве.

***

Был поздний вечер. Геллер с нотариусом уехали куда-то по делам. В огромной усадьбе остались только герр фон Шейн, Мири, Аника, Марта, несколько таких же престарелых, как и сам герр фон Шейн, слуг и Тото, спящий где-то недалеко от кухни.

Мири вздрогнула и проснулась. С улицы доносился далёкий топот ног и гомон. Выглянув в окно Мири увидела, что к усадьбе направляется толпа людей с факелами в руках. Во главе толпы, озарённого факельными огнями, Мири узнала Зикхарта. Конечно, на таком расстоянии и в темноте Мири не могла видеть лиц. Это было внутреннее знание. Мири просто "знала", что там Зикхарт и он идёт по её, Мири, душу.

"Началось", — охваченная предчувствием неминуемого, Мири достала из ящика письменного стола, заранее написанное и запечатанное письмо. Быстро надев домашнее платье прямо на ночную сорочку, Мири на ощупь пошла к комнате Аники, подзывая Тото.

Аника мирно спала в своей кроватке. В смежной комнате беззаботно спала Марта.

Мири разбудила Марту и приказала быстро одеваться. Пока Марта одевалась Мири давала указания: взять Анику и вместе с Тото спрятаться в дальнем подвале, а письмо передать лично герру Геллеру, когда он их найдёт. На шум не выходить. Когда шум стихнет, выпустить Тото, а самой Марте ждать. В случае опасности защищать Анику любой ценой. Напоследок Мири сняла с себя амулет — неправильную шестиконечную звезду и одела на шейку спящей Аники.

Закрыв потайную дверь за Мартой, держащей на руках Анику, Мири тихо прошла в огромный зал и села в кресле.

В теле Мири ощущала лёгкую дрожь, но страха не было. Накануне отъезда Геллера Мири ещё раз снилась Гюли. Старуха показала будущее и рассказала, что надо делать. От себя лично Мири написала прощальное письмо для Геллера.

Топот становился отчётливее. В гомоне уже можно было расслышать отдельные выкрики:

— Лярва…

— Чёртово отродье…

— Сжечь ведьму!

Мири глубоко вздохнула, собираясь с духом. Резко встала и вышла на улицу, навстречу толпе.

Увидев стоящую на верхнем марше ступеней Мири, спокойно наблюдающую за ними сверху, по толпе прокатилась первая волна удивления. За первой волной, местами пробежал страх.

Зикхарт понимал, что ещё немного и его план провалится — собранная им группа крестьян, взбудораженная зловещими историями о лярве-невестке, просто разбежится от страха перед настоящей Мири. Зикхарт наклонился, поднял с земли камень и бросил в сторону Мири. Камень с лёгким стуком упал в шаге от Мири.

— Видали, а? Лярва остановила камень! Точно, ведьма! Оборотень!

Камни полетели градом.

— Ах, ты, паршивец! Что ты здесь устроил, гадёныш? — Мири услышала за своей спиной по старчески дребезжащий, но с остатками былой силы, голос герра фон Шейна.

Один из камней предназначенных Мири, попал в герра фон Шейн.

— Ах ты, ничтожество! Бросаешь камень в своего господина?

Казалось, попавший в герра фон Шейн камень, разбудил в нём бывшего вояку. Но старческое тело давало о себе знать: герр фон Шейн хотел защитить свой дом и свою семью, а вместо этого попал под град камней.

— Не мешай, старикашка! — Крикнул чей-то голос из толпы и метко пульнул камнем в голову старика.

Герр фон Шейн рухнул наземь и скатился по лестнице прямо под ноги Зикхарта.

— Теперь, бей, лярву! — Заорал Зикхарт, перешагивая через тело деда.

Мири пошла навстречу толпе. Её глаза горели огнём, волосы развевались, как будто Мири находилась в центре урагана.

Брошенные в сторону Мири камни, крутились вокруг Мири, возвращаясь к тем, кто их послал. По толпе прокатилась мощная волна страха. Кто-то попытался бежать, но падал, сражённый неведомой силой. Толпа попятилась от идущей прямо на них Мири с горящими глазами и развевающимися волосами.

В сторону Мири полетел первый зажжённый факел, за ним второй. Первый факел, лишь обжёг края подола и затух, как от соприкосновения с водой. Второй факел, облетев Мири, вернулся бумерангом и взорвался сотней брызг, поджигая всё вокруг. Горели люди, горела сухая трава… Отдельные ручейки пламени добегали до бревенчатых построек. Один из ручейков добежал до усадьбы и опалил деревянные двери, перекинулся на оконные рамы. Окна взорвались на мелкие осколки, раня всех, кроме Мири.

Толпа в ужасе разбегалась кто куда. Зикхарт, оборачиваясь, побежал к лесу. Мири шла за ним, оставляя за собой ручейки огня.

Дрожащими руками Зикхарт достал пистолет и выстрелил в Мири в упор. Мири упала. Обезумевший Зикхарт запрыгал от радости…

"Вот и всё, — услышала Мири голос Гюли. Покойся с миром. Теперь я знаю в чём твой дар. Я сохраню его и передам только той, кто сможет его пронести…"

Последствия суток, в течение которых Вера смотрела "кино" о гибели Мири, не прошли бесследно. Утром Вера, несмотря на головную боль, пошла на учёбу. В какой-то момент она просто посмотрела в окно… потом была вспышка света… и темнота…

Вера очнулась на полу коридора. Вокруг неё столпились ученики и учителя. Где-то среди обеспокоенных глаз, обращённых на Веру, она заметила глаза Сашки.

— Как ты? — Спросил кто-то из толпы.

— "Скорая" уже едет, — сообщил другой голос.

— А какой у нас урок? — Спросил ещё один голос сзади.

— Урок ОБЖ, — уверенно ответил другой голос, — видишь, оказываем помощь пострадавшей до приезда медиков.

По столпившимся прошёлся неуверенный смешок. И тем не менее, ощущалось, что чья-то шутка заметна разрядила обстановку.

К микроавтобусу "скорой" Веру, казалось, провожал весь лицей. Это было приятно и невероятно трогательно.

В приёмном отделении медсестра взяла кровь на анализ и ушла.

Вера осталась одна. Традиционно белые стены напомнили о том, как она будучи маленькой попала в больницу с приступом острого аппендицита. С тех пор Вера не лежала в больнице, до сегодняшнего дня.

Через некоторое время пришёл молодой доктор, неся в руках карту истории болезни.

— Ну, что, у меня две новости, — с лёгкой улыбкой сказал доктор, присаживаясь к столу, — с какой начинать?

— С хорошей, — вымученно улыбнулась ответ Вера.

— Итак, хорошая новость, основные показатели в норме, что значит в организме нет никаких воспалительных процессов.

— А плохая новость?

— А плохая новость в том, что тебе придётся пройти обследование в неврологии. Жалобы на частые головные боли, потеря сознания… — Доктор сделал паузу, — если ничего не происходит с телом, то предполагается неврология.

— Что это может быть? — С испугом спросила Вера. При слове “неврология” мозг вытащил на поверхность образы с нервными тиками и прочими признаками сумасшествия.

— Многое… — многозначительно ответил доктор, — будем надеяться, что у тебя просто нервное истощение. Какие-то стрессы, нервные потрясения были в недавнем прошлом? Не считая, конечно, учёбы… из вашего лицея, как и из академии, частенько к нам попадают с переутомлением.

— Мои родители развелись и мы с матерью остались здесь. А отец уехал… — Вера намерена акцентировала внимание на внешних факторах. Ну, действительно, не рассказывать же первому встречному доктору, тем более невропатологу, о своих загадочных снах и внезапных перемещениях в прошлое? Тогда точно скажет, что Вера сошла с ума и её пора закрывать в “психушке”.

Доктор в это время методично, на удивление красивым и разборчивым почерком, заполнял карту. Когда закончил писать сказал:

— Позвони матери, или родственникам, скажи привезти вещи.

— Надолго я здесь?

— Дней на десять точно, потом посмотрим, — неопределенно ответил доктор и вышел из кабинета вместе с медкартой Веры…

Веру распределили в пятиместную палату на третьем этаже. Единственная свободная койка оказалась возле окна. Вера удивилась, обычно места возле окна занимают первыми.

— Там из окна дует по ночам, а днём солнце слишком ярко светит, — увидев на лице Веры немой вопрос, ответила одна из соседок по палате — худощавая женщина средних лет.

Вера взобралась на койку с ногами, подтянула колени к подбородку и собралась ждать.

В какой-то момент, Вера даже не заметила в какой, тело приняло горизонтальное положение и она уснула…

* * *

Возле фамильного склепа фон Шейнов стояла скромная траурная процессия: Геллер, держащий на руках Анику, семейный нотариус, Марта, несколько слуг и священник из ближайшего прихода.

Погода стояла жаркая, поэтому с погребением пришлось торопиться.

Священник читал очередной стих из Библии, когда стоящие услышали доносящиеся издалека звуки бубенцов. Все невольно оглянулись на звуки. В лучах слепящего полуденного солнца удалось разглядеть одинокого человека, одетого в странные одежды, обшитые бубенцами, которые обычно вешают на лошадиную упряжь. В руках человек нёс рыболовный подсачек, тоже обвешанный колокольчиками и бубенцами всех мастей.

Странный звенящий на все лады человек нелепой подпрыгивающей походкой направлялся к сторону траурной процессии. Когда странный человек подошёл ближе уже можно было расслышать, что он постоянно что-то говорил. Его голос, как и походка были неровным, с резкими переходами от бормотания до пронзительного крика.

— Лярва вернула свой настоящий облик!!! Вернула, вернула!!! Но ОНА не ушла! ОНА здесь!!! — Для усиления эффекта от своих слов человек затарахтел подсачеком, как огромной погремушкой, — Изыди! Изыди, мерзкое отродье!

Издалека голос показался Геллеру знакомым. На какой-то фразе Геллер узнал в голосе странного человека голос Зикхарта. По спине Геллера пробежали ледяные мурашки.

— Вы, ничего не знаете!!! — Кричал Зикхарт, обращаясь сразу ко всем и ни к кому, — Она здесь, среди нас! Ходит, лупает своими чёрными глазищами! Вы не видите ЕЁ! Только Зики всё видит! Видит-видит! Вот ОНА, уходит… уходит, — перешёл на бормотание Зикхарт, — Зики пойдёт за НЕЙ, Зики догонит… догонит-догонит… и выгонит ЕЁ прочь. Исчезни! Чур, меня, чур! — Зикхарт стал отмахиваться подсачеком от невидимого существа, — Прочь!!! Прочь, гадина!

Под сопровождение звенящих на все лады колокольчиков и бубенцов, сумасшедший приплясывая и подпрыгивая направился к лесу.

Участники траурной процессии застыли в немом изумлении.

Мысли Геллера метались от сказанного сумасшедшим Зикхартом: "Неужели, Мири, осталась жива? Хотя нет, вот же она… её тело лежит рядом с телом отца…"

"Ангел мой, — мысленно обратился к Мири Геллер, — если ты меня слышишь, пошли знак!".

— Папа, мати… вейбена! Пути! — Аника вырывалась из рук и требовала опустить её на землю.

— Что? — Переспросил Геллер. Многие слова, которые по-детски коверкала Аника, он понимал… А некоторые, как сейчас… Геллер бережно поставил дочь на землю — Аника, что ты увидела?

— Вот, мати, вей-бе-на!

— Это вербена, — тихо сказала Марта, — магический цветок. Фрау Мири говорила, что хочет, когда зацветёт вербена, сплести вам венки в знак вечной любви.

На глазах Геллера выступили слёзы, он отвернулся моргая, стараясь не зарыдать в голос.

— Аника, кто тебе сказал про вербену? — Спросила Марта.

— Мама казала, — с детской непосредственностью ответила малышка, изо всех своих детских силёнок пытаясь сорвать только что распустившиеся цветы, которые крепко держались на корнях тонкими упругими побегами.

— Что ещё мама сказала? — Уняв слёзы, повернулся к дочери Геллер.

— Бу-кет папе! — По слогам, стараясь как можно чётче выговорить незнакомые слова, сказала Аника, как будто повторяя за кем-то.

— Аника, — не сдержал вопроса Геллер, — а где мама?

— Тям! — Неопределённо махнула ручкой в сторону леса Аника, и снова принялась рвать непослушные ростки вербены.

— Господа, провожающие усопших в последний путь, — подал голос священник, о котором забыли на время появления сошедшего с ума Зикхарта, — церемония ещё не окончена!

Все послушно повернулись к священнику. Некоторое время спустя родовой склеп навсегда принял в свои объятья ещё два гроба.

***

Вера проснулась сама уже под вечер. Очень хотелось есть. Вера посмотрела на часы, скоро должна прийти мать. В разговоре с матерью, Вера старалась быть максимально спокойной, она очень не хотела, чтобы мать отпрашивалась с работы и "грузила" внезапным и чрезмерным порывом заботы и внимания.

— Девушка-новенькая, из третьей палаты, к вам посетитель.

Вера поняла, что это к ней. В холле глазами поискала мать, но… встретилась глазами с Сашкой.

Оказалось, что Сашка успел после занятий съездить домой, взять еды и вернуться.

— Ну, зачем?.. — Вполголоса возмущалась Вера, хотя в душе ей было очень приятно, что парень ради неё специально ездил домой, в пригород и вернулся, чтобы накормить Веру домашней едой.

Сидя на больничных скамейках, Вера рассказала Сашке, что её "заперли" дней на десять, хотя она и не знает причину. Ей-то надо было всего-навсего отдохнуть.

— Вот и отдохнёшь здесь, в больничке, — назидательно сказал Сашка, чмокнул в щёку на прощанье и убежал на свой автобус.

Вскоре пришла и мать: принесла больничные вещи, еду и деньги на лечение.

— Завтра твой отец обещал ещё перевести денег, — сообщила мать, — так что не волнуйся, покупай все лекарства, которые пропишет доктор.

По поводу доктора, мать высказалась нелицеприятно: мол, интерн какой-то, слишком молодой, чтобы знать, как лечить.

Вера, как могла, уговорила мать не делать поспешных выводов о докторе и пока ситуация с диагнозом не определилась, не создавать преждевременную суету.

Мать нехотя согласилась, а Вера, под предлогом процедур, поспешила попрощаться и вернуться в палату.

Этой ночью Вере приснился ещё один сон про Геллера.

* * *

С того момента, как Тото привёл Геллера к подвалу, где прятались Марта с Аникой, он так и не нашёл в себе силы открыть письмо Мири. Геллер был подавлен смертью двух близких людей. Вид повреждённых огнём строений, на которые постоянно наталкивался взгляд, тоже добавлял отчаяния. Но, после событий, произошедших на похоронах, Геллер понял: пора открыть письмо и узнать последнюю волю любимой.

Геллер сорвал лёгкую восковую печать. Да, безусловно, это писала Мири. Именно так, старательно прописывая каждую букву, как прилежная ученица. Перед глазами Геллера снова промелькнул образ Мири, склонившейся над бумагой и старательно выводящей строчки. Хотя по почерку было заметно, что это письмо Мири пишет в спешке: строчки немного уходили то вверх, то вниз, а некоторые буквы, казалось выпрыгивали из слов. Геллер удобнее сел в кресло и начал читать:

Дорогой и горячо любимый Геллер!

Мне искренне жаль, что приходится уходить из твоей жизни и жизни Аники. Мне очень жаль, что я не успела родить тебе сына. Мне хочется написать ещё о сотне вещей, о которых я сожалею, но… так было предопределено свыше рано уйти, вместе с твоим нерождённым сыном. У меня осталось мало времени, поэтому перейду к сути. Умоляю тебя, защити Анику. Силы, которые передались мне от моей погибшей матери, и жившие во мне, сейчас будут просыпаться в Анике. Ни я, ни моя мать, не смогли жить со своими силами. У нас не было знаний о том, что мы носим в себе, поэтому наша сила обернулась против нас. Но, ты, дорогой мой Геллер, можешь всё исправить в жизни нашей Аники. Уезжайте на восток от Вены. Если потребуется, смените имя, чтобы не выделяться в другой стране… Умоляю, найди для Аники учителя, который сможет помочь ей жить с Силой внутри неё. У нашей дочери есть шанс, которого не было у меня и моей бедной матери. И, пожалуйста, любимый, будь осторожен. Вокруг тебя будут люди, которые будут считать Анику, и тебя как её отца, чужими и плохими. Сейчас я знаю одно: наша Сила — это сила созидания и добра. Но, в минуты, когда всё оборачивается против нас, мы будем защищаться так, как умеем. Возможно, не всегда правильно и справедливо. Но нас никто не учил, как надо делать. А Аника сможет научиться. Поверь, там, в другой стране… о, мой бог, я даже смутно представляю где это, хотя точно знаю, что вам надо ехать на восток… там будет новая жизнь. Другая жизнь.

Нежно обнимаю тебя, милый. Любящая тебя, Мири.

Геллер ещё несколько раз со слезами на глазах перечитал письмо Мири, стараясь запомнить каждое слово.

* * *

Как и говорила соседка по палате, солнце светило в незашторенное окно с самого рассвета. Хотя Вера не могла точно сказать, что её разбудило ни свет, ни заря: первые лучи солнца или проступившие на глазах слезы? Да, Вера, плакала всю ночь вместе с Геллером. Ей было бесконечно жаль Мири, жаль Геллера, который остался один на один со странным даром дочери. Жаль Анику, которая потеряла мать. Жаль, что в сложившейся ситуации по-другому просто не могло произойти. Мири была не готова жить с силой внутри себя. А не готова, потому что ей никто не рассказал и не объяснил “как жить?” и “что делать?”. В этом плане Анике повезло гораздо больше, чем Мири: перед гибелью Мири оставила Геллеру, пусть и короткую и размытую, но инструкцию к действию. И Вера верила, что Геллер поступит правильно. Он выполнит последнее желание Мири, отвезёт Анику в другую страну, где они найдут того, кто научит Анику жить со своей Силой и окружающими в гармонии…

Размышления Веры прервала медсестра, которая принесла расписание исследований на день.

Позже, лёжа на кушетке, с подсоединёнными к телу проводками и ощущая себя подопытным кроликом, Вера снова задумалась о переданной в дар Силе. Неужели, она, Вера тоже носитель этой Силы? Одна из череды тех, кто веками проносил Силу из поколения в поколения из далёкого прошлого до наших дней? Если да, то в чём сила? Что она, Вера должна делать в своей жизни?..

На вечернем обходе молодой доктор сказал, что для полноты картины Вере необходимо сделать МРТ головного мозга. Такое дорогостоящее оборудование до их небольшой провинциальной больницы, конечно же, не дошло и непонятно будет ли когда-нибудь даже в будущем. Так что Вере надо ехать в областной центр. Желательно в ближайшие дни, потому что от этого будет зависеть лечение.

Не успела Вера, перебрать в голове немногих знакомых и родственников, которые чисто гипотетически могли отвезти её в областной центр, как пришло сообщение от Сашки, что он скоро придёт с новостью.

По сияющему лицу Сашки, держащему в руках небольшой тортик и бутылку газировки, Вера поняла, что новость радостная.

Сидя на скамейке больничного парка, поедая торт прямо пластиковыми ложечками, не разрезая и запивая это лимонадом, Сашка с воодушевлением рассказывал о внезапных событиях:

— Представляешь, — говорил он с набитым ртом, — сегодня мне позвонили из областного универа и предложили пройти предварительные тесты в выпускной класс при универе. Прикинь, как круто: целый год жить в городе и учиться при универе! Мне сказали, что если я пройду, то смогу поступить в любой ВУЗ страны, не обязательно в областной универ. Круто, да?

Вера кивнула в знак согласия, пока ещё не до конца понимая крутость этого мероприятия, не считая того, что возможно Сашка уже в следующем году уедет подальше от их провинциального городка.

— А самое главное, что тесты уже завтра! — Дожевав торт и запив внушительным глотком лимонада, выпалил Сашка.

— Как завтра? Уже завтра? — Искренне удивилась Вера.

— Ага, завтра, — подтвердил Сашка, — поэтому я сегодня ночую в городе у дядьки. А завтра дядька меня отвезёт на тесты.

— Да, тебе реально повезло, — со вздохом сказала Вера, — у тебя есть дядя, который может тебя отвезти в любой момент. Эх, жаль, у меня нет такого дяди.

— А у тебя как дела? Уже что-то выяснили? — Спросил с запозданием Сашка и поспешил извиниться, — извини, я под впечатлением целый день, так что сразу забыл спросить, как у тебя дела.

— Да, пока ничего не понятно, — со вздохом разочарования ответила Вера, — лечащий врач сказал, что надо ехать в областной центр на МРТ, — и пародируя интонации доктора добавила, — без этого “картина не ясна”.

— Так круто же, — воскликнул Сашка, — завтра вместе и поедем!

— Как вместе? А дядя?

— Щаз, узнаем, — протягивая ладонь вперёд в останавливающем жесте, сказал Сашка и набрал номер дяди. — И снова, здрасьте, — это уже в трубку, — дядь Толь, ты не будешь против, если мы по пути отвезём мою подругу в больницу? Ага, ей срочно надо. Да, спасибо!.. Ну, вот, видишь, — теперь уже к Вере, — дядя не против. Он нас утром развезёт по разным местам, а потом ближе к вечеру заберёт и привезёт обратно.

— Действительно, круто… — бормотала Вера, ошеломлённая таким быстрым поворотом событий…

По дороге в процедурный кабинет, Вера размышляла о случившемся: это проявление её дара — привлекать в нужное время нужных людей, или просто случайное совпадение? Возможно, просто совпадение. Бывают же такие случайности? Или не бывают…

Под действием успокоительных, выданных медсестрой, Вера быстро уснула. Сон моментально перенёс её в гостиную Питрейхов.

* * *

— Я же говорила, дорогой, что Мири “не простая”, — передавая герру Францу прощальное письмо Мири, с подтверждением своей проницательности говорила фрау Эвелина, — вот читай внимательно.

Герр Франц взял в руки письмо Мири под неуверенным взглядом Геллера.

До последней минуты Геллер терзался сомнениями, стóит ли ему доверять чете Питрейхов и снова просить у них помощи. С другой стороны, ближе герра Франца, у него никого не было. Да и фрау Эвелина была с Мири доброжелательна. В конце-концов Геллер решился и по приезду в Вену, навестил чету Питрейхов вместе с Аникой.

Сейчас, сидя в гостиной, он не отрываясь наблюдал за реакцией герра Франца, готовый в любой момент схватить мирно играющую Анику и бежать.

— Дорогой, — прервала фрау Эвелина слишком затянувшуюся паузу и обращаясь к герру Францу, — чем мы можем помочь Геллеру и Анике.

— Ты о чём, дорогая? — Как обычно мысли герра Франца постоянно отставали от потока мыслей супруги, которая уже нарисовала в голове стройную картинку и ждала, пока супруг, сам придёт мыслями к тому, что она хотела сказать намёками.

— Дорогой, — фрау Эвелина сделала ещё один “прозрачный” намёк, — думаю, что ты сможешь подобрать Геллеру должность, с которой он сможет поехать в другую страну законным представителем.

— Да, конечно, — подхватил мысль герр Франц, — думаю, что смогу договориться о том, чтобы послать Геллера официальным консулом.

— Вот, видишь, Геллер, — удовлетворённо подвела итог фрау Эвелина, — герр Франц обязательно придумает, как вам с Аникой переехать в другую страну… на восток от Вены, как и хотела Мири.

Геллер облегчённо вздохнул. Будет просто замечательно, если герр Питрейх поможет со службой в другой стране.

* * *

На следующее утро, предупредив дежурную медсестру, что она уехала на МРТ, Вера с чистой совестью села в машину. Дядя Сашки оказался молодым человеком слегка “за тридцать”. Всю дорогу он развлекал молодёжь музыкой из радиоприёмника и делал вид, что не замечает, когда Вера и Сашка держались за руки и загадочно перешёптывались.

В дороге Веру сморил сон. Как оказалось, последний сон о судьбе Геллера и Аники.

* * *

Геллер сидел за большим деревянным столом придорожной таверны и наблюдал, как сидящая напротив него Марта кормит сопротивляющуюся Анику. Аника капризничала и отказывалась есть принесённую еду, требуя суп, которого в таверне не оказалось. Поскольку путешествующим было неизвестно, далеко ли до следующей таверны, Геллер и Марта уговаривали Анику съесть хоть несколько кусочков жаркого.

За соседним столом сидела компания изрядно подвыпивших купцов. Один из компании что-то громко рассказывал. При слове “ведьма” Геллер прислушался:

— А я вам говорю, — громко говорил купец, — так и было. Невестка барона оказалась ведьмой и сожгла дотла всё поместье! Мне местные рассказали!

— Врёшь ты всё, — противоречил другой купец, — не дотла, а так зацепило несколько строений.

— Это ты врёшь! — Стоял на своём купец, — Мне рассказывали уцелевшие крестьяне. Они говорили, что ведьма взбесилась и наслала порчу и сглаз на всю округу! Жаль, что ведьму, как и положено не сожгли! — С гневом добавил он и опрокинув, остатки кружки себе в горло, громко поставил пустую кружку на стол, продолжая крепко держать кружку за ручку.

— Злой дядя, плохой… — бормотала Аника, исподтишка посматривая в сторону компании купцов, — злой, злой дядя!

Геллер видел как блеснули глаза Аники и глиняная кружка взорвалась в руках купца на сотню мелких осколков. Аника громко заплакала. Геллер быстро подхватил Анику на руки, показал Марте знаком уходить и бросив, на стол несколько монет, поспешил к выходу.

В дорожной карете Геллер продолжал держать всхлипывающую Анику на руках. Притихшая Марта просто сидела на своей скамейке напротив, изредка поглаживая поскуливающего во сне Тото. От мирной тряски кареты по дороге, Аника успокоилась. Геллер, продолжал успокаивающе похлопывать Анику по плечу.

“Не волнуйся, милая, — обещал мысленно Геллер, смотря невидящим взглядом на пробегающие за окном кареты поля, — я сделаю всё, как ты хотела! Я клянусь, своей любовью к тебе, что защищу нашу дочь. Защищу, даже если это будет стоить моей жизни!”…

* * *

Вера проснулась, когда машина затормозила возле медицинского центра.

Сидя в очереди на МРТ, Вера, как и Геллер в её сне, пообещала самой себе во имя тех, кто так нелепо погиб в прошлом, сохранить дар. Понять в чём он заключается и научиться с ним жить. Пока она поняла для себя, что в отличие от Мири, Вере осознание дара приходило постепенно, как школе. Пока Вера осознавала, что находится в самом начале обучения длиною в жизнь. Возможно, в будущем, когда Вера докажет, что сможет принять больше Силы, ей откроются новые способности. Главное, не торопить события и с благодарностью принимать то, что уже есть.

Лето у Веры выдалось насыщенное. Сначала она сдавала выпускные экзамены в лицее. Потом были вступительные экзамены в академию. Вера очень хотела поступать в другой ВУЗ, но, как обычно, вмешалась мать и настояла на том, чтобы она поступала в местную сельскохозяйственную академию. В один момент даже промелькнула мысль саботировать вступительные экзамены, но… и здесь Веру ждало разочарование — мать поставила ультиматум: или поступление в нежеланный ВУЗ в ненавистном городе и Вера сможет поехать в Крым на целый месяц, или… о Крыме забыть навсегда. То есть, пока Вера не станет жить отдельно и сама зарабатывать деньги.

Вера подчинилась манипуляции матери, ради поездки в Крым.

За время экзаменов Вере приснилось ещё несколько снов, в которых она видела… свою смерть в другой жизни. Точнее, так казалось Вере во время снов, она как будто переносилась в тело другого человека и, уже находясь в этом теле её расстреливали, она горела в падающем самолёте, тонула во время шторма… В одном из снов её даже замуровали в огромном глиняном кувшине…

Все эти сны уже не были такими подробными, как сны о жизни Мири. Казалось, что сны о Мири — носили ключевой характер, а другие сны просто показывали дальнейшую судьбу уже без эмоций, как голые факты о биографии, выделяя в этой самой биографии момент мучительной, зачастую насильственной смерти.

Было ещё несколько коротких ярких снов, в которых Вера перенеслась в другой Мир, возможно параллельный мир, или даже далёкую затерянную планету, на которой она была одним из странных, и не похожих на обычных земных людей, существом.

А потом одним махом закончились и сны, и экзамены, и Вера, не дожидаясь результатов уехала в Крым на своём любимом ночном поезде.

В один из вечеров, Вера в задумчивости бродила по набережной, размышляя о снах и том, что эти каникулы, в отличие от предыдущих школьных лет — последний длительный отпуск. С началом студенческой жизни времени на частные поездки уже не будет. И перспектива, остаться навсегда здесь, с каждым днём таяла на глазах. Отец женился, и ненависть матери к бывшему перешла все границы: теперь уже мать открыто запрещала Вере общаться с отцом и его женой, и даже была против общения с бабулей и тётушкой.

— Вера!

Она обернулась на голос. Увидев того, кто позвал её по имени, её сердце, сжавшись на миг, забилось быстрее. Перед нею стоял Он — Влад, друг её старшего брата, её первая детская любовь. Сколько времени прошло с тех пор? Восемь или девять лет? Время для всех длится по-разному: кому-то, возможно, покажется, что это было совсем недавно. Вере казалось, что с тех пор прошли десятки лет.

Тогда она была маленькой наивной мечтательной девочкой, и Влад представлялся её большим, высоким, умным и невероятно красивым. Тогда она не совсем понимала, что такое отношения между между мужчиной и женщиной и её детская фантазия рисовала красивую свадьбу и дальнейшее "жили долго и счастливо". Тогда, на одной из вечеринок, Влад поднял Веру на руки и, закружив в танце, спросил: "Ты меня будешь ждать?". Она ответила: "Да". Скорее всего сейчас он даже не помнит заданного в шутку вопроса и её по-детски искреннего ответа. Для Веры в то время, всё это было всерьёз. Тогда она даже не понимала, что такими вещами взрослые могут шутить. И она ждала.

По разговорам со сверстницами Вера понимала, что некоторые девочки в это время уже встречаются с мальчиками "по-взрослому" и она, чисто теоретически, знала, что происходит за закрытыми дверями спальни. Знала, но морально не была готова к таким отношениям. Влад это понимал, но ждать, когда маленькая девочка созреет, был не готов. Это Вера тоже поняла, когда Влад выбрал "не её"…

Сейчас перед Верой стоял Влад.

— Привет, малыш! Рад тебя видеть!

От этих слов защемило сердце, а в голове, как старое кино, пронеслись эпизоды из прошлого.

— Привет, — Как можно спокойнее и безразличнее, ответила Вера.

Как же он изменился! Его серые глаза уже не светятся хитрыми искорками, взгляд стал тусклее и, в тоже время, глубже. Русые волосы коротко острижены, и уже не вьётся на ветру непослушная чёлка. Вся фигура Влада, казалось, сжалась… Или это ей в детстве казалось, что он выше ростом?

— Как твои дела?

— Что? — Перебирая в памяти воспоминания из прошлого, Вера не поняла, что Влад задал ей вопрос. Хотя, какое, к чёрту, прошлое? Между ними ничего не было, кроме её неразделённой влюблённости.

— Я спросил, как у тебя дела? — Повторил вопрос Влад.

— А, спасибо. Всё хорошо. Как у тебя дела? Как жена? Как дочь?

Зачем Вера спросила об этом? Чтобы напомнить, что он женат? Кому напомнить: себе или ему?

— Спасибо, всё хорошо.

Что произошло с его голосом? Где тот мелодичный, с лёгким южным акцентом голос, который покорил сердце Веры песнями под гитару? Голос Влада казался знакомым, но каким-то глухим, безрадостным.

"Всё, — подумала про себя Вера, — пора заканчивать этот бесполезный разговор. Их отношения закончились, так и не успев начаться. Это финиш! Пора, наконец, "проснуться" и похоронить в себе несбывшиеся мечты. надежды и ожидания. Хватит перебирать в памяти крупицы воспоминаний и тешить себя иллюзиями!"

— Малыш, я, действительно, рад тебя видеть. Ты изменилась, стала красивой и…

— И что ты хочешь этим сказать? — Веру стала душить невысказанная ещё с тех пор злость, поэтому она поспешила прервать Влада и закончить, в конце-концов, эту встречу, — да, я выросла, стала красивой, умной и… Что теперь? Тебе, разве, не всё равно, что происходит со мной?

— Малыш, я тебя обидел?

— Во-первых, я не — Малыш, у меня есть имя. И да, ты меня обидел, — Вере вдруг захотелось выплеснуть на Влада все невысказанные эмоции, — Ты обидел меня очень давно. Помнишь тот вечер, когда я ждала тебя, а ты пришел с "ней"? Не помнишь? А я помню всё до мельчайших подробностей, как ты пришёл на праздник брата, в обнимку с "ней". А ещё помню, как сидела на кухне тётушки, с ощущением. что меня облили помоями просто так, без причины. Просто потому что я ещё маленькая глупая девочка…

— Малыш… понимаешь… я не хотел… — начал оправдываться Влад.

— Влад, — Вера снова резко прервала его, потому что не хотела слушать то, что он скажет дальше, — давай хоть сейчас ты будешь честным: ты хотел. Ты хотел быть с "ней". Ты не воспринимал меня всерьёз. Тебе было смешно, что маленькая сестрёнка твоего друга влюбилась в тебя и таскалась за тобой "хвостиком" и, как собачонка заглядывала тебе в глаза. Смешно же, правда? Сейчас мне нечего больше сказать. Ты сделал свой выбор. А я, в ту злополучную ночь, сделала свой. Прощай!

Вера резко повернулась спиной к Владу и быстро зашагала по набережной. Она не помнила, куда хотела пойти до встречи с Владом. Сейчас она понимала, что ей просто надо уйти в противоположную от него сторону. Как можно дальше уйти.

На полном автопилоте Вера пошла в винный магазин. Купила бутылку своей любимой “Мадеры”, перелила содержимое в бутылку из-под сока и вернулась на набережную.

Третья лавочка от моря, справа от Памятника затопленным кораблям. Это было её любимое место, где Она могла присесть, выкурить сигарету, выдохнуть "прошлое", вдохнуть "будущее", и жить дальше…

Вера, наконец, присела на ближайшую скамейку. Её душили слезы. Трясущимися руками, достала из сумочки сигареты, долго пыталась прикурить, безуспешно крутя колёсиком зажигалки. С очередного раза, зажигалка зажглась и язычок пламени лизнул сигарету. Вера сделала глубокую затяжку и… слезы полились сами собой.

Она нервно курила одну сигарету за другой, мешая слёзы с табачным дымом, и смотрела на море. Море, видевшее тысячи судеб, похоронившее в себе прах веков, море, которому она отдавала сейчас ещё одну печаль…

В тот тёплый вечер, как ни странно, на набережной было мало людей. Было то самое "короткое межсезонье", когда основная масса туристов с детьми уже разъехалась, чтобы успеть к началу учебного года, а любители "бархатного сезона" ещё не приехали.

У неё было своё "межсезонье" и период, когда надо было "выдохнуть" глубокое разочарование от окончания первой любви, которая… так и не переросла в отношения. Просто в один момент она встретилась со своей первой детской любовью и… осознала, что она, по сути и не любила, потому что влюбилась в "образ", а не реального человека "из плоти и крови". Жестокое разочарование…

В тот тёплый вечер, она сидела на своём любимом месте, наблюдая за заходящим солнцем. Вере казалось, что в тот день, она провожала своё детство, огромную детскую, безответную любовь и прощались с мири. Так бывает: кто-то безответно влюбляется в образ известного певца, или актёра… её же "кумиром" стал никому неизвестный друг её старшего брата.

К лавочке подошла цыганка:

— Красивая, хочешь погадаю? Расскажу, что было, что будет… — будничным тоном и заученным текстом начала цыганка.

Вера бросила на цыганку оценивающий взгляд:

— А хочешь, я тебе погадаю? — Ответила также буднично, достав из сумочки новенькую колоду Таро, купленную на днях на деньги, подаренные тётушкой на "поступление".

— А, так ты из "наших"? — Вопросом на вопрос ответила цыганка, присаживаясь рядом, — не признала. Волосы твои, русые, смутили. А теперь по глазам вижу — своя… ведьма! — И после паузы добавила, как показалось, с уважением, — сильная ты!

— Выпьешь со мной? — Предложила Вера цыганке.

— И выпью, и покурю… коли угостишь, — цыганка расправила свои пышные юбки, усаживаясь удобнее.

Вера протянула цыганке бутылку, достала из сумочки пачку сигарет, зажигалку и молча протянула. Цыганка вытащила одну сигарету, прикурила и сделала большой глоток вина.

— Отпусти его, — сказала цыганка, после глубокой затяжки, — не твоё это… Не твой мужчина, прохожий просто… Твой мужчина придёт к тебе намного позже…

Вера и цыганка долго сидели на набережной, молча передавая друг другу бутылку из-под сока с вином. Каждая из них думала о своём, наблюдая, как заходит солнце над морем. Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, Вера сказала короткое: "Пора мне" и отдала цыганке остатки вина и наполовину опустошённую пачку сигарет.

— Прощайся с морем и с городом, — сказала на прощанье цыганка, — не твой это город, уедешь ты отсюда. Скоро уедешь. Навсегда уедешь. Жизнь тяжёлая у тебя будет. Дочь твоя ждёт тебя. Но с мужем ты жить не будешь. И до сорока лет мужчину своего ты не встретишь. Будет у тебя мужчина, но ты сама от него уйдёшь. Не сможет он тебя удержать. Уедешь ты в чужую страну, когда тебе будет сорок и там, в чужой стране выйдешь замуж за иностранца. Запомнила? Прощай!

Вера ушла домой. Тогда предсказание цыганки казались ей чем-то далёким и… нереальным.

Вскоре Вера, действительно, уехала из Крыма, как оказалось на долгие годы. А уехала срочно, потому что позвонила мать.

— Вера, — голос матери по телефону был уставшим и обречённым, — возвращайся как можно скорее — бабушке очень плохо. Думаем, что она скоро… — мать всхлипнула, — бери билет на завтра и… приезжай попрощаться.

С бабушкой, матерью матери, у Веры сложились сложные отношения. Бабушка была очень строгой и… очень религиозной. Каждое воскресенье бабушка с дедом ездили в церковь. Когда была возможность посещали ещё вечерние служения по четвергам и субботам. Их общественная жизнь вращалась только вокруг церкви. Бабушка была известной на всю общину поварихой и просто образцом для подражания другим прихожанам. Именно она могла “на глаз” сказать сколько нужно закупить продуктов, чтобы приготовить обед для нескольких сотен человек. Она точно знала, сколько нужно класть в огромный казан соли. перца или сахара. Закончив ещё до войны всего четыре класса классов бабушка безошибочно определяла размеры одежды, шила сложные наряды, рисовала узоры и вышивала на машинке.

За пределами церкви, бабушка превращалась в совершенно другого человека и могла больно шлёпнуть скрученным жгутом полотенцем за малейшую провинность. Вере с детства “доставалось” от бабушки частенько: за то, что не складывала вещи на место, за то, что не возилась со всеми в огороде, и больше всего, за то, что Вера плохо ела. Бабушка готовила много жирной пищи и делала приторно-сладкую выпечку. После операции Вера долго придерживалась диеты и уже привыкла к соблюдению рекомендаций врача относительно питания. Бабушка всегда готовила то, что Вере было нежелательно есть, а потом ещё и обвиняла её в том, что не ест.

Но самое неприятное в общении с бабушкой, было то, что она постоянно тащила Веру с собой в церковь. Особенно ярко Вера запомнила одно событие. Как обычно, бабушка заставила Веру идти с ней в церковь на чьё-то венчание. Бабушка была на венчании и почётным гостем и, конечно, главным шеф-поваром свадебного пира. То ли из-за множества зажжённых благовоний, то ли из-за огромного количества цветов, то ли из-за летней жары… во время церемонии венчания Вере стало плохо: голова закружилась, в глазах потемнело, ноги подкосились… Какой-то стоящий рядом мужчина очень тихо вывел Веру из церкви на улицу и усадил на скамейку в теньке. Там Веру и вырвало. Пока содержимое желудка Веры с болью и слабостью во всём теле, исторгалось на клумбу, мужчина пошёл искать бабушку или деда.

Бабушка пришла первая. Она окинула трясущуюся Веру гневно-презрительным взглядом и уже готовилась высказать всё, что хотела, подошёл дед.

— Ты это видел? — С тем же нескрываемым презрением, спросила бабушка деда, — как она могла сделать “это” здесь? Здесь!!! На священной земле! — Бабушка злилась, как никогда.

— Я уверен, что ей просто стало плохо от жары, — вступился за Веру дед, — ты слишком требовательна к девочке. Она ещё очень мала…

— Мала? — Взвизгнула бабушка, — А ты помнишь, как она орала во время службы, когда ещё в пелёнках была? Уверена, — бабушка снова окинула Веру злым взглядом, — она это специально. Говорила же её матери, что “её”, — казалось, что бабушке было неприятно даже вслух произносить имя Веры, — давно пора отдать в воскресную школу, чтобы изгнать из неё… бесовское…

— Хватит! Остановись! — Прервал дед бабушку, — просто остановись! Я отвезу Веру домой, — дед помог Вере подняться со скамейки.

— Ты же знаешь, сколько я всего сделала чтобы… не дать… — бабушка говорила эти слова, как боец, который готов броситься в бой, даже ценой собственной жизни.

— Успокойся, — спокойно сказал дед бабушке, — не надо сейчас. Я отвезу Веру домой и вернусь.

При поддержке деда Вера пошла у машине на трясущихся ногах. По её спине стекал ручьями холодный пот. Но и сквозь пот, Вере казалось, что бабушка провожает её гневным, обжигающим спину взглядом.

После этого случая, Вера и бабушка затеяли тихую войну: бабушка, как опытный преследователь пыталась выловить Веру и заставить пойти в церковь, а Вера всеми силами пыталась спрятаться. Нет-нет, Вера не была ярым противником религии: она считала, что кто хочет — пусть верит себе на здоровье. Но она не могла понять маниакального желания бабушки быстрее “записать” Веру в официальные списки прихожан. Иногда Вере казалось, что если бы они жили лет сто назад, то бабушка бы добилась, чтобы Веру заперли в монастыре пожизненно. И все родственники Веры по материнской линии с аплодисментами поддержали бы эту идею.

Ещё Вере было непонятно, как мать может не замечать отношения бабушки к собственной внучке? Иногда Вера ловила себя на мысли, что бабушка искусный манипулятор и все её дети делают только то, что хочет их мать. Часто в ущерб своим собственным интересам. Так было с переездом. Бабушка давила на чувство вины матери Веры так, что та в конце концов надавила на отца и… вот они переехали из любимого Верой Крыма, в это ненавистное место.

Все это Вера вспоминала, сидя в переполнение плацкартном вагоне. И вот теперь бабушка была при смерти. И Вере ничего не оставалось, как ехать и… прощаться… Прощаться с осколками прошлого, под традиционный марш “Прощание славянки”, которым сопровождалось каждое отбытие пассажирского поезда — это было символично.

Непроизвольно поёжившись, она вошла в дом бабушки. Этот дом наводил на Веру непонятный страх: в каждом углу бабушкиного дома ей мерещились призраки. Мимо огромного зеркала в зале, Вера вообще старалась прошмыгнуть, чтобы даже случайно не попасть в отражение. Вере казалось, что именно так должно выглядеть жилище ведьмы из страшных сказок, а не… дом глубоко верующих в Бога людей.

Бабушка сидела на диване в “проходной” комнате, которую называла “столовой”. Продавленный диван поскрипывал под грузным телом бабушки. Вокруг суетились мать и тётушки. После перенесённого инсульта, лицо бабушки было перекошено, но даже в подслеповатых глазах сквозила былая власть над домочадцами.

— Выйдите все, — трудом выговаривая слова, обратилась бабушка к дочерям. Те послушно, почти бесшумно, выскользнули за дверь.

Вера и бабушка и остались наедине. Вера с вызовом смотрела на бабушку, которая с нескрываемой злостью смотрела на внучку.

— Рада, что жива осталась? — С трудом ворочая языком, с горькой усмешкой проигравшего, сказала бабушка.

Вера молчала. Она не знала, что надо говорить в таких случаях. И надо ли вообще что-то говорить?

— Я делала ВСЁ, чтобы ты не родилась, — из уст бабушки это звучало естественно, как будто так надо было: “делать всё”, чтобы человек не родился.

Вера просто стояла и слушала. Она знала, что у её матери было шесть беременностей, из которых родилась только одна Вера. А после двух операций мать больше никогда не сможет иметь детей.

— Ты должна была… как я… — очень медленно произнося слова, продолжала откровение бабушка, — как я довериться Богу и начать ему служить, чтобы… чтобы сила, которая в тебе… никогда не проснулась… сейчас уже поздно… в матери твоей я смогла затормозить силу… и других дочерей закрыла навсегда от пробуждения… цена была высокая — сын…

Вера молча слушала и анализировала. Единственный сын бабушки и деда, старший брат матери, после какой-то детской болезни остался на всю жизнь инвалидом. Бабушка как сумела дала дяде образование и как могла социализировала его. У дядьки было несколько талантов, благодаря которым он зарабатывал: он был садоводом, мог несколькими прививками оживить любое плодоносящее дерево. Ещё дядя очень хорошо реставрировал книги и делал красивые изделия из лозы. И дядя, как и бабушка, был прихожанином той же церкви. Там же, в церкви, познакомился с девушкой, женился, стал многодетным отцом. И все его дети чуть ли не с пелёнок ходили в воскресную школу и жили в религиозном страхе. И… так же как и другие родственники со стороны матери, очень сдержанно относился к самой Вере…

— Видишь кровь? — Вдруг спросила бабушку у Веры.

— Где? — Впервые, с тех пор как Вера вошла в комнату, она задала вопрос от удивления.

— Ну, вот же смотри, — трясущейся рукой бабушка показала на стену позади Веры, — везде кровь: в рукомойнике, на стенах… кровь…

— Бабушка, позвать кого-то? — Спросила Вера, не на шутку испугавшись, что бабушка начала бредить и может стать агрессивной.

— Не надо… ещё не всё сказала тебе… — замотала головой бабушка, — это всё она… бабка твоя… мать отца… это она мне мешала.

— Почему? — Снова не сдержала вопроса Вера.

— Хотела, чтобы ты жила… такой! Со своей силой…

— Какой силой?

— Не знаю… — гневно сверкая глазами бабушка, — давно в нашем роду никто не проявлял силы… как ты… кто мог стать… уходили в церковь…

— Прятались? — Не сдержала замечания Вера. Она действительно не понимала, что такого страшного могла нести “сила”, что несколько поколений женщин выбирали добровольное изгнание при жизни, запираясь за церковью, как за какой-то спасительной стеной.

— Ты… — зашипела от злости бабушка, — даже не смей… радуйся, что живая… радуйся… я больше… ничего тебе… не смогу сделать!

Вера не знала как реагировать на такие слова.

— ААААА, — вдруг истошно закричала бабушка, оглядываясь по сторонам — они идут за мной… ААААА, — ещё громче, — это ты, — это к Вере со злостью, — это ты виновата! ты!!! я не попаду… туда, куда должна была… ты! из-за тебя меня не забрали вовремя! ТЫЫЫЫЫ! — Истошно завопила бабушка, пытаясь вскочить с места и броситься на Веру.

Но Вера уже выбежала за дверь, стремясь поскорее вырваться на улицу. Пробегая мимо матери, Вера сделала какой-то неопределённый жест в сторону бабушки и побежала дальше. Краем глаза Вера заметила, что мать со своими сёстрами бросились в комнату бабушки. Сквозь открытые окна были слышны истошные крики.

За воротами бабушкиного дома Вера остановилась. Руки и ноги тряслись. Не в состоянии идти дальше, Вера прислонилась спиной к железным воротам и обессиленно присела на корточки. Сердце бешено колотилось в груди. Перед глазами стояла картина: грузная бабушка с искаженным от злости лицом, рассказывающая о том, что… “хотела и делала всё, чтобы Вера не жила”. То что Вера увидела и услышала, просто не помещалось в голове. Навязчиво крутилось: “Почему я? Что я такого сделала, чтобы заслужить такую… ненависть… и от кого? От родственников, которым тоже никогда в жизни не сделала ничего плохого!”. Она же просто… обычный, ничем не примечательный подросток!

Через несколько часов бабушка скончалась. Мать говорила, что перед смертью бабушка не была похожа саму на себя: выкрикивала проклятья, ругалась, вела себя агрессивно. А потом в один момент просто обмякла на руках дочерей.

Вера не хотела идти на похороны бабушки. И даже попробовала договориться с матерью, что не пойдёт. Но мать была непреклонна — Вера ОБЯЗАНА быть на похоронах.

На церемонии похорон, Вера старалась затеряться в толпе. Это получалось не очень, каждый раз, когда Вере казалось. что она надёжно спряталась, находился кто-то из родственников, кто выводил Веру на самое видное место среди других родственников. Мать и сёстры плакали. А Вера не могла себя заставить плакать даже ради приличия. Мать так и сделала замечание, сказав со злостью: “Хотя бы ради приличия уронила слезу! Бесчувственная… мразь!” Но даже под нажимом Вера не смогла бы заплакать: перед глазами до сих пор, как видео на бесконечном повторе, в голове “прокручивался” эпизод с тем, что бабушка сказала перед смертью.

Уже перед дверью в кафе, где мать и её сестры заказали поминальный обед, Веру позвал пастор бабушкиной общины. При виде этого огромного дядьки с длинными волнистыми волосами, хищным крючковатым носом и всегда злыми глазами, у Веры по спине пробегали мурашки.

церкви. Ты же выполнишь последнюю волю бабушки? — Глаза буравили ещё сильнее.

— Нет, — собрав всю силу воли в кулак отрезала Вера, превозмогая внутренний страх перед пастором, очень чётко и твёрдо ответила Вера, — я считаю, что вероисповедание это добровольный выбор каждого. И никто не вправе решать за другого человека!

— Но… — попробовал возразить пастор, но Вера не дала ему заговорить.

— Я сказала чёткое “нет!”— И Вера развернувшись уже ушла в совершенно другую сторону. Точнее так, Вера повернулась и ушла, даже не зная зачем и куда, просто чтобы прекратить давление со стороны пастора.

— Ты ещё об этом пожалеешь! — Крикнул вдогонку Вере пастор.

Вера ускорила шаг. Только отойдя на приличное расстояние, Вера остановилась, чтобы оглянуться. Оказалось, что она на автопилоте зашла в какой-то незнакомый двор, окружённый многоэтажками. Вера присела на лавочку, пытаясь унять панический страх. В голове крутилось одно: “фанатики! ненормальные и неадекватные фанатики!. Вера была уверена, что именно такие фанатики стояли за средневековым гонением на ведьм. Именно такие, как пастор, бабушка и похожие на них, с воплями бросались на беззащитных женщин, обвиняя их в колдовстве. Именно такие фанатики воздвигали эшафоты и первыми зажигали кострища, на которых в страшных муках умирали те, кого они считали ведьмами.

***

Звонок от Славки был спасением для Веры, вырвавшим её из водоворота страшных мыслей. Славка, как обычно, болтал без умолку и его бодрый тон вытаскивал её из прострации, возвращая к обычной жизни. Хотя и с трудом. На вопросы Славки Веры могла из себя выдавить только односложные ответы.

По бурчанию Веры в трубку, Славка и понял, что с ней что-то не так.

— Что случилось? — Задал Славка прямой вопрос

— Навалилось всё… — у Веры получилось выдавить из себя только одну единственную ёмкую фразу.

Славка, сразу прекратил шуточки и строго сказал, как отрубил:

— На выходные ты едешь ко мне!

В гостях Вере было хорошо. Большой дом, в котором родители Славки выделили ей отдельную комнату, утопал в садовой зелени и виноградных лозах. Спокойная, размеренная деревенская жизнь, красота природы и ненавязчивая поддержка Славки оказали на Веру самое благотворное влияние и она решила поделиться с ним частью своих тайн.

Вечером, сидя у мангала, она заговорила. Глядя на огонь Вера рассказала о своих снах, предсказании цыганки, живом доме с домовым, ненависти и смерти бабушки, о ведьме Грозы и других странностях, происходящих с ней за эти два года. Славик слушал её молча, не перебивая и не комментируя. Как только Вера дошла в своем рассказе до конца, она выдохнула, подняла глаза на Славку и замерла, ожидая его реакции.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

продолжение следует…