Я шла домой. Улыбалась прохожим, щурилась на солнце. Отворила тугую и, наверняка, надсадно скрипящую дверь и вошла в сумрак подъезда. Здесь было сыро, пахло кошками и, по сравнению с буйством лета на улице, прохладно. Я зябко поежилась, по предплечьям побежали мурашки и, нырнув за ворот рубашки, растаяли. Медленно поднимаясь по ступеням на родной четвертый этаж, я вчитывалась в надписи на стенах. Ленка любит Сашку. Не единожды, видимо, горячо и трепетно. Ксюха шлюха. Незамысловато и в рифму. Во времена моего отрочества здесь появлялись имена моих ровесниц. Сейчас они все либо молодые клушки-мамочки, либо вечные студентки, бизнес-леди, или просто прожигательницы жизни. Помню, они так забавно сердились, устраивали разборки. Но если о них пишут, значит, они кому-то интересны. Моего имени не появилось ни разу.

Дома меня никто не ждал. Бабушки не было со мной почти два года. Она так переживала, что умрет до того, как я получу школьный аттестат. Потом мечтала дожить до обретения мной профессии. Стала было задумываться о правнуках, но, видимо, это нереально. Не в этой жизни.

В квартире я не поменяла ничего. Так же лежали кругом вышитые бабушкой салфетки. На кухне висел ее передник. Порой, проходя мимо, я не в силах удержаться падала на пол перед ним и утыкалась в него лицом. Я очень старалась не реветь, но, боюсь, за эти месяцы передник уже просолился насквозь. Бабуля была для меня всем. Смешная, родная, хлопотливая. Вечно боящаяся опоздать. Когда я была маленькой, бывало, мы приходили к врачу за два часа до приема и подолгу высиживали в коридоре, ловя брезгливые и жалостливые взгляды окружающих. Зато ни разу не опоздали. Никогда.

Моя мама ушла из дома в свои восемнадцать. Ей, как и многим, хотелось новой, красивой и яркой жизни. В отличие от тех многих ей повезло. Она вышла замуж, и даже удачно. Жила в своей благополучной жизни, отписываясь на родину открытками и отмечаясь редкими звонками. А потом приехала. Позвонила в дверь, улыбнулась виновато и ввела за руку меня. Сначала я испугалась. Бабушка бранила маму, а та ревела. А потом я оказалась в бабушкиных объятьях и, признаюсь, отъезд мамы восприняла очень легко, мне кажется, она даже обиделась.

Я глухая. Ну и немая, конечно. Все звуки этого мира прошли мимо меня. Я никогда не ходила в обычную школу. Ребята на детской площадке меня сторонились. Я никогда не слышала, как звучит мое имя. Не подумайте, я не жалуюсь. У меня было самое счастливое детство в мире. Мы жили в мире книг. А это лучший мир из всех возможных. В апреле мы переезжали на дачу и оставались там до сентября. С упоением сажали цветы, часами бродили по лесу. Раз в год бабушка со скандалом выбивала деньги из моих родителей. Папа уже тогда ударился в политику, и скандал с ненужным ребенком ему был ни к чему. И мы садились в поезд и ехали путешествовать. Объехали все золотое кольцо, ездили на наше побережье и в Грузию, посетили обе столицы, Таллин, Прагу.

А в более сознательном возрасте я познакомилась с Таней. Это моя единственная подруга. Сейчас мы немного отдалились, у нее семья и маленький ребенок. Я не завидую ее счастью, мужчины для меня существа с другой планеты. Но когда я держу на руках ее маленькую дочку, утыкаюсь носом в ее кудряшки, горькая зависть затапливает меня с головой. Обычно я быстро беру себя в руки, не позволяя себе погрузиться в эту пучину, но осадок остается. Я решила, что детей у меня не будет. Мне не найти мужчины, с которым я могла бы прожить жизнь, а рожать одной — это безответственно.

Именно поэтому я сознательно от Тани отдалилась. Прихожу на праздники, иногда цепляю выходные. Дарю Настеньке игрушки и нарядные платьица и смотрю, как она смеется. А вечера провожу одна, в привычной тишине своего маленького мира.

Сегодняшний вечер был братом-близнецом всех предыдущих. В раскрытые окна влетал ветер, улыбались лица с экрана телевизора. Его я включала просто по привычке. Я приняла душ, наскоро перекусила и уселась читать.

Читала я все. Тома классики на моих полках чередовались с книжками в мягких обложках. На последних большею частью красовались полуголые девицы.

В моем сегодняшнем чтиве благородный принц из сказочного государства спасал из лап дракона юную красавицу. Избито, шаблонно. Но увлекательно.

Меня накрыл сон, книга мягко выпала из моих рук на ковер. Я с удивлением осмотрелась. Да, я видела себя словно со стороны. И мысли в голову лезут дурацкие. Вот ведь как неудобно свернулась в кресле, потом спину не разогнуть. И прочие глупости. Меня поманило к окну. Я подошла и увидела, что за ним располагается не привычный моему взору двор с высоты четвертого этажа. А долина, пологие холмы, покрытые изумрудной зеленью. Среди нее мелькали яркие, необычные цветы, на них садились крупные бабочки. Жарко светило полуденное солнце. А в небе… В нем резвились драконы. Какой же замечательный сон! Я распахнула створки окна и вглядывалась в небо, стремясь разглядеть, а главное — запомнить все чудесные детали.

Из-за гребня холма показался мужчина на коне. Выглядел он точь-в-точь, как принц с обложки моей книги: гипертрофированная мускулатура, крупные, резкие черты лица и грива волнистых черных волос. Я засмеялась, ну совсем не в моем вкусе! Книжный герой тянул ко мне руки, и что-то говорил.

Не слышу, хотела ответить я, но, как всегда не услышав своего голоса даже во сне, лишь помотала головой.

— Иди ко мне! — вдруг донесся до меня его голос.

Я удивленно вздрогнула и отшатнулась от окна.

— Дерзай же! — просил принц и тянул ко мне руку.

Я осмелилась и закинула ногу на подоконник. Оглянулась. Кресло было пустым. Не хожу ли я во сне? Сейчас шагну к принцу и свалюсь с четвертого этажа прямо на асфальт.

Но есть ли в моей жизни что-либо такое, за что можно держаться? И стоит ли принимать всерьез события сна? А в реальности меня такое приключение вряд ли ждет. И я шагнула. Крепкая, теплая ладонь коснулась моей, и я провалилась в темноту.

Пробуждение было тяжелым. Все тело ломило. Засыпать в кресле мне явно не стоило. Я открыла глаза и удивленно заморгала. Надо мной стелилось небо, хмурое, щетинящееся тучами. Я вздрогнула и села. Я была в степи. Вокруг меня, сколько хватало глаз, тянулись просторы, лишь с одной стороны гладь нарушалась пиками гор. Ветер колыхал серебристо серый ковыль.

Я находилась в центре выжженного круга. Черный пепел поскрипывал, взметался ветром, пристал к моей одежде, волосам, коже. Попытка встать не принесла ничего, кроме боли, но на этой выжженной земле мне было страшно, я неловко, постанывая поползла в сторону и свалилась в колкую траву за границей круга. Неужели я до сих пор сплю? Где же тогда, черт побери, принц и драконы? Верить в реальность происходящего я отказывалась.

Очень хотелось пить, в горле пересохло. Источников воды не было, я смотрела на тучи и молила чтобы они разродились дождем. Чуда не случилось, я провалилась в забвение.

Проснулась от того, что меня трясли за плечо. Передо мной на корточках сидел старик и пытливо вглядывался в мое лицо. Увидев, что я открыла глаза, он улыбнулся. Лицо его сморщилось, показались редкие желтые зубы. Он торопливо начал мне что-то говорить, яростно жестикулируя, но я лишь покачала головой. Тогда он протянул фляжку с водой, и я жадно к ней приникла. Теплая, чуть затхлая вода показалась мне вкуснее всего в мире.

Старик, дергая за халат, вынудил меня подняться и показал посохом в сторону гор. Пытался что-то сказать, но я лишь как заведенная мотала головой. Он огорченно сплюнул и потащил меня за руку вперед. Я спотыкалась, на моих ногах были лишь носки. Я чувствовала каждую шероховатость земли. На теле был халат, слава богу, длинный, в нем уже запутались острые стрелки ковыля.

Через несколько сот метров я взбунтовалась и выдернула свою руку. Старик смерил меня презрительным взглядом, а потом вскинул посох и ударил меня по ногам. Я отшатнулась, не в силах принять происходящее. Что за сон-то такой? Старик снова замахнулся посохом, и я торопливо закивала. Ударить старого человека я не смогу, а бежать от него? Кругом лишь степь. Быть может, он выведет меня к людям?

До гор мы шли два дня. Когда я обессилевала, старик брался за посох. Придя в отчаяние, я не раз пыталась бежать. Но старик, не смотря на то, что казался одуванчиком божьим, был на редкость силен. И к тому же хитер. Спал необычайно чутко. Несколько раз я привставала на локтях оценивая ситуацию и в светлой степной ночи видела его глаза. На каждое лишнее движение мне доставался злобный взгляд. Спал ли он когда-нибудь? Два раза в день мне выдавался черствый хлеб и невкусный соленый сыр. Запивали мы это водой, всего по нескольку глотков за раз. Когда вода кончилась, перешли на какое-то подобие кислого вина.

Наконец, мы добрались до гор. Начинались они полого, с небольших холмов. А затем дерзко устремлялись ввысь и сверкали там снежными шапками.

Я уже не обращала внимания на боль в мышцах, на меня навалилась апатия. Единственное, что от меня требовалось, — шевелить ногами. Это я и делала. В однообразный горизонт вглядываться наскучило, людей никаких не было. В сновидение я уже не верила, не могла найти случившемуся объяснения. Я попала в мир книжки? Грустная какая-то книга. Со злым дедом. В параллельную реальность? Все книжки, прочитанные на эту тему, были тоже более оптимистичны.

К вечеру второго дня мы поднялись уже высоко в горы. Дедок уверенно пошел по еле заметной тропке, даже не оборачиваясь, уверенный, что я пойду за ним. Так и вышло. Я вглядывалась в тропу, надеясь увидеть следы людей, но скорее всего она была протоптана животными. Дед нырнул в расселину между двумя валунами, я следом. Мы оказались на небольшом каменном пятачке. Из трещины в скале бил небольшой ручей, собирался в манящую прозрачную лужицу, а затем терялся где-то меж камней. Возле него, насилу укоренившись в скале, росло хилое, кривое деревце. Его ветви были усыпаны мелкими плодами, похожими на финики. Мой желудок сжался, я сорвала один. Но не успела потянуть его в рот, как посох ударил меня по руке. Финик упал и укатился вниз, я горько вздохнула. Весьма доходчиво объяснили. Я умывалась и пила ледяную и такую вкусную воду, когда старик дернул меня за волосы и, вынудив повернуться, ткнул пальцем в небольшую пещерку.

В ней нас ждал здоровенный парень с глуповатой улыбкой и длинными, нечёсаными волосами, и два ослика навьюченные поклажей. Они прядали ушами и, не обращая внимания на нас, жевали насыпанный им корм. Парень засуетился, развел огонь, и вскоре над нами жарился кролик, и булькало в котелке какое-то варево. Все, что мне дали, я съела до крошки, так же выпила горьковатый отвар протянутый дедом. Я уже привыкла его слушаться.

Проснулась я от боли. Она билась в каждой клетке моего тела, выворачивая суставы и молотом стуча в ушах. Мое тело выгибалось в судороге, из груди рвались неслышимые крики. Кто-то обхватывал мое лицо холодными мокрыми пальцами и вливал в открытый рот дурно пахнущую, вязкую жидкость. Те же пальцы мяли мою голову и шею, причиняя еще большую боль. В какой-то момент мне показалось, что мир вокруг меня взорвался в огненном вихре боли, и я отключилась.

Следующее пробуждение было не таким мучительным. Ныло тело, я с удивлением осознала, что оно связано верёвками. Язык был покусан, во рту стоял навязчивый вкус крови, но я, связанная, даже не могла повернуться, чтоб сплюнуть. В пещере никого не было, царил легкий сумрак. У входа стоял ослик и все так же флегматично жевал.

Скованные руки и ноги затекли, а в моей голове…царило нечто инородное. Чужое и пугающее. Я смотрела на осла, его челюсти мерно двигались, и это сопровождалось… Хрустом? Я испуганно взвизгнула, и визг ударил по моим ушам, дезориентировав. Впав в панику, принялась извиваться, пытаясь избавиться от пут, в кровь раздирая кожу о камни. Каждое мое движение сопровождалось шумом. Я не могла сходу найти им определение, подобрать нужные слова. Наречь звуки. Шелест. Скрип. Мое тяжелое дыхание. Легкий стук— осел переступает копытами. С улицы доносится ритмичный и непрестанный ропот, ласковый и ненавязчивый. Наверное, тот самый ручей, что пробивает себе дорогу сквозь камень.

Я обессилела и обмякла, позволив звукам ворваться в мою голову. Там они устроили настоящую анархию, наталкиваясь друг на друга, не поддаваясь квалификации, толпясь и вызывая боль. Я боялась даже плакать— вздрагивала от звуков своего голоса, каждый мой всхлип был потрясением. Пыталась затаиться, спрятаться в окружающем меня шуме и не выделяться.

Из полубессознательного состояния меня вывел дед. Подошел, присел привычно рядом, вгляделся в меня, теребя клочкастую седую бородку. Затем легонько похлопал меня по щекам.

— Очнулась? — спросил недовольно.

Я слышала и понимала речь. Если бы я сейчас могла, то отползла бы в самый дальний угол, забилась в него и закрыла уши руками.

— Вижу, слышишь меня, — я замычала и задергалась, моим щекам вновь досталось, на этот раз гораздо чувствительнее. — И понимаешь, я знаю. Извел на тебя последнюю щепоть донника, которую берег десять лет! Да что ты дергаешься?

К мои губам поднесли знакомую уже до последней царапины фляжку, и в рот потек отвар трав. Я, помня эффект предыдущего зелья, хотела отвернуться, выплюнуть, но мерзкий старик бранился и крепко держал мое лицо. Я уснула.

А когда проснулась, прежде чем открыть глаза, прислушалась к себе и к миру меня окружавшему. Звуки никуда не делись. Все также свободно втекали в мои уши, даря растерянность. Мое тело не было связано. Я лежала у стены пещеры на грубом шерстяном одеяле. Мужчин вновь не было рядом. Я осторожно встала и пошла навстречу ветерку, приносившему с улицы запах пыли и зноя. Ветерок ласково шуршал листьями кривого деревца. Старик стоял под ним на четвереньках и собирал упавшие плоды. Увидев меня, хмыкнул.

— Дерево, — сказал он, вставая и указывая на искомое костлявым пальцем. — Плоды, яд.

Я недоуменно уставилась на него. А он, видя, что до меня не доходит, вновь осерчал и закричал брызжа слюной.

Следующие дни были просто ужасными. Я еще не научилась получать от звуков радость, даже от таких, как журчание ручья. На легкий стук упавшего камешка я испуганно вскидывалась. А старик… Он меня не щадил.

— Твой рот не запятнан чужими наречиями! — кричал он, потрясая своим посохом. — Ты должна запомнить речь! Я извел на тебя последний донник! О небеса, вы несправедливы ко мне! Я ждал этого момента пятьдесят лет! А мне досталась грязная увечная девка!

Уж не в любовницы ли он меня себе готовит? Конечно, с мужчинами в моей прошлой жизни была напряженка, но я не настолько отчаялась. Старик требовал от меня слов. А я вспоминала себя. Как мы с бабушкой старательно два года тренировались по сложнейшей методике, приучая мой рот говорить звуки, которых я не слышала. Бабушка радовалась и говорила мне, что у меня здорово получается. А потом приехала мама. Тогда мне еще важно было ее мнение. Я заготовила целую речь. Но по мере ее произношения лицо мамы кривилось в брезгливой гримасе. Больше я говорить не пыталась.

Людо, рыжий глупый детина, помогающий старику, тоже не говорил. Заметив мои вопросительные взгляды, он подошел и открыл рот. Вместо языка там чернел обрубок. Я отшатнулась, а он, довольный произведенным эффектом глумливо засмеялся. Каждый день мне давали пить невыносимо отвратительные отвары. Готовя их, старик монотонно напевал и раскачивался, а Людо почтительно затихал в своем углу. Я уже поняла, что они мне на пользу и, давясь, их пила. А он ловил мое лицо своими жесткими холодными пальцами, запихивал их мне в рот, и мял язык. Это было больно и противно, если я сопротивлялась, меня держал Людо.

Через три дня он понял, что кроме криков и мычания от меня ничего не добьется, у старика лопнуло терпение. Впрочем, и ранее он им не блистал. С воплем ярости он бросился на меня и стал колотить посохом. Мои ноги, руки, спину обжигало болью, я пыталась прикрывать голову. Но один удар пропустила, из глаз посыпались звезды. Я бы не удивилась, если бы они закружились над моей головой, как в старых диснеевских мультфильмах.

— Хватит! — услышала я громкий до звона в ушах голос. И не сразу поняла, что он принадлежит мне.

— Завтра выходим, — сплюнул старик и отвернулся.

Утром мне выдали колючее серое платье и кожаные башмаки на пару размеров больше. Они болтались на ногах, шнурки спасали мало. Платье было без изысков, серое, прямое в пол. Его бока украшали длинные разрезы до бедра. Под него поддевалась рубаха и просторные штаны. На голову мне повязали красный платок, единственное яркое пятно.

Так как меня подвели к ослу, я поняла, что мое платье является амазонкой. К осликам я привыкла, нравились они мне куда больше, чем мои сопровождающие. Старик на них не смотрел вовсе, Людо лишь мычал. Поэтому я нарекла их сама. Мне очень нравилось мысленно перекатывать их имена, они просились на язык, но выпустить их в свободное плавание я не осмеливалась. Одного я назвала классически — Иа. Он был очаровательно меланхоличен. Второго назвала и вовсе немудрено, Серый. Серый вез поклажу, а Иа меня. Шли мы медленно, пробираясь по горной тропке. Людо шел впереди, а старик стучал посохом где-то сзади. Когда тропа стала шире, он меня нагнал.

— Выйдем на дорогу, — сказал он мне. — Там застава, веди себя естественно. Не должны понять. Твоя миссия слишком высока.

Мне было мучительно интересно, что за миссия. Как, и почему я попала в этот мир? Где остался мой собственный? К сожалению, задать вопросов я не могла, язык пальцев никто не понимал, а старик не отличался разговорчивостью. Во мне зрела убежденность, что нужно бежать. Вот только куда? И есть ли возможность вернуться домой? Я терзала себя вопросами, а мимо плыли прекрасные пейзажи. Мы уже не отирались на предгорье. Пики высились гордо прямо над нами. Мы подбирались к ним извилистыми тропами меж скал, Людо вел нас уверенно, ослы спокойно шли за ним. Из камня вопреки всему росли деревца, чахлые и кривые, но упорные в своем стремлении жить. В разломах виднелись красноватые разводы, они же украшали скалы над нами. Небо было девственно голубым, солнце светило, но не жгло. Если бы не неизвестность, простирающаяся впереди, я бы наслаждалась природой, мерным покачиванием на спине осла и невыносимо чистым воздухом.

К полудню мы встали на привал. Людо организовал перекус, опять же из сыра, хлеба и воды. Старик вновь принялся меня терзать. Признаться, мне и самой было интересно. Весь день и примеривалась к своему имени, вспоминала, как действовал мой язык, мой рот, когда мы с бабушкой учились его произносить. Я примеривалась к трем, таким вроде легким буквам. И незадолго до привала позволила им сорваться с языка.

— Зоя, — сначала робко, удивляясь и не доверяя себе. А затем уже более уверенно, но все так же шёпотом: —Зоя. Зоя.

Сейчас от меня требовалось называть и запоминать все, что я видела. Камни. Скалы. Небо. Птицу, гордо реющую в синеве. Имя Людо. Я старалась, но слова не хотели поддаваться так сразу, язык мой их невыносимо коверкал. Однако посох лучший учитель. Зная, что при неудаче старик обязательно будет меня им потчевать, обзывая увечной и причитая по утрате неведомого донника, я старалась изо всех сил. И через два дня, когда мы уже спускались к той самой дороге, я, запинаясь, могла поддержать простейший разговор.

— Донник, — довольно ухмылялся мой мучитель. — И я. Черный бы не смог. И повез бы господину увечную, опозорясь на веки веков. А я сумел.

Я вскинулась. Впервые прозвучало что-то, намекающее на мою дальнейшую судьбу. Меня везут господину? Неужели не нашлось более красивых и здоровых девушек? На этой последней ночевке я сама подсела к старику, набравшись храбрости.

— Вы, — сразу начала я, не давая себе времени передумать, — куда везете меня? Зачем?

— Ты должна быть благодарна! — воскликнул гневно старик. — И знать свое место! В твоем диком мире, где людей убивают порохом, тебе не смогли дать ушей и голоса!

— Спасибо, — запнулась я. — но мне надо знать.

— Давным-давно, — начал старик. — Больше тысячи лет назад в нашем мире случился раскол. Два брата, гордых и красивых близнеца не сумели поделить престол и женщину. И Ай предал Сига. Брат не простил. Он забрал верных себе людей и ушел в ваш дикий мир. И самое страшное, запечатал проход страшной кровавой жертвой. Доселе никто не смог пробиться к вам.

— Но вы же знаете про порох… Значит… А я? Куда везете меня?

— Ты не дослушала, — недовольно буркнул он. — Испокон веков все правители, кому хватало храбрости и сил, приводили из вашего мира жен. И рождались от них истинные повелители. Сильные телом, храбрые духом. Которые могли вести за собой войска и которые дарили благоденствие своему народу. А ворота закрылись. Сначала никто не опечалился, кроме старых колдунов и мудрецов. Однако уже через несколько десятилетий роды обмельчали. Войны разорили города. Вслед за армиями шагал мор. Голод косил крестьян. Царила смерть. Мудрецы взвыли к богам. И тогда посреди сей разрухи солдаты нашли девушку, говорящую на чужом языке и диковинно одетую. Они хотели над нею надругаться, но колдун остановил их, пригрозив карами. И отвел девушку к своему императору. Она родила ему повелителя. Проклятье запечатало ворота. Но оно же призывает раз в столетие женщину, которая рождает очередного императора.

— Я рожу… императора? — язык вновь онемел, и я едва выговорила длинное слово.

— Я! — веско ответил старик, воздев палец к небесам. — Ждал этого пятьдесят лет. Большую часть своей жизни. Я читал звезды, я возносил молитвы богам. Они указали мне путь к тебе. Именно я отвезу тебя императору.

— А если я не хочу? — возмутилась я. — Я домой хочу, в свою квартиру!

— Глупая! Зачем я дарил тебе уши, если ты ими не пользуешься! — посох ударил меня по пальцам, я уже ученая, ловко отпрыгнула в сторону. — Говорят тебе, нет пути назад! Один у тебя путь! И бежать тебе некуда. За тобой охотятся целые отряды, день знали все. Поэтому я тайно еду лишь с этим дураком. Чем нас меньше, тем легче проскочить. Мой император мудр и справедлив. А если тебя увезут в пустыни к варварам? Они до сих пор приносят в жертвы младенцев. Так же и поступают с матерью повелителя, дабы стал он еще кровожаднее и сильнее, на тридцатый день жизни его поят материнской кровью.

Я вздрогнула. Мне с трудом верилось в услышанное. Я нужна для детопроизводства. Моей кровью могут напоить ребенка. Я никогда не вернусь назад. Никогда.

— Глупый, глупый старик! — крикнула я и бросилась бежать в темноту. Не пробежала и нескольких шагов, как Людо сшиб меня своим телом, и прижал к земле.

Я лежала, свернувшись калачиком, уткнувшись в колени и плакала. Старик, напевая, готовил очередное зелье, Людо поил ослов, они шумно тянули воду. Никому не было до меня дела.

Горные ночи были прохладными, вскоре я была вынуждена смирить гордость и вернуться к костру. А утром я увидела дорогу. Пыльная, каменная, она тянулась между горных вершин. По ней ехали груженые повозки, их было удивительно много. Я уже отвыкла от других людей и удивленно озиралась. Спустились к дороге мы, когда солнце уже было в зените, поэтому перед тем, как влиться в поток, остановились поесть и справить нужду. Я привычно, не поморщившись, выпила приготовленный для меня отвар. О том, что старику нельзя доверять, я вспомнила примерно через полчаса. На меня навалилась апатия. Я отстраненно наблюдала за людской толпой, у меня даже не было времени испугаться ее гомона. Люди голосили на разных и совершенно не понятных для меня языках. Порой я слышала вплетения уже знакомой мне речи, на ней мы говорили со стариком. Как же он все-таки обучил меня понимать его язык? А слышать? А говорить? Вопросов было больше, чем ответов.

На задке повозки, что ехала перед нами, сидел смуглый мальчуган лет семи. У него так же, как и у земных детей его возраста, вместо двух передних зубов зияла дыра. Он гордо улыбался, радуясь дню, новым впечатлениям, даже пыли, что взбивалась копытами животных. Я хотела улыбнуться и помахать малышу, но мое тело отказывалось меня слушаться, несмотря на то, что мыслила я довольно трезво. Бросила гневный взгляд на старика, но он и бровью не повел. Остаток дня я дремала прямо сидя на осле, я уже почти мастерски обучилась этому делу и умудрялась не падать. Но сейчас Людо, видя мою беспомощность, привязал меня к седлу веревками. И на том спасибо.

Горы тянулись нескончаемой чередой. Если бы не эта дорога, они стали бы неодолимым препятствием. Тянулась она извилисто, порой сужаясь и образовывая длинные заторы, то проходила по краю пропасти. К вечеру она расширилась настолько, что мы, как и прочие, встали на ночлег. Загорелись костры, запахло едой. Щербатого мальчишку я давно потеряла из виду и сейчас развлекалась тем, что разглядывала женщин. Неподалеку от нашего костра расположились несколько семейств. В одном женщины были говорливыми, смуглыми и синеглазыми. Пожалуй, я б сравнила их с цыганами. Они шумно переговаривались, мужчины курили трубки, женщины готовили что-то пряно пахнущее, вокруг носились дети. Женщина, даже девушка с другой стоянки была совершенно другой. Такая светлокожая, что вплоть до темноты пряталась под зонтом. Волосы ее были почти белыми. Я бы предположила, что она альбиноска, но глаза ее были хоть и светлыми, но голубыми. Я не раз ловила ее взгляд. Лицо ее было прикрыто узорчатым подобием чадры, но, скорее всего, от пыли. Сопровождала ее пожилая женщина, почти такая же светлая, ее лицо было открыто. И несколько конных мужчин. Ее повозка, даже скорее карета была самой богатой из всех мною сегодня виденных. Девушка стояла, дожидаясь, пока подготовят шатер, затем скользнула в него и более не выходила.

К ночи снадобье меня почти отпустило, оставив после себя усталость и апатию. Ела и пила я осторожно, принюхиваясь, старик ухмылялся. Однако вновь была облапошена, и весь следующий день так же тряслась сонно на ослике. Единственное мое развлечение было — шептать слова. Я распевала их на разный лад, повторяла и ворочала такой не податливый поначалу язык. Получалось все лучше и лучше, теперь меня легко бы понял посторонний человек, да и старик, слушая меня, почти не морщился. Теперь я могла бы убежать. Хотя порой ловила себя на мысли: это незнакомый, чужой мир. Возвращение домой, судя по всему, невозможно. Так стоило ли бежать? Так ли страшна участь мне уготовленная? В прошлой жизни я отдала бы все за то, чтобы иметь ребенка, самых что ни на есть пролетарских, не императорских кровей. Но какое то злое, детское упрямство, чуждое мне, заставляло поднимать голову и заученно твердить 'убегу, убегу, убегу'. Не хотелось думать, что моя судьба в руках придурковатого мужика и мерзкого старика.

Пейзажи тем временем менялись. На второй день дорога, которая сумела каким-то образом пробиться, извернуться между скалами и горными массивами, сдалась перед напором камня и поползла наверх. Мы все поднимались, воздух становился легким и совсем прозрачным. Дорога сузилась, шла лишь в два ряда, а затем и вовсе уткнулась в каменную стену. Я подняла голову и обомлела. Над нами возвышались две скалы, и промежуток между ними был выложен высокой каменной стеной. Одну скалу венчала самая настоящая башня, она гордо торчала чуть не в самом небе и щетинилась окнами бойниц. По верху стены ходили воины, на них были шлемы с забралами и длинные кольчуги. За их спинами висели луки, а в ножнах мечи. Я выдохнула. Это было самое настоящее средневековье. Та самая сказка, которая манила меня к себе и вдруг стала сбываться.

Мы в порядке очереди приблизились к распахнутым воротам. В них тоже стояли воины. Вид они имели утомленный донельзя.

Каждый проходящий должен был подойти к толстому усатому мужчине, ответить на его вопросы и оплатить проход. Как я не старалась, так и не услышала, что сказал старик, но увидела, что в его ладонь перекочевало три тусклых монеты. Стражник скользнул по нам равнодушным взглядом, и мы прошли.

Дорога, все такая же узкая, поднималась ввысь горным ущельем. Романтику пути как сдуло, причем ветром. Он врывался в этот коридор и несся напролом, неся тучи пыли. Более страшного сквозняка я еще не встречала. На небе клубились тучи, люди вокруг меня опасливо поглядывали ввысь. Я представила, каково будет в этом ущелье в сильный ливень, их опасения разделила и поежилась. Все старались идти как можно скорее, а учитывая, что повозок было много, а дорога узкой, толчея стояла страшная.

Дождь все-таки начался. Я вжала голову в плечи. Под ногами забурлили ручьи, моим ослам пришлось несладко, а я порадовалась, что не иду пешком. Впереди что-то случилось, раздался громкий скрежет и крики. Все бросились туда, Людо тоже, меня неудержимо манило за ним, благо неприятный душ почти привел меня в норму. Старик, не успевший меня остановить, теперь пытался пробиться ко мне через толпу. Ущелье впереди раздавалось вширь, одна из его стен раскалывалась, образуя ворота в пропасть. Туда грязевым потоком несло лошадей и упряжь. Сочувствующие очевидцы пытались ее вытянуть, из рук в руки передавали скарб, снятый с повозки, пытались угомонить ревущих детей, громко стонал раненый мужчина. Старик нагнал меня и крепко схватил за локоть. Однако к нему подбежала цыганка — это была их упряжь — и умоляюще затараторила, показывая на раненого мужчину. Старик нашел взглядом Людо, кивнул ему на меня и пошел за женщиной.

Лошадь не удержалась и скользнула вниз, телега накренилась и поднялась, все дружно вскрикнули. Мужики бросились тянуть ее, в надежде вытащить обратно на дорогу, и на какое-то мгновение скрыли меня от глаз Людо. Этого мне хватило.

Я поднырнула под чью-то руку и в считанные мгновения скрылась в толпе. Надолго моего везения не хватит, на этой дороге меня отыщут в два счета, нужно прятаться. Я врезалась в чьи-то потные тела, огибала упряжки, сорвала с головы красный платок, чтобы быть менее заметной. От бега у меня уже кололо в боку, голова закружилась. Я врезалась в препятствие и вскинула глаза. Передо мной была та самая богато украшенная карета. Мужчины, что окружали ее, сейчас привстали в стременах, пытаясь разглядеть, что творится впереди. Женщины, недовольные остановкой, тоже вышли и стояли по ту сторону, переговариваясь. Дверца прямо передо мной была приоткрыта. Я видела салон кареты, скамьи устеленные покрывалами. Они спускались почти до пола, под ними стояли баулы с вещами. На мгновение заколебавшись, я скользнула внутрь и ужом заползла под то сиденье, где было больше места. Торопливо поджала ноги к груди и затаилась.

Стояли мы еще очень долго, я вздрагивала от каждого шороха, боясь, что меня нашли и настигли. Но вот карета чуть скрипнула, женщины вошли.

Еще через некоторое время, покачиваясь, поехала, а я замирала от страха перед будущим и восторгом от своей смелости. К моменту ночевки мое тело совсем затекло, шевелиться я не осмеливалась. Женщины на другой скамье о чем-то чуть слышно переговаривались, я не могла уловить сути разговора, лишь бессмысленные обрывки слов. Голос молодой девушки был тихим и мелодичным, а ее спутницы — более грубоватым. Она называла молодую госпожой. Когда карета остановилась, женщины ее покинули. Дождавшись полной темноты, я осторожно размяла руки и ноги. Пили мы в пути совсем мало, экономя запасы воды. Сейчас мне с легкостью удавалось не думать о малой нужде, а что будет утром? Я гнала прочь надоедливые мысли, с тоской вспоминала уют и удобство своей маленькой квартиры, безмятежное течение своей безмолвной жизни. Усталость брала свое, я засыпала. И тут же, вскинувшись, в тревоге просыпалась. За дни кочевья я привыкла спать на жестком, но тогда я могла хотя бы выпрямиться в полный рост. Ночь пролетела в мучениях, духовных и физических, настало утро. Женщины вновь поднялись в карету, мы вновь поехали куда-то вперед. В полудню мои терзания достигли апогея. Я почти не чувствовала своих ног. Руками я еще могла шевелить, ногами боялась. Мой мочевой пузырь грозил лопнуть. Я понимала, что в ближайшем времени мне придется либо описаться, чего в сознательной жизни со мной еще не случалось, либо сдаваться. Но мы еще так мало отъехали! Старик и Людо еще могут меня настигнуть.

Дилемма разрешилась неожиданно. Пожилой женщине что-то понадобилось под сиденьем, нашарить рукой она это не сумела, поэтому к моему ужасу, она встала на четвереньки и заглянула в мое логово. Увидела меня и заверещала от ужаса. Карета вздрогнула и остановилась, меня в считанные мгновения выдернули из-под лавки и выволокли на улицу. Я взвыла — тащили за волосы. Меня бросили на грязную землю, подняв глаза, я увидела занесенную надо мной саблю и обмерла в ужасе. Такого в жизни не бывает! Мне самое время проснуться! Однако сон прерываться не хотел, я зажмурила глаза, ожидая и смиряясь перед худшим. Однако ничего не происходило. Моего подбородка коснулись чьи-то пальцы, я осмелилась открыть глаза. И натолкнулась на внимательный взгляд светло-голубых глаз. Таких внимательных, холодно изучающих.

— Тебя вез Карагач? — властно спросила она у меня.

— Карагач? Кто это?

— Тот старик с немым служакой и грязными ослами. Отпусти ее.

Мои волосы выпустили, я вскинула руку и коснулась горящей головы. Девушка ждала.

— Да, я ехала с ним.

— Твой голос невнятен. Почему?

— Я…из другой страны. И еще плохо знаю ваш язык.

— Дальше поедешь со мной.

Она отошла в сторону и, подозвав одного из солдат, что-то ему шепнула. Тот кивнул, а я медлила. Девушка пошла к карете, затем обернулась.

— Ты не поняла? Или идея ехать в моей карете с согласия тебе не по нраву?

— Мне нужно по нужде, — выговорила я, мучительно покраснев. Девушка позволительно махнула рукой.

Я впервые огляделась. Мы уже покидали горы. Сейчас мы находились на вершине холма. Дорога здесь текла вольно, не стеснённая стенами. Ни одного камня, ни одного куста. В отдалении виднелись повозки. Я была вынуждена присесть прямо за каретой, убеждая себя, что меня никто не видит и не слышит.

Следующие три дня тянулись привольно. Ехать в карете было почти удобно. Девушку звали Айя, но обращаться к ней следовало госпожа. Ее спутницу Бэла, ее я звала по имени. Она смотрела на меня презрительно, недоумевая, почему меня вообще в карету пустили.

Как я поняла, Айя была какой-то шишкой в местном мире. Или женой шишки. За напускным высокомерием в ней горела жажда жизни и любопытство. Она раскрашивала меня о Карагаче, ранее была о нем наслышана.

— Говорят, раньше он был одним из самых сильных колдунов. Я слышала, что он взглядом мог искрошить камень в труху. Ему покорились травы, он долгие годы лечил семью императора. Сам Валлиар пил настойки его приготовления. Но сейчас постарел, потерял силу, да и разум вместе с нею.

— Он подарил мне слух! — неожиданно для себя встала я на защиту старика.

— Да? — удивилась Айя. — Быть может, зря я верила в наговоры и ездила приносить жертвы степным богам? Черный мне не помог, а остальным колдунам я не верю, да и не знаю их. А как называется твоя страна?

— Россия, — я с трудом выговорила слово, которое никогда не произносила на родном языке, полагаясь только на память от прошлых упражнений. Быть может, в самой России мое произношение бы засмеяли.

— И где же она находится?

— Далеко. За…степями варваров. Это самая большая страна в мире. Самая сильная.

— Странно, я всегда считала, что за степями находятся пески, а за ними море. Такое огромное, что за тысячи лет, никто не сумел его пересечь. По крайней мере, вернуться и рассказать об этом. Там, — Айя мечтательно погладила ожерелье, — самые красивые и крупные жемчужины. Полюбуйся!

Я согласилась. Жемчуга и правда были восхитительны. За эти дни я почти сдружилась с Аей, не обращая внимания на сварливую Бэлу. Мы ехали на север. Места становились все живописнее, пыль и жара нас не так мучали. Дорога катилась через перелески и возделанные поля, мелькали маленькие, аккуратные и просто сказочные деревушки. Айя развеселилась, мы приближались к ее дому. На карету водрузили штандарт с зеленым флагом, который полоскался на ветру, являя миру морду разъяренного хищника с оскаленной пастью. То ли существо было мифическим, толи на земле таких не водилось, я его не знала.

— Это наша страна самая лучшая в мире, — произнесла Айя, когда мы въехали в очередную деревушку и под колеса кареты бросились ребятишки, вынуждая возницу остановиться. Айя вышла на улицу, я за ней. Ребята окружили нас, а она, смеясь, достала сумку и принялась вынимать из нее сладости. Бэла по ее просьбе бросила детям горсть мелочи. Они устроили кучу малу, и самый маленький малыш упал и заплакал. Ему было чуть больше года, он еще ходил вперевалку, осторожно ступая босыми ногами в дорожную пыль. Айя подхватила его на руки, не боясь испачкаться.

— О небеса, до чего же он совершенен! — искренне воскликнула она, прижимая ребенка к себе. — Нет чуда больше, чем рождение. Только рождение уравновешивает смерть и придает жизни смысл.

Она на мгновение зарылась лицом в его кудряшки, затем поставила на землю и вручила ему засахаренный фрукт и монетку, которую малыш зажал в кулачке.

— Иди домой, — погладила она малыша, — и не забудь отдать матери монету.

Он поковылял прочь, вдали от дороги его подхватила на руки женщина, перед этим низко поклонившаяся Айе. А я подумала, что ужасно высокомерная со своей обслугой, даже со мной, Айя еще и добрая, и тонко чувствующая. Она нравилась мне все больше.

Мы поехали дальше. Бэла радовалась тому, что следующая ночевка будет в придорожном трактире, и им конечно же выдадут лучшую из комнат наверху. Айя задумчиво молчала. Беседовать она не хотела, это было на нее не похоже. До этого она с удовольствием обучала меня своему языку и смеялась, когда я коверкала слова. Теперь же все чаще выглядывала в окно, словно чего-то выжидая, томилась и мрачнела на глазах. Недалеко от перекрестка она крикнула вознице, и он, ни слова не говоря, повернул в сторону и остановил за деревьями. Солдаты встали вокруг, мы вышли.

— Что-то случилось, госпожа? — встревоженно спросила Бэла.

— Ничего, уймись. Мы ждем Вана, которого я отправляла с посланием.

Мы ждали около часа. Наконец, на дороге показалось облако пыли. Скакал верховой отряд, за ним в отдалении тащилась повозка. Пятеро мужчин, подъехав, спешились и поклонились. Один из них был солдатом Айи, остальные были одеты в простую серую одежду, кожа их была смугла и запылена. Их главарь, высокий, атлетично сложенный мужчина с волнистыми темными волосами, падающими на плечи, и пронзительными серыми глазами подошел ко мне. Его руки обвивали татуировки, прятались за рукавами рубашки и выглядывали из-за воротника.

— Она? — спросил он и кивнул в мою сторону. Из-за этого движения шея на мгновение обнажилась, продемонстрировав мне оскаленную змеиную пасть. Я похолодела.

— Она, — ответила Айя. Затем подошла ко мне. — Прости меня, Зоя, женщина с той стороны. Мое счастье для меня оказалось превыше государственного. Я не могла позволить Карагачу отвезти тебя к своему мужу и уж точно не собиралась делать этого сама. Ты родишь повелителя другому господину.

И, не оборачиваясь, пошла к карете. Меня связали и бросили в подоспевшую повозку, накрыв с головой каким-то вонючим одеялом. Я давилась слезами. Это предательство ударило по мне больно, очень больно. По-женски я могла бы понять Айю. Но неужели она не могла просто отпустить меня? Карагач хотя бы не скрывал своих планов.

Повозка запрыгала по камням, я запрыгала вместе с ней. Голова болталась и стучала о доски, и сосредоточиться не получалось ни на одной мысли, даже на самой поганой. Мы гнали до самой ночи, а я думала, что трястись по ухабам, стараясь не описаться, становится дурной традицией. Через волокна одеяла я видела кусочки неба. Они все темнели и темнели, вскоре потерявшись в складках одеяла совсем. Телега остановилась. Запахло костром, мужчины негромко говорили на неведомом мне языке. Наконец, меня вытащили на свет божий, и руки-ноги развязали.

— На твоем месте я бы не стал давать деру, — ухмыльнулся мне здоровый детина, продемонстрировав отсутствие переднего зуба. — Догоним и накажем.

Меня любезно сопроводили до костра, вручили миску с отвратной похлебкой и кружку с горьким аналогом местного чая. Когда я уже доедала, к костру подошел главный. Он был без рубашки, при свете костра на его коже блестели капли воды. Я завистливо вздохнула, помыться сразу целиком стало моей навязчивой мечтой. Все его тело было покрыто татуировками, но рассмотреть их мне мешала робость. Лишь на груди я увидела разъяренного летучего мыша с раскинутыми крыльями и оскаленной пастью. Обладатель тату поймал мой взгляд и ухмыльнулся. Я уткнулась в свою кружку и усиленно старалась слиться с пейзажем.

Он сидел у костра, так же, как и его товарищи, ел. Мой взгляд возвращался к нему вопреки всему, не раз краснея, приходилось отворачиваться. Не раз и не два я пыталась спросить, что же мне уготовано, хотя бы узнать, куда же меня везут. Но дальше того, чтобы открыть рот дело не шло, холодные серые глаза вымораживали мое нутро, не давая словам сорваться с языка. Мне указали на мое ложе недалеко от костра, я направилась к нему, когда что-то ударило меня в голову. Заклекотало прямо в ухо, дергая волосы. Я вскинула руки, с криком пытаясь это оторвать, когда подошел сероглазый. Я замолкла, он пугал меня сильнее, чем неведомый зверь в моих волосах. Блеснул металл, он достал нож. Я завороженно наблюдала за его приближением, а сероглазый оттянул мои волосы и полоснул. Голове сразу стало легко-легко. А тот распутал отрезанные волосы и освободил крупного летучего мыша. Мыш не бросился спасать в панике свою жизнь, а наоборот, взлетел на плечо освободителя. И уставился оттуда на меня глазками бусинками, разевая пасть с маленькими клыками, словно в ухмылке. А я весь вечер щупала свою голову. Моя единственная гордость, копна волнистых каштановых волос, превратилась в короткие кудряшки-пружинки. Ветер забавлялся ими вволю, я грустила по утрате, но в этом мире без горячих душей, где волосы можно было вымыть лишь в холодном ручье, это, пожалуй, даже во благо.

Ночью меня что-то разбудило. Я откинула одеяло и вгляделась в небо. Таких крупных и ярких звезд, да еще и переплетенных в причудливые созвездья, на земле было не увидеть. Ночным небом этого мира можно было любоваться часами. Затем окинула взглядом лагерь. На повозке сидел обязательный часовой, костер чуть тлел, остальные мужчины спали, похрапывая вразнобой. На кучке сушняка, приготовленного на утро в костер, прямо перед моим лицом сидел мыш. Грыз что-то зажатое в лапках и внимательно приглядывался ко мне. Безысходность затопила меня с головой, я была под чужим небом, на чужой земле, в окружении увешанных ножами мужчин. Стоны рвались из груди, но на мою возню вскинулся часовой. Я улыбнулась своему маленькому сторожу, мышу и провалилась в мучительные мысли и не менее мучительные сны.

Мы шли на северо-восток. Это я поняла из разговоров сопровождающих. Меня вниманием не удостаивали. Неделю я тряслась в повозке, пока мы пересекали густонаселенные края. Затем ее оставили у дороги, а меня пересадили на коня. Норовистое животное меня пугало. Оно фыркало, косилось на меня недовольно, переступало ногами. Я сидела на нем, чуть живая от страха, а Анвар, подросток, которому было поручено следить за мной денно и нощно, то и дело заливался смехом на меня глядя.

— Не съест он вас! — вскрикивал он. — Не сидите так, словно на колу.

— Точно не съест?

— Укусит, самое большее.

Я вновь вытягивалась в струнку, а он смеялся. Анвар, единственное светлое пятнышко в этом изматывающем путешествии. Он сам не знал, сколько ему лет. На вид было не больше пятнадцати. Худой, большеглазый, с буйной гривой на голове. Я была ему поручена, так как мужчины по мере того, как мы ехали дальше, становились все серьезнее и собраннее. Словно чего-то выжидали.

— Головой за нее отвечаешь, — кивнул сероглазый на меня. — Понял?

Анвар торопливо кивал головой. Назара — так звали сероглазого — боялись все.

Мы уже покинули поля, перелески и пряничные деревушки. Теперь леса наступали массивами. Высокие деревья, не чета земным братьям, просто давили своим великолепием, раскидывая свои кроны высоко в небе. Там, в вышине, многие из них смыкались, образовывая над нами зеленый шатер. Чтобы обхватить такое дерево, не хватило бы и нескольких таких, как наш отрядов. Пару дней мы шли по хорошо утоптанной дороге, но затем Назар повел нас через лес. Подлеска почти не было, гиганты не терпели конкуренции. Продираться через кусты не приходилось, земля мягко пружинила слоем листьев. Крупные, мясистые, они иногда планировали откуда-то свысока. Порой пробивался папоротник, мелкая поросль, трава. Воздух, клубящийся зеленым полумраком, был чист, наполнен ароматами смолы и земли, перегнившей листвы под ногами. Царила невероятная тишина. Лишь огромные стволы столбами уходили в небо, и наш отряд, подобно маленьким муравьишкам, пробирался между ними.

На третий день мы вышли к деревушке. Я даже и не поняла сначала, что это она и есть. Следы присутствия людей явственно виднелись на земле, но никаких домов, дорог и прочих атрибутов населенных пунктов. Наконец, мы ступили на поляну, образованную пятью деревьями исполинами. Я запрокинула голову и увидела само селение. Оно было построено прямо на деревьях. Их опоясывали многочисленные постройки, от дерева к дереву тянулись мостки, даже без перил. Пахло дымом. Несколько прилепившихся хижин было обуглено, вниз свешивались веревки и обгоревшие мостки. У подножия одного из деревьев, на возделанной земле, вывернувшись в немыслимой позе, лежал человек. Я отвернулась, содрогнувшись, а Анвар напротив подошел и, наклонившись, тело осмотрел. Все полезли наверх, я неуверенно замерла. От такой высоты кружилась голова здесь, на земле. А каково наверху?

— А это обязательно? — робко спросила я.

В ответ меня подтолкнули в спину. Карабкаться пришлось по грубой веревочной лестнице. Она раскачивалась, руки мои дрожали. Я старалась смотреть строго перед собой, но получалось не очень. Спустя вечность я поднялась наверх. Залезла на ровную площадку и отползла как можно дальше от края. Подо мной было крепкое, ровное дерево, но встать на ноги я не осмеливалась, помня, какая подо мной прорва метров. Стояла на четвереньках, мужчины прошли мимо посмеиваясь.

Деревушка была удивительной. Вся крона была заселена, так же как и соседняя. В центре была огороженная по краям площадь, на ней была земля, росла трава, квохтало несколько пестрых кур. К гигантским сучьям лепились дома. Из одного из них вышел старик и пал на колени перед Назаром. Его речь я не понимала и ответов тоже. Все прошли в этот дом. На постели лежала женщина. Назар пощупал ее пульс и покачал головой. Один из его людей взял женщину на руки и, выйдя на площадь, просто выбросил за ограждение, вниз. Я вскрикнула, в углу заплакал ребенок. Дед вытер слезящиеся глаза и отвернулся. Подросток, совсем еще маленький мальчик, бросился на Назара с ревом, но дед его удержал. Меня дергал за рукав Анвар, я обернулась.

— Идите за мной. Займем дальний дом, я что-то вам покажу.

Он ступил на мостки, они раскачивались под его ногами.

— Туда я не пойду Анвар, и не уговаривай!

— Госпожа, вам понравится!

— Нет!

Анвар обернулся. В его глазах плавали и искрились лукавые смешинки. Он улыбнулся и покачал головой.

— Сколько раз вы жаловались на отсутствие ванны? А на соседнем дереве у лесных людей мыльня.

— С горячей водой? — не сдержалась я. Все тяготы и страхи отступили вдаль, едва только замаячила возможность помыться.

— С горячей, — улыбнулся Анвар.

Сам он перебежал мостки за несколько минут. Я ползла не меньше получаса. Это того стоило. Вся расщелина дерева была полна воды. Я прошла по краю импровизированного бассейна и вошла за Анваром в темную душную комнатку.

— Здесь древолазы собирают воду. Наверху дожди наполняют огромные воронки из просмоленного дерева. Оттуда она по полым трубкам течет сюда. Чудно, не правда ли? Вся полость этого пруда выдолблена и вымазана смолой, вода тут не тухнет месяцами. А тут мыльня, я вам затопил. Сейчас в этой бадье вода нагреется. И не бойтесь, что дерево кругом. Каменное дерево. — Анвар постучал по выдолбленной в стволе стене. — Не горит совсем. Если только тонкие прутья и листья. Ими и топят. Я пойду, вот тут мыло. Приползете обратно сами, мне ужин еще готовить.

Мыло представляло собой не аппетитную на вид серую массу. Однако оно пенилось, и это перевешивало все минусы. Я скинула одежду и с наслаждением напенила тело и волосы. Споласкиваться, черпая воду деревянным ковшиком было неудобно, и, промучившись, я робко выглянула на улицу. Все мужчины были на соседнем дереве, скрытые от меня завесой широких листьев. Я скользнула в бассейн и поплыла. Вода была прохладной, но гораздо теплее, чем в тех ручьях, что мне встречались доселе. Блаженство затопило меня, смыв на мгновение горечи и печали, темные мысли. Я нырнула и поплыла обратно. Уже поднималась по ступеням, когда почувствовала спиной взгляд. От него по коже побежали мурашки. Я чуть не споткнулась, потеряв на мгновение равновесие. Набралась храбрости и обернулась. В десятке метров от меня, на противоположном берегу стоял Назар. Поза его выдавала напряжение, а взгляд… Я опасливо попятилась в спасительную темноту мыльни, успокаивая себя тем, что он не бросится на меня, — господину везет. И одновременно… В его серых, таких прозрачных и глубоких, как само небо глазах, видела столько желания, сколько на моем пути еще не встречалось. Ни один мужчина не желал меня так, как он сейчас. Я посетовала на короткие волосы, не прикрыть и груди, и вновь сделала шаг назад. Назар окинул взглядом меня всю и улыбнулся. Мелькнули белые зубы, улыбка невероятно его преобразила, вызывая сожаление, что этот мужчина предназначил меня другому. А он просто ушел. Я забежала в спасительный сумрак и долго боялась выйти. Сердце колотилось, ноги предательски дрожали.

Анвар принес мне чистую одежду. Шаровары и рубаха. Я оделась, а свои вещи простирнула тем же серым мылом. Ночью мы лежали вдвоем в темноте нашей и лачуги и молчали.

— Анвар, — наконец, не выдержала я, — а что случилось с жителями этой деревни?

— Пустынники. Старых убили, остальных угнали на продажу. У древолазов очень красивые женщины, стройные, высокие, рыжие и светлоглазые. Очень ценятся на рынке. Осталось от всей деревни старик да два мальца, что спрятаться успели.

— Но здесь, на своих деревьях, они же неприступны!

— Не для умелых бойцов. У пустынников уже много приемов против местного люда. Все больше пустых деревень. Древолазы бросают дома и уходят дальше на север.

— Меня к ним везут, да? В пустыню?

Анвар не ответил. Заворочался чуть слышно, засопел старательно. Я вздохнула.

— Ты знаешь, что они приносят в жертву матерей?

— Глупости все это. Страшные сказки. Спите.

На следующее утро мы тронулись дальше. Леса поредели, исполинов становилось все меньше, а я уже так привыкла идти в тени их величия. Зато на горизонте показались горы. Я вновь обратилась к Анвару.

— Это те же самые горы. По тракту мы не пройдем, нас будут ждать воины Валлиара. Пойдем путем пустынников. Я уже был тут в прошлом году.

У самых гор, которые пугали своей неприступностью, мы встали лагерем. А вечером пришли они. Десяток худых, смуглых мужчин гнали целую толпу изможденных женщин. Наверно из древолазов, они и правда были очень красивы. Это было видно даже через печать горя на их лицах, спутанные и грязные волосы были густы, исхудавшие тела грациозны. Ноги их были опутаны веревками, к длинной цепи приковано по одной руке каждой женщины. Я не верила глазам своим. Сердце разрывалось от жалости.

Мужчины же гоготали, кидали на меня вопросительные взгляды. Назар ответил им грубым окриком и отвел меня в дальнюю часть лагеря, к шатру.

— Им на глаза лишний раз не показывайся.

— Но эти женщины! Неужели мы ничего не сделаем, чтобы облегчить их долю?

— Думайте о своей доле, — бросил Назар и ушел.

Я старательно думала. В свете открывшегося она не радовала. Мужчины измывались над несчастными всю ночь. То и дело тишина прорезалась очередным криком, я вздрагивала. И искренне надеялась, что Анвар и Назар не участвуют в этих забавах. Анвар еще совсем ребенок. А Назар… Я не хотела видеть его насильником и не хотела, чтоб его обвивали руки женщины. Мои чувства меня саму смущали, но это было обычной, доселе мне неведомой ревностью.

Утром мы с Анваром пошли за грибами. Затянули дожди, грибы водились тут в изобилии, внося хоть какое-то разнообразие в наш скудный рацион. Я ворошила палкой прелые листья, из-под них показывались округлые, крепкие головки. Я собирала все подряд, потом Анвар со смехом выбрасывал половину. Иногда вскидывала глаза к горизонту, который манил меня своей недостижимостью. Сбежать бы из этого лагеря, воздух которого пропах похотью и безнадежностью. В этом мире бескрайних лесов и высоких гор я бы сумела найти себе место. Но в пределах видимости то и дело показывалась чья-нибудь долговязая фигура. Даже в объятьях рыжих женщин, они не забывали о том, что я им нужна.

— Анвар, отпусти меня.

— Все решает Назар, — подросток, не взглянув на меня, склонился над грибами.

— Ты же видишь, как они относятся к женщинам. Это дикий, необузданный народ. Я рожу маленького дикого ребеночка, а потом его напоят моей кровью.

— Это сказки! — вспыхнул Анвар.

Между тем наш лагерь становился все больше. Приводились пленные люди, на огромных волах тащили контрафактную, как я поняла, поклажу. Небо над горами собиралось тучами, пустынники роптали, тыча в него пальцами, и собирались в путь. В тот день я шла от ручья, привычно огибая лагерь, в него я не совалась. Анвар задержался сзади, он нес два полных ведра воды, прогибаясь под их весом. Этой тропкой я ходила уже неделю, и даже под ноги не смотрела. Кусты затрещали и раздвинулись, передо мной появился нетрезвый мужчина. Осклабился, показав в улыбке частокол кривых зубов. Схватил меня за руку и поволок за собой. Он был пьян, но сила в его руках была медвежья. Я закричала и забилась, пытаясь вырваться, но меня повалили на землю, придавив сверху тяжелым телом. Мужчина взревел и дернулся, я увидела, как отлетает далеко в сторону Анвар, на его рубахе была кровь. Неужели я стану причиной гибели этого мальчика? Одежда моя трещала, расходясь по швам под напором могучих рук, в моей голове бились разные, и большей частью нелепые мысли. Казалось, какая-то часть моего мозга лишь отстраненно размышляла в сторонке в то время, как я билась за свою жизнь. Мне, жившей большую часть жизни в личине домашнего кролика, вдруг стало нестерпимо обидно лежать под этим вонючим мужиком просто потому, что я слабее. Я извернулась, пытаясь отталкивать руками его тело, и, что было сил, врезала коленом туда, куда бьют все умеющие за себя постоять героини. Мужчина рыкнул, мне досталась оплеуха, от которой в глазах потемнело. Он вновь на меня навалился, уже избавившись от одежды. Краем глаза я видела то, что ни сколько не пострадало от моего удара, гордо торчало вперед, ужасая своими размерами. Я представила, как он пронзает меня насквозь, закричала, и, что было сил, вцепилась зубами в то, что было рядом. Ухо насильника. Рот наполнился кровью, она хлынула в мое горло, заставив закашляться и разжать зубы. Мужчина обезумел от боли, удары сыпались на меня один за другим, но внезапно он захрипел и рухнул на меня всей своей массой. Затем я увидела над собой лицо Назара. Мужчину с меня стянули, я села на земле, стараясь не смотреть на насильника и нож, торчащий из его спины, куталась в обрывки одежды, пыталась прикрыть наготу руками, и стучала зубами, не в силах стряхнуть с себя пережитый ужас.

— Он сделал это? — Назар присел передо мной на корточки и накинул на мои плечи свою рубашку. — Надругался над тобой?

— Нннет, — выдавила я из себя. — Не успел.

— Ты молодец, — похвалил меня Назар. — Не растерялась.

— А Анвар? Как он?

— Жить будет. Штопают в лагере, и как добежал, кишки не растеряв, удивительно.

Назар поставил меня на ноги перед собой. Я стояла и смотрела в землю, не в силах поднять на него взгляд. В голове моей мутилось, ноги подгибались. И Назар… Мне показалось наверно, но его пальцы, застегивая рубашку на моей обнаженной груди, чуть подрагивали. На руках он нес меня до нашего шатра. Я привалилась головой к его груди и закрыла глаза, прислушиваясь к биению сердца. И думала. Ведь Назар из той же шайки. Он видит всех этих измученных женщин. Быть может, даже ходит к ним по ночам… Промышляет на дороге, если все эти бандиты знают его по имени. Отчего же у его груди так сладко млеется, кидая в жар? Ничем он того насильника не лучше и бережет вовсе не для себя.

Теперь Назар спал прямо у входа в мой шатер. Меня бросало в жар, и одновременно дарило уверенность: он тут, вовсе не ходит к пленницам. Анвар быстро пошел на поправку и через два дня, сгибаясь, как старый дед, вышел на улицу. К нам на огонек залетал Умник — именно так звали мыша. Умён он был невероятно, правда, душу готовый продать за кусочек копченого мяса.

Объявили всеобщий сбор. Явившийся Назар сказал, что с рассветом выходим. Рассвет настал, и мы двинулись к горам. Никакой дороги как таковой не было, лишь торная тропа. Она петляла меж скал, карабкалась к вершинам, катилась с них же вниз. Караван шел вытянувшись длинной цепочкой, большая часть мужчин и все пленницы пешком. Вечером на привалах, проходя мимо исхудавших женщин, я совала в их руки то краюху хлеба, то полоску вяленого мяса. А ночью мы лежали, прижавшись с Анваром друг к другу, холодно было очень. Стеснения мы не испытывали, для меня он был ребенком, а я для него обузой, госпожой без роду и племени.

— Госпожа, — шептал он в ночи. — Расскажите, про свой мир.

— Анвар, я и так рассказываю каждый вечер.

Рассказывала про людей. Про самолеты— в них он не верил. Что женщины публично ходят в неглиже тоже. Но рассказов все равно требовал. Его завораживали небоскребы в сотню этажей, автомобили, поезда. Сколько бы я не сказала, ему было мало. Мы лежали, прижавшись друг к другу в темноте, на веревке над нами раскачивался Умник. В какой-то момент я стала замечать, что и Назар старается прийти к шатру до начала рассказов. И отчего-то возгордилась.

— Женщины — глупые существа! — гневался Анвар. — За ними нужно присматривать. Разве можно доверить их жизнь одной лишь судьбе, они же такие слабые! Там вон идут те, кого не смогли защитить мужья! Неужто в вашем мире нет насилия и зла?

— Есть, Анвар, — вздыхала я. — Многим женщинам достаточно силы, чтобы за себя постоять. А многим было бы привольно за крепким мужским плечом. Однако время такое, что женщины становятся сильнее мужчин.

— Быть такого не может, — выплевывал он и отворачивался спать.

Мы шли на штурм самой высокой горы, когда разразилась буря. Она бушевала, грозя карами небесными и метая в нас молнии. Никто не пострадал, разве только я страху набралась. Однако тропу завалило камнями, мы были вынуждены остановиться на несколько дней. Обойти ее было непросто, и мужики, бранясь, откидывали камни.

— Пойдем за снежной ягодой, — сказал мне совсем оправившийся Анвар. — Она только высоко в горах растет, тут я знаю место. Стоит на рынке приличных денег, любой с руками оторвет. Да и самим не помешает.

— А для чего она, Анвар? — спросила я, торопливо зашнуровывая сапоги. Атмосфера в лагере была удушающая, я только рада прогуляться.

— Кровь останавливать. Если пить крепкий настой, можно даже ребенка удержать в утробе при кровях. Вот бабки и берут эту ягоду, я сразу к ним иду.

Назар лишь кивнул нам, уже был осведомлен. Лагерь остался позади, мы карабкались ввысь. Отошли уже далеко, когда наткнулись на полянку. Ягодка была мелкая, синеватая. Вытянута, с одного конца украшена пучком белого пуха. И, правда, как снежинка. Мы обобрали все кусты, я хотела повернуть обратно, но Анвар все тянул меня вперед. Мы вышли к лощинке с длинными тонкими сосенками.

— Держите, — он тянул мне котомку.

— Что это? Зачем?

— Там еда, воды две фляжки. Неделю собирал, чтобы никто не заметил.

— Ты меня отпускаешь?

— Идите. Не знаю, что с вами будет, но, надеюсь, лучше, чем с варварами. Берегитесь, на дороги не выходите.

— А ты? Пошли со мной.

— Так искать же будут. Поплутаю, запутаю следы. Быть может и нагоню. В Сандрию идите. Там спокойно, и пустынники не суются. И госпожа… Идите к Валлиару. Он хороший правитель. А пока кто-нибудь не получит вашего первенца, они не отстанут. А в Сандрии в сытости и спокойствии будете жить. Я вас там найду.

Я прижалась к нему, затем взяла котомку, и, не оборачиваясь, пошла вперед. Мы не успели уйти в самую глубь гор, я надеялась, что ориентируясь по солнцу, смогу выбраться. Потом пойду. Язык до Киева доведет, не то что до Сандрии. Шагала я бойко, полная дурацких надежд. К ночи мой пыл поумерился. Ночевать пришлось одной у поваленной сосны, спрятавшись за ее стволом. Я лежала, слушала ночь и вскидывалась от каждого шороха. К исходу второго дня осознала, что и Анвар, и я переоценили мои возможности. Я шла непонятно куда. А затем и вовсе начала бродить кругами. На третью ночь к моему ложу подлетел Умник. Сначала я испугалась и вскрикнула, не признала его. Он подлетел к камню у моего плеча, уселся и возбужденно заклекотал. Я напряженно всматривалась в ночь, ожидая появления его хозяина, но он не появился. Видимо Умник летает сам по себе. Когда я проснулась, его уже не было. Но после полудня появился вновь, а ведь он очень не любил летать днем, даже в пасмурную погоду. Планировал надо мной кругами, присаживался на плечо, дергал за ухо. Я досадовала и стряхивала его с себя. К вечеру терпение мыша лопнуло, он слетел сверху, больно врезаясь в мое тело, путаясь в еще не отросших волосах.

— Да что с тобой такое! — изумилась я.

А мышь присел на ветку передо мной, склонил голову и вздохнул. Ей богу, вздохнул, горько так, протяжно. И я решила ему довериться. Он парил надо мной, я шагала за ним. Когда сильно отставала, он выжидал, вися на ветке вниз головой. Шли мы сутки. И выбрались к месту нашей стоянки, недалече я от нее ушла. Не вился привычно дым, не слышался людской гомон. Я настороженно выжидала за камнем, а Умник с клекотом унесся вперед. Наконец, я вышла из-за камня и пошла за ним. Лагеря не было. Угнали всех животных, ни одного человека не осталось. В воздухе явственно пахло кровью. И вскоре выяснилось, почему. Почти все мужчины, сопровождавшие колонну, были здесь, и они были мертвы. Их изрубленные тела обагрили кровью камень. Из спин торчали стрелы. Я стояла посреди этого побоища и прижимала руки к лицу, не в силах поверить в происходящее. Со стороны раздался клекот Умника, и я пошла на голос.

Он сидел на груди Назара. Тот был убит, наверняка, с такой кровопотерей не живут. Все вокруг впитало его кровь и кровь врагов, что остались лежать у его ног. Я склонилась и пощупала пульс. Он еле пробивался.

— Ты самый лучший в мире мыш, — сказала я Умнику, он отлетел в сторону, доверяя мне своего хозяина.

У меня не было сомнений, помочь ли ему, руки действовали на автомате. Я, доверяя мнению Анвара, высыпала часть собранных ягод в котелок и поставила его греться над разведенным огнем. Тем временем срезала одежду с Назара. Из его предплечья торчала обломанная стрела. Грудь приняла удар вскользь, показались ребра, но на первый взгляд были не сломаны. Самая страшная рана была на ноге— бедро было просто располосовано, удивительно, как он до сих пор жив. Отваром из ягод я ополоснула страшную рану на ноге и зашила ее. Походная жизнь уже приучила меня носить все необходимое с собой. Когда края были аккуратно стянуты, я, радуясь его беспамятству, наложила крепкую повязку, пустив на нее свою запасную рубаху. Затем дошла до руки. Стрелу пришлось вырезать, рана была не страшной, но проблемной. Проще всего было с грудью, после осмотра и ополаскивания настоем, я просто в нескольких местах прихватила ее швами. Зато на перевязку груди ушла половина и так не шибко теплого одеяла. Я осторожно оттащила Назара в сторону и влила в его рот немного отвара. Ночью не раз прижимала к его шее руку, проверяя пульс. Он был жив. Утром даже подарил мне одурманенный болью взгляд и выпил немного отвара. Я собрала все, что нашла на месте побоища. Неведомые воители забрали все мало-мальски ценное, и похвастать находками я не могла. Даже еды не осталось. Единственное, что мне годилось, это тряпки, которые я отстирывала на перевязку. Через сутки Назар очнулся.

— Зоя, — хриплым голосом впервые произнес он мое имя. — Бестолковый Анвар спас твою жизнь.

— Видимо, так, — согласилась я и склонилась к нему с отваром. Он пил мелкими глотками, его кадык дергался.

— Ты зачем вернулась?

— Умник уйти не дал.

— Умник, он такой… Надо уходить, — голос его был чуть слышен. — Идет сезон бурь. Дорога скоро закроется. Сейчас идут последние караваны. Тут небезопасно.

— Но куда идти?

Однако силы его были исчерпаны, он уснул. К вечеру, к радости Умника, очнулся вновь.

— Видишь ту скалу? Что нависает над другими? — я кивнула. — Там зимовье. Не раз мы пережидали там непогоду. Увидишь ручей, поднимайся по нему наверх. Место безопасное. Кто знал, тот тут лежит. Иди туда. Меня оставь. Я либо выкарабкаюсь, либо сдохну. И то, и другое смогу прекрасно провернуть один.

Более никаких инструкций по спасению не поступало. У Назара поднялась температура, он бредил. Бросить его тут я не могла. И дело вовсе не в моем к нему влечении, он был ранен и зависел от меня. Что дотащу его до скалы, которая торчала от меня весьма далече, мне не верилось. Однако и на дороге было страшно, кто-то ведь убил всех этих людей. Я отволокла Назара за ближайшую же сопку камней, всего в нескольких метрах от дороги. Обещаемых бурь пока нет, отлежится. А как пойдет на поправку, я его оставлю. Если пойдет на поправку.

Рана на ноге никак не хотела заживать. Ах, мне бы сейчас упаковку пенициллина. Она гноилась, швы расходились и кровили. Снежную ягоду я уже извела, в первый же день, а сейчас тянулся уже третий. Поэтому, укрыв Назара обрывками нашего шатра, я двинулась по уже известному мне пути. Полянку мы обобрали хорошо, тщательно проверив каждый кустик, я смогла собрать лишь две горсти ягод. А на обратной дороге меня поджидал сюрприз. На месте побоища стоял лагерь. Больше десятка вооруженных воинов, раскинут шатер, горел костер. Запахло едой, мой желудок сжался. Я лежала за камнем и изредка осмеливалась выглядывать наружу. Очень боялась, что они обнаружат Назара, особенно, когда мужчины начали собирать убитых и отволакивать в сторону от дороги, закидывая камнями. До самой ночи лежала, не в силах уйти и боясь остаться. А в самых последних лучах закатного солнца увидела его. Карагач. Вышел из шатра и вскинул ладонь к глазам, приглядываясь аккурат к моему камню. У меня сердце в пятки ушло. Первой мыслью было бежать, однако силой я удержала себя на месте, вжимаясь телом в землю под собой. Обошлось. А на рассвете они ушли туда, на ту сторону гор. Я поняла, что дорога и в самом деле небезопасна. Назар не приходил в себя, иногда шепотом бредил на незнакомом мне языке. Я ловила эти обрывки слов, как будто многократное повторение про себя, могло раскрыть их тайну.

На следующий день я отволокла Назара еще дальше от дороги, уложив на ткань шатра. Голова его дергалась, он стонал. В эти дни это было единственным моим развлечением. Проснулась, перекусила, попила. Перетащила Назара на десяток метров в направлении черной скалы. Напоила его отваром, отдохнула, еще десяток метров. За несколько дней не осилила и километра. Зато Назар вопреки моим мрачным прогнозам стал поправляться. Раны затягивались. От той, что на руке, и вовсе остался лишь красноватый круглый рубец. На груди кожа срослась криво, от этого морда летучей мыши приобрела донельзя бешеный вид, я побаивалась на нее смотреть. Даже бедро радовало. На пятый день моего горе-волоченья он пришел в себя.

— Святые небеса, — прохрипел он. — Что ты делаешь, сумасшедшая женщина?

— Тащу тебя в неведомое зимовье.

— Бросай это дело и иди сама.

— На дороге был Карагач. Наверняка он пойдет обратно. Не думаю, что он числится в твоих друзьях.

— Женщинам думать вредно.

Жадно приник к воде. Поел моих сухарей и полоску мяса, больше у меня ничего не было. Долго и вдумчиво смотрел на небо. Затем достал свой нож, притянул к себе ствол хилой сосенки и обрубил одним движением. За какой-то час изготовил себе костыль. Я сидела и не вмешивалась. Затем размотал рану на ноге и придирчиво осмотрел.

— Ты как сумела это сделать? И зашила хорошо, — он одобрительно кивнул осматривая, я зарделась от похвалы.

— В своем мире я была лекарем животных.

— У нас животных лечат те же колдуны и знахарки.

— А у нас лекари. Бывало, я даже спасала жизни. Хотя к серьезным операциям меня допускали редко, и большей частью я лечила лишай и отрезала несчастным котам яички.

Назар громко и с удовольствием рассмеялся, на его впавших за время болезни щеках появился румянец.

— Боровам и быкам и у нас отнимают яйца. А вот котов, слава богу, мучить еще не додумались.

Свистнул Умника. Тот, увидев, что хозяин в надежных руках меня вниманием не жаловал, лишь изредка удостаивая своим присутствием. Мыш свалился в руки Назара камнем и довольно заклекотал. А тот шепнул ему что-то и подбросил в небо. Вечером Умник принес нам птицу. Размером она была чуть меньше самого мыша, и есть в ней было нечего. Однако Назар ловко ощипал ее, выпотрошил и бросил вариться в котелок. Бульон получился почти приличным. Утром, не слушая моих возражений, встал на ноги и вполне бодро заковылял, орудуя костылем. Я только диву давалась такой выносливости. К тому моменту, как сгустившиеся тучи одарили нас первым дождем, мы уже были в зимовье. Это была лачуга, одной стеной которой и являлась стена черной скалы. Посреди комнаты возвышался примитивный очаг. Каморка была оснащена всем необходимым: минимум продуктов, соли, одеял бытовой утвари. Я разглядывала хозяйство.

— Здесь жил отшельник. Иногда мы заглядывали к нему, он всегда мог дать ценных трав в обмен на сплетни и муку. Жил донельзя одиноко, даже к дороге не ходил. Так и помер здесь. Мы его похоронили.

Рядом с Назаром в одной комнате было тесно. И волнительно. Я проходила мимо него и вынуждено его задевала, касалась. Это было совсем не то же самое, что несколько дней назад, когда он был в беспамятстве. Теперь я оценивала каждый его жест и движение, пыталась анализировать, словно все они несли некий скрытый подтекст. И выходило все не в мою пользу. От меня отодвигались, отводили взгляд. Я ни в коей мере ему не навязывалась, но начинала чувствовать себя уличной шлюхой. Ненужной.

— Буду через пару часов, — бросил Назар на следующее утро и похромал со своим костылем вдаль.

Два часа я провела результативно: полностью вымылась — я уже научилась делать это, обходясь минимумом воды, — постирала одежду, так как с нее грязь уже буквально валилась комьями. Завернулась в одеяло, а свои вещи развесила у зажжённого очага, в котором уже пыхтел котелок с кашей. Такая вот я хозяюшка. Сидела и ждала Назара, печалилась, что у меня нет часов. Больше всего из благ прошлой жизни я скучала по своей ванной комнате и часам. А сами воспоминания о прошлой жизни казались диковинным сном, словно и не со мной то было. Быть может, если бы я оставила там близких людей, связь не прервалась бы так скоро. Но, как говорится, что имеем. И теперь я сижу в этой темной комнатке, которая мне кажется уютной после ночевок на земле, и жду мужчину, который волнует мою кровь.

Вещи упрямо отказывались сохнуть, не смотря на то, что Назар припозднился. Думы в моей голове бродили самые разные. И самой бредовой мыслью оказалось поставить на Назара. А что? Ведь я явно ему интересна. Быть может мне, глухому ветеринару, живущему в книгах, стоит уже рискнуть? Пусть меня оторвали от прошлого, но моя жизнь никогда не была такой страшной…такой насыщенной. И быть может, обольстив Назара, я сумею повернуть колесо фортуны в свою пользу? Я точно ничего не потеряю, разве только самоуважение. Но думается, и без него прожить можно.

Назар пришел поздно. Бросил мне кролика, мертвого, к счастью, и ушел к ручью. Мне не досталось и взгляда. Я стояла, прижимаясь щекой к дощатой двери, и прислушивалась. Назар фыркал, плещась в ледяной воде ручья. Кролик со стола словно смотрел на меня осуждающе. Кочевая жизнь меня многому обучила, и того больше я почерпнула из ветеринарной практики, но разделывать зверька мне не хотелось. Наконец, послышались шаги, я отпрыгнула от двери к очагу и принялась помешивать уже готовую давно кашу. Назар смерил взглядом меня, кролика, а затем вышел с ним на улицу. Вскоре разделанная тушка висела на крюке у двери, Назар ел приготовленную мной кашу. В его волосах еще блестела вода. Он изрядно похудел, но мышцы перекатывались под кожей, вызывая навязчивое желание провести по ним ладонью. Я видела его обнаженным, но это совсем другое. В болезни он вызывал у меня сочувствие и нежность. И, как ни странно, желание защитить. Его мокрая рубаха висела перед очагом рядом с моими вещами. И спиной я могла любоваться вдосталь. Она тоже была украшена татуировками, ее покрывала карта созвездий. Это мне сказал Анвар. Искусно нарисованные маленькие звездочки бежали дорожками, а в местах их скопления были изображены символы созвездий.

— У меня уже спина горит от твоего взгляда, — сказал Назар и отодвинул от себя тарелку.

— Прости… Татуировки интересные.

Да уж, женщина-вамп из меня никудышная.

Ночью налетел шквальный ветер. Пришли бури. Хлипкая избушка сотрясалась и, казалось, вот-вот развалится, но она упорно встречала каждый новый порыв и сдаваться, похоже, не собиралась. Я лежала на топчане, прислушивалась к творящемуся на улице безумству и радовалась, что впервые за недели моего пребывания в этом мире, мне никуда не нужно идти. Одеяло кололось, но дарило тепло, в смутном свете от тлеющих в очаге поленьев я видела Назара. Он лежал на полу. Я прислушивалась к его дыханию и гадала, спит ли он. Умник висел высоко под потолком, бури он не жаловал и вернулся.

На следующее утро я встала первой, засуетилась, разжигая огонь и готовя завтрак.

— Тебе не кажется, что ты немного… Голая? — спросил проснувшийся Назар с пола.

— В нашем мире длина платья до середины бедра считается нормальной.

— Даже учитывая то, что под ним ничего нет, а на полу лежит глазастый мужчина?

Я покраснела и отступила. Об этом я и правда не подумала. Бросилась за свою импровизированную ширму одеваться, а Назар смеялся. Было немного обидно, но между тем волнительно. В таком виде перед мужчинами я еще не щеголяла. Коварной соблазнительницы из меня никак не получалось. Я даже не могла понять, хочет ли он меня. Опытом я похвастать не могла.

Дни тянулись неторопливо и напряженно. Я томилась и не знала, как вести себя с Назаром. Он, видимо, тоже. Как только позволяла погода, он, прихрамывая, уходил. Приносил мелких животных, что попадали в его ловушки. На мои взгляды отвечал неуловимыми улыбками, мы почти не разговаривали. Находиться в такой обстановке было сложно.

Сегодня ветра не было, Назар ушел, даже Умник улетел. Я пошла к озерку, из которого брал начало наш ручей. Вода была ледяная, она текла с вершин гор. Но Назар как-то в ней плескался. Я скинула одежду и, не давая себе времени на раздумья, сходу нырнула в воду. Она обожгла холодом. И одновременно так хорошо мне никогда не было. Мир словно обрел четкость. Чем дальше я плыла, тем меньше чувствовала холода. Доплыв до противоположного берега, я оттолкнулась от камня руками и поплыла обратно. До суши было всего несколько метров, когда мои ноги перестали меня слушаться. Я нелепо взмахивала руками, пытаясь удержаться на поверхности воды, но глубины озера тянули меня к себе. Я то выныривала навстречу хмурому небу и жадно хватала ртом воздух, то опять уходила вниз, и вода надо мной смыкалась. Мысли смешались в моей голове, в рот хлынула вода, я успела подумать, вот и все. Это столетие обойдется без повелителя.

Очнулась я на холодном камне. Назар хлестал меня по щекам, чувствительно. Не к месту вспомнился Карагач. Я вскинула руку, жестом показывая, что я жива и в экстренной реанимации не нуждаюсь. Скрючилась, обхватив руками колени, пытаясь согреться. Назар говорил мне что-то, я никак не могла вникнуть в смысл слов, растирал и пытался одеть, но я отталкивала его руки. До меня сейчас только дошло, что я чудом не погибла. Я замерла на мгновение, обдумывая свое открытие, и запоздало разразилась слезами. Все сразу показалось преисполненным глубокого смысла. Холодные колкие камни под моей спиной. Нависающие, давящие скалы. Небо, серое, бесконечно далекое и одновременно такое близкое, что только протяни руку. И такие же глаза Назара надо мной. Я засмеялась и вправду потянула руку к небу. Назар неуверенно мне улыбнулся, и я вдруг жарко, всем телом ощутила его ладони. Они лежали на моих бедрах и подрагивали от напряжения. А мне стало легко-легко, словно пушинке на ветру. Ничего от меня более не зависело, куда ветер несет, туда и я лечу. Я не прекращала смеяться, а сильные руки притянули меня к себе, прижали, жадно, ненасытно терзая, словно пытаясь охватить меня всю сразу. Серые глаза приблизились, я могла разглядеть каждую крапинку радужки, каждую тревожную морщинку у края век. Кожу обожгло щетиной, поцелуй, наконец, оборвал мой смех. А далее все исчезло. Осталось только небо, все такое же хмурое, но теперь кружащееся в неведомом танце. Камни под спиной, которые вновь и вновь врезались в мою кожу. Назар. На мне, во мне, мои руки на его плечах. Так близко, как никогда раньше. Что обнимать, прижимая все сильнее к себе, царапать беспомощно спину, и ничего от жизни больше не нужно.

Когда все закончилось, осталась лишь опустошенность и легкий звон в ушах. Назар лежал рядом, грудь его бурно вздымалась. На мой взгляд он не ответил. Встал, показавшись во всем своем великолепии. Крепкое, сильное тело, даже худоба не смогла этого изменить. Татуировки на спине, ягодицы, мускулистые ноги. Я стеснялась своего интереса, но, тем не менее, не могла оторвать от него взгляда. А он пошел к озеру и сходу нырнул, голова его показалась над водой лишь в нескольких метрах от берега.

Я вмиг вспомнила ледяную бездну под ногами, осознала, как замерзла. Непослушными руками принялась надевать брошенную на камни одежду, приглаживать волосы. А Назар размеренными гребками рассекал гладь озера. Я полюбовалась несколько минут и пошла к дому. Высоко, над моей головой резвился в небе Умник.

Я накрывала на стол и прислушивалась. Назар еще не вернулся. Я порывалась бежать к озеру, но принуждала себя оставаться на месте. Все мое нутро дрожало и томилось. Как это ни смешно или как ни грустно, к своим уже достаточно солидным годам я оставалась девственницей. До сегодняшнего дня. Мужчины были для меня недостижимы, они скорее пугали меня своей непонятностью. А Назар… Несмотря на отголоски боли, где-то в глубинах моего естества я до сих пор помнила ошеломительное чувство наполненности, дикий восторг от своей необузданности, его руки и возбуждение… Такое, что до сих пор колени подгибались. Я хотела его.

Наконец, послышались шаги. В раскрытую дверь влетел Умник, следом, пригнувшись, вошел Назар. Сел за стол. Умник клекотал, а мы оба молчали.

— Зоя, — начал Назар. — Несмотря на то, что случилось, мы продолжим путь, едва отгремят бури. Перед наступлением зимы будет затишье, мы успеем пройти горы. И убедимся, что ты не носишь ребенка.

— А если ношу?

— Ты женщина. Пусть для тебя это все внове… Думаю, и в твоем мире умели вытравливать плод.

Я вспыхнула, вскочила из-за стола, не в силах найти слов. Единственное, что мне пришло в голову, схватить глиняную миску и бросить ее в Назара. Миска пролетела в сантиметре от его головы и раскололась о стену. А я поймала его взгляд и поежилась. В нем явственно читались предупреждение и угроза. Я бросилась на свой топчан за хлипкой ширмой из одеяла и заплакала, даже не думая о том, что он меня слышит. Зажмурила глаза. Это сон. Дурацкий, длинный, страшный сон. В котором умирают люди, женщины не имеют слова, шумят ветра и в котором есть звуки. Сейчас я сосредоточусь, как следует, и проснусь в своей уютной тихой квартирке. Никогда не услышу песен и не познаю мужчины. Зато мир мой будет дышать покоем, а утром я пойду на работу, и моим питомцам будет все равно, что я глухая. Им будут важны мои умения, моя доброта, сноровка и ласка моих рук.

Однако я уже сама давно не верила себе. И даже не мечтала вернуться в свой такой далекий мир. Сейчас все мои мечты крутились вокруг мужчины, который сидел за столом и, вполголоса беседуя с летучей мышью, возился со шкурками, которые уже скопились за дни нашего тут пребывания. Мечталось подойти к нему, смело его коснуться, встретить взгляд, в котором никакой настороженности, а одно лишь желание и, быть может, даже любовь. Дааа. А ведь вроде взрослая уже девочка, а все туда же.

К утру ветер разошелся в полную силу, испытывая наш домик на прочность. Хлестал бесконечный ливень, крыша в одном месте протекала, и капли уныло барабанили в подставленный для них деревянный таз.

— Сколько еще будет стоять такая погода? — не удержалась и спросила я у Назара.

— Не меньше трех недель, раз на раз не приходится.

— Какой кошмар!

— Кошмар на дороге. А тут ничего, наслаждайся.

Я старалась наслаждаться изо всех сил, но никак не выходило. Нега уже забытого мной безделья не хотела охватывать. Под одеялом было неуютно. Стук капель выводил из себя. В одной комнате с Назаром было дискомфортно. Стоило мне на него посмотреть, как сразу вспоминалось то, о чем лучше не думать. Потом я вспоминала, что он сидит и ждет, когда же у меня случится менструация, чтобы с чистой совестью потащить за шкирку в пустыни, к варварам, о жестокости которых ходят легенды. Жестокость, которую я видела своими глазами. В общем, идиллии не выходило.

Я откинула одеяло и села на краю своей жесткой постели. Тело мое еще слегка ныло после вчерашних игрищ на берегу, и совесть подавала голос. Из-за края ширмы было видно Назара. Он сидел, склонившись над столом, и сшивал куски меха. Его рубашка, единственная оставшаяся, тщательно и не единожды заштопанная, висела у очага. Отблески света от огня в очаге играли на коже его спины, под которой, повинуясь движениям тела, перекатывались мышцы. Я подошла ближе и впервые, осмелившись, провела пальцем по полоске звезд к правой лопатке, на которой сражались два искусно исполненных воина. Один из них пал и прикрывался щитом, а второй замахивался на павшего мечом. Спина ощутимо напряглась.

— Назар, а кто это? Давно хотела спросить.

— Это Сиг и Ай. Самое яркое созвездие на западном небосклоне. Их историю ты знаешь?

— Лишь в общих чертах.

— Видишь чуть ниже девушку на коленях?

— Да. Платье ее разорвано, а в руках она держит клинок, направляя его на себя.

— Это Ария. Она была нареченной Сига, но Ай решил забрать у брата и престол, и женщину. Говорят, красивее ее не было во всем мире. Однако Ария любила Сига и, поняв, что им не суждено быть вместе, предпочла покончить собой. Сиг же, не успев ее спасти, ушел в ваш мир. Не удивлюсь, если он там стал великим императором.

— Не знаю… Быть может и стал. А это созвездие?

Я провела пальцем по его плечам, к другой лопатке, на которой был изображен дракон, который сейчас меня интересовал меньше всего. Задержалась на плече, коснулась шеи, затем скользнула к груди. Сердце то дико колотилось, то замирало, я, не отдавая себе отчета, задержала дыхание. Словно перед прыжком в воду. Наклонилась и неуверенно коснулась губами его колючей щеки, и сладко замерла на мгновение. А в следующее — я была крепко прижата к мужскому телу, Назар нес меня на руках. Я обняла его за шею, и прижалась, вдыхая его запах. Уже уложив меня в постель и накрыв своим телом, он остановился.

— Я надеюсь, хоть кто-то из нас думает, что делает, — и пытливо взглянул в мои глаза.

— Женщинам думать вредно, — ответила я и притянула его к себе.

Уже потом я нежилась в его объятьях, плавясь как воск. Такое вот избитое и такое точное выражение. Страсть отхлынула, оставив удовлетворение, но без дикого чувства непонимания, как в прошлый раз. Сейчас было проще. Ничего непонятно, но кто сказал, что я должна думать об этом именно сейчас? Успею еще пострадать. Теперь было уютно и без одеяла, капли не раздражали, а вой ветра даже приносил умиротворение. Или это кольцо мужских рук вокруг меня? А и правда, хорошая у этого мира задумка насчет женщин. Не буду думать. Я тихонько рассмеялась.

— Чего смеешься? — спросил Назар. Его пальцы выводили узоры на моей коже, не давая сосредоточиться.

— Просто наслаждаюсь. Мне еще никогда не было так хорошо, как сейчас.

— Все женщины так говорят.

— Глупыш! — снова рассмеялась я. — Ты первый, кому я это говорю. И тебе это доподлинно известно.

Так летели дни. Мы все меньше молчали, словно доверившись друг другу, выплескивали сокровенное и засыпали друг друга тысячами вопросов. Занимались любовью, без стеснения наслаждаясь друг другом. Я узнавала все больше и больше об этом мире.

— А почему, когда я видела сон, который привел меня в ваш мир, мне снились драконы и принц с картинки?

— Стало быть, ты мечтала о драконах и грезила о принце, — смеялся Назар. — Проклятие призывает. Ищет самую восприимчивую к зову женщину. И заманивает чем может. У тебя — драконами. Кстати, у нас водятся драконы. Красные и коричневые далеко на юге, люди там почти не живут. И серые, зелёные на севере. Раньше их было больше, говорят деды. А теперь мы их почти не видим.

— А эти женщины… Они всегда были молоды?

— Ни одной пожилой заклятие не привело. Но два столетия назад, женщина была черной. Ее чуть не сожгли на костре. Хотя участь ее была несладкой, пустынники и правда принесли ее в жертву. У них в роду до сих пор черненькие дети родятся. Не все, но часто. Но ты не бойся, жертв они уже давно не приносят.

Я не выдержала и легонько стукнула его по голове. В пустыни не пойду. И не важно, как я этого добьюсь. Наверное, я всегда буду вспоминать эти дни, как самые счастливые. Отодвинув все проблемы и опасения на задний план, заставив себя не думать о них, я наслаждалась каждым мгновением ворованного счастья.

— А деньги… На что ты хочешь потратить деньги, которые тебе заплатят за меня?

— Потратить деньги дело не хитрое, — усмехнулся Назар. — Но у меня есть мечта. Давно, когда я ещё был ребёнком, кочевники разорили мой дом. Далеко на западе, в самых красивых землях нашего мира, на самом берегу моря стоит мой отчий дом. Я обещал умирающей матери, что отстрою его, и её внуки родятся на родной земле.

— Ты всегда держишь свои обещания?

— Нет девочка, нет. И не думай, — он прижал меня к себе и уткнулся лицом в шею. Уже отрастающая борода щекотала кожу. — Но я не могу всю жизнь бродить по дорогам. Когда-нибудь придёт моё время вернуться. Поднять родные стены, привести в дом женщину, родить сына.

Я слушала и верила, что этой женщиной буду я.

На восьмой день начались месячные. Увидела кровь на серой холщовой простыне, и сердце сжалось. Я позволила себе мечтать. Что Назар привяжется ко мне, быть может, даже полюбит. Что в моём чреве растёт маленький мальчик с такими же серыми, как у него, глазами. Тогда Назар, конечно же, не смог бы меня никому отдать…а увез бы в свой дом на краю света. Дура, какая же я наивная дура. Живот перехватило спазмом, из глаз брызнули слезы, к горлу подкатила горечь. Я пыталась заняться привычными делами, но все валилось из рук. Грубая ткань, которая должна была помочь в моей деликатной проблеме, саднила и холодила кожу. Когда вернулся Назар, я была на грани срыва. Он остановился у стола, посмотрел на меня глазами, которые прятали в себе целое небо. И которые никогда не взглянут на меня с любовью. Вскочив, я уронила табурет, прошла к постели за ширмой, сдернула простыню с кровавым пятном и бросила ею в него. Он поймал и замер растерянно.

— Рад? — спросила я. — Спляши. Теперь можешь с чистой совестью тащить меня к своему варвару, и даже повивальная бабка не нужна.

Злость отпустила резко. Вместо неё нахлынула апатия и бессилие. Я устало сползла на земляной пол. Назар отбросил в сторону простынь и сел рядом. Прижал меня к себе, погладил по голове. Я всхлипнула.

— Глупая. Ты просто не понимаешь. У каждого человека в жизни есть предназначенное для него место. Я бродяга. Мой дом — это дорога. Да, где-то далеко меня ждёт дом. Даже не дом, мечта. И скорее всего несбыточная. Наверное, я просто не доживу до своего возвращения. И никто не будет по мне печалиться, если только Умник. А у тебя есть предназначение, от которого тебе не уйти. Ты обязана родить повелителя. Не важно кому, это один из устоев нашего мира, не нам менять вековые порядки. А если мы захотим это сделать, нам просто не дадут этого. Поэтому не стоит идти поперёк судьбы. Не стоит будить в себе чувства, без которых жить гораздо проще.

— А если они уже есть, чувства? — приглушенно спросила я.

— Они ничего не значат. Ты ещё слишком плохо знаешь жизнь. Чувства — это наши мысли. Ты не любишь меня, ты бежишь от страха неизвестности. Не знаешь, что ждёт тебя впереди. А я тебе уже близок и знаком. Но поверь, тебя ждёт блестящее будущее.

— Не хочу ничего. Я хочу здесь остаться на всю жизнь.

Назар только рассмеялся. Он воспринимал меня, как глупого ребёнка. Наверное, им я и была. Вновь отодвинула свои страхи и стала жить одним днём. А когда каждый день дорог, он пролетает во мгновение. Назар стал готовиться в путь, наверное, скоро отгремят бури, и вновь потянутся караваны. И смуглые жестокие люди пойдут на север убивать мужчин и воровать их женщин. Каждое утро я открывала двери и вглядывалась в небо, боясь увидеть в нем солнце. Мне было спокойнее, когда оно пряталось за толстым слоем свинцово-серых туч, которые поливали землю дождём и засыпали снегом, заставляя устремляться к подножию гор потоки грязи, когда ветер выл так, что клонились могучие стволы сосен. Ведь это означало, что сегодня мы никуда не пойдём. Месячные кончились. Я льнула к Назару, а он отводил взгляд.

— Не стоит рисковать. Я и так забылся. Если ты родишь от меня ребёнка, жизни ему никто не даст. А травить плод…не хотелось бы брать грех на душу. Через три дня выходим.

Жёсткая постель без Назара казалась совсем холодной. Он, верный своему слову, снова спал на полу. Ночью я проснулась от холода. Скоро зима. Даже здесь, несмотря на очаг, было очень зябко. Я посмотрела, огонь почти погас. Встала и, подойдя к нему, подбросила дров. Затем села на старую затертую шкуру, брошенную на пол перед ним, и смотрела, как огненные язычки лениво лижут дерево. Пламя чуть потрескивало, я вытянула к нему замерзшие руки. Не отогреться так, моё тело познало другой огонь, и этой жалкой замены не приемлет. За спиной раздался шорох, Назар сел рядом.

— Не спится, — пожала я плечами в ответ на его взгляд. — Думаю про судьбу. Может, и правда она есть? Что-то же вырвало меня из моей жизни и забросило сюда.

Назар промолчал, подбросил в огонь полено. Оно медленно занялось огнём, дым лениво полз наверх. От двери сквозило, на полу это чувствовалось особенно сильно. Но никакие силы сейчас не сдвинули бы меня с места, ведь рядом был он. И пусть он молчал, даже молчание в этот предрассветный час казалось исполненным особого смысла.

— Холодно, — пожаловалась я. Прислонилась к его плечу, прикосновение обожгло даже через грубую ткань рубашки. Повернула голову, глаза Назара казались совсем чёрными, но в их глубине плясали отблески огня.

— Что такое судьба? Течение жизни, слепо тащащее вперёд? Позволяя биться о берега, захлебываясь и крича? Или путь, который ты выбираешь сам? Да не все ли равно? В любом случае я не встречал ни одного человека, который был доволен жизнью, пусть то последний бродяга на тракте или сам император.

Вновь воцарилась тишина, прерываемая лишь воем ветра, стуком капель и потрескиванием дров в огне. Тишина казалась мягкой, уютной, несмотря на холод и одолевавшие меня тяжелые мысли. По полену с треском пробежала трещина, огонь вспыхнул особенно ярко. В его свете я увидела руку Назара, она лежала так близко от моей. Какие у него красивые, сильные руки, с аристократическими тонкими пальцами, и одновременно такие загорелые, чуть шершавые от регулярного физического труда. Я смотрела на руку, как зачарованная. А она тихонько двинулась к моей, чуть помедлила и коснулась пальцев. Ладони прильнули друг к другу, пальцы переплелись.

— А может то, что происходит с нами сейчас, это тоже судьба? И противиться себе и ей это глупо и смешно?

Его голос звучал негромко и пробирался до мурашек. А глаза с искорками пламени были уже напротив моих, я тонула в них и тянулась к его губам, как утопающий к спасательному кругу. И правда, зачем противиться? Для себя я уже все давно решила.

Ночь была утомительно сладкой. Каждая клетка моего тела ныла, но, будь моя воля, я бы растянула эту ночь навечно. Проснулась я, когда первые утренние лучи, серые от пелены туч, только пробивались в наше единственное мутное оконце. Ничего не было видно, лишь краснели угли в очаге. Разбудил меня шум, уже пахло едой. Когда глаза привыкли к сумраку, я увидела ворох вещей на столе, на полу стояли походные сумки. Говорил через три дня, а, видимо, уже пора. Стало нестерпимо горько, но может и правда не судьба… Я так часто о ней думала в последние дни, что, пожалуй, готова смиренно принять любой её удар. Раскрылась дверь, впуская холодный воздух и солнечный свет.

— Ты так крепко спала, было жалко будить. Одевайся, вещи уже собраны, пора выходить.

— Так рано? Я думала, у нас ещё есть время.

— На рассвете я поднялся на скалу. Впереди, думаю, в полутора или двух днях от нас стоит караван. Дымом свежим тянуло, а костры здесь жечь некому. И для торговцев ещё очень рано, думаю, по твою душу. Будем уходить.

Я подбросила дров в чуть тлеющие угли, умылась ледяной водой. Поела каши и копченого мяса, которое Назар готовил впрок, в дорогу. Заплела смешную, короткую косичку, чтобы волосы не лезли в лицо, и задумалась, что же надеть мне в такую то погоду. Мой гардероб не отличался разнообразием.

— Держи, — бросил мне Назар свёрток. — Шкуры не выделаны должным образом, времени было мало, жестковаты. Но за неимением лучшего сгодится.

— Что это? — удивилась я.

— Одежда. Шкурка горной выдры в этот сезон практически водонепроницаема. А их дальше, в нашем озере, видимо-невидимо. Самое то в такую погоду.

— Спасибо, — растерянно отозвалась я и ушла за ширму, одеваться.

Надевала поверх своей рубашки и штанов. Штаны вроде комбинезона, только без рукавов. Несмотря на то, что Назар жаловался на жесткость шкур, мне казалось, они льнут к моему телу. А сверху куртка с капюшоном, застегивается на крупные деревянные пуговицы. Господи, как замечательно! Да честное слово, все модницы моего мира зубами бы рвали соперниц за такие меха. И сидит как ладно, по фигуре, а ведь без примерок кроил и шил. Моё сердце преисполнилось такой благодарности, что, не выдержав, я взвизгнула и бросилась Назару на шею, осыпая поцелуями его лицо. Досталось и глазам, и носу, и прячущимся в бороде губам. Мой герой явственно смущался, и это веселило меня ещё больше.

— Спасибо! Это так невероятно, я теперь никогда снимать их не буду, вот никогда-никогда, честное слово!

— Я посмотрю на тебя летом, — отстранил меня Назар. — Проверь свои вещи, все ли я взял. Загаси огонь. Вообще, пусть в хижине останется порядок, возможно, не раз придётся вернуться. Я к озеру, скоро идём.

Я торопливо закончила сборы, вымыла посуду, застелила постель. Затем поверила, все ли стоит на своих местах, немногочисленные пожитки в сумке перебрала. Залила огонь водой и села ждать. В меховой куртке уже становилось жарко, но снимать её не хотелось, лишь расстегнула.

Назар вернулся без бороды, а за последние дни я успела к ней привыкнуть.

— В пути возможности не будет, совсем обрасту, — ответил он на мой взгляд. — А наш народ, в отличие от северян, бороды не жалует.

Оделся, закинул сумку, даже рюкзак, за плечи и вышел. Я задержалась, покинула взглядом заброшенную в горах избушку, в которой была так счастлива, и горько вздохнула. Все хорошее рано или поздно заканчивается, вздохнула я. Впрочем, и плохое тоже, тут же одернула себя, чтобы не расклеиться совсем. Вышла. Назар подпер дверь деревянным чурбаком, свистнул Умника. Тот камнем упал откуда-то сверху. И мы пошли. Я старалась не оборачиваться назад, но безуспешно. Однако сама хижина была так неприметна, так ловко спрятана, что через какую-то сотню метров уже потерялась из виду.

Дорога до зимовья с раненым Назаром отняла у меня почти неделю. Сейчас мы оба на ногах, большая часть пути вела вниз. Лишь порой приходилось карабкаться, срезая путь через неглубокие расселины, и прыгать с камня на камень, пересекая наш разлившийся от дождей ручей. Ветер толкал в спину, серые тучи милостиво не торопились с дождём, и шли мы споро. К вечеру мы вышли на дорогу, которая за пару недель заброшенности потеряла последние остатки цивилизованности. Извилистая тропа еле угадывалась между скальными массивами. Я спрыгнула с камня на тропу и остановилась. Назар тоже стоял я глубокой задумчивости.

— Там, — показал он на север, — тебя ждёт император Валлиар. В противоположной стороне пустынники. Ну, а если долго идти по горам, прячась от собственной тени, а тем более от чужих солдат, идти на запад, но забирать при этом на юг, там на самом берегу моря, в местечке под названием серые камни мой дом. Куда ты пойдёшь?

У меня перехватило дыхание, а где-то в горле заклокотали едва сдерживаемые слёзы. Я подошла к нему, встала рядом, взяла за руку.

— С тобой, — едва слышно ответила я. — Я пойду с тобой. Хоть на край света.

Он чуть сжал мои пальцы в ответ, и мы пошли. Не на юг и не на север. Мы сошли с пусть и чуть видимой, но натоптанной тропы, и пошли на запад.

Чем дальше мы заходили, тем сложнее было идти. Порой приходилось долго карабкаться ввысь, хватаясь руками за пучки травы, что пробивалась в трещинах камня, и ища ногами опору. Затем следовал долгий и утомительный спуск. Я смертельно устала и боялась думать о том, что ждёт нас впереди, ведь Назар и так выбирал для нас самый лёгкий путь, а чем дальше мы отходили от тропы, вьющейся меж горных пиков, тем сложнее становились преграды.

— Уже темнеет, — заискивающе сказала я Назару, нагнав его на прогалине, заросшей колючими кустами. Он сосредоточенно шёл вперёд, почти не глядя, и ветки тонко хрустели под его ногами. — Когда мы остановимся на привал?

— Я же говорил, что видел караван. Не знаю, нагружены ли они и с какой скоростью идут, но хотел бы как можно больше увеличить разрыв между нами. Не бойся, шагай за мной. Это лёгкий участок, ещё немного, и на ночевку.

Мысль о том, что позади может быть Карагач меня подстегнула, и я ощутимо прибавила ходу. Однако надолго пыла не хватило, и скоро я вновь шагала лишь из упорства, порой ощутимо отставая от своего спутника. Когда ровный участок закончился, а с небес опустилась непроглядная темень, он, наконец, остановился.

— Я никогда здесь не ночевал и лишь один раз шёл этим путём, и было это много лет назад. Однако помню, что здесь был развал камней, за которым можно скрыться от ветра, и если повезёт, то и от дождя. Посмотри по сторонам.

Я недоуменно огляделась. Как можно отыскать что-либо в такой темноте? Да и как понять, какой из сотен камней, что встретились на моём пути, годится для ночёвки, а какой нет? Но к счастью Назар справился сам. В жалком подобии пещерки, которое создала природа, уронив друг на друга камни и щедро припорошив их грязью оползней, мы обустроились на ночлег. Свернутая шкура, которую Назар нес пристегнутой к рюкзаку, послужила нам ложем, а укрывались мы тонким одеялом из моей сумки.

— Огонь разводить не будем, — бросил Назар, выдавая мне кусок копченого мяса и флягу с водой. — Слишком близко от тропы. Спим в куртках.

Поначалу мне все казалось даже романтичным. Горы, ночь, такая тёмная, что я уже не видела пальцев вытянутой руки, Назар, в объятьях которого я так уютно устроилась, одно одеяло на двоих. Но затем, когда он уже уснул, мне стало не по себе. Я чувствовала каждый мелкий камешек под собой, шкура не спасала. А потом, когда я, уже примирившись, стала засыпать, обрушилась буря. Либо она была сильнее всех прежних, либо старая хижина вводила меня в заблуждение своими хлипкими стенами и преуменьшала размах стихии, но только сейчас я поняла, что такое буря в горах. Ветер неистово обрушивался на наше убежище со всей своей мощью. Нисколько не смущаясь, залетал внутрь, припорашивая глаза песком, стоило только их открыть. Я зарылась носом в мех капюшона и сжалась, ожидая, что камни над нами не выдержат и сложатся, устроив нам одну могилу на двоих. Я не знаю, как мог спать Назар, от шума ветра закладывало уши. Потом начался дождь. Некоторые капли залетали к нам, ведомые ветром, а по одной из каменных стен вскоре заструилась вода. Она собиралась в тонкий ручеек, который тек наружу в паре сантиметров моей руки, я нечаянно попала пальцами в холодную воду. Я думала, никогда не усну. Что спала вообще, я поняла только тогда, когда Назар меня разбудил. Я обречённо застонала — одежда не мокрая, но, тем не менее, отсыревшая, хочется спать так, что даже этот ненавистный камень мил. А снаружи моросит дождь, который порой подхватывают порывы ветра. А больше всего хотелось горячего кофе, того самого, из прошлой жизни. Можно даже без сахара и без сливок. Главное, чтобы он был обжигающе горяч и слегка горчил, даря бодрость. Но кофе не было, была лишь холодная вода. И холодное мясо, которое казалось осклизлым от вездесущей сырости, а крупинки соли на нем раздражали язык. Но я заставила себя его съесть, мне нужны силы.

— Только не говори, что мы пойдём туда, — кивнула я на серую мерзость снаружи.

— Хочешь дождаться Карагача? Он очень упорен и хорошо читает следы. В прошлый раз нам повезло только потому, что все они напрочь были затоптаны побоищем. Там было слишком много свежей крови, он нас просто не почуял. Сейчас вряд ли так повезёт. Но если хочешь к нему, могу отвести. Только и в этом случае идти придётся. В любом случае. Или ты хочешь остаться в этих горах на всю жизнь, Зоя?

— Нет, — передернуло меня от подобной перспективы. — Я готова идти. Только…встать помоги, пожалуйста.

Набравшись духу и закинув сумку за плечо, я шагнула в сырую мерзость снаружи. Дождь был не сильным, мелким, даже моросью. Клубился туман, такой, что я даже не видела куда шагала, полностью положившись на Назара. Сегодня и он шёл медленнее, аккуратнее. К полудню туман развеяло ветром, мы остановились поесть. Перед нами был бесконечный, но не очень крутой подъём, а за ним высоко в небо смотрел заснеженный пик. До сих пор я только любовалась ими, тропа контрабандистов ловко огибала великанов, карабкаясь на их крутые бока, только если не было возможности их обойти. До снегов мы не поднялись ни разу.

— Мы поднимемся наверх?

— Через полосу гор лишь два удобных пути. Самый проторенный контролируется солдатами Валлиара. На тропе, что позади нас, наверняка ждут. Поэтому идти придётся на свой страх и риск.

— До линии снегов? — испугалась я.

— Обойти эту гору не выйдет никак. С другой стороны ущелье, в нем ледяная река. В ней тебе не выдержать и трёх минут, даже если уцелеешь при падении. Если мы пойдём южнее, то лишь углубимся в горы. Да, до снега пройти придётся, но на самый верх лезть нам ни к чему, не бойся. Обойдём пик с левой стороны, спустимся с гор и на запад пойдём равниной. Надеюсь, сумеем запутать след и оторваться.

— А ты был здесь когда-нибудь?

— Я шёл этим путём десять лет назад, сбежав из каравана, в котором меня везли невольником.

Я хотела спросить, что же такое случилось тогда, десять лет назад, что он попал в руки тех, с которыми сейчас неплохо ладит, но Назар решительно поднялся. Я поняла, что не стоит пока лезть к нему с этим вопросом, встала и приготовилась шагать.

Сквозь старые сапоги я чувствовала каждый камешек на своем пути, а был их миллион. Мышцы ног словно одеревенели, и конечности слушались меня с большим трудом. Вверх мы шли до самого вечера, чем выше поднимались, тем сильнее выл ветер. Кожа на лице обветрилась и буквально горела, стоило лишь её коснуться. Наверняка я красная, как свежесваренный рак. Быть может, глупо задаваться такими вопросами сейчас, но перед любимым мужчиной хотелось выглядеть хорошо даже в такие моменты. Назар уверенно вел меня вперёд, я шла за ним и надеялась, что ночевать не придётся под открытым небом. Дождь, наконец, унялся, но свинцовые тучи все также тяжело висели над головой.

Наконец, на берегу крошечного озерка, берега которого были усыпаны галькой, мы остановились на ночлег. В последних лучах прячущегося за пеленой туч солнца я полюбовалась на своё отражение в кристально чистой воде. Красная, измученная, короткие волосы выбились из косы и торчат из под капюшона. Лучше бы мне этого не знать. Я умыла ледяной водой горящее лицо и пошла помогать с обустройством на новом месте. Назар рубил длинные стебли камыша — по крайней мере, растения очень на него похожего — и вязал из них небольшой шалашик с подветренной стороны большого валуна. Землю он также выстелил ими. Мы наспех перекусили и залезли внутрь шалаша. Он был такой маленький, что я могла коснуться любой точки его стенок, вытянув руку. Но толи он был теплее предыдущего, толи на шуршащей подстилке было мягче, а быть может, сыграло роль то, что стихия не бушевала, лишь завывал привычно ветер, но только я легла, как сразу же вырубилась, даже не помню, как устраивался рядом Назар.

Наутро наш степенный подъём прервался, земля под нашими ногами круто пошла вверх. Приходилось карабкаться по огромным склизким валунам, местами покрытым пропитанным влагой мхом. Сказывалась высота, и от разреженного воздуха кружилась голова. Да и холоднело с каждым шагом все сильнее, и воздух, такой скудный на кислород, вырывался изо рта облачками пара. К вечеру ветер, дующий сверху, начал приносить морозную свежесть и снежную крупу. Мы почти добрались до снежной шапки. Мы так устали, что за весь день не перебросились и десятком фраз. Но в какой-то миг я залезла на плоскую вершину большого камня, остановилась и посмотрела назад. От красоты увиденного перехватило дыхание. Суровое царство камня и ветра играло всеми оттенками серого, в которые гармонично вплетался кирпично-красный. Пики исполинов гордо подпирали сами небеса, тучи тяжким грузом лежали на их плечах. Серое, серое, но как же красиво! И каким бледным был мой прежний мир, в котором я не видела и сотой доли подобного, ограниченная многочисленными рамками и собственной неполноценностью.

— Последние метры и ночуем! — крикнул сверху уже далеко забравшийся Назар.

Когда я догнала его, он уже готовил нашу постель. Сегодня мы спали в глубине пещеры, в ней было также холодно, как и снаружи, но хотя бы не было вездесущего ветра. Назар разрешил разжечь костер, и я отогрела свои руки. Дым медленно поднимался и стелился под сводом пещеры, и на меня вновь снизошел покой. Как мало мне надо от жизни! Назар рядом, и огонь позволяющий обогреться. А с другой стороны, как же это много и как легко могут отобрать у меня главную составляющую моего счастья.

— Скорее просыпайся, — тормошил меня мой любимый мучитель. — Умывайся, справляй нужду, и идём. Поедим на ходу.

— В чем дело? — испугалась я.

— Преследователи идут по нашим следам. Не так сильно отстали и не прячутся, костры жгут. Это сильные мужчины, они могут идти очень быстро. Поспешим.

Я выбежала из пещеры и пристально вгляделась. И правда, внизу, откуда-то из хитросплетения камня и кривых сосен поднималась струйка дыма. Кажется, словно далеко. Но даже я со своими измученными ногами пройду такое расстояние за день, что уж говорить о тренированных мужиках. Сегодня мы шли с небывалой скоростью. Стало совсем холодно, Назар выдал мне меховые варежки. Под ноги ложился снег. Иногда он лежал большими утрамбованными пластами, а вскоре камня под ногами стало меньше, чем снега. Ноги мерзли, но ступать по снегу было приятнее, ступни не сводило болью от каждой грани попавшегося камня. Он был плотным, и ноги в нем почти не вязли. Мы шли так долго, что я боялась, что не остановимся даже на ночь, и ели на ходу. Ветер вновь подул в полную силу, сбивая с ног. Он то толкал в спину, помогая идти, то в грудь, норовя столкнуть вниз. Я не протестовала, получше ветра толкала мысль, что те, которые сзади, они тоже идут.

— Спать будем в снегу.

— Боже, — простонала я.

— Зато мы дошли до верхней точки нашего пути. Завтра начинаем спуск.

Спали мы и правда в снегу, в норе, которую вырыл Назар. Я уже ничему не удивлялась, сжевала своё мясо и послушно полезла внутрь, в темную тесноту. Глаза слипались, и было уже в принципе все равно, где спать. Однако стоило лечь, и сна как не бывало. Слишком много тревожных мыслей толпилось в голове.

— А если они нас догонят, что тогда? — спросила я, но ответом была тишина. — Судьба, да? Как все просто в вашем мире.

— По крайней мере, мы попытались. У нас есть ещё завтра, а уж сегодняшнюю ночь не отберет никто.

Это была невероятная ночь. От непроглядной темноты, в которой не было видно ничего вообще, обострились все чувства и ощущения. Холодный воздух поначалу испугал, а затем об этом вообще не думала. Лишь касаясь обнаженной кожей ледяных стенок нашего убежища, я вспоминала, где мы находимся, но это не имело никакого значения. Важна была лишь игра, которую затеяли наши тела, простая и изысканная одновременно, и ночь, которую никто у нас не отберёт.

Утомленные любовью, мы уснули прижавшись друг к другу и зарывшись в кокон из наших курток. Утром я проснулась от холода. Назар укрыл меня, даже замотал в одеяло и меха, но зубы мои стучали, когда я натягивала на себя противную ледяную одежду, шкура, являющаяся основой моей одежды, задубела и почти не гнулась. Назар уже оделся и вышел. Он стоял и пытливо вглядывался в горизонт. Лицо его было таким хмурым, что подходить к нему я не стала, а тихо приготовила завтрак, точнее просто достала мясо с водой, которая покрылась ледяной коркой за ночь, и свернула лагерь. Поели мы в тишине и сразу же пошли вперёд. Обещанного спуска я не видела, мне казалось, что мы все идём и идём вверх, но, быть может, мне так думалось от отчаяния и усталости, которая, наверное, поселилась в моём теле навечно. Ветер упрямо дул в лицо, сбивая с ног. Идти приходилось медленно. Затем и вовсе черепашьим шагом, поднялась метель. Снег, который вроде мирно лежал под ногами, взметнулся вверх, бросался в лицо, не давая смотреть. Я вцепилась в куртку Назара, если бы не он, я бы и вовсе шагу не сделала.

— Может, переждем? — крикнула я, стараясь перекричать ветер.

— Они идут!

— Но это безумие, мы заблудимся!

Назар продолжал идти, у меня не было выхода, я шла за ним. Даже не пытаясь что-либо увидеть, зажмурив глаза, которые кололо от тысяч мелких снежинок. Внезапно куртка Назара вырвалась из моих рук, я потеряла равновесие, снег ушёл из под ног, и я кубарем прокатилась вниз. Падение длилось вечность, я не убилась и ничего не сломала только потому, что снег, который забился и в рот, и в нос, и во все щели моей одежды смягчил падение. Я огляделась, как сумела. Я находилась на дне относительно неглубокой впадины. Стены уходили отвесно на несколько метров вверх, и думать не стоит вылезть самостоятельно. Снег здесь был рыхлым, я провалилась больше чем по колено, и с каждым шагом вязла все сильнее. Один плюс — ветер почти не чувствовался, лишь тоскливо выл и злобно бросал сверху горсти снега.

— Назар! — крикнула я. Он должен быть здесь, он упал первым, я за ним.

В какофонии бушующего наверху ветра мне послышался стон. Назар здесь, он где-то рядом! Не прекращая звать, я щурила глаза, пытаясь хоть что-нибудь увидеть, но безрезультатно, видно было только снег в воздухе, и светлое пятно наверху, дорогу наружу. Тогда я принялась шарить в снегу вокруг себя, и через несколько минут мои поиски увенчались успехом. Назар был жив, но ему повезло гораздо меньше чем мне. Я упала в кучу рыхлого снега, а он на выступающий из него камень. Из раны на голове сочилась едва заметная в тусклом свете кровь, и рука вывернута. Под одеждой проверить не могу, но надеюсь это просто вывих, пусть и сложный, а не перелом. Здесь мне не найти ничего, что можно было бы приспособить под шину. И как то надо выбраться, нужно укрыться от холода, чтобы осмотреть раны, помочь Назару. Подняться наверх я не сумела бы и одна, а о том, чтобы проделать это с раненым, и речи нет. Значит у меня два пути, расщелина длинная и уходит далеко в обе стороны. Осталось решить, в какую идти. Я решила идти туда, куда легче, то есть в сторону, которая едва заметно уходила вниз. Нашарила в снегу рюкзак Назара, не хватало ещё его потерять, там еда и одеяла, закинула его на своё плечо. И поволокла раненого по выбранному пути. Идти приходилось медленно, снег был мягким, ноги проваливались, Назар очень тяжёлым. Но шаг за шагом я продвигалась, правда, сама не знала куда. Наконец, через бесчетное количество минут я увидела козырёк, углубление в скале, почти пещеру. Оно было неглубоким, метра четыре от силы, я дотащила Назара до самого конца и положила на камни, предварительно подстелив под него шкуру. Затем вернулась на сотню метров назад, там по пути мне встретилась кривая соседка, маленькая, рыжая и растерявшая почти все свои иголки. Сдалась, не сумела выжить в этом царстве сумрака и снега. Её ствол был чуть шире моей руки, но корнями она так цеплялась за камень, что выдернуть я её не смогла. Пришлось долго и упорно рубить её ножом Назара, то, что у него получалось играючи, у меня вышло лишь минут через пятнадцать. В пещерки я порубила её на куски, из меньшей части сложила костерок, и зажгла его, пользуясь огнивом Назара. Огонь медленно, нехотя, и не с первой попытки занялся. В его неверном свете я сняла с Назара куртку и осмотрела плечо. Слава богу, вывих. С этим я справлюсь, даже хорошо, что он без сознания. Вправив кость и наложив фиксирующую повязку, я занялась головой. Наложила три шва, прополоснула настоем снежной ягодой, который забрала в доме отшельника, и тоже завязала. На первый взгляд ничего страшного, но в сознание он не приходит. Легла на шкуру рядом с ним, от уличной стужи нас отделял костер, в который я положила ещё две дефицитные палки. Грел он мало, зато успокаивал. Накрыла нас одеялами и уснула.

Проснулась, даже не зная, сколько поспала. Жара у Назара не было, мне оставалось лишь ждать и надеяться, что все будет хорошо, других травм я не обнаружила. Огонь почти погас, я подкинула в него ещё три поленышка, заварила горячего отвара и приготовила кашу, горячую, которую поела, постанывая от наслаждения.

— Погаси огонь, — раздался шепот Назара. — Пока не поздно.

— Но там такая метель наверху, я не думаю, что они нас ищут.

— Прислушайся.

И в самом деле, я и не заметила, что ветер унялся. С грустью забросала огонь снегом и повернулась к Назару.

— Зато у нас каша горячая. Будешь?

Он, казалось, почти оправился. Нет, рука, конечно, болела, и пользоваться ею полноценно ближайшие дни он не сможет, но, по крайней мере сел, смог без проблем поесть и попить. Затем вновь ненадолго забылся сном. Снаружи похоже был вечер, в нашем ущелье стало почти совсем темно. Я развлекалась тем, что стучала сапогом о камень, пытаясь выбить застрявший в подошве камешек, когда Назар схватил меня за руку.

— Тихо, — шепнул он.

Я прислушалась, но ничего не услышала. Только чуть слышный шепот успокоившегося ветра, все. Но Назар был насторожен. Я закрыла глаза и сконцентрировалась. Пыталась разложить звуки по полочкам, обычно это удавалось мне без труда, звуки все ещё были для меня в новинку. Вот посвистывает ветер. Вот снежная крошка сыплется сверху и с шелестом скользит вниз по каменной стене. Напрягшись изо всех сил, я вычленила инородный звук. Лёгкий скрип. Именно так слежавшийся снег недавно отзывался на мои шаги. Он был так тих и далёк, что если бы не Назар, я бы не услышала. Несколько томительных минут, и те, кто скрипел сапогами подошли совсем близко, к краю расщелины, в которой мы скрывались. Ссыпался вниз потревоженный снег, мне казалось, что я слышу прерывистое дыхание своих преследователей. Замерев, я боялась шевелиться, даже повернуться, чтобы посмотреть на Назара.

— С чего ты взял, что они пошли в эту сторону? — раздался сиплый голос. Слышимость была такая, что казалось, говорящий стоит прямо над моей головой.

— Я чувствую запах дыма. Много ты знаешь безумцев, которые пойдут не проторенным путём да ещё и в это время года?

— Назар безумен, но не глуп. Во-первых, он не стал бы жечь огонь. Во вторых, в эту сторону он бы точно не пошёл. Это тупик. Это дырка в камне, над которой мы стоим, глубиной метров семь. В правую сторону она углубится и уйдёт в гору. Влево — оборвётся в реку. Летом по дну талые воды бегут. Перепрыгнуть через неё они не могли, а внутрь в здравом уме никто не полезет. Нам сказали, что при стычке его неплохо ранили, а он ещё и с бабой. Говорю тебе, выше они пошли.

— Не знаю. Знаю только, что они где-то рядом.

— Пойдем вдоль трещины выше, это единственный путь, где её можно обойти.

Вновь заскрипел, а потом и стих снег под сапогами. Я молчала. Если мы так хорошо их слышали, то может быть и наоборот. В тишине мы выждали ещё минут десять, а затем стали торопливо собираться.

— Куда? — шепотом спросила я.

— А у нас есть выбор? — едко поинтересовался Назар. — Вправо нас ждут, наверх мы с моей рукой точно не влезем. Пока будем карабкаться, нас уже будут поджидать. Пойдём в единственную оставшуюся сторону.

— Но там же река!

— Предлагаешь остаться и ждать, когда они поймут, что, кроме как в эту дырку, мы деться никуда не могли?

Мне ничего не оставалось, только идти за ним. Сверху светило тусклое вечернее солнце, едва видное из-за туч, а в нашей расщелине было совсем сумрачно. Назар шёл ходко, я не поспевала. Вытаскивая ноги из снега, который был плотным наверху, а здесь, словно каша, мы шли до тех пор, пока не свалилась темнота. Затем вновь началась буря, мы замотались в шкуру и сидели, прижавшись друг к другу, позволяя снегу заметать нас. Снег под нами утрамбовался от тяжести наших тел и теплоты дыхания, так мы и уснули. Утром от холода и неудобной позы во сне, я с трудом разогнула спину. Зато следов за нами не осталось, лишь снег. А к полудню я услышала рокот реки, которой мы достигли лишь к вечеру. Расщелина кончалась, резко обрываясь. А снизу далеко-далеко, пенясь, билась среди камней река. Казалось, что до неё бесчисленное количество метров, было страшно даже смотреть и просто подходить к краю.

— И что теперь?

— Будем идти. Лезть дальше.

— Но как?

— Не знаю. Сунется сюда только сумасшедший. Но я же безумен, что терять. Даже более безумен, чем думают наши друзья.

Он осел на снег. Казалось, на его плечах все тяготы этого мира. Я опустилась рядом и положила свою руку в заскорузлой от снега и грязи варежке поверх его руки.

— Давай попробуем. Гораздо хуже не попытаться. И потом, эти люди…Они же убьют тебя. Так что сорвавшись в реку, мы ничего не потеряем. Главное — подумать и посмотреть по сторонам.

Этим мы и занялись. Стены казались почти отвесными, а те уступы, за которые можно было бы ухватиться или наступить на них, были бесконечно далеко. Бесконечно, это уже два метра. Мне не дотянуться, что уж говорить о Назаре, с его больной рукой. Я отчаялась и стала осознавать, что нам придётся либо идти назад навстречу своим преследователям, либо оставаться тут и ждать, когда они поймут, что больше нам деться было некуда, и придут за нами сами.

— Смотри, — потянула я Назара за рукав, выход из положения я увидела, уже проглядев все глаза. — Так можно выбраться. Правда, придётся спускаться к реке, но иного пути я не вижу. Будем решать проблемы по мере поступления. Спустимся, и, быть может, найдём дорогу дальше.

Подумать только, когда-то недавно я боялась подняться на дом древолазов по вполне комфортной лесенке. А сейчас решилась на этот спуск. Но глаза боятся, а руки делают. Назар размотал повязку на руке, выпрямил и согнул её, несколько раз поморщившись от боли.

— Главное, работает. А теперь пошли.

Предыдущие шатания по горам были просто увеселительной прогулкой. Теперь приходилось оценивать каждый свой шаг, права на ошибку не было, никто не даст второй попытки. Варежки пришлось снять, они мешали нащупывать рукам опору, и пальцы почти не слушались, холодный камень их не щадил. Мы не говорили, река, которая становилась ближе с каждым робким шагом, заглушала все своим грохотом. Не раз камень срывался из-под ног и рук, падал вниз, грозя утянуть за собой. Тогда я прижималась телом к скале и молилась всем богам, которых я знала. Найдя более устойчивую площадку, останавливалась и подолгу дула на пальцы, отогревая их и стараясь не смотреть вниз. Я не знаю, сколько продолжался этот сумасшедший спуск. Наверное, вечность, за которую мы не сказали друг другу и слова. Когда я уже совсем не чувствовала пальцев, я поняла, что камень, за который я держусь, такой обледеневший оттого, что до него уже долетают брызги воды. Смотря сверху, я видела полоску камней вдоль скалы, по которым можно было передвигаться прыжками, и даже подобие берега. Сейчас меня неудержимо тянуло посмотреть вниз, ведь если мы не сможем двигаться вдоль воды, то и смысла в этом головокружительном спуске не было. Если только оттягивание плачевного финала нашего бегства. Там, ещё наверху, Назар сказал мне, чтобы я не смела смотреть вниз. Только вперёд. Но сейчас меня неутомимо тянуло бросить вниз хоть один короткий взгляд. В самом деле ничего страшного, мы же уже почти спустились…Задержав зачем-то дыхание, я отстранилась от камня и всё-таки посмотрела вниз. Вода и правда была близко, до неё оставалось лишь несколько метров. Она бурлила и пенилась, негодуя на камни, которые посмели встать на её пути. Иногда словно утихала, а в следующее мгновение взрывалась фонтаном брызг, ударяясь и разбиваясь о преграды. Река меня заворожила, я не могла отвести и взгляда от стремительно бегущей воды, на поверхности которой я уже могла разглядеть отдельные пузырьки. Внезапно река затаилась, я уже знала, что за этим последует — новая, ошеломляющая своей силой волна. Так и случилось. Вода ударила о камень, взметнулась вверх, и обдала меня ледяной волной брызг. Я отшатнулась, и уступ, на котором я стояла, не выдержал проверки на прочность, зашатался и каменной крошкой посыпался вниз. Я вскрикнула и ухватилась рукой за камень, уже теряя равновесие, вспомнила, что он слишком гладкий, слишком скользкий….

Падение длилось несколько томительных секунд, а затем вода приняла в свои ледяные объятия, выбив ударом весь воздух из легких. Мне не было холодно, мне было больно, словно тысячи ледяных игл разом впились в моё тело. Я закричала, и холодная вода хлынула в горло. Пытаясь не растерять остатки самообладания, я хотела выплыть наверх, но не поняла, в какую сторону, где дно, где поверхность. Волна швырнула меня, как игрушку о валун, я хотела уцепиться за него оледенелыми пальцами, но, пока протянула руку, камня уже не было, лишь серая вода. Но мгновение, и передо мной вновь тёмная преграда, показалась из воды, бросилась мне навстречу. Наверное, мне повезло. Каким-то чудом я сумела уцепиться за укатанный волнами валун и закинуть на него своё тело в момент передышки стихии. Только я забросила наверх непослушные, словно окаменевшие ноги, как вода вновь бросилась вперёд, грозя утянуть меня обратно. Сил не на борьбу не осталось, я даже не думала поискать взглядом берег, и мыслей никаких в голове не было, благословенная пустота. Я закрыла глаза и легла на камень. Он не казался мне холодным, я не чувствовала температуры.

— Зоя! — назойливо вновь и вновь кричал кто-то, не давая мне провалиться в забытье. Я открыла глаза и увидела Назара, он кричал и тянул мне руку.

Я скосила взгляд вниз и увидела, что он стоит одной ногой по колено в воде, а второй рукой держится за что-то за своей спиной. А если я хочу дать ему руку, мне придётся вновь наступить в воду, иначе он не дотянется, между нашими камнями метра два воды. Нет. Я не готова, я не смогу. Эта вода, она слишком ужасна. Лучше останусь здесь. Посплю, я так устала, я смертельно хочу спать.

— Уходи, я останусь тут, — прошептала я, но и сама не услышала своего голоса.

— Сейчас я приду, жди! — крикнул Назар.

И я поняла, что сейчас ради меня он войдет в эту воду, и она окатит его своими цепкими волнами, которые не оставят на нем и сухой на нитки. И тогда он точно умрёт, и умру я, ибо если вас двое на краю света, то хоть один из вас должен быть на ногах и здоров. Я напрягла силы и сумела покачать головой. Он поймал мой взгляд. Я хотела улыбнуться, но не смогла. Зато смогла оторваться от поверхности камня и, пошатываясь, подняться на ноги. Члены тела меня не слушались, словно я была сломанным роботом. Я говорю себе, надо поднять руку, посылаю руке приказ. А она меня не слышит. Наконец, я сумела договориться со своим телом и шагнула вперёд. А потом ещё раз. Ступила ногами в пенящийся поток под ногами. Он толкал меня, желая сбить с ног. Вытянула руку вперёд ещё немного, и коснулась пальцев Назара. Ещё шаг, он хватает меня за руку, но одновременно с этим моя нога уходит вниз, дно здесь отнюдь не ровное, я падаю в воду, она с радостью захлестывает меня с головой. А затем Назар вытягивает меня наружу. Я глупо улыбаюсь ему и, наконец, засыпаю.

Неумолчный, нескончаемый рокот воды был первым, что я услышала, придя в себя. Открыв глаза, увидела Назара, сидевшего у костра. Я лежала так близко к огню, что он, казалось, жег мою кожу через шкуру, в которую я была завернута. Но, секунду подумав, я поняла, что огонь тут не при чём, моё тело горело целиком и полностью, хотелось сорвать с себя все и вновь броситься в реку, чтобы хоть немного остудиться. Я хотела отбросить шкуру, но руки резануло острой болью, и я хрипло застонала.

— Очнулась? Хорошо, ты очень долго в себя не приходила. Попей, я приготовил отвар. Тебе нужно очень много пить. Жаль, что почти все травы были в твоей сумке, от жара у нас ничего нет. Я бродил по берегу, но сумки не нашёл, унесло течением.

Говоря, он не переставал хлопотать. Помог мне приподняться и начал буквально вливать в моё горло терпкую теплую жидкость. Глотки давались нелегко, обжигали горло, но, только начав пить, я поняла, какая у меня была жажда. Я выпила целую фляжку и пила бы, не останавливаясь, ещё и ещё. Затем откинул укрывавшую меня шкуру, под которой я, как оказалось, была нагишом. Я обрадовалась в надежде, что, наконец, остужу кожу, но как только меня коснулся прохладный воздух, сразу бросило в озноб, я застучала зубами и протестующе застонала. Назар открыл какую-то баночку и зачерпнул из неё дурно пахнущей густой жидкости. А затем принялся активно меня ею растирать. Тело кололо и отзывалось на мучение каждой своей клеточной, это было почти также больно, как купаться в этой реке. Наконец, мучение закончилось, и меня вновь завернули в шкуру. Теперь я ждала, когда же меня захлестнет тот самый жар, что мучил прежде, и я отогреюсь.

— Выше по течению есть заводь, в ней упитанная рыба — сказал Назар и с ложки покормил меня отварной рыбой размятой в кашу, заставив выпить горячего бульона. Он был отвратителен. — И да, соли у нас тоже теперь нет.

Я уснула. Спала долго, порой просыпаясь, а затем обратно проваливаясь в сон. Сон обволакивал меня и не выпускал из своих объятий. Наконец, меня разбудила первая насущная потребность, которую я ощутила с тех пор, как свалилась в воду. Хотелось писать. И пить, как ни странно. Во мне было слишком много жидкости, от неё надо было избавиться. Открыв глаза, я огляделась. Небольшой костёр чадил в потолок. Судя по всему, мы находились в пещере. Назара рядом не было. Я встала и поискала глазами ботинки, каменный пол жег ступни. Они стояли прямо у костра. Обув их и завернувшись в жёсткую шкуру, я отошла так далеко, как позволили заплетающиеся ноги, и, наконец, справила нужду. Затем напилась из фляжки. Круговорот воды в одном отдельно взятом организме.

Тело моё лоснилось от вонючего жира, которым оно было покрыто. Возле костра горкой лежала какая то сухая трава, видимо, растопка. Я взяла пучок и, ежась от холода, обтерлась, как сумела. Помогло мало, но морально стало легче. Нашла свою одежду. Плюсы от купания были точно, пахла она гораздо приятнее, чем раньше, и, слава богу, успела просохнуть. Я торопливо оделась и вновь нырнула под шкуру. Поерзала на жёстком ложе и уснула.

— Ты была в воде не больше минуты, — говорил Назар после следующего моего пробуждения. — Гораздо дольше на том камне, пока я пытался спуститься, не переломав ноги, и до тебя добраться. А в забытьи была три дня.

— Быть может, наверху нас уже потеряли? — с надеждой спросила я.

— И не надейся. Так скоро они не отстанут. Хорошо, что обошлось без серьёзных последствий после твоего заплыва. Тебе бы полежать ещё несколько дней, но пора идти. Наши запасы подошли к концу. Я бил рыбу в заводи, поначалу она давалась просто, не шуганная. А теперь можно три часа потратить и ничего не поймать. И соли нет, в дорогу пойманного не засолить. Спуск будет тяжёлым.

— И когда выходим? И как?

— На рассвете. Если идти выше по течению, а потом перебраться через реку, там есть одно удобное место, то можно подняться по расщелине наподобие той, в которой мы побывали, но она спускается к самой реке.

Так и сделали. Меня ещё пошатывало от слабости, но я шла. Камни у реки были мокрыми и скользкими, и сама вода не вызывала доверия. Через несколько часов маневрирования и прыжков с камня на камень, мы остановились. Река здесь и правда была мельче, разливалась широко и журча перекатывалась по многочисленным камням. Назар снял штаны и обувь, оставшись в одной меховой куртке. Если бы не ситуация, я бы посмеялась над его прикидом, но и сейчас не смогла сдержать улыбки. Штаны и обувь вручили мне, а саму меня Назар взял на руки. Когда он ступил в ледяную бурлящую воду, я поежилась. Я чувствовала, как она толкает его, хочет сбить с ног. К счастью, в это время года, как я уже знала, река мелела, и мы смогли добраться на другой берег без жертв. Там Назар стуча зубами и подпрыгивая торопливо оделся, а затем повёл уже знакомым ему путём. Река шумела, мы шагали. Над нами были высокие стены камня, сверху такое голубое сегодня небо, и казалось что нет в мире никого без нас. Так бы идти всю жизнь, убегать я уже привыкла, но только рядом с ним.

Приложив усилия, мы вскарабкались в ущелье, дно которого было пересохшим на зиму ручьем и пошли вверх. Уже к вечеру поднялись, и теперь стояли по другую сторону пропасти от преследователей. Я сказала об этом Назару, но он велел не обольщаться. За то время, что мы потеряли внизу, они спокойно могли обойти пропасть безопасным путём вдоль горы, куда и мы стремились изначально. И теперь ищут нас на этой стороне.

Приложив усилия, мы вскарабкались в ущелье, дно которого было пересохшим на зиму ручьем и пошли вверх. Уже к вечеру поднялись наверх и теперь стояли по другую сторону пропасти от преследователей. Я сказала об этом Назару, но он велел не обольщаться. За то время, что мы потеряли внизу, они спокойно могли обойти пропасть безопасным путём вдоль горы, куда и мы стремились изначально. И теперь ищут нас на этой стороне.

— Не уйдут они без тебя. Вся надежда на наши ноги и нашу хитрость.

Утром меня разбудило солнце. Мы спали в куче валежника, наспех соорудив из него шалаш. Проверки дождём и ветром наше убежище бы не вынесло, но нам повезло. И теперь солнце дерзко светило через многочисленные прорехи между ветвей. Я отбросила в сторону шкуру и выбралась наружу. И ошеломленно замерла. Небо было ясным и абсолютно чистым. Солнце выплывало из-за гор, заливая все ослепительным светом. Сиял снег, вынуждая прищурить глаза, даже серый камень, казалось, переливался благодарно всеми красками.

— Красиво, — ошеломленно прошептала я.

— Кончились бури, — Назар встал рядом и взял меня за руку. — Теперь караваны будут идти бесконечной чередой. Впереди зима, и тогда перевал закроется на пять долгих месяцев. Пойдём скорее, сегодня же спустимся ниже снегов, я смогу охотиться. Да и идти станет гораздо легче, всё-таки вниз.

Бесконечное снежное полотно расстилалось под нашими ногами и полого уходило вниз. Сверкали под солнечными лучами миллионы снежинок, словно бесчисленные россыпи драгоценных камней. И над этим жуткая тишина, лишь поскрипывание наших сапог. Даже не шумел ветер, словно и он о нас забыл, не рассекал со свистом воздух Умник, которого мы не видели уже несколько дней. Умник очень любил горы, и пропадал в поисках своих собратьев бесследно, безошибочно находя потом своего хозяина. Ровный спуск расчертила очередная трещина, ведущая, как и все предыдущие, к реке. Она не была широкой, всего несколько метров, но, не имея возможности перебраться на другую сторону, мы пошли в обход. Признаюсь, от размеренной ходьбы, лёгкого морозного воздуха и яркого света в моей голове не крутилось никаких мыслей, ни плохих, ни хороших. Я просто шагала, мои тренированные уже ноги научились получать удовольствие от этого незамысловатого процесса. И поэтому все, что произошло дальше, было для меня не просто неожиданностью, а шоком.

— Ложись, — крикнул Назар и дёрнул меня вниз.

Я упала, немного прокатилась по сугробу. Раздался свист, в мятый падением снег попало сразу три стрелы. Они ушли почти полностью, лишь оперение виднелось. Назар дёрнул меня наверх, я поползла за ним, а затем, спотыкаясь, встала и побежала.

— Идиоты, девку не убейте ненароком! — раздался позади знакомый голос. Карагач.

Я не удержалась и обернулась на бегу. Преследователи подошли совсем близко, были на другой стороне расщелины. На них были белые куртки, но как мы их не увидели раньше?

— Как они подкрались? — сипло спросила я на бегу. Посмотрела мельком, те тоже бегут.

— Карагач. Он такое может и отнюдь не растерял свои силы, хоть и говорят люди иное. Чарами закрыл стрелков, да видно не смог больше мираж удерживать, вот и стреляют. Скорее, скорее, мы сможем уйти влево, а они ещё не скоро через эту трещину переберутся. Бурю бы, закрыть наши следы.

Даже говоря и оглядываясь, он бежал гораздо быстрее меня. Тащил меня за руку, я почти падала, не в силах придерживаться такой же скорости. Стрелы свистели и исчезали в снегу, словно не было их. В боку кололо, катастрофически не хватало воздуха. Нога провалилась в снег, и я всё-таки упала, пропахав борозду в девственном белоснежном покрове. Вытирая лицо от снега, я пыталась понять, в какую сторону бежать теперь, жалея каждой секунды, ведь я могла бы оставить позади еще несколько метров, а вместо этого стою на четвереньках и отряхиваюсь, как мокрая собака. Впереди передо мной было что-то неправильное, слишком яркое для этого мира серого камня и белого снега. Я вытянула руку и коснулась алого пятна. Кровь. Я оглядываю себя, нет, я цела, значит Назар, где он?!

— Назар! — зову я, боясь самого страшного.

Он встаёт из-за снежной дюны и тянет мне руку, он тоже цел и здоров, я вижу, откуда же тогда кровь? Мы несемся вперёд, а позади нас на снегу алые капли. Мы вновь падаем, но первым спотыкается Назар. Я, не обращая внимания на его протесты, ощупываю руками его тело и под полой куртки вижу обломанное древко стрелы. В бедре, в том самом, которое я залечила так недавно. Кровь течёт, но её немного, я надеюсь, что артерия не перебита, отвязываю веревку, которая служила ремнем, не позволяя комбинезону болтаться, и накладываю жгут. Грубо, торопливо, надеясь на то, что время у нас ещё есть.

— Хватит, — обрывает он меня. — Не сейчас. Вставай, побежали.

Я барахтаюсь в снегу, пытаясь встать, и оборачиваюсь назад. Они, те, кто в нас стреляет, стоят по ту сторону расщелины, едва заметные в белом. Тёмные пятна лиц, рук, бород. Три лучника и Карагач. Луки поднимаются, натягиваются тетивы и к нам летят стрелы. Но не долетают, падают в снег в нескольких метрах. Я нервно смеюсь и не могу остановиться. Встаю, бегу, а все смеюсь. Воздух заканчивается, грудь ходит ходуном, я втягиваю в себя воздух, но не чувствую, не могу насытиться им. Останавливаюсь и сгибаюсь, пытаясь отдышаться. И вновь смотрю на них. На стрелы с ярким оперением, что вновь летят.

— Не достанешь, урод вонючий! — истерично кричу я.

Все словно в замедленной съёмке, я так чётко вижу, но удивляться этому недосуг, надо бежать, но я смотрю на эти стрелы словно завороженная. Они не могут долететь, слишком далеко. Карагач, а это он, самый низенький в компании, вскидывает руку. И происходит невозможное. Стрелы, которые уже снижались, готовые стыдливо уткнуться в снег, стремительно выравниваются, пролетают мимо меня и находят свою цель, на снег вновь брызжет красное, очень много красного. Я вскрикиваю, наконец, выхожу из ступора, ползу, загребая снег, к Назару. В его груди нашли себе место все три стрелы. Он жив, мужчина, ради которого я была готова рискнуть всем, даже тем, чего у меня не было и теперь, наверное, никогда не будет. Жив, но пузырится в уголках губ кровь, я врач, пусть и собачий, я знаю, что это значит. У него пробито легкое, мне не помочь, мы исчерпали свою долю везения. Я смотрю на эти стрелы и не понимаю, с чего начать, что сделать, мне нужна операционная, опытный врач и инструменты, и много всего, что не найти здесь, на этой дурацкой горе. Преследователи спокойно идут влево, они все видят.

— Сейчас обойдут расщелину и будут здесь, — шепчет Назар в ответ на мои мысли. — Ты ничем мне не поможешь, беги скорее, у тебя ещё есть шанс.

— Никуда я без тебя не пойду!

— Беги, глупая.

Я не слушаю его, обрезаю одежду на его груди, осторожно, не касаясь стрел. И ужасаюсь. Он прав, я ничего не могу сделать, для того, чтобы достать стрелу из лёгкого, мне нужна помощь, у меня даже нет материалов для перевязки, я никогда не работала с ранами лёгких, я не знаю что делать! Паника захлестывает, не позволяя думать.

— Не уйду без тебя, все равно не уйду!

Я хватаю его за подмышки и волоку по снегу. За нами остаётся широкий алый след. Он едва слышно стонет, голова беспомощно болтается. Я понимаю, что ещё два метра такого волочения и он точно умрет, какая-нибудь из стрел сместится и все… Снимаю куртку, под ней рубашка, которой после наших скитаний до стерильности очень далеко. Голая кожа покрывается мурашками на морозном воздухе, я торопливо ныряю вновь в куртку. Догадываюсь перевернуть его на бок и ужасаюсь, одна из стрел торчит сзади, а я волокла его, как он все ещё жив, удивительно. Достаю нож и аккуратно обламываю наконечник. А затем считаю до трёх и вытягиваю наружу стрелу. Она выходит, в кровавой ране пузырится воздух, покидающий её из лёгкого. Я прижимаю дырку комком снега, держу наготове рубашку, боясь убрать руку, ведь снова будет выходить воздух и кровь. Решаюсь, убираю и перевязываю настолько быстро и туго, насколько могу. Что делать с остальными стрелами я не знаю, они в брюшине, для того, чтобы извлечь их, мне надо резать его плоть, а если задеты внутренности… Назар в беспамятстве. Пользуясь этим, удаляю стрелу из бедра и перевязываю рану. Поднимаю голову и ищу глазами своих преследователей. Их нет на противоположной стороне как прежде. Взгляд бестолково мечется и, наконец, выхватывает их — они уже перебрались на нашу сторону и неторопливо идут ко мне навстречу. Я вою от безысходности, встаю и бегу прочь, но понимаю, что не могу оставить его вот так, умирать одного на снегу. Сдаюсь и возвращаюсь, ложусь рядом, прям на алую кровь, осторожно прижимаюсь и ложу голову на его плечо. Он чуть поворачивается ко мне, я встречаю улыбкой замутненный болью взгляд и вытираю кровь, которая выступила на его губах.

— Глупая женщина, — шепчет он.

— Ага, — соглашаюсь с улыбкой я. — Глупая.

— Не бойся. Тебе они ничего не сделают. А я и не мечтал дожить до преклонной старости. Иди с богом.

Я так устала бояться, что уже не боюсь. Ловлю биение его сердца, самый сладкий в мире звук, самый желанный. Лежу, прислонившись щекой к его груди, стараюсь не смотреть на испачканную кровью повязку и слушаю. Оно бьётся еле слышно, я скорее угадываю, чем слышу. Мне хочется, чтобы оно звучало увереннее, чётче, как тогда, когда он любя накрывал меня своим телом. Он не должен лежать здесь, в нем столько силы. Это я во всем виновата, со своими дурацкими мыслями и страхами. И даже то, что я всего лишь глупая женщина, меня не оправдывает.

— Не бойся, — шепчу и я, но не уверена, что он меня слышит. Он смотрит куда-то в небо, я боюсь, что его взгляд остановился навсегда, и прижимаю пальцы к коже на его шее. Пульс бьётся, мелко, прерывисто, но я его чувствую.

Слышу скрип снега под ногами тех, кто загонял нас, словно зверя, но даже не поворачиваюсь головы. Закидываю ногу на ногу Назара и осторожно обнимаю его одной рукой. Никуда я отсюда не уйду. В поле моего зрения показываются истоптанные сапоги. Преследователи всё-таки нас настигли.

— Тащите девку, — командует Карагач. — И руки ей свяжите, и ноги тоже, больно прыткая.

— А этот? Добить?

— Зачем пачкать руки кровью? Он и так не жилец. Ему осталось несколько минут, не больше.

Несмотря на то, что я намерена никуда не уходить, мужчины сильнее. Меня грубо дергают в сторону, а я не могу цепляться за Назара, это не принесёт никакого толка, лишь убьет его раньше времени. Я посмотрела в сторону расщелины, до неё бежать сотню метров, даже больше, я не успею, они меня догонят. А мысли были броситься в неё вниз головой, и пусть делают что хотят. Посмотрела на лежащего неподвижно у моих ног Назара и решилась. Вспомнила легенду о несчастной девушке, изображение которой нашло место на спине любимого. Метнулась и одним движением схватила нож, сиротливо отброшенный на снег. Схватила и направила себе его на живот, не уверена, что смогу ранить себя в сердце, а живот мягкий, да и не промахнешься.

— Не подходи! — крикнула я и чуть надавила на нож. Он у Назара был острым, почти без сопротивления преодолел грубую шкуру куртки, и царапнул кожу. Стало страшно, но я отбросила страх в сторону.

— Я тебя вылечу, — равнодушно бросил Карагач.

— Сейчас вылечишь, — сказала я. — А потом? Ты думаешь, у меня не будет возможности убить себя? Одурманишь? Довезешь меня одурманенную к господину? А когда я буду носить его ребёнка, также будешь травить, дабы я родила венценосного уродца? Я смогу себя убить. Не сейчас, так потом. Или изгнать из себя ребёнка, поверьте. Я буду сопротивляться каждый свой шаг. Отказываться есть, мыться, прыгать под копыта любой проходящей лошади, а уж тут в горах и вовсе есть куда прыгнуть. Ты хочешь следить за каждым моим шагом?

— А чего хочешь ты? — лениво спросил он. — Уйти? Так мы все равно догоним.

— Вылечи его, — я кивнула на Назара. — Вылечи, ты же можешь. И я покорно пойду с тобой, и безропотно сделаю все, о чем ты просишь. Только вылечи.

Карагач сплюнул сквозь зубы. Затем подошёл к Назару и наклонился. Развел полы разрезанной мной куртки, посмотрел.

— Он больше мёртв, чем жив, — посмотрел на меня. Я сильнее надавила на нож и почувствовала, как по животу бежит струйка крови. Карагач показал головой.

Он поставил у ног сумку, раскрыл её. Достал завёрнутый в тряпку нож, бутыль с мутной жидкостью. Обильно полил ею нож, живот Назара и резанул крест накрест. Я вскрикнула от испуга, уверенная, что он просто добил его. Назар потерял так много крови, что сейчас она почти не текла, края раны были практически сухими. Карагач плеснул в рану той же жидкости, осторожно извлек стрелы и отбросил их в сторону. Несколько минут манипуляций, и вот он уже штопает рану крупными кривыми стежками.

— Перевязывай сама, — сказал он, бросил мне кусок длинного полотна и баночку. — Мазь. Шлепни на рану не жалея.

Рана выглядела ужасно. Криво зашитый крест на плоти. Я вывалила мази, как можно больше, а потом перевязала его, без помощи было сложно, но обращаться к этим я не хотела.

— Пошли, — услышала я голос Карагача.

— И все? А как же…ну, волшебство?

Он криво усмехнулся. Присел возле раненого на корточки, приоткрыл его рот и, пробормотав несколько слов, дунул в него. Затем влил в рот жидкости из ещё одной фляжки и прикрыл его.

— Теперь точно все. Дальше его силы и желание жить, да воля богов.

Под укоризненным взглядом Карагача я расстелила нашу походную шкуру, что верой и правдой служила нам ложем все эти дни. Перевалила на неё Назара и запахнула её сверху, оставив его как в коконе. Выглядело это жутковато, я сразу вспомнила про саван, но отступать не стала, ему важна каждая кроха тепла, надеюсь, бури и правда закончились.

— Это лекарство? — кивнула я на последнюю фляжку, которая была в руках Карагача. — Тогда дайте сюда.

Он покорно отдал, а я воткнула её в снег рядом с лицом Назара, чтобы увидел сразу, если проснётся. Когда проснётся. А потом меня грубо дергают за руку, и я ухожу. Долго оглядываясь назад, туда, где на истоптанном и испачканном кровью снегу остался лежать Назар. До тех пор, пока он не растворяется в сверкающей белизне.

Тянется длинный и унылый спуск, Назар был прав, утверждая, что спускаться здесь легко. Лишь изредка приходилось скользить вниз по грубой веревке, в тех местах, где гора обрывалась резко, готовя нам западни. Я шагала безучастно и не глядя по сторонам, не раз и не два, спотыкаясь, падала, ловя укоризненные взгляды Карагача. К вечеру мы уже спустились за линию снега, воздух стал гораздо теплее, не так мерзли руки, варежки свои я потеряла и даже не могла вспомнить когда. Но какая разница? Мне не хотелось наслаждаться жизнью, ведь Назар остался на этой горе. Не скрываясь и не петляя, мы шли очень быстро. Я спала, ела еду, которую мне давали, не чувствуя вкуса. Если мне что и подмешивали, я этого не замечала, я и так пребывала в спасительной апатии.

На тропе мне выделили осла, к сожалению, не Иа, жаль я бы обрадовалась знакомому. Придумывать кличку для нового мне было лень, он так и остался безымянным ослом. Наш отряд значительно вырос, нас сопровождало не меньше дюжины вооружённых мужчин. Встречные караваны провожали нас взглядом, спутники ложили руки на рукояти своих мечей. Мне вновь было безразлично, за жизнь я не держалась. У меня закончились силы. За сменой дня и ночи я не следила, просто делала, что велели. И поэтому не помню, на какой день пути на моё плечо камнем упал Умник.

— Умник! — обрадовалась я и поняла, что впервые за эти дни что-то сказала, горло охрипло, и язык не слушался. — Ты где пропадал, негодник?

Он уставился на меня бусинками глазок, закивал головой, дёрнул за волосы. Спрашивает, где потеряла хозяина, догадалась я.

— Он остался там, наверху, совсем один.

Я сняла его с плеча и устроила на ладонях. Мне показалось, или он похудел? Я дала ему полоску мяса из притороченной к поклаже ослика сумки. Умник жадно сжевал.

— Лети скорее к нему, по моим следам, не ошибешься. Ты умный и верный, пусть и такой малыш. Мне будет легче, если я буду знать, что ты рядом с ним.

И подбросила его вверх. Он взмыл в небо и растворился в дали. Один из охранников, что всегда был рядом, покачал головой. А я улыбнулась. Смешно, но мне и правда стало легче.

Когда мы выбрались из гор и дошли до настоящей дороги, Карагач раздобыл повозку. Теперь я все время спала. Спать было легко и здорово, во сне ни о чем не думалось, а когда я просыпалась, то понимала, что прошло ещё несколько часов. Делала необходимое и засыпала вновь. Боюсь, я была близка к тому, чтоб под скрип повозки и мерный цокот копыт уснуть навечно, причём в самом буквальном смысле. Проснувшись однажды утром, по многоголосому гомону за окошком моей повозки, по запаху поняла, что мы в городе. Во мне проснулся интерес, я отодвинула шторку и выглянула. Сквозь мутное, запыленное оконце мало что было видно, но это был город. Большой населенный пункт точно. Вдоль дороги проплывали двух-трехэтажные здания из серого камня, но на многих были яркие элементы вроде ставней или наличников, под окнами висели ящики. Наверно весной в них запестреют цветы, а сейчас они пусты. Не было принятых у меня дома заборчиков вокруг частных домов, тротуар шёл прямо под окнами, по нему текла людская толпа, которая гомонила на сотни голосов. Повозка ехала медленно, подпрыгивая на каменном покрытии дороги и лавируя в потоке таких же неприметных повозок. Ехали мы долго. Серые домики сменились величественными особняками, которые стояли вольготно, не теснясь. Перед ними были лужайки, росли деревья, ещё не растерявшие свой величественный осенний покров. Дорога тоже расширилась, участников движения стало меньше, и кляча, что везла меня, прибавила ходу. Справа мелькнула и осталась позади площадь с каким-то памятником на ней, мы подъехали к высокому особняку за кованой оградой и остановились. Дверка распахнулась, мне махнули, указывая на выход. Я вышла. Особняк был, конечно, хорош, но ничем не лучше своих собратьев стоящих по обе стороны.

— Это типа дворец? — едко поинтересовалась я.

— А ты во дворец собралась? Посмотри на себя.

Мы прошли внутрь, Карагач оставил меня у огромного зеркала в холле и ушёл распоряжаться. Я посмотрела на себя, как и было велено, и обомлела. Подняла руки, коснулась волос, не веря глазам своим. Нет, глаза не лгали, и зеркало тоже. Мои заметно отросшие уже волосы спутались неопрятными колтунами и висели вдоль лица грязными сосульками. Лицо в потеках подсохшей грязи, глаза опухшие, под ними мешки. Мех куртки местами обтерся, лоснился затертыми локтями и коленями, боже, да от меня пахло! Я не стремилась во дворец, я хотела назад, к Назару, даже если он мёртв, я не хотела думать о себе, я просто хотела, чтоб время тянулось как можно скорее. Но это…Я вызывала жгучее отвращение у самой себя, пожалуй, это первое такое яркое ощущение испытанное мной, с тех пор, как я спустилась с горы под конвоем.

— А где можно помыться? — робко, словно боясь своего голоса, спросила я.

— Иди за ней, она все скажет.

Толстая женщина в простом сером, но таком чистом платье поманила меня за собой. Мы зашли в комнату, пол которой выложен камнем. Горел большой камин, у него стоял глубокий таз, куда вереницей подносились и выливались ведра с водой. Наконец все вышли, остались только знакомая мне толстуха и молодая девочка.

— Раздевайтесь, — бросила мне толстуха. Я дрожащими от волнения пальцами сняла одежду, она кучкой осталась лежать на полу. Толстуха повернулась к помощнице, ткнула в мои вещи пальцем. — Сожги. Я не удивлюсь, если там вши.

Я утонула в красной волне стыда, мои вещи полетели в камин. Запахло паленым мехом. На мгновение мне стало грустно, ведь эти вещи своими руками мне шил Назар, а теперь и не осталось ничего от него, но толстуха быстро вернула меня с небес на землю. Грубо, не церемонясь, толкнула меня в сторону таза, я шагнула в обжигающе горячую воду и села. И поняла, насколько я замерзла, холод впитался в мои кости и не хотел покидать меня. Даже трясясь в повозке, я лишь куталась в тонкое одеяло, а в горах… Мысли снова вернулись к одиноко лежащему на снегу Назару, но от ушата горячей воды, что опрокинулся мне на голову, я неожиданно взвизгнула. Меня мыли и терли, намасливали волосы, пытаясь распутать колтуны, иногда щелкали страшных размеров ножницы, и прядь спутанных волос падала на пол. Наконец, сполоснув меня в нескольких водах, моё тело признали достаточно чистым.

Нырнув в неприметную в сумраке комнаты ещё одну дверь, мы оказались в просторной комнате, с очередным камином, похоже, здесь это основной способ согреть помещение. Помогало не очень, распаренная кожа покрылась мурашками. У высокой постели стояло кресло, перед ним стол. На нем какая-то еда, у меня не было сил вникать.

— Ешь, — бросила мне женщина.

— Ага, — вяло согласилась я.

Однако как только за ней закрылась дверь, я залезла в постель, замоталась в одеяло и мгновенно уснула. Проснулась как всегда разбитой. Ночью меня никто не посещал, остывшая еда осталась на месте. Тушеные овощи с кусочками мяса покрылись пленкой застывшего жира и выглядели не аппетитно, хлеб подсох. Фруктовая нарезка заветрилась и потемнела. Но я неожиданно съела все, даже не обращая внимания на вкус еды, даже дольки фруктов подъела все до единой и запила все это холодным горьким чаем. Думала уснуть вновь, я привыкла, что сон это мой основной досуг, но мне не дали. Вернулась моя мучительница, с ней высокая и худая, как палка, женщина, оказавшаяся швеей. Выданный вчера халат сдернули, и я стояла нагишом напротив двух женщин, ощущая на себе их изучающие взгляды и попеременно то краснея от стыда, то ежась от холода. Наконец, с меня сняли мерки и позволили одеться.

— Жди здесь, — вновь бросила толстуха, словно я собиралась куда-то уйти.

Сегодня у меня день визитов. Вошла сгорбленная старуха с классической бородавкой на носу, посмотрела на меня и хмыкнула. Я остро заскучала по тряскому одиночеству моей серой повозки.

— Ложись, раздвигай ноги, — проскрипела она.

— В смысле?

— Мне тебя учить? Прости девочка, за последние три десятка лет я подрастеряла опыт. Так что будь умницей, не мучай старую женщину. Ничего нового я там не увижу.

— Не хочу.

Старуха постучала в дверь своей палкой, вернулась толстуха и давешняя девочка. Мне хватило бы и одной толстухи. Не церемонясь, она уронила меня на постель, придавила сверху. Девчонка держала руки, а толстуха — разведенные в стороны ноги. Я была готова умереть от унижения и взяла на заметку, что в будущем мне надо трезво оценивать свои силы и возможности. Да и пиетета особого к своей личности я не наблюдала, не смотря на предназначенную для меня роль.

— Не девочка уже, — щелкнув языком, сказала старуха.

— Смотри, не тяжёлая ли. Маргит, закрой уши.

— Я не могу, я держу её руки, — возмутилась девочка.

Мне захотелось смеяться над абсурдностью ситуации.

— Если вы переживаете, не сбегу ли я из-под вас, не бойтесь, отпускайте девочку и секретничайте на здоровье. Вы весите не меньше коровы, без жертв из-под вас мне не выбраться.

Одну томительную минуту толстуха думала, а затем отпустила Маргит. Я растерла запястья, девочка, несмотря на то, что зелёная ещё, очень сильная. Скрипнула, а потом и хлопнула дверь.

— Посмотри, не тяжёлая ли, — шепотом продолжила толстуха.

— А если тяжёлая? — спросила бабка, больно тыкая в мой живот своими тонкими пальцами.

— Если тяжёлая, будем травить. Но никто, даже сам император Валлиар не должен знать, тем более его жена. Рожденный ребёнок должен быть первенцем и сыном Валлиара. Если кто узнает, не сносить нам головы. Но и платят золотом.

— Я уже хочу, чтоб она была тяжёлой, золото мне не помешает, — хмыкнула старуха. — Всем помогала по молодости, а самой то жалко, вот и рожала каждую вторую осень. И плакала ещё, если зимой мерли. Воистину, молодая да глупая. Сейчас все оставшиеся сидят на моей шее с внуками, а кто и с правнуками. А делов-то было, отравы выпить да помучиться два часа, и тяжести как ни бывало.

Мне хотелось перебить глупую старуху, ну сколько уже можно говорить? Твоё дело меня смотреть. Я уже забыла, как противилась недавно этому осмотру. Сейчас все мои мысли были сосредоточены на том, что может прятаться внутри моего живота, ведь месячные были уже так давно, словно когда-то в прошлой жизни. От мысли о том, что внутри меня может зреть ребёнок Назара, становилось сладко и между тем пронзительно грустно. Пальцы старухи мяли мой живот, даже ощупывали изнутри моё влагалище, а мне было не до них, я разрабатывала план. Старуха пришла с пустыми руками, так ведь? Значит пресловутой отравы у неё нет. И травить плод будут не сегодня. Я могу попробовать усыпить их бдительность, а затем сбежать, унося в себе ребёнка Назара. Ради него я могу и рискнуть, и нарушить данное слово. Я загорелась, вновь почувствовала, что живу, со страхом и надеждой ждала слов старухи.

— Итак, — сказала явно никуда не спешащая бабка, закрывая мои ноги халатом, а мне хотелось треснуть её по голове её же палкой за неторопливость. — Как ни печально, но мне и моим многочисленным потомкам придётся прожить этот месяц, затянув пояса. Пустая она.

— Слава богам, — сказала толстуха, слезая, наконец, с меня, а я почувствовала, как в очередной раз вдребезги разбивается моё сердце. — Но заработать ты ещё можешь.

— Как? — оживилась бабка.

— Зашить её. Пусть ложится под императора, как новенькая. И пускай попробует хоть слово потом сказать, — грозно покосилась в мою сторону. А мне было все равно. Короткий миг надежды подарил, а затем отнял у меня всю волю. — Завтра с утра и приходи.

Я свернулась на постели. Живот ощутимо ныл после варварского осмотра. Толстуха вернулась и села на краю постели с подносом.

— Ты…вы…не сердитесь не меня. Мы же как лучше хотим. Вы это поймёте и благодарны потом будете. Вы какая вчера пришли? Грязная, словно оборванка, вонючая даже, да простят меня боги. А сейчас у вас новая жизнь начнётся, не чета старой. А родите ребеночка, так и вовсе в золоте будете до конца дней купаться, в почете. Покушайте, а? Все ребра ведь видно.

— Не хочу, — капризно, словно ребёнок, сказала я и отвернулась.

— Ну немножечко. Вам ведь ещё сыночка носить, силы нужны. Да и для красоты веса набрать надо. А там, глядишь, и завоюете сердце нашего господина.

— Да не нужно мне его сердце, — сказала я, но повернулась и облокотилась на подушки.

Толстуха, не теряя времени даром, поднесла ложку с какой-то белой массой, и я послушно открыла рот. Сладко.

— Умница, — обрадовалась она, скормив мне большую часть. — А теперь поспите, вам сил много нужно. Если что, звоните в колокольчик. А меня зовут Анна, я всегда где-то рядом.

И ушла, позволив мне, наконец, уснуть. Снилась мне тёмная и холодная хижина в горах, за стенами которой свищет ветер и сквозняк колышет огонь в очаге. Но там он. Он никогда бы не допустил такого, его руки всегда ласковы, а если и делают больно, то лишь в порыве обоюдной страсти.

Утром я умылась, безропотно съела все принесенное и села у окна. Видно было очень мало, лишь хмурое небо, полуголые деревья сада, тянущие к нему свои ветки, жёлтые листья на дорожках. Очень хотелось на улицу, вдохнуть терпкого осеннего воздуха, пахнущего предстоящими морозами, на секунду вспомнить, каким кристально-чистым он был там, в горах, погрустить. Но воля к жизни и борьбе совсем меня оставила, куда проще плыть по течению. Минуты тянулись долго и утомительно, единственным развлечением было выглядывать редких прохожих за кованой оградой да слушать шаги из коридора. Когда явилась Анна со старухой, я была послушна. Анна расстелила поверх постели сложенную в несколько раз простыню, я подняла подол платья, которое мне выдали утром и легла.

— Да я смотрю, ты за ночь ты ума набралась, — улыбнулась старуха. Я не ответила. — Будет больно, но быстро. Примерно, как в первый раз.

И глумливо захохотала. В её рту не было больше половины зубов, но этот факт её нисколько не смущал. Она достала длинную кривую иглу, скорее даже крючок, и продела в неё тонкую прозрачную нить. Мне не хотелось смотреть на приготовления, но взгляда я отвести не могла. Анна, повинуясь старухе, опять легла поперёк меня и схватила мои ноги.

— Не хочу, чтоб ты пнула меня в самый неподходящий момент, — пояснила она. — Зубов у меня не так много, и все мне дороги.

Я зажмурила глаза, почувствовав, как в меня проникают узловатые холодные пальцы. Больно было так, что слёзы брызнули, а ведь не хотела же плакать. Боль от иглы, острая, но скоротечная мучила меня не так, как старухины руки. Наконец все закончилось. Старуха одобрительно похлопала меня по голой ляжке, а Анна свернула чуть испачканную кровью простыню.

— Молодец, умница. Пару дней никаких прогулок. Сейчас настой дам, крепче спать будешь.

Спать, это хорошо. Во сне никаких проблем, а время идёт быстрее. Я приникла к бутылочке со снадобьем и завернулась в одеяло, не дожидаясь, когда женщины уйдут.

В следующие дни не происходило ничего заслуживающего внимания. Я ела и спала, пару раз меня выпускали в сад погулять. Тогда я прижималась лицом к решетке ограды и подолгу стояла так, ловя удивленные взгляды прохожих. Там, за забором, была свобода. Я не понимала, зачем она мне вообще нужна, но сердце упорно рвалось к ней. Мысли о Назаре я эгоистично гнала прочь — слишком больно, не сейчас, может быть позже…не думать легче. Стояла я так до тех пор, пока из дома не выходила Анна и не гнала меня, причитая, внутрь, в тепло, есть. Кормили меня столько, что я уже всерьёз опасалась, что готовят меня не в постель, а на убой.

— А меня не будут учить там этикету? Кому кланяться, кого как называть, какой вилкой что есть? — спросила я у Анны.

— Да что вы, от вас женщин с той стороны никто такого не ждёт. Наоборот, все ждут, что вы их удивите. Перенимать будут ваши привычки, просить вас дать имена своим детям. Вы же диковинка, которую в наш мир раз в сто лет заносит.

Что ж, даже так. Теперь хоть понятно, почему многие их имена до боли похожи на наши. От тоски я села и стала проговаривать знакомые мне русские имена, вспоминая, как именно я напрягала язык и сам рот во время занятий с бабушкой. Поначалу получалось криво, а затем уже привыкший к речи язык освоился. Увлекшись, я стала думать, какое бы имя выбрала своему первенцу, но быстро одернула себя.

Наконец, настал день икс. С утра мне привезли наряды. Одно из платьев я надела сразу. Хвала богам, несмотря на то, что этот мир застрял в странном подобии средневековья, ни корсеты, ни кринолины тут не носили. Платье было длинным, но простым, в пол. Квадратный вырез на груди, лёгкий кружевной платок на волосы. Рукава были просторными и собирались у запястья складками. Платье было насыщенного винного цвета, и мои карие глаза с ним казались глубже, темнее, словно вишни, а отросшие уже каштановые волосы отдавали лёгкой рыжиной. Я подошла ближе к зеркалу. Да, я нравилась себе. Худоба и болезненная измученность покинули меня, я цвела и пахла. Приятно, надо признать пахла. И это было ужасно. Я хорошею с каждым днём, а Назар остался лежать на горе.

— Вы готовы, — поклонилась Анна. Мы с ней уже совсем поладили, хотя не утруждали себя разговорами. — В добрый путь.

— А ты останешься здесь? — растерялась я.

— Я просто служанка. Я работаю там, где скажут.

— А ты бы хотела во дворец? — мне, как ребёнку, было страшно ехать одной в незнакомое место. — Я думаю моей невсамделишной власти хватит на то, чтобы забрать тебя.

— Здесь я уже поднялась до домоправительницы, — снова поклонилась она. — Дальше идти некуда. И я хотела бы помогать вам, и своими глазами видеть, как родится маленький император.

— Тогда решено. Идите и пакуйте вещи. Я никуда без вас не поеду, если императору так нужно моё тело, пусть сам за ним приезжает.

Никто со мной не спорил. Анна заняла место со мной в карете. Окна здесь были большими и чистыми, я могла вдоволь любоваться городом, который, к сожалению, чистотой похвастать не мог. Но все равно он был удивительно, завораживающе прекрасен. Самобытен. Тесные улочки сменялись широкими проспектами, по тротуарам месили первый снег с грязью самые разные люди, нередко можно было увидеть погоняемых хворостиной коз и коров. Мешанина красок и запахов окружила голову, пьянила. Хотелось распахнуть эту дверцу, выскочить на улицу и плясать прямо на глазах у всех, но это лишь иллюзия свободы. Никто меня не отпустит.

Мы подъехали к дворцу. Он не такой, какими я привыкла их видеть на картинках в книжках когда-то давно. Обнесен мощной стеной, ворота стоят нараспашку, но в них солдаты. При виде нашей кареты дружно склонили головы. За стеной обширная площадь. В центре неё парк, обнесенный символической оградой. Он так же гол, как и все остальные парки в городе, его фонтан молчит, на поверхности воды плавают бурые листья. Каменные лавочки кажутся мокрыми и холодными даже издалека. Впереди длинное четырёхэтажное здание. Оно разбросило два крыла в обе стороны и давит своей громадиной. Очень сложной архитектуры, но я не могу охватить взглядом сразу все, то и дело бросаются в глаза новые элементы. Сверху развевается уже знакомый зелёный флаг.

Мы не едем к главным дверям, мы сворачивает вправо. Здесь тоже растут деревья, мы едем по дороге вдоль них и останавливаемся у неприметной дверцы с торца крыла. Выходим из кареты, ныряем внутрь. Женщина, встречающая нас, кланяется, а затем проходим анфиладой коридоров и пустых комнат. В них пахнет пылью и запустением, мебель закрыта тканевыми чехлами.

Мне в моих мыслях, которые имели место быть, несмотря на то, как я упорно гнала их из своей головы, виделась сказка. Здесь её не было. Наконец, мы попали в более обжитую часть дворца, коридоры здесь были выметены, а в канделябрах вдоль стен оплывшие свечи. Навстречу спешат люди, нам кланяются все.

— Ваши комнаты, — наконец, открыла рот сопровождающая и открыла широкую двустворчатую дверь.

Наши покои состоят из нескольких комнат. Моя спальня, гостиная, ванная комната и гардеробная, в которой стоит постель для личной горничной. Боюсь, Анне на ней будет тесно, да бог с ним, сама хотела карьерного взлета. Я с любопытством оглядываю ванную. Туалета здесь конечно нет, лишь горшок за ширмой. Но зато большой камин, которым можно как следует протопить комнату, и вычурная ванна на гнутых ножках. И аскетизм, и роскошь в одной отдельно взятой ванной.

Анна развесила мои вещи по плечикам в гардеробе, нашла мальчишку, который растопил наш камин. Затем девочку, которая принесла перекусить, и затем исчезла в неизведанном направлении. Без неё мне точно пришлось бы тяжко, я просто сидела бы и ждала у моря погоды, надеясь, что все пройдёт само по себе и про меня забудут.

— Одеваемся! — шумно выдохнула она, наконец, ввалившись в комнату. — Прием начинается через полтора часа. На вас придут посмотреть все.

Она долго и придирчиво выбирала мне платье. Остановилась на нежно зеленом. У него в отличие от предыдущего был треугольный вырез, заглядывающий в ложбинку груди, и рукава из тончайшего кружева, которые облепляют мои руки как вторая кожа и которые наверняка можно порвать одним неловким движением. Уложила мои волосы наверх и даже подкрасила ресницы какой-то чёрной ваксой при помощи щеточки, очень похожей на уменьшенную зубную. Надо будет заняться прогрессорством, лениво подумала я. Сколькими незначительными мелочами можно существенно облегчить свой быт. На мои запястья и шею выделяется капля ароматического масла, оно пахнет терпко. Мне кажется что ветрами, которые колышут вереск на пустошах, и горячим глинтвейном, мне очень понравился этот запах.

— И наконец! — Анна выдержала театральную паузу и жестом фокусника, откуда не возьмись, достала вытянутую плоскую шкатулку.

В ней лежали бусы из мелкого, словно битого, с острыми гранями камня красно-коричневого цвета. Судя по толщине, даже скорее цепочка. Она легла на мою шею в два ряда. И серьги из такого же камня. Зеркало показывало мне, что я обворожительна, и, похоже, даже не лгало.

— Вы родите нам самого прекрасного императора в истории, — прошептала Анна и даже слезу смахнула.

В дверь постучали. Я прошла в гостиную, Анна впустила в неё щегольски одетого молодого парня. Чисто выбритое лицо, светлые волосы, лукавые глаза. На нем брюки, в которых ему наверняка тесно, и пиджак с длинными сзади полами. Я не знаю, как называется такая одежда, но мне кажется, что он похож на тонконогого кузнечика.

— Позвольте, госпожа, — он низко кланяется и протягивает мне руку. — Можете звать меня просто Анри. Я ваш сопровождающий на сегодня.

— Зоя, — растерянно отвечаю я.

— Обворожительно! Императорское имя.

Под руку с ним я вышла из своих покоев. Мы прошли длинным коридором. Было удивительно пусто, словно дворец вымер. Лишь платье моё шуршало, обнимая ноги. На улице уже темнело, во многих канделябрах горели свечи, в воздухе плыл аромат воска и ещё чего-то неуловимого, сладкого. Наконец, спереди послышался людской гомон, мы уверенно направлялись к его источнику. Широкий коридор оборвался, мы вышли на огромную лестничную площадку. Она тянулась вдоль второго этажа, образовывая открытую галерею, а сама лестница, величественно изгибаясь, спускалась вниз, в зал, где стояли сотни людей, все как один подняв головы и глядя на меня. Меня охватила паника, хотелось бежать обратно в комнату, спрятаться под кровать, а лучше телепортироваться в горную хижину. Но Анри уже повёл меня вниз. К своему удивлению, я даже не споткнулась ни разу. На лица я не смотрела, тыкнула взгляд в пол. Такая вот будущая мать императора, не выносящая людских сборищ. Когда мы спустились, все разом захлопали. Словно я фокус показала или исполнила зажигательный стриптиз. Во мне поднялась волна раздражения.

— И чего они хлопают то? — шёпотом осведомилась я у Анри, благо его трогательно розовое ухо было совсем рядом. — Я что, обезьянка цирковая?

— Обезьянка? — переспросил Анри, страдальчески хмуря лоб. Я толкнула его локтем в бок, и он продолжил. — Они радуются. Вы достижение. Как победа в сражении. Могли достаться противнику, но вы у нас. Вы родите нам императора, который возвысит нашу страну и подарит нам благоденствие.

— Хорошо вам мозг промыли, — сказала я и надолго замолчала.

Некогда было говорить. Ко мне потянулась вереница рук и лиц. Именно так, по отдельности я их и воспринимала. Лица улыбались, говорили своё имя, задавали вопросы, на которые и не надеялись получить ответ, так как толпа сразу затирала их в сторону. Руки норовили потрогать. Я уже не выносила этих прикосновений, а им все не было конца.

Внезапно толпа заволновалась, раздалась в стороны, образовав неровный коридор. Я, наконец, выдохнула и огляделась, меня оттерли далеко от лестницы, в центр зала, и думать нечего спастись бегством. Заиграли музыкальные инструменты, довольно, кстати, неплохо, звучно. И на конце людского коридора показалась пара. Они медленно шли ко мне под музыку. Айю я узнала сразу, она нисколько не изменилась. Светлые волосы, светлые глаза, светло-голубое, почти белое платье. Не женщина, а снежная королева. На её голове тонкий обруч короны. Мой взгляд переметнулся к её спутнику.

Высокий, гораздо выше своей жены. Подтянутое красивое тело, широкие плечи. Короткие тёмные волосы. Короны нет, либо по этикету не положено, либо не стал утруждать себя её ношением. На его согнутой руке покоится тонкая рука Айи. Наконец, они подошли ближе, и я могла разглядеть его лицо. Оно было идеальным, без единого изъяна. Такая грань между красотой и мужественностью, ни одного лишнего мазка от создателя. И между тем оно было таким равнодушным. Ни каких чувств я не могла разглядеть в этом холодном лице. Синие глаза смотрели на меня в упор, я видела, что ничего не значу для него, не я занимаю его мысли и ни один из сотен людей вокруг. Ему было все равно. Боже, как можно любить такого мужчину, поежилась я.

— Зоя, — его голос звучал под стать ему, так же холодно и отстранённо. — Женщина с той стороны. Добро пожаловать в наш мир.

Ему подали коробочку, и он склонился передо мной на одно колено. Я не вслушивалась в его слова, теперь я могла без помех смотреть на Айю. Боже, сколько ненависти было в её взгляде. Вот уж кого тяжело назвать равнодушным. Даже тонкие губы подрагивали от едва сдерживаемых чувств. Да, она любит его. Этого холодного и равнодушного, ледяного человека, который настолько контролирует свои мысли, что не позволяет и грани эмоций отобразиться на лице. Или он просто их не испытывает, эмоции.

— Позвольте?

Я, наконец, посмотрела на императора у своих ног. Он видел, что я не слушала его слов, но раздражения не испытывал. Даже это чувство ему чуждо. Он просто терпеливо ждал, когда я протяну руку. Я подала ему её, и он коснулся её своими пальцами. Холодными, конечно, как же ещё. На мой палец скользнул тяжёлый крупный перстень.

— Это традиция, — пояснил он. — Все женщины с той стороны, попадающие в наш род, носят это кольцо. Последней была моя бабушка.

— Добро пожаловать в семью, — наконец, открыла рот и Айя.

Император подал одну руку мне, а другую ей. При этом я сумела поймать его взгляд, обращенный к жене. И сделала открытие, которое шокировало меня настолько, что я сбилась с шага и споткнулась, вынуждая императорскую семью некрасиво замешкаться. Этот мужчина может любить. Может и любит. Свою жену.

Ночью я ворочалась и не могла уснуть, небывалая для меня проблема в последнее время. Я прислушивалась, боясь, что император придёт ко мне сегодня же, но слышала только треск поленьев в камине да храп Анны из гардероба. Но напряжение, сковавшее меня не отпускало, я раз за разом переживала в мыслях события этого дня. Сотни лиц, знакомство с императором, долгий ужин с бесконечной переменой блюд, а в рот и кусочка не лезет, ведь каждое твоё движение провожают многочисленные взгляды. И то и дело думала, что этот мужчина с холодными руками и равнодушным взглядом будет приходить в мою постель вновь и вновь, до тех пор, пока я не забеременею его ребёнком. От этой мысли мурашки по коже бежали, ведь любить его, это все равно, что любить памятник…

В теплом, освещаемом огнём полумраке комнаты раздался скрип. Я испуганно села на постели. В стене, что казалась мне абсолютно обычной, то есть цельной, открылась узкая дверь. В ней стоял человек. Свеча в руках осветила его лицо, Карагач. Я расслабилась. Я, конечно, его не переношу, но и опасности он сейчас для меня не представляет, я его трофей, который он гордо преподнес императору. Он подошёл к постели и подозвал меня к себе.

— Зоя, — сказал он, впервые обратившись ко мне по имени. — Сейчас я дам тебе вещь, которая бесценна. Мой отец, а затем и я берегли её специально для этого дня. Бесценна она именно потому, что ей нет цены, большинству людей она просто не нужна. А тот, кому она нужна, не найдёт её ни за какие деньги.

Он открыл ладонь, и в свете свечи я увидела лежащий на ней круглый камешек. Ничего особенного. Насколько я могла рассмотреть зелёного цвета, с каким-то темными, едва различимыми в таком свете прожилками. Маленький, овальный, без граней. Ничего особенного.

— Что это? — спросила я.

— Это камень жизни. Никто не знает, откуда они взялись и сколько их вообще. Они очень, очень редки. Использовать каждый можно лишь раз. Этот камень нашёл в ювелирной лавке мой отец. Мастер не знал цены камня, его свойств. Жаловался на то, что камень очень твёрдый и совсем не поддается огранке. Отец купил его за гроши, он то знал. Некоторые, например госпожа Айя отдали бы за него не только все ценное, но и полжизни.

— Так что же он даёт, этот камень?

— Жизнь. Женщина, которая проглотит его, понесет в следующую же ночь, проведенную с мужчиной. И родит ребенка, который вырастет сильным, смелым и справедливым человеком.

— Это точно?

— Ты сомневаешься во мне?

Я покачала головой. Раньше я ненавидела Карагача. Теперь я, в общем, была к нему равнодушна, тем более он изменил своё поведение ко мне, перестал махать посохом и признавал моё право на проявления характера и поступки.

— Я тебе верю. Но зачем тебе это? Ведь насколько помню, ни одна из принесенных из нашего мира женщин не была бесплодной.

— Я полжизни на это положил. Я не могу рисковать. Ты была со своим бандитом и не понесла. Слава богам, конечно, но от императора родить ты обязана. Проглоти его, не тяни.

Он положил камешек на мою ладонь. Тот казался очень теплым. Я сжала его, наслаждаясь странным теплом. А затем опомнилась и вскочила. За Карагачом уже закрылась дверь, а она мне была очень интересна. Я общупала стену, пытаясь обнаружить секрет, но сдалась. Завтра. Камень я положила на верхнюю полку своего шкафчика, в самый угол. О нем тоже подумаю завтра.

Утром я первым делом достала камень, и подошла к окну чтобы его разглядеть. Он был пастельно-зеленого цвета, с темно розовыми прожилками. Ночь не выстудила его тепла, он все также грел мою ладонь.

— Есть или не есть, вот в чем вопрос, — задумчиво произнесла я, и понесла камень к свету. Он не отражал его, не искрился подобно вульгарным бриллиантам. Казалось наоборот, он его поглощал. — Погожу с этим решением.

И правда, а вдруг я бесплодна? Тогда мне бы точно не пришлось вынашивать императорского сына. И я была бы свободна… камень я спрятала как можно дальше, в самую глубину самой глубокой полки, положив внутрь перчатки. Потом вернулась к стене. Секретами она делиться не хотела, но мысль о том, что в мою комнату в любой момент могут зайти меня смущала. Анна вошла в комнату как раз, когда я толкала к потайной двери массивную тумбу. По крайней мере это несколько притормозит незваных гостей.

— Госпожа, — встрепенулась она. — Что вы делаете?

— Жизнь новую начинаю. Теперь строго по фен шую.

Она смерила меня пытливым взглядом, затем подошла и помогла. Весовая категория у неё внушительная, да и силы немерено, дело сразу пошло веселее.

— Ну все, — сказала я, отряхивая руки. Дворец, а пыли на мебели тьма. — Теперь только трусы красные на люстру, и заживем мы с тобой Анька, как белые люди.

Анна никак не отреагировала. Начала привыкать. Провела меня в гостиную, где уже был накрыт завтрак.

— Кушайте госпожа. Сегодня будем гулять, здесь с вами не так строго.

— Да и куда я денусь то, с подводной лодки.

— Что? — иногда мне всё-таки удавалось её удивить.

— Давай говорю, доставай мне телогрейку и пойдём на променад.

Мной овладело какое-то лихорадочное возбуждение. Не хотелось и не моглось стоять на месте, хотелось гарцевать, как молодому норовистому коню, а потом желательно вскачь, и за горизонт. Я не узнавала себя, мою апатию сдуло как ветром. Не знаю, перемены ли тому виной, а может близость камня жизни дала мне сил. Дворец по прежнему казался мне тюрьмой, впрочем, он и был ею по факту. Необходимость лечь под ледяного Валлиара вызывала временный паралич, стоило лишь об этом подумать, а Назар…. Это боль, которая все время жила где-то в самой глубине моего сердца, и нудила, нудила. Сделать вид, что её не существовало не получалось, но иногда я отвлекалась и забывалась. Воистину, женщина создание глупое и ветреное, нет ей веры.

Мои окна выходили на тот самый парк, что мы видели по приезду. Но как оказалось, он лишь для красоты, летом в нем цветут самые красивые цветы мира, а на площади проводятся публичные выступления. Сзади, за махиной дворца был настоящий парк. Деревья, стриженые кусты и лужайки, многочисленные дорожки путаясь разбегались в разные стороны. В укромных нишах стояли лавочки, а в стратегически выгодных местах статуи каких-то государственных деятелей и их красавиц жён. Эпоха возрождения здесь либо не наступила ещё, либо протекала иначе, к моему прискорбию все статуи были одеты. На земле лежал тонкий слой первого снега. Я выбирала девственные участки, которых ещё не коснулась нога человека, и подняв юбки, оставляла на них свои следы. В парке ещё шуршали неубранные листья, было тихо и мрачно. Я шла медленно, поддевая их ногами и скучая. Анна держалась далеко позади, она свято блюла субординацию на людях.

— Хорош, — повернулась я. — Мне скучно. А парк явно не пользуется популярностью у местных жителей. Давай уже догоняй меня, и рассказывай все сплетни. Я же вижу, что тебя буквально распирает.

— О чем бы вы хотели услышать? — Анна не запыхавшись догнала меня в несколько широких шагов.

— Да я здесь никого не знаю кроме императорской четы. Про них и рассказывай.

— Госпожа Айя бесплодна, вы знаете?

— Да я давно догадалась. Очень давно.

— Говорят вчера у неё была истерика. Она била посуду и кричала, а в свою служанку запустила жаровней, та лежит с ожогами сейчас. Сказала, если Валлиар к вам придет, она наложит на себя руки.

— А он что, не изменяет ей? А то я такого читала в исторических книжках.

— Ну как же не изменяет. Бывает. Но госпожа сказала, для женщины зачавшей от императора, день, когда она узнает эту радостную весть будет последним. И ей верят, она очень скора на расправу, а император прощает ей все. А она боится потерять его любовь, за возможность родить ребёнка она бы полцарства отдала, считает, раз она пуста, то и женщина не настоящая.

— А если она родит сына, император может отпустить меня? — я вспомнила о теплом камне, ждущем меня в глубине бельевого шкафа.

— Нет, — покачала головой Анна. — И не вздумайте бежать от своего счастья. По всем законам сын от женщины с той стороны, непременно первенец, наследник престола. Даже если у императора уже есть десять сыновей. Это непреложная истина, иного повелителя не примет народ.

— Жаль, — прошептала я, понимая, что слишком глубоко увязла, и с крючка сорваться мне не дадут.

После обеда я сидела в своей комнате. Особой свободы передвижений мне пока не дали, опасались, я смотрела в окно. Моя комната находилась на втором этаже, и я могла вдосталь наблюдать за кутерьмой во дворе, рассеяно покручивая на пальце подарок императора. На меня столько всего свалилось сразу, что я словно забыла о нем. Впрочем, ничего особого в нем не было. Тяжёлая золотая печатка с чёрным камнем. Кольцо пришлось впору. Я хотела его снять и оставить там же где и другой свой подарок, то есть в шкафу, но побоялась. Вдруг превратно истолкуют, а я не хочу привлекать к себе излишнее внимание. Надо быть самой тихой мышкой в мире, и быть может тогда появится шанс ускользнуть из мышеловки. Людей на дворцовой площади было много, но взгляд мой едва по ним скользил, ничего интересного не происходило. К соседнему крылу подъехали повозки с провиантом. Я уже знала, что там находятся продовольственные кладовые и кухни. Из повозок вынимались многочисленные мешки и туши завернутые в окровавленные тряпки. Я поежилась, и отвела взгляд. С недавних пор я не переносила вида крови, особенно чужой. Своя не так пугала. С телеги лихо спрыгнул паренек с большой корзиной. Лихачество ему дорого обошлось. Нога подвернулась, он упал, из корзины на грязный камень выпало и разбилось множество яйц. Он стоял растерянно глядя на дело рук своих. Из дверей кухни выскочила дородная тётка, и стала лупить его полотенцем. В том, как он прикрывался спасаясь от гнева, в каждом его движении мне чудилось что-то знакомое. Наконец меня осенило.

— Анвар, Анвар! — закричала я и бросилась открывать окно. Оно не открывалось, я не знала как, привычные ручки отсутствовали. — Анна! Скорее же, Анна!

— Госпожа, — испуганной клушкой влетела она. — Что-то случилось? Где болит?

— Нигде не болит. Смотри в окно. Видишь, вон там, возле кухонь мальчишку? Да не того! А вот этого, у него штаны на колене порваны, упал он сейчас. Да-да. Анвар его зовут. Беги и разыщи, и чтоб к вечеру был тут.

— И зачем вам это отребье? — пробормотала Анна, но обещалась Анвара найти.

Вечером он робко вошёл в мою комнату. Мялся в дверях и смущался. А ведь тогда чувствовал себя ровней мне, даже относился немного снисходительно, как к несмышленышу.

— Проходи же, чего стоишь, — поторопила я в нетерпении. Повернулась к Анне, застывшей молчаливым изваянием со скорбью во взгляде. — Я знаю, ты боишься, что у него вши. Но если у меня тогда не было, а я была в разы грязнее, то может и с ним обойдётся? Иди на кухню, потрепись там за жизнь, не бойся.

Она вздохнула, помедлила, но поддалась уговорам. Мы остались одни. Анвар сидел на самом краешке кресла, и сжимал кулаки со сбитыми на костяшках пальцами. Дырку на штанах так и не зашил, и через неё виднелась худая коленка.

— Голодный? — спросила я, и пододвинула ему поднос со своим ужином. Меня в общий зал на ужин не звали, и к императорскому столу тоже. Анна злилась, что это происки Айи, а мне так было проще. — Ешь давай. Чего стесняешься? Мы с тобой в одной палатке спали, ты меня от насильника спасал. Наворачивай. А мне Анна ещё принесёт.

Стеснялся он не долго, голод перевесил. Содержимое тарелок было сметено в течение нескольких минут.

— А вы как добрались? Пешком?

— Это долгая история. Ты мне лучше скажи, — я наклонилась вперёд и перешла на шепот. — О Назаре ничего не слышал?

— Нет, не слышал. Боитесь, что вернётся за вами? Так не бойтесь, не достанет тут.

— Нет, другое. А не можешь узнать? У тебя наверняка остались знакомые…ты же с детства варишься в этой каше.

— Я могу сходить на рынок в нищем переулке. Обычно там продают контрабанду, которую везут в этот город. Но просто так мне никто ничего не скажет, даже по знакомству.

Я жила во дворце и ходила в красивых платьях, на моём пальце было кольцо подаренное императором. Но денег у меня не было ни копейки. Я прошла в гардероб и достала из под узкой кровати сумку Анны. Из её кошелька выгребла горсть монет.

— Этого хватит? У меня есть драгоценности…пусть и не мои. Все равно. Я могу их продать, но тебе дать опасаюсь, отнимут. Спроси, купит ли их кто. Я не знаю, как называются камни, сейчас покажу.

Я вынесла и продемонстрировала свои бусы и серьги. Анвар кивнул, бросил полный сожаления взгляд на пустые тарелки и был таков. Я понадеялась, что Анна не заметит пропажи до тех пор, пока я не компенсирую ее деньгами от продажи бус. А если заметит, извинюсь и попрошу подождать. Пока она не вернулась, я вновь обследовала стену, чуть отодвинув тумбу. Мои поиски увенчались успехом. Одна из декоративных деревянных панелей при нажатии запускала механизм, и дверь со скрипом открывалась. Я постаралась запомнить её, чтобы в случае спешки без проблем выделить искомое из десятков таких же. Принесла опустевшую тарелку из под мяса, готовили его не жалея жира. И осторожно, макая в жир пальцем размазала его по петлям. Открыла закрыла, ещё смазала. Больше бы масла, но и так меньше скрипит. Спуститься по ступеням в темноту за дверью не решилась, если придёт Анна, и не найдёт меня, то поднимет страшный переполох. Поэтому задвинула тумбу на место, и села ждать.

Ожидание давалось мне непросто, в голове тучами родились планы. Они изматывали душу и не давали спать. У меня появился реальный шанс избежать ненужной мне почести стать коронованным инкубатором. Даже не коронованным причём, руку и сердце мне никто не предлагал. Моя ставка была на Анвара. Я была уверена, что малец за недели пребывания здесь изучил все до последнего закутка. Хотя бы там, куда смог попасть. И город он знает хорошо. Хоть бы эти чертовы бусы стоили дорого, надеюсь на маму будущего императора не повесили дешевку. И этот потайной ход…Анвар, бусы и ход. Вот и все мои козыри. А там…я мечтательно улыбнулась. Наверняка Назар, он конечно же жив, я отказываюсь верить в обратное оправляется от ран в той самой хижине. Я вернусь к нему, и мы уйдём вместе. Надо купить коня, скорость может меня спасти. Себе, и Анвару, он не откажется меня сопроводить.

— Вы ещё не спите? — поинтересовалась Анна бесцеремонно входя в комнату.

— Не смей входить по ночам в мою комнату, — противно взвизгнула я. Этой ночью, ближе к рассвету я планировала обследовать ход, и мне вовсе не хотелось чтобы моё отсутствие заметили. — У меня может поэтому и бессонница, потому что ты бродишь по ночам словно привидение!

— Хорошо, — попятилась обратно испуганная Анна.

Отмучавшись ещё два часа, я решила, что император сегодня точно не придёт. Встала, и надев тапочки и накинув шаль я осторожно взяла горячий подсвечник. Было холодно, но в гардероб я пойти не могу, там Анна спит. Стоило подумать об этом заранее. Тумбу оттолкала в сторону вечером. Тихонько нажала на панель, и дождавшись открытия вошла внутри. Узкий, предельно узкий закуток, каменная лестница наверх и вниз. Наверх мне точно не нужно. Здесь рычаг не прятался, я просто надавила на него и закрыла за собой дверь. И осторожно пошла вниз. Этажом ниже, то есть на первом лестница не обрывалась, а шла дальше в подвал. Туда я лишь заглянула, и поняла, что без сопровождающего я буду плутать тут вечность. Потянула за рычаг и открыла дверь на первом этаже. Она вела на улицу. Я не понимала, куда именно, совсем не знала дворца. Но приподняв свечу поняла, что это задняя часть дворца, передо мной был большой парк. Затем закрыла дверь, пока меня не увидели, и вернулась в комнату. Да, это очень хороший козырь.

— Да что же это такое, — всплеснула руками Анна, увидев мои красные глаза. Уснуть я смогла уже на рассвете, и спала не больше пары часов. — А если император сегодня придёт?

— А смысл? — лениво спросила я. — У меня сегодня того, безопасные дни. О чем вашей жертве Нотр-Дама, горбунье то есть доподлинно известно, она же мне график дней дала, по которым ублажать императора. Думаю Карагач тоже осведомлен. Расслабься.

— Нужно привести тебя в приличный вид. Я сбегаю к Ханне. Ну, к горбунье то есть.

Горбунья не находилась. Этой ночью я вновь не могла спать. Упрямо лежала и смотрела в потолок. Комната серела на глазах, и наконец посветлело совсем. Наступило утро.

— Пойдем гулять, а? — попросила я. — Вот увидишь, стоит мне выйти из своей тюрьмы и подышать свежим воздухом, как я тут же усну.

— Я спрошу, можно ли, — побежала губы моя надзирательница.

Гулять нам позволили. Я не пошла в парк, а вышла на дворцовую площадь, насильно утянув Анну за собой, она боялась. Здесь привычно мельтешили люди. Анвара я не видела, сгинул негодник. Решила испытать пределы допустимого, и целенаправленно пошла к одним из ворот в стене. Они были открыты, и народ спокойно тек туда и обратно. Однако стоило подойти мне, как солдат выступил наружу.

— Извините, госпожа, вам выходить не велено.

Сзади меня нагнал запыхавшийся мужчина. Персональный сторож, догадалась я. Чуть не проворонил меня. Он вежливо, но настойчиво сопроводил меня обратно во дворец.

— Вот, принесла, — улыбнулась вечером Анна, и показала мне маленький пузырек. — Ханна дала, для сна. Давайте, выпейте глоточек, не упрямьтесь. Надо отоспаться за неделю, что господин нас посещать не будет.

— Он и до этого не спешил, — буркнула я, и послушно отпила.

Ночью поняла, что этот глоточек, как мертвому припарка. Спать хотелось, но не получалось. Я встала и достала с полки стоящий там пузырек. И выпила половину. И случилось чудо. Я не знаю, из чего сделала Ханна свой отвар, но он дарил праздник. Праздник царил в моих снах. Там я была свободна, тёплый ветер развевал мои волосы, а передо мной было море. На моих коленях сидел кучерявый малыш с серыми, как хмурое небо глазами. Но глаза смеялись, малыш хотел ползать по песку и тащить в рот камни. Я смеялась тоже. А потом крепкие руки, на которых змеями вились татуировки подхватили ребёнка и подбросили вверх. Я улыбнулась Назару, и мы пошли в наш дом. Это был чудесный день. А ночью, когда наш сын уснул, я…проснулась. В реальности наступило утро. Возможно моё тело выспалось, но сама я жаждала спать. Мне хотелось снова в мой полный счастья сон.

— На сегодня есть какие-нибудь планы, кроме как есть и в окно смотреть? — хмуро поинтересовалась я.

— Мы можем вышивать, можем рисовать, можем..

— Ясно, — перебила я. — Я пошла спать.

Не обращая внимания на Анну, я вернулась в спальню. В бутыльке осталась половина. Хотелось выпить все, и сразу, но я бережливо поделила жидкость пополам. И вернулась в сон, которым наслаждалась до самого вечера. Потом меня грубо вернули в реальность.

— Госпожа! Вы меня слышите?

— Что тебе? Я спать хочу!

— Там мальчик пришёл, которого вы в тот раз кормили, с рваными штанами. Охранник его хотел гнать, а я впустила. Вы выйдете к нему, или отправить его восвояси?

— Иду, — я сунула ноги в тапочки, и хотела было идти, как есть, но Анна возмутилась.

— Разве можно? Будущая мать императора! Мало того, что шепчется с беспризорниками, которых петля ждёт, так ещё и на люди не умывшись, не одевшись.

Пришлось идти в ванную, а потом и платье натягивать. Самым сложным было вытурить Анну.

— Милая Анечка! Ну там же все равно сторож снаружи. Никто меня не украдет. А с мальчиком я хочу общаться без свидетелей, он мне дорог, как память о прошлой жизни, похож на покойного двоюродного дедушку. Все будет тип топ.

Наконец она ушла. Я повернулась к Анвару. Он вновь смотрел на столик, на котором стоял поднос, Анна вечно пыталась меня накормить, ей казалось, что я непростительно худа. А Анвар стремительно рос, с момента нашего расставания в горах наверно сантиметров на пять вырос. И тощим был безумно, его бы под опеку Анны.

— Ешь, — сказала я. — Расправляешься с едой ты быстро, успеешь все рассказать.

Он не заставил ждать, и вскоре у тарелок показалось дно. Я ерзала от нетерпения, но прекрасно помнила, что такое голод, да и жалко было мальчишку. Поэтому ждала.

— Брызги солнца, — сказал он насытившись. — Дорогой камень. При работе разламывается на такие вот острые кусочки, и поэтому возиться с ним не любят. Но берут хорошо.

— Значит у нас есть деньги? А Назар, ты узнал?

— Деньги есть, если продавать открыто хорошему мастеру. А у нас купят ночью и за четверть цены, смиритесь.

— А Назар, что же Назар?

— О нем ничего не слышали уже пару месяцев. С тех пор, как он с нашим караваном ушёл в горы, так и сгинул. А зачем он вам?

Что ему сказать? Что нашла любовь всей жизни, собралась замуж, рожать детей и варить борщи? Не поймёт, ребёнок же. Да и предмет девичьих грёз сгинул бесследно в горах? Сердце заныло тревожно. Я так верила в волю Назара, в силы Карагача в которых до этого не единожды убеждалась, что позволила себе надеяться, и мало того, мечтать…

— Я не знаю здешних денег. Ничего здесь не знаю. Этих денег хватит на коня, продукты в путь, теплую мужскую одежду?

— Чистых кровей скакуна нет конечно, а вот хорошую рабочую лошадку вполне.

— Раздобудь мне мужскую одежду сегодня же, и ночью жди меня в нашем большом парке. Только чтоб с курткой и сапоги тоже взял, заплатим за них с вырученных денег. Прямо у главного входавхода жди. Я с тобой в город пойду. Проведешь поди мимо охраны?

— Но госпожа, ночью там опасно!

— Проведешь я спрашиваю?

— Да, конечно, мы с мальчишками знаем лаз.

— Вот и замечательно, жди после полуночи.

Анвар ушёл. Я не мешкая, и не теряя времени, в гардероб. Колготок в этом мире не бывало, надо кстати ввести моду. Если меня когда-нибудь всё-таки выведут в люди. В холодные дни местные дамы надевали под платье что-то вроде узких трико с гольфами, и у меня такие имелись, так же как и рубахи. Все это у меня имелось. Вещи я спрятала под кроватью. С тоской посмотрела на волшебную бутылочку, в которой было уже так мало, но решила пожертвовать ею ради дела. И её содержимое было вылито в вечерний чай Анны. Благо он такой горький в этом мире, что там и мышьяк не распознать. Конечно, на её вес такая доза, что слону дробина, но буду надеяться, что спать будет крепче.

И в назначенный час торопливо одевшись через потайной ход вышла на улицу. Свечу затушила только отворив дверь наружу, не хватало ещё, чтоб заметили. Широкими шагами, оглядываясь на дворец пошла к парку. Анвар сгорбившись сидел на лавочке у входа, рядом с ним баул.

— Вы как вышли? Я и не думал, что получится!

— Это вещи?

Он кивнул, я торопливо оделась. В дешёвой, чуть пахнущей чужим потом куртке я выглядела крупнее, чем оно есть на самом деле. Но сойти за мужчину, или хоть паренька могла если только в кромешной тьме.

— Ох дурная затея, — причитал Анвар ведя меня вдоль стены окружающей дворец. Казалось, она тянулась бесконечно. Я молчала и топала за ним, мужские ботинки норовили с меня свалиться, и все моё внимание было сосредоточено на хотьбе. — Не случилось бы худого.

— Не ной, — велела я. — Под лежачий камень вода не течёт. А я настолько лежачий, что скоро в грунт врасту.

Мы подошли к будке, которая лепилась к стене. Дверь была заперта лишь на обманку, замок висел не запертым.

— Здесь раньше сидел сторож, — пояснил Анвар. — Но здесь вообще никто не ходит, все заперли и его убрали.

— Сократили, — перевела я. Анвар покосился на меня, но промолчал.

Он открывал большую окованную железом дверь, которая была быть закрыта на засов, да кто-то его заботливо отпер ещё до нас. Потом два шага под широкой, на века построенной стеной и следующая дверь, уже решётчатая. Она была заперта, но ключ покоился под одним из камней внизу. Надо запомнить.

И все, я на свободе. Вдохнула глубоко-глубоко воздух, словно тут он должен был пахнуть иначе. Пахло также. Особой морозной свежестью, немного дымом от печных труб. Но все равно все было иначе. Я была на свободе. Мы шли извилистыми улочками, на которых вовсе не было никакого света. Поначалу я ничего не видела, потом глаза привыкли. Старались держаться у стен, при любом непонятном шуме таились, или вовсе ныряли в подворотни, если они имелись. Анвар перестраховывался. Я шла, и жалела, что первый мой настоящий выход в город пришелся на ночь, мне было так интересно с ним познакомиться.

Относительно благоустроенные районы остались позади. Сейчас мы вступили в район трущоб. Вокруг нас стояли кривые холодные лачуги, пахло нищетой и безнадежностью. Зато здесь было оживлённее, то и дело основали куда то едва видимые в темноте люди. На нас к счастью никто внимания не обращал. Я ожидала, что мы прибудем в вертеп. Огромных мужиков, пьяных проституток, что там ещё бывает, в вертепах. Но было все до обидного просто. Анвар постучал в ворота условленным стуком, нас впустили. Маленький двор, на крыльце спит собака, такая ленивая, что её пришлось перешагивать. Если бы не мальчик со свечой, точно бы переломали об псину ноги. В комнате по местным стандартам было достаточно светло, поэтому я скромно отступила в самый тёмный угол, предоставив говорить Анвару.

— Отец, — окликнул встречавшийся нас мальчик. — Камни принесли.

— Давайте сюда, — буркнул мужчина сидящий у стены за столом. Анвар отдал.

Я огляделась. В комнате было достаточно пусто, только лавки вдоль стен, да стол. Посмотрела на мужчину. Тот перебирал звенья бус и что-то бормотал под нос.

— Десять серебряных, — наконец сказал он.

— Десять? — возмутился Анвар. — Но обещали то взять дороже.

— Ты говорил вместе с серьгами. Где серьги?

Я отдала серьги Анвару, тот барыге. Вновь воцарилась тишина.

— Хорошо. Анвар, только потому что полный комплект, и потому что ты выручил моего дурня, а добро я помню. Двадцать за бусы, и по пять за серьги.

Я не знала, много это, или мало. Анвар робко улыбнулся и согласился. И все, никакого криминала. Нам дали деньги и выпустили наружу. Я профукала императорское добро. Зато теперь при деньгах.

— На то, что мне нужно хватит?

— Хватит, и останется ещё.

Я возликовала. Мало того, что я в двух шагах от свободы, самой настоящей, так ещё и не нищая. Смогу скакать до самых гор с ветерком, в мужском костюме, как делали все героини читанных мной книг. Буду смело смотреть опасностям в лицо, и сражаться за свою любовь, и также за права своей матки. Вот удивится Назар, что я снова девственная! Я хихикнула. Мысли метались с одного на другое, было их миллион, они просто не умещались в моей голове. Я даже не заметила, как мы прошли остаток пути, и уже пересекли стену и вошли в сторожку.

— Две ночи тебе даю. На третью жду за стеной, дорогу я запомнила. С лошадью, ну или конем, главное чтобы бегало и меня удержало. То, что необходимо в дорогу, возможно долгую дорогу. Ты это лучше меня знаешь. И мужскую новую чистую одежду. Это забери, оно воняет. Хорошо?

Он согласился. Я отдала ему почти все деньги, оставив лишь то, что собиралась вновь подкинуть Анне в сумку, и чтобы были деньги при себе. Мы попрощались.

Уже пытаясь попасть во дворец поняла, что не знаю как открывается дверь. Убила на это почти весь остаток ночи, начала паниковать, но к счастью проникнуть внутрь всё-таки сумела. Залезла под одеяло, закрыла глаза. Ну как спать то! Если от эмоций и мыслей распирает? Если волшебный отвар скормила Анне? И зачем спрашивается, она и так спит, как убитая… Но за планированием предстоящего побега, разморившись под тёплым одеялом сама не заметила, как уснула. Анна меня будить боялась, лишь хлопотала вокруг, эдакая грациозная слониха на цыпочках.

— Анечка, да знаешь ли ты, как я тебя люблю? — вновь и вновь спрашивала я у неё, и бросалась к ней с поцелуями. Бедная женщина была готова провалиться сквозь землю.

А я любила весь мир. Я даже ела за троих, ведь в дороге мне нужны будут силы. И спала, как положено. И даже гуляла по скучным дорожкам скучного парка. Я была умничкой, пай девочкой. Меня ждала свобода, я была счастлива. Все получится, все будет хорошо. Я вырвусь из этого дворца, в котором про меня никто кроме Анны и не вспоминает. Вырвусь на простор, пришпорю коня, и полечу вперёд. А там впереди меня ждёт Назар. Он жив, просто оправляется от серьёзных ран. Вместе мы плюнем на весь белый свет и уйдём к нашему домику у моря. Так оно и будет, я верю.

На прогулке перед ночью икс я встретила Айю. Странно, я думала в этот забытый всеми, похоже даже дворниками парк никто не ходит. Она шла в сопровождении нарядно одетых женщин, которые начали жадно пожирать меня взглядами. Странно, мне показалось, или у большинства из них укорочены и завиты волосы? Похоже не показалось, а я и в самом деле всем интересна. Тогда сколько можно меня прятать? Айя сегодня была на удивление ярко одета. Её лёгкая шубка была насыщенного зелёного цвета, и отторочена белым мехом. На этом фоне она казалась ещё белоснежнее чем обычно, но это не умаляло её привлекательности, даже наоборот подчеркивало. Она была такая воздушная, лёгкая, тонкая, светлая, с прозрачными глазами и длинными косами перевитыми лентами. Я по сравнению с ней была такой земной. Такой простой.

— Здравствуй, — сказала она подойдя. Дамы вокруг неё замерли в предвкушении.

— Здравствуй, — ответила я.

— Уйдите, — велела Айя своим спутницам. Анна замешкалась, и удостоилась императорского внимания. — Да-да, и ты тоже.

Я молчала в замешательстве. Что она хочет мне сказать? Кольцо с чёрным пальцем казалось жгло кожу, как хорошо, что я в варежках, иначе бы пыталась как школьница шпаргалку, спрятать руки от её пристального внимания.

— Я много думала, — наконец заговорила она. — К сожалению, не все в твоей власти, даже если на голове твоей корона. Будь моя воля, ты бы уже пересекала крайнее море, в кандалах и в трюме. А быть может, я бы попыталась откупиться от тебя. Хотя кто в здравом уме откажется от такой судьбы? Родить императора это почесть. Это дар богов, и достался он не мне. Мой муж любит меня. О, я трезво оцениваю свои способности. Именно поэтому я не встану на твоём пути, ведь сражаясь с тобой я могу посеять раздор не только в собственной семье, но и в родной стране. Ты поняла меня?

— Нет, — ошарашено проговорила я.

— Делай то, ради чего пришла в наш мир. Рожай императору сына. И пусть лучше это будет мой муж, чем правитель соседней страны, который сможет таким образом возвыситься. Но! Даже не мечтай занять место в его сердце, там я, и всегда там буду. Если ты будешь умнее, мы поладим. Но как только ты понесешь ребёнка, его сына, в твоей постели моего мужа не будет. Я все сказала.

Она повернулась и ушла. А я стояла и думала. Господи, как сложно устроен этот мир! Если бы я смогла её обрадовать, сказать, что сегодня уйду из её жизни навсегда…Но я не стану этого делать. Пусть покой в её душу придёт завтра, одна ночь ничего не решает, а я не хочу рисковать своим планом.

Весь вечер я была задумчива. Даже радоваться не получалось, было тревожно. Падал крупными хлопьями снег, до моего побега оставалось лишь несколько часов. Но как же нестерпимо долго они тянутся! Меня немного пугала перспектива ехать одной, от мысли взять с собой Анвара я отказалась, и предлагать ему не стала. Здесь он пристроен, худо бедно накормлен, а дорога это неизвестность. Но зато у меня есть от руки нарисованная им карта. Учитывая, что я уже примерно знала, куда двигаться, доберусь.

Наконец Анна ушла спать. Вскоре послышался её храп. Я выждала ещё полчаса, давая ей уснуть покрепче, и собралась в путь. Спустилась по лесенке в стене, вышла на улицу, пересекла парк, надеясь, что мои следы надёжно укроет снег. Выбралась за стену. Там, как и условлено стоял Анвар. С лошадкой. Ну, или конем.

— Спасибо, мой хороший, — обняла я выручившего меня мальчика. — Без тебя я бы пропала.

— Неправда, — наверняка покраснел. Но темно, так сразу не скажешь. — Вы бы и сами все смогли, госпожа. Вы умная, смелая, решительная…Вы очень изменились.

— Просто привыкла, — пожала плечами я. — Веришь нет Анвар, люди привыкают абсолютно ко всему.

Оделась в мужскую одежду которую он мне принёс. Чистую, как и обещал. После платьев в ней было даже неудобно. А в лабутенах и восхитительных штанах я теперь наверно и вовсе метра не пройду. Потрепала по морде лошадку.

— Здравствуй, милая, — поздоровалась и с ней. — Меня зовут Зоя, надеюсь мы подружимся.

— Его зовут Огонёк.

— Вот и славно.

Обняла ещё раз Анвара, и вскарабкалась на коня. Грациозно у меня это проделывать все ещё не получалось, видимо мой конёк это ослики. И тронулась вперёд, к тем городским воротам, в которых меня должны пропустить по договорённости, скрепленной парой монет. Анвар поистине бесценен, мой клад.

Огонёк сделал шагов десять, когда я услышала неясный шум. Задумалась, что бы это могло быть. Сейчас, когда казалось, что весь город спал. Здесь, в мире без электричества и интернета люли ложились спать с последними лучами солнца. На чисто белый, такой заметный в темноте снег вступила фигура. Потом вторая, за ней третья. Загорелся яркий свет, непривычно яркий, режущий. Каждая фигура сорвала накидку с масляного фонаря. Сердце моё заметалось словно птица в клетке, я просчитывала варианты. Огонёк испугался, и нервно притоптывал, мотая головой. Меня окружали, людей было много. Я пришпорила коня, но его схватили под уздцы. Раздались хлопки в ладоши, жидкие аплодисменты в этой тиши, прерываемой лишь моим дыханием, и фырканьем коня, воспринимались, как акция устрашения.

— Браво Зоя! — ко мне шёл император. — Женщина с той стороны, ты меня не разочаровала.

— Вы все знали? — разочарованно вскрикнула я. Осознание того, что моя мечта, мой побег был лишь иллюзией ещё не пришло, только жгучая обида и разочарование. Я пнула по руке мужчину, держащего моего коня. Он даже не поморщился.

— Конечно. Думаешь без присмотра ты смогла бы гулять по ночам, и при этом остаться невредимой? И не советую бежать, все ворота перекрыты, а наши кони твоему не чета.

— Так нечестно!

— Так правильно. У нас ещё есть одно незаконченное дело.

— Какое? — в отчаянии крикнула я. — Отпустите меня, я не хочу с вами никаких общих дел.

— Ребенок, Зоя. Мы должны сделать ребёнка.

Жизнь разрушена. Я пришла к такому выводу, глядя в потолок своей новой спальни. Потолок был чудной, выложен плиткой, мозаики изображали различные фривольные сценки. Наверное, они должны настраивать меня на необходимый лад. Остаток той ночи я провела в своих покоях, но за потайной дверью дежурил солдат.

— Вы, конечно, весьма забавны, — сказал Валлиар, даже сообразив короткую улыбку. С холодным взглядом она диссонировала. — И вы немало меня развлекали, Зоя. Но время для игр закончилось. Больше я рисковать не намерен.

Взяв меня под руку, словно на светском рауте, повёл вновь во дворец. Через центральные ворота. И, боюсь, наше триумфальное возвращение видели многие. На рассвете нас с Анной повысили. Я переехала в часть дворца, которую занимала императорская семья. Здесь было ещё тише, и, слава богу, чище. Не кружилась в воздухе, медленно оседая, пыль, по полу, если бы он был теплее, можно было бы ходить босиком. Комната была ещё больше, и даже для Анны была личная комнатушка с нормальной кроватью. В общем и целом различия были не сильные, разве только из окон сквозило меньше да помпезности больше. И сна я лишилась совсем. Месячные благополучно закончились, и теперь я со страхом ждала Валлиара.

— Опять не спала? — ужаснувшись, спросила Анна, входя в комнату и распахивая шторы. — Мы сегодня идём на завтрак, точнее вы, в малую столовую вместе с семьей императора.

— Боже…а может, не стоит?

— Под кровать спрячетесь?

— Хорошая идея.

Спрятаться не вышло, точнее, я даже не пыталась. Оделась, позволила Анне себя причесать и пошла на завтрак, как на заклание. Малая столовая была немалых размеров. В ней горело сразу два камина, посреди комнаты длинный стол. С одного конца стола кивнул, приветствуя, Валлиар, с другого растянула губы в улыбке Айя. Между ними сидят ещё пять человек. Седая матрона, которая царственной величие наверняка впитала ещё с молоком матери, молодая женщина с такими же синими, как у Валлиара глазами, рядом с мужчиной, рука которого лежит на её кресле. Наверняка муж. Девочка лет двенадцати чинно восседает, положив руки на колени и выпрямив спину. И ещё один мужчина.

— Доброе утро, — поднимаясь, говорит Валлиар. — Это ваша новая семья, знакомьтесь. Аглая, мать-императрица. Беатрис, моя сестра, и Иван, её муж. Тирена, их дочь. И Валдар, мой дядя.

Все названные кивнули, в их глазах сдерживаемое любопытство. Только Тирена с детской непосредственностью следит за каждым моим шагом.

— Добро пожаловать, мать моего будущего внука.

Айя чуть заметно сморщилась, Аглая улыбнулась. Да, с семейкой мне повезло. Я сижу напротив Тирены, рядом с дядей, имя которого я уже забыла.

— Приятно аппетита, — сказала я и взяла ложку, надеясь, что рука не дрожит.

Сложно есть, когда на тебя безотрывно смотрят. Нет, коронованная семья вышколена, от них мне достаются лишь взгляды искоса. А вот Тирена смотрит так, что порой моргать забывает и приоткрывает рот. Это было бы смешно, если бы не было так грустно. Я не знаю, моё присутствие ли тому виной, или они всегда молчат во время приёма пищи, но царит напряженное молчание, лишь мерно стучат приборы. Я стараюсь есть медленно и аккуратно и не чувствую вкуса пищи. Наконец, начали со скрежетом отодвигаться стулья, откушали. Айя встаёт и уходит первой, молча. Я воспользовалась этим, чтобы подойти к императору, который тоже уже поднимался.

— Валлиар, — окликнула я его. — Вы мне очень нужны!

— Это радостная весть, — отвечает он и останавливается, ожидая меня. Аглая тянет, ей очень интересно. Ничего, в моём разговоре с императором нет ничего такого, что необходимо скрывать.

— Мальчик, — сказала я. — Что с ним?

— Мальчик? — переспрашивает император.

— Тот, что мне помогал. В бегстве…попытке бегства. Что с ним?

— Не знаю, наверное, сидит в ожидании суда.

— Он не виноват. Я использовала его искреннюю привязанность к себе, у него просто не было выбора. Пожалуйста, не наказывайте его. Это, пожалуй, единственный человек в вашем холодном дворце, который мне дорог.

Император помедлил мгновение. Задержал на мне свой как обычно ничего не выражающий взгляд. Я задержала дыхание, судьба бедного Анвара не давала мне покоя, насколько знаю, суд в этом мире скорый и беспощадный.

— Конечно, я и не думал вешать мальчишку, но если он вам так дорог, я распоряжусь, чтобы отпустили и из дворца не гнали. Считайте, что это подарок к нашей первой ночи.

Я вспыхнула и отступила назад. Затем и вовсе ретировалась из столовой, провожаемая любопытным взглядом Аглаи и непосредственным Тирены. В коридоре подпирала стену Айя. Смотрела на меня пытливо, словно пытаясь на расстоянии прочитать мои мысли. Я молча прошла мимо неё.

— Помни наш уговор, Зоя, — раздался мне вслед её тихий, но четкий голос.

Я помнила. И тогда, когда торопливо шагала к своим покоям, и тогда, когда Анна дрожащими руками помогала мне принять ванну. Сегодня день икс. Как я не боялась его, он все же настал.

— У меня есть капли, дал Карагач. Успокоительные. Вам накапать? — я согласилась и выпила терпкой воды, в которой их растворили. Анна посмотрела на меня умоляюще. — Можно я и сама выпью?

— Да валяй, — махнула рукой я. Анна, похоже, волновалась больше, чем я, мои чувства словно выморожены.

И вот я стою у окна, в самом откровенном и изысканном одеянии, которое только можно себе представить. Тонкая ткань струилась до самого пола, но она так откровенно обнимала моё тело, что больше показывала, чем скрывала. Спереди запахивалась, и соски торчали сквозь ткань. Я чувствовала себя голой. На улице уже темно. Горят редкие масляные фонари, лишь едва-едва рассеивая темень вокруг себя. Мой новый вид — на большой парк. Снег лег совсем, белый, чистый. В свете фонарей и окон я не вижу не единого следа на нем. Словно весь мир вымер, я даже не слышу шагов Анны.

— Пора, — наконец раздается её голос. — Идемте.

Я пошла. И подумала, что если в таком виде встречу в коридоре Айю, то просто паду замертво от одного её взгляда. Но, слава богу, в коридор нам не нужно. В нашей гостиной дверь, на которую я не успела обратить внимание. Она открылась в маленькую прихожую с двумя дверями, Анна толкнула крайнюю. Погладила ласково моё плечо и исчезла. Я осталась одна. Комната передо мной небольшая, уютная и хорошо протопленная. Я уже привыкла и смирилась с постоянными сквозняками, их отсутствие приятный бонус. В кресле у камина сидит император. Видеть его в халате, пусть и сдержанной синей расцветки непривычно. Напротив него низкий столик, Валлиар кивнул мне на соседнее кресло. Я прошла к нему на негнущихся ногах и остановилась.

— Садись же. Я не кусаюсь.

Я, наконец, села. Он протянул мне бокал кроваво красного вина, меня передернуло, но я послушно пригубила. Я не чувствую вкуса вина, но оно обволакивает горло и согревает желудок. Недолго думая, я залпом допиваю и протягиваю ему пустой бокал.

— Вы решили напиться? — улыбнулся он, но вина долил. Я сделала глоток и усилием воли заставила себя отставить бокал в сторону. — Зоя, я не хочу казаться лучше, чем есть. Но я хочу, чтобы вы хоть немного ко мне привыкли и не ежились испуганно от каждого моего взгляда.

— Я не боюсь вас. Меня пугает перспектива вынашивать ребёнка от совершенно незнакомого мне мужчины. Мне не нравится, что мне не оставляют выбора. Сейчас я хотела бы оказаться минимум в трёх днях от этого дворца и не хочу этого скрывать.

— Зоя, — вновь продолжил он. — Меня никто не выбирал императором. Так же как я не выбирал своей участи. Я просто родился в этой семье и пошёл по пути мне предназначенному. Быть может, если бы у меня был выбор, я бы плюнул на все и уехал на край света. Сел на корабль и поплыл через море. Мне всегда было интересно, что же там, за ним?

Он замолчал тоже, молчала и я, боясь прервать поток его слов. Для него подобное красноречие было не свойственным, этот человек все держал в себе. Я вновь выпила вина, затем уставилась на свои руки, следя за мечущимися по коже отсветами огня в камине.

— Так и сейчас. Никто не спрашивает меня, хочу ли я ребёнка от вас. Нет, перспектива заняться любовью с красивой женщиной и родить сына, которого я до сих пор был лишен, меня не пугает. Просто у меня нет выбора. Мой народ, моя страна, даже все соседние страны ждут от меня этого поступка. И я не могу им отказать, Зоя. Чтобы вы мне не говорили. Ничего не зависит ни от меня, ни, тем более, от нас. Не так страшна ваша участь. Быть матерью, что может быть прекраснее? Я обещаю оградить вас от мести своей жены и от интриг матери. О, я знаю цену своим любимым женщинам. Смиритесь, Зоя.

Я ничего не ответила. Что я могла сказать? Если слова ничего не значат, стоит ли разбрасываться ими попусту? Осушила свой бокал, Валлиар, не позволив и тени улыбки, его наполнил. Я пьянела.

— И чего вы тянете? Чем быстрее начнешь, тем быстрее закончишь. хмм, прошу прощения за двусмысленность.

— Я хочу дать вам понять, что я не тиран. И не деспот. А просто такой же человек, как и вы, только облечённый властью, которая больше забирает, чем даёт. Я не буду набрасываться на вас подобно зверю.

— И чем мы в таком случае будем заниматься, если не делать вам ребёнка?

— В нашей семье, как и во многих других династиях плохо родятся дети. Гарантированный сын будет лишь от подобной вам. Мы с моей женой в браке двенадцать лет. Моя сестра смогла родить дочь на шестом году супружества. Нам нужна свежая кровь, как не прискорбно, и тогда я увижу и своих внуков…о внуках. Я тоже был очень поздним сыном. Мой отец зачал меня лишь к шестидесяти годам, в третьем браке. И, несмотря на это, я застал свою бабушку. Славная была старушка, я до сих пор по ней скучаю. Она научила меня игре вашего мира. Шахматы. Здесь мне не с кем в неё играть, никто не понимает её прелести. Быть может, сыграем?

С шахматами, как и с остальными играми, не требующими от меня слуха и сноровки я познакомилась ещё в детстве и играла прекрасно. Валлиар долил мне вина, достал шахматную доску и фигуры необычайной красоты, каждая — настоящее произведение искусства. Я, наконец, позволила себе расслабиться. Тепло, вино, неспешная беседа, интересная игра…Он рассказывал мне о своей жизни, о бабушке, которая была француженкой, расспрашивал меня о нашем мире. От бабушки он был неплохо осведомлен о нем, но удивлялся произошедшим за столетие переменам. Когда в комнату сквозь неплотно прикрытые шторы проникли первые солнечные лучи, я удивилась. Неужели уже пролетела ночь?

— Удивительно, неправда ли? — заметил моё смятение Валлиар. — А я даже вас не съел.

— И правда, удивительно, — согласилась, вставая. И неуверенно спросила: —Ну, так я пойду?

— Конечно, — ответил он и улыбнулся. — Зоя, приходите ещё.

Анна не дождалась моего возвращения и уснула. Огонь в камине уже погас, я скользнула под холодное одеяло с головой и свернулась калачиком, стараясь согреться. Наверное, через несколько месяцев в такой же позе будет лежать ребёнок в моей утробе. В комнате становилось все светлее и светлее, проснулась Анна, зашла в комнату на цыпочках, растопила камин. Я закрыла глаза, притворяясь, что сплю. Но сон не шёл. Надо мной навис рок. Неотвратимый, неизбежный. Сотни миллионов женщин рожали и до меня. Но смириться со своей долей я не могла. Не хотела. Час шёл за часом, волнами накатывала усталость, за ними и раздражение, а сна не было ни в одном глазу. После полудня сдалась и перестала себя терзать.

— Завтрак? — робко спросила Анна. Так робко, словно то, что я провела ночь с императором, возводит меня в ранг божеств.

— Ага, не откажусь.

Я ковырялась вилкой в тарелке и вяло размышляла, что же будет сегодняшней ночью. Секс? Шахматы? Анна стояла над душой, что раздражало тоже, вообще, в этот день я ненавидела весь мир. Впереди было ещё полдня, занять их абсолютно нечем. Раздался стук в дверь, Анна, коротко переговорив с пришедшим, вернулась ко мне.

— Госпожа Аглая пригласила вас на рынок. Не думаю, что надо отказываться.

Отказываться от настоящей прогулки во внешний мир у меня и мыслей не было. Одевшись в шубу — на улице стоял мороз — и получив кошелёк с бренчащими в нем серебряными и медными монетами, я покинула покои. Меня сопровождала Анна, казавшаяся в своей шубе ещё толще, чем обычно, и два дюжих молодца. Аглая ждала меня в холле первого этажа.

— Добрый день, госпожа, — поздоровалась, склонив голову я.

— Деточка, не стоит называть меня госпожой, — ответила она и потрепала меня по щеке, как послушного песика.

Рынок потряс меня своими красками. Несмотря на то, что уже несколько дней как пришли холода и снег уже не таял, укрывая землю слой за слоем, здесь он почти растаял, перемешался в грязную кашу под ногами многочисленных зевак. Проехать внутрь на карете было бы не реально, мы вышли и устремились вперёд. Впереди нас прикрывала охрана, при виде неё людской поток рассекался на две части.

— Госпожа Аглая, императрица-мать, — слышались то и дело голоса, многие падали на колени прямо в грязь под ногами.

Аглая не обращала на кутерьму никакого внимания, она наслаждалась. Подвела меня к лавке с тканями и пропускала между пальцами их струящиеся волны.

— Прекрасно, не правда ли? Это все могут принести и во дворец, но какая же там скука сейчас. А тут краски, люди, запахи. Давайте мы выберем вам несколько отрезов.

Хозяин лавки засуетился, предлагая лучшее, а я смотрела вокруг. В какой-то момент к Аглае подошла женщина, наверняка, подруга. Не сумев втянуть меня в разговор, она сдалась и увлеклась выбором тканей вместе с госпожой. Я незамеченной отошла в сторону. Со мной были Анна и охрана, не потеряюсь. Прошла по пестрому ряду с тканями, нырнула в лабиринт рядов с другими товарами. Пьянили и будили воображение острые запахи пряностей, заставлял морщиться ядреный аромат свежей рыбы. Меня никто не узнавал, и идти одной было проще, чем с Аглаей. Я остановилась и без торга купила тяжелые гребни для волос из тёмного металла, пирожок у подавальщицы с улицы. Аглая пришла бы в ужас, а мне казалось, что ничего вкуснее я никогда не ела. Тропинка между лавками стала уже, пропали деревянные мостки, брошенные на грязь, а я все шла вперёд.

— Госпожа, — окликнула Анна. — Нам пора возвращаться.

— Хорошо, — рассеянно согласилась я. Взгляд выцепил у одной из лавок знакомую фигуру. — Не Ханна ли это?

— Да, — нехотя ответили мне. — Бывает, она здесь торгует. Но я бы не стала к ней подходить, не стоит показывать люду, подумают ещё, что дружбу с ней водишь или ещё чего хуже.

— Ой, да будет тебе. Она ко мне в промежность лазила, куда уж крепче дружба.

Не став слушать её возражения, я устремилась к горбунье. Она улыбнулась, к тому, насколько отвратительно это выглядит, я уже привыкла.

— Что изволите, госпожа? Надеюсь ничего такого, что поставило бы меня на ножи с императорской семьёй?

— Нет…конечно нет…Есть ли у тебя зелье, что ты давала Анне?

Зелье было и стоило всего пару медяшек. Я купила сразу пять бутылочек. На Анну я не смотрела.

— Ну, все, — улыбнулась я уже увереннее. Словно именно за этим и приходила. — Теперь можно возвращаться к Аглае.

Повернулась и торопливо пошла, уже не обращая внимания на свету вокруг, на диковинки, разложенные на прилавках. Меня гнала обратно во дворец мысль, что скоро я усну, а уж во сне мне никто не указ.

— Душенька, я стала волноваться!

В руках одного из сопровождающих были многочисленные кульки с товарами. Мы посетили ещё и ювелирную лавку, в которой я увидела, что изделия с брызгами солнца стоят гораздо больше в разы. Что ж, надеюсь, император, осведомленный о моих передвижениях, отнял камни, и барыга не смог на нас навариться. Аглая перебирала камни, а я томилась и переминалась с ноги на ногу, поторопить её не хватало смелости. Во дворец мы вернулись, когда день клонился к закату. Я торопливо поела и выпила чаю.

— Успею ли я поспать, Аня?

— Пару часиков, не больше. А потом в ванну и ждать вызова императора.

Всего два часа…как же мало. Я отпила лишь три маленьких глоточка. Залезла под одеяло и зажмурила глаза. Скорее бы, скорее.

Когда Анна меня подняла, я ещё не отошла от грёз. Господи, ну до чего же реальны ощущения! Как не хочется просыпаться снова в тюрьме! Однако от воды, приготовленной для мытья, поднимался пар, я, борясь со сном, вступила в воду. Императора вынуждать ждать нельзя. Вскоре, одетая в очередное обольщающее нечто, состоящее из чарующих волн и складок, я толкнула уже знакомую дверь. Обволокло тепло. Я прошла и уже уверенно села за столик. Император улыбнулся одними губами и налил мне вина. Наверное, он уже считает меня алкоголичкой.

— Вы сегодня рассеяны, — упрекнул он меня, когда я в третий раз подряд невпопад двинула фигуру, а разговор поддерживать я не могла вовсе.

— Бессонница, — пожала плечами я. От принятого не так давно снотворного, вина и тепла меня просто вело. Валлиар, сидевший напротив, буквально троился в глазах. Боюсь, если бы он решил делать ребёнка именно сейчас, я бы даже этого не заметила. — Я исправлюсь.

Следующее нечёткое воспоминание этой ночи — я плыву на волнах. Открываю глаза, веки такие тяжёлые, что это стоит мне неимоверных усилий. Меня несут на руках. Я вижу подборок с пробивающейся тёмной щетиной, целую вечность тянуть к нему руку.

— Назар, — шепчу я.

— Нет, Зоя, нет, — слышу в ответ я. Валлиар ложит меня в постель и накрывает одеялом.

Открыла глаза, когда уже вечерело. Я становлюсь как вампир. Днём сплю, ночью нет. К сожалению, я даже не помню своих сегодняшних снов, жалко, мысли о них, воспоминания помогли бы продержаться мне ещё ночь.

— Я уже волноваться стала, хотела будить. Думала, вы никогда не проснетесь. Покушайте.

Покушайте, покушайте. Кто бы меня покормить тогда, когда я голодная на горе тащила Назара к зимовью. Съела бы и тарелку облизала, а сейчас не хочу.

— Не хочу, — и тарелку капризно отодвинула.

— Ну, пожалуйста, ну кусочек! — снова заискивает Анна.

Она и в самом деле считала, что главное — это накормить. Если брюхо полно, какие ещё могут быть заботы? Я вяло поковыряла в тарелке и отвернулась. Не хочу я. А не напрашиваюсь на уговоры.

— Давай уже очередной пеньюар, я пошла делать вам императора, чтоб вы совсем не пропали.

Она горько вздохнула, но послушно кивнула и захлопотала. Валлиар снова обходителен, словно мы на светском рауте, а мы не ограничены рамками моей овуляции. В его глазах я не могу уловить ни одной мысли, и это очень раздражает. Говорит, улыбается, даже комплименты отвешивает, а в глазах космос. Бесконечно пустой, бесконечно далекий.

— Зоя? — окликивает он меня, когда я допиваю четвёртый бокал. Я даже не жду его позволения, просто наливаю и пью. В голове приятно шумит, вино на пустой желудок — лекарство от всех бед.

— Сколько можно меня мучить? Мне надоело жить в ожидании! Или отпустите меня на все четыре стороны!

Разъярившись, я вскочила и смела со стола шахматы. Доска упала с грохотом, прекрасные фигурки разлетелись по ковру.

— Надоело! Я ненавижу шахматы, не-на-ви-жу!

Я ушла, хлопнув дверью. Руки тряслись, сердце стучало так, что я не слышала звука своих шагов. Обычно меня сопровождал слуга с подсвечником, а сейчас, захлопнув за спиной дверь, я осталась в кромешной темноте маленькой прихожей. Наощупь нашла дверь и тихо вошла в наши комнаты, надеясь не разбудить Анну. Примется хлопотать, а то и обратно к императору поведет, с неё станется. В бельевом шкафу, он просто моя сокровищница, заветные бутылочки. Я открыла ту, от которой едва отхлебнула в прошлый раз и выпила её до дна. В голове зашумело, ноги подкосились сразу. Я опустилась на четвереньки и поползла к постели. О, видел бы меня император сейчас, наверняка, я бы вызвала у него такую брезгливость, что меня тем же утром бы выслали в пустыни Айе на радость. Кровать такая высокая, она выше тех гор, которые до сих пор снятся мне во снах и которые начнут сниться прямо сейчас, на полу, если я не покорю вершину. Упряма я была не в меру и в постель всё-таки забралась. Но накрыться одеялом уже не успела, а в комнате холодно, а впрочем, какая разница….

— Госпожа! Госпожа!

Голос Анны словно пробивается ко мне сквозь слой воды. Я с трудом открыла глаза и, наконец, увидела её. В её взгляде неприкрытое беспокойство.

— Я вызову Карагача! Ради вас он бросит все дела.

— Не стоит, — с трудом шепчу я. — Чаю налей очень крепкого и распорядись насчёт ванны. Я просто не высыпаюсь Анна, это не болезнь.

Она принесла мне чай. Господи, какой он горький! Я давлюсь и глотаю его через силу. В голове и правда чуть прояснилось. Опустилась в воду, она слишком горячая, меня вновь клонит в сон. Анна моет меня, я безучастно наблюдаю.

— Ушат холодной. Вылей прямо на голову.

— Вы простудитесь!

— Делай, как я сказала! — вновь взвизгнула я.

Холодная вода отрезвила. Я встала, чувствуя, как ледяные струйки с волос стекают по телу, даря временную бодрость. Через силу заставила себя поесть и снова выпить чаю. Но бодрость уходит быстро, слишком быстро, не стоило пить столько отвара сразу. Я одеваюсь, хлопаю себя по щекам и иду к императору.

— Здравствуй, Зоя, — приветствует меня он.

На столе вино и шахматы. Не удивлюсь, если фигуры стоят в таком же порядке, как и до моей безобразной выходки. Выпиваю бокал вина и сразу пьянею.

— Только не шахматы, — шепчу я. — Умоляю. Вы заставляете меня ненавидеть эту игру.

— Есть много других замечательных игр.

Я все также стою, не решаясь сесть. Он подходит ко мне, разводит полы моего одеяния, оно легко соскальзывает на пол. Свет от огня играет на моей коже, я совсем голая. И такая пьяная. Он подошёл совсем близко, я чувствую дыхание у своего виска, его руки на своей коже. Они скользят не спеша, изучая. Боже, как легко закрыть глаза и представить на его месте другого мужчину! И что это он, а вовсе не Валлиар несёт меня в постель, ткань его халата чуть колет кожу, но затем и он падает, никаких больше преград. Кожа к коже, чужие губы на моих. Я хотела отвернуться, не целовать его, но сильные руки не дают мне это сделать. Мгновение острой боли, и он во мне. Мои глаза зажмурены, я плыву, укачиваемая ритмичными движениями наших тел, вином и дурманом в себе. Подкатывает предательское наслаждение.

— Назар, — вновь шепчу я. Открываю глаза и вижу, конечно, не его.

Лицо Валлиара меня моментально отрезвляет, мне дико видеть его отрешенное лицо, слышать хриплое дыхание, ощущать его внутри себя. Я не хотела видеть его в иной личине, пусть бы оставался холодным и непонятным императором. Но сейчас передо мной мужчина, охваченный страстью. Инстинктивно хочется оттолкнуть его с себя, но уже поздно, он стонет и падает на меня. Дело сделано.

Выровняв дыхание, я толкнула его с себя и встала. Прошла к столу, налила и выпила вина. Хочу снова быть пьяной, одурманенной, не думать. Подобрала свой халат с пола, надела. Пошла к дверям.

— Надеюсь, Ханна не продешевила за свои услуги, давно не встречал такой качественной девственности, — слышу я вслед, но не оборачиваюсь.

Я иду к себе, пью снотворное и засыпаю. В таком темпе я живу ещё несколько отмерянных Ханной для зачатия дней. Пью отвар и сплю днём, на закате встаю и иду к императору, где пью вино, стараясь заглушить в себе возбуждение, влечение к нему и закрываю глаза. Закрыв глаза и хорошо выпив, можно было представить, что я вовсе не во дворце, а далеко в горной хижине, в объятиях любимого.

Когда необходимость ходить к императору в этом месяце отпала, я начала сокращать дозу снотворного. Не хватало ещё стать наркоманкой. Почти перестроилась в нормальный режим, я не знаю, как император может всю ночь играть в шахматы, а потом весь день, как ни в чем не бывало исполнять свои обязанности. Когда он спит? Я так не могу.

— Здравствуй девочка, — проскрипела Ханна, входя в мою комнату. Я лежала в постели и безуспешно боролась с наплывающим сном.

— Ханна посмотрит тебя и скажет, в какие дни тебе ходить к императору в следующем месяце, — пояснила Анна.

Мне, в общем, было уже все равно. Я послушно подняла платье, ожидая осмотра. Теперь, когда я стала любовницей императора, даже пальцы Ханны изменили своё отношение ко мне. Ранее они были беспощадны, вызывая боль и заставляя лить слёзы. Теперь они касались едва-едва, я почти их не чувствовала.

— А тебе и не надо к императору идти, — сказала Ханна, цокнув языком.

— Почему? — почувствовала я проблеск интереса.

— Да одна может быть причина в таком то деле. Понесла ты, милочка, — она легонько похлопала меня по ляжке и накрыла одеялом. — Поздравляю.

Поначалу ребенок, растущий в моей утробе, не доставлял мне никаких хлопот. Единственным ощутимым неудобством был отказ от старухиного зелья. Боюсь, я уже сильно к нему привыкла и не могла спать целую неделю, лишь вырубаясь в самые неподходящий моменты и на непродолжительный срок. Порой я забывала о том, что беременна. Сон — это единственное, что занимало мои мысли. Он был недостижим. Даже о Назаре я думать не могла, пребывая в постоянно подвешенном состоянии. Голова кружилась, а короткие минуты, что я забывалась сном, были больше похожи на обморок.

— Да сколь же можно себя мучить! — всплескивала руками Анна. — Дай только знак, я тут же побегу на рынок, а если Ханны там нет, так из-под земли достану.

— Ты не понимаешь, — отвечала я. Собственный шёпот отдавался набатом в голове. — Это очень сильный отвар. Возможно даже наркотик, а я, как бы не ненавидела ситуацию, в которую попала, вреда ребёнку не желаю. Он же не виноват.

— О боги, да какой же вред с травок? То ж не травить плод, не с крыши прыгать, не в кипятке сидеть.

Я отмахивалась, она все равно меня не понимала. Эту неделю я провела в полной изоляции, император, насторожившись, даже присылал Карагача и личных лекарей. Они в отличие от Ханны лезть под юбку не стали, но тоже оставили кучу склянок. Анна готовилась подлить это в мою пищу, я не знала, что делать с её упорством.

— Анна, — наконец сказала я. — Мы, женщины с другой стороны, немного другие, чем вы. Раньше я без страха пила ваши травы, потому что не берегла свою жизнь. Но если я начну пить их сейчас, то могу скинуть ребёнка. Ты этого хочешь?

Анна испуганно затрясла головой, а все склянки и банки выбросила лично. Для неё возможность причинить вред ребёнку внутриутробно ограничивалась лишь несколькими факторами. Недоедание, физические нагрузки и умышленный вред. Все уродства или болезни, с которыми могли рождаться дети, объяснялись судьбой, либо карой за проступки.

Через неделю я упала в постель и проспала почти сутки. Проснулась посреди ночи, ощутив адский голод. Такой, что не было сил терпеть. Анна, утомившаяся моей бессонницей, тоже уснула, в комнатах никакой еды не было, лишь разведённое водой вино в графине, заткнутом деревянной пробкой. Я поддела шаровары под платье, накинула тёплый халат и взяла подсвечник с зажжённой свечой. Отперла засов и вышла в коридор. Охранник у моих дверей вскинулся, бдит. Вытянулся в струнку.

— Госпожа? — голос звучал удивлённо. Ещё бы, из комнаты я выбиралась редко и под конвоем. — Что-то случилось? Кликнуть стражу, звать лекарей, будить императора?

— Притормози, не надо никого будить.

— А что же тогда?

— Где кухня, знаешь? — доверительным шепотом спросила я.

Дворец спал. Ошарашенный охранник не стал со мной спорить, видимо, побоялся и повёл темными коридорами на кухню. Мы спустились на первый этаж, прошли лабиринтом пустых комнат. Кухню я издали учуяла по запаху, желудок сжался. Я не помнила, когда ела последний раз. В большой тёмной комнате было тепло. Огонь тлел в двух больших очагах, в каждом из них стояло по несколько горшков, дарила тепло раскаленная печь для выпечки. Несмотря на столь поздний час, у стола стояло две девушки. Они месили тесто, руки их были по локти в муке и работали споро, сноровисто. Увидев меня, они остановились.

— Нет-нет, не обращайте внимания, работайте, — махнула рукой я, но они продолжили изображать изваяния.

Из кладовой выпорхнула толстая баба и тоже замерла.

— Госпожа? — удивлённо спросила она.

— Кушать хочется очень, — пожаловалась я.

Толстуха усадила меня за соседний стол. Девушки отмерли и продолжили месить тесто, даже боясь смотреть в мою сторону. Спины их были прямы, как палки.

— Чего желаете?

Я желала всего и сразу. Ломтями ела соленый сыр, разогретые для меня овощи, оставшиеся с ужина, мясо. Съела кусок сладкого пирога и запила все это двумя стаканами молока.

— Изумительный пирог. Вы не могли бы включать его в мой завтрак?

— Да, конечно, — повариха зарделась от немудреной похвалы.

Я вернулась к себе и вновь уснула. С тех пор дело пошло на лад. Я стала много спать и много есть. Но вскоре подобный образ жизни мне наскучил. Я томилась в своей клетке и не знала, чем себя занять. На улице, как назло, стояли трескучие морозы, и Анна наотрез отказывалась меня выпускать.

— Ну, Анечка, милая, чем же мне заняться? Я даже по дворцу гулять не могу, боясь встретить Айю.

— Я подумаю, — поджала губы она.

Ночные прогулки на кухню остались нашим секретом. Меня, моего вечного ночного стража, постовых и многочисленных поварих. Ни одна из них не проболталась даже Анне, удивительно. Эти походы за едой стали моей отдушиной. Я не боялась встретить никого из королевской семьи — им и в голову не пришло бы выходить в холодный коридор и идти за чем-то самому, когда можно вызвать слугу. Я сдружилась с поварней, благодаря мне они стали мягче к Анвару. И хотя его я не встречала, они клялись и божились, что его бока заметно округлились.

Так и сегодня ночью я привычно проснулась, едва лишь поднялась луна. Положила руки на живот — он был таким же плоским, как и всегда, и порой мне с трудом верилось, что я и правда беременна. Зажгла новые свечи и с подсвечником вышла в коридор. Ковёр скрадывал звук моих шагов, да я и таилась. Я путешествую так уже месяц и никого ни разу не встретила. Ильдан, мой сторож, степенно шёл рядом. В тишине раздался скрип. Я насторожилась.

— Слышишь? — спросила у Ильдана. Любопытство было сильнее осторожности, да и не думала я, что, пока беременна, кто-то осмелится причинить мне вред в этом дворце. — Проверь.

— Да, госпожа, — кивнул он и шагнул вперёд.

Резко открыл на себя дверь, которая по моим подозрениям скрипела, а ведь в этой части дворца никто не жил. Из комнаты полился тёплый жёлтый свет камина. Я заглянула. Похоже библиотека. Огромная комната. Сотни и тысячи книг в тяжёлых переплетах теснятся на книжных полках вдоль стен. Книжные шкафы были до самого потолка, а это навскидку метра четыре. Центр комнаты был пуст, пол застелен ковром, стоят кресла, столики. В стене частью свободной от книжных полок камин, в нем не ярко горят дрова. Узкие высокие окна закрыты ставнями, так в большинстве комнат дворца, для сбережения тепла. На первый взгляд комната пуста. Но дверью кто-то скрипел! И камин разжег! Проклятое любопытство не унимается, кто же бродит здесь в ночной тиши?

— Эй, есть кто-нибудь? — спрашиваю я в полумрак комнаты. Тишина. — Мы не вооружены, и нам очень интересно!

Ильдан молча покачал головой. Ему не по нраву моё любопытство, но перечить он не смеет. Из-за одного из кресел поднялась едва различимая в полумраке фигура. А затем двинулась мне навстречу. Бог мой, да это Тирена!

— Здравствуйте, госпожа, — кланяется она. И тут же без перехода тараторит. — Не говорите, пожалуйста, маме, и бабушке не говорите тоже! Они меня накажут за то, что по ночам гуляю, точно накажут!

Я села на одно из кресел, Тирена на другое. Она заметно нервничает.

— Да с чего ты взяла, что я скажу? Я очень редко вижу твоих родных. А вот бродить по ночам в одиночестве не очень хорошо. Зачем ты пришла сюда?

— В библиотеку? — она посмотрела на меня, как на умственно неполноценную. И правда, глупый вопрос. — Читать.

— А почему бы тебе не делать это днём?

— Книги из этой библиотеки мне читать не разрешают. Бабушка считает, что они глупые и только лишь вызывают головную боль. А в детской я уже все прочла!

— А ты учишься? — задала вопрос я и осознала, что сто лет не держала книги. И даже в руках зазудело, так захотелось это сделать.

— По утрам ко мне приходит учительница на два часа. А потом я скучаю, потому что бабушке некогда, мама занята будущим праздником, других детей во дворце сейчас нет, из тех, что были бы мне ровней. Зима тяжёлая в этом году, все по своим именьям, мне даже гулять не разрешают.

— Бедный ребёнок, — пожалела я. — А ты могла бы научить читать меня?

— Вы не умеете? — изумилась девочка. — Даже бабушка умеет, хоть и считает это вредным занятием.

— Я умела, Тирена. На своём языке. А на вашем не умею.

На следующий день я отпираю заветную дверку, которая ведёт в кабинет Валлиара. Не знаю, кабинет ли, если здесь предусмотрена постель для сексуальных игрищ, но знаю, что в этой комнате он проводит много времени. Так и есть, я застала его за работой, он сидит, склонившись над бумагами. Здесь как всегда жарко натоплено, и вообще ничего не изменилось. Он поднимает голову и видит меня.

— Зоя? Здравствуйте. У вас все хорошо?

— Да…у меня несколько неожиданная просьба. Ваша племянница, Тирена, тоскует большую часть дня. Тем же занята и я. Не позволите ли вы проводить ей со мной часть своего времени? Она могла бы научить меня читать.

— Читать? Я даже не думал об этом. Сегодня же поговорю с сестрой, не думаю, что она будет против.

Так я заполучила Тирену. О, этот ребёнок чудесен. Она скрашивает мой досуг, вообще моё время. Поначалу она приходила лишь на четверть часа, и сопровождала её злобного вида гувернантка. Затем стала задерживаться на дольше и прибегать одна. Днём, по императорской части дворца, которая хорошо охранялась, ей разрешали ходить без сопровождения. Я брала для неё книги в библиотеке, она учила меня читать. Поначалу дело давалось мне непросто, но затем пошло ходко. Мне не очень нравился местный стиль написания художественной литературы, но вскоре я привыкла. Листая жёлтые от старости страницы тяжёлых книг, многие из которых были написаны вручную, я, наконец, глубже познакомилась с этим миром. Доселе я видела лишь дорогу, горы да дворец. Неделя пролетала за неделей. Я давно не видела таких суровых морозов в своём родном мире, да и тут они, похоже, были в диковинку. Жизнь словно замерла, все берегли тепло, стараясь не делать резких и главное лишних движений. Одним таким морозным утром я нежилась в постели, не спеша вставать. Большая часть наших окон была закрыта на ставни, но одно я запирать запретила, я не желала жить в тёмной норе. В не зашторенное окно дерзко рвалось солнце. У моих ног, обложившись книгами, бумагами и грифельными карандашами, сидела Тирена. Мы записывали истории из моего мира. Я диктовала Тома Сойера, что могла вспомнить. Богато приукрашивала от себя, Тирена покатывалась со смеху. Потом обещалась отпечатать книжку в дворцовой типографии, единственному ребёнку императорской семьи не должны были отказать. И тогда я почувствовала. Лёгкое, словно бабочка порхнула, движение. В моём животе. Я охнула и прижала ладонь к животу. Снаружи ещё ничего не чувствовалось.

— Малыш? — догадалась Тирена. — У мамы тоже бывало так и ерзал в животе братишка, мне нравилось прикасаться.

— Брат? У тебя брат есть?

— Нет, — она покачала головой. — Умер, слабенький был.

Наверное, именно в этот момент я и осознала в полной мере, что беременна. Опустила на пол отекшие немного ноги, подошла к зеркалу. Если оно не врало, то я нисколько не изменилась. Однако внутри меня зрел маленький император. И с этого момента моя беременность усложнилась. Словно само осознание факта давило на меня. Меня стало тошнить, причём, не только по утрам. Ноги отекли ещё сильнее, я с трудом ходила. Отгремели морозы, за ними пошли метели. Если бы не Тирена, я всегда буду ей благодарна, я бы просто зачахла этой зимой. Раз в неделю приходил император. Справлялся о моём здоровье, спрашивал, есть ли у меня просьбы. Совсем изредка заглядывали Аглая и Беатрис. Разговоры с ними не приносили никакого удовольствия, а их подарки я даже не рассматривала. Не было сил. Все мои силы сейчас уходили на то, чтобы существовать, и терпеть возле себя я могла лишь Тирену и Анну. Мой живот заметно округлился, хотя по всем срокам было рано. Я начала бояться, что ношу императорскую двойню, эта мысль ввергала меня в ужас. И попросила Анну вызвать Ханну, хотя, как оказалось, во дворце её не жаловали, и императорской семье такие гости могли не понравиться.

— Как ты, детка? — спросила она, скидывая шубу в гостиной. Мех шубы был покрыт снежной коркой, Анна, покачав головой, отправилась его выбивать.

— Плохо, мне совсем плохо, — я чувствовала, как слёзы подкатывают к глазам. — Вы посмотрите, мои ноги, как столбы. Почему у меня такой большой живот? Я боюсь, что там двойня. Беременности и пяти месяцев нет. У меня такие судороги в ногах, что я хожу с трудом.

Она коснулась моего обнажённого живота холодными пальцами, по коже побежали мурашки, я вздрогнула. Посмотрела мои ноги, лицо.

— Нет, один у тебя ребёнок. Двойню я бы почувствовала, мои пальцы уже шестьдесят лет животы беременным мнут. Но в тебе слишком много воды девочка, она словно копится и не может найти себе выхода.

— И как мне быть?

— Ничего соленого и жирного. На ночь тёплое молоко. Много не пей, даже если хочется. Спи на боку, а когда сидишь, ножки чуть вверх. Отвар я тебе дам, воду гнать, но много его пить нельзя. Как чуть теплее станет, каждый день гулять.

— А поможет?

— А у нас выход есть? Нам императора надо рожать, значит, родим. И, Зоя, — она приподняла моё лицо скрюченными пальцами. — Ты полюби ребёнка внутри себя. Он — твоя плоть и кровь, он неповинен в том, что с тобой случилось. Он беспомощен.

— Я и так делаю все что… — старуха меня перебила.

— Ты не делай, девочка. Ты люби. И сразу станет легче, и тело твоё примет дитя.

И ушла. Легко сказать, полюби! Нет, я не желала вреда младенцу. Я хотела, чтоб он родился здоровым и сильным, несмотря ни на что. Но любить…пока я чувствовала лишь вечную усталость и жажду, а пить мне много нельзя.

С рекомендациями и отварами Ханны стало немного легче, но живот все также рос. Слишком большой, наверняка, многоводие. Мы с Тиреной дописали и уже отпечатали в пяти экземплярах Тома Сойера и ещё несколько замечательных и много раз читанных мной историй. Ребёнок в моей утробе тоже рос не по дням, а по часам. Пинался он уже так, что это не только чувствовалась при прикосновении, выпирающие из живота бугорки можно было увидеть и со стороны. Тирена звонко смеялась, наблюдая за играми нерождённого ещё кузена, и Анна украдкой улыбалась. Началась весна. Люди проснулись, словно мухи. Появились, откуда не возьмись, и забурлили радостно меся ногами ещё не дотаявший до конца снег.

— Скоро праздник, — мечтательно протянула Тирена. — Мама с бабушкой с осени к нему готовятся.

— Какой?

— Праздник нового года, новой весны. Ранее приносили жертвы, мы уже этого не делаем. А самое главное — чествование вас. Вашего нерождённого сына.

Я хмыкнула. Они с осени готовятся. Я забеременела в самый последний месяц осени, а они уже готовились заранее. Какая самонадеянность. Сейчас, по моим подсчетам, моему животу было шесть месяцев, на моей родине середина весны, а здесь сугробы ещё. Из гостиной донесся шум разговора, я отвлеклась от окна, в которое смотрела. Снег серел и оседал, скоро растает совсем, вот чего я ждала. Весны. Дверь отворилась и вошла Айя.

— Позволь? — спросила она. За её спиной стоял Валлиар, эмоций как всегда не разобрать, но губы поджаты, а грудь вздымается бурно. Айя тоже запыхалась, словно бежала или спорила горячо.

— Заходите, — кивнула я.

— Зоя, вы не обязаны говорить с моей женой. Эта идея взбрела ей в голову, и, признаться, я опасаюсь последствий этой беседы, ибо знаю её горячий норов.

Айя закатила глаза. Он взял её за руку и повёл прочь.

— Постойте, — крикнула я. Императорская чета замерла. — Что за глупости? Вы же не думаете, что она на меня бросится? Право слово, Валлиар я была лучшего о вас мнения. Да отпустите уже свою жену! И подите прочь, и охрану заберите, вообще всех! И ты, Тирена, золотко, иди пока и возвращайся через час.

Айя вырвала свою руку и растерла запястье. Император помедлил, затем кивнул и вышел. За ним все остальные. Я так и стояла у окна, но ноги затекли, поэтому я, с трудом сделав несколько шагов, опустилась на кровать.

— Чего вы хотели, Айя? — устало спросила я.

— Ничего, — пожала плечами она. Я откинула голову и расхохоталась.

— А стоило ли устраивать этот балаган?

Она присела на постель рядом со мной и с благоговением посмотрела на мой живот. Признаюсь, мне даже стало неловко. Ребёнок зашевелился, я поморщилась.

— Я просто хотела увидеть вас. Вы…словно не существуете. Суровая ли зима тому виной, ваше ли самочувствие, не знаю. Но словно целый свет забыл про вас, мне даже стало казаться, что вы мне приснились. Я должна была увидеть своими глазами. Позвольте?

Она смотрела на мой живот. В нем ворочался ребёнок, и упругие волны пробегали по натянутой ткани платья. Я кивнула. Она положила руку. Каким же лёгким было её касание! И какая гамма чувств отражалась на её лице! И главным было — поклонение. Сейчас я была для неё божеством, а мой тугой круглый живот идолом. Моё сердце захлестнула волна острой жалости к этой женщине, я даже вспомнила про волшебный камень, до сих пор спрятанный. Но эгоистично задвинула это воспоминание, сейчас я думала о том, кто рос внутри моего живота. А сын от любимой женщины мог свести на нет все позиции моего сына.

— Валлиар так категоричен, я никогда еще не встречала такого противодействия с его стороны. Он боится, что я могу причинить вред вам или ребенку. Но поверьте, как бы я не ненавидела вас и не желала, чтобы все случившееся было дурным сном, вреда я вам не желаю.

Я ей верила. Сейчас, когда она видела моё разбухшее тело, подурневшее лицо, быть может, и правда смягчилась ко мне. Быть может, наконец осознала, что я просто жертва закрутившихся вокруг меня событий.

— А чего вы хотите от меня, Айя?

— Я сама не знаю…быть может иногда, хоть раз в две недели позвольте посещать вас? Видеть, как его сын растёт в вашем животе?

Быть может я и дура, но я согласилась. Она с видимой неохотой оторвала руку от моего живота и встала. Бросила ещё взгляд на прощание и вышла из комнаты.

Во дворце царил переполох. Я так поняла, что до праздника оставалось все меньше, он празднуется в тот день, когда на полях сходит снег, и лошадь, торжественно украшенная лентами, таща за собою плуг, делает первую борозду в земле. В этом году торжество планировалось пышнее, чем обычнее, у богов просили не только хорошего урожая, но и благополучного разрешения от бремени женщины с той стороны. Снег ещё не сошёл до конца, а ко дворцу стягивались бесконечные повозки с провиантом. Из деревень и имений вызывались девушки в помощь поварам. Я часто видела Аглаю и Беатрис, которые носились по дворцу с кусками кружева, ворохом бумаг или с разноцветными змейками лент в руках. Вокруг просто бурлила жизнь, удивительные ощущения после зимней спячки. Я готовилась к своей первой настоящей прогулке в этом году. Ужас, да? Ни в одни из моих сапог отекшие ноги не влезали. Я злилась и рыдала, гулять хотелось очень, а об обуви мы не подумали. У Анны и самой были лишь одни башмаки на сезон. Вокруг меня суетилась прислуга, день перевалил за зенит.

— В конце концов! — разозлилась я. — Отдавай мне свои башмаки, не украдут меня без тебя!

— Да как же так! Давайте я в тапочках пойду, я ж места себе не найду…

— По лужам? У меня охрана и девочки вон.

Так дело и решилось. Анна осталась во дворце, я в сопровождении нянек и дядек отправилась гулять. Вышла на улицу и вдохнула пьянящий весенний воздух. На плитке дорожек снега уже не было, а в кустах и низинах, под деревьями ещё лежал. Набухли почки, терпко пахло смолой. От восторга у меня закружилась голова. Хотелось вскинуть руки к солнцу и прыгать, радуясь весне, тёплому ветру. Но на деле я оперлась об руку одной из женщин и тяжело пошла к парку. У ворот стояла со своей свитой Айя. Кивнула мне, вполне приветливо.

— Может, погуляем вдвоём? — её дружелюбность меня даже пугала, но скучно было невероятно.

— Придется идти очень медленно, — показала я на свой живот.

— Ничего, я никуда не спешу.

— Чтобы я вас не видела, — сказала она нашим сопровождающим. Анна бы со страху умерла, что императрица хочет прикопать меня в саду без свидетелей, и кралась бы следом ползком. Но остальные послушно остались стоять в воротах. — Давайте вашу руку?

Я оперлась о её руку, и мы медленно пошли вперёд. В парке было чуть сумрачно, пахло сыростью, на многих тенистых дорожках ещё лежал тонкий слой снега. Тогда на них оставались наши следы — изящных сапожек Айи и моих тяжёлых башмаков. Идти было хорошо, и даже говорить не хотелось. Если бы не серая плитка под ногами, можно было бы вообразить, что я нахожусь в весеннем лесу, а дворец со всеми его жителями остался далеко позади. Деревья перед нами расступились, и показалось маленькое озерко, даже пруд. Его я раньше не видела. Дальний его берег порос сухим камышом, который качал ветер, сквозь деревья виднелась стена. Вот где он кончается, этот парк. Айя развернула меховую накидку и набросила её на каменную скамью. Села и приглашающе похлопала по сиденью радом с собой.

— Садись. Посидим, подышим весной. И пойдём обратно.

Я села и вдохнула полной грудью. Эйфория уже прошла, и радоваться прогулке по большому, но все же ограниченному стенами парку не получалось. Мы молчали. Это молчание не было комфортным, оно тяготило меня. Словно тысячи и тысячи слов рвутся наружу, но удерживаются неведомой плотиной. Из-за деревьев на противоположном берегу вышел человек, скрылся на мгновение за камышами и торопливо пошёл в обход озёра в нашу сторону. Я отвела взгляд и уставилась на тупые носки своих ботинок. Грубая кожа была исцарапана, было неловко перед Айей. Хотелось одернуть платье, спрятать их под ним. Бог с ним, я не хотела выглядеть смешно, а уж мои ботинки она раз сто могла спокойно разглядеть. Я велела себе успокоиться и не заморачиваться по пустякам.

— Кто это? — удивилась Айя. — В этот час в парке запрещено гулять. Только члены семьи и их друзья. Даже обслуга убирает здесь рано утром.

Я подняла голову. К нам и правда резким шагом приближался мужчина. Айя испуганно вскрикнула и вскочила, я придержала её за руку.

— Не бойся…все будет хорошо. Я его знаю. Да и ты знаешь.

— Но как же…

— Не зови стражу. Доверься мне.

Тяжело встала и сделала несколько шагов навстречу. Жадно обшаривала его взглядом, боже, как похудел, щетина на ввалившихся щеках, волнистые волосы отросли ещё сильнее. Как красив! Ещё красивее, чем прежде. Он подошёл, обнял меня, и я уткнулась в шею, вдыхая такой родной запах. Надышаться бы впрок, на всю жизнь вперёд!

— Ты живой, живой! — вскрикивала я и покрывала короткими поцелуями его лицо и шею, все до чего могла дотянуться. — Как же ты выжил этой зимой в горах, раненый, она же такая долгая и тяжёлая была? Я думать даже боялась.

— Все хорошо, со мной же был Умник. Я тебе потом все расскажу, родная.

Мы стояли, прижавшись друг к другу, не в силах оторваться. Между нами был мой живот. Я не могла отнять от него своих рук, своего взгляда. Хотелось трогать, гладить, говорить одновременно. Он улыбался, в его серых глазах любовь.

— Пойдем со мной, — он берет меня за руку и тянет туда, откуда пришёл.

— Мы не сможем, — безнадёжно шепчу я.

— Задние ворота в стене отперты, у нас есть люди, кони, провиант, нас выпустят из города, я все продумал. Мы оторвемся от погони, даже если они будут дышать нам в спину. Сядем на корабль, и уплывем. А ребёнок…я его приму.

— Ты не понимаешь. Я…я все смогу. Я могу не есть сутками, я могу ползти по горам, скрываться от погони, я могу терпеть, что угодно, за возможность быть с тобой рядом. Но он…он не выдержит.

— Он? — удивляется Назар.

— Мой ребёнок, — я обнимаю свой живот защитным жестом всех беременных женщин в мире. — Он ещё так слаб…Он не сможет. А я…я его люблю, Назар.

Сказала и поняла. Я и правда люблю своего ребёнка. Настолько, что останусь здесь и буду стоять, обливаясь слезами и хороня все свои надежды, смотреть, как он уходит.

— Зоя, — в его голосе отчаяние. — Я так долго сопротивлялся своей любви, а она сломала, иссушила меня дочиста. Я выжил только потому, что знал — я приду за тобой. Приду и заберу.

— Прости, — плачу, тихонько поскуливая, я. — Я не могу, я не могу…

Он легонько касается моей щеки. С ним я не думаю, о том, что подурнела, что от слез моё лицо опухло ещё сильнее, что мои ноги такие огромные, что не влезают в сапоги. Я просто хочу стоять вечность, прижав к себе его руку.

— Уходи, — говорю я. — Нет, постой.

Я вновь прижимаюсь к нему, дышу им, пытаясь хоть на доли секунды отсрочить наше расставание. Его руки так обнимают мои плечи, что становится больно.

— Иди, — и отталкиваю его от себя. — Прости меня, пожалуйста. Мне больше всего в жизни хочется уйти с тобой. Но я не могу больше думать только о себе.

Он приникает к моим губам в коротком поцелуе и уходит. Я смотрю в его спину и еле удерживаюсь на месте, так хочется бежать за ним, кричать, что все не важно, только бы он рядом. Но на деле я лишь смотрела на него, пока он не исчез там же за деревьями, вернулась к скамье и тяжело опустилась на неё. Рядом села Айя. Все это время она так и стояла, прижав испуганно руки к груди.

— Ты любишь его, — ошарашенно шепчет она. — Да, он красив и смел, но он же всего лишь бродяга!

— А ты думала только коронованных особ можно любить? — устало отвечаю я. — Пошли обратно, я замерзла.

Иду, и каждый шаг отделяет меня от него. Я стараюсь держать себя в руках, но порой из груди вырываются судорожные всхлипы. Айя ловит мой взгляд, она тоже сосредоточена на своих мыслях, но почти забегает вперёд, чтобы посмотреть в моё лицо.

— Она тебе что-то сделала, да? — испуганно вопрошает Анна, увидев моё заплаканное лицо. Она уже знает, что мы с Аей гуляли вдвоём. — Мне бежать за Ханной?

— Брось, все в порядке. Я просто устала.

— Я уже вызвала сапожника. Без меня теперь ни шагу.

И снова день тянется за днём. На празднике весны именно я вплетаю в гриву пегой лошадки, косящейся на меня умными глазами, первую зеленую ленту. Вокруг поля сотни, тысячи людей, и все хлопают мне, выкрикивает моё имя. Я глажу лошадку по крупу и отхожу в сторону, всем хочется внести свою лепту в её украшение, не хватало, чтобы затоптали. Меня доводят до моих носилок, на которых я гордо восседаю. Да, праздник удался, я даже смеюсь детворе и рассеянно глажу свой огромный живот.

Заканчивается посевная, поля покрываются нежным зелёным пушком, цветут плодовые деревья, пестреют первыми, ранними цветами клумбы. С тех пор, как Айя узнала мою тайну, о которой до сих пор молчит, она переменила своё отношение ко мне. Я участвую в светской жизни. Отплясывать я не могу, но даже сидеть в кресле и наблюдать за людской кутерьмой уже интересно. Тем более я все ещё диковинка, да ещё и беременная. Всегда находятся желающие со мной побеседовать. Меня и правда просят назвать своих детей. Фантазия уже истощена, я начинаю повторяться и придумывать имена сама.

— Госпожа Зоя!

Ко мне подходит одна из великосветских дам. В её руках свёрток. С детьми появляться в свет не принято, но показать ребёнка мне считается хорошей приметой. Я настолько устала, что стараюсь слиться с пейзажем, но бесполезно.

— Госпожа Зоя! Дайте имя моей дочери!

— Назовите… — я устало отмахиваюсь. — Даздрапермой.

— Хорошо.

— О боже, — их доверчивость уже начала меня раздражать. — Давайте сюда ребёнка.

Она передала свёрток, я приняла его в руки и заглянула в глубину. Там — самое нежнейшее создание из всех мною виденных. Сама жизнь, сама невинность. Округлые щечки, на них полукружьями лежит тень от ресниц. Лобик сосредоточенно нахмурен, губки обиженно поджаты, словно за плачет вот-вот. К щеке прижат крошечный розовый кулачок. Я не выдержала и коснулась его пальцем. Малышка проснулась и открыла глаза небесного цвета. И против ожидания не заплакала, а улыбнулась, тихонько хмыкнув и показав в улыбка розовые десны. Сердце моё сжалось.

— Назовите её Мирой, — говорю я. — Мира хорошее имя, и его я ещё никому не давала.

— Спасибо, госпожа, — низко кланяется мама и забирает ребёнка.

Без его тепла мне становится тоскливо, но усталость берет своё. Я смотрю в ту сторону, где последний раз видела императорскую чету. Они беседовали с толстым и важным господином, но, словно почувствовав мой взгляд, Айя поворачивается ко мне и кивает. Шепчет на ухо мужу и направляется ко мне. Бережно помогает мне подняться наверх и распоряжается, чтоб слуги приготовили мне ванночку с травами для ног и тёплое молоко. Так и живём.

Когда плоды на деревьях налились сладким соком, а на полях вовсю шла уборка урожая, когда кладовые ломились от кругов свежего сыра и с потолка свисали перевитые косы лука, я проснулась от боли. Полежала немного, прислушиваясь к своим ощущениям. Пришло время, поняла я. Будить Анну раньше времени не стоило, лучше насладиться ночным покоем и свежим ветром, что несёт в открытое окно запах скорой осени. Когда схватки становятся регулярными, поднимаюсь и иду будить Анну.

— Анна, вставай, — трясу я за плечо спящую женщину. Она испуганно вскидывается.

— Что-то случилось?

— Я рожаю. Отправь за Ханной.

— Рожаете??? Точно???

По моим ногам резко, словно прервав преграду, стекает поток воды. Я охаю. Стою босыми ногами в луже воды, с постели испуганно смотрит Анна.

— Думаю, да, точно, — серьёзно отвечаю я.

Вокруг поднимается переполох, я, его виновница, лежу в постели. Ханна уже пришла. Кипит вода, пахнет травами, в комнату то и дело кто-то входит, и это безумно меня раздражает.

— Я рожаю, чёрт побери! Что за проходной двор?

Тело скручивает хватка. Дверь вновь отрывается, и входит Айя. Я морщусь.

— Позволь, не гони.

Я позволила. Именно она держала меня за руку все эти часы, что меня мучила родовая боль. На следующий день я увидела на её руках синяки, но тогда она не сказала мне и слова, лишь гладила ободряюще. В моих глазах туманилось от боли, я мало о чем думала, лишь только бы вытолкнуть изнутри этот источник боли скорее. Когда раздался первый крик моего сына, уже начался новый день. Ханна ловко перевязала пуповину и дала мне ребёнка. Если честно, я мало что чувствовала, кроме облегчения, что все позади, но, когда сын открыл глаза, я задохнулась от нежности. Казалось, его глаза такие же серые, как и у Назара.

Ребёнок зашелся плачем, я передала его Анне. Посмотрела на Айю. Она плакала. Беззвучно, не скрываясь. По щекам катились слёзы, а на губах улыбка.

— Он прекрасен, Зоя. Он само совершенство.

И вышла из комнаты. Я пережила ещё несколько неприятных манипуляций и провалилась в сон. На следующее утро в мою комнату ввалилась вся императорская семья во главе с Валлиаром. Он бережно держал ребёнка, рядом на цыпочках стояла Тирена, ей не давали посмотреть на малыша. Ничего, придёт позже, я покажу.

— По традиции, — говорит Валлиар. — Ты сама должна наречь сына.

— Пусть его зовут Александром.

Сашей звали мою бабушку. А это её внук, дико, да? Валлиар кивает, подходит к окну. Слуга широко распахивает обе створки.

— Будущему императору, Александру, уже один день, — громко говорит он и поднимает ребёнка выше.

Снаружи раздаётся многоголосый крик толпы. Аглая распоряжается, чтобы катили бочки с вином и несли угощение, в честь рождения моего сына будет устроен праздник прямо на площади. Наконец, все выходят из комнаты, я поворачиваюсь на бок, смотрю на спящего рядом младенца и думаю, неужели это все? И такой вот финал у моей истории?

Солнце приветливо заглядывало ко мне сквозь открытые окна. Ветер играл занавесками. Нам везло, дворец стоял мало того, что в отдалении от других построек и окруженный стеной, так ещё и в самом чистом районе города. Во многих районах, даже ремесленных, среднего достатка, было не продохнуть, и ставни предпочитали не открывать. А рынки летом я не посещала вовсе, если только выездные ярмарки. Этот мир был щедр и на трескучие морозы с метелями зимой, и на иссушающее пекло летом. Служанка помогла мне одеться, я подошла к окну и привычно выглянула наружу. Скоро осень. Скоро листья подернутся жёлтым, зарядят монотонные дожди, везде поселится постылая сырость. Я поняла — пора. Когда, как не на закате такого чудесного лета? Я вышла из покоев и прошла по коридору в детскую. Во дворце я освоилась совсем и больше не робела, не ждала разрешения на что-либо. Просто делала. Александр сидел на полу и играл в солдатиков. Эта забава никогда ему не надоедала. Он мог часами выстраивать сотни маленьких фигурок в одном ему понятном порядке, и все это, сосредоточенно сопя и молча.

— Саша, — тихонько позвала я.

Он помедлил немного, потом поднял голову. На меня уставились два синих бездонных колодца. Да, его глаза, такие серые поначалу, синели с каждым днём, а сейчас стали такими же, как у отца, только ярче, свежее. Посмотрел, кивнул здороваясь, и вновь склонился к игрушкам. Поначалу я боялась, что его зачатие, сдобренное алкоголем и травами Ханны не прошло даром, и я родила слабоумного императора. Но потом поняла, что эмоции ему чужды. Даже сейчас, в его три годика. Мне хотелось растормошить его, чтобы он смеялся и бегал так же, как и остальные ребятишки, но если я начинала его тискать или щекотать, он обижался. Причём не ревел и тогда, а лишь отстранялся и уходил. Такой вот старичок в теле моего сына. Тогда, три года назад вся женская половина дворца была в шоке, когда я порывалась кормить своего сына грудью.

— Да вы что! — выговаривала мне Аглая. — Вы же не простолюдинка! Я уже давно нашла двух чистых и здоровых кормилиц, выбирайте из них.

Я сдалась и уступила. Вообще, в большинстве случаев проще отступить, это бережет нервы и время. Но теперь я жалела, быть может, если бы он сосал материнскую грудь, то связь между нами была бы крепче? Но кто сейчас может сказать наверняка.

— Как он сегодня? — спросила я у няни.

— Как всегда, — пожала плечами она. — Проснулся в четыре тридцать, позавтракал с господином Валлиаром, потом час играл. Затем приходила Тирена и читала ему. Потом гуляли и полдничали. Сейчас играем.

Мой сын жил по графику. Причём установил его сам. Ему нравилось завтракать с отцом, благо он нуждался в сне так же мало, как и он. Просыпался после четырёх, тихий час с одиннадцати до часу. Отбой в девять. Я не понимала страсти к порядку у такого маленького создания, но Аглая видела в нем маленького Валлиара, а Айя была просто в восторге. Ей казалось, что он самый идеальный ребёнок в мире. Я повернулась к няне.

— Выйдите на минутку. Мне надо поговорить с сыном.

Поговорить с трехлеткой? Да, именно так, у нас маленький Александр воспринимался предельно серьёзно. И говорил он безупречно, чисто, правда, предпочитал отмалчиваться. Няня вышла.

— Александр, Саша! — вновь позвала я.

Он со вздохом отложил солдатика, понимая, что поиграть спокойно ему уже не дадут, и поднялся. Отряхнул штанишки на коленях, поправил рубашку и вновь уставился на меня синими глазищами.

— Сынок, ты ведь любишь меня?

— Да, госпожа, — послушно ответил он, а во взгляде тоска и желание вернуться к игре.

— Обними маму, пожалуйста.

Я присела перед ним на колени и протянула руки навстречу. Он послушно прижался ко мне, мой маленький император. Пах он ребёнком, так же, как и тогда, когда для того, чтобы обнять его, мне не требовалось разрешения. Он вытерпел мою ласку и отодвинулся.

— Я всегда буду любить тебя, — сказала я ему и погладила по волосам. — Иди, играй.

Он опустился на колени и потянулся за оставленным солдатиком. Так он относился абсолютно ко всем, даже к Айе, хотя она и находила это нормальным для маленького императора. Из окружающих он выделял только отца, но тот к нему с нежностями не лез. Они были под стать друг другу, большой и маленький. Я надеялась, что, когда Александр вырастет, он сможет открыть сердце женщине, как его отец Айе. И уж на его век охота за женщиной с той стороны не выпадет.

Я поднялась с колен и вышла из комнаты. Няня вернулась к сыну, но замечал ли он её присутствие? По дороге мне встретилась Тирена. За эти три года она стала взрослой девушкой, украшением дворца. Я боялась, что её рано выдадут замуж, но пока разговоров об этом не велось.

— Смотри, что я нашла. — она показала мне маленького золотого солдатика. — На чердаке рылась в сундуках. Там столько всего интересного. А уж этого солдатика Александр оценит точно.

И проскользнула мимо. У этой девочки находились и время, и силы для всех. Ненадолго я зашла в свою комнату, а потом прошла в покои Айи. Она была занята тем, что вышивала огромный ковёр. Его она собиралась подарить королеве соседней страны, которая этой осенью прибывает к нам с визитом. Абы как не годилось, и Айя с двумя помощницами создавали настоящий шедевр, не жалея качественных ниток, мелкого камня и жемчуга, выверивая каждый стежок. Увидев меня, она оторвалась от своей работы.

— Айя, мы можем поговорить наедине?

— Да, конечно, — отозвалась она и жестом отпустила помощниц. Разогнула спину и потянулась. — Адский труд. Но красиво выходит, не правда ли?

— Очень красиво, — согласилась я и сразу перешла к делу. — Айя, если бы ты родила ребёнка, стала бы ты меньше любить Александра?

— Зоя. Зачем об этом? Во-первых, если уж любишь, то невозможно любить меньше или больше, любовь она либо есть, либо её нет. А Александр истинный император, он плоть от плоти моего мужа, и, наконец, он самый чудесный ребёнок, я видела его рождение, он рос на моих глазах…Нет, глупости ты говоришь.

— А во-вторых?

— Во вторых у меня не будет детей. Быть может, ещё лет пять назад я надеялась, а сейчас уже и не печалюсь по этому поводу. Я сделала все, что могла. И слава богу, страна не осталась без наследника. Так что твой вопрос глуп.

— А если всё-таки родишь?

— Хватит, Зоя. Лучше подай мне вон те нитки золотого цвета.

Я подала. А затем раскрыла свою вторую ладонь и протянула ее Айе.

— Ты знаешь, что это?

Она уставилась на лежащий на ладони камень жизни, как зачарованная. Затем взяла его и понесла к лицу, рассматривая.

— О боги, он настоящий! Где ты его взяла? Я сулила за такой камень золота по весу его принесшего. Бесполезно.

— Карагач дал.

— Ах мерзкий старикашка! — воскликнула в ярости она. — Да чтоб он в могиле перевернулся! Интриган!

Она откинула ковёр, путая нити, и заметалась по комнате. Румянец появился на таких бледных обычно щеках, глаза сверкали. Наконец, приняв решение остановилась напротив меня.

— Я подумала. Нет, Зоя. Этот камень бесценен, я не имею права брать его у тебя. Мало ли, как сложится жизнь? Тем более у нас уже есть Александр.

Камень вернулся на мою ладонь. Я видела, что в глазах Айи блестят слёзы, отказ от мечты дался ей не просто. Я прошла к графину на столике и плеснула в стакан воды. Понесла его Айе и протянула камень.

— Глотай его скорее, глупышка. Ты, главное, обещай, что всегда будешь любить моего Сашку так, как сейчас.

— Ты уходишь? — растерянно спросила она. — Но как же так…Ведь что бы я не говорила, ты стала единственной моей подругой в этом дворце! Я не смогу уже без тебя.

Она вновь оттолкнула камень. Он упал на пол и откатился в сторону. Я рассердилась.

— Либо ты сейчас берёшь и глотаешь этот камень, либо я ухожу, уже с ним. И тогда я просто выкину его в ближайшую лужу, надеюсь у свиньи, его сожравшей, будет хороший приплод. Ты этого хочешь?

Она наклонилась и подняла камень с пола. Вгляделась в его узор. Затем поднесла к губам. Я подала ей стакан воды. Айя послушно выпила. Затем с благоговением прижала руки к своему животу.

— Как тепло внутри….Ты знаешь, что камень полностью растворяется в теле, едва попав внутрь? Один сумасшедший колдун распотрошил женщину, только его проглотившую, и ничего не нашёл. И сейчас, в данную минуту, он тает во мне, распадается на сотни крошечных осколков, которые несутся в моих венах. Наверное к утробе, как считаешь?

Я понесла руку к её лбу, на самом деле, температура её кожи чуть поднялась. А она вдруг вскочила на ноги, бросилась к зеркалу, лихорадочно причесываясь и умываясь.

— Ты куда? — изумилась я.

— Как куда? Искать мужа! Главное, чтобы не уехал куда-нибудь, да все равно найду, Бела, кличь всех, пусть ищут мужа, он нужен мне прямо сейчас! А ты Зоя, никуда не смей пока уходить.

И умчалась. Я вернулась к себе, упаковала свои вещи. Не все, большинство мне будет просто ненужным. Решила, что я вполне заслужила все драгоценности, мне подаренные за эти годы, и их взяла тоже. Кстати, самые первые мои бусы, из брызг солнца всё-таки ко мне вернулись и сейчас готовились вместе со мной покинуть дворец. Вещей получалось много, я хорошо здесь обжилась. Но ко многим я уже прикипела душой и оставить не могла. Придётся покупать тягловую лошадь. В императорских конюшнях, которые стояли чуть в стороне от хозяйственного крыла было сумрачно, крепко пахло потом и навозом. Я даже не поморщилась, обжившись в этом мире, я поняла, что запах свежего навоза естественен, и это далеко не самый страшный аромат. Прошла коридором вдоль десятков лошадиных морд, что тянулись ко мне из своих загонов.

— Анвар! — позвала я.

За эти годы он выбился из мальчика на побегушках до конюшего и страшно этим гордился.

— Да, госпожа? — откликнулся он.

Да, в такой знойный день искать его требовалось именно тут, в прохлад каменной конюшни. Он вышел из стойла, на ходу вытирая промасленные руки о тряпку.

— Анвар, я уезжаю. Помнишь, осенью несколько лет назад, когда мы готовили побег…я побоялась просить тебя меня сопровождать. А сейчас прошу. Поможешь ли ты мне? Айя сохранит за тобой твоё рабочее место.

— Конечно, госпожа, — склонил он голову.

— Брось, — махнула я рукой. — В отличие от тебя, я все еще помню, как мы спали под одним одеялом. Император подарил мне двух лошадей. Победителя, если честно, я боюсь, да и не хочу уводить такое ценное животное из конюшни. А вот свою Звездочку заберу, подготовь её для меня. И пойдём со мной на рынок, я хочу купить тягловую лошадь.

Как бы я не чуралась запахов рынка в летнюю жару, но идти пришлось. Тем более солнце поднимается все выше, мало того, что всех хороших коней разберут, так и вовсе на сиесту разойдутся. С местных жителей станется. Рынок благоухал. Я была к этому готова. Моё лицо закрывал лёгкий платок, во-первых, от запахов, во-вторых, я не хотела излишнего внимания. Анвар торговался, словно за свою жизнь, словно в последний раз. Вскоре за нами шла крепкая серая лошадка для груза, и грязно белого цвета жеребец для Анвара. Они были нагружена припасами в дорогу, их тоже купил Анвар. Лошадки и припасы остались ждать нас в постоялом дворе.

Вечером ко мне ворвалась Айя. Чуть не упала, споткнувшись, и сама испугалась своей поспешности. Жестом отослала служанку и упала на мою постель. Нашла мою руку и прижала её к своему животу.

— Ты представляешь…Здесь уже зреет ребёнок. Я никак не могу в это поверить, — увидела мои сборы и погрустнела. — Ты всё-таки решилась?

— Да. Надеюсь, ты мне поможешь.

— Я уже объявила, что не могу больше переносить эту жару. Поэтому завтра на рассвете забираю Александра и вместе со свитой уезжаю в наше имение, что на холмах у озёра. Спешка уже страшная, все заняты сборами. Те, кто поедет со мной, будут уверены, что ты осталась во дворце. Те, кто во дворце, будет считать, что ты уехала в деревню. Не знаю сколько, но фора у тебя будет. С Валлиаром я поговорю. Не сейчас, позже, когда его гнев утихнет. А вот Аглая будет в бешенстве, для неё ты диковинка, которой можно хвастать перед соседями.

— Я и так оставляю у вас самое дорогое, что у меня есть.

— Я все понимаю. Будь готова ещё до восхода солнца. Твою служанку я заберу, пусть помогает со сборами. Спать точно будет без задних ног. Хорошо, что Анны здесь нет.

Анну я ещё несколько месяцев назад перевела в покои Александра. Она тоже любила его больше жизни, и ей я доверяю. Глаз я не сомкнула. Выждав несколько часов, я поднялась, подхватила свои мешки и сморщилась, тяжело. Толкнула ту самую дверь, что вела в тёмную потайную прихожую. Та дверь, что вела в кабинет Валлиара, была заколочена Аей ещё тогда, когда только стало известно о моей беременности. А вот другая дверь вела вниз, маленькая лесенка, никакой стражи. Через несколько минут я уже подходила к конюшне. Анвар закинул мешки на спину бедной звёздочки, я решила пока идти пешком, чтобы не перегружать её. Посмотрела ещё на дворец. Слёзы закипели на глазах. Я оставляю здесь не только сына. Оставляю годы жизни, людей, которых когда-то ненавидела, а сейчас не знаю, как жить без них дальше. Нет, не Валлиара. Этот непонятный человек до сих пор был мне чужим. Тирену, Айю, Анну, милых поварих, да каждое лицо уже стало знакомым и немножко родным. Я уткнулась лбом в седло на спине Звёздочки. Будь сильнее Зоя, один раз, выбирая между Александром и своей жизнью, ты выбрала его. А сейчас…никто не говорил, что будет легко. Моего плеча коснулось лёгкая рука. Айя. У её ног стоял Александр, такой маленький, такой серьёзный. Я присела перед ним и крепко прижала, не в силах удержаться. Он безропотно стерпел.

— Госпожа, — спросил он у меня, когда я уже обняла рыдающую Айю. — Вы же ещё приедете?

— Обязательно, сынок, — повернулась к императрице и сказала. — Если родится сын, назови Виктором. А если дочка, то Верой. Это прекрасные имена.

Уже на постоялом дворе, когда мы с Анваром перекладывали содержимое наших мешков, стремясь распределить нагрузку на лошадей, я нашла подкинутый Аей мешок с золотыми монетами. Улыбнулась. Мы вышли из города, когда из-за горизонта уже поднималось алое утреннее солнце. Я была одета как можно скромнее, наши лошадки шагали споро, город оставался позади. У первого перекрестка к нам подъехали двое рослых мужчин на крепких конях. Я насторожилась.

— Что вам нужно? — спросила я. Пора уже изгонять из себя повадки августейшей персоны.

— Распоряжение госпожи Айи. Мы будем вас сопровождать.

За моей спиной оставались километры, но, пожалуй, только остановившись на первую ночевку у быстрого придорожного ручья, я посмотрела в ночное небо, полное звёзд, от горизонта до горизонта ничем не ограниченное, и поняла, что я свободна. Осознание факта так шокировало меня, что остаток ночи я не могла уснуть.

Невозможно передать словами все ощущения от конного путешествия в самый жаркий месяц лета. Однако все чаще по утрам трава покрывалась холодной росой, а листья на деревьях уже начали подергиваться золотом. Я поймала один такой лист, ещё зелёный, но уже в золотую крапинку, и подумала, что он такой же, как я. Вроде и самая молодость осталась позади, и первые нити седины уже блестят в волосах, однако оторвалась от такого надежного вроде дерева и лечу, куда ветер несёт. Я не считала дни нашего путешествия. Если честно, я наслаждалась каждым. И спокойным шагом моей Звездочки, и дневным зноем, и ночной прохладой, и неудобством мытья в мутных речушках, и кашей, пахнущей дымом. Все это было прекрасно. Наконец, перед нами выросли горы. Все пути стекались и вели к тому самому тракту, через который я впервые перешла на эту сторону гор. Но мы им не пошли. Пошли вдоль самих гор, дальше на запад. Шли по разбитой дороге или просто по степи, чем южнее заходили, тем больше становилось степей. Теперь, каждое утро, просыпаясь, я видела перед собой величественные снежные шапки, упирающиеся в небеса. О, я ещё помнила, какой жестокой может быть эта красота.

Ещё через энное количество дней горы изогнулись и встали на нашем пути. Здесь они были уже более пологими и не такими грозными, как их северо-восточные собратья. Дорога, по которой мы шли, смело карабкалась на бок одного из холмов, и мы решили довериться ей. Осталась позади небольшая деревушка, в которой мы купили вкуснейший козий сыр и свежие фрукты. Мы старались обходить селения на нашем пути, но эта деревня меня очаровала. По тёплой дорожной пыли носились босоногие дети, сердце сжалось. Нет, пыль дорог не для моего Александра. Этот ребёнок самой судьбой предназначен иной цели. Я все оглядывалась на деревеньку и думала, а смогла бы я жить в такой? Спокойно, в тиши, одна. Завела бы козу, сажала розы перед домом. Покупала бы бумагу и писала истории своего мира. Или заскучала бы?

— Есть ли конец этим горам? — спросила я у Анвара, после очередного подъёма. Несмотря на наличие дороги, идти приходилось пешком, ведя лошадь в поводу.

— Здесь они встречаются с морем. Разбиваются о него и уходят в обе стороны, постепенно сходя на нет. Я плохо знаю эти края, слишком далеко они. Здесь всего один крупный город, до него нам несколько дней пути. От него идёт тракт, но я не хотел бы идти по большой дороге.

Я согласилась. Здесь было спокойнее. На исходе очередного дня я увидела море. Оно протянулось синей полоской на горизонте. Сразу захотелось спешить, идти скорее вперёд, если Анвар не лжет, то это и есть конечная точка моего пути. Несмотря на видимую близость воды, мы шли до неё ещё полтора дня. Наконец, спустились с полого холма к берегу. Прибрежная полоса тянулась в обе стороны и пряталась за скалами. Я скинула туфли и шагнула на песок. Тёплый. Осень ещё не добралась до здешних мест. Волна прибоя добралась до меня и, ласково лизнув пальцы ног, отступила.

— Мы пришли, — сказал Анвар. — Вот они, ваши серые камни.

И указал на ближайшие скалы, которые на самом деле были серыми и дерзко торчали вверх, портя гармонию пологого берега. Я подобрала подол платья и пошла к камням по мокрому песку. Камни были теплыми, солнце нагрело их за день. И бесконечно одинокими. Не пахло дымом, не слышался людской гомон. Лишь в отдалении беспорядочно лежали камни и обгорелые бревна, уже перевитые растениями.

— Раньше здесь был дом Назара. Я привёл вас.

Я подошла к брошенному много лет назад пепелищу и села на один из камней. Да, наверное жить здесь было чудесно. Просыпаться, вдыхая запах моря, видеть солнце встающее из воды. А долгими зимними ночами слушать штормы и прижиматься к плечу любимого мужчины.

Анвар тоже стоял босиком в воде, солдаты нас сопровождающие мялись, не зная, чем себя занять. Наверное, они скучали по дому, от которого их оторвал приказ императрицы.

— Что бы ни было, я пришла. Отпускаю вас, возвращайтесь домой.

— Но, госпожа, здесь же нет никого! — запротестовал Анвар. — Давайте с нами, обратно!

— Не для этого я столько лет из дворца рвалась. Не переживай, сброду и бандитов я здесь не вижу, спокойные края. Время года ещё тёплое, даже дождей нет. Если не найду, где пристать здесь, то перезимую в той деревушке, что встретилась нам по дороге.

Они остались ночевать. Анвар горячо отговаривал меня, забыв о тщательно лелеемой им субординации. Но я стояла на своём. Если Назар жив, то рано или поздно он вернётся к своим камням, я верила. А я буду ждать. На рассвете я проводила своих товарищей в путь и осталась одна. Мне не было страшно, я наслаждалась своим одиночеством, умиротворением, здесь царившим. Прибрежная полоса огибала скалы и горы, спустившиеся к морю, и уходила вдаль. Я решила идти по ней. Шагать было приятно, мои лошадки трусили рядом. После полудня я увидела в море одинокий парус, он двигался туда же, куда и я. Значит иду верно, и какое-то селение на моём пути есть. В сердце закрадывалась тоска, но я была так настроена на позитив, что гнала её прочь. Все будет хорошо, я в это верила, по крайней мере, хотела верить.

Однако ночью, когда я сидела у костра, одна на многие километры, тоска всё-таки навалилась. Я свернулась клубком на своём походном ложе и завыла, кусая кулаки. Рвались горькие слёзы. Столько на это поставила! Где взять сил ждать? Если и так ждёшь который год подряд? Хочу найти источник надежды и напиться из него вдоволь, мои запасы кончаются.

— Возьми себя в руки, тряпка, — строго велела я себе на русском языке. Времени во дворце было вдосталь, я часто говорила на нем сама с собой, а если что-то выговаривала неверно, исправить все равно было некому. — Ты четыре года ждала. И подождешь ещё.

Села, старательно выпрямив спину, засунула в костёр конец длинной палки. Огонь медленно её облизывал, но гореть она не желала, лишь тлела слегка. Я выругалась и отбросила её в сторону. За моей спиной шумело море, над головой висели миллионы звёзд, передо мной будущее, каким бы оно ни было. Что-то засвистело в воздухе, захлопали крылья, я подобрала палку, готовая отбиваться. В этом мире водилось много птиц и животных, которые могли представлять угрозу. Вгляделась в ночное небо. С него камнем упала и вцепилась в моё плечо летучая мышь. Я вскрикнула от неожиданности, трясущимися руками сняла зверька и вгляделась в его непроницаемые глазки.

— Умник? — выдохнула я. — Умник!

Зверек поежился, высвобождая крылья от моих рук, отлетел и сел на камень напротив. Привычно заклекотал что-то, объясняя и сам кивая своим словам. Я вскочила на ноги и огляделась. Лишь темнота.

— Назар! — крикнула я в ночь. А затем ещё громче. — Назар, Назар!

Но услышала лишь отдаленное эхо. Мной овладело безумие.

— Веди же меня скорее, Умник! Куда идти? Наверное, туда же, вперёд!

Я забросила свои мешки на лошадок и побежала в нужном направлении. Не видно было не зги, под ногу попал камень, я упала. Местами вода, ведомая прибоем подбиралась к самым скалам. Лошади недовольно фыркали. Я обернулась. Умник все также сидел у костра и вести меня никуда не собирался.

— Ты так же упрям, как и твой хозяин, — сдалась я и вернулась.

Выделила Умнику несколько полосок вяленого мяса и с умилением смотрела, как он ест. Воистину, никого я ещё не была так рада видеть, как его! Эта ночь была самой длинной из всех мною прожитых. Когда на восходе показались первые солнечные лучи, я готова была от отчаяния рвать на себе волосы.

— Теперь проводишь?

Теперь Умник был согласен. Висел на холке моей Звёздочки. Поначалу она косилась на него недоверчиво, затем привыкла и позволила ему на себе ехать. Я вела лошадей, сама шла пешком, берег был крутым, каменистым. Затем скала спустилась вплотную к воде, перекрыв мне путь. Умник взвился вверх, предлагая облететь преграду, но я виновато покачала головой. Я всего лишь глупый бескрылый человек. Тогда он увел меня от берега, вынуждая меня и моих лошадей чуть не ползком покорять крутой холм. Но зато за ним я увидела вполне наезженную дорогу, со свежими следами колёс и копыт. По этой дороге мы и пошли. Я оседлала лошадку, дело пошло быстрее. По дороге встретила несколько крестьянок с корзинами, они проводили меня любопытными взглядами. И наконец, дорога спустилась в расселину между крутыми скалами, там внизу пряталась деревенька, нет, целый прибрежный городок, который я увидела уже сверху. Лошади почуяли жильё и отдых, пошли скорее. Моё сердце стучало через раз. Мы спустились к городку, прошли его мощеными камнем улицами мимо небольших двух-трех этажных домиков. Они были чистенькими и аккуратными, и радовали взор. Все прохожие смотрели на меня. Я на них. И улыбалась беспричинно. Умник провёл меня через весь городок, к порту. К причалами были привязаны разнокалиберные лодки, стояло два больших настоящих корабля, которые я разглядывала с любопытством. Крепко пахло тиной и свежей рыбой. Куда идти дальше я не знала, Умник довел меня до причала и устроился спать, свесившись с холки Звёздочки и закрывшись крыльями. Я присела на скамью и стала ждать, не обращая внимания на снующих вокруг людей. Солнце палило, я даже вздремнула немного. Недовольный мыш перебрался в тень под лавкой, такие яркие дни он не уважал. Мальчишка за медяк напоил и накормил моих лошадей, принёс мне жареной рыбы, которую я с удовольствием съела. Наконец, с моря потянуло вечерней прохладой. Возвращались груженые рыбой лодки, утыкались в причал. Я высматривала Назара, но его не было. Когда я уже отчаялась, показался парусник. Возможно тот самый, который я видела ещё вчера. Он стремительно рассекал морскую гладь, но к причалу подошёл осторожно, едва коснувшись его бортом. Спрыгнул мальчишка с веревкой, я, рассекая толпу людей, которые несли корзины с рыбой, пошла вперёд. И тогда увидела его. Он уже стоял на причале. Крепко, уверенно. Кожа его загорела почти дочерна, волнистые волосы, как всегда небрежно остриженные, треплет ветром. Простая холщовая рубаха в пятнах пота. Все эти детали я выглядывала на бегу. Казалось, я бегу уже вечность. На его плечо упал Умник, Назар поднял голову, его взгляд встретился с моим. И именно в этот момент я врезалась в его грудь с такой силой, что едва не уронила нас обоих в воду. И все стало неважно. И что смотрят на нас все удивлённо, и что Умник дёргает меня за волосы, требуя внимания, и что мешаем мы, замерев посредине причала. Главное, он здесь. Я уткнулась в его шею, не понимая, солоноватая его кожа от солнца или от моих слез, которыми я обильно её сдобрила? Вдыхала чуть терпковатый запах его тела, и казалось, что это самый прекрасный аромат в мире. Он говорил что-то, а я не слышала, целиком растворившись в своих ощущениях, до конца не веря самой себе. Наконец, стих набат в ушах, я снова могла слышать.

— Я ждал тебя, — улыбается Назар. — Я знал, что ты придёшь.

И целует меня. Боже, как это упоительно! Потом он ведёт меня вверх по улице, здороваясь со всеми встречными и представляя меня, как свою жену, я понимаю, что дальше молчать уже неприлично, но не могу выдавить из себя и слова, будто онемела вновь. Мы останавливаемся на самом верху улицы. Перед нами красивый каменный домик в три этажа. Большие окна, которые можно закрыть на крепкие ставни, пустые ящики для цветов под ними. Назар стучит в дверь, и нам её открывает шустрый мальчишка лет тринадцати.

— Я построил нам дом. Надеюсь, он тебе понравится.

Господи, да с ним я готова не то что в шалаше, вновь в сугробе жить! В дом вхожу с благоговением. Небольшая гостиная с камином, кухня, кладовка, комната, в которой спит мальчик, помощник. Каменная ванная. На втором этаже две спальни, а третий вовсе мансардный, лишь одна комната с зауженным потолком. Наверное, самая тёплая в доме, через неё проходят все каминные трубы. Я думаю, что здесь можно сделать детскую. Когда подрастут разумеется, чтобы ноги на лестнице не переломали. Какие же глупые мысли в голову лезут, не об этом надо думать!

— Скажи что-нибудь, — просит Назар.

Боится, что мне не понравится. Я улыбаюсь и молчу. Первыми звуками, которые смогли вырваться из моего горла были крики страсти той ночью. Но уж тогда голосовых связок я не щадила.

С тех пор прошло много лет. Сотни, тысячи дней, упоительных ночей. Не скажу, что наше счастье всегда было безоблачным. Много волнений ждало меня впереди. Страх за Назара, когда он уходит в море. Волнение и ссоры, когда он, стремясь обеспечить нам должный образ жизни, ввязывается в сомнительные авантюры. Порой и ревность, ибо скажу без скромности, мой мужчина самый красивый и сильный на нашем побережье. А быть может, и во всем этом мире. Настоящая паника, когда у меня в первый раз случилась задержка. Я хотела родить ребёнка. Но я боялась, что беременность будет протекать так же сложно, а волшебные, пусть и скрюченные пальчики Ханны остались за сотни километров позади. Тоска, которую я чувствовала, касаясь набухшего уже живота и думая об Александре, который рос без матери. Много всего было. Но это все перекрывалось счастьем. Первые шаги нашего сына, его курчавая головка у моей груди. Вот он бежит впереди меня на причал, встречать папу. Я страшно боюсь потерять его из виду, но не могу нагнать, в моем животе уже растёт его брат, а многочисленные соседки задерживают меня разговорами. Наши ночи, когда дети спят в детской, о закрытые ставни бьётся зимний шторм, а мы, словно одни в целой вселенной.

Я родила своему мужу двух сыновей и одну красавицу дочь. Все трое здоровые, красивые и, конечно же, кудрявые. Сыновьям дала имена я, Иван и Савва, а дочку Назар назвал Калисой.

Раз в три года я садилась на коня, оставляя Назару и детей, и хозяйство, и трогалась в путь. Сопровождал меня наш мальчишка, сирота, которого муж взял в помощь. И ехала в далекую столицу. Там меня всегда ждала Айя. Там я могла говорить о своём первенце, любоваться им издали, но нарушать его покой не осмеливалась. Айя гордилась успехами Веры, своей дочери. О своих детях мы могли говорить бесконечно. Потом, спустя многое количество лет, я приезжала играть с внуками. Они были такими маленькими, такими родными. Двойня. Маленький и серьёзный, как и все мужчины его рода Леон. И смешливая, кареглазая и кудрявая Ариана. Они не знали, что я их бабушка, но с удовольствием проводили со мной своё время. Однажды, когда маленькая ещё внучка крутилась на моих коленях, а её брат с упоением читал принесённую мной книгу, вошёл Александр. О, как он был красив! Так же, как его отец в молодости, такой же холодной, совершенной красотой. Я замерла, так близко к нему я не была уже много лет. Он посмотрел на меня, на дочку на моих коленях, затем поклонился.

— Госпожа, я рад, что вы все же вернулись.

О, моё сердце оборвалось, я это чувствовала и удивилась, как осталась жива. Очнулась я в крепких мужских объятиях, боже, неужели это он, мой малыш? А в ухо шепнули ласковое 'мама'. Так он не называл меня даже в детстве.

Но как бы не была прекрасна столица, как бы не уговаривали меня Айя и Тирена погостить ещё, я всегда стремилась вернуться в свой домик на берегу моря. Там ждал меня Назар, наши дети, ленивый рыжий кот, спящий на лавке. Там была моя жизнь. А прошлая жизнь в далёком мире? Да полноте, было ли это? А может, это просто старый, почти забытый сон?