Жил-был царь, и было у царя три сына. Решил царь сыновей женить. Сказал им: возьмите по стреле, езжайте в чисто поле и стреляйте. На чей двор стрела упадет, там невесту и ищите…

На самом деле все было не так. Хотя из-за звучной фамилии отца, конечно, звали Царем и маститые ныне однокашники, и желторотые студенты, сколько родители ни раскапывали, доискавшись до половцев и печенегов, не только царской крови не нашли, но даже какой-никакой завалящей дворянской. Крестьяне как есть. Хоть и с высшим историческим, филологическим и музыкальным образованием. Да и с сыновьями вышла заминка.

Ждали родители первенца: все узисты клялись-божились, обещая мальчика, да и маму с души воротило весь срок, а родилась я — Машка — певчая пташка, папино разочарование и любовь. Сколько себя помню, все время что-то пела-напевала, без песен жить не могла. Когда мне исполнилось два года, на свет появился Ванька, а через десять лет еще и Петька. Оба, вестимо, Царевичи, но про это уже другой сказ.

Не было печали в начале, а родился в семье потомственных гуманитариев прирожденный биолог, зоолог, в общем, естественник до мозга костей. Когда шестилетний Иван Царев зарисовывал с упоением листики, родители умилялись и ставили его мне в пример:

— Посмотри, какой усидчивый. А у тебя, Машка, один ветер в голове. Только бы на велике гонять да песни горланить.

А то, что у меня был абсолютный слух, и диктанты по сольфеджио я уже в первом классе писала с двух проигрываний, не считалось.

Когда Ванечка попросил на десять лет аквариум с рыбками, мама умилилась, втайне понадеявшись, что сынуля хоть не будет больше таскать домой всяких жуков-пауков, которые жили тогда у нас в скляночках повсюду. Папа же обреченно вздохнул, понимая, что воду менять придется ему. А как с этим управиться, если у него все лето сплошные раскопки с кучей наглых практикантов, урезанием финансирования и непредсказуемыми погодными условиями. Да и не царское это дело — экскременты за рыбами чистить.

Впрочем, тут Иван в первый раз всех удивил. Со своими пучеглазыми вуалехвостами он всегда возился сам, привлекая папу, только когда не мог поднять тяжелую бадью с отстоянной водой и вымытым песком. Даже корм и фильтры покупал сам, не допуская до священнодействия никого из домашних и перелопачивая по этому поводу кучу книг.

С этим аквариумом у нас тогда вышла такая история. Петьке, нашему младшему, шел второй год, и он с активностью космонавта-исследователя осваивал мир. Аквариум его привлекал с рождения: он с интересом наблюдал за призрачной жизнью подводного мира и, конечно, едва научившись ходить, покатился колобком в сторону Ванькиного любимого детища. Тем более что Иван как раз собирался менять воду и поднял стекло.

В тот раз мы успели почти вовремя, перехватив Петьку у самого края, где он с азартным воплем «биба!» охотился на вуалехвостов. К счастью, ни рыбы, ни рыбак не пострадали, но в сердце Ивана поселилось недоверие к брату. Обиду он, впрочем, на «мелкого» не держал, списывая все его пакости на малолетство. С тем же стоицизмом он относился к царапинам и укусам мохнатых, пернатых и чешуйчатых питомцев, за которыми ухаживал в кружке Московского зоопарка, а потом и на биологическом факультете МГУ. В самый престижный вуз страны Ванечка поступил, блестяще написав олимпиады по химии и биологии.

Я вообще-то в тот год тоже успешно выдержала экзамены в Академию, но разве моя народно-хоровая Гнесинка могла тягаться с вузом маминой мечты, куда она два раза безуспешно пыталась пробиться на филфак, безнадежно заваливая историю, чтобы потом вместо этого выйти замуж за своего молодого репетитора. Меня мама еще и считала недоучкой.

Выбрав профессию музыканта и поступив после девятого класса в колледж имени Гнесиных, я осталась без аттестата зрелости. И то, что я в свои девятнадцать лет, получив первый диплом, вела на полставки музыку в ее школе и пела в хорошем фольклорном коллективе, маминого мнения не меняло.

Ванечка оставался для нее светом в окошке. Впрочем, тихого, скромного и рассудительного брата любили все, словно чувствовали, что к нему присматривается иной неведомый мир…

О том, что неведомое затаилось у нас прямо под боком, мы узнали еще в детстве. Но не тогда, когда прилежно отчищали у отца на раскопках черепки или смотрели в национальном парке на плотины бобров и гнезда выхухолей. И даже не в те разы, когда в компании нашего соседа и Ванькиного одноклассника Левушки с гиканьем носились на великах по окрестным ельникам и березнякам, сшибая сыроежки и лишь чудом не опрокидываясь вниз на бровке глубокого и крутого оврага.

Левушка, который занимался в моей музыкалке на гобое, умел из любой тростинки и даже листика сварганить если не пыжатку, кугиклы или калюку[1], то птичий манок, мастерски подражая хоть смеху горлицы, хоть соловьиной трели. И потому, несмотря на его полное непонимание биологии и особенно химии, которую честно списывал у друга, пользовался у Ваньки непререкаемым авторитетом. Хотя Левушка и в самом деле понимал куда больше нас обоих, разве только не сумел предостеречь — или не успел.

— Ребята, смотрите, это же бородатая кукушка[2]! — воскликнул Ваня, разглядев где-то среди раскидистых крон невзрачную серую пичугу и увлекая нас с Левой в лес. — Понимаете, это ж настоящая сенсация! Они в наших широтах не встречаются.

Хотя Ванин интерес к этому времени сместился в сторону пресмыкающихся и амфибий, к птицам брат тоже относился с пиететом, справедливо считая их родственниками его любимых ящеров и змей.

Вероятно, нам следовало как-то вразумить впавшего в раж юного натуралиста, напомнив, что индонезийскому эндемику неоткуда бы взяться в лесах рязанской Мещеры. Но, увлеченные азартом погони, мы с Левой пришпорили наших железных коней и, едва не обрывая цепи, припустили в чащу вслед за полумифической диковинкой. Кукушку мы, конечно, не догнали. Зато, углубившись в совершенно незнакомый старый, глухой бор, где зеленые колючие кроны вековых великанов закрывали солнце, а многолетний слой игл не давал жизни никакому подлеску, кроме бархатистых моховых подушек и занавесей лишайников, набрели на почерневшую домовину.

О том, что это была домовина, а вернее, захоронение волхва-иняти с соседней мокшанской стороны, я узнала гораздо позже, когда во время летней практики наматывала круги по окрестным селам в поисках сохранившихся крупиц народной песенной традиции. А тогда мы никому и ничего не рассказали. Да и меж собой даже не пытались вспоминать про этот поруб без дверей и окон, словно на куриные ноги взгромоздившийся на дубовые сваи с пологой крышей, покрытой корой и мхом и увенчанной черепом оленя. Потому что при первом же взгляде на черные замшелые бревна да в пустые оленьи глаза на нас накатила необъяснимая потусторонняя жуть.

Будто посреди жаркого летнего дня повеяло промозглым холодом и сыростью, а воздух вокруг сделался спертым и затхлым, словно в старом погребе, заполненном стоячей водой. Казалось, стоит только шагнуть вперед, пересекая невидимую границу, и покажется даже не добрая да ворчливая сказочная баба Яга, а жутковатый страж иного мира, оживший мертвец с костяной ногой и вросшим в потолок крючковатым носом. И поскольку неслухам вроде нас, не прошедшим шаманского посвящения, еще рано требовать, как Ивану-царевичу, пищу иного мира, могли нас ожидать только лопата и горящее жерло печи.

— Поедемте отсюда! — севшим, но решительным голосом приказал Левушка.

И мы с Иваном, словно скидывая морок, рванули вслед за ним обратно в лес, петляя между розоватых сосновых стволов, объезжая буреломы и изъеденные муравьями пни и не оглядываясь.

Когда мы выбрались к нашему поселку, солнце едва перевалило за полдень. Родные даже не успели нас хватиться и лишь недоуменно глядели на наши расширенные от испуга глаза и покрытые испариной лбы. А мы ощущали себя так, будто провели в этом лесу не пару часов, а целую вечность, и Ванькины электронные часы, подарок отца, показывали совсем другой год и день.

Потом, конечно, все забылось. Ванька в лучших традициях Михаила Васильевича Ломоносова покорил Воробьевы горы, в непростом выборе между химией и биологией остановившись на том, к чему больше душа лежала.

Мы с Левушкой поступили в Гнесинку. Сначала в колледж, потом в Академию. Лето по-прежнему проводили вместе. Я аккомпанировала Левушке на фортепиано, благо инструментом владела не хуже иных пианистов. Он на стареньких отцовских «Жигулях» возил меня по раздолбанным проселочным дорогам от деревни к деревне в поисках обрядов и песен, находя без всякого навигатора дорогу даже там, где сеть просто не ловила. Хотя другу детства прочили карьеру в лучших оркестрах, он частенько приходил к нам в фольклорный ансамбль подыграть на жалейке. Языкастые мои однокурсницы прозвали его Лелем и записали мне в женихи.

— Да я бы за него пошла только из-за одного соло в Первой симфонии Чайковского! — мечтательно закатывала глаза миниатюрная Лера Гудкова, с которой мы всегда вытягивали самые высокие ноты в сопрановых партиях.

— А губы-то у него, поди, тренированные! Накачанные, — со знанием дела добавляла разбитная Валентайн Пьянзина, которая встречалась с валторнистом.

Спору нет, рослого, ладного Левушку не портили даже белесые ресницы и брови при таких же светлых волосах, а от его соло в «Угрюмом крае» Чайковского[3] и «Тройке» Свиридова мурашки бежали по коже и слезы на глаза наворачивались. Да и с бабушками деревенскими во время наших экспедиций за песнями он договаривался куда лучше меня. Деликатный Лель умел так повести разговор, что сельские жительницы не только сами вспоминали давно забытые редкие образцы умирающей традиции, но еще и приводили на спевку соседок да подруг, которые тоже, случалось, вспоминали песни седой старины.

Вот только сам Левушка упорно держался в френдзоне и не спешил подавать какие-то знаки, что хотел бы перевести наши отношения из дружеских в другую плоскость. К тому же сердцу не прикажешь, а мое ретивое к этому времени занимал другой.

Портрет Левы от P.Elena_art

Со студентом-археологом Никитой Добрыниным мы познакомились у отца на раскопках. Меня сначала впечатлило, как этот кряжистый парень с накачанной бицухой артистично колол дрова и в одиночку ворочал на раскопе бревна. А потом я узнала, что он занимается реконструкцией по Древней Руси и увлекается историческим фехтованием. Когда он поднял тяжелый харалужный меч и начал им выписывать такие кренделя, что, если бы нынче случился ливень, он бы остался под ним сухим, я едва не растеклась лужицей подтаявшего мороженого. Хорошо, что отец и Ванька добавили холодку.

— Чистая ветряная мельница, — хмыкнул суровый Царь. — Только этого фигуриста с его подвыподвертами зарубили бы в первом бою.

— Это точно, — согласился Царевич. — Удар Никита держать не умеет. Да и вообще, я слышал, он химик. Ну, в смысле на анаболиках сидит, чтобы на качалку время не тратить.

Портрет Никиты от P.Elena_art

Откуда мой тихоня-ботаник Ванечка знал, что Никита сидит на анаболиках и почему не держит удар, я уточнять не стала. Впрочем, я всегда забывала, что на своей кафедре герпетологии и до этого в юннатском кружке брат запросто общался с ядовитыми змеями. Поэтому, когда к нам на участок заползла гадюка, наш Ванечка, тогда еще двенадцатилетний пацан, не обращая внимания на мамины вопли, спокойно взял палку и нежно, но решительно выпроводил непрошеную гостью обратно в лес.

С богатырем из клуба исторической реконструкции я, правда, начала встречаться. Никита-то еще в первый вечер ко мне собирался подкатить, когда я у костра, недвусмысленно глядя в его карие бархатные очи, завела «Чернобровый черноокий». Только отец с Ванькой его отвлекли какими-то научными разговорами.

Иван, хоть и проходил практику в нашем же Мещерском национальном парке, у отца на раскопе числился даже вроде каким-то там консультантом. Брал на анализ образцы органики из культурного слоя, косточки домашних животных идентифицировал. Вот и решил прямо под сестрину песню у Никиты проконсультироваться, как правильно бурить шурфы. А тот и рад хвост распустить, а сам на меня поглядывает. Смотри, Марья-Царевна, мол, я какой специалист, не хуже самого батюшки Царя.

Портрет Маши Царевой от замечательного художника P.Elena_art

Впрочем, Марьей-Царевной звали меня в основном его однокурсники, а Никита называл меня не Машкой, не Пташкой, как Ванька с Левой, а исключительно Марья-краса — русая коса, благо косу я отрастила и вправду добрую пшеничного цвета, и на выступлениях не имела нужды дополнять длину и объем лентами. А еще Никита мог долго и без видимого усилия таскать меня на руках.

Отец только посмеивался:

— Велика доблесть такую носить. Ты, Машка, хоть и уродилась ростом не как пташка, а если на мешок орехов посадить, то ни одной скорлупки не раздавишь, да и узорчатый пояс на выступление вокруг тебя приходится раз пять обернуть, чтобы кисти по полу не волочились.

Я в ответ только смеялась и отправляла за щеку подаренные Никитой шоколадные конфеты, без страха вставая на весы. Попробуй тут заведи лишний вес, когда несколько раз в неделю танцы, а в остальные дни крутежка между Академией и работой. Да и велик я не забывала.

Отец почему-то Никиту не любил, видно, ревновал по-родительски. Да и я дальше конфет да поцелуев отношения заводить не спешила. Подруги и однокурсницы даже подначивали:

— Ты чего тормозишь, Марья-Царевна? Для какого царевича-королевича себя блюдешь? Леля своего духового, считай, отвадила, теперь богатыря-раскрасавца Добрыню Никитича потерять хочешь?

Я им кивала, что и вправду в двадцать два года как-то неправильно в наше время ходить девкой, но Никите на шею вешаться не спешила, хотя от поцелуев сладко замирала. С другой стороны, мой Ванечка и вовсе нецелованным ходил. А уж у него на курсе красивых девчонок еще как хватало, и после летней практики некоторые даже повыскакивали замуж, кто за однокурсников, кто за профессоров. При том, что мой Ваня уродился не хуже других. Конечно не богатырь, как Никита, а высокий да статный. И лицом пригож. Чистый царевич. Хоть в кафтан ряди да картину пиши.

Портрет Ивана Царева от P.Elena_art

— Некогда мне, — лишь отмахивался он на материнские охи да ахи, зарываясь в горы учебников.

— Да уж точно некогда, — подначивала я. — Пока все молекулы в пробирке пересчитаешь да всех жаб перецелуешь на своей этой кафедре герпетологии, когда уж тут за девками бегать. А может ты это, Вань, ждешь, что какая-нибудь из твоих амфибий обернется царевной?

Кто меня тогда за язык тянул?

Когда Иван принес домой очередную жабу, я не обратила даже внимания. К тому времени у нас дома помимо аквариума, в котором банальных вуалехвостов сменили сначала рыбы-попугаи, потом дискусы, жили питон и игуана. Чуть позже к ним прибавился полосатый кот Тигрис, который с удовольствием подначивал игуану, побаивался питона, а рыбок в аквариуме воспринимал как своего рода телевизор.

— Ты только, Маш, погляди! — аж трясся от возбуждения Иван, устроив настоящую пляску с бубнами возле новенького террариума, в котором с грустным видом скромницы сидела аккуратненькая лягушечка с необычной пестрой окраской, похожей то ли на индийский батик, то ли на белгородскую поневу. — Это же малагасийская радужная[4]. Я такую раньше только на конференциях видел. Редкий исчезающий вид.

— Так откуда она у тебя? — уточнила я, наглаживая кофточку с рукавами-фонариками.

— Да понимаешь, — расцвел в умильной улыбке Иван, — звонит мне один приятель по юннатскому кружку. Говорит, Вань, такое дело. Мне жабу редкую подарили, не знаю, как с ней обращаться, хочешь, я тебе ее передарю или на дискуса обменяю?

— Представляешь, она умеет рыть норы, а ночью залезает на скалы и деревья, — добавил десятилетний Петька, которого Иван последовательно и упорно обращал в свою веру.

— Главное, чтобы она не забралась ко мне в постель, как этот ваш питон, — строго глянула я на братьев, пытаясь отыскать в шкафу туфли на шпильке.

Никита пригласил меня в театр, и я решила выпендриться, благо погода позволяла.

— А чем тебя наш питон не устроил-то? — хмыкнул Иван, доставая из соседнего террариума пресмыкающееся. — У него хотя бы мышца натуральная.

Я хотела было его послать, но в это время случайно встретилась взглядом с жабой, то есть, как ее, малагасийской радужной лягушкой. С размалеванной под индейского вождя морды амфибии на меня с неизбывной тоской и печалью смотрели человеческие глаза. Только я никак не могла вспомнить, откуда я знаю этот взгляд.

Я надела кофточку и летящую юбку, наплела французскую косу, наскоро попрощалась с Петькой, который вместе с мамой уезжал к отцу на Мещеру, и, взгромоздившись на шпильки, помчалась по лестнице вниз к метро, возле которого меня уже ожидал Никита.

Из театра я вернулась за полночь. Пользуясь прекрасной погодой, мы с Никитой бродили по Москве. Иван уже видел десятые сны, лягушка тихо сидела в аквариуме. Пребывая в приподнятом, возбужденном настроении, я никак не могла уснуть, поэтому решила еще расшифровать одну из свадебных песен, оставшихся с летней экспедиции.

От работы меня отвлекли возня и стоны или всхлипывания, доносившиеся явно из соседней комнаты.

Хотя мы с братьями обитали через стену, большое зеркало в прихожей давало мне возможность рассмотреть, какую каверзу затеяли мои юные натуралисты или предотвратить побег очередного питомца. Тигрис не признавал закрытых дверей, и питон с игуаной проявляли в этом с ним солидарность, а мы с братьями не имели друг от друга тайн.

Сейчас Тигрис спал у меня на подушке, старательно делая вид, что не замечает свернувшегося в ногах питона. Игуана с равнодушным видом сидела на софе в коридоре. Террариум с малагасийской лягушкой тоже пустовал. Я даже сначала умиленно подумала, что Ванька новую игрушку забрал в постель, хотя он бы никогда не решился на подобное, зная о хрупкости земноводных. Ох, как же недалека от истины я в этот раз оказалась.

Мало того, что кровать брата прекрасно отражалась в зеркале, так на нее еще и падал лунный свет, и в призрачных лучах полночного светила я узрела картину, видеть которую мне по всем статьям не полагалось. Иван лежал в постели, как я и предполагала, не один. Только компанию ему составляла отнюдь не лягушка. Когда зеркало услужливо нарисовало соблазнительный силуэт обнаженной женской фигуры и рыжие волосы, разметавшиеся по плечам, я глазам своим не поверила и несколько раз даже сморгнула, боясь пошевелиться.

Но наваждение не собиралось рассеиваться. Похоже, мой тихоня-брат, пока я расшифровывала в наушниках песню, привел домой девицу и теперь занимался с ней тем, чем и надлежит заниматься ночью молодому здоровому парню двадцати лет. Хоть бы дверь удосужился закрыть. Или это Тигрис их заложил? Но зачем Иван делал вид, будто спал, когда я пришла? В конце концов, если ему наконец приспичило, мог бы и намекнуть. Я бы спокойно уехала вместе с мамой и Петькой к отцу.

Хотя я понимала, что подсматривать нехорошо, отвести взгляд я не могла, и чем дольше наблюдала, тем сильнее становилось мое недоумение. Судя по всему, мой милый Ванечка спал как младенец, а незнакомка, перебиравшая его спутанные волосы и покрывавшая поцелуями его губы, румяные щеки и длинные сомкнутые ресницы, тщетно пыталась его добудиться.

Конечно, я не имела практического опыта в подобных делах, но происходящее не вписывалось ни в какие представления. Втайне от сестры приводить домой подругу, чтобы она оберегала его сон? А если Ванька тут ни при чем, откуда взялась эта фря? Кроме того, меня смутило, что ни в коридоре, ни в Ванькиной комнате я не смогла отыскать взглядом даже признака одежды или каких-то других вещей незнакомки. Можно подумать, она к нему явилась в чем мать родила.

В это время девушка, отчаявшись добудиться спящего красавца, упала ему на грудь и горько разрыдалась, словно от пробуждения моего Ивана зависела ее жизнь. Потом она приподнялась на постели, откидывая с лица волосы и с тоской глядя на пустующий аквариум малагасийской радужной. Мне стало холодно и жутко, как у домовины мокшанского волхва. Мы с Ванькой не только знали эту девушку, но уже полгода числили пропавшей без вести.

Василиса, или Вася, Мудрицкая поступила к нам в Академию в один год с Левушкой. Хотя училась она на музыковеда, вернее, музыковедьму, как хихикали у них на историко-теоретико-композиторском, специализация по кафедре этномузыкологии еще на первом курсе привела Васю сначала в народный хор, а позже и в ансамбль, в котором я работала. Пела она и в самом деле хорошо, а еще лучше делала расшифровки и вообще разбиралась в региональных традициях. Уже с первой летней практики привезла не только интересные образцы фольклора чалдонов, но и редкие записи песен новосибирских «поляков». Хотя родилась и выросла не в медвежьем углу, а в одном из крупнейших научных центров за Уралом.

С Ваней Василиса познакомилась во многом через меня и сразу его заинтересовала. Среднего роста, статная, с чистой тонкой кожей, капризными губками и манящими зелеными глазами, она привлекала внимание парней даже без грима и в повязанном матрешкой платке. А уж когда распускала рыжие роскошные волосы, затмевала всех популярных красоток. При том, что не хайповала на стиле и к модным ухищрениям почти не прибегала. Вот только мой брат на девушек если и смотрел, то вряд ли видел, увлеченный своими земноводными и пресмыкающимися. Вот и Василиса в первую очередь заинтересовала его как дочь известного ученого, одного из крупнейших в стране специалистов по фауне черневой тайги.

Портрет Василисы от P.Elena_art

— Погоди, а вот у этой рыженькой зеленоглазой фамилия, случайно, не Мудрицкая? — поинтересовался Ваня, придя как-то раз на концерт нашего учебного хора.

— Да. Василиса. А ты откуда ее знаешь? — удивилась я, про себя отметив, что у брата губа не дура и очень неплохой вкус.

— В прошлом месяце на конференции видел, — просиял Ваня. — Она к отцу своему приходила, а я его книгами по герпетологии зачитывался еще в школе. Андрей Васильевич мою статью отметил и новую монографию с автографом подарил.

Впрочем, в тот раз в закулисной суете встреча Вани с дочерью его кумира не состоялась. Познакомились они несколькими месяцами спустя в мае, когда профессор Мудрицкий пригласил моего брата на международную конференцию, а Василиса, которая, досрочно сдав сессию, как раз летела домой, вызвалась показать столичному гостю родной город и окрестности.

— Да не переживай ты, присмотрю я за твоим ботаником, — улыбнулась она так, что мне и в самом деле стало спокойнее.

Я знала, что Василиса — человек надежный и в помощи никому не откажет. Девчонки из нашего хора буквально ездили у нее на шее, подсовывая задачки по гармонии. Даже преподаватели удивлялись: что это у народных хоровиков так успеваемость повысилась. Гармонию Вася щелкала как орешки, да и анализ ритмики и ладового строения фольклорных образцов проводила блестяще. В этом даже я не пыталась с ней тягаться.

— Да куда нам до нее? — с легкой завистью вздыхали девчонки-народницы. — Она же музыковедьма!

— У тебя, Василиса, не мозг, а суперкомпьютер! — восхищалась я.

Она только польщенно улыбалась, накручивая на пальцы рыжие пряди:

— Так у меня аналитический тип мышления наследственный. В семье — несколько поколений ученых. Одна я пошла в музыканты.

За Ваней она и в самом деле присмотрела и показала ему не только город, но и такие виды тайги и гор, от которых даже на любительских фото и видео дух захватывало. Часть кадров брат сделал явно с воздуха. На мой вопрос Ваня только беспечно улыбнулся.

— Так это нам друг семьи Мудрицких Константин Щаславович Бессмертный экскурсию на своем вертолете устроил, — как о чем-то само собой разумеющемся пояснил Ваня. — Он крупный бизнесмен, генеральный директор аффинажного завода. Ну, того, где из вторсырья золото вытягивают. А еще он взял в аренду полигон для хранения промышленных отходов и собирается там строить завод по экологически чистой утилизации.

Я лишь головой покачала. У нашей семьи таких влиятельных друзей не водилось. Впрочем, я знала еще от Василисы, что ее отец не только преподает и проводит исследования, но и занимает какую-то должность в областном природоохранном ведомстве.

Константин Щаславович, который навязчиво лез в кадр на Ванькиных видео, мне не понравился. И не только оттого, что выглядел настолько импозантным даже в походной амуниции, что рядом с ним мой Иван в своих потертых джинсах, видавших виды берцах и ветровке казался сущей деревенщиной. Просто лицо бизнесмена с правильными, почти античными чертами слишком напоминало каменное изваяние, а в глазах застыл лед, под которым бурлил недобрый, опасный огонь. Несколько раз это пламя прорывалось наружу. Когда Константин Щаславович смотрел на Василису.

Портрет Константина Щаславовича от P.Elena_art

Иван мой тоже, кажется, разглядел, что дочка профессора Мудрицкого, оказывается, еще и интересная девушка. Из поездки Ваня вернулся в приподнятом, хмельном настроении. Несколько первых недель витал в сладких грезах, отвечая невпопад и улыбаясь чему-то своему. И я могла с уверенностью сказать, что думал он не только о редкой фауне таежных болот.

Если раньше мессенджеры и соцсети он использовал редко и только по учебе, а фотографию на страничке мог не менять годами, то теперь на его аватарке красовалось сделанное Василисой фото из заповедника, а его самого можно было в любое время суток застать за перепиской явно не делового или научного характера. Из-за разницы во времени общаться с Васей им приходилось урывками, поэтому брат либо засиживался допоздна, либо подскакивал ни свет, ни заря и расцветал, как поле тюльпанов, увидев сообщение о том, что искомый абонент в сети. Да что там говорить. Он даже завел инстаграм и сразу подписался на Василису, ставя лайки под ее фото едва ли не раньше публикации.

В начале осени они с Василисой несколько раз сходили на какие-то выставки: то ли в ботанический сад МГУ, то ли в Аптекарский огород. Следовало же как-то отдать долг за гостеприимство. Потом Иван провожал Васю после концертов, когда меня забирал Никита или мы возвращались домой вместе с Левушкой. Вот только дальше прогулок и разговоров дело не пошло. Отношения достаточно быстро вернулись на уровень переписки, а потом и вовсе затухли, причем во многом по инициативе Василисы. Поначалу Ванька недоумевал.

— Да некогда ей все как-то: работа, учеба, — отвечал он на настойчивые материнские расспросы.

— У твоей сестры тоже работа, учеба, однако и на Никиту времени хватает, — возразила мать.

— Голову твоему брату эта девица морочит, — авторитетно заявил мой Никита. — Или другого завела.

— Да нет у Василисы никаких парней, — обиделась я за подругу, слегка удивившись, с какой легкостью мой богатырь берется судить о незнакомых людях.

Если он и видел Василису, то только после концертов и мельком.

— Откуда ты знаешь? — пожал могучими плечами Никита. — Ты же не следишь за ней двадцать четыре часа в сутки.

В самом деле, Вася не относилась к тем, кто о каждом своем шаге докладывает. И только потом я поняла, что она моего бедного Ванечку просто пыталась защитить.

Тем временем в столицу по делам аффинажного предприятия и строительства завода по утилизации промышленных отходов пожаловал и Константин Щаславович. Впервые я с ним столкнулась осенью на одном корпоративе, куда он по Васиной рекомендации ангажировал наш ансамбль.

Девчонки, честно поднеся гостям хлеб-соль и исполнив во время вечера еще несколько величальных и плясовых, радовались дармовому угощению и прикидывали, куда потратить неплохую выручку с халтуры. А я не могла даже шампанским пропихнуть внутрь тарталетку с икрой, глядя, как рядом с «другом семьи» мрачнеет и тускнеет Василиса. Будто Константин Щаславович, точно Великий Полоз из сказа Бажова, хочет ее забрать в Подземный или, хуже того, загробный мир, где холодно и темно, и среди золотых слитков, переплавленных из старых разъемов и коронок мертвецов, вовек не увидишь живых цветов и солнца. Возможно, я просто надумывала, но к запаху дорогого парфюма бизнесмена примешивался тлен. Или это ветер с бульваров приносил дурманный дух прелой листвы?

— Не бери в голову. Это все из-за дел отца, — вымученно улыбнулась мне Василиса.

Только рыжие волосы, подчеркивая почти восковую бледность лица, пламенели тревожным пожаром, и в золото иного мира раскрашивала город подсвеченная фонарями желтеющая листва.

Потом я от Вани узнала, что профессор Мудрицкий отказался подписывать экологическую экспертизу очистных сооружений будущего завода.

Впрочем, тогда все отошло на задний план в суете будничного чередования лекций, семинаров, репетиций, разучивания новой программы и занятий с детьми. Вася, которая устроилась в музыкальную школу теоретиком, очень помогала мне с презентациями по творчеству русских и зарубежных композиторов. Я ей подкидывала частников, которых требовалось подтянуть по теории и сольфеджио.

Ноябрь закончился морозцем и снежком, а за вьюжным и снежным декабрем подошли и святки. В тот год на праздники мы с девчонками из ансамбля «наколядовались» от души. И мешки топорщились не только от бутафорской снеди.

Другое дело, что к концу святок нас уже и ноги еле носили, а перед сном от мелькания пестрых костюмов и рогожных масок ряженых рябило в глазах. Разухабистая коза потешно дрыгала копытами и норовила боднуть малахольного охотника с соломенной бородой. Гремучая помесь виноградий, щедровок и овсенек крутилась в мозгу, сплетаясь в причудливый ком благопожеланий и шуточных угроз, обретая новые, современные рифмы. «Не дадите нам варенье, вам отключат отопленье». Хорошо, что школьные утренники провели еще до Нового года. А где-то в промежутках мы с Васей и другие девчонки-студентки сдавали экзамены.

На Старый Новый год Константин Щаславич попросил нас устроить для зарубежных гостей интерактивную программу, посвященную русским традициям с колядками и святочными гаданиями.

— Повторяйте подблюдные. Покажем иноземцам обряд гадания под песню, — кратко обрисовал круг задач руководитель ансамбля.

— А ворожить-то кому будем? — старательно наплетая косы, уточнила Лера Гудкова. — Иностранным гостям?

— Ну почему только басурманам? — обиделась Валентайн Пьянзина. — Давайте друг другу тоже. Вдруг кому-нибудь принц на черном мерседесе выпадет.

— Губкозакатыватель тебе не подарить? — насмешливо смерил ее взглядом руководитель. — А валторниста своего беспортошного куда денешь?

Василиса в общем веселье участия не принимала и даже не корпела, как обычно, над своими конспектами, задачками по гармонии или расшифровками. Сидела в сторонке и то заплетала, то расплетала долгую рыжую косу, будто золото из нее мыла.

— Константин Щаславич мне предложение сделал, — поделилась она, чуть не плача, показывая мне дорогое кольцо с огромным бриллиантом чистейшей воды.

Поздравления застыли у меня в горле. Хотя Василиса ни словом не обмолвилась о своих отношениях с «другом семьи», по одному ее несчастному виду я поняла, что помолвки она хотела бы любым способом избежать.

Гадали мы с девчонками вроде бы и в шутку, однако меня не оставляло ощущение того, что, заглядывая за грань, мы бередим что-то неведомое и недоброе. Тем более что мы все прекрасно знали, к каким силам обращались, собравшись в бане, распустив волосы и сняв нательные кресты, наши предки и кто на самом деле мерещится в виде суженого в зеркальном мареве. Да и ключевая вода в блюде, куда девицы кладут перстни да сережки, выбегает на землю из исподнего кощного мира.

«Венчики-пошумельчики еще повисят, еще пошумят», — нагадали мне, и я лишь пожала плечами: за Никиту я пока замуж не рвалась. Следовало получить высшее образование, а там и о магистратуре подумать.

«В саночки со подрезами сесть к молодцу поехать к венцу», — повинуясь многолетнему порядку, пропела вместе с остальными бесшабашная Валентайн и зарделась, как нежная отроковица, после выступления с трепетом поведав, что они с валторнистом уже подали в ЗАГС заявление.

Руководителю нашего ансамбля свинка — золота щетинка принесла достаток в дом, иноземным гостям — благополучное возвращение домой. При этом гадали мы вроде бы по-настоящему, не забывая пожелания бедности или дальней дороги, тем более что в богатстве из нас мало кто и так жил, а разъезды да перелеты для любого артиста — дело привычное.

Вот только последнее самое страшное предсказание обычно оставалось неисполненным. Для этого мы клали в чашу лишнее украшение: специально купленное в качестве реквизита кольцо с приметной вульгарной стекляшкой. Исполнительница роли гадалки, которая из-под платка наши жребии из воды тянула, знала его наощупь. Но в этот раз что-то пошло не так. Подменный перстень вылетел вместе с исполняющей желания щукой, и шустрая Валентайн его объявила своим, благо наши гости заведомо не знали о том, что одной участнице не может выпасть два жребия.

Следующие песни пели нервно, почти на горле, будто перед выступлением наелись орехов или долго болтали на морозе. И я видела, как с облегчением вздыхают наши девушки, уже не разбирая, кому выпал ясен сокол, кому жирный кот, кому старый боров. Когда же дошло до последней страшной строфы, в чаше остался один единственный перстенек Василисы. Да не тот скромный с синим камушком, который, как я помнила, клала она, а вычурный золотой с кичливым бриллиантом от аффинажного короля.

«Золоты ключи они в землю ушли…»

Уж лучше бы мы все в тот миг голоса лишились! Уж лучше бы погас свет или началось землетрясение! Но Василиса все равно не хуже меня знала все песни венка, и, хотя побледнела так, что дальше, кажется, некуда, допела вместе с притихшими девчонками.

— Да что вы кукситесь? — стеклянным голосом проговорила она, спешно убирая постылый перстень в сафьяновый чехол. — Бабьих домыслов и предрассудков испугались?

Только из приоткрытой двери, откуда по сценарию праздника выбежали веселые ряженые, веяло замогильным холодом, будто под берестяными личинами вместе с нашими пацанами прятались не добрые духи-пращуры, от имени которых колядующие испокон веков вели речь, а костлявая злокозненная навь.

Впрочем, поначалу казалось, что мы и вправду надумываем и ничего не происходит. Только Василиса ходила словно в воду опущенная, и улыбки ее никто больше не видал. Девчонки недоумевали:

— Что это с ней? Уж не заболела ли?

— Неужели из-за этого злополучного предсказания, будь оно неладно?

— Да не из-за предсказания, а из-за сватовства!

— И чем ей этот Константин Щаславович не угодил? — качала бедовой головой Валентайн, которая в перерывах обсуждала с девчонками, как бы так выкрутиться, чтобы хватило на свадьбу и на поездку в эмираты. — Да кабы на меня такой олигарх посмотрел, я бы живым его не выпустила!

— Так бы и не выпустила, — прыснула в маленький кулачок Лера Гудкова. — Он же Бессмертный. Да еще и Ко Ще. Почти Кощей.

— Подумаешь, — пожала плечами Валентина. — Он же на стене не висит, а цепями если и гремит, то только золотыми. Да и никакой он не Ко Ще, а Ка Ща. Алфавит учить надо.

Уж лучше бы этот Константин Щаславович на стене висел.

Когда Ваня сообщил мне, что у профессора Мудрицкого сгорела лаборатория, в которой стоял компьютер с результатами экологической экспертизы, у меня как-то нехорошо похолодело в груди. При этом я слегка обиделась, почему это я должна узнавать такие новости от брата, а не от подруги. Впрочем, Василиса относилась к той породе людей, которые еще радостью готовы поделиться, а свою беду мытарят сами.

— Думаешь, этот аффинажный король постарался? — спросила я у брата на всякий случай.

— Да кто его знает? — сухо ответил Ваня. — Только зачем было жечь? Дубликаты-то экспертизы Андрей Васильевич все равно моему научному руководителю еще тем летом передал. Я ж тогда с конференции привез и все документы на флэшке, и даже часть образцов. И скажу я тебе, на этой стройке века, как выяснилось, не только экологической чистотой не пахнет, но и замышляется склад радиоактивных отходов, в том числе зарубежных урановых хвостов. Профессор Мудрицкий все доказательства собрал, собирался в суд подавать, а тут этот пожар.

— И до чего только люди не доходят ради денег, — покачала головой мама.

— Вы думаете, таким, как этот Бессмертный, деньги нужны? — со странным выражением усмехнулся Левушка, который заходил, чтобы отдать мне новую калюку для курской программы. — Он же золото откуда хочешь и так вытянуть может.

И опять я подумала, что Левушка примечает больше, чем другие.

— Ты, Маш, брату скажи, чтобы он лучше во все эти дела не ввязывался, — нахмурился Никита, задумчиво полируя меч. — И сам увязнет, и еще тебя в это болото затянет.

Я поблагодарила за совет, но Ване передавать его не стала. Понимала, что Никиту он просто пошлет, благо естественники знали адреса даже более точные, чем народники. Вот только и Андрею Васильевичу Мудрицкому, которого почти сразу после пожара еще и отстранили от должности в природоохранном ведомстве, старания Ванечки и его научного руководителя не особо помогли.

Когда Василиса летела домой, чтобы поддержать отца, Ваня хотел отправиться с ней, но она не позволила.

— Твой брат и так сделал для нас больше, чем многие другие, — с благодарностью пожала она мою руку. — Он же даже не представляет, какие силы помимо денег и влияния за всем этим стоят.

В столицу Вася вернулась с кольцом на пальце, тем самым обручальным, которое оказалось в чаше. Носила его постоянно, точно вовсе снять не могла. Учебу и работу она хоть и не забросила, но все задания выполняла будто на автомате, немного оживая только по пути домой на бульваре или, когда с девчонками выбиралась куда-то за город в лес, искренне радуясь наступлению весны.

— Ох, Машенька, заберет он меня скоро, — как-то раз с тоской поделилась она. — Чувствую, заберет!

Куда и кто заберет, я уточнять побоялась. Тем более, почти наверняка знала ответ. Хозяева нижнего мира жадны не только до золота, но и до жертв, а Василиса слишком сильно любила отца, да и не одного его. Профессор Мудрицкий брак дочери с аффинажным королем не одобрял, умолял разорвать помолвку. Несмотря на угрозы, он все-таки продолжил борьбу против захоронения урановых хвостов. Тем более что Ванин научный руководитель передал все необходимые документы. Константин Щаславович только посмеялся.

— Попомнишь, Андрюшка, свое упрямство, когда станешь разыскивать дочь среди твоих любимых земноводных.

Тогда мы не поняли, что означали эти слова. Да и как было понять то, что заведомо считалось несуществующим и невозможным.

После майских тихо подкралась сессия. Свободных классов не находилось даже в утренние или поздние вечерние часы. Чинный посольский квартал Поварской оглашался доносящимися из каждого окна фортепианными пассажами, флейтовыми трелями, бравурными ариями и задорными песнями. Мы с хором готовили Купалу, и этой же идеей загорелся руководитель ансамбля. Тем более что Константин Щаславич просил уважить каких-то солидных англичан.

«На гряной неделе русалки сидели», — вытягивали мы с девчонками на брянский напев, сняв пояса, распустив волосы и украсив их венками из искусственных цветов. Потом эти бутафорские цветы долго напоминали мне кладбище.

Василиса-Русалка стояла особняком в белой посконной рубахе исцельнице, отличающейся от наших алых купальских не только цветом, но и отделкой. Понятно, что на вертикальных кроснах холстину для нее никто не ткал, да и широкие, длинные, точно лебяжьи крылья, рукава только выглядели цельнокроеными. И на наших рубахах вышивки заменяла купленная в оптовом магазине тесьма. Да и плясали мы не у священных ракит, а возле декоративного пруда с карпами в фешенебельном загородном парк-отеле. А костер, в который по сценарию превращалась Русалка, вообще работал на батарейках.

Вот только Василиса, заламывавшая в кругу опутанные веревками руки, белее посконной рубахи, с рассыпавшимися по плечам пламеневшими купальским костром волосами, выглядела совершено взаправдашней жертвой. И не ярому Солнцу, для которого языческие предки приводили на Купалу невест, а хозяину Нижнего мира Велесу Ящеру или Морскому царю. И плясала она в центре круга, глядя поверх наших голов в закатные небеса, точно в последний раз.

— Девочки, никто не видел Василису? — хватились мы после выступления.

И растерянно замолчали, глядя друг на друга. И вроде бы в тот момент, когда Русалка-жертва превращалась в костер, я, Валентайн и Лера, плясавшие в центре круга, переодели Васю в алую купальскую рубаху. По сценарию Русалка, незаметная для зрителей, занимала место среди других участниц хоровода, как делали еще в старину во время купальских игрищ, когда человеческую жертву заменили брага и каравай. Но куда она делась потом? Тем более, сумка и все ее вещи, включая телефон и одежду, остались в артистической.

— Да ладно вам, — отмахнулся от нас руководитель ансамбля. — Где-где? Небось в каком-нибудь люксе для новобрачных с женихом. Я что, буду все номера обыскивать?

Вот только на ресепшене, куда мы все же обратились, сказали, что Константин Щаславович уехал сразу после выступления. И в его машину, помимо водителя и охранника, который нес контейнер с какой-то рептилией или амфибией, никто больше не садился.

Как и следовало ожидать, Василису мы не нашли ни на следующий день, ни через неделю. Не видели ее и у столичных знакомых. Домой она тоже не приезжала. Профессор Мудрицкий написал заявление в полицию. Возбудили дело. Всех нас несколько раз вызывали к следователю. Но никаких концов отыскать не смогли, хотя по наводке профессора обшарили все водоемы в окрестностях парк-отеля и даже провели обыск в особняке Бессмертного.

Безутешный Андрей Васильевич уехал домой и лишь иногда переписывался с Ваней по поводу его курсовой. Константина Щаславича мы тоже больше не видели, и руководитель ансамбля под наши неодобрительные взгляды тихо вздыхал: какую бизнесмен подкидывал денежную халтуру! Василисе достаточно быстро нашли замену: жизнь-то продолжалась. В Академии к концу осени объявление о розыске сняли. Что людей пугать. Траурных церемоний тоже не проводили: тела ведь так и не нашли.

И вот теперь почти год спустя Василиса неведомо откуда объявилась в соседней комнате, с жадностью утопающего покрывая поцелуями губы моего брата и безуспешно пытаясь его добудиться. А в пустом аквариуме лежала пестрая лягушачья шкура.

— Василиса! Вася! Да как же это возможно? Откуда ты тут? Мы ж тебя обыскались!

Эти слова невысказанными застыли у меня на губах, внезапно сделавшихся неподатливыми, словно после заморозки. Да что там губы, все тело налилось свинцом, не давая мне даже пошевелиться.

И в этот момент на моей кровати тревожно мяукнул Тигрис. Я отвлеклась буквально на миг… и наваждение пропало. Когда я вновь глянула в зеркало, Василисы я уже не увидела. Луну на небе сменили нежные краски майского рассвета. Иван продолжал спать как младенец, а в аквариуме понуро сидела малагасийская радужная.

Я осторожно встала, погладила Тигриса, решительно сгребла в охапку разнежившегося на моей постели питона и на цыпочках прошла в комнату брата. В предутренних сумерках обстановка выглядела обыденной и привычной. Только в воздухе витал легкий аромат любимых Василисиных духов, и на Ваниной подушке золотой цепочкой завивался длинный рыжий волос.

Водворив питона и игуану на их законные места, я вернулась к себе, выключила компьютер, разделась, легла, обнимая мурчащего Тигриса, и заснула как убитая. Проснулась я чуть раньше брата и отправилась на кухню готовить завтрак. Хотя мама, уехав с Петькой на дачу, заботливо оставила в холодильнике котлеты и борщ, я решила пожарить оладушки. Готовка и прочие хозяйственные хлопоты всегда помогали мне отвлечься от переживаний или собраться с мыслями, а сегодняшняя ночь давала немалую пищу для размышлений.

Доставая продукты, я невольно опять вспомнила о Василисе. Вернее, даже не о ней самой, а о японских панкейках ее приготовления, воздушных и пушистых, точно облака над Фудзиямой. Каждый раз, когда мы с девчонками навещали Васю в общежитии, она готовила для нас этот пользовавшийся бешеной популярностью десерт. Хотя подруга подробно объясняла тонкости рецептуры, повторить мне так и не удалось ни разу. А ведь я не только жарила сырники или блины, но и пекла торты, безе и эклеры.

Вот и сегодня вроде бы белки с сахарной пудрой поднялись до требуемых пиков, и само тесто получилось воздушное. Однако в процессе выпечки что-то пошло не так. То ли по феншую день сегодня не благоприятствовал, то ли я что-то упускала в рецепте, то ли руки мне приделали не с той стороны. После трех безуспешных попыток добиться под крышкой нужного объема я психанула. Налила масло и быстро русифицировала японский изыск. Получилось неплохо, особенно со сметаной и джемом. Только Иван находился сейчас не в том состоянии, чтобы что-то оценить.

— Ой, Маш, я такой сон сегодня видел! — вместо доброго утра сообщил он мне с блаженной улыбкой, украсившей его разрумянившиеся щеки милыми ямочками.

Через миг, впрочем, его лицо помрачнело.

— Жалко, что это был всего лишь сон.

Мне хотелось ему сказать, что не сон это был вовсе. Все происходило наяву, только ты спал, как зачарованный. Но я откуда-то знала, что, если проболтаюсь, сделаю хуже. Никите я тоже решила ничего не говорить. Мой богатырь хоть и изучал самый сказочно-былинный период нашей истории, но имел совершенно материалистический взгляд на жизнь. А Левушка, единственный, с кем бы я не побоялась поделиться, как назло, уехал на конкурс. И не куда-нибудь, а в Бразилию. Где много диких обезьян. С другой стороны, чего бы ему туда не ехать. В отличие от нас с братом, он в этом году еще не сдавал госов и не писал диплом.

Впрочем, хотя время сдачи экзаменов неуклонно приближалось, я не просиживала ночами над книгами и не срывала голос, пытаясь в последний момент выучить программу. Дипломный реферат я написала еще зимой. Сборник песен оставалось довести только по мелочам, да и то это научный руководитель больше уже придирался. А хоровую программу мы готовили целый год, взяв за основу сказку про Жар-птицу.

Поэтому, оставив Ивана повторять молекулярную биологию, в которой, как мне казалось, он шарил едва ли не лучше профессоров, я после репетиции со спокойной совестью отправилась на свидание с Никитой.

— Слушай, тут такое дело, мне надо одну вещицу у знакомого кузнеца забрать, — замялся мой богатырь, придирчиво глядя на мою розовую кофточку с жабо и серые брючки-дудочки. — Тут недалеко.

— Ну не только же мне слушать о способах ковки и закалки мечей, надо и своими глазами глянуть, — примирительно улыбнулась я, устремляясь вслед за Никитой в переплетение арбатских переулков. — Надеюсь, молотом махать и меха раздувать меня там не заставят?

Никита облегченно улыбнулся, уверенно сворачивая с бутафорски парадного старого Арбата в неказистый внутренний двор-колодец, в котором среди ржавой арматуры и труб притулилось засохшее дерево, устремившее голые ветви в небеса.

— Да какой там молотом махать! Он тебя, думаю, и к горну близко не подпустит.

Мастерская расположилась в подвальчике возле одной из бесчисленных сувенирных лавок, куда кузнец дядя Миша поставлял часть своей продукции. Впрочем, в основном он работал на заказ, создавая эксклюзивные клинки для богатых клиентов или снабжая реквизитом ролевиков и реконструкторов. Вот и сейчас на наковальне, проходя последнюю доводку, лежал добрый каролинг с характерной формой рукояти и необычным узором на лезвии. Уж насколько мало я разбиралась в холодном оружии, а меч с самого начала впечатлил меня совершенством формы и ощущением исходившей от него силы.

— Ну что, Марья-Царевна, решила взглянуть на меч-кладенец? — словно старую знакомую приветствовал меня кузнец, насмешливо глядя из-под кустистых бровей. — Не время еще. Твой богатырь хоть родился, а на бой не сгодился. А кудеснику меч и вовсе не нужен, когда у него дудочка волшебная есть.

И кузнец почему-то указал на Левушкину свирель, которая торчала из моей сумки. В рожечники и жалеечники я не записывалась. На этих инструментах играли в основном ребята. Но несложным наигрышам на свирели Левушка меня научил, и в дипломном спектакле я аккомпанировала одной из сокурсниц, готовившей на гос программу из трех сложнейших белгородских хороводных песен.

— Чей это заказ, дядя Миша? — потянулся к клинку Никита.

Мастер бесцеремонно его отстранил.

— Чей-чей, — проговорил он ворчливо. — Кому по руке придется нечисть костлявую бить, того и будет.

— Опять ты, дядя Миша, со своими сказками про мечи-кладенцы и хранителей забытых гробниц, — недовольно хмыкнул Никита. — Бабьи россказни это все. А мечи из курганов добывали, поскольку болотное кричное железо никогда не взяло бы привозной индийский булат.

— Сказка ложь, да в ней намек, — покачал кудлатой седой головой кузнец, в свете пылающего горна и вправду походивший то ли на древнего хранильника, создателя заговоренного оружия, то ли и вовсе на вершителя людских судеб. — А ты, Марья-Царевна, за то, что уважила старика, не погнушалась платье красное сажей испортить, держи мал подарок.

И он протянул мне толстую стальную спицу с витым навершием, в центре которого угадывалась фигурка лягушки.

Вечером дома меня ждал озадаченный Иван, застывший в коленопреклоненной позе возле аквариума малагасийской радужной, точно буддийский монах перед ступой. Я даже испугалась, что с Василисой, то есть с лягушкой, случилась беда, но брат меня успокоил.

— Да понимаешь, какая ерунда, — нахмурился он. — Сегодня после зачета позвонил я своему другу из юннатского кружка. Спросил, когда и куда привезти дискуса, которого я ему обещал взамен лягушки. А он ничего не понимает. Какая, мол, лягушка. Я тебе ничего не передавал.

— Ну, знаешь, сейчас сессия, — пожала я плечами, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Люди самих себя забывают. А тут лягушка. Тем более, ты ж говорил, ему ее тоже подарили. Не переживай. Вспомнит. А нет — невелика беда. Ну не выбрасывать же ее. Тем более, обратно он все равно ее не примет.

Перед сном я решила поставить на зарядку свой планшет, который вконец заюзал установивший туда игры Петька. Пролистав уведомления, я обнаружила, что вчера ночью, пока я расшифровывала песни, кто-то заходил с лежавшего в комнате братьев устройства в аккаунт Василисы. Хотя переписку подруги в соцсетях после ее исчезновения просматривали в поисках зацепок следователи, учетную запись блокировать не стали и страницы не удалили в надежде, что, если она жива, то как-нибудь выйдет на связь. Поэтому я решила ей написать.

«Вася, ты как? Как ты к нам попала? Чем я могу тебе помочь?»

Собственно, эта запись почти дублировала сотни других, которые оставляли мы с подругами, пока еще надеялись ее найти. И все же этой ночью я боялась лечь, чтобы не пропустить ответ, но, прикорнув на минутку, так и проспала до утра. Разбудил меня восхитительный запах оладушек с кухни. Я даже спросонья подумала, что вернулась мама. Ваня еще спал, прижимая к щеке специально оставленный мной в его комнате халат. Лягушка сидела в аквариуме. На окне зачем-то стояла банка соли для ванны, а подаренная кузнецом спица оказалась воткнута в косяк над дверью.

«Ничего не говори ивану никому ничего немговори», — гласило краткое сообщение от подруги.

Судя по опечаткам, отсутствию заглавных букв и знаков препинания, Василиса торопилась, явно опасаясь слежки. Размышляя, что все это значит и для чего подруге могли понадобиться спица и соль, я прошла на кухню. Оладушки мне не пригрезились. На блюде ровной пухлой стопочкой лежали фирменные Василисины японские панкейки. Оставалось заварить чай и достать из холодильника варенье, сметану и мед. Вот только, хотя мой рот наполнился голодной слюной, я точно знала, что есть мне это ни в коем случае нельзя.

В привороте я, конечно, смыслила мало, никогда им не занималась. Никита и без того пользовался любым моментом, чтобы запустить руки мне под блузку или куда ниже и прозрачно намекал, что, кабы до окончания его магистратуры мы родили двоих детей, ему бы не пришлось думать, как от армии откосить. При этом я точно знала, что эти оладушки, а вернее, панкейки, Василиса приготовила специально для моего Вани. Привораживать нашего Царевича, конечно, не требовалось. Он после Василисиного исчезновения на других девушек просто смотреть не желал, но кто знает, а вдруг это приворотное печево должно было помочь моей бедной подруге сбросить лягушачью шкуру? В сказке царевна-лягушка тоже что-то пекла. И почему именно для царя, а не для его сына?

— У нас что, опять оладушки? Совсем ты меня, Маш, разбаловала! — заглянул на кухню мой Иван, сонно потягиваясь и зевая не хуже Тигриса и игуаны.

— Ты кушай, Ванечка, кушай! — засуетилась я вокруг брата, наливая в его любимую кружку чай, подкладывая варенье и воровато пряча бутерброд, который не успела еще заглотить. — И никакие это не оладушки, а японские панкейки. Помнишь, я тебе рассказывала.

— Ну да, их Василиса умела готовить, — снова посерьезнев, подтвердил Ваня, который во время поездки на конференцию, видимо, тоже пробовал коронное блюдо моей подруги. — У тебя получилось очень похоже, — добавил он, о чем-то задумавшись и вспоминая то, что казалось ему сном.

Когда я собиралась на работу, позвонил суетливо-радостный руководитель ансамбля.

— Захвати поневный комплекс, Левину свирель и ноты белгородской программы. Встречаемся у метро Тушинская.

— А что за срочность такая? — не поняла я.

— Благодетель наш вернулся, — захлебнулся радостью руководитель ансамбля. — Константин Щаславович.

Я едва не выронила сумку под грустное протяжное кваканье малагасийской радужной.

— Что случилось? — всполошился Иван, от которого не укрылось мое смятение.

Еще бы. У меня от страха даже губы побелели. Пришлось ему рассказать про важного заказчика.

— Я поеду с вами, — решительно засобирался мой брат.

— В качестве кого? Ты же двух нот связать не можешь! Я бы тебе даже бубен не доверила!

Оправившись от шока, я попыталась отшутиться.

— При чем тут бубен? — слегка обиделся Иван, которого обычно задевали мои замечания относительно его музыкальных способностей. Тем более, он же не дразнил меня за то, что я из всего курса химии вынесла только реакцию нейтрализации. — Еще не хватало, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

— Да кому я нужна? — резонно заметила я, укладывая в чехол белгородскую рубаху с машинной имитацией браного черно-белого узора. — Наш отец, к счастью, никаким аффинажным королям еще дорогу не переходил. Да и с урановыми хвостами, ты сам мне говорил, что-то там застопорилось. Если хочешь, я с собой Никиту позову, а ты лучше к экзамену готовься. Не представляю, как можно всю твою биологию на память выучить.

На самом деле я хотела, чтобы брат присмотрел за Василисой. Трудно сказать, каким путем, волей какой стрелы попала в наш дом лягушка-путешественница, но Константин Щаславович приехал в столицу именно сейчас не случайно.

Никите я все-таки позвонила, но мой богатырь, как назло, оказался занят на каком-то мероприятии от своего клуба. Меня аж досада взяла: нашел время и место махать для китайцев мечом! С другой стороны, много ли навоюешь даже каролингом против бизнесмена и его охраны. А уж о Ванечке моем и говорить нечего.

Впрочем, Константин Щаславович, которого сегодня сопровождал целый эскорт гламурных девиц самого фотомодельного вида, сделал вид, что меня не узнал. И только во время белгородского наигрыша сидел с таким кислым видом, будто я не на свирели играла, а сверлила ему по живому больной зуб.

В перерыве ко мне подкатила одна из девиц, своим горящим золотой чешуей коктейльным платьем и накачанными губами похожая на Ваниного вуалехвоста. Вот погоди, девонька, натешится с тобой Константин Щаславович, и поплывешь у него рыбкой на посылках. Хотя, с другой стороны, судя по отсутствию мысли в глазах прелестного создания, возможно, она на самом деле появилась на свет где-нибудь в тропическом водоеме или аквариуме.

— Какая милая дудочка! — жеманно улыбнулась мне девица. — Не могли бы вы мне ее уступить?

С видом существа, которое деньги считать не просто не привыкло, но и никогда этому не училось, она вытащила из усыпанной стразами (или бриллиантами) сумочки и протянула мне солидную пачку стодолларовых купюр. Хотя стоявшая рядом Валентайн от такого неслыханно щедрого парнаса едва в обморок не упала, я сделала вид, что сумма, в разы превышающая мою месячную зарплату, для меня дело привычное.

— Извините, девушка, — демонстративно убирая свирель в чехол, отрезала я. — Реквизит казенный. Не продается. Если интересуетесь, могу дать контакт мастера.

Девица ретировалась, поджав насандаленные губы, а в трюмо артистической мелькнуло раздосадованное лицо Константина Щаславовича. Вот только в других зеркалах почему-то отражались не румяные физиономии моих товарок по ансамблю и не лепнина потолка бывшей дворянской усадьбы, в которой мы проводили нынешнее мероприятие, а что-то страшное и потустороннее, похожее на темный непролазный лес или подземелье. Или это у меня слишком разыгралось воображение.

Домой добралась я без приключений и Ване про эпизод со свирелью рассказывать не стала. Тем более, он снова выглядел озадаченным.

— Да понимаешь, кажется, это какой-то глупый розыгрыш, — нахмурился он с прямо-таки детской обидой. — Теперь кто-то дал объявление, будто я малагасийскую радужную продаю. Уже третий человек звонит. И предлагают просто неприличные деньги. Котята снежного барса на черном рынке столько не стоят.

Я попыталась обратить все в шутку, но получилось не очень удачно, а тут еще и Тигрис, прыгнув за какой-то ночной птицей на подоконник, рассыпал оставленную там со вчерашнего вечера соль. Вообще пушистый любимец вел себя достаточно странно. Носился по квартире, оставлял везде метки, вздымал на загривке шерсть и утробно урчал, как в тот раз, когда на участок заползла выдворенная Ваней в лес гадюка.

Я побежала за тряпкой и веником с совком, чтобы поскорее прибраться: все-таки мама говорила, что рассыпанная соль — это к ссоре. Но Тигрис принялся вырывать у меня из рук тряпку, да и просто делал все, чтобы не подпустить к окну. Я собиралась его приструнить, но случайно глянула на аквариум с лягушкой. Василиса, то есть малагасийская радужная, смотрела на соль с таким видом, с каким, вероятно, наши предки в ожидании очередного ордынского набега озирали городские стены.

Я смутно припомнила, что соль специально рассыпают, дабы не пустить в дом костлявую навь и нечисть. И с этой же целью над дверью втыкают спицы.

После полуночи, когда уже совсем стемнело, а Иван опять видел десятые сны, совершенно ясное, сияющее крупными майскими звездами небо заволокла мгла. На нашей улочке внезапно погасли все фонари, а над крышами притихших, точно вымерших многоэтажек поднялись зеленоватые всполохи, напоминающие северное сияние или далекие грозовые зарницы, но какие-то блеклые, недобрые, совершенно не похожие на живой огонь или неистовство атмосферного электричества. Выползая из слепых глазниц подворотен и прогалков между домами, они, неуклонно приближаясь, давили безмолвием. Казалось, из не засыпающего ни на миг города изъяли весь звук. Такой мертвой тишины я не слышала даже на кладбище. В воздухе запахло не озоном и даже не вездесущим городским аммиаком, а промозглой сыростью, к которой примешивались тяжелый дух перегноя и сладковатый запах тлена.

Я поспешно закрыла окна и на всякий случай рассыпала соль по всем подоконникам. Иван спал так крепко, что даже не пошевельнулся, когда я достаточно громко прихлопнула оконную раму. Малагасийская радужная внимательно следила за мной.

Мне очень не хотелось оставлять брата одного, но тут в моей комнате истошно заорал Тигрис, и я поспешила туда. Бедный кот, вздыбив шерсть, стоял на окне, охраняя Левушкину свирель, а по находящемуся на высоте седьмого этажа подоконнику с той стороны шарили чьи-то белесые руки с длинными черными ногтями.

Я сгребла кота и дудочку в охапку и забралась с ногами на постель. Не решаясь даже глянуть в сторону окна, я боролась с иррациональным желанием распахнуть фрамугу, смахнуть соль, вытащить спицу и впустить того, кто пришел, чтобы забрать свирель и вернуть Василису. О том, что происходило в комнате брата, я не могла даже догадаться. Зеркало в прихожей показывало ту же жуть, какую я видела днем в трюмо артистической, а мертвенное безмолвие ночи разрезал глухой скрежет. Будто кто-то, взяв дом в плотное кольцо враждебной холодной магии, царапал когтями стекло, пытаясь пробраться внутрь.

Когда в соседней комнате что-то громыхнуло, и к скрежету прибавились звуки борьбы и сдавленные женские стоны, я подскочила на кровати, понимая: надо что-то делать. Вопрос только, что? Сначала мой взгляд упал на решающий большинство современных проблем верный помощник смартфон. Вот только кому сейчас звонить? Никита все равно не успеет, да и не поверит, даже если я попробую объяснить. Мама на даче, отец на раскопках, Левушка вообще где-то в Бразилии. Иван спит в соседней комнате и хорошо, если спит.

Тигрис завозился на постели, теребя тесемки чехла, где лежала свирель, и я мигом припомнила белгородский наигрыш, который ох как не понравился Константину Щаславичу. Да и с чего бы это золотая рыбка предлагала мне сокровища морского царя за простую продольную флейту, с которой начинают обучение все духовики? Их же в любом музыкальном магазине навалом. Может быть, потому, что дудочку по дедовским чертежам и наметкам сделал Лева? Я понимала, что играть на свирели в два часа ночи не самая лучшая идея. Тем более, я ни разу не считала себя Луи Армстронгом. И все же, услышав уже даже не сдавленный, а вполне отчетливый женский вскрик, я поднесла свирель к губам и, пожирая взглядом зеркало в прихожей, заиграла белгородский наигрыш.

С некоторым облегчением я разглядела, как в зазеркалье рассеялась тьма. Потом из мрака проступили очертания Ваниной комнаты. Вот только от увиденного мне захотелось бросить все и спрятаться хоть в ванной, хоть в холодильнике. Более надежных мест в квартире не существовало. Возле окна, в неестественной позе распластавшись по стеклу, стояла растрепанная нагая Василиса. Что-то уродливое и костлявое, отыскав несуществующую дырочку между стеклопакетом и бетонным проемом окна, исхитрилось пробраться внутрь, минуя соляной заслон.

Закогтив до кровавых следов мою бедную подругу, оно, несмотря на отчаянное сопротивление, протащило ее по всей комнате и теперь пыталось забрать с собой в освещенный зелеными потусторонними всполохами ледяной сумрак. И последним самым абсурдным штрихом этого кошмара выглядел мой Ванечка, который продолжал крепко спать. В том, что эта дрема навеяна недоброй волшбой, сомнений не оставалось.

Я заиграла громче и бодрее, стараясь не сбить дыхание и не грохнуться от напряжения в обморок. Мерзость задрожала и стала истончаться, но черные уродливые когти по-прежнему тянули отчаянно сопротивлявшуюся Василису к окну, а мне уже не хватало сил.

«Ванечка, милый, проснись!» — мысленно умоляла я, продираясь сквозь радужную рябь перед глазами. У меня немели губы, легкие отчаянно пекло. Я ощущала себя то ли заклинателем змей, то ли крысоловом, которому нельзя прервать наигрыш просто потому, что иначе его разорвут. Хотя я не могла видеть, что происходит за моим окном, я чувствовала парализующий холод, который пробирался все ближе, пытаясь дотянуться до шеи.

— Ваня! Ванечка! Проснись!

Это уже истошно закричала Василиса. Я не знаю, то ли она сумела сбросить с шеи невидимую ледяную петлю, то ли обрела голос от звуков Левиной свирели.

— Василиса! Любимая! Где ты?

Ванечка, словно выбираясь из тлетворных пут, рывком сел на постели, увидел Василису и, путаясь в одеяле, метнулся к ней.

Он успел ее не просто коснуться, но, оставляя на ее коже кровавые борозды, буквально вырвал из страшных когтистых лап в тот миг, когда свирель с протяжным звоном треснула в моих пальцах. То ли я ее так сжала, то ли вмешалась потусторонняя жуть. В глазах у меня потемнело, и я мешком осела на постель, возле которой все это время стояла.

Когда же я вновь обрела способность чувствовать и видеть, в окно лился солнечный свет позднего утра. Ваня громыхал сковородками на кухне, пытаясь пожарить яичницу.

— Совсем наши питомцы распоясались, — сообщил он мне, заботливо наливая чай и накладывая слегка подсушенную, но вполне съедобную глазунью. — Тигрис разнес по всем комнатам соль. А скотина питон забрался в аквариум и чуть не сожрал лягушку. В последний момент ее из его пасти вырвал. Чуть швы не пришлось накладывать бедной.

Я чуть не подавилась яичницей и, отставив тарелку, поспешила к Ивану в комнату. Тигрис обиженно сидел на окне, с которого брат убрал остатки соли. Лягушка и ни в чем не повинный питон грустно сидели в своих аквариумах. Похоже, Василисины наговорные панкейки помогли Ивану откликнуться на ее зов и проснуться. Но увидеть то, что происходило на самом деле, он не смог. А что если это, наоборот, мне все пригрезилось? Случается же, что на фоне перегрузки студенты сходят с ума.

И в этот момент у брата зазвонил телефон.

— Лева вернулся! — даже не прикрыв микрофон, с сияющей улыбкой сообщил Иван. — В гости набивается!

— Проси! — на судорожно сжатых челюстях спешно кивнула я и заметалась по кухне, проверяя имеющиеся на борту продукты, чтобы собрать для дорогого гостя какое-никакое угощение.

Мамины котлеты и борщ мы с Иваном доели, но в заморозке как раз на такой случай лежала куриная грудка, в холодильнике имелся резервный набор нарезки и сыра, а Ваня по моей просьбе только накануне принес пакет картошки и овощи.

— Вы извините, ребята, что пришлось вас стеснять, — с порога начал Левушка, бережно устраивая на обувной тумбе футляр с инструментом, стоившим как приличная иномарка. — Просто мои с дачи только вечером вернутся, а я в аэропорту обнаружил, что у меня нет ключей. Вообще-то я должен был прилететь завтра, — продолжал он следом за гобоем занося небольшой чемодан и аккуратный портплед с концертным костюмом. — Но тут мне предложили стыковочный рейс с пересадкой в Цюрихе, а у меня еще после весенней поездки с оркестром Академии остался Шенген.

Я слушала старого друга с блаженной улыбкой облегчения на лице, хотя почему-то не верила ни единому его слову. Чопорный Цюрих, в котором Лева в прошлом году целый месяц стажировался, явно не стоил того, чтобы на день раньше из Бразилии улетать. Тем более что помимо шумного Рио, в котором проходил конкурс, где Лева ожидаемо завоевал первое место, иностранных участников возили не только в футуристическую, хотя и слегка потускневшую столицу, но и в настоящую индейскую деревню, расположенную в джунглях Амазонки.

Услышав про заповедный край влажных экваториальных лесов, где с самого детства мечтал побывать, мой Иван аж затрясся от возбуждения и приступил к Левушке с расспросами, что да как.

— Сейчас все покажу, — кивнул тот, доставая мобильник и расчехляя зеркалку. — Фотографиями твоих любимых земноводных и птиц забил почти всю карту памяти. Я таких буйных расцветок в жизни не видел. Жаль только, привезти никого не смог.

— Карантинные правила, — понимающе кивнул головой Иван.

— Да у вас тут, смотрю, и так пополнение, — заметил Левушка, заглядывая в комнату моего брата.

Иван тут же просиял, забыл про карту памяти, которую собирался извлечь из фотоаппарата, и принялся в подробностях рассказывать историю появления новой обитательницы нашего домашнего мини-зоопарка.

— И что ты думаешь, мало питону показалось кормовых мышей, так он еще решил на редкую амфибию поохотиться! — пылая праведным гневом, в красках расписывал Иван свою версию ночных событий.

— Что, ты прямо из пасти ее вытащил? — сочувственно кивая, поинтересовался Левушка.

— Ну, я не разглядел, там темно было, — стушевался мой Иван. — Там что-то длинное и бледное тянуло ее к окну, — продолжил он уже менее уверенно.

— Лягушку? — уточнил Левушка.

Иван задумался.

«Неужели вспомнил?» — мелькнула у меня шальная надежда. Но Лелю-то нашему откуда все известно? Он еще и наводящие вопросы задает. Впрочем, Лева с самого начала смотрел на малагасийскую радужную с таким видом, будто не только знал, кто скрывается под пестрой лягушачьей шкуркой, но и догадывался о том, что все эти дни тут у нас происходило. С другой стороны, почему будто? Когда я принесла чистое полотенце, чтобы гость хоть умылся с дороги до того, как Ваня начнет его пытать по поводу фауны бассейна Амазонки, я услышала, как Лева потрясенно бормочет:

— Неужели все-таки получилось? Ну, дон Оттавио, ну, мастер. Покрепче наших якутских будет.

О ком идет речь, я спрашивать не стала, тем более что Левушка и сам все рассказал, когда, отдав должное куриному антрекоту в кляре, жареной картошке с лучком и салатику, показывал нам с Иваном фотографии из поездки.

— Так он и вправду настоящий шаман? — не смогла сдержаться я, с трепетом пересматривая записанный, по словам Левушки, специально для меня танец дождя.

— Вообще дон Оттавио совмещает жреческие и административные функции, — без тени улыбки пояснил Лева. — У него в хижине даже спутниковый телефон есть, поскольку мобильная связь в такой глуши недоступна.

— Да как ты в эту деревню вообще пробрался? — удивился Иван, узнав местоположение обиталища дона Оттавио по карте. — Там же, судя по всему, совсем не туристическое место.

— Это все мой однокурсник Виктор Солинас, — пояснил Лева. — Ты, Маш, наверняка, тоже его не раз в Академии встречала.

Я кивнула, мигом вспомнив смуглого низкорослого скрипача с медальным профилем и характерной индейской внешностью.

— Дон Оттавио — его дедушка, — продолжал Лева. — Виктор меня пригласил, и я, конечно, не смог отказаться.

Для меня в этой истории с однокурсником и дедушкой-шаманом опять, с одной стороны, многое не сходилось, но с другой — кое-что становилось на свои места. Конечно, я не могла взять в толк, зачем ехать в Бразилию, чтобы найти знающего шамана. Разве что «наши якутские», о которых невзначай упомянул Лева, могли и отказаться, просто испугавшись связываться с аффинажным королем. Да и после борьбы советской власти с пережитками прошлого, говорят, там одни черные колдуны и остались.

Вот только какое отношение к миру древней почти забытой волшбы имел Ванин одноклассник и наш общий друг, гобоист из симфонического оркестра, которому даже на народном творчестве почти не рассказывали о магической составляющей календарных и семейных обрядов? Глянув на всклокоченную после душа светловолосую голову Леля, его совсем выгоревшие на Амазонском солнце золотистые брови и облупленный чуть вздернутый нос, я вспомнила, что в роду у Левушки были мокшане. Он даже язык немного знал, и благодаря ему я записала на Мещере несколько интересных образцов мордовского фольклора. И как он сразу понял, что не стоит тревожить затерянную в заповедном лесу домовину.

Впрочем, сейчас Левушка выглядел совершенно обычным сверстником. Сидел на диване и, пока Ивана отвлек звонок кого-то из однокурсников, рассеянно чесал за ушком млеющего от удовольствия Тигриса.

— Молодец, бродяга, настоящий Велесов зверь, — тихонько приговаривал Лева, попеременно глядя то на меня, то в сторону аквариума с малагасийской радужной. — За девочками присмотрел, от беды уберег. И дядя Миша вовремя со спицей подсобил. Хоть какая-то защита.

Поймав мой недоуменный или слишком уж понимающий взгляд, Лель оставил урчащего кота на диване и потянулся к чемодану.

— Чуть не забыл! Я же вам всем подарки привез!

Помимо стандартных магнитиков, настоящего бразильского кофе и футбольного мяча для Петьки, Левушка аккуратно распаковал причудливого вида индейские амулеты и необычного плетения ловец снов, который немедленно подвесил в изголовье над Ваниной кроватью.

— Да зачем мне эти девчачьи фенечки, — запротестовал Иван. — И так Тигрис спать мешает со своим ночным тыгыдыком, а ты хочешь, чтобы он начал по моей подушке прыгать за перышками охотиться?

У меня чесался язык высказать брату, что его даже пушкой не разбудишь. Так можно самое главное в жизни проспать. Но я догадывалась, что Иван тут не виноват.

— Не обижай дона Оттавио, — умоляюще глянул на друга Левушка. — Это его подарок. К тому же я повесил на такой высоте, куда Тигрису с твоей подушки просто не допрыгнуть, и он это знает.

Для меня Лева привез пинкильо — тростниковую поперечную флейту южноамериканских индейцев.

— А у меня свирель твоя белгородская сломалась, — пожаловалась я, даже забыв поблагодарить за подарки и чувствуя, как у меня предательски начинают дрожать губы и подгибаться коленки.

— Вот это силища! — нахмурился Лева, разглядывая обломки.

Я собиралась без утайки поведать, как все произошло, но губы меня не послушались, а в коленях началась предательская слабость и дрожь. Левушка не дал мне упасть: подхватил, привлекая к себе. Я словно ждала этого момента, чтобы разрыдаться, прижимаясь к Левушкиной груди и выплескивая все страхи, которые накопились за предыдущие дни. С каждым новым всхлипом я чувствовала, как колоссальное напряжение от пережитого этой ночью кошмара меня потихоньку отпускает. Левина майка с эмблемой бразильской сборной по футболу успокаивающе пахла вербеной и какими-то другими травами, от рук исходило целительное тепло.

— Ну, будет, будет, — успокаивал меня Лева. — Теперь Он сюда больше не сунется.

— Он твою свирель сначала пытался у меня купить, а когда я отказалась, страшно рассердился, — в перерывах между всхлипами все-таки рассказала я, не уточняя, о ком идет речь, но точно зная, что Левушка меня поймет.

— Правильно, что не отдала, — кивнул он, осторожно, как будто баюкая, проводя ладонью по моим волосам. — И с солью вы хорошо придумали, только вам пришлось этой ночью столкнуться с такими гостями, каких и ладаном не каждый раз отпугнешь.

Брат смотрел на нас с недоумением, явно не понимая, с чего это я устроила истерику из-за какой-то дудочки. Поймав взгляд друга, Лева с легкой улыбкой отстранился и мягко, но настойчиво отправил меня в ванную. Хорошо, что я решила не краситься. К распухшему носу мне только потекшего макияжа не хватало.

Когда же я вернулась, Иван рассматривал фотографии животного мира Амазонки, увлеченно определяя виды пресмыкающихся, земноводных и непуганых птиц. В это время Левушка упругой походкой ягуара на охоте прохаживался вдоль наших окон. Делал пассы руками, в которых мелькали то странного вида амулеты, то пучки наговорных трав, рисовал невидимые узоры, что-то бормотал.

Следя за его действиями, я искренне жалела, что окна многоэтажек не принято украшать резными деревянными наличниками. Даже сделанный с помощью дрели и пилы нехитрый ромбовидный и волнообразный узор по народным поверьям заключает в себе силу земли и воды. Да и модные портьеры я бы сейчас с радостью заменила хоть сосланными на дачу вышитыми бабушкиными занавесками со стилизованными изображениями Макоши и небесных лосей, хоть пестрым орнаментом индейцев.

Закончив в Ваниной комнате, Лева подошел к аквариуму с малагасийской радужной.

— Потерпи, мы тебя скоро вытащим, — пообещал он проникновенно. — Ловец снов должен ему помочь. Нам бы теперь только где-то раздобыть вертикальные кросна. А о пряже я позабочусь.

— Я могу узнать у отца или Никиты, — предложила я, когда Левушка со своими завораживающими ритуалами переместился в мою комнату. — Девочки из клуба реконструкции что-то такое привозили на последний фестиваль. Я давно собиралась научиться, да некогда.

Услышав про моего богатыря, Лель укоризненно поморщился, и я почувствовала себя скотиной неблагодарной. Могла бы придержать язык. С другой стороны, кто Леве мешал проявить в этом направлении хоть какую-то инициативу? И разве Никита не привел меня к дяде Мише?

— Нужен полноценный стан самого архаичного образца, — уточнил Левушка, не удосужившись пояснить. — Современная горизонтальная двух- или трехремизная конструкция здесь не подойдет.

Я не стала спрашивать, откуда друг детства так хорошо разбирается в тонкостях домашнего ткачества. Сколько он со мной мотался по деревням! Не решилась задать и вопрос относительно предназначения стана. Вспомнила сказку, в которой царевна-лягушка то ли ткала за одну ночь ковер, то ли шила нарядную рубаху.

К тому же я знала, что именно на вертикальных кроснах исстари ткали исцельницы — цельнокроеные сорочки без единого шва, надевавшиеся во время обрядов или предназначавшиеся как магическое средство для исцеления больных. Пряжу для них тоже использовали особую: не просто конопляную или льняную, но выпряденную с добавлением мяты, крапивы или других только волхвам ведомых целебных трав. И я даже не решилась у Левушки спросить, кто ему пообещал наговорную кудель выпрясть.

— Вертикальные кросна? — услышав мою просьбу, удивился отец.

К своему богатырю после укоризненного взгляда Левушки я обращаться не решилась, да он бы все равно сказал, что кросна им нужны в клубе для каких-нибудь мероприятий или их сложно привезти.

— А ты ничего, Пташка моя, не перепутала? — отец все-таки решил уточнить. — Аутентичные обмотки для твоего бездельника Никиты можно и на бердышке выткать, а пояс — вообще на рамке.

— Мы новую программу в ансамбле готовим, — даже не покраснев, соврала я без запинки. — Кросна нужны для реквизита. Реконструкторы вон драккары рубят и гончарные печи на сутки во время фестивалей ставят.

— Делать им потому что нечего, — нахмурился отец, который хотя и сам с трепетом относился к любым деталям архаичного быта, привив мне любовь к этнографии, не одобрял, когда дело всей его жизни превращали в балаган.

Кросна он все-таки принес и даже показал, как с ними обращаться.

— Смотри, рукодельница, основу с утком не перепутай.

— Да ладно тебе, — в кои веки вступилась за меня мама. — Мои старшеклассницы вон не знают, с какой стороны у иголки ушко, пуговицу пришить не могут, а твоя дочь сценические костюмы сама себе шьет!

Насчет костюмов она слегка преувеличила. Хотя, когда мне с Левушкиной помощью за смешные по Московским меркам деньги удалось купить у одинокой деревенской бабушки домотанную поневу девятнадцатого века и расписную рязанскую рубаху, я просидела пару недель с иголкой, подгоняя подлинник на себя. Мы с Ваней и Левой к этой тете Гране потом каждое лето по нескольку раз за сезон приезжали. Ребята кололи дрова и чинили прохудившуюся крышу и печь, я помогала на огороде. Тетя Граня еще потом научила меня вязать черно-белые мещерские повилы. И все же сложный крой наших сценических костюмов я бы точно не потянула.

— Вот ткать еще научится — и можно замуж выдавать, — помогая заправить стан маминым разноцветным мулине, почти серьезно кивнул отец.

Другое дело, что всю его работу мне тем же вечером пришлось распустить.

Накануне Левушка вместе с новой свирелью принес на бузинном веретене пахнущую травами льняную пряжу, рядом с которой создавалось почти такое же ощущение древности и первозданной силы, как с дяди-Мишиным каролингом.

Присутствие заговоренного суровья и причастность к тайне не помешали нам с Левой душевно порепетировать. Мы решили на госе сыграть дуэтом, тем более что в аутентичной записи явственно прослушивалась втора. А потом я его долго гоняла по творчеству Шопена, наигрывая на фортепиано фрагменты из мазурок, вальсов, ноктюрнов. Наш вещий друг, выиграв конкурс, рисковал завалить сессию, ухитрившись не выучить историю музыки.

— Ну и зачем нам, духовикам, этот ваш Шопен, — изнывал Лева, в очередной раз приняв ля-мажорную прелюдию за мазурку. — Вы же, пианисты, не изучаете Паскулли и Холлигера! Вы просто этих композиторов не знаете.

Впрочем, с моей помощью угадайку по Шопену он все-таки выучил и экзамен более или менее сносно сдал, о чем мне и доложил, не забыв поинтересоваться, что получилось с кроснами.

— Ты, надеюсь, пряжу, которую я принес, не трогала? — спросил он, понизив голос.

— Да уж хватило ума, — сварливо ответила я, разбирая и сматывая мулине.

В конце концов, Лель мог бы и предупредить. Впрочем, спрашивать я ничего не стала и, готовясь к утренней репетиции, пораньше легла спать. А поутру обнаружила на заправленных заново кроснах изрядный кусок сурового небеленого полотна. И в дипломном сборнике появились правки, на которых настаивал мой научный руководитель, а я не знала, как сделать, чтобы не нарушать голосоведение.

— Да ты, Машка, у нас и вправду рукодельница, — не заметив подмены пряжи, похвалил работу отец. — Если цивилизация погибнет, не пропадешь!

— А как сделать, чтобы цивилизация погибла? — заинтересовался Петька, который, почистив террариум питона, загружал в муфельную печь сброшенную во время линьки шкуру.

Иван недавно объяснил младшему, как происходит минерализация органических веществ, и Петька теперь увлеченно занимался озолением любой подвернувшейся под руку органики. Так что я всерьез опасалась за мамины комнатные растения, а в особенности за Левину пряжу и перья из ловца снов.

— Цивилизацию мы губить не будем, — в корне пресек Петькины злодейские планы отец. — Но, если китайцы и индусы со своим ширпотребом объявят нам бойкот, мы заведем овец, вырастим на участке лен, и твоя сестра нас всех оденет в натуральные домотканые порты.

Петька задумался, видимо, пытаясь представить, а я почувствовала, как из-за незаслуженной похвалы у меня горят уши.

Где и как Василиса научилась ткать, я даже не пыталась спрашивать. Из лягушачьей шкуры захочешь выбраться — не таким крестиком вышивать научишься. Планшетом она больше не пользовалась, в сборник вложила записку, в которой просила ей в сетях и мессенджерах не писать. Присутствия подруги в комнате я даже не почувствовала, проснувшись на том же боку, на котором и засыпала. Хотя вроде бы ловец снов висел в Ваниной комнате. Другое дело, что я понятия не имела, какие травы и где припрятал скрытный Левушка.

Впрочем, обижаться на друга я точно не собиралась. После его возвращения о ночных ужасах и назойливых звонках по поводу малагасийской радужной мы просто забыли. Даже форточки перестали закрывать. Благо май выдался на редкость теплый, а с улицы вместо привычной вони выхлопных газов доносились нежное благоухание сирени и свежий весенний запах молодой зелени, к которым, или это мне казалось, примешивался еле уловимый аромат Левушкиных трав. А по улицам не стелился гнилостный тлетворный туман, а кружила белая кипень облетающего яблоневого и вишневого цвета. Под окнами горланили воробьи, в парках пробовали голоса соловьи и зяблики. И все эти звуки и ароматы прославляли жизнь и любовь.

Мы с Никитой после репетиций и зачетов целовались в кино на последнем ряду. А потом я шла в Академию разучивать с Левушкой гобойный концерт Баха. Тигрис вскакивал на окно, нюхал воздух и требовал отпустить его к пушистым невестам. Отец ругался, грозил кота кастрировать, но потом сжалился и отвез на дачу. Тигрис, по словам мамы, моментально пустился во все тяжкие, возвращаясь домой то с расцарапанной мордой, то с разорванным ухом.

Впрочем, в весенних турнирах всегда находились пострадавшие, и Ваня даже как-то принес домой подбитого селезня. Бедняга не рассчитал силы, вступив в бой с более крепким и опытным соперником, и брат его спас от верной гибели. Ванечка и в детстве отбирал на даче у Тигриса и выхаживал лесных птиц, таскал домой голубей, а в прошлом году освободил из браконьерских сетей молодого щуренка.

Селезень прогостил у нас недолго. Отлежался пару дней, оклемался да и улетел, провожаемый Ваниным напутствием найти добрую подругу. При этом брат улыбался такой понимающей и даже заговорщицкой улыбкой, какой я не видала у него со времен поездки на конференцию по приглашению профессора Мудрицкого. В последние дни Ваня вообще ходил веселый, слегка рассеянный, и часто, особенно по утрам, на его лице появлялось выражение абсолютного счастья и умиротворения, точно по возвращении после свидания.

Хотя полотно на ткацком стане потихоньку приобретало вид и размер будущей сорочки-исцельницы, я не могла поручиться, что Василиса стоит за кроснами целую ночь. Подсматривать за подругой и братом и тем более осуждать я не собиралась. Какие еще существовали способы разогнать и согреть в жилах стылую лягушачью кровь?

Другое дело, что костлявая навь все равно продолжала бродить где-то рядом окрест и опричь, пытаясь любым способом пробраться в дом.

— Маш, погоди паковаться, тебе тут передать просили, — как-то после выступления подошел ко мне Никита, протягивая сверток с концертным костюмом.

В конце июня после защиты нашему коллективу предстояла гастрольная поездка в Иркутск, Улан-Удэ и Читу. Мы готовили программу песен семейских Забайкалья, а наши костюмеры изучали архивные снимки, придирчиво выбирали фасоны и ткани, пытаясь воссоздать особый, ни на что не похожий традиционный наряд. Вот только в чехле, который я, чуя недоброе, сразу открыла, лежала, красуясь переливами разноцветных шелков, не стилизация, а несомненный подлинник. Сарафан в шесть полос, запон особого покроя и нарядная рубаха. А ведь староверы, строго блюдя свои традиции, достояние предков ни за какие деньги не продавали.

— Кто тебе это передал? — придирчиво глянула я на своего богатыря.

Хотя Никиту в ансамбле знали, и он даже как-то консультировал наших мальчиков по поводу казачьих плясок с саблями, костюмеры вряд ли доверили бы ему такую ценность как костюм, который мы получали строго под роспись. А уж про подлинник и говорить не приходилось. Василиса, ездившая с экспедицией в Большой Куналей, как-то попробовала узнать у коллекционеров цену. Левушкин гобой столько не стоил. Константин Щаславович, узнав про ее интерес, рвался подарить. Утверждал, что его бабушка была родом из семейских. В тот период он еще надеялся решить дело о строительстве полигона миром.

— Да что с этим костюмом не так? — вскинулся обиженный в самых лучших чувствах Никита. — Меня попросили, я передал. Кто просил, я не запомнил.

Я лишь досадливо поправила выбившиеся из косы волосы. Ай да Константин Щаславович! Ай да молодец! Обо всем разузнал. Еще и моего бедного богатыря подставил. Только малость перестарался. Если бы я не просиживала вместе с костюмерами, перебирая варианты, ни за что не заметила бы разницы. Впрочем, я могла и ошибаться. Но на такой случай Левушка дал мне одно средство. Все ту же поваренную соль крупного помола, перемешанную с наговорными травами. Доброй тканине от нее урона не случится, а правду узнать поможет.

Уже после первой щепотки с костюмом начала твориться жуткая метаморфоза. И она имела мало отношения к химическим реакциям, которые могли бы произойти в случае взаимодействия ткани с агрессивным веществом. Я тут имела некоторый опыт, когда нечаянно пролила на себя электролит из папиного аккумулятора. Ожогов на коже не осталось, зато пола халата просто растворилась.

— Ты что творишь? Ненормальная! — перепугался Никита, видя, как так называемый «подлинник» хотя и не распадается, но буквально на глазах теряет свой первоначальный вид.

Поблекли пестрые шелка, исчезли нарядные ленты. Кучкой жухлой листвы разлетелся по полу запон. Яркая праздничная рубаха и сарафан, скукожившись и потемнев, превратились в полуистлевший саван. А из зеркала, отражавшего уже знакомое подземелье, мне грозил Константин Щаславович.

— Маш, ты можешь меня выручить? Скажи маме, что я тоже еду с вами в Забайкалье. Просто как турист.

Иван обратился ко мне с этой не совсем обычной просьбой, когда мы с ним и с Левушкой, прокатившись по канатной дороге, сидели там в кафе. Мы с ребятами давно планировали опробовать новую достопримечательность до того, как Златоглавую заполонят стекающиеся к началу Чемпионата Мира болельщики и туристы. Да и на роликах по парку покататься хотелось. Следовало же как-то отметить зачисление Ивана в магистратуру по результатам универсиады. Конечно, ему еще предстояло сдать госэкзамен и защитить диплом, но, учитывая высокую оценку его исследований и поддержку кафедры, последнее выглядело просто формальной процедурой.

Я вообще всю прошедшую неделю свободное время проводила если не с братом, то с другом детства. После истории с костюмом Никита на меня обиделся. Решил, что это какой-то мой же дурацкий розыгрыш, так и не докумекав, что своими руками чуть не принес мне погибель. Впрочем, насчет последнего Левушка меня слегка успокоил, предположив, что Константин Щаславович, утратив возможность проникнуть к нам в дом незваным, надеялся пробраться с помощью подменных вещей.

Расположенное на открытой террасе кафе хотя и отпугивало не особо состоятельных посетителей достаточно кусачими ценами, зато могло похвастаться роскошным видом. Конечно, родной город я видела с разных ракурсов и даже к знаменитой смотровой площадке на Воробьёвых горах относилась со здоровой долей скепсиса, учитывая, что с тех времен, когда Златоглавую описывали классики, количество куполов поубавилось, сменившись уродливыми коробками и футуристическими небоскребами. А что до Кремля, то с последних этажей моего родного колледжа на него открывался тоже неплохой вид. Вот только на Смотровой всегда толпились туристы и гудели байкеры, на подоконниках Гнесинки вечно кто-то готовился к зачетам или просто спешно учил специальность, а на уютной террасе в стороне от шумной канатной дороги царили умиротворение и уют.

— Зачем тебе понадобилось обманывать маму? — уточнила я, отложив недоеденную брускетту с лососем и понимая, что, если не закажу самовластно горячее, парней придется где-то в парке прямо с роликов кормить всякой дрянью вроде тошнотных гамбургеров или хот-догов.

Деликатный Левушка, увидев ценник, тотчас заявил, что уже пообедал в Гнесинке, да и Иван тоже уверял, будто после консультации у научника забежал в столовку. Однако их откровенно голодные глаза говорили об обратном.

— Куда это ты, братишка, собрался, если об этом даже маме говорить нельзя?

На последний вопрос я в принципе знала ответ. В новостях едва ли не каждый день сообщали о лесных пожарах, бушевавших вокруг печально известного нашей семье полигона и подбиравшихся к самому научному центру.

— Профессор Мудрицкий пытается доказать, что пожары — это не только следствие природной аномалии и халатности местного населения, но и результат деятельности полигона, — посуровел Иван, и его опушенные бархатными ресницами карие, обычно ласковые глаза зажглись решимостью. — Я должен помочь ему провести экспертизу.

Я забыла про горячее, сосредоточенно глядя на подобравшегося и словно готового на битву брата. Если Ваня принимал какое-то решение, то отговаривать его было бесполезно. Особенно в болезненных для него вопросах, связанных со строительством мусоросжигательного завода и другими делами профессора Мудрицкого. Я не знаю, общались ли они о чем-то с Василисой, и до какой степени Иван осознавал то, что происходило в его комнате ночью, да и происходило ли хоть что-то кроме работы подруги на кроснах. Но борьбу с аффинажным королем и его деятельностью на полигоне брат считал делом принципа.

— Но ведь ты сам объяснял про аномально холодную, но почти бесснежную зиму, а потом жуткую жару и засуху, которые обрушились на регион с начала апреля? — нервно наливая себе минералки, уточнила я. — Говорил еще, что уровень воды в Ангаре упал до рекордно низкой отметки.

— Ты еще вслед за мамой начни рассуждать о бросающих окурки туристах и нерадивых дачниках, которые, как во времена царя Гороха, очищают участки от прошлогодней травы с помощью палов! — болезненно скривился мой Иван. — Нет, конечно, я не спорю. Безалаберность населения — это отдельный вопрос. Но природные аномалии из-за этого не возникают. Между тем, по данным природоохранных ведомств, незаконная вырубка леса в районе полигона достигла просто варварских масштабов. И это в черневой заповедной тайге, где промышленную добычу леса надо было еще лет двадцать назад запретить. Особенно если учесть, что лесопосадками почти никто не занимается. А если взять пробы стоков, которые просто сливаются в реку, так там, говоря языком обывателей, будет вся таблица Менделеева. В общем, я сегодня говорил с научным руководителем, — продолжал он уже спокойным, деловым тоном, просто ставя меня перед фактом. — Кафедра готова даже оплатить поездку в рамках наших исследований. Я отправлюсь с группой экологов как эксперт по зоологии и этологии пресмыкающихся и амфибий. Ты только перед мамой меня прикрой.

— Прикрой перед мамой?! — пошла в атаку я. — А ты там не сгоришь?! Ты вообще соображаешь, лететь в зону лесных пожаров?!

— Ну я же не тушить верховой огонь собираюсь, а только проводить лабораторные исследования, — попытался отшутиться Иван, сменив взгляд на умильно-ласковый, которым, как говаривала Валентайн, он смог бы наш хор без дирижерской палочки построить.

Но я-то выучила все эти ужимки, еще когда мы оба ходили в детсад.

— Ты мне зубы-то не заговаривай, — строго глянула я на брата. — Лабораторные исследования ты можешь проводить и в Москве. А вот лезть в болота, находящиеся в зоне стихийного бедствия, кроме тебя, дурака, видно, некому. Вот сгинешь там, кто за твоим террариумом домашним ухаживать станет?

— Да не кипятись ты так, Маш, — ожидаемо встал на защиту друга Левушка, который до этого усердно делал вид, что разглядывает купола Новодевичьего или пересчитывает небоскребы Сити. — К началу нашей гастрольной поездки, — он многозначительно мне подмигнул, — там начнутся дожди, и все потушат.

Я глянула на старого друга с подозрением. Откуда этот шаман-недоучка или славянский бог любви (поди теперь разбери, кто он на самом-то деле) с такой уверенностью говорит о дождях, и почему экологическое бедствие началось в районе полигона именно в этом году?

Мне резко расхотелось не только кормить двоих безмозглых лбов, один из которых собирался пропасть почем зря, а второй и не думал его отговаривать, но и наматывать в их компании круги по огромному парку. Однако я все-таки заказала горячее, а потом встала на ролики и ухитрилась даже не очень отстать. Хотя оба бессовестных длинноногих лося ничуть меня не жалели, а Левушка со своей тренированной дыхалкой мог хоть марафон бежать. Гобой, считающийся одним из сложнейших инструментов, развил в нем упорство. Но и мое пение на что-то годилось, да и не привыкла я показывать перед парнями слабину. Другое дело, что я чуть легкие не надорвала и раз десять едва не навернулась. Но все обошлось, а на крутом спуске к реке меня охватил такой безудержный восторг, будто я парю в облаках. Как только сцепление с асфальтом не потеряла.

Потом мы встретили в парке Ваниных однокурсников, которые тут же насели на брата с вопросами подготовки к госу, и я смогла поговорить с Левушкой без помех. Он ради меня даже немного сбавил темп.

— То есть ты хочешь сказать, что все происходящее вокруг полигона как-то связано с Василисой? — спросила я его без обиняков, пытаясь отдышаться и кое-как собрать растрепавшиеся от быстрой езды волосы.

По аллеям, словно во времена господина Лоддера, чинно прогуливался народ, и мне не хотелось выглядеть в нарядной толпе кикиморой или парковой лешачихой.

— Все в этом мире с чем-то связано, — ответил Лель уклончиво.

Потом поймал мой укоризненный взгляд и сжалился. Впрочем, объяснять что-то напрямую, как обычно, нужным не счел. Или просто права не имел. Как не мог мой Иван иначе как на грани яви и сна разглядеть Василису.

— Ты помнишь, как она на Купалу плясала? — спросил Лева, не называя подругу по имени, но зная, что я пойму, о ком идет речь. — Ты разве забыла, что обряд — это способ общения с иным миром?

— Но это ж был сценический вариант? — недоуменно глянула я, подспудно понимая, что в случае с подругой и пляска на детском утреннике могла вызвать бурю.

То-то Василиса так всегда радовалась весенним ливням. Не признавала плащей и зонтов и, даже до нитки промокнув, никогда не заболевала. Разве только зимой. А еще она умела наложением рук снимать головную боль. Показывала какие-то там точки акупунктуры, но у нас все равно так не получалось. Неужели дочь профессора Мудрицкого, как премудрая героиня сказки или царевна Лебедь, и впрямь имела какую-то связь с потаенным миром берегинь-русалок? Тогда становилось понятно настойчивое стремление Константина Щаславовича ее заполучить.

От благодатных майских гроз и теплых июньских дождей, которые, как верили наши предки, русалки приносят на мягких, как кучевые облака, лебяжьих крыльях, распускается все живое. А аффинажный король, точно Великий Полоз или Мидас, похоже, мечтал весь таежный край в безжизненную, но золотоносную пустыню превратить.

Другое дело, что Мидас в ужасе отказался от лукавого дара бессмертных, а Полоз золото мог и людям показать, не отпуская от себя только родную дочь. Константин Щаславович ни с кем делиться не собирался. Поэтому мне становилось еще страшней и за Василису, и за слишком честного и прямолинейного брата. Об этом я честно призналась Левушке, пытаясь увещевать его, чтобы он повлиял на моего глупого Ваню.

— Иван хочет и может аффинажного короля одолеть, просто пока не знает, с какой стороны зайти, — убежденно проговорил Левушка, отчего мне сделалось совсем плохо. — Таких, как этот Бессмертный, можно и нужно гнать туда, откуда они пришли, и честному бизнесу от этого будет только польза. Поэтому дон Оттавио и согласился нам помочь, — добавил он, теребя на руке пеструю фенечку, которую я раньше не видела, — что в его краях своих упырей, прикрывающихся разговорами об инвестициях и развитии региона, тоже хватает, и он не смог уберечь дочь, после гибели которой и рыба в их протоке начала дохнуть, и на деревья какой-то неведомый вредитель напал.

Заметив, что меня начинает потряхивать, Левушка поспешил меня поддержать. Причем снова в буквальном смысле слова. И в самое время. Солнечная рябь на воде закружилась перед моими глазами безумным калейдоскопом. Прогулочные теплоходы принялись танцевать на реке вальс. Я едва не въехала в толпу гуляющих, остановившись в паре сантиметров от коляски, в которой мирно спали очаровательные близняшки.

— Ну ты ведь, Маш, сама мне говорила, что рубаха-исцельница уже почти готова, — озабоченно увещевал меня Лева, отыскивая свободную скамейку и доставая из рюкзака непочатую бутылку воды. — Осталось только ворот заделать и подол.

Каким образом Василисино рукоделие могло помочь моему Ивану, я не пыталась даже думать. Впрочем, когда рубаха аккурат в день моего госэкзамена исчезла с кросен, почти что не удивилась.

— И все-таки это как-то неправильно, — хмурилась мать, пока я усаживала их с отцом и Петькой на самые удобные места нашего просторного, но уютного зрительного зала. — У всех экзамен как экзамен. Выходят к комиссии, тянут билеты, а вы какие-то программы играете, песни поете.

О том, что к экзамену при очень большом желании можно подготовиться и за одну ночь, чем и занимались сейчас особо борзые Ванины однокурсники, а нашу программу, чтобы вышел толк, надо учить несколько месяцев, а потом еще столько же шлифовать, мама как-то забывала.

— На защите диплома все будет как у людей, — уверила я ее. — Даже платье красивое и строгое надену, а не народный костюм.

Папа и Петька пожелали мне удачи. Чуть позже к ним присоединился Иван, вместе с Левой помогавший нашим ребятам разместить за кулисами реквизит. Никита, с которым мы помирились буквально накануне, сидел чуть в стороне от моих, в строгом офисном костюме похожий на сотрудника службы безопасности какого-нибудь солидного бизнесмена. Мой госэкзамен совпал с папиным юбилеем. После объявления оценок нас ждали гости и банкет в одном из ресторанов Арбата, и Никита почти случайно попал в число приглашенных.

В отличие от чопорных хоровиков-академистов, мы всегда представляли госпрограмму не в виде концерта, а объединяли наши песни сюжетной канвой и ставили спектакль. Вот и в этот раз заведующий кафедрой загорелся идеей воплотить на сцене с народными песнями вариант сказки о жар-птице, который лег в основу балета Стравинского с небольшой предысторией. В этой части, рассказывая о странствиях Ивана-царевича, мы обыграли не только песни разных региональных традиций, но и включили грузинскую, татарскую и удмуртскую программы.

Жар-птица, роль которой доверили мне, клевала не золотые яблоки, а пшеницу с царской нивы, чудесным образом поспевшей после проведения обряда вождения колоска.

«Пошел колос на ниву», — старательно выводили мы на напев Владимирской области, выстроившись в две линии и крепко сцепив руки. По этому живому настилу, поддерживаемая рослой Валентайн и еще одной старшекурсницей, ступала Избранница. Пара, которую она проходила, вставала впереди других, как во время игры в «горелки». Процессия медленно плыла по сцене, как когда-то двигалась к полю, с которого Избранница, на всем пути ни разу не коснувшись земли, срывала горсть поспевающих колосьев.

В народной традиции роль Избранницы обычно исполняли девочки лет семи-двенадцати. Мы тоже сначала думали позвать для этого номера кого-то из младших сестер или даже моих учениц. Но потом, порепетировав, решили, что вес миниатюрной Леры Гудковой наши крепкие рученьки выдержат. Тем более, шли-то мы не от деревни до поля, а всего лишь от задника до авансцены.

Вот только, когда Избранница, неслышно и мягко ступая босыми стопами по нашим сцепленным рукам, в первый раз дошла до меня, я увидела не владимирский сарафан и русую косу Леры, а необработанный подол знакомой рубахи-исцельницы и копну рыжих волос. У меня перехватило дыхание, и я чуть не разжала руки, хотя веса Избранницы даже не почувствовала. Василиса? Возможно ли это? Как она здесь оказалась? И почему так спокойны остальные участницы нашего хора? Почти все они, кроме первокурсниц, знали Василису.

Когда я со своей напарницей ненадолго заняла место во главе шеренги, я увидела, как в амфитеатре заволновались звуковики, а сотрудники зала, путаясь в пузырящихся занавесках, спешно бросились к открытым по случаю тепла окнам. На улице началась гроза: в громоотводы Нового Арбата вовсю лупили молнии, наше пение едва не заглушали раскаты грома, подоконники заливал сильнейший ливень.

После вождения колоска мне пришлось спешно убегать за кулисы, чтобы успеть переодеться к выходу жар-птицы, и я потеряла Василису из виду. Отплясав номер, отбив комбинации дробей, выполнив все елочки, припадания, ковырялочки, я снова сменила пышную кумачовую юбку и убор с лентами и перьями на родной рязанский подлинник и поспешила на сцену. Следующие песни из блока, посвященного разлуке Ивана-царевича с родительским домом, входили в мою госпрограмму. Хотя в отличие от академистов мы не стояли перед хором, я не могла пустить дело на самотек.

— Молодец, Машка! — похвалил меня за сценой Левушка, вручая свирель для Белгородской программы. — Классно у тебя спели. А многоголосие в протяжной вывели, я даже прослезился. Ты точно не хотела бы на симфоническое дирижирование пойти? Тебя бы к нашим охламонам, ты бы их всех построила!

При этом даже во время нашего наигрыша он то и дело посматривал в сторону сопрано, среди которых по-прежнему босая и в рубахе-исцельнице стояла Василиса. Взгляд ее блуждал, то ли утонув в струях дождя за окнами, то ли отыскивая кого-то в зале. Да и лицо выглядело отрешенным, нездешним. Партии она при этом вытягивала едва ли не лучше других. Да и в хороводах и плясках повторяла все движения, словно учила их целый год. Лера и другие девушки, стоявшие рядом с ней, вели себя так, будто ничего из ряда вон выходящего не происходит. Будто Василиса никуда и не пропадала. А ливень за окном, казалось, решил утопить всю Москву. Хорошо, что папа в последний момент отказался от открытой веранды и заказал банкет в зале.

— Ты тоже ее видишь? — доиграв соло и заткнув за пояс свирель, чтобы подтянуть песне, пихнула я в бок Левушку.

— После спектакля и остальные увидят, — привычно посасывая трость, улыбнулся тот. — А Иван и того раньше. Для того она и рубаху-исцельницу ткала. Дай ей время к нашему миру привыкнуть. Вопрос в том, почему ее с самого начала видела ты? — добавил он, смерив меня таким взглядом, будто я мадагаскарский эндемик, неожиданно обнаруженный в средней полосе. — И мало того, что узнала в лягушачьем обличии, так еще и приняла все происходящее как должное.

— Ну почему приняла? — начала оправдываться я. — После первой ночи я вообще решила, что мне все привиделось. Вот только не могли же мы с Ваней видеть одинаковые сны.

— А через пару дней взяла мою свирель и до рассвета продержалась против гостя, тягаться с которым не каждому опытному шаману по силам.

Я хотела что-то ответить, но тут меня позвала Валентайн, непрозрачно намекая, что, если я не потороплюсь, то пропущу следующий выход Жар-птицы — фольклорную версию Поганого пляса. Я спешно побежала переодеваться, путаясь в тесемках и складках и пытаясь переварить сказанное Левушкой. Умеет же он озадачить.

Впрочем, размышления приходилось отложить на потом. Пляска требовала полной концентрации и отнимала слишком много сил, тем более каким-то чутьем я поняла, что не только сдаю госэкзамен, но и на самом деле участвую в древнем магическом ритуале. Не просто ж так Василиса закончила свое ткачество и надела исцельницу именно сегодня, явившись словно ниоткуда малым зернышком, озимым колоском. Да и то сказать: помимо папиного юбилея, нам согласовали представлять госпрограмму аккурат на Семик — четверг на Троицкой неделе. В этот день русалки самую силу берут.

Когда Василиса вместе с другими девицами — полонянками Кощея выбежала на авансцену, помогая закручивать все Тридевятое царство в вихре неудержимого перепляса, я почувствовала, что вокруг меня словно поднимается стена пламени, а от раскинутых рук исходит свет.

— Ну ты, Машка, сегодня превзошла саму себя, — когда, кое-как выровняв дыхание, мы вышли на торжественный, спокойный финал, поделилась со мной Валентайн. — Девчонки подумали, будто ты сейчас от нас просто улетишь.

Я только кивнула, чувствуя, что огонь, который вспыхнул во время пляса внутри, и не думает гаснуть, направленный на идущую между мной и Лерой Василису.

— Василиса! Ты… здесь? Ты… вернулась?

От волнения у моего Ивана перехватывало дыхание. Он ворвался за кулисы еще до поклона. Едва не выбежал на сцену. Похоже, он еле дотерпел до конца спектакля, а может быть, и вообще караулил на лестнице.

— Ванечка, милый, — потянулась к нему Василиса.

Голос ее звучал глухо и неуверенно, ноги заплетались, словно только что она не рассыпала сложнейшие дроби, не вытягивала всю партию на самых высоких нотах. Не стесняясь ребят из хора, Иван ее обнял, провел руками по волосам, прижал к себе, нашептывая на ушко что-то ласковое. От его прикосновений бледная, почти прозрачная кожа Василисы постепенно обретала цвет, выражение лица делалось осмысленным. Подруга озиралась, видимо, пыталась понять, где находится, кивая, улыбалась Ивану.

Наши девчонки тоже потихоньку освобождались от пелены морока, узнавая подругу.

— Ой, и вправду Василиса, — удивленно всплеснула руками Лера Гудкова.

— Неужели нашлась? — обмахиваясь фартуком, пробасила Валентайн. — Откуда она взялась-то?

— Лягушонкой в коробчонке приехала, — негромко, так, что услышала только я, пробормотал Лева, улыбаясь с непередаваемым выражением добродушного лукавства.

Ну чисто Лель. Так и захотелось то ли стукнуть его чем-то тяжелым, то ли прижаться к пусть не совсем богатырской, но такой надежной груди, если бы на лестнице с каким-то дурацким веником не маячил Никита.

Иван за цветами ожидаемо не успел, да они Василисе и не требовались. Придерживая за плечи, он словно собирался нести ее сквозь житейские бури и ветер, как редкий и очень хрупкий цветок. Впрочем, с такой же бережностью он обращался и с малагасийской радужной лягушкой.

— Мама, папа, это Василиса, и она идет с нами, — взяв быка за рога, представил Иван девушку кое-как пробившимся сквозь толчею за кулисы родителям.

Собственно, они хотели просто предупредить, что вместе с Петькой идут уже в ресторан, проверять все ли готово к банкету и встречать гостей. Ивану возразить они, само собой, не посмели.

Брат сейчас смотрел настолько решительно, что, казалось, встань тут перед ним Константин Щаславович, расплющил в лепешку и не заметил бы. Не просто так в сказках и балканских балладах русалки и вилы, если и становятся женами смертных, то либо выбирают в мужья кудесника, вроде Ивана-царевича и князя Гвидона, либо покоряются одолевшему их в поединке могучему богатырю. Вот только я понимала, что с возвращением Василисы борьба с аффинажным королем только начинается.

Поднявшись, чтобы переодеться в предоставленный нам в качестве гримерки оперный класс, я выглянула в окно. Дождь прекратился, вышло солнце, и на ультрамариновом, как владимирский сарафан-синяк, небе драгоценной пестрой тесьмой изогнулась двойная радуга.

— Девчонки, вы долго еще? Так мы совсем опоздаем! — изнывал под дверью оперного класса Иван, пока мы с Лерой и Валентайн после объявления результатов прихорашивали Василису.

Я ожидаемо получила заслуженную пятерку с дополнительным поощрением за работу над многоголосием и артистизм в исполнении роли Жар-птицы. Леру Гудкову отметили за сохранение традиций и соответствие региональным особенностям в воплощении обряда вождения колоска.

— Да не переживай ты, если будем опаздывать, коробчонку пригоним! В смысле, тачку возьмем, — успокаивал друга Левушка, и я подумала, что вовремя сплавила в ресторан Никиту.

Мой богатырь с однокурсниками готовили какой-то сюрприз от реконструкторов для батюшки Царя, чтобы меньше называл олухами на раскопках. И им хотелось все отрепетировать.

— Да какая тачка от Малого Ржевского до Сивцева Вражка?! — возмутился Иван. — Дольше по пробкам объезжать. Впрочем, я же не спросил, а вдруг Василиса устала.

А обо мне, конечно, ни слова. Сестра — не человек и не отпахала сейчас госэкзамен как швец и жнец, и на дуде игрец. Другое дело, что я, к счастью, не носила целый год лягушачью шкуру. Не знаю, как Василисе удалось вырваться, но выглядела она, точно на самом деле бежала из плена. Еще к тому же в рубище и босая. Как она ни старалась, а сорочка получилась грубая, напоминающая то ли рогожный мешок, то ли робу висельника. Впрочем, на вертикальных кроснах по-другому и Пенелопа изловчиться не смогла бы. Особенно из толстой наговорной пряжи. Примерно так, верно, выглядели рубахи, которые в сказке Андерсена «Дикие лебеди» сплела для братьев Элиза.

И из этой рогожки, используя подручные средства, нам с девчонками предстояло соорудить сейчас вечерний наряд. Вот ведь поставил Левушка задачку! Сказал, что пока не закончится какой-то там срок, рубашку Василисе снимать за пределами защищенного оберегами дома ни в коем случае нельзя. А как это будет смотреться рядом с вечерними и коктейльными платьями, конечно, не подумал.

— А ты морок никакой навести не можешь? — невинно хлопая ресницами, поинтересовалась я. — Чтобы рогожка выглядела, скажем, как кружева.

— За кого ты меня принимаешь? — чуть не обиделся Лев. — Морок — это по части всяких упырей! Да нормально оно будет смотреться, — успокоил он меня, передавая звенящий бижутерией сверток. — Это все — мамина работа, — пояснил он, доставая из другого пакета юбку и накидку. А она ж по стильным аксессуарам спец.

Разговор про маму меня немного успокоил. Вера Дмитриевна или тетя Вера хоть и работала художником-реставратором, постоянно пересекаясь по службе с моим отцом, в свободное время занималась дизайном одежды. Ее валяные и вязаные накидки, выполненные в технике батика пестрые шарфы и украшения из полимерной глины пользовались неизменным спросом. Сама она в силу темперамента и натуры свободного художника одевалась вычурно и немного пестро, даже когда в деревне выходила с этюдником на пленэр. При этом ее наряды смотрелись уместно и стильно, вызывая невольное восхищение друзей и зависть коллег.

Василиса, впрочем, поначалу еще сомневалась.

— А такое сейчас в столице носят? А в ресторан так можно? — переживала она, пока мы с девчонками, уложив ее волосы, наводили сдержанный макияж, чтобы немного скрыть бледность.

Хотя один из прадедушек по линии Мудрицких переехал в строящийся наукоград за Уралом из Петербурга, тогда еще Ленинграда, а вся семья отличалась рафинированной интеллигентностью, у подруги периодически пробуждался комплекс провинциалки. Особенно в том, что касалось модных тенденций.

— Это же авторская работа, — пояснила я, помогая Василисе разобраться с асимметричной юбкой изумрудного цвета и пестрой накидкой с летящими рукавами, превращавшими грубую исцельницу в нарядную и необычную вещь. — За такое на ярмарке мастеров тете Вере валютой платят.

— Стиль бохо — сейчас самый тренд, — поддержала меня Валентайн, с интересом и даже завистью разглядывая необычные массивные украшения, в которых на этот раз присутствовали серебро и какие-то поделочные камни, явно подобранные не просто так.

Застегивая на запястьях подруги звенящие браслеты, поддерживающие слишком длинные рукава, и нанизывая на ее пальцы серебряные необычной формы кольца, я увидела кровавый, еще не заживший след на месте обручального перстня Константина Щаславовича. Да и рубцы от когтей тоже пока еще выглядели слишком свежими.

Несмотря на все эти сложности, примерно через полчаса совместных усилий Василиса превратилась в роскошную женщину, невольно останавливавшую на себе взгляд. Я в своем коктейльном платье и жакете болеро выглядела рядом с ней даже банально. Впрочем, Никита и так, едва увидев в ресторане, засыпал меня комплиментами и чуть не задушил в объятьях, а Левушка вообще, кажется, больше оценил работу над многоголосием в протяжной. Да и не о том он сейчас думал.

— Ты уверен, что это была хорошая идея — вести ее в ресторан? — негромко спросила я друга, безуспешно пытаясь утихомирить маму и тетю Веру, которые, увидев «бедную девочку», тут же начали причитать, окружив Василису повышенной заботой и совсем смутив.

Мама порывалась ее накормить еще до того, как все гости сели за стол, а тетя Вера, увидев свой наряд, тут же начала вносить в него какие-то ей одной ведомые коррективы. Все-таки с накидкой мы не совсем угадали, и браслеты закрепили неправильно. Как усмехнулся отец, надо было внимательнее изучать русальские украшения из Рязанского клада.

— Считай, что это часть ритуала, — пояснил Левушка. — Для того, чтобы вернуться в наш мир, Василисе надо побольше общаться с людьми, привыкнуть есть нашу пищу. Думаю, после года в лягушачьей шкуре и ночей работы на вертикальных кроснах тетю Лену и мою маму она как-нибудь переживет. Тут еще надо как-то с Иваном поговорить, а то он со своими расспросами как бы все не испортил. Материалист хренов.

Я подумала, что брату как биологу придерживаться материалистических взглядов все-таки менее зазорно, нежели историку вроде Никиты. Хотя, если задуматься, люди, в силу профессии постоянно общающиеся с живой природой, наблюдающие чудо рождения и обновления жизни, должны проникнуться хотя бы духом пантеизма. С другой стороны, даже для меня в истории с Василисой пока оставалось слишком много белых пятен, а уж для Ивана все, что происходило в нашем доме после появления там малагасийской радужной, казалось всего лишь сном. И как исследователь он привык расставлять все по полочкам и раскладывать по своим местам.

— Ты вообще когда вернулась? И где все это время была? — допытывался он у Василисы. — Я буквально пару дней назад разговаривал с твоим отцом. Он мне ничего сказал.

— Отец еще не знает, — глухо, с трудом подбирая слова, словно пробуя их на вкус, пояснила Василиса. — Я… ему… потом позвоню.

Она растерянно посмотрела на свою сумочку в этническом стиле, где в числе прочих необходимых современному человеку побрякушек лежал смартфон с новой симкой. Кажется, Левушка отдал на первое время свой предыдущий вместе с небольшой суммой денег на карманные расходы. Щепетильные Мудрицкие потом бы все равно все отдали. Другое дело, что из документов Вася не имела пока даже студенческой социальной карты.

— Не приставай, я тебе потом все объясню, — нахмурился, выразительно сжимая локоть друга, Левушка.

Он, конечно, видел явное замешательство Василисы и прекрасно понимал, что она вряд ли решилась бы сейчас рассказать о своих настоящих злоключениях. В психушке после всего пережитого ей оказаться точно не хотелось, а придумать какую-то правдоподобную историю она просто не успела. Когда уж придумывать? Тут бы сфокусировать при дневном свете взгляд, перестраиваясь на зрение этого мира, да научиться себя контролировать, чтобы не начать невзначай рыть руками землю или ловить ртом комаров и мух.

— Понимаешь, Василисе сейчас звонить домой просто опасно, — перейдя на заговорщицкий шепот, поведал другу Левушка, пока я сдерживала натиск мамы и тети Веры. — Ей удалось вырваться от похитителей, но она пока вынуждена скрываться.

— Так это все-таки был Константин Щаславович? — мгновенно взвился Иван. Глаза его горели, на скулах играли желваки. — Я буду не я, если не засажу этого гада в тюрьму.

— Что, прямо отсюда помчишься? А как же Василиса? — хлестко поддел его, отрезвляя, Левушка. — Даже если Василиса обратится в суд, доказать что-то ей вряд ли удастся, — продолжал он спокойно и жестко. — Особенно если учесть, что она сама согласилась выйти за аффинажного короля замуж и даже кольцо приняла. В дела семейного насилия правоохранители, к сожалению, почти не вмешиваются.

— Теперь ты понимаешь, почему я побоялся, как изначально планировал, сразу оставить Ивана с нашей беглянкой наедине? — кивнул мне Левушка, пока брат встречал запаздывающих гостей, а Василиса принимала от наших родных и папиных коллег заслуженные комплименты, не забывая поблагодарить замечательного дизайнера Веру Дмитриевну.

— Если они будут жить у нас, я постараюсь за братом присмотреть, — понимающе кивнула я, прикидывая как с наименьшими потерями разместиться в комнате вместе с Петькой, чтобы мелкий не стеснял молодых.

— Вообще-то я не это имел в виду, — словно прочитав мои мысли, ласково улыбнулся Левушка. — Тут у двух знакомых флейтисток образовалась свободная комната в общежитии. Одна из девчонок давно перебралась к своему парню, другая сдала сессию досрочно и улетела к родителям во Владивосток.

— А в общагу-то Васе сейчас можно? — запоздало спохватилась я. — Да и на экзамене ее ж тоже куча народа видели.

Действительно ситуация, если смотреть на нее с точки зрения простого обывателя, выглядела непростой, если не сказать опасной. Девушка, бежавшая из особняка бизнесмена с бандитскими наклонностями, по логике вещей нуждалась в защите. А ни Иван, ни Левушка на роль охранников не подходили. Да и мой Никита со своим каролингом тоже вряд ли сумел бы отбиться от банды головорезов. Другое дело, что Константин Щаславович хотя и знал, где находится его «невеста», но предпочитал к ней подбираться иными путями.

И то сказать, зачем подставляться, когда, как и в случае с исчезновением, можно все обставить в рамках закона, да еще и так, что самый въедливый и неподкупный чиновник не почует никакого подвоха. Да еще и по обоюдному согласию и почти что с нашей помощью. Похоже, что тогда на Купалу мы сами во время обряда приоткрыли дверцу в иной мир, а теперь мы же помогли Василисе обратно вернуться. Только при чем тут комната, и почему именно в общежитии?

— Для того, чтобы упрочить связи с нашим миром, Василисе надо какое-то время пожить в таком месте, которое может считаться ее домом, — пояснил Левушка. — К родителям ей возвращаться действительно пока нельзя. И вовсе не из-за службы безопасности аффинажного короля или купленных правоохранительных органов. Хотя по поводу отвода глаз Бессмертный мастер. Просто там все местные колдуны, оборотни и даже Леший с Болотником у него на побегушках. А с такой силой нам с Иваном точно не справиться. Насчет общаги я подумал, поскольку Василиса в ней все-таки почти два года прожила. Какой-никакой, а дом. Хотя к вам все равно заедем забрать разное барахлишко и захватить одну очень важную вещь.

— Ты имеешь в виду лягушачью шкуру? — похолодела я. — Так ей все равно придется превращаться?

— До завершения ритуала — да, — посерьезнев, кивнул Левушка.

— До закрепления объекта в новом статусе, — грустно добавила я, вспомнив учебник.

А так хотелось поверить, что все уже позади.

— Но это ненадолго, и когда Василиса сама сочтет нужным, желательно незаметно для Ивана, — поспешил успокоить меня Лель. — Главное, чтобы твои не всполошились, куда это сыночка любимый из дома свалить надумал.

С родителями, к счастью, даже никаких вопросов не возникло. Едва увидев Василису, папа уже начал строить планы по поводу покупки жилья для новой ячейки общества. Хотя Иван гордо заявлял, что хотел бы заработать на квартиру сам, а Василиса смущенно говорила, что ее родные, конечно, тоже помогут. Что же касалось мамы, то она чуть в обморок от счастья не падала, глядя, как ее любимый Ванечка трепетно ухаживает за Василисой, пытаясь предложить ей то одно, то другое блюдо.

Человеческую еду подруга пробовала с явной опаской, то беспомощно косясь на Левушку, то прислушиваясь к своему организму и явно ожидая подвоха.

— Я, когда японские панкейки у вас на кухне пекла, и потом, пока ткала рубаху, пыталась съесть хоть хлеба кусочек, — поделилась со мной Василиса, кое-как одолев салат и пару пирожков. — Но меня так с души воротило, аж до судорог. Все мерещился запах тины.

— А ты, часом, не беременна? — не подумав, брякнула я, в ужасе представляя, какое еще насилие мог творить над моей бедной подругой аффинажный король.

Хорошо, что ни Ваня, ни родители эту щекотливую тему даже не поднимали.

Сидевший за соседним столом, но при этом рядом с нами, Левушка возник у меня за спиной и прошипел в ухо:

— Пища иного мира! Чему тебя только на народном творчестве учили?

— От лягушачьего корма меня тоже поначалу выворачивало, — доверительно сообщила Василиса, которой после первой порции явно стало лучше, так что она даже, расхрабрившись, пригубила вина за здоровье моего отца и с аппетитом приступила к жюльену.

Ободряюще пододвинув к подруге и свою нетронутую порцию, я невольно вспоминала сказочный пир у царя-батюшки. А точно ли из-за одной волшбы Царевна-лягушка кусочки, которыми ее потчевали, прятала в рукава?

Потом начались танцы, и Иван с Василисой закружились по залу, точно два горделивых лебедя на глади воды. И где мой Ванечка движения-то такие выучил? Он же, занятый своей учебой, на дискотеки сроду не ходил. Впрочем, рядом с такой павой и воробушек почувствовал бы себя соколом.

Мой Никита, который при своей крепости плясал не хуже иных солистов Краснознаменного, поддавшись инстинктам, распустил перья, как турман, и попытался подругу от Ивана оттереть. Впрочем, вполне безуспешно. Василиса словно сквозь него прошла. Она смотрела и не могла наглядеться на Ивана, не замечая никого вокруг, и брат купался во взгляде ее зеленых глаз, словно молодой селезень, плескающийся в лучах солнца.

— Ванечка, любимый, — плавно кружась в медленном танце, Василиса осторожно, словно невзначай, поправляла Ванины волосы, проводила ладонью по лицу, как делала, верно, уже не раз предыдущими ночами, пока он, ничего не подозревая, спал.

— Василиса, — упоенно выдыхал Иван, которому ее прикосновения, похоже, что-то смутно напоминали, хотя он, судя по его слегка ошалелому виду, не мог до конца поверить и в реальность происходящего с ним сейчас.

Впрочем, когда Василиса стыдливо или, наоборот, игриво прикрылась длинным рукавом своей накидки, он осмелел и нашел ее манящие уста.

Левушка, пристроившись среди музыкантов ансамбля, играл им на свирели, а мне ничего не оставалось, как танцевать с Никитой. Мой богатырь, закатав губы и сдув зоб, вел себя паинькой и весь вечер от меня не отходил, только временами восхищенно поглядывая в сторону Василисы. Я на него даже не сердилась.

Хотя в пляске подруги не содержалось и намека на вульгарность или откровенность, она завораживала не только нестойких озабоченных юнцов вроде Никиты. Такой пластике и в Вагановском нельзя научить. Озер с лебедями прямо в зале, конечно, не разливалось, и дождь вроде бы не шел. Но распущенные волосы и летящие по ветру рукава невольно навевали мысли о древних русальских плясках, которые вели женщины у священных рек и озер, обращаясь к самой Матушке-природе.

Конечно, за окнами ресторана шумел огромный город, и по Арбату гуляли толпы туристов. Но не стоило забывать, что буквально в шаге от помпезных особняков, чинных музеев и деловых высоток, заключенная в коллектор, текла река Сивка. А ручей, в который она впадала, называли Черторыем, поскольку, пробивая себе русло, он тысячелетия назад прокопал глубокий овраг, и явно не без участия нечистой силы.

И эта сила даже не думала дремать, желая заполучить ту, которая от нее почти ускользнула.

Не знаю, почему я совсем упустила из виду Петьку. Впрочем, мелкий всегда существовал немного параллельно мне. Я его, конечно, забирала из школы, помогала делать в младших классах уроки и вообще вела себя как заботливая сестра. Но тянулся он к Ивану, ко всем его колбам, пробиркам, ретортам и, в особенности, к спиртовке и муфельной печи. И в свои двенадцать лет точно знал, как устроить в кабинете химии атас, просто вскипятив серную кислоту.

На папином юбилее мне даже помимо Василисы хватало хлопот. Все-таки именно я договаривалась с ансамблем, пригласив Левиных знакомых с эстрадного отделения. Я подготавливала почву, чтобы папа и его гости оценили сюрприз от Никиты и реконструкторов. И честно скажу, прибытие «византийского» посольства с дарами, приветственной речью и последующей показательной сшибкой варяжской гвардии не оставило никого равнодушным, а папу даже развеселило.

И вроде бы Петька крутился возле Никиты и его ребят, увлеченно пробовал на вес мечи, сфотографировался по примеру других гостей в доспехах и шлеме и даже попросил Никиту научить его кольчугу паять. Но в тот момент, пока я, уединившись со своим богатырем в предбаннике между дамской и мужской комнатами, благодарила его жаркими поцелуями (хорошо, что нас спугнули, иначе в этот раз Никита точно перешел бы грань), мелкий исчез. Позже выяснилось, что он просто заскучал, отпросился у мамы и поехал домой, благо уже пару лет самостоятельно мотался в кружки и на секции и в провожатых не нуждался.

И почему я не насторожилась еще в тот момент, когда он расспрашивал Ивана о том, как проводить озоление и до какой температуры следует разогревать муфельную печь?

Да что там говорить, я не сразу поняла, что происходит, даже когда с Василисой начала твориться откровенная жуть. Для человека несведущего это больше всего напоминало ломку, хотя я знала, что Константину Щаславовичу для его волшбы никаких запрещенных препаратов не требовалось. А нынче дело вовсе не в зельях было.

— Василиса, что с тобой? Где болит? — не на шутку перепугался мой Иван, когда его возлюбленная, прервав пляску, принялась бессознательно трепать волосы, рвать ворот исцельницы и скидывать с себя бусы и браслеты.

При этом тело ее изгибалось в жутких конвульсиях, словно на документальных кадрах военных хроник, где живых людей жгли фосфором или напалмом.

— Огонь, уберите огонь, вытащите меня из печи, — бессвязно бормотала Василиса, пытаясь отыскать дорогу к уборной.

— Да что это с ней? Надо срочно скорую! — не давая Василисе упасть, поддерживал ее Иван, пока она, закатывая глаза, жадно хватала воздух ртом и подставляла пылающие руки под холодные водяные струи.

— Не надо скорой, поехали быстрее к вам домой, может, еще успеем! — первым заподозрил неладное Левушка, словно пистолет, вытаскивая мобильник и вызывая такси.

Я поначалу глянула на него недоуменно, предполагая у подруги что угодно — от абстинентного синдрома до приступа эпилепсии. Вот только при абстинентном синдроме ледяная вода хотя бы немного помогает, а при эпилепсии на коже не вздуваются волдыри. Зеркала тревожно показывали мне знакомое подземелье, еще и освещенное багровым заревом, а на безымянном пальце подруги неведомым образом возник проклятый обручальный перстень.

До дома домчались, словно на реактивном двигателе. Ни один светофор или рьяный патрульный не посмел нам помешать. Водитель, воодушевленный двойной оплатой, следил за дорогой и вопросов не задавал. Левушка обреченно бормотал о том, что надо было выкроить время и сгонять после экзамена к нам домой. Сотовый у Петьки не отвечал. Видимо, он, отзвонившись маме, его просто выключил, а домашний мелкий принципиально не брал. Иван смотрел на нас с Левой как на психов и все порывался набрать 103. Василисе становилось все хуже. Ее бросало то в жар, то в холод. Даже при открытых окнах, в которые дул свежий ветерок, ей не хватало воздуха.

Не помню, как мы вошли в подъезд и как я отперла замок. Еще с порога в нос ударил характерный запах паленой органики. Левушка метнулся к муфельной печи, возле которой бесновался бедняга Тигрис… и увидел только скорбную горстку пепла.

— Тебе разве разрешали пользоваться печью одному? — раненой тигрицей набросилась я на мелкого, пока Иван пытался привести Василису в чувство, а Лева в последней безумной надежде слепо шарил по аквариумам.

— Да что вы все на меня наезжаете? — испуганно вытаращив глаза, орал Петька, показывая исцарапанные Тигрисом руки. — Я все правильно сделал! И вообще, там в аквариуме пусто было! Я только сброшенную шкурку сжег.

Левушка застонал и обреченно сел на софу, обхватив голову руками. Такого поворота он предугадать не мог. Петьку словно кто-то искушал, и я даже знала кто.

— И что теперь? Мы потеряли время, она умирает! — в ужасе прощупывая сначала замерший, а потом участившийся до невозможных показателей тахикардии пульс Василисы, вскричал Иван.

— Прости, Иванушка! Ищи меня… — приоткрыв уже не похожие на человеческие, лишенные белков глаза, прошептала Василиса.

С телом ее происходила странная метаморфоза. Оно уменьшалось, словно скукоживалось, сквозь кожу прорастали перья.

— Что, где? Где искать? — на автомате спрашивал Иван, не понимая, что происходит.

Василиса исчезла. Вместо нее, путаясь в юбке и рукавах накидки, из одежды вылетела и заметалась по квартире серая кукушка.

— В тридевятом царстве, тридесятом государстве, — скорбно пояснил Левушка.

Пока мы с Ваней и Петькой пытались поймать и уберечь от Тигриса обезумевшую птицу, он уже приготовился держать оборону у окна. Но Константин Щаславович то ли не сумел, то ли не захотел мучиться с преодолением его оберегов, через зеркало открыв проход в уже знакомое подземелье, куда закрутившийся едва ли не посреди квартиры смерч унес бедную кукушку. Иван ломанулся следом, но портал закрылся. Только зеркало треснуло, осыпая нас мириадами осколков.

— Если Василиса жива, я все равно найду ее! Хоть в Тридесятом, хоть в Триодиннадцатом царстве! — решительно проговорил Иван, поднимаясь на ноги и потирая ушибленные места.

Хотя Левушка в последний момент успел поставить что-то вроде магического щита, почти как в играх, и нас не посекло осколками, отдача от закрывшегося портала основательно впечатала парней в стену. А мы с Петькой непостижимым образом приземлились на мою кровать в обнимку с Тигрисом.

— И как же ты туда собрался дорогу найти? — спокойно и слегка насмешливо поинтересовался Левушка, видя, что Иван уже открыл приложение и ищет ближайший авиарейс до Наукограда. — Придешь к Константину Щаславовичу и постучишься, чтобы впустил? Так ведь он впустит, и с превеликим удовольствием, — добавил Лель, подбирая с пола и откладывая в сторону несколько осколков покрупнее, в которых по-прежнему отражались древесные корни и потустороннее подземелье. — Только обратно не выпустит. Ну, или отправит куда-нибудь на ферму, в зоопарк или живой уголок.

Он сходил на кухню за совком, помогая мне собирать стеклянное крошево, потом продолжил весьма едко и подозрительно гнусаво, словно подражая звучанию гобоя:

— Не помню насчет лягушачьего века, но хомячки живут всего два-три года, да и молодых бычков быстро пускают на котлеты и колбасу.

— Да что ты об этом знаешь? — вскричал Иван, который, чтобы хоть немного избыть терзающую его изнутри боль, кажется, набросился бы сейчас на друга с кулаками.

— Да уж побольше твоего, — с сочувствием проговорил Лева, запрокидывая голову и зажимая нос, из которого двумя алыми струйками сочилась кровь.

То ли он ударился о дверной косяк, то ли перенапрягся в попытке противостоять врагу.

— Так ты хочешь сказать, что Василиса жила у нас все это время в лягушачьей шкуре, а сейчас превратилась в кукушку и улетела через зеркало? — уточнил Иван, глядя на нас, как на парочку психов.

Пока Лева промывал нос, а я хлопотала возле него с пропитанными перекисью тампонами, брат подобрал с пола накидку и юбку, все еще хранящие остатки тепла и аромат духов возлюбленной, и теперь задумчиво выбирал из складок серые птичьи перья.

— Но ведь это противоречит всем законам логики! — проговорил он с таким отчаянием, будто мы ему пытались научно доказать, что Земля плоская. — Прежде всего это противоречит закону Ломоносова-Лавуазье.

— Ты еще реакцию Бородина сюда приплети! — вспомнив автора «Князя Игоря» как единственного выдающегося химика среди музыкантов, фыркнул Левушка, отплевывая в раковину последний кровавый сгусток. — И никакому закону сохранения энергии произошедшее не противоречит! — добавил он, упрямо сдвигая пускай не соболиные, но выглядевшие сейчас вполне волевыми брови. — Ты видел, каким колоссальным выбросом энергии сопровождалась ее трансформация?

— А почему же, когда она из лягушки в тетеньку превращалась, ничего такого не происходило? — неожиданно подал голос Петька, слушавший все и мотавший на ус, видимо, пока кошачий за отсутствием своего. — Я видел пару раз, — смутился он, поймав наши ошарашенные и, вероятно, очень грозные взгляды. — Но сразу закрывал глаза. Боялся, что мама или Машка будут ругаться, мол, нехорошо за голыми женщинами подглядывать. Это ведь ты помог ей в человека превратиться? — доверительно повернулся он к Левушке.

Трудно сказать, какими способностями обладал наш мелкий, но неспроста говорят, будто устами младенца глаголет истина. Петька, хоть и утверждал, что в Деда Мороза не верит, а когда раздавался звонок, и под дверью появлялся мешок подарков, выглядывал на лестницу в надежде увидеть волшебный посох и белую бороду Хозяина Зимы.

— Да куда уж мне, — смутился Лель, осматривая галстук и пиджак, пока я застирывала рубашку. — Это все дон Оттавио! — добавил он уважительно. — Отыскать пленницу в нави — тут могущественные духи-помощники нужны.

Мы с Петькой понимающе закивали, а Иван вновь глянул на нас как на сумасшедших. Впрочем, я видела, как он тоже что-то смутно припоминает и почти готов принять нашу помощь.

— Так ты хочешь сказать, что знаешь дорогу, и у тебя есть какой-то план? — уточнил Иван, рассеянно разглядывая на телефоне фотографии сегодняшнего вечера.

Один кадр, где Василиса, словно на картине Васнецова, улыбаясь, кружила по залу с развевающимися рукавами, он поставил на рабочий стол и долго разглядывал. А потом открыл записную книжку, нашел номер профессора Мудрицкого, хотел набрать сообщение, но потом передумал. В самом деле, что он мог сейчас написать?

Я с тоской подумала о стандартном в таких случаях звонке в полицию. Вот только много ли нам следователи помогли в прошлый раз? А всяких братьев Винчестеров и прочих охотников за нечистью в наших краях даже в сериалах не водилось.

— Наш с доном Оттавио план сегодня пошел прахом, — устало проговорил Левушка, указывая на муфельную печь. — Но дорогу в Тридевятое царство показать, думаю, сумею.

— Василисе на свежем воздухе стало лучше, они с Иваном заехали за вещами и отправились в общагу, а завтра утром мы вместе с ними и Левой едем отдыхать на Мещеру… И только попробуй что-то напутать или нас раньше времени выдать! — инструктировала я Петьку, наводя порядок перед приездом родителей.

Мелкий понимающе кивал. Еще бы! В случае ослушания Иван пообещал скормить его питону или зажарить в муфельной печи. Конечно, только пару недель назад я сама выносила Ваньке порицание и обещала устроить обструкцию, когда он собрался тайком рвануть к профессору Мудрицкому за Урал. А теперь учила Петьку правильно врать, судорожно соображая, что бы еще такого положить в сумку, не вызывая подозрений. Да и как одеться? Кто знает, какая там погода, в этом Тридевятом царстве?

— И все же я не понимаю, зачем тебе, Маш, с нами ехать? — хмурился Иван, привычно, словно собираясь на полевую практику, пакуя рюкзак. — Тебе ж еще диплом защищать.

В самом деле, в отличие от Ивана, который уже не только сдал госэкзамен, но и блестяще защитил выпускную квалификационную работу, я лишь пару дней назад положила на кафедру готовый реферат и сборник песен. Другое дело, что Валентайн и некоторые другие легкомысленные особы, похоже, к теоретической части еще даже не приступали, едва успев закончить сборники.

— Диплом давно готов, рецензии получены, и защищать его аж через две недели, — вкратце обрисовала я ситуацию.

— Ты так уверена, что мы за две недели обернемся? — с сомнением глянул на меня Иван. — Если портал, или как там называется этот лаз, которым нас собирается провести Лева, находится где-то на нашей Рязанской Мещере, оттуда до Урала не меньше месяца пехать. И еще столько же по Западной Сибири. Или мы на ковре-самолете полетим?

— Ковры-самолеты бывают только в сказках, — проводя какие-то странные манипуляции над осколками зеркала и Василисиной одеждой, серьезно отозвался Лель. — И расстояния между мирами измеряются иначе. Ты про кротовые норы слышал? — спросил он у Ивана.

— Так это ж в космосе, — недоверчиво глянул на друга тот, явно недоумевая, каким образом музыкант, да еще и духовик, может разбираться в астрофизике, куда он сам даже не лез. — Ты еще скажи, что мы на ракете полетим.

— Прежде чем куда-то ехать или лететь, надо узнать, где сейчас находится Василиса, — напомнил Лева, раскладывая на полу ее наряд и устанавливая поверх него осколки примерно таким же образом, как это делали мы с зеркалами, когда показывали разновидности гаданий.

— Только бы живой ее отыскать, — горестно вздохнул Иван, пытаясь расплавить взглядом муфельную печь, в жерле которой обратились в золу и тлен все его надежды.

— Нашел, — обнадежил нас Левушка, выглядывая что-то в сумрачном искривленном пространстве зазеркалья.

Мы с Иваном вскочили с мест, чуть не стукнувшись лбами. Но мне зеркала показали рыжие всполохи огня. Что увидел Иван, не знаю, но лицо его исказила такая мука, будто ему делали полостную операцию без наркоза. Впрочем, ради Василисы он бы сейчас очертя голову не только под нож коновала, в огонь бы шагнул. И потому я не собиралась отпускать его одного даже в компании Левы.

— Ну Маш, ну послушай, ты ж ведь даже в лесу ни разу не ночевала, — уговаривал меня Иван, сноровисто сворачивая палатку и спальник, на которые Левушка хоть и посмотрел с изрядной долей скепсиса, но ничего не сказал.

— Надо же когда-то начинать, — с вызовом проговорила я, демонстративно собирая походную аптечку.

Не знаю насчет мертвой и живой воды, но пластыри, анальгин и пантенол в таком пути точно не помешают. Подумав и вспомнив сказки, я сунула до кучи моток суровой нитки.

— А что касается диплома, не успею в июне, защищу осенью или на следующий год. Мне в армию не идти, документ о профессиональном образовании у меня все равно уже есть. А вот если вы там вдвоем без мозгов ввяжетесь в какую-нибудь авантюру, кто вас, спрашивается, вытаскивать будет?

— Можно подумать, ты? — хмыкнул Иван, которого наша перепалка, кажется, отвлекала от мрачных мыслей.

— Мой прадед говорил: чтобы повернуть ветряную мельницу, нужно семь волов, десять лошадей или одна рассерженная женщина, — закончив с зеркалами, поддержал меня Левушка, который, к счастью, не забыл, что опыт противостояния Константину Щаславичу имел не только он. — В тех краях, куда мы отправимся, одной силой ничего не решить, в иных ситуациях не обойтись без женской хитрости, а Василиса нам в этом пока не помощник.

— Я и сама поеду, и Никиту с собой приведу, — заявила я уже на лестнице.

Чтобы поддержать состряпанную для родителей легенду, Иван со Львом решили переночевать в общежитии, а со мной договорились встретиться на вокзале.

— Вдруг с чудовищами сражаться придется, а у него и меч, и кольчуга есть.

— Не каждый меч может вражьи головы сечь, — со странным выражением усмехнулся Левушка. — Впрочем, спина у Никиты крепкая, хоть поклажу тащить сгодится.

Насчет поклажи я хотела обидеться, но передумала. Что толку языком трепать, вот как до дела дойдет, так посмотрим.

С родителями сложностей, к счастью, не возникло, и я до сих пор не уверена, а не находились ли они во власти какого-то гипноза или морока.

Папа, дохнув на меня хорошим коньяком, только спросил о самочувствии будущей невестки и, что-то беспечно напевая, ушел распаковывать подарки. Мама, которой я усердно помогала расставлять по всем имеющимся в доме емкостям бесчисленные букеты, порывалась Ивану позвонить. Отец ее отговорил, прозрачно намекнув, что старший из ее сыновей уже не ребенок.

По поводу планов поездки в лесную глухомань на Оку возражений тоже не последовало. Папа только усмехнулся:

— Интересный у твоего брата, однако, способ ухаживать за девушками. Или у них, у биологов, так принято?

— Да Василиса все детство лето в таежных стационарах с родителями проводила, — почти не соврала я. — Она еще и рыбачка заядлая. Нам с Иваном до нее далеко.

— Вещей теплых побольше возьмите, — переживала мать. — Ночи стоят холодные. И не сидите на голой земле.

Дело оставалось за Никитой, и, поскольку звонить в такой поздний час я постеснялась, я отправила ему сообщение в личку. Мы с ним и прежде, случалось, чатились до рассвета, так что мама потом ругалась, а Валентайн выразительно намекала на то, что ночь — время вовсе не для разговоров.

«Какие извинения! Я все понимаю», — тотчас отозвался Никита, сопроводив сообщение кучей стикеров с зайчиками, птенчиками и сердечками.

Предложение отправиться спозаранку в поход на Мещеру он тоже встретил с энтузиазмом, только спросил, не захватить ли удочки. Я написала в ответ, что в таком деле больше пригодятся кольчуга и меч, но более подробно расписывать не стала. Все-таки дела лучше обсуждать при личной встрече. Мы договорились, что я завтра утром за ним заеду и все объясню.

Несмотря на усталость, спала я плохо. Едва забывшись сном, я видела то искаженное болью лицо и покрытые волдырями руки Василисы, то открывшийся в зеркале проход в подземелье. Во сне мне казалось, что из пустой рамы до сих пор сквозит. Я вскакивала в ужасе, бежала в коридор, щупала деревянную раму, снова ложилась — и лишь затем, чтобы увидеть Ивана, опутанного какой-то липкой дрянью, или умиравшего у меня прямо на руках дряхлого старика, чертами лица отдаленно напоминающего Левушку. Причем сам Левушка, живой и здоровый, стоял в стороне и как-то злобно и торжествующе улыбался. Никите в моем сне почему-то места не отыскалось.

Тигрис приходил ко мне на кровать, мурчал, в упоении когтил подушку и мою руку. Питон и игуана возились в террариумах, Петька в своей комнате ворочался и вздыхал. Ему тоже сегодня досталось и, если честно, почти незаслуженно.

Ни свет ни заря я была уже на ногах. Короткая майская ночь едва уступила место нарождающемуся дню, и рассветное солнце раскрашивало в праздничный багрянец унылые панели многоэтажек, покрывая сусальным золотом крыши и отражаясь в стеклах. Фирменный экспресс уходил в восемь тридцать, но я вышла с таким расчетом, чтобы не опоздать, даже если Никита проспит и не успеет собраться. Конечно, из-за раннего часа опять пришлось вызывать такси, но автобусы еще не ходили.

Глянув на спящего Петьку и еще раз проверив рюкзак, я подумала, а не написать ли маме письмо, и тут же отказалась от этой идеи. Если мы не вернемся через неделю, как обещал Левушка, Мелкий все расскажет. Лишь бы он сразу после моего отъезда не раскололся, и родители не предприняли попытку нас остановить.

Ровно в шесть утра я стояла под дверью квартиры Никиты. Надо сказать, что за все время нашего знакомства я была у него всего пару раз, и то ненадолго, и поэтому заметно нервничала.

— Ты все еще не готов?! — с ласковым укором покачала я головой, увидев, что Никита встречает меня в банном халате и шлепанцах на босу ногу.

— Да я сейчас, мигом, ты это, пока располагайся, — подавив зевок, улыбнулся мне Никита, закидывая куда-то на вешалку рюкзак и увлекая меня в комнату, где на сервировочном стеклянном столике возле разобранного дивана стояла запотевшая бутылка охлажденного шампанского, два хрустальных фужера, коробка конфет и даже красивые канапе.

Видно было, что мой богатырь проснулся довольно давно и успел приготовиться. Вопрос — к чему? Впрочем, две заправленные в наволочки подушки и свежая постель красноречиво об этом говорили, разве что я пока отказывалась верить.

— Конечно, шампанское по утрам пьют только аристократы и дегенераты, — ловко и даже артистично откупорил бутылку Никита. — Но когда ты еще заглянешь? Да и время настолько раннее. Можно считать, что продолжается вечер.

— Да какое шампанское? — возмутилась я, рассеянно принимая бокал, в котором, увенчанный белой пушистой пеной, играл пузырьками ароматный золотой нектар. — Нам ехать уже надо. Собирайся.

— Да я и так готов, — самоуверенно заявил Никита, распахивая халат, под которым кроме покрытого затейливыми татуировками мускулистого обнаженного тела обнаружились лишь пошловато-игривые трусики в виде слоника с недвусмысленно вздымавшимся хоботом.

Мы такие видели как-то в переходе, долго смеялись, но я даже предположить не могла, что Никита их решится купить.

— Знаешь, Маш, нам вчера было так хорошо там в предбаннике, что я решил сегодня продолжить, — оставив обиняки, заявил мой богатырь, подбираясь ко мне мягкой, упругой походкой. — Родители еще вчера умотали на дачу, вот я и решил, может, ну его этот поход. Твой Иван как-то и без няньки обойдется.

— Да как ты можешь такое именно сейчас предлагать? — потрясенно пролепетала я, пытаясь отгородиться от вроде бы моего же парня стеклянным столиком. — Нас ребята ждут.

— Ребята? — переспросил меня Никита, и взгляд его сделался жестким, а мышцы напряглись, как перед прыжком. — А как же Василиса?

— Нет с нами больше Василисы, — выдохнула я, с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. — Ее выручать идти и собираемся.

— Я так и думал!

Никита залпом по-гусарски выпил шампанское, налил еще и сел рядом со мной, демонстративно отодвигая преграду в виде столика.

— И вот что я тебе, Марья-краса, скажу, — продолжал он, свирепо глядя мне в глаза. — Я в эти игры не играю. Думаешь, я не заметил, как эту вашу Василису вчера ломало, и торчков в своей жизни не видел? Мне дела нет, кто и зачем ее накачал, как и из какого притона она сбежала. Хотя, учитывая, что она целый год где-то пропадала, то все понятно. Если твоему брату охота подставляться, связываясь с криминалом, то это его дело. А я и сам не пойду, и тебя не пущу.

— Да ты все неправильно понял, — лепетала я, бессвязно пытаясь объяснить про превращение Василисы в лягушку, шамана дона Оттавио и белесые руки, тянувшиеся из-за окна на уровне шестого этажа.

Надо было его все-таки как-то подготовить, но как заставить поверить того, кто даже, увидев рассыпавшийся прахом наряд семейских, счел это результатом неудачного химического эксперимента?

— Разве ты не богатырь, разве не клялся мне в любви, не обещал совершать в честь меня подвиги, сражаться с чудовищами? — в качестве последнего аргумента решила усовестить я его, делая слабые попытки отстраниться, все еще не выпуская из рук бокал шампанского.

— Да хватит уже заливать и сказки рассказывать! — возмутился Никита. — А если бы я тебе звезду с неба пообещал, ты бы тоже ее потребовала?

Он собирался завалить меня на постель, но я успела вывернуться, выплеснув содержимое бокала ему в лицо. Хорошо, что бутылка вместе со столиком оказалась на другом конце комнаты, иначе одним холодным умыванием Никита у меня не отделался бы.

Впрочем, столик, преграждавший путь к выходу, еще сыграл свою роль. Я ухитрилась проскользнуть между столешницей и косяком, всем корпусом направив стеклянную конструкцию в ноги Никиты. Уж не знаю, что он там разбил и не пострадал ли его «слоник»: грохот и ругань у меня за спиной стояли изрядные. Я в спешке сдернула с вешалки рюкзак и, вылетев за дверь, словно сдавая кросс, помчалась по лестнице.

— Дура набитая! Да куда ты! Машка, постой! Я же хотел как лучше! Вернись, тебе говорю! И брату не поможешь, и сама пропадешь!

Я не обернулась.

Не помню, как и на чем я добралась до метро, когда удалила из друзей Никиту. Сказочный терем моей любви раскатывался по бревнышкам, превращаясь в сырой поруб без окон, в темную прогнившую баньку с пауками и мокрицами.

Уныло трясясь в вагоне с ранними дачниками, я прикидывала, что до экспресса у меня целых два часа, и я успею еще позавтракать и даже заскучать в зале ожидания. С Иваном и Левой мы-то договорились встретиться только в восемь. Однако, внимательнее глянув на электронный билет, который вчера мне скинул то ли Левушка, то ли брат, я увидела, что эти обманщики решили ехать не в восемь тридцать, а на самом раннем поезде, отходившем в Рязань в семь двенадцать. Если бы я условилась встретиться с Никитой не на шесть, а на семь или все-таки сумела бы найти аргументы, но проваландалась у него до семи в сборах, поезд бы все равно ушел, а на месте брат с другом ждать нас бы точно не стали.

Ну, погодите! Дайте только до вас добраться! Ровно в семь ноль-ноль я вылетела из вагона на Комсомольской и, огибая пассажиров с чемоданами и баулами, помчалась по бесконечному переходу в сторону Казанского вокзала. Хорошо, что этим маршрутом я ездила с самого детства достаточно регулярно и не боялась заплутать в путанице выходов и переходов. И все равно мой путь до вокзала напоминал полет воробья, залетевшего в метро погреться и пытающегося найти дорогу обратно на улицу. Не помню, как я прошла металлоискатель, когда и как вылетела на перрон. Поезд уже сигнализировал о закрытии дверей. Я сделала последний рывок и, не чуя под собой ног, влетела в тамбур, едва не оставив на улице многострадальный рюкзак.

— Ах вы волки серые! Вы что же это, сбежать от меня надумали! — к тому времени, когда я, соблюдя все формальности, добралась до своего вагона, я уже обрела способность говорить и дышать, хотя с растрепанными волосами напоминала опять какое-то Лихо Одноглазое.

— Говорил же я тебе, что дурацкая это затея, и что она успеет, — невозмутимо улыбнулся брату Левушка, закидывая на верхнюю полку вольготно разместившуюся на моем сидении палатку и туда же помещая мой рюкзак.

— А что же ты без Никиты? — поддел в ответ меня Иван. — Опять твоему богатырю оказалось недосуг?

Хотя мне больше всего хотелось рухнуть на кресло и то ли расплакаться, то ли просто отдышаться, брат перешел границы дозволенного. Можно подумать, он совсем дурачок и ничего не понял.

— Никита больше никакой не мой, — заявила я решительно. — И, кажется, моим никогда и не был. А ты тоже хорош, — добавила я, не в силах сдерживаться. — Сколько я страху натерпелась, когда Василису с дудочкой обороняла, сколько потом за нее переживала, а ты спал, как чурбан. А нас, между прочим, вполне могли той ночью убить.

Лучший способ защиты — это нападение. Вот только, встретив беспомощный, растерянный взгляд Ивана, мне захотелось немедленно брата обнять, как в детстве, когда мы боялись грозы или долго ждали с работы родителей. Кажется, Лева ему так ничего и не рассказал, а теперь все, что Иван видел во сне, ему вдруг припомнилось, сделалось явным, и оттого притупленная сборами боль утраты резанула его с новой силой. А ведь, судя по глубоким теням под глазами, брат всю ночь не спал.

— Кто будет кофе? — примирительно спросил Левушка, доставая откуда-то ароматно пахнущие стаканчики и сэндвичи в фирменных обертках.

Когда Иван отошел, чтобы помыть руки, Лева внимательно оглядел мой растрепанный вид и нахмурился.

— Он тебя не обидел? — тихо спросил он, имея в виду Никиту.

Хотя он говорил спокойно, на его скулах играли желваки.

— Не успел, — хмуро ответила я, а потом тихо уткнулась в Левину грудь, не имея сил даже заплакать.

Потом вернулся Иван, я тоже сходила привести себя в порядок, и мы приступили к завтраку. Поезд, миновав МКАД, выезжал из Москвы.

Когда родителей спрашивали, зачем дачу так далеко от Москвы купили, папа только пожимал плечами:

— Зато от Рязани близко, — не уточняя, что имеет в виду не областной центр, а сожженное Батыем городище, в окрестностях которого и проходили его основные раскопки.

— Это же Есенинские места, — мечтательно улыбалась мама, прижимая к груди зачитанный до дыр томик стихов и уверяя всех, что изба в деревенской глуши — это именно то, о чем она еще с детства мечтала.

На самом деле мама, конечно, поначалу стремилась к чему-то более цивилизованному и комфортабельному, нежели окруженный старым яблоневым садом пятистенок в умирающей деревне. Но сначала на дом мечты не хватило денег, а потом мама не просто привыкла, но и сделалась заядлой огородницей и даже пеняла уроженке тех мест тете Вере на то, что та совсем запустила сад.

Мы же с Иваном ни о каких других пенатах слышать не желали. И даже случавшееся раз в пару лет яблочное безумие и бесконечные помидоры-огурцы, которые приходилось сначала поливать-укрывать, потом закручивать, воспринимали как своего рода плату за нехоженые лесные тропы, голоса непуганых птиц, прыжки в реку с обрыва вместе с деревенскими и прочие радости нашего беспечного детства. За песни и сказки моей фольклорной юности. И поскольку Мещеру мы считали нашей второй малой родиной, я искренне верила, что эта земля нас и сейчас всякой погани не выдаст. Тем более Левушка туманно намекал на какой-то ход, и я даже почти догадывалась, где он находился.

Позавтракав и запив сэндвичи кофе, мы почти всю дорогу проспали: Иван в обнимку с рюкзаком, я на плече у Левушки. Хотя мы регулярно ездили на дачу своим ходом и нередко дремали в дороге, не считая зазорным использовать товарища в качестве подушки, так сладко мне уже давно не спалось даже в собственной постели. Особенно после сегодняшних кошмаров.

Когда мы бодрым маршем шли по сонной воскресной Рязани к автовокзалу, нам позвонила мама. Поинтересовалась, как доехали. Еще раз проинструктировала насчет теплых вещей, а потом ненавязчиво спросила:

— А может быть, вы все-таки хотя бы сегодня переночуете у нас? Шашлычки там пожарите, в баньке попаритесь, а завтра уже в свой поход и двинетесь. Запасные ключи есть у бабы Фроси. Чистая постель в шкафу. Там даже на огороде ничего делать не надо. Разве что парник полить. Мы с папой и Петей все равно завтра приедем.

Иван страдальчески закатил глаза, а Левушка снисходительно улыбнулся. Он заботу тети Лены, как он называл нашу маму, воспринимал философски и, кажется, даже с легкой завистью, поскольку на его долю даже в детстве ничего подобного не выпало. Вера Дмитриевна, рано овдовев, поднимала сына одна и буквально разрывалась между работой в реставрационной мастерской, различными кружками ИЗО и своим рукоделием. Именно поэтому так уж сложилось, что Левушка не только летом, но и зимой почти все свободное время проводил у нас, а потом даже раньше меня начал работать.

— Ну почему надо вечно лезть со своими советами? — негодующе шипел Иван, пока я, прикрыв микрофон, отбивалась от мамы.

— Скажи спасибо, что тетя Лена не вспомнила про мои пятиколесные «Жигули» и не присоветовала ехать на них, — усмехнулся Левушка, имея в виду принадлежавшую еще его деду «пятерку», которую много лет назад сослали на дачу из-за невозможности пройти техосмотр.

Лель прекрасно водил и мечтал о машине, но первые заработанные и накопленные деньги потратил на концертный гобой.

— Это был бы не самый плохой вариант, — ухмыльнулся Иван, который старый драндулет тоже любил и вместе с нашим отцом помогал Левушке поддерживать автомобиль на ходу.

— Как в «Гарри Поттере», — кивнул Лева. — Боюсь, только дед Овтай не понял бы.

Я погрозила парням кулаком, про себя отметив спросить, кто такой дед Овтай, потом с елейной улыбкой вернулась к маме:

— Спасибо за заботу, но нам вообще-то совсем в другую сторону, — скрестив пальцы, объяснила я, надеясь, что мое вранье не выйдет нам всем боком. — И делать такой огромный крюк не с руки.

На самом деле мы вышли из автобуса, всего пару остановок не доехав до нашей деревни, и всю дорогу воровато озирались, опасаясь увидеть знакомые лица. Зоркая баба Фрося и другие соседки всенепременно доложили бы маме, что никаких посторонних девчат мы с собой не везли. Но, к счастью, все знакомые дачники проехали, видимо, еще вчера, а баба Фрося и другие деревенские в такую хорошую погоду либо благонравно копались в огородах, либо сидели с удочками на речке.

Выгрузив пожитки на обветшавшую лавочку под просевшим бетонным козырьком, мы еще раз проверили шнурки и крепежи, распределили поклажу и, отыскав знакомую тропу, углубились в лес, провожаемые недоуменными взглядами редких пассажиров. Для грибников мы слишком основательно собрались. Да и какие грибы в такую пору, когда даже земляника пока только пыталась цвести, прячась среди незабудок, ландышей и кошачьей дремы? А все рыбные места, как и удобные выходы к реке, находились выше по течению.

Впрочем, мы пересуды не слушали и назад не оборачивались, оставив людскую суету в пыльном бензиновом мареве разбитой дороги, на которой сквозь давно не латанные трещины упорно прорастала трава. Миновав недавно сбросивший последние сережки кудрявый березняк, пройдя сквозь убранную неприметным желтоватым цветом тенистую дубраву, полюбовавшись на залитые солнцем поляны, откуда вездесущие одуванчики и захватчик-борщевик пока не вытеснили лесное разнотравье, мы углубились в темный глухой бор.

Попадавшиеся в прогалках аметистовые всполохи сочевичника сначала сменились белыми колокольчиками кислицы, а потом ноги в кроссовках по щиколотку утонули в прелой хвое и влажном мхе. Под ногами что-то чавкало, и этот звук, периодически перемежаемый надрывным стоном сухостоя, раздавался особенно навязчиво и резко в тяжелой, давящей тишине, не нарушаемой ни пением птиц, ни журчанием ручья. Мохнатые лапы елей зловеще смыкались за спиной, словно подстегивая. Едва заметную и явно не людскую тропу через каждые десять метров преграждали то обросшие мхом сухие деревья, то заросли колючего кустарника, норовившего оставить себе на память клок нашей одежды или прядь из моей косы.

Хотя я ходила этой дорогой единственный раз более десяти лет назад, я узнала ее и только дивилась про себя: как же мы ухитрились тогда тут проехать на велосипедах? Или все эти буреломы, сквозь которые мы продирались, словно на полосе препятствий, появились здесь только сейчас? И почему Левушка упорно продолжал вести нас к тому самому загадочному и гиблому месту? Впрочем, он еще в дороге объяснил, что наш путь лежит в светлую часть исподнего мира, чертог Предков — Славь, и уже оттуда мы двинемся дальше. А тогда в детстве так далеко забираться, тревожа покой пращуров, нам не следовало.

Вот только в тот раз почему-то путь показался гораздо короче. Или в пылу погони за несуществующей кукушкой мы сами не заметили, как отмахали несколько десятков километров? Нынче же мы просто выбивались из сил, словно все это время блуждали по болоту или брели сквозь буран по колено в снегу. С другой стороны, дорога и впрямь шла то круто в гору, то уводила в какой-нибудь овраг или обрывистую балку.

Через пару часов таких экстремальных блужданий даже опытный путешественник Иван сбавил шаг, проверяя рюкзак.

— Ничего не понимаю. Словно камней наложили, — пробормотал он, вытирая пот со лба и тяжко переводя дух.

А ведь я знала, что, когда они с однокурсниками наматывали кольцевые маршруты по болотам и долинам рек, им приходилось нести с собой не только запас еды, но иногда и воду или дрова.

Левушка пока стоически молчал и лишь периодически страховал меня на особенно крутых спусках или подавал руку на подъемах. Хотя совсем на буксире тащиться я не собиралась, что бы этот рыцарь себе ни думал.

Когда же перед нами разверзлась бездонная трещина шириной метров десять, напоминающая не то горное ущелье, не то плотоядно улыбающийся хищный рот, Лель посмотрел на нас, глянул на солнце, а потом приложил руки ко рту рупором и очень натурально зарычал по-медвежьи.

— Дедушка Овтай, кончай озоровать! — сурово пригрозил он кому-то. — Али своих не узнаешь?

И чуть ли не по мановению его руки раззявленный рот неведомого великана, немного пошамкав челюстями, захлопнулся, лес расступился, и перед нами возникла знакомая поляна, посреди которой стояла не замшелая домовина на сваях, а потемневшая, но еще крепкая изба с высоким крыльцом под устланной зеленоватым мхом крышей, увенчанной лосиными рогами.

Единственный обитатель этого незнамо откуда появившегося лесного жилища распахивал для нас покосившуюся дверь, поводя по сторонам внушительных размеров пористым носом, каждая ноздря которого напоминала сопло ракеты, забытой на стартовом столе и поросшей белым мхом. Такое же подобие мха покрывало и пестреющую коричневатыми пятнами морщинистую плешивую голову. Зато длинная седая борода спускалась до самых колен, почти пряча ритуальный узор, украшавший когда-то белое, а ныне полуистлевшее облачение, подпоясанное витым поясом.

«Надо бы, что ли, деду обнову справить, — невпопад подумала я. — Кросна-то до сих пор в моей комнате стоят, и теперь без дела».

— Благодарствую, девица, — явно подслушав мои мысли, кивнул мне хозяин избы, глядя сквозь меня залепленными белесоватыми бельмами слепыми глазами. — Только в этом мире мне уже ничего не надобно. А в том у меня и получше покровы есть. Вот видишь, внучек, — повернувшись к Левушке, продолжал он сварливо. — Девка глупая, в мужские порты обряженная, и то больше радеет о старике, чем ты!

Интересно, каким образом он разглядел мой походный наряд, состоявший из заправленных в кроссовки джинсов, майки и ветровки с капюшоном? Впрочем, я уже понимала, что загадочный дед Овтай смотрит на нас каким-то иным взором.

— Ну что встал пнем? — погрозил он Леве узловатым пальцем. — Так и будешь гостей дорогих на пороге держать, меня, старика, томить? Али внутрь пригласишь? Сам знаешь, мне воздух вашего мира в тягость, и голод запах человечины будит.

Говорил он густым басом, совсем не сочетавшимся с его высохшей, сморщенной скрюченной фигуркой. При этом слова, которые он произносил, не всегда совпадали с артикуляцией беззубого, глубоко запавшего рта, подозрительно напоминавшего недавнюю трещину. Да и двигался он словно марионетка, которую кто-то дергает за ниточки.

— Ну что, братцы, готовы? — пытливо оглядел нас с Иваном стушевавшийся Левушка. — Смотрите не пожалейте.

Мы с Иваном лишь молча кивнули, вслед за ним и стариком поднимаясь по крутым склизким ступенькам, а дед Овтай по-прежнему сварливо прокомментировал:

— Он еще спрашивает, готовы ли они. А сам-то ты готов? Говорил я тебе, нечего связываться с Тумаевым внуком, как там его, Октаваем. Он и свою дочь не уберег, и вашу Василису толком не вытащил. Это кто ж так делает: вывести девку, а шкурку лягушачью оставить. Совсем они в этих Амазонских болотах волхвовать разучились. Да оно и понятно. Тумай-то, у меня не доучившись, как от советской власти на край света убег, так, небось, всю дедову науку и растерял, и детям ничего толком не передал. А тамошние колдуны знаниями с чужеземным зятьком делиться не захотели.

Услышав про деда индейского шамана, ходившего еще до революции у старого Овтая в учениках, я подумала, что ослышалась. Потом вспомнила, что в деревнях рассказывали про могущественного волхва, жившего в конце позапрошлого века и из-за революции так и не сумевшего свое ведовство никому передать. Похоронили его на месте древнего лесного кладбища по старинному обряду, не оскверняя прахом и тленом ни землю, ни воду, ни огонь, ни воздух. Однако, как говорили, покоя до конца он не обрел, пытаясь среди забывших древнюю мудрость потомков отыскать преемника.

Вот только какое отношение к этой истории имел наш Левушка? С другой стороны, тот ведун, сказывали, приручал духов и изгонял хвори при помощи тростниковой флейты нюди. А в коллекции Левушки этот инструмент занимал почетное место, вызывая раздражение тети Веры, утверждавшей, что именно мокшанская дудка сгубила ее мужа.

Хотя из избушки тянуло сырым холодом и уже знакомым тяжелым запахом перегноя и тлена, ни я, ни Иван на пороге не задержались. Когда глаза немного привыкли, оказалось, что внутри не так уж темно и даже не сыро. Да и запах почти исчез, оставшись легким привкусом, как бывает в домах, где в погребе стоит вода. Почерневший, но еще не прогнивший пол и широкие лавки вдоль стен устилали аккуратные домотканые половички и овечьи шкуры, на полках и на беленой русской печи размещались глиняная посуда и различная старинная утварь, которую нынче можно встретить лишь в музеях. А изрядных размеров столешница словно дожидалась скатерти-самобранки.

— Ну что же ты, внучек, не требуешь, чтобы я вас, как положено, накормил, напоил, в баньке выпарил? — суетился дед Овтай, который в избе тоже как-то приосанился и даже сделался выше ростом.

При этом его долгополое одеяние стало белее, чище и даже, кажется, новее. Или это мы, миновав границу, начали все воспринимать иначе.

— Али все еще сумлеваешься, по плечу ли твоим друзьям дорога иного мира?

— Да что мне сомневаться, — сдержанно отозвался Левушка. — Мои друзья — ребята надежные. Трудностей не боятся.

— А вот это мы сейчас посмотрим, — обрадовался дед Овтай. — На баньку дров надо наколоть, воды наносить, в избе прибраться. Заодно поглядим, как твоя девка проворна у печи. Порты мужские надеть — дело нехитрое, а вот с ухватом моим управиться — тут особое разумение надобно. Да и друг твой тоже хорош. Он бы у себя на горбу еще дом притащил. Вот ведь тогда вы дел с ним натворили! Сами не заметили, а оно вона, когда пришлось расхлебывать.

Про какие дела толковал сварливый колдун, я спрашивать не стала, по поводу отсутствия скатерти-самобранки тоже почти не расстроилась. То ли еще время не пришло, то ли она, как и ковер-самолет, просто досужий вымысел.

— Изволь, дедушка, — поясно поклонилась я старому ворчуну, подхватывая два ведра и выбегая на улицу.

Интересно, а есть ли тут колодец? Или придется воду из речки носить? Впрочем, я почти не удивилась, когда, выйдя из той же двери наружу, вместо сумрачного леса увидела окруженный частоколом широкий двор, в глубине которого стояла покосившаяся банька, а на другой стороне примостился колодец. Над верхушками отступивших от избы метров на сто корабельных сосен занимался закат, а на бревнах частокола что-то белело, и я была не уверена, что это старые горшки или тыквы.

Баба Фрося для какого-то очередного выступления научила меня воду коромыслом носить, и тренировалась я не только с пустой бадьей. Поэтому, когда я вплыла в горницу, мерно покачивая бедрами, чтобы под ноги не плескало, дед Овтай одобрительно кивнул, поглаживая долгую бороду:

— Малость откормить да в рубаху с поневой обрядить — совсем выйдет павой.

— Да есть у нее понева, и рубаха покосная имеется, — не выдержав, встал на мою защиту Левушка. — Просто через лес в штанах удобнее. И никакие это не мужские порты. Наши мещерские да мокшанские бабы исстари тоже порты под рубахой носили.

— Смотри как разошелся, — усмехнулся в усы дед Овтай. — Сам вижу, что хороша, а ты такую девку чуть не упустил. Я бы ее не то что в невестки взял, дудочку-нуделку свою вместо тебя, белобрысого, отдал. Только зачем ей дудочка, когда она крылья за спиной чувствует даже в вашем каменном мешке? Это ты, бескрылый, все бредни своей матери слушал, будто я ее мужа сгубил. Она бы, вместо того чтобы мазней заниматься да оклады от патины отчищать, за вами, неслухами, лучше смотрела. Ее муж десять лет потратил, чтобы выползня проклятого пленить, а из-за вашего озорства этот гад не только вырвался, но и силу какую обрел! Да и ты тоже хорош! Имел бы сейчас духов-помощников, не пришлось бы за реку Смородину непосвященных тащить.

Хотя мне не терпелось узнать, в чем таком когда-то провинились Лева и мой брат, я молчала, наводя в горнице порядок, пока Иван и Лева кололи дрова и разводили огонь в печи. Благо метла, совок и ветошь отыскались на привычных местах, а запыленные миски и горшки, словно в сказке про Федору, так и просились мне в руки.

Когда дед Овтай вслед за Левой вышел во двор поглядеть, как там его помощники управились с баней, ко мне подошел Иван. Посмотрел, как трещат в топке хорошо просушенные сосновые поленья, а потом осторожным шепотком спросил:

— Я правильно понял, что этот старый шаман умер лет сто назад? И мы сейчас в его домовине хозяйничаем и через нее хотим, как попаданцы, на тот свет пройти?

— Какие ж мы попаданцы, когда сами премся? — перекинув косу за спину, пожала я плечами. — И по поводу хозяйства не самовольничаем. Дед Овтай нас попросил. Да и прибраться тут не грех. Ты же тоже помогаешь нам с мамой порядок наводить, когда приезжаем к дедушке на кладбище. А баба Фрося и другие деревенские еще и оставляют угощение.

— Не знаю насчет угощения, — покачал головой Иван, — но этот пращур, пока мы с Левой дрова кололи, странно принюхивался. Я хоть это ваше народное творчество не проходил, знаю, чем питается ходячая нежить.

— Боишься? — беззлобно поддел друга вернувшийся Левушка.

— За вас с сестрой переживаю, — отбил удар Иван. — К тому же, если меня тут съедят, кто Василису вытащит? Если она вообще еще жива, и ее имеет смысл возвращать.

— Василиса не упырь и не зомби, — посерьезнев, пояснил Левушка. — Бессмертный ее, бедную, живой в навь утащил. А что касается местных, то дед нас, конечно, не тронет, чего не скажешь об остальных, особенно тех, которые из темной части исподнего мира лезут. Поэтому чем скорее мы управимся с баней, тем будет для нас же безопаснее, — добавил он, увлекая друга во двор и оставляя меня наедине с вернувшимся вслед за ним дедом Овтаем.

Пройдясь по горнице, старик придирчиво проверил результаты моих трудов. Интересно, он опять другим зрением видит? Или по звукам и запахам ориентируется? А пыль и грязь находит на ощупь?

— Вижу, с веником и совком ты шустра, — подметая седой бородой стол, кивнул мне дед Овтай. — Только чистотой сыт не будешь. Кашу хоть, птаха певчая, варить умеешь?

— Умею, дедушка, — поклонилась я, чувствуя себя героиней сказки «Морозко». — Только нам твой внук припасов никаких брать не велел. Если скажешь, из чего — мигом приготовлю.

Дед Овтай чуть заметно повел нависшей над слепым глазом кустистой бровью, и на полке открылся короб, из которого пахнуло жутким духом застарелой плесени. Я еле подавила рвотный спазм и на глаз зачерпнула деревянным совком непонятного цвета склизкую крупу, напоминавшую те образцы зерновых, которые отец и его коллеги находили в древних городищах и захоронениях. О том, как мы будем есть это ведьмино варево, и что нам об этом скажет пищеварительная система, я старалась не думать. Если эта каша нас сделает на шаг ближе к Василисе, я съем ее и не подавлюсь.

К тому времени, когда варево закипело, из бани вернулись обряженные в посконные рубахи и домотканые порты Левушка и Иван. Пахло от ребят какими-то травами и можжевельником. Мне даже стало легче дышать. При этом сами они, и не подумав скривиться, принюхивались к моей стряпне с таким видом, будто учуяли что-то аппетитное.

— А девице красной хоть оставили водицы? — проводил парней в горницу дед Овтай. — Такую косищу промыть — никаких дров не хватит.

— Все оставили, дедушка, — заверил его Левушка. — И девице, и баннику твоему. Совсем он у тебя заскучал.

— А он подсматривать не станет? — забеспокоилась я, соображая, как отвадить банника и во что переодеться.

— Пусть только попробует, охальник, — беззлобно погрозил кому-то дед Овтай.

С банником я так и не встретилась. Видно, получив новый веник и шайку с водой, он наводил чистоту, спрятавшись в закутке под печкой. Поэтому я тоже залезла на полок повыше и не успокоилась, пока крепкий можжевеловый веник не превратился в размокшую мочалку, а на боках не появились красные разводы. После затхлой избы и каши с плесенью живой горячий дух парной меня бодрил. Воды мне тоже хватило. Тем более что в бадье с кипятком я обнаружила крепкий травяной настой, от которого и телу стало легче, и волосы сделались блестящими и послушными, как после хорошего кондиционера. Может быть, Левушка, не пройдя шаманского посвящения, духов-помощников пока не имел, но в травах толк знал. Или же тонкий мир слави с каждым новым нехитрым действом нам становился ближе.

После бани я оделась в найденную возле шайки и веника длинную, в пол, рубаху, подпоясалась узорчатым поясом и вернулась в избу, морально готовясь есть гнилое варево, которым нас решил потчевать дед Овтай. Вот только, войдя внутрь, я не почувствовала даже намека на плесень. От горшка, который уже стоял на столе, исходил добрый аромат хорошо разваренной крупы, топленого масла и каких-то пряных трав. Дед Овтай на правах хозяина зачерпнул первую ложку, и мы последовали его примеру. Такой вкусной каши из печи я давно не пробовала. Иван ел так, что за ушами трещало. Левушка одобрительно кивал, не забывая зачерпывать в свою очередь. Все-таки после завтрака прошло немало времени.

— Скажи честно, как ты сумел поменять крупу? — приступила я к Левушке, когда мы, прибрав со стола и вымыв горшок, устраивались на ночлег, разложив на лавках овчины и пахнущие травами тюфяки.

Лева глянул на меня с искренним недоумением.

— Мы ели только то, что вы с дедом наварили. Я просто немного трав и масла добавил.

— А что он говорил про какие-то давние дела? — придвинулся к другу Иван. — Будто мы с тобой в чем-то виноваты.

— А ты не помнишь? — удивился Левушка, и в глазах его всколыхнулась застарелая боль, какую я всегда примечала, когда он говорил об отце, погибшем при странных обстоятельствах еще в лихие девяностые.

— Хватит там балакать, — прицыкнул на нас с печки дед Овтай. — Ложитесь спать. Утро вечера мудренее!

Всю ночь мне снилось, что по двору вокруг избы с глухим урчанием, ступая косолапо, но мягко, ходит огромный косматый медведь, или даже два. Потом помнилось, что в притулившейся во дворе маленькой кузнице разожгли огонь, до самого света стучали молотом по наковальне и что-то отливали в тигле явно из лунного серебра, закаляя не водой, а настоем чертополоха, калины и дубовой коры.

Утром меня разбудили мерный стук дерева о дерево, топот и азартные возгласы. Вскинувшись в испуге в пустой остывшей за ночь избе и выглянув в сквозь крошечное косящатое окошко, я обнаружила, что Лева и Иван, босые и в одних исподних портах, носятся по двору с деревянными мечами.

Я, конечно, знала, что Левушка, много лет занимавшийся в нашем ансамбле, основами фехтования владел, во время показа казачьей программы выходил вместе с другими парнями плясать и с шашкой смотрелся лишь менее убедительно, нежели Никита с каролингом. Но одно дело салют или даже боевая стойка, а другое — реальная тренировка с отработкой засечных, подплужных или вертикальных ударов. Да и когда этим искусством овладел мой Иван, который хоть на раскопках и общался с папиными студентами, но все эти игры в историческую реконструкцию считал глупым ребячеством и уходом от насущных проблем?

Какое-то время я оторопело-восхищенно следила за спорыми движениями двух поджарых тренированных тел, не зная, на кого больше любоваться — на брата или на Левушку. И почему мне казалось, что Иван и его друг засушенные астеники? Конечно, в плане рельефа оба проигрывали Никите, но они ж не на соревнования по бодибилдингу собирались. При мысли о том, для каких целей тренируются добры молодцы, внутри у меня все смерзлось, словно из теплой приветливой избы я угодила в темный сырой поруб. Невольно вспомнился харалужный клинок, который для кого-то ковал дядя Миша. Никита проверку не то что не прошел — даже не попытался. А про Левушку кузнец сказал, дескать, ему меч и вовсе не нужен.

Впрочем, уже через миг эти тревожные размышления вытеснили более прозаичные и земные заботы. Парни после такой забавы наверняка придут голодными, а кашу мы доели еще вчера. Поскольку деда Овтая ни в избе, ни снаружи не было видно, я спешно привела себя в порядок, собрала косу и занялась хозяйственными хлопотами.

Печь в избе растапливать я не стала, поскольку день стоял погожий, а на улице я еще давеча нашла некое подобие летней кухни под навесом и со вместительной плитой. В давешнем ларе с плесневелой крупой лежало доброе, хорошо просушенное зерно, а рядом с ним на полке обнаружились крынка простокваши, бутыль постного, явно льняного масла, лукошко яиц и жбан меда. И где это добро дед вчера прятал? Так, глядишь, еще и скатерть-самобранка в комплекте с чудо-меленкой отыщутся.

Небольшую ручную мельницу я и в самом деле в том же бабьем закутке нашла, а на плите в летней кухне с явным намеком стояла гигантских размеров сковородка. Блины на такой, конечно, испечь непросто, но какое-то подобие оладушек или гречишных лепешек можно. Набрав пару стаканов крупы, я, вспоминая науку бабы Фроси и занятия по истории народной культуры, сначала засыпала ее в ступу, чтобы очистить от шелухи (и как только я ее вчера без дополнительной обработки сварила). Потом смолола на ручной мельнице и замесила на простокваше тесто.

Когда я снимала со сковороды вторую или третью партию, откуда-то подошел дед Овтай. Принюхался, поводя из стороны в сторону своим выдающимся носом, потряс бородой, сцапал и отправил куда-то в недра рта один оладушек и одобрительно кивнул.

— Шустра, девка, не только песни горазда петь.

К тому времени, когда я накрыла на стол, взмыленные, но, видимо, довольные результатом Ваня и Лева закончили тренировку и, умывшись у колодца, вернулись в избу. Памятуя вчерашнюю кашу, которую умяли в один присест, я напекла побольше. Но то ли парни умотались, гоняя друг другу по двору, то ли простокваша и мед, которыми дед Овтай дополнил мою выпечку, утоляли голод куда лучше злаков. Хотя все ели с аппетитом, примерно половина осталась в плошке.

— Вот и хорошо, — кивнул дед Овтай, доставая откуда-то берестяной коробок и ловко упаковывая остаток. — В дорогу захватите, да еще крупы моей с собой возьмете, чтобы киселя нахлебаться не захотелось.

— Это на Молочной-то реке? — уточнил Левушка.

Дед с удовлетворенной улыбкой кивнул.

— А что не так с этим киселем? — удивился Иван, который, к радости мамы и поваров школьной столовой, это архаичное блюдо любил и никогда не отказывался от добавки.

— Кто его вкус узнает, память о прошлом утратит и будущего не захочет искать, — посерьезнев, пояснил дед Овтай.

Я нервно сглотнула, вспоминая реку забвения Лету, испробовав вод которой, души умерших уже не могли вернуться назад, а старый ведун продолжил свои наставления.

— На волшебном озере тоже поосторожнее, с русалками лучше разговоров не заводите. Защекочут до смерти. Дива тоже не слушайте. Орет дурным голосом, а мозги-то — птичьи! От кота-баюна и то больше толку. С сестрицами-ведовицами из Медного, Серебряного и Золотого царств тоже ухо востро держите. Хитры больно, себе на уме, да в сторону Темной Нави глядят чаще, чем надо. Все злата-серебра им мало. Совет они могут, конечно, дать дельный, но слишком дорого берут. Надо знать, как спрашивать, и, главное, не продешевить.

— С сестрицами как-нибудь разберемся, — заверил деда Левушка. — Их можно, если что, обхитрить, подкупить или припугнуть. Ты лучше дорогу до их теремов объясни.

— А что тут объяснять? — удивился дед. — Как Молочную реку перейдете, так клубочек кинете. Дальше сами знаете. Куда покатится, туда дорогу и держите.

— Какой клубочек? — непослушными губами спросила я, непроизвольно потянувшись к лежавшему под лавкой рюкзаку.

— Да тот самый, который ты давеча в свою торбу вместе с каким-то ненужным хламом положила, — как о чем-то само собой разумеющемся пояснил дед.

Иван оторопело глянул на мой моток ниток, а Левушка только с улыбкой покачал головой, подмигнув другу, мол, я же говорил. Впрочем, через миг лицо его вновь посерьезнело. Он поднялся и с поясным поклоном повернулся к деду Овтаю.

— Спасибо за ласку, за хлеб за соль, за добрые советы.

— Что ж про путь через Калинов мост не спрашиваешь? — испытующе и едва не с болью спросил старик.

— А что толку? — пожал плечами Левушка. — Знаю, что там за рекой Смородиной только духов-помощников надо кликать, которых у меня нет, — добавил он виновато и тихо.

— Духи сами собой не появятся, — согласился старый ведун. — Их только поймать или приручить можно. Для этого тебе дудочка-нуделка моя дана. Сумеешь ею разумно воспользоваться да силы рассчитать — и духов обретешь, и Кощееву невесту спасешь, и друзей своих из Нави живыми выведешь. Ты на них не смотри, что посвящения ведовского не проходили. Оно им и не надобно. У них своя сила есть. Ей, — он указал на меня, — от рождения дана. Ему — сделал жест в сторону Ивана, — перепало от выползня, когда замки сдуру открыл. Ну а если совсем никак, проси заступничества у духа-прародителя. Он не откажет и платы не возьмет. Только в человечий образ не забудь, как потом вернуться.

На прощание дед вручил нам серебряные обереги, которые — мне это, оказывается, не приснилось, — нынешней ночью выковал. Ивану — наборный пояс и нож, украшенный громовым колесом. Мне — венчик с парой височных колец в виде птиц и браслеты с бубенцами, звенящие при каждом шаге. Давно о таких мечтала, да только все подходящие под концертный костюм не находила. Сейчас венец непривычно холодил лоб, а обручья сгодились закрепить слишком длинные рукава. Хотя дед позволил нам переодеться в свое, посконные рубахи с оберегающим орнаментом, пущенным по вороту и рукавам, велел не снимать, носить до конца пути в качестве исподнего, как Василисину исцельницу. Левушку дед нарядил еще и в безрукавку из медвежьей шкуры, подпоясанную сыромятным ремнем с оберегами верхнего и нижнего мира, на котором тоже висел характерной формы нож с рукоятью, украшенной знаком Велеса.

— Постарайся, внучек, вернуться живым, — проникновенно попросил Левушку дед Овтай, и мне даже показалось, что его залепленные бельмами глаза на какое-то время обрели способность видеть. — И птичку свою певчую выведи. Ты ведь знаешь, что остался последним в нашем роду. Единственным, кому моя дудочка без испытаний далась. Отпусти меня. Устал я сотню лет границу охранять. Пора и на покой. А Сураю, Кочемасу и Атямасу непутевым моего благословления не передавай. Нет его и не будет!

Дед Овтай проводил нас до калитки и долго смотрел вслед, пока его изба не скрылась под густым косматым пологом леса, ведущего к Молочной реке.

Хотя в нашем мире заканчивалась весна, сбросившая с майскими грозами яблоневую пенную фату и принаряжавшаяся в пестрые цвета лета, на этой стороне царила осень. Нарядные терема лип и ажурные березовые чертоги, казалось, увенчались золотыми куполами. Гроздья рябины и россыпь ягод в малиннике горели кумачовыми вставками покосной рубахи, пестрели нарядными лентами орловского или курского кокошника. Пугливые осины напоминали рощицу денежных деревьев с китайского развала, а могучие дубы сияли начищенной медью, словно готовясь исполнить «Шум леса» или «Полет валькирий».

Хотя я примерно догадывалась о причине так внезапно произошедшей смены сезонов, я свои предположения держала при себе. Иван же откровенно недоумевал, засыпав вопросами притихшего, задумчивого Левушку.

— Если ты о временах года толкуешь, — не сразу разобрав, о чем у него пытаются допроситься, рассеянно пояснил Лель, — то они различаются между собой только в нашем мире в Яви, где время движется вперед, балансируя между будущим и прошлым. В тонких мирах все иначе. За вечной весной и непрекращающимся летом надо отправляться в Правь, на небеса, в мир грядущего, куда есть доступ только праведникам и птицам. Мы же сейчас вступаем в Славь, а эта часть Исподнего мира связана с прошлым, уходящим и невозвратным. Но здесь еще покой и свет, потому тут деревья отягощены плодами, а золотая листва никогда не опадает.

— А в Нави, куда мы отправляемся, тогда, получается, зима, — испуганно пискнула я, с тоской вспоминая мамины наставления о теплых вещах, которые я поленилась тащить, захватив с собой лишь легкий свитер.

Левушке дед Овтай хотя бы медвежью безрукавку дал, а Иван и того не имел, если не считать за теплую одежду спальник. Лель, однако, меня поспешил то ли успокоить, то ли совсем напугать.

— Навь — это самая темная часть нижнего мира, почитай, черная дыра, где из-за горизонта событий сбиваются координаты пространства и времени, отсутствует привычный порядок вещей.

— И за пределы гравитационного радиуса нельзя вырваться, — сдвинув брови, мрачно добавил Иван.

— Пока никто просто не пробовал, — возразил ему Левушка. — А вот из Нави очень даже вырывались. Только не всегда надежно запечатывали за собой проход. Этому путешествию половина героических сказаний и все волшебные сказки посвящены. Дед Овтай тоже там бывал и говорит, что там все воспринимается иначе: холод жжет, огонь не согревает, и единственная истина — это смерть.

— Почему ты называешь его дедом? — поинтересовался Иван, рассеянно пробуя на вкус ягоды дикой малины.

Вроде бы на местные плоды запреты не распространялись, да и Левушка нам подавал пример, набрав и отправив в рот не одну горсть.

— Потому что «прадед моего прадеда» каждый раз выговаривать неудобно, — насмешливо фыркнул Лева.

— Так он и в самом деле тебе родня? — только сейчас понял Иван.

— Скорее уже предок.

— А этот Тумай, который в Бразилию рванул?

— Просто односельчанин. Дед Овтай его в ученики взял, когда все три его сына в город подались революцию делать.

— Это Сурай, Кочемас и Атямас, которых дед непутевыми назвал? — догадалась я.

Левушка кивнул:

— Кто ж знал, что Тумай с белогвардейцами уйдет? Как с Колчаком начал отступать на восток, так до Латинской Америки и добрался.

— А как же твои? — спросила я, разохотившись к малине и запасливо набирая в туесок.

С лепешками самое то будет. Впрочем, гораздо больше меня, конечно, интересовал вопрос о ночлеге. Вроде бы, несмотря на осеннее, почти сказочное, напоминающее Хохломскую роспись убранство, здешняя осень дарила лаской бабьего лета. Да и со стороны реки веяло теплом, и к пряному аромату прелой листвы примешивался явственный запах парного или даже кипяченого молока. Но кто знает, какие здесь ночи? Иван, конечно, не раз спал в палатке и при минусовой температуре, но влезем ли мы в его укрытие втроем, и как будем делить спальник?

Левушка заботливо ссыпал в мой туесок собранную им по дороге с кустов горсть ягод, беспечно вытер руки о безрукавку, а потом закончил свой рассказ.

— После смерти деда Овтая Атямас и Кочемас вернулись в родную деревню строить советскую власть. Сурай, это который мой пра-пра-прадед, в Москву уехал, на инженера выучился. Заводы потом еще за Урал эвакуировал. Одного из двоих сыновей на войне потерял. Но ему еще повезло. У Атямаса и Кочемаса все дети на фронте погибли, а дом в деревне к нашей семье потом отошел, как дача остался. О даре семейном, конечно, все ведали, но считали досужими байками, пока отец зов флейты нюди не услышал.

На этих словах Левушка отвернулся, делая вид, будто усердно обирает ближайшие к нему кусты.

Иван тоже почувствовал неловкость, не решаясь спросить, о чем собирался еще давеча. Он глянул на меня, явно ища поддержки, и, встретив одобрение, все-таки решился:

— Ты никогда не рассказывал про своего отца. Что с ним произошло? Он что, правда Кощея пленил?

Левушка повернулся к нам, и мне показалось, будто лицо у него сделалось сморщенное и усталое, почти как у деда Овтая. Впрочем, это лишь солнце отбрасывало причудливые тени от ветвей.

— Отец-то пленил, а мы с тобой, два пятилетних остолопа, выпустили, — пояснил он, с трудом подбирая слова, будто не в силах выразить то, что в одиночку пережил и нес столько лет.

— Когда это случилось? — спросила я, пытаясь обнять или согреть, поскольку чувствовала, как друга колотит озноб, от которого не могла спасти даже теплая медвежья безрукавка.

— Тебя, Маш, с нами не было, — отстранился Лева, не желая перекладывать еще на кого-то свою скорбь и вину. — Ты уже училась в музыкалке, и мама повезла тебя куда-то на прослушивание или на конкурс. Твой брат гостил у нас.

— И что произошло? — спросил Иван, чья память, способная удержать всю таблицу Менделеева, похоже, давала сбой, как только дело доходило до тех явлений, которые рациональный мозг никак не желал воспринять и осмыслить.

— Тебе показалось, что зверушка какая-то плачет, — стараясь, чтобы в его голосе не прозвучал упрек, напомнил Лева. — Решил, будто голубь к нам с балкона залетел или кошка в окно залезла и застряла.

— А там в комнате стояло большое зеркало, — задумчиво проговорил Иван, делая странные движения руками.

— Которое увидели почему-то только мы с тобой.

— Я к нему прикоснулся…

Договаривать Ваня не стал, да и не имело смысла.

Я тоже припомнила, как брат какое-то время боялся зеркал, даже на себя смотреть не желал и вскрикивал во сне про какие-то холодные руки.

Так вот в чем дело. Оказывается, первая встреча с Бессмертным состоялась задолго до того, как мой брат отправился на конференцию к профессору Мудрицкому.

— Но как же Василиса? — выныривая из омута воспоминаний, вскинулся Иван. — Получается, Константин Щаславович ее похитил из-за меня?

— Противостояние по поводу строительства мусоросжигательного завода никто не отменял, — напомнил другу Левушка. — Да и виды на тайгу тоже.

Он хотел что-то еще пояснить, но в это время лес раздвинулся, и мы, едва не навернувшись с обрыва, очутились на берегу Молочной реки.

Ощущение тепла мне не показалось. Над бескрайней белой поверхностью клубился густой пар, и желтоватая субстанция, заполнявшая русло, пенилась и бурлила, кое-где покрываясь тотчас же лопавшейся морщинистой пенкой. Хотя невероятное зрелище отдаленно напоминало Долину Гейзеров, густой молочный запах явственно нам намекал на то, чтобы мы не пытались в Тридевятом царстве искать привычных природных явлений.

— Там что, кипяток? — непроизвольно приникла я к Левушкиному плечу, проверяя свои ощущения и прикидывая, как мы эту преграду станем форсировать.

— Так как иначе кисель приготовить? — в обычной шутливо-снисходительной манере пояснил Лель, ласково ткнувшись носом в мою макушку. — Чуть ниже по течению, где брод, немного прохладнее. Там и переходить станем. Главное — держаться друг друга и в киселе не увязнуть.

— Можно подумать, ты тут уже ходил, — недоверчиво хмыкнул Иван, пробираясь вслед за нами по бровке заросшего густым малинником обрыва.

— И не один раз, — без тени улыбки пояснил Левушка, доставая нож и присматривая среди молодого березняка деревце, подходящее, чтобы сделать жердь. — Когда весь прошлый год Василису разыскивал, пока не понял, что в Слави ее искать бесполезно. Тогда дед присоветовал к внуку своего несостоявшегося ученика обратиться.

Мы с Иваном виновато переглянулись. Как мы могли опустить руки, поверить, что Василису уже не найти? И почему Лева все это время нам ничего не говорил?

— Вы бы все равно ничем не смогли мне помочь, — словно почувствовав наши взгляды, повернулся он. — Видать, еще время не пришло.

Сейчас минули зароки и пропели все петухи. Мы с Иваном тоже выбрали себе по жерди, разделись до рубах и, надежно упаковав нашу одежду, вслед за Левой спустились с горки, приблизившись к кромке, где вместо тины плескалась снесенная течением свернутая в трубочку пенка. Подойдя к самому краю, Левушка наклонился, попробовал жердью дно, поводил над поверхностью рукой, невольно вызывая в памяти образ Конька-горбунка из сказки в его театральном варианте, потом удовлетворенно кивнул, приглашая следовать за ним.

Не скажу, что мне часто приходилось переходить вброд реки и даже ручьи. На даче и в ее окрестностях Ваня с Левой и то норовили перенести меня на руках, не говоря уже о Никите. Но тут такой вариант, видимо, не подходил. Да я и не собиралась напрашиваться в захребетники. Поначалу я почувствовала жар, как при резком погружении в горячую ванну. Потом тело постепенно привыкло, разве что ноги начали увязать. Противоположный берег до самого горизонта оплывал чем-то студенистым, похожим то ли на желе, то ли на суфле, и эта же вязкая масса устилала дно, так что ноги увязали аж до середины икры, и приходилось следить, чтобы не потерять обувь, шестами прощупывая дно.

— Это что за ил такой странный? — недоумевал Иван, ловко орудуя шестом и высоко поднимая ноги, точно журавль. — И на противоположном берегу не пойму, что. То ли песок, то ли известняк.

— Да кисель это все, — отозвался Левушка, который шел впереди, проверяя дорогу и не забывая страховать меня, хотя я в целом справлялась. — Такой в старину варили и резали ножом наподобие пудинга. А если хотели пожиже, молоком разбавляли.

От поверхности реки и в особенности от противоположного берега и в самом деле исходил сладкий, зовущий аромат, с нотками меда и малины. А когда, попав в молочный омут, я все-таки не удержалась на ногах, бултыхнулась и хлебнула, вкус оказался просто восхитительным. Здешний кисель напоминал наши с мамой любимые торты-суфле или малиновую панакоту непередаваемой нежности, без излишней приторности и привкуса крахмала или пальмового масла. И чего эта глупая девочка-привередница из сказки «Гуси-лебеди» тут воротила нос? Лично мне захотелось сделать еще один глоток, а потом опуститься на дно, где помельче, лениво потягивать молоко, заедая киселем, и ни о чем не думать.

Хорошо, что в этот момент Левушка, придя ко мне на помощь, поймал меня за косу и достаточно резко рванул вверх. Я заполошно вскочила на ноги и, вспоминая предостережение деда Овтая, в испуге поспешила выплюнуть то, что еще оставалось во рту.

— Один глоток — не страшно, — успокоил меня Левушка, помогая выбраться из ямы, в которую я угодила, на относительно ровный и мелкий участок брода, откуда оставался всего десяток шагов до противоположного берега. — Зато теперь знаешь, ради какого киселя и семь верст отмахать не жалко.

Бултыхаясь со мной, он совсем упустил из виду Ивана, а тот не только нас обогнал, но и почти выбрался на топкий берег. Но вместо того, чтобы двигаться дальше, с блаженным рассеянным выражением полными жменями черпал густой, наваристый кисель. Взгляд его блуждал, а губы сложились для поцелуя. Похоже, в своих грезах он уже держал в объятьях потерянную любимую.

— Василиса, — мечтательно шептал бедный Иван.

— Вот именно, — подлетел к нему Левушка, со всего маха залепив оплеуху.

Когда и это не подействовало, Лель просто вырубил друга точным аккуратным прикосновением к сонной артерии и, взвалив его на закорки, потащил прочь от этого гиблого места. Мне оставалось только подхватить рюкзак с палаткой и, увязая в киселе, поспешать за ними.

— И какой от меня толк как от спасателя, когда я первое же пустяшное испытание так бездарно завалил? — в порыве самоуничижения посыпал голову пеплом бедный Иван, пока мы с Левой, кое-как приведя в чувство, отпаивали его ключевой водой.

— Не такое уж и пустяшное, — тяжело переводя дух, утешал друга Левушка. — Эта река тут течет с начала времен, и мало кому из смертных при жизни удалось ее преодолеть. Я тоже виноват, — добавил он, подыскивая удобное место для лагеря и споро вбивая в землю колышки, чтобы поставить палатку. — Говорил дед сделать на том берегу привал. Лепешками с малиной перекусить или даже каши наварить, а я его не послушал. А на голодный желудок искушение побороть куда труднее.

— Скажи спасибо, что все обошлось, и ты, Вань, не успел много нахлебаться! — зябко поежилась я в промокшей рубахе под порывом налетевшего откуда-то с противоположной от реки стороны свежего ветра. — Мы уж вообще испугались, что придется теперь тебя из ложечки кормить или о том, кто ты есть и куда движешься, напоминать.

— Да какой там кормить?! — возмутился Иван.

Несмотря на бледность и явную слабость, он уже принялся помогать Леве, пока я осматривала сумки с вещами и доставала сухое, чтобы переодеться.

— Классификацию земноводных вспомнил, — доложил он через какое-то время, видимо, проверив свои мнемонические способности. — Всех родственников до пятого колена тоже. Куда мы идем, кажется, и в бреду не забывал.

Мы по очереди переоделись, набрали хвороста, развели костер и, развесив мокрую одежду сушиться, занялись ужином и подготовкой ко сну. В лесу уже смеркалось, а дед Овтай, хоть и поехидничал по поводу основательности, с какой собрался Иван, сказал, что в этой части леса ночевать почти безопасно. Впрочем, мои отважные рыцари, решив подстраховаться, по очереди несли стражу. Тем более что места в палатке хватало только для двоих.

С вечера я долго не могла заснуть, все переживала и прислушивалась, как там мой Иван. Хотя дыхание брата оставалось ровным, я боялась, что приключения на кисельных берегах могут как-то ему аукнуться. Но брат спал спокойно и сладко и даже не храпел. Поэтому и я рядом с ним постепенно пригрелась и погрузилась в сон.

Разбудили меня солнечный луч и проникший внутрь вместе с ним дивный запах грибной похлебки. Левушка, дежуривший первую половину ночи, еще толком не проснулся и забавно принюхивался во сне. Зато Иван, который и дома нередко подымался до света, отыскал возле лагеря грибницу и теперь со знанием дела кашеварил, словно извиняясь за давешнее происшествие на реке, хотя, по нашему с Левушкой мнению, ни в чем не провинился.

— Я решил, что белковая пища перед долгой дорогой не повредит и дедову крупу не испортит, — пояснил он, пробуя похлебку на вкус, пока Левушка заправлял варево дикой черемшой и розмарином. — Надеюсь, поганки в этом мире не научились прикидываться подберезовиками и подосиновиками?

Плотно позавтракав и свернув лагерь, мы извлекли из моей сумки заветный клубочек, на навигационные способности которого указывал дед Овтай.

Сначала ничего не происходило. Клубочек пару раз качнулся туда-сюда, затем замер и, судя по его виду, никаких попыток двинуться с места предпринимать не собирался.

— Может быть, следовало найти какую-нибудь горку, чтобы ему начальное ускорение придать, — скептически усмехнулся Иван. — Или пнуть.

— Я те пну! — погрозил кулаком Левушка, который и сам со сказочным GPS, кажется, пока не сталкивался.

— Ну, я не знаю, — пожал плечами Иван. — К нему инструкции ж никто не выдал.

— А если попробовать что-нибудь ему сказать? — предположила я, нагибаясь. — Ну типа «Клубочек-клубочек, укажи дорогу до Медного, Серебряного и Золотого царств».

То ли пришло время начала волшебства, то ли клубок меня услышал, то ли ему изначально, как и любому нормальному навигатору, для построения маршрута требовалось задать координаты конечного пункта. Но едва я распрямилась, он закрутился на месте, а потом, видимо, отыскав направление, резво покатился куда-то вглубь леса, петляя между деревьями так, что мы за ним едва поспевали.

Впрочем, дорогу он выбирал с таким расчетом, чтобы и самому не увязнуть в опавшей листве и переплетении корней, и нам позволить пройти, не изодрав рук и одежды о колючие заросли кустарников. Очень скоро мы с его помощью выбрались на достаточно широкую проторенную тропу, хотя кто по ней ходил, оставалось лишь догадываться.

Этот же вопрос, только немного в другом ракурсе, интересовал и Ивана. Тем более что даже я, редко углублявшаяся в лес дальше чем на десяток километров от нашей дачи, чувствовала, как пусто и тревожно звенит здесь тишина и насколько гулко отдаются в ней наши шаги. Иван же просто озадаченно крутил головой, прислушиваясь к каждому шороху.

— Я что-то не пойму, — наконец не выдержал он, когда мы приноровились к скорости движения. — А зверей и птиц тут вообще не водится? Я еще на той стороне удивился, что не видно не то что следов крупного зверя, но даже белок и птиц. Да и в заболоченной заводи у ручья не приметил ни личинок комаров, ни головастиков.

— Комары, положим, и в нашем мире ближе к осени пропадают, — напомнил другу Левушка, чуть замедляя шаг. — А насчет зверей и птиц ты все правильно подметил. В Слави им просто нечего делать. После смерти все твари безгрешные, как мы говорим, уходят на радугу и попадают в Правь, чтобы потом либо остаться в садах Ирия, либо вернуться обратно.

Он немного помолчал, следя за направлением движения клубочка и сверяясь с какими-то своими воспоминаниями, а потом добавил:

— Здесь тоже водится кое-какая живность, вернее, даже не живность, а нежить, которая из Нави приходит. И лучше с нею не встречаться.

Я, конечно, сделала вид, что нисколько не напугана словами Левы по поводу выползней. Однако от ребят старалась не отставать, настороженно вглядываясь в заросли жимолости в попытке приметить следы гнили или слизи, которыми, по словам Левушки, обитатели нижней части исподнего мира отмечают свой путь. Но пока лес выглядел мирным, а клубочек катился вперед, резво прыгая по кочкам, пробираясь под одинокими корягами, обходя буреломы и заболоченные низины.

Я почти успокоилась, когда где-то невдалеке раздался какой-то громкий и яростный звук, напоминающий рев корабельной сирены. Потом завывание превратилось в некое подобие оперного вокализа. Я даже мотнула головой, отгоняя наваждение. Слишком уж это напоминало распевание перед экзаменом по сольному пению у академистов.

— Ну вот, опять за свое принялся, — досадливо поморщился Левушка, расчехляя свирель. — Только время на него, безмозглого, тратить.

— Кто это? Выползень из Нави? — с явным интересом спросил Иван, вслушиваясь во все более уверенно звучащие переливы и рулады, удивительным образом сочетавшие и роскошные трели бель канто, и швейцарские йодли, а потом переходящие куда-то на гроулинг и даже, кажется, горловое пение, только без тувинского двухголосия.

— Если бы, — хмыкнул Левушка. — Див с дуба рухнул и теперь орет дурным голосом!

— Ему бы с такими данными в опере петь, — профессионально оценив красоту и безграничные возможности удивительного голоса, заметила я. — Контракт с «Ла Скала» и «Метрополитен» обеспечен.

— Выходить куда-то на сцену — не с его внешностью, — разочаровал меня Левушка. — Кроме того, ни один оперный театр не заинтересован в том, чтобы его зрители падали замертво. А Див силу голоса контролировать не может и не хочет. И обойти его никак. Пока до кондрашки не доведет — не отвяжется.

— И что будем делать? — поморщился Иван, непроизвольно закрывая уши.

Давление на барабанные перепонки становилось все более ощутимым, и див, кажется, только разминался.

— Тут способ только один, — деловито отозвался Левушка. — Отвлечь и вырубить.

— Да как же его вырубить, когда он акустическим ударом на землю кладет? — возразил Иван, затыкая ушные раковины выданными Левой берушами и подыскивая, чем бы дополнительно замотать голову.

Мы с Левой последовали его примеру. Хотя помогало не очень. Голос вибрировал на низких частотах, которые ощущались не только ушами, но и всем телом.

— Я же поэтому и сказал, что сначала отвлечь, — пояснил Левушка, надсаживая голос и пытаясь попасть в цезуры.

Впрочем, то ли Див упражнялся в лесу не один и использовал цепное дыхание, то ли научился голосить на вдохе.

— Подтянешь мне, Маш? — обратился ко мне Левушка, выводя на свирели мелодию плясовой «Как вставала я ранешенько». — Это его любимая, — пояснил он, прислушиваясь к воплям дива, в которых начал угадываться знакомый мотив.

— Ты уже и его предпочтения успел выучить? — подивился Иван, который, замотав голову, решительно шагнул куда-то в заросли.

— Ну, а как бы я тут в прошлые разы прошел? — усмехнулся Левушка, усиливая громкость наигрыша.

Я с ходу поймала тональность и запела, пытаясь не то что перекричать Дива, но подтянуть верхним подголоском, авось услышит:

Когда я после припева начала следующий куплет повтором строфы про корову, заскрипели ветви, и зычный голос радостно пропел:

На краю опушки, удобно устроившись в древесных ветвях, сидел невзрачный махонький мужичонка с заросшим рыжей клочковатой бородой простоватым лицом деревенского дурачка и туловищем, оканчивающимся птичьими лапами, но без крыльев. Их заменяли поросшие перьями и такой же рыжей шерстью мускулистые руки.

Оперный Див

Намертво вколоченная музыкантская заповедь: допеть или доиграть, даже если на сцену вышел слон, а по залу промаршировала рота солдат, не подвела меня и на этот раз. С бешено колотящимся сердцем я под Левушкин аккомпанемент допела дуэтом с лесным хулиганом припев и продолжала, вполне артистично имитируя настроение героини:

«Как я Дива испугалася — Во часты кусты бросалася».

Див, видимо, не знавший этого куплета, ненадолго замолчал, заинтересованно прислушиваясь. Но на припеве решил отыграться, проорав строфу про калинку-малинку так громко, что почти подобравшийся к его насесту Иван кубарем полетел на землю. Мы с Левушкой чудом удержались на ногах. Все-таки мы стояли немного дальше, да и сказалась музыкальная закалка. Лель так вообще с пятого класса сидел рядом с трубачами, а мы в ансамбле, случалось, выступали с усилителями под эстрадную минусовку с тяжелыми рифами.

Лель продолжал играть, а я, кое-как продравшись сквозь звон в ушах, с поясным поклоном завела последнюю строку, пропевая каждый слог нарочито медленно и протяжно, давая Ивану время подняться и подойти ближе.

«Уж ты Дивушка, ты батюшка. Ты не тронь мою коровушку».

Див расправил легкие, чтобы вновь грянуть припев (и как у него только голосовой аппарат устроен: грудь-то у него по-птичьи объемная, но опоры никакой нет), но тут уж Иван не оплошал. Подскочил к ветке, мощным ударом в ухо оглушил любителя вокальных упражнений и сбил его на землю.

Отыскав клубочек, мы успели пройти быстрым шагом, если не сказать пробежать, не менее пары километров, когда издалека донеслось обиженное:

«Калинка-калинка моя, В саду ягода малинка моя!»

Мы облегченно расхохотались.

— Надо было посильней его приложить, — покачал головой Иван, с опаской разматывая свою чалму. — Как бы он в погоню не бросился.

— Не, он теперь будет новые строфы повторять, — успокоил нас Левушка. — Никуда не пойдет, пока все не запомнит.

Я подумала, что, если все монстры в этом лесу окажутся такими безобидными и забавными, это будет самое веселое путешествие в моей жизни. Но уже нынешний день готовил новые не самые приятные сюрпризы.

Мы прошли уже, судя по солнцу и нашей средней скорости, не менее десятка километров, когда лес начал неуловимо меняться, словно там повеяло дыханием не бабьего, а самого настоящего лета. Сначала стало еще теплее, а запах переспевших и забродивших прямо на ветках плодов сменился нежным ароматом недавно пустившейся в рост завязи и еще не сброшенного цвета. Потом к нему примешалось свежее дыхание реки или большого озера. Поляны запестрели летними и даже весенними цветами, а листва на деревьях заиграла всеми оттенками свежей сочной зелени.

— Что происходит? Мы что, заблудились и вышли в Правь? — спросила я Левушку едва ли не с испугом.

Тот покачал головой, но вид у него остался настороженным.

— Мы подошли к владениям русалок-берегинь, а над окрестностями их заветного озера осень не властна. Я так надеялся, что существует какой-то иной путь, но, видно, нельзя иначе. Тут кругом топи, болота да чащобы непролазные. Того и гляди попадешь в гости к болотнику или окажешься в ловушке у древних деревьев.

Пояснение про болота и какие-то древние деревья, понятное дело, умножило количество моих тревог. Мало мне было выползней из Нави. Но обитательницы озера, которое не миновать, занимали меня сейчас куда больше.

— А эти русалки, часом, не родственницы Василисы? — уточнила я негромко, опасаясь, что нас услышит Иван.

Впрочем, того вновь слишком увлекли ботанические наблюдения. По его словам, в плане растений здешний гербарий содержал тысячи краснокнижных и уже исчезнувших видов.

— По материнской стороне — да, — подтвердил мое предположение Лева. — Но нам с твоим братом от этих девиц красных все равно лучше держаться подальше.

Я понимающе кивнула, вспоминая все, что знала о девичьих плясках у заветных озер и о лебяжьей стати подательниц благодатных ливней, чарам которых не мог противиться ни один мужчина. Вот только одно дело знать, а совсем другое — убедиться в истинности преданий воочию.

Предатель-клубочек, в траве похожий на шустрого мышонка, лихо с разбега одолев горушку, закатился на крутой берег, поросший березами и плакучими ивами, и нашим глазам открылось зрелище невероятной, завораживающей красоты.

Потомки кудесников, ходившие тропами тонких миров, которые и сложили волшебные сказки, против истины нисколько не погрешили. Более того, у них просто не хватило слов, чтобы описать чарующую грацию и мягкую плавность движений плывущих в хороводе вещих прекрасных дев. Никакая «Березка», никакие солистки Большого театра не смогли бы подобное повторить. Да и как им повторить, коли русалки аки посуху двигались по воде, а в середине их хоровода ввысь поднимался сияющий поток, превращавшийся в вышине в облака. Что-то похожее я наблюдала в танце Василисы, но все же не просто так Левушка обмолвился, что по отцовской линии она — человек.

С такого расстояния мы почти не различали лиц. Только видели летящие по ветру в такт движениям распущенные волосы цвета липового меда да белые длинные рубахи, сотканные то ли из яблоневого цвета, то ли из шерсти искупавшихся в Молочной реке солнечных коней. А еще над озером разносилась песня: многоосная, протяжная, подобно могучей реке расходящаяся сотней ручейков-подголосков и вновь сходящаяся в едином потоке.

Слов я разобрать не могла, но понимала, что поют сестрицы о благодатных ливнях, которые оросят поля и дубравы, даруя жизнь всему, к чему прикоснутся. Мне захотелось подтянуть, примкнуть к хороводу и кружиться на этих берегах до скончания веков, пока солнце каждый день восходит на небо, пока вершит свой путь Земля.

Вот только, глянув на моих спутников, я поняла, что с дождями русалки справятся, пожалуй, и без меня, а в моей жизни существуют более важные вещи.

Пока я любовалась пляской русалок, Иван и Лева времени не теряли. Спустившись по пологой тропке к самой воде, они пробирались в сторону топкого берега, возле которого вели пляску русалки. Двигались оба с рассеянной грацией сомнамбул, на лицах застыли блаженно-глуповатые улыбки. Почти как у полудурка дива. И ладно бы чарам поддался один Иван, до конца не оправившийся после купания в Молочной реке. Но чем и о чем думал мудрый вещий Лель? Впрочем, он тоже был мужчиной.

— Эй, вы куда? — окликнула я моих очарованных странников.

Никакой реакции. Позвала по именам — даже ухом не повели, будто я — пустое место. Следовало срочно придумать что-то более радикальное. Если просто стоять и смотреть, друг и брат окончат самое малое на дне кипучего омута, а то и просто обратятся в круторогих туров или трухлявые пеньки. Тем более что русалки их увидели, изменив движения пляски, сделав их более призывными.

Ну уж нет! Твари болотные! Не возьмете! Да и что особенного в этой их пляске? Я не хуже могу. Ведь наверняка под рубахами чешуйчатые хвосты прячут. А с хвостом каждая дура сумеет. Да и лица, если приглядеться, у них рыбьи: глаза пустые, зато зубы острые, как у щуки. Раскрасавицы, да и только. Хорошо, что, полюбив смертного, они превращаются в обычных женщин, сохраняя лишь невероятную грацию и стать.

Я решительно распустила косу, расстегнула браслеты, сбрасывая рукава, и развязала пояс, отпуская подол, который с джинсами подвязывала на манер туники. Штаны с кроссовками я тоже решила снять. В отличие от русалок, ноги я прятать не собиралась.

Выбор песни тоже не заставил себя ждать. Русальная тут явно ни к чему: сестриц я бы призвала лишь для того, чтобы в космы вцепиться и глаза выцарапать. Хороводная или протяжная тут пока тоже не годятся. Как ни изворачивайся, а повторить текучий, стелющийся шаг русалок я не смогу. Поэтому для начала, обругав парней ядреной частушкой, в которой высказала все, что думаю об их легкомыслии, я завела забористую плясовую.

Привычно выводя строфу за строфой, я помимо елочек и ковырялочек разбавляла народную пляску такими откровенными движениями, что, увидь меня старые поборницы традиций, самое меньшее — ворота дегтем вымазали бы. Не забывая призывно покачивать бедрами, я то вскидывала голову, отбрасывая назад распущенные волосы, то вздымала руки, подчеркивая почти не скрытую разошедшейся рубахой грудь.

Сначала Ваня и Лева просто обернулись, потом замерли, точно два ослика, недоумевающие, какой из двух стогов сена выбрать. Я продолжала плясать, выплетая босыми ногами дорожку и словно невзначай задирая подол выше середины бедра. Да о чем говорить? Я бы нынче не постыдилась рубаху скинуть и продолжать нагишом.

Но этого не потребовалось. Иван и Лева, как по команде, повернулись спиной к озеру и направились ко мне.

Увидев их затуманенные страстью глаза, я испугалась едва ли не больше, нежели в ту ночь, когда с дудочкой в руках защищала Василису. Такого поворота мой план не предусматривал. Да и не существовало никакого плана. Издав нечленораздельный вопль, я бросилась наутек, моля лишь о том, чтобы меня нагнал не Иван. Лучше уж в болоте потонуть или достаться на обед выползню из Нави!

Но много ли босиком да с длинным подолом набегаешь? В тот миг, когда меня с азартным воплем охотника подхватили и сгребли в охапку чьи-то руки, я намеревалась драться до последнего. Однако, разглядев светлые взъерошенные волосы и белесоватые брови Левы, почему-то не только передумала, но и стала отвечать на становившуюся все более уверенной и требовательной ласку.

Руки Левушки подрагивали от возбуждения, от тела исходил жар. Я чувствовала себя свирелью или флейтой, готовой исполнить самую лучшую песню, и только млела, постанывая от удовольствия. Кажется, я ждала этой минуты почти всю свою более или менее сознательную жизнь. Даже с Никитой закрутила по большому счету для того, чтобы раззадорить и привлечь внимание застенчивого друга детства. Но хотя губы Леля источали аромат яблонь нашего мира и имели вкус здешнего молочного киселя, прокравшаяся сквозь сладкий морок мысль о том, что все происходит не на самом деле, а под властью волшебства поганых русалок, вмиг свела всю радость на нет. Сердце наполнилось такой горечью, что и за год не выплакать, а поцелуи и ласки мигом сделались пресными, точно жеваная резинка.

Поэтому, когда на нас налетел разгоряченной погоней Иван, я почувствовала настоящее облегчение. Видимо, на этот раз брат очухался быстрей. Во всяком случае того, чего я опасалась, он учинять надо мной не собирался.

— Эй, Лева, ты чего? — прозвучал над ухом изумленный возглас брата. — Машка, так это ты, что ли, там перед нами подолом крутила? Ну и стыдобища!

Тоже мне поборник нравственности нашелся. На себя бы поглядел!

— А что мне делать оставалось? Смотреть, как вас эти вертихвостки чешуйчатые оприходуют и ласково утопят? — обиделась я, отпихивая Леля и поправляя совсем раскрывшийся ворот и задравшийся подол.

А ведь когда Лель нежно вел рукой по внутренней поверхности бедер, поднимаясь все выше, я даже не пыталась сопротивляться. А теперь он, освободившись от чар, испуганно отстранился, пытаясь понять, до какой степени утратил разум и какие границы перешел. Потом не придумал ничего лучшего, как накрыть меня ветровкой, будто сам только что не пытался меня последней рубахи лишить.

— Мы же просто посмотреть хотели, — смутился Иван.

— А вчера просто киселя попробовать? — копируя его манеру, прогнусавила я, собирая косу и стараясь не глядеть на Леля.

На душе не кошки — тигры и леопарды скребли. Избавившись от морока, Лева обрел прежнюю деликатность и застенчивость. Поэтому вместо того, чтобы попытаться защитить меня перед братом или, послав того куда подальше, продолжить и завершить начатое, он тупо принялся извиняться.

— Ты меня когда-нибудь простишь? — пылая на этот раз от смущения, беспомощно промямлил он.

— За что? Я же сама вас спровоцировала.

— Я вел себя как скотина, как мужлан! И даже хуже, — вынес себе приговор Лева.

Похоже, он всерьез считал, что я фарфоровая статуэтка, которую надо поставить на полочку и беречь. И чем он лучше Никиты? Хотя тот и впрямь повел себя по-скотски, и я о нем даже не хотела вспоминать. А Левушка всегда оставался просто верным другом.

— Надо вернуться — найти клубочек и наши вещи, — деловито напомнила я, зябко кутаясь в Левину ветровку.

От земли поднималась сырость, а кроссовки вместе с джинсами остались на берегу. Прочую поклажу Иван и Лева растеряли по всему лесу, и она, точно белые камушки Мальчика-с-Пальчик, указала нам путь. Вот только, когда мы вышли на знакомую опушку, выяснилось, что нас там ждут.

Посреди самого узкого места идущей вдоль обрывистого берега тропинки возле моего рюкзака, поигрывая клубочком и с интересом разглядывая сброшенные впопыхах кроссовки и джинсы, сидело существо, напоминающее гигантских размеров жабу. Вернее, даже не жабу, а головастика-переростка, до зрелых лет так и не сбросившего длиннющий, похожий на лопасть вертолета с плавником, достающий до воды хвост. При этом голову оно имело почти человечью, хотя и покрытую бугристой зеленоватой кожей и странно выглядевшую на лягушачьем туловище. Да и мысли излагало вполне членораздельно:

— Явились не запылились, охальники бесстыжие! Мало того, что все запреты нарушили, так еще и шум-то какой подняли! Дочерей моих до смерти напугали, меня, старого, разбудили! И что мне с вами делать? Вот сейчас как проглочу, чтобы не озорничали впредь.

И пока мы стояли, опешив, не ведая, как ответить на такие нежданные, хотя в какой-то мере и заслуженные обвинения, оно раззявило свою пасть, оказавшуюся неожиданно огромной, больше, чем у любой лягушки. Впрочем, настоящую опасность представлял даже не этот разверстый зев с бурлившими где-то в глубине водоворотами, а длинный и цепкий, как лиана, мускулистый лягушачий язык, который при первом же броске сделал попытку обвиться вокруг моего запястья. Хорошо, Левушка, видимо, ожидавший такого поворота, не растерялся. Заслонил меня, недвусмысленно поигрывая ножом, на котором серебрился лунный узор.

Я с воплем ужаса непроизвольно укрылась за его спиной, опасливо выглядывая и готовясь к обороне. Но существо, вняв угрозе, захлопнуло рот, обиженно шамкая челюстями и недовольно зыркая на нас выпученными водянистыми глазами. А Левушка, убрав нож, попытался договориться миром.

— Не серчай, дяденька Водяной! Не своей волей мы пришли. Сам знаешь, дороги к Медному царству иной нет. Я в прошлый раз честно обойти пытался, так в болоте едва по уши не увяз, а до этого чуть трухлявой колодой не оборотился.

— А мне до того какое дело? — капризно протянул Водяной, устраиваясь поудобнее и подкладывая вместо подушки мой рюкзак. — Постоял бы век-другой на болоте пеньком, может, ума бы и поприбавил.

— Так я ж не по своей надобности шел, — о чем-то, видимо, уже известном напомнил Левушка. — Ради внучки твоей старался.

В мутных глазах Водяного что-то дрогнуло, но с места он не сдвинулся, еще вольготнее раскинувшись на тропе.

— Нужна мне такая внучка, которая с врагом моих подопечных спуталась.

Склизкая лапа (или все же рука) с перепонками между пальцами в жесте обличения указала на Ивана.

— Вся в мать, — явно имея в виду Василису, доложил Водяной. — Такая же бестолочь. Удивительно, как этот аспид ядовитый, — он снова указал на Ивана, — еще ее на мелкие кусочки не разрезал и формалином не залил. Хотя сколько она, бедная, натерпелась, пока лягушачью шкуру жгли!

— Можно подумать, мы ее в такой наряд одели, — фыркнул Лева обиженно, видимо, пытаясь воззвать к совести Водяного.

Хотя откуда у нежити взяться совести?

— Вот про то и речь, — поднял тот когтистый указательный палец. — Не вы одели, не вам было снимать. Ладно, пропущу я вас в Медное царство, — неожиданно смягчившись, продолжал он. — Только вы мне взамен девку вашу отдайте. Плясать она больно горазда.

Успокоенная предыдущими разумными речами, напоминавшими стариковскую воркотню деда Овтая, я не сразу поняла, что он говорит обо мне. Только когда из пасти вновь высунулся жадный и приставучий, как Ванькин питон, длинный лягушачий язык, я завопила громче оглашенных, пытаясь снова куда угодно удрать. И как мои бедные связки, за сегодняшний день претерпевшие изрядную нагрузку, еще оставались способны издавать какие-то звуки, кроме сипа? Впрочем, дома мне тоже случалось, проведя пять или шесть уроков в самом вредном из возможных голосовых режимов, нестись на запись или на занятия в Академию.

— Что журишься, дитятко? — повернулся ко мне Водяной, раздвинув свой необъятный рот в подобии плотоядной улыбки. — Не ты ли сама мечтала кружиться в хороводе вместе с моими дочерями?

Мечтать-то мечтала, только не в этой жизни. Мне пока как-то рано в омут и даже на облака. Они что тут, все телепаты? Хорошо, что на мою защиту встал Иван.

— Я что же это, должен менять сестру на невесту? — возмутился он, явно не готовый к такому повороту.

Не уверена, понял ли брат, что разговаривает с родным дедом Василисы, но за меня он собирался драться, и я была ему за это благодарна.

А вот Левушка вновь меня удивил, и опять самым отвратительным образом. Да что же это за напасть? Сначала Никита, теперь Лель. Такими темпами в расцвете молодости станешь мужененавистницей! Ванечка и папа не в счет.

— Идет, — сказал Лева с такой паскудненькой улыбкой, что мои связки начали вибрировать для нового отчаянного вопля.

Меж тем Лева, не обращая внимания на негодующие взгляды Ивана и мое полуобморочное состояние, поправил мои волосы, перекидывая на грудь косу, по-хозяйски разгладил складки рубахи, раскрывая ворот.

— Только девка у нас красивая, — продолжал он тоном купца, расхваливающего товар. — Нам самим дорога. Давай уговор: если мы не разгадаем твои загадки, а ты разгадаешь наши — девка твоя. Если наоборот — пропустишь до Медного царства и дашь воды из своего озера.

— Ты с ума сошел? — не выдержав, сгреб друга за грудки Иван. — Да я лучше его в его же озере утоплю!

— Скорее он тебя утопит, — прошипел Лева. — Чем беситься попусту, включи смекалку да логику!

Хотя я стояла ни жива ни мертва, боясь даже пошевелиться, я смогла различить в движениях Леля кураж и злой задор игрока, поставившего все и отчаянно идущего по краю. Да ведь он блефует! И надо не обижаться, а постараться ему подыграть. Все-таки привычки местных обитателей он изучил лучше, чем мы.

И точно. Хотя Водяной выглядел грозно, за тысячелетия своей жизни дело он привык иметь в основном с деревенскими простаками. И нас таковыми, видимо, считал. Поэтому с плутоватой и почти что торжествующей улыбкой предоставил нам право загадывать первыми, чтобы сходу споткнуться на головоломке уровня детского сада: «Какая птица из яиц вылупляется, но яиц не несет».

— Птица-птица, — озадаченно булькал он, баламутя воду в озере хвостом.

Потом исторг нам под ноги целый фонтан вместе с головастиками и мальками, видимо, принесенными из водоемов нашего мира, и обиженно заявил:

— Это нечестно! Птицы — не мое хозяйство. Это вы Птичичу или Диву про пернатых тварей задавайте. А мне что-нибудь водяное или, в крайнем случае, болотное.

Но и вторая загадка тоже, в общем, совсем детская, оказалась ему не по силам. Когда я, словно на утреннике, посвященном окружающему миру, нараспев прочитала:

Он, словно пятилетка, радостно завопил:

— Попугай!

Потом долго не мог взять в толк, что опять не так, и снова обиделся, заявив, что Африка далеко, и обитателей ее рек он в глаза не видел.

— Вы давайте что-то про наших, местных.

Иван сжалился над ним и задал легкую загадку про сома:

— «По реке плывет бревно, ох, и злющее оно».

Водяной просиял и лениво отмахнулся:

— Ну, это я знаю: это мой деверь Болотник на чистую воду забрался и злится, что вокруг нет его любимой тины и гнили.

Впрочем, правильный ответ его ничуть не смутил.

— Да где вы видывали, чтобы сом особо плавал? — попытался он снова протестовать. — Под корягу заберется — не вытащишь. Вы лучше мои загадки послушайте. В жизни не отгадаете!

Он подбоченился, раздуваясь от важности поперек себя шире, а потом распевно пробасил:

— С перьями, а не птица, без ног, а не догонишь!

Мы с Левой сделали вид, что напряженно думаем, а Иван простодушно отозвался:

— Рыба.

— Ты, верно, заранее знал? — обиженно насупился Водяной, в момент уменьшившись едва ли не вполовину.

Замолчав почти на полчаса, так что я совсем замерзла, стоя босыми ногами в луже, выйти из которой не решалась, он выдал второй свой вопрос:

— Кто рождается в воде, но в ней мало бывает?

— Лягушка, — болезненно скривившись, выдохнул Иван, глянув на нас полными тоски глазами.

Водяной никак на его ответ не отреагировал. Он вообще весь предыдущий балаган затеял только ради последней загадки. Сложив на ставшем вновь необъятным брюхе перепончатые лапки, он с лукавым видом спросил:

— Сколько разных тварей водится в моих владениях? — и расхохотался, оглушительно булькая и расплескивая воду.

На бугристой зеленой физиономии проступило торжество. Язык-лиана вновь потянулся к моей руке. Старый плут был уверен, что не родился еще такой человек, который сумел бы на этот вопрос ответить.

Но мой Иван не просто так получил красный диплом и еще накануне проверял состояние памяти, в которой держал больше цифр, нежели я хоровых партий.

— А это смотря какие владения ты, достойный, имеешь в виду, — проговорил Ваня с самым любезным видом.

Ловко поймав и с интересом изучив необычный орган речи, он аккуратно скатал его в трубочку и засунул Водяному в пасть, затем также невозмутимо продолжал.

— Если говорить глобально, то на Земле насчитывается тридцать пять тысяч семьсот шестьдесят восемь видов рыб, при этом около сорока процентов встречаются в пресной воде. Класс земноводных представлен более скромно и насчитывает всего семь тысяч семьсот видов. Пресмыкающихся на Земле немного больше. По последним подсчетам, их десять тысяч восемьсот восемьдесят пять видов. Но часть из них обитает в лесах и пустынях, поэтому к водным обитателям этого класса относятся не более половины. Также в водах Мирового океана и пресных водоемов обитают моллюски, ракообразные, водоросли, кораллы, планктон и теплокровные животные инфраотряда китообразных. Количество современных головоногих или цефалоподов, включая подклассы двужаберные и наутилоидеи, достигает восьмисот различных видов. Ракообразных описано семьдесят три тысячи видов, включая крабов, омаров, лангустов, широкопалых речных раков, креветки и криль…

Начало этого обстоятельного научного доклада, который Ваня, помнится, зазубрил классе в седьмом и только обновлял цифры, Водяной слушал скептически-снисходительно. Когда Иван дошел до земноводных и пресмыкающихся, принялся одобрительно кивать и заинтересованно булькать. Когда же тот перешел к моллюскам и ракообразным — просто раззявил рот.

— Да неужели ж не только рыб и гадов речных и морских, но и каракатиц всяких да медуз кто-то считает? — потрясенно вымолвил он.

— Не только считают, но каждый год открывают новые виды, — с готовностью отозвался Иван.

— Новых они открывают, — недовольно хмыкнул Водяной. — А старых куда? Стерлядь речную почти всю извели, — продолжал он, все больше распаляясь. — Омуля скоро выловят, трески и той лет через двадцать не останется, а им все мало! Раньше рыбу можно было хоть ведром ловить, а нынче что? Понастроили плотин с воротами. Будто рыба поймет, как через них проходить.

— Так мы против возведения новых ГЭС и вредных предприятий боремся, — оскорбился обиженный в лучших чувствах Иван. — Квоты на вылов промысловых рыб вводим, браконьеров ловим, мальков и головастиков выращиваем.

— Да знаю, как вы там боретесь, — махнул рукой водяной, извлекая из подмышки здоровенный пук водорослей. — Зятек мой бестолковый боролся-боролся: только жену сгубил и дочку не сберег. И ты со своей наукой туда же!

Бедный Иван от таких обвинений сразу сник. Водяной ударил по самому больному. Вечером в гостях у деда Овтая Лева вновь достал осколок нашего зеркала, попросив помощи у своего могущественного родича. Уж не знаю, какие силы они на помощь призвали, но на этот раз картинка оказалась настолько ясной и четкой, что разглядеть происходящее с Василисой смогла даже я.

На первый взгляд все выглядело декорацией старинной волшебной сказки. Моя бедная подруга сидела в богато изукрашенной палате, облаченная в наряд из золотой жесткой парчи. Однако уже в следующий миг морок распался. Стены хором оказались сложены из блоков прессованного пластика. Парча превратилась в жесткую фольгу и списанные в утиль микросхемы, своими колючими краями жестоко язвившие обожженную кожу Василисы в тех местах, где ее не сохраняла превратившаяся в рубище исцельница. Впрочем, куда большие страдания причиняли опутавшие руки и ноги, глубоко врезавшиеся в кожу и плоть капроновые лески и обрывки браконьерских сетей. Да и хоромы заволакивал густой ядовитый дым.

— За что он ее так? — не выдержал Иван. — Что она ему сделала? Лучше бы меня забрал!

— Не кличь! — сурово прицыкнул на него дед Овтай. — У каждого человека своя доля. Ты тропу выбрал, имей мужество до конца дойти!

Водяной тоже то ли что-то знал, то ли просто не ждал от Константина Щаславовича ничего хорошего.

— Не по силам смертному человеку тягаться с властителем Нави! — проникновенно проговорил он.

— А это мы еще посмотрим, — разом сжали кулаки Иван и Лева.

— Ладно, идите, куда шли, — обиженно пробубнил Водяной, освобождая дорогу. — И девки мне вашей не надо. Тоща больно. Мне родных дочерей скоро сажать некуда станет: все реки загадили, половину болот осушили, а тут еще какая-то приблуда.

— А как насчет воды? — напомнил Левушка, поднимая с земли мой рюкзак, пока я спешно прижимала к груди заветный клубочек, сворачивала джинсы и обувалась в мокрые кроссовки.

— Еще им и воду давать! — проворчал Водяной. — Сами возьмете — не переломитесь! Как пользоваться — знаете. Сказки небось читали.

Он взмахнул хвостом, и на откосе возле пологого спуска к озеру открылись два ключа. Вода в одном напоминала застывшее стекло и словно поглощала свет. Зато другой, кипучий, как игристое вино или нарзан, но вместо виноградного или сернистого запаха источавший только свежесть, бурлил, разбрасывая брызги, игравшие всеми оттенками солнечного спектра.

Левушка поспешно достал из рюкзака два прочных и тяжелых с виду флакона, выполненных, как мне показалось, из горного хрусталя. Но прежде чем набирать, решил все-таки проверить. Он поднял с земли смятый колокольчик и опустил в темный и тусклый поток. Цветок расправился, точно его и вовсе не ломали, но выглядел все равно неживым. Лева осторожно посадил его в землю и плеснул водой из второго источника. Колокольчик мигом пустил корни и потянулся к солнцу.

— Что это за невидаль? — удивился Иван, придирчиво разглядывая цветок, но к ключам приблизиться не решаясь.

— Живая и мертвая вода, — пояснил Лева, запечатывая один флакон с пробкой в виде черепа, ко второму прилаживая стилизованное яйцо, обрамленное листками клевера.

— Я же и говорю, чего вас учить, коли вы сами считаете, что умные, — кивнул Водяной, когда Левушка вернулся на берег. — Только если до смерти убьют, вода все равно не поможет.

Он махнул хвостом, закрывая источники. Видно было, что отпускать нас ему не хочется.

— Хоть бы на дудочке сыграли или песенку еще одну спели, — плаксиво проговорил он, уступая нам дорогу. — А ты, девка, зря с нами не осталась, — добавил он, указывая в мою сторону языком-лианой. — Может быть, на облако тебе и вправду еще рано, но крылья за спиной ты уже давно имеешь. Да ладно, иди уж. Внучке моей, коли увидите, привет передавайте.

Пробормотав что-то про жизнь-лоханку или жестянку, он соскользнул в воду и без единого всплеска исчез в глубине, а мы поспешили от озера прочь, едва не обгоняя клубочек.

До тех пор, пока мы не покинули владения русалок, я не только не отставала от парней, но временами их опережала, желая поскорей покинуть это неприятное место. Но едва закатный лес вновь нарядился в краски осени, и напряжение, державшее меня все последние часы в тонусе, отпустило, ноги начали заплетаться, вихляясь в отсыревших кроссовках и запинаясь о хлеставший по голеням мокрый подол рубахи.

Вот только когда Левушка попытался подстраховать меня на крутом спуске, я не просто не приняла его помощь, но и со всего маха залепила оплеуху, вкладывая в нее всю свою обиду и пережитый страх. Блеф блефом, но мог бы предупредить! И за извинения тоже неплохо бы ответить. Меня трясло, бросая то в холод, то в жар, перед глазами все мутилось, и закипали горючие слезы.

Лева внимательно глянул на меня и уступил место Ивану, забрав у него самую тяжелую часть поклажи. На брата я обиды не держала, поэтому от его помощи отказываться не стала, поскольку состояние мое стремительно приближалось к обморочному. К счастью, тащить сначала на буксире, а потом и вовсе на руках Ване меня долго не пришлось. Клубочек, словно угадав мое состояние, достаточно быстро указал нам на сухую удобную поляну неподалеку от ручья, где мы и расположились лагерем.

На этот раз в хлопотах по обустройству я участия не принимала, свалив все заботы на парней. Куда там. Мне едва хватило сил переодеться в палатке и выползти в шерстяных носках к костру, вяло перебирая содержимое аптечки. Я, конечно, не ведала, обитали ли в Слави какие-то бактерии и вирусы, но простуду из-за переохлаждения никто не отменял. А я вовсе не собиралась становиться спутникам обузой, только соображала сейчас слишком плохо.

Поэтому, когда Левушка, на щеке которого все еще алел след моей пятерни, сунул мне в руки горячую кружку с каким-то ароматным травяным сбором, я ее с благодарностью приняла, потягивая душистое варево маленькими глоточками, тем более что есть совершенно не хотелось. Когда кружка опустела, я почувствовала, как проясняется в голове, а по телу разливается приятное живительное тепло. Только глаза слипались. Левушка еще раз придирчиво глянул на меня, а потом увел в палатку, закутал в спальник и сверху еще одеялом накрыл.

— Ты что же, всерьез подумала, будто я тебя собирался Водяному отдать? — без упрека спросил Лева, обнимая меня и бережно поглаживая.

Я в ответ только тихонечко всхлипнула, шмыгнув носом.

Лева придирчиво потрогал мой лоб, вытер слезы, увидев, что я согрелась, убрал лишнее одеяло, а потом обнял меня и тихонько добавил:

— Была б моя воля, я бы тебя никому не отдал.

Хотя, как мне казалось, я уже не имела сил чувствовать и думать, Левушкино признание полоснуло по сердцу ножом, вскрывая давно заросший сухой твердой коркой, но так и не выболевший гноящийся нарыв. «Была бы моя воля». Не в этом ли крылась причина его холодности и отстраненности? Неужто он просто отказывал себе в праве любить и жить беззаботно, как все его ровесники, поскольку над ним довлел страшный долг перед памятью отца? И как в далеком детстве, когда мы стояли возле дедовой домовины, не хотел впутывать нас?

Но кто сказал, что я теперь позволю ему одному нести эту ношу? Волхвы, шаманы и кудесники ведают тонкие пути, странствуют между мирами и, прогневив духов или вступив в схватку с более сильным противником, из своих путешествий могут однажды не вернуться. Но разве в этом мире изгрызены все медные караваи, истоптаны все железные сапоги, изломаны все стальные посохи? В конце концов, вот уже второй обитатель Слави сказал мне про крылья за спиной.

Словно прочитав мои мысли, Левушка бережно привлек меня к себе. Он поцеловал меня всего один раз, очень бережно и осторожно. Но от этого поцелуя на душе разлилось такое сияющее умиротворение и спокойствие, будто, благополучно пройдя все испытания, я уже вернулась домой. Ответить я толком не смогла: меня сморил сон. Впрочем, даже через пелену сладкой дремы я чувствовала сильные, чуткие руки, которые меня нежно баюкали.

Проснулась я с ясной головой и без малейших признаков простуды или слабости. С аппетитом позавтракала уже почти традиционным кулешом с грибами, который на этот раз варил Лева, и отмахала без всяких скидок целый дневной переход. Благо по пути нам никто не встретился. Первое время Лева с Иваном за мной еще приглядывали, порываясь облегчить рюкзак или сбавить темп, насколько позволял наш шустрый провожатый. Потом убедились, что вчерашний срыв, вызванный стрессом и усталостью, не повлек за собой никаких последствий, и немного успокоились на мой счет. К тому же существовали и более насущные заботы.

Иван продолжал вести наблюдения за окружающей природой и только дивился, как же странно работает здешняя экосистема: каким образом происходит опыление цветов, кто утилизирует отмершие растения. Лева на эти вопросы, понятное дело, не мог дать исчерпывающего ответа. Потом брат, а следом за ним Лева и я стали наблюдать изменения в растительном покрове.

Служившие нам неплохим подспорьем в прошлые дни заросли малинника и жимолости уступили место кустам волчьей ягоды и черной бузины, с нарядными наливными, точно лаком покрытыми, ядовитыми плодами. Луга заполонили тянущие соки из других растений марьянник и петров крест. Подлесок запестрел аметистовыми башмачками смертоносного аконита и агатовыми россыпями вороньего глаза, хвощами и борщевиком. Стволы оплели лианы эхиноцистиса. Белые грибы и подосиновики сменились поганками и мухоморами.

Иван недоумевал, наблюдая такую неправильную, по его мнению, концентрацию ядовитых, хотя и применимых во флористике и медицине растений, а Левушка хмурился, безжалостно сбивая шляпки мухоморов, вырубая тянувшиеся к нам стрекала борщевика, отодвигая и сдирая плети эхиноцистиса.

— Что-то не так? — поинтересовалась я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Лева озабоченно пояснил:

— Уроженцы Темной Нави все глубже пускают корни в иных мирах. Страшно представить, что творится в Медном, Серебряном и Золотом царствах. Впрочем, дед не просто так предупреждал, что сестры-ведуньи на ту сторону реки Смородины смотрят.

Беспокойство Леля разделял и Иван, взглядом профессионала отмечая все возрастающее число засохших, покрытых грибами-паразитами и просто больных деревьев. Золотая листва сморщилась и кое-где совсем опала, на ветвях, помимо вездесущего эхиноцистиса и повилик, повисли неопрятные бороды испанского мха и липкие кудели паутины.

А потом на пожухлых листьях начала попадаться черная слизь.

— Выследили все-таки! — недобро усмехнулся Лева, выбирая среди молодых осин деревце поровней и выстругивая прочное копьецо.

Иван без лишних расспросов последовал его примеру. Мне оставалось только достать свирель.

На привал мы начали собираться загодя, чтобы успеть обустроиться до заката. Место для лагеря выбирали тщательно и долго, полностью очистив поляну от борщевика, вороньего глаза, эхиноцистиса и аконита. Костер складывали тоже как-то по-особому, заготовив побольше хвороста и дров, чтобы всю ночь поддерживать огонь, придирчиво отбирая лишь те ветки и сухостой, на которых не отпечатались следы черной слизи. Когда пламя разгорелось, Лева, произнеся какой-то заговор, тщательно обжег оба копьеца, а потом вытащил из сердцевины костра хорошо прогоревшую головню и начал очерчивать наше пристанище внушительных размеров кругом, вместе с Иваном проверяя ровность и плотность краев.

— Может быть, колья вбить? — предложил Иван, с интересом наблюдая, как товарищ поливает границу отваром из чеснока, мяты, зверобоя, калины и чертополоха. — Или растяжки поставить? Взрывчатку, если что, я из подручных материалов могу приготовить.

Мы с Левой глянули на него с интересом. Я, конечно, знала, что брат прошел обучение на военной кафедре и даже ездил на сборы, но как-то не очень вдавалась в вопросы, а чем они там с ребятами, собственно, занимались.

— Колья вкапывать у нас уже нет времени, — покачал головой Левушка, рассыпая вдоль перекопанной границы лагеря соль и травы. — А взрывчатка, как и любое огнестрельное оружие нашего мира, может окончательно нарушить и без того ненадежное равновесие.

— А как же серебряные пули? — удивленно спросила я, вспоминая «Дракулу» и все американские ужастики про охотников за нечистью.

Иван хотел что-то пояснить про досужий вымысел, подхваченный массовой культурой, но в это время погас последний солнечный луч, и на лес пала тьма.

Воздух мгновенно сделался ледяным, при этом затхлым и очень тяжелым. Окружающие поляну деревья облепило что-то смрадно-тягучее, напоминающее то ли густую жирную сажу в трубах годами не чищенной вентиляции старых домов, то ли расплавленную смолу. В лесу завыли волки, заухали филины и совы, захохотала выпь. Послышался лязг зубов и скрежет когтей. Ожившая тьма надвигалась на нас, укрывая своим сумрачным крылом сонмы чудовищ, нацеливала копья и стрелы, клубилась у границ очерченного Левушкой круга, пытаясь отыскать маленькую щель.

Я непослушными пальцами сжала свирель, ощущая прикосновение тлена и холода, подбиравшегося к нашему костерку. Иван поудобнее перехватил копьецо, вопросительно глядя на друга. Левушка успокаивающе покачал головой, подкидывая хворост в огонь. Потом поднялся во весь рост и с пылающим факелом наперевес последовал к краю круга. Мы с Иваном повторили его действия.

Тьма с шипением отпрянула, вой, уханье и скрежет прекратились, лес обрел обычные очертания, на небе даже кое-где проглянули звезды. Но едва мы успели приготовить ужин, благо чистой воды набрали загодя, небо снова заволокла непроглядная липкая мгла, а у границы лагеря послышались прежние вой и скрежет. Лев с Иваном спешно схватились за факелы, а я замешкалась, убирая котелок с огня. Еще не хватало, чтобы похлебка пригорела. И так крупу приходилось экономить, а грибов и ягод мы сегодня набрать не смогли.

Когда же я подняла голову, оказалось, что у границы круга стоит человек, чья гибель уже семнадцать лет тяжким грузом лежала на Левиных плечах. Отблеск костра золотил совсем светлые, почти белые волосы, в серых глазах и чертах знакомого по фотографиям лица застыла печаль. Приблизившись к костру, но не переходя черту, он протянул вперед израненные, словно посеченные осколками, руки.

— Впусти меня, сын! Здесь холодно и жутко. Я целых семнадцать лет скитаюсь блуждающим огоньком по болотам! Впусти меня хотя бы погреться, раз уж не можешь помочь обрести покой.

— Я искал тебя, — с мукой на лице проговорил Лева, делая шаг навстречу.

Иван насилу его удержал.

— Духи сказали, что в Слави тебя нет, — продолжал оправдываться Лева, на которого сейчас было жалко смотреть.

— Я вырвался из плена, — проговорил призрак с горьким упреком. — Перешел реку Смородину, явился, чтобы помочь, а ты не можешь найти для меня места у костра.

— Не слушай его, — вцепившись в Левино плечо, пытался увещевать друга Иван. — Возможно, Бессмертный его подчинил и теперь хочет с его помощью выманить нас.

Призрак презрительно скривился.

— Ты опять будешь слушать кого угодно, но не родного отца? Давай. Ты уже один раз послушал. И кому ты теперь собираешься говорить о долге, о памяти родительской.

Лева отчаянно забился в тисках рук Ивана, пытаясь освободиться, а я не понимала, чем помочь, хотя точно знала, что перед нами зловредное наваждение. Настоящий отец, каким его описывали Вера Дмитриевна и мои родители, никогда бы не стал попрекать сына проступком, совершенным в возрасте пяти лет. Но не тыкать же в дорогого покойника головешкой. Лева этого точно не переживет. Да и вдруг мы с Иваном ошиблись.

Мои пальцы нащупали свирель и тут же отложили. Пришла идея получше. Предки верили, что тьму и навь не хуже живого огня способны отогнать предания старины глубокой, свидетельства нетленной славы великих героев былых времен. И потому древнерусские воины, пробиравшиеся в ночную пору лесной тропой, тревожили обитателей дубрав, сказывая друг другу былины, а казаки на марше оглашали широкие степи звонкими песнями про битвы за Кавказ и Туркестан, про походы ушкуйников Стеньки Разина.

К сожалению, былины на нашей кафедре не жаловали, даже в классе сольного народного пения предпочитая развивать голоса студентов на более выигрышных плясовых и сложных в вокальном плане протяжных. Но все же помимо обязательных хрестоматийных образцов, из которых я от силы бы вспомнила пару строф, я почти целиком знала «Илью и Соколика» в варианте Еремея Чупрова[5]. По этой былине в прошлом году писала курсовую Василиса, которая долго восхищалась стройностью стиха и напева, рассказывая про симметричные клаузулу и анакрузу.

Когда я пропела первые четыре строфы, призрак слегка пошатнулся. Лицо его исказила злоба. Лева вздрогнул, озираясь с видом человека, пробуждающегося от дикого кошмара. А Ваня, который в первый момент глянул на меня с недоумением, с чего это мне приспичило голосить посреди ночи, одобрительно кивнул. Подбросив хворост в огонь, он снова встал рядом с другом, готовый в любой момент остановить его от необдуманных действий.

Когда я продолжила, стараясь ничего не напутать, призрак застонал, хватаясь за уши, и попятился назад. Лицо его на глазах оплывало, превращаясь в оскал чудовища. Того самого черного медведя или волка.

На этих строфах ко мне уже присоединился Левушка. Голос его дрожал, по щекам текли слезы, словно он ощущал себя тем самым Соколиком, которого жестокая недоля не просто занесла во вражеский стан, но и поставила на пути родного отца. Вот только здесь и сейчас все происходило с точностью до наоборот. Поэтому Левин голос с каждой новой строфой обретал силу и уверенность.

Призрак, в облике которого уже не осталось ничего человеческого, истошно завыл и рассыпался прахом. Вокруг костра все лязгало и скрежетало. Не помню, как мы с Левой довели былину до конца. Иван тоже к нам присоединился, обняв нас за плечи и без слов голося какое-то невнятное «эй-да-да-ой-да». Когда мы дошли до кульминации, скрежет начал стихать, сменившись какими-то конвульсиями, а вой превратился в жалобный, истеричный скулеж.

Лева не дал нашим гостям роздыха и на взводе со злым куражом завел казачью про поход Ермака «Как на речке было на Камышинке», которую мы готовили для новой сибирской программы. Я подхватила напев орнаментальным подголоском, с облегчением отмечая, что от нашего пения даже воздух становится чище, а на небе вновь появляется маленький просвет. Иван молча подкинул хворост в костер, быстро поел и поставил в своей кружке плавиться собранную днем древесную смолу, споро наворачивая мох и ветошь, чтобы сделать полноценные факелы. Мы с Левой, не прерывая песни, по очереди поужинали и принялись ему помогать.

Когда закончились смола и ветошь, мы стали собираться на ночлег. Караулить решили по двое, и первым выпало спать Ивану. Лева все равно после такой жуткой встряски не смог бы заснуть, а я не хотела его оставлять одного, обещая, если что, разбудить Ивана. К счастью, лес, словно очищенный нашим пением, выглядел тихим и почти умиротворенным. Только оплетенные бородами мха деревья напоминали расплавленные свечи, да в глухом подлеске кто-то охал да стонал.

Однако нас с Левой это мнимое спокойствие отнюдь не радовало. Поэтому, пока наши противники собирали силы, мы сидели у костра, старательно и неторопливо выводя строфу за строфой. Кажется, лишь сейчас я по-настоящему поняла, почему в казачьих песнях столько распевов и повторов, и по какой причине северные сказители, мастера подробных и красочных описаний, строили рассказ о подвигах богатырей таким образом, чтобы при необходимости растянуть старину на целую ночь.

Мы пропели по нескольку раз весь репертуар казачьего круга, повторили старую программу, выпили по очереди по кружке травяного отвара, чтобы совсем не охрипнуть, понемногу подкладывая в костер поленья и ветки. Только каждый новый куплет давался нам все тяжелее. Словно окутанный темным мороком стылый лес вытягивал из нас силы. При том, что на хоре в Академии и в ансамбле нам обоим случалось репетировать по четыре-пять часов.

Время близилось к полуночи, и небо вновь начала затягивать мгла. Я поняла, что порождения нави собираются предпринять еще одну попытку добраться до нас. И точно. Я на несколько мгновений отвлеклась от пения, чтобы хоть немного промочить ободранное горло, а когда подняла глаза то у границы круга увидела Никиту. Раскрасневшийся и взмокший от быстрой ходьбы, он приветливо улыбался и выглядел бодрым и даже довольным.

— Насилу нагнал, — запыхавшись, проговорил он. — Ну вы, ребята, и легки на ногу, я от вас такого не ожидал.

— Откуда ты здесь? — не в силах распрямить сделавшиеся вдруг ватными ноги, не выдержала пролепетала я, предполагая все, что угодно.

— А ты как думаешь? — задорно и даже весело проговорил мой богатырь. — Ты, Маш, как от меня ушла, мне так стыдно сделалось, что я побежал за тобою следом. Думаю, как же ты тут без меня. Вдруг кто обидит, а заступиться и некому. Да только вижу, мне здесь не рады.

В его голосе послышался затаенный упрек, и я почувствовала себя последней сволочью. Как я могла так плохо думать о человеке, с которым собиралась связать жизнь? Я усилием воли поднялась на ноги и шагнула вперед, пытаясь загладить неловкость, не подумав спросить, каким образом Никита отыскал дорогу, и кто ему указал путь к избушке деда Овтая? Даже если он неким фантастическим путем успел на поезд, не мог же он за нашим автобусом бежать?

— Почему не рады? — аккуратно придвинулся ко мне Лева. — Добрых гостей мы всегда привечаем.

— Привечаем? — хмыкнул Никита, зацепившись за архаичное слово. — Странные у вас приветы! Даже к костру не зовете.

— А что тебя звать? — проговорил Лель холодно и насмешливо. — Хорошие люди сами приходят.

— Я тебя, собака сутулая, и не спрашиваю, — зыркнул на него голодным волком Никита. — Я с Марьей говорю. Или ты, моя краса ненаглядная, уже другого заступника себе нашла? — продолжал он почти таким же тоном, как тогда утром, когда Василису наркоманкой обозвал. — Другому лапшу на уши вешаешь, о своей великой любви говоришь? Да и любила ли ты меня когда-нибудь, Марьюшка, коли после одной ошибки уже и знать не желаешь?

И вновь я растерялась, не зная, как отвечать. Выходило, что я и в самом деле осудила и вычеркнула из своей жизни человека из-за минутной слабости, из-за неуклюжей попытки уберечь. А что, если Никита попал в Славь не потаенным шаманским путем, а просто, с горя наложив на себя руки? От него я, конечно, такого не ожидала, но в последнее время окружающие только и делали, что меня удивляли. И как с этим дальше жить, и что говорить обнадеженному Левушке?

Но говорить ничего не пришлось. В отличие от Никиты вещий Лель упрекать меня не стал, а просто завел величальную, поскольку сундуки в кладовых эпоса мы все равно исчерпали. Да еще вспомнил старую Мезенскую, которую мы с ним учили в музыкалке.

У нас был тогда крепкий костяк старшеклассников, потому руководительница решилась поставить свадьбу. Мне поручили роль невесты, и ни одна из завистниц не посмела возразить, ибо никто больше не сумел бы исполнить сложнейшее причитание под песню. Я и сама не знаю, откуда тогда взяла не столько технические возможности, сколько душевные силы выдержать без срыва нужный настрой. Но именно после выступления с этой программой на международном конкурсе председатель жюри из Академии не просто меня отметила, но и сказала однозначное: «Берем».

Впрочем, Лева хотел мне напомнить совсем о другом. Поскольку мальчиков в ансамбле всегда не хватало, а единственный ученик выпускного класса развесистый Сева Семушкин исполнял роль дружки, женихом выбрали его. Как же я комплексовала, когда языкастые девчонки подтрунивали над малолетком-недомерком, хотя Лель почти сравнялся со мной ростом и начал обгонять. Как же стеснялась, прикрываясь фатой, когда под звуки этой самой величальной мы, изображая поцелуи, едва соприкасались щеками. Получается, нас уже тогда повили?

проникновенно выводил Левушка, пока я, сбросив морок, наблюдала, как корчится, обращаясь в гниль и туман, лже-Никита.

И что на меня нашло? Как я могла обманку принять за живого человека? Впрочем, красивая сказка про отважного богатыря с самого начала оказалась бутафорским теремом, в котором лубочный пестрый фасад скрывает картонный пустой задник. А между тем все это время рядом летал ясный сокол, назначенный судьбой.

Когда оборотень-перевертыш рассыпался, разлетевшись стаей призрачного воронья, Лева не спеша закончил песню, а потом осторожно меня обнял. Я доверчиво и благодарно потянулась к нему. Несколько мгновений вряд ли нас погубят: даже если незваные гости прорвутся к костру, у нас есть факелы и копья.

Первый поцелуй вышел слишком кратким на мой вкус, но оказался достаточно горячим, чтобы отогнать подальше злокозненных тварей, грозивших нам из-под полога ночи. Я даже увидела огненное кольцо, взметнувшееся вдоль границы нашего защитного круга. Услышала вопль бешенства и боли, учуяла запах псины и паленой шерсти. Воодушевленные результатом, мы с Левой по обоюдному согласию решили продолжить, тем более что игравший в крови адреналин требовал выхода.

— Ты про сына просто так пропел или с намеком? — осторожно спросила я, чувствуя, как комок липкого страха в груди тает от разливающегося по всему телу жара.

— А ты как думаешь? — лукаво улыбнулся Лева, ласково прикасаясь губами к моим ресницам и мочкам ушей, затем снова отыскивая губы. — Я ведь еще тогда на тебя запал, но не знал, как подступиться.

— Что ж столько лет молчал? — ероша пальцами его и без того спутанные светлые волосы, проговорила я, подставляя для ласки шею и грудь.

Пожалуй, ради одного такого признания стоило разомкнуть границу миров.

Лева приглашение принял, томительно и нежно сантиметр за сантиметром перемещаясь к ключицам и распахнутому вороту. Похоже, он вспоминал свои ощущения у озера, убеждаясь, что тогда морок был почти ни при чем. Я еще немного откинулась назад в необоримом кольце сильных рук, замечая, что пламя костра не только не гаснет, но становится ярче, а сырой мрак сменяет обычная ночная свежесть. На этот раз к меду и яблокам в Левиных поцелуях ощутимо примешивалась соль. Этим вечером мы даже не успели умыться, да и окруженные трехдневной щетиной губы любимого заметно кололись. Но эти мелочи, помноженные на близость смертельной опасности, делали ощущения даже ярче и острее.

Когда мы почти достигли неожиданно близких и ласковых звезд, в восторженном упоении забыв про давящую усталость, из палатки, позевывая и потягиваясь, выбрался готовый стоять свою вахту Иван. Увидел нас и было подался обратно, потом понял, что его все равно заметили, и смущенно улыбнулся:

— А я еще гадал, почему так тихо, переживал, между прочим, живы ли там вы.

Лева разжал объятья и, не глядя, натянул другу до подбородка капюшон ветровки, удивленно озираясь. За пределами лагеря на фоне звездного неба сонно колыхался живой, почти здоровый лес. И только по краям у самого горизонта поднималась клубами мгла.

— Может быть, я пока один подежурю, — предложил Иван, выразительно указывая на палатку.

Мы с Левой одновременно покачали головами, подспудно понимая, что, если мы сейчас отдадимся на волю страсти, согревая и подпитывая друг друга в извечном доказательстве жизни, нам может просто не хватить до рассвета сил. Да и справится ли без нас Иван? Полуночная вахта неспроста называлась на флоте «собака». А утром нас ожидала дорога по гнилому отравленному лесу и две ночевки в кольце наваждений. До Медного царства оставалось три дня пути, и кто знает, какие еще сюрпризы приготовила нам подлая Навь.

— Они ведь не отвяжутся? — устраиваясь на ночлег, полушепотом спросила я Леву.

— Даром что днем почти силы не имеют, — кивнул тот, помогая мне застегнуть спальник. — Но мы обязательно выберемся и Василису домой приведем, — пообещал мне Лева, прижимая к лицу мою ладонь. — Я только хотел спросить: ты точно решила остаться со мной там, в нашем мире?

Вместо ответа я задержала непонятливого горячим поцелуем, а потом по старой привычке детства легонько ткнула в курносый нос и блаженно завернулась в еще теплый после Ивана спальник, прислушиваясь к вновь зазвучавшим у костра песням.

Конечно, из эпоса брат худо-бедно знал только попсовый вариант «Сна Разина», фальшиво подтягивая Леве «А есаул догадлив был». Зато туристических помнил великое множество, и они служили таким же надежным средством обороны, как добрый геологический молоток. Уж наверняка сложившие их первопроходцы и исследователи-полевики на одиночных кольцевых маршрутах сталкивались с различной не самой светлой невидалью и отбирали репертуар, исходя не только из эстетических соображений.

Слушая, как трогательно и проникновенно Ваня выводит: «Милая моя, Солнышко лесное! Где, в каких краях встретимся с тобою?»[7], я только поразилась, как же старая и в целом запетая до дыр песня может иначе прозвучать, если между любящими пролегают даже не километры тайги, а границы иного мира. Додумать я, впрочем, не успела, погрузившись в сон.

Спала я очень крепко и спокойно, но незадолго до начала своей следующей вахты проснулась от предчувствия беды. Отравленный погибельный лес кликал моего Ивана голосом Василисы.

— Ванечка, миленький! Спаси! — ухали филины и совы.

— Вытащи меня отсюда! — заклинали чайки и крачки.

— Потуши огонь, мочи нет терпеть! — истошно голосила выпь.

Когда я, путаясь в спальнике и едва не обрушив палатку, выскочила наружу, я увидела жуткую картину. В сотне шагов от границы нашего лагеря пылал еще один костер, на котором в муках корчилась Василиса. Неумолимое пламя лизало ее стопы, подбиралось к подолу, скручивало жгутом руки, впивалось в едва защищенную исцельницей израненную грудь.

И в такой же жуткой агонии возле нашего костра бился-вырывался Иван. Хотя Лева каким-то образом сумел повалить его на землю и теперь держал, прижимая всем весом, я видела, что любимому надолго просто не хватит сил.

— Ванечка, спаси! Ну что же ты?! — надрывалась на костре Василиса. — Я ради тебя в неволю к Бессмертному пошла, лягушачью шкуру триста тридцать дней из трехсот тридцати трех дней носила! А ты боишься даже отойти от своего костра. И чем ты лучше моего отца, который ради своих амбиций и принципов погубил мать, а теперь губит меня? Чем ты лучше этого недошамана, которому нужна только его месть?

Я вновь понимала, что перед нами очередное наваждение: в голосе Василисы звучали чужеродные нотки, да и разорванная рубаха слишком нарочито обнажала тело, как на обложке бульварного романа. Однако жуткая мука подруги даже у меня вызывала иррациональное желание забыть обо всех запретах, добежать до ее костра, потушить пламя и просто прервать это жуткое зрелище. Тем более что я слишком хорошо помнила, как четыре дня назад Василиса заживо сгорала у нас на руках, пока в жерле муфельной печи превращалась в золу ее лягушачья шкура. Да и кто знает, каким еще испытаниям решил подвергнуть бедную пленницу Константин Щаславович.

И все же я взяла себя в руки и, поскольку Леве сейчас было явно не до песен, завела «Балладу о любви» Высоцкого, которая когда-то так нравилась и Ване, и Василисе. Каким грезам мы предавались с подругой, представляя те самые поля, где влюбленные дышат полной грудью в одном ритме с вечностью! Разве мы могли поверить в предостережение о кровавом счете и погребальных свечах в изголовье?[8]

На этот раз наважденье повело себя иначе. Василиса не рассыпалась прахом, не превратилась в безобразное порождение нави, а вздохнула с облегчением, когда уже после первых строф баллады пламя начало опускаться и гаснуть. На первых строках припева Василиса встрепенулась, словно собираясь с силами, и закричала нам уже своим обычным, только полным отчаяния голосом:

— Уходите! Уходи, Ванечка, и Машу отсюда уводи! Он вас заманивает! Это ловушка!

— Василиса! — дико рванулся вперед Иван, так что навалиться на него пришлось уже нам с Левой вдвоем.

В отличие от опутанного мороком брата, мы понимали, что спрятанная где-то в глубинах Нави Василиса для нас пока недосягаема. Другое дело, что и оттуда она сумела до нас докричаться, как и в прошлом году, пытаясь защитить. Капроновые рыболовные сетки, по-прежнему опутывавшие ее руки и ноги, жестоко впились в тело, из глаз потоками лились горючие слезы. Но Василиса, точно вещая птица Сирин, продолжала плакать и предостерегать, пока видение не распалось белым туманом еще до того, как я закончила балладу.

— Вы как хотите, но я пойду до конца, — тяжело поднимаясь и отряхиваясь, проговорил Иван, пока я занималась почти погасшим костром, давая передышку совершенно измученному Леве.

Немного придя в себя, мы с Иваном первым делом отправили его спать, как он ни сопротивлялся.

— Только не гасите костер и не покидайте очерченного мною круга. Пока совсем не рассветет, — напутствовал он нас с братом, пока я с ласками да сказками провожала его в палатку.

Иван смотрел на наши перемигивания и объятья со снисходительной улыбкой и только украдкой поглаживал пеструю накидку и пару птичьих перьев, его единственную память о Василисе.

После нынешнего видения он совсем приуныл.

— Я ведь так ей ничего и не сказал: ни в том году, ни на папином юбилее, — удрученно проговорил брат, глядя в огонь, словно надеясь там разглядеть ускользающий облик любимой. — Тогда так и не решился, тем более что тут подоспел этот выползень со своим сватовством. А нынче все так закрутилось, так быстро произошло.

— А ты думаешь, Василиса в тебе сомневается? — ободряюще обняла я брата и завела «Защитников Шаэрраведда».

Ребята опытным путем выяснили, что русский рок, а также песни Тэм и Хелависы тоже годятся. Тем более что сопровождавшие каждую атаку разноголосый вой и скрежет звучали почти как тяжелые рифы.

Я несколько раз пропела эту строфу, имея в виду, конечно, не злополучных эльфов Сапковского, а нас с Иваном. Брат нечего не сказал, но, негромко подтягивая и почти не коверкая мотив, благодарно сжал пальцы моей руки.

— Что-то рассвет задерживается, — деловито нахмурился он, видимо, желая сменить тему.

— Здесь все по-другому, — начала искать объяснения я.

— Но Земля продолжает вращаться вокруг Солнца, и над нами созвездия Северного полушария, — возразил мне Иван, недвусмысленно указывая на ковш Большой Медведицы, который и не думал меркнуть.

В это время неподалеку от лагеря послышались возня, жадное лисье тявканье, ненасытный волчий вой, а в траве мелькнуло что-то золотистое…

Когда Иван посветил в ту сторону, откуда исходил шум, мы увидели жутких, покрытых свалявшейся черной шерстью созданий, отдаленно напоминающих волка, лисицу, медведя и зайца. Их глазницы зияли пустотой, тела частично истлели, а с зубов и когтей капала черная слизь. Обступив с четырех сторон, они валяли по земле что-то маленькое и круглое, похожее то ли на живой уголек, то ли на отколовшийся от звезды кусочек высокотемпературной плазмы. То и дело слышались обиженные вопли, и исходивший от чудовищ смрад гнили сменялся запахом гари. Впрочем, раскаленному шарику тоже доставалось. Он еще делал попытки вырваться и подняться ввысь, но с каждой новой атакой они становились все слабее.

— Это что за Колобок? — не понял Иван.

— Не Колобок, а Коло бог. Круглый бог, а проще говоря — солнце, — пояснил поднявшийся рядом с нами Левушка.

То ли он еще не успел заснуть, то ли проснулся, почуяв недоброе. Несмотря на осенний пейзаж, подтверждая наблюдения Ивана, в Слави солнце в предыдущие дни вставало по-летнему.

— А это кто? Зима, весна, лето, осень? — поинтересовалась я, вспоминая версию кого-то из наших профессоров о том, что на самом деле незатейливая сказочка — адаптированный для детей вариант календарного мифа о смене времен года, где колобок-солнце, встретив все сезоны, начиная с белого зайца, исчезает в пасти осени-лисы, чтобы в день Зимнего Солнцеворота возродиться вновь.

— Скорее, проекции того, какими они станут, если солнце погаснет, — мрачно указал на чудовищ Левушка, делая шаг к границе круга.

Я тоже подобралась, понимая, что, хотя происходящее противоречит законам физики, от исхода схватки огненного шарика и чудовищ зависит не только продолжение нашего пути, но и сама жизнь на Земле. Каким-то образом эту абсурдную истину сумел постигнуть даже материалист Иван. Или он просто, как обычно, не захотел оставаться в стороне, когда обижали слабого и беззащитного.

— Мы ему поможем? — сурово спросил он, удобно перехватывая осиновое копьецо.

— Даже если это будет стоить нам жизни, — осклабился Лева, дополняя вооружение горящей головней.

Мне оставалось только вытащить свирель и с Левиного одобрения завести летний покосный наигрыш, вкладывая в игру все тепло ярого, достигшего наивысшего могущества солнца, силу вызревших колосьев и высокой сочной травы. Всю живительную мощь пика лета. Сначала чудовища не обращали на меня никакого внимания, продолжая попытки добраться до маленького солнышка. Потом я заметила, как их начало коробить. У зайца отвалилось одно ухо, у волка морда непропорционально вытянулась, перевешивая и мешая удерживать равновесие. Медведь, хоть и увеличился в размерах, но стал какой-то рыхлый и вялый.

Впрочем, в тот миг, когда Иван, незаметно подобравшись, изловчился и пронзил его копьем, пока Лева атаковал злобно ощерившегося волка, медведь еще попытался достать брата когтями. И я очень пожалела, что копьецо в отличие от рогатины не имело упора, но лишь набрала воздуха и яростнее заиграла. То ли Иван оказался достаточно удачливым и ловким, то ли медведя и вправду корежило от моих наигрышей, но брат, благополучно избежав смертельного объятия, резко выдернул копье, потом половчее прицелился и вогнал его чудовищу по рукоять в горло, пока Лева, вонзив свое дреколье в основание волчьего черепа, охаживал выползня по бокам головней.

Я смотрела на происходящее, точно в невероятном сне, пытаясь поверить собственным глазам. Неужели один из отчаянных и умелых охотников вышел из той же утробы, что и я, а второй прожил почти всю свою жизнь рядом, отзываясь на снисходительно-ласковое прозвище Левушка и ни разу не пытаясь играть в героя или богатыря? Может быть, моих спутников так изменила Славь? Или это путешествие открыло в каждом из нас те силы, о которых мы не подозревали?

Меж тем схватка еще не закончилась. На зайца даже тратить силы не пришлось: он распался пеленой грязноватого тумана. Зато лиса, как всегда, оказалась всех хитрее и проворней. Пока брат и Лева сражались с более крупными чудищами, она схватила Колобка-Колобога за бок там, где прилипло небольшое пятно слизи, и собиралась пуститься наутек, унося свою драгоценную добычу.

Этого я, конечно, допустить не могла. Неужто напрасно Иван и Лева рисковали жизнями? Насколько я поняла, в столкновении с порождениями Нави любая рана от покрытых ядовитой слизью зубов и когтей могла стать смертельной. И мне еще предстояло выяснить, насколько благополучно вышли из борьбы мои отважные витязи.

Я не знаю, как так получилось, но за спиной точно развернулись огненные крылья, осветившие весь лес и перенесшие меня на край поляны, до которого уже успела добраться бесстыжая плутовка. Когда я преградила ей путь, лиса выпустила добычу и испуганно заметалась в попытке спастись, но вместо того на глазах начала скукоживаться, истекая гнилой слизью, точно оставленная на солнечном подоконнике пластилиновая фигурка. Вскоре от нее осталось только мокрое место.

Я с трудом перевела дух, а в следующий миг по моим пяткам больно ударила земля, точно я не совсем удачно приземлилась. Я что, и вправду все это время висела в воздухе? И почему спина горела, точно от солнечного ожога? Я попыталась сделать шаг, но ноги мои подкосились, и я упала на колени. Лева поспешил мне на помощь, а Иван так и застыл где стоял, открыв рот.

— Ну что на сестру уставился? — сердито окрикнул его Лева. — Можно подумать, крыльев никогда не видел, биолог!

— Какие крылья? У нее же вся спина в крови! — не на шутку перепугавшись, вскричал Иван.

Я попыталась обернуться, чтобы посмотреть, но только бессильно обвисла у Левы на руках.

Это называется, я еще их собиралась лечить.

— Вот я и говорю, хватит пялиться. Аптечку тащи, — сурово распорядился Лева, осторожно, чтобы не травмировать, подхватывая меня и бережно стягивая прожженную на спине ветровку.

Крыльев мы не увидели, зато, по словам брата, две борозды в районе лопаток выглядели так жутко, будто мне кто-то делал «кровавого орла».

— Что со мной, кто я? — испуганно спрашивала я Левушку.

Он только бережно гладил меня по голове, успокаивая, пока брат, смыв кровь, аккуратно обрабатывал мои непонятно откуда взявшиеся раны.

— Может быть, лучше попробовать ту чудодейственную воду, которую дал водяной? — переживал Иван, хлопоча возле меня с перекисью и пантенолом.

— Попробуем, если кровь остановить не удастся, — обеспокоенно пообещал Левушка, изучая мою радужку.

— Не надо, мне уже лучше, — запротестовала я, пытаясь сесть, пока Ваня и Лева передавали друг другу пластиковую емкость с водой, чтобы напиться и смыть слизь, кое-где попавшую на кожу.

У обоих вроде бы обошлось без увечий. Медвежьи когти только ветровку Ивану в нескольких местах порвали. Но это я зашью. От мирно спавшего в моем рюкзаке клубочка не убудет, иголка у меня тоже имеется. Только бы слабость прошла и спина болеть перестала. Первая попытка подняться вышла не особо удачной.

— Может быть, и вправду выпьешь глоток живой воды? — с сомнением глянул на меня Лева. — У нас на пути еще будет одолень-ключ. Но до него нам хотя бы к вечеру добраться.

— Доберемся, — решительно проговорила я, делая над собой усилие и удерживаясь на ногах. — Я уже не только идти, но даже плясать могу.

К счастью, ни плясать, ни идти нам в этот день не пришлось. За суетой и охами-ахами мы не сразу заметили, как маленький золотой шарик, поднявшись в небо, превратился в огромное величественное солнце.

— Вот тебе и детская сказочка! — потрясенно проговорил Иван, наблюдая, как лес, умываясь золотыми лучами, очищается от скверны. — Кто следующий? Сивка-Бурка или курочка Ряба?

Курочка, несущая золотые яйца, конечно, решила остаться дома на насесте. Но когда тьма окончательно рассеялась, мы увидели, что у края поляны нас ожидают два рослых коня рыжей и соловой масти с бело-золотыми, горящими на солнце гривами, а в моем рюкзаке лежит ажурный янтарный гребень.

«В случае крайней нужды кинь его через левое плечо», — прозвучало в моей голове, едва я взяла красивую и явно непростую вещь в руки.

Левушка помог мне переодеться и, оставив приходить в себя, вслед за Иваном поспешил к краю поляны. Хотя кони грозно фыркали, выгибая крутые атласные выи, и косились огненными глазами, моих парней они подпустили без боязни и безропотно встали под узду. Тем более что нарядная сбруя обнаружилась у моих спутников в рюкзаках таким же таинственным образом, как и мой гребень.

Взяв повод Солового, Лева отвесил земной поклон в сторону Солнца, и мы последовали его примеру.

— Ходу, ребята, — торопил нас Лева, запрыгивая на спину скакуна и помогая мне занять место с собою рядом. — Нам подарили уникальный шанс уже сегодня вечером добраться до границ Медного царства.

Надо сказать, что, в отличие от Ивана, который в седле себя чувствовал уверенно, как кочевник, до сего дня я с лошадьми дела почти не имела и на предложения Левы и деревенских ребят прокатиться отвечала отказом. А тут еще то и дело подкатывала дурнота, и раны на спине горели, разгоняя жар по всему телу. В общем, если бы Левушка, в объятьях которого я проделала большую часть пути, меня не поддерживал, я бы на первом же ухабе бездарно свалилась. Они с Иваном на моем фоне выглядели просто огурцами. Двужильные они, что ли? Или на них так влияли азарт схватки и близость погони?

Тем более что наше путешествие напоминало даже не скачку галопом, а настоящий полет. Вероятно, все же не такой, как у Воланда с Маргаритой, но вполне эпичный в духе былин, которые все еще звучали в голове. Рек и озер наши чудо-кони, конечно, в одном прыжке не перескакивали просто потому, что достаточно крупные водные преграды или глубокие овраги нам не попадались на пути. Зато дубравы и рощи оставляли позади с такой стремительностью, что я не успевала ничего даже толком рассмотреть. Видела лишь, как радостно подрагивают ветви деревьев, освобожденные от бородатого мха и зловредных вьюнков, которые при приближении солнце-коней куда-то буквально отползали. Как засыхают прямо на глазах кусты волчьей ягоды и бузины, как с травы и ветвей испаряются даже маленькие пятнышки слизи.

Того самого одолень-ключа, который, выбегая из-под земли, устремлялся в лес шустрым ручейком, мы достигли не вечером, как робко мечтал Левушка, а около полудня. Аккуратно выложенная камнями купель и охранные знаки указывали на то, что это место заветное. А по берегам росли необычные цветы, напоминавшие одновременно незабудки и цветущий лен. Здесь даже легче дышалось, и вода имела очень свежий и приятный вкус. Что-то вроде натурального березового или яблочного сока. Разве что зубы от нее ломило так, что пить приходилось маленькими глоточками. Зато спине полегчало, кажется, еще до того, как Лева приложил к ранам смоченную живительной влагой чистую тряпицу.

— Это все благодаря одолень-траве, — улыбнулся Лева, срывая целую охапку растений и прикладывая к моей спине несколько растертых в кашицу стеблей. — Она исцеляет все болезни.

— А папоротник тут тоже цветет? — скептически поинтересовался Иван, подсчитывая количество лепестков и тычинок в безуспешной попытке провести классификацию.

— И не только на Купалу, — на полном серьезе отозвался Лева. — Но он никому особо не нужен. Возродить к жизни и вернуть в наш мир обитателей Чертогов Предков он все равно не сможет.

Иван только покачал головой и решил проверить лошадей, наслаждавшихся законной передышкой.

— Мы их так не загоним, да и не простудятся ли они, напившись ледяной воды после такой скачки? — беспокоился брат, оглаживая взмыленные бока утолявших жажду животных.

— А ты глянь на воду в том месте, где они пьют, — посоветовал Левушка, показывая, как возле конских морд от воды поднимается пар, а на поверхности лопаются пузыри, как в минеральном источнике. — Трогать не советую. И по поводу усталости не переживай. При дневном свете они способны полмира покрыть.

Он радостно и безмятежно улыбнулся, а мне невольно вспомнились славянская Макошь с солнечными конями и древний бог Хорс.

Пока Лева с Иваном умывались и набирали воду, я, убедившись, что у обоих нет не только ран — даже царапин, сидела на рюкзаке с палаткой, мечтая о том, чтобы принять горизонтальное положение. На смену боли и жару пришла усталость, а сон буквально одолевал. Однако я понимала, что возиться со спальником или одеялом у меня просто нет времени, а растянуться прямо на земле не решалась.

Внезапно сквозь застилавшее глаза сонное марево я с удивлением обнаружила, что у края поляны кто-то неведомый расстелил роскошный ковер с длинным ворсом и разложенными по нему шелковыми, по виду очень мягкими подушками. Конечно, в обычной жизни мне и в голову бы не пришло без спросу завалиться на чужую постель. Я даже пляжные лежаки, отмеченные полотенцем, никогда не трогала. Но на пляже меня никто и не выматывал до полуобморока. К тому же ковер словно приглашал прилечь, взбивая пуховые подушки, я, кажется, даже слышала его зов. Ну не случится же большой беды, если я передохну хотя бы несколько минут? Не совсем отдавая себе отчет в своих действиях, я поднялась и направилась туда, уже предвкушая ласкающие прикосновения мягкого ворса и шелка.

Меня остановил окрик Левы. Со скоростью хорошего спринтера Лель бросился мне наперерез и, точно мяч в корзину, закинул на ковер мокрую от пота майку. Он всегда попадал в корзину со штрафной, принося очки лучшей в Академии факультетской команде. Майка вспыхнула, еще не достигнув ковра, а над подушками взметнулось пламя. «Интересно, а дома проблемы грязного белья Лева решает столь же радикально?» Эта дурацкая мысль в сочетании с истеричным смехом помогла мне сохранить сознание и рассудок, пока Лева и подключившийся к нему Иван ножами кромсали на мелкие куски ковер и подушки, из которых текла знакомая черная слизь и слышались стоны. Потом все вспыхнуло и исчезло.

— Вот гады, у самых границ заповедного места устроили ловушку! — отпаивая меня новой порцией целебной воды, вполголоса ругался Лева, пока Иван успокаивал бешено храпящих, испуганных лошадей. — И ведь по своей любимой привычке отыскали самого уязвимого.

— Наверное, мне все-таки не следовало с вами идти, — всхлипывала я между глотками. — Вечно от меня проблемы, я тут какое-то слабое звено.

— Это ты-то слабое? — с удивлением глянул на меня Лева. — Да в тебе силы больше, чем в нас обоих. Только бы научиться ею пользоваться.

Эти слова, подкрепленные горячим и нежным поцелуем, меня успокоили и исцелили вернее любой целебной воды. Тем более что после расправы над подменным ковром мне стало заметно лучше, и следующий отрезок перехода я, давая отдых Левиному Соловому, проделала на крупе Рыжего, держа брата за пояс. Не скажу, что мне такой способ путешествия понравился. Бедные средневековые красавицы! Уж лучше идти пешком. Впрочем, когда приходится спасаться от погони, выбор очевиден. Другое дело, что наши преследователи отпускать нас и сдаваться без боя не собирались и, не имея днем возможности в открытую напасть, придумывали новые ловушки.

После полудня осенний день настолько разогрелся, что стал не просто теплым, а жарким и даже знойным. Будто солнце-кони, слегка промахнувшись с направлением или не рассчитав длину прыжка, перенесли нас на Аравийский полуостров или даже в Сахару, а проносившиеся мимо елки да березы — это всего лишь миражи. Или это в Славь проникло дыхание лесных пожаров, полыхавших по вине Константина Щаславовича в тайге? Мы с Иваном, обливаясь потом, пили глоток за глотком и поминутно смачивали морду изнемогавшего коня, жалея, что приходится тратить драгоценную воду из заветного источника. А Лева и вовсе едва не получил тепловой удар, и только совместными с Иваном усилиями мы сумели убедить его снять меховую безрукавку.

И едва подарение деда Овтая оказалось свернуто и приторочено к седлу, в воздухе запахло прохладой и влагой, а из-за поворота показался колодец, окруженный аккуратным, покрытым золотой олифой срубом. Сосновые венцы приветливо сияли новизной, массивная бадья, слаженная из перехваченных обручами дощечек, словно готовилась наполниться до краев живительной влагой в извечном ритуале утоления жажды. А в скрипе ворота словно угадывались слова: «Вычерпай меня! Я переполнен до краев и хочу поделиться со всеми алчущими!» Вот только к запаху свежести примешивалось еще что-то знакомое, одновременно резкое и сладковатое. Правда, я не поняла пока что.

Изнемогающий от жары Лева пустил коня галопом, хотя Соловый храпел и бил копытом, норовя подняться на дыбы. Рыжий тоже выглядел испуганным. Ивану стоило немалого труда его успокоить, а тут еще и я вмертвую вцепилась, обхватив брата за пояс руками и сцепив пальцы в замок в попытке удержаться.

Пока Иван воевал с конем, а я, замирая от страха, елозила из стороны в сторону по крупу, моля о том, чтобы не угодить под копыта, мы не заметили, как Левушка спешился. Мы увидели его, лишь когда он уже почти вплотную приблизился к колодцу, собираясь взяться за ворот.

— Что он делает? — имея в виду Леву, взволнованно вскричал Иван. — Он разве не чует, что тут серой и гнилью несет за версту?

Теперь я тоже узнала этот запах, вспомнила, как он всю ночь накатывал на нас из отравленного леса, окутывал ковер с подушками. Его источали пасти чудовищ, в извращенной версии календарного мифа стремившихся сожрать солнце. Только поддавшийся мороку Лева не чувствовал ничего.

У Ивана не оставалось выбора. Кое-как отцепив и ссадив меня наземь, он вздыбил Рыжего и обрушил передние копыта коня на сруб. Под землей что-то гулко застонало, и колодец, извергая черную слизь, начал проваливаться под землю, затягивая в гибельную воронку все, до чего мог дотянуться. Мы с Иваном едва успели оттащить прочь Леву и поймать перепуганного Солового.

— Это все из-за того, что опять смалодушничал, благословление духа-хранителя отринул, — оправдывался Лева, спешно разворачивая и надевая безрукавку.

Впрочем, сейчас эта одежка оказалась в самый раз. Как только колодец исчез, в лесу сразу повеяло свежестью и даже сделалось зябко, так что Лева спешно накинул мне на плечи не нужную ему ветровку, поскольку моей требовалась починка, а Иван надел поверх ритуальной рубахи теплую фланелевую.

Я снова пересела к Леве, стараясь его поддержать и даже пытаясь ему помочь управиться с конем, благо за сегодняшний день знаний и практических навыков об этом получила больше, чем за всю предыдущую жизнь. Поэтому слуги Константина Щаславовича решили подкараулить оставшегося одного Ивана.

Хотя утром мы позавтракали остатками вчерашней похлебки, время близилось к ужину, и желудки у всех пели одинаковую докучливую песню, прозрачно намекая, что водой, даже целебной, сыт не будешь.

— Можно подумать, не ел целую неделю, — прислушиваясь к своим ощущениям, озабоченно делился Иван.

Мы с Левой только вздыхали, потуже затягивая пояса. Есть в самом деле хотелось зверски. Желудок, не находя, что ему перерабатывать, настойчиво грыз сам себя.

Мы приближались к границам Медного царства, когда в предзакатном нарядном небе появились розоватые пушистые облака, напоминавшие яблоневый цвет, а в воздухе разлился дурманящий и будоражащий все вкусовые рецепторы запах яблок. Никакой спрей, «идентичный натуральному», не смог бы передать этот дивный аромат, в котором сочетались благодатная щедрость последних дней лета, ожидание яблочных пирогов и сотни кастрюль и медных тазов, наполненных напревающим на медленном огне вареньем.

Более красивой и нарядной яблони я в жизни своей не видала. Отягощенная спелыми плодами, она напоминала уже не невесту в фате, а роскошную женщину в самом расцвете поры материнства, дарящую улыбку Джоконды всякому, кто не понаслышке знает о радости продолжения рода. Сами же плоды, чьи наливные румяные бока выглядывали из-под золотых листьев, смотрелись настолько аппетитно, что, казалось, даже от одного нашего жадного взгляда из-под блестящей кожицы мог брызнуть кисло-сладкий сок. Невольно вспомнилась сказка «Гуси-лебеди». «Поешь моего дикого яблочка», но ведь мы и «простого киселька» пробовать остереглись. Да и яблонька, искушая, шептала совсем о другом.

Кроме уже, кажется, привычной тревоги коней, которые пряли ушами и злобно грызли удила, в ней что-то настораживало. Уж слишком нарочитой выглядела эта щедрость. Как аляповатое рекламное объявление сомнительной конторы, сулящей миллион в один клик, а вместо того просто снимающей деньги со счета.

Я не знаю, почему на этот раз в ловушку угодил именно Иван. Возможно, потому, что вспомнил о деревьях, за которыми с упоением ухаживал у нас на даче и в ботаническом саду МГУ. Или в шепоте золотых листьев услышал голос Василисы?

— Сейчас-сейчас! Потерпи немного. Я тебя освобожу, — услышали мы бормотание Ивана. — Таскать на себе такую тягость. Это ж все ветки переломать можно.

Мы с Левой его удержали. Пока я с наскока повисла у брата на плечах, Лева воткнул в дерево нож, из-под которого тотчас брызнул яд. Морок распался, и мы увидели, что нас завлекает не нарядная красавица, а погибельный анчар из восточных легенд с мертвыми головами вместо плодов. Лева высек огонь, поджег один из оставшихся у нас про запас факелов и бросил. Дерево тотчас вспыхнуло и начало плавиться, как ядовитый пластик, истекая слизью.

И все же наши враги, хоть и не сумели заманить в свои ловушки, а своего добились. Солнце почти погасло, и наползавшая со стороны Нави тьма надвигалась на нас гигантской свиньей, норовя проглотить и отсечь от дороги, проложенной последним солнечным лучом. Мы прибавили ходу, погоняя коней, теряющих силы вместе с уходящим солнцем, и не имея времени, чтобы зажечь факелы. Если мы не успеем до темноты, они нам все равно не помогут, а круг чертить уже нету времени.

— Скорее! — заклинал Лева. — Тут недолго осталось, нам бы только добраться до реки.

Я с тоской подумала о притороченной к поясу свирели, вытащить которую не получалось, так как одними ногами за лошадиные бока я держаться пока не умела. Другое дело, что петь я могла в любом состоянии. И хотя от скачки захватывало дух, я кое-как выровняла дыхание и начала негромко, постепенно усиливая звучность:

подхватили Иван и Лева.

Я не знаю, почему я выбрала эту песню. Собственно, мы могли бы повторить по второму кругу весь репертуар прошлой ночи. Но едва мы пропели первую строфу, из-за реки нам ответили сразу несколько голосов.

Я поверить ушам своим не могла, поскольку происходящее выглядело слишком ирреально. Хотя где я собиралась искать реальность в путешествии по тонким мирам? С другой стороны, до сего дня всем событиям находились какие-то логические объяснения, в крайнем случае, отсылающие к мифам и прочим древним архетипическим представлениям. Но вот революционные песни уже не вязались ни с чем. Тем не менее на той стороне реки кто-то не очень стройно, но дружно и убежденно строфу за строфой выводил:

Голоса звучали громче, их сопровождало конское ржание, словно намекая нам, что подмога близка. На фоне закатного неба, прямо как в фильмах маминого детства, поднимались силуэты рассыпавшихся цепью всадников в казачьих фуражках и, кажется, островерхих шлемах.

— Кто это? — удивленно глянул на всадников Иван.

— Дед Сурай и дядьки Кочемас и Анямас с родичами и однополчанами, — как и в прошлый раз, опуская многочисленные «пра», пересохшими губами улыбнулся Левушка.

Я хотела было поинтересоваться, почему его родичи, жившие в начале двадцатого века, выглядят как былинные витязи и откуда они взяли лошадей, если до сего дня мы не встретили даже букашки, но решила перенести этот разговор на потом. Если это потом, конечно, предвиделось. Пока существовали проблемы более насущные.

При первых строках песни стремительно настигавшая нас свинья злобно и обиженно захрюкала, а ее стальной скок немного замедлился. Вот только и наши кони, которые вместе с уходящим солнцем слабели и хирели буквально на глазах, сбавили скорость почти до шага. Бока их ввалились, холки опали, с взмыленных морд на пожухлую траву падала кровавая пена. И в тот миг, когда погас последний луч, дары ярого солнца просто растворились в воздухе, отправившись, видимо, прямиком на ирийские поля и луга — пастись под сводами Мирового Древа среди звездных колокольчиков и пить лунный свет.

Мы с ребятами непостижимым образом плавно приземлились и даже сразу припустили вперед, тщась не растерять незакрепленные и кое-как навьюченные пожитки. Тем более что до реки и спешащей нам навстречу подмоги оставалось не более пары сотен метров. Но сколько мы ни прилагали усилий, надсаживая мышцы и надрывая легкие, мы, словно оказавшись на полотне беговой дорожки, не двигались с места.

К тому же бег прервал наше пение, а строфы, продолжавшие доноситься с того берега, звучали хоть и решительно, но слишком тихо. Потому свинья, издавая какое-то подобие торжествующего хрюканья, прибавила ходу, буквально на глазах увеличиваясь в размерах. Сейчас она уже походила на гигантскую грозовую тучу или даже черную дыру, готовую поглотить все и вся.

Иван нащупал на поясе нож, Лева взялся за свирель, хотя выдуть в нынешнем состоянии даже пару звуков вряд ли смог бы. А я вспомнила, что в моем рюкзаке лежало последнее средство — янтарный гребень, который в случае крайней нужды следовало кинуть через левое плечо. Возможно, в Нави или даже на пути к ней нам предстояли еще более суровые испытания, но я понимала, что, если свинья нас догонит, мы попадем в Навь прямо сейчас и совсем не тем путем и не в том качестве, в котором нам бы хотелось.

И все же, достав гребень из рюкзака, я глянула на Леву. Тот одобрительно кивнул. Совершив неловкий бросок, я тут же зажмурилась от вспыхнувшего за спиной нестерпимого зарева. Еще более яркого, чем то, которое расплавило мертвую лису. Словно каждая пластина древней ископаемой смолы, миллионы лет назад вобрав сотни жарких полудней, пышных закатов и нарядных рассветов, теперь в один миг выдала заряд, сравнимый с мощью сотен турбин электростанций. Или там просто полыхал осколок солнца.

Между нами и гигантской свиньей поднялась стена огня. Пламя, освещая все кругом до самого горизонта, грело, но не обжигало. Правда, пока рассмотреть что-либо не удалось. Мы как ошпаренные добежали до реки, перелетели ее вброд, разбрызгивая воду, и без сил упали, в ужасе глядя на тот берег.

Свинья все-таки сунулась в огонь, пытаясь его перескочить. Но не рассчитала силы и рухнула прямо в пламя, оглушая истошным визгом и распространяя отвратную вонь паленой щетины и протухшего прогорклого сала. Еще раньше, чем она обратилась в прах, а пламя, не тронув даже прибрежного ивняка, только очистив долину реки от скверны, вспыхнув и словно отсалютовав нам на прощание, погасло, к нам подъехали Левины родные.

Теперь я смогла их рассмотреть. Вопрос насчет былинных витязей отпал сам собой. Островерхие шлемы оказались буденовками. А я ведь помнила, что первую форму для Красной Армии разрабатывал Васнецов, придумав головной убор, похожий на шлем древнерусского богатыря. Сурай имел на форме знаки командирского отличия. Его брат Кочемас носил кожанку комиссара и держал наизготовку наган, а Атямас вообще красовался в бескозырке, клеше и бушлате, перехваченном крест-накрест пулеметными лентами. И что там Лева говорил по поводу оружия нашего мира, которое может нарушить какое-то там равновесие?

— Все целы? — участливо спрашивали родичи Левы, поднимая нас на ноги и поднося каждому фляжку с водой, которую мы судорожно глотали вместе с воздухом, так как никак не могли отдышаться.

В отличие от деда Овтая, который дряхлостью мог потягаться с библейским Мафусаилом, Сурай и его братья выглядели подтянуто и моложаво, будто навсегда застыв в поре силы и зрелости. Хотя, по словам Левы, дожили до преклонных лет. А некоторые из их спутников и вовсе казались нашими ровесниками. Но смотрели как-то иначе и немного отстраненно, словно сошли со старых довоенных снимков.

— Мы вас не ждали так рано, — усаживая нас на свободных лошадей, пояснил Сурай, которого язык не поворачивался назвать дедом. — Да по поселку слух прошел, дескать, в лесу за рекой количество всякой погани подозрительно увеличилось. Вот мы и забеспокоились.

Поскольку Лева после нашего безумного марш-броска пока не мог говорить, благодарность он выразил только неопределенным жестом. Сурай одобрительно похлопал его по плечу, исподволь разглядывая нас с Иваном.

— Как там отец? — имея в виду деда Овтая, спросил Кочемас. — Все сердится?

Лева виновато пожал плечами, трогаясь с места и ведя в поводу моего коня, хотя я держалась в седле уже достаточно уверенно и могла бы, наверное, справиться сама.

— Ну ничего! — примирительно сказал Атямас, в отличие от старших белоголовых братьев уродившийся огненно-рыжим, с выбивавшимися из-под бескозырки кудрявыми вихрами. — Если все у вас получится, авось, помиримся. Мы ему уже и угол отдельный в избе приготовили. А не захочет с нами, уже застолбили место для нового сруба, хотя с землею, сам знаешь, у нас непросто. Все заграбастали себе эти эксплуататорши-царицы. Называется, за что боролись, зачем указы подписывали?

— Да ты ребят не особо обнадеживай, — строго глянул на брата красный комиссар Кочемас.

— А что такое? — кое-как отдышавшись, спросил Лева.

— Да то, что уже половина Серебряного царства вместе с заставой у Калинова моста под Хрустальную гору ушла, — помрачнев, пояснил Сурай. — И даже премудрые царицы не ведают, как с этой напастью справиться. Гора-то все разрастается. У нас тут и без того теснота, но не прогонять же беженцев из Серебряного царства за реку в чисто поле.

— А там именно хрусталь, а не ледник? — решил уточнить Иван, все еще пытавшийся увязать происходящее здесь с привычными естественнонаучными представлениями.

— По виду похоже на ледник, — пояснил Лева. — Только лед там магический. Обычными средствами не растопишь.

— А тут еще этот Змей повадился поля разорять, скот воровать, — добавил, пряча глаза, Кочемас. — Никакого спасу от него нет!

— Какой Змей? — услышав упоминание близкого к его профессии предмета, встрепенулся Иван.

— Известно какой — шестиглавый огнедышащий, — как о чем-то само собой разумеющемся пояснил рыжий Атямас, оставив Ивана столбенеть от изумления, благо его послушный конь шел без дополнительных понуканий.

— Уж что только с ним не делали, — добавил Кочемас. — И ловушки ставили, и из пушек расстреливать пытались, и даже авиацию из Золотого царства привлекали, а все без толку.

Хотя нарисованная моим воображением картина самолетов и пушек, пытающихся уничтожить хтоническое чудовище, слишком напоминала блокбастеры о Годзилле, Кинг-Конге и прочий ширпотреб, я уяснила, что наш путь в Навь усложняется еще одним непредвиденным препятствием. И Лева, судя по всему, пока не знал, как его преодолеть.

Мы проехали еще около километра, когда на нашем пути начали попадаться первые признаки человеческого жилья. В отличие от тихого и пустого, почти стерильного леса, здесь жизнь, если это слово было применимо к славянскому аналогу Элизиума, бурлила, точно в московском метро в часы пик. Застройка Красной слободы, как называлась эта часть Медного царства, напоминала застывший в прошлом-позапрошлом веке, освещаемый газовыми фонарями и керосиновыми лампами старинный провинциальный город вроде Суздаля или Вологды. Каменные особняки, доходные дома и деревенские пятистенки с резными наличниками чередовались с бревенчатыми теремами в три-четыре этажа, в которых, как пояснил дед Сурай, зачастую обитали несколько поколений одной семьи.

Во многих дворах мычали коровы, блеяли овцы и кудахтали, собираясь на ночлег, куры. По-над заборами шныряли шустрые вездесущие кошки, раздражая отчаянно брехавших на цепи собак. Когда одна из шавок, бросившись прямо под копыта, напугала моего коня, так что тот едва не поднялся на дыбы, я не выдержала и повернулась к Леве.

— Откуда тут животные? — спросила я без обиняков. — Ты же говорил, что они все либо возвращаются в наш мир, либо остаются в Прави.

— Так я имел в виду лесных обитателей, — невозмутимо пояснил Лева. — С питомцами и домашней скотиной все сложней. В отличие от людей, чья участь определяется делами в нашем мире и убеждениями, они могут выбирать, и многие преданные создания, вроде лошадей или собак, предпочитают разделить судьбу хозяев. Ты же понимаешь, что в Славь попадают в основном хорошие люди: те, кто оказался недостаточно праведен для Верхнего мира, но кому в Нави среди бесов просто нечего делать. Что же касается кур, коз, свиней и прочей живности, которую тут едят, стригут или доят, то они во многом созданы воображением. Люди цепляются за привычные представления и стараются сохранять уклад и обычаи той жизни, какую вели в нашем мире. С легким налетом идеализации. А кошки, кажется, могут одновременно находиться во всех трех или даже четырех мирах.

Я понимающе кивнула, жалея о том, что не могу прямо сейчас зарыться в мягкий мех мурчащего Тишки. Но, когда радушные хозяева нас потчевали густыми щами со свининой и зажаркой на сале, особой разницы с маминой стряпней не почувствовала. Хотя после походной похлебки, сдобренной подножным кормом, любая домашняя еда показалась бы деликатесом. Впрочем, к тому времени, когда мы добрались до дома Левиной семьи, я едва не валилась с коня, не очень-то осознавая, что вокруг происходит. Не знаю, как мне хватило сил вымыться в натопленной специально к нашему приезду бане, постирать одежду и поесть.

После всех пережитых испытаний я думала, что просплю не менее суток, но поднялась вместе с хозяевами. Помогла жене Сурая, Вере, собрать в курятнике яйца, с некоторым разочарованием не обнаружив золотых. Понаблюдала за тем, как ловко жена Атямаса, Настасья, доит корову. Поработала с ручным сепаратором. Потом, пока женщины собирали завтрак, велев мне отдыхать и набираться сил, села за починку нашей одежды.

Как пояснил Лева, нам предстоял визит в царские хоромы. Да и на улице не стоило выглядеть совсем уж оборванцами, а надевать чужое не хотелось. Хотя ночь я провела в чьей-то накрахмаленной ночной рубашке с натуральным кружевом, нежась на пуховой перине, о которой только вчера мечтала. Застеленная чистыми простынями высокая кровать с подзорами и железной спинкой казалась невероятным ложем Принцессы на Горошине, с той лишь разницей, что меня никто не испытывал. Родные Левы, как и дед Овтай, конечно, ко мне присматривались, но вслух ничего не говорили и даже делали вид, что не замечают наших перемигиваний и сплетенных за ужином под столом пальцев. Да и об утренних поцелуях на сеновале, кажется, узнали только лошади.

Семья Сурая и его братьев по меркам начала прошлого века жила зажиточно и имела крепкое хозяйство. Да и жены, кроме Атямасовой Настасьи, носившей сарафан-синяк и платок, одевались как классные дамы, тем более что жена Кочемаса, Аглая, когда-то работала учительницей. Она мне предложила один из своих нарядов. Но менять джинсы и кроссовки на длинную юбку, чулки и ботиночки на каблучке со множеством пуговок и крючков я сочла непрактичным. А отказываться от рубахи деда Овтая и вовсе побоялась.

В отличие от майки и ветровки, которые после моего превращения, кажется, починке уже не подлежали, она хоть и пропиталась кровью, но оказалась совершенно цела. Не обнаружила я следов когтей выползней и на рубахах Левы и Ивана.

— Да что ты там возишься, Маш, все равно здесь никто не увидит, — изнывал от нетерпения Иван, пока я вдевала нитку в иголку, чтобы зашить на подкладке его куртки дыру, которая, как я подозревала, появилась еще до начала нашего путешествия.

Иголка у меня была удобная с большим ушком, доставшаяся еще от бабушки. Я нашла ее пару лет назад в маминой шкатулке для рукоделия всю почерневшую, попросила Ивана отчистить и теперь постоянно имела при себе. Она меня неизменно выручала, когда на концертах внезапно требовалось что-то подшить или закрепить. Не подвела и сейчас. Ветровки и рубашки моих витязей я заштопала на совесть.

— Да не торопи ты ее, — умильно глядя на меня и словно невзначай проводя рукой по моим волосам, улыбнулся Левушка, который, как и брат, после бани и сна выглядел аккуратным и заметно посвежевшим. — За нами все равно царские слуги придут.

— А может, мы как-нибудь обойдемся без них? — нахмурился Иван, который после истории с полигоном не доверял любым властям и досадовал на новую задержку в пути. — Переберемся через эту гору-ледник и пойдем уже спасать Василису?

— Так ключ от Калинова моста все равно у сестер хранится, — пояснил Лева. — А без него на ту сторону не попадешь. Если ты, конечно, не феникс и не саламандра и не умеешь плавать в огне. Хотя реку Смородину, я слышал, не преодолеть даже им.

— А как же всякая погань, от которой мы в лесу еле отбились? — раздраженно спросил Иван. — Им, получается, огонь и ледник не страшны? Или царицы их пропускают?

— А вот это я надеюсь в хоромах-то и узнать, — сердито прищурился Лева. — Хотя, думаю, тут и так все понятно. Царицы, увы, не всесильны. Сам понимаешь, древние боги сейчас не в чести. Им почти негде получать подпитку. А Константин Щаславович, выбравшись в наш мир, присвоил себе силу половины тайги, и все ему мало.

Я невольно поежилась, вспоминая о лесных пожарах и горящей на костре Василисе. Вот для чего, оказывается, потребовалось аффинажному королю губить природу и измываться над ее хранительницей!

Иван, видимо, тоже вспомнил о своей бедной возлюбленной, томящейся в плену у высасывающего из нее все соки изувера. На его пригожее, осунувшееся за последние дни лицо набежала тень. Между бровями залегла упрямая складка, на скулах заиграли желваки. Была бы его воля, он бы вступил в схватку с супостатом уже сегодня. И все же ему пришлось смириться. К счастью, царские слуги не заставили себя долго ждать.

Около полудня в ворота постучали, и на двор въехали всадники в островерхих шлемах с бармицами и пластинчатых доспехах, сиявших начищенной медью, точно инструменты духового оркестра. Чуть поодаль поджидали стражники в черненых латах, украшенных серебром и вычурной позолотой. Впрочем, сами по себе эти тридцать три богатыря, а каждая из цариц прислала по десятку личной охраны с командиром, на улице позапрошлого века смотрелись хоть и чужеродно, но вполне объяснимо. Но в качестве экипажа, на котором нам предстояло добраться до дворца, царицы прислали гигантских размеров печь с лежанкой, вроде той, какую мы видели у деда Овтая. Только застеленную ворсистым ковром, дополненным для большего комфорта мягчайшими подушками. Занимая место между Левой и Иваном, я после вчерашнего все ждала какого-то подвоха. Но царицы, видимо, не желали нам зла. Во всяком случае — пока.

— А где же «По щучьему велению»? — разочарованно протянул Иван, когда печь мягко тронулась с места одновременно со всадниками и безо всякой команды.

— А ты думаешь, царицам в своей вотчине нужно чье-то повеление? — усмехнулся Лева, устраиваясь поудобнее и заботливо подкладывая мне под спину подушки так, чтобы я могла, вальяжно развалившись на лежанке, еще и все рассмотреть. — Средняя из сестер, которая Серебряным царством правит, и есть та самая щука. Старшая гуляет по морям золотой рыбкой. А правительнице Медного царства больше по душе облик белки. Тем более что песни и изумруды она одинаково любит.

Пока я осмысливала новую порцию информации о древней и могущественной хтони, с которой нам сейчас придется иметь дело, Иван свесился с лежанки, заглядывая в горнило и опечье в поисках движка или хотя бы колес.

— И каким же образом эта мечта лодыря едет? — поинтересовался он, ничего не обнаружив.

— Да таким же, как и у Емели — при помощи магии, — пожал плечами Левушка. — Все-таки это личный экипаж цариц. А так здесь есть и тарантасы, и автомобили, и паровой броневик. В Золотом царстве даже троллейбусная линия проложена в стиле пятидесятых годов прошлого века.

В самом деле, мы не проехали и пары километров, как нам навстречу начали попадаться все перечисленные виды техники, кроме троллейбусов и броневика. Хотя все же в большинстве своем жители Медного царства передвигались на лошадиной тяге.

Что же касалось былинных богатырей, то на их счет я не совсем ошибалась, поскольку в Чертогах предков, принимавших как язычников, так и умеренных материалистов, собрались люди, жившие как сто, так и тысячу лет назад. И про древних пращуров, которые иногда забредали в Красную слободу из своего Ярилина городища или приходили по торговым дням на ярмарку, братья и их домочадцы охали, что они все сущие дикари, и дай им волю — они тут все сожгут и растащат.

В Красной слободе в основном обитали современники Сурая и его братьев, большинство жителей одевались по моде двадцатых-сороковых годов прошлого века либо продолжали, как Настасья, носить традиционные крестьянские костюмы разных регионов. Несколько раз, правда, нам попадались дамы в кринолинах, кавалеры в сюртуках или фраках и даже солдаты в форме Преображенского полка.

Однако потом печь, плавно ехавшая по брусчатке, миновав что-то вроде заставы, огороженной крепким частоколом, запрыгала по мощеной бревнами кривой улочке. А крепкие пятистенки сменили крытые дерном приземистые избенки и даже землянки, вместо труб имевшие на крыше дымогоны, а то и вовсе топившиеся по-черному. Их обитатели, смотревшие на нас настороженно, но с почтением, своими костюмами напомнили мне ребят из Никитиного клуба исторической реконструкции эпохи Древней Руси. Разве что бороды мужчин выглядели куда менее ухоженными, а косы девушек, носивших височные кольца вроде моих, спускались до пояса, а то и до пят. Стоит ли говорить, что большинство мужчин носили ножи или даже мечи, бабы кутались в повойники. А над домами витал густой запах дыма и чеснока.

Впрочем, обитателей Ярилина городища я толком не рассмотрела просто потому, что увлеклась зрелищем куда более невероятным. По улице в сторону дворца, чинно уступая нам дорогу, двигались мамонты. Сидевшие на них люди в белых длиннополых одеждах степенно кивали страже и как ни в чем не бывало продолжали путь.

Мой бедный Иван даже привстал.

— А мамонты-то тут откуда? — потрясенно спросил он, рассматривая вымерших гигантских животных, двигавшихся с неповторимой грацией и спокойствием своих измельчавших бесшерстых родственников.

— Так это послы из Аркаима[10] пыль в глаза пускают, намекают на свою древность и суверенность, — нарушил молчание один из наших спутников — осанистый десятник из Золотого царства, чья медвяного цвета борода спускалась ниже отягченного мечом наборного пояса. — Опять челом бьют, чтобы царицы прекратили распространение в вашем мире глупых небылиц про их город и позволили им рассказать правду. А как расскажешь, когда у них ни письменности не сохранилось, ни внятных упоминаний в дошедших источниках. Пусть скажут спасибо, что городище удалось отстоять.

— Так разве Аркаим не легенда? — потрясенно глядя в сторону послов, спросила я, вспоминая сетования Никиты на досужие байки разных родноверов и прочих альтернативщиков, считавших древнее городище чуть ли не постройкой инопланетян.

— Не большая, чем Троя или Минойское царство[11], — кивнул Лева.

— Существование на Урале Страны городов — доказанный научный факт, подкрепленный раскопками, — отвлекся от завороженного созерцания реликтовой фауны Иван. — И первая победа ученых над зарвавшимися гидроэнергетиками.

— А Тисульская принцесса[12]? — вспомнив рассказы Ивана о его поездке в Сибирь, спросила я.

— Младшая сестра наших цариц, — строго кивнул давешний десятник, которого я про себя назвала Черномором. — И нечего было ее саркофаг тревожить!

Иван тоже хотел что-то спросить, но в этот момент наш кортеж подъехал к хоромам, и нам стало не до праздных расспросов.

Хоромы цариц представляли собой крепость, окруженную белокаменной зубчатой стеной с дозорными башнями и четырьмя воротами, из которых трое днем были всегда открыты, готовые принять жителей Медного, Серебряного и Золотого царств, а четвертые, смотревшие в сторону Нави, круглосуточно оставались на запоре. Именно от них вела дорога к Калинову мосту, куда мы с Иваном и Левой так стремились попасть.

Царицы жили в трех соединенных крытыми галереями теремах, напоминавших одновременно и шедевры деревянного зодчества вроде Кижского погоста, и вычурные декорации к сказкам. Разве что построены были не просто добротно, а в прямом смысле на века. Проложенные плотными жгутами мха нижние венцы срубов поражали своими размерами. Иван, который прикинул, что за деревья пошли на постройку и сколько до этого простояли в лесу, только присвистнул.

— Да это же реликтовые метасеквойи, как в провинции Хубей! Им по нескольку тысяч лет.

— И срублены в миоцен-плиоцене или даже меловом периоде, — кивнул Лева. — Во всяком случае, эти терема стояли тут раньше Аркаима и египетских пирамид.

Трудно сказать, какой архитектурный стиль преобладал в Аркаиме, но богатством отделки и причудливостью резьбы терема цариц могли поспорить не с пирамидами, а скорее с древнеиндийскими храмами. При этом я отмечала привычные славянские знаки и символы верхнего и нижнего миров вроде оленьих рогов на коньке, полотенца с солнцем в зените или волнообразного орнамента по отливам.

В отделке терема младшей царицы преобладала рыжая медь, прекрасно сочетавшаяся со всеми оттенками зеленого. Средняя, украсившая высокий шатер то ли серебром, то ли осиновым лемехом, предпочитала сдержанные и холодные оттенки голубого и синего. Терем владычицы Золотого царства сиял всеми цветами золота и багрянца, точно небо на рассвете. И только массивные сени, в которые мы поднялись с нарядного крыльца, и примыкающие к ним соборная палата и тронный зал включали в отделке все цвета.

Я пожалела, что не вняла щедрому предложению Кочемасовой Аглаи или не захватила с собой хотя бы маленькое черное платье, которое, в отличие от концертных костюмов, много места не занимало и почти не мялось. Среди окружающего нас великолепия мы в наших посконных рубахах, кое-как сочетавшихся с джинсами и ветровками, выглядели сущими замухрышками. С другой стороны, мы не знали, какие условия поставят перед нами царицы. Все-таки, в отличие от послов Аркаима, которые прибыли следом за нами и отправились отдыхать в гостевую палату, мы отвечали не за город, а только за самих себя. А вдруг нас прямо сейчас пропустят через Калинов мост?

Увы, эта мечта оказалась, конечно, несбыточной. А вот по поводу скромности наших походных нарядов я переживала зря. Я уж не знаю, какую иллюзию наложили на нас царицы, но, переступив двери заполненной боярами соборной палаты, едва не запуталась в ставшем внезапно длинным подоле.

Подбирая в складки жесткую золотую парчу косоклинного сарафана, пышности которого позавидовали бы не только модницы Усть-Цильмы, но и богатые торопецкие купчихи, я увидела чуть загнутый носок сафьянового сапожка. Кумачовая шелковая рубаха с парчовыми ластовицами застегивалась на рукавах и по вороту жемчужными застежками. Скромный венчик преобразовался в украшенную каменьями коруну, в косе заблестела атласная лента. При ходьбе тихонько позванивали лежавшие в несколько рядов на груди ожерелья и спускавшиеся с венца до плеч жемчужные рясны. А вытканные золотом на душегрее райские птицы, казалось, сейчас взлетят и заведут сладкоголосую песню. Я пожалела, что в палате нет зеркал. Впрочем, и думские бояре, и Лева с Иваном смотрели на меня с нескрываемым восхищением.

Облик моих спутников тоже переменился. Сейчас оба выглядели, точно сошли с полотен Васнецова или Маковского. При виде Ивана, облаченного в подпоясанный шелковым кушаком богато расшитый жемчугом багряный парчовый кафтан, атласную рубаху и порты, осторожно вышагивающего в сафьяновых сапогах с загнутыми носками, я едва не прослезилась. Украдкой поправив растрепавшиеся на ветру каштановые волосы брата и распределив по плечам складки расшитого серебряными барсами и золотыми орлами плаща, я в какой раз за сегодняшний день пожалела, что оставила в Красной слободе телефон. Хоть маме фотографию на память сделать. С другой стороны, я не была уверена, что капризная Славь раскрыла бы свои тайны оптике нашего мира.

Облачение Левы тоже сделалось иным. Более богатым и причудливым. Так, вероятно, могли бы одеваться во времена Московского княжества и первых Романовых волхвы, если бы Русь еще за пятьсот лет до этого не приняла христианство. Медвежья безрукавка преобразовалась в плащ из цельной шкуры с капюшоном, сделанным из головы зверя с горящими рубиновыми глазами, скрепленный на груди превращенными в золотые застежки когтями. Долгополое атласное облачение украшали вытканные по вороту золотом, а по подолу серебром знаки верхнего и нижнего мира. В правой руке Лева держал резной посох. От его приосанившейся фигуры исходило ощущение силы, присущей лишь избраннику богов, подчинившему во всех мирах могущественных духов. Ай да Левушка, ай да Лель.

Впрочем, сам он до конца не верил, что такого удела достоин. Да и Иван в необычном костюме чувствовал себя неловко.

— Это что за балаган? — вполголоса выругался он, в очередной раз зацепившись при ходьбе об пол загнутым носком. — А нам нашу нормальную одежду потом вернут? Или так и придется в этом недоразумении ползти через ледник и пробираться по тропам Нави?

Мы с Левой переглянулись, вспоминая сценографию Бакста к Фокинской постановке «Жар-Птицы». Хорошо, что царевич там не выполнял элементов сложнее поддержек.

— В Навь еще надо попасть, — смущенно ощупывая когти-застежки, напомнил Лева.

— Да если нас туда пропустят, я босиком пойду, — решительно сдвинул брови Иван.

— Зачем живые нарушают покой мертвых?

Я не уверена, что этот вопрос сидящие на трех тронах царицы именно произнесли, а не транслировали мысленно. Во всяком случае, от проникающих прямиком в душу и вместе с тем равнодушных взглядов малахитовых, серебристо-серых и золотисто-карих глаз нам всем, а ощущения Ивана и Левы недвусмысленно читались на их лицах, сделалось не по себе.

Когда я любовалась роскошью теремов и соборной палаты или восхищалась красотой и богатством нашего нового облачения, я еще не видела тронного зала и трех властительниц. Уж не знаю, как выглядели и в каком родстве с царицами находились девицы-колпицы из народной сказки, которые променяли три царства иного мира на жизнь в яви и брак с непутевыми царскими сыновьями, но из глаз цариц на нас глядела бездна. Пусть не настолько темная, как та, что плескалась во взгляде Константина Щаславича. Но бесконечно древняя и бескрайняя, способная поглощать и создавать целые миры.

Хотя лица цариц поражали красотой античных статуй, сквозь застывшие в мраморе сусальные совершенные черты проступала их хтоническая сущность. В какой-то миг мне даже показалось, что цариц не три, а одна о трех смотрящих в прошлое, настоящее и будущее лицах.

Почувствовав, как губы деревенеют, а язык становится вообще булыжником, я, царапая кожу жестким воротником-стойкой, обернулась к парням. Лицо Ивана напоминало грозовую тучу, обрамленную золотой каймой парадного облачения. Он готовился сказать что-то несомненно резкое, но Лева его остановил.

— Мы бы не стали нарушать ничей покой, — проговорил он веско, вдавливая посох в мозаичный пол, похожий на ковер весенних цветов, только сделанных из камней и смальты. — Если бы нас самих не потревожили. Не место живым в мире мертвых.

— Даже если речь идет о просватанной невесте? — с прежним бесстрастным выражением на прекрасных лицах уточнили царицы.

— Василиса — моя невеста, и я спасу ее или останусь здесь сам! — горячо проговорил Иван, а я в досаде подумала, что он забыл все наставления Левы и деда Овтая о том, что перед древней хтонью нельзя показывать своих чувств и давать никаких обещаний.

К счастью, царицы на его реплику не отреагировали, а вместо того глянули на нас испытующе:

— А вы уверены, что внучка Водяного нуждается в вашей помощи? Да и сами вы разве пришли сюда именно за тем, чтобы кого-то спасти? Вы думаете, вам это надо?

Единым движением сестры-ведовицы поднялись с тронов и оказались рядом с нами. Причем возле меня остановилась повелительница Медного царства, возле Ивана — Серебряного, возле Левы — Золотого.

— Пойдемте! — повелели царицы, и пространство вокруг нас закружилось разноцветным калейдоскопом, разбрасывая в разные стороны и разделяя. В последний момент до того, как свет перед глазами померк, я услышала крик Левы:

— Не верьте ничему, что вам будут показывать!

Царицы только рассмеялись, и смех их прозвучал холодно, как плеск рыбьих хвостов или беличье цоканье.

Похоже, я на несколько мгновений потеряла сознание или впала в транс. Когда же я вновь открыла глаза, то стояла в просторной комнате с малахитовыми колоннами перед медным зеркалом в резной раме, отражавшим двух писаных красавиц в жемчугах и парче. С немалым трудом в одной из них я узнала себя, просто сличив узоры на сарафане и птиц на душегрее.

— Забавный мальчик, — как бы отвечая на последнюю реплику Левы, резюмировала хозяйка Медного царства. — Только ты уверена, моя птичка, что он тот, кто тебе нужен?

Шагнув вперед, она сделала какой-то пасс над зеркалом, и мой парчовый наряд стал тускнеть и бледнеть, сменившись поношенным пуховиком, видавшими виды замызганными сапогами и нелепой кое-как натянутой шапкой. Я одновременно стояла перед зеркалом и шла, вернее, барахталась в ледяной каше под ногами, пробираясь куда-то сквозь лютую непогоду.

Низкое, как потолок в хрущевке, ноябрьское небо сыпало мокрым снегом, сапоги почти сразу промокли. Подошва на боку давно отошла, на глаз это незаметно, но при малейшей слякоти влага проникает внутрь. Надо бы купить новые, но где взять свободные деньги, когда вся зарплата в школе уходит на ипотечный взнос. А еще надо на что-то жить, платить за садик и кружки.

Левиного оклада в оркестре на это точно не хватит, тем более что выплаты все время задерживают, а график репетиций и концертов настолько напряженный, что приходится постоянно переносить учеников. Да и набрать класс — целая проблема. На блокфлейту дети идут охотно, но, когда родители узнают о стоимости даже учебного гобоя, многие сразу бросают. Или наоборот — покупают инструмент, но потом не выдерживают постоянных жалоб ребенка на прихоти двойной трости. К концу года от ставки остается только половина. Хоть бы директор разрешил свирель и жалейку преподавать.

Так, сейчас надо забрать Сеньку из садика и отвести ее к маме, потом лететь на репетицию в ансамбль. От садика до мамы придется взять такси. Нечего мелкую по такой мокрени таскать, пока машина в ремонте. Конечно, опять лишние траты! Ну ничего, можно сэкономить на обеде. Разгрузочный день — это полезно. Только бы не заболеть! Больничный брать нельзя. Молодому специалисту выплатят пятьдесят или даже тридцать процентов. Не хватит покрыть ипотеку. А то, что у меня стажу десять лет, почему-то не считается.

Как бы так незаметно проскочить, чтобы мама не заметила текущих сапог? Разговоров не оберешься. Или еще хуже — начнет деньги совать. Будто у них самих они сейчас лишние. Петьке на следующий год поступать. Там на одних репетиторов уходит больше, чем у нас на ипотеку. Да и перед Иваном неловко. Мы что же, беднее них?

А ведь когда-то мыслилось совсем о другом. Девочки из ансамбля прочили мне сольную карьеру. Голос у меня хороший, двигаться я умею. Да и песни сама пишу не хуже этих бездарностей, занимающих высокие позиции в чартах. Где только взять деньги на раскрутку?

Картина в зеркале померкла, вытесненная другой. В глаза ударил ослепительный блеск софитов. Нелепый пуховик и дырявые сапоги сменились ярким сценическим костюмом в народном духе, но в современном эстрадном варианте. Я стояла на сцене, и передо мной плескалось бескрайнее людское море. Огромный концертный зал или даже стадион. Подмостки сцены и стальные опоры содрогались не от тяжелых гитарных риффов, а от рева аплодисментов. Восторженные зрители вскидывали вверх руки, сигналили телефонами, приплясывали вместе со мной в такт моей песне. Вслед за знакомой мелодией я летела вольной птицей, полностью контролируя восторженную аудиторию и купаясь в волнах успеха. Казалось, если бы я сейчас позвала, эти люди не задумываясь пошли бы за мной и в Правь, и в Славь, и в Навь.

Потом выступали еще какие-то артисты, видимо, кого-то и куда-то выбирали. Затем ведущий объявил:

— Представлять страну на конкурсе Европейского теле- и радиовещания будет Маша Царева!

Дальше картинки замелькали причудливым калейдоскопом, напоминающим страницы глянцевого журнала. Подсвеченный вечерними огнями аккуратный европейский город. Трансфер на лимузине в шикарный отель. Раздача автографов восторженным фанатам и успешная пресс-конференция. Первое выступление, открывшее дорогу в финал, и еще один зал, светящийся огнями софитов и невиданного голографического шоу. Высококлассная команда профессиональнейших музыкантов, среди которых я с удивлением не обнаружила Левушки.

Полный, безоговорочный успех. Концерты в лучших залах столицы, гастрольные турне, расходящиеся неслыханными тиражами диски, в том числе с записями народных песен. Шикарный дом, скорее, особняк с джакузи на каждом этаже и гаражом на несколько машин, брендовый гардероб, для которого имелась отдельная комната, своя звукозаписывающая студия. А за всем этим — преданный и верящий в мой успех мужчина, рыжеволосый, молодой, очень импозантный и неуловимо напоминающий лицом правительницу Медного царства.

— Это один из моих сыновей, — явно любуясь незнакомцем, пояснила царица, как бы поставив изображение на паузу. — Что тебя смущает? — поинтересовалась она в ответ на мой недоуменный взгляд. — Мы с сестрами тоже женщины, и время от времени вступаем в брак со смертными. Испытать радости супружества и пережить счастье материнства — не самый плохой способ вновь почувствовать себя живыми. Понятно, что своих детей мы заботой не оставляем. Мой сын — достойный человек, и, если ты согласишься, станет тебе не только успешным продюсером, но и любящим мужем. Он поверит в тебя и приведет к успеху.

— Взамен я должна заключить какую-то сделку? — отшатнулась я от зеркала, памятуя жуткую историю с обручением Василисы.

— Всего лишь прямо отсюда вернуться домой, — пожала плечами царица. — Ради твоего же блага.

«И почему все они так хорошо знают, в чем мое благо», — с раздражением подумала я, вспоминая Никиту. Конечно, картина шикарной жизни эстрадной звезды, которую передо мной нарисовали, выглядела заманчиво. Но условия этого странного «контракта» меня смущали. И если вдруг мне не понравится, найду ли я выход из этой золотой, вернее, в моем случае, медной клетки?

— А почему я не могу разделить успех с Левой? — уточнила я. — Ведь мы всегда были командой.

— У шаманов свой путь, — уклончиво ответила царица. — За все дары приходится платить. К тому же что тебя смущает? Ты сама всего несколько дней назад встречалась с другим парнем и собиралась за него замуж. Может быть, ты и в случае с Левой ошибаешься? Подумай, девочка! Твой успех на конкурсе пробудит интерес к народной традиции, ты поможешь своим коллегам, которые давно считают сохранение фольклора безнадежным делом.

— А если я скажу, что меня такая сделка не устраивает? — упрямо спросила я, вспоминая последнее наставление Левы и пытаясь сохранить хотя бы видимость связи с реальностью.

В конце концов, что плохого мне в начале показали? Семья, любимый муж, ребенок, повседневные заботы. Куда ж без этого? А непогода и в теплых странах случается.

Словно услышав мои мысли, царица снова протянула руку к зеркалу, и я опять оказалась в текущих сапогах посреди ноябрьского ледяного дождя или мокрого снега наедине со своими сетованиями и сомнениями.

Может, все-таки стоило принять то предложение и уехать в Испанию. Леву брали в хороший оркестр. Я могла бы давать уроки или работать концертмейстером. Какая разница? Здесь я кручусь между школой и ансамблем, там бы бегала по ученикам. Но что уж теперь жалеть об упущенных возможностях? Да и такой ли в этой Испании сахар? Цены европейские, о моей работе никто ничего не говорил. Сегодня есть ученики — завтра нет. Терять место в школе и ансамбле — как потом после завершения Левиного контракта возвращаться? А отпускать мужа одного — так проще развестись. И так все идет вкривь и вкось.

Вчера так замоталась, что даже забыла убрать с плиты суп и макароны, которые приготовила утром. Сегодня пришлось варить новые. Все пропало. А ведь Лева был весь вечер дома, пока я водила Сеню на рисование. Утверждает, что занимался, хотя, когда я пришла, звуков никаких не слышала. Ну хоть бы на кухню заглянул. И говорить что-то бесполезно. Всегда одни и те же отговорки: у него репетиции, дела. Можно подумать, он один в семье работает! Да и знаем мы его дела. Вчера после концерта опять отмечали чей-то юбилей или просто бухали без повода! Ну, да, я забыла. Он же у нас шаман! Ему нужно выходить в особые состояния сознания, как дону Хуану. Скажите спасибо, что только с помощью водки, а не каких-то запрещенных веществ. Или это начало?

Ноябрьская хмарь сменилась летним зноем. Растрепанная и неприбранная, с ребенком на руках я куда-то бежала едва ли не босиком по пыльным улочкам нашей деревни, а следом за мной, бешено вращая бессмысленными налитыми кровью глазами, с ножом в руке несся пьяный мужик, в котором я с трудом опознала своего Левушку.

— Не уйдешь, падла! — орал он на всю улицу, разбрызгивая из искривленного рта слюну. — Все равно догоню! Отвечай, с кем и куда шлялась! Я все про тебя знаю! Что, не нравится тебе пьяный сторож? А кто загубил мою карьеру гобоиста, кто не пустил в Испанию?

Картинка снова остановилась, запечатлев опухшее, искаженное яростью лицо.

— Это то будущее, которое вас ждет, если ваша авантюра увенчается успехом, — как о чем-то пустяковом сообщила царица.

— Быть такого не может! — возмутилась я. — Да и с чего Левушке спиваться? Он лишнего себе никогда не позволяет.

— Потому что, если певичка с надорванным легким еще может как-то перекантоваться в ансамбле или ведя уроки в школе, то духовику, у которого проблемы с сердцем после обширного инфаркта, это гораздо сложней. Не говоря уже о шамане, лишившемся дара, — торжествующе пояснила царица. — Для того, чтобы одолеть властителя Нави и запечатать туда ход, вам придется выложиться без остатка. И, думаете, эти жертвы кто-то оценит, если в вашем мире даже забыли, что когда-то существовало волшебство? Думай, девочка, думай, красавица. Ты — птица высокого полета, зачем тебе копаться в грязи?

— Я все равно должна идти, — глотая слезы, проговорила я. — Я обещала Леве и Ивану.

— Очень нужны им твои обещания! — рассмеялась царица. — В отличие от тебя, они уже обо всем забыли. Тем более что старшие сестры могут им дать куда больше, чем предложила тебе я.

Зеркало снова ожило, и я увидела Ивана, склонившегося над микроскопом в оборудованной по самому последнему слову техники и явно европейской лаборатории. Он проводил исследования, которым предстояло заложить фундамент для новых разработок в области высоких технологий. Используя наработки в области анатомии и физиологии пресмыкающихся и амфибий, он создавал умных дронов, в том числе медицинских нанороботов.

— Мы знаем, твой брат далек от стяжательства, но разве сможет настоящий ученый устоять, когда ему предлагают прикоснуться к такому серебряному источнику мудрости, до которого человечеству добираться еще несколько поколений? — пояснила царица. — Да и так ли нужна ему Василиса, с которой они до ее помолвки и встречались-то всего пару раз?

Я увидела парадно украшенный Дом концертов Стокгольма, представителей Нобелевского комитета и королевской семьи Швеции, вручающих моему брату премию за достижения в области физиологии и медицины, и похожую на среднюю сестру роскошную платиновую блондинку, ожидающую его за кулисами.

— Разработки твоего брата помогут спасти тысячи жизней, — пояснила царица. — А историю с полигоном к тому времени все забудут, да и тайга восстановится. Природа мудра, да и Василиса не так проста, как может на первый взгляд показаться.

— А что же Лева? — спросила я.

Загадочная гладь зеркала опять пошла рябью, и я решила, что меня окончательно подводят глаза. Скромный друг детства занимал губернаторское кресло, управляя одним из самых богатейших регионов. Он стремительно перемещался со стройки на шахту, с шахты на открытие новых социальных объектов: досуговых центров, детских садов, больниц. Он управлял разумно и справедливо, народ его уважал, а враги боялись, поскольку те, кто вставал на его пути, очень быстро и, главное, своевременно умирали от смертельных, но вполне понятных диагностированных заболеваний. Реже погибали от несчастных случаев.

— Могущественный шаман при разумном использовании силы золота способен изменить судьбу целого региона или даже страны, — пояснила царица. — Особенно, если рядом будет мудрый советчик, — добавила она, указывая на сопровождавшую Леву в деловых поездках ухоженную женщину, имеющую несомненное сходство с правительницей Золотого царства.

— Тогда я пойду одна!

Я точно не могла сказать, поверила ли увиденному. Я, конечно, не сомневалась в своих спутниках, но старшие сестры открывали перед ними такие заманчивые перспективы. А что если царицам все-таки удалось их убедить? Надеюсь, мне достанет стойкости, чтобы спасти подругу и остановить ее зарвавшегося жениха. А если нет, лучше уж погибнуть, чем знать, что невероятные достижения любимого и брата оплачены ценой предательства.

И в этот же миг зеркало треснуло, а пространство вокруг закружилось доводящим до обморока круговоротом.

Я опять стояла в тронном зале. Только вместо парчового сарафана с моих плеч спускалась Левина ветровка с подвернутыми рукавами, из-под которой виднелись рубаха деда Овтая и потертые джинсы, заправленные в кроссовки.

Ошалело озираясь, я с облегчением увидела чуть поодаль Леву и Ивана. Оба выглядели встрепанными и взмыленными, как после схватки с порождениями Нави. Судя по покрытому испариной лбу, я имела примерно такой же вид. Встретившись взглядами, мы непроизвольно бросились друг другу в объятья, словно пытаясь избыть пережитый кошмар. Кажется, мы все дали царицам одинаковый ответ.

Хотя лица сестер вновь представляли собой три прекрасных застывших маски, в их послании, которое они опять транслировали, не удосужившись разомкнуть уст, слышалась нескрываемая досада.

— Ну что ж, коли отказались от наших даров, идите сражайтесь со змеем. Все равно другого пути к Калинову мосту нет!

— Э-э! Погодите! — не сдержал возмущения Иван. — Да как же нам сражаться, когда у нас ни снаряжения, ни оружия никакого нет, а этого змея даже авиация не взяла?

— Так это ж авиация и пушки нашего мира, — усмехнулись в ответ царицы.

— Они что, такая же иллюзия, как куры и кони? — повернувшись к нам с Левой, переспросил Иван.

Мы только пожали плечами.

— Без оружия мы на змея не пойдем, — согласился с Иваном Лева. — Не за тем мы сюда пришли, чтобы сгинуть без вести. В конце концов, где-то у заставы лежит меч-кладенец.

— Только он под хрустальной горой похоронен, — напомнила правительница Медного царства.

— Которую растопить может только просяное зернышко, застрявшее в глазу у змея, — добавила средняя сестра.

— Да и жалко портить заветный клинок об эту тупую скотину, — проникновенно глянула на Леву старшая. — Сам знаешь, кладенец тут для других целей.

— Чтобы змею головы рубить, в ваших руках любой меч из кургана сгодится, — опять взяла слово властительница Серебряного царства. — А этого добра в Ярилином городище, как говорят в вашем мире, вагон и маленькая тележка.

— Но до голов чудовища надо еще как-то добраться, — напомнил царицам Лева.

— И самолет или дирижабль тут вряд ли подойдут, — добавил Иван.

Сестры переглянулись, словно совещались, стоит ли таким строптивцам, как мы, вообще помогать. Потом, видимо, все-таки решили, что со змеем все равно надо как-то разбираться. Жалобы подданных на бесчинства шестиглавой бестии им наверняка надоели. Так почему бы не решить этот вопрос за счет неугомонных пришельцев. Если пропадут — невелика беда.

— Змея изловить можно только особой сетью, сплетенной из волшебной пряжи, — нехотя пояснила старшая сестра. — Чтобы ее добыть, надо при полной луне в полночь бросить в огонь волос русалки, перо жар-птицы и коготь живого медведя.

— Опутаете крылья сетью, — продолжила инструктаж средняя. — Как змей угомонится, сразу головы рубите.

— Только семечко просяное вытащить не забудьте, — напомнила младшая.

— Так полнолуние как раз сегодня, — глянув за окно, где среди окруженных золотой каймой заката облаков уже наметился полупрозрачный лунный диск, безошибочно определил Иван. — Только где мы возьмем все необходимое?

Лева махнул рукой, давая понять, что дома у родни объяснит, и резко засобирался, не забыв поблагодарить цариц.

Хотя возвращались уже затемно, правительницы и не подумали выделить нам не то что ездовую печь, но даже провожатых. Поэтому на пути через Ярилино городище к нам пристали какие-то хулиганы в клепаных шлемах. Мои витязи даже потянулись к ножам, полагая, что без драки не обойтись. Но тут раздался выстрел из нагана, и ночных лиходеев как ветром сдуло.

— Никакого спасу с этими разбойниками, только пушки и понимают, — вполголоса ругался дядька Кочемас, подводя нам лошадей и освещая фонарем дорогу.

После ужина мы с Левой сидели, обнявшись, на сеновале, где они с Иваном провели прошлую ночь.

За стеной чуть слышно пофыркивали лошади и копошились невидимые мыши. Сухие травинки щекотно кололись сквозь простыни. От охапок и стогов распространялся непередаваемый теплый запах лета, и им же пахли губы и руки Левушки.

— Ты правда поверила, что я могу тебя на другую променять? — зарываясь лицом в мои волосы, спросил любимый.

— А ты? — вопросом на вопрос отозвалась я, прижимаясь к его груди и прислушиваясь, как бьется сердце.

— Ну, ты на этом конкурсе выглядела такой счастливой, — с сомнением проговорил Лева. — И сценический костюм шел тебе даже больше того наряда, который наколдовали царицы, хотя и в нем я не мог от тебя глаз оторвать.

— Ты в губернаторском кресле тоже смотрелся неплохо, — наградив любимого за комплимент поцелуем, заверила я.

— Да ну, — хмыкнул Лева. — Придумали тоже, устранять конкурентов с помощью магии.

— Да и попса — совсем не мой жанр, — поддержала его я.

— Знаешь, — продолжила я через несколько минут, заполненных ласками. — Если тебе предложат интересный контракт где-нибудь в Испании или даже Аргентине, я обязательно тебя отпущу или поеду с тобой.

— В Бразилию меня уже звали, — кивнул Лева. — Но мне ж сначала надо все-таки доучиться.

Показанные нам безобразные сцены с пьяным мужем и гулящей женой мы не обсуждали. Знали, что будущее — весьма подвижная субстанция, и мы сами способны на него повлиять.

Потом к нам присоединился Иван, которому мы уступили пригретое местечко посередке, устроившись по бокам.

— Не жалеешь, что отказался от Нобелевки? — поинтересовался Лева.

— Я же не политик и не конъюнктурный писатель, — беззлобно отмахнулся Иван. — И без ворожбы того, чего достоин, добьюсь. В науке все должно быть честно. Я только тут засомневался: а в самом ли деле Василиса любит меня?

— А ты сам-то как мыслишь? — испытующе глянул Лева, пока я, как нередко делала дома, массировала брату плечи и спину, снимая напряжение.

— Думаешь, она иначе в полон Кощею бы идти согласилась?

— Тогда где же мы все-таки возьмем необходимые для волшебной пряжи ингредиенты? — немного успокоившись, поинтересовался Иван, задумчиво растирая между пальцами полоску заготовленного на веники и сушившегося на сеновале липового лыка.

Я вчера опробовала такой веник: кожа после него ощущалась просто атласной. Или мое тело радовалось передышке перед новыми испытаниями?

— Так у нас почти все с собой есть, — улыбнулся Лева, доставая из сумки знакомую мне рыжую прядь и еще две медовых. — Собрал с одежды Василисы и решил на всякий случай взять с собой, — пояснил он недоумевающему Ивану. — А эти нашел на берегу заветного озера, пока живую и мертвую воду набирал.

— А перо? — напомнил Иван.

Лева глянул на меня виновато, доставая пару испачканных засохшей кровью перьев, мигом засветившихся в темноте золотым блеском.

— Откуда они у тебя? — потрясенно взъерошил волосы Иван, вспоминая вчерашние приключения с Колобогом.

— У Марьи из спины успел вытащить до того, как обратно втянулись.

Меня передернуло. Между лопатками словно вновь ожгло огнем.

— Остался один коготь, — заключил Лева. — Но сейчас и его добудем. Вы только засов заприте и покараульте снаружи, чтобы никто сюда невзначай не зашел.

— Что он там собирается делать? — хмурился Иван, прислушиваясь к затейливому наигрышу Левиной свирели.

Хотя я примерно знала ответ, озвучить его вслух так и не решилась. Тем более что наигрыш сменило глухое рычание, в какой-то момент перешедшее в возглас боли. На скотном дворе поднялся настоящий переполох: истошно залаяли почуявшие хищника собаки, замычали коровы, закудахтали заполошные куры, заржали лошади.

— Он что, с ума сошел? — вскричал Иван. — В одиночку с медведем разве можно совладать?

— С каким медведем? Ты так и не понял? — воскликнула я, не уставляя удивляться недогадливости брата. — Ты думаешь, просто так Левиного отца назвали Михаилом? Да и фамилия у них Шатуновы.

Я хотела добавить, что имя деда Овтая переводится как «медведь». Но в это время в клети кто-то глухо и жалобно застонал явно Левиным голосом, и мне стало не до пояснений.

Когда мы с Иваном, сорвав заклинивший засов, ворвались внутрь, никаких хищников мы, конечно, не обнаружили. Зато Лева, нагой и взмокший, точно после тяжелой работы или мучительной болезни, лежал на сене без движения ничком, зажав в правой руке медвежий коготь. Ноготь на мизинце левой был выдран с мясом.

— Да что ты творишь?! Как же ты теперь играть-то будешь? — истерила я, перевязывая многострадальный палец, пока Иван, приведя друга в чувство и завернув в одеяло, отпаивал его водой из одолень-ключа.

Во время искушения жаждой мы сумели сберечь заветное лекарство, и теперь оно пригодилось.

— Так я же не гитарист, — вяло отшучивался Лева, все еще бледный после болевого шока. — До госа все заживет.

До полуночи он успел не только привести себя в порядок, но и выбрать место для костра с таким расчетом, чтобы полная луна его освещала. Когда пламя разгорелось, мы еще раз сверили часы и по очереди бросили в огонь прядь волос, перо и коготь. Я успела подумать, что царицы могли просто посмеяться над нами, но в этот миг пламя вспыхнуло ярче, едва ли не достигнув луны, и в самом жерле возникло веретено, на которое с немыслимой скоростью накручивалась светящаяся пряжа. К тому времени, когда пламя погасло, в золе лежал знатных размеров моток. По структуре и толщине нити напоминали парашютный шелк и, судя по всему, могли бы выдержать вес бронетранспортера.

— А теперь ложитесь спать, — осторожно забирая пряжу и раскладываясь на дворе с намерением плести сеть, объявил нам с Иваном Лева. — А мне до утра есть работа.

— До утра одному точно не управиться, — возразил другу Иван, выбирая нить и сноровисто завязывая первые узлы. — Вы же оба знаете, что мне на практике самодельными силками-сачками кого только не приходилось ловить. Вот разве что змеи шестиглавые пока не попадались.

— А мне просто всегда хотелось ловцы снов плести научиться, — решительно взялась я за нить с другого бока.

Я не знаю, каким образом Лева собирался управиться в одиночку. Мы втроем трудились до самого рассвета, следуя его наставлениям и старательно вплетая в сеть лунные лучи. И то едва успели. Обитатели дома то ли спали, то ли умело притворялись, но нас никто не тревожил.

В работе приходилось делать перерывы. И вовсе не потому, что немели плечи или суровая нить перерезала пальцы. Такие мелочи мы бы стерпели. От пряжи исходил ощутимый холод, точно от морозилки с сухим льдом или от баллона с жидким азотом. Пальцы коченели и немели, приходилось их отогревать у разложенного заново уже простого костерка. Я-то поначалу, когда только взялась за нить и почувствовала жжение, решила, что она еще не остыла. Мало ли, может быть, эта магическая пряжа на самом деле вытянута, словно канитель, из раскаленного металла или жидкого стекла. Когда же поняла, что обжигает не жар, а холод, только подивилась.

— А что тут такого? — согревая пальцы дыханием, чтобы не прерывать работу, кивнул Иван. — Все правильно. Для того, чтобы обездвижить рептилию, лучше всего ее заморозить. Все пресмыкающиеся и земноводные пойкилотермные животные. У них температура тела меняется в широких пределах в зависимости от температуры внешней среды. Надеюсь, огнедышащие змеи тоже подчиняются этому правилу.

Лева пожал плечами, не отрываясь от плетения.

— Я только не могу понять, — продолжал Иван. — Если это чудовище пришло из Нави и обитает где-то на хрустальной горе, как же оно переживает царящий там холод?

— Так вот поэтому ему там, на леднике, и не сидится, — предположила я, вороватым движением слизывая с перетертого пальца кровь, чтобы ребята не заметили. — Греться сюда летает.

— И покушать ему надо, — сердобольно добавил Лева.

К рассвету сеть была готова, оставалось придумать, как в нее теперь змея загнать.

— И почему это царицы раньше молчали? — с уважением разглядывая нашу работу, поглаживал огненно-рыжую бороду сотник Радослав из Ярилина городища.

Узнав о том, что средство борьбы с шестиглавым супостатом найдено, он пришел в дом Левиных родичей и сразу предложил помощь.

— Можно подумать, ты смог бы добыть нужные ингредиенты, — беззлобно поддел его такой же рыжий Атямас.

— Ну, за волосом русалки я бы, пожалуй, к заветному озеру отправился, — позвякивая кольчугой, приосанился еще один пришелец из соседнего поселения, тощий, как щепка, мужик, прозывавшийся Доможиром.

— Если бы твоя благоверная еще до того тебе последние волосы не выдергала, — усмехнулся Радослав, с опаской присаживаясь на один из венских стульев, стоявших в доме братьев возле накрытого вышитой скатертью круглого стола и неодобрительно косясь на разросшийся в углу фикус.

— Так говоришь, что змея отвлечь можно? — деловито спрашивал у Ивана дед Сурай, раскладывая на столе топографическую карту местности.

— Не отвлечь, а дезориентировать, — уточнил Иван. — Сузить обзор. Тряпку какую-то набросить. Если рептилиям закрыть глаза, они становятся почти беззащитны.

— И как же это сделать? — отвлекшись от завороженного созерцания стрелок ходиков, поинтересовался Доможир.

— Может, авиацию, как в прошлый раз, запросить? — предложил Кочемас, указывая на украшавший один из комодов старинный радиопередатчик.

— Да толку от нее, одна морока, — отмахнулся Сурай. — Надо вынудить его на землю спуститься, а там разберемся, понадобятся ли тряпки или можно сразу накидывать сеть.

— Тогда что мы тут лясы точим? — набычился Радослав. — Все просто и понятно. Как обычно на охоте. Ставим силки, раскладываем приманку и прячемся, поджидая зверя.

— Главное, только место выбрать, — подытожил Сурай.

Я в совете мужей участия не принимала. Скромно сидела возле окошка на сундуке, чинно опустив до полу подол рубахи, и делала вид, что пытаюсь починить свою многострадальную ветровку. Хотя после сегодняшней ночи руки одеревенели и не слушались. Даже полкрынки сметаны, которые извела на них сердобольная Аглая, не смогли залечить всех мелких порезов. Впрочем, в стороне я оставаться не собиралась. Что бы по этому поводу ни думали брат и Лева. Пара сотен воинов из Слави — это, конечно, хорошо. Но я тоже, как выяснилось, чего-то стою. Только бы крылья в решающий момент не подвели.

— А обязательно было с собой девку-то тащить? — неодобрительно глядя в мою сторону, ворчал Радослав, изнывая в засаде и поминутно проверяя, надежно ли закреплена сеть.

Место выбрали на пастбище неподалеку от хрустальной горы, куда змей регулярно прилетал кормиться, утаскивая или сжигая за раз до шести коров. Бедных, ни в чем не повинных буренок специально привязали в зарослях, которые скрывали как сеть, так и охотников.

— Ты свои дореволюционные дремучие замашки-то брось! — еще раз убедившись, что я расположилась согласно плану в стороне от линии огня, строго глянул на сотника Атямас. — Она сейчас не девка, а боевой товарищ. Если по-вашему, преудалая поляница. Можно подумать, не царицы тут государством управляют.

— Вот то-то и оно, что если бы вместо этих разряженных куриц на престоле сидел нормальный князь, — мечтательно протянул Доможир, — не валилось бы каждый год на наши бедные головы всякое лихо.

— Это какой же такой князь? — пожевывая самокрутку, недобро прищурился Кочемас. — Не тот ли, который к нам из-за реки Смородины лезет? Можно подумать, ему одной Нави мало!

— Разговорчики! — сердито цыкнул на болтунов Сурай. — И вихры рыжие приберите, чтобы змей не заметил.

О приближении чудовища возвестил басовитый многоголосый рев, некстати напомнивший мне анекдот про Змея Горыныча, который хором пел не в лад. Следом поднялся ветер, пригнувший к земле не только молодые деревца, но и верхушки вековых дубов. В воздухе запахло серой, повалил густой дым, и вскоре на небе появилось стремительно приближавшееся облако, которое в пределах видимости сформировалось в чешуйчатое черное тело о шести головах на подвижных шеях.

Впрочем, до того, как я рассмотрела рисунок чешуи, напоминавшей каменное оперенье, и даже пересчитала количество голов, я увидела огромные кожистые крылья, которые и держали эту махину в воздухе. Уж не знаю, какими ресурсами обладала местная авиация, но даже в нашем мире против такого змея пришлось бы задействовать стратегические истребители-бомбардировщики. В воздухе дракон напоминал ракетный крейсер, вроде «Белого лебедя». Только помимо густого антрацитового окраса обладал странной аэродинамикой. Казалось, он делал кобру и летел задом наперед. Ибо шесть огнедышащих голов напоминали изрыгающие плазму сопла, а длинный мускулистый хвост походил на клюв истребителя.

Вот только все эти наблюдения и невольно напрашивавшиеся сравнения с авиашоу пришли уже потом. В тот миг я от всей души пожалела, что не осталась дома. Причем не в Красной слободе с Верой, Аглаей и Настасьей, а в родной Москве, как настоятельно советовал Никита. Какие там крылья, на которые я уповала? Я чувствовала себя оглохшей, ослепшей букашкой, наглотавшейся дыма с песком и боящейся даже голову от земли оторвать, чтобы откашляться. Единственным ориентиром, не позволившим мне в тот момент сойти от ужаса с ума, оставались руки Левы, прижимавшего меня к земле.

За почву еще следовало как-то удержаться. Ветер, поднимаемый чудовищем, не просто сбивал с ног: грозил унести за тридевять земель. Обжигающее пламя ослепляло. Я от всей души жалела несчастных буренок, которые с душераздирающим мычанием метались на привязи, безуспешно пытаясь спастись. О том, чтобы приблизиться к чудовищу, даже речи не шло. Зря только бедный Лева пожертвовал свой ноготь. Хотя змей, пикируя на добычу, задел заросли и запутался лапами в сети, для того, чтобы завершить начатое, надо было каким-то образом опутать хвост, головы и крылья, затянув сеть на спине. А этот эпический подвиг равнялся самопожертвованию.

Но что за маленькая фигурка повисла под брюхом чудовища, из последних сил цепляясь за сеть и пытаясь удержать змея на земле? В то время как другой удалец лезет рептилии едва ли не в пасть, размахивая, точно тореро перед быком, брезентовым плащом? И куда подевался Лева?

Нет! Только не это! Я, конечно, узнала обоих безумцев, и от этого мне сделалось совсем худо.

Пока Иван, раскачиваясь на сети, как эквилибрист, пытался, уцепившись за правую заднюю лапу, с сетью в руках забраться чудищу на спину, Лева на манер матадора плясал возле огнедышащих морд, отвлекая внимание. К счастью, змей огнем сейчас плеваться почти не мог: держал в каждой пасти по корове, да и подняться высоко у него не хватало сил. Впрочем, когда Лева почти накинул на ближайшую из голов полотнище, змей выпустил одну корову и изрыгнул столп пламени.

— Лева, Ванька! Немедленно прекратите! Я же все про вас маме и Вере Дмитриевне расскажу! Нашлись герои! Можно подумать, у вас десять жизней!

Не уверена, что эти угрозы, которых брат и друг и в детстве-то почти не боялись, я выкрикнула вслух. Хотя все возможно. В тот момент я вообще плохо понимала, что делаю. Не знаю, успела ли я подняться на ноги или стартовала прямо из положения лежа, но уже через миг я смотрела на чудовище и змееборцев сверху, паря на сияющих крыльях.

Куда подевались ноги и остальное тело, я сказать не могла, да и не пыталась разобраться. Повинуясь первому совершенно инстинктивному побуждению, я едва не рванула куда-нибудь прочь от этого гиблого места. Потом увидела цепляющегося за жесткую чешую Ивана и не оставляющего попыток ослепить чудовище Леву, вспомнила, зачем, собственно, мне понадобились способности летуна, и спикировала на змея.

— Ребята, держитесь, я сейчас! — кажется, вместо этих слов у меня получился только птичий клекот.

Впрочем, идти сразу на таран я сочла все-таки неразумным и потому вилась вокруг, ограничивая чудовищу возможности для маневра. Я не знаю, откуда у меня взялись эти навыки высшего пилотажа, а у половины фигур, которые я выполняла в воздухе, я не могла вспомнить даже названий. Но я то, сложив крылья, стремительно налетала на чудовище, то, кружась в воздушных фуэте, называемых, кажется, бочками или иммельманами, устремлялась прочь, спасаясь от смертельных огненных жерл.

Конечно, наш с Иваном прадедушка служил в авиации, да и бабушка с маминой стороны воевала в полку «Ночные ведьмы». Интересно, почему мы их не встретили в Слави? Может быть, потому, что дедушке даже партбилет не помешал обвенчаться, а бабушка и в боевых вылетах не снимала креста? Но я-то не они. Я никогда легкомоторный самолет или планер пилотировать не пыталась, хотя к любым путешествиям по воздуху относилась с детским восторгом.

Тем временем в схватке наметился перелом. Ваня, цепляясь за чешую, как альпинист за выступы скалы, переполз на спину, Лева сумел закрыть ближайшую к нему голову брезентом. Сурай, Кочемас и другие охотники, видимо, тоже вспомнили, что двум смертям не бывать, а одну они уже как-то пережили, и, воодушевленные неожиданной подмогой, подключились к схватке. Радослав и Доможир с соратниками удерживали сеть, Левины родичи подоспели с кусками березента. Оседлавший змея Иван принял у товарищей концы, затягивая сеть.

— Ату его, ату!

— Так его, супостата! — азартно вопили воины из Ярилина городища, тыкая змея копьями и пытаясь порубить мечами, впрочем, существенного вреда чудовищу не наносившими.

— Вяжите его, ребята! — сурово распоряжался Сурай, вслед за Левой накидывая брезент на еще одну голову. — Видите, он засыпает, как ящерица по осени!

В самом деле, едва магический покров, от которого даже на расстоянии исходил холод, сомкнулся на спине змея, движения чудовища начали замедляться. Он выпустил коров, с завидной резвостью пустившихся наутек, и растерянно замотал головами, пуская густой дым и все еще пытаясь удрать. Однако его опутанные сетью крылья только вяло загребали по земле, круша кустарник. Поднять гигантскую тушу в воздух они уже не могли. Неуклюже перебирая лапами, змей плюхнулся на брюхо, по инерции проехал еще несколько десятков метров, едва не сметя загонщиков с брезентом, и замер. Иван, у которого зуб на зуб не попадал от холода, и с ободранных ладоней ошметками свисла кожа, еще раз проверил, насколько хорошо закреплена сеть, и осторожно спустился на землю.

«Кажется, получилось», — с облегчением подумала я, и в тот же миг крылья перестали меня держать. К счастью, сработавший инстинкт самосохранения не дал мне разбиться. Я плавно спланировала вниз прямиком в Левины объятья, постепенно вспоминая ощущения человеческого тела и наслаждаясь прикосновениями любимого. Спина на этот раз почти не болела.

— Как ты? — нежно отводя от моего лица растрепавшиеся волосы, с тревогой глянул на меня Лева.

Брови и ресницы у него были опалены, на руках пузырились свежие ожоги, но он, как обычно, не жаловался, переживая за меня.

— Да вроде лучше, чем в прошлый раз, — прислушалась я к своим ощущениям, осматривая одежду, которая не только не пострадала, но и во время полета никуда с меня не делась.

— Это потому, что ты полностью обратилась, — пояснил Лева, собирая с моей рубахи и волос перья, совсем не похожие на павлиньи, очень маленькие, но все равно источавшие теплый золотистый свет.

Красноармейцы Сурая и Кочемаса деликатно стояли в сторонке, зато воины из Ярилина городища взирали на меня с суеверным ужасом. Похоже, я им представлялась воплощением какого-то языческого божества. Хотя себя таковым ни разу не считала. Я, конечно, понятия не имела, почему умею оборачиваться жар-птицей и как это вообще работает. Но ведь в Слави случались и не такие чудеса.

К тому же пока существовали проблемы поважнее. И Радослав с Доможиром о них поспешили напомнить.

— Давайте, ребятушки, не тяните! Рубите ему, гаду, головы, пока не очухался! — подступили они к Ивану с Левой, протягивая добрые харалужные клинки.

— Мы бы тоже подсобили, — пояснил за всех воинов Слави Сурай. — Но в наших руках даже мечи из курганов эту каменную чешую, будь она неладна, не берут.

— Да погодите вы рубить! — покачал головой Иван, прислушиваясь к дыханию спящего чудища. — Дайте сначала добыть просяное зернышко. Что если его надо вытащить из глаза именно живого змея?

Забыв о своих ранах, мой брат взирал на рептилию голодным взглядом ученого, получившего возможность прикоснуться к сокровенным тайнам природы. Хотя с точки зрения анатомии и физиологии позвоночных шестиглавый ящер выглядел сущим мутантом, да и вряд ли мог быть соотнесен с каким-либо из описанных видов, его поведение, кинетика, да и сам внешний вид могли помочь при моделировании облика вымерших гигантских рептилий.

— Да какая там жизнь, — махнул рукой Сурай. — Одна видимость. Очередное порождение Нави.

Иван покачал головой, и я подумала, что сомнения брата вызваны не только его извечной любовью ко всем мохнатым, пернатым, чешуйчатым. Хотя змей даже во сне выглядел устрашающе, от него не исходило того характерного запаха гнили, который неизменно распространяли все создания Тьмы. Да и чешуя, напоминавшая плотно пригнанные друг к другу треугольные пластины брони, отливала вороненой сталью без малейших признаков уже знакомой слизи.

— Что ты задумал? — шепотом спросил у друга Лева.

— Пока не знаю, но мне кажется, что тут какая-то ловушка. Уж больно подозрительно царицы настаивали на необходимости его убить.

В полной тишине, нарушаемой только испуганными возгласами, когда кому-то из наших спутников казалось, что змей пошевелился, мы с Левой приподняли брезент, пока Иван осматривал прикрытые складчатыми веками глаза чудовища в поисках зернышка. Радослав торопил нас не просто так. Магия сети держалась не бесконечно, и к концу осмотра змей хотя и вяло, но начал шевелиться.

— Да что ж они там столько возятся? — снова принялся за нытье Доможир.

— Потому что голов у змея целых шесть, — сурово пояснил Атямас. — А ты посчитай, глаз сколько!

— Да это просяное зернышко попробуй еще найди, — охал Радослав.

В это время Иван, издав победный ликующий возглас, добыл то, что искал, и в следующий миг полетел кубарем на землю, в последний момент успев увернуться от удара шипастой морды. Мы с Левой тоже едва сумели отскочить, придавленные слетевшим с чудовища брезентом. Остальные и вовсе бросились врассыпную.

— Говорил же я, надо было сразу головы рубить, а не зернышко искать! — обиженно завывал Радослав, во главе своей сотни улепетывая в сторону леса.

— Улетит теперь и снова за старое примется! — соглашался с товарищем Доможир. — И какой прок от того, что гора растает?!

Но змей улетать даже не пытался, да и не мог. Его тело изгибалось в мучительной судороге. Хвост отчаянно колотил по земле, скованные крылья конвульсивно дергались. От рева, издаваемого шестью головами, закладывало уши. Потом гигантское тело стало на глазах уменьшаться и трансформироваться. Безвозвратно исчезли крылья, куда-то втянулся хвост, каменная чешуя сменилась бледной кожей, головы соединились в одну. Устрашающая морда сделалась человеческим лицом, уродливые когтистые лапы превратились в руки и ноги.

Прошло всего несколько минут, а вместо змея, все еще опутанный сетью, на земле, скрючившись, лежал нагой изможденный человек с очень светлыми волосами и бледным до синевы лицом. Под обломанные ногти забилась грязь, сомкнутые веки покраснели от долгих и безуспешных попыток вытащить из глаза инородный предмет. Грудь неровно и рвано вздымалась.

— Отец!

С возгласом отчаяния и надежды Лева бросился вперед, пытаясь, освободив от сети, привести в чувство и согреть человека, в гибели которого столько лет считал себя виноватым.

Мы с Иваном поспешили на помощь.

— Так он что же, живой? — недоумевала я, методично поддевая узлы иголкой.

Ни ножи, ни даже мечи магическую сеть не брали, а у Левы от волнения так дрожали руки, что он, кажется, больше путал, чем развязывал.

— Пульс прощупывается, дыхание есть, — деловито доложил Иван, расстилая на земле брезент, пока Лева стягивал безрукавку. — Я же сразу сказал, что царицы лукавят!

Доставая из рюкзака термос с чаем, я представила жуткую картину отсеченных змеиных голов, превращающихся в одну человечью, и тоже почувствовала такой озноб, будто это меня опутали ледяной сетью. Хотя царицы и дали дельный совет, ловушка, которую они приготовили, выглядела слишком жестокой.

— Лева, сынок, как же ты вырос!

Голос Михаила Валерьевича, а именно так звали старшего из ныне живых Шатуновых, звучал глухо. Окоченевшие в сети руки плохо слушались. Но разве в такой момент требовались какие-то слова и жесты?

У меня самой комок к горлу подступил, и я поспешила тоже отхлебнуть чаю, жалея, что за спиной сейчас нет сияющих крыльев, способных согреть и отца, и сына.

По-настоящему вызволенный нами пленник Нави пришел в себя только после хорошей бани, еще одной порции обжигающего чая с травами, наваристых щей и фирменного ржаного пирога с рыбой. Одежда Левы висела на нем мешком. Я не очень разбиралась в обмене веществ земных рептилий, но, исходя из собственных воздушных пируэтов, после которых мне тоже захотелось съесть целиком барана или осетра, сделала вывод, что полет — процесс энергозатратный. Не говоря уже о том, что пища Слави не могла по-настоящему долго насыщать того, кто все еще принадлежал к миру живых.

Подслеповато щурясь в попытках сфокусировать и перенастроить зрение, Михаил Валерьевич поминутно подносил к лицу исцарапанные руки, видимо, опасаясь вновь увидеть когтистые лапы доисторического ящера. А еще никак не хотел отпускать от себя возмужавшего в его отсутствие сына.

— Ох, Миша-Миша! — охал Сурай, пока Вера и Аглая хлопотали у стола, наперебой угощая дорогого гостя и не забывая о других участниках охоты. — Говорил я тебе, не стоит за реку Смородину ходить!

— То-то мы в Слави найти его не могли! — качал головой Кочемас.

— Кощей хотел меня убить, — немного придя в себя, пояснил Михаил Валерьевич. — Но духи не позволили. Тогда он их уничтожил, а меня запер в облике чудовища.

— Так что же, получается, ваш родич все это время змеем крылатым летал? — поглаживая рыжую бороду, уточнил неугомонный Радослав.

— А ты счет за убыток предъявить хочешь? — подозрительно глянул на него Атямас. — Или, как это там у вас называют, — виру?

— Да какой там убыток? — примирительно покачал головой Доможир. — Мы разве не понимаем, что надо спрашивать с того, кто заклятье наложил. Причем за каждый год, прожитый в змеиной шкуре.

Я тоже представила эти семнадцать лет, вычеркнутых из жизни. Как еще Левиному отцу удалось сохранить память и здравый рассудок? Впрочем, ответ на этот вопрос он дал сам, когда пояснил, что жил лишь надеждой на освобождение и жаждой мести. В кратких снах, хотя бы мысленно возвращавших его в человеческий облик, он бессильно наблюдал за тем, как бьется бедная жена и как без его поддержки подрастает сын. Но именно их память о нем и помогала Михаилу Валерьевичу ощущать себя человеком.

Узнав о цели нашего путешествия, он сначала попытался нас отговорить, потом запросился с нами:

— Я отыскал место, где растет дуб. Только до сундука с иглой добраться не успел, — пояснил он, и на резко очерченных скулах заиграли желваки.

— Это я виноват, — потупившись, вздохнул Лева.

— Мы виноваты, — уточнил Иван.

— Никто не виноват, — примирительно отозвался Михаил Валерьевич, обняв обоих. — Надо было накладывать на зеркало более сильное заклятье.

Как же его слова отличались от жалобно-обвиняющих речей подменыша-призрака!

Лева попросил отца рассказать все по порядку. Все-таки ни Вера Дмитриевна, ни Сурай с братьями, ни даже вещий дед Овтай не могли восстановить полную картину.

— Это все началось за пару лет до вашего с Иваном рождения, — погрузился в воспоминания Михаил Валерьевич, и мы затихли, внимая ему, прямо как в детстве на даче, когда он успокаивал нас во время грозы, рассказывая сказки. — Я тогда работал внештатным корреспондентом в одном столичном издательстве. Мы с Андреем Мудрицким занимались расследованием по делу о незаконном захоронении радиоактивных отходов.

— Так вы были знакомы с профессором? — удивленно переспросил Иван, так и застыв с не донесенной до рта ложкой.

Забинтованные руки его плохо слушались, но от помощи он, как и Лева, конечно, отказался.

— Ну, положим, Андрей тогда еще кандидатскую только начал писать, а работал на копеечной должности младшего научного сотрудника, что не мешало ему увлеченно собирать материалы исследования и болеть за родной край, — с улыбкой глянул на моего брата Михаил Валерьевич, разом помолодев лет на двадцать. — Да, мы с ним не только были знакомы, но даже какое-то время соперничали в любви и, как позже выяснилось, не только с ним.

Мы с Иваном и Левой удивленно переглянулись. Такого поворота, похоже, никто из нас не ожидал. Я вспомнила, что в той давней сказке, которую рассказывал Михаил Валерьевич, два добрых молодца как раз полюбили красавицу-русалку. Могли ли мы знать, что это не сказка, а быль?

— То есть при других обстоятельствах Василиса могла бы оказаться моей сестрой? — уточнил Лева.

— Только в том случае, если бы я не встретил Веру, — успокоил его отец, и при упоминании имени жены его осунувшееся лицо озарила нежность. — К тому же Лана все равно выбрала Андрея, хотя так и не призналась, что она и есть хранительница тех рек и болот, которые он ревностно защищал.

— А третьим претендентом был Константин Щаславович? — догадалась я, вспомнив черного колдуна из сказки и путаные объяснения Василисы насчет того, что аффинажный король увлекся ею, поскольку когда-то ухаживал за ее матерью.

Михаил Валерьевич кивнул.

— При первой же встрече с ним я не только понял, что он тот, кого мы ищем, но и сразу почувствовал прикосновение Нави. Я ведь тогда уже первое путешествие в тонкие миры совершил, готовился приручить духов и принять посвящение. Я попытался объяснить все Андрею. Тот не поверил и поднял меня на смех. Тем более что я не имел доказательств, помимо слухов и подозрений: Бессмертному ведь даже услуги киллеров не требовались, чтобы незаметно устранять тех, кто вставал у него на пути. А в глазах окружающих он выглядел настоящим защитником живой природы. Писал статьи об усовершенствовании процесса аффинажа золота, выступал на конференциях, посвященных экологической переработке отходов, учредил фонд, выделявший гранты на природоохранные мероприятия.

— Он и сейчас его возглавляет! — сверкнул глазами Иван. — Только большинство финансируемых проектов существует лишь на бумаге, как и очистные сооружения мусоросжигательного завода.

Брат замолчал, с ожесточением разглядывая незатейливый орнамент, шедший по ободку полупустой тарелки. Видимо, вспоминал прогулку на вертолете обходительного бизнесмена, которого профессор Мудрицкий считал благодетелем. Маска друга наводит морок лучше любой ворожбы, вводя в заблуждение и лишая защиты. Поэтому предательство доверившегося не имеет оправданий. Только во тьме Нави добро и зло давно поменялись местами.

— Почему же ты не перенял у деда дар и не запечатал проход? — деликатно спросил у отца Лева.

— Вам с Верой навредить побоялся, — виновато глянул на сына тот. — Для того, чтобы пускать духов в дом, где жена и маленький ребенок, нужно быть полностью уверенным в своей силе. К тому же, поскольку наша статья вызвала общественный резонанс, и в дело вмешалась генеральная прокуратура, Бессмертный на какое-то время затаился. Говорили, будто он уехал на заграничную стажировку, но я-то знал, что он просто вернулся в Навь.

Михаил Валерьевич отпил еще немного чаю, согревая о чашку почти забывшие о тепле руки, потом негромко продолжал:

— Так незаметно прошло пять лет. Подрастали дети. Андрей защитился и пошел на госслужбу, я устроился в другую редакцию и перестал браться за слишком рисковые дела. Но потом позвонила Лана. Константин Щаславович снова объявился и предпринял еще одну попытку до нее добраться. Пришлось срочно принимать меры. Тем более что, кроме меня, никто ее защитить бы не смог. Хотя на этот раз удалось найти какие-то зацепки, имеющие отношение к деятельности аффинажного завода и злоупотреблениям при рекультивации нескольких мусорных полигонов, я понимал, что расследование может затянуться, а Бессмертный угрожал Лане, шантажировал ее дочерью и Андреем.

Иван глухо застонал, вероятно, вспоминая события полуторагодовой давности. Как он мог поверить и принять за чистую монету согласие Василисы на этот постылый брак? Я тоже почувствовала себя виноватой. Я ведь с самого начала подозревала, что Константин Щаславович не тот, за кого себя выдает, видела, что Василисе нужна помощь, но смалодушничала, испугавшись за Ивана и родителей с Петькой.

— Как же тебе удалось загнать выползня в зазеркалье? — спросил у отца Лева, который слушал настолько внимательно, что временами забывал, кажется, дышать.

— Для создания зеркала Верхнего мира мне понадобилась громовая стрела. Ее еще называют Перун-камень или фульгурит[13], — поправляя слишком свободный для него ворот рубахи, пояснил Михаил Валерьевич. — Я добыл песок с семи заветных ключей, дождался сильной грозы и расставил у слияния трех рек ловушки для молний.

— Так вот почему зеркало имело такой странный рисунок, похожий на древесный корень! — взволнованно вспомнил Иван.

— Мы с Водяным поместили получившуюся стрелу в форму, заполненную расплавленным кварцем, — кивнул Михаил Валерьевич. — Отец Ланы — великий знаток отражений. Потом долго шлифовали поверхность и варили из лунного серебра амальгаму. Когда зеркало было готово, оставалось только призвать духов. Дед Овтай помог подобрать мелодию, противиться которой Константин Щаславович не смог. Я спрятал все доказательства махинаций в надежном месте, а сам отправился за реку Смородину искать иглу.

— Но тут вмешались мы, — вздохнул Иван.

— Не знаю, как вам это удалось, — покачал головой Михаил Валерьевич. — Но после того, как вы отыскали и почти вызволили Василису, я ничему не удивляюсь.

— Это все дон Оттавио, — засмущался Лева.

— Но сюда-то вы пришли уже без него, — ободряюще улыбнулся ему отец, с теплотой глядя и на нас с Иваном. — Я, конечно, очень удивился, узнав, как виртуозно вы увели у Бессмертного его «невесту», — продолжал он, посерьезнев. — И ведь почти получилось. А в той истории с зеркалом я действительно сам виноват: оставил клетку с тигром без присмотра. Да и Андрею следовало хотя бы открыть глаза на темные делишки его так называемого «друга».

— Но что стало с Ланой? — в волнении спросила я, вспомнив слова Водяного.

Да и Василиса как-то упоминала о том, что ее растили отец и тетя.

— Ланы больше нет ни в одном из миров, — с трудом подбирая слова, сообщил Михаил Валерьевич. — Константин Щаславович выпил ее всю без остатка.

— Василисе тоже уготована такая участь? — подался вперед Иван, не замечая, что крепкая мельхиоровая ложка в его руках гнется, как пластилин, а из-под повязок течет кровь.

— Этого я сказать не могу, — честно признался Шатунов-старший. — Пока Василиса зачем-то нужна ему живой. Тем более что он все равно получил доступ к таежным угодьям ее матери. А дополнительную подпитку, как и в старые времена, ему дают те, кто по собственному желанию готов душу променять на золоченую обертку.

Я вспомнила картинку роскошных чертогов аффинажного короля, на деле оказавшихся токсичной свалкой, потом представила мир, заполненный красивыми, но пустыми упаковками, которые все еще считают себя людьми, и мне сделалось страшно.

Время давно перевалило за полночь. Радослав с Доможиром, пообещав заехать за нами на рассвете, ушли домой, братья с домочадцами легли спать, сон засыпал песком и наши глаза. Но мы еще долго ему не уступали. Сидели, словно в зачарованном лабиринте отражений между прошлым и будущим, распутывая сеть воспоминаний и обсуждая предстоящий нам поход. Михаил Валерьевич несколько раз объяснил, как отыскать в Нави не только обиталище Бессмертного, где тот, предположительно, спрятал Василису, но и заветный дуб, вернее, теневую проекцию Мирового древа, на ветвях которого властитель Нави поместил свою смерть.

— Вам точно на той стороне не нужен проводник? — наблюдая за нашими сборами к Хрустальной горе, в сотый раз спрашивал Михаил Валерьевич.

— Мы же договорились, что в нашем мире ты принесешь больше пользы, — терпеливо напоминал ему Лева. — Отыщешь тайник, куда спрятал файлы с доказательствами, и свяжешься с Андреем Васильевичем. Если вы прижмете Бессмертного и отнимете у него доступ к источникам его силы, нам будет легче с ним справиться и вызволить Василису.

Михаил Валерьевич удрученно кивал, крутя в руках Левин смартфон. Вчера вечером сын долго объяснял ему, как пользоваться технической новинкой. Семнадцать лет назад, помнится, появлялись только первые прототипы.

— Что я матери-то твоей скажу?! — не выдержал наконец Михаил Валерьевич. — Да и их родителям.

Он указал на нас с Иваном.

Я понимала его смятение. Накануне я сама едва не поссорилась с Левой, когда он попытался и меня спровадить восвояси.

— Объясните, что мы не могли поступить иначе, — твердо и упрямо произнес Иван, а мы с Левой кивнули.

— Может быть, и говорить ничего не придется, — напоследок еще раз обняв отца, принялся успокаивать его Лева. — Ты же не хуже меня знаешь, что здесь время течет иначе. Строго говоря, тут и понятия-то такого не существует, а смена дня и ночи — чистая условность, как и все остальное.

— Ты точно в одиночку сумеешь дойти до отцовской избушки? — в свою очередь переживал за праправнука Сурай, пока Вера и Аглая рассовывали по рюкзакам и корзинкам различную снедь.

Мы деликатно благодарили, хотя не ведали, удастся ли в дебрях Нави вообще где-то перекусить.

— Да что я, здешними лесами не хаживал? — улыбнулся Михаил Валерьевич, в последний раз бросив взгляд на жилище предков, куда он когда-нибудь чаял вернуться. — Вы лучше за сыном моим и его друзьями присмотрите, — попросил он прапрадедов. — Чует сердце, придумают царицы еще какую-нибудь каверзу.

— Может быть, все-таки возьмешь провожатых? — обеспокоенно потянулся к нему Лева, который со вчерашнего дня пребывал в некоторой растерянности, до конца не веря обретенному счастью и опасаясь вновь его потерять. — Порождения Нави — это тебе не Водяной и даже не Див.

— Я на них огнем дохну, — молодецки подбоченившись, пошутил Михаил Валерьевич и решительно направился в сторону реки.

Поначалу его опасения насчет каверз нам показались беспочвенными. Сопровождаемые толпами проведавшего о победе над змеем народа, мы на тройке гнедых, запряженных в старую бричку с продавленным, но мягким сиденьем, подъехали к Хрустальной горе, издали больше всего напоминавшей гигантский кристалл кварца, вроде тех, из которых Михаил Валерьевич с Водяным создали зеркало. У вершин эта громадина вздымалась правильными призмами почти прозрачных заостренных пиков, ближе к подножью расползалась до самого горизонта хаотичным нагромождением породы, испещренной расщелинами и трещинами. Даже с полным альпинистским снаряжением мы бы не сумели ее преодолеть. Да и мои крылья здесь вряд ли помогли бы.

— Что-то не очень она на лед-то похожа, — забеспокоился Иван, с сомнением доставая просяное зернышко. — И нет никаких следов морен. Хотя, судя по рассказам, ледник расширялся постепенно.

В самом деле, сквозь прозрачную толщу проглядывали очертания домов с причудливыми посеребренными крышами, деревья в ярком осеннем убранстве, нарядные проспекты и корпуса заводских зданий. Серебряное царство славилось искусными мастерами, и даже близость Смородины-реки никого прежде не смущала.

— Прямо Китеж-град какой-то, — удивленно протянула я, вспоминая заключенные в рождественские стеклянные шары крохотные модельки городов. — А ее точно можно растопить?

— Сейчас проверим, — пожал плечами Лева.

Иван нетерпеливо чиркнул зажигалкой. Убеждённый приверженец здорового образа жизни, он, тем не менее, всегда носил с собой надежное изделие известной фирмы, чтобы не маяться с отсыревшими спичками, когда надо на ветру или в дождь развести огонь.

Я не знаю, что я ожидала увидеть: трещины, идущие вдоль скал, мощные потоки воды или жидкого стекла, уносящие остатки горы к какому-нибудь океану времени. Но ничего такого не произошло. Лишь только первый язык пламени, а семечко пылало, как настоящий факел, лизнул бок скалы, раздался страшный треск, и уже через миг гора исчезла, оставив совершенно сухую землю и нетронутые города и села, куда тотчас же устремился народ.

Дядька Кочемас, сидевший на козлах брички, тоже хлестнул лошадей, чтобы раньше других поспеть на дорогу, ведущую к реке Смородине, откуда уже несло гарью и доносился резкий запах серы. Дед Сурай с красноармейцами и Радослав с сотней вооруженных до зубов конных ратников, раздвигая толпу возвращающихся домой беженцев, поехали следом. И, как скоро выяснилось, такие серьезные меры безопасности наши друзья предприняли неспроста.

Вдали уже показались дозорные башни пустовавшей пока еще заставы, когда со стороны хором на дороге вздыбился столб пыли, из которого, горяча бешено храпящих лошадей, появились давешние тридцать три богатыря, каждый из которых вел за собой не менее десятка отборных воинов.

— Именем цариц, остановитесь! — потребовал Черномор, и его голос, усиленный, видимо, магией, гулким эхом раскатился в горах, возвышавшихся на берегу Смородины-реки.

Поскольку большая часть беженцев к тому времени уже рассредоточилась по каким-то боковым трактам, дорогам, тропинкам, ведущим к вновь обретенным домам, мы поняли, что ультиматум адресован нам.

— Ну, началось, — проворчал Кочемас, натягивая вожжи.

Как выяснилось, притормозил он лишь затем, чтобы пересадить нас на свежих лошадей и освободить место в бричке для младшего брата, с довольным видом снимавшего одну из пулеметных лент. Сурай и его красноармейцы рассыпались по полю, перестраиваясь в боевой порядок на правом фланге. Ратники Радослава и Доможира прикрывали левый фланг.

Черномор, борода которого угрожающе развевалась, повторил требование, приказав своим сотням готовиться к атаке.

— Ну да, конечно! Размечтались! — осклабился, проверяя барабан нагана, Кочемас.

— С эксплуататорами переговоры не ведем! — поддержал его Атямас, деловито расчехляя пулемет.

Видавшая виды бричка при ближайшем рассмотрении оказалась легендарной тачанкой.

— Вы уверены, что это хорошая идея? — спросил у прапрадеда Лева, наблюдая за приближением внушительной кавалькады и переводя взгляд на буквально рвущихся в бой пращуров. — Мы с ребятами сами бы справились, а вам тут еще век вековать.

— Побереги силы, внучек, — по-отечески потрепал его по плечу Сурай, успокаивая разгоряченного коня, который плясал под седлом, выгибал крутую выю и грыз удила. — Они вам еще пригодятся.

— Да и что нам эти три вздорные бабы сделают? — добавил Атямас, заряжая пулеметную ленту.

— Убить нас еще раз царицы не смогут, — пояснил Кочемас, пока Сурай отдавал команды. — Лишать посмертия, как Кощей, тоже вряд ли захотят. По их души и так оттуда, — он указал куда-то наверх, — обещали архангела прислать с огненным мечом, а в Навь им отправляться точно неохота.

— А что до тюрьмы, то нас и при царском режиме каторгой не запугали, — улыбнулся Атямас, давая для острастки короткую очередь.

— Да какая там тюрьма?! — поморщился Радослав, подъехавший с Доможиром, чтобы обсудить порядок совместных действий. — Каторжники как бесплатная рабочая сила здесь никому не нужны, а просто сажать в темницу в краю, где не существует времени, — лишняя морока.

— Ну отправят в крайнем случае в Обитель беспамятных, — проговорил Кочемас.

— Так мы ж оттуда все равно вернемся, — махнул рукой Доможир. — Пока есть кому о нас хоть где-нибудь помнить.

Я понимающе кивнула, но подумала, что братья и их товарищи слегка лукавят и бодрятся перед нами. Сами они говорили об Обители беспамятных как о месте, которое во многом даже хуже Нави. О ее местоположении никто ничего толком сказать не мог. Радослав с Доможиром в силу своих убеждений выносили ее куда-то за пределы океана времени и колец Мирового змея. Кочемас с братьями утверждали, что она имеет какую-то связь с рекой Смородиной. Вроде бы туда попадают те, кого не выдержал Калинов мост и не приняла Навь. Обитель беспамятных не имела не то что четких границ, но и пространственных характеристик. Полное ничто, в которое попадали не имеющие зримого облика души тех, кто убежденно отрицал существование какого-либо посмертия или просто забыл о том, зачем и когда жил, кто не оставил никакого следа на земле, о ком во всех мирах позабыли даже его родные.

Лева и Иван тоже нахмурились, качая головами, явно не готовые принять такую жертву даже ради спасения Василисы и победы над Кощеем.

— Не стоит их очень сильно злить, — попросил Лева проникновенно. — Нам главное — до моста добраться. А дальше они и сами не поедут.

— Да мы только разомнемся, — пообещал Кочемас.

— Ходу, ребятушки, ходу, — вновь подъехал к нам Сурай. — И не поминайте лихом!

Еле успевая за Иваном и Левой, пустившими коней вскачь, и не решаясь оглядываться из опасения свалиться, я слышала нараставший шум битвы. Нестройные возгласы и команды, дробный топот копыт и лязг оружия, одиночные выстрелы и стрекот пулемета. На повороте дороги, которая теперь петляла между обрывистых скал, картина сражения мне открылась полностью.

Кочемас и Атямас, заняв оборону, обстреливали наступавших царских всадников, которые откидывались на круп или падали наземь, перекувыркиваясь и перелетая через головы лошадей, словно в старых фильмах про Гражданскую. На флангах бойцы с обеих сторон ожесточенно сшибались и рубились на шашках или мечах. Упавшие на землю или лишившиеся оружия вступали в рукопашную. Я не случайно вспомнила о кино или реконструкциях, поскольку даже те воины и кони, которым снесли шашкой голову, переломили хребет или перерезали пулеметной очередью, через какое-то время поднимались и продолжали сражаться, словно схватка была чистой постановкой.

Поначалу удача склонялась на сторону братьев и их соратников из Ярилина городища. Хотя числом они и уступали охране цариц, но за ними оставалось преимущество в технике. Поэтому Черномор, видя, что с мечами много против пулемета не навоюешь, скомандовал своим потрепанным витязям отбой. Когда они отступили, он создал в руках какой-то необычный светящийся шар и, воздев его над головой, еще раз громогласно потребовал сложить оружие.

— Коммунисты не сдаются! — донесло до нас эхо ответ Сурая, дополненный злой очередью из пулемета.

Черномор тряхнул бородой и с нечеловеческой силой метнул шар в самую гущу перестроившихся сотен противника. В воздухе магический снаряд разросся и рассыпался в полете снопом разноцветных искр, похожих на фейерверк. Зависнув над головами сражавшихся, сияющее облако накрыло их прозрачным куполом, вызвав у тех, кто оказался внутри, что-то похожее на паралич. За первым магическим зарядом последовали еще несколько, заставивших в конечном счете замолчать даже пулемет.

Развязку мы не увидели. Дорога завернула за выступ, а потом и вовсе привела нас в ущелье, наполненное смрадом и запахом серы. Мы мчались вперед на пределе возможностей не совсем настоящих, но и не сказочных лошадей. Кажется, после такой скачки я уже вполне могла бы сдать на разряд по конному спорту. И все равно очень скоро мы услышали шум приближающейся погони и зычный голос Черномора. Мне показалось, что к грозному требованию примешивалась и мольба:

— Да остановитесь вы! — надрывался воевода. — Кому сказал! Сгинете же на той стороне без вести, да и Калинов мост вас не пропустит!

Мне стало даже жалко его. По словам Левы, в прежние времена честный воевода сам нес службу у Калинова моста, обороняя Чертоги Предков от выползней из Нави, а сейчас из самых лучших побуждений просто выполнял приказ, что, впрочем, не отменяло его вероломства.

— Вот и верь после этого всяким разряженным чародейкам! — кое-как переводя на скаку дух, прокомментировал послание Черномора Иван. — Царицы же обещали нас пропустить, если мы одолеем змея.

— Нежить всегда составляет договор так, чтобы его можно было нарушить, — пояснил Лева.

Я тоже припомнила, что царицы, отправляя нас бороться с чудовищем, ничего не сказали о том, чтобы пропустить на ту сторону. Типа все равно застава закрыта. Только это замечание застряло у меня в горле, когда я увидела, что Лева разворачивает на скаку взмыленного коня.

— Я их отвлеку, — сообщил он обыденно и спокойно.

Похоже, решение он принял еще в тот момент, когда Черномор начал швыряться магическими шарами в его родных.

— Заодно намекну, чтобы прадедов отпустили! Обитель беспамятных — это не то место, откуда легко кого-то вытаскивать!

— Мы с тобой, — запротестовал Иван, и я его поддержала.

Из последних сил удерживая поводья, я в который раз с начала этой безумной скачки пожалела о том, что так бездумно истратила янтарный гребень. Впрочем, если бы нас тогда съела свинья, мы бы сейчас не ехали по берегу реки Смородины. К тому же Колобог щедро одарил нас, защищая от нежити, а Черномор и его витязи были когда-то людьми.

Лева ожидаемо помощь не принял, только покачал растрепанной головой.

— Это работа для шамана, — усмехнулся он, расчехляя дедову свирель. — А вам еще оружие для борьбы с нашим главным супостатом добывать. У Калинова моста я вас догоню.

Весь его облик неуловимо изменился. Мой скромный друг и нежный возлюбленный выглядел грозным ведуном, прокладывающим пути между мирами и подчиняющим духов. И вроде бы медвежья безрукавка, рубаха и джинсы с видавшими виды кроссовками не очень напоминали ритуальное облачение, да и свирель почти не отличалась по виду от копеечных дудочек, которые во времена детства родителей продавали в игрушечном отделе. Но вся Левина фигура исполнилась величия, а пугающе отстраненное лицо озаряло почти пророческое вдохновение. Глаза видели дали иных миров и озирали крону Мирового Древа, а губы шевелились, призывая духов.

Когда же он заиграл, я поняла, почему он настаивал на том, чтобы мы ехали вперед. Даже я, знавшая наизусть почти все его наигрыши, почувствовала, как сознание заволакивает сладкий морок, а ноги помимо моей воли пытаются выскользнуть из стремян или прямо в седле пуститься в пляс. А Иван так едва не спешился.

— Куда? Не сметь! — строго прикрикнула я то ли на свои легкомысленные конечности, то ли на брата.

Стеганув хворостиной по крупу его коня и убедившись, что Иван хоть и случайно исполнил пару фигур джигитовки, но все же удержался в седле и следует за мной, я пустила своего скакуна галопом по обрывистому краю горного серпантина подальше от колдовских песен.

Оказавшись на верхнем уступе, там, куда звук свирели почти не доносился, кое-как стряхивая морок, мы с братом глянули вниз. Черномор и его богатыри кто спешившись, кто верхом плясали на краю обрыва трепака, выделывая невероятные коленца, перескакивали с уступа на уступ, шли колесом и вприсядку. Сверху мы не различали лиц, но по характеру сомнамбулических движений понимали, что по Левиному повелению они бы с улыбкой на лице сиганули с обрыва прямо в лаву.

— Он что, всегда так мог? Как Кашпировский или удав Каа? — с опаской спросил Иван, наблюдая за действиями друга.

Я только пожала плечами.

— Шаманы владеют гипнозом не хуже психотерапевтов или змей, — заявила я авторитетно, подумав, что с такими навыками Лева мог просто внушить мне любовь, но не сделал этого.

— А почему тогда в лесу вы с ним песнями решили обойтись?

— Так ведь сработало же. Зачем было духов лишний раз тревожить?

И все же, зная, как выматывает даже простое выступление, не говоря уже о камлании, я переживала за Леву. Какую плату потребуют с него духи? Да и неизвестно, что еще выкинет Черномор.

Однако ослушаться любимого я не посмела, кое-как убедив и Ивана продолжить путь. Не просто так ведь Лева напомнил об оружии, которое нам предстояло добыть. Терпеть не могла, когда он начинал говорить загадками, хотя и понимала: в тонких мирах иначе нельзя. Каждое невзначай брошенное слово может обрести плоть, вернувшись даже не бумерангом, а разрушительным метеоритным дождем.

Когда мы с Иваном, проехав по каменистой тропе еще несколько сотен метров, оказались на краю обрыва, над которым клубились густые облака пепла, а где-то внизу яростно клокотала раскаленная магма, кони испуганно встали. Дорогу перегородил огромный валун, а вернее, кусок вулканического стекла обсидиана, из центра которого торчала ржавая железяка, имевшая рукоять с крестовиной.

— Какого лешего? — возмутился Иван, решительно спешившись и направляясь к камню.

Осмотрев препятствие и прикинув на глаз его вес, брат взялся за рукоять, видимо, намереваясь использовать ее как рычаг и попробовать сдвинуть валун. Однако железка на этот счет имела другие планы и осталась у Ивана в руках. Вот только вместо куцего обломка мой брат непостижимым образом вытащил из камня то, что больше всего походило на длинный прямой клинок с двумя лезвиями.

Иван сначала глянул на свое приобретение с недоверием, однако в следующий миг застыл в восхищении, взметнув десницу в боевом салюте. На фоне багрового неба, упираясь в тучи, отражая лезвием далекие зарницы, в его руке сиял меч-кладенец. Тот самый клинок, который когда-то давно в другой жизни ковал в одном из Арбатских переулочков старый кузнец дядя Миша.

Иван сделал несколько взмахов, примериваясь, и, кажется, совершенно случайно задел обсидиан, который распался на мельчайшие стеклянные осколки, открыв удобные ножны.

— А вот теперь повоюем, — удовлетворено улыбнулся мой брат, вглядываясь в непроглядный мрак на той стороне расщелины, который прорезала светящаяся полоска: перекинутый через пропасть Калинов мост.

Деловито прицепив ножны к поясу и убрав в них меч, Иван лихо без стремян вскочил на коня и, развернувшись, помчался вниз. Я последовала за ним, прикидывая, кому из моих витязей сейчас понадобятся какие лекарства. Судя по тому, что Лева нас все еще не догнал, дела у него обстояли не самым лучшим образом.

И точно. Не знаю, чего добивался Лева, но в какой-то момент что-то пошло у него не так. Хотя Черномор и его триста тридцать три богатыря продолжали плясать, еще с верхнего уступа я увидела, что они почти сбросили морок и только ждут момента, когда дудочник окончательно выбьется из сил. Хотя Лева продолжал играть, ноги его уже почти не держали, он тяжело опирался спиной о бугристый бок скалы, и из носа на подбородок стекала тонкая струйка крови.

— Лева, милый, держись!

Не помню, как преодолела оставшийся участок пути, не уверена, что я это сделала верхом, а не на крыльях. Но я успела подхватить любимого в тот миг, когда он, обессилев, но не выпуская свирель из рук, начал медленно сползать по неровной стенке. Губы у него были сорваны, как после изнурительной многочасовой репетиции, лицо казалось особенно бледным на фоне гранитных скал, настолько сумрачных, что в них даже терялись искры слюды.

Кое-как вытащив свирель из непослушных пальцев, я прислонила Леву к скале, придерживая, чтобы он снова не упал, и приготовилась продолжать наигрыш. Однако в этот миг между мной и витязями Черномора оказался Иван.

— А ну, расступись! — решительно потребовал он. — Один на один сразиться кто-нибудь желает?

Похоже, он бы сейчас не побоялся выйти и против трех сотен.

Конечно, брат с притороченным к седлу рюкзаком и в развевающейся, словно плащ, ветровке не очень походил на классического былинного богатыря. Однако его грозный вид, а пуще того заветный клинок, который он вознес над головой, произвели на Черномора и его воинство куда большее впечатление, чем Левина свирель. Едва завидев в руке брата меч-кладенец, воевода без лишних разговоров скомандовал отбой. Не прекращая рефлекторно подергиваться, триста тридцать три богатыря взгромоздились на лошадей и к нашей немалой радости отправились восвояси.

— Куда же вы? — разочарованно протянул Иван. — Мы же даже не начали. Интересно, а если бы мы вышли против них с мечами из курганов, мы бы сумели их одолеть?

— С мечами из курганов вряд ли, тут наговорное оружие нужно, — прогнусавил Лева, кое-как отплевываясь и глотая вместе с кровью воду из одолень-ключа.

Заветного средства осталось до обидного мало. Накануне мы почти все истратили, обрабатывая ожоги, ссадины и глубокие порезы, которые уже к нынешнему утру затянулись, включая следы от сети и драконьей чешуи на руках Ивана. Впрочем, у Левы в рюкзаке еще лежали два флакона с живой и мертвой водой, и я не могла даже уповать на то, что они нам не пригодятся.

— Я думал, вы уже доехали до Калинова моста, — едва кровотечение остановилось, напустился на нас Лева, пока я, насколько это было возможно, приводила его одежду в порядок.

Обычной воды из колонки в Красной слободе мы запасли с избытком, но ее приходилось тоже экономить, чтобы хватило в пути через Навь.

— Вот вместе и доедем, — кивнул Иван, помогая другу взобраться в седло.

Тот вроде бы уже держался ровно, но мы с братом ехали рядом, готовые в любой момент подхватить.

Когда мы добрались до перевала, с которого открывалась красивая панорама на все Три царства вплоть до хором цариц, мы с облегчением увидели, что Черномор не только расколдовал красноармейцев и воинов из Ярилина городища, но и отпустил их всех по домам.

— Твоя работа? — удовлетворенно поинтересовался у Левы Иван.

Тот покачал головой.

— Я им пытался внушить, — пояснил он почти виновато, — но они ни в какую не хотели слушаться, только продолжали плясать. Не знаю, как бы я выпутался, если бы не вы.

Иван осторожно хлопнул еще нетвердо державшегося на ногах друга по плечу. Я ласково пригладила встрепанные волосы любимого и поцеловала его в краешек многострадальных губ.

На пути в Навь нам оставалась самая малость: пройти через Калинов мост. Мы отпустили коней, которые резво потрусили вниз по серпантину, а сами направились к пустующей пока заставе.

Я, конечно, знала, что название древнего перехода на границе в мир мертвых происходит не от куста с алыми ягодами, а от глагола «калить», а теперь воочию убедилась, что настил моста полыхает, почти как вольфрамовый элемент накаливания в электрической лампе. Не просто так в одних обрядовых песнях «перейти Калинов мост» означало смерть, а в других равнялось вступлению в брак, свершавшийся через ритуал умирания-воскрешения. И хотя мы сейчас не думали о традициях и символике, мы точно знали, что это путешествие может закончиться для нас смертью и вечным заточением в Обители беспамятных.

— Как же мы на ту сторону попадем? — обеспокоенно спросил Иван, пытаясь на глаз прикинуть расстояние до того края. — Твой отец точно ничего не напутал?

Как объяснил нам Михаил Валерьевич, пройти на ту сторону помогут лишь чистые помыслы и вера, которая прогонит страх. И если за искренность наших устремлений мы все могли поручиться, то с верой возникла заминка. Даже Лева, который ведал пути тонких миров и готовился к этому испытанию, смотрел на мост с трепетом. Впрочем, поймав его взгляд, я поняла: беспокоится он не за себя.

— В крайнем случае, у меня есть крылья, — напомнила я ему, напуская безразличный вид и приближаясь к краю.

Хотя я храбрилась, коленки мои дрожали, и мне никто бы не смог сейчас дать гарантию, что оперение Жар-птицы в реке Смородине не горит.

Иван глянул на экран телефона, выводя фотографию Василисы. В Красной слободе мы сумели не только пополнить припасы, привести в порядок одежду и снаряжение, но и зарядить технику. Хотя понятия не имели, как и где все это может нам пригодиться. Накануне, заручившись поддержкой отца, Лева снова сумел пробиться в Навь при помощи осколка нашего зеркала. По-прежнему опутанная впивающимися в кожу лесками, босая и растрепанная, Василиса сучила пряжу, окровавленными пальцами вытягивая из лома и стружки золотую нить.

Впечатленный зрелищем Иван, когда мы оставили отца и сына наедине, впервые за все это время поделился со мной своими чувствами.

— Ты же правда, Маш, не считаешь, что я ненормальный? — спросил он меня в лоб. — Лезу в пекло и тащу туда двух самых близких людей ради девчонки, с которой даже толком не встречался.

— Ну, мы-то с Левой, положим, вместе с ней два года проучились, а я еще и наблюдала весь этот фарс со сватовством Константина Щаславовича, но ничего не сделала.

— Просто я, еще когда в вашем ансамбле и потом на конференции в Москве ее увидел, понял, что она и есть та единственная, которая во всем свете мне нужна! — признался брат. — А потом, пока мы летели в самолете и гуляли по ее городу, о чем мы только не переговорили. И не только о музыке или биологии, а просто о жизни. И оказалось, что мы понимаем друг друга с полуслова, и мне рядом с ней было так хорошо. Хотя я тогда, как дурак, даже не объяснился и поцеловал всего раз почти случайно.

Иван сделал паузу, что-то высматривая в полутьме нашего временного пристанища и нервно терзая бинты на руках, потом с нажимом продолжил. Я видела, какой тяжестью давалось ему каждое слово. Легче было шестиглавого змея изловить.

— Когда она согласилась выйти замуж за аффинажного короля, я себя винил, что чего-то стеснялся, затянул с признанием, считал даже, что я ее недостоин. Вон за ней какие акулы бизнеса увиваются. Я же тогда ничего не знал. Потом она пропала, и тот год я, считай, что и не жил. А потом, когда я ее обрел, чтобы потерять…

Тогда Иван не договорил, ибо так и не смог описать свои чувства словами, но я видела пляшущие в его карих глазах отблески пламени, в котором Василиса заживо горела вместе с лягушачьей шкурой и потом на костре. Сегодня эта боль, полностью пережитая и выболевшая до кости, переплавилась в заговоренный булат. Не просто так в былинах богатыри ездили к реке Смородине искупаться и студеной водицы испить. Иван достал из ножен меч и, заранее готовясь держать бой с любой нечистью, шагнул на Калинов мост.

Лева привлек меня к себе и поцеловал так крепко, что этот горячий залог любви, подобно оттиску или барельефу, запечатлелся где-то глубоко на самом сердце. Потом усмехнулся и решительно поднес к все еще кровоточащим губам свирель. Я последовала его примеру, ощущая дудочку любимого продолжением поцелуя.

Конечно, я плохо представляла, как мы будем играть. Снизу помимо нестерпимого жара поднимались такие клубы дыма и пепла и настолько сильно воняло серой и еще какой-то ядовитой гадостью, что дышать приходилось через платок. Однако, едва я подхватила мелодию хороводной, жар отступил, запах перестал ощущаться. Даже воздух, кажется, сделался чище. Или это я, повинуясь свирели любимого, впала в состояние, близкое к трансу.

Мысленно пропевая слова о соловье, который потерял голос, пока клевал горькую ягоду калину[14], я почти не глядела под ноги, словно в надежную опору вцепившись в свирель. Могла ли я представить, ведя с однокурсницами хоровод под эту песню, что вкус ягоды, о которой идет речь, впервые испробую не на брачном ложе и не на смертном одре? Да и песенный поединок с Дивом представал совсем в ином свете.

В детстве мы играли, воображая, что пол — это лава, и надо добраться от двери до своего места, на нее не ступая. Сейчас мы с Иваном и Левой шли по раскаленному мосту над огненной пропастью, не ведая, что ждет на том берегу. Кругом клокотал огонь, но перед нами он расступался, и настил не жег через кроссовки ступни. Мы шли вперед, не останавливаясь, даже когда мост под нами начинал вибрировать, и не оглядываясь назад. И вот уже ноги ощутили твердую каменистую почву, нестерпимый жар сменился лютым холодом, а сквозь непроглядный мрак проступили очертания мертвого леса — темного леса Нави.

Едва мы вошли в мертвый лес, как ощутили враждебное присутствие тех же созданий, которые нападали на нас еще в Слави. Невообразимо уродливые, как ночной кошмар, они казались словно собранными из случайных частей истлевших тел и забытых на дне мира вещей. Их гноящиеся, залепленные бельмами или просто давно вытекшие глаза упрямо следили за нами, а с уродливых клыков, клювов и жвал стекала черная слизь. Приблизиться они, впрочем, не решались, и я точно не могла сказать, что их больше отпугивало: заветный меч, который держал наизготовку Иван, или наши с Левой свирели.

Мы продолжали играть по очереди и безостановочно, давая друг другу время хотя бы немного отдышаться и поддержать силы остатками воды из одолень-ключа. Без этого мы бы еще в начале пути упали с разорванными легкими и лопнувшими сосудами головного мозга. Губы давно онемели, и от натуги пекло в груди, а перед глазами шла противная рябь, отдававшаяся слабостью в ногах. О том, чтобы остановиться или повернуть назад, речи не шло. Поэтому приходилось сглатывать комок, кое-как справляться с бьющимся где-то в горле сердцем, забывать о боли и усталости и двигаться дальше.

Пряча под капюшоном ветровки косу из опасения, что какая-нибудь крылатая гадость запутается в волосах или нагадит сверху, я увидела над нашими головами едва заметный испускающий легкое свечение купол, который поддерживали птица, медведь и лось. Поэтому, даже когда непроглядная тьма исторгла нам на головы настоящий ливень из черной слизи, он, издавая жутковатое шипение, стек по полусфере нашего щита, точно дождь по поверхности зонтика.

Может быть, с песнями вышло бы проще, но в мертвой тишине Нави любые слова, кроме произнесенных еле слышным шепотом, отдавали плесенью, как собранные нам в дорогу продукты, которые сразу же пришлось выбросить, ибо они испортились. Только вода и несколько превратившихся в сухари лепешек из крупы деда Овтая, сбереженные запасливым Левушкой, оказались пригодны для употребления.

Мыслила ли я, рассказывая ученикам на примере оперы Глюка миф об Орфее, что сама когда-нибудь пройду дорогой древнегреческого певца? Жалко, что местные фурии, безобразия которых не решилась бы передать самая буйная фантазия театральных художников, никак не желали успокаиваться. Закручиваясь вокруг нас черным вихрем вроде поземки ядерной зимы, они продолжали свои пляски гнева между мертвых деревьев, похожих даже не на обгоревшие стволы, а на неожиданно обретшие плоть причудливые тени.

Впрочем, вся эта мрачная и неприглядная изнанка, где скрывают все неудачные стыки и кривые швы, была соткана из теней, существующих помимо предметов. Эти чудовищные симулякры не прикрывались нарядными обертками, противопоставляя бытию свое ничто лишь ради искажения смысла и обесценивания сути. И этот мир мечтал прорваться наружу, заполнить собой все, поскольку, как любая черная дыра, он умел только поглощать и искажать, ничего не давая. Оставалось лишь пожалеть, что мы, как скоморохи из былины Кривополеновой, не можем своей игрой сжечь здесь все и повергнуть в прах[15].

— Скажи, Маш, спасибо, что нам хватает сил на обогрев, — в ответ на мое еле слышное замечание улыбнулся натруженными губами Лева. — Да и наговорные рубахи деда Овтая с оберегами чего-то да стоят.

— Так вот в чем дело, — с явным облегчением кивнул Иван. — А я голову ломал, за счет чего мы тут еще не окочурились от холода. Здесь же ниже минус сорока семи: я видел следы замерзшей ртути. По-хорошему тут, как в космосе, уже скафандр нужен.

Я невольно вспомнила о Василисе, которая во всех видениях упорно цеплялась за рубаху-исцельницу. Похоже, наговорная ткань защищала и ее. А еще я думала о том, что нас, как и тогда в лесу, согревают, поддерживая защитный купол, не только обереги. И даже не наши вторые сущности. Особенно когда нам с Левой приходилось буквально драться за право сменить друг друга. Он считал себя мужчиной, почти что шаманом. Пытался подставить плечо. Хотя я даже во мраке различала, как его лицо из просто бледного становится восковым, как хрипит надорванная грудь и пузырится на губах кровь. Себя я не видела, но тоже ощущала во рту тревожный солоноватый вкус.

Иван смотрел на нас поочередно и вместе и только хмурил брови, готовый поддержать или, если песня прервется, вступить с порождениями Нави в смертельный бой.

— Надо было мне тоже музыкой заниматься, — с горечью вздохнул он, пока Лева, переводя дух, буквально повис у него на плечах.

В другой ситуации я бы улыбнулась на это замечание: сколько я брата помнила, он всеми фибрами сопротивлялся любым попыткам затащить его в музыкалку. Но мои губы давно одеревенели, да и душевных сил не хватало. После следующего наигрыша ловить пришлось уже меня.

— Надо было соглашаться и брать с собой отца или отправлять Марью вместе с ним в Явь, — прошелестел Лева, и я не сумела ему возразить.

Ловушка, в которой мы оказались, стоила всех испытаний, пройденных в Слави. Обглоданный скверной лес не заканчивался, клыки и жвала чудовищ клацали все ближе, и победной торжествующей песней звучал их разноголосый хохот и вой. Дыхание давно сбилось, и каждая неправильно взятая фальшивая нота пробивала в куполе маленькую брешь. Но в тот момент, когда непреодолимый приступ паники едва не прервал мое дыхание, пространство у нас над головой преобразовалось в фантасмагорическую картину гигантской каверны, напоминавшей алмазную выработку, только уходящую куда-то вверх.

Каким-то чутьем я поняла, что нам надо туда, и даже начала прикидывать, смогу ли я долететь до края и донести веревку. В сказках обычно герои по канату или стеблям лиан в Тридевятое царство спускаются, но нам, видимо, не так повезло. Я, правда, сомневалась насчет длины нашего мотка. Но можно использовать нитки из клубочка, куртки и рубашки, да и моя коса, вероятно, на что-то годилась.

Мои размышления, которые крутились в больной голове вместе с мелодией наигрыша, уходя в бездну воронки, прервал Лева.

— Ну наконец-то, — облегченно выдохнул он, убирая свирель и доставая из своего рюкзака, который мы уже привыкли рассматривать как вместилище самых необычных и нужных предметов, кусок отшлифованного обсидиана.

Похоже, Лель его подобрал на том же месте, где брат добыл меч.

— Что это? — с любопытством глянул на осколок вулканического стекла Иван.

— Зеркало Нижнего мира, — пояснил Лева. — Оно поможет нам увидеть пространство под нужным углом и попасть на неведомую дорогу, — добавил он, указывая на воронку.

— Нам что, придется упасть в небо? — уточнил Иван.

— Скорее уж совершить путешествие к центру земли, — хмыкнул Лева. — Да и зачем падать? У нас есть веревка.

С этими словами Лева выбрал самый надежный на вид ствол и обмотал вокруг него конец нашего мотка с пристегнутыми к нему карабинами, которые закрепил у каждого из нас на поясе. Не самая бесполезная мера, учитывая, что лазанье по канату я регулярно заваливала еще в школе, а в колледже и Академии этот норматив вообще не сдавала. Не просто так сказки, в которых герои попадали в иной мир с помощью веревки, производили на меня неизгладимое впечатление.

— Держитесь, ребята, — предупредил Лева и поднес к нашим глазам зеркало.

Я честно глянула в загадочную, как темный омут, поверхность обсидиана… и закричала от ужаса, когда почва внезапно ушла из-под ног, а верх и низ, как показывало зеркало, резко поменялись местами. Иван, кажется, тоже не сумел сдержать возгласа изумления. Мы больше не шли по лесу, а висели над пропастью, и где-то под ногами маячил бесконечно далекий и невозможно узкий отрезок горного серпантина.

— Да это ж уже какой-то горизонт событий[16]! — ухитрился сформулировать свои впечатления Иван.

— Главное, чтобы не сплющило и не разорвало на части, — «обрадовал» Лева.

Он, конечно, предупреждал об искажениях пространства и времени, но одно дело представлять, другое — почувствовать на своей шкуре.

Начался бесконечно долгий спуск. Какое-то время я честно, как нас учили, пыталась держаться ногами и перебирала руками, подтягивая тело и стараясь не глядеть в бездну зияющей воронки, чтобы не свалиться на голову оказавшемуся подо мной Ивану. Вот только чем дольше мы лезли, тем трудней мне давалось каждое перемещение. В какой-то момент руки и ноги сделались совсем ватными, взор затянул кромешный мрак, а в ушах собрались на репетицию все барабанщики Академии и еще двух десятков оркестров. О том, чтобы воспользоваться крыльями, речи даже не шло. По спине ручьями стекал пот, но никаких намеков на уже знакомое жжение в районе лопаток я не чувствовала. Не помню, как и когда я оказалась в объятиях Левы, которому хватало сил удерживать нас обоих.

— Потерпи, Маш, осталось совсем чуть-чуть, — умоляюще проговорил он, коснувшись моих ресниц разбитыми губами. — Держись за меня.

Я тихо всхлипнула и уткнулась ему в грудь. Почему я его не послушалась и не осталась дома? Но что бы я там делала, изнывая от беспокойства? Корила себя? Пилила Никиту? Держала оборону перед родителями? А Лева, даже если бы он вернулся, так бы и остался «просто другом».

— Все в порядке, милый, — обвив Левину шею руками, я сторицей вернула поцелуй, почувствовав прилив сил. — Мне надо просто, как в лесу, чуть-чуть дух перевести.

До края воронки оставалось не более сотни метров (не знаю, как Леве удалось так удлинить наш бедный моток), когда поднимавшийся из разверстой под нами бездны ветер внезапно усилился, закрутившись гигантским смерчем. Веревку начало раскручивать, точно на циклопических цепочных качелях, карабины едва выдерживали. Как мы еще успели в последний момент ухватиться друг за друга, прилагая неимоверные усилия, чтобы нас не раскидало в разные стороны или попросту не расплющило о стены? Когда вихрь нас едва не расшиб об один из уступов, Иван каким-то непонятным наитием сумел дотянуться до меча-кладенца и, едва удерживая рвущийся из рук клинок, рубанул по основанию хобота, заставив воронку свернуться.

Вот только смерч отнес нас слишком далеко от края неведомой дороги, а веревка больше ни за что не цеплялась: ее оборванный конец прилетел нам на головы. Мы все трое камнем падали в бездну. Поскольку на Левином лице застыло смятение, я поняла, что план, который они наметили с отцом, такого не предусматривал. И в этот момент я снова почувствовала за спиной крылья. Обратиться полностью я не смогла или не захотела: каким бы образом я тогда держала Леву и Ивана? Но моих сил хватило, чтобы со своим грузом дотянуть до ближайшего уступа.

Какое-то время мы просто лежали вповалку, пытаясь восстановить дыхание. Спину снова жгло, но это было последнее, о чем я сейчас думала. Впрочем, если честно, думать не получалось пока ни о чем.

— Маш, ты там живая? — зашевелился где-то внизу Левушка.

Я в ответ сумела только тихонько всхлипнуть, глотая слезы. Кажется, так выходил стресс.

— Вы двое, может быть, с меня слезете? — попросил оказавшийся в самом низу Иван, делая попытку освободиться. — Похоже, наш путь сократился почти наполовину, — удовлетворенно проговорил он чуть позже, осматриваясь, пока Лева пользовал мою бедную спину оставшимися в нашем распоряжении средствами.

— Как ты догадался насчет меча? — напоив меня остатками воды из одолень-ключа и разделив с Иваном последнюю порцию, поинтересовался Лева.

— Василиса рассказывала, что, по народным поверьям, смерч можно одолеть, бросив в него нож, — нехотя отозвался брат. — Я тогда, конечно, посмеялся над дремучестью народа и верой в каких-то Полудниц, но вот ведь — пригодилось.

Устроив прямо на уступе подобие лагеря и упаковав нас с Левой в спальный мешок, Иван остался сторожить, сноровисто полируя клинок, который после столкновения со смерчем оказался запятнан мелкими черными точками.

— Мало ли какие на этой неведомой тропе водятся невиданные звери, — воинственно заявил он.

К счастью, хотя бы эти опасения оказались напрасны. Мы не встретили не только зверей, но не заметили даже следов. Не скажу, сколько продолжался спуск. Просто потому, что понятие времени сворачивалось лентой Мебиуса. Мы даже количество привалов не смогли подсчитать. Съестные припасы давно кончились, простую воду, которую на морозе приходилось согревать возле тела, тоже выпили. Мы вновь почти что впали в отчаяние, когда тропа, внезапно закончившись, вывела нас на гигантскую свалку.

Остовы давно пропавших каравелл и эсминцев лежали рядом с обломками самолетов, где-то под грудами неопознанного хлама, токсичного пластика и ржавого металла угадывались очертания ушедших под воду городов и затопленных космических станций. Я бы не удивилась, если бы обнаружила тут Нагльфар, Летучего голландца, Атлантиду, кладку Чужих с лицехватами, корабль Хищника и Тунгусский метеорит. Впрочем, возвышавшееся на самой массивной из мусорных гор невообразимое строение стоило любого Улья ксеноморфов. Возведенное из старых микросхем, деталей сломанных механизмов и пластиковых упаковок, ставших смертельными ловушками для мелкой живности, скрепленное тоннами застывшей нефти, под черной пленкой которой угадывались рыбьи скелеты и тушки птиц, оно служило своеобразным гербом и девизом своего хозяина, чью вселенную разрушения подпитывали людская алчность, лень и равнодушие.

— А вы уверены, что это такая уж хорошая идея — лезть сейчас в самое логово? — осторожно спросила я, вслед за Левой и Иваном пробираясь в сторону жилища аффинажного короля, в нашем мире, помнится, выглядевшего фешенебельным особняком посреди черневой тайги.

— Хороших, вернее, безопасных идей в этом путешествии с самого начала не наблюдалось, — напомнил мне Лева, подавая руку и помогая пробраться вдоль киля перевернутого брига.

— А вдруг это шанс прямо сейчас вывести Василису? — умоляюще глянул на меня Иван.

— Но как мы попадем внутрь? — продолжала допытываться я, пытаясь разобраться в деталях нашего плана, если он вообще существовал.

— Подойдем к парадному входу и позвоним, — поддел меня Иван.

Лева глянул на друга с легким укором и вытащил из рюкзака знакомую, слегка подлатанную сеть:

— Мы с отцом решили: чего уж добру пропадать, немного поколдовали и создали плащ-невидимку. А внутрь нас дух-помощник проведет, — добавил он, с ласковой улыбкой указывая на возникшую прямо у него на ладони окутанную серебристым светом маленькую фигурку.

— Так это ж твой хомяк! — удивленно воззрился на «духа» Иван, узнав в нем жившего у Левы много лет назад питомца.

— Его, кажется, Баськой звали, — припомнила и я.

— Сириец, — определил Иван. — А я думал, он был джунгариком.

— Я тебе про вид не скажу, — пожал плечами Лева. — Но я так расстроился, когда его не стало, что отец уговорил доброго зверька далеко не уходить. Против Кощея Баське, конечно, не сдюжить, но в разведке он незаменим. И готов дать нам свой облик.

Ну вот опять! Не успела я еще обвыкнуться со своими ощущениями во время полета и болью от прорезающих плоть крыльев, теперь учись смотреть на мир монохромным близоруким зрением мелкого грызуна. Хорошо хоть Навь все равно богатством красок не отличалась. Хотя крыльев нашему духу не полагалось, цепкость маленьких лапок с коготками я оценила, особенно пока забиралась вверх (или все-таки вниз) по отвесной стене и с еле слышным цоканьем неслась вслед за Иваном и Левой по каким-то ржавым трубам.

Хорошо, что разум у нас оставался человеческим. Даже в нынешнем состоянии многие упаковки манили дивным запахом съестного. От банки с остатками сгущенки Леве пришлось меня силой оттаскивать. Если бы я залезла внутрь, так бы и сгинула в сладкой ловушке. Даже сил троих хомяков не хватило бы приподнять крышку. А ведь безалаберные любители пикников или дачники, разбрасывающие возле участка отходы, подчас даже не задумываются, сколько на их совести загубленных жизней.

Личные покои Константина Щаславовича, в которые мы проникли, уже вернув человеческий облик и укрывшись плащом-невидимкой, напоминали анатомический театр или зоологический музей. Разве что все экспонаты шевелились, изгибаясь в мучительных конвульсиях своей нынешней не-жизни. Все помещение оказалось заставлено емкостями с заспиртованными мутантами всех видов, чья недолгая жизнь прошла на мусорных полигонах и свалках радиоактивных отходов. В других контейнерах продолжали гореть погибшие во время лесных пожаров косули и белки, зайцы и перепелки, застигнутые в полях, когда селяне поджигали сухую траву. Умерших от радиации и отравления тяжелыми металлами людей я не увидела, но ведь мы с ребятами заглянули только в одну часть просторной резиденции, представлявшей собой своеобразный биореактор.

Сам аффинажный король, облаченный во что-то черное, свободное и очень удобное, умиротворенно и расслабленно восседал не на золотом троне, а на сотканной из мрака, но явно мягкой софе за роскошно сервированным столом. Хотя я ожидала увидеть что-то жуткое, вроде обглоданных костей и ядовитых грибов в маринаде из серной кислоты, все блюда выглядели настолько аппетитно, что мой урчащий живот едва нас не выдал. Впрочем, Иван при виде шашлыка из осетрины, тарталеток с черной икрой, копченого угря и устриц во льду тоже завозился слишком шумно, сглатывая голодную слюну.

Вот только все изысканные, дразнящие ароматы мгновенно утратили свою привлекательность, едва мы увидели прислуживавшую своему мучителю Василису. Со дня нашей последней встречи подруга просто превратилась в тень. Впрочем, выпирающие в вырезе рубахи ребра и ключицы и синюшная бледность лица на фоне рыжих волос смотрелись еще не так жутко в сравнении с пятнами ожогов и кровоточащими ранами от впивавшихся в ее плоть капроновых лесок. Босые ноги пленницы с поджатыми сбитыми пальцами удручающе напоминали гниющие лапки запутавшихся в сетях голубей.

— Что, болит? — «участливо» поинтересовался Константин Щаславович, когда Василиса, споткнувшись, едва не уронила с подноса аппетитного лобстера, на которого взирала сейчас с таким видом, будто ее мутило. — Скажи спасибо, что плясать не заставляю.

Василиса с горькой усмешкой поскорее поставила поднос и, отойдя назад, принялась вить дорожку и исполнять ковырялочку, пятная пол кровью.

— Ну конечно, я забыл, мы же гордые! — досадливо поморщился Константин Щаславович, который хоть и сохранил человеческий облик, но по сути остался чудовищем. — Вся в мать! Та тоже не захотела ни золота, ни власти. Выбрала даже не малахольного шамана, а человека. Ей, видите ли, понравилось, как он заботится о ее реках и ручьях.

— Так убей меня уже, как ее! — сползая по стенке, взмолилась Василиса.

— Это было бы слишком просто, — усмехнулся Константин Щаславович, и его породистое лицо приобрело жесткое выражение, а из позы исчезла расслабленность. — В любом случае скоро все закончится, — добавил он властно. — А твоя дальнейшая участь зависит только от тебя.

Он одним движением оказался рядом с Василисой, резко поднял ее и швырнул на софу. Иван над ухом зашипел, но мы с Левой предостерегающе ткнули локтями ему под ребра.

— Я мог бы нарядить тебя в золото, осыпать шмотками от кутюр, сделать в моем особняке хозяйкой, — с нажимом продолжал Бессмертный, сжимая запястья Василисы и не решаясь даже прикоснуться к исцельнице.

— Под «особняком» ты подразумеваешь аквариум? — нашла в себе силы съязвить та.

— А ты хотела, чтобы я тебя выпустил в болото, где бы тебя первый же аист сожрал? — оставив пленницу и отломив угрожающе клацнувшую клешню лобстера, поинтересовался Константин Щаславович. — Я же, мало того что превратил в редкую амфибию, так еще следил, чтобы в аквариум не подсадили самца, хотя было бы интересно понаблюдать, как ты стала бы ему объяснять про свои принципы. Ну что отворачиваешься? — проговорил он раздраженно, безо всяких щипцов ломая панцирь лобстера и прямо руками принимаясь есть мясо, от чего Василиса, которая и так смотрела на еду с явным отвращением, скорчилась, пытаясь подавить рвотный спазм. — Если бы не ослушалась меня, сделала бы все, как я просил, не застряла бы между мирами.

— Ты бы все равно меня обманул, как в прошлый раз, — кое-как справившись с дурнотой, всхлипнула Василиса. — Я ведь добровольно заключила с тобой договор, а ты!..

— Это называется «добровольно»? — в голосе Константина Щаславовича послышалось искреннее возмущение.

Он в досаде бросил на блюдо растерзанного лобстера и вытер руки о скатерть.

— Да ты ж согласилась только затем, чтобы защитить своего отца и этого сосунка, которого я могу одной рукой прихлопнуть. А в тонких мирах так не делается! — прошипел он, и его поджарую фигуру окутало облако тьмы, а глаза загорелись как два мертвых огня. — Да ты хоть понимаешь, сколько баб и девок мечтали бы оказаться на твоем месте?!

— Так пойти, предложи! — взмолилась Василиса.

— А и предложу, — поднялся из-за стола Бессмертный. — Только дела закончу.

Он повел из стороны в сторону античным носом с красивой горбинкой и брезгливо скривился.

— Вроде всего ничего в людском облике пробыла, а уже вся человечиной пропахла, — проговорил он каноничную сказочную фразу, заставившую меня похолодеть, а Ивана и Леву взяться за оружие.

Неужели раскроет?

Но Василиса тоже читала сказки и не растерялась, чтобы подобрать нужный ответ:

— Да это ты, пока по Яви шатался, весь человечиной пропах. Вот тебе и мерещится.

Константин Щаславович скептически покачал головой, но возражать не стал.

— Прибери здесь, — распорядился он, — и поешь что-нибудь, если сможешь. К ужину не жди. Твой папаша и его блаженный дружок опять старые дела ворошить задумали. Ох, упустил я этого змея, ох, упустил! Ну, ничего, на змееныше отыграюсь!

Когда Константин Щаславович развеялся черным туманом, Василиса потянулась было к одному из сладких пирожков, лежащих на блюде с краю. Я видела, она мучительно хотела есть, но едва поднесенный ко рту пирог тотчас же запросился обратно. Василиса упала на пол, разразившись горькими слезами.

— Ванечка, милый! — разобрала я среди бессвязных причитаний. — Почему ты меня не послушал, почему не повернул назад? Хоть бы царицы тебя вразумили!

Такого мой бедный брат снести уже не мог. Покинув защиту плаща, он шагнул к Василисе.

Выражение ее лица в тот миг, когда она его увидела, я бы передать не взялась. В нем непостижимым образом сочетались испуг, разочарование, радость и надежда, а израненные истончившиеся руки взметнулись вперед и вверх в попытке то ли защитить, то ли оттолкнуть.

Впрочем, когда Иван подхватил ее на руки, она сопротивляться не стала, приникнув к нему с невыразимой нежностью и тоской. Через миг они слились в страстном поцелуе, а мы с Левой встали на стреме.

Была бы их воля, Иван и Василиса, кажется, так бы и не разомкнули объятий, забыв о том, где находятся и при каких обстоятельствах состоялась эта долгожданная встреча. Вот только сил у пленницы не хватало даже на радость, и, едва успев ответить на страстный, жаркий поцелуй, она безвольно обмякла в объятиях Ивана.

— Что с ней? Это из-за меня? — переживал мой бедный брат, укладывая возлюбленную на ту же софу, на которой только что сидел ее мучитель.

— Все возможно, — озабоченно проговорил Лева, прощупывая у Василисы пульс. — Хотя больше похоже на голодный обморок. Этот гад уволок ее в Навь, не совершив над ней никакого обряда. Видимо, исцельница помешала. А в наш мир она вернуться не успела.

Порывшись в заметно похудевшем рюкзаке, он извлек последний кусочек дедовой лепешки и плеснул в одну из наших кружек минералки со стола, разведя в ней несколько капель воды из одолень-ключа. Непостижимым способом Лева сохранил крохотный пузырек живительной влаги и теперь остатками этого воистину чудесного средства пользовал многочисленные раны бедной пленницы. Едва проглотив воду и хлеб, Василиса почувствовала себя лучше. С опаской, почти как на папином юбилее, взяла уже надломленный пирог, понюхала и стала есть: сначала осторожно, с оглядкой, тщательно пережевывая каждый кусочек, потом жадно и торопливо, словно боялась, что отнимут.

— Вот так-то лучше, — облегченно улыбнулся Лева, закидывая в рот тарталетку с икрой и приглашая нас к столу.

— А это не опасно? — забеспокоился Иван, наливая Василисе еще минералки и потчуя ее всем, до чего дотягивался взгляд.

О себе брат, впрочем, тоже не забывал, брезгливо обходя только растерзанного лобстера. Благо стол был сервирован, как на хороший банкет.

— Не больше, чем доставленная на дом еда от любого шефа, — с аппетитом наворачивая шашлык из осетрины, улыбнулся Лева. — Хозяин этих покоев, кажется, специально сделал заказ в нашем мире, чтобы поиздеваться над пленницей.

— Зачем ему что-то заказывать? — ненадолго оторвавшись от долгожданной трапезы, пояснила Василиса. — Это его ресторан, в который он раньше часто приглашал нас с папой.

Она тихонечко всхлипнула, видимо, вспомнив те времена, когда, свободная и беззаботная, училась, гуляла по родному городу с отцом и не ведала еще страшной правды о его влиятельном друге.

— Чем немертвым отдавать, уж лучше вы не побрезгуйте, — добавила она, с тоской оглядывая жутковатые ряды аквариумов. — Оголодали ведь по дороге!

— А как же все эти обряды перехода? — поинтересовалась я, осторожно снимая с шампура и пробуя на вкус нежный, хорошо прожаренный кусок.

— Так для того дед и дал нам свою крупу, чтобы не пропали от голода ни в одном из миров, — пояснил Лева. — Что же касается еды нашего мира, то она нам точно пойдет впрок. В отличие от Константина Щаславовича мы пока еще живые.

И словно в доказательство своих слов он привлек меня к себе, вызвав невольную улыбку Василисы, которая еще до своего исчезновения вслед за другими девчонками активно сватала мне Леля и недоумевала по поводу Никиты. Впрочем, смущать нас пристальным вниманием или вдаваться в расспросы она сейчас явно не собиралась, словно сокровище сберегая каждое мгновение, проведенное рядом с Иваном. Другое дело, что извлеченным из моего рюкзака расческе и паре женских мелочей, которые могли сделать ее жуткое существование хоть чуточку комфортнее, она обрадовалась до слез, бормоча невнятные слова благодарности.

— Да как же ты, Маш, решилась проделать такой опасный путь? — изумленно смотрела она на меня, вместе со мной наводя подобие чистоты при помощи последней пачки влажных салфеток, пока парни деликатно осматривали помещение в поисках устройств слежения или магических ловушек.

— Да не могла я отпустить их одних, — пожала я плечами, расчесывая ее волосы, потом приводя в порядок свои. — С детства так привыкла.

— Не стоило тебе сюда приходить, — вздохнула Василиса. — Совсем не стоило!

Я хотела спросить, почему, но тут вернулись Ваня с Левой, и мы поспешили к столу.

Какое-то время мы молча подкрепляли силы, наслаждаясь обществом друг друга и стараясь не смотреть на обитателей аквариумов, которые следили за нами с такой же жадностью, с какой мы после наших скитаний глядели на обильную и вкусную снедь. Лева объяснил, что, если нам удастся добраться до заветного дуба и покончить с Константином Щаславовичем, все эти пленники обретут шанс ступить на радужный мост.

Потом Василиса забеспокоилась, тревожно озираясь. Глаза ее наполнились тоской.

— Вам нельзя здесь оставаться, — глухо и скорбно проговорила она. — Он может вернуться в любой момент.

— Пойдем с нами! — взмолился Иван, не в силах разомкнуть объятья.

— Куда уж мне? — печально улыбнулась Василиса, указывая изрезанными леской руками на изуродованные путами ступни.

Как она после таких испытаний будет играть? Да и о танцах как бы не пришлось забыть. Ковырялочка с кровью — это не самый лучший концертный номер. Впрочем, о каких танцах могла идти речь для той, которая не чаяла живой выбраться из Нави?

— Если ты об этом, — Иван нагнулся к ней, готовый залечить поцелуями каждый шрам, — то я могу тебя и на руках вынести. И ребята, если что, мне помогут.

Василиса покачала головой, с ненавистью глядя на свои капроновые цепи.

— Они меня отсюда просто не выпустят.

Как оказалось, прочные тонкие лески опоясывали не только запястья и стопы подруги, но и впивались в шею, в случае малейшего неповиновения грозя перерезать горло. Иван с безнадежным видом провел рукой над ключицами любимой, и возле его обласканных недавними поцелуями губ залегла горькая складка.

— Мы освободим тебя! — пообещал он, указывая на меч-кладенец. — Я вызову твоего мучителя на бой и снесу ему голову!

Василиса благодарно прижалась к нему, глядя с нескрываемым восторгом. Хотя после путешествия по мертвому лесу и неведомой дороге мой брат, как и все мы, вид имел неопрятный и дикий, это его, как и Леву, даже красило, придавая удали и решительности.

— Меч-кладенец тут не поможет, — с усилием оторвавшись от Ивана, пояснила Василиса. — А смерть владыки Нави затеряна неведомо где.

— Мы знаем, — кивнул, желая ее успокоить, Лева.

Но Василиса решительно замотала головой, снова разметав по плечам только что расчесанные рыжие пряди.

— Ничего вы не знаете! — произнесла она с жаром — Уходите!

Она глянула на нас, поняла, видимо, что ее просьба не возымела никакого действия, набрала побольше воздуха и, не обращая внимания на впившиеся в тело путы и сочащуюся из-под них кровь, быстро и решительно продолжала:

— Он играет с вами! Заманивает в ловушку. Использует меня как приманку. Он хочет добыть…

Ей пришлось замолчать, поскольку лески глубоко впились в шею, закрывая доступ воздуха. Лицо ее начало синеть, глаза закатились, на губах показалась кровавая пена. Иван бросился к любимой, пытаясь разорвать путы, но только пальцы себе изрезал. Меч-кладенец здесь бы тоже, увы, не помог, как и Левин жреческий нож. Впрочем, лески ослабли сами, едва только Василиса лишилась чувств. Какое-то время она лежала неподвижно, глотая кровь и воздух. Потом открыла наполненные слезами глаза и чуть слышно прохрипела:

— Уходите!

— Успокойся и побереги себя, — на сей раз взмолился уже Иван, баюкая ее как больного ребенка. — Мы будем осторожны.

— Мы найдем его смерть, — пообещал Лева. — Мы знаем, где ее искать.

Василиса испуганно и с недоверием глянула на нас, потом в ее глазах загорелась надежда.

— Я постараюсь продержаться, — пообещала она, не без труда приподнимаясь на софе и показывая нам, чтобы мы не чинились и забирали со стола все, что сможем унести. — Мне уже лучше. Берегите Машу и поскорее возвращайтесь!

— Ее правда никак нельзя было освободить? — с болью в голосе спросил Иван, едва мы, покинув тем же путем и способом обиталище Бессмертного и выбравшись со свалки, вернули себе человеческое обличье.

Лева скорбно покачал головой, попутно пытаясь отыскать на местности какие-то ведомые только ему ориентиры:

— Слишком сильное заклятье. Тут даже могущественные духи не помогут. Его снять может лишь тот, кто наложил. Поэтому единственный способ — дойти до конца и уничтожить Бессмертного.

— Желательно не угодив в расставленные на дороге ловушки, — добавила я, вспоминая метания подруги между отчаянием и надеждой.

— Да ладно тебе, Маш, — досадливо поморщился Иван. — В первый раз, что ли?

— Не в первый, — согласилась я. — Но Василиса нас еще в лесу пыталась о чем-то предупредить и сейчас что-то торопилась сказать, не побоявшись своих жутких пут. Что за игру ведет с нами Бессмертный? Что ему от нас нужно?

— Меня больше интересует вопрос насчет потерянной смерти, — устало потер лоб Иван, размазывая по лицу то ли мазут, то ли смазку. — Вы ж понимаете, я никуда не уйду без Василисы. Если понадобится, буду бродить тут целую вечность.

— Целую вечность не понадобится, — успокоил друга Лева. — Не для того дон Оттавио потерял половину духов, а мой отец едва не заблудился в лабиринте отражений. Теневую проекцию Мирового древа почти невозможно отыскать. Но у нас есть рефлекторы и амулеты.

Он и в самом деле разровнял и засыпал речным песком почву, разложил в особом порядке целый набор странных предметов и расставил зеркала, используя как ориентир возвышавшуюся посреди свалки башню. Помимо знакомого куска обсидиана и осколка нашего трюмо из прихожей я увидела самородный фульгурит — кусок зеркала Верхнего мира, который Лева все эти годы хранил как память об отце.

Он еще не закончил приготовления, когда мертвая пустошь возле свалки зашевелилась десятками безобразных и нелепых созданий. Похоже, Константин Щаславович, так радушно впустивший нас в свои владения, не предполагал, что мы захотим так скоро их покинуть. И теперь недреманная стража восставала от не-сна. Экипажи кораблей мертвецов и ксеноморфы с космических станций потрясали абордажными саблями и разворачивали телескопические челюсти и жвала. Плененные хозяином Нави создания леса и собранные из деталей машин кибернетические големы выпускали когти, обнажали зубы и клацали шестеренками. Они не могли нас разглядеть, но чуяли за версту и, повинуясь приказу хозяина, пытались добраться до нашей плоти.

— У тебя там еще долго? — поинтересовался у Левы Иван, сопроводив вопрос парочкой крепких выражений, адресованных нашим гостям.

Он уже достал меч и сейчас отражал первую атаку, успевая отбивать удары сразу по всем направлениям. Я не знаю, где и когда брат выучил эти приемы, возможно, какие-то движения ему подсказывал сам меч, но сейчас мой тихоня-герпетолог с легкостью бросил бы вызов не только любому реконструктору из клуба, но мог бы потягаться и с настоящими мастерами спорта. Он сражался в полную силу, вкладывал в каждый удар всю свою досаду и боль, воздавая сторицей за все раны на теле возлюбленной, за время, проведенное в узилище, и за ее год в лягушачьей шкуре.

Конечно, поборники академических традиций могли бы отыскать недостатки в исполнении боевых батманов и пируэтов, диагональных и вертикальных ударов. Но мой брат выступал не на арене и даже не в честном поединке, а его противники, многократно превосходя числом, правил соблюдать не собирались. Сгрудившись бесчисленным роем, они нападали разом и скопом, заходили с тыла, лезли снизу, метили в глаза, пытались если не укусить или уязвить когтями, то плюнуть ядовитой жижей или выпустить яд.

Я со своей свирелью прикрывала тыл. И хотя от звуков наигрыша немертвых корчило и корежило, а от одного прикосновения наговорной стали они и вовсе разлетались в прах, на месте сраженных немедленно вставали новые, и все приходилось начинать сначала. Хорошо, что в тот миг, когда наша оборона едва не дрогнула, Лева закончил построение.

— Всем пассажирам занять свои места, — скомандовал он.

Мы с Иваном толком не успели перевести дух, как пространство вздыбилось волнами, потом закружилось все ускорявшимся водоворотом, выкинув нас на скалистый, пустынный берег.

Свинцовые, тяжелые и вязкие, точно жидкое стекло, волны упрямо грызли сумрачный гранит, медленно отступали, потом вновь шли в атаку. По озаренному тревожным пламенем темному, как венозная кровь, небу гуляли косматые тучи. Возле горизонта они сталкивались, сшивая море и небеса неровными стежками похожих на узловатые корневища пучков молний, а над горами извергали потоки камней и пепла. Земля тревожно гудела, точно от тяжелой поступи. Будто бронированные каменные легионы тщились сломать земную кору и прорывались наружу из недр.

Разгоряченный схваткой Иван застыл наизготовку с мечом, я встала рядом со свирелью. После путешествия сквозь Левин портал меня мутило, и съеденная в покоях Константина Щаславовича еда просилась наружу, но еще одну атаку я бы отразить сумела. Другое дело, что нападать на нас никто не собирался. Берег выглядел пустынным, как Земля до начала или после конца времен.

— Где мы? — дико озираясь, сипло спросил Иван.

Хотя во время схватки он, к счастью, не получил ран и даже царапин, судя по всему, его тоже сильно штормило.

— На краю мира. У границы владений Мирового Змея, — невозмутимо отозвался Лева, подставляя другу плечо и усаживая того на высокий камень с плоской поверхностью.

— Здесь тоже водятся чудовища? — уточнил Иван, протирая ветошью запачканный скверной, но не получивший ни одной зазубрины клинок и убирая меч в ножны.

— Насколько я знаю, они обходят эти места стороной, — успокоил его Лева. — Говорят, сюда даже смерть не забредает.

— А мы тут не заблудимся? — забеспокоилась я, тоже устраиваясь на оказавшемся таким удобным камне.

— Еще скажи, свалимся за край, — фыркнул Иван.

Ох, неудачное мой брат выбрал место, чтобы шутки шутить. Едва он успел договорить, как земля под нами жестоко застонала, и от берега откололся изрядный кусок, а над поверхностью океана взметнулись кольца гигантского чешуйчатого тела. Мировой Змей ворочался в своей запредельной глубине. Мы поспешили в горы, но трясти продолжало и там, да и тропа, по которой мы пробирались, то и дело выводила нас на берег.

Я даже не пыталась подсчитать встречавшиеся на пути вулканические кратеры, расщелины и трещины, которые нам приходилось преодолевать, подъемы и спуски по отвесным склонам. Благо веревка и крепежи служили исправно. Поначалу ребята по очереди меня страховали, к концу путешествия я с легкостью карабкалась сама, с недоумением вспоминая затруднения во время спуска к неведомой тропе. А что оставалось делать? В сказках препятствия такого рода описывались сухой фразой «долго ли, коротко ли». Хотя донесшие до нас традицию крестьяне за редким исключением сами не ходили путями тонких миров, трудностей в их жизни тоже хватало.

А еще я жалела о том, что, собираясь в дорогу, мы не взяли железных башмаков или хотя бы высотных ботинок с кошками, не пробивали путь стальным посохом-альпенштоком и не носили медных шапок или спелеологических касок, которые бы защищали от летящих сверху камней. Подземные барабаны, отсчитывая удары пульса Мирового Змея, гремели регулярно, и каждое движение хтонического чудовища вызывало новые обвалы.

И все же не скажу на какой день пути мы вышли к далеко выступающей в море одинокой скале, где стоял гигантский раскидистый дуб. Его обуглившиеся и окаменевшие ветви давно не давали ни одного листа, присыпанные человеческими костями корни упрямо цеплялись за голый камень, ствол казался более гладким, чем поверхность любого из наших зеркал, а на самой вершине висел окованный цепями сундук.

Иван, забыв про усталость, одним броском взбежал на скалу, попытался сходу рубануть мечом ствол… И кубарем отлетел к нашим ногам, кое-как удерживая левой рукой зазубренный клинок. Правая повисла бессильной плетью, точно после сильного удара током.

— Ну я же предупреждал. Никакой самодеятельности, — покачал головой Лева, осматривая руку товарища.

— В сказке о таком не говорилось, — обиженно простонал Иван, кусая губы, чтобы не расплакаться то ли от боли, то ли от обиды.

— В сказках никто заветный дуб со всей дури рубить и не пытался, — ворчливо напомнил Лева.

— Но ведь по стволу тоже не подняться! — оправдывался Иван. — Он же необхватный!

— Вот то-то и оно, — фыркнул Лева, деловито раздеваясь и шепча какие-то заклинания над своей безрукавкой.

Хотя я поняла, что он снова собирается попросить помощи у духа-прародителя, какое-то время я просто тупо смотрела, как он складывает на берегу кроссовки, джинсы, рубашку, снова надевает безрукавку. Потом поймала его укоризненный взгляд, вспыхнула от смущения, поражаясь собственной недогадливости, сгребла в охапку вещи и почти силком увела Ивана к подножию горы, нервно растирая его травмированную руку.

— А если сундук рухнет в море? — наблюдая за моими действиями, беспокоился Иван.

Я только показала ему кулак, наказав молчать и продолжая возвращать подвижность его постепенно отходившей от магического удара конечности. Я так увлеклась этим нехитрым, но доводящим до транса занятием, что даже вздрогнула, услышав где-то далеко за спиной раскатистый рев и последовавшие за ним треск и жуткий грохот, которые сопровождал явно человеческий стон.

— Лева! Левушка! — испуганно вскинулась я, непроизвольно обернувшись.

То ли это делать ни в коем случае не следовало, то ли усилие на этот раз потребовало слишком большой отдачи, и тотем взял верх над одолжившим его облик шаманом. То ли на моего бедного Леву набросился еще и дух, заключенный в дерево. Но что-то пошло явно не так. Переломленный дуб лежал поперек скалы, расколотый сундук удачно приземлился на берег возле края обрыва, а на нас с Иваном с жутким ревом надвигался огромный бурый медведь.

Брат вскочил с мечом в руке, мигом забыв о недавней травме, готовый держать бой, но я заступила ему дорогу. Конечно, разбушевавшегося духа или даже двух следовало как-то усмирить, но явно не ценой Левиной жизни. Не знаю, как у меня хватило решимости, когда я успела вывернуться из рук пытавшегося остановить меня брата, шагнув прямиком в раскрытые медвежьи объятья. Я не питала никаких иллюзий, точно зная, что длины и силы когтей хватит, чтобы одним движением вскрыть мои ребра и вырвать наружу все внутренности. Но, кое-как встав на цыпочки, я положила медведю руки на плечи, силясь, не попавшись в полную острых зубов отвратительно смердящую пасть, заглянуть в налитые кровью после безумного усилия глаза, отыскивая там любимого.

— Ряженый, суженый, приходи ко мне ужинать!

Не помню, произнесла ли я эту знакомую по гаданиям присказку или просто позвала милого по имени. Но уже через миг, когда я не дышала, взгляд зверя сделался узнаваемым и осмысленным, радужка сменила цвет на серый, родной, пасть, клацнув, закрылась. Сквозь бурую шерсть проступили светлые волосы. Сломившие заветный дуб могучие лапы легли на мои плечи привычными к клапанам гобоя руками.

— Машенька! Пташка певчая моя! — с усилием разомкнув губы, прошептал Лева, обвиснув в моих объятьях мешком.

Как мы только с ним оба не упали? Мне едва хватило сил аккуратно уложить его на землю, подоткнув под вздымавшиеся тяжелыми вздохами ребра безрукавку и спальник. Я хлопотала возле любимого: отпаивала водой, вытирала ледяной пот, помогала одеться. Хотя Лева и пришел в себя, сил у него едва хватало, чтобы, опираясь о камни, сесть и просунуть руки в рубашку. Из носа опять бежала кровь.

И самое обидное, что все его усилия могли пропасть даром. За секунду до того, как Лева узнал меня и вернул свой облик, из разоренного сундука выскочил заяц и теперь шустро улепетывал со всех ног, петляя вдоль обрывистого берега. Иван выдавал за ним спринт на олимпийских скоростях, но догнать, конечно, не мог.

Вдруг средь камней возникла еще одна небольшая шустрая тень, которая мигом кинулась беглецу наперерез.

— Тигрис? А ты здесь откуда? — с трудом переводя дух, застыл на месте Иван.

Хотя в первый момент я приняла пришельца за сородича косого, теперь я тоже видела, что, несмотря на одинаковый размер и похожий цвет, он выглядел и двигался иначе. Прижатые к голове уши имели аккуратную треугольную форму, пушистый длинный хвост развевался боевым бунчуком, небольшое ладное тело даже в охотничьем броске поражало королевской грацией и изяществом, а опушенный длиннющими усами рот щерился грозными клыками. Другое дело — что забыл наш домашний любимец в этом неведомом краю? Впрочем, Лева не просто так говорил о том, что кошки могут одновременно находиться во всех трех и даже четырех мирах.

В несколько гигантских прыжков догнав злополучного зайца, Тигрис прыгнул на него, сбил с ног и в удушающем захвате вцепился в горло. Но в тот же миг заяц исчез, а в небо, оставив в пасти Тигриса пару серых перьев, взвилась заполошная утка. Иван кинул ей вслед камень, силясь сбить в полете, но, увы, промахнулся. Зато еще до того, как я взяла на руки Тигриса, утыкаясь носом в пушистый мех, над горизонтом полыхнули отливающие в райскую синь перья селезня.

Трудно сказать, узнал ли Иван того бедолагу, которого несколько недель (или уже месяцев) назад выхаживал на нашем балконе, но мы с Левой только переглянулись, облегченно переплетая пальцы, погруженные в мех довольно мурчащего кота. Удивительно, но у меня еще остались для питомца вкусняшки со стола Константина Щаславовича, прокопченные над одним из кратеров до состояния сухого корма.

— Ты знал, что они придут на помощь? — спросила я у Левы, почесывая за ухом Тигриса и наблюдая, с какой легкостью селезень прибивает к земле отчаянно крякавшую утку.

— Откуда? — усмехнулся Лева, вытаскивая из носа пропитанный перекисью бинт. — Но я их просил.

— А если яйцо укатится в море, то на помощь явится вытащенная Иваном в прошлом году из сетей щука?

Лева только плечами пожал.

Впрочем, появление щуки не понадобилось. Иван подоспел как раз к тому моменту, когда из распавшейся горой перьев волшебной утки выпало яйцо. Я помогла Леве подняться, чтобы он тоже сумел разглядеть нашу выстраданную долгожданную находку. Иван торжественно разбил скорлупу.

Яйцо оказалось пустым…

— А где игла? Или так и было задумано? — недоумевал Иван, крутя в руках пустую скорлупку.

— Может, выпала куда? — осторожно предположила я, хотя прекрасно помнила, что в яйце и на просвет ничего не лежало.

— Нет! Это невозможно! Мне же и дед, и отец все объяснили!

На Леву жалко было смотреть. Бледный и трясущийся, он обшаривал камни, словно слепой, полностью осознавал тщетность своих поисков и все равно отказывался верить, что цель, к которой он стремился всю сознательную жизнь, оказалась ложной.

Не просто так Василиса говорила про потерянную смерть, не из пустого бабьего страха пыталась предупредить о ловушке. Пока мы, еще ничего не подозревая, трепыхали крылышками, как бабочки в паутине или мухи на клейкой ленте. А горизонт над горами уже набухал агатовой чернотой, и обломки скорлупы все ярче загорались призрачно-зеленым фосфорным светом губительного болотного огня.

Когда тьма материализовалась в знакомую до отвращения человеческую фигуру и двинулась в нашу сторону, Иван схватился за меч, а Лева попытался перекинуться. На меня же напал такой ступор, что я не только забыла о крыльях, но и просто не чувствовала рук и ног. Впрочем, я уже догадывалась, что свирель на этот раз не поможет. Какая там свирель? Против Бессмертного, который хотя и принял человеческий облик, но, казалось, вобрал в себя изначальную тьму, оказался бессилен даже меч-кладенец.

Хотя Иван и исхитрился невероятным волевым усилием поднять оружие и сделать замах, первый же удар, как и при попытке решить с помощью меча проблему с дубом, вернулся жуткой отдачей. На этот раз меч не просто вырвало у брата из рук. Неведомая безжалостная сила закинула заветное оружие далеко за край земли в извечный океан, из которого вновь показывал свои кольца разбуженный приближением Константина Щаславовича Мировой Змей. Сам аффинажный король для того, чтобы обезоружить моего брата, казалось, даже усилия не приложил.

— Ну что, щенок? Думал, раздобыл железяку — и уже на бой сгодился? — прокомментировал он последний полет клинка, блеснувшего в потемневшем небе сияющей молнией.

Он тоже создал меч из концентрированной тьмы, и мой бедный Иван вскрикнуть не успел. Скорее всего, он даже не понял, что произошло. Бессмертный только раз безо всяких усилий взмахнул своим черным мечом, а разрубленное пополам тело моего брата уже отлетело к корням поднявшегося, словно в обратной съемке, дуба, заняв место среди костей других смельчаков, пытавших счастья на этом берегу.

Вопль ужаса застыл у меня в горле, воздух в груди застрял россыпью битого стекла, черепками рухнувшего у меня на глазах мира. Почему я не ослепла? Почему мое сердце не разорвалось на куски? Почему кровь, закипев, не остановилась в жилах? Зачем после такого жить? Зачем возвращаться домой? Разве я смогу предстать перед папой и мамой? Как я им скажу, что не защитила, не сберегла? Как объясню Петьке, что ухаживать за аквариумом, питоном и игуаной теперь придется только ему? И никто не покажет, как делать озоление и не поможет решить уравнение реакции…

А вдруг еще не поздно? Вдруг еще можно что-то сделать? Ведь в Левином рюкзаке лежат заветные два флакона с живой и мертвой водой, сбереженные во всех предыдущих приключениях специально для такого случая. Самое время их использовать. Но как до них добраться, если ноги намертво прикипели к камням, точно зацементированные, а руки, все еще сжимающие предательские скорлупки подменного яйца, превратились в две неподатливые деревяшки? Даже веки онемели, и сухим глазам, из которых не могли вылиться замерзшие слезы, оставалось только смотреть, как владыка Нави расправляется теперь с Левой.

В отличие от Ивана, мой бедный возлюбленный, и без того придавленный разочарованием, оказать сопротивления почти не успел. Все-таки призыв прародителя и последующая схватка с ним отняли у Левы слишком много сил. К тому же разъяренный тотем то ли обиделся, то ли знал, что с Бессмертным не сможет справиться ни один даже могущественный дух. Во всяком случае, на помощь потомку он не спешил. Да и щит, который Лева пытался выстроить, на секунду взметнувшись, опал умирающим огнем прогоревшей свечки.

— Еще один самонадеянный молокосос! — досадливо поморщился Константин Щаславович, с легкостью обездвижив Леву и поворачивая из стороны в сторону его тело, словно естествоиспытатель, разглядывающий насаженное на иголку насекомое. — А я ведь еще твоего папашу по-хорошему предупреждал: не лезь, куда не просят! Прихлопнуть бы тебя, чтобы не рыпался. Да еще на одну службу, думаю, ты мне сгодишься.

Он сделал неуловимое движение то ли рукой, то ли бровью, и нас с Левой подхватил черный вихрь, с легкостью оторвал от земли, закружил, едва не расплющив, точно в центрифуге, и выкинул в уже знакомых покоях.

Константин Щаславович, будто никуда и не уходил, сидел на софе у накрытого еще более изысканно и богато стола, на котором омара и устриц теперь заменял молочный поросенок. Неподалеку, изнемогая под тяжестью огромного блюда с запеченной дичью, застыла Василиса. Похожая на готическое изваяние кающегося грешника во власянице, она выглядела сейчас, кажется, более безжизненной, нежели пересыпанные брусникой рябчики и тушка тетерева в искусно собранном оперении. Хотя подруга не решалась даже поднять на нас глаз, я догадалась, что она знает обо всем и сейчас оплакивает гибель Ивана, раз уж у сестры не нашлось ни одной слезинки.

— Располагайтесь, чувствуйте себя как дома! — проговорил Константин Щаславович, широким гостеприимным жестом приглашая нас с Левой к столу, при этом не торопясь разрешить от обездвиживающего заклятья.

Впрочем, я и сама бы лучше умерла, нежели притронулась к этой постылой трапезе, да и Лева, судя по его виду, тоже.

— Что? Не нравится мое угощение?

Константин Щаславович презрительно скривился.

— В прошлый раз вы почему-то и объедками не побрезговали. Может, потому, что проникли, как воры? Невестушку мою надеялись увести? Так от меня ж не сбегают!

Он сделал движение рукой, и опутывающие Василису лески, мгновенно удлинившись, послушно легли к нему в ладонь на манер паучьей сети, за которую он с явным наслаждением резко потянул. Бедная подруга, вскрикнув от боли, упала на колени, ухитрившись при этом не уронить блюдо с рябчиками и тетеревами, которое, едва поднявшись на ноги, спешно водрузила на заранее приготовленное место.

Константин Щаславович прикончил поросенка, заел парой перепелов, запил вином и с довольным видом откинулся на софе, усадив подле себя окровавленную Василису. Похоже, расправа над моим братом пробудила у хозяина Нави аппетит, хотя я не ведала, насколько его могла насытить пища нашего мира, которую он так охотно поглощал.

Потом Бессмертный, словно спохватившись, вспомнил о нас с Левой и с блаженным видом покачал головой.

— Ну и шустрыми же вы, детки, оказались! — констатировал он с улыбкой. — Не ожидал от нынешних отравленных жаждой потребления изнеженных чад такую прыть! Замаялся я тут с вами! Аж похудел!

Он с театральным видом натянул свитер так, чтобы тот плотно облепил жилистую, сухощавую фигуру, подчеркивая выпирающие ребра. Почему этот древний монстр даже в своих владениях так упорно держался за человеческий облик, я взять в толк не могла. Видимо, много веков проведя с людьми, он и сам к нему привык, сочтя более привлекательным и выгодным, так сказать, с маркетинговой точки зрения. С другой стороны, возможно, его первозданный вид просто нес смерть, точно взгляд Медузы, а нас он убивать пока не торопился.

— Я знал, что вы клюнете на мою приманку, — проговорил Константин Щаславович удовлетворенно, вновь сгребая путы и притягивая к себе закрывшую лицо руками Василису. — Этого сосунка, — он указал на замершего в нескольких сантиметрах от пола, словно подвешенного на невидимых путах, Леву, — вела вперед его месть. Другой меня даже удивил. Поверил в тонкие миры ради своей несбыточной и по сути никогда не существовавшей любви. Ну а ты, Марья-царевна, — улыбнулся он мне, точно старой знакомой, — ни за что бы не оставила брата.

Я закусила губу, стараясь не завыть в голос. Если бы Бессмертный не лишил меня возможности двигаться и тем более обращаться, не знаю, что бы я оставила от его покоев. Константин Щаславович тоже, похоже, не знал, поэтому, заметив мою реакцию, довольно прищурился, задумчиво отломил веточку винограда, закинул несколько ягод в рот, попробовал угостить отвернувшуюся от него и упрямо сжавшую губы Василису.

— Когда вы все мои ловушки в лесу обошли, Колобога освободили и до хором моих сестер добрались, я решил, что придется начинать игру заново. Уж царицы-то точно знали, кто ждет вас за рекой Смородиной, и я был уверен, что они найдут способ вас остановить и задержать, не нарушая наш договор. Но эти разряженные курицы оказались глупее, нежели я о них думал. Решили по бабьему своему разумению за ваш счет судьбу своих отпрысков никчемных устроить. Вот ведь дуры — наплодили, теперь не знают, что с ними делать. Я, честно говоря, ожидал более тонких ходов и умелого обольщения. Хотя идея со змеем мне понравилась.

Я слушала, стараясь не упустить из рассказа ни слова, и отказывалась верить своим ушам. Зря мы обижались на цариц и их верную стражу. Владетельные ведовицы, подобно Василисе, не имея возможности высказаться открыто, тоже пытались предупредить о ловушке, ставили нам препоны на пути. Другое дело, что за бесконечные века своего царствования они почти отвыкли от общения с живыми людьми, меря всех одним давно вышедшим из употребления аршином. Да и что могла древняя бессмертная хтонь знать о человеческих привязанностях и чувствах?

— Во время путешествия через Навь вы тоже сумели меня удивить, — продолжал Константин Щаславович менторским тоном руководителя коллектива, разбирающего недавний концерт. — Про то, как попасть на Неведомую дорогу — это же тебе отец подсказал? — дружелюбно повернулся он к Леве, заставив того заскрежетать зубами от бессилия, пока руки и ноги оставались парализованы заклятьем.

Я попыталась одобряюще кивнуть любимому, но не сумела пошевелиться.

— Когда вы меня, точно желторотого воробья, провели на мякине, прокравшись в мои покои, я даже пожалел, что не сумел привлечь таких удальцов-молодцов на свою сторону, — не скрывая восхищения, признался Константин Щаславович. — Да и от стражи моей неплохо отбились. Только как веревочке ни виться, — в голосе Бессмертного зазвенел металл, взгляд сделался испытующим и жестким, — а конец все един. Мимо заветного дуба никто еще не прошел незамеченным. Хотя до пустой скорлупы удалось добраться далеко не всем. Твой отец, — он вновь повернулся к Леве, — был последним, кто сумел решить этот ребус. Я с нетерпением ждал, когда он дотронется до яйца и выпустит меня из ловушки, а тут вы с дружком раньше него постарались.

Константин Щаславович покачал головой, будто вспоминая двоих малолетних оболтусов, которых так легко оказалось завлечь в сети. Лева тихо всхлипнул, шмыгая носом: на подбородок и безрукавку опять стекала кровь.

— Вас, конечно, интересует, где моя смерть? — спросил Бессмертный, поднимаясь из-за стола и подходя к нам вплотную так, что я могла рассмотреть, как в глубине его зрачка закручивается водоворотом никогда не дремлющая тьма. — На этот вопрос я ответ не дам просто потому, что не знаю, — серьезно и веско проговорил он. — Если б знал, жил бы себе спокойно, не искал обходных путей и источников дополнительных ресурсов. Много веков назад, — его взгляд затянулся дымкой воспоминаний, — Иван-царевич нашел заветный дуб и одолел меня в поединке, а иглу, в которой заключена моя смерть, унесла в клюве жар-птица. Долго я копил силы, чтобы вновь выбраться из Нави. До того, как люди паровые машины и двигатель внутреннего сгорания изобрели, мне приходилось тяжко. На одной человеческой кровушке долго не протянешь, а лесные пожары, войны и прочие катаклизмы не каждый день случаются. Все это время я не прекращал поиски иглы. Дошел даже до трех Прях, и они мне сказали, что около сотни лет ее след затерялся. Теперь единственная моя надежда — на золотые яблоки из Ирия, и принести их, Марья-царевна, можешь только ты.

Более омерзительный в своей мужественной красоте, нежели самые уродливые порождения Нави, он осторожно взял меня двумя пальцами за подбородок.

— За время путешествия ты свой дар не только осознала, но и вполне научилась им владеть. Стало быть, до горнего мира дорогу отыскать сумеешь. Мне требуется от тебя самая малость: всего лишь одно золотое яблочко. Согласись, не такая уж большая компенсация за мою смерть, которую твои сородичи однажды у меня отняли и потом потеряли? Русалок и хранителей лесов осталось мало, ресурсы на Земле не бесконечны, мне все трудней их добывать. Тем более что люди в своей неуемной алчности в чем-то даже меня превзошли. Заметь, не я, а они ухитрились всего за сто лет сжечь большую часть запасов углеводородов, которые планета копила миллионы лет. Ты что-то хочешь мне сказать? — поинтересовался он с наигранным интересом.

Потом хлопнул себя по лбу, делая вид, что вспомнил, почему я не могу ему ответить, провел рукой возле моего рта, отчего губы, как при попадании с мороза в жарко натопленное помещение, словно пронзили сотни иголок.

— Почему ты думаешь, что я стану тебе помогать? Особенно после того, как ты убил моего брата, — кое-как набрав во все еще сдавленную заклятьем грудь, выдавила я.

Лицо Константина Щаславовича сделалось маской оскорбленной невинности.

— Твой брат сначала воспользовался моим гостеприимством, потом вместе с отцом этой неблагодарной твари болотной, — не поворачиваясь, он указал на Василису, — горы своротил, чтобы лишить меня одного из важнейших источников энергии. Потом прокрался сюда, как вор, хотел забрать то, что ему не принадлежит. Я его предупреждал, но он не послушал. Теперь пусть питает кровью мое дерево. А что же до твоего вопроса, то ты, кажется, забыла, что в моей власти все еще находится твой недошаман. Я думаю, ты заинтересована в том, чтобы его не постигла судьба твоего непутевого брата. Вот ведь, верно сказал поэт про сердце красавицы! Я-то, тебя поджидая, хотел приготовить сюрприз. Да только, боюсь, ради этого увальня никчемного ты даже перышком пошевелить не захочешь.

Он зловеще повел черной изогнутой бровью, и в проеме возле софы появился Никита. Явно замерзший в банном халате и шлепанцах, вид он имел довольно жалкий. Голодным взглядом озирал роскошный стол, а на меня демонстративно отказывался смотреть. Судя по его виду, сюда он попал вскоре после моего ухода и теперь костерил меня за то, что не слушала его добрых советов.

— Ну что, богатырь липовый, — ухмыльнулся Константин Щаславович. — Помнишь наш уговор? Я слов на ветер не бросаю: сумеешь убедить красную девицу — отпущу и даже доставлю тебя домой.

Никита глянул на меня с негодованием и обидой. Весь его вид словно кричал: «А я же предупреждал!» Впрочем, ему все-таки хватило ума не высказывать своих претензий вслух, а прямо сразу перейти к делу.

— Ты, Маш, это, лучше его не зли, иначе хуже будет! — начал он, опасливо озираясь, словно ожидая окрика или удара.

Синяков и ссадин на его лице и руках я не разглядела, но ведь даже без волшебства существует немало способов причинить боль и тяжкий вред здоровью, не оставив следов.

— Куда уж хуже? — сглатывая комок, нервно хмыкнула я, глядя на опутанных заклятьями Леву с Василисой и вспоминая разрубленное тело Ивана.

Никиту почему-то эти слова разозлили.

— Сделай хоть раз по-моему, — хрипло и жалобно завыл он, картинно заламывая руки. — Выполни ты его просьбу! Вытащи всех нас. Сил больше нет в этом гадюшнике сидеть! У меня сессия не закрыта! Я к маме с папой хочу!

С каждым словом он говорил все жарче, к концу речи аж трясся, готовый упасть на колени и умолять. Кажется, даже его призрак, пытавшийся выманить меня от костра, выглядел достойнее. Я, конечно, жалела, что из-за меня это великовозрастное дитятко оказалось в такой передряге. Но уж лучше бы он в самом деле отправился за нами вслед.

Даже не проследив за моей реакцией, Константин Щаславович разочарованно покачал головой.

— Не таких слов я ждал от тебя, Добрынин Никита! Эх, перевелись, видать, на Руси богатыри! Я же тебя, дурня, предупреждал, что девка у тебя непростая. К ней нужен особый подход. Сначала дудочку копеечную за миллион отдать отказалась, потом распознала подметный наряд. А ты что? Думал, плечами крутыми поведешь, слоника покажешь, и она растает? И что с тобой теперь делать? Да я б тебя даже охранником в свой ресторан не взял! А в тура круторогого превращать — так я ж не вздорная ведьма Маринка!

Оставив Никиту дрожать от страха и корчиться на полу от жалости к себе несчастному, Бессмертный повернулся к Леве.

— А ты чем порадуешь, герой? В глаза-то ей глянуть вообще сможешь после того, как брата на погибель привел? И сопли прибери, — раздраженно мазанул он сомнительной чистоты платком по Левиному лицу, плотоядно облизываясь. — Как ты только, такой малахольный, вообще с моим дубом справился?

— Не слушай его, Маш! — едва обретя возможность говорить, прогундосил Лева.

Шмыгнул носом, втягивая кровь, потом торопливой скороговоркой продолжал:

— Я знаю, что виноват, и нет мне прощения. Я не послушал предостережения и всех нас подвел. Но золотые яблоки ему нельзя ни в коем случае давать, Василиса именно об этом хотела предупредить…

— Достаточно! — оборвал его Бессмертный. — Ответ неверный.

Он, точно профессор на лекции, заложил руки за спину, прошелся взад-вперед, неодобрительно переводя взгляд с Никиты на Леву и обратно.

— Ох, добры молодцы, не умеете вы красных девок убеждать. Понятно, почему в стране демографическая ситуация такая хреновая. Как ты, Марья-краса, с ними обоими вообще какое-то дело имела? За одного чуть замуж не пошла, другому сына родить пообещала. Впрочем, все вы, девки, — дуры, — он с презрением кивнул на скорбно съежившуюся на софе Василису. — Это я уже давно уяснил. Ну да ладно, все приходится делать самому. Думаю, я приведу более веские аргументы.

С этими словами Константин Щаславович снова приблизился к Леве, все тем же платком заботливо отер ему лоб, убрал налипшие волосы. С таким же видом обычно охотники поправляют перья или приглаживают шерсть только что убитой дичи, чтобы сделать более эффектное фото.

— Вижу, мой мальчик, жить тебе сейчас тошно, — констатировал он. — А помереть быстро и безболезненно не получается. Так я помогу.

Он приложил руку к Левиной груди и хищно скрючил пальцы. Я не сразу поняла, что он делает, а когда смысл его действий до меня дошел, закричала от ужаса и бессилия. Всего за несколько мгновений Левино лицо густой сеткой покрыли морщины, виски и глаза глубоко запали, кожа сделалась дряблой, обвиснув на шее и возле беззубого рта, поредевшие волосы поседели, руки превратились в узловатые бессильные плети, спину согнул застарелый недуг.

Константин Щаславович стоял рядом бодр и весел. Он сбросил вальяжность среднего возраста, сделавшись ровесником Левы и забрав его прежнюю внешность, как в том сне, который я видела накануне нашего злополучного похода. Только выражение глаз осталось жестким и пустым, и на губах играла презрительная усмешка.

Чтобы еще больше насладиться произведенным эффектом, он снял с Левы заклятие неподвижности, и мой бедный возлюбленный просто упал на пол, не в силах подняться и с трудом переводя дух, неудобно откинув левую руку и хватаясь правой за грудь. Похоже, вмиг обветшавшее надорванное сердце не выдержало последних потрясений. У Левы начинался инфаркт.

— Видишь, Марья-краса, — торжествующе улыбнулся Константин Щаславович. — Он умирает, и спасти его можешь только ты. Золотые яблоки из Ирийского сада исцеляют и возвращают молодость. Одно ему, одно мне, и я отпущу его, а тебя верну в Явь.

— Не надо, не смей, — превозмогая боль, попытался приподняться Лева. — Со мной все нормально, это только иллюзия.

Никита на заднем плане фыркнул и закатил глаза, всем своим видом показывая, как его выбешивает наша глупость. Я не удостоила его взглядом. Да и чем мог мне помочь этот дешевый клоун? Единственным человеком, который мог мне сейчас хоть что-то путное посоветовать, была Василиса.

В тот момент, когда Бессмертный обратил внимание на Леву, она попыталась его остановить, но путы ей не позволили. Да и что она могла сделать? Много лет назад Константин Щаславович тем же способом уничтожил ее мать. Поймав мой смятенный взгляд, Василиса, до этого смотревшая скорбно или виновато отводившая взор, упрямо сдвинула брови, едва заметно тряхнув волосами, потом одобрительно кивнула.

Я неуверенно качнула головой в ответ, потом наклонилась к Леве.

— Дождись меня! — взмолилась я, касаясь губами его синюшных иссохших губ.

И вот уже мои руки преобразились в сияющие крылья, тело с наслаждением отдалось непередаваемому ощущению полета, приносившему хоть какое-то облегчение истерзанной душе, а перед глазами в окружении залитых солнечным светом золотистых и розовых облаков уже простирал свои ветви благословенный Ирийский сад.

Мыслила ли я, восхищаясь осенними красотами Слави и внимая Левиному рассказу о крае вечного лета, что так скоро воочию увижу этот заповедный сад? Хотя мой возлюбленный говорил со слов отца и деда, тоже в горних мирах не бывавших, он не погрешил против истины. Другое дело, что описать всю красоту и пышность этого дивного вертограда вряд ли сумел бы и тот, кто провел там целую вечность. Не только слова, но даже нетленные краски, современная оптика и сверхмощные компьютеры не смогли бы передать всех оттенков свежей неувядающей зелени, многообразия форм и окрасок покрывавшего землю цветочного ковра, великолепия наливных спелых плодов, окруженных нежными бутонами и новой завязью.

Рыжие апельсины и золотые манго величаво кивали розовым персикам, лиловым смоквам и еще каким-то плодам, у которых я не знала названия просто потому, что в нашем мире они не росли. Акации, азалии и глицинии соперничали пышностью цветения с никогда не отцветавшей сакурой и сливой. От многообразия форм и оттенков цеплявшихся за стволы орхидей пестрило в глазах, а лианы гибискусов переплетались с отягощенными спелыми гроздьями плетьми винограда.

Ни один парфюмер не сумел бы воспроизвести дивного благоухания, а пение птиц звучало величественной симфонией, прославляющей жизнь. Здесь олеандры и ландыши не несли отраву, запахи лилий и нарциссов не одурманивали, а утешали. Здесь розы не имели шипов, поскольку ни от кого не оборонялись, а пестрые птицы беззаботно порхали с ветки на ветку, не обращая никакого внимания на дремлющих в расселинах ветвей хищников. Здесь тигр не трогал лань, кабан гулял бок о бок с волком, а сытый лев лениво отмахивался от трясогузок, пытавшихся свить в его гриве гнездо.

Коллеги Ивана пришли бы в ужас от явных нарушений законов природы, если бы еще раньше не упали в обморок от восхищения благополучием давно исчезнувших видов. А сам он с восторженным воплем нырнул бы в мангровые заросли в безуспешной попытке классифицировать всех земноводных.

При мыслях о брате, чье непогребенное тело простерлось у корней проклятого Кощеева дуба, мое сердце снова болезненно сжалось, дыхание перехватило, крылья непроизвольно поникли. Я приземлилась на ветку раскидистой яблони, жалея, что жар-птицы не умеют плакать. Потом почувствовала жгучий стыд, и слезы сами хлынули у меня из глаз.

Пока я выбиралась из Нави и летела по сумрачным коридорам междумирья, мною владела лишь мысль о том, как не сбиться с пути. Впрочем, сбиваться было не с чего, поскольку дороги я никогда не знала. Однако крылья сами влекли меня вперед, а в груди словно вращался незримый компас. Еще до того, как мои отвыкшие от света глаза едва не ослепли от небесного сияния, я и сама поняла, что меня направляет некая незримая сила, абсолютный ориентир, промахнуться мимо которого просто невозможно. Словно после долгих блужданий я возвращалась домой, и родной очаг притягивал меня, оберегая от опасностей тонких путей.

Почему же вместо того, чтобы воспевать нетленную красоту горнего мира, чья цветущая сень после скудости и безобразия Нави просто ошеломляла, я лила горючие слезы и кляла судьбу?

В своей жизни я еще ни разу ничего не украла. Даже в детстве конфеты из вазочки на кухне без спросу не брала. Врать тоже не умела и не любила. Если мне и случалось что-то утаить, то только прикрывая шалости Левы с Иваном или не желая выдать однокурсниц и подруг, поскольку предательство в этом случае полагала грехом более тяжким.

И вот теперь в лучезарном краю, где нет места злобе и лжи, мне предстояло украсть ирийское яблоко — благодатное сокровище Прави, дарующее вечную молодость. А ведь сила горнего мира давала Константину Щаславовичу уверенность в том, что, пока не найдена игла-хранительница смерти, его уже никто не одолеет. Я это полностью осознавала, но, пока существовал хоть крохотный шанс спасти Леву и вернуть к жизни Ивана, не имела права его упустить.

Нужное дерево я отыскала сразу, хотя здесь даже истекающие медовым соком абрикосы и груши выглядели настоящими райскими плодами. А от благоухания земляники хотелось, опустившись на цветочный ковер, забыться счастливым сном под пение птиц и монотонное жужжание пчел. Хорошо, что камфора и горьковатый ладан отрезвляли картинами изрубленного тела Ивана и судорожно пытавшихся хватать воздух, синюшных губ Левы.

Я сорву всего два яблока. Это совсем немного.

Но лишь только я подлетела к одной из веток, на которой как раз висели два золотых спелых плода на общем черенке, я услышала гневный окрик:

— Воровка!

На меня с размаху налетели шесть разгневанных жар-птиц с сияющими крыльями, длинными лебяжьими шеями и роскошными хвостами павлинов, лирохвостов и фазанов. Выдрав несколько перьев и до крови оцарапав шею, они с яростным клекотом и злобным шипением оттеснили меня от дерева, не давая возможности развернуться. Во время путешествия по Слави я не побоялась в своем птичьем облике вступить в смертельное противоборство с шестиглавым змеем, а тут просто растерялась. Возможно, из-за того, что чувствовала свою неправоту. Я попыталась отступить и подобраться к дереву с другой стороны, но меня окружили, принялись бить крыльями с очень жестким, явно бронированным оперением и безжалостно клевать.

— Воровка! — повторил все тот же обличающий голос, чья мелодичность выдавала оперную постановку.

На ближайшей ветке сидела птица, отдаленно похожая на Дива, но только крылатая и одетая скорбным лилово-черным опереньем. Ее суровый лик напоминал царевну Софью или боярыню Морозову, а рубиновые уста продолжали исторгать в моей адрес поток нелестных, хотя и совершенно печатных устаревших слов.

— Ах ты гусыня спесивая, захухря[17] бесстыжая, свербигузка[18] божевольная[19]! — стыдила она меня, сдвинув брови наблюдая за расправой. — Ишь, чего удумала, ирийские яблоки воровать! Да какой межеумок[20] тебя только на такую дерзость подучил? Какому маракуше[21] брыдлому[22] вечная молодость понадобилась?

— Пока ты упражняешься в красноречии, сестра, наша доблестная стража гостью незваную насмерть заклюет, и мы ничего не узнаем, — подала голос еще одна птицедева, с чьих сияющих крыльев ниспадала орошавшая плоды благодатная роса, а нежное чело украшал золотой венец с колтами или ряснами.

Если я правильно поняла, добить меня и посмеяться над моей неудачей пожаловали Сирин и Алконост.

— А чего тут узнавать? — хмыкнула Сирин, все-таки смилостивившись надо мной и скомандовав моим мучителям остановиться. — И так известно, что это властителю Нави неймется.

— И ты, сестра, его маракушей брыдлым и межеумком назвала? — со смесью ужаса и восхищения глянула Алконост, и ее заливистый смех зазвенел мелодией челесты.

Я испытала непреодолимое желание броситься вперед и сбить с головы этой пернатой пустосмешки корону. Хорошо ей! Живет себе в горнем саду. Горя-злосчастья не знает. А каково это: преодолеть все испытания в Слави, перейти по Калинову мосту реку Смородину, достигнуть заветного дуба — и лишь затем, чтобы увидеть погибель самых близких людей!

— А кто же он еще? — сурово отозвалась Сирин, продолжавшая зорко следить за мной. — Смердит от него хуже, чем от лежалой мертвечины, норов скверный, а ума только и хватает, чтобы каверзы всякие плести. Ишь чего удумал, воровку в сияющих перьях в наш сад подослать. Мы сейчас быстро ее на чистую воду выведем. А ну, касатики!

Она сделала знак зловредным птицам, и я поняла, что прямо сейчас бездарно погибну в этом дивном саду без вести и надежды.

— Не трогайте мою внученьку! — проговорил еще один властный голос, и жесткие клювы, готовые выдрать у меня все оперенье и продолжать долбить, пока не умру, убрались. — Последняя она в нашем роду осталась. Кому наследство станем передавать?

Хотя мои глаза застилала обморочная пелена, я разглядела фигуру большой и очень красивой птицы в сияющем оперении. И хотя при жизни я ее видела только в человеческом обличии, я сразу узнала ее. Ее теплая вязаная шаль всегда напоминала мне крылья, морщинки, расходившиеся вокруг глаз, казались мелкими перышками, а строгая кичка на прибранной голове походила на белую корону.

— Бабушка! — подалась я вперед, почти упав в призывно раскрытые для меня такие родные объятья.

Когда мы обе приняли человеческий облик, я не заметила.

— Внученька моя бедная! — утешала меня бабушка, угощая наливными плодами и прикладывая к ссадинам добрые травы.

Я тихонько плакала, спрятав лицо в складках шали, вдыхала привычный аромат мыла, варенья и мяты. Хотелось выплакать все горести и никуда не уходить.

— Ну будет, будет, — гладила меня бабушка по голове, приводя в порядок растрепавшиеся волосы.

Она достала из своей прически гребень и принялась очень бережно, совсем не так, как мама утром перед школой, расчесывать меня, переплетая заново косу. Ссадины от клювов сторожевых жар-птиц уже почти не болели.

— А я тебе еще в детстве говорила, деточка, что воровать нехорошо, — назидательно кивала головой бабушка. — Тем более по приказу какого-то там дохлого мусорного короля.

— Он убил Ивана и обещал уничтожить Леву! — пожаловалась я, и слезы снова хлынули из глаз.

— Знаю, внученька, ох, все знаю! — прижала меня к себе бабушка. — Не по силам выбрали вы соперника! Ну так, а я в свое время, когда на кукурузнике без прикрытия вылетала фашистов бомбить, вообще выбирать не могла. Просто выполняла долг на совесть и вам завещала. Радовалась я за тебя, когда ты в нашу породу пошла. Не то что мать твоя бескрылая, за тетрадками да запятыми о полете мысли и поэзии забывшая. Как она только со своими придирками тебя не затюкала хуже здешних стражей? И музыка ей не такая, и дочь не эдакая.

— Она просто всегда перехвалить боялась, — вступилась я за мать.

— Вот то-то и оно, — поцеловала меня бабушка. — Это ж надо до такого додуматься — детей сравнивать! Понятно, что Ванька всегда был семи пядей во лбу, только где теперь его лоб-то?

Я разревелась в голос, напугав какого-то мелкого зверька, который с любопытством разглядывал нас.

— Мне правда это яблоко очень нужно, — возвращаясь к своей основной цели, всхлипнула я, точно выпрашивала сладость или игрушку.

— Не боишься, что выползень поганый тебя обманет? — строго глянула на меня бабушка.

— Еще как боюсь, — призналась я. — Он, конечно, обещал, но видела я, как он обещания исполняет. Только если я яблоко не добуду, Лева прямо сейчас от старческой немощи умрет.

— Любишь его? Медвежьего недокормыша? — с ласковым удивлением глянула на меня бабушка. — Вы ж с ним да Иваном в детстве на одном горшке сидели!

— У Левы был свой, — невольно улыбнулась я.

— Не пара жар-птице внук шамана, — покачала головой бабушка. — У них своя магия, свои пути. Он потому вас к дубу и вел, что про иголку его роду никогда не было известно.

— Ну он же не виноват, — вступилась я на этот раз за Леву.

— О том я и говорю, — согласилась бабушка. — Так-то парень он толковый и надежный, не то, что твой арбузный богатырь. Вот уж действительно за дутого героя и голого короля едва не пошла. Хотя вам, бедным, теперь и выбирать особо не из кого. И из нашего крылатого рода почти никого не осталось. Да и то сказать, внучка Водяного тоже человеку не пара! А Ивану другой судьбы и не надобно. Ну тихо, тихо, — обняла она меня, видя, что я снова готова разреветься. — С мертвой и живой водой для него еще не все потеряно. В тонких мирах законы природы иначе устроены и время по-другому течет. А пока надо подумать, как тебе помочь и бед еще больших не наделать. С птицами вещими посоветоваться. Сирин и Алконост[23] на тебя теперь сердиты и, честно говоря, есть за что. Стыдоба-то какая! Хорошо, что дедушка не видел!

— А дедушка тоже здесь? — потрясенно спросила я, хотя иного ответа и не ожидала.

— Да где ж ему еще быть? — пожала плечами бабушка. — Летает на орбите, бесов гоняет. Вам рвался помочь, да сказали, сами должны справиться.

— И кто же нам совет добрый даст? — спросила я, бросив робкий взгляд на заветное дерево.

— Да кроме Гамаюна[24] некому, — качнула головой бабушка. — А вот и он, легок на помине!

Я повернулась в ту сторону, куда она смотрела, но увидела только какой-то странный предмет, напоминающий парящее в воздухе само по себе павлинье перо. Приглядевшись повнимательнее, я поняла, что это никакое не перо, а птица, размером не больше воробья, при этом не имеющая ни ног, ни крыльев и источающая дивное благоухание. Перемещалась она при помощи пышного хвоста, который не только не мешал летать, но, наоборот, создавал парусность и обладал, судя по всему, исключительными аэродинамическими характеристиками.

— Да как же мы поймем, что он нам скажет? — спросила я, потрясенно разглядывая диковинное создание, чьи перья отливали всеми оттенками синего от кобальта и ультрамарина до бирюзы, а совершенно человеческие разумные глаза на птичьей голове имели нежный лазурный цвет. — Он разве разговаривает?

— А зачем нам разговоры? — нисколько не смутилась бабушка. — Сама знаешь, не все, владеющие человеческой речью, имеют мысли, которые стоит выражать.

Она уважительно приветствовала вещего сородича, и Гамаюн церемонно поклонился в ответ.

Потом он спикировал вниз и завис над моей головой, обмахивая меня своим удивительным хвостом, точно веером.

— Благодарю тебя, вещая птица, — обрадованно поклонилась бабушка, которая, видимо, знала, что означает этот жест. — Моей внучке удача и благополучие ох как понадобятся. Сам знаешь, выползня ненасытного надо остановить, а нам вмешиваться пока не велят, чтобы равновесие не нарушить. Не скажешь, удастся ли моим внукам его низвергнуть, и не станет ли хуже, если позволить ему добраться до наших золотых яблок?

Вместо ответа Гамаюн камнем рухнул на землю.

— Он умер? — испугалась я, глядя на неподвижное маленькое тельце с закрытыми глазами.

— В Ирии смерти нет, — успокоила меня бабушка. — Таким образом вещая птица предсказывает скорое падение кого-то из правителей или царей, и очень хочется надеяться, что Гамаюн имеет в виду властителя Нави. В плодах Ирия заключена великая сила, но по-настоящему принести благо они могут только живым, а поганый выползень никогда к ним не относился. Жалко, мать и тетка, умершие в восемнадцатом от тифа, не успели мне ничего о судьбе заветной иглы рассказать, — добавила бабушка задумчиво. — Бессмертный многих наших сгубил, все разыскать ее пытался. Боится, подлец! Если наконечник переломить, никакие яблоки не помогут.

Бабушка покачала головой, извлекая из карманов старенького фартука, в котором обычно ходила дома, три заветных плода.

— Ну, давай, вострушка моя, лети спасай своего дудочника и моего внука. По-хорошему тебе бы в Прави остаться, сюда Бессмертному гаду ходу нет, но пока рановато тебя из мира людей забирать.

Я благодарно обняла бабушку, стараясь запомнить тепло ее добрых рук, снова превратившихся в крылья. Потом тоже приняла облик жар-птицы и, не оглядываясь, поспешила покинуть Ирий.

Хотя встреча с бабушкой и предсказания Гамаюна немного меня успокоили, едва только свет горнего мира померк, душу вновь начали вызнабливать страх и грызть плотоядные черви сомнений. Удастся ли мне переиграть Константина Щаславовича? Какую лазейку он себе оставил, заключив наш уговор?

Бабушка перед расставанием настоятельно рекомендовала сначала наведаться к заветному дубу и вернуть к жизни Ивана, а уже потом выручать Леву и Василису, и этот совет я считала разумным, хотя и умирала от страха за любимого. Однако, едва блеклые коридоры междумирья сменил сумрак Нави, меня подхватил могучий вихрь, противостоять которому я не могла. Похоже, Константин Щаславович с самого начала ждал какого-то подвоха и решил принять ответные меры.

— Ну что, птичка моя, сбежать от меня хотела? — торжествующе осклабился он, когда я, несколько раз перевернувшись через голову, приземлилась в его покоях, принимая человеческий облик. — Пришлось слегка тебя сопроводить, чтобы ты яблочки по адресу доставила! — добавил он, с удовольствием рассматривая золотой плод.

Не слушая его, я бросилась к Леве, который так и лежал на полу, положив голову на колени Василисы. Похоже, моя бедная подруга поддерживала в нем жизнь при помощи природной магии русалок. А ведь у нее едва оставалось сил, чтобы лечить свои бесчисленные раны.

— Я так надеялась, что ты не вернешься! — вздохнула Василиса, пока я, разломив яблоко, сцеживала драгоценный сок на губы Левы.

Есть сам любимый уже не мог: даже такое ничтожное усилие причиняло ему муку. Однако едва первые капли живительной влаги попали ему в рот, он пошевельнулся, открыл глаза, глянул на меня с мольбой и нежностью, дыхание его немного выровнялось.

— Не могла я вас тут одних на погибель бросить! — призналась я, откусывая и кладя в рот Левы малюсенький кусочек, который тот медленно и сосредоточенно прожевал.

Из дряблых пустых десен уже начали появляться зубы.

Следующий кусок вернул цвет губам и румянец на щеки, ставшие упругими, как бока спелого яблока или пушистого и достаточно колючего персика. Отросшая за дни наших блужданий щетина и волосы, из седых тоже постепенно становились просто молочно-золотистыми.

— Вот так-то лучше, — всхлипывала я, наблюдая за преображением любимого. — Ты, кажется, даже стал моложе.

— Не надо моложе, — запротестовал Лева, обнимая меня вновь обретшими прежнюю силу руками. — Я всегда хотел быть старше тебя. Вот мне наука, чтобы был осторожнее в своих желаниях.

— Да какая разница! Годом больше, годом меньше, — воскликнула я, отвечая на его поцелуй и помогая подняться. — Главное, ты теперь здоров.

— Надолго ли? — помрачнел Лева, на лице которого блаженная улыбка исцеления сменилась обреченностью, будто действие золотого яблока резко закончилось.

В заботах о любимом я недальновидно забыла о Константине Щаславовиче, радуясь лишь тому, что, занятый дегустацией, он мне не чинит в лечении препятствий. Теперь же я видела, что на месте аффинажного короля стоит жуткий монстр, готовый рвать на части миры и поглощать планетные системы. Хотя Бессмертный вернул личину респектабельного бизнесмена, под которой его в последнее время знали в нашем мире, он до такой степени напитался силой, что она могла в любой момент запустить цепную реакцию. А графитовый стержень, способный ее остановить или замедлить, находился неведомо где или был потерян. Стены в покоях дрожали, звенело стекло в аквариумах, а мрак Нави рассекали грозные зарницы.

Что же я, глупая, наделала? Я ведь с самого начала знала, что с нечистью бесполезно заключать какие-то договоры. Все равно найдет способ обойти. И на что же я рассчитывала? На поддержку Василисы? Но она и сама искала у нас защиты. А Лева хоть и встал в боевую стойку, расправив плечи, но щитов не создавал и духов призвать, кажется, не мог. Только спрятал в рукаве верную свирель.

— Ох, угодила ты мне, Марья-царевна! — плотоядно улыбнулся Константин Щаславович. — Так и я свое обещание сдержу.

В этот момент мне стало так страшно, как не было и на краю мира возле заветного дуба. В тот раз все произошло слишком быстро, и я даже не успела зафиксировать миг, когда реальность превратилась в кошмар без пробуждения. Сейчас Бессмертный приближался медленно и тяжело, словно приноравливаясь к своему новому могуществу, которое ему очень хотелось на ком-нибудь опробовать. Похоже, мы с бабушкой неправильно истолковали предсказание Гамаюна.

Мы с Василисой мертвой хваткой вцепились в Леву. Но Константин Щаславович с легкостью преодолел сопротивление наших слабых рук, подвешивая моего бедного возлюбленного вниз головой над парапетом обширного балкона.

— Я, помнится, обещал его отпустить? — уточнил Бессмертный отодвигая пленника далеко за край и давая ему возможность оценить высоту башни и остроту камней, обломков механизмов и битого стекла, устилающих подножие. — Так я и сделаю.

Он снял заклятье, и Лева под наш с Василисой вопль полетел вниз. Я попыталась обратиться, чтобы любой ценой задержать падение. Но только наткнулась на невидимую стену и отлетела вглубь покоев, с ужасом понимая, что заключена в одном из аквариумов.

— Какая жалость, я забыл, что самонадеянный мальчишка в отличие от его отца не умеет летать, — прокомментировал свое деяние Бессмертный. — И от немертвых ему будет сложно отбиться. Хотя после золотого яблока он даже не сможет умереть, пока его по косточкам не растащат!

Я непроизвольно подалась вперед, натыкаясь на магическую преграду, но продолжая биться о нее, как обезумевшая от страха птица о стекло.

— Ну что ты дергаешься? — недовольно повернулся ко мне Константин Щаславович, которому после расправы над Левой заметно полегчало, как будто он сумел с помощью безвинно пролитой крови пленника загрузить свою адскую силищу в какой-то аккумулятор. — О тебе, Марья-царевна, у нас речи не шло. Я лишь обещал вернуть тебя в Явь. Но пока не решил, в каком виде: человеческом или птичьем.

Он прошелся, походя пнув простертую на полу Василису, которая, кажется, тоже хотела помочь Леве, и теперь откашливала кровь, отводя от шеи ненавистные лески.

— Возможно, если ты, Марьюшка, окажешься сговорчивей да разумней одной слишком строптивой русалки, я не стану держать тебя в клетке, подарю кольцо и даже позволю увидеть родителей. А пока посиди и подумай. Может, заодно вспомнишь, куда твои предки дели мою иглу.

Не знаю, сколько времени провела я в мучительном оцепенении, продолжая себя казнить на безжалостном суде памяти. Я оглохла и ослепла, слезы выжег и иссушил трепавший нутро жестокий озноб, а сведенные судорогой грудные мышцы не могли раскрыться не то что для горестного причитания, даже для нормального вдоха. К чему дышать, когда грудь Ивана навсегда поникла, перерубленная черным мечом, когда пронзенные ржавой арматурой и стеклами легкие Левы терзают порождения Нави? Да и о чем причитать? Горестно голосить и хрестаться о том, что померкли на небе две ясные звездочки, укатились скатные жемчужины, злой ураган сорвал наливные ягоды? Вопрошать о своей бесприютной судьбе, не оставившей берега, куда пристать? Или пенять безвинно загубленным на то, что вздумали меня оставить?

Я первая подвела их, не смогла защитить. Не распознала ловушек на пути, не услышала предостережений, которые дважды до нас пыталась донести Василиса. Бесконечно прокручивая детали нашего маршрута, я каждый раз убеждалась, что Константин Щаславович в этой игре изначально обыгрывал нас на несколько ходов. И все равно продолжала чувствовать себя виноватой. А картина изрубленного тела Ивана в моих мыслях сменялась другой, еще более жуткой. Поскольку я не могла видеть, что творится у подножия башни, услужливое воображение рисовало сцены, от которых пришли бы в ужас Гигер[25] и Босх[26].

А может быть, Лева все еще жив и нуждается в моей помощи? В тот момент, когда Константин Щаславович его «отпустил», мне показалось, будто я слышу звуки свирели. Но даже если ему невероятным чудом удалось призвать духов, сколько он сможет продержаться на пустоши против немертвых?

Неужели никак нельзя выбраться из этой клетки, кроме того способа, который предлагает Константин Щаславович?

Если бы это помогло спасти Ивана и Леву, я бы переступила через гордость, стыд и элементарную брезгливость. Но я, увы, видела пример Василисы. С нежитью договоры бесполезны. Да и сама мысль о близости с монстром вызывала у меня панический страх и отторжение. Лучше уж просидеть всю оставшуюся жизнь пойманной птицей в клетке. Может быть, так хоть в Правь удастся вернуться.

Только бы Константин Щаславович не надумал взять меня против воли. Василису защищала исцельница, а обладала ли такой же силой рубаха деда Овтая, я не ведала. И зачем только Лева деликатничал? Почему я не проявила настойчивость? Да и кто сказал, что мне не уготована судьба сотен моих сородичей, которых, по словам бабушки, властитель Нави уничтожил или замучил в поисках иглы? Показав меня в качестве экзотической диковинки именитым гостям, он тоже может, возжелав, к примеру, еще золотых яблок, прибегнуть к пыткам или шантажу. Если под угрозой окажется жизнь родителей или Петьки, что я смогу противопоставить?

Пока Бессмертный на меня внимания не обращал: готовился к очередной трапезе, пышности которой позавидовали бы Фальстаф[27] и Гаргантюа[28]. На этот раз он заказал блюда французской кухни и теперь со знанием дела выковыривал из панцирей виноградных улиток, закусывал фуа-гра, смаковал лягушачьи лапки. Поскольку меня от запаха съестного воротило, я подумала о том, что Константин Щаславович, словно издеваясь надо мной и Василисой, выбрал блюда, приготовление которых доставляло животным особые мучения. Бедных улиток перед тем, как сварить, пускали ползать по соли, гусей насильно кормили, пока их печень не раздувалась от жира. Впрочем, бройлерные цыплята на птицефабриках тоже проживали свою короткую жизнь в грязи, скученности и темноте.

Возможно, похожая участь ожидала и меня, но пока я даже радовалась, насколько это слово было в моей ситуации уместно, что меня хотя бы не трогают, и искренне сочувствовала Василисе, которой приходилось прислуживать за столом.

— Ну что ты опять слезы льешь? — откупорив бутылку шампанского, раздраженно проговорил Константин Щаславович. — От твоей постной физиономии того и гляди вино прокиснет! Ты считаешь, я должен был выполнить уговор и отпустить на все четыре стороны мальчишку-шамана? Да после того, как его папаша вместе с твоим отцом инспирировали на моем полигоне прокурорскую проверку, я бы и сам его по косточкам разметал и сожрал. Но я свое слово держу. А по поводу другого мальчишки и его сестры, ты сама виновата, — продолжал он, переходя к ведерку сваренных со специями мидий и тигровым креветкам. — Трудно было в их доме иголку найти?

— Я искала, — подняв опухшие от слез глаза, всхлипнула Василиса. — Той, которую ты мне описал, там не было!

— Ну да, конечно, так я и поверил! — картинно закатил глаза Константин Щаславович. — Не смогла отличить среди прочих черную иглу с резным ушком и черепом. Да ты, небось, один разок глянула для вида, а потом вместо того, чтобы везде все внимательно посмотреть, со своим сосунком лизалась и рубище ткала.

— Да как с кем я могла «лизаться», когда ты морок навел, чтобы я не смогла добудиться? — обиделась Василиса. — Боялся, что Иван жаркими поцелуями заклятье с меня снимет.

— Да у кого ты там жаркие поцелуи нашла? — презрительно скривился Бессмертный. — Впрочем, вам, русалкам, как рыбам и лягушкам хладнокровным, даже нагретое солнцем полено уже теплым кажется. Ну ничего, я его пыл остудил.

— Было бы чем хвалиться, — меняя тарелки под горячее, всхлипнула Василиса.

— А что мне еще остается делать? — все больше распаляясь, сурово глянул на нее Константин Щаславович. — Обложили, понимаешь ли, со всех сторон! Иглу потеряли, меч-кладенец снова выковали. Скольких жар-птиц я сгубил зазря, сколько сил на поиски истратил! Я, когда эту твою Машку у нас на корпоративе еще той осенью увидел, сразу понял, кто она, начал справки наводить. Как про бабушку-летчицу выяснил, так все и сошлось: и как сиротой осталась, и что в детдоме росла, а потом во время войны замуж за такого же летуна вышла.

— Но про иголку-то ты так ничего и не узнал. Небось в детдоме и потеряли, — кивнула головой Василиса. — Тебе даже Пряхи об этом сказали.

— Так мне Пряхи правду всю и скажут! Они, как и мои сестрицы, лишь свой интерес блюдут.

— Ну ты же не отдал им глаз, — пожала плечами Василиса.

— Хватит с них и того, который пожертвовал Один, — махнул рукой Константин Щаславович. — Дура ты, девка, как есть дура! — покачал он головой, снова возвращаясь к теме разговора. — Нашла бы иголку, освободилась от всех клятв. Думаешь, легко мне с силой горнего мира управляться?

Он сослался на какие-то дела, связанные с полигоном, и развеялся, переходя в Явь, а я застыла, точно громом пораженная, от сознания того, что все это время носила его смерть с собой. Про иголку, которую отчистил от коррозии Иван, я всегда знала, что досталась она бабушке как единственная память о семье, сохраненная в годы войны и разрухи, переданная нам. Я еще удивлялась, зачем швейной иголке булавочная головка, которая при этом совершено не мешала во время шитья. Если б Василиса мне хоть раньше намекнула, если б я смогла еще до начала пути осознать свой дар! Не просто так руководитель студенческого хора доверил мне роль Жар-птицы.

Но что теперь говорить? Иголка вместе с живой и мертвой водой осталась лежать среди наших вещей возле заветного дуба, а для меня и Василисы путь туда навсегда заказан. Да и непонятно, можно ли теперь подруге открыться? Получается, она попала в наш дом тоже с ведома грозного владыки Нави?

Василиса собрала со стола объедки и отправилась кормить немертвых, а возле моей клетки появился Никита. За время путешествия в Ирий и последующих драматических событий я о нем совершенно забыла, а он успел сменить халат на черную куртку охранника и такие же форменные заправленные в берцы штаны.

Логотип на форме я не разглядывала, поскольку мое сердце забилось безумной надеждой. Хотя в прошлую встречу он повел себя как инфантильный маменькин сыночек, он все-таки признавался мне в любви, делал предложение. Он же сам говорил, что хотел бы выбраться из Нави. Так неужели он упустит свой шанс?

— Тебя освободили? — едва мне удалось привлечь его внимание, торопливо спросила я.

Все-таки хорошо, что я осталась хотя и в клетке, но в человеческом виде. Жар-птице объясниться было бы труднее. Выглядела я, конечно, отнюдь не небесным созданием, которое Никита с удовольствием носил на руках. И встреча с клювами сторожевых жар-птиц красы мне не прибавила. Именно такую ироничную оценку я прочитала в его взгляде, но не стала обижаться. Ведь речь шла о жизни и смерти.

— Как видишь! — повел он соболиной бровью, картинно, как в дни свиданий, поигрывая бицухой.

— Ты можешь выйти из башни? — спросила я, чувствуя, как бешено колотящееся сердце взлетает куда-то к горлу.

— Это еще зачем?

— Чтобы отыскать на пустоши Леву. Если он все еще жив, он знает, как найти Ивана, и сможет вывести тебя в наш мир.

— Ну, допустим, я сделаю это, — кивнул круглой головой Никита. — А что мне с этого будет? Ты-то все равно останешься тут. И Василиса тоже. Против Константина Щаславовича я не пойду и другим не посоветую.

— Увидишь маму и папу, — брякнула я, понимая, что разговор заходит не туда.

— Я и так могу это сделать в любой момент, — осклабился Никита. — Просто не больно-то мне это сейчас надо. Мне Бессмертный работу предложил, — сообщил он с гордостью. — Сказал, если я буду хорошо вас с Василисой сторожить, он меня в охрану к себе возьмет. Чем не служба?

— Но ты ж на историка учился, реконструкцией увлекался, доспехи на себя примерял, — увещевала я его, пытаясь докричаться до мужественного образа отважного витязя, который, похоже, всегда существовал лишь в моем воображении.

— А кто сказал, будто новая работа мне помешает? — недобро усмехнулся Никита. — Археология больших денег не приносит. Трои и Аркаимы все раскопаны, аутентичные доспехи дорогие, зараза. Не самому же их ковать. А Леву твоего с Иваном я бы не стал спасать, даже если бы ради этого не пришлось рисковать встречей с немертвыми! — продолжал он, приближая лицо к моей клетке с таким расчетом, чтобы я не смогла вцепиться в него ногтями, хотя магическая преграда защищала лучше частой решетки и оргстекла. — Твой брат называл меня химиком и постоянно насмехался надо мной. А Леве этому блаженному уже за то, как он на тебя смотрел, я раз десять хотел по роже вмазать! Просил я тебя по-хорошему дома остаться, но ты ж у нас умнее всех! Раз тебе дороже два дурака, которые без Царя в голове на рожон поперлись, — сиди в клетке!

Я слушала эту совершенно искреннюю речь и понимала, что ничего не знала о человеке, которого ради красивой картинки едва не выбрала в мужья. Судя по осведомленности Константина Щаславовича о нашем последнем неудачном свидании, он вышел на Никиту давно. Понятно, почему мой богатырь так возмущался, когда я распознала подметный костюм, и для чего устроил цирк со слонами.

— Так ты с самого начала был на его стороне, — не спросила, а скорее констатировала я. — И ждал меня после юбилея, чтобы ему без лишней суматохи передать.

— Он мне угрожал, — начал оправдываться Никита. — Да и что за вечные разговоры про стороны? — добавил он с обидой. — Я понимаю только одну — свою собственную. Время сейчас такое — каждый сам за себя. Вот если бы ты со мной поделилась информацией об иголке, я бы, может быть, подумал над твоим предложением.

Хотя какая-то часть моего сознания затрепетала, готовая ради спасения брата и Левы выболтать все, я мысленно зажала рот руками. Довольно уже ошибок. Я один раз поверила Бессмертному, а Никита сейчас вел себя как его достойный ученик. Неудивительно, что в нашем мире Константин Щаславович так легко достиг высот и взял немалую власть. И ведь не скажешь, будто горе-богатыря околдовали или опоили.

— Если бы я знала об иголке, не с тобой бы тут болтала, а праздновала победу над Бессмертным, — отозвалась я сухо. — Смотри, Никита-богатырь, не прогадай!

— Да что ты мне сделаешь? — взбеленился Никита. — Думаешь, произойдет чудо, придут твои малахольные Ваня с Левой и выпустят тебя из клетки? Да ты хоть знаешь, какое заклятье на нее наложено? Видишь эти три засова? — он указал на замки, выглядевшие достаточно примитивно и просто. — Кто один откроет — вмерзнет в лед по колено. Кто отворит второй — обледенеет по пояс. А кто и третьего не испугается — в ледяную статую превратится. Мне такого счастья не надо! Да и на пустошь идти — провальная затея. Мне меч-кладенец никто не выковал. Я даже от немертвых оборониться не смогу.

— И потому ты будешь сидеть и охранять меня как верный пес Конастантина Щаславовича? — хмыкнула я.

— Я тебя не оскорблял, — насупился Никита. — Но вообще да, по мне уж лучше как пес, чем как сыть волчья.

— Кто тут про собак говорит? Обсуждаете породы?

Я едва узнала голос Василисы. Куда делись путы, откуда в движениях появились вкрадчивая грация и плавность, какую я последний раз видела на злополучном юбилее отца?

— Никита, голубчик, ты мне не поможешь? Я тут дотянуться не могу!

Василиса балансировала на стремянке и усердно делала вид, что пытается покормить каких-то монстров, сидевших в верхних аквариумах. При этом, когда она тянулась вверх или нагибалась, ее подол откровенно задирался, оголяя ноги почти до ягодиц, а в раскрытом вороте то и дело мелькала небольшая упругая грудь. Насколько я помнила, под рубахой у подруги ничего не было.

Поначалу меня взяла оторопь. Неужели она тоже, как и Никита, просто отыгрывала свою роль безвинной жертвы? Бесстыжая. Еще не успело остыть тело Ивана, а она мои объедки подбирает? Впрочем, Бессмертный и не к такому мог приучить. Потом я вспомнила, как Василиса ценою мук от удушья пыталась нас предупредить. Разве я сама на берегу заветного озера не соблазняла Леву с Иваном, а подруга, чай, принадлежала к русалочьему роду, и чары свои применяла весьма умело.

Как только Никита приблизился, она очень удачно и соблазнительно покачнулась, позволив ему себя поймать, а затем замерла в его объятьях, щекоча волосами, оглаживая плечи и шею. Мой бывший богатырь одурел, словно кот от валерьянки. Он еще на папином юбилее на Василису глаз положил, а теперь даже думать забыл, чья она невеста. Впрочем, я не знаю, какую судьбу Константин Щаславович уготовал Василисе, если с такой откровенностью говорит мне про кольцо.

Что же до Никиты, то он явно хотел еще и меня позлить, показать, насколько востребован и крут, если даже хозяйская невеста и возлюбленная моего брата на него вешается. Он с охотой принял игру и, сам того не заметив, угодил в искусно расставленные сети Василисы, которая показала себя достойной наследницей хранительниц рек и озер. Поскольку утопить горе-богатыря не представлялось возможным, она просто навела на него неодолимую дремоту. Даже мне от ее морока захотелось спать, а Никита свернулся калачиком на софе, сладко посапывая и прижимая к себе одну из подушек.

Василиса брезгливо вытерла губы и обслюнявленные щеки, оправила подол и, снова прихрамывая, подошла к моей клетке.

— Прости, что пришлось прибегнуть к обману, но иначе я его вывести из строя бы не сумела.

— Да ладно, пускай отдохнет, — разрешила я, из последних сил бодрясь, попутно пытаясь понять, что же задумала Василиса.

Она мою настороженность почуяла, но истолковала по-своему.

— Ты все слышала? — горестно спросила она.

— О чем ты? — поинтересовалась я, ожидая еще каких угодно сюрпризов.

— Про то, что я проникла в ваш дом как последняя воровка?

— Меня так в Ирии обозвали, — пожала я плечами, разглядывая подживающие следы от клювов на руках и коленях.

Бедные джинсы после наших странствий и встречи с жар-птицами являли собой показательный пример стиля гранж.

— Получается, это Константин Щаславович позволил духам дона Оттавио тебя найти? — уточнила я.

— Духи ничего не искали, — раздраженно повела плечами Василиса. — Дон Оттавио всегда шел путями Нижнего мира, с Бессмертным быстро договорился, жалостливую историю про дочку наплел.

— А Лева ему так верил, — вздохнула я.

— Лева и вы с Иваном — единственные, кроме отца с тетей, кто желали мне добра и пытались спасти, — виновато глянула подруга. — А я отплатила вам такой черной неблагодарностью. Ты сможешь меня простить, Маш, что я ночью без спроса в ваших вещах рылась? И первое сообщение с твоего планшета ему, постылому, отправила о том, что продолжаю поиски, прошу дать несколько дней отсрочки. Я ведь думала, найду сейчас иголку, преломлю наконечник, а там пусть хоть заживо сжигает! Но так ничего и не отыскала.

— Поэтому Бессмертный тебя тогда забрать хотел? — уточнила я, вспоминая жуткую ночь, когда с дудочкой в руках держала оборону.

— Ему это едва не удалось, да ты помешала, — кивнула Василиса. — А Лева с помощью исцельницы в мир людей меня почти вытащил, — добавила она, и ее голос сорвался на всхлип, вызвав и у меня труднопреодолимое желание разрыдаться.

— Почему ты тогда в ресторане нам ничего про поиски иглы не сказала? — спросила я, прокручивая события дня хорового экзамена.

— Стыдно было, — призналась Василиса. — Вы так по-доброму ко мне отнеслись. И ваши родители, и, в особенности, Ваня. Он ведь даже ни словом не подумал меня упрекнуть или спросить, почему я другому обещалась. Что теперь говорить? — вздохнула она. — Иголки как не было, так и нет.

Она глянула на меня, что-то прочитала в моем выражении лица, и в ее взгляде появилась надежда.

— Или есть? — переспросила она.

Я едва заметно кивнула.

Василиса зажала рот, сдерживая жалобный девчачий скулеж. Ее ощутимо трясло, и она не пыталась вытирать льющиеся безостановочным потоком слезы.

— Погоди, я сейчас, — попросила она хрипло и глухо.

Потом торопливо засеменила куда-то вглубь покоев, стараясь не потревожить крепко спящего Никиту. Она вернулась быстро, решительно сжимая в руках знакомые мне пустые скорлупки.

— Хорошо, что ты прихватила их с собой, — улыбнулась Василиса, кладя половинки яйца возле моей клетки. — Если сложить их вместе, они откроют портал к заветному дубу. Отыщешь на пустоши Леву. Если немертвые до него не добрались, он подскажет, как Ивана вернуть. Или как-нибудь сама справишься.

Я потрясенно слушала ее и не понимала, что она задумала, вернее, просто отказывалась принять. Но она уже тянулась к нижнему замку.

— Нет, не надо, не смей!

Забыв об осторожности, я закричала так громко и отчаянно, что, вероятно, услышали немертвые на пустоши, а Никита недовольно заворочался на софе.

— Я все равно собиралась тебя освободить, — торопливо, словно оправдываясь, проговорила Василиса. — Хотела, чтобы ты спасла Ваню и Леву, и вы вернулись в Явь. Теперь вижу, что и для меня остается пусть небольшой, но шанс.

— А ты Бессмертного, как Никиту, обольстить не можешь? — спросила я без особой надежды.

— Думаешь, я не пробовала? — всхлипнула Василиса. — Неподвластен он женским чарам.

— Может, потому что иглы у него нет? — нервно пошутила я, пытаясь за скабрезностью спрятаться от отчаяния.

— Да кто его знает? — пожала плечами Василиса. — Он за все время нашей так называемой помолвки ко мне и не прикоснулся. Даже когда я исцельницу еще не выткала.

— Ты меня, можно сказать, успокоила, — вспоминая свои переживания насчет участи пленницы, сморозила я еще одну глупость, но бледные губы подруги осветила улыбка.

— Я освобожу тебя, а потом вы с Левой и Иваном найдете иглу и вытащите меня.

— Ни один человек не в состоянии такую муку выдержать, — взмолилась я в надежде, что она передумает.

— Так я все же не совсем человек, — печально улыбнулась Василиса. — Попрошу заступничества у деда-Водяного. Авось переживу все, как лягушка или рыбка.

— У нас есть живая и мертвая вода, — сведенными судорогой губами проговорила я.

— Для Вани с Левой оставь, — напутствовала меня Василиса. — Это заклятье снимет только мой обручальный перстень, который хранится у трех Прях на острове Буяне. Добыть его сможет лишь тот, кто судьбой назначен мне в мужья.

— А как же кольцо Константина Щаславовича? — не поняла я, указывая на ее изуродованный постылым подарением палец.

— Так я потому и не могу его носить, — пожала плечами Василиса. — Если все пройдет, как задумали, глядишь, еще свидимся, а нет, хоть к деду на озеро вернусь. Прости, Маш, и не поминай лихом.

Она отошла, чтобы открыть балкон, еще немного поколдовала над Никитой, потом вернулась и решительно отомкнула первый засов.

Многострадальные ноги, словно на них надели сапоги из прозрачного стекла или пластика, покрылись коркой льда. Василиса задрожала всем телом, задышала часто и прерывисто, проверяя обозначившиеся на шее и запястьях путы, затем взялась за второй замок.

Я замерла в ужасе, жалея, что не могу облегчить или хотя бы разделить ее жуткую участь. Когда лед дошел до пояса, Василиса уже не могла сдержать крик: холод рвал сосуды и выгибал в суставах кости, Путы впивались в шею удушающим захватом, но она их даже уже не чувствовала. Слезы градом катились из ее глаз, в которых радужку почти полностью занимал расширившийся от боли зрачок.

— Вася, Васенька, — взывала я к ней, не имея возможности даже прикоснуться.

А ведь, если бы Никита вместо того, чтобы праздновать труса, отправился на пустошь, этой жуткой участи подруга смогла бы избежать. Да и он бы вряд ли пропал. На миг перед глазами встала дивная картина, как из старых сказок: три доблестных витязя спасают томящихся в заточении принцесс. Увы, Никита выбрал сторону, и теперь, когда чары Василисы ослабли, он, едва пробудившись, принялся отрабатывать свой хлеб.

— Стой! Куда? — завопил он, спросонья кидаясь к моей клетке в твердом намерении помешать мне, оправдав оказанное ему доверие.

Но Василиса уже открыла третий засов, и я, мигом обратившись, выпорхнула из клетки, подобрала скорлупки и устремилась на балкон, пока Никита не опомнился и не захлопнул дверь. До того, как скованное ледяной коркой лицо Василисы превратилось в жуткий оскал страдания, я успела увидеть на ее губах прощальную улыбку. Сердце рвалось у меня в груди, но я сложила крылья и спикировала вниз, туда, где уже различала простертое среди строительного хлама и арматуры изломанное тело Левы.

— Лева, миленький, держись! — по-птичьи клекотала я, рассекая крыльями воздух, казавшийся тягучим и неподатливым, точно смола.

Уже с высоты своего полета я видела, что Лева не только жив, но и находится в сознании. Во время падения ему непостижимым образом удалось перевернуться и достать свирель. Призвать духов он, правда, не успел, да и приземлился прямиком на разбитые бетонные блоки, из которых в разные стороны торчали ржавые прутья. Хотя Лева сгруппировался, сберегая голову и кисти рук со свирелью, а медвежья безрукавка, наговорное подарение деда Овтая, лучше любой брони защитила внутренние органы и позвоночник, ноги он переломал в нескольких местах. Да еще и при приземлении один из прутов, точно копье, пронзил рубаху и руку в районе плеча.

На этом клятом пруте бедный Лева висел, нанизанный, как на вертел, не в состоянии пошевельнуться, не говоря уже о том, чтобы освободиться. И все равно он продолжал играть, не давая немертвым приблизиться на расстояние броска.

Мерзкие твари клацали клыками, тянули вперед истекающие ядом и кислотной слюной жала и жвала, выжидая, пока у игреца закончатся силы, пока он потеряет сознание и выронит свирель. Лева это прекрасно понимал, и, хотя уже не надеялся на помощь духов и давно отчаялся покинуть это проклятое место, упрямо цеплялся за последний огонек надежды и жизни.

— Лева, держись!

От сияния моего оперенья тех немертвых, которые сразу не сгорели дотла, сдуло, как хорошим грозовым ветром. Я не собиралась тратить на них драгоценное время, поэтому, невзирая на боль, не стала полностью обращаться. Способности летуньи могли мне сослужить еще одну важную службу, поскольку без помощи домкрата или болгарки освободить возлюбленного я бы все равно не смогла.

— Машенька, пташка моя, — шипя и кусая от боли натруженные губы, лепетал Лева, пока я, не в силах сдержаться, покрывала поцелуями его искаженное страданием бледное лицо.

Один из прутов распорол еще и щеку.

— Прости, пожалуйста! Я хотел призвать духов, освободиться, добраться до Ивана и вызволить вас с Василисой. Но меня не услышал даже Баська.

Я подумала, что маленькое тельце хомячка вряд ли пережило бы смертельный полет. А если бы он провалился в какую-нибудь расщелину между блоками, я бы не смогла его отыскать. Другое дело, если бы Василиса, открывая засовы, обернулась лягушкой. Но Водяной, видимо, ее не услышал или не сумел вмешаться. Оставалась надежда на обручальный перстень. Но для этого следовало вернуть к жизни моего бедного Ивана, а сначала освободить Леву.

Стараясь не паниковать и не делать резких движений, я осмотрела ноги, кое-как перевязала раны и наложила шины, благо подручных средств кругом хватало, а в качестве перевязочного материала сгодились подол рубахи и прожжённая ветровка. Хорошо, что во время прошлогодней поездки с мамой и ее учениками в лагерь мы проходили курсы первой помощи. Да еще и закрепляли навыки во время Дня гражданской обороны.

Лева героически терпел и что-то там сбивчиво пытался вещать про мертвую воду, которая срастит все переломанные кости. Я верила с трудом. Даже на мой неискушенный взгляд для восстановления подвижности тут требовались месяцы на аппаратах Илизарова, если не услуги протезиста. Спину жестоко пекло, но я не могла сложить крылья, хотя и опасалась привлечь внимание. Когда Константин Щаславович вернется, вряд ли он обрадуется моему побегу.

— Потерпи, пожалуйста, сейчас я сниму тебя, а потом мы вместе отправимся к Ивану.

Лева, конечно, кивнул и послушно сжал зубы. Но в тот момент, когда я невероятным усилием, стараясь еще больше не травмировать кое-как скрепленные моими шинами ноги, его подняла и освободила, издал жуткий жалобный крик и потерял сознание. Из раны хлестала кровь. Все-таки прут, хотя и не позволял двигаться, но зажимал поврежденную артерию.

Кое-как справившись со жгутом и давящей повязкой, я привела Леву в чувство, потом крепко его обняла и соединила половинки яйца, больше всего опасаясь что-то сделать не так или где-то ошибиться. У меня, конечно, еще оставались крылья, но что если нас просто расплющит, как в научно-фантастических фильмах и книгах о первых экспериментах в области нуль-транспортировки?

К счастью, мои опасения оказались напрасны. Портал сработал даже точнее, чем предыдущий. Когда мир вокруг перестал вращаться, и глаза обрели способность видеть, в кровавом закатном зареве предстали очертания заклятого дуба, на котором снова висел сундук, дожидавшийся новых искателей потерянной иглы. Впрочем, наверх я не смотрела, среди груды костей сразу отыскав тело Ивана.

Я боялась увидеть если не высохшую мумию или скелет, то тронутый тленом уродливый труп. Однако брат выглядел так, точно все случилось лишь несколько мгновений назад. Если бы не жуткая рана на груди и выражение обиды и разочарования, застывшие на лице, можно было бы подумать, что он спит.

Впечатление безмятежности и уюта усиливалось еще и оттого, что на груди у Ивана, обернувшись пушистым хвостом и сложив крендельком лапы, сидел Тигрис. Присмотревшись внимательнее, я заметила, что наш боевой кот держит в когтях что-то небольшое и полупрозрачное, напоминающее маленькую птичку. К своему стыду, в плену я позабыла о нашем любимце, малодушно надеясь, что тот благополучно вернулся домой. Но кошки со времен Древнего Египта не просто так считались стражами иного мира.

Еще раз приведя в чувство совершенно обескровленного Леву и устроив его поближе к Ивану, я побежала за нашими рюкзаками, опасаясь за сохранность флаконов с живой и мертвой водой. Крылья убрались, и спина немилосердно кровоточила, но я боялась даже подумать о том, чтобы отвлечься на себя. Я ведь не знала: а вдруг именно этот миг промедления окажется для брата и любимого роковым. Не просто же так Лева, когда я решила сначала испробовать действие чудотворных средств на нем, тут же запротестовал:

— Главное, чтобы хватило для Ивана. Мои раны можно и обычными лекарствами вылечить.

В сказках я читала, как Серый Волк, Ворон, Сокол и Орел или другие магические помощники, прежде чем сбрызгивать раны Ивана-царевича мертвой водой, промывали их разными целебными взварами и более примитивными подручными средствами. И поскольку у кого-то из ребят в рюкзаке еще оставалась пара бутылок минералки, я хотя бы одну решила использовать, чтобы смыть скверну и кровь. И той и другой оказалось немного. Черный меч Константина Щаславовича сработал как бластер или скальпель, сделав точный хирургический надрез и мгновенно закупорив сосуды. Во всяком случае, я не обнаружила ни кровавых сгустков, ни обломков костей. Впрочем, хирурги и даже естественники меня бы просто подняли на смех.

— Ванечка, миленький, я сейчас, — приговаривала я, будто брат мог меня услышать.

Лева внимательно следил за моими действиями, здоровой рукой перебирая шерсть на загривке Тигриса. Как только я принесла живую и мертвую воду, мой мохнатый разумник выпустил свою добычу и теперь зорко следил за полупрозрачной птичкой, которая вилась над грудью и челом Ивана, никуда не улетая и словно бы пытаясь проникнуть внутрь.

Когда я сбрызнула мертвой водой зияющую рану, птичка нырнула туда и исчезла еще до того, как края соединились и срослись, не оставив даже шрама.

Я покосилась на Леву, тот едва заметно кивнул.

Сказать, что у меня тряслись руки в тот миг, когда я открывала флакон с живой водой, значило промолчать. Я не могла совладать с крышкой, опасаясь, что Лева его слишком сильно закрутил. Хотя он и не обладал стальной хваткой гитаристов, умеющих без ключа затягивать гайки, руки имел достаточно крепкие. Жаль только, сейчас в этих руках силы едва хватало на то, чтобы ласкать пытающегося утешить мурчанием кота.

— У тебя все получится, — ободряюще улыбнулся мне Лева.

И его слова и в самом деле меня успокоили. Я с легкостью открыла крышку и оросила живительной влагой плотно сжатые губы Ивана, не очень надеясь на то, что хоть сколько-нибудь попадет внутрь. Впрочем, в Нави многое работало по-другому. Да и о каких законах природы можно рассуждать, если Тонкие Миры — это по сути Тот Свет.

Сначала ничего не происходило, затем грудь брата опала и снова поднялась, рот приоткрылся. Я поспешила влить еще воды. Иван вздохнул, ожидаемо поперхнулся и закашлялся, потом кое-как отдышался и открыл глаза:

— Маш, ты чего?

Не знаю, каких я ожидала слов. Но, встретив взгляд брата, видя, как на его щеки возвращается румянец, как поднимается, чтобы стереть остатки влаги, поникшая, казалось, навсегда рука, я упала ему на грудь, голося как дурная. Слезы душили меня, в глазах темнело, дыхание прерывалось.

— Что это с ней? — недоумевал, проводя по моим спутанным волосам, Иван.

Руки его не вполне слушались, но он быстро восстанавливался.

— Тебя спасала, — пояснил Лева, поскольку я еще не могла говорить. — Скажи спасибо, что ребра не переломала, как во время искусственного дыхания случается.

— Так это был не сон? — вполне в духе сказок изумился Иван. — А вас кто так? Константин Щаславович? — поинтересовался он, указывая на Левины увечья и мои ссадины.

— Как бы да, — хмыкнул Лева, милостиво позволив нам с братом заняться и его ранами.

Без Ивана и его знания анатомии я бы вряд ли сумела правильно соединить переломанные в нескольких местах кости, собирая где-то обломки, точно пазл, и окропляя их сверху мертвой водой. Впрочем, я до конца сомневалась в том, что мы все сделали правильно. Не пришлось бы по возвращении снова ломать.

— Да не говори ты глупости, Маш! — успокаивающе улыбался Лева, в доказательство своего хорошего самочувствия порываясь поднять меня на руки. — Ты-то сама как? Не понимаю, каким образом тебе удалось вырваться из плена? Я же, пока валялся там на пустоши, уже всякое передумал!

Хотя я млела от его прикосновений и искренней заботы, так разительно отличавшейся от злых упреков Никиты, последний вопрос сработал пусковым крючком, и Лева это почувствовал.

— Что случилось? — глянул он с подозрением, видимо, ощутив под пальцами колотившую меня дрожь.

Я не могла ничего с собой поделать. Холод сжимал мою грудь, будто я рикошетом попала под заклятье ледяных оков.

— Ты опять заключила какой-то договор? — нахмурился любимый.

Я замотала головой, не в силах вымолвить ни слова.

— Василиса? — догадался Иван.

Я кивнула.

Кое-как справившись с душившими меня слезами, я поведала о самопожертвовании подруги, не уточняя, правда, что она свой подвиг сочла искуплением вины за проступок, которого не совершала. Умолчала я также о недостойном поведении Никиты и предательстве дона Отавио. И без того брат застыл соляным столпом. Не добивать же еще и Леву.

— Зачем она это сделала? — простонал Иван, который уже успел пожалеть о своем возвращении, поскольку жизни без Василисы себе не мыслил.

Он выглядел совершенно раздавленным, как гидра, которую на одном из практических занятий еще в лицее случайно расплющил линзой микроскопа, и я чувствовала себя виноватой из-за того, что не сумела отыскать какой-то другой выход.

— Она любит тебя, — напомнила я, отказываясь говорить о подруге в прошедшем времени. — И верит, что ты сумеешь одолеть Кощея и снять с нее заклятье.

— Но как? — воскликнул Иван, глядя на опустевшие ножны. — Иглу мы так и не нашли, меч у меня отобрали.

— И живой воды только на донышке осталось, — потупился Лева, виновато проверяя содержимое флаконов.

Мертвую воду мы израсходовали всю, собрав ватным диском последние капли, чтобы вылечить мои ссадины и раны на спине.

— Может быть, золотое яблоко поможет? — с мольбой глянул на нас Иван. — Ты же говорила, Маш, у тебя еще одно осталось.

Пока мы лечили Леву, я кратко рассказала о своем путешествии в Ирий, передала привет от бабушки, упомянула о предсказании Гамаюна.

Теперь я поспешила обнадежить брата, поведав про обручальный перстень.

— Она и в самом деле верит, что именно я предназначен ей судьбой? — уточнил, воспрянув духом Иван.

— Ну не Константин же Щаславович, — нервно фыркнула я. — Ты же видел, что делалось с ее пальцем от его кольца.

— До острова Буяна из Золотого царства, я слышал, ведет радужный мост, — задумчиво проговорил Лева.

— Но чем нам поможет перстень, если иглы все равно нет? — со смесью боли и надежды в голосе развел руками Иван. — Даже если нам удастся вернуть меч…

Я наклонилась к своему рюкзаку. С этого по-хорошему следовало бы начать. Но когда я выбралась из портала, то могла думать лишь о спасении жизни двоих самых дорогих мне людей, а в такой ситуации вообще сложно расставить приоритеты. Мягко подвинув преданно охранявшего вещи Тигриса, я заглянула внутрь. Сердце ходило ходуном. Я больше всего боялась, что Константин Щаславович уже проведал о моей иголке и забрал ее с собой.

Но бабушкина память оказалась на своем привычном месте с ножницами, пилочкой и заветным клубочком.

— Так это ж та самая, которую я от коррозии чистил! — узнал иголку Иван. — Ты уверена, что это она? Ты же столько раз ею пользовалась. И как Бессмертный ничего не почувствовал?

— Ну я же не знала, с чем имею дело, — пожала я плечами. — И бабушка тоже.

— Она после реагентов точно свои прежние свойства сохранила? — продолжал сомневаться Иван.

— Да что ей станется, — едва обретя дар речи, улыбнулся Лева.

Он рассматривал иголку, переводил взгляд на меня, потрясенно качал головой и никак не мог взять в толк, почему дед Овтай и отец ничего не знали.

— Секрет жар-птиц, — ободряюще улыбнулась я, вытряхивая из его всклокоченных волос ошметки бетонной крошки и еще какой-то мусор.

— Так что же мы медлим? — начал было Иван и устыдился своего порыва, вспомнив, как без Царя в голове рубанул по заклятому дубу.

— Если сломать наконечник, то это не убьет Константина Щаславовича, — пояснил Лева. — Он просто станет смертным, но сражаться с ним все равно придется. Да и иглу не уничтожить без меча-кладенца.

Я подумала, что Константин Щаславович о последнем обстоятельстве наверняка знал, поэтому с такой легкостью отправил на поиски Василису. Иван все-таки решил попробовать, но не сумел согнуть иголку даже на миллиметр.

— Я ее в прошлом году на гастролях в Воронеже как сапожное шило использовал, — с усмешкой пояснил Лева. — Радовался, какие надежные вещи в старые времена делали. Как пассатижи из дедова «Студебеккера».

— Я тогда Валентайн чуть не убила: так наплевательски с концертной обувью обращаться, — кивнула я, вспоминая, как Лева героически латал гигантских размеров дыру на ботинке подруги. — По соли она, что ли, в них ходила?

— Тогда надо найти способ попасть на дно морское, — упрямо сдвинул брови Иван. — Я так понимаю, без меча нам и на остров Буян дороги нет.

— Смотря куда выкинет портал, — пожал плечами Лева, доставая зеркала. — Если Пряхи отдадут тебе перстень, то и насчет меча совет дать сумеют.

— В любом случае, пока не вернем оружие, лучше убраться отсюда до того, как нагрянет Константин Щаславович, раз уж даже с иглой нам сейчас его все равно не одолеть, — кивнул Иван, помогая в построении.

Я не могла не согласиться с братом, надеясь лишь на то, что аффинажного короля задержат в Яви дела бизнеса. Он явно не для красного словца упомянул прокурорскую проверку. Похоже, Михаил Валерьевич, обещая нам поддержку, не шутил и за дело взялся серьезно.

Я покормила Тигриса, проверила дорожные припасы и принялась собирать вещи.

В прошлые разы оба путешествия с помощью порталов проходили в слишком неровной и суетной, если не сказать тревожной обстановке, поэтому я не могла оценить сложность и красоту процесса построения. Теперь же, глядя на Леву, я только любовалась его отточенными уверенными движениями и умилялась обстоятельности, с которой он подходил к любой мелочи. И что там глупые царицы выдумали про прокисший суп? Да на моего Леля можно пусковую ракетную установку или ядерный чемоданчик без проблем оставить! Неужели я могла его потерять? А что там мне нагадали про «венчики пошумельчики»? Впрочем, предсказания, сделанные на страшных вечорках, имеют силу год, а прошло уже полтора.

Умиротворенная своими мыслями и мурчанием Тигриса, я не сразу поняла, что портал работать не желает. Вроде Лева выстроил все фигуры, расставил зеркала, задал точку выхода, но пространство не только не собиралось закручиваться уже почти привычным вихрем, но даже не пыталось образовать хоть какой-нибудь круг. Над морем клубились тучи, земля приглушенно гудела от дыхания Мирового Змея.

— Может быть, ты что-то не так построил или порядок действий перепутал? — пытался ободрить друга Иван.

— Да нет, я все проверил, — оправдывался Лева, доставая свирель. — Сейчас попробуем иначе.

Он начал играть, но не дошел и до конца первой фразы, когда служивший ему верой и правдой, сохраненный в плену инструмент рассыпался у него в руках на сотню осколков, как у меня в ту ночь, когда я не дала забрать Василису.

— Наверное, ты ее случайно повредил во время падения, — предположила я, обрабатывая мелкие порезы на лице любимого.

— А потом на сломанной играл, отгоняя немертвых? — нервно усмехнулся Лева.

— Тогда расскажи мне, где находится этот остров Буян, и я отнесу вас туда на крыльях, — предложила я, пытаясь среди туч на горизонте отыскать очертания хоть какой-то земли.

— Бабушка говорила, что жар-птицы способны свободно перемещаться между всеми мирами.

— Но только в своем истинном обличии, — напомнил мне Лева.

Мне пришлось с ним согласиться. Все-таки во время спуска к Неведомой дороге я лишь немного замедлила падение, и то едва не надорвалась, да и, поднимая милого, чтобы освободить его от прута, использовала все свои ресурсы. Впрочем, когда я попыталась принять облик предков, меня тоже постигла неудача.

— Попробуем найти какое-то другое место и еще раз построим портал, — предложил Иван, привычно проверяя центровку и крепежи рюкзака.

Мы с Левой за неимением лучшего приняли его план и бодрым шагом зашагали прочь от дуба, сопровождаемые Тигрисом, который то забегал вперед, то крался по скалам, то ехал у кого-то из нас на руках или поверх рюкзака. Возвращаться домой наш боевой кот явно не собирался. Возможно, он просто знал, что пути туда из этого проклятого места не существует.

Когда петлявшая по горам тропа привела нас к тому же самому месту, с которого мы стартовали, мы сочли, что это нелепая случайность, и мы неудачно не туда свернули и зачем-то сделали крюк. Мы решили выбрать другой путь и по возможности не удаляться от берега, но после непродолжительных блужданий увидели перед собой все те же безжизненные ветви заклятого дуба с висящим на них сундуком. С таким же результатом закончились и остальные попытки. Куда бы мы ни направлялись, тропа выводила нас к все той же теневой проекции мирового древа.

— Похоже, это место обладает свойствами черной дыры, — констатировал Иван, со странным выражением разглядывая груду костей у корней заклятого дуба. — Притягивает к себе все подряд, ничего и никого не выпуская.

— И заодно поглощает всю магию, — устало отозвался Лева.

Он сидел на камнях, потерянный и поникший. Духи покинули его, свирель рассыпалась прахом. Впрочем, больше всего он, похоже, переживал из-за того, что опять нас с Иваном подвел. Он ведь не знал всех подробностей этой заведомо нечестной игры.

— Но мы же не станем сидеть здесь и ждать, пока Константин Щаславович явится, чтобы забрать бабушкину иголку, — напомнила я, в сотый раз проверяя сохранность фамильного достояния.

При упоминании аффинажного короля Лева мгновенно вышел из ступора и вскочил, привлекая меня вместе с иголкой к себе в извечном мужском жесте заботы и защиты.

— Да лучше я отправлюсь на дно морское и набью морду Мировому Змею! — грозно добавил Иван.

В это время наше внимание привлек Тигрис, который, стоя у кромки воды, грозно выгибал спину, раздувал пышным султаном хвост и яростно на кого-то рычал и шипел. Мы поспешили к берегу и не поверили своим глазам. На волнах, приветливо помахивая нам алмазными плавниками и улыбаясь во всю зубастую пасть, качалась гигантская щука.

Когда мы с девчонками пели в подблюдных про дарующую удачу и богатство огромную рыбину, которая шла из Нова города, а хвост волокла из Бела озера, мы искренне верили, что это всего лишь метафора. Теперь я убедилась своими глазами, что народная традиция донесла до нас точное описание истинного облика первопредка. И, конечно, слова про серебряную чешую, позолоченную голову, выложенную жемчугом спину и алмазные глаза лишь отчасти передавали великолепие облика прекрасной и величавой рыбины.

— Это что, правительница Серебряного царства к нам пожаловала? — вспомнив рассказ Левы об истинной природе одной из цариц, спросил Иван.

— Да нет, эта щука подревней будет, — покачал головой Лева — И в каком родстве она с правительницами, я даже не скажу.

— И по чьему велению она тут появилась? — недоверчиво нахмурился Иван, вспомнив про ловушки Константина Щаславовича.

— Думаю, по твоему, — отвесив Щуке земной поклон, улыбнулся Лева. — Помнишь щуренка, которого ты в прошлом году освободил из сетей? Похоже, это был какой-то особенно любимый правнук.

В это время Щука подняла один из плавников на уровень берега, сделав для нас некое подобие трапа. Мы следом за Левой взошли на гигантскую спину, и вскоре пустынный берег и очертания проклятого дуба скрылись вдали.

Хотя до сегодняшнего дня мои водные путешествия ограничивались катанием на прогулочных катерах и поездками на «Метеоре» до Петергофа, никаких признаков морской болезни я не чувствовала, страха тоже не испытывала. Поначалу мы, конечно, оглядывались по сторонам, с опаской ожидая, что сейчас волны расступятся и опять покажется все тот же дикий пустынный берег с возвышающимся на нем заклятым дубом, и клацающие костями скелеты увлекут нас в бесконечную пляску смерти.

Однако волны продолжали свой извечный бег, горизонт дыбился тучами, скрывая то ли неведомые земли, то ли гигантский водопад, стекающий куда-то за край. А от огромного тела Щуки исходила такая мощная и совершенно не враждебная нам сила, что мы почти успокоились, уверенные в том, что мы благополучно прибудем не просто к какому-нибудь берегу, а именно к острову Буяну.

Да, можно сказать, что цель, к которой мы стремились, неизменно ускользала от нас, точно теннисный шарик, скачущий вниз по пролетам лестницы. С другой стороны, пускай не без потерь, мы сумели выбраться из всех ловушек Константина Щаславовича и даже узнать и обрести иглу.

Удобно устроившись между Левой и Иваном, я то прикладывала ухо к груди брата, чтобы выслушать его дыхание и ощутить, как ровно и ритмично бьется вновь запущенное сердце, то придирчиво смотрела на свешенные к воде босые ноги любимого. Лева, скинув обувь и закатав штанины, демонстративно шевелил пальцами, брат старательно пыхтел, как на приеме у врача. О том, что им обоим довелось пережить, сейчас напоминали лишь следы крови и прорехи на одежде. Что-либо зашивать драгоценной иголкой или устраивать в море Окияне постирушку я не решалась.

Впрочем, воспользовавшись передышкой, мы перекусили и переоделись в относительно чистое и сухое, благо Щука гостеприимно держала переливчато-жемчужную спину над водой. Глядя на величавую рыбину, верный себе Иван не мог скрыть восхищения:

— Вот так и поверишь в легенду о прожившей двести пятьдесят с лишним лет шестиметровой «гейльброннской щуке»[29], — улыбался он, пытаясь прикинуть длину и примерный вес рыбины. — Лоренц Окен, конечно, доказал, что Фридрих II не мог ее окольцевать, поскольку безвылазно жил тогда на Сицилии, а выставленный в Мангейме скелет всего лишь фальсификация, но после таких встреч начинаешь задумываться.

— Шестиметровая щука — просто плотва по сравнении с этой, — блаженно улыбаясь, кивнула я.

— Ты еще не спросил, как эта пресноводная рыба плавает по морю, — включался в игру и Лева.

— Ну я не знаю, — сделал умное лицо Иван. — В принципе, щуки водятся в опресненных заливах, вроде Финского или Куршского, а проверять содержание солей в здешней воде я не готов. Да и нечем.

Он замолчал, рассеянно поглаживая свернувшегося у меня на коленях клубочком Тигриса и зорко вглядываясь вдаль в ожидании появления острова Буяна. Внешне он выглядел спокойным, но игравшие на скулах желваки выдавали степень его напряжения. Мы с Левой переглянулись, понимая, о чем он думает. К горлу подкатил комок. Я вновь почувствовала себя виноватой из-за того, что не уберегла Василису.

— Я ведь купил ей кольцо, — нежно, с задумчивой улыбкой проговорил Иван. — То, которое ей самой понравилось.

Я про себя удивилась. Иван раньше ничего об этом не рассказывал, да и самого подарка я не видела, хотя вещи брата мне доводилось разбирать или приводить в порядок достаточно часто.

— Думал еще прошлой зимой предложение сделать, — продолжал Иван. — Винил себя из-за того, что, как мне казалось, слишком тянул.

— Ну ты же не знал всех деталей, — поспешила напомнить я, украдкой глянув на свои сбитые костяшки и обломанные ногти.

Впрочем, Лева, который, завладев моей кистью, недвусмысленно поглаживал безымянный палец, на отсутствие маникюра внимания не обращал. Тем более что изрезанные лесками руки Василисы выглядели гораздо хуже.

— Я теперь думаю, если бы успел надеть кольцо, когда мы ее к нам привезли, может быть, она бы не улетела? — понуро проговорил Иван.

— Надо было прямо после экзамена вас не в ресторан, а домой везти, — признал свой промах Лева.

На этом разговор невольно замер. Поскольку планы на будущее мы строить откровенно опасались, а обсуждать то, что пережили недавно, не имели сил, то просто сидели, наблюдая за уверенными движениями Щуки или вглядываясь в горизонт, где продолжали сшибаться темно-фиолетовые тучи, пронизывая толщу воды стрелами молний. Впрочем, гроза шла где-то возле покинутого нами заклятого берега, и Щука обходила ее стороной. Обрадованный нашему благополучному возвращению Тигрис умиротворенно и очень громко мурчал, как заправский кот-баюн, и нас с Левой, впрочем, как и Ивана, неудержимо клонило в сон, и даже громовые раскаты на горизонте не могли эту дремоту рассеять.

Какое-то время мы еще крепились, пытаясь наблюдать, как алые закатные всполохи отражаются в волнах, как отливает золотом чешуя Щуки. Но потом нас как-то незаметно сморило, благо на спине гигантской рыбины оказалось достаточно места, чтобы разместиться с комфортом, прижавшись друг к другу, подложив под щеку рюкзаки и даже не подумав о том, чтобы достать видавший виды спальник.

Сон тянул причудливую канитель, связывая прошлое и будущее, собирал скатный жемчуг со спины Щуки, нанизывал на нити воспоминаний.

Мы с Василисой, отпев концерт на фестивале в Кижах, сидели на лавке с сотрудницей музея, которая объясняла нам, как делать Олонецкую сетку-поднизь, неизменный элемент девичьего головного убора, очень красивое и кокетливое обрамление короны или повязки, напоминающее модную дамскую шляпку. За неимением конского волоса мы использовали лески, на которые нанизывали бисер, сплетая в причудливый узор. Лева с Иваном сидели в Красном углу и что-то обсуждали с местными.

При этом я отчетливо помнила, что в Карелию в прошлом году мы ездили уже без Василисы.

Подруга скрепила нитью готовые сегменты и принялась украшать коруну, которая вместе с сеткой-поднизью была элементом не только девичьего, но и свадебного головного убора. Я замешкалась и засмущалась, рассматривая свой почти готовый убор и понимая, что тоже собираюсь под венец. Однако прежде следовало закончить одно важное дело. Не просто же так Лева и Иван смотрели выжидающе, словно куда-то торопили.

— Ты же присмотришь за братом? — с надеждой глянула на меня Василиса. — Как бы он в разговоре с Пряхами не продешевил и не оплошал.

Я вспомнила, для чего мы нижем поднизь, и, поскорее прикрепив сетку к венцу, засобиралась в дорогу.

Едва выйдя из избы, мы с Иваном и Левой оказались подле могучего дуба, которого на Кижах, я точно это знала, никогда не росло. Впрочем, знакомый и любимый пейзаж погоста[30] с украшенной серебристым лемехом двадцатидвухглавой церковью Преображения, могилой сказителя Рябинина, старинной мельницей, избами и круизными теплоходами неузнаваемо изменился. Да и воды вокруг совсем не напоминали озерные.

Горизонта и неба мы разглядеть не могли. Их заслоняла шумящая вечнозеленой листвой крона, раскинувшаяся над нами, как драгоценный шатер. Под уходящими в глубины нижнего мира корнями лежал напоминавший гигантскую книгу камень Алатырь. Ствол покрывала не кора, а сплетавшиеся друг с другом волокна, похожие на переплетение телефонных проводов, но больше на льняную или конопляную кудель. Именно эти волокна и превращались в нити людских судеб в умелых натруженных руках Трех изначальных Прях.

Скамьи, на которых восседали вершительницы судеб, были выдолблены в толще Алатыря, и за века, пока вращалось колесо, камень изгладился, приняв удобную для тела форму. Периодически то одна, то другая женщина смачивали пальцы в источнике, чьи воды выбегали из-под камня, устремляясь куда-то к морю.

Впрочем, вытягивала и формировала нить только самая старшая, выглядевшая более древней, чем камень под ней. Сидевшая с нею рядом, казалось, олицетворяла зрелость. Ее лицо еще не избороздили морщины, а непокрытые волосы напоминали осенние листья, слегка припорошенные инеем. Третья, сжимавшая в руке нож, могла сойти за нашу ровесницу, если бы не суровая отрешенность словно из камня выточенного лица.

А еще, конечно, смущали прикрытые сомкнутыми тяжелыми веками пустые глазницы, придававшие лицам Прях сходство с античными статуями, с которых безжалостное время смыло краску. Единственный на троих глаз лежал, закутанный в запон, на коленях старухи. Для того, чтобы измерить длину и толщину нити человеческой жизни, мастерицам хватало одних только рук. Конечно, пряжа, которую закручивала Старшая, вытягивала Средняя и обрезала Младшая, вилась неравномерно, напоминая небеленое суровье, идущее на домотканую обиходную холстину, но никак не на узорчатое браное[31] полотно. Впрочем, жизнь человеческая редко у кого проходит гладко и нарядно.

При нашем приближении Пряхи повернули головы, а их единственный глаз выпорхнул из запона и занял свое место над челом Средней, внимательно нас разглядывая.

— Кто это к нам пожаловал? — повела крючковатым носом, принюхиваясь, Старшая.

— Никак посланцы всех трех миров? — притворно удивилась Средняя.

— Почему? — не поняла Младшая, едва не обрезав нить чьей-то судьбы.

— Ну как же, — пояснила Средняя. — Дева из рода Жар-птицы, юный кудесник — наследник мудрости Ящеров Нижнего Мира и Человек.

— И зачем же они нарушили наш покой? — поигрывая ножом, усмехнулась Младшая. — Есть ли у них, что за нашу мудрость предложить?

— Как не быть, — мечтательно протянула Средняя. — У Жар-птицы есть голос звонкий да ноженьки резвые, у ее братца — ум острый и память цепкая, а кудесник молодой за секреты ведовства и обоих глаз не пожалеет. Так хочет доказать предкам, что достоин, и предателя своего рода Кощея одолеть.

При этих словах я поежилась, чувствуя постыдную слабость в ногах и невидимую удавку на горле, не позволявшую дышать. Конечно, доставшийся от природы звонкий певческий голос я считала главным своим достоянием и без танцев-переплясов себя не мыслила, но, если это приблизит нас к желанной цели, я как-нибудь переживу. Такая же готовность читалась и во взгляде Ивана, хотя цена, которую ему назначили Пряхи, была несоизмеримо выше. А Лева уже достал нож и поднес его к лицу, готовясь отдать свою совсем уж непомерную плату. В конце концов, для музыканта главное слух.

Глядя на спокойные, безмятежные лица моих спутников, готовых на любые страдания и жертвы, я почувствовала оторопь. Тут что-то не так! Почему Пряхи ничего не сказали про Василису? Вспомнилась просьба подруги присмотреть за братом и ее наказ не продешевить. Впрочем, тут скорее речь шла о том, чтобы не заплатить втридорога за то, что нам не очень-то и нужно.

— Мудрость вершительниц судеб — великий дар, за который не жалко отдать любую плату, — с поклоном проговорила я. — Но им тяжело разумно распорядиться.

— А человеческая природа такова, что даже зная будущее, не всегда удается избежать ошибок, — в тон мне отозвался Лева, поспешно убирая нож.

— И вообще познание умножает печаль, — поддержал нас Иван, тоже стряхнув морок.

— Так зачем же вы пришли? — разочарованно глянули на нас Средняя и Младшая.

— Да перстень им обручальный нужен, — прошамкала беззубым ртом Старшая.

— А его разве нельзя купить за золото или серебро? — удивилась Младшая.

— Такой за все сокровища не купишь, — хищно отозвалась Средняя. — Впрочем, я забыла, у вас ведь есть одна иголочка. Может быть, ее на перстень захотите сменять?

Я снова почувствовала прикосновение невидимой удавки. Лева обреченно взялся за нож. Я ему хотела сказать, чтобы не смел, но меня опередила Старшая Пряха.

— Иголка — это не дар, а тяжкая ноша, — проговорила она. — Кому ее завещали, тому и нести. А за то, что человеку на роду написано, и вовсе платить не нужно. Особенно, если он сам свою судьбу сумел распознать и выбрать.

Она достала из кармана все того же запона, в котором прежде держала глаз, изящное золотое колечко современного дизайна, украшенное небольшими красиво ограненными бриллиантами.

— Держи, Иван. Сам ведь покупал. Нам чужого не надо.

Едва брат принял у нее из рук обручальный перстень, и дуб, и Пряхи исчезли, а мы с ребятами снова оказались у дверей той же избы, в которой нас ждали Василиса и другие девушки.

Мой брат и Лева поднимались на крыльцо, обряженные в шелковые нарядные рубахи. Костюм Левы дополняло традиционное полотенце шафера. Я подбирала полы парчового косоклинного сарафана, переживая, что не успела спеть брату напутственную песню про золотые кудри.

Девушки с порога начали было стыдить корильной, пытаясь выставить неряхами-неумойками, но быстро замолкли: жених и тысяцкий с бояркой-сестрой выглядели достойно и смогли щедро откупиться. На фоне величальной зазвучало причитание Василисы, не столько переживавшей по поводу предстоявшего переезда на «чужедальнюю сторонушку», сколько горевавшей по матери. Назвать Ивана, как полагалось по ритуалу, «злодеюшкой незнакомым» у нее язык не повернулся. Подруга не только завершила коруну с сеткой поднизью, но и успела переодеться в роскошный кумачовый сарафан.

Лева встал у печного столба, произнося традиционный приговор-оберег кудесника и дружки, а Иван, словно того и ждал, достал и поднес любимой обручальный перстень. Вот только надеть его на палец он не успел: между ними встала ледяная стена.

Коруна сдавила голову Василисы, сетка-поднизь оказалась на шее, бисер осыпался льдинками, лески впились в кожу. Сделалось холодно и сыро, свет померк, небо заволокло тучами. Мою многострадальную спину опалили прорастающие крылья.

— Маш, просыпайся, у нас гости!

— Ты сейчас сонная улетишь неведомо куда, и мы тебя не отыщем!

Крылья мне не почудились, холод и сырость тоже. Щука маневрировала на вздыбленных, точно на картинах Айвазовского, волнах. Нас обдавало ледяными солеными брызгами. Лева тормошил меня, пытаясь добудиться. Иван в компании издающего утробные грозные звуки ощерившегося Тигриса балансировал, пригибаясь на спине Щуки, глядя в закручивающуюся гигантскими водоворотами пучину, из которой поднимались огромная голова и кольчатое тело.

Я издала вопль ужаса и в самом деле едва не улетела неведомо куда, и не факт, что не в пасть чудовища. Лева меня удержал.

— Кто это еще? — запинающимся голосом спросила я, кое-как сложив крылья, не в силах отвести взгляд от жуткого водоворота.

— Похоже, мы каким-то образом потревожили Мирового Змея, — буднично пояснил Иван. — Или же он, как и большинство хищников, просыпается, если кто-то вторгся в его владения.

— По идее он вроде бы не по нашу душу пришел, — пояснил Лева, указывая на горизонт, из-за которого в золотой ладье выплывало пурпурно-алое закатное солнце.

— Это что, опять этот, который Колобог? — уточнил Иван, из-под руки разглядывая распространявший розоватое свечение гигантский огненный шар, в сторону которого разворачивал свои кольца Мировой Змей.

— Вообще-то его полное имя Даждьбог, — усмехнулся Лева. — Податель света и тепла. И сейчас он свершает свой полуночный путь за краем земли.

— И каждую ночь ведет бой с Мировым Змеем, — кивнула я, непроизвольно поправляя височные кольца, отображающие эту извечную битву.

По-хорошему, нам стоило поскорее убраться из этого места куда подальше: уж точно Солнце и его хтонический противник сами бы без нас разобрались. Но в это время в лучах приближавшегося солнца и в свете моего оперения среди нескольких рядов похожих на сталактиты зубов блеснул знакомый стальной клинок.

— Да это ж мой меч! — обрадовался Иван. — Нужно его поскорее вернуть, пока эта скотина его не сожрала!

— Да ты с ума сошел! Если было с чего сходить, — возмутилась я, вспоминая недавнюю картину изрубленного тела, лежащего среди скелетов, и свои невероятные усилия, направленные на возвращение этого остолопа к жизни.

И вот теперь, едва его душа прочно утвердилась в теле, он снова готов рисковать, не соображая, насколько легко может провалиться за грань. На этот раз уже без возврата. Живой и мертвой воды у нас больше нет. Аптечка тоже почти пустая. А если произошло то, чего я больше всего опасалась, и мозг брата на фоне кислородного голодания в момент гибели просто атрофировался? А с инстинктом самосохранения у него всегда было туго!

— А какие ты предлагаешь варианты? — строго нахмурился Иван. — Без этого меча нам ни иголку не сломать, ни Василису не выручить.

Я умоляюще глянула на Леву. Тот только руками развел.

— Ну что я, с гигантскими змеями дела не имел? — попытался меня увещевать брат с таким же выражением, с каким в детстве просил не говорить маме об очередном уже в лукошке или пчелином укусе. — И что они тут все такие бестолковые? То зернышко вытащить не могут, то мечами челюсти рвут. То-то он, бедняга, так злится. К стоматологу-то он точно не доползет!

— И что ты собираешься делать? — поинтересовалась я, наблюдая, как Змей медленно поднимает над водой свое гигантское тело. — Вплавь тебе туда точно не добраться.

Иван напрягся. Эту часть плана он пока явно не обдумал.

— В любом случае, тебе лучше полностью обратиться, забрать иглу и кольцо и постараться унести их отсюда на безопасное расстояние, пока мы не добудем меч.

— Какое кольцо? — не поняла я.

Вместо пояснения брат протянул мне то самое, обручальное, которое он купил в прошлом году и теперь получил от Старшей из Прях. Похоже, наше путешествие на остров Буян мы совершили втроем, и не факт, что во сне. Хотя каким образом там тогда оказались Кижи, сетка-поднизь и Василиса?

Я попыталась прикинуть, какой из артефактов лучше взять в клюв, а какой держать лапами. Потом увидела Тигриса, который преданно охранял наши вещи. А его куда? Я вряд ли смогу поднять его в воздух вместе с кольцом и иголкой. Да и как еще поведет себя в полете фамильное достояние? Бабушка рассказала, что потомки первой Жар-птицы потому и остались в Яви, поскольку не могли забрать иголку в Ирий, где никакой смерти просто места нет.

Похоже, план Ивана нуждался в корректировке.

— Я не буду полностью обращаться, — решительно заявила я. — И иголку с кольцом лучше оставить здесь. Я подниму тебя в воздух таким образом, чтобы ты сумел добраться до пасти змея, а там видно будет.

Тут уж пришла очередь брату обозвать меня сумасшедшей и заявить, что он позволит мне так собой рисковать только через свой труп. Напугал, называется. В качестве последнего аргумента Иван попытался обратиться к Леве.

Надо сказать, что мой возлюбленный в дискуссии участия не принимал. Он сидел возле спинного плавника Щуки, погруженный то ли в какое-то сложное колдовство, то ли в глубокую медитацию. Во всяком случае, я явственно видела вокруг него характерное голубоватое свечение.

Наконец Лева поднялся, еще раз выслушал нас и ободряюще мне улыбнулся.

— План не так уж и плох, — кивнул он. — Только для его осуществления надо змея отвлечь.

Он показал странный музыкальный инструмент, похожий на древнегреческую кифару. Я могла поклясться, что Лева вытащил его прямо из спинного плавника нашей вещей помощницы. Невольно вспомнились руны «Калевалы»[32] и первое кантеле[33], которое Вяйнемейнен[34] сделал из челюсти подаренной морским богом Ахто волшебной щуки. Все-таки по отцу Лева происходил из мокшан, а они находились в родстве с народом Калевалы.

— Каюсь, Маш, — виновато глянул на меня Лева. — Не уделял я должного внимания струнным и клавишным, даже общее фортепиано сдавал всегда со скрипом. Но на змей, как вы знаете, дудка на самом деле не действует.

Мы с Иваном растерянно, если не сказать обалдело, следили за тем, как наш друг, взяв в руки свое кантеле или гусли, заводит под их аккомпанемент какой-то архаичный напев на незнакомом языке. Совсем не похожий на арию Садко, он отдаленно напоминал севернорусские былины, руны «Калевалы» и заклинания тувинских шаманов-горловиков[35].

Хотя новгородского гусляра прославила опера Римского-Корсакова, поморы и жители Олонецкой сказывали о нем неохотно, опасаясь вызвать гнев Хозяина Вод, которого герой обманул. Зато древнерусские волхвы, судя по резьбе на реконструированных Колчиным гуслях, совершая жертвоприношения, ублажали Велеса-Ящера гусельными перезвонами. Но какое все это имело отношение к Мировому Змею и его извечному поединку? По-видимому, Лева что-то об этом знал.

Поначалу чудовище не обращало на песню никакого внимания, продолжая вздымать вспененные волны и разворачивать кольца в попытке опрокинуть ладью следовавшего своим неизменным маршрутом Даждьбога-Солнце. Иван даже позволил себе скептически фыркнуть. Уж он-то знал, насколько слабый у рептилий слух. Но, видимо, заклинание действовало иначе.

В какой-то момент от Левиного колдовского напева в движениях Змея наступила перемена. Отливавшая серебром и похожая на пластины осинового лемеха чешуя перестала топорщиться от сокращения перекатывавшихся под кожей могучих мышц. Гигантская голова замерла над водой с раскрытой пастью, чуть покачиваясь из стороны в сторону. Даже море почти успокоилось, словно застыв в оцепенении.

Лева, не прекращая петь, кивнул нам с братом. На его лбу вздулись жилы: горловое пение даже без двухголосия, которым мой возлюбленный все-таки не владел, требовало полной отдачи. На пальцах выступила кровь, хотя в отличие от балалаечников или гитаристов Лева не имел мозолей, чтобы их срывать.

Я обняла Ивана, расправила крылья и взлетела. Хотя расстояние, которое пришлось преодолеть, оказалось больше, чем я думала, сил мне хватило. Больше всего я опасалась, что внимание Змея привлечет сияние оперенья, и от этого колдовство рассеется. Но, видимо, сделанный из спинного плавника Щуки волшебный инструмент обладал какими-то особыми свойствами, да и Лева был далеко не так прост, а путешествие на мистический остров Буян обогатило его новым опытом, вселив уверенность в своих силах.

— Донесешь до головы, высадишь и сразу улетай, — инструктировал меня перед полетом Иван, как обычно, беспокоясь не за себя.

Я, конечно, слушаться его не собиралась, хотя высадить брата прямо на голову Змея из-за поднявшегося ветра, сносившего меня в сторону, все же не смогла. Приноровившись к колебаниям гигантской шеи, Иван разжал руки и спрыгнул сам с высоты не менее десятка метров, и его приземление сделало бы честь опытным бойцам ВДВ.

Впрочем, испытывать гордость за брата я собиралась потом, а пока в ужасе глядела, как он, цепляясь за чешую, ползет по морде зачарованного чудища и лезет к нему в разверстую пасть, демонстрируя не только навыки акробатики и альпинизма, но и завидную выдержку. Конечно, Иван имел немалый опыт в общении с разного рода пресмыкающимися и амфибиями, но даже Шестиглавый змей обладал куда более скромным размером. Хотя и проявил при поимке изрядную прыть.

Когда брат благополучно спустился на нижнюю челюсть, пробираясь между гигантских зубов, я даже испытала что-то вроде облегчения. По крайней мере снизился риск его падения в пучину или смерти среди колец. Хотя Змей в любой момент мог пробудиться, да и во рту у него оказалось ожидаемо сыро. Рука брата, цеплявшаяся за зубы, несколько раз соскальзывала, ноги не всегда могли найти опору на орошенных слюной деснах. Впрочем, Иван и не торопился.

— Давай же, Ванечка, давай, — изнывала я, готовая в любой момент подстраховать, временами поглядывая то на Леву, который продолжал удерживать чудовище в состоянии каталепсии, то в сторону медленно приближавшегося Солнца-Даждьбога.

В тот миг, когда Иван выдернул меч, по телу Змея прошла судорога. Колдовство распалось, море снова забурлило. Вернувший Щуке спинной плавник Лева и Тигрис вмертвую вцепились в ее чешую, сберегая иглу с перстнем и готовясь, если что, пережить погружение. Я ушла в глубокое пике, чудом подхватив Ивана, который успел выскочить из пасти за миг до того, как челюсти сомкнулись. Каким образом я поймала брата, не напоролась на меч, который он, конечно, не успел убрать в ножны, и дотянула до спасительной спины Щуки, я сказать не могла.

Змей бушевал, грозя устроить неплохое землетрясение, но его гнев продолжался недолго. Даждьбог-Солнце, снова придя к нам на выручку, пронзил его огненным копьем, и он опустился на морское дно до следующей ночи.

Помню, в «Кольце Нибелунга» Вагнера Зигфрид, пока перековывал Нотунг, выдолбил мозг слушателя, взывая к мечу, да и глинкинский Руслан, выдержав бой с Головой, бурно радовался, обретя меч-кладенец. Возможно, если бы мой Иван умел попадать в ноты, еще у Калинова моста он бы как-то красиво выразил эмоции. Нынче ему едва доставало сил, чтобы, лежа на спине Щуки, хватать ртом воздух, продолжая судорожно сжимать рукоять и морщась от боли. На правом боку разливался здоровенный кровоподтек. Брат все-таки расшибся, когда приземлялся на голову Мирового Змея.

Я чувствовала себя не лучше. Моя рубаха на спине набухла кровью, а попытка дотянуться до аптечки закончилась обмороком. Лева смотрел виновато, но помочь не мог. Привалившись к спинному плавнику Щуки, он тоже тяжко переводил дух, тихо бормоча о том, что после горлового пения гобой покажется детской забавой. Тигрис тыкался мордочкой нам в лица, трогал мягкой лапкой, мурчал, утешая. Потом забрался к Ивану в рюкзак и вытащил оттуда последнюю бутылку минералки.

Трудно сказать: то ли у брата среди вещей осталась неучтенная емкость, заполненная живительной влагой из одолень-ключа, то ли магия Щуки любую воду превращала в целебную, но после нескольких глотков нам всем стало значительно лучше. Лева промыл раны на моей спине, а остатки, не забыв напоить Тигриса, приложил к гематоме Ивана, который уже проверял сохранность иглы и кольца.

— Да на месте они, на месте, — с улыбкой успокоил друга Лева. — Здесь Константину Щаславовичу до них не добраться.

— А где мы сейчас находимся? — дико озираясь, хрипло поинтересовался Иван. — Путешествие на Буян, я так понял, мы уже совершили? — добавил он, любовно поглаживая перстень.

Вокруг, куда ни кинешь взгляд, простиралось Море-Окиян. Свинцовые волны тяжело перекатывались, словно о борта линейного корабля, разбиваясь белой пеной о бока плывущей (или все-таки идущей) с крейсерской скоростью Щуки.

Потом у вздыбленного тучами горизонта забрезжило что-то похожее на полоску суши.

— Земля? — вопросительно глянула я, не зная, радоваться или заранее начинать тревожиться.

И тут же зажала себе рот, чтобы не закричать от отчаяния, увидев знакомый скалистый берег и голые ветви заклятого дуба.

— Все в порядке, — поспешил успокоить меня Иван. — Я вспомнил, как оттуда выбраться. Я об этом узнал, когда там, — он указал на все еще обагренное его засохшей кровью место возле корней, — без дела валялся.

— Они рассказали? — спросил Лева, указывая на груду костей.

Иван кивнул.

Мы принялись, насколько это возможно, приводить в порядок одежду, собрали, а вернее, проверили вещи. В общем, вели себя, словно пассажиры поезда или теплохода, прибывающего к месту назначения, но еще не добравшегося до вокзала. Тигрис крутился под ногами, заглядывал в рюкзаки и принимал в сборах живейшее участие. Похоже, за всей этой суетой мы все хотели скрыть нараставшую по мере приближения берега тревогу или даже страх. Там, у заклятого дуба, нам предстояло хотя бы отчасти свершить то, за чем мы сюда пришли. А вдруг не получится, а вдруг Константин Щаславович предусмотрел еще какую-нибудь ловушку?

Но, как только мы высадились на камни, поблагодарив Щуку за помощь, Иван с одного удара разбил мечом-кладенцом иглу, дуб раскололся, и под ним открылся лаз.

— Нам туда, — пояснил Иван, бережно отодвигая упавшие поперек прохода сухие кости.

Когда я с опаской шагнула в подсвеченный карманным фонариком брата темный коридор, из которого тяжело пахло землей и гнилью, я сразу узнала это место. Оно неизменно являлось в зеркалах еще в Москве, когда Константин Щаславович пытался добраться до меня и Василисы. Сумрачный тоннель, с потолка которого свешивались клоки паутины и корни деревьев, не только не имел каменной кладки или опор, но и выглядел так, будто не прорублен, а прогрызен в чреве земли, словно змеиный лаз или гигантская кротовая нора.

Некстати вспомнилось, что кротовинами или червоточинами в научной фантастике и астрофизике называли гипотетические тоннели, соединяющие параллельные участки вселенной и разные галактики. Видимо, этот лаз выполнял похожую функцию, хотя пол не уходил из-под ног, а пространство не завивалось круговоротом портала. По мере того, как мы продвигались вперед то выпрямившись в полный рост, то согнувшись в три погибели, когда лаз проседал или суживался, воздух становился менее затхлым, хотя и более зловонным. К запаху земли примешивались гарь и характерный аммиачно-сероводородный аромат бытовых и промышленных отходов.

— Какая-то знакомая вонь, — поморщился Иван.

— Свалка возле обиталища Бессмертного в Нави пахла по-другому, — кивнул Лева, который пробыл в этом неприятном месте дольше нас всех.

В самом деле, обоняние нас не обмануло. Зловоние стало не только более ощутимым, но и достаточно разнообразным. К аммиаку прибавились кислый дух брожения, овощная гниль, острый запах тухлого мяса и рыбы. Под ногами начали попадаться молочные пакеты, консервные банки, упаковки от мяса и курицы, одноразовая посуда. Лаз расширился. И вскоре нашим глазам предстала обрамленная величавой темнохвойной тайгой, освещенная солнцем нашего мира грандиозная свалка. Она походила на отражение той, по которой мы пробирались во время путешествия в Навь, но выглядела куда более неприглядно и чужеродно без загадочного флера мрака, скрывающего любое безобразие завесой таинственности.

Кучи бытового мусора в полиэтиленовых пакетах соседствовали с грудами гниющих отходов пищевой промышленности и животноводства, искореженными автомобилями и списанными станками. Рядом громоздились ржавые бочки с химикатами, одни лишь обозначения на которых вызывали ужас от того, какой экологической катастрофой может обернуться попадание их содержимого в воздух или подпочвенные воды.

Контейнеров с отработанным урановым топливом, пресловутыми хвостами, я не обнаружила. С другой стороны, я понятия не имела, как они выглядят. Зато, кажется, узнала плиту, на которой висел Лева. Часть свалки горела, вернее, медленно тлела, хотя пламя при сильном ветре могло перекинуться на лес, уничтожив несколько гектаров. Конечно, это хоть немного отпугивало лютовавших комаров, но вонь становилась просто невыносимо удушливой. Даже на темной изнанке исподнего мира воздух был, кажется, свежее.

— С возвращением в Явь, голубчики! — язвительно произнес знакомый голос, заставивший нас вздрогнуть, а Ивана схватиться за меч.

Вместо того чтобы настичь нас в Море-Окияне, Константин Щаславович приготовил западню в нашем мире, куда, как он знал, выходит лаз, ведущий от заклятого дуба. И хотя ловушка выглядела до зевоты банальной, это лишь усиливало ее подлость и безжалостность.

У въезда на полигон, более черные и зловещие, чем печально знаменитые «воронки» или «эмки» середины прошлого века, стояли три припаркованных «гелендвагена». Десяток крепких ребят в камуфляже, бронежилетах и с пистолетами-пулеметами рассыпались по периметру, повернув стволы в нашу сторону. Еще двое стояли, приставив оружие к затылкам коленопреклоненных пленников, в которых я с ужасом узнала Михаила Валерьевича Шатунова и Андрея Васильевича Мудрицкого. На роль одного из палачей Бессмертный назначил Никиту.

— Бросай оружие! — потребовал Константин Щаславович.

Ивану пришлось повиноваться. А он столько усилий приложил, чтобы добыть этот меч!

Бессмертный удовлетворенно кивнул и повернулся ко мне.

— Ловко ты меня провела, Марья-краса, — сообщил он с улыбкой. — Столько времени мою смерть с собой таскала! Я ее повсюду искал, силы тратил, сколько душ живых загубил без толку, а эта девчонка бабулиным наследством лямочки к сарафанам подшивала и чулки драные штопала! Может, вернешь мне ее уже наконец?

— А что взамен? — сурово спросила я, прикидывая, как бы так потянуть время или отвлечь его, чтобы освободить пленников.

— Вот этих фраеров, которые решили напугать меня прокурорской проверкой, — Бессмертный указал на Мудрицкого с Шатуновым, — в живых оставлю.

— А я-то думал, отпустишь, — поддел его Лева. — Как меня отпустил.

Я видела, любимый отдал бы любые сокровища, чтобы убрать пистолет от затылка отца. Но с нечистью, как с террористами или бандитами, переговоры не имели смысла. И он это тоже знал.

— У меня нет иглы, — обменявшись взглядами с Левой и Иваном, сообщила я.

— Мы ее сломали! — уточнил Иван.

Михаил Валерьевич, которому любое движение могло стоить жизни, одобрительно подмигнул не подбитым глазом. Профессор Мудрицкий недоуменно нахмурил кустистые брови под припорошенными сединой рыжими вихрами, явно не понимая, о чем идет речь и что тут происходит. Никита скривился.

Константин Щаславович только расхохотался в ответ.

— Святая наивность! — отсмеявшись и вытерев выступившие на глазах слезы, проговорил он. — Вы всерьез думаете, что заклятую иглу можно уничтожить? Сотни поколений жар-птиц это пытались сделать, и все без толку, потому что для этого надо по-настоящему страстно захотеть убить. А для вас, уроженцев Верхнего мира, это чувство чуждо.

Я не поверила своим ушам. В этот момент я настолько сильно ненавидела его, что, как мне казалось, если бы это могло спасти близких мне людей, вцепилась бы в горло и рвала зубами, выклевывала бы глаза, продолбила темя клювом. Но когда я трясущимися руками достала игольницу в виде грибочка, куда на всякий случай положила обломки, игла оказалась целой.

В смятении убрав ее в чехол, я застыла, жалея, что не могу прямо сейчас обратиться, как первая жар-птица, утащив проклятое наследство куда подальше, где Бессмертный меня не найдет. Вместе с тем я понимала, что любое неосторожное движение будет стоить жизни сначала пленникам, а потом и нам. И Ваня с Левой мне не помогут. Тем более что с мертвой и живой водой, как и с прочим волшебством, в нашем мире наблюдался острый дефицит. Хоть бы земля разверзлась, или Константина Щаславовича гнус заел.

Увы, почва оставалась пусть и склизкой от какой-то ядовитой мерзости, но твердой. Вековые ели и кедры скорбно помахивали мохнатыми лапами, словно готовясь обрамить место, которое, судя по всему, и станет нашей могилой, а докучливые комары кусали кого угодно, но только не хозяина Нави. Они ведь не питались мертвечиной.

Я медленно подняла и протянула руку… и в этот момент, выскользнув из-за кучи мусорных пакетов, в воздухе мелькнула серая тень, мое запястье отрезвляюще оцарапали знакомые когти, а проклятая игла вместе с грибочком оказалась в мелких, но острых и хищных зубах. Тигрис и прежде норовил стащить у меня катушки, клубочки и игольницы. Похоже, мой боевой кот раньше всех нас почуял неладное и, поскольку на него не обратили внимания, затаился среди мусора, а теперь вместе со своей драгоценной добычей шмыгнул в невидимую для глаза щель между отходами.

Конечно, сам по себе его героический и самоотверженный поступок ничего не мог решить, но этот неожиданный бросок вызвал замешательство среди охраны аффинажного короля, и этих нескольких мгновений нам хватило. Я успела увидеть, как Михаил Валерьевич и профессор Мудрицкий, не сговариваясь, резко пригнулись и, уходя с траектории выстрела, отпрыгнули в разные стороны, чтобы затем обезоружить охрану. Шатунов-старший завладел пистолетом Никиты. Как рассказывали Лева и Вера Дмитриевна, в молодости еще до женитьбы он бывал по заданию редакции в горячих точках и, видимо, не только занимался расследованиями и брал интервью. Да и у профессора Мудрицкого в заповеднике случались разные встречи. А богатырской статью он мог с коренными сибиряками поспорить.

Лева тоже сбил меня с ног, в то время как Иван, одним броском подобрав меч, вступил в схватку с Константином Щаславовичем. Над нашими головами свистели пули, охрана открыла огонь. Впрочем, по своему боссу, тоже развернувшему черный клинок, они, понятное дело, не стреляли, а профессор Мудрицкий и Михаил Валерьевич укрылись за кучами мусора, неплохо выполнявшими роль оборонительных сооружений.

Другое дело, что с одним пистолетом против десятка стволов они бы вряд ли смогли продержаться, а мы с Левой были безоружны. Впрочем, не совсем так. У Левы еще оставалась моя свирель, которую он, едва только мы с ним оказались в относительной безопасности, поднес к губам.

— Следующий номер нашей программы — «Поганый пляс Кощеева царства», — объявил он, словно на концерте.

— Да хоть «Гангам стайл»! — в тон ему отозвалась я, чувствуя, как злой кураж отзывается знакомым жжением в районе лопаток.

Я не задумывалась о том, смогу ли пользоваться магией в нашем мире: и более насущных проблем хватало. Но поскольку мы находились на границе, в так называемом месте силы, из тех, которые шаманы отмечали особыми знаками и охранными рунами, я могла прямо сейчас обратиться, хотя и не спешила это делать.

— «Гангам стайл»? — переспросил Лева. — А это идея. Любой каприз за ваши деньги.

Он и в самом деле заиграл нехитрую мелодию южнокорейского хита, под которую все охранники, включая слегка оглушенного, но вполне живого Никиту, пустились в пляс. Я, словно инструктор на танцевальном марафоне, показывала движения, которые зачарованные Левой сотрудники службы безопасности послушно повторяли. И первое, что я приказала им сделать — извлечь из пистолетов-пулеметов магазины, а потом хорошим вратарским броском забросить оружие и боеприпас куда подальше.

Мы отточили почти до совершенства «Гангам стайл», разучили и закрепили пляску вприсядку, веревочку и ковырялочку. Благодаря хорошей спортивной подготовке у братков для первого раза получилось очень даже недурственно. Нескольких особо одаренных в другой ситуации я бы рекомендовала к нам в ансамбль.

Лева наяривал на свирели, переходя от фольклорных наигрышей к джазу и голимой попсе, и явно играл без особого напряга. После трех сотен Черномора и Мирового Змея десяток внушаемых дисциплинированных парней не представлял проблемы. Отец смотрел на него с явной гордостью.

— Что происходит? — недоумевал профессор Мудрицкий, который сам едва не присоединился к танцующим. — Массовый психоз?

— Скорее массовый гипноз, — усмехнулся Михаил Валерьевич, подбирая с земли упавший неподалеку автомат вместе с магазином и на всякий случай передавая еще один Мудрицкому.

— А это скажешь — оптическая иллюзия? — поинтересовался отец Василисы, указывая на черный смерч, внутри которого Константин Щаславович сражался с Иваном.

В отличие от прошлого раза, Бессмертному пока не удавалось одержать верх. Хранил ли Ивана заветный обручальный перстень, повлиял ли на него опыт смерти, без которого прежде не мог обойтись ни один ритуал взросления, или меч-кладенец закалился, соприкоснувшись с заклятой иглой. Но все засечные, подплужные или вертикальные удары брат не только отражал, но и наносил в ответ, в выпадах, уклонениях и переходах показывая сноровку, быстроту реакции и гибкость тела и ума.

Поскольку ровной площадки никто создать не потрудился — Константину Щаславовичу, кажется, даже нравилось балансировать среди любимых мусорных груд, попирая их дорогущими ботинками из крокодиловой кожи, — Ивану тоже приходилось как-то приноравливаться, чтобы удерживать равновесие. И хотя смотреть под ноги брат вроде бы не успевал, неровности и препятствия он использовал с выгодой, за считанные мгновения решая, какой из ударов в его положении наиболее приемлем. Впрочем, он с детства привык все просчитывать на несколько ходов вперед и обладал превосходной реакцией, как выяснилось, не только ума.

— Во дает, ботаник, — не удержался от комментария Никита, ноги которого продолжали выписывать плясовые кренделя. — Можно подумать, у нас в клубе занимался!

«Тебе-то что мешало? — едва не высказала ему я, вспоминая, как старый кузнец, словно наперед все зная, отогнал тогда еще моего горе-богатыря от заветного клинка. — И куда тебя, дурака, привела так называемая забота о своем благополучии? Спасибо Михаилу Валерьевичу, не позволил сделаться палачом и убийцей». Да и то сказать, разве любить до самоотречения в каком-нибудь клубе научат?

— А ты изменился, мальчик, — проговорил Константин Щаславович, безуспешно пытаясь загнать Ивана в тупик между бетонными блоками.

Брат вовремя распознал ловушку, ловко запрыгнул наверх, уклоняясь от ржавой арматуры, и оттуда атаковал.

— Повзрослел, возмужал, — продолжал Бессмертный. — Да только против меня тебе и твоим дружкам все одно не сдюжить. Я еще даже не начал.

Он отразил засечный удар, сделал неуловимое движение свободной левой рукой, которой, как заправский бретер, поддерживал равновесие, и свалка ожила, зашевелилась создавая из гор мусора жутких големов наподобие тех, от которых мы отбивались в Нави. Они собирались из ржавых корпусов, покрышек и запчастей машин, упаковок, бочек и мусорных пакетов. Часть из них я узнала: они охраняли владения Бессмертного в Нави. И я их ошибочно приняла за ксеноморфов.

Они вздымали монтировки, коленчатые валы, циркулярки и ковши. Откуда-то из недр воспрянул даже древний хлебоуборочный комбайн, силой магии запустил проржавевший двигатель и покатился, грозя стальными пластинами вращающейся жатки смять и искромсать Ивана на куски. А ему между тем приходилось отражать ускорившиеся в разы атаки Константина Щаславовича.

— Вот же паскуда! — выругался Лева, отступая под защиту знакомого бетонного блока. — Понял, что по-честному одолеть никак, и за свои подлости взялся.

— Надо что-то делать! — воскликнула я, высовываясь из укрытия.

— Попробую обратиться к духам, — кивнул любимый.

Он достал откуда-то из-за пазухи шаманский амулет, сменил свирель на хомус и запел в нижнем регистре, подстраиваясь под наигрыш и имитируя звуки леса. Я услышала в его пении шум ветра в кронах, сердитое цоканье белок, весенний рев марала, вой волков и перекличку птиц. Потом я почувствовала присутствие незримых обитателей тайги.

Лишившиеся своей Хранительницы духи приближались робко и неуверенно. Кто-то прихрамывал, приволакивая обожженную химической гадостью ногу, кто-то, наоборот, пылал гневом, готовый выплеснуть его на виновных и невиновных, кто-то не мог выпутаться из сетей или зловонных тенет расплавленного пластика, кто-то совсем обессилел в попытке защитить лес. Но они откликнулись на призыв. Двое молодых духов даже привели спивающегося, опустившегося Лешего, и он, услышав от Левы рассказ о судьбе Хранительницы-Василисы, расправил плечи и грозно двинулся на големов.

В воздух поднялся вихрь, в котором вместе с песком кружились шишки, ветки, хворост, валежник. Из леса прилетели стаи птиц, примчались полчища бурундуков и белок, вышли олени с росомахами и волками и даже присоединился один медведь. Впрочем, насчет последнего выяснилось, что это Михаил Валерьевич принял облик тотема. Птицы клювами протыкали мусорные пакеты, белки и бурундуки их самозабвенно потрошили и выворачивали. Олени поддевали големов на рога, валежины и пни дробили карбюраторы, ветки и шишки заклинивали шестеренки. Леший вывернутым с корнем столетним дубом остановил вращение жатки, а затем и опрокинул комбайн. Медведь ударом могучей лапы превратил вооруженное бензопилой ржавое чудище в хлам. Даже Андрей Васильевич, перебив монтировкой цепь, обездвижил одного механического монстра. Лева продолжал призыв, сзывая новых духов.

К сожалению, вступив в схватку, он перестал контролировать охранников. Половина братков, включая Никиту, после того, как одного из их подельников задрали волки, не сговариваясь, кинулись к машинам, загрузились в два «гелендвагена» и, врубив форсаж, умчались прочь, Остальные, видимо, привыкли ничему не удивляться или просто бывали в Нави. По крайней мере, двое из них оказались шаманами и сейчас, даже не пытаясь подобрать стволы, тоже достали хомусы. Насколько я поняла, не только Лева таскать с собой бубен считал слишком обременительным.

По их призыву из знакомого лаза и еще из каких-то дыр полезли немертвые — пленники, заключенные Бессмертным в аквариумах, и другие безвинные звери, мало того что погибшие жутко и мучительно, так еще и лишенные нормального посмертия. Отправить их души в Ирийский сад или под своды Мирового древа мог только очистительный огонь Верхнего мира, и я поняла, что пора тоже обращаться.

— Лева, скажи духам, чтобы отозвали животных, — предупредила я, стараясь успеть до того, как мое горло сможет издавать лишь птичий клекот. — Сейчас здесь будет жарко.

— И в самом деле, Маш, поддай огоньку, — согласился Лева, не вытаскивая изо рта хомус.

Я расправила крылья и взлетела повыше. Вскоре над свалкой закружилось огненное кольцо, внутри которого, точно боксеры на ринге или фехтовальщики на резиновой дорожке, вершили свой поединок Иван и Константин Щаславович. На этот раз им никто не мог помешать.

Все големы, которых не разрушил вихрь и не растерзали духи леса и звери, сгорели или расплавились вслед за немертвыми, распространяя отвратительную токсичную вонь паленых покрышек и пластика. Одного из черных колдунов задрал медведь. Другого раздавил своей богатырской дубиной Леший. Остальные охранники то ли сгорели, то ли успели убраться. Духи в смятении кинулись к лесу. Пожар в любой момент мог перекинуться на тайгу. Именно поэтому я медлила, прежде чем задействовать свой дар.

Лева вместе с пребывающим в шоке профессором Мудрицким, который держал на руках чумазого, встрепанного, но вполне живого Тигриса, отступили к последнему оставшемуся на месте внедорожнику, где прятался перепуганный Никита. То ли подельники бросили его, то ли он сам от них сбежал, понимая, что дело пахнет криминалом. Но после заверения в том, что его не убьют и здесь подыхать не бросят, двери открыл и даже виновато достал из холодильника минералку. Когда к ним присоединился вновь вернувший человеческий облик Михаил Валерьевич, Лева откупорил одну из бутылок и, разбрызгивая воду, продолжил играть, подражая журчанию ручья, рокоту реки на перекатах и реву водопада. У края леса, отсекая огонь, закружился водоворот.

— Повезло тебе с другом, Иван, а сестра так просто — огонь! — уважительно-издевательски сообщил Константин Щаславович, пробуя на крепость наши с Левой заслоны. — Да только зря они силы тратят. Вам меня не одолеть. Нельзя уничтожить то, что существовало всегда, когда еще даже фотоны не сформировались, не только звезды.

— А мы и не собираемся уничтожать, — кое-как переводя дух, отозвался Иван, поймав клинок противника в центре перкуссии и нанося ответный удар. — Просто загоним туда, где нет ни звезд, ни даже частиц света.

— Это ты хорошо придумал, — удовлетворенно кивнул головой Бессмертный, обрушивая на брата целую серию засечных и вертикальных ударов, вбивая его едва ли не по колено в землю. — Об этом и шла речь. Не можете вы, потомки жар-птиц, даже бескрылые, вроде тебя, по-настоящему возненавидеть, чтобы убить. Загонишь, говоришь? Да только я уходить отсюда не собираюсь. Мне ваш мир нравится. Вот еще иголочку свою верну, чтобы силы попусту не тратить, и заживу славно, перекраивая тут все по своему вкусу.

Я едва не рухнула на землю. Как я могла, радуясь, что Тигрис жив, забыть о заветном грибочке и его содержимом? Неужели игла канула куда-то среди груд мусора и теперь пытается воссоединиться со своим хозяином? И что я после такого скажу бабушке и ее родным из Прави? Свербигузка божевольная и есть, способная только яблоки воровать. И теперь один из дивных плодов подпитывал Бессмертного.

— Эх, не хотелось на такую гнидо-мелочь, как вы, силу золотого яблочка тратить, — вздохнул Константин Щаславович. — Но, видно, ничего не попишешь!

Он с силой отбросил Ивана, так что тот едва не угодил в огонь, а через миг его меч превратился в подобие бура, и вокруг него начала закручиваться гигантская воронка. Она питалась от дымящихся груд мусора, пухла и разрасталась, грозя втянуть в себя всю тайгу. От нее за версту разило могильным холодом и тленом, так что по поводу ее происхождения не могло возникнуть никаких сомнений.

«Да он же собирается вывернуть мир наизнанку! — едва удерживаясь в воздухе, сообразила я — Хочет наш мир утянуть в Навь, а темную часть Исподнего мира вытащить на поверхность! И я тому виной!»

В облике предков я особенно остро чувствовала разлитую по жилам Бессмертного, направленную против всего живого извращенную силу золотого яблока, питавшую воронку.

«Что же я наделала? И что же на самом деле предсказал Гамаюн?»

Над тайгой клубились черные тучи, полыхали зарницы, земля дрожала, грозя утащить вниз столетние кедры. Духи леса метались в смятении, Лева и Михаил Валерьевич ставили щиты, но их рвало, точно полиэтилен, и уносило все в то же ненасытное жерло. Я прилагала чудовищные усилия, чтобы не попасть в воронку черного смерча, высматривая внизу брата. Я не знала, удастся ли остановить Бессмертного, но Ивана я обязана спасти.

И в это время я его увидела. Брат стоял на краю свалки в опасной близости от хобота. Пытаясь удержаться на ногах, уклоняясь от летящих со всех сторон обломков строительного мусора и механизмов, он высматривал какой-то ведомый только ему предмет. Впрочем, я догадывалась, что именно мой брат ищет. Углядев у основания смерча заметную даже с высоты птичьего полета, казалось, сконцентрировавшую всю тьму вселенной черную иглу, Иван с силой рубанул по ней мечом, который сейчас сиял, точно пламенный луч света, вобрав не по праву присвоенную Бессмертным силу золотого яблока. Бабушка и Гамаюн не ошиблись, передавая мне ирийские плоды. Хоть брат и не имел крыльев, а показал себя не только героем, но и достойным наследником жар-птиц.

— Это за Василису и тайгу, — назидательно проговорил он, готовясь продолжить поединок.

Но этого не потребовалось. Игла рассыпалась прахом, воронка опала, и за мгновение до того, как она втянулась в разверзающуюся посреди полигона бездну, мы увидели разрубленное пополам тело Константина Щаславовича.

Я боялась, что это всего лишь иллюзия, и Бессмертный сейчас воспрянет, чтобы снова убивать и разрушать: для древней изначальной тьмы потеря человеческого тела — несущественная малость. Но он не просто так столетия охотился за заветной иглой и так спешил избавиться от меча-кладенца: ни тогда у заклятого дуба, ни во время нынешнего поединка незащищенной рукой он к оружию Ивана не притронулся, как и к исцельнице Василисы.

Другое дело, что брат мог сейчас запросто погибнуть и без дополнительного вмешательства. Земля на месте полигона разверзалась, втягивая обратно в Навь все, что выплеснулось наружу, и мой Иван находился в эпицентре. Самостоятельно выбраться он уже не мог. Его все-таки довольно ощутимо задело обломками. К тому же после соприкосновения со смерчем его руки снова онемели, словно скованные льдом. Когда я спикировала вниз, чтобы его унести, он даже не смог меня обнять.

— Держись, Ванечка, держись, милый, — приговаривала я, мертвой, почти птичьей хваткой вцепившись в большое обмякшее тело, каким-то образом прихватив еще и меч.

Я поднялась в воздух, силясь вырваться из стремительно ускорявшейся воронки и не угодить под ливень обломков. Почти достигнув ока урагана, я внезапно поймала крыльями восходящий воздушный поток и уже через пару минут приземлилась на крышу машины. Михаил Валерьевич и Лева, открыв дверь багажника, втянули нас внутрь. Профессор Мудрицкий выжимал газ, пока дорога не прекратила существовать. Лес за нами смыкался.

— Мы же не успели запечатать проход, — встрепенулась я, пока Лева обрабатывал мои синяки и ссадины, а Тигрис ласково мурлыкал.

Я вымоталась до предела. Раны на спине пекли, и остановить кровь подручными немагическими средствами никак не удавалось. Пришлось бинтовать и накладывать тугую давящую повязку.

— Леший и духи без нас справятся, — поцеловал меня любимый, поднося к моим спекшимся губам воду и вручая шоколадный батончик, чтобы я не потеряла сознание от кровопотери.

Раны Ивана, кажется, и вовсе требовали хирургического вмешательства, и привести его в чувство удалось далеко не сразу. Впрочем, остальные выглядели немногим лучше и чувствовали себя, думаю, соответствующе. Как только Андрею Васильевичу хватало сил вести машину.

Когда мы, преодолев с ходу крутой подъем, поднялись на перевал, то увидели, что на месте полигона, окруженное величественными стволами вековых елей и кедров, теперь простирается озеро, судя по насыщенному цвету воды, очень глубокое, а возможно, и не имеющее дна.

— Лана вернулась, — глянув на бирюзовую гладь, проговорил Михаил Валерьевич, по небритым щекам которого текли слезы.

— Она теперь свободна, — с улыбкой добавил Лева, указывая мне на клубы тумана, окаймлявшие берег.

Я подключила зрение Тонких миров и заметила полупрозрачную женскую фигуру, идущую вдоль кромки воды, не касаясь земли. Там, где она ступала, ковер травы расцвечивали самоцветы весенних цветов, а птицы заводили приветственную песнь. Из леса к ней приближались такие же полупрозрачные звери — освобожденные пленники Бессмертного, готовые снова возродиться в нашем мире.

— Вы ее видите? — с явной завистью спросил Андрей Васильевич Мудрицкий, который еще год назад поднял бы нас на смех. — Кажется, я тоже что-то разглядел, — взволнованно добавил он, когда Хранительница повернулась, поправила светлые волосы и, глядя на перевал, помахала ему рукой.

Какое-то время он смотрел, как лучи заходящего за кромку леса солнца, пройдя сквозь облака, отражаются в воде, словно связывая воедино едва не потерявшие друг друга миры. Потом тряхнул рыжей всклокоченной головой и вновь нажал на сцепление, выворачивая на знакомый проселок.

— Куда теперь? — задал он скорее риторический вопрос.

— Я должен найти Василису! — толком не вырвавшись из обморочных объятий, попытался куда-то рвануть Иван.

— Да где ж ее теперь отыскать? — горестно вздохнул Мудрицкий, крепче сжимая руль на спуске.

Хотя немецкий внедорожник разве что по лаве не проехал бы, а по камням прыгал не хуже альпийского козла, на бездорожье трясло в нем, как в Левиных пятиколесных «Жигулях» или уазике-«буханке».

— Думаю, я знаю, где ее найти в нашем мире, — кое-как уложив Ивана на заднее сидение и обработав раны, проговорил Михаил Валерьевич. — Помнишь, Андрей, дорогу к дому, где нас после похищения держали?

— Да я ее с закрытыми глазами найду, — играя желваками, отозвался профессор Мудрицкий. — Сколько раз там сначала с Ланой, потом с Василисой гостили.

— А я тебя предупреждал, еще в первый своей приезд, — напомнил ему Михаил Валерьевич.

— Да откуда я мог знать, кто он на самом деле такой? — с болью в голосе отозвался Мудрицкий. — Ты ж прямо не говорил, все какими-то намеками. И Василиса до последнего темнила. Меня, глупая, хотела защитить. Вся пошла в мать!

— Это тот дом, куда Бессмертный нас возил на пикник и куда потом вы в прошлом году с обыском приходили? — вновь пытаясь подняться со своего ложа, подал голос Иван.

— И ничего не нашли, — отозвался Андрей Васильевич, зарубцевавшуюся, но незажившую рану на душе которого сейчас вновь разбередили.

— Да там она, там, — с виноватым видом подтвердил так и ехавший с нами Никита. — Только она ж в морозилке, — добавил он тихо и неуверенно. — Вроде как не совсем живая.

— Живую или мертвую, я должен ее увидеть, — решительно проговорил Мудрицкий, прибавляя ходу. — Хоть похоронить по-людски, — добавил он, вспомнив, видимо, пустую могилу Ланы.

Такой же кенотаф семнадцать лет простоял на семейном захоронении Шатуновых. Каких усилий Михаилу Валерьевичу стоило оперативно восстановить документы, я даже не пыталась представить. Без ведовства тут точно не обошлось. Как потом поведала Вера Дмиритиевна, когда он в Левиной одежде пришел в их старый деревенский дом, на время ставший для родных штабом наших поисков, она не поверила собственным глазам, а потом без лишних слов бросилась мужу на шею и стала расспрашивать о сыне. Хотя нам казалось, что мы странствуем целую вечность, в нашем мире прошло чуть больше двух недель. Так что нас успели объявить только в розыск.

— Надо вызвать подкрепление, мало ли кто нас там ждет, — вспомнив о смывшихся с полигона братках, спохватился Андрей Васильевич.

Хотя в тайге сотовая связь отсутствовала, внедорожник аффинажного короля оказался оборудован спутниковым телефоном.

— Сергей Боровиков из следственного комитета только что получил ордер на обыск, — слегка повеселел Мудрицкий после разговора со знакомым из органов. — Его группа уже готова, как раз собирались ехать нас вызволять!

Оказывается, Михаил Валерьевич всего за неделю, прошедшую в нашем мире после его возвращения, успел поднять свои архивы, связаться со старыми контактами и, с рекордной скоростью выправив паспорт, прилететь сюда, чтобы помочь следователям прокуратуры. Константин Щаславович предпринял ответные шаги и, если бы он не жаждал заполучить свою иглу, то для профессора Мудрицкого и старшего Шатунова все могло закончиться там на свалке.

— Предупредите следователей, чтобы до нашего приезда не начинали, — всполошился Лева.

— В самом деле, Андрей, — поддержал сына Михаил Валерьевич. — Мало ли какими ловушками оборудован дом. Да и по поводу Василисы.

Он понизил голос, виновато переводя взгляд с Андрея Васильевича на Ивана и обратно.

— Лучше нам все-таки увидеть ее до судмедэкспертов.

Ох, не стоило ему заводить речь о ловушках. Впрочем, Михаил Валерьевич дольше всех нас боролся с Бессмертным и точно знал, что тот не уйдет без прощального подарка.

Еще издали мы увидели поднимавшийся над тайгой в районе особняка столб огня и дыма. Несколько километров, пока деревья закрывали обзор, мы еще пытались успокаивать друг друга предположениями насчет оптической иллюзии или лесного пожара. Но по мере приближения к знаменитому на всю область загородному дому аффинажного короля все версии одна за другой отпадали. Построенный из экологичных материалов трехэтажный терем пылал погребальным костром нашей последней надежды.

Вернее, не совсем так. Надежда, пускай и совершенно безумная, все еще оставалась. И именно она заставляла Андрея Васильевича гнать по бездорожью на пределе возможностей Гелендвагена, проверяя на прочность гордость немецкого автопрома. Ведомый ее зелеными парусами, мой брат чуть не выпрыгнул на ходу, рискуя переломать ноги. Михаил Валерьевич вовремя его удержал. Что же до меня, то я едва не обратилась прямо в машине, устроив еще один совершенно не нужный пожар.

— Зачем мы только этих охранников живыми отпустили? — стонал профессор Мудрицкий, на заасфальтированном участке разогнавшись до космических скоростей.

— Думаю, они тут ни при чем. Константин Щаславович наверняка на такой случай наложил на дом заклинание. Чтоб замести следы, — покачал головой Михаил Валерьевич, вызывая еще и пожарную бригаду.

Особняк стоял в лесу, и огонь ждал только порыва ветра, чтобы перекинуться на деревья.

— Может быть, что-то еще удастся сделать, — не пытаясь уже вырваться, изнывал мой бедный Иван.

— Морозильная камера, куда ее поместили, расположена в подвале, — виновато сообщил Никита.

— И туда есть вход из гаража, — взрывая колесами грунт, затормозил у распахнутых ворот Мудрицкий.

Увы. Вход в гараж, видимо, как раз на такой случай, оказался заблокирован бетонными блоками. Попытка их оттащить при помощи буксировки только посадила аккумулятор и закончилась обрывом троса, а найденный в сарае перфоратор тут же сломался.

— Заговоренные, зараза! — в досаде выругался Михаил Валерьевич. — Все, гад, предусмотрел.

Меж тем пламя вырвалось из лопнувших от жара окон и поднялось над крышей. Как назло, опергруппа Сергея Боровикова задерживалась, не говоря о пожарных, которым, чтобы сюда добраться даже на вертолете, требовалось несколько часов.

— Если вход в гараж заблокирован, войдем со стороны парадного подъезда! — решительно заявил Иван.

Кое-как вытащив все еще непослушными руками меч-кладенец, он двинулся к запертой входной двери. Мы с Левой его удержали.

— Ты что, об обратной тяге[36] ничего не слышал? — сердито напустился на друга мой Лель.

— Так что же, будем стоять и дожидаться, пока специалисты приедут? — в отчаянии воззрился на него Иван.

— В этом есть смысл, — попытался успокоить его Андрей Васильевич. — Ледник находится в подвале. Огонь туда не доберется.

— Не думаю, что у нас на это есть время, — покачал головой Михаил Валерьевич, который, как и Лева, хотя и смотрел на пожарище, но видел не только пламя.

Я тоже пригляделась, используя способности моей сущности Жар-птицы, и увидела подобие пряничного домика. За дизайнерским фасадом фешенебельного особняка прятался еще один проход в Навь, в ту самую башню, где Василиса прислуживала Бессмертному за трапезой, меня заключили в одном из аквариумов и с высоты которой падал Лева. Не просто так Тигрис дыбил шерсть, раздувал хвост и щерился. Он тоже ощущал, что люди видели только верхушку айсберга. Портал, которым пользовался властитель Нави и который мог в любой момент захлопнуться. Константин Щаславович на прощание приготовил нам еще одну ловушку, зная, что мы не уйдем без Василисы.

Он изучил человеческие слабости, но не учел особенности магии Жар-птиц, о которой вообще мало знали. Глядя на огонь, я почувствовала, что слышу и ощущаю его единым живым организмом. Примерно так Хранители и шаманы чувствуют реку и лес. Вроде бы в сказках Жар-птица ничего такого не умела. Да и фениксы в пламени только перерождались, но ведь и про иглу совсем другое рассказывали. Но я не только видела, как распространяется по внутренним помещениям зачарованный Бессмертным огонь, но и могла на него воздействовать. Неужели бабушка так тоже умела? Впрочем, об этом думать пока не хватало времени.

— Я могу остановить пламя и направить его в другую сторону! — сообщила я уверенно.

— Да ты с ума сошла, — в один голос принялись отговаривать меня Иван и Лева.

— Али я не русская женщина? — усмехнулась я, полностью обратившись, сделала круг над крышей, сбивая пламя и загоняя его внутрь подальше от верхушек леса, а потом спустилась вниз.

Лева глянул на меня с восхищением, явно жалея, что в нынешнем облике не может обнять. А потом достал хомус и еще одну бутылку минералки.

— Хочешь вызвать дождь? — спросил его Михаил Валерьевич.

— На это у меня, боюсь, уже не хватит сил, — покачал головой Лева. — Постараюсь очистить внутри воздух, а там как получится.

— Я тебе помогу, — улыбнулся ему отец, вытаскивая мою свирель.

— Я тоже иду с вами, — засобирался Андрей Васильевич. — Там моя дочь, и я хорошо знаю дом.

Михаил Валерьевич покачал головой.

— Тебе лучше остаться. Встретишь Боровикова с группой, расскажешь про похищение и поджог.

Вместе с Иваном и Левой они поднялись на крыльцо и выбили дверь, готовые в случае, если попавший внутрь воздух вызовет взрывной выброс огня и раскаленного газа, поставить щит.

Но взрыва не произошло. Разгоревшийся с притоком кислорода огонь моей волей отправился пожирать бильярдную и обитый дубовыми панелями кабинет, оставив в холле только густую дымовую завесу. Я разогнала и ее, устремившись в сторону лестницы, ведущей в подвал. Мои спутники, накрытые созданным Левой наподобие колокола батискафа защитным колпаком, двинулись следом.

Хотя дом выглядел обычным охотничьим шале или даже шато, украшенным трофеями, вроде тех, в которых мы с ансамблем несколько раз выступали, от него исходила темная аура. Стоявшие вдоль лестницы и в парадном зале чучела животных продолжали мучиться в не-жизни, как и их собратья, которых Константин Щаславович вызвал из Нави, и, направляя на них пламя Верхнего мира, я их освобождала.

В подвале я вернула человеческий облик. Сюда огонь и в самом деле еще не добрался. Хотя, как буду выводить моих спутников обратно, не очень представляла. Отовсюду валил густой дым, а стены дрожали, готовые в любой момент рухнуть, и с этим я уже ничего не могла поделать. Хорошо еще заклинание Левы не давало нам задохнуться, хотя я тоже не знала, на сколько хватит его сил.

Замок, запиравший морозилку, поддался лишь мечу-кладенцу, и повеявший оттуда холод нас поначалу обжег. Я подумала о том, что в таком месте можно замерзнуть насмерть безо всяких заклятий. Словно не ведая о бушующем наверху пожаре, зачарованный лед и не думал таять.

— Василиса! — бросился вперед Иван, увидев застывшую посреди комнаты ледяную статую.

На покрытом инеем лице бедной подруги сквозь жуткую гримасу страдания проступала ее прощальная улыбка. Правая рука, которой она открывала засов от моей клетки, вздымалась с растопыренными пальцами в жесте отчаяния и боли.

У Ивана дрожали руки. Он вообще держался одной силой воли. Следуя указаниям Левы и Михаила Валерьевича, он сначала провел перстнем надо лбом, возле ноздрей и рта Василисы, а потом взял многострадальную руку и надел кольцо на палец.

Готова поклясться, что я услышала треск. Или это все-таки рушился, грозя нас замуровать, проклятый дом. Но это пока не имело значения. Рука Василисы дернулась и поникла, из груди вырвался вздох или стон, а через миг она, дрожа всем телом и рефлекторно пытаясь отвести от горла путы, обмякла в руках неловко подхватившего ее Ивана.

— Ванечка! Живой! — проговорили непослушные губы, зеленые глаза глянули почти осмысленно.

Мой брат, не доверив свою драгоценную ношу никому, вышел из морозилки в коридор.

Михаил Валерьевич и Лева его торопили. Дом действительно ходил ходуном и рассыпался мороком. Пламя доедало крышу и грозило добраться до лестницы. Я его укрощала, кружась в безумном танце огня, чудом увертываясь от горящих балок и кусков деревянной обшивки. Хорошо, что Михаил Валерьевич помогал Леве поддерживать энергию щита. Когда мы поднялись на первый этаж, дом начал медленно проседать, складываясь внутрь. Я собиралась уже трансформироваться в человеческий облик с крыльями, в ужасе выбирая, кого хватать первыми. Четверых одновременно я поднять не смогла бы.

Но в это время в достигшее уровня земли панорамное окно второго этажа въехала пожарная машина с развернутой лестницей, за которую мы уцепились и даже смогли вскарабкаться, придерживая полубесчувственную Василису. Водитель успел сдать назад и отъехать на безопасное расстояние, когда дом окончательно ушел под землю, оставив воронку, заполнявшуюся болотной водой.

— Неужели живые? — потрясенно встретил нас Сергей Боровиков, помогая спуститься.

— Причем все! — красноречиво доложил Иван, проверяя у любимой пульс.

Мы с Левой, обнимая и поддерживая друг друга, наблюдали за ними. Я успела обратиться еще на лестнице, чтобы не шокировать спасателей и силовиков.

Василиса узнала отца, увидела закат и вновь прикрыла глаза, не имея сил даже говорить. Впрочем, мы все наглотались угарного газа и с благодарностью приняли от спасателей и медиков кислород.

— Ее надо бы согреть, — предложил Михаил Валерьевич, видимо, вспоминая свои ощущения после знакомства с магической сетью в облике Шестиголового змея.

— Ничего не понимаю, у нее пульс, как у лягушки, — переживал Андрей Васильевич. — Да и вообще она сейчас ведет себя как пойкилотермные животные после зимнего анабиоза.

— Значит, в горячую воду ее нельзя, — напомнил Лева, пока Андрей Васильевич вел нас к бане, построенной у реки и оборудованной душем и бассейном с подогревом.

Почему она уцелела, мне оставалось только догадываться. Впрочем, не случайно подобные хозяйственные строения испокон веков возводили на краю участка, означавшем границу мира, или у реки и никогда не освящали.

До скважины с насосом и бойлера огонь тоже не добрался, и, пока профессор Мудрицкий с Иваном регулировали температуру воды, постепенно ее увеличивая, я вспомнила слова Василисы о помощи деда-Водяного. Неужели получилось? Хотя раны от бесследно исчезнувших пут сами по себе выглядели пугающе, я не увидела жутких трансформаций, происходящих с любым теплокровным существом, погибшим от мороза.

— Ванечка, милый, живой, — приговаривала Василиса, одним прикосновением залечивая ссадины и раны на его лице и руках. — И кольцо добыл. То самое!

Брат от волнения говорить не мог, поэтому просто припал к ее губам в одном из самых непоколебимых доказательств жизни.

Лева поймал мою руку, разворачивая к себе, и мы, забыв про кислородные маски, последовали их примеру, больше ничего не опасаясь. Родители смотрели на нас с улыбкой.

Потом Василиса все-таки обратила внимание на отца, и из глаз ее полились слезы.

— Папа, прости! — протянула она ему левую руку.

Правую с обручальным перстнем ни за что не хотел отпускать Иван.

Андрей Васильевич с непередаваемой нежностью прикоснулся к израненным, но уже теплым пальцам дочери, потом увидел страшные следы от лесок, и лицо его помрачнело.

— Девочка моя бедная! Что он с тобой сделал?

— Все уже позади, — улыбнулась Василиса. — У тебя же получилось, Маш? — вопросительно глянула она на меня. — Он ведь не вернется?

— Мы нашли иглу, и Ваня Выползня уничтожил, — кратко изложила я суть последних событий.

В дверном проеме толпился народ. Оперативники и пожарные хотели взглянуть на «невесту аффинажного короля», которую год числили пропавшей, а Сергей Боровиков не отказался бы задать ей и нам вопросы. Впрочем, он не торопил. Взял показания у Никиты и увел своих людей проводить следственные мероприятия и думать, как в такой ситуации вообще возможно составить отчет. Михаил Валерьевич ему помогал придумывать складные формулировки.

Завидев целую толпу незнакомых мужчин, Василиса засмущалась: ее исцельница давно превратилась в рубище, а при попытке снять и вовсе рассыпалась прахом. Я подбавила в воду пену, тем более что подруга все равно хотела после плена нормально вымыться.

Мы тоже все по очереди приняли душ. Конечно, огонь, через который мы прошли, очистил не только от скверны Нави, но и от вони свалки, но сажу, копоть и пот тоже хотелось смыть. Тем более что Боровиков где-то по дороге пересекся с сестрой Андрея Васильевича и привез нам собранную ею чистую одежду. Свою, кроме рубах деда Овтая, которые, как и исцельница, просто распались трухой, мы приобщили к материалам следствия.

На Василисе ее прежние майка и джинсы висели мешком.

— Совсем свободный стал, — вздохнула она, надевая бюстгальтер.

— Иван, кажется, не заметил, — успокоила ее я, отмечая, что мне ее вещи, а сестра Андрея Васильевича, видимо, тоже не теряя надежды, передала два женских комплекта, впору и даже с запасом.

А ведь я до всех наших приключений была на пару размеров плотнее хрупкой подруги.

Потом нас еще раз осмотрели врачи, с удивлением не найдя серьезных повреждений. Мои раны на спине зажили, еще когда я в первый раз полностью обратилась, а Ивана исцелила Василиса. Поскольку себя она излечить пока не могла, ее раны от лесок все-таки обработали и перевязали. Впрочем, несмотря на общее истощение, чувствовала она себя удовлетворительно и в экстренной госпитализации не нуждалась, а капельнице с глюкозой предпочла сладкий чай из термоса и бутерброды.

Прикасаясь к знакомым вещам, вдыхая запах дома, она не могла сдержать слез. Иван и Андрей Васильевич ее утешали, обещая впредь оберегать от всех горестей. Вокруг меня хлопотали Лева и Михаил Валерьевич. Тигрис наматывал восьмерки, получая ото всех порцию ласки.

Еще до того, как заснуть на плече у любимого по дороге в город, я поговорила с мамой, уверила ее, что у нас все в порядке, а потом позвонила не чаявшему дождаться от меня вестей научному руководителю, предупредила, что послезавтра приеду на защиту.

Я действительно, вместе с Левой и Михаилом Валерьевичем, следующим вечером вылетела в Москву и успешно выступила, ответив на все вопросы госкомиссии. Иван, на безымянном пальце которого теперь тоже красовался обручальный перстень, прибыл чуть позже, чтобы получить в золотом зале МГУ свой красный диплом и подать документы в магистратуру. А пока мы спали. Сначала в машине, потом, после позднего ужина, дома у Мудрицких, наслаждаясь чистыми простынями и мягкими подушками. А за окнами, умывая город и врачуя раны, нанесенные тайге Бессмертным, шел дождь.

Солнечный луч, упавший на подушку, меня разбудил, но открывать глаза и, тем более, вставать я не спешила. С террасы вместе со свежестью летнего утра и запахами озера и тайги доносился дивный аромат кофе и слышались оживленные разговоры. Место рядом пустовало, но не успело остыть. Похоже любимый супруг присоединился к парочке несносных жаворонков совсем недавно. И сколько им объяснять, что Жар-птица тоже может быть совой.

Сладко потягиваясь, я нащупала на тумбочке телефон, проверила мессенджер. Единственное сообщение пришло от мужа и гласило:

Он бы еще в соцсети попробовал разбудить. Знает же, что четыре школьных чата, не считая кучи бестолковых сообщений от родителей учеников, вынудили меня оставить в мессенджере звук только для звонков.

«А разбудить нежным поцелуем не мог?» — написала я в ответ, взглядом отыскивая халат и остальные предметы одежды.

Подумаешь, соню нашел! Кто, спрашивается, мне полночи спать не давал? Впрочем, Иван с Василисой тоже, кажется, проводили время не менее продуктивно.

«Поцелуем не вариант, — пришел ответ с хитрым смайликом. — Тогда мы до обеда не выйдем».

«А если я соглашусь? — прислала я задумчивый смайлик. — Только панкейков попробовать хочется. Если там еще что-то осталось, я сейчас выйду».

Вот и весь ответ любящего мужа, и никакого завтрака в постель!

Я наскоро привела себя в порядок и вышла на террасу, чтобы увидеть горку нетронутых панкейков и три родные улыбающиеся физиономии.

Конечно, идею провести медовый месяц вчетвером, да еще вместо Турции или хотя бы нашего Черноморского побережья отправиться в Сибирь кормить комаров некоторые друзья и родственники сочли абсурдной. Да и известие о двойной свадьбе восприняли с удивлением.

Не могли же мы всем растолковать, что Василисе до полного восстановления не стоило надолго покидать родные угодья, да и духам лесным для лечения ран, нанесенных природе Бессмертным, требовалась помощь Хранительницы. Помимо свадьбы Вася приезжала в Москву на вручение диплома Ивана, чтобы заодно восстановиться в Академии. Существовала еще одна причина задержаться подольше в родных местах, о которой посторонние просто не догадывались.

— Я пока не могу надолго покинуть маму. Ей бы до осени хоть немного набраться сил, чтобы попасть в Славь к деду, — пояснила Василиса, рассказав, что они с отцом и с Иваном каждую неделю ездят на озеро, образовавшееся на месте полигона.

Андрею Васильевичу даже как-то удалось пообщаться с женой.

— А как насчет возвращения в наш мир? — деликатно спросила я, понимая, насколько хрупко положение прежней Хранительницы.

— Кто знает, — улыбнулась Василиса. — Может быть, через пару-тройку лет.

Что до меня, то поездка за Урал мне была необходима прежде всего для того, чтобы в общении со знающими кудесниками, которых в Средней полосе извели еще во времена Ивана Грозного, все-таки научиться контролировать свой дар. Разбуженные способности в повседневной жизни скорее мешали, особенно во время выступлений, когда я, увлекшись танцем или воодушевившись песней, норовила обратиться или взлететь. Леве приходилось постоянно за мной следить.

— Ты не переживай, — успокаивал он меня. — Если что, вызову дождь и все потушу.

— А костюмы казенные? — придирчиво осматривала я расшитую тесьмой и бисером имитирующую старинную парчу синтетическую ткань.

Сам Лель закончил обучение и у того же кудесника, которого нам рекомендовали Михаил Валерьевич и Водяной, прошел посвящение. К домовине деда Овтая они с отцом тоже наведались, но в основном, чтобы прибраться, как на кладбище, и подновить покосившиеся опоры. Старый волхв соединился со своей семьей. По словам Михаила Валерьевича, который навещал в Слави родню, сыновей дед Овтай все-таки простил, а вот непутевому Тумаю за то, что не сумел воспитать внука, пообещал всю бороду выдергать. Да и Лева, узнав о предательстве дона Оттавио, едва не отказался от контракта в Рио на будущий зимний (наш летний) сезон, хотя организаторы даже соглашались пригласить меня в качестве его концертмейстера.

— Ну, ладно, — уступил моим уговорам Лель. — Может, и поеду. Только если на очный тур конкурса имени Чайковского[37] не пройду.

— Ты успеешь и туда, и туда, — заверила я его с поцелуем.

— Не забыть бы только за лето, как гобой в руках держать.

В самом деле, отыскать несколько часов для подготовки летней программы получалось далеко не всегда. Особенно во время тура по городам Сибири.

Поначалу я думала, что после испытаний, выпавших на нашу долю в Тонких Мирах, отменю гастрольную поездку с ансамблем и буду все лето есть и спать, желательно, с Левой. Последний пункт, мы, конечно, осуществили, не дожидаясь свадьбы, да и в калорийных вкусностях себя не ограничивали. А вот с отдыхом решили повременить и уже через пару дней после моей защиты в составе ансамбля пели и плясали для гостей чемпионата мира[38]. Лева в инструментальной группе еще и наяривал на жалейке и свирели. Такие хлебные дни, а за время Чемпионата мы заработали почти столько, сколько получали за год, не стоило упускать. Особенно в период подготовки к свадьбе, когда столько трат. И так, спасибо родителям, которые помогли с собственным жильем.

— Какая ипотека? — строго глянул на нас отец. — Мы не настолько богаты, чтобы отдавать деньги банку. Что мы с Леной своим детям квартиры не купим?

— Почему только вы? — едва не обиделся Андрей Васильевич. — У меня дочь — одна, а у вас — трое.

— Мы продали родительскую трешку в Рязани, она все равно была оформлена на Леву, — как уже о решенном сообщила Вера Дмитриевна, с обожанием глядя на мужа.

— Так вы же ее сдавали, — всполошилась я, вспомнив, что в последние несколько лет деньги, которые платили жильцы, помогали матери и сыну залатать дыры в бюджете и, в частности, собрать на конкурсные поездки.

— Заработаем, — заверил меня Михаил Валерьевич, которого после новых публикаций по делу Бессмертного с радостью взяли в ту же редакцию.

— К тому же на следующий год, дай Бог, получим материнский капитал, — добавила Вера Дмитриевна.

Они с Михаилом Валерьевичем сейчас переживали второй медовый месяц, и я не удивилась, когда будущая свекровь сообщила, что у Левы к весне появится сестричка или брат.

— Может, и нам с отцом четвертого родить? — задумчиво перебирая простыни и полотенца из моего приданого, приговаривала мама. — Уйдете скоро с Иваном — совсем опустеет дом.

— Петька вам скучать не даст, — улыбнулась я, наблюдая, как Младший, который нас до последнего не выдавал, в компании Тигриса носится по квартире и убирая подальше от озорников фату. — А там через год-другой дождетесь внуков.

— Не затягивайте с этим, — назидательно проговорила мама. — Главное, чтобы здоровье позволило.

За наше с братом самочувствие она очень переживала, особенно, когда первое обследование обнаружило у Ивана следы якобы старых и давно сросшихся переломов. Мама-то точно знала, что ее свет в окошке никогда ничего не ломал. Это она еще выражение лица врача после рентгена Левиных ног не видела. Кстати, в сердце у любимого и в моих легких ничего особого не нашли, но отдохнуть посоветовали.

Что же до Василисиных ран, то они почти затянулись, еще когда она приезжала первый раз в Москву. Во всяком случае, уже в июле она вместе с Иваном и отцом сутками пропадала в тайге, а во время нашего гастрольного тура по Сибири в нескольких городах присоединилась и к нам.

— Решила проверить, смогу ли исполнить свадебный вальс, — плывя следом за мной и другими девчонками «березкинским» шагом в хороводе, пошутила она.

— Тут главное, чтобы Иван попадал в такт, — с серьезным видом заметила я.

— Фехтование освоил, значит и вальсировать научится, — улыбнулась мне Василиса в ответ, напоминая не только о танце на папином юбилее, но и о схватке с Константином Щаславовичем.

Хотя саму свадьбу играли со всеми необходимыми атрибутами вроде гламурной фотосессии, лимузинов, шампанского, букетов невест и банкета в ресторане, на девичнике с девчонками из ансамбля оторвались по полной, реконструировав сложный обряд Северной традиции. Даром, что невест сидели две и присутствовали обе будущие свекрови.

В тот момент, когда я, исполняя ритуал, умоляла растолковать, как жить-быть на чужой дальней стороне, мама на самом деле расплакалась, будто не желая отпускать. Зато уже в следующий миг, когда Василиса на искреннем надрыве завела «Ты река ль моя» — песню невесты-сироты, бросилась обнимать уже ее, обещая заменить насколько это возможно мать. Роль красоты — символа девичества у Василисы исполняла повязка с сеткой-поднизью из речного жемчуга — семейная реликвия, доставшаяся от одной из прабабушек по отцу, происходившей из Кижской волости Олонецкого уезда.

Зато на следующий день никто слез не лил и сбежать из-под венца не порывался. И даже две невесты в белых платьях не выглядели одинаковыми куклами Барби. Тут уж Вера Дмитриевна расстаралась, и портные из ансамбля ей помогли.

Мой наряд дополняла пелерина, напоминающая птичьи крылья, и придерживающая короткую фату диадема в виде павлиньего хохолка. Лева с Иваном уверяли, что именно так я и выглядела в облике жар-птицы, особенно когда сильно разгонялась, раскаляясь до бела. Василисино платье по фасону напоминало русалочий хвост и в сочетании с пышной фатой, похожей на загадочную пелену тумана и яблоневый цвет, представало парадным облачением Хранительницы. А Иван с Левой в строгих костюмах хоть и не выглядели сказочными витязями, но смотрелись очень мужественно и элегантно.

— Теперь я тебя точно никому не отдам. Даже если придут забирать силой, — еще раз уже при свидетелях надев на руку любимой заветный перстень и скрепляя поцелуем брачную клятву, пообещал Василисе Иван.

— Лучше, чтоб никто не приходил, — Василиса опасливо глянула в толпу гостей, где ей померещился знакомый античный профиль и ледяные глаза хозяина Нави.

— Мы будем следить, — пообещали мы с Левой, в свою очередь, обменявшись кольцами и охотно отзываясь на призыв гостей подсластить и без того счастливый день.

Когда любимый поднял меня на руки, чтобы отнести к машине, я на миг вспомнила, что еще пару месяцев назад на полном серьезе представляла себе на этом месте Никиту.

Горе-богатырю, как и другим сотрудникам личной охраны Константина Щаславовича, за участие в организованной преступной группировке и похищении людей грозил реальный срок. Но, учитывая искреннее раскаяние и сотрудничество со следствием, а Никита с радостью сдал всех подельников, адвокаты сначала добились замены взятия под стражу на подписку о невыезде, а затем и вовсе перевели горе-богатыря в разряд свидетелей. Он даже восстановился в институте, правда на другом факультете.

— Знает, сученок, что мои коллеги ему не только руки не подадут, но и спросят за все хорошее по всей строгости, раз уж не попал на нары, как заслуживал, — не скрывая презрения, отзывался о своем бывшем студенте отец.

Нам всем тоже пришлось давать показания, только уже в качестве потерпевших. Да и с моими родителями, которые так и не узнали, что же произошло на самом деле, как-то объясняться пришлось. Я понимала, что врать нехорошо, но мама скорее назвала бы меня фантазеркой или повела нас с Иваном к психиатру, если бы мы рассказали ей правду.

— Я только понять не могу, как же до вас добрался Тигрис. — недоумевала мама, когда мы изложили тот же самый рассказ о похищении, который после обсуждения с Михаилом Валерьевичем донесли и до следователей.

Не скажу каких трудов Михаилу Валерьевичу и Сергею Боровикову стоило составить этот сухой пресс-релиз. Но все попытки задержанных охранников с подачи адвокатов Константина Щаславовича обвинить нас с Иваном в убийстве аффинажного короля удалось достаточно быстро пресечь. Тем более что факт похищения Василисы, ее отца и Михаила Шатунова могли подтвердить десятки свидетелей, включая следователей и пожарных. Не давая нашим противникам спуску, мы подали коллективный встречный иск с требованием компенсации за моральный и физический ущерб.

— Не думаю, что удастся какую-то реальную сумму получить, — объяснял Михаил Валерьевич. — Тут бы покрыть судебные издержки.

— Но с паршивой овцы хоть шерсти клок, — назидательно проговорил профессор Мудрицкий. — Им еще штрафы за загрязнение окружающей среды и отсутствие мер по рекультивации на остальных полигонах выплачивать. Я это дело так не оставлю!

Действительно, с исчезновением одной несанкционированной свалки проблема не решилась, а Фонд экологических исследований, в управление которого в случае непредвиденных обстоятельств переходило все имущество Бессмертного, сдавать позиции не собирался. На аффинажном заводе после прокурорской проверки сменилось руководство, однако схема утилизации отходов, где и были выявлены основные махинации, практически осталась прежней. Просто в силу того, что завод по переработке Бессметный так и не построил, а выделенные деньги бесследно канули в недрах его Фонда.

Тяжба затягивалась, всплывали новые подробности. Непосредственно причастные к злоупотреблениям чиновники юлили или откровенно врали, меняя показания по сто раз на дню. Поэтому даже в тихом таежном раю до нас долетали отголоски этой неявной, но ожесточенной борьбы. Вот и сейчас, едва я села за стол, Иван поспешил меня огорошить новостью.

— Слыхала, Маш, у Константина Щаславовича наследница объявилась!

Вот так поворот! От неожиданности я едва не подавилась панкейком. Умеет же любимый брат испортить такое утро. Впрочем, японское лакомство от Василисы действительно удалось, а в сочетании с медом и вареньем вообще таяло во рту. Я налила себе капучино, полюбовалась пенкой и почти спокойно спросила:

— Кто она и откуда?

— Некая Карина Ищеева, — пояснил Лева, заботливо подкладывая мне панкейков с медом. — Утверждает, что дочь.

Мы с Василисой озадаченно переглянулись. Похоже, наши разговоры про потерянную иглу не имели под собой никакой почвы. Можно сказать, что Бессмертный в отношении своих пленниц еще и проявил благородство или по каким-то неведомым нам причинам Русалку-Хранительницу и Жар-птицу взять силой просто не мог.

— Ну, может быть, это даже к лучшему, — довольно жмурясь на солнышке и смакуя кофе, оптимистично предположила я. — Если эта Карина достаточно молодая да избалованная, вряд ли ей захочется разгребать грязь на полигонах.

— Если бы, — хмыкнул Иван, отставив пустую тарелку. — Она уже владеет Марьинским и Ильинским, расположенными в соседнем регионе. И дела ведет более жестко и беспринципно, чем сам Бессмертный.

— Я видела ее на одном из светских раутов, — пояснила Василиса. — На вид она чуть постарше нас, и я сначала приняла ее за очередную пассию Константина Щаславовича. Пока он не сделал мне так называемое «предложение», возле него всегда вилась стайка девушек эскорта или просто охотниц за богатыми женихами. Потом поняла по разговорам, что Карина не только в теме, но и даст фору всем мусорным королям региона.

— Но ведь права на наследство надо доказать, — не сдавалась я. — Мало ли кто и что заявляет.

— Да ты только на нее взгляни.

Лева открыл вкладку и показал мне молодую и явно успешную женщину с правильными чертами лица и хищным, цепким взглядом. Не стоило делать тестов ДНК, чтобы узнать в женском варианте точную копию Бессмертного.

— Жалко, что ты, Василис, не успела оформить с ним брак, — то ли в шутку, то ли всерьез вздохнул Лева. — Сейчас бы сделалась полноправной хозяйкой хотя бы половины свалок. С тобой провести рекультивацию было бы значительно легче.

— Да я тебе! — погрозил другу Иван, прямо за столом применяя к нему удушающий захват.

Лева попытался освободиться, кажется перекинув противника через себя. Мы с Василисой подхватили со стола блюдо с остатками панкейков и утащили на кухню тарелки, чашки и мед с вареньем. Наши любимые витязи периодически вели себя как сущие мальчишки. Впрочем, уж кто-кто, а они заслужили право и на эту дурашливую возню и просто на отдых.

В Москву вернулись, точно пчелы золотую пыльцу, неся на себе защитный слой загара и приятных впечатлений. Не знаю, чем бы нас могла удивить Турция, но таких завораживающих красот нетронутой природы мы бы там точно не нашли бы. Особенно если учесть, что даже на турбазу, где мы с комфортом отдыхали, навестить Василису прилетали и приходили лесные птицы и звери. Однажды на прогулке по заповедным тропам мы даже встретили медведя, который узнал в Леве соплеменника.

А до этого еще во время гастролей мы слушали песни Новосибирских Поляков и Семейских Забайкалья, а потом чуть ли не всем коллективом вместе с Иваном, Василисой и ее отцом забурились к ним в научный стационар. Вот это были посиделки у костра! Ох и радовались биологи и геологи нашим песням, а потом показывали далеким от естественных наук музыкантам, как правильно доставать соловьев из силков и как считать промысловых и непромысловых рыб.

Но каждый отдых когда-то кончается, и дома мы тут же окунулись в круговерть подготовки к рабочему и учебному году, перед гастролями я ведь еще успела сдать экзамены в магистратуру, и новых семейных хлопот. Через несколько месяцев наше путешествие в Тонкие миры казалось почти что сном. Только так и оставшиеся у нас обереги деда Овтая и меч кладенец напоминали о том, что все происходило наяву.

За повседневными заботами и обустройством на новом месте дела Фонда экологических исследований и мусорных полигонов тоже отошли на задний план. Тем более, что Карина Ищеева, которой только предстояло, пройдя все формальности, вступить в права наследования, пока никак себя не проявляла. А территория нового озера с самого начала была незаконно отторгнута Бессмертным у заповедника и передаче по наследству не подлежала.

Дело о пожаре в особняке и гибели Константина Щаславовича закрыли за отсутствием улик, указав причиной возгорания неосторожное обращение с огнем, повлекшее смерть владельца недвижимости. Что касается пожаров лесных, о которых в начале мая переживал мой Иван, то они прекратились еще до того, как Василиса залечила раны.

Шел месяц декабрь. Мы с Василисой разбирали и развешивали концертные костюмы наших учеников. Помимо ансамбля мы теперь работали в детской фольклорной студии хормейстером и теоретиком. Все-таки мы пытались жить на свои, а Иван и Лева, которые пока тоже учились, зарабатывали не настолько много, чтобы содержать семьи в одиночку.

Пора стояла сумрачная и смутная. Приближался Корочун — зимний Солнцеворот, во время которого, как верили предки, хозяин Нижнего мира Велес год окорачивает, утверждая свои права на мир людей до самой Масленицы. На улице крупными хлопьями падал снег, но оттепели не ожидалось. Василиса глянула за окно и непроизвольно поежилась, хотя ей как коренной сибирячке к морозам было, вроде, не привыкать. Другое дело, что после испытания ледяными оковами она постоянно мерзла и куталась от малейшего сквозняка.

— Знаешь, я стала совсем трусихой, — поделилась подруга. — Боюсь темноты, с опаской смотрю в зеркала. А недавно наливала в кастрюлю воду на макароны, и мне показалось, что я вижу там проклятый перстень.

— Ну уж нет, — поспешила я ее обнять, делясь своим теплом и жалея, что у Левы еще не закончились уроки с учениками, а Иван, который обещал за Василисой заехать, засиделся допоздна в лаборатории. — Перстень у тебя теперь есть свой, скованный на острове Буяне и благословленный Пряхами. И никаким выползням его не снять.

— Я просто о том, что он может вернуться, — виновато проговорила Василиса, вешая в шкаф еще один костюм.

— Иван же перерубил иглу и его уничтожил.

Убирая следующий комплект, я заметила, что у рубахи отпарывается завязка. Похоже, когда принимали, не доглядели. Делать нечего. Я потянулась за игольницей. Грибочек я купила новый, а иголку взяла у мамы. Я, не глядя, достала иглу, подбирая подходящую по цвету нитку, и услышала испуганный крик Василисы, на который из соседнего класса прибежал встревоженный Лева.

Я держала в руке уничтоженную уже дважды знакомую черную иглу с большим ушком и миниатюрной головкой в виде черепа. А из зеркала, отражавшего сейчас незнакомые мрачные чертоги, на нас смотрел Константин Щаславович.

Пыжатка, кугиклы, калюка — инструменты народной традиции.

Пыжа́тка — русский народный деревянный духовой музыкальный инструмент, вид продольной свистковой флейты.

Куги́клы— русская и украинская многоствольная флейта. Трубки кугикл не скрепляют между собой. Изготавливаются из стеблей тростника, зонтичных растений или коры бузины.

Калюка — духовой инструмент, являющийся разновидностью продольной обертоновой флейты, поскольку во время исполнения игры на этом музыкальном инструменте выдувают натуральные обертоны. Представляет собой полый цилиндр со специальными отверстиями, изготовленный из стебля татарника колючего или некоторых других растений.

Бородатая кукушка — один из видов рода кукушек в семействе Cuculidae. Этот вид встречается в Брунее, Индонезии (Суматра и Калимантан), на юге Лаоса, в Малайзии, Мьянме и южном Таиланде. Его места обитания субтропические или тропические влажные равнинные леса.

«Угрюмый край» Чайковского — подзаголовок второй части симфонии соль минор П.И. Чайковского № 1. Основная тема звучит у гобоя.

Малагасийская радужная лягушка (Scaphiophryne gottlebei) — один из наиболее ярко окрашенных обитателей тропических лесов острова Мадагаскар.

Здесь и далее фрагменты текста былины «Илья Муромец и Сокольник» (Бой Ильи с сыном) в записи от сказителя из села Усть-Цильма Еремея Прововича Чупрова с диска «Сказители Печоры».

Фрагмент текста величальной свадебной песни «Во горнице стол стоит» (поселок Каменка Мезенского района Архангельской области)

Песня Юрия Визбора.

Отсылки к тексту «Баллады о любви» В.С. Высоцкого.

Тэм Гринхилл, «Защитники Шаэрраведда».

Аркаим — укреплённое поселение эпохи средней бронзы рубежа XX/XVIII–XVIII/XVI веков до н. э., обнаруженное в 1987 году в Челябинской области при проведении археологических раскопок в зоне предполагаемого затопления и относящееся к так называемой «Стране городов». Поскольку последние мамонты жили тоже приблизительно 4000 лет назад, я сделала такое допущение.

Минойская, или крито-микенская, цивилизация — относящаяся к эгейской цивилизации бронзового века острова Крит (2700–1400 гг. до н. э.)

Тисульская принцесса — предполагаемая археологическая находка, сделанная в начале сентября 1969 года в селе Ржавчик Тисульского района Кемеровской области в угольном разрезе, где был обнаружен саркофаг, внутри которой, помещенная в прозрачную субстанцию неизвестного происхождения, лежала женщина невероятной красоты. В настоящее время местонахождение саркофага и самой принцессы неизвестно.

Фульгурит — спёкшийся от удара молнии песок, кварц, кремнезём, а также оплавленные тем же способом поверхности любых горных пород.

Речь идет о русской народной песне «Ты воспой, ты воспой в саду, соловейка!»

В былине «Вавила и скоморохи», записанной от Марии Дмитриевны Кривополеновой, странствующие вместе с Вавилой скоморохи с помощью музыки и песен одерживают победу над царем Собакой и сжигают все его царство.

Имеется в виду горизонт событий черной дыры как граница гравитационной аномалии в пределах которой не действуют законы природы.

Захухря — нечёсаная неряха, растрепа, простоволосая.

Свербигузка — девка-непоседа, у которой свербит в одном месте (гузка — это попа). Она же визгопряха.

Божевольный — худоумный, дурной.

Межеумок — человек очень посредственных умственных способностей.

Маракуша — противный человек.

Брыдлый — гадкий, вонючий.

Сирин и Алконост — древнерусские райские птицы. В средневековых легендах Сирин иногда прилетает на землю и поет вещие песни о грядущем блаженстве, которые могут оказаться вредными для человека (можно потерять рассудок). По народному сказанию, утром на Яблочный Спас Сирин прилетает в яблоневый сад, где грустит и плачет. А после полудня прилетает птица Алконост, которая радуется и смеётся. Она смахивает с крыльев живую росу и преображаются плоды, в них появляется удивительная сила — все плоды на яблонях с этого момента становятся целительными.

Гамаюн — в произведениях книжности XVII–XIX веков это залетающая из рая безногая и бескрылая вечнолетающая при помощи хвоста птица, предвещающая своим падением смерть государственных деятелей. Близка к иранской птице счастья хумма. Зависнув над головой царя, предвещает долгое и благополучное правление.

Ги́гер Ханс Ру́дольф «Рюди» — швейцарский художник, представитель фантастического реализма, наиболее известный своей дизайнерской работой для фильма «Чужой».

Иероним Босх — нидерландский потомственный художник, один из крупнейших мастеров периода Северного Возрождения.

Сэр Джон Фальстаф — комический персонаж ряда произведений Шекспира: «Виндзорские насмешницы», «Генрих IV, часть 1» и «Генрих IV, часть 2», добродушный обжора и пьяница, пародия на средневековое рыцарское сословие.

Гаргантюа — один из главных героев сатирического романа Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», известный своим непомерным аппетитом.

«Гейльброннская щука» — легендарная рыбина, которую якобы в октябре 1230 года поймал лично император Фридрих II, обозначил ее золотым кольцом и выпустил в озеро Бёккинген вблизи города Гейльбронн, где эту щуку выловили через 267 лет, в 1497 году. При этом она достигала длины 570 сантиметров и весила 140 кг. Позвоночник этой щуки был передан на хранение в собор города Мангейм. В XIX веке натурфилософ Лоренца Окена выяснил, что Фридрих II в те времена безвыездно жил в Италии на острове Сицилия, а выставленный в соборе Мангейма позвоночник скомпонован из хребтов нескольких щук.

Кижский погост — всемирно известный архитектурный ансамбль, расположенный на одноименном острове в северной части акватории Онежского озера в Карелии. В 1990 г. он был включен в Список всемирного наследия ЮНЕСКО.

Браное ткачество — одна из техник узорного ткачества.

«Ка́левала» — карело-финский поэтический эпос, состоящий из 50 рунических песен.

Кантеле — струнный щипковый инструмент карелов, вепсов, финов. Относится к типу цитры. Находится в родстве с русскими гуслями.

Вяйнямёйнен— главный герой карело-финского поэтического эпоса «Калевала», первочеловек, сын богини Ильматар, исполнитель песен под аккомпанемент кантеле, заклинатель. Некоторые исследователи возводят к нему происхождение образа Садко.

Горловое пение — техника пения с необычной артикуляцией в глотке или гортани. Сущность горлового пения заключается в том, что певец поет одновременно два звука: основной и обертон к нему.

Обратная тяга — явление, которое может иметь место при пожаре в замкнутых помещениях в условиях, когда огонь, испытывая недостаток кислорода, затухает, при этом в помещении накапливаются газообразные горючие продукты неполного сгорания (угарный газ, продукты пиролиза). При доступе свежего воздуха, например при открытии двери в помещение, происходит молниеносное взрывообразное раздувание огня с выбросом раскалённых газов.

На XVI Международном конкурсе им. П.И. Чайковского в 2019 году впервые была представлена номинация по духовым инструментам, а отбор конкурсантов осуществлялся в два этапа: заочный (по записям) и очный.

Имеется в виду чемпионат мира по футболу — 2018, проходивший в городах России и в том числе в Москве.