Скучно.

Ира сидела за столом, глядя в тетрадку с лекциями. За окном летали снежинки, завтра экзамен по скучнейшему из предметов. Тетрадка была перечитана несколько раз, некоторые места заучены наизусть. Это, конечно, не спасёт от практической части, придётся действовать экспромтом и молиться о «билете-который-я-учила». Она была неплохой ученицей, но грызла гранит науки на платном факультете. Не хватило баллов поступить на бюджет. А если факультет платный, то нужны деньги. Деньги — это работа. А значит, какую-то часть времени работа будет жрать от институтских лекций. Крутилась как могла, но конкретно по данному предмету пропустила едва ли не половину. И, как назло, препод был тот ещё индюк, и перед экзаменами никто не поделился тетрадкой даже на время и на «отксерить». Все учили. Предмет был профильным.

Время: без двадцати час. День в самом разгаре, плюнуть бы да пойти погулять, но мандраж перед экзаменом убивал всякое настроение. Глянула в зеркало. Может, всё-таки взять себя за копчик и поделать по утрам зарядку? Пару кило сбросить не помешает. Хотя если быть честной, то все десять. Хлопнула форточка. Холод пробрался сквозь домашнюю футболку, лизнул голые пятки, залез под джинсы. Встать и закрыть? Да ну её. Хоть так почувствовать буйство любимого сезона, который по-хорошему надо проводить на коньках и лыжах, а не за зубрёжкой.

Это всё город. Серый и душный, он убивал всякую надежду на глоток свежего воздуха. И не только в буквальном смысле. Ежедневная рутина — убийца любого творческого порыва. Как выбрать драгоценные минутки для кисти, пера или …да чего угодно! Если утром работа, вечером учёба, домашка, если силы остались, и снова по кругу после рваного сна и завтрака на бегу.

Были, конечно, и выходные. Но их приходилось делить между хобби и личной жизнью. Как правило, личная жизнь профессионально перетягивала одеяло на себя. Да это и нормально в двадцать лет: «Играй, гормон!» Первые опыты с серьёзными отношениями, дружбой на века, сексом во всех его вариациях, границей возможного и невозможного на молодёжных пьянках-гулянках. Щекочущий ноздри запах свободы и взрослой жизни. Кто-то эти опыты поставил в шестнадцать. Кто-то и того раньше. Она же была «поздним цветком», обожавшим книги, которые по школьным временам лопали всё свободное время. Только с поступлением в институт она толком оглянулась на окружающих, это как раз совпало с тем самым гормональным взрывом, переходным возрастом.

Каждый день приносил новые впечатления, но не было в них чего-то… Как бы это сказать… Книжки назвали бы это романтикой. Чистотой. Да мало ли слов можно подобрать для описания светлого и прекрасного? То, чего так просит душа, но что почти невозможно найти в Москве XXI века. И внутренний мир сох с каждым днём. Он хотел… испытывал жажду, такую, что не описать словами. Но лежал на полке недописанный рассказ, учебник по рисунку пылился на антресоли, бисер, нитки и иголки, заполонившие шкаф, так и не были превращены в изделия. Иногда она даже сомневалась, что такое творчество — её. Но тогда какое нужно, чтобы почувствовать себя счастливой? Эх, бросить бы к чертям эту учёбу, но куда потом идти работать? В дворники? В продавцы в макдак? А без работы никак. Дурацкий порочный круг. И выхода не видно. Наверное, это всё осенняя депрессия, хотя для неё уже поздновато. Декабрь на дворе. За учёбой даже предновогоднего настроения не чувствовалось.

Хотелось жить.

Странное желание в двадцать лет. Обычно мечтают стать взрослыми, кто-то думает о семье, кому-то лавры богачей и карьеристов почивать спокойно не дают, кто-то лелеет мечту о славе. А у неё, у книжного червя, была именно такая формулировка. Жить. В это понятие входили приключения, любовь, друзья, новые открытия. Стремление — двигатель, создающий воспоминания, которыми не жалко поделиться. Приключениям не было места в окружающей серости, любовь на студенческих простынях вырастать не хотела, хотя опыта использования этих самых простыней хватало. Кто-то обвинял её в аморальности. Кому-то было всё равно. Кто-то не скупился на грубые слова и нотации, но кто слушает их в этом возрасте?

Друзья… Нет, это неправильное слово. Приятели. Знакомые. Во всяком случае, она не ощущала рядом с собой ни одного плеча, с которым готова была бы пойти и в огонь, и в воду. Новые открытия? Откуда им взяться без приключений? Естественно, те, которые случались после энного количества спиртного, она за таковые не считала. Не любила алкоголь. И пила его только на гулянках. Не из желания выпендриться, а просто, чтобы хоть на минутку сбросить с себя цепи, которые сковывали её личность. Книжный червь осторожен. Он следит за словами, поступками, не лезет в драку, да и выползти со своим мнением словесно тоже большая проблема. Алкоголь в такие моменты помогал говорить и не думать.

Студенческие приятели пытались её расшевелить, сделать из неё более весёлого человечка, способного постоять за себя. Она с радостью бросалась пробовать новые дела, от которых веяло экстримом, — от ночных тусовок на пустом чердаке до уроков набивания морды соседу. В академическом варианте, конечно. Вообще, считала себя неспособной кого-то ударить первой и искренне надеялась, что, попади она в беду, один-два, не

больше, заученных приёмов хотя бы успеет всплыть в её мозгу. В собственные силы не особо верила, а телу не доверяла. Наука её знакомых, которые эту школу жизни прошли ещё на школьной скамье, с трудом ложилась на её личность. Её учителями были книги, с книжным пониманием «правильного» и «неправильного». Попробовать можно всё, но приживалось только то, что находило в ней душевный отклик, выращенный на буквенных истинах.

Тикали часы. Как-то совсем громко. Совершенно не по-двадцатилетнему задумалась о потерянном времени. Как ни странно, но учёба тоже считалась таковой. Потерей. Необходимостью. Необходимость порождала рутину, а за рутиной не было времени на творчество. Жить — значит создавать. Впечатления, воспоминания, отношения… Выражать себя. Эх, как бы хотелось…

Что именно хотелось, додумать не получилось. Тиканье стало оглушительным.

Ира подняла глаза на часы. Они поплыли перед глазами. Опять давление? Вроде перемены погоды не обещали. По ногам бил сквозняк. Она не сводила взгляда со стрелок, которые показывали без пятнадцати час. Устроилась на стуле со спинкой поудобнее. Если это давление, надо подержать голову спокойно, не двигаясь, может, пройдет головокружение.

За. Мер. Ла.

И в этот момент перед глазами поплыла чернота, в уши ударил последний часовой «тик», и руки почувствовали прикосновение к мягкой траве.

Скорее всего, в первые минуты таких ситуаций, вот как сейчас, пробегает мысль, что спишь. Мозг не может воспринять резкую перемену и начинает судорожно искать разумное объяснение. Ира сидела в ступоре, глядя на лесной пейзаж. По земле стелился небольшой туман. Прям низко-низко. Клоками. Она, не меняя позы, поводила глазами. Реальность не укладывалась в голове. Зрение, осязание и прочие органы чувств, не считаясь с ней, начали фиксировать окружение, не дожидаясь, пока она задастся вопросом «Где это я?»

Лес был не просто незнакомым, хотя да, ни разу не видела его прежде. Он был незнакомым лесом в том смысле, что вокруг не было ни одного дерева, цветка или травинки, которому она хотя бы отдалённо могла дать название. Ни берёз, ни ёлок, ни сосны. Все растения странные и причудливые. Даже в книгах на натуралистическую тематику ни разу таковых не видела. До слуха донёсся крик незнакомой птицы. В нос били запахи девственной природы, свежей земли. Голова кружилась нещадно: вокруг было больше кислорода, чем в самом заповедном сосновом бору. Трава мягкая, прямо стелется под руками. И опять же, ни одной знакомой травинки.

Сон?

Слишком реально, чтобы таковым быть. А где… комната? И где…

Страх накатил, стоило только мелькнуть в голове мыслям о семье. Ира вскочила и начала судорожно оглядываться, параллельно щипая себя за руку. Не сон. Но… где это она?

Фанат фантастики, она не могла не подумать про путешествия в иные миры. Но это же смешно! Может, это какое-то биологическое оружие, и она просто спит дома на стуле и ловит банальные галлюцинации? Или… она и правда надышалась какой-то дряни и видит сны? Такие реальные…

Она подняла глаза к небу и замерла. Вообще городские жители редко смотрят на небо. Народные приметы и наблюдения им заменяет гидрометцентр. Зачем смотреть в окно перед выходом за дверь, если в уголке экрана компьютера описаны и погода, и температура? На улице обычно смотришь под ноги или на указатели. Если выезжаешь в деревню, первое, что бросается в глаза и чему радуется взор, — это не пейзаж, а отсутствие прямых линий. Городской человек живёт под прямым углом: ходит по расчерченной улице, переходит дорогу по полосочкам, ищет на углах домов указатель правильной линии для своего движения. Только молодёжь в силу своего бунтарства старается преодолевать эту тягу к углам. Паркур, ролики, трюки на скейте — всё, чтобы перепрыгнуть, перешагнуть, перелететь. Срезать надоевшие до печёнок девяносто градусов. А потом вырастают и тоже вливаются в общее движение. Где уж тут смотреть на небо, указатель бы не пропустить.

Но здешнее небо стоило того, чтобы его увидеть. Лес был редким. Обычно так деревья растут где-нибудь на самой опушке. Или в поле, после вырубки и прореживания. Высокие кроны не мешали осматривать небеса. Первой мыслью Иры, когда она подняла глаза, была судорожная и паническая: «Это не Земля!» А о чём она могла ещё подумать, увидев сразу три солнца? Одно здоровое, слепившее глаза, и два поменьше. Первое было ярко-белым, второе сияло голубоватым оттенком, третье, не будь оно таким маленьким, походило бы на наше своим жёлтым отблеском. Странно, но при такой цветовой гамме светил, окружающий воздух ничем не отличался от привычного. Глаза, как и прежде, воспринимали траву как зелёную, небо голубым, стволы деревьев коричневыми. Или это просто оптический обман? По небу плыли облака, краешки которых переливались розово-голубым оттенком. Еле-еле. Но это создавало перспективу, делающую их визуально ещё более невесомыми, чем они есть.

Резкая перемена сезона тоже была, мягко говоря, шокирующей. Из декабрьской Москвы попасть в полнейшее буйство лета. Вот тебе и погуляла с лыжами.

И всё-таки где? И что делать? Идти? Остаться? Может, если не двигаться с места, всё кончится и она снова очутится дома? Но до чего же красиво! Мозг, по-видимому, пребывал в состоянии неразрешимой задачи, поэтому оценка окружения сильно притупила первый рефлекторный страх, и он не допускал даже мысли о том, что ситуация чрезвычайная и неплохо бы позаботиться о безопасности. Он фиксировал, фиксировал, фиксировал. Изумлялся и восхищался. Пока не стало слишком поздно.

Сетка, наброшенная на неё, и рывок, поваливший на ноги, были столь стремительными, что среагировать было практически невозможно.

— Эй! Что вы делаете? Отпустите!

Ира не успела разглядеть нападавших, её прижали к земле, стащили с лица сетку. Перед глазами постоянно маячили чей-то рукав и грязные руки. Она билась со всей дури, но куда ей… Внезапно её схватили за подбородок, отклонили голову назад, нажали пальцами на щёки, весьма болезненным движением раскрывая рот. В него потекла жидкость, которую невозможно было не проглотить, несмотря на отвратный вкус. После первых глотков её замутило, перед глазами всё поплыло, и, хотела того или нет, она уснула и уже не могла видеть, как её безвольное тело взвалили на плечо и потащили куда-то.

— Какая странная женщина, — сказал один из ловцов, когда спящую пленницу опустили на половичок. — Впервые вижу у человеческой женщины такие волосы. Да они почти до талии доходят!

— Ты на одежду посмотри. Что это за ткань, интересно? И кто та швея с золотыми руками, что сшила такое? Ты на нитки глянь! Идеально ровные стежки! И пусть мне выколют глаза, но на платье это точно не тянет. У людей законы поменялись или это…

— Что?

— Да не знаю я! Но ткань добротная. Из неё можно сшить много чего полезного. Кроме верхней тряпки, конечно. Эта тонкая, никуда не годится. Да и надписи — ты когда-нибудь такие видел?

— Неа. Может, это заклятье какое? Ну… для защиты.

— Валялась бы она у нас под ногами, если бы это было защитное заклятье! Нет… Но ты посмотри только: ты когда-нибудь видел настолько откормленное тело? И руки — ни одной мозоли! Даже у дам высокого достоинства людского народа есть мозоли на руках — от вышивания, а у этой — ни одной!

— А может… она больна чем? Когда её поймали, она стояла в нашем лесу, не прячась, да и орала какую-то несуразицу. Может, у неё с головой… не всё в порядке и её просто выкинули к нам? Да и это тело. Оно явно не знает тяжёлой работы, какой толк от него на добыче? Ну точно больная…

— Поступим по закону, — раздался голос со стороны входной двери.

— Командир! — вскинулись ловцы и отдали честь.

— Больная или нет — поступайте по распорядку. Вызовите женщин, пусть переоденут для работы. Кандалы, цепи — как положено. Покажите лекарю, пусть осмотрит на всякий случай. Нам только заразы не хватало. Тряпьё это отдайте на перешивку. Нам пригодятся крепкие сумки. Сколько она ещё будет спать?

— Сутки, старший!

— Оставьте на два дня в бараке, пусть привыкнет. Тамошние быстро объяснят, что и почему. А через три дня чтобы уже вкалывала!

— Слушаемся!

Ира проснулась от того, что ломило спину. Лежанка была жёсткой. «На пол во сне упала что ли?» Руки пошарили по сторонам, и она резко села, широко раскрыв глаза от изумления. Это была не её квартира. Моментально вспомнился странный сон про лес и пленение, жуткий вкус питья во рту и…

На ней была не её одежда. Штаны и простая рубаха с рукавами три четверти, грудь под ней перевязана какой-то тряпкой без намёков на лямки. Нижнюю часть белья, судя по ощущениям, заменяли какие-то панталоны или просто длинные штаны. Одежда была из грубой ткани. Руки скованные кандалами. Сама она сидела в странном длинном помещении. На полу, не поймёшь, то ли циновки, то ли половички. Они лежали ровным рядом вдоль одной из стен. Вдоль противоположной стены, через равное расстояние стояло нечто подобное печкам, только они были очень маленькие, не больше переносных для дачников. Окна — размером меньше её головы, через каждый метр, на высоте примерно полутора метров. Одна дверь. Решётчатая дверь. За ней комнатка со столом и парой скамеек. Навесная полка с разной стеклянной тарой. Чей-то ремень или что-то вроде того на крючке. Низкий потолок, но достаточно, чтобы встать в полный рост. Может, даже и руки поднять над головой можно. Наверное.

Шевелиться Ира боялась, хотя чувствовала себя более-менее нормально. Кроме ломоты в спине от долгого лежания на жёстком полу, других проблем с самочувствием не ощущалось. Чем бы её ни напоили, это средство не повлекло за собой ни головных болей, ни похмелья. Скорее всего, банальное снотворное.

Она сидела и судорожно повторяла про себя «Успокойся!» Сердце тряслось, как игральные кости в стаканчике у игрока. Прошло несколько минут. Окружающая обстановка не изменилась, и в мозгу щёлкнуло слово: РЕАЛЬНОСТЬ!

С этого момента её мысли помчались, как школьники, застигнутые директором за куревом:

«Если это реальность… где я? В тюрьме. Меня поймали и принесли сюда. За что, пока не знаю, но… Оставим. Как я провалилась сюда из собственной квартиры? Не знаю и, наверное, никогда не узнаю. Примем, что просто провалилась и всё. Стоп! А… одна ли я? Дома были родители и брат. Они тоже здесь? Или…»

Так думать было страшно. Если семья тоже попала сюда, то где она? В том лесу, кроме неё, никого не было, но может, они просто оказались в разных местах? И её родные сейчас в таком же шоке, как она, и… не дай бог, тоже пленники? Страшно. Ира постаралась загнать эту мысль подальше в угол сознания и не думать о таком.

«Их здесь нет. Не должно быть. Примем пока, что я тут одна. Где я? Это тюрьма. Кандалы показательны. Кто-то запер меня в эту клетку. Выбраться… эм… наверное, никак. В окна не пролезешь, дверь на замке и, судя по всему, надёжная. Вот только… а где охранники? Может, если придёт охрана, попытаться убедить, что я тут вообще случайно, и попробовать поискать встречи с местными главарями и начальством? Может, отпустят? Кстати… зачем столько половиков на полу? Комната такая здоровая… И я тут одна-единственная пленница? Может, попробовать позвать? Но… Нет, лучше подождём. Если заперли и не… а что собственно «не»? — Ира сглотнула, — …и не убили сразу…»

Только сейчас до неё дошло, что она пленница со всеми вытекающими последствиями. Что если… местная охрана… Её могут убить. Пытать. Эм… О худшей из женских неприятностей думать не хотелось. Сердце попыталось сжаться в комок, по лбу потёк холодный пот. Чёрт! Как она об этом не подумала раньше?! Она не знает, с кем имеет дело! Просто так бросаться на прутья и требовать встречи с «руководством» может оказаться самоубийством!

«Так. Успокойся! Рано или поздно кто-то придёт. Надо быть спокойной и не показывать страха. Поговорить, если получится. Если не получится… кроме как действовать по обстоятельствам — другого выхода нет».

Есть хочется… И пить. Зубы не чищены, во рту вкус, о котором лучше не думать. Она не чистила зубы с… Кстати, сколько? Сколько она проспала? Не один час! Это уж точно! Если её родных здесь нет, то, скорее всего, все уже стоят на ушах, даже если не хватились сразу. Обнаружат, что дома её нет, и… Она в красках вообразила себе плачущую мать, помрачневшего отца и бегающего по всему району брата. Их троих возле телефона, обзванивающих все морги и больницы, друзей и знакомых. Захотелось зареветь от этой мысли, но она сделала несколько резких вдохов-выдохов. Кто бы ни был здесь охраной, нельзя показывать, что тебе плохо! Она знала, что существуют люди, которых слёзы только раззадоривают на большую жестокость и насилие. Нельзя!

Но, чёрт побери, как же страшно! И не знаешь, чего больше ждёшь: или чтобы кто-то пришёл и всё, наконец, прояснилось и ожидание прекратилось, или того, чтобы вообще никто не приходил и всё осталось как есть. Есть ли вообще что-то страшнее неизвестности?

Внезапно она услышала шаги. Еле-еле заметные. Топ-топ-топ. К двери подошло несколько человек, она не смогла их рассмотреть. Видимо, где-то там находилось окно или открытая дверь, и против света ничего не было видно. Она нашла в себе силы встать, вздрогнув от звука собственных цепей. В камеру вошло четыре…

И вот тут она вытаращила квадратные глаза.

Впервые увидев три солнца, она подумала: «Не Земля!» Ну а это, видимо, были местные «инопланетяне». Хотя теперь её версия о другой планете казалась несостоятельной и в голове всё больше и больше крутилось слово «сказка». В очередной раз подумала, что это всё сон или галлюцинации.

Перед ней стояли существа, которых иначе, чем эльфами, она назвать не могла. И во всём виноваты злополучные уши. Существа были мрачными. Их лица не выражали ничего, кроме сурового спокойствия. Они были худощавы, даже, можно сказать, болезненно худы. Ростом, как мужчины, которых у нас принято называть высокими. Ире вспомнился момент пленения и грязные руки, мелькавшие перед лицом и вливающие ей снотворное в рот. Теперь она поняла, что никакая это была не грязь. Цвет кожи. Болезненно серый, местами почти в лёгкую синеву. Лица были чётко очерченными, и хотя в них не было резкой угловатости, но они казались как бы… нарисованными кисточкой в одно слитное и непрерывное движение: ни единой лишней линии. Глаза были самыми обычными. Только кончики век подтянуты к вискам, и потому существа производили впечатление чего-то экзотично-восточного, хотя никакой «узкоглазости» не было и в помине. Одеты были в почти одинаковые тёмно-серые простые костюмы с чёрными вставками. Ире показалось правильным использовать слово «камзол». Застёжки на петлях, шнуровка, ни единой пуговицы. У двоих были хлысты через плечо, вид которых нагнал на неё оторопь. Ручка хлыста обычная, оплетённая кожей, достаточно длинная, а вот сам хлыст… Он состоял из странных металлических пластинок, переплетающихся меж собой в причудливом узоре с торчащими наружу острыми, но очень короткими иголками. И вот этим они… бьют живых существ?! Она сглотнула. Теперь Ира чётко понимала, что не решится ничем прогневить своих захватчиков. Дай бог вот прямо сейчас живой остаться! Дрожь прошла по её телу с головы до пяток. Да если кому-то из них придёт в голову… воспользоваться женщиной по назначению, то она даже сопротивляться не будет, только бы не почувствовать на себе это устрашающее оружие! Она судорожно отвела от него глаза, рассматривая двух других …эльфов. У этих не было хлыстов, но были посеребрённые короткие шнурки, пришитые на правое плечо в изогнутом узоре. Узоры были разные. Знаки различия что ли? Погоны для офицеров? Это, наверное, и есть то самое начальство, о котором она думала несколько минут назад.

Один из державших хлыст эльфов подошёл к ней поближе, вызвав очередную волну страха по всему телу, и произнёс витиеватую фразу. И проблема хлыстов сразу как-то отошла на второй план. Растерянно посмотрев на него, она сказала:

— Я не понимаю вас.

Создания говорили на незнакомом языке! Об этой проблеме она даже не подумала, когда размышляла о переговорах…

Эльф переглянулся с остальными и выдал другую такую же длинную фразу.

— Простите, но я правда вас не понимаю! Я не знаю вашего языка!

Если этих созданий и удивил странный ответ, то их лица ничем этого не выдали. Они только переглядывались. Потом другой эльф, один из носителей шнурков, более молодой, сказал несколько фраз, обращаясь к своим соплеменникам. Двое «кнутоносцев» коротко поклонились и, бросив в последний раз взгляд на пленницу, ушли. Ну, значит вывод верный, и это действительно начальство. Выдохнула. Отсутствие того страшного оружия в данной комнате добавило если не спокойствия, то хотя бы чуточку моральных сил. Второй эльф-«офицер» протянул ей небольшую сумку. Она приняла её дрожащими руками и открыла. Внутри были две среднего размера лепёшки, примерно как питы, которые продают в лавочках с шаурмой, и небольшая фляга. Пока непонятно с чем.

— Спасибо… — произнесла она, не зная, что ещё сказать.

Эльф ничего ответил, только ткнул ей пальцем в грудь и показал на половичок. Она не посмела ослушаться и уселась на коврик, поджав к себе колени и обхватив их руками.

Вопреки её ожиданиям «офицеры» ничего не стали делать. Они только посмотрели на неё долгим взглядом и вышли, не забыв запереть за собой дверь.

— Командир, она странная, правда? — спросил офицер, когда они покинули комнату пленницы.

— Да.

— Даже если не брать в расчёт внешность, то её поведение более чем непонятно. Эта речь… Правда, она не показалась мне сумасшедшей, как думают ловцы. Скорее… не понимает, что от неё хотят. На нас смотрела, как будто впервые видит. А этот страх… Конечно, шейба-плеть — ужасное оружие, но она выглядела так, будто была уверена, что мы начнём её сечь прямо там, не имея на то веской причины…

— Я заметил. С людей станется пугать нами детишек и женщин.

— А вы когда-нибудь видели людскую женщину, которая смотрит на мужчину, не опуская взгляда каждые полминуты?

— Согласен. Но безумной не выглядит. Возможно, другие рабы поймут её речь. Выясните.

— Да, командир. Ваш приказ относительно отправки её на работы остаётся в силе?

— Да.

После ухода эльфов Ира некоторое время сидела неподвижно, пока журчание в животе не напомнило о голоде. Она достала лепёшку, руки всё ещё дрожали. Лепёшка была пресная на вкус, но вполне съедобная. Стараясь растягивать удовольствие, она съела половинку и остальное убрала обратно в сумку. Очень щедро со стороны тюремщиков её накормить, но вот когда будет следующая «раздача плюшек», она не знала и потому предпочла поберечь выданное. Конечно, половинкой лепёшки не наешься. Достала флягу, с трудом откупорила и аккуратно понюхала. Вроде ничем странным не пахнет. Осторожно сделала пару глотков. Вода. Безумно вкусная вода. Она набросилась на неё, но после пятого судорожного глотка предпочла остановиться. И так умудрилась выхлебать полфляги.

Что же делать? Вопрос без ответа. Может быть, там, в лесу, у неё и были варианты, но тут, под замком, под присмотром охраны с этими жуткими плётками, их не было. Самая неприятная мысль, которая вертелась в голове, — о времени. Чем дольше тут — тем дольше беспокоится и сходит с ума её семья. А сейчас стало понятно, что ни сегодня, ни завтра домой не вернуться. Сжала зубы. Кто б знал, как хочется зарыдать. Сколько времени она пробудет тут? Удастся ли убежать или уйти? Что сделают с ней охранники? Для чего тут держат? И самое главное: где путь домой? Информации не было, и план не рождался. Ждать. Ужасное слово. Хотелось действия, но всё, на что её сейчас могло бы хватить, это истерика.

Снова послышались шаги. «Кнутоносцы». Охрана. Они пришли и устроились за столом напротив решётчатой двери. Тихо поговорили о чём-то своём. Никаких попыток войти или как-то взаимодействовать с ней не предпринимали. Она выждала минут десять и поднялась.

На звон цепей один из охранников поднял глаза, но тут же отвернулся к своему собеседнику. Ира подошла к окну и выглянула в него. Стекло, или нечто подобное, было мутное и матовое. Пейзаж проглядывался плохо, но вот что она точно увидела — это стену. Деревянный частокол из брёвен примерно в два человеческих роста, коли зрение не врёт.

Внезапно раздался глухой и долгий звук. Очень похож на гонг. Охранники встали со своих мест, смотря куда-то в бок, — туда, откуда они пришли. Словно кого-то ждали. Интересно, тот или та, кого они так ждут, придёт по её душу или нет? Ира предпочла вернуться на свой коврик. Через какое-то время послышался звон множества цепей и тяжёлые шаги. Один из охранников открыл дверь и отошёл в сторону, пропуская в камеру приведённых заключённых.

Их было много. Четырнадцать человек. Восемь мужчин и шесть женщин. Все как один уставились на неё. Последней в камеру вошла… эльфийка. Её приход заставил Иру отвлечься от людей. Тоже пленница. Кандалы и цепи. Мысленно Ира сразу переименовала своих тюремщиков из эльфов в дроу — тёмных эльфов, вроде так их называют в фантастике. Потому что именно пленница была такой, какой, по её мнению, должна быть представительница эльфийского народа. Тонкая, звонкая, со светлыми, чуток в рыжину, волосами ниже попы, светлая кожа. Гордый взгляд, глаза-миндалинки, тонкие руки с пальцами пианистки. Конечно, как и все прочие пленники, одета она в простую одежду, явно давно не причёсывалась, и ногти на руках поломаны. Фарфоровая кожа испачкана в земле. Но это не отменяло её красоты, хотя с худобой явно был небольшой перебор.

За пленниками вошёл давешний офицер, который постарше. Он обратился к обитателям камеры с несколькими фразами. Они удивлённо переглянулись. Офицер подошёл к Ире, она моментально поднялась на ноги. Теперь он обращался уже к ней, глядя прямо в глаза, и говорил чётко. Ира не понимала, чего от неё хотят. Но оказалось, что хотели не от неё. Когда она, сцепляя судорожно руки, снова начала объяснять, что ничего не понимает, офицер внезапно обернулся с вопросом к другим заключённым. Они только разводили руками, что-то говорили на своём странном языке, все с большим удивлением рассматривая сокамерницу. Эльфийка не сочла нужным отвечать на вопрос и только гордо покачала головой с видом существа, которого вообще заданный вопрос не волнует. Ясно. Офицер выяснял, понимает ли её хоть кто-нибудь. В довершение всех событий с внезапно обретёнными сокамерниками у неё тоже языковой барьер. Зашибись!

Офицер узнал, что хотел, и вышел. Охрана заперла дверь. Ира осталась одна с четырнадцатью незнакомыми людьми и эльфийкой. Она рассматривала сокамерников. Все они явно давно не мылись целиком, с их приходом в камеру ворвался тяжёлый запах пота. Они были абсолютно разных возрастов. Было несколько людей в возрасте, были молодые. Особенно выделялись двое высоких мужчин, которые стояли в позах «я тут хозяин». Женщины были коротко пострижены, волосы даже до плеч не доставали. Тут принято брить заключённых? Хотя не похоже. Иначе она бы уже лишилась шевелюры. Кроме эльфийки, все не сводили с неё глаз. Мужчины смотрели открыто, женщины украдкой. В этих взглядах уже не было любопытства, а какое-то пренебрежение и …даже можно сказать, неприятие. Чем она успела его вызвать?

Один из мужчин подошёл к ней, глядя в лицо с выражением неприкрытой злобы. Он ткнул пальцем в её волосы и с презрением что-то высказал на своём языке.

— В десятый раз повторяю: не понимаю! — выплюнула она, сама поразившись, с какой злобой прозвучали эти слова. Её тело, сознание, психическое состояние с момента попадания в данную местность были лишены возможности сбросить напряжение. Она не позволила себе разреветься ранее и сейчас, видя такое отношение к себе, медленно начала распаляться злостью. На этих немытых созданий, на охрану, на судьбу… Был ли виноват адреналин, но сейчас, стоя лицом к лицу с этим мужчиной, она не чувствовала ни страха, ни угрызений совести. Если быть он хоть «бе» и «ме» понимал по-русски, то на голову несчастного вылился бы весь её словарный запас устного, который в обычной жизни Ира не использовала. А так как такой возможности не было, она просто выпрямилась и впилась в него глазами, сверкая яростью из-под бровей.

Мгновение мужчина выглядел ошеломлённым. А затем его лицо приобрело свирепое выражение и он замахнулся с намерением влепить ей пощёчину, в последний момент чуть убавив силу замаха, видимо, сообразив, что перед ним всё-таки женщина, существо хрупкое. Ира среагировала на рефлексе. Она знала, что будет больно, потому что ручищи у этого изверга были размером с две её. Но она была не в том настроении, чтобы думать о боли. Всё её нутро кипело от пережитых потрясений, и возможно, впервые в жизни ей хотелось драки. И плевать, что будет с ней в итоге. Во всяком случае, в обиду себя не даст. У хлёстких ударов есть один минус — они наносятся относительно расслабленной рукой, хоть и с ударной силой. Ира просто выставила свою руку перпендикулярно на пути и, сжав кулак, напрягла все до единой мышцы, какие только были в её слабой конечности. Было очень больно, но она постаралась никак этого не показать, тело пошатнуло, чудом удержалась на ногах. Мужчина тоже схватился за место удара. Ещё бы: ощущения, как будто въехал рукой в стену. Он почти плевался от ярости. В одно движение он перехватил её волосы, которые, слава богу, были стянуты в хвост (было не так больно), и поднял её над землёй. Ира не осталась в долгу, вцепившись длинными ногтями ему в лицо, царапая и пытаясь добраться до глаз. В тот момент всё её человеколюбие куда-то делось. Вкусив первую минуту настоящей драки, она, с каким-то извращённым удовольствием, наслаждалась возможностью причинять боль. Мужчина взвыл и выпустил её волосы.

— Что, съел, ублюдок! Только тронь ещё меня — и без глаз останешься! — орала она, не сдерживаясь.

Мужчина смотрел на неё уже не только со злостью. В его глазах она видела глубочайшее непонимание, такое ощущение, будто она не вписывалась в его картину мира. По роже, что ли, никогда не получал? Или… не получал от женщины? Она окинула быстрым взглядом присутствующих сокамерниц. Жмутся чуть ли не к стенке, на неё глядят с ужасом, и ни у одной прямого взгляда. Всё из-под ресниц, старательно делая вид, что их тут нет. Ясно. Ну что ж, в эту систему она вписываться точно не собирается. Вдруг она увидела второго мужика, из тех, что отметила как «я — хозяин». Он тоже направлялся к ней. А вот это уже плохо. Против двоих ей ничего не сделать. Да и против одного, если честно, тоже, если возьмутся всерьёз.

— Карра! Минэ! — раздался суровый окрик со стороны двери. Зазвенели ключи и замок.

В помещение вошёл один из охранников с плетью наизготовку и «более молодой» «офицер», прихода которого она не заметила за стычкой.

Двое мужчин встали и, злобно сверкая глазами, посмотрели на вошедших. Интересно, кто из них Карра, а кто Минэ? Ей почему-то показалось, что непонятные слова были именами.

Охранник произнёс тираду на всё том же незнакомом языке. Парочка ответила ему, что-то пробурчав. «Офицер» спросил что-то у охранника, и тот, кивая попеременно то на неё, то в сторону мужчин, видимо, отчитался о произошедшем. Тот долго молчал. Потом высказался парой рубленых фраз, после которых охранник весьма картинно повёл плетью. «Карра и Минэ» сглотнули и медленно кивнули, бросая в её сторону злобные взгляды.

На сём инцидент посчитали исчерпанным.

Когда дроу покидали камеру, Ира внезапно для самой себя произнесла:

— Эй, начальник, постой минутку!

На звук её голоса охранник и «офицер» обернулись. Она поймала глазами взгляд старшего по званию и, глядя ему прямо в лицо, сказала:

— Спасибо за помощь, — сопроводив фразу лёгким поклоном.

Он молчал, буравя её немигающим взглядом, потом кивнул и вышел. Охранник закрыл дверь и уселся на посту, о чём-то тихо переговариваясь с напарником. Ира поняла, что с неё на сегодня довольно. Она, не глядя ни на кого, устроилась на своём половичке, скрестив ноги по-турецки, и стала бороться со стрессом извечным женским методом — набросилась на оставшиеся лепёшки. Прикончив остатки еды и запив их глотком воды, Ира уставилась в одну точку. Ну вот. Допрыгалась. Да, напряжение сбросила, но к чему это привело? Конечно то, что столкновение с соседями по камере закончилось без тяжких телесных повреждений, не может не радовать. Могло быть хуже. Намного. С другой стороны, рассчитывать на установление хоть каких-то отношений теперь не приходится. Может, она сгущает краски, но шестое чувство подсказывало, что где-то совершила фатальную ошибку и искать «друзей» среди обитателей этой камеры — идея, заранее обречённая на провал. А может, это обычный пессимизм? Попасть домой. Задача, своей масштабностью могущая закрыть солнце. КАК? Отбросим условности. Чтобы попасть домой, нужно выйти из этой тюряги. Вокруг незнакомый мир, в котором надо как-то прожить до того, как заветная дверь, космодром с кораблём или портал в иное измерение будут найдены. Бежать абы как, не подготовившись, не имея информации… дурой Ира не была. Выйти из этой камеры… Если б иметь возможность взаимодействовать с окружением, хотя бы стало понятно, за что она тут. И как надолго. Незнание языка — этот барьер пока непреодолим. И вот сейчас она собственными руками отодвинула решение этой проблемы на неизвестный срок. Кто знает, может, те же «Карра и Минэ» отнеслись бы спокойнее к её желанию понять их речь, если бы она не порола горячку, а попыталась разобраться, что их так разозлило. Ну, кроме того, что она не жмётся в углу при виде их немытых рож. Эти двое в данной комнате явно для всех за «папу с мамой», пока охрана не вмешивается. И она только что настроила их против себя. Хотя, может, она ошибается и тут есть ещё те, с кем можно поговорить? Эльфийка, например. Женщины… если удастся это сделать, пока мужчин не будет рядом. Или, может, кто-то из мужчин не будет столь… Вопросы, вопросы, вопросы…

Она долго сидела так. Возможно, больше часа. Никто из присутствующих в камере за это время не попытался ей сказать ни «привет», ни «здрасьте». Это тоже говорило о многом. Кто-то, подобно ей, жевал лепёшки. Ира обратила внимание, что сумка, аналогичная той, что дал ей «офицер», была у каждого в камере. Кто-то развалился на своём половике. Судя по всему, у каждого тут было «своё место». В дальнем углу один из мужчин тискал и лапал женщину, которая прильнула к нему всем телом, явно не смущаясь того, что вокруг столько народа. Ира предпочла туда не смотреть. Постепенно в камере становилось всё темней. Освещения тут не было, ни одной свечки или лампочки, а за окнами неумолимо наступал вечер. Когда свет почти иссяк, снова зазвенели ключи в замке. Вошли четверо охранников. Двое пришли совсем недавно, принеся с собой какие-то вещи непонятного назначения в руках. Два охранника встали возле двери, а двое других стали разжигать печки. Они подходили к каждой, открывали маленькие дверцы, щёточкой один из них выгребал небольшую горсточку золы. Потом он доставал из холщового мешочка маленький комочек размером с грецкий орех и клал его внутрь. У второго в руках было два предмета, которые Ира окрестила «кремнем» и «кресалом» — средствами для розжига огня по принципу огнива. Роль трута играл тот самый комочек. Ему хватало малюсенькой искры, чтобы загореться. Распалив огонь, дверцу закрывали и переходили к следующей печке. А где же дрова? Или этот комок единственное, чем тут греют помещения? Если так, то плохи дела. Однако, вопреки ожиданиям, воздух в камере грелся с каждой минутой, а маленькие комки непонятного вещества и не думали прогорать. Местное топливо?

Закончив эту работу, охрана вышла. Двое «кнутоносцев», те, что охраняли их ранее, подошли к посту, сделали себе какого-то напитка из порошка, стоявшего на полке. Выпили и, устроившись на лавке, моментально уснули. Стражу приняли вновь пришедшие. Огоньки в печках горели бойко и задорно, хотя вокруг ничего весёлого не было. Ира долго глядела на огонь, даже подползла к одной из печек поближе. Это было трудно — жар от них исходил достаточный. Мысли вертелись об одном и том же по десятому кругу, а решения всё не было. В итоге, как ни прискорбно, приходилось признать, что без новой информации о странном мире с эльфами и дроу с возвращением домой придётся подождать. Она опять вернулась на коврик, легла, подтянув коленки к подбородку, и закусила рукав рубахи. Вот она. Граница хладнокровия. Пересечена, и пути назад нет. Слёзы полились рекой, собственный вой и стоны она глушила рубахой.

Мама… Папа… братик…

Когда проснулась утром, остальных заключённых в камере уже не было. Ира совершенно не помнила, когда провалилась в сон. Он был глубоким, тёмным, на грани кошмара, и не давал выбраться из своих объятий. Пребывая в этом беспокойном сне, она пропустила тот момент, когда заключённые ушли. Рядом с ней лежала одна лепёшка поверх сумки и фляга. Очередная порция еды и питья. Вчерашних охранников не было — ни тех, что были, когда она проснулась, ни тех, что сменили их на ночную смену. На посту сидели двое новых дроу.

Она не стала подниматься с постели и какое-то время лежала. На свежую голову мысли закрутились с новой силой. Прежде всего, она не понимала сама себя. Какая муха её укусила вчера? Полезть в драку с бугаём, больше неё в три раза… Собственное желание причинить кому-то боль было столь же незнакомым, как и вся окружающая действительность. Кто это внутреннее создание с такими тёмными и жестокими желаниями? Ира не узнавала сама себя, и ей было не очень комфортно. Если не сможет и дальше контролировать поступки и будет поддаваться эмоциям, то кто знает, когда вообще сможет отсюда выйти.

Ира перебирала в голове события вчерашнего дня, стараясь оценить их по-новому и найти хоть какие-то полезные зацепки.

Неожиданный и прекрасный в своей первозданной прелести мир. Несмотря на все события, воспоминание о прекрасном лесе грело ей душу. На Земле такого не встретишь. Особенно этот чистый как слеза воздух вокруг. Земля… Её всё ещё беспокоил вопрос и о характере местности, в которую она попала. «Другая планета» или «иная реальность»? Так или иначе, способ перемещения «оттуда сюда» не предполагал какого-либо транспорта и специального оборудования. Она переместилась «как была», со стула в комнате в незнакомый лес. Поэтому в качестве дороги домой вряд ли необходимо искать космодром с ракетой. Скорее всего, нужно что-то типа портала. Дырки а-ля кроличья нора из сказки про Алису. После живых эльфов и дроу она была на грани веры в магию. А может, не стоит так разгоняться в своих фантазиях? Ну да, ну эльфы. Но это не значит, что тут на каждом шагу волшебники с фаерболами и Мерлины с молниями на кончиках пальцев. Скорее всего, правильнее будет считать местных жителей разновидностью инопланетян. Просто гуманоиды нестандартного вида, пусть даже и с ушами. «В общем, пока не доказано обратное, магию рассматривать серьёзно не будем. Но вот версию с «норой» оставим как рабочую».

Пленение. Вопрос: за что? За те минуты, что она успела провести в лесу, вроде ничего страшного совершить не успела. Вообще не двигалась с места. Деревьев не портила, газоны не топтала, цветочки не рвала. Если тут есть Гринпис, то даже ему придраться не к чему. Значит, её поймали за то, что она или «кто» или «где». «Кто» — человек. Версия весьма вероятная, учитывая состав тюремной камеры. В эту картину не вписывалась только эльфийка, но… Ей почему-то казалось, что, несмотря на общие черты, дроу и эльфы — абсолютно разные народы, слишком уж очевидно внешнее отличие. Значит эльфка может находиться здесь по той же причине, что и люди. Она не дроу. То есть не такая, как здешние тюремщики. «Где» — тот-самый-лес. Что если это какое-то заповедное владение или чья-то военная база? Или просто неприкосновенная территория? Как бы то ни было, оба варианта казались ей правдоподобными и могли дополнять один другой. Человек, забрёдший туда, куда его не звали. Если дело в «где», то самые необходимые шаги на пути к свободе, а значит и домой — изучить язык и объяснить местным, что «не виноватый я, я не пришёл, меня пришли!» Возможно, если удастся рассказать, что у неё не было намерений пересекать незримую черту чьих-то владений или секретных мест, то её отпустят. А вот с «кто» она ничего поделать не могла. Серый макияж, конечно, вариант, но вот уши новые себе не вырастишь. Как быть, если её посадили за «национальность»? Пока решения этой задачки у неё не было даже на уровне бредовых идей.

Соседи по камере. Вспоминать не хотелось, но надо. Всего пятнадцать. Четырнадцать людей, одна эльфийка. Восемь мужчин, шесть женщин. Ни одного отзывчивого либо все слишком осторожные. Этот вывод она сделала из того, что вчера никто не попытался с ней познакомиться после конфликта с тем бандюгой. Либо… Она правильно оценила «Карру и Минэ», и это действительно местные паханы. За что бы ни посадили всех остальных, но эти двое имели вид настоящих бандитов с большой дороги. Если так, то они могут контролировать контакты своей «стаи», и никто не подошёл к ней из боязни прогневать их после стычки. Налаживать отношения с этими двумя казалось Ире преждевременным. Остальные шестеро мужчин или подчиняются вожакам, или бесчувственные или осторожные и не готовы вступить в контакт, пока не оценят её окончательно. Наверное, правильнее будет присмотреться к ним и постепенно понять, что каждый из себя представляет. Женщины. Забитые, исполняющие прихоти мужчин. Удастся ли поговорить с кем-то из них? Хотя ей казалось, что пользы от этого будет мало. Эльфийка. Самое загадочное существо. «Инопланетянка». Тоже вчера никак не проявила желания пообщаться. Слишком гордый вид для той, что подчиняется местным «главарям». И слишком обособленный. Значит, у неё какие-то свои мысли насчёт появления новенькой в камере. Знать бы какие.

Начать с наблюдений и понять, кто есть кто и что здесь творится. Куда исчезают сокамерники? Вчера их откуда-то привели, а сегодня опять забрали. Может, это не просто тюрьма, а исправительная колония? Нет, пока судить рано. Может, их на общий завтрак потащили или прогулку. Сколько времени они будут отсутствовать?

Бурчащий живот прервал её размышления. И кое-что другое. Да уж. Первая потребность после сна. В этой длинной камере ничто не говорило о наличии санитарного угла, потому единственное, что оставалось, это привлечь к её проблеме охрану. Она поднялась и, подойдя к решётке, погремела амбарным замком. Охранники подняли спокойные глаза.

— Ребята, мне в туалет надо… — проговорила она, краснея как рак, притоптывая ногами, пытаясь показать, что именно ей нужно.

Поняли моментально, зазвенели ключи. Один из охранников выпустил её из камеры и кивком головы приказал следовать за собой. Он явно не сомневался, что она послушно выполнит приказ. Да ей бы и в голову не пришло ему перечить — плётка на его плече вызывала у неё ледяной ком в животе.

Они сделали два поворота, и он пропустил её в маленькую комнатушку. Обычный туалет типа «удобства на дачном дворе» с земляным полом, едва прикрытым несколькими досками. Раздеваться было непривычно — сильно мешали кандалы и цепь, но как-то справилась, подавив очередной всплеск эмоций, вызванный теперь уже внутренним стыдом и беспомощностью. Быстро закончив свои дела, она вышла, и её вернули в камеру. Поела, на сей раз дав себе слово экономить лепёшку, хотя намерений заморить её голодом у местных вроде бы не было. Но чёрт их знает, скольких разовое здесь питание.

Делать было особенно нечего, и она вернулась к обдумыванию. О семье старалась не вспоминать, хотя мысли нет-нет, да возвращались к ним. Жевала губы, чтобы не разреветься.

Так прошёл целый день.

Пару-тройку раз её водили по нужде, два раза дали воду, когда просила пить. Еду выдали лишь однажды. Ещё одна лепёшка. Видимо, весь дневной рацион. Негусто. Лепёшки уже казались более вкусными, чем вчера, хотя это было вызвано тем, что голод на сто процентов они не утоляли.

Вечером привели других заключённых. Запах свежего пота резанул по носу. Не, это явно не прогулка. Они что-то делали. Интересно что? Лес валили? Пахали? Работали в шахтах? И почему её не отправили вместе с ними?

Едва войдя, все разбрелись по своим углам и половикам. И опять никто не подошёл, не заговорил. Себя она пока не считала способной сделать первый шаг. Вчерашняя парочка снова уединилась в углу, обжимаясь. «Карра и Минэ» делали вид, что её тут нет.

Пришёл «молодой офицер» и о чём-то переговорил с охранниками. Сменилась стража. Как и вчера, зажгли печки, и, выпив странного «напитка из порошка», стражники уснули. Странный ритуал, повторяющийся уже второй день. Может, это тоже снотворное? Типа того, которым её напоили при поимке. Эта мысль жёстко засела у неё в голове. Снотворное… Это может быть средством побега, если это, конечно, оно. Прямо сейчас это знание бесполезно. Но кто знает… Она сделала себе зарубку в голове, чтобы понаблюдать за охраной и понять, как готовят эту смесь. Особенно уточнить дозу порошка.

Ночные тени наводили её на пугающие мысли. Как и вчера, она заснула с рубахой в зубах. Чем глубже становилась ночь, тем печальнее ей делалось. Рациональные мысли в голове задерживаться не хотели. В конце концов, повторилась вчерашняя история. Заснула в слезах, не сумев отследить момент, когда удушливый рёв в тряпку перешёл в сон.

— Ты слышал, что сказал старший?

— О чём ты?

— Сменщики говорили, приказал отправить новую рабыню завтра на работы.

— Он же хотел послезавтра.

— Передумал. Сегодня она не проявила буйства, была послушна. Явно понимает, что от неё хотят, хоть и ни слова не говорит по-нашему. Остальные рабы ничего нового не могут ей объяснить, поэтому осваиваться придётся на месте. Конечно, трудно будет с ней общаться, но он приказал отправить её на самую грубую работу — рыхление породы. Там и объяснять-то ничего не надо.

— Да уж. Кстати, говорят, в этом году закат осени будет ранний.

Второго охранника передернуло.

— Значит надо поторопиться с заготовкой горючего. Понятно, почему старший спешит.

— Пусть Божественные Сёстры помогут нам пережить эту зиму… — мужчина молитвенно сложил руки.

Его напарник с самым серьёзным и обеспокоенным видом повторил этот жест:

— Да прибудет с нами их милость. Боюсь, что наших трудов уже становится слишком мало для выживания. Ещё пару таких ранних зим…

— Не надо, как друга прошу…

— Хорошо…

Утром её разбудили, аккуратно потрясая за плечо. Она раскрыла глаза и уставилась на незнакомую молодую девушку. Судя по виду, та была её ровесницей. Ира удивлённо привстала и огляделась по сторонам. В камере никто не спал. Девушка, которая непонятно как очутилась в этой клетке, была невысокого роста, с волнистыми волосами до лопаток. Худая, как и многие тут, мозолистые руки, очень доброе, подёрнутое печалью лицо. Её взгляд был столь нежен и настолько не вписывался в окружающую обстановку, что щемило сердце и невольно хотелось улыбнуться. На руках браслеты от цепей, но самих цепей не было. Кроме того, в отличие от всех прочих узников, она была вымыта и аккуратно причёсана. Девушка держала в руках тряпичный свёрток, на коленках у неё лежала фляга, на плече висела сумка, такая же, как и у всех.

Ира резко поднялась, но девушка положила ей руку на плечо в успокаивающем жесте и что-то ласково произнесла. Потом показала на себя и сказала:

— Маяти.

Ира машинально повторила это имя, и девушка едва-едва улыбнулась. Новое знакомство так взбудоражило, что она даже не подумала назвать себя в ответ. Девушка не обратила на это внимания и протянула ей свёрток. Внутри оказалось целых пять лепёшек. Она указала на Ирину сумку и объяснила жестами, что их нужно сложить туда.

За окном раздался звук гонга. Маяти протянула ей руку и помогла подняться. Ира в очередной раз оглянулась по сторонам и обратила внимание, что на её новую знакомую вся камера смотрит неприязненно. Даже эльфийка в этот раз не осталась в стороне, откровенно кривила лицо, глядя на девушку. Хм… кто не с ними, тот за нас, так ведь? Если не сложилось общение с сокамерниками, то может, удастся наладить отношения с этой девушкой? Первая соломинка ещё не плот, но…

В этот момент подошли охранники и открыли дверь. Заключённые встали со своих мест и выстроились в очередь. Маяти взяла её за руку, и они встали в конец очереди, сразу за другими женщинами. Охрана выпустила их и повела по коридорам. Сначала всех сводили в туалет, а потом вывели на улицу. Ира жадно подставила лицо одной из местных звёзд. Было утро, и двух других «Солнц» пока не наблюдалось. Она жадно осматривалась по сторонам, стараясь увидеть и запомнить всю обстановку снаружи.

Длинное здание, служившее им клеткой, стояло в низине, окружённое с трёх сторон стеной. В одной из стен были огромные ворота с не менее огромным запирающим механизмом. На страже стояло четыре караульных со странным оружием в руках. Это было нечто среднее между гарпуном и арбалетом. Или, правильнее сказать, арбалетом, заряженным гарпуном. Если что и могло нагнать больше страху, чем плётки охранников, — так эти штуки. Ещё некоторое количество стражников стояло на стенах. Сквозь окно этого не было видно, но стены имели поверху площадки с ограждением, на которых стоял патруль дроу. Их было ровно столько, чтобы просматривать каждый уголок территории. Четвёртую часть стены не было видно, потому что её загораживал большой холм.

Выведя их на улицу, охранники остановились. Люди потягивались, щурились от дневного света. Маяти потянула Иру за рукав, указав на огромную бочку с водой. Потом сделала жест, будто умывается. Ира, обеспокоенно поглядывая на охранников, подошла к бочке и опустила в воду пальцы. И моментально выдернула их наружу. Вода была ледяная! Пробирало аж до костей, пальцы почти не слушались. Однако оставаться совсем грязной не хотелось и пришлось сделать над собой усилие. Морщась от боли в руках, она набирала воду пригоршнями и резко опускала в неё лицо, чтобы не передумать по дороге. Щёки щипало, кожа готова была натянуться до предела, лишь бы спрятаться от этой холодрыги. Последнюю пригоршню воды Ира мученически продержала в руках, пока она не согрелась до приемлемой температуры, и прополоскала рот. Зубы всё равно заныли, но хотя бы не было этого отвратного привкуса во рту. Интересно, почему вода такая холодная, хотя бочка стоит на улице? Вроде снаружи обычное летнее утро и ветра нет. Она заглянула в бочку и увидела, что у неё нет дна, и она является по сути просто колодцем. Видимо, где-то под землёй есть труба или что-то, что наполняет бочку до краёв. Возможно, какой-то механизм. Или просто исток родника находится на одном уровне с бочкой, как в сообщающихся сосудах. Она облизнулась. Ну да, та же самая вода, которую она пила из фляги. Чистая родниковая вода. Больше никто из заключённых не проявил желания воспользоваться колодцем и умыться. Ира аккуратно выплела из волос резиночку и попыталась привести в порядок волосы. Расчёски не было, и она аккуратно расплела их пальцами, завязав обратно в хвост. За это время охрана вообще никак не отреагировала на её действия, даже остальные пленники разбрелись по поляне, и никто их не останавливал. Однако это продолжалось недолго, вскоре их окликнули и велели двигаться. Маяти потянула Иру за собой. Процессия поднималась на холм. Когда они достигли вершины…

Четвёртой стены не было. Вместо неё у подножия холма лежало болото без конца и края, а также узенький деревянный настил, только с одной стороны огороженный перилами, идущий в глубь него. Ира сглотнула. И стены не надо — природа сама обо всём позаботилась. Их повели по настилу. Она старательно смотрела под ноги. Не нужно было объяснять, что один неверный шаг, и тебя засосёт в трясину.

Путь через топь продолжался примерно минут двадцать. Ира смогла в какой-то момент взять себя в руки и осмотреться по сторонам. Странные деревья, растущие хоть и редко, но прямо из болота. По одному из них бегал странный пушистый зверь, отдалённо напоминающий белку. Воздух был влажен и неприятен, удушлив. Вскоре она увидела холм. В него упирался деревянный настил — видимо, это был конец их пути. Они сошли на твёрдую почву и снова стали подниматься. А там её глазам предстало селение.

На вершине холма начиналась небольшая равнинная зона, которой не было видно с подножия. На ней были построены одноэтажные домики, только в центре стояли четыре здания, отличающиеся от остальных: трёхэтажный большой дом, два длинных одноэтажных здания и одно двухэтажное. Ни заборов, ни ограждений. Народу не было видно, кое-где попадались вооружённые дроу, пару раз Ира увидела женщин в той же форме, что и охранники. Два старика занимались ремонтом домов — один красил стену краской ржаво-кирпичного цвета, другой чинил завалившийся столб от крыльца. Несколько женщин на улице стирали бельё. Огромные горы белья. Ира слегка залипла, наблюдая за ними. Ни одна фэнтези-книжка или сказка не опишет этой картины. Эльфы… дроу… Эти слова моментально взрываются в фантазии прекрасными картинами величественных Леди, одетых в длинные платья со шлейфами и рукавами до пола, и не менее величественных Кавалеров в шуршащих шёлке и парче. А вот представьте себе женщину-дроу с обветренным лицом, закатанными рукавами, шерстяным платком, повязанным на голове, стирающую чьи-то портки в корыте. Шаблонное «сказочное» представление сыпалось крошкой, пока они шли по селению.

Её поразила тяжёлая атмосфера этого места. Ни одного улыбающегося лица. Да что улыбающегося — было ощущение, что на лицах застыло одно и то же каменное выражение. При этом жители вежливо здоровались друг с другом, не пропускали ни одного встречного. Дроу в камзолах охраны отдавали друг другу честь, хлопая ладонью в левое плечо, жители приветствовали друг друга короткими фразами и кивками головы. Охранники, ведущие их, тоже отвечали на приветствия, а старикам уважительно кланялись. Многие дроу задерживали на ней свой взгляд. Любопытство можно было разве что кожей прочувствовать, потому что их лица ничего не выражали. Однако что бы о ней ни думали, этого было недостаточно, чтобы надолго оторваться от работы.

Как же тихо. Нет детишек, играющих на улице, да и народу-то раз-два и обчёлся. Они прошли всё селение насквозь, но больше толком никого не встретили. Потом начался ещё один спуск вниз. Ещё один переход, на сей раз по крепкому деревянному мосту. Странная холмистая местность, окружённая со всех сторон болотом. Ещё один подъём. Наверху этого холма их ждал такой же двухметровый забор, какой окружал их тюрьму. Они подошли вплотную к закрытым воротам, и один из охранников что-то прокричал. Раздались лязг и грохот, и створки медленно открылись.

Зашли.

В глазах зарябило от количества народа. Да тут явно всё селение! В основном мужчины, хотя попадались и женщины. Худые, измождённые, у некоторых явно больной вид. Дети. Множество детишек и подростков дроу. Ира умилилась бы очарованию, большим глазкам и плавности движений, если бы их поведение хоть отдалённо напоминало детское. Ей стало не по себе от их суровых взглядов. Дети так себя не ведут! Они были спокойны, никто не резвился, не болтал. Худые тельца, кожа да кости, как принято говорить у нас. Лица… таких у детей не бывает. Будто взрослые, успевшие навидаться на своём веку. Среди дроу она приметила одного человека без каких-либо признаков кандалов или цепей. Молодой мужчина, лет двадцати трёх — двадцати пяти на вид, со странного цвета густой серой шевелюрой — не поймёшь, то ли цвет такой, то ли брюнет, местами рано поседевший. Хм… значит, люди здесь тоже есть! Свободные люди! Эта мысль обрадовала, хотя она пока не знала, как это может ей помочь. Без знания языка поговорить с парнем не удастся, но само его существование было поводом для надежды. Кстати, парень выделялся из толпы не только видом и поведением свободного человека, но и широченной белозубой улыбкой во весь рот. Он спокойно общался с дроу, которые отвечали ему, не меняя выражения своего лица, но его это не смущало, и он продолжал улыбаться.

Раздался гонг. Вся толпа пришла в движение, выстраиваясь в очередь. Когда все немного разошлись, Ира увидела большую повозку, возле которой стояли охранники и ещё один дроу без формы. Последний был мужчиной явно среднего, если не старше, возраста, с руками, способными согнуть в бублик кочергу. Он был одет в одни только суконные штаны, и мышцы грудной клетки, ничем не прикрытые, не оставляли сомнения в силе этого создания. Обветренное открытое лицо производило приятное впечатление, несмотря на застывшее выражение. Если бы описывать его одним словом, то на ум пришло бы слово «трудяга».

Он откинул заднюю стенку телеги и в два движения снял огромный кусок грубого полотна, лежащий сверху. Внутри оказались инструменты. Тут были кирки, долота, молотки всех размеров, ящик с какими-то мелкими тесаками и несколько пустых, холщовые мешки, лопаты… много всего. Началась раздача. Каждому, кто подходил к телеге, Трудяга выдавал какой-то инструмент. Когда подошла её очередь, стоявшая рядом Маяти сказала дроу пару слов, и тот выдал Ире кирку. Она машинально закинула её на плечо. Девушке же досталось несколько ящиков разных размеров и кипа холщовых мешочков. Когда раздача закончилась, вся толпа двинулась в одном направлении. Иру поразило, что даже детишки несли инструменты, некоторые по весу и размеру были больше её собственной кирки. Снова спуск с холма, узенький перешеек между двумя кусками суши, окружёнными болотистой жижей.

Последний холм. Утёс. Он весь изрыт, внутри него были глубокие ямы-пещеры, сам холм нависал над болотами. Кое-где наверху стояли ограждения, но не везде. «И как это сооружение не развалилось?» Каменистая почва казалась изрытой насквозь, какими силами этот холм не расползался под ногами, одному богу ведомо. Все дроу, парнишка-человек, мужчины, женщины, дети стали расходиться по разным частям утёса. Подошли несколько охранников и, разделив заключённых на группы, развели их в разные стороны. Один из «кнутоносцев» подошёл к Маяти и Ире. Он коротко указал в сторону одной из пещер. Маяти кивнула и аккуратно потянула Иру за собой.

В пещере было сыро. Деревянные балки, удерживающие породу от осыпания, не внушали доверия. Влажный воздух с болота явно не шёл на пользу дереву, кое-где явно виднелись следы гнили. Пещера освещалась несколькими масляными лампами, чад от которых делал воздух ещё более тяжёлым. Здесь уже находились несколько дроу, среди них пара подростков, и другие работники ещё продолжали приходить. Все сразу включались в работу. Тяжёлый звон кирок о каменную породу бил по ушам. Её сердце сжалось, когда она увидела, как худые руки двух юношей, на вид лет пятнадцати, боролись с неподатливым камнем. Её оставили у одной из стен, и Маяти жестом показала на кирку и камень. Значит, вот какая работа ей предстоит. Новая знакомая куда-то ушла, едва пристроила её. Что ж… для начала не будем гневить начальство. Ира подняла кирку и резким замахом отправила её в породу. Удар отозвался в руках аж до плеч. Ей потребовалось сделать два-три десятка замахов, приноравливаясь к инструменту, чтобы понять, как им работать и самой не развалиться на части. Краем глаза она поглядывала на трудящихся рядом дроу, стараясь повторять их движения. Интересно, в чём смысл этих работ? Просто рыть пещеры? Или они что-то ищут? Примерно через полчаса появился тот самый парень с серыми волосами. Он привёз с собой тачку с лопатой и стал сгребать ту породу, которую они успели расколоть. Собранный камень и землю он отвозил и сваливал возле входа в пещеру. Что со всем этим делали дальше, с её ракурса видно не было. По всему телу тёк пот, дышалось тяжело. После сидячего образа жизни этот труд был феноменальным испытанием для организма, но она работала. Во-первых, потому что ещё помнила о плётках и гарпунах, а во-вторых, ею двигало что-то типа стыда. Рядом со вкалывающими в полную силу детьми её ленивые неразвитые руки казались чем-то ужасным.

За работой хорошо думалось. Раз за разом она прокручивала в голове события последних дней. Теперь хотя бы стало понятно, для чего тут она и прочие заключённые. Интересно, а за какие все-таки заслуги тут приговаривают к таким работам?.. Если подумать, то… в голове щёлкнуло. Приговор. Суд. Присяжные. Вряд ли она проспала такое масштабное действо, требующее обвинений и защиты. Её не судили. Конечно, может, в этом странном мире иные порядки и законы, но вот процесса над собственными грехами, какими бы они ни были, не было. А значит… её просто отправили на работы как… пленницу. Слово, которое моментально пришло на ум, произносить не хотелось даже мысленно. Это не тюрьма. И не исправительная колония. Это… рабство. Здешние хозяева никого не судят. Они просто отлавливают тех, кто не относится к их народу, делая из них пленников для своих нужд! Она не заключённая. Рабыня. По позвоночнику проползла холодная змейка. Если её догадка верна, то выйти отсюда путём «объяснений с руководством» не получится. Верить собственным размышлениям не хотелось, но раз за разом она приходила к выводу, что как бы это ни называлось здесь, но подобный тип «общественных взаимоотношений» иначе как рабством не назовёшь. Нет. Может, оставить пока обе версии рабочими? Тюрьма и… то самое неприятное слово. Может, её судили заочно? В первом случае есть надежда на нахождение общего языка с местными, хотя придётся приложить усилия на самообразование. Во втором — оставался только побег, осуществить который — задача с кучей переменных. А гигантский вопрос, что делать после побега? Как быть с ним?

Кирка машинально вонзалась в породу в такт тревожным мыслям. Плечи болели, поясницу ломило, ноги шатало. Про руки лучше не вспоминать. Завтра утром тело будет похоже на конструктор, а до конца дня ещё куча времени. Каждый удар давался со всё большим и большим трудом, но она заставляла себя поднимать руки. И когда казалось, что ещё одно движение, и они сломаются, зазвонил гонг. Все сложили инструменты в кучу и начали выходить из пещеры. Она оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, последовать ли всеобщему примеру или остаться. Её сомнения разрешил один из «кнутоносцев», жестами показавший, что да, её начавшийся перерыв тоже касается. Она поблагодарила его кивком и вышла из пещеры. Маяти сидела возле кучи мешков и ящиков и старательно перебирала добытый камень и просматривала землю. Рядом с ней тем же самым занимались парочка женщин-дроу. Ира подошла и присела рядом на корточки, стараясь понять, что они делают.

Вот оно!

Маяти как раз при помощи инструментов заканчивала освобождать от наслоений грязи и камней кусочек вещества размером с крупную бусину. «Если не врут мне очи, это давешнее топливо. Во всяком случае, очень похоже». Маяти, заметив её интерес, положила «бусинку» на ладонь и дала ей рассмотреть поближе. Потом ткнула в неё пальцем и чётко произнесла:

— Порух.

— Порох? — удивленно вскинула глаза Ира. Маяти улыбнулась и покачала головой.

— ПоРУх. Пооо-Рууу-х, — повторила она по слогам.

Слава богу, значит, просто похожее название. Было бы не очень забавно, если бы эта штука до кучи ещё и взрывалась. Маяти тем временем закончила обрабатывать камень и сложила вещество в холщовый мешочек. Она встала, отряхнулась и потянула Иру в сторону, где уже начинали собираться остальные работники. Тут были все: и пленные, и жители селенья, хотя первые держались особняком. Присев кто на траву, кто на камни, кто на поваленные брёвна, коих тут было в изобилии, рабочие с аппетитом уплетали свои лепёшки, запивая ключевой водой. Она последовала их примеру, стараясь понять, сколько лепёшек они съедают за раз. Выяснилось, что одну. Что ж, не будем выделяться и последуем примеру бывалых, хотя кушать (или правильнее — жрать) хотелось безумно.

Перерыв длился примерно полчаса. Возвращаться к работе не хотелось совсем, но, к сожалению, слово «хотеть» тут неуместно. Было тепло, с болота поднимался пар, дышалось всё хуже и хуже. Вторая звезда уже появилась на небосклоне, а вот третьей пока не было видно. Интересно который час? Не то чтобы это важно, но привычка ориентироваться по времени въедается в плоть и кровь, когда живёшь так изо дня в день. Снова кирка и такая неподатливая скала. Сил не осталось ни думать, ни что-то планировать. Всё существо настроено только на одно — поднять руки в очередном замахе. Перерывы делались примерно через равные промежутки времени, во время которых можно было поесть или отлучиться по нужде. Ей пришлось повторить эту унизительную процедуру — «показать то, что мне нужно, в жестах», да ещё на глазах у всего народа, но, слава богу, это потребовалось всего один раз. «Санитарная зона» была организована у подножия холма, там стояли крытые «кабинки», внутри которых деревянные настилы с дырками были выстроены прямо над болотом. Кто бы знал, как страшно ими пользоваться. Всё время казалось, что доски не выдержат и ты упадёшь прямо в трясину. Но и альтернативы не было. В дальнейшем её никто не останавливал, если во время перерыва она отходила туда, никто не ходил за спиной, не окрикивал. Ей даже показалось странным такое отношение, если не сказать пугающим.

Как после работы под вечер Ира сумела доползти до своей камеры, она не помнила. Но вот что точно врезалось в память…

Их вернули в барак. Показалось правильным назвать это помещение именно так. После размышлений о рабстве слово «тюрьма» никак не хотело оставаться в голове. Она без сил рухнула на половик. Вернули всех пленных, кроме Маяти, которую под презрительные взгляды людей и эльфийки куда-то увела охрана. В сумке оставалась ещё одна лепёшка, но не было сил поднять даже палец. Болело всё, что могло болеть, а вместо разумных мыслей в голове хлопали в ладоши, бурлили аплодисменты и возводились памятники изобретателям восьмичасового рабочего дня, выходных, оплачиваемого отпуска и отпуска за свой счёт. Были б деньги, она не отказалась бы от одного вот-прям-сейчас. Одно радовало, что здесь, в бараке, воздух был определённо полегче, чем на болоте. Остальные сокамерники смотрели на неё с нескрываемой усмешкой и злорадством. Не все конечно, но большая часть. То ли Карра, то ли Минэ (она так и не узнала пока, кто из них кто), глядя ей в глаза, проговорил какую-то язвительную фразу.

— Угу, дорогой, я бы тоже на твоём месте, наверное, так подумала, — буркнула Ира в ответ, прекрасно сознавая, что собеседник ни черта не понял. В ответ мужчина яростно сверкнул глазами, наверняка мысленно мечтая её придушить за то, что она вообще открыла рот. Наблюдений дня было достаточно, чтобы понять, что женщины людей тут слова не пикают поперёк мужчин.

Зазвенели ключи. Краем глаза Ира скользнула по решётке и резко села. Какая бы боль в мышцах ни мучила её сейчас, всё это меркло перед открывшейся картиной. Вместо того, чтобы повесить замок на дверь и запереть клетку, охранник отворил дверцу настежь и замком просто прикрепил её к прутьям, чтобы не хлопала. Оба дроу уселись на своих скамьях, занявшись собственными делами.

Ира не сводила глаз с дверцы. В камере, казалось, никто не заметил такого поведения охраны. Мало того, один из мужчин-пленников совершенно спокойно встал и куда-то вышел, вернувшись минут через десять. Охрана даже не шевельнулась в его сторону. Что это значит? Их отпускают на свободу? Или что?

Шок от увиденного был столь велик, что она сидела, не мигая минут десять. В голове прояснилось, и секунда за секундой она начала вспоминать сегодняшний день. Всё, что видела, всё, что знала, свои размышления. Потом ещё раз и ещё. Но сколько бы раз она этого ни делала, вывод напрашивался только один. Пленные никак не реагировали на поведение охраны. Значит — это норма. Сегодня что, какой-то праздник? Чушь! Если это норма, то почему клетка была закрыта раньше? Все дни, что она была… Клетку запирали ради неё! Не верилось, но иной мысли не было. Чтобы она не попыталась бежать. Но почему они так халатно относятся к своим сторожевым обязанностям? Считают себя всесильными? Перед глазами проплыли сегодняшние пейзажи. Бесконечное болото. Гарпуны и плётки. Охрана. Патрули. Пальцы леденели. Если они могут себе позволить так поступать, то… получается… получается… Значит… И охранники, и пленные имеют одну и ту же уверенность… Она сглотнула от этой мысли.

Побег. Невозможен.

Надежда умирает последней. Замечательная истина, пока не начнешь рассматривать её в микроскоп. Она абсолютно верна, но есть несколько «но». Этот постулат проявляет себя больше всего в действии, когда человек держит в собственных руках поводки от своей судьбы. Пока ты действуешь, надежда действует вместе с тобой. Ты горишь надеждой, и твои собственные руки устраняют все препятствия с пути. Но стоит перестать действовать, и надежда уже работает совсем иначе. Начинаешь ждать чуда. Руки помощи. Что кто-то тебя спасёт, кто-то поможет, кто-то одарит. Тоже своего рода надежда, но вот срок получения желаемого отодвигается в туманные дали. А если такое ожидание становится привычкой, образом жизни, то надежда, горящая уже не Вифлеемской звездой, а маленькой лучинкой, плавно трансформируется в прекрасную мечту. Такую же осуществимую, как полёт на Марс с экскурсионной программой.

Попав в рабство, Ира потратила не один час, чтобы осознать, как же жить дальше. Дни шли один за другим. Она прекрасно осознавала свои мизерные силы, которые невозможно было противопоставить окружающей действительности. Оставалось только смириться с обстоятельствами. Оставалось. Но так не хотелось, что аж зубы скрежетали. Действий, которые можно совершить, было немного. Узнать дозу снотворного. Выучить язык. Наладить отношения хоть с кем-нибудь. Ни от одной из этих идей не хотелось отказываться, это был план-минимум, намеченный и позволяющий не съехать с катушек.

Первый пункт удалось осуществить довольно быстро, с лёту, совместив нужное с необходимым. Рабские дни сменялись ночами, полными ночных кошмаров. Её состояние было перманентным психическим срывом, иногда начинала реветь посередине рабочего дня, что не мешало ей продолжать долбить киркой породу. Работающие вместе с ней в одной пещере дроу поначалу вздрагивали от её начинающихся истерик, а потом привыкли. Тем более что никаких попыток упасть кому-нибудь на грудь и выплакаться она не предпринимала. Тоска по дому грызла изнутри, слёзы не кончались. К усталости трудового дня добавился катастрофический недосып ночью. Буквально падала с ног. Как-то вечером она приняла соломоново решение. Стерев как могла слёзы с лица и подойдя к посту охраны, она привлекла внимание одного из «кнутоносцев», постучав по их столику костяшкой пальца. Тот удивленно взглянул на неё. Тремя жестами указав на заветную банку, кружку и себя она попросила сделать напиток. Дроу некоторое время смотрел на краснющие глаза и мокрое лицо, потом посовещался с напарником и полез на полку за банкой. Полторы маленьких ложки на полкружки воды. Вот и выяснила. Напиток был горького вкуса, она выпила его в два быстрых глотка и постаралась сдержать позыв организма отправить эту дрянь обратно. Тёмное марево мелькнуло перед глазами, она почувствовала, что начала оседать, уже в полудрёме услышав обеспокоенное восклицание и почувствовав сильные руки, подхватившие тело. Очнулась рано утром, все ещё спали. Когда она со стоном попыталась сесть, то обнаружила, что на посту охраны появилось новое лицо. Это был пожилой дроу с большой сумкой. Он моментально подошёл к ней, а один из охранников, тот, что налил ей напиток, подбежал с другой стороны и помог сесть. Дроу бесцеремонно задрал ей рубаху и достал из сумки трубку. Доисторический стетоскоп. У Иры даже сил не было дёрнуться от такого бесцеремонного обращения. А потом до её всё ещё слегка затуманенного мозга дошло, что новый знакомый — местный врач. Осознав это, она расслабилась и позволила себя осмотреть. Тот послушал, пощипал за щёки, померил пульс, заглянул в глаза, пощёлкал перед лицом пальцами, покачал головой и сказал что-то охраннику, который замер после этих слов и втянул голову в шею. Видимо, врач прошёлся насчёт его мыслительных способностей. Потом он долго говорил и в итоге написал что-то на клочке грубой бумаги и передал охраннику. Ире было выдано какое-то лекарство: охранник накормил прямо с ложечки. Она снова провалилась в сон, но проснулась в итоге вовремя, бодрая и без каких-либо следов ночного происшествия. Утром, покидая барак, не забыла поблагодарить охранника, как могла, за оказанную помощь. Тот ограничился ответным кивком и долгим взглядом. Написанная доктором инструкция висела приколотая гвоздиком к стене на посту. Вечером её позвал уже новый «кнутоносец» и, глядя на бумажку, приготовил состав, куда входили четверть ложки порошка и полный стакан воды. Вспомнив вчерашнюю смесь, Ира вздрогнула, поняв, что ей скормили дозу в двенадцать раз превышающую положенную. Видимо, нормы для людей и дроу разные. Хорошо, что отделалась лёгким испугом, снотворное — это не шутки. На сей раз, не без опаски выпив предложенный стакан, она самостоятельно дошла до своего места и уснула без сновидений.

Выучить язык. Непростая задача номер два. День за днём, растопыривая уши до такого состояния, что они вот-вот должны были научиться поворачиваться в разные стороны, она старалась вычленить из окружающих звуков отдельные фразы и слова. Но они почему-то казались кашей. Слушала, слушала, слушала. Постепенно каша преобразовалась в мелодию. И вот что странно, мелодия речи дроу отличалась от мелодии языка, на котором общались люди меж собой и люди с дроу. Получается, языки разные? Или дело в голосах? Дроу, выражая свои мысли, изъяснялись певуче, глубокими звуками, идущими из самой груди. Язык людей был отрывист, паузы между словами и предложениями ощущались отчётливее. Язык, диалект или акцент?

Где б найти учителя? Сокамерники отгородились от неё стеной с первого дня. Нет, она честно пыталась. Пробовала жестами общаться с мужчинами. Они презрительно хмурились и отворачивались, делая вид, что её нет. Женщины… с ними можно было и не пробовать, при её появлении они старались забиться в угол или спрятаться за спинами у своих покровителей-мужчин. Да что ж это такое! Будто она монстр какой! Эльфка вообще держалась особняком, храня молчание, будто давшая обет монахиня. С людьми в камере она не общалась и рот открывала, только чтобы коротко ответить на реплики начальников и сторожей, если те обращались к ней с вопросом, а иногда вообще ограничивалась кивками. На попытку с ней поговорить приняла вид, который перебил по самодовольству и презрению Карру и Минэ, вместе взятых.

Кстати, Ира выяснила, кто из них кто. Бугая, с которым она подралась в первый день, звали Карра, а вот его более спокойного, но при этом не менее пугающего помощника — Минэ. Хотя Карра выделялся сильнее, она всё ещё сомневалась, что главный в их паре именно он. Спокойный взгляд Минэ, постоянно шаривший вокруг, замечавший всё и вся, добавлял ему загадочности серого кардинала. Остальные сокамерники производили не столь сильное впечатление, как эти двое, редко принимали участие в каких-то разговорах, подчиняясь решениям главарей. Напрягая уши, она старалась узнать хотя бы их имена, но они столь редко и так коротко общались, что это оказалось невозможным. Двое пожилых мужчин были постоянно погружены в свои мысли, трое молодых общались мало, а единственным развлечением дяденьки среднего возраста было уединяться со своей пассией в углу после работы. Из молодых она выделяла одного парня, который постоянно тихо шептался с одной из женщин. Эти двое, как и все прочие, подчинялись внутренним правилам барака и во всем слушались Карру с Минэ, но… не то чтобы эти двое стремились им приказывать. Какое-то скрытое уважение сквозило в их общении. Ни Карра, ни Минэ никогда не повышали на них голос, хотя в остальных случаях рявкали на всех и вся, даже на стариков. Долго присматриваясь к этой паре, Ира сделала открытие — они были братом и сестрой. Настолько похожими, что она предпочитала называть их близнецами и практически не сомневалась в собственных выводах. Но сколько бы она ни наблюдала, решению её проблемы непонимания речи это не способствовало.

Искоркой надежды была Маяти. Ира так и не поняла, какое место девушка занимает здесь. Вроде рабыня. С браслетами, хоть и без цепей. Однако отношение к ней рабовладельцев было особенным. Ухоженная, могла улыбаться доброй и светлой улыбкой. Если оказывалась рядом, то становилась плечом, на которое хотелось опереться, не задумываясь. После первого дня работ Маяти снова появилась в камере, на сей раз рано утром. Разбудив Иру, она жестами предложила сделать ей массаж, наверняка, не понаслышке зная, на что похоже тело после такой нагрузки, которую ему пришлось вынести. Ира, не способная пошевелить и пальцем, с благодарностью приняла эту помощь. Минут через пятнадцать она уже была в состоянии сесть самостоятельно. Боли всё равно остались, и она сквозь слёзы начала делать зарядку. Это был единственный, мучительно неприятный способ снова почувствовать себя человеком. Кто там хотел сбросить пару килограмм? В общем, утро оказалось незабываемым на ощущения: как будто из тела вытащили и прозвонили все до единой жилы. С того дня зарядка через боль стала повседневной необходимостью, а затем плавно перетекла в привычку.

Маяти заботилась не только о ней, она присматривала за работающими детьми, указывая охране на тех, кто был совсем плох и с трудом переносил работы. Помогала тому самому пожилому доктору, оставалась ночевать в камере с другими заключёнными, если кто-то заболевал и требовал присмотра. Под тяжёлыми взглядами она спокойно ложилась на свободный половик и так же безмятежно засыпала. Какой бы стержень ни поддерживал эту девушку в рабстве, он стоил того, чтобы ему завидовать. Маяти не отказывала Ире в общении, загвоздка была в том, что её почти никогда не было рядом. Охранники всегда уводили девушку после работ, и в бараках она появлялась только по «рабочей необходимости». Так что их общение так и оставалось жестово-пантомимным.

Была надежда на парня с серыми волосами, но он приходил только на работы, а работали они в разных местах. Зато она узнала, как его тут называют. Сая. Поначалу она решила, что это имя, потому что дроу обращались к нему «Эйу, Сая!» Видимо, «эйу» — это какое-то местное междометие, похожее на наше «эй!» или «эй ты!» А вот слово «сая» выделялось особняком, потому что она часто слышала его в предложениях без этого «эйу». Трудно было не ошибиться и не посчитать это именем. Однако как-то раз в селение приехало несколько гостей — люди. Мужчины. То, что они — родня парня, стало ясно и без слов — волосы явно были фамильной чертой. Они появились незадолго до начала раздачи инструментов у тележки. Последовали радостные и рёбра-трещащие объятия. Серая семейка о чём-то заговорила, активно жестикулируя и скалясь во весь рот. Подошёл «молодой офицер», и вновь прибывшие поздоровались дружными кивками. Дальше беседа пошла более спокойно. После гонга парень занялся своими делами, а его родственники куда-то ушли. В течение дня Ира ещё пару раз видела незнакомых сероволосых мужчин, но внимание её привлекли не столько они, сколько то самое обращение «эйу, сая!» И обращались так ко всем вновь прибывшим. Значит, это не имя. Пораскинув мозгами, она пришла к выводу, что это или фамилия (Эй, Сидоров!), или название племени, нации, может быть, народности. Так или иначе, слово было собирательным для всей сероволосой братии в этом селении.

«Эйу», «сая», «порух», «таллика». Четыре слова в её словарном запасе. Талликой называли местное, растущее на болоте растение. Оно было лекарственным и выдавалось всем без исключения раз в месяц, бережно береглось в отдельном внутреннем кармашке сумки. Когда Маяти в первый раз принесла и раздала в бараке всем пленным по паре листиков этой травы, Ира ничего не поняла. Но решила не спорить с девушкой, тем более что остальные рабы отнеслись к раздаче крайне серьёзно. Маяти терпеливо объяснила ей название растения, показала, где его хранят, и ушла. Впоследствии выяснилось, что трава — первое средство от жара. Одна из женщин свалилась с высокой температурой, и из припрятанных у неё в сумке листьев врач несколько дней варил чай, который прогнал болезнь. Растение было ценным, его заготовка требовала больших усилий. Как-то раз по возвращении с работ она имела возможность наблюдать за обработкой целебных листьев. Маяти была рядом, и когда Ира объяснила ей в жестах, что хочет посмотреть, чем занимается одна из дроу. Та стояла возле длинного стола, усыпанного травой, и ножиком аккуратно перебирала её. Девушка кивнула и, сказав пару слов охраннику, подвела Иру к столам. Что в очередной раз заставило задуматься о положении помощницы врача в здешней иерархии. Женщина-дроу даже не отвлеклась от своего занятия. Процесс был трудоёмким. Листья сначала толкли, потом аккуратно вырезали жилки и стебли. Сушили их в специальных рамках под прессом. Потом ещё вымачивали в каком-то составе и снова сушили. На получение очередной партии листьев как раз месяц и требовался. Дроу часто болели. Нужно быть слепым, чтобы этого не видеть. Да и люди в бараке, несмотря ни на что, нет-нет да и сваливались с простудой. Болотистый воздух никому не шёл на пользу, поэтому таллика была на вес золота. А ведь её наверняка ещё и на зиму заготовить нужно.

Мысли о запасах на зиму часто приводили Иру в уныние. Во-первых, потому что они свидетельствовали о том, что она смирилась с мыслью дожить здесь до ближайшей зимы, за что постоянно себя корила. А во-вторых, потому что каждая съеденная лепёшка ассоциировалась с этими запасами. Дроу не ели мяса, хотя небольшое количество коптили на улице. У них не было огородов, и где выращивали культуру, из которой делали муку для лепёшек, тоже было непонятно. Но так или иначе, еды было мало. Если сравнивать фигуры эльфийки и женщин-дроу, то становилось ясно, что тело первой больше приближено к понятию «здоровое». Легенды рисовали эльфов и дроу стройными. Но по жителям селения можно было изучать анатомию и строение скелета. Недоедание и даже голод были их постоянными спутниками. Так… что же будет зимой?

Почти не имея возможности осуществить свои задумки в плане взаимодействия с окружением, Ира наблюдала. Ей хотелось понять этот странный народ, на территорию которого её занесло волею судьбы. И чем больше она наблюдала, тем в больший тупик её ставило увиденное, настолько их поведение не вписывалось в рамки привычных человеческих реакций.

Дроу жили большой общиной. Нет, конечно, у них был Самый-Главный-Дядя. Не то царь, не то вождь. Ей довелось видеть его всего пару раз. В том, что он местный властитель, сомневаться не приходилось, его появление будоражило всех до единого дроу, к нему относились с глубочайшим почтением. Мрачного вида дроу, возрастом явно чуть старше среднего, с длинными черными волосами до пояса, частично прореженными сединой, высокий и статный; с глазами, в которых плескались мудрость и внутренний свет человека, полного забот о своем народе. Встретиться с ним — как столкнуться с кем-то легендарным. Дроу настолько искренне преклонялись перед ним, что это было заразно.

Порядок в общине поддерживали «офицеры». Всего три ранга, не считая простых солдат и охранников, если судить по шнуркам на плечах. Военные — в основном мужчины, хотя попадались и женщины. Правда последних не было среди офицеров, но несколько женщин-«кнутоносцев» присутствовали во время работ на Утёсе. Из знакомых «начальников» Ира знала достаточно близко только двоих — тех, что приходили в камеру в первый день. Тот, что казался постарше, как ни странно, был рангом пониже, что совсем его не смущало в присутствии более молодого начальника. Спокойный, обстоятельный, говорил всегда чётко, не повышая ни на кого голоса. Что бы ни было им сказано, его слова всегда приводили в движение всех вокруг. Его слушались беспрекословно, но Ире всегда казалось, что к нему здесь относятся скорее как к мудрому отцу, чем к старшему по званию. Трудно было научиться читать эти каменные лица, но какое-то внутреннее женское чутьё помогало ей постепенно раскручивать хитросплетения местных отношений. Этот начальник, несмотря на его профессию — присматривать за рабами, производил приятное впечатление, чего не скажешь о собственных соседях по камере.

К слову, Ира придумала обозначения для всех этих рангов и военных профессий, чтобы хоть как-то разделять их. Нижнюю ступень занимали охранники. И делились на «кнутоносцев» и «арбалетчиков». Простые солдаты. Дальше шли три офицерских ранга. Пытаясь понять, какой из них выше по должности, она к своим наблюдениям прибавила банальный расчёт. Примерно неделю потратила на то, чтобы посчитать, имеющих каких знаков в её окружении больше, а каких меньше, желательно не пересчитывая одни и те же лица по два раза — привыкнуть к внешности дроу тоже стоило усилий. Тех, что было побольше, она, недолго думая, назвала «лейтенантами», тех, кого поменьше — «капитанами». «Более старший офицер» относился к капитанам. А вот «более молодой», который в её первое утро посещал камеру, удостоился в мыслях особого гордого звания «начальник надсмотрщиков». Фактически так оно и было. Она только пару раз видела офицеров с такими же знаками различия, как у него, в числе сопровождающих местного правителя, и долго они в селении не задерживались. Куда исчезали и уезжали — чёрт его знает, но вот что на добыче поруха царём и богом был тот самый «молодой офицер», сомневаться не приходилось. Ну а над всей этой простой, как три копейки, военной структурой стоял главнокомандующий в лице Самого-Главного-Дяди.

Начальник надсмотрщиков появлялся на работах достаточно регулярно. Он интересовался всем, от количества выработки до состояния здоровья рабочих и рабов. Не надо было понимать их речь, чтобы догадаться, что он интересуется малейшими изменениями в отведённых ему владениях. Он был краток и немногословен. На долгие доклады отвечал односложно, но запоминал всё и за порядком следил строго. Подчинённые его любили и уважали, это было заметно невооружённым взглядом. Он не чурался замарать руки, если помощь требовалась кому-то из его соотечественников. Это ценили. Его выговоры тоже были коротки, но по замирающим фигурам дроу и опущенным взглядам было видно, насколько близко к сердцу принимают его слова провинившиеся. После памятной ночи со снотворным она стала свидетельницей сцены, во время которой начальник рублеными фразами отчитывал охранника, всыпавшего ей порошка сверх дозы. Их как раз вывели утром из барака, и начальник пришёл переговорить с проштрафившимся до смены утреннего караула. Несмотря на окаменевшее выражение лица, по застывшей осанке охранника было чётко ясно, что выговор даётся ему куда тяжелее, чем если это была бы публичная порка. В тот миг она пожалела мужчину, который, несмотря на оплошность, позаботился о ней, вызвал доктора, кормил с ложки. Ира подошла к ним, преодолевая страх, это было то время, когда она ещё не привыкла к мысли, что за попытку изъясниться тут не хватаются за плети.

— Начальник, он не виноват, — тихо произнесла она, прерывая разговор и вжав голову в плечи.

Они непонимающе обернулись.

— Он правда не хотел мне зла… — сказала она снова, от отчаяния, что её слов совсем не понимают, понижая голос ещё сильнее. На неё всё ещё смотрели, не отрывая глаз. Всё ещё без капли понимания. Тогда она решилась на жест, за который по-хорошему могли бы и наказать. Она, как всегда, подумала об этом опосля. Собрав свою волю в кулак, она придвинулась ближе и, встав спиной к охраннику, вытянула руку в сторону, заслоняя его от начальства. Немая сцена длилась минут десять. Она чувствовала нарастающую дырку у себя на затылке и боялась мигнуть лишний раз от пристального взгляда прямо перед собой. В итоге начальник хмыкнул, кинул взгляд на подчинённого, сказал одно слово и пошёл по своим делам. Ира быстро обернулась к охраннику. Ей даже показалось, что впервые она увидела на лице дроу хоть какую-то эмоцию. Удивление или что-то вроде того. Говорить никто ничего не стал, они просто медленно склонили головы и разошлись. Ира думала, что ей когда-нибудь всыпят за подобные поступки. А что думал дроу, было известно ему одному. Последствий для неё эта история не имела, и Ира немного поуспокоилась.

Для того чтобы привыкнуть к тому, что в рамках своего статуса рабыни у неё, как ни странно, достаточно свободы, потребовалось время. Отношение здешних хозяев к рабам настолько не вязалось с привычным, тем, что показывают в кино и описывают в книгах, что первое время она старалась не выходить за рамки и прощупывала собственный круг дозволенного микроскопическими шажками. Здесь не хватались наказывать за любую провинность, всегда предупреждали, если ты что-то делал не так, как положено. Бежать никто не пытался, видимо, все были уверены в невозможности данного шага. Поэтому единственное, что беспокоило здешних рабовладельцев, — поддержание порядка изнутри. Несмотря на собственную вынужденную немоту, она не чувствовала себя ущербной. К её жестовому языку здесь относились терпеливо, стараясь понять. Никто не ходил за тобой конвоем, это было ненужно — охраны вокруг ровно столько, чтобы держать под наблюдением каждый кусочек территории в бараке и вокруг него, а полёт арбалетного гарпуна был достаточен, чтобы пресечь её жизнь при надобности из любой точки. Не говоря уже о том, что рабов было шестнадцать, а дроу гораздо больше.

В скором времени по шажочку Ира рискнула выходить на улицу. А когда поняла, что никто её не одёргивает в этом желании, стала возвращаться в барак только на сон. Не то чтобы её прельщало любоваться на частокол, но подышать воздухом, подумать — вне стен камеры это делалось намного лучше. Она облюбовала себе большой камень, обросший густым мхом с одной стороны, чуть в стороне от барака, и часто приходила посидеть на нём. Однажды даже выбралась ночью. Это было незабываемое впечатление: едва покинув барак, она застыла как вкопанная, глядя вверх. Чистейшее чёрное небо без единого облачка, звёзды так близко друг к другу, будто кто-то рассыпал шкатулку с драгоценностями. Конечно, ни одного знакомого созвездия. И одна, две, три… двенадцать Лун! Все в разной фазе — какая месяцем, какая полная, у некоторых «не хватало» всего лишь небольших кусочков. К своему камню Ира пробиралась, пятясь спиной, не сводя глаз с неба и шаря рукой по воздуху у себя сзади. В итоге всё равно споткнулась и свалилась, но подниматься не стала, так и осталась сидеть на траве, отвесив челюсть и глядя на небосвод. Это небо с тех пор много раз снилось ей, иногда сменяя ночные кошмары, настолько сильным оказалось впечатление от увиденного. Чёрное полотно с вкраплениями звёздных вспышек чем-то напоминало ей её хозяев. Она и сама не могла объяснить — чем.

В дроу не было злости. Не было брезгливости, раздражительности, хоть какого-то проявления жестокости. Их суровость выражалась в подчинении правилам и порядку, ничего лишнего. Надо наказать — накажем. Не надо — не будем. И была в них какая-то внутренняя отзывчивость и желание идти на контакт, так что иногда Ира забывала, что они её хозяева. Это было странно. Ей подчас казалось, что внутренний мир дроу похож на консервы — все чувства сложены под замок и только и ждут, пока банку вскроют, чтобы быть использованными по назначению. При каменных лицах, поступки кричали об умении чувствовать и сопереживать не хуже эмоциональных людей. Заметить это с непривычки было почти нереально, но Ира находилась в той ситуации, когда получать информацию иначе, чем собственным зрением, было невозможно. И довольно быстро ей стали попадаться на глаза дрожащие руки, неестественно прямые осанки, чуть более резкие, чем положено, развороты, более глубокие, чем необходимо, поклоны и прочие еле заметные телесные знаки, которые были бы невидимы на человеке, но смотрелись кричащим отступом от правила у сдержанных дроу, особенно у детей. Эти секундные жесты рисовали перед ней картины взаимоотношений между здешними жителями. Нет-нет да и проскакивала мысль, что поставь она себе задачей наладить контакт не с рабами, а с хозяевами, это было бы намного проще.

Рабы, все без исключения, презирали дроу. Каждый жест, каждое слово, сказанное в их адрес, было наполнено таким едким оттенком, что становилось противно. Они не стеснялись высказывать своё отношение им в лицо или в спину. Вот только тех, судя по всему, это ничуть не колыхало. Многие не чурались плевать вслед детишкам и женщинам дроу. Последние относились к этому, как и все в этом селении — не меняя выражения лица.

О своём «имуществе» хозяева заботились как могли. Рабов регулярно кормили, лечили при первой необходимости, одежду приносили новую раз в две недели, а старую отдавали женщинам постирать и подштопать. Памятная бочка с водой была в постоянном доступе, вот только мыться в ледяной воде было мало желающих. Ире иногда казалось, что пользуется ей она одна. Это было неприятно, но она старалась не отступать от этого правила, помня, что соблюдение гигиены напрямую связано с защитой от болезней. А в незнакомой местности мало ли что можно подцепить. Обтираться целиком старалась каждый раз перед сдачей грязной одежды — всё равно стирать, и она использовала тряпки, чтобы смыть с себя двухнедельный слой каменной пыли и земли. Её чистоплотные порывы, правда, по достоинству оценили только Маяти, чьи добрые глазки лучились одобрением, и местный врач, очевидно, наслышанный о том, что «чистота — залог здоровья!»

Единственной неприятностью была утрата резинки для волос — она порвалась на третий день пребывания на работах. Теперь копна волос чуть выше талии доставляла уйму хлопот и неприятных ощущений во время добычи поруха. Иногда ей хотелось попросить кого-нибудь из охраны отрезать надоедливые патлы, но… какой-то внутренний жучок грыз изнутри. Она смотрела на сокамерниц, которые носили короткие стрижки. Отрезать волосы — стать похожей на них. Не то чтобы в этом было что-то страшное, но она вспомнила, как приговаривала мама: «Расти коса до пояса», причёсывая их в детстве, как гордился папа, когда дома кто-то делал комплименты её волосам… Нет, волосы — это как часть воспоминаний. У неё не осталось ничего, что бы служило памятью о родных, — даже одежду забрали, ещё пока она спала после поимки. Поэтому сколько бы хлопот ни доставляла причёска, Ира так и не решилась на стрижку.

Был у неё ещё один пунктик. Имя. К жизни в заточении можно привыкнуть, как и ко всему остальному. Но Ира не хотела привыкать. Она хотела помнить о том, кто она есть, что ей нужно на самом деле и какова цена того, что она откажется от своего прошлого. Она хотела постоянно помнить о том, что рабыня — не её судьба и не её призвание. Это лишь эпизод в жизни. В жизни свободной женщины по имени Ирина. Когда Маяти назвала себя, она смутилась и забыла ей ответить, но теперь сознательно решила не говорить никому своего имени. Она назовёт его тогда, когда с неё снимут цепь. Она не рабыня Ирина. Ирой зовут свободную женщину. Но, к слову сказать, никто и не стремился его особо узнавать. И может, это было к лучшему, поскольку идти наперекор начальству, если её спросят напрямую, не хотелось.

Перед внутренней совестью Иры потихоньку начинал вставать вопрос о выборе линии поведения. С кем идти на контакт? С теми, кто постоянно под рукой, — с сокамерниками или с теми, от кого зависит твоя судьба — с хозяевами? Наладить отношения с заключёнными можно попытаться, если наступить себе на горло и принять правила стаи. Срезать волосы, начать презирать дроу, показать всем своим поведением, что ты своя, и подластиться к главарям — может, простят и примут «в свой круг». Здешняя стая была слишком спаянна, чтобы пытаться достучаться до кого-то отдельно, без разрешения Карры и Минэ тут ничего не делалось. Эльфийка вообще не проявляла желания с кем-либо общаться. Но вот при воспоминании об отношении хозяев, их поведении, о спокойствии, терпимости, детях, особенно детях… у Иры не поднималась рука принять подобное решение. Ведь если её план удастся, ей придётся поступать так же, как сокамерники. А она не могла. После увиденного — не способна. Её хозяева могли быть рабовладельцами, но казались более человечными, чем окружающие люди. В итоге она отказалась от первой идеи, а как осуществить вторую, пока не видела возможности. Оставалось только ждать.

Ждать. Сколько? Ох уж, эта привычка жить по часам и календарю! Она старалась чётко считать дни. Всё время боялась спутаться и ошибиться. Начала практически сразу после поимки. Здесь не было ни четвергов, ни воскресений — все дни рабочие. Об отпусках и выходных никто не слышал. Не замечала она и того, чтобы жители селения как-то выделяли какие-то дни. Они все были полны работы, не одной, так другой. Погода стояла летняя, но вот какая это часть сезона — начало, середина или конец, пока было непонятно. Да ещё б знать, в какой климатической зоне находишься и какие сезоны тут вообще есть. Может, тут вечное лето. Ира думала, что местные жители, как и любые деревенские, придерживаются не дат, а погодных явлений. Зима приходит не когда стукает 1 декабря, а когда выпадает снег. Единственное, что свято блюли дроу, — расписание. День расписан по минутам. И хотя нигде не было циферблата, но гонги, восходы, закаты и внутренние часы подсказывали Ире, что все здесь живут по чёткому графику. Две смены караула, утренняя раздача еды, гонг на выход из барака, гонг к раздаче инструментов, четыре гонга на перерывы, гонг к окончанию работ, вечерняя встреча у ворот, где родственники забирали ребятишек после трудового дня, вечерняя замена горючего в «буржуйках». Раз в две недели смена одежды, раз в три недели осмотр врача. Тик-так, тик-так. Рутина затягивала, трудно было вести внутреннюю борьбу с ней. Отсутствие разнообразия — лучший способ заработать дурные привычки и смириться с тем, с чем смиряться преступно. «Встряхнуться бы!» — каждый день думала Ира, чувствуя, что всё более и более затягивается в трясину рабской жизни. И когда на пальцах она отсчитала восемьдесят седьмой день пребывания в этой стране, мироздание услышало её призыв и тряхнуло так, что она зареклась бросать небесам необдуманные молитвы.

Пейзаж вокруг бараков и Утёса был скудным на перемены. Однако если наблюдать каждый день, то становилось ясно, что изменения присутствуют. Трава вокруг была однообразной, но первое время после поимки Ира замечала под ногами маленькие фиолетовые цветочки с шестью лепестками. Они росли небольшими кучками по кочкам. Прошло недели три, и они исчезли. Однако появились высокие стрелки какого-то растения — до колена, без цветков, но с очень острыми листьями, пару раз довелось об них порезаться. Вокруг этого растения постоянно жужжали насекомые, которые бросались на запах пота и доставляли немало хлопот рабочим. В эти недели даже самые грязнули не брезговали бочкой с водой и старательно отмывались. Потом пришло время жёлтого мха, а затем с растущих вокруг деревьев стали падать плоды размером с каштан. Дроу старательно собирали их, стараясь опередить тех самых пушистых зверьков, похожих на белку, которых Ире уже доводилось видеть раньше. Обычно эта живность показывалась редко, но в «сезон охоты на каштаны» их нарисовалось столько, что не было ни одного дерева, с которого бы не свешивался коричневый хвост с белым кончиком. Зверьки ловко выхватывали падающие плоды из трясины передними лапками ещё до того, как они успевали потонуть в болотной жиже. Дроу тоже не терялись и использовали это нашествие зверья для охоты. Ире удалось лично убедиться, насколько метки здешние солдаты. Они охотились, привязывая к тонким стрелам веревку и заряжая их в арбалет вместо гарпуна. Один выстрел, и зверёк болтается пришпиленный к дереву. Остаётся только аккуратно отодрать добычу вместе со стрелой и притянуть к себе через трясину. С тушек сдирали шкурки, мясо коптили над огнем и уносили. Запасали на чёрный день, потому что она не заметила, чтобы пополнение запасов как-то повлияло на рацион работников болот, независимо от того, пленный это был или свободный. Все до единого продолжали потреблять лепёшки, а запах копчёного мяса заставлял желудок скручиваться в спиральку.

Погода стояла тёплая, солнечная примерно три месяца. Перемены говорили о том, что смена сезонов всё-таки имеет место. Дождя не было, но вокруг достаточно влаги, чтобы не чувствовать какого-либо влияния засухи. Уровень воды в болоте за это время не уменьшился ни на миллиметр. Насколько же оно большое? Привыкшая к климату средней полосы России, Ира ожидала наступления осени. Почти три месяца лета, значит, скоро? Барак уже не казался надёжным убежищем. Примерно с неделю назад она почувствовала, как холодный воздух ночью пробежался сквозняком, щекоча пятки. И земля стала не такая тёплая, как прежде. А ведь обуви у рабов не было.

Ещё одна заметная перемена — укоротился день. Здешние звёзды, заменяющие Солнце, появлялись на небосклоне по очереди: Первая, Вторая, Третья. Некоторое время озаряли небосвод, а потом закатывались за горизонт в обратном порядке: Третья, Вторая, Первая. Утро всё также оставалось светлым, но вот вечер стал наступать раньше, время пребывания на небе Первой звезды сократилось.

С каждым днём дроу вокруг становились всё более сосредоточенными. У них словно открылось второе дыхание. Руки двигались быстрее, порода с искрами вылетала из-под кирок. Дроу, не участвовавшие в работах на добыче поруха и остававшиеся в селении, тоже выкладывались из последних сил — шили, чинили, красили… Рабочие в бараке жили по заведённым правилам, но с каждым днём Карра и Минэ становились всё мрачнее и всё чаще срывались на окружающих. С лица Маяти с каждым днём всё больше и больше убывала улыбка, даже парнишка-сая стал не таким радостным. Что было причиной? Подступающая осень? Хандра? Или, может, какие-то внешние факторы, о которых ей не дано пока знать? Поневоле станешь параноиком в такой обстановке.

Было ли всеобщее настроение связано с тем, что началось однажды? Наверное, нет, просто неприятности не приходят в одиночку.

В течение недели заболело несколько человек в бараке. Сначала женщина-близняшка, потом мужчина среднего возраста и ещё две женщины. Один за другим они сваливались с лихорадкой и сухим кашлем. У одной из женщин без остановки текли глаза, мужчина плохо спал ночью, а близняшка отказывалась есть. Чувствовали они себя ужасно и валились с ног. Врач на пару с Маяти регулярно посещал их. Готовя отвар из таллики, они старались сбить жар у больных. Это помогало, но победить болезнь насовсем не удавалось, и скоро заразилось ещё двое. Кроме того, эти же симптомы начали проявляться у дроу. На работах то тут, то там слышался кашель, даже в охране в каждой смене хоть один страдал от него. Врач стал регулярно обходить рабочих в перерывах, и во время одного из них к нему пришла женщина лет за сорок с плохо выглядевшим подростком. Она была спокойна, но когда, подойдя к врачу и почтительно поздоровавшись, она откинула волосы, прикрывающие шею парня, руки её заметно дрожали. Ира сидела недалеко, и увиденное заставило её перестать жевать лепёшку. Сыпь! Красные пятна на всей шее, за ушами… Они жутко выглядели на тёмной коже дроу. Врач молча осмотрел пациента, поднял ему волосы и что-то сказал женщине. Доктор был хмур, а женщина глядела на него немигающим взглядом. Парень нервно провёл рукой по шее. Ира не сводила с юноши глаз, осматривая его пятна. Вокруг стояла тишина, все перестали есть, глядя на больного. Маяти подошла к доктору, перемолвилась с ним несколькими словами, тот покачал головой, развёл руками, а потом сплюнул и что-то пробурчал под нос. Самое сильное проявление эмоций, виданное ею до сегодняшнего дня у дроу. Появился начальник, и они снова негромко заговорили. Парень стоял, чувствуя, как десятки глаз неотрывно смотрят на него, держался прямо, уставившись в одну точку перед собой. Он явно видел всё происходившее вокруг, но принимал это с несвойственным подростку спокойствием, не задавая вопросов. Раздавшийся откуда-то со стороны приступ очередного кашля вывел Иру из столбняка. Она не могла понять, что не так в открывшейся картине, почему не может отвести взгляда. Что её беспокоит? Как будто на грани забытого и воспоминаний трепыхалось что-то совсем знакомое. Где и когда она могла видеть нечто подобное? И вдруг: Бах! Озарение. Яркое, как взрыв фейерверка. Дом родственников и очаровательное трёхлетнее чудо, её двоюродный племянник, с такими же пятнами на теле. Которые точно так же начали появляться на шее.

«Чёрт меня побери, если это не корь!»

Ира зажевала мысль куском лепёшки. Эгоизм или нет, но она расслабилась. За себя бояться нечего — эта зараза побеждается прививкой, которую, она точно знала, ей вкололи ещё в детстве. Да и если переболел один раз, то больше не заразишься. Корь — болезнь не летальная, но очень заразная и с серьёзными осложнениями. Перечень всех она не помнила, но слепоты в этом списке достаточно, чтобы заставить отнестись к этой «болячке» внимательно.

С этой сцены во время «обеденного перерыва» начался новый виток осознания окружающей действительности. Эпидемия. Ну а как ещё назовёшь то, что происходило вокруг? Дроу и люди заболевали один за другим. Было выявлено ещё несколько пострадавших с пятнами на шее, и их число продолжало расти. Красные бляшки постепенно расползались по телам, покрывая туловище и конечности, плавно переходя из стадии сыпи в пигментные пятна. Вывод напрашивался только один — прививки тут точно никому не делали. Почему? Или не изобрели, или находились на таком отшибе, что тут не было достаточного количества медикаментов.

Впервые за всё время пребывания в этой стране Ира задумалась о том, на каком уровне развития она находится, и била себя по голове за то, что не думала об этом раньше. Оружие охраны было столь устрашающим, что у неё как-то из мыслей со страху выпало обратить внимание, что огнестрельного не было вообще. А теперь отсутствие средств защиты от банальной кори. Болезнь лечили талликой. Просто сбивали жар, предоставляя организму самому бороться и побеждать болезнь. Ни о каких иммуномодуляторах, дополнительных витаминах, противовирусных препаратах речи не шло. Мало того, всех до единого больных, как и раньше, продолжали гонять на работы, совершенно не заботясь о постельном режиме, показанном при этой болезни. Единственное, что сделали — разделили заразившихся и здоровых. Заразившиеся работали в одних пещерах, здоровые — в других. Даже охрану разделили: здоровые охраняли здоровых, больные — больных. Кроме того, всех здоровых рабов на время перевели жить в другое здание. Это был длинный одноэтажный дом в селении. Их расселили в две комнаты. Ей пришлось делить свою с эльфийкой, Каррой, одной женщиной и ещё одним мужчиной. Остальных поселили в комнате по соседству. Помещение было пустым, окно отсутствовало, на полу постелили все те же половики, которые принесли из барака, и поставили в угол переносную печку.

Это здание служило лазаретом, Ира старалась незаметно заглядывать в соседние комнатки через приоткрытые двери и видела там койки, допотопные носилки, костыли и ещё некоторые предметы, сразу выдающие свое медицинское назначение. Сейчас лазарет предпочли использовать для здоровых людей. Кто поймёт мотивы хозяев?

Теперь уже допотопность окружающих предметов не просто воспринималась сознанием как картинка, а служила лишним подтверждением уровня развития страны. Вспомнились и деревянный стетоскоп в руках доктора, и одежда с застёжками на крючках и шнуровке, без единой пуговицы, деревянные дома и стирка на руках и …да вообще всё. Теперь эти детали перевешивали чашу весов в пользу отсталости этого мира в плане технологий. Иногда Ира себя одёргивала, вспоминая, что даже в России есть дремучие места, где целые народы живут по старым обычаям, деревни, до которых ещё не добрался Интернет и прочее, но… видимо, ассоциация эльфийского народа с волшебными замками была всё ещё сильна в её сознании. Так или иначе, эти размышления первое время занимали её одиночный досуг и в какой-то мере даже развлекали. Ей нравилось находить вокруг себя очередное подтверждение версии про «средневековый мир». Прошло ещё немного времени, и эту игру сменило мрачное настроение. Каких ещё напастей можно ждать здесь? Повезло, что прививка от кори у неё есть. И ещё от десятка болезней. Но они не спасут, если подцепить одну из «болячек», которые повсеместно гуляли по планете в Средние века. Что там у нас пугало предков? Чума[1]? Холера[2]? Да что холера, если в отсутствие антибиотиков даже банальное воспаление лёгких[3] становится смертельно опасным заболеванием! Об этом частенько забывают в ситуации, когда аптека за углом да налево. Оспа[4], проказа[5] (не приведи господи!)? И ещё туча заболеваний, которые не победить, если нет специальных средств. О квалифицированном врачебном вмешательстве средневекового уровня развития Ира запретила себе размышлять, чтобы хоть изредка спать ночью без кошмаров. Кровопускания как панацея, выдирание зубов и ампутация без наркоза… «Не-не-не-не-не! Не думать!» Бочка с ледяной водой стала для неё на время идеей фикс, она драила кожу ногтями, как сумасшедшая, и отмывалась до скрипа и стучащих от холода зубов. «Гигиена прежде всего!» Иногда ловила себя на мысли, что плавно едет крышей от окружающей обстановки. Был бы собеседник, наверное, стало бы легче.

Эпидемия нарушила заведённые порядки. Как-то вечером в комнату лазарета вошли врач, начальник и три человека охраны. Начальник коротко выдал фразу, из которой Ира разобрала только знакомое слово «таллика». В ответ на реплику Карра вскочил и, сжав кулаки и повышая голос, начал возмущаться. Под конец его тирады разве что стены не дрожали. Дроу ничего ему не ответил, но пара охранников сделали шаг вперед. Карра сплюнул им под ноги, поднял свою сумку и швырнул одному из них в лицо. Тот спокойно поймал её в двух сантиметрах от носа, совершенно не обратив внимания на агрессию человека. Ира поразилась такому поведению. Да что же такое! Ещё б вторую щёку подставил, честное слово! Будь она на его месте, наверное бы не сдержалась. Почему они так себя ведут? Почему позволяют так к себе относиться, если на их стороне сила? И судя по тому, что бежать никто не пытается, силу эту рабы знают. Почему?! Непонятное и нелогичное поведение.

Тем временем охранник раскрыл сумку и вытащил из нее все до единого листа таллики, отдав врачу. Тот упаковал их в небольшую коробочку. Охранник перешёл к следующему мужчине. Тот тоже огрызнулся, правда не так буйно, как Карра, но тоже отдал свои листья, пихнув свою сумку ногой по направлению к дроу. Женщина и эльфийка молча отошли в сторону от своих сумок, так что охранники вынуждены были наклоняться за ними сами, поднимать и копаться внутри. Ира не стала дожидаться, когда её попросят. Она достала свою часть растений и отдала сама. В принципе, перераспределение ценного лекарственного средства в условиях эпидемии было разумно. Ей самой корь не грозила, трава была нужнее больным. Они не стали задерживаться, и через минуту она услышала из соседней комнаты вопли Минэ, который был так же не рад изъятию лекарства, как и его приятель. Ко всем прочим переменам, на следующий день норма еды у здоровых была уменьшена до двух с половиной лепёшек в сутки.

Люди начали роптать. За всё лето она не слышала столько разговоров рядом с собой, сколько было после окончания каждого рабочего дня в течение эпидемии. Рык Карры, переговоры мужчин и даже робкие голоса женщин, некоторые из которых она услышала впервые. Жители комнат не сидели взаперти, им теперь только на улицу выходить не позволялось, опасались заразы. Часто они собирались то в одной, то в другой комнате и говорили, говорили, говорили. Когда «гости» приходили к ним, она старалась не пропустить ни единого звука, сидя на своём половичке, но так и не узнала ничего нового для себя. Сокамерники уже некоторое время относились к ней как к пустому месту. Первое время на неё презрительно оглядывались, но со временем позабылись и стычка с Каррой, и её жалкие попытки пообщаться. Во всяком случае, она так думала. Сейчас, три месяца спустя после её появления в камере, все делали вид, что её тут нет, и не обращали внимания на лишние уши в помещении.

Полная чаша презрения со стороны людей, помимо дроу, доставалась Маяти. Люди зло косились на неё, когда она ходила в сопровождении охраны и врача, разнося лекарство. Было совершенно непонятно, что именно вызывает такое отношение, ведь девушка не жалела сил, чтобы заботиться о больных, о людях, в том числе. И об эльфийке, которая заболела и была переведена обратно в барак. Во время перерывов между работами больных сажали подальше от здоровых, но Утёс был один на всех, и Ира часто видела, как Маяти ходила с небольшим подносом и раздавала горячее питьё, подбадривая добрым словом и улыбкой ребятишек и подростков, которые смотрели на неё ясными глазами. Периодически ей помогал сая, богатырское здоровье которого явно не могла поколебать какая-то там бацилла.

Всеобщее напряжение и нервозность не могли не спровоцировать взрыва рано или поздно. И он бахнул в то время, когда эпидемия вроде бы пошла на спад. Дело было в таллике. Во время повального заболевания всех и каждого ценная трава улетала молниеносно. Заготовкой занимались все, кто был свободен. Детишки, не участвовавшие в раскопках, приносили целые вороха трав в небольших корзинках, отправляясь за ней в глубь болота с самого утра. «Как их матери только одних-то отпускают?» — думалось Ире, необъятное болото внушало ей ужас. Остававшиеся в селении старухи и свободные женщины разбирали принесённую детьми добычу. Пожилые, не способные добывать порух мужчины мастерили дополнительные сушильные рамки, но сам процесс заготовки это ускорить не могло. На вымачивание травы в растворе и сушку требовалось определённое количество времени. В итоге запасы начали иссякать. И настал тот момент, когда количество листьев стало можно пересчитать по пальцам, а новая партия ещё не была готова.

В тот вечер после работ охрана из двух «кнутоносцев» собрала всех больных в кучку на Утёсе. Их было уже не такое дикое количество, как в середине эпидемии, да и только что заразившихся она не видела уже дня три, но всё равно зрелище было печальным. Пришли врач и Маяти, последняя держала поднос с заваренным напитком. Врач ходил от одного больного к другому, слушая и проверяя температуру. Большую часть рабочих, чья болезнь достигла стадии пигментных пятен или пика сыпи, он отправлял по домам. Когда больных осталось всего шестеро, он махнул рукой охранникам, которые коротко поклонились и ушли помогать своим коллегам.

Ира не сводила взгляда с больных. Это были те, кто заболел совсем недавно, на лицах горел нездоровый румянец, сыпь у кого-то только начиналась, у кого-то отсутствовала вообще. Они стояли чуть на отшибе, и доктор жестом пригласил их присесть для более тщательного осмотра. Шесть. Две немолодых женщины и пара пожилых мужчин дроу, одна рабыня, ребёнок (не разберёшь с такого расстояния, девочка или мальчик). Поодаль стоял Минэ, задумчиво пожевывая травинку и не спуская глаз с врача. Доктор действовал медленно и методично, осматривая очаги сыпи очень внимательно. Глаза стоявшей рядом Маяти были опущены в землю, она словно не дышала. Это показалось Ире странным, и она решила подойти поддержать хоть жестом, хоть словом эту отзывчивую и заботливую девушку. В тот момент она совсем не думала, что её поступок могут как-то не так понять, ведь приказ здоровым держаться от больных подальше — касался всех. Но она так привыкла к мысли о собственной неуязвимости против кори, что приблизилась к ним без всякой задней мысли и боязни.

Она не дошла каких-то трёх десятков шагов, когда доктор отдал приказ Маяти раздать напитки. Девушка дрожащей рукой начала протягивать кружки. И вот тут Ира заметила… стаканов было пять. Четыре она протянула взрослым дроу, которые тут же выпили их большими глотками, и уже собралась передать последний ребёнку, когда Минэ угрожающе прошипел что-то на своём языке и начал приближаться к ним. Ира замерла. Она впервые видела этого раба в таком виде: глаза горят ненавистью, мышцы, нажитые долгими днями рабства, перекатываются буграми и собираются в узлы, кулаки сжаты. Это была опасность во плоти, и она приближалась. Минэ повторил свою фразу, и Маяти, подняв на него бесстрашное лицо, ответила ему. Каторжник озверел. Он в два прыжка преодолел расстояние от него до девушки и молниеносным движением выбил у неё из рук стакан, второй рукой влепив ей такую мощную пощёчину, что у той слёзы брызнули из глаз. Маяти упала, не сумев удержаться на ногах от такого удара. Первым её порывом после падения было дёрнуться за упавшим стаканом, но… Драгоценная жидкость безвозвратно впитывалась в землю.

— Ты что творишь, ублюдок недорезанный! — закричала Ира, и её голос смешался с возмущением доктора, криками попятившихся женщин и негодованием подскочивших мужчин. Но Минэ, казалось, даже не заметил этого, он надвигался на Маяти, словно собираясь продолжить начатое избиение.

И уже второй раз в Ире что-то проснулось. Когда она сцепилась с Каррой, она была на взводе из-за пленения, отстаивала свою личность и потому почти не думала, защищаясь от свалившейся на неё окружающей действительности. Сегодня же она полностью осознавала, что добровольно лезет в драку с противником, который не по зубам. У неё не было ни единого шанса выстоять против Минэ, но было внутреннее ощущение правильности. Маяти ей никто, её не назвать приятельницей, но она единственное доброе существо в этом чужом мире. Она стоит того, чтобы попытаться её защитить. Драться? Ни навыков, ни силы. Потому она просто побежала. Преодолела оставшееся расстояние и прыгнула Минэ на спину, обхватывая его за шею и впиваясь зубами в ухо. Мужчина взвыл, одним движением перехватив её за шиворот и скинув со спины, словно котёнка. Лететь было страшно, сгруппироваться не получилось, и она больно ударилась позвоночником о каменистую землю. Неловко подтянула к себе руки и ноги и, собравшись с силой, вскочила, запоздало подумав: «Слава богу, что ничего не сломала!» Поднимаясь, машинально нащупала рукой небольшую палку и попыталась ударить ею Минэ, но из этого ничего не вышло. Даже подручным оружием надо уметь пользоваться. Мужчина перехватил палку в движении и, буквально секунду потянув её по траектории полёта, резким рывком забрал из Ириных рук. Она не только осталась без оружия, но ещё и потеряла равновесие и почти свалилась ему под ноги, руки запутались в собственной цепи. Минэ не остался в долгу, больно пнув её в живот. Перехватило дыхание, она почувствовала холодные дорожки слёз, перед глазами побелело от боли. И кончилось бы это весьма печально, если бы в этот момент Минэ не схватили сзади две пары рук «кнутоносцев».

Он, словно озверев, вырывался, но сделать ничего не мог. Его повалили, спутали его собственной цепью и до кучи связали руки за спиной. Минэ смотрел на всех ненавидяще, но постепенно стихал. Не ей судить, но было в его взгляде что-то похожее на осознание собственных поступков. Был страх. Она не успела даже подумать о причинах подобной реакции, когда заметила медленно и спокойно приближающегося к ним начальника в компании двух охранников. От его взгляда к животу спустился ледяной ком.

Он молча осмотрел сцену произошедшего. Взгляд ножом прошёлся по доктору, больным, рабыне, Маяти, Ире, Минэ. Тишина стояла звенящая. Каждый нерв, как натянутая проволока, которую оборвёт первый раздавшийся звук. Сейчас Ира понимала Минэ, осознав собственные поступки. Она. Устроила. Драку. За это не будут гладить по голове. Наказание последует неминуемо, и у неё не просто не будет адвоката, даже сама не в состоянии будет свидетельствовать в свою пользу. Ира почувствовала, как рубаха прилипла к спине. Не отрываясь, следила за глазами существа, которое должно вынести приговор. Внезапно ощутила прикосновение к своему плечу и обернулась. Маяти вышла вперёд и, утерев с лица грязь и оставшуюся от слёз влагу, тихо заговорила, обращаясь к начальнику. Её спокойная речь состояла из нескольких предложений. Начальник впился глазами в доктора, который коротко кивнул. Минутная тишина, последовавшая за этим, сжимала нервы не хуже, чем испанский сапог ногу[6].

Одна фраза. И связанный и молчащий до этой секунды Минэ становится белее простынки, пытаясь вырваться из рук охраны и крича. Его тащат, он упирается. Ира видела, что среди ушедших далеко вперёд по дороге в барак рабов, на его голос, обратно на утёс, метнулся Карра, которого задержала сопровождавшая охрана, повалив и связав. Крики обоих мужчин заглушали все звуки вокруг. Кроме одного — голоса начальника, который сказал ещё одну фразу, кивнув на неё.

Ира стояла замерев. Какой приказ он отдал? Ей прямо сейчас последовать примеру Минэ и начинать бояться? Она дрожала, как листочек, впившись в него глазами, стараясь увидеть в них ответы на свои вопросы. Внезапно её руки коснулась тонкая ладошка Маяти. Она потянула её за собой. Начальник молчал, и Ира нашла в себе силы сделать пару шагов вместе с девушкой. Ничего. Робкими-робкими шажками она шла вместе с ней, боясь, что её сейчас догонят и схватят, как до этого Минэ, чьи удаляющиеся крики преследовали её. Их никто не остановил.

Девушка потихоньку вела её к настилу между утёсом и холмом, где располагалась деревня. После того как Карру скрутили, всех рабов поспешно увели, и дорога была пустая. Вопреки ожиданиям, они направлялись не в лазарет. Маяти привела её в домик на самом краю поселения и толкнула дверь. Этот дом был едва ли не самым маленьким. Одна комнатка с окошком, стол и пара лавок, шкаф, кровать, «буржуйка» для поруха, полка на стене и полное воды корыто на странном подобии табуретки. Ира зацепилась за эти предметы глазами — уже три месяца мебели не видела, если не считать стола на охранном посту да тех столов, на которых женщины разделывали таллику.

Маяти подошла к тазику и достала из-за него тряпку, которую Ира поначалу не приметила. Она смыла с себя грязь и пыль, умылась. Ира предпочла последовать её примеру. Тряпкой пользовались по очереди вместо полотенца. Даже пытаться говорить жестами не хотелось. Что с ними будет? Достанется ли ей наказание? В какой форме оно будет выражено? Ира, шаркая ногами, приблизилась к кровати и без сил повалилась на неё. И чёрт с ним, что нет ни матраса, ни тряпки. Не до них сейчас. Было страшно. Опять это жуткое чувство ожидания и неизвестности. А ведь ей казалось, что самое страшное из подобных ощущений она пережила тогда, в первый день, когда ждала своих охранников сразу после поимки. Сейчас было ещё хуже. Она ощущала, что невидимый для глаз гарпун заряжен в арбалет и только и ждёт, чтобы пробить ей сердце.

Маяти присела рядышком на кровать, гладя её по голове и не сводя глаз с потолка. Ира свернулась калачиком, пододвигаясь ближе. Хорошо, что не одна. Ей вспомнился Карра. Как он бросился на помощь своему другу. «Друг». Вряд ли она ошиблась. И правда. Кто сказал, что эти вожаки друг другу только лидер и приспешник? И Минэ — он ведь не просто так вышел из себя. С какой стороны ни посмотри, а он разозлился, что лекарство выдали только дроу, а рабыне-человеку не досталось. Ира защищала Маяти, но Минэ тоже не просто на пустом месте взбеленился. С её точки зрения лишать лекарства ребёнка было преступно. Насчёт детей у неё всегда был «пунктик». Какого бы цвета кожи и длины ушей детишки не были. Но… и мужчину понять можно. Он защищал члена своей стаи, которого лишили средства к выздоровлению. И Карра… ну не бросаются так на защиту, если людей связывают только дела. Впервые за время пребывания в рабстве она увидела в этих людях хоть одну человеческую черту. Или это фантазия, и она просто пытается разглядеть человечность там, где её нет? Вот бы хоть словом перемолвиться. Узнать про каждого окружающего человека хотя бы минимум информации. Кто они? Кем были до того, как стали рабами и скатились до такого жестокосердного состояния? Почему их и дроу связывает ненависть?

Что же будет утром…

Прохладная ладошка Маяти, коснувшаяся щёки, разбудила её. Вот тебе раз! В сон ушла, сама не заметила. Да и такого глубокого уже давно не было.

Девушка махнула рукой в сторону корыта, и Ира пошла умываться. В голове было пусто, как всегда бывает, когда чего-то ждёшь, но все мысли уже передумал, а решить проблему так и не получилось. Она зевнула и прислушалась к себе. Странно. Несмотря на глубокий сон, чувствовала себя совсем не выспавшейся. Подошла к входной двери и открыла её. Первая звезда только-только начала подниматься. Было темно. Почему же разбудили так рано? Сердце кольнул холодок дурного предчувствия. Да и Маяти ходила совсем мрачной, чего раньше никогда за ней не замечалось.

Они умылись, наскоро перекусили остатками вчерашней лепёшки, вышли из дома и тихонько пошли. Глубокие тени делали дома зрительно выше и рельефнее, чем они были. Ставни захлопнуты, шторы задёрнуты, двери заперты. И никого вокруг. Они прошли все селение, миновали последние дома. Ира судорожно схватила Маяти за руку. Впереди среди теней маячили высокие, явно рукотворные холмики с каменной верхушкой на каждом. Холмики были ухожены, кое-где стояли в деревянных стаканчиках или просто лежали свежие цветы. Ира пыталась прогнать из головы первую возникшую ассоциацию.

Кладбище.

Холодно. Они шли вдоль этого мрачного места, а когда Ира всё-таки смогла оторвать от него глаза, то увидела группу людей и дроу. Рабы, мужчины и женщины, «кнутоносцы», несколько арбалетчиков, доктор. Начальник. Карра, связанный по рукам и ногам, под охраной, не прекращающий попыток выпутаться из верёвки. Его руки в районе запястий были все синие от попыток разорвать узлы, местами виднелась кровь. Охрана не обращала внимания на его попытки освободиться, видимо, хорошо знала своё дело, когда связывала.

И… Она встала как вкопанная.

В центре поляны стояла конструкция, напоминающая виселицу, только пониже и без петли. За верхнюю балку был привязан за руки Минэ, он висел в воздухе, едва касаясь большими пальцами ног земли. Рубаха была снята, обнажая мощную грудную клетку и не менее рельефную спину. Маяти пришлось с силой потянуть Иру за руку, потому что двинуться сама она была не в состоянии. Белое полотно вместо мыслей в голове и искреннее желание развидеть увиденное обратно. Немой ком в горле, ноги движутся на автомате. Маяти подвела её к остальным рабам, но она даже этого не заметила, не сводя с мужчины широко раскрытых глаз. Минэ был белее мела, зрачки сужены до предела, с лица крупными каплями падал пот. Но он молчал. Она видела, что он прикусил губу. Карра тоже не издавал ни звука, и это обоюдное, полное внутреннего взаимного согласия друг с другом, молчание заставило её волосы зашевелиться на затылке.

Начальник сделал шаг вперёд, когда они с Маяти заняли свои места, и молча кивнул одному из «кнутоносцев». Последний обошёл Минэ сзади, но встал так, чтобы того всем было видно. Холодный пот потёк у Иры по спине, подобно змее, под звук снимаемого с плеча кнута. Словно живое существо, это страшное оружие упало к ногам охранника и под управлением ловких пальцев взвилось в воздух, оставляя за собой след из режущего слух скрипящего звука. Резкий свист и крик Минэ, огласивший окрестности и способный взорвать перепонки. Он задёргался в верёвках и, повиснув на них, на мгновенье развернулся к зрителям спиной, стараясь спрятаться от кнута. Вид его спины Ире никогда не забыть. Плётка с иглами впилась в кожу, металлические пластины прошли под неё вдоль зацепившихся иголок и под кожей раскрылись, разрезая её и создавая кровавые цветы. Щелчок, и пластины вышли из тела, оставив за собой след из крови, разодранную кожу, мясо и рисунок, который никогда не исчезнет. Плётка снова легла, как послушный зверь, к ногам хозяина.

Охранник ждал, когда стихнут стоны и крики раба.

Потом последовал второй круг раскручивания плети, и вместе с этим звуком к Ире вернулась способность дышать и чувствовать. Она не могла отвести взгляда от процесса, не в состоянии закрыть дрожащего рта и поднять руки, чтобы стереть слёзы с глаз. Краем глаза она заметила, что Карра чуть ли не ползком пытается подобраться к Минэ, окончательно разодрав руки о верёвки. Мужчина плакал, сжимая зубы. Сзади раздался неприятный звук: кого-то вырвало.

Свист. Крик. И кровавые цветы ложатся крест-накрест на спине. Тишина и снова пауза.

Нет! Это неправильно! Всё существо цивилизованного городского человека, женщины, противилось увиденной картине. Нельзя так поступать с живым существом! Просто нельзя! Она посмотрела на начальника, ожидая увидеть там равнодушие и жестокость, но увидела всё то же холодное и каменное лицо, что и всегда. Он стоял в напряжённой позе, крики Минэ явно не могли заставить его остаться спокойным. Он глубоко дышал и в какой-то момент прикрыл глаза, вздохнул ещё глубже и …кивнул. Ира в третий раз услышала звук раскручивающейся плети. Хрип Минэ донёсся до её слуха, кричать он уже не мог, сорвав голос. Начальник уже снова открыл глаза и, стоя неподвижно, словно статуя, тяжело дышал. Потом выровнял дыхание. И Ира увидела, как он прямо сейчас готовится снова прикрыть глаза и кивнуть палачу.

Она сама не поняла, как оказалась возле него и когда успела схватить его за руку. Не осознавала, как жутко выглядит её заплаканное лицо, когда он посмотрел на неё. И совершенно не знала, как и что сказать, чтобы остановить этот кошмар. Они смотрели друг другу в глаза. Ира не знала, что видит он, но зато ей было ясно, что видит она. Перед ней был Закон во плоти. Тот самый, что един для всех. От начальника исходила аура того, кто не хочет, но обязан. Она достаточно провела времени, наблюдая за дроу, чтобы сейчас увидеть за серой кожей могильную бледность, а за офицерской выправкой напряжённость человека, которому предстоит прыжок с вышки без страховки. Ледяное спокойствие, которое не было естественным, а вытекало из понятия Долг.

Его маска-лицо застыла у неё перед глазами, и она опять забыла, как дышать. Он отвернулся. Она почувствовала, как заледенели кончики пальцев, пока следила за его дыханием. Он глубоко вдохнул и… покачал головой.

Охранник аккуратно свернул плётку и повесил на плечо. Вдвоём с ещё одним «кнутоносцем» они сняли тело Минэ с балки, разрезав верёвки и положив его на подоспевшие носилки на живот. Подошёл врач. Накинув сверху на раны в чем-то вымоченную тряпку, кликнув Маяти, дал охране приказ двигаться, и Минэ унесли. К тому моменту он уже потерял сознание.

Ира стояла, наблюдая за происходящим, не способная на какую-либо реакцию, пока не почувствовала, как начальник отдирает её пальцы от своей руки. Дёрнулась, расслабила руку, и она тряпкой повисла вдоль тела. Карру развязали, когда носилки скрылись за поворотом. Он рыдал, глядя в землю. И поднял глаза только для одного — посмотреть на неё. Жажда убийства читалась неприкрыто. И винить не за что. Если бы у неё с кем-то из близких сотворили подобное, она бы тоже ненавидела того, кто прямо или косвенно был причиной. Или соучастником, которого миновала подобная участь.

Сил не осталось. Она упала коленки и впилась взглядом в какую-то кучку травы под ногами. Её не интересовали ни окружающие, ни небо надо головой, ни наступающий рассвет. Она ничего не слышала, кроме криков Минэ, которые ей услужливо подкидывала жестокая память. Ничего не видела, кроме раз за разом мелькающей в голове картины: спина с кровавыми цветами. Холод и полная неспособность взаимодействовать с окружающей средой.

Совсем не помнила, как снова оказалась в лазарете, куда всех вернули после… И то, что её поселили отдельно от остальных рабов, восприняла тоже только ближе к вечеру. День шел по заведённому порядку, как будто и не было этого ужаса перед рассветом. Гонги, еда, вода, осыпающаяся порода, влажная трава под ногами. Она не видела окружающих лиц. Все они слились в одно, раз за разом стоявшее перед внутренним взором: Минэ. Лицо, крики, кровь и спина в цветах. Краем сознания ощутила, как кто-то ведёт её после работы обратно в комнату. Только оставшись одна, осознала, что вокруг больше никого нет. Тишина, темнота, одиночество, холод. Нет даже «буржуйки» с неизменным огоньком. Это ещё одна часть наказания? Вряд ли. Скорее всего, предосторожность: Карра слишком явно показал свои намерения. Он убьёт её, если она останется вместе со всеми. Его рукам достаточно сделать одно движение, и шея хрустнет, как у цыплёнка. Хозяева не хотят терять рабочие руки, но отапливать ради одного человека целый дом не будут.

Её внутренний мир стремительно кренился и рушился. Она так и не понимала, на чьей хочет быть стороне и куда податься со своими стремлениями. Кто же здесь плохой, а кто хороший? Самое яркое впечатление — сегодняшнее утро. Ей хотелось прямо сейчас пройтись по комнатам лазарета, найти, где лежит раненый Минэ, и… что собственно? Извиниться, наверное. Да разве ж такое прощают? И тут же билась мысль: а за что извиняться? Ведь она считала себя правой, что бросилась на защиту Маяти. Жаль было обоих. Девушку, которой не пойми за какие грехи достаётся такое жестокое отношение. Из памяти не шла звонкая пощёчина, влепленная ей мужчиной, и слёзы на нежном лице. И мужчину, которого исполосовали и наградили пожизненными шрамами за то, что попытался отстоять справедливость и защитить «своего». Для дроу тоже не получилось однозначной оценки. Были бы они жестокими ублюдками, как в фильмах показывают, всё было бы понятно, и, скорее всего, решение о дальнейших действиях пришло бы намного быстрее. Но они таковыми не были. Как бы описать словами то, что увидела сегодня? Наверное, так: ни начальник, ни охранник, приводивший в исполнение приговор, не являлись ни садистами, ни мясниками. Им не доставляло удовольствие участвовать в утренней сцене. Просто выполняли свою работу. Не забыла она ни заботу паренька, который напоил её снотворным, ни внимательного ко всем доктора, ни охранников, которые всеми силами старались понять, когда она изъяснялась жестами. Это были те же дроу, что так спокойно использовали свои бесчеловечные плётки, когда предписывали правила.

Был страх. Ощущение волшебства растворилось, как утренняя дымка. Это не сказка. Это средневековый по своему уровню развития с вполне себе средневековыми законами мир, где есть рабство и бесчеловечные наказания. Смертная казнь наверняка тоже есть. И неважно, какие народы его населяют, — они не делятся на белых и чёрных. Нет «светлых», чистых, возвышенных эльфов, коварных дроу, злых, обязательно злых троллей или кого там ещё. Есть народы, где каждый личность, которая не бывает одного цвета. И даже «серый» — сказать неуместно. Нет существа, способного быть золотой серединой. В разрушенном внутреннем мирке, на руинах сказки жило осознание: неважно, чью сторону принять, идеала и быстрого решения не будет. Придётся продираться через пучину отношений, деление на «хороших» и «плохих» было изначально ошибочным.

____________________________________

Сноски:

Жизнь в рабстве шла своим чередом. После утра, которое забыть было невозможно, рутина вмешалась в сознание и заставила снова влиться в её поток. Будто и не было ничего. После телесных наказаний остались только шрамы: у Минэ на спине, у Карры — на запястьях, у Иры — на душе и в памяти. Да ещё очередная порция странных снов, где розы, облитые кровью, сменялись железной плёткой, изгибающейся в воздухе, словно танцовщица стриптиза у шеста. Жуткие воспоминания вперемешку с подсознательными образами и ассоциациями.

Врач констатировал конец эпидемии, и всех постепенно вернули жить на прежние места, её в том числе. Карра не сбавил своей открытой ненависти, но почему-то хозяева сочли возможным оставить их в одном помещении. Жить стало тяжелее. Карра не упускал возможности поглумиться над ней — поставить подножку, уронить её еду на пол. Мелочно, но после случая с Минэ он будто не хотел переходить определенную черту. Его отношение выражалось исключительно в незначительных, но от этого не менее неприятных издевательствах, на которые охрана не обращала внимания. Ире было всё равно. Она спокойно собирала с пола свои лепёшки, поднималась на ноги, молчала в ответ на грубую речь. В ней что-то перегорело. Потерялись все крупицы боевого запала, которые она с удивлением обнаруживала в себе с момента попадания в этот мир. Теперь не стало и их. Она боялась идти на поводу у своих инстинктов и эмоций, опасаясь, что её действия опять причинят кому-то непоправимый вред.

Через некоторое время Минэ вернулся в барак. Выражение его лица растеряло всю былую заинтересованность в окружающем. Он двигался очень аккуратно, было заметно, что ещё не зажившие раны на спине причиняют ему боль.

Ира до мелочей помнила, как он вернулся. Он медленно шёл, сопровождаемый всего лишь одним охранником. Плечи поникшие, пустой взгляд. Когда они вошли в комнату, Карра подскочил со своего места и кинулся к нему, хотел обнять, но в последнее мгновенье вспомнив, что это причинит боль, просто положил руки на плечи. Они обменялись говорящими взглядами, и Минэ без сил опёрся на его плечо. Карра помог ему дойти до места. Вокруг моментально сгрудились мужчины, потекла неспешная, сочувствующая речь, которая через некоторое время сумела выдавить из Минэ слабую тень улыбки. С соседнего половика поднялась женщина, которой в тот день не досталось лекарства. Она медленно подошла к нему, не поднимая глаз, и упала на колени, что-то говоря сквозь слёзы. Карра попытался было рыкнуть, но Минэ остановил его и взял женщину за руку, сказав пару спокойных слов. Та кивнула и, пряча глаза, вернулась на своё место.

Ира, сглотнув ком в горле, тоже подошла. Карра угрожающе поднялся, но Минэ и тут его удержал. Глядя ему прямо в глаза, она сказала:

— Мне жаль. Я знаю, что ты меня не понимаешь, но я хотела извиниться. Если бы я знала, чем это кончится, нашла бы другой способ… Мне правда жаль… Прости.

Она развернулась и вернулась к себе. Минэ не ответил.

С того дня издевательства Карры прекратились. Он всё ещё не переставал грубо разговаривать и плевать ей вслед, но вернувшийся Минэ пресёк первую же попытку Карры навредить ей. Тот был удивлён решением друга, Ира слышала, как он высказывался, тыча в неё пальцем, но Минэ остался непреклонен. В итоге Карра ограничился только словесным выражением своего отношения. Понял ли Минэ, что она хотела ему сказать, она не знала, и чем была вызвана такая перемена — тоже. Просто приняла это как новую данность.

Ира не могла не заметить, как рады были люди в бараке возвращению своего лидера. Она поняла, что изначально неверно истолковала отношения между Каррой, Минэ и остальными. Может, сыграло роль время, которые они провели в рабстве, и, увидев отсутствие отклика на рыки и крики главарей со стороны людей, восприняла их как бессловесное стадо. Но, скорее всего, эти люди просто отвыкли от нормальных отношений. Сейчас она убедилась, что все до единого рады видеть Минэ живым и условно здоровым. С учётом того, как он вступился за женщину, можно предположить, что… их просто уважали. И прощали им обоим способ выражения мыслей. Это была новая, более «тёплая» теория, наблюдение, которое шокировало её. Только что делать с этой новой информацией? Она уже растеряла все возможности сблизиться с людьми, даже если изначально в них ошиблась. Ей не простят спину Минэ.

Это открытие и последние события напрочь лишили её аппетита. Не спасали ни адский труд, ни свежий воздух. Кусок в горло не лез, и всё тут. В сумке стали скапливаться лепёшки. После окончания эпидемии норму еды опять чуть повысили — в сутки получалось три-четыре штуки. Ира понимала, что разбрасываться едой в данных обстоятельствах преступно, потому, когда всё-таки припирало поесть, ела самые старые и сухие, оставшиеся с предыдущих дней. Зубы чуть не ломались о закаменевшее тесто, но она почти не чувствовала вкуса и ела просто потому, что была должна.

Её состояние заприметила Маяти, и в скором времени Иру навестили доктор с начальником охраны. Врач тщательно осмотрел её и пожал плечами. Ну да, а что тут ещё скажешь? Когда болезнь в голове, лекарь — не помощник. Она здорова как лось, просто нет аппетита. Доктор ушёл, а начальник долго смотрел на неё сверху вниз. Этот взгляд было вынести невозможно, и она опустила глаза. Внезапно увидела перед собой колени и с недоверием посмотрела из-под ресниц. Он сидел перед ней на корточках и рылся в её сумке. Там было уже восемь лепёшек, он достал две из них. Потом непререкаемым жестом ткнул в неё булками. Сказал короткое слово, прозвучавшее как приказ и понятное без перевода:

— Ешь.

Ира вздохнула и покорно взялась за хлеб. Под пристальным взглядом она ела крошку за крошкой, старательно пережёвывая и думая о своём.

Вот она — возможность рассмотреть начальство повнимательнее. Его личность интересовала её с первого дня, и сейчас, когда он сидел так близко, что-то типа застенчивости трепыхалось в районе горла. В ужасе от самой себя, она почувствовала, что краснеет. С чего был этот стыд, непонятно, но, поглощая еду под его пристальным взглядом, она ощущала себя маленькой девочкой, которую отчитали за несъеденную кашу. Их столкновения нос к носу были редкими, фактически, кроме первого утра в плену, случая со снотворным, когда она вступилась за охранника, и инцидента с Минэ, они не пересекались. Но вот что Ира знала точно — это существо ей нравилось. Несмотря ни на что и где-то даже вопреки. Он хорошо знал своё дело, был уважаем своими людьми. Внимателен. Последний эпитет стал смутно зарождаться у неё в голове ещё в первый день их знакомства, когда он отослал охрану из камеры, увидев, какую панику нагнали на неё плётки. И ей искренне хотелось верить, что в то утро именно её бессловесная мольба заставила его остановить наказание, и что ей не привиделось его нежелание проводить этот процесс. «Наверное, я слишком много наблюдала за дроу без возможности поговорить», — подумалось ей. Что если она ошибается? Что если приписывает себе навыки наблюдения, которых нет? Но внутренний голос шептал о верности увиденного. Прожевав очередной кусок, она подняла глаза и постаралась рассмотреть его повнимательнее, но ткнулась в тяжёлый взгляд и снова спрятала лицо за лепёшкой. Суров и непререкаем. Спокоен. Ровное дыхание. Нельзя сказать, чтобы красив, внешность дроу вообще была специфичной. Не всякий будет в восторге от серой кожи: вживую она смотрится куда менее эстетично, чем на картинках. На её вкус, слишком худой. Его рост, сантиметров на семь выше её собственных метра шестидесяти пяти, совершенно не сочетался с его телосложением. «Да, месяцок на бабушкином борщике тебе бы, босс, не помешал», — подумала она, пряча лицо, поскольку не могла не улыбнуться возникшей в воображении картинке дроу с борщиком. А потом снова стало грустно. Этому народу подобная еда явно и не снилась, судя по их здоровью. Мозолистые руки, не мышцы, а жилы в основе силы и выносливости. Да и откуда взяться мышцам на этой лепёшечной диете? Да уж, образ, далёкий от сказочных эльфов. Но всё-таки было в нём что-то. Что-то, чему пока не было названия.

Когда она доела последнюю крошку, он кивнул и поднялся. Его длинная шевелюра, собранная в хвост, как и у прочих дроу, скользнула по камзолу. Ей безумно нравились волосы у жителей Болота. Они были почти поголовно брюнетами, только у женщин иногда попадались пепельные волосы. Говоря честно, она питала слабость к длинным волосам. Среди сокурсников было некоторое количество металлистов и байкеров, и она никогда не уставала любоваться их шевелюрами. Интересно, а мужчины-эльфы тоже носят такие или нет? Вот бы увидеть соотечественников сокамерницы-эльфийки! Но это пока было несбыточной мечтой. Равно как и свобода.

Не сказать, чтобы настроение улучшилось с того визита, но она взяла за правило есть через силу хоть сколько-нибудь. Не хотелось снова попасть под этот осуждающий взгляд, равно как и нервировать начальство. Всё вернулось на круги своя, разве что Карра и Минэ стали выражать своё отношение к дроу менее агрессивно, явно не желая снова провоцировать опасные для здоровья ситуации. Но старые привычки уже въелись в кровь, и они всё ещё выказывали своё недовольство в словах и жестах.

Погода портилась. Сквозняк всё чаще гулял по бараку, маленькие клочки поруха уже не спасали. Люди жались друг к другу, вся «стая» собрала свои половики вместе и теперь спала одной кучей. Исключение составляла только эльфийка, которая ни при каких обстоятельствах не желала приближаться к людям. Да ещё близняшки часто предпочитали общество друг друга, спя с остальными только в самые холодные ночи. Рабам выдали по тоненькой простынке, которые даже с натяжкой трудно было назвать одеялами, но на безрыбье и рак — рыба, поэтому жаловаться никто не стал. В очередной раз начали мелькать панические мысли — а что же будет зимой?

Ира спасалась зарядкой. Приходя в барак, она давала себе немного времени отдышаться после работы и, нехотя поднимаясь, разогревала мышцы в наклонах и приседаниях. Разогревшись как следует, закутывалась в простынку. Ночные вылазки ради любования звёздами прекратились совсем, ветер снаружи барака отбивал всякую охоту идти искать приключения под лунами. Всё чаще вспоминался тёплый дом с центральным отоплением, мысли были приправлены благодарностью изобретателям такой полезной штуки. Она уже не плакала. Ей довелось увидеть зрелище, которое было пострашнее обычной разлуки. Она искренне надеялась и безумно хотела верить, что, несмотря на тревоги и переживания, с её семьей всё в порядке. Что они все вместе, дома, найдут, как пережить её потерю, а она при первой возможности сделает всё, чтобы к ним вернуться. Они в безопасности, им не грозят ни болезни, ни телесные наказания, у них всё хорошо. Да, они печальны, скорее всего, тоскуют, но им ничего не грозит. «И это главное!» — думала она, согреваясь этими мыслями лучше, чем одеялом. Изредка, когда лица родных перед мысленным взором появлялись особенно часто, позволяла себе одну слезу. Потом глубоко вздыхала, брала себя в руки и… продолжала жить, раз за разом напоминая себе о необходимости не погружаться в рутину с головой, наблюдать, видеть и учиться.

Дверь отворилась, впустив в комнату уличный ночной холод и укутанного в тёплый плащ посетителя, под верхней одеждой которого угадывалась форма гвардейца Болотной стражи. Начальник надсмотрщиков обернулся и склонил голову набок.

— Брат, — произнёс он, вложив в это короткое слово всё почтение, которое испытывал.

— Ну, здравствуй. Давно не виделись, малыш.

Начальник хмыкнул. Только у старшего брата хватало храбрости называть его «малышом». Конечно, у них была серьёзная разница в возрасте. Но проблема состояла в том, что это слово он использовал и к месту, и не к месту, иногда игнорируя нижестоящих, что не добавляло авторитета. Правда на отсутствие последнего начальник не жаловался и в принципе не возражал, когда его люди после этого слова прятали глаза вниз — смех в открытую был несвойственен его соотечественникам. Пускай. Он не сомневался в преданности своих подчиненных и собственных силах, а потому не возражал, чтобы они хотя бы внутренне могли иногда посмеяться над руководством.

— Какими судьбами на Утёсе, Кэйхо-ри?

— Заехал проведать, — ответил гость, осматривая комнату и присаживаясь на свободную лавку.

Начальник задумчиво смотрел на него. Кому как не ему знать, что для одного из лучших бойцов личной гвардии владыки «просто заехать» — нонсенс. Даже к брату. Кэйхо-ри был влюблён, и его любовью была служба. Он посвящал ей всю свою жизнь, почитая Честь и Долг лучшими из невест. Звёзды должны были встать в правильное положение, чтобы он вспоминал хоть иногда, что нужно заскакивать к родным.

— Да уж вижу, что не веришь. Мало́й ещё на Севере?

— Ещё не вернулись.

— А, ну да… он же с твоим приятелем.

— Другом.

— Хорошо. Другом.

Они помолчали.

— Брат… я хотел спросить. Слышал, ты сократил наказание рабу за драку и нападение. Могу я узнать причину?

Начальник резко поднял взгляд. А вот это было впервые. Обычно брат не вмешивался в дела Утёса.

— Зачем?

— Это не касается дел в твоем ведении. Это касается лично тебя. Я не понимаю мотивов твоего поступка. Закон предписывает…

— Я знаю.

— Так почему?

— Посчитал достаточным. Он усвоил урок.

— А вот я слышал иное. Что одна из рабынь умоляла тебя остановить наказание.

Начальник хмыкнул.

— Эта рабыня не знает нашего языка. И всеобщего тоже.

— Так значит, она всё же имела место быть? — подловил его Кэйхо-ри.

— Да. Женщина, которая вступилась за Маяти.

— И она же… погоди, ничего не понимаю…

— Она вступилась за Маяти, когда раб Минэ напал на неё. Она же вцепилась мне в руку, — начальник слегка сдвинул ткань рукава, демонстрируя чернеющий синяк на запястье. — Очевидно, для женщины это зрелище было уже слишком.

— И ты… остановил? — Кэйхо-ри не сводил глаз с руки брата, глубоко недоумевая, почему тот так спокойно говорит об этом.

— Да.

— Но…

— Кэй, я просто понял, что этого и вправду достаточно. Ты сам знаешь, что делает шейба-плеть с телом, не запомнить урока невозможно. На самом деле хватило бы и одного удара, — раздражённо проговорил начальник, скрещивая руки на груди. Ему не нравился этот разговор и осуждающий тон брата тоже. Равно как и вмешательство в свои дела.

— Но Закон… ты понимаешь, что позволил себе отступить от Закона?

— Владыка поставил меня здесь, дав чёткие указания насчёт ведения дел. Первостепенная задача — поддержание порядка и сохранность рабочей силы. Я выполнил все данные мне распоряжения, ты хочешь ещё что-то спросить?

— Хотел бы, но, боюсь, встречу такой же жёстокий отпор. Не хочу лезть в твои дела, малыш, не думай. Мне своих хватает. Меня лишь беспокоит, что ты так легко отошёл от предписанных правил. Ты стараешься быть хорошим офицером, но я один из немногих, кто знает, что тебе всегда претило приводить приговоры в исполнение. Хорошо, что о твоей чувствительности мало кто догадывается.

— Отец в курсе, если ты об этом.

— Но это не значит, что он одобрит твой поступок. Он всегда заботился о нас, и ты…

— Кэй, Отец — прежде всего Владыка народа. И нам он «отец» только потому, что наши родители ушли на Ту сторону. Как и прочим десяткам сиротам дайна-ви. По обычаю. Да, он принял в нашей судьбе немалое участие, но прежде всего он — Вождь. Не надо к его делам добавлять ещё и наши личные переживания. Если Старший-среди-Отцов спросит, я отвечу ему, как полагается офицеру отвечать своему повелителю.

Кэйхо-ри вздохнул.

— «Личные переживания». Речь, не свойственная дайна-ви. Ты слишком много общаешься со своим странным …другом. Ты стал… эмоциональнее. Пока не знаю, к добру это или к худу.

— Не одобряешь?

— Не понимаю. Как и все. Не понимаю его поведения. Хотя откуда в нём столько эмоционального огня — знаю. Главное: не понимаю тебя — что ты в нём нашёл? Вы же даже спутниками толком не стали, но иногда мне кажется, что он тебе ближе, чем я или мелкий. Твои родные братья.

— Кэй, он сумел показать мне: мы, дайна-ви, много потеряли, живя такой жизнью. Мы стали бояться эмоций, а ведь они — сокровище. Ты — разумный офицер, наверное, не поймёшь, что я имею в виду. А он понял. Вернее, я понял, общаясь с ним. Не печалься. Он — это он. Ему вас не заменить, у меня нет других братьев, кроме тебя и Лина.

Кэйхо-ри улыбнулся едва заметным движением уголков губ, как умеют только его соотечественники.

— Эх… жениться бы тебе, брат. Может, хозяйственная жена заставит тебя чуть спуститься с чувственных высей на землю. Не нашёл ещё спутницу?

— Нет.

Кэйхо-ри вздохнул и помолчал, погрузившись в свои мысли. Его и правда сдёрнули с места службы и заставили понервничать поступки брата. Он уже давно понимал, что они не похожи, как звезда и дерево, что решения, принятые им, не всегда стандартны и ожидаемы. Именно поэтому Владыка поставил его руководить Утёсом — ведь здесь приходится иметь дело с рабами-людьми, наёмниками, даже с женщиной из числа народа-прародителя. Существами, для которых эмоции — привычное дело. Но такое отступление от Закона… Он не понимал. В отличие от Владыки. Хоть Кэйхо-ри и сказал, что тот обеспокоен, но на самом деле Старший-среди-Отцов спокойно отнёсся к новостям. Скорее всего, ожидал подобного. Вот только брату об этом знать не обязательно. Его действительно печалило, что последнее время они стали меньше понимать друг друга. Семью Кэйхо-ри любил, несмотря на свою славу вояки и помешанного на делах. Да, он редко бывал дома, но в своё время, оставшись без отца и матери, принял решение сделать всё, чтобы позаботиться о младших братьях, и потому так рьяно отдавал силы службе. Видеть, как они меняются и взрослеют, идут своими дорогами, было для него горько.

— Ладно. Не маленький уже. Надеюсь, справишься с возложенной на тебя задачей, хотя, признаюсь, заставил ты меня поволноваться. Я уезжаю послезавтра. Перед отъездом ты мне хоть покажи это ваше чудо. А то мне все уши прожужжали. Людская женщина, не опускающая взгляд, с волосами, как у детей нашего народа, не боящаяся драки и всё остальное… уже не один месяц любимая тема у наших подчинённых. Хоть своими глазами увидеть, раз уж занесло к вам. Покажешь?

Начальник неопределённо хмыкнул.

Смена закончилась. Рабы и свободные вялой очередью потянулись к выходу. Кто домой, кто в барак. Ира всей душой ненавидела конец дня. Вид ребятишек и подростков дроу, идущих вместе с другими работниками, вызывал у неё оторопь каждый раз, и даже прошедшее время не помогло ей привыкнуть. Взрослые представители дроу были худы, больны, на телах явные признаки недоедания, но на что походили дети — это был сущий кошмар. Первые недели Ира пыталась понять причину такого жестокого обращения с детьми, но сейчас, после долгодневных наблюдений она поняла, что это не жестокость. То, что дроу не хватало рабочих рук, она вычислила уже в первый месяц своего пребывания здесь. Порух, который они добывали, экономился нещадно. Судя по всему, не только в бараках. Как бы ни менялась погода, ежедневная доза горючего оставалась неизменной. Скорее всего, топливо запасали к зиме, и каждые рабочие руки на Утёсе были в цене. Матери умоляли надсмотрщиков принять их тощих и слабых детей на работу. Эти разговоры проводились часто и были понятны без переводчиков. Работников и рабов на разработках поруха кормили увеличенной пайкой. Охранники и даже начальство, если они присоединялись к трапезе во время перерывов, ели всего один раз. Можно было предположить, что у них имеет место быть завтрак или ужин, но ещё ни разу Ира не видела, чтобы они ели столько раз в день, сколько рабочие. Естественно, матери стремились пристроить недоедающих детишек на «хлебное» место. И то, с какой настойчивостью они это делали, тоже подтверждало её теорию. Однако надсмотрщики строго следили за здоровьем принимаемых на работу детей: трупы от перенапряга не нужны были никому. Это была палка о двух концах — или ребёнок мог умереть без работы от голода, либо на работе — от нагрузки. На работе шанс выжить был больше.

Проходя мимо телеги, Ира аккуратно положила в неё свою кирку и вытерла пот со лба. Сегодня день выдался особенно тяжким, работать пришлось в пещере с неровным полом, и земля так и норовила уехать из-под ног. На поддержание равновесия ушло много сил. Она огляделась по сторонам, параллельно разминая усталые мышцы рук. Невдалеке стояли офицеры и неспешно беседовали. Одно лицо показалось ей незнакомым, и она остановила на нём своё внимание. Да, это точно не один из постоянных жителей селения. У этого дроу были очень редкие «нашивки», такие принадлежали охранникам вождя. Нечастый гость в данных местах. Интересно, какие перемены привёз с собою этот мужчина? Однако долго пялиться некрасиво, и она отвела взгляд, перебарывая любопытство.

Внезапно что-то привлекло её внимание. Выход и телега были расположены на возвышении, и оттуда открывался вид на всю процессию работников, идущих в свои дома. Её внимание привлёк худенький дроу-подросток. Он шёл в конце процессии, и его нещадно шатало. Рядом с ним в конце очереди медленно поднимались Карра и Минэ. Они смотрели на ребёнка и тыкали в него пальцами, общаясь, Карра даже пару раз плюнул под ноги. «Снова-здорово. Опять они за своё. И что-то тут не так». Она начала спускаться, благодаря судьбу за то, что дроу не обращались с рабами, как обычно описывают в книгах и фильмах: в пределах территорий, для них отведённых, они могли передвигаться без препятствий, если вовремя приходили к назначенному времени и месту. Успела как раз вовремя. Юноша пошатнулся последний раз, она поймала его, не дав упасть и удариться головой о землю, усыпанную камнями. Увидев её, Карра скривился, а Минэ молча уставился, но сейчас это было совсем не важно. Парнишка весь горел. Она не знала, какова обычная температура тела у этого народа, но его вид говорил сам за себя, — это было ненормально. Она быстро подобрала инструмент, который он выронил из ослабевших пальцев, и помогла опереться на плечо. Ира поразилась тому, насколько он лёгкий. На вид ему было лет пятнадцать, может, меньше, ростом немного ниже неё, но вес явно не соответствовал росту, аж страшно становилось, какой он был пушинкой. Она устала после рабочего дня, но помогать ему подниматься в гору было несложно. Да и её руки, хотела она того или нет, поднабрали силы на этих работах. Они шли не торопясь, парень явно был на грани потери сознания и еле передвигал ноги. Когда проходила мимо процессии, все замолкали. Она подошла к Трудяге и подала ему инструмент. Тот молча принял его и, подхватив парня с другой стороны, помог довести до ворот, где, как всегда, стояла группа родных, разбирающих детей по домам. Из толпы с криком отделилась явно беременная женщина, бросившаяся к мальчику.

— Ринни-то! — закричала она.

Ира опустилась на траву, и они положили парнишку, аккуратно устраивая его голову у неё на коленях. Она машинально его разглядывала. Сейчас он казался ей моложе, чем был по первому впечатлению. Видимо, находился в том возрасте, когда гормональная перестройка только началась. Уже не совсем мальчик, но ещё и не до конца юноша. Глаза ребёнка, мягкая кожа и слишком нежные губы, но уже жёсткая линия подбородка, отсутствует детская пухлость на щеках, да и труд на раскопках преждевременно очертил контуры рук. И всё же, слова «ребёнок» и «мальчик» казались более уместными, чем «юноша» или «парень».

Кто-то из дроу метнулся в сторону поселения за врачом. Мать не переставая гладила метавшегося в жару мальчика. Ира потянулась к своей сумке и, порывшись в кармашке и достав один-единственный выданный после окончания эпидемии листик таллики, тронула женщину за плечо. Та подняла горящее чисто женским, материнским безумием лицо, не скрывая ни единого чувства. Ира взяла её за руку, вложила в неё лист и начала изображать жестами, что у её сына температура и травка должна помочь. Глаза женщины раскрылись в изумлении. Ире подумалось, что матери везде остаются матерями. Она уже успела привыкнуть к безэмоциональности своих хозяев, но женщина, у которой в беде ребёнок, никогда не сможет смотреть на это спокойно. Тут подоспел доктор, и они заговорили на своём грудном языке. Он тоже вскинулся, расширив глаза, увидев отдаваемую траву, но всё же принял её и приказал своим помощникам перенести подростка на подоспевшие носилки. Мать встала и готова была бежать вслед за ними, но Ира остановила её, поймав за рукав. Женщина глядела на рабыню странным взглядом, в котором ничего нельзя было прочесть. Все её мысли были не здесь, а рядом с мальчиком. Ещё раз открыв сумку, Ира извлекла на свет свои скопленные свежие и не очень лепёшки, кроме одной, и передала женщине. Она ткнула пальцем ей в живот, где росла новая жизнь, а потом на хлеб. Потом спокойно развернулась и пошла в сторону барака, сопровождаемая гулкой тишиной за своими плечами.

Мальчик, которого, как запомнила Ира, звали Ринни-то, вернулся на работы примерно через неделю после того, как его отправили в лазарет. Он был худее обычного, слаб, но, не морщась и без пререканий, взял свою киянку и приступил к работе. Ничего не изменилось, кроме того, что у неё аж за шеей щекотало от его пристального внимания. Но мальчик не делал попыток сблизиться, поговорить, и она выполняла свои обязанности, постепенно привыкнув к этому вниманию со стороны ребёнка.

Как-то раз всех рабов выгнали из бараков пораньше. Пытаясь понять, в чём дело, Ира оглядывалась по сторонам, пока её нос не защекотал знакомый запах. Она вскинула глаза к небу и кивнула своим мыслям. Дождь! Скоро польёт как из ведра. Голову слегка вело, менялось давление. Она ещё в Москве чётко чувствовала это время перед ливнями. Будучи метеозависимой, старалась не вылезать из кровати в такие моменты, и легче ей становилось, только когда хляби небесные начинали полоскать серый от пыли город. Здесь кровати не предвиделось, судя по всему, их выгнали на работу пораньше, зная, что работать до вечера не получится. Рабов никто не торопил, давая возможность сделать свои обычные утренние дела. Ира, как всегда, уселась на свой любимый камень и принялась за надоевшее до печёнки занятие: расплетать и распутывать волосы без расчёски. Она использовала палочку и пальцы, разъединяя длиннющие космы. Волосы стали грязными, помыть их было нечем, но нашёлся в этом и плюс — покрытые кожным салом, они меньше путались и легче расплетались. Радовало, что в этом странном мире вши и прочие насекомые подобного типа, видимо, не водились. Это не самое приятное занятие периодически вызывало у неё на лице раздражённое выражение. Несмотря на характер, которому чужда тяга к модным одёжкам и косметике, в Ире было достаточно женского начала, чтобы чувствовать себя некомфортно без зеркала, мыла и тому подобных простых радостей. Если б у неё был режущий инструмент, она давно бы вырезала себе из дерева хоть кривую-косую расчёску, да кто ж ей его даст? Предательская мысль всё-таки плюнуть и укоротить шевелюру нет-нет да и заглядывала в голову. Она старалась закончить как можно быстрее и еле успела к гонгу.

Рабочий день был изматывающим. Сначала, несмотря на приближающийся дождь, нещадно палило солнце, погода, похожая на начало бабьего лета. Вода с небес полилась ближе к середине дня, но их отправили в бараки, только когда из-за ливня стало опасно работать, потому что грязь разъезжалась под ногами и рабочие норовили вот-вот свалиться с Утёса. На свой половичок Ира вернулась продрогшая до костей и мокрая с ног до головы. Чтобы хоть как-то согреться, она, несмотря на усталость, делала зарядку, пока её кожа и волосы не высохли. Согревшись, довольно провела руками по коже. Что ни говори, а вот её телу рабство точно пошло на пользу. Она похудела, кожа подтянулась, и, если её отмыть, наверное, картина была бы привлекательной. Руки прибавили в силе, позвоночник пел от гибкости, ноги стали выносливыми, дышалось легко и свободно, ушли все вызванные сидячим образом жизни зажимы и боли.

Дождь барабанил в окошки барака, настроение было приподнятым. Она разлеглась звёздочкой на своём половичке и, улыбнувшись собственному состоянию, провалилась в сон.

Ливень не прекращался неделю. И ещё столько же их не вызывали на работу: по склизкой грязи нельзя было шагу ступить, не упав. Впору бы радоваться такому положению вещей, но проблема была в том, что поруха выдавали всё столько же. И вот теперь стала понятна вся ценность этого материала. На собственной шкуре понятна. В стране, не слышавшей о системах центрального отопления, даже маленький костерок был бы в радость. Но сейчас холод снаружи быстро расправлялся с теми крохами тепла, что давали шарики горючего. Излишки берегли и не считали нужным увеличивать дозу топлива в обычную дождливую погоду. Дубак стоял страшный. Рабы в бараке жались друг к другу. Основную кучку составляли последователи Карры и Минэ. Брат и сестра близнецы довольствовались теплом друг друга. Эльф сидела в стороне от людей, и на искреннее предложение Иры придвинуться поближе гордо отвернулась. Маяти увели куда-то с началом дождей, и она в бараке не появлялась. Ире ничего не оставалось, как каждые полчаса делать жёсткую разминку, чтобы согреться. Положение чуть улучшилось на третий день. Надсмотрщики принесли каждому по тонкому суконному плащу. Особо тепла они не давали, но хоть что-то. Это было впервые, когда Ира смогла наблюдать дискриминацию по национальному признаку во всей красе. Если еду в больших количествах давали рабам и рабочим, то тёплые вещи были привилегией дроу, и только их. Все до единого были одеты едва ли не по-зимнему. Сапоги на меху, несколько слоёв одежды, толстые суконные плащи… Сидя под тонкой простынкой и плащиком, холодно становилось только при взгляде на них, потому Ира старалась не смотреть на надзирателей совсем. Это были самые тяжёлые две недели за всё её время в рабстве. Убивал не только холод, но и скука. Потратить бы это время на изучение языка, но с «коллегами» отношения не сложились. Эльфийка её за существо разумное явно не считала, а единственная, с кем она могла бы попробовать перемолвиться парой слов, Маяти, была неизвестно где. Время тянулось невыносимо медленно, и Ира впадала всё в большую депрессию, потому что постоянные мысли о семье и доме, на сей раз ничем не сдерживаемые, выворачивали её душу наизнанку.

К счастью, конец приходит всему, закончился и этот жуткий период. Как-то солнечным утром раздался такой теперь уже долгожданный гонг. Это был день, когда все рабы в приподнятом настроении выползали из помещения, оставляя за собой открытыми двери, чтобы тёплый воздух вытеснил из бараков ледяной. Эльфийка подставила лицо свету местных звёзд, Карра и Минэ не шпыняли, как обычно, окружающих, близнецы весело щебетали меж собой. Можно было подумать, что добрые друзья вышли на совместную прогулку, настолько произвели на всех впечатление тепло и яркий свет.

Любимый камень был сильно нагрет, и Ира с удовольствием пристроилась на нём, грея отмороженную пятую точку. Пальцы привычно скользнули в волосы, разбирая пряди. Внезапно кто-то коснулся её плеча. Она резко обернулась. Ринни-то. А в десятке шагов от него начальник, глядящий куда-то в сторону. Мальчик стоял вплотную к ней, прижимая к груди небольшую деревянную шкатулку. На вопросительный взгляд он протянул коробку ей и ждал, пока она откроет. На шкатулке был простенький замок крючком и незатейливый орнамент из квадратов и прямоугольников. Ира щёлкнула пальцем, и крючок, описав круг, вылетел из петли. Приподняв крышку, она подняла неверующий взгляд, ткнула пальцем в содержимое и показала на себя, старательно изображая мимикой вопрос. Ринни-то подтвердил жестом, что да, это ей. Она поставила подарок рядом с собой на камень и стремительно обняла парнишку, который, судя по изменившемуся выражению лица не знал, куда деваться от такого проявления благодарности.

— Спасибо, малыш, это… это лучший подарок с тех пор, как меня сюда занесло! Что, не понимаешь? Ладно, фиг с тобой! Спасибо! — и она обняла его ещё крепче, улыбаясь до ушей.

Потом она снова взяла шкатулку и извлекла из неё небольшой гребень с серыми камушками, кусок какого-то коричневого вещества в бруске, пучок жёсткой травы, переплетённой меж собой, так что не раздерёшь, флакон. А на самом дне лежало несколько ленточек из жёсткой ткани, напоминающей неокрашенный лён, которые были аккуратно обшиты по краям и вышиты на кончиках красным орнаментом. Отложив в сторонку гребень, она спросила жестами о назначении вещей в коробке. Мальчик сильно удивился такому вопросу, но показал, что травяным пучком и бруском можно очистить кожу. Ага! Значит, это мыло и мочалка. Флакон был для волос. Он показал на бутылочку, потом на её волосы и сделал руками жест, будто стирал их. Шампунь! И чёрт с ним, что вода в бочке для умывания зубодробительно-холодная, а вечером будет что твой лёд! Сейчас, глядя на этот драгоценный подарок, она понимала, что сегодня пулей понесётся к бочке и будет плескаться в ней до синих мурашек, пока не смоет с себя всю грязь.

Ринни-то тем временем потянулся к гребню. Он обошёл камень и, аккуратно приподняв её волосы, начал расчёсывать.

Чего только не делают люди, чтобы узнать, что такое удовольствие и блаженство, на что только не идут. Нестандартный секс, экстрим, алкоголь и вещества, которые на самом деле лучше бы не употреблять внутрь. Но выкинь человека подальше от цивилизации, и он начнёт узнавать по-настоящему ценные и приятные вещи. И дело не только в известном примере о глотке воды в пустыне. Ценность отношений, заботы, участия. Простая протянутая рука может вызвать бурю положительных эмоций. Ринни-то искренне хотел отблагодарить. Сутками наблюдал за ней, чтобы понять, какой именно подарок сделает её счастливой, кроме свободы, которую он не мог ей дать. Эти банальные вещи первой необходимости, подаренные от всего сердца, были несравнимо дороже тонны сувениров, которые в своей жизни она получала от желающих отдариться «для галочки». Млея под маленькими, грубыми от мозолей, но ласковыми руками, Ира испытывала такой наплыв положительных чувств, который не знала, наверное, за всю жизнь. Это как увидеть белый свет в конце чёрной полосы. И впервые с того момента, как попала в руки охотников за рабами, в ней затеплилась надежда на что-то хорошее. И ещё пришло понимание правильности выбранной линии поведения. Хорошо, что она отказалась от идеи подражать повадкам стаи Карры-Минэ со товарищи. Остаться собой и, может, стать лучше. И кто знает, вдруг судьба подбросит шанс даже в этом мире. У неё не было веры в дядю на облаке с арфой, но была твёрдая вера в Творца. И сейчас наступил настолько щемящий момент, что она от всей души сказала ему «спасибо». А ещё она безумно любила русскую поговорку «на бога надейся…» и выражение «делай что должен, свершится что суждено». Первое осознание правильного выбора было так безумно сладко…

Ринни-то быстро справился с её волосами, и она уже позабытыми движениями заплела косу и закрепила её лентой. Мальчик с интересом разглядывал причёску. «Он что, косичек никогда не видел?»

Раздался второй гонг. Ира быстро собрала коробку и её содержимое и побежала обратно в барак, чтобы положить её рядом со своим половиком. Воров не боялась — после показательного суда никто не решится её обокрасть, учитывая, что начальник видел их «разговор». Видимо, это он дал добро передать рабыне подарок. Когда она вернулась из барака, то увидела, как он и Ринни-то неспешно удаляются в сторону селения.

С того дня её душевное состояние снова кардинально поменялось. Теперь она не могла согнать с лица улыбку. Была в этой радости и толика элементарного женского счастья: ну, какая дама не будет чувствовать себя хорошо, осознавая, что она чистая и красивая? Но самым главным всё-таки было ощущение сдвинувшегося льда. В её окружении появилось первое существо, которое не просто хорошо к ней относилось, как это было с Маяти, но и всячески стремилось с ней общаться. Они с мальчиком ценили каждую возможность перекинуться парой жестов. Поскольку в перерывах Ира по понятным причинам держалась особняком от других рабов, то Ринни-то не боялся и не стеснялся подсаживаться рядышком с ней. Они уплетали хлеб: новое знакомство вернуло ей не только способность улыбаться, но и зверский аппетит. Если случалось работать на одном участке, что хоть и редко, но бывало, Ира старалась всячески помочь мальчику, а тот платил ей взаимностью. У них было мало времени на общение, но даже его хватило, чтобы словарный запас Иры пополнился ещё несколькими простыми словами. Это было приветствие, «спасибо», «до свидания», название булок — «махи»…

Мама Ринни-то тоже начала выказывать рабыне участие. Каждый раз, сталкиваясь в воротах в конце дня, они здоровались и прощались, вежливо кланяясь друг другу. Ни охранники, ни начальство не возражали против этого мимолётного общения.

Мальчик стал для Иры лучиком света в непроглядном рабском царстве. Источником положительных эмоций, надеждой. Ей было настолько тепло от его участия, что хотелось им поделиться. Например, она предприняла очередную, хоть и неудачную, попытку наладить контакт с другими рабами. Попыталась использовать для этого… расчёску. Рискнула предложить другим ею воспользоваться, но её щедрости не оценили. Как обычно, и мужчины, и женщины отворачивались от любых её попыток сблизиться с ними. Только Минэ, вопреки всему, воздержался от подобной реакции, просто покачав головой. Зато она стала свидетелем глубокой внутренней борьбы у эльфийки. Люди, мужчины и женщины, носили короткие волосы. Причём Ира заметила, что периодически они обращались к охране с просьбой постричь их. Перевода не требовалось, потому что после этого раба уводили и возвращали уже с обрезанными волосами. Стригли, правда, явно «под горшок»[1], быстро и не церемонясь, судя по времени их отсутствия, но, как видно, всех всё устраивало. А вот у эльфийки явно имелись проблемы с волосами. Они были ещё длиннее, чем у Иры, и как раз ей расчёска бы не помешала. Но… пять минут, не меньше, она смотрела на сей аксессуар глазами, какими обычно смотрят на сладкий кусок торта сидящие на диете. Затем всё-таки взяла себя в руки и, как обычно, гордо отвернулась. «Эге, а ты не такая уж неконтактная, какой желаешь казаться», — мысленно хмыкнула Ира, делая зарубку попробовать расшевелить неприступную эльфийку, раз уж волосы — её слабое место.

В какой-то момент поймала себя на мысли, что с причёсками тут явно что-то не так и не всё так просто. Ей вспомнилось, как в первый день Карра хватал её за хвост и возмущался. Акцентировала внимание на том, что причёски разнятся у народов. Люди не носили длинных волос, а среди эльфов и дроу не было ни одного стриженого. Было ли это простым совпадением? Кроме того, произошло ещё одно событие, которое со временем навело её на мысль, а не за волосы ли взбеленился Карра при их первой встрече? Может, она нарушила какой-то ей неведомый обычай? Она совершенно не задумывалась о своих действиях, когда заплетала косу, которая так удивила мальчика. И как оказалось, не только его.

Вечером, вернувшись с работ в барак, она решила размяться, но только встала в позу «руки на пояс, начинаем наклоны», как к ней подошёл Минэ. Она внутренне сжалась, ожидая от мужчины чего угодно: боли, издевательств, даже смерти — ещё не стёрлись из памяти бугры мышц, перекатывающиеся у него под кожей. Однако, к изумлению Иры, он аккуратно протянул руку и взял за косичку, поглаживая её пальцами, будто изучая незнакомый предмет. Его лицо было задумчивым и совершенно не говорило об агрессии. Она стояла растерянная, не зная, как реагировать на подобное, до этого дня никто из рабов близко не подходил к ней по собственному желанию! Минэ ещё повертел косу в руках и поднял на неё взгляд, в котором читались недоумение и глубокая задумчивость. Заметив её реакцию, он отпустил волосы и, уйдя в свои мысли, вернулся на место. На расспросы со стороны он не реагировал, полностью погрузившись в себя. И как прикажете это понимать? Но с того случая Ира не позволяла себе пренебрегать причёской. Внутри жило понимание на грани озарения и интуиции: она имеет значение!

Если допустить что Карра озлобился, что она, будучи человеком, не соблюла какой-то обычай или традицию и отрастила волосы, как делают эльфы и дроу, то теперь, когда новая причёска произвела такое странное впечатление, имеет смысл этим воспользоваться. Косичек здесь не носил никто, дроу подвязывали волосы, собирая их в «хвост», и очень редко попадались те, кто добавлял к головному убору налобную повязку. И её новый облик как бы говорил всем: «Простите за всё, но я «не ваша» и «не их». «У меня другой обычай, я не одна из вас, мне помощь нужна, поймите же меня!» — словно кричал весь её вид. И это произвело поистине магическое действие. Не то чтобы в поступках, нет, но градус любопытства вокруг неё поднялся ощутимо. С неё не сводила глаз охрана. Дроу из селения провожали взглядами. Ринни-то не уставал любоваться косой, иногда во время перерывов робко касался волос, прослеживая пальцами изгиб прядей и ленточки. Люди словно заново увидели её, часто Ира ловила на себе растерянные взгляды и мужчин, и женщин. Из человека-невидимки, каким была последние месяцы, она вдруг резко стала центром внимания в бараке. Минэ парой слов перемолвился с Каррой, и тот перестал сыпать грубостями, провожая её глазами, как натуралист редкого жука, ползущего слишком далеко, чтобы дотянуться сачком. Однако его озлобленности это не убавило. Он перестал выражать агрессию, не понимая с чем имеет дело или приняв не за того, за кого она пыталась себя выдать. Но ничто не сможет загладить в его глазах тот рассвет. Он просто ждал. Ей очень хотелось знать, какое значение расшифровали в её действиях окружающие. Кем теперь считают? Мечтала, чтобы хоть что-то сдвинулось с места, чтобы хоть кто-то пошёл ей навстречу, чтобы появилась возможность найти собеседника, способного научить понимать здешнюю речь. Но жизнь всегда полна непредвиденных поворотов и подбрасывает на пути совсем не то, что ищешь. Эти месяцы преподали незабываемый и жёсткий урок — нельзя разбрасываться такими подарками. Лишь время способно полностью показать их ценность.

_____________________________

Сноски:

Начиналась осень. Она подходила маленькими незаметными шажками. То тут, то там появлялись пучки пожухшей травы. Листья на деревьях желтели странным манером, начиная с краёв и постепенно продвигаясь желтизной к середине. Очень медленно. Похолодало заметно, особенно ночью, но днём погода походила на летнюю. Скорее всего, это было «второе дыханье» тёплого сезона — бабье лето. Но какое-то более прохладное и затяжное, чем было привычно Ире. Дроу и рабы работали не покладая рук. Осень — шаг до зимы, и, видимо, каждый на своей шкуре знал, что это такое. Умолкли ропот и возмущения, в работу вкладывали душу, потому что шарики горючего теперь означали жизнь. Ире думалось, что буйное поведение летом вызвано внутренней надеждой каждого раба на лучшее. Надежда мрёт последней, и даже у таких грубых и суровых людей, как пленники Утёса, она всё ещё должна была оставаться. А теперь, когда тёплый сезон не принёс облегчения, каждый понимал, что зима не будет делать различий по национальному признаку, на орехи отсыпется всем без разбору — и человеку, и эльфу, и дроу. И работали. До седьмого пота, до ломоты в спинах, до сбитого дыхания. Ира тоже прониклась всеобщим настроением, не позволяя себе халявить даже минутку. Может, у неё и не было представления о том, как местные проводят зиму, но она родилась в те годы, когда понятие «тёплая зима» и «глобальное потепление» ещё не вошло в речь. Зима её детства — это сугробы по талию минимум и мороз минус двадцать пять. Не приведи господи! В бараке. Под тонким одеялом. Без обуви и нормальной одежды! Может, ещё и на улицу выходить придётся?! Ажиотаж вокруг горючего подливал масла в огонь, и она с удвоенной силой вонзала кирку в неподатливый камень.

Стала замечать дроу, которые подходят к деревьям, долго смотрят на них, изучая листья. За этим занятием замечала многих.

Как-то утром на раздачу инструмента пришли старики, совсем детишки и женщины, обычно остававшиеся в селении. Они потребовали встречи с начальником, и один древний старик долго разговаривал с ним, показывая первый целиком прокрасившийся в жёлтый лист. Начальник повертел листок в руках и стал мрачнее тучи. Долго раздумывал. Cказал несколько слов. Старик и люди переглянулись меж собой, что-то обсудили и кивнули. Детишки ушли по домам, сопровождаемые напутствиями матерей, а все остальные встали в общую очередь за инструментами.

С того дня всё селение без исключения работало на добыче. Даже мать Ринни-то и ещё несколько беременных находили чем заняться — разбирали породу, приносили нужные вещи, выполняли мелкие поручения. Маяти и врач тоже изменили свой привычный жизненный уклад, взявшись за кирки. Еду опять перераспределили, питание стало четырёхразовым, по три с половиной лепёшки в день. Никто не пожаловался. Приехало подкрепление, правда небольшое: полтора десятка дроу, которые вместе с частью охранников также «переквалифицировались» в рудокопы. Зиму или чего похуже ждут они с таким страхом?

Начальник теперь безвылазно находился на раскопках. Он старался успевать везде, руководя новыми работниками, распределяя задания, отслеживая состояние пещер и подчинённых. Иногда выглядел ещё более уставшим, чем его подопечные. Он, как и все, поддался «болезни наблюдения» и часто ходил проверять состояние листьев. Ира впервые видела всю серьёзность применения на практике народных примет. Ей часто попадались во всяких ширпотребных газетах рубрики из серии «приметы на месяц». Иногда по диагонали пробегала их глазами, умилялась мудрости предков и… забывала. И теперь не смогла бы воссоздать в памяти, что предвещает жаркое лето, — пролетевший жаворонок или проползший по своим делам жук-короед, ещё бы вспомнить, как последний выглядит. А ведь предки знали эти признаки наизусть ещё в те времена, когда не было грамотных, чтобы их записать или прочесть записанное. Для дроу и местных жителей подобные знания имели колоссальное значение. Что бы ни пугало их, но беда, подсказанная самой природой, заставляла копошиться как муравьёв в муравейнике.

Начали поглядывать на небо. Нет, не погодные условия и не набегающие тучи заставляли это делать. Луны. Даже Ира при всей своей астрономической неграмотности заметила изменения, когда решилась выйти ночью на улицу. Она видела, что люди, несмотря на холод, часто покидают барак, хотя раньше их ничто не могло заставить высунуть нос за дверь. Решив разобраться, в чём дело, она увязалась за одним из мужчин, усиленно делая вид, что идёт куда-то по собственным делам. Мужчина вышел на улицу, подёрнул плечами и посмотрел наверх, в ночное небо. Ира проследила за его взглядом и сдвинула брови. Что-то не сходилось. В школе нас учат, что Земля вращается вокруг Солнца, Луна вокруг Земли. Что каждая планета имеет свою круглую или овальную орбиту обращения вокруг своей звезды и все спутники точно так же вращаются вокруг своей планеты. Тогда как объяснить эти странные траектории, по которым сдвинулись луны за то время, что она не уделяла им должного внимания? Они будто вышли погулять, выбирая себе дорогу, не спрашивая силу гравитации, сдвинулись, образуя пока ещё неровное и несовершенное кольцо. Стараясь вспомнить, в каком положении они были, когда она видела их последний раз, Ира всё больше и больше приходила к выводу, что «дороги», по которым ходят местные спутники, сильно отличаются от круга или овала. Это ломало все и без того зыбкие представления об астрономии: этому предмету уделялось недостаточно внимания с её стороны. Кроме того, большинство лун было почти в полной фазе, а остальным недолго до неё оставалось. Всё шло к тому, что вскоре они все достигнут этой стадии и кольцо, которое они составляли, станет идеально ровным. Ну, во всяком случае, такой вывод напрашивался. И что тогда? Полнолуние? Очередная примета или поверье? Суеверие?

Ира вернулась в барак, разогрелась упражнениями и уснула беспокойным сном, гадая, что же означают знаки на небе для местных жителей.

День за днём её догадка подтверждалась, всё ближе и ближе подступал тот момент, когда наступит, как она это назвала, «кольцевое полнолуние». Ожидала каких-то новых изменений в лагере, распорядке дня, нововведений на работе, но только не того, что случилось однажды.

Обычное утро. Гонги. Телега. Очередь. Пока не пришёл начальник и не обратился с негромкой речью к сая, коротким жестом ткнув в небеса. Ира кожей почувствовала, как напряглись дроу и люди вокруг них. Сверля напряжёнными взглядами, с молодого парня не сводили глаз, ожидая ответа. Он глубоко вздохнул и скривился, а потом поднял глаза и улыбнувшись, как всегда, во весь свой белозубый рот, вытянул вперёд руки в жесте, который Иру покоробил донельзя. Так протягивают руки преступники, которые добровольно дают надеть на себя наручники. Повинуясь кивку начальника, охранники связали парня.

Его-то за что?! За какие грехи этого улыбчивого работягу?! Она уже ощущала, как на душе поднимаются волны неприятия и нетерпимости. Чувствовала бурную жажду деятельности, хотя, убей бог, не знала, что могла бы сейчас предпринять. Внезапное прикосновение заставило её резко обернуться. Ринни-то, успокаивая, гладил её по руке. Всю злость смыло как не было. Рядом с этим ребёнком она не могла дать волю ярости, даже если б захотела. Она изобразила на лице всю «вопросительность», какую смогла, и показала на удалявшегося под охраной парня. Мальчик склонил голову, раздумывая, а потом потянул её за руку в сторонку. Он подобрал небольшую палочку и на земле быстрыми движениями нарисовал две картинки. На одной человечка в стиле «палка-палка-огуречик» со связанными руками и над ним окружность, составленную из двенадцати кругов. А на второй того же человечка, радостно поднимающего свободные руки, и над ним десять кругов вразнобой и два месяца. Потом показал три пальца и дорисовал в сторонке три стилизованных солнышка чередующихся с тремя месяцами. Потом показал на первый рисунок, на солнышки и вторую картинку. Разжевал, как для младенца. Сая отпустят через три дня, когда кончится «кольцевое полнолуние». Но что послужило причиной ареста? Три дня не срок, но всё равно вопрос «за что?» остаётся открытым. Мучила мысль, что парня могут подвергнуть какому-то наказанию, однако спокойствие мальчика частично передалось ей, и, смирившись, Ира вернулась в очередь за инструментом, которая уже подходила к концу.

Скорее всего, сая ничего не грозит. Если Ринни-то так убеждён, что всё хорошо, то она доверяет ему безоговорочно. Надо же хоть кому-то тут верить! Но червяк сомнения грыз глубоко внутри. Что такого страшного сделал парень, что его приговорили к трём суткам лишения свободы? И при чём тут положение лун на небосводе? Что за дурацкие законы? Любые события среди одинаковых будней казались такими яркими вспышками, что всякое изменение удостаивалось глубокого обдумывания. Этот случай исключением не был. Но как Ира ни старалась, так и не смогла придумать разумного объяснения происходящему. Оставалось только наблюдать и, возможно, получить ответы позже, когда сая выпустят из-под ареста.

«Полнолуние» должно наступить сегодня. Как ни тяжек был трудовой день и как ни холодно на улице, Ира мечтала о том моменте, когда выйдет посмотреть на интереснейшее небесное явление. Кто знает, может, она единственный человек с матушки Земли, кому доведётся увидеть такое зрелище. Незабываемое. Желание её было сильным, но разочарование оказалось ещё больше. Этим вечером один дополнительный охранник стоял возле дверей барака и никого не выпускал. Что за новости?! Никогда до сегодняшнего дня, если не считать первых дней плена, ей не препятствовали в перемещениях! Вообще никому преград не чинили, а сегодня ограничение коснулось всех без исключения. Что же происходит? Рабы никак не реагировали на нововведение, очевидно, считали нормальным. С досады Ира кусала губы. Вот только решишь побыть астрономом-любителем, а тебе — фигу! Она подошла к окошку. Бесполезно. Кроме частокола, в него ничего не разглядишь. Пришли охранники с топливом. Шарики разгорались, и она села поближе к печке, чтобы согреться, пока холод не унёс крупицы тепла. С расстройства даже упражнения делать не хотелось. Подышав на ладошки, потерев их друг о друга и погрев у очага, она вернулась на коврик, слопала остатки лепёшки, «окуклилась» в простынку и одеялко. Чувствуя себя обиженным дитём, которому не досталось подарка на Новый год, Ира задремала.

Её разбудили шум и голоса. Приподнявшись, она едва разглядела фигуры начальника и охраны, переговаривающихся с Минэ. Небольшие фонарики на порухе, которые они держали в руках, давали совсем немного света: кусочки горючего в них были крошечные. Лидер заключённых был напряжён и серьёзен. Выслушав начальника, он подошёл, достаточно грубыми движениями растолкал Карру, сказал ему короткую фразу, заставившую того мгновенно проснуться. Он в одно движение вскочил на ноги, что-то рыкнув под нос, видимо, ругнувшись. Быстро оглядевшись, чуть ли не ногами распинал спавших молодых мужчин и любителя позажиматься в углу с женщиной. Они не были рады ночной побудке, но прекословить не решились. На шум разговоров и возни проснулась вся камера. Один из пожилых дяденек уточнил у Минэ, что происходит, и тот ответил ему. На сей раз Ире удалось в потоке речи различить слово «сая», но не успела задаться вопросами, как услышала полузадушенный не то писк, не то всхлип и резко обернулась. Звук издавала эльфийка. Она была в панике, если не сказать больше. Сидя на своём половике, она обнимала руками собственное тело, сотрясаемое крупной дрожью, лицо было белее мела, глаза вытаращенные. На её состояние никто не обратил внимания, но Ира заметила, что остальные женщины тоже порядочно напуганы, а мужчины встревожены не на шутку. Впервые она видела, как Карра и Минэ общаются с дроу без раздражительности и своих обычных выходок. Убрать рабский антураж, и их можно было бы принять за членов одного коллектива, решающих общую задачу. Они в несколько предложений уложили разработку неведомого плана. Рабы получили по связке тяжёлых верёвок и спешно покинули камеру вместе с дроу, которые, уходя, закрепили на стене один фонарик, оставив стариков и женщин в томительном ожидании и напряжённой неизвестности. В воздухе витал запах беды. Что бы ни случилось, это было более чем серьёзно. И ещё неизвестно, что лучше: мучиться неведением, как Ира, или знать о том, что творится, и корчиться на полу от страха, как эльфийка.

Потянулись минуты. Тишина стояла гробовая, оставшиеся в камере не производили ни единого звука и даже дышали через раз. Женщины вздрагивали от каждого шороха, сбившись в кучу рядом с оставшимися мужчинами, эльфийка готова была впечататься в стену, забившись в углу. Сколько прошло времени, неизвестно, в таком томительном ожидании и десять минут могли показаться часом.

Внезапно слух Иры уловил странное «цок-цок» по крыше барака. Лёгкий шелест и снова «цок-цок-цок-цок». Еле слышный царапающий звук. Сначала она никак не реагировала на него, но, когда он повторился снова, поднялась с места и прислушалась, подняв голову. Её поступки привлекли внимание мужчин, и один из них тихонько подошёл к ней, впервые обратившись, с вопросительным взглядом. Ира молча указала на крышу и, приложив ладони к ушам, растопырила пальцы, мол «слушай!». «Цок-цок-цок…» Мужчина побледнел. Он подбежал к окну, стараясь не шуметь, и начал напряжённо всматриваться в ночную темень. Ира быстро пробежала глазами по окошкам, вздрогнув на сей раз от громкого стука наверху и увидев, как что-то большое упало с крыши, заслонив одно из окошек полностью. Она быстрым жестом показала в нужную сторону. Рабов как ветром разметало по углам барака, подальше от двери. Ира не знала, куда деваться, что вообще происходит. Она медленно соображала, как ей себя вести, не последовать ли всеобщему примеру, когда со стороны входа в барак послышались осторожные шаги, сопровождающиеся еле слышным «цок-цок». Всё замерло. Сначала в свете единственного оставшегося в бараке фонаря показалась мельтешащая в свете пламени тень, а потом…

Это был сая. Вернее, то, что раньше им являлось. Вместо улыбчивого паренька перед ней стояло создание, весь вид которого свидетельствовал о глубочайшей степени безумия, с трудом можно было признать знакомое существо. Глаза горят, лицо искажено в гримасе, с подбородка течёт слюна. Его тело изменилось, под кожей что-то бурлило, перекатывалось, вызывая у зрителя попеременно ужас и тошнотворный рефлекс. Все волосы встали дыбом, что на голове, что на теле, каждый волосок будто ожил, переливаясь в свете фонаря. Оскаленный рот был полон зубов, казавшихся острыми, как ножи, клыки выделялись на общем фоне своим крупным размером и похожими на иголки концами. Руки и ноги заканчивались, вместо ногтей, блестящими изогнутыми когтями. Именно они издавали цокающий звук при движении по деревянному полу и ранее — по крыше.

Парень вошёл внутрь и выпрямился перед Ирой во всей красе своего нагого великолепия. Ни единой тряпки на нём не было. Его достоинство явно свидетельствовало о высочайшей степени возбуждения. В его намерениях, если в его голове осталось хоть что-то, кроме животной похоти, сомневаться не приходилось. Рабы и рабыни старались уйти, исчезнуть с глаз этого существа, старики, как могли, прикрывали женщин. На лице эльфийки был неописуемый ужас, она забилась в самый дальний угол, сев на колени и стараясь руками и тряпьём прикрыть ту часть тела, которая сейчас интересовала безумное создание. Холодный пот покрывал лица мужчин и женщин. Видимо, разбору по половому признаку это существо делать не собиралось, и все об этом знали. Куда девался симпатичный рубаха-парень, которого она видела каждое утро? Его тело бесконтрольно менялось на глазах, то обрастая шерстью, то снова становясь гладким. Мышцы напоминали желе, которое бурлило под кожей. Зрачки превратились в точки. Существо всё более и более приобретало волчьи черты. «Мама дорогая, это что, оборотень?!» Ира стояла перед ним, полная ужаса и непонимания, не способная уйти с его пути, даже если б захотела. А он, увидев её прямо перед собой, готов был броситься в любую секунду, ничего больше не видя и не обращая внимания на других обитателей барака, нацелившись на конкретную добычу, преграждающую путь.

Это было состояние, описываемое фразой «в вашем адреналине крови не обнаружено». В какой-то момент у неё перед глазами остался только сая, двигавшийся словно в воде. Всё казалось медленным и виделось кадрами. Драться, защищая собственную жизнь, ей не приходилось никогда. Это было не истеричное желание отстоять свое «я», как в случае с Каррой, и не экспромт по защите слабого, как с Минэ. На кону — само её существование. Чувство, подогретое извечным, древнейшим желанием женщины защитить собственную девичью честь, даже если последней уже давно не было и в помине. При всём старании она не сможет после описать, как работал её мозг в этой ситуации, из каких источников черпал озарение и решения. Ей казалось, что она вообще не думала, а исключительно действовала. Откуда в голове всплыла устойчивая позиция для драки, и сама не знала: может, по телевизору видела, может, кто-то когда-то показывал. Однако ноги автоматически встали в позу, колени подогнулись, одна рука поднялась чуть выше бровей, защищая лицо. Справиться с этим существом нереально, поэтому, когда он бросился на неё, сделала единственное, что было по силам, — ухватила его голову в районе ушей, большие пальцы рук направляя в глаза. Нечто похожее она проделывала во время драки с Каррой. Со всей дури впиваясь ногтями, царапая и причиняя боль, со всей приправленной адреналином силой повиснув на ушах зверя, въехала ему коленом в пах. Полузверь согнулся в три погибели. Однако она недооценила его нечеловеческое здоровье. Буквально через мгновенье он был уже на ногах. Изогнув спину, он цеплялся руками за пол, постепенно становясь на четвереньки. А ещё через полминуты перед ней стоял уже огромный… волк, наверное, будет правильным определением, хотя скорее он напоминал волчье-собачьего метиса. В глазах было только одно желание: убивать!

«Доигралась!»

Внезапно, несмотря на горячку боя, на неё снизошли спокойствие и расчётливость, уровень адреналина резко упал. С животными дело приходилось иметь в больших количествах, и их она считала куда менее опасными, чем людей. Руки ещё дрожали от возбуждения, но мысли были ясны. Что такое волк? Большая собака. Наиболее опасны они в стаях, но перед ней был хоть и крупный, но единственный экземпляр. И самое страшное — пасть. Пережить удары когтями до прибытия подмоги более чем возможно: у одной из женщин уже проснулся голос, она вовсю орала, скоро сюда прибежит охрана. «Пасть. Её надо вывести из строя. Места для достаточного разбега, который бы добавил зверю инерции, способной сшибить с ног, тут нет. А значит…» Домыслить не получилось, потому что именно в этот момент он прыгнул на неё, показав зубы и целясь в горло. Ира рефлекторно выпрямилась и, сжав кулак, с ударной силой отправила его прямо в рот животному, а второй рукой изо всей силы зафиксировала голову, обняв шею и удерживая под мышкой. Рука проталкивалась все глубже, царапаясь о зубы, которые были ещё острее, чем казались на вид. Они покатились по полу, зверь бил лапами, но боли в этот момент не чувствовалось. Нос уловил запах свежей крови. Своя или его? Кулак дошёл до самого горла, Ира царапала нёбо изнутри ногтями, второй рукой не давая вырваться. Она удачно упала: зверь был силён, и только боль, мешающая мыслить, и вес чужого тела, полностью лежащего сверху, не давали ему встать. Оборотень бился, попав в ловушку, которую не ожидал, но сделать ничего не мог — кулак мешал ему сжать зубы и дышать, боль лишала разума. Зверь боролся за каждую крупицу кислорода. В этот момент раздался топот ног, и в барак ввалились охранники во главе с начальником. В руках у всех были арбалеты. «Они что, убить его собрались?» Ира посильнее прикрыла тушу своим телом, дав возможность «волку» лупить её задней левой лапой, но при этом закрыв от стрелков. Глаза бегали по сторонам, ища помощи или решения. Да, зверюга вне себя, но это же… перед глазами встало улыбчивое лицо парнишки, каким он был тем утром, когда подставил руки под верёвки. И тут её осенила мысль. Она даже замерла. Но как это осуществить? Руки-ноги заняты, если попытается двинуться, зверь освободится и его в тот же миг пристрелят! Идея была простая как валенок. Она нашла взглядом глаза начальника, перевела взгляд за его спину, усиленно кивая. Затем повторила всё снова. И не выдержала:

— Дурень несчастный, да обернись же ты! Снотворное! Снотворное!

Она кричала одно и то же слово, повторяя действия глазами. Дроу понял, что она куда-то указывает, и развернулся, бегло осматриваясь, периодически оборачиваясь и пытаясь понять, куда именно. А потом сорвался с места и кинулся к посту охраны. «Дошло!» Сметая со стола всё лишнее, он готовил раствор, бухнув в него едва ли не тройную дозу порошка. Вернулся, отдал приказ, и двое дроу, аккуратно приблизившись, помогли разжать волку зубы. Ещё пара охранников, медленно подойдя и не сводя с сая оружия, помогли зафиксировать зверя, прижав сильнее к земле. Ира аккуратно вытаскивала руку, но не вытащила до конца, а прижала язык к нижнему нёбу, чтобы он не проглотил его часом во время питья. Начальник стал медленно лить жидкость прямо в пасть. Существо судорожно глотало, захлёбываясь и вырываясь. Постепенно реакция его затормозилась, глаза закатились, веки медленно опустились, морда приобрела более спокойное выражение. В какое-то мгновенье, никто даже не успел толком понять, что произошло, тело начало меняться. И через минуту под Ирой находился уже не зверь, она лежала на животе у человека. Под руками вместо шерсти была гладкая кожа, руки скользнули по мышцам мощной грудной клетки. Она скатилась с парня, по дороге покраснев. Его озабоченность никуда не делась, и, несмотря на глубокий сон, в который он впадал, мужская часть жила отдельной жизнью. Ира была вся перепачкана в крови, а ноги покрыты соками ещё не успокоившейся похоти этого создания. Командир отдал какой-то приказ, и бывшего зверя связали, не пожалев верёвки и перенесли на свободный коврик. Один из охранников ненадолго ушёл и вернулся с тазиком, водой и врачом. Тот осмотрел Иру в фонарном свете. Во время этого осмотра болевой шок начал проходить, и она впервые ощутила, как сильно подрал её зверь. Бёдра, плечи, грудь… всё было исполосовано когтями, местами глубоко. Одежда сейчас напоминала рваные лохмотья пополам с половой тряпкой. С неё сняли цепи и приказали раздеться. Это была привычная процедура. Первое время после поимки она делала это через силу, постоянно краснела, но одежду тут меняли регулярно. И естественно, никаких тебе ширм и отдельных комнат. Мужчины относились к этой процедуре спокойно, женщины стоически. Постепенно привыкла и Ира, потому сейчас без пререканий сбросила с себя бывшую рубаху и изрядно порванные, но поддающиеся починке штаны. Руки расковали, и, пользуясь возможностью, она размяла запястья. Раны промыли, смазали щиплющейся мазью и кое-где перебинтовали чистой тряпицей. Выдали новую рубашку и штаны, которые принёс кто-то из охраны, пока ей обрабатывали царапины. Ира оделась, позволила снова сковать руки и знаками попросила оставить ей таз с водой и тряпочку. Начальник кивнул, и скоро ей принесли чистую, естественно, холодную воду. Когда охрана ушла, она аккуратно, краснея и отворачивая лицо, почти на ощупь смыла кровь и… всё остальное с тела спящего сая. Должен же кто-то о нём позаботиться! Охранники этого явно делать не планировали. Парень продолжал дрыхнуть, несмотря на обжигающе холодную воду, текущую по его коже. В это время вернулись остальные рабы. Судя по тону негромких голосов, все испытывали усталость и облегчение. Бросая раздражённые взгляды в сторону связанного пленника, они махали на него рукой и отправлялись спать, укладывая под бок перепуганных женщин. Что странно, Ира не заметила в этих взглядах ни единого признака злобы или мстительности. Будто всё произошедшее было …нормальным, на худой конец — ожидаемым. Это стало последним её наблюдением. Адреналиновая встряска начала окончательно проходить, она задрожала, испытывая жесточайший озноб. Отложив таз и тряпку в сторону, отправилась спать на свой половичок, провалившись в глубокий сон без сновидений.

Утро ещё не вступило в свои права, когда она проснулась. Вокруг было темно, на посту сидел только один дроу и в свете фонаря что-то шил, прищуривая глаза и стараясь разглядеть создаваемые стежки. Кажется, подлатывал камзол. Его плётка лежала со стороны рабочей руки. Не приходилось сомневаться, что стоит чему-нибудь произойти, и она прыгнет к нему в руку, заставив моментально забыть о том чисто домашнем деле, которым сейчас заняты его ловкие пальцы. Ира огляделась, прислушалась к дружному храпу рабов и тихому посапыванию связанного сая, который что-то эротично выстанывал во сне. Этот звук не оставлял сомнений, что парня ещё не отпустило возбуждение.

«Как подросток, ей-богу!» — фыркнула про себя Ира, задним числом подумав, что она тоже ещё не совсем старая в свои двадцать. Но, может, такова природа девочек, что они сами себе кажутся разумнее ровесников противоположного пола. Она не знала, сколько сая лет, но почему-то он казался ей примерно того же возраста, что и она сама.

Зов природы поднял Иру с лежанки. Она тихонько прошла мимо охранника и спящего под действием снотворного часового из предыдущей смены. С тех пор как многие стражники стали работать на добыче, смена состояла только из одного «кнутоносца». Она аккуратно поклонилась, когда охранник поднял глаза от своей работы. Он тоже ответил ей еле заметным кивком и вернулся к шитью. Посчитав это знаком делать всё, что считает нужным, она сначала нырнула в «кабинку», а после тихими шагами вышла на улицу. Дополнительного охранника на входе не было. Полнолуние царило на небосводе, заставляя душу проситься куда-то ввысь. Ира устроилась на своём любимом камне и погрузилась в размышления, не отрывая глаз от неба.

Основной вопрос можно было выразить фразой: «Что это, матерь вашу, было?» Оборотень. Да. Понятно. Ага. В мире с эльфами и дроу. В пору вернуться к давно забытым размышлениям о том, не сон ли всё это и не больная ли галлюцинация. Мысли совершенно не хотели примиряться с данными вариантами и потекли дальше. Так что же? Магия? Чем ещё, какой силой можно объяснить превращение существа из одного вида в другой? Стоп. Попробуем рассмотреть что-то менее фантастичное, должно же быть разумное объяснение! Может… биология? Сверх-супер-пупер-скоростная регенерация и метаболизм? Эволюция? Спонтанная мутация? Все накопленные знания разбивались об увиденное собственными глазами. Нет, генетика тут явно ни при чём. Хотя регенерация, скорее всего, возможна… Что такое «сая»? Чудо природы? Искусственное творение? Он один или все его сероволосые родственники, которых ей доводилось видеть, такие? Реакция рабов и дроу на это существо была однозначной — с подобным явлением тут знакомы, прекрасно знают, когда оно случается, чем кончается и чем чревато. И парня никто не винит в произошедшем — вот самое главное! Сая — племя или народ с подобными способностями? Достаточно распространённый, чтобы не смотреть на него как на диковинку? Так что же получается… принимать в расчёт факт, что магия здесь такая же реальность, как и возможность человека стать животным? Где же она всё-таки? Куда занесло?

Страшно. Если допускать наличие магии — всё не так весело, как читать об этом книги. Это совершенно другой уровень знаний, которых нет. Не на сказки же ориентироваться в конце концов! На что способны здешние жители? И каково в этом мире место тех, кто никакими сверхспособностями не владеет? Естественно, душило любопытство. Было бы здорово посмотреть на пресловутые фаерболы[1], управляемые молнии и прочее. Вот только опыт со «средневековым миром» быстро охлаждал пыл. Реальность напрочь развеяла романтический образ Средневековья, показав многие из неприглядных его сторон. С магией то же самое. Огненный шар хорош в руках волшебника, но не тогда, когда может быть этими руками запущен в тебя, в члена твоей семьи или друга. Волшебство — как ядерная энергия, не факт, что будет использовано в исключительно мирных целях. Чернобыль от щелчка пальцев? Тяжкие телесные силой мысли? Выдохнуть. Пока успокаивало, что среди дроу и рабов она никаких искорок волшебства не замечала. Значит, не настолько это распространённое явление. Если, конечно, по всему миру ситуация такая же, как в этой забытой богом деревне посреди болот, чего нельзя гарантировать на сто процентов.

Магия… это пока слишком сложно. Просто запомним, что в этой странной стране есть явления, которые в нашем мире могут только в дурном сне присниться или в книжке прочитаться. Запомним. И подумаем о том, что поближе. Итак, у нас под боком конкретно взятый представитель вида «сая», который обладает способностью менять тело как перчатку. Допустим. Все жители данной территории в курсе особенностей молодого человека и ничему не удивляются. Его посадили под арест, зная о том, что здравый смысл покинет его вместе со шкурой во время местного астрономического явления. Вывод первый: если доведётся ещё раз наблюдать такое явление, держимся от «сая» и всех сероволосых в округе подальше. Второй раз боевой удачи на драку с оборотнем может и не хватить. К тому же, как гласит поговорка: «Бог любит троицу», а ей уже везло трижды. В четвёртый раз может и не подфартить. Ира отвлеклась на минутку от созерцания неба и повертела перед глазами ладони, вспоминая ощущение кожи с желеобразной субстанцией под ней. А ещё непробиваемую силу этого существа. Не попади она прицельно, куда метила, и о последствиях лучше не думать. Не удивительно, что поднялся такой переполох, когда парень сбежал из заключения. Он реально был способен взять необходимое ему… у любого. Задним числом вспоминая ощущения от столкновения, Ира сомневалась в том, что против паренька мог бы выстоять даже Карра, несмотря на его силищу. Но… тогда почему получилось у неё? Может, всё дело в том, что его трансформация завершилась до конца и он стал обычным… ну, пускай не совсем обычным, но волком. Зверем с вполне заданным набором физических качеств. Драться с ним было неудобно и тяжело, но это мало отличалось от столкновения с большой собакой. Зачем он перекинулся, когда его человечий облик давал столько преимуществ? Или он в том состоянии вообще мозгов лишился? Вот уж воистину, если мужик не той головой думает… Или сработали какие-то непонятные инстинкты? Катастрофически не хватает информации!

Ещё одно наблюдение, которое её смущало, — поведение эльфийки. Нет, понять, конечно, можно: сама была на грани изнасилования не пойми каким созданием. Но столь паническая реакция? Остальные женщины тоже были напуганы до чёртиков, но не так выраженно. Хотя, может, всё банально и наша ушастая красавица просто девственница? Чёрт её знает, сколько ей лет, хотя девочкой не выглядит. В литературе эльфы рисуются бессмертными, но что-то в это мало верится. В отношении дроу и эльфов Ира не решалась навскидку гадать о возрасте, слишком непривычная внешность, её хватало только на «молодой», «ребёнок», «пожилой», «среднего возраста» и подобные определения. Так что всё может быть.

Холод уже давно заявлял о себе, и Ира решила вернуться в барак. Последний раз бросив взгляд на сверкающее кольцо из лун в небе, приглушившее свет окружавших его звёзд, она вернулась в комнату, стараясь не греметь цепями. Ночка выдалась бурной, нечего устраивать всем очередную побудку. Заснуть толком не получилось, проворочалась до рассвета.

Утро, как обычно, начала с зарядки. Сая всё ещё дрых, снотворного в него влили ударную дозу. Но в отличие от ночи, теперь он спал спокойным и глубоким сном, ровно дыша и не издавая ни единого постороннего звука. Остальные сокамерники просыпались с некоторой ленцой и ворчанием — не выспались. Занятая утренними делами, стараясь всё успеть, Ира не сразу обратила внимание на их перешёптывания. А когда заметила, то решила на сей раз махнуть на них рукой. В голове ещё не уложились новые шокирующие данные, полученные ночью, чтобы заниматься ещё и анализом. Она просто отметила для себя глубоко задумчивого Минэ и пристальный взгляд эльфийки из-под бровей. А вот это что-то новенькое! Но нет. Не сейчас. Не сегодня.

Когда их повели на Утёс, постороннее внимание стало порядком раздражать. Дойдя до очереди у телеги с инструментами, она покачнулась, чуть ли не сбитая с ног подлетевшим Ринни-то. Лицо мальчика после многодневного общения с ней потеряло всеобщую для дроу невозмутимость, и сейчас на нём было отражено беспокойство. Он обнял её и вздрогнул, нащупав под рубахой перевязку и почувствовав, как она дёрнулась от его прикосновения. Взял за руки и глядел взволнованным вопросительным взглядом. Как видно, рассказы о ночных событиях уже успели облететь всю деревню, вероятно, после побега сая из-под ареста мало кому пришлось поспать спокойно. Она нашла в себе силы улыбнуться и потрепать его по голове.

— Всё в порядке, малыш. Не самое страшное, что со мной случалось. Собачьи царапки я как-нибудь переживу, — и она подвигалась, показывая, что её тело хоть и потрёпанное, но в полном порядке и серьёзных повреждений нет. Это показательное выступление стоило ей пары неприятных минут, но облегчение, промелькнувшее на лице ребёнка, того стоило. Подошла мать мальчика, и они вежливо поздоровались. На сей раз при помощи речи. Ира была благодарна Ринни-то за своевременно данный урок и при первой же возможности пользовалась теми немногими фразами и словами, что были ей известны, тщательно вслушиваясь и оттачивая произношение. Женщина раскрыла свою сумку и достала оттуда две бутылочки. В одной из них Ира признала очередную порцию шампуня. Тот, что был когда-то подарен Ринни-то, уже заканчивался. Вторая бутылка была с незнакомой маслянистой субстанцией глубокого коричневого цвета. Женщина передала ей оба флакона, указав жестами, что второй предназначался для её ран. Ира поклонилась, произнеся местное слово, означающее благодарность. Женщина не успела отреагировать: Иру кто-то тронул за плечо, и она обернулась. Маяти. Где бы ни провела девушка ночь, но последние события на ней не отразились. Она единственная из всех казалась выспавшейся. Который уж раз в голове мелькнул вопрос: «Да кто же ты такая? Куда исчезаешь каждый раз, когда что-то происходит?» Но сегодня всем вопросам, равно как и ответам на них, был дан отпуск. Они тепло поздоровались. От неё не ускользнул внимательный взгляд помощницы врача, которым она прощупала её рубаху, моментально определяя, где под складками притаились бинты, и осмотрела видимые царапины на руках. Покачала головой.

Зазвонил гонг, и внезапно образовавшаяся тёплая компания распалась, вливаясь в общую очередь. Работать было …неприятно. Недосып, да ещё и ранки постоянно давали о себе знать и мешали двигаться. Нет, пожалуй, словом «больно» не назовёшь, но дискомфорт был порядочный. Сидеть во время перерывов и хотелось, и не хотелось одновременно. С одной стороны, усталость так и звала воспользоваться пеньком, а с другой — крупная царапина на пятой точке сильно этому противилась. В общем и целом, не самый лучший на ощущения день, и Ира была неимоверно счастлива, когда он подошёл к концу.

В бараке она прошла на свой половичок и долго стояла рядом, глядя на него, как Ленин на буржуазию. Он так и звал прилечь, отдохнуть и забить на упражнения, намекая, что раны — это вполне обоснованный предлог для халявы и отдыха. Нет! Скрежеща зубами и собирая волю в кулак, она встала в позу. Главное — начать. «Ох, я передумала, лучше было не начинать!» — подумалось ей, когда во время очередного наклона на спине чуть треснула одна из свежезатянувшихся царапин. Ей даже показалось, что её слух уловил фантомный звук рвущейся кожи. В итоге внутренняя борьба закончилась ничьей — она всё-таки сократила себе список упражнений и количество подходов, но ненамного.

После зарядки Ира быстро выбежала на улицу и смочила тряпку, которую у неё почему-то не забрали, хотя тазик унесли ещё утром. От бочки до «своего места» шла быстро, перебрасывая её из ладошки в ладошку, — холодная вода жгла пальцы. Когда она немного согрелась, скинула рубаху, оставив её болтаться на цепях, и, сжав зубы, начала смывать земляную и каменную пыль с израненной кожи. Потом скинула штаны, не постеснялась размотать и полотно, которое в данной местности заменяло женщинам лифчик. Ранки и царапины были везде, пренебрегать ими не стоило. Осталось самое сложное — спина. Тряпка не очень большая, ворочать руками было неприятно, плюс цепи с болтавшейся на них рубахой. Но она старалась достать везде, где могла, хотя со стороны эти усилия выглядели донельзя неуклюжими. Когда в очередной раз не удалось дотянуться до лопатки, мешающаяся рубаха на мгновенье перекрыла обзор. Выпутавшись из неё, Ира вздрогнула, обнаружив прямо перед собой лицо эльфийки. Оно было странного выражения, не поймёшь, то ли обречённое, то ли боевое. Ну прям, что твоя великомученица. Она глубоко вздохнула и жестом попросила Иру отдать тряпку и передать сумку. А у последней некстати проснулась тяга к экспериментам, она наблюдала за ушастой с любопытством натуралиста. Ещё бы! Такое редкое зрелище: эльфийская особь пошла на сближение с другими объектами! Осудив себя за внезапный мысленный сарказм, подала эльфийке требуемое, внутренне выдохнув. Нельзя обижаться на это существо за нелюдимость. Никто не знает, при каких обстоятельствах она оказалась здесь и почему так не любит окружение. Посмотрим лучше, что будет делать, и попытаемся разобраться, почему вообще подошла. Эльфка тем временем достала из сумки флакон с коричневой жидкостью. В первое мгновение Ира дёрнулась забрать ценную вещь, но та сделала успокаивающий жест и переместилась ей за спину. По лопаткам поползла мокрая тряпка, смывая остатки грязи в труднодоступных местах. Потом по спине пробежали вымазанные в маслянистой субстанции ловкие пальцы существа, явно привыкшего обрабатывать ранения. Нос уловил терпкий запах, раны слегка защипало. Потом эльфийка переместилась вперёд и помогла обработать оставшиеся царапины и одеться. Что ж, если это было своеобразное «спасибо» за ночные события, то уже можно не жалеть ни о драке, ни о полученных травмах. Оно того явно стоило! Неважно, почему ушастик считает себя обязанной. Виной ли тому девичья стыдливость или иное, главное, что она наконец-то подошла на расстояние вытянутой руки! Ира произнесла «спасибо» и удостоилась медленного кивка.

Внезапно в ней проснулось вдохновение. Она поймала собравшуюся было уйти ушастую красавицу за руку, не терпящими возражения жестами поманила к себе и указала на место рядом, требуя сесть. Эльфийка растерялась. Мечтала выдернуть руку, захоти — и сил для этого у неё было предостаточно, но… видимо, догадка оказалась верной. Чувствующая себя обязанной, она просто подчинилась распоряжениям. Ира торжествующе улыбнулась, устраиваясь у неё за спиной и роясь в сумке в поисках расчёски. Когда гребешок коснулся волос, женщина под её руками замерла настолько, что её неподвижность можно было сравнить с неодушевленным предметом. Только волосы в руках казались живыми. Они, несмотря на грязь, спутанные узлы, обкромсанные кончики, ложились под зубчики, как прирученные. Стоило провести гребнем, и они разбирались на прядки, будто их только что вымыли шампунем с кондиционером. Узлы словно расплетались сами собой. Пыль слезала комьями, оставаясь на руках, и пару раз Ире приходилось тянуться за тряпкой, чтобы смыть её с ладоней. Изумительные волосы! Когда с них чуток сошла грязь, то стало ясно, что они более рыжие, чем казалось по первому впечатлению, хотя да, достаточно светлые. Ира было потянулась за лентой, чтобы заплести их, у неё оставались запасные в коробке, но в последний момент передумала. Не будем лезть в чужие обычаи, не знаючи. Если эльфке надо заплести волосы, она сделает это сама. Последний раз провела расчёской, откровенно наслаждаясь тактильными ощущениями от прикосновения. Надо заканчивать, хотя процесс был весьма приятным. А то глядишь, модель всё-таки превратится в статую, вон, уже почти не дышит.

Эльфийка просидела неподвижно ещё некоторое время. Потом начала поворачиваться, но в итоге остановилась на полдороге, глядя в пустое пространство. Еле слышное «спасибо». Она ушла в свой угол, ничего больше не сказав, села, обхватила коленки руками, расчёсанные волосы упали вокруг, заслонив её от зрителя. Ира разглядела подрагивающие плечи: плакала.

Утром эльфийка проснулась с красными глазами и не поленилась умыться по этому случаю. Что же, в одном сказки не врали: эльфийская красота — это то, на что можно смотреть, теша всё чувство прекрасного, какое в тебе есть. Женщины-дроу перед «светлыми» эльфами по части внешности проигрывали однозначно. Их облик был более простой и не столь изысканный, хотя общие черты налицо. Эльфийку любопытство не трогало, она продолжала гнуть свою обособленную линию поведения, но что-то в ней сломалось. Кто знает, какие струны вчера дёрнулись в её душе и вызвали столь искреннюю реакцию. Плакала ли она хоть раз с момента попадания в плен? Обычные вещи, как правило, имеют способность напоминать о том, что дорого сердцу. Может, ей вспомнился дом, большое зеркало, где она каждое утро приводила себя в порядок, а может, тот, ради кого стоило это делать и стараться. Так или иначе, Ира не смогла добиться того результата, на который внутренне рассчитывала. Изменилось только одно: теперь эльфийка с ней здоровалась. Но на все попытки сблизиться всё ещё реагировала отрицательно.

Ирин бой с сая и эльфийка, принявшая более приличный облик, какое-то время были местными диковинами. Два дня, не больше. Затем градус любопытства упал — все кости перетёрли, и все, что надо, обсудили. Подобное отношение ожидаемо в маленьком населённом пункте, как большая деревня, где совсем нет новостей. Хотя, скорее всего, пересуды в обычных деревнях длились бы дольше. Здесь же работа отбирала львиную долю сил на пару с борьбой за выживание. И, наверное, именно поэтому спрессованное в рамках ограниченного промежутка времени внимание окружающих чувствовалось острее и где-то даже навязчивее.

Прошло несколько дней с инцидента в бараке. Утром после «кольцевого полнолуния» Ира видела сая лишь мельком, но даже этого хватило, чтобы понять, что приём огромной дозы снотворного не прошёл для него бесследно. Его шатало, реакция была заторможенной. Парень дополз до Утёса только к «обеду». Ко всему прочему, его за долгим разговором задержал начальник, после которого сая ходил, повесив нос. Некоторые глядели на него сочувственно. На неё он косился не менее пристально, чем в своё время Ринни-то, только было в этом что-то такое звериное, что мороз бежал по коже. Как и прошлый раз, Ира решила не обращать внимание на взгляды до тех пор, пока их обладатель чётко не даст понять, что ему нужно. Долго ждать не пришлось.

Как-то утром, когда она заканчивала причёсываться, сая подошёл к ней. Вернее, он пытался подойти, но на его лице застыло выражение смущения, и он прям на глазах, достаточно стремительно, «забурлил» желеобразной субстанцией и перекинулся в «волка». Иру до чёртиков изумило то, что его штаны тоже исчезли. «Они что, вместе с ним превращаются, что ли? Всё чудесатее и чудесатее. И про биологию с генетикой можно забыть. Это магия как она есть. Вряд ли законы природы включили в круговорот шкур и личин портки». Он приблизился, прижав уши. «Ага. Кто-то пришёл извиняться», — подумалось ей. Она сомневалась, что здешние животные по своим поведенческим качествам отличаются от привычных, а прижатые уши семейства псовых — знак весьма показательный. Он поднял глаза. Они находились нос к носу, «волк» был здоровенным. Иру аж передёрнуло от мысли, что не удайся её манёвр с кулаком во время драки, и эта зубастая пасть запросто могла бы с одного движения перегрызть ей глотку. Однако сейчас зверь молча смотрел на неё грустными глазами. Ира не задумалась о том, как это выглядит со стороны или как это может быть воспринято разумным животным, когда протянула руку и, слегка улыбнувшись, потрепала его по голове и почесала за ухом.

— Не злюсь, — сказала она.

Он аж присел от этой ласки и машинально подставил морду. Ирины движения тоже были вызваны скорее рефлексом, чем осознанным решением. В детстве у неё была большая, до одури любимая собака. Чёрный терьер, не менее крупный, чем сая в зверином облике. Ностальгия прошила её иглой, и она запустила руки глубже в шерсть. В свете всех переживаний, когда такая большая псина ластилась, не почесать и не потискать было просто нереально. Под конец зверь так разомлел, что лизнул её в щёку. Потом замер на месте и, растопырив уши, умчался в сторону Утёса.

С того дня он стал прибегать каждый день. Словно соблюдая странный ритуал, сая-парень делал несколько шагов по направлению к ней, обращался и приходил уже зверем. Ни разу не подошёл в своём человечьем облике, и ни одним словом или жестом они не обменялись. Что бы это ни значило, но она просто приняла это. Тем более что волчья шкура больше привлекала её в этом создании. Порой корила себя за такое отношение, но поделать с собой ничего не могла. Ира никогда не отказывала себе в том, чтобы почесать его за ухом, поперебирать шерсть или погреть в ней руки. Зверь от такого количества ласки выглядел совсем ошалевшим. Как-то раз с недосыпу она неудачно встала и пошатнулась. «Волк» перелетел через неё и подставил спину. Она поблагодарила и засмеялась. Зверь начал прыгать, демонстрируя свои способности. Завязалась игра. Которая тоже стала традицией, приведшей к тому, что Ира забросила утреннюю зарядку и стала выходить на улицу задолго до первого гонга. Сая, будто чувствуя её нетерпение, тоже стал прибегать раньше. Они играли вместе, и это было куда эффективнее любых упражнений. Прыгали друг через друга, катались по земле, догоняли, падали и снова вставали. Дрались, несколько раз сая даже несильно прихватывал её зубами. Сначала игра была спонтанной, но потом он стал намеренно её учить, показывая прыжки и перекаты, которые Ира повторяла, не замечая набиваемых синяков и шишек. В школе ей легко давались кувырки, но вот правильно падать не умела, а теперь её ловкость росла с каждым днём. Они вместе катались кубарем с холма, а однажды сая загнал её на крышу барака и не отстал, пока она не сиганула с неё, трясясь от возбуждения, страха и применяя на практике всё, чему он её учил. Перебудили весь барак своим топотом. Карра даже высказал что-то парню потом, во время работы, когда он снова превратился в человека, но тот только отмахнулся, белозубо скалясь во весь рот. В такие игровые моменты Ира почти забывала, что это существо разумно. А как-то раз вообще схватила палку, подкинула вверх, сопроводив командой «апорт». Зверь как ни в чём не бывало поймал игрушку, и это тоже вошло в привычку. Он не знал такой игры и не оскорбился предложением в неё поиграть. Эта мысль пришла уже позже, на свежую голову, когда она в очередной раз напомнила себе, что зверь — это лишь вторая шкура разумного существа. Но за игрой забывалось всё.

Путешествия оборотня к баракам каждое утро не остались незамеченными. Начальник лично пришёл проследить за происходящим. Нет, он не вмешивался в их общение, но неотрывно наблюдал каждый божий день до первого гонга. Сначала это нервировало, а потом Ира и сая перестали обращать внимание на зрителя. Но если бы пришлось описать ощущения, когда вольно или невольно их глаза сталкивались, то Ире становилось весьма и весьма не по себе. Что-то жуткое, сокрытое глубоко внутри, заставляло её быстро отводить глаза и снова бросаться в пучину игры. С «волком» не нужно было думать о последствиях поступков, изображать политес. Так сложилось с самого начала: если больно, Ира грустила, если весело, — хохотала до слёз. Впервые с момента попадания в рабство она позволила себе такую забытую на многие месяцы эмоцию, как искренний смех. Утром резвилась с оборотнем, день, если могла, посвящала общению с Ринни-то и кратким встречам с его матерью и Маяти. Дышать стало легче. Незаметно пролетело больше трёх недель.

Со временем Ира стала замечать, что зверь с каждым днём становится всё более вялым и играет менее охотно. Пытаясь понять причину, она старалась растормошить его вопросительными жестами и взглядами, даже нос потрогала, пытаясь убедиться, здоров ли он. Но всё было напрасно. Заметив её беспокойство, зверь вновь бросался в игру с головой, будто пытаясь отвлечь. А в человека, для нормальной беседы, так и не превращался, хотя пару раз Ира недвусмысленными жестами предлагала ему это. Странное поведение нового друга не на шутку встревожило её.

Всё разрешилось в тот день, когда у Иры лопнуло терпение и она решила добиться правды. Полночи продумывала речь из жестов, с которыми обратится к нему, чтобы быть понятой. Её безумно беспокоило, что именно в этот день сая не прибежал играть. Сидя на камне, она с тревогой вглядывалась в направлении, откуда обычно появлялся «волк», ожидая вот-вот увидеть его. Но он так и не пришёл. Прозвонил гонг. Рабы потихоньку выходили из бараков, как обычно, собираясь на работу. Иру хватило только на причёску. Неосознанный страх заставил её забыть обо всём остальном. В толпе народу у телеги она искала его глазами, хотя понимала, что это лишнее, — среди серокожих дроу он выделялся, как взорвавшаяся нефтяная вышка. Наконец он появился, но почему-то не встал в очередь, а остался стоять в стороне. Ира зашагала к нему, собираясь поведать о своём возмущении. Немного не дойдя, остановилась. Что-то было не так. Обычно парень был одет в одни только рабочие брюки, а сейчас на нём красовались толстые штаны и безрукавка с меховой оторочкой. На плече висела сумка. Другая сумка, не та, что обычно носили работники. Она была из толстой кожи с карманами и несколькими ремнями. Это не был костюм для работы. Подошёл начальник и передал сая небольшой мешочек. Ира узнала его, в таких хранили порух. Сая низко поклонился и что-то ответил, убрал мешок в сумку. Повертел головой. Увидел. Поставив сумку на землю, медленно приблизился, не меняя формы. Ира даже растерялась от такого, общаться с сая в его человеческом облике, кроме как тогда в бараке, ей не доводилось. Да и то вряд ли можно назвать общением. Сая долго глядел на неё, а потом сказал какую-то короткую фразу. Его голос вблизи она слышала впервые, и он напомнил ей немецкую речь. Естественно, этого языка она не знала, в школе и институте мучили «спик-инглишами», но чёткую ассоциацию со «шпрехен-дойч» этот говор вызвал. А ещё сразу стало ясно, что оборотень обратился к ней не на том языке, который звучал здесь повсеместно, и даже не на том, которым пользовались охранники между собой. Его родной язык? Ещё один камушек на весы версии, что сая — это отдельное племя или нация. Или ещё правильнее — другой вид. Ира ещё раз оглядела его. Ткнула ему пальцем в грудь, показала на сумку и на ворота, ведущие в сторону селения и далее — прочь с болота.

— Уходишь?

Парень проследил за её жестами и грустно кивнул. Всё ясно. Сая не просто так был здесь. Он не раб, свободный. Наёмный рабочий. Срок его службы закончился, и он, получив «зарплату» порухом, направлялся домой. Больше не будет игр по утрам и ластящегося пёсика. Да и шансы увидеться снова близки к нулю. Вот в чём причина его грусти и почему он не хотел это обсуждать. Ира не знала, какая ещё новость может ударить больнее. Трясущимися губами она едва слышно произнесла:

— Тогда… удачной дороги, что ли. Береги себя.

Она положила руку ему на плечо.

— Было весело.

Её душила ярость. Опять! Снова терять! Мало семьи и друзей! Теперь даже новые знакомые исчезают из жизни быстрее, чем ты успеваешь к ним привыкнуть! Ну что за…

Её лицо оставалось напряжённым, слёз не было, а в глубине бушевала злоба. Когда сая неожиданно ткнулся в её губы поцелуем, она со всей дури его оттолкнула. Сая смотрел на неё непонимающими глазами. Было в них что-то обиженное и вызывало ассоциацию с побитой собакой. Иру словно ледяной водой окатили, и она пришла в себя. Потом так же непонимающе посмотрела на него и коснулась рукой рта. Её лицо выражало изумление. Сая, видимо, подумал, что его поступок просто напугал её, и потянулся к ней снова. Но она решительно вытянула руку вперёд, преградив ему путь. Ира ещё не пришла в себя от неожиданного происшествия, была шокирована, но чётко знала, что именно хочет сказать этому парню. Она подняла руку и коснулась его груди. Там, где билось сердце. Потом коснулась своей груди и, подняв обе руки, скрестила их перед собой, качая головой. Во всех мирах любой понял бы эти знаки без переводчика. Сая впервые с тех пор, как она увидела его, выглядел потерянным, как дитя. Она взяла его руку в свои и чуток потрясла, несколько раз кивнув. Не любовь. Дружба. Понял ли? Сая молчал и смотрел на их сцепленные руки. Поднял влажные глаза, положил свою руку сверху и молча опустил голову. Потом развернулся, побежал, схватил сумку, закинув её за плечо. Пустился дальше к воротам, на ходу меняя обличье. Вместе с одеждой и сумкой. Достигнув ворот, он прыгнул на них, оттолкнулся от стены и перемахнул через острые зубья частокола, исчезнув с глаз. До неё донеслись испуганные крики тех, перед чьим носом выскочил оборотень.

Ира какое-то время не могла пошевелиться. Из ступора её вывел очередной гонг. Ему ведь безразличны переживания и происходящие события. Равнодушный гонг, напоминающий о необходимости наплевать на свои чувства и идти пахать до седьмого пота. Она невидяще огляделась вокруг. Смотрела, но никого не замечала. Потом перевела глаза под ноги. Там, где минуту назад стоял сая, лежал маленький кожаный шнурок с оборванным концом и синей бусинкой. Принадлежал ли он оборотню или кому-то ещё, не знала, но предпочитала думать о первом варианте. Единственная оставшаяся на память вещь. Почти не задумываясь над тем, что делает, подняла его и повязала на руку. В тот день, который она практически не запомнила, оглушённая смятением и горем, её выработка поруха составила тройную норму. Вонзая в породу кирку, она вымещала всю накопившуюся за это время злобу на судьбу, а отборный многоэтажный русский устный до вечера заставлял вздрагивать остальных работников.

_______________________

Сноски:

До чего же медленно тянется здесь осень! Ирин внутренний будильник на пару с подсчётами дней, которые она не бросала даже в самые тяжкие минуты, говорили о том, что вообще-то уже середина сезона. В родном мире и первый внезапный снежок утром мог бы быть. Здесь осень иная. «Бабье лето» продлилось больше трёх недель, трава и листья ещё много где оставались зелёными. За общением с сая, Ира меньше уделяла внимание наблюдениям. Но сейчас, когда он ушёл, снова вернулась к ним с полной силой, глуша тоску в натуралистическом досуге.

Медленно. Так, что даже противно.

Первые дожди были встречены со страхом всем населением Болота. Это не был тот спокойный затяжной дождичек, который вывел из строя добычу поруха летом на пару недель. Это были настоящие осенние дожди с промозглым ветром, хлещущими по лицу струями, лишающими видимости. Они были коротки, но их частота била по нервам.

Тяжелее всего приходилось тем, кто работал вне пещер. Передвигаясь по скользкой грязи, мокрые насквозь рабы и свободные ни на минуту не прекращали работу, наоборот, вкалывали усерднее — чтобы согреться. Если летом дождь привёл к остановке работ, то сейчас, в преддверии зимы они продолжались даже с риском для жизни. Достаточно вместительных полостей в утробе Утёса было немного, потому пищу принимали, набиваясь в пещеры так, что не всегда находилось место присесть. Зато дыхание множества существ делало их теплее. Работающие в укрытии тоже страдали от дождей — просачивающиеся сквозь камни маленькие ручьи, текущие на голову и за шиворот, не лучшее подспорье тяжёлому физическому труду. Влажность душила не хуже удавки. На вспыхивающие то у одного, то у другого простудные хвори уже никто не обращал внимания. Стук инструментов периодически разрывался чьим-нибудь чиханьем или кашлем и снова возобновлялся с удвоенной силой.

Работать стало опасно. Утёс был крут, надёжных ограждений мало, камни и земля хлюпали под ногами. Выверять приходилось каждый шаг, стоило сунуть нос из пещеры. Ира поглядывала на балки под потолками, гнилостный смрад, исходивший от них, пробивался сквозь запах пота и удушливые испарения болота.

С деревом тут вообще было туго. Откуда бы ни брали дроу материал для построек, производился он явно не здесь. Если она правильно помнила, то, чтобы что-то строить, доски необходимо просушить, а в болотистом климате это почти невозможно. Их дома были сооружены из материалов явно не местных — цвет древесины сильно отличался от той, которую добывали поблизости и использовали на ежедневные нужды, вроде посидеть на пеньке во время перерыва. Балки, подпиравшие низкие своды пещер, были такими же, как те, из которых построены дома, но куда в более плохом состоянии, чем последние. Влажность — бич строительства. Наверное, по этой же причине в качестве горючего тут использовался порух, ведь получить дрова было феноменально тяжело: древесину не просушишь в таких количествах. Даже если и сумеешь, то найдётся куда более полезное применение этой ценности, чем костёр. Да и спилить дерево, уходящее корнями в зыбучую топь, тоже то ещё приключение. Росли они редко и далеко друг от друга, поди ещё подберись к ним. Ира как-то видела этот процесс: зацепиться при помощи арбалета и верёвки, подобраться, подобно Тарзану, раскачиваясь над болотной жижей, закрепить верёвку на дереве, зафиксировать тело лесоруба, спилить, раскачиваясь над топью, повалить в правильном направлении, быстро вытащить сначала пилильщика, потом подтянуть ствол, который уже наполовину потонул. И это одно. А сколько таких надо, чтобы греть деревню круглый год? Нет, порух добыть было проще. Иногда Ира размышляла, почему они не пользуются деревом из леса, где её поймали. Но это был один из сотен вопросов, ответов на которые взять неоткуда.

С дождями в болоте начал расти уровень воды. Она уже поднялась практически до мостков, по которым рабочие передвигались каждое утро. По мокрым доскам шагали медленно и осторожно, держась за единственные перила. Страх перед топью не смогли выгнать месяцы проживания бок о бок с ней, и Ира всегда старалась встать в конец очереди, подальше от других рабов, страдая от паранойи. Ей всё мерещилось, что при стечении удачных обстоятельств Карра или кто-то ещё не поленятся столкнуть её с настила, будь на то желание. Это ведь так просто… С каждым дождём вода всё больше и больше заливала мостики, но другого пути между бараком и Утёсом не было, поэтому ими продолжали пользоваться, рассекая воду. Будить утром стали раньше, поскольку дорога занимала больше времени. В кои-то веки выдали более тёплую одежду. Новые штаны и рубаха из более плотной ткани имели второй тряпичный слой, в «гардеробе» появились шапочки из тонкой кожи с завязками и плащи с шерстяной подкладкой, весьма тонкой. У Иры начали сильно болеть ступни после передвижения между холмами туда-обратно. Обувью рабы так и не обзавелись, а вода в болоте теплее день ото дня не становилась. К зарядке прибавился разогревающий массаж — без него выдержать адские ежевечерние боли в ногах не получалось.

Ринни-то в эти мрачные дни стал её верной опорой. Но и он тоже с каждым днём всё больше нервничал, стал рассеянным. Тому была вполне серьёзная причина — его мать вот-вот должна родить. Она почти не бывала на Утёсе, а когда всё-таки приходила, то её ковыляющая походка не оставляла сомнений — до появления на свет маленького дроу оставалось совсем немного времени. Ира сначала не понимала, в чём причина подобной тревоги, ведь прибавление в семье обычно повод для радости. А потом поправила сама себя: у неё дома. А здесь… Неизвестно, был ли у Ринни-то отец, она никого похожего в его окружении не заметила. Мальчик находился всё время возле матери, и мужского плеча, поддерживающего эту семью, рядом не наблюдалось. Вдова ли его мать или просто одинокая женщина, а может, отец семейства нёс службу вдали от родного дома, но, так или иначе, она была одна. Единственный сын работал как проклятый на раскопках, силясь заработать лишний кусок лепёшки-махи. Женщине не привыкать рожать, и в старые времена детей рожали много, но часто ребятишки даже детский возраст не переживали — это из уроков истории она точно помнила. Смертность была не менее высокой, чем рождаемость. Рассчитывать на врачебную помощь здесь… Ну да… компресс из таллики на все места, и будет вам счастье. А ведь малыши так уязвимы! На носу зима, адски холодно уже сейчас… И дай боже, чтобы роды прошли хорошо, ведь жизнь матери тоже… Да, у Ринни-то определённо был повод для страхов. Осознав причину, Ира стала уделять мальчику внимания больше обычного, и он, почувствовав поддержку, лип в ней, как бездомный котёнок к руке, что накормила.

Очередное подтверждение тому, что начальство не упускает из вида мелочей, не заставило себя ждать: их начали ставить с Ринни-то в одну смену практически каждый день. С утра они вдвоём до седьмого пота крошили пещеры, днём ели лепёшки, прижавшись друг к другу под широким плащом мальчика, которым он щедро делился. И говорили, говорили. О чём? Просто проговаривали монологом всё, что скопилось на душе, не понимая друг друга, но утешаясь самими интонациями, самим желанием высказаться и быть услышанным. Холодными осенними днями это дорогого стоило.

Погода становилась всё злее. Вода была всюду — хлюпала под ногами, стекала по телу, капала сверху, душила лёгкие, точила всё вокруг — от стойкости и терпения живых существ до камней и земляных комьев. И в конце концов взяла верх.

День, когда Утёс решил внепланово уменьшиться в размерах, ничем не отличался от предыдущих. Это произошло ближе к концу смены, в осенних сумерках, при плохой видимости под косым дождём. Жители и рабы как раз выбирались из пещер, чтобы направиться к Трудяге и сдать инструмент. Тихо, без лишнего шума кусок Утёса просто поплыл вниз. Слегка поскрипывая трущимися камнями, он опустился на топь, принявшую его в свои мягкие лапы. Люди и дроу, заметившие происходящее, застывали в ступоре один за другим. И пока кусок Утёса медленно погружался в болото, оставшуюся его часть волной накрывала звенящая тишина. Она продолжалась довольно долго, оттеняя всеобщую неподвижность. Боялись шевельнуться. Дышали лишь потому, что не могли иначе. Когда последний клочок земли ушёл под воду, сзади раздался противный трущийся звук, и, словно единый организм, обернувшаяся толпа увидела с высоты, как ещё одна часть почвы точно так же откололась от соседнего холма. Брёвна, из которых была сложена стена, в одном месте не выдержали, потеряв опору. Это крушение было громогласным: плеск, треск, стук брёвен и предсмертный крик Трудяги, которого унесло вниз так быстро, что охрана, дежурившая у ворот, ничего не успела сделать. Следом в болото укатилась его тележка с остатками инструментов, упав сверху и лишив своего хозяина надежды на спасение. Пришедшие встретить членов своих семей жители деревни шарахнулись от остатков стены, цепляясь друг за друга. И только чудом никто больше не последовал за Трудягой, хотя с высоты было видно, что совсем без жертв обойтись не удалось: падающие брёвна зацепили нескольких дроу.

Тишина была полна нервного напряжения, и она бы продолжала звенеть и натягиваться, если бы голос начальника не привёл всё окружающее в движение. Отрывистая команда охранникам, и толпа сдвинулась с места. Их уводили с Утёса, потихоньку подталкивая зазевавшихся и ещё не отошедших от шока. Уйти с этого жуткого места, поскорее вернуться в деревню, под защиту домов и стен. Мысли над головами летали явные и ощутимые, не нуждающиеся в толковании. Одни на всех: «хорошо, что мы живы», «хорошо, что не я».

Когда дошли до стены, по толпе прошла волна дрожи. Вблизи разрушения выглядели более страшными, чем с высоты Утёса. Раздавались стоны раненых, которых к тому моменту почти всех успели вытащить из-под обломков. Некоторые дроу из числа работников Утёса бросились к ним, признав в пострадавших родных. Начальник подошёл к охраннику, лежавшему на земле, схватившись за живот, и, присев на корточки, заговорил с ним, взяв за руку. Вскоре прибежал запыхавшийся лекарь и, окриками разогнав родственников, начал давать распоряжения. И вот уже появились импровизированные носилки для лежачих, кого-то подхватили под руки и помогли идти, кто-то поковылял сам… Раненых уводили через мост первыми.

Во всей этой суматохе Иру накрыло непреодолимым приступом слабости. Сцена внезапной смерти Трудяги никак не хотела уходить из головы. Скорее интуитивно, чем осознанно, она отошла в сторонку и, найдя закуток среди упавших и покосившихся брёвен, похожий по размеру на большую коробку, залезла туда, свернувшись клубком и спрятав нос в коленках. В «ящике» скоро стало тепло от её дыхания, а шок от событий последнего получаса и внутренняя усталость были столь велики, что, едва успокоившись, она провалилась в сон.

Когда проснулась, стало уже совсем темно, дождь прекратился, из «коробки» было видно, что ярко светят луны. Сначала накрыла паника: не соображала, где находится. Тишина оглушала. Она вылезла наружу, огляделась и замерла в глубоком изумлении: где все? Вокруг неё всё те же обломки стены, но никого из дроу и людей не было. Ни единого охранника. Медленно поднявшись в полный рост, Ира посмотрела через мост. На той стороне, в районе холма тоже никого! Нахлынул страх. Тот страх, который бросает на необдуманные поступки. Она понимала, что после оползня произошло невероятное, сказочное, совпадение: о ней забыли. Нет, обольщаться не будем. Скорее всего, пока она дрыхла за брёвнами, о её отсутствии в бараке стало известно. Но её забыли забрать отсюда в суматохе с ранеными и сейчас… Одна. Никем не охраняемая. Мысль о побеге возникла перед внутренним взором неоновой вывеской, затряслись руки. Другого шанса может не быть. Это понимание сейчас перекрыло разумный довод, что бежать осенней холодной ночью, без подготовки — самоубийство чистой воды. Или сейчас, или можно застрять на этом болоте до конца жизни! И никогда не найти дороги домой! Лица членов семьи всплывали в сознании, отрубая одну за другой все попытки внутреннего голоса призвать к здравомыслию. Так соскучилась! Так истосковалась!

Адреналин согревал не хуже одежды, и о припасах и подготовке быстро забылось, об этом можно подумать и после. Ира стояла, спрятавшись за бревном, и глазами сверлила мост. Как пересечь его, чтобы даже случайный прохожий не мог её заметить? Луны давали более чем достаточно света для этого. Если обнаружат — да здравствует барак. А другого пути нет. О том, как пересекать плавучий мост по ту сторону деревни, по которому пешим шагом полчаса до барака, а потом ещё и преодолевать стену, пока думать не решилась. Главное, попасть сейчас в деревню. Там, правда, полно жителей, но в темноте среди домов хоть и сложно, но возможно прятаться, в отличие от открытой местности. Оставаться здесь нельзя — утром придут дроу, будут наводить порядок и найдут нечаянную беглянку. Единственный способ убраться из этого селения — ворота возле барака, потому что со всех остальных сторон — болото. Но если есть ворота, значит, за ними есть и путь. И главное, туда добраться. Пока непонятно как, но об этом после.

Медленно обойдя брёвна, Ира легла на живот, подобрала цепи и поползла к мосту. Почти ткнувшись носом в воду, она опустила в неё руку. До самого локтя — вода. Просто вода. Ледяная. Но терпеть можно. Она потерпит. Ради дела потерпит. План был простым. Как казалось. Безумным тоже, но это детали. Переползти мост на брюхе, чтобы не сразу бросаться в глаза прохожим. В случае опасности — упасть в воду и тихо плыть вдоль моста или даже нырнуть. Затяжные дожди подняли уровень воды, и теперь в ней можно было плавать. Если не пытаться встать ногами на дно, то никакая трясина тебя не съест. Просто плыть. Может, даже спрятаться под мостом. Холодно. Плавать совсем не хочется. Но это же на всякий случай, правда? Может, и не понадобится! А значит: поползли, пока не поздно! Цепи мешались, цеплялись за всё подряд и, как казалось Ире, гремели так оглушительно, что на звук должна была уже сбежаться вся деревня. Но этого не случилось. Возможно, хлопоты после обвала были столь многочисленны, что никому дела не было до человеческой рабыни.

Ира выламывала глаза, чтобы различить на том берегу хоть малейшее шевеление. При любом постороннем движении она готова была скатиться в воду. Где-то на середине моста пришла в голову мысль, что цепи не сильно будут способствовать плаванию, но она отогнала это умозаключение, представив, как держится за мост, который, ну конечно же, не даст пойти ко дну.

Путь как-то удивительно быстро закончился. Оказавшись на земле, Ира какое-то время лежала, уткнувшись лбом в мёрзлую слякоть и восстанавливая дыхание. А потом встала и побежала что есть силы. В деревне она нырнула в тень первого попавшегося дома и упала на коленки. Дыхание вырывалось с облачками пара, срывалось и снова шло полной грудью. Чтобы успокоиться, потребовалось время.

Куда же подевалась вся охрана? Обычно и шагу не шагнуть, чтобы на них не наткнуться. Где вездесущие арбалетчики, которые просматривают каждый угол территории? Где «кнутоносцы»?

Воспоминание о последних вызвало в Ире приступ ледяного страха. Может, бежать — не столь хорошая мысль? Забиться бы в угол, притвориться спящей: ну потерялась в суматохе, отстала — с кем не бывает? Пришлось хлопнуть себя по рукам, чтобы вернуть стремительно расползающееся по пяткам мужество. Единственный шанс — об этом надо помнить. Кстати… она же в деревне, может, удастся что-нибудь раздобыть? Нет, соваться в сараи и дома — слишком рискованно. Куда теперь? К бараку? А дальше? Как перелезть через стену минимум в два метра? И стоят ли там сейчас охранники? А плавучий мост, который ещё надо преодолеть? Так же на брюхе? Он прогибается под весом идущего и черпает при этом воду. Мокрым будешь, едва начнёшь ползти. Пешком они проходили его минут за двадцать-тридцать, а сколько это будет, если ползти? Да и надо ли? Может, на мосту сейчас никого нет. Или, наоборот, полно народу, если её хватились? Может, пересечь его по-человечески, а если увидят, изобразить что потерялась и шла к бараку сама. Никто и не узнает, что она пыталась бежать. Но это на крайний случай. Если допустить, что её хватились, придётся прятаться, пока всё не утихнет, но как долго ей это удастся делать? Дроу ничего не стоит прочесать деревню по миллиметру. Со всех сторон болото — убеги тут… Причём нельзя забывать и о рабах — вряд ли они окажутся союзниками, скорее сдадут при первой возможности, если случайно заметят. Карра уж точно.

Внезапно она услышала голоса и резко прижалась к стене дома. Жители и воины шли единой толпой, тихонько переговариваясь. Они возвращались со стороны кладбища. Что они там забыли? Неужели кто-то ещё…

Ира молча смотрела на процессию, которая постепенно редела, поскольку часть дроу расходилась по домам. Все рабы тоже были тут. Никто не злословил. Лица не то чтобы мрачные, но одухотворённые, что ли… Ветер донёс запах чего-то горелого вперемешку со странным растительным ароматом. Остановившись в паре домов от неё, хозяин Утёса, возглавлявший процессию, обратился к охранникам с коротким вопросом. Они покачали головой, широким жестом указывая на рабов. Командир прошёлся вдоль людей, задержался возле Карры и кивком головы отослал всех в сторону барака. Но тронуться процессия не успела, потому что к начальнику, усиленно перебирая ногами, насколько это было возможно в её состоянии, подбежала женщина-дроу, которую Ира узнала даже в темноте. Это была мать Ринни-то, и вид у неё был донельзя перепуганный. Она заговорила, сбиваясь и тяжело дыша. Ире не было слышно их разговора, но сердце пропустило пару ударов, предчувствуя нехорошее. Где мальчик?

Сегодня их в очередной раз поставили в паре. Отпахав, как положено, отмеренное время, они двинулись в сторону тележки. Потом… что же было потом… кажется… точно! Они выбежали из пещеры вместе, последнее время они часто так делали, чтобы согреться, и когда почти добежали до места сбора, Ринни-то внезапно побледнел, о чём-то вспомнив, шлёпнул себя по плечам и, развернувшись, убежал. Плащ с тёплой подкладкой, в котором ходили дроу, остался в пещере. Его отсутствие так перепугало подростка, что он даже «до свидания» не сказал и понёсся обратно. Иру в тот момент не сильно удивило такое поведение. Тепло было «пунктиком» дроу. Это несколько раздражало в отсутствие у людей нормальной одежды. Даже во время работы дроу не расставались со своим облачением, позволяя себе скинуть только плащ, хотя те же люди радовались, что трудятся в одной рубахе, — пот лился в три ручья. Жгучие укусы холода ощущались, только когда смена заканчивалась. Дроу же словно боялись замёрзнуть от случайного дуновения ветра. Ринни-то вернулся за плащом в пещеру, где они работали… Ира на минуту перестала дышать. Эта пещера находилась недалеко от того куска Утёса, который сегодня «уплыл» в болото!

Весь план побега забылся в мгновение ока. Только не Ринни-то! Только не паренёк, ставший для неё в последние месяцы центром вселенной! Она выбежала из укрытия и бегом кинулась к его матери. Практически налетела на неё, перепугав до нельзя:

— Ринни-то?! Где он?! Он не вернулся?

Глаза женщины были ошалевшие, равно как и у окружающих дроу: вид у Иры после путешествия животом по земле был живописный. Начальник нахмурился, проследив взглядом, откуда она прибежала. Один из «кнутоносцев» потянулся было взять её за руку, но, вопреки его ожиданиям, обычно покорная местным правилам рабыня шарахнулась от него, как безумная.

— Он не вернулся? Скажите мне! — она переводила глаза с одного на другого дроу в поисках ответа. Мать мальчика сделала шаг к ней навстречу, точно так же стараясь найти ответ на вопрос, знает ли что-нибудь рабыня о судьбе её сына. Поняв, что нет, она покачала головой. Ира побледнела. Ринни-то не было среди дроу. Он был в пещере на момент оползня. Или… может… Она должна проверить! Сама убедиться!

Уже было собравшись бежать, она почувствовала, как чьи-то пальцы схватили её за плечо. Нет! Только не сейчас! Извернувшись, вырвалась из хватки, ослабшей только потому, что никто не ожидал сопротивления. По воздуху просвистела цепь, которой она отмахнулась от охранника. Тот еле успел отскочить в сторону, чтобы она не полоснула его по лицу. Ира бросилась бежать по дороге, обратно к Утёсу, преследуемая криками. Цепь болталась и больно била по ногам. Добежав до края холма, она споткнулась и кувырком проехалась по склизкой грязи прямо к его подножью. Отерев лицо грязной рукой, бросилась к мосту. Буквально какие-то полчаса-час назад она просчитала животом все его доски, выверяя каждое движение. И вот теперь неслась по ним как угорелая, не замечая, что он дрожит под ногами, впервые не обращая внимания на топь, ранее не внушавшую ничего, кроме ужаса. Споткнувшись, она одной ногой погрузилась в воду, но даже не заметила этого, выбравшись на коленки и пробежав дальше. Дождь усилился и вовсю хлестал по лицу. На вершину Утёса удалось забраться не сразу. Мокрые комья земли под ногами не давали нормально бежать, и она несколько раз падала, пробираясь вперёд чуть ли не на четвереньках. Камни больно впивались в пятки и коленки. Когда она была почти у цели, слякоть под ногами в очередной раз расплылась, и она упала. До края Утёса оставалось совсем немного, и она поползла на животе, разгребая руками земляную кашу. Рубашка моментально испачкалась насквозь, сама в глине была по уши, но это последнее, о чём сейчас думала. Подобравшись к краю обрыва, образованного оползнем, Ира на секунду зажмурилась и, резко открыв глаза, посмотрела вниз, боясь увидеть самое страшное — трясину и ничего, кроме неё. Благодарственная молитва и укол ужаса родились в груди одновременно.

Ринни-то был там. Он прижался к стене и с трудом стоял, поливаемый дождём, на маленьком уступчике, вцепившись в каменные выступы заледеневшими пальцами. Второй рукой он придерживал злополучный плащ, укутавшись, насколько это возможно. Отсюда не было видно, что не дает ему упасть, но, видимо, это нечто было очень маленьким и неизвестно, насколько надёжным. И как у него сил хватило продержаться столько времени!

— Ринни-то!!! — крикнула на максимально возможных для её голоса децибелах, перекрывая рёв ветра.

Мальчик вскинулся, увидел её и испуганно замер, почувствовав, как под сапогом поехала в сторону земля от его движения.

— Не шевелись! Стой!

Услышав повелительные нотки, мальчик замер, стараясь удержать равновесие.

Слишком низко и высоко. Слишком низко он — если упадёт, то лететь до болота совсем близко. Слишком высоко она — руки не подать. Ира заметалась глазами по сторонам. Вот где жерди, когда они так нужны?! Никаких идей не было. В этот момент очередная струя дождя полоснула по лицу, и она машинально утёрла его рукой, чтобы вернуть видимость. По щеке царапнул браслет цепи. Вслед за бряцающим звуком звеньев в голову пришла безумная мысль. Рядом с обрывом рос небольшой дохлый, куцый куст какого-то растения. И полезным в нём был разве что ствол, который можно обхватить пальцами одной руки. Сантиметров пять в диаметре. Корни куста бугрились под ногами и частично вылезли за стенку Утёса, нависая над топью. Ира прикинула в голове длину цепи, мысленно поделила пополам и постаралась правильно оценить свой рост, что трудно сделать в принципе. Снова посмотрела вниз, на заледеневшего в своей неподвижности дроу. «А как будто есть иные варианты». Всё так же на животе, это казалось безопасней, она подползла к кусту и, держась за него, поднялась в полный рост. Встав поустойчивее, развела руки и накинула цепь на растение, дёрнув её вниз, к основанию ствола. В сторону полетели ломаемые ветки, посыпались листья. Благо куст был небольшой, компактный. Когда оковы оказались внизу, получилась петля. Ира подтянула к себе цепь, упёрлась ногами в землю и начала по сантиметрику, полуприсев на корточках, пятиться назад, пока не остановилась у самого края обрыва. Упереться ногами в мокрую отвесную стену и так спуститься — задачка для Человека-паука. Сигануть вниз и повиснуть на цепи — повырывает, повывихивает запястья, в конце концов, эти кандалы в данную минуту — неотделимая её часть. Оставалось только плюхнуться на брюхо и потихоньку скатиться, стараясь плавно распустить цепь на всю длину. Ладони горели, обдираемые о грубые металлические звенья. Когда она закачалась рядом с мальчиком, боль в руках была уже почти невыносимой, но ей и не нужны были сейчас руки.

— Ринни-то! Цепляйся! Лезь наверх! — прокричала она, стараясь перекрыть шум ветра.

Мальчик не сразу сообразил, что именно она ему предлагает. А когда понял, его передернуло от мысли, что придётся воспользоваться ею как живым канатом. Но глядя на топь, он медленно кивнул и начал потихоньку разжимать закоченевшие пальцы. Резкий и неуклюжий бросок рукой, и вот он уже держится за её талию. Вторую руку отпустить решился не сразу: последние часы именно она удерживала его от падения вниз. Рискнул. Давно не стриженные ногти больно впились в кожу, не спасала даже рубаха. Ринни-то боялся упасть и потому цеплялся за неё, как испуганный кот всеми когтями. Пара мелких, осторожных шагов по уступу, и вот они уже вплотную друг к другу. Мальчик полез наверх. Ира взвыла от боли в запястьях, Ринни-то замер. Она рявкнула:

— Быстрее же! Лезь!

Он понял, и его колено больно пришлось в рёбра, когда нашёл точку опоры. В несколько движений он оказался наверху, по дороге оставив ей несколько памятных синяков сапогом. Ринни-то совсем замёрз, двигался неуклюже. Благо в конце он всё же решился повиснуть на цепи, доверившись рукам, а не опереться на её плечи всем весом. Висеть стало легче, но запястьям уже было всё равно. Их, судя по ощущениям, так травмировало, что куском боли больше, куском меньше — уже не имело значения. Ринни-то, тяжело дыша, упал на твёрдую землю. Едва выровняв дыхание, попытался подтянуть цепь наверх и вытащить Иру, но это привело только к тому, что она собрала носом очередную партию глины с отвесной стены и упала обратно, поскольку мальчик не смог долго удерживать её вес. Шипя от боли и отплёвываясь от земли, Ира услышала, как Ринни-то кричит. Не ей, а куда-то в сторону. Минута, и послышались хлюпающий топот дюжины сапог и голоса.

На сей раз Иру буквально выдернуло с обрыва. Её подняли и положили. Оказавшись на земле, она даже не пыталась подняться. Всё. Это был предел. Дождь? Пусть его. Грязь? Привет, родная. Было больно, глаза слипались, ещё чуток времени, и вот оно — царство Морфея. В тумане мыслей, плавно сменяя друг друга, то появлялись, то исчезали Трудяга, падающий с обрыва, призрачная надежда оказаться по ту сторону стены, Ринни-то и безумные глаза его матери. Не верилось, что прошло всего несколько часов. Не день, а целая жизнь. И судя по тому, что её не грубо, но безоговорочно подняли на ноги, он ещё не закончился. Поддерживаемая под плечо чьей-то сильной рукой, она плелась сама не зная куда, находясь на расстоянии всего в одну ниточку от провала в сон. Почти не фиксировались лица, хотя то, что Ринни-то куда-то в буквальном смысле унесли на руках, закутав в три плаща, одолженных охраной, — запомнилось. Вот он — мост. Вот он — холм. Деревня. Небольшая толпа серых неузнаваемых лиц. Звон цепей. А… Сотоварищи по камере. Её передали из рук в руки другому охраннику. Долгие полчаса через плавучий мост. Вода и дождь, но почему-то тепло. Барак. Тут уже нагрето: порух в печках положили без отрыва от графика, пока их не было. Рухнула бы на половик, если бы охранник не помог лечь аккуратно и стянуть мокрую одежду. Сверху положил одеяло. Ни единый мускул не хотел двигаться, только напоследок мутным взглядом обвела соседей.

Она знала, что сегодня ей будут сниться кошмары. Ведь Карра улыбался.

* * *

Хозяин Утёса сидел у окна своей комнаты и пустым взглядом смотрел на бумагу перед собой. Иногда его глаза фокусировались, и их выражение в своей глубине приобретало злой оттенок. Он смотрел на пустой лист и чернильницу с пером так, будто это были его личные враги. Если бы не понимание того, что злость ничего не даст, они бы давно валялись на полу, попав под горячую руку.

Командиру предстояло написать два абзаца в общем-то стандартного текста, главной составляющей которого было последнее предложение — вынесенный приговор. Он люто ненавидел эту часть своей работы. Потрясающий организатор и ответственный управленец, роль судьи, которая шла в комплекте с его должностью, не выносил на дух. И что-то зачастили последнее время события, требующие от него выполнения именно этой роли. Если в случае с судом над рабом Минэ у него почти не было колебаний касательно принятого решения, то ситуация с «немой» рабыней полностью вывела его из равновесия.

Во-первых, её «немота», неспособность дать чёткие объяснения, опровергнуть обвинения или постоять за себя. С Минэ всё было просто — его схватили на месте, при куче свидетелей, и даже соврать у него бы не получилось. Но женщина… Её не оказалось при пересчёте рабов, она явно пряталась в деревне. Попытка побега налицо. Она наблюдала за ними, прежде чем выбежала из укрытия, поняв: что-то случилось с её напарником по смене. И идти обратно к рабам явно не собиралась. Если бы мать мальчика не прибежала на его поиски, она бы так и продолжала прятаться. Неподчинение, ещё непонятно, как она вообще умудрилась остаться без присмотра. Хотя последние события… Надо подумать, как сделать, чтобы подобного не повторилось. Но это потом.

Попытка побега. Самое тяжёлое преступление, которое мог совершить пленник болот. Случаи такого неповиновения редки — всем достаточно пару дней провести на Утёсе, чтобы понять, что такое вообще нереально. И за всю его карьеру на этой должности ещё ни разу не нашлось того, кто бы решился на подобное. Ведь помимо нереальности, всем прекрасно известно наказание за саму попытку: смерть. И вот именно на этой мысли начальника начинала с аппетитом есть собственная совесть. Всем известно. Всем, кому возможно объяснить правила. Всем. Но не ей. Не женщине, которая два слова не может связать на всеобщем!

Законы у всякого народа разные. Люди говорят: «Незнание не освобождает от ответственности». Их предки эйуна: «Кровь за народ смоет любой грех». У авери на всё ответ: «Традиция». Подземные жители вообще крутят пальцем у виска: «Какие преступления? Некогда! Работать надо, и вам советуем!» Чешуйчатым и перевёртышам при принятии решений помогает заложенный в них инстинкт зверя и особые способности. Из обычаев ведьм видно только то, что они сами пожелают показать. Сквирри живут столь обособленно, что никто толком не знает, как именно. Ну, а основа закона дайна-ви: «Справедливо и достаточно».

Взять хотя бы закон о побеге. Для стороннего наблюдателя он чрезмерно жесток. Но не для их народа, который знал, что побег с Мрекского болота — это самоубийство. Не один десяток дайна-ви во времена Эпидемии подтвердил эту истину. Смерть на болоте для существа, не приспособленного и не обученного передвигаться по нему, неминуема, жестока и до жути медленна. Сменилось не одно поколение, прежде чем они научились жить бок о бок с вечно голодной Топью. Когда первый в истории отряд ловцов привёл в поселение партию рабов, они пытались бежать. И те, что были после них, тоже рано или поздно предпринимали подобные попытки. Никто не выжил. И ни капли крови пленных не было на руках их поработителей. Топь сама всё расставила по местам. Закон о побеге родился как раз в те времена. Он защищал пленных от самих же себя. Отбивал желание бежать и умирать медленно и мучительно. «Раз уж смерть неминуема, то пусть она будет быстрой» — так думали Отцы народа. Возможно, их логика никому из остальных обитателей страны не покажется гуманной, но они давно уже присвоили себе право иметь на всё собственное мнение. Искренне считали, что Эпидемия и Изгнание дали им такую возможность.

Дайна-ви потёр переносицу, смежил уставшие глаза и снова уставился на бумагу. Он крутил случай с рабыней и так и этак, стараясь, чтобы его внутреннее чутье и мотивы сошлись, как детали витража, с принципом «справедливо и достаточно». Казнить живое существо, которое не знало о том, что её ждёт за ослушание, — не справедливо. А спустить попытку побега с рук — не достаточно. Значит, должно быть наказание, но какова его мера? Особенно для человека, спасшего жизнь одному из их народа. Ребёнку. Это очень многое значило. Равно как и то, что она была женщиной. К последним дайна-ви относились очень трепетно, какой бы расы ни было существо. В те годы, когда их ещё не сформировавшийся народ умирал десятками, каждая женщина, способная подарить жизнь, оберегалась как сокровище. Со временем такое отношение к противоположному полу стало прививаться мальчикам с молодых ногтей, и мужчины-дайна-ви глубоко почитали женщин. И как теперь быть? Как выносить приговор? Ему в голову не могло прийти, что когда-нибудь придётся этим заниматься! Человеческие рабыни были не приспособлены для выживания и борьбы. Людские законы и обычаи подчиняли женщин мужчинам, строго требуя с последних защищать их и обеспечивать. Жёнам, сёстрам, матерям, дочерям отводилась роль хозяек дома, и вне его они не были способны жить без опоры и поддержки мужчины. Потому ожидать глупостей в виде побега или неподчинения от человеческих рабынь не приходилось. Что касается женщины-эйуна, то здесь всё было наоборот. Они делят с мужчиной тяжести похода, защищают спину в бою, именно поэтому способны оценить возможность или невозможность побега. Женщины народа-прародителя редко попадали в сети дайна-ви, за всё время их было три-четыре, не больше. И даже эти стоили многой пролитой крови. И лишь одна из них решилась остаться в живых, приняв статус рабыни с поднятой головой. Остальные твёрдо следовали военным кодексам, которые обязывали бороться и запрещали становиться покорной жертвой в руках врага. Все они погибли в столкновениях с охраной и предпочли смерть бесчестью.

Начальник вздохнул и уронил голову на руки. Может, осудить её по закону о неподчинении, как Минэ? Хотя нет, это ещё хуже… Он некстати вспомнил её горящие глаза во время исполнения приговора и машинально провёл рукой по запястью, где раньше красовался синяк от жёсткой хватки. Синева прошла, но тот взгляд до сих пор ворочал ему душу. Поставить к столбу? Морозно передёрнуло от одной мысли.

Он услышал, как кто-то тихонько постучал и вошёл в комнату.

— Можно?

— Входите, дядя Дарн, — ответил он, с облегчением отрываясь от созерцания пустого листа.

Вошедший имел статус правой руки начальника. Командир Дарно-то был сильно старше его, но ниже должностью, и к дальнейшему росту по служебной лестнице не стремился. На виду они строго блюли субординацию, а вот стоило остаться наедине, и наружу выходили тёплые отношения, как у отца и сына.

Руководитель Утёса был сиротой. По обычаям дайна-ви это означало, что его «отцом» формально становится владыка — «Отец всем сиротам народа». Это была старая красивая традиция, поддерживающая семейные отношения и взаимовыручку внутри общины, хотя все понимали, что полноценно выполнять родительские функции один на всех владыка, конечно же, не мог. Сироток воспитывали сообща, пока они не вливались в рабоче-военизированную систему и не уходили под опеку командиров и старших по званию. Учитывая среду, в которой они обитали, это происходило в очень раннем возрасте. Офицеры зачастую заменяли отцов своим подчинённым, становились первыми друзьями и старшими товарищами. Командир Дарно-то и был таким «отцом», пока его талантливый ученик не превзошёл своего учителя. Они поменялись ролями, но для него он всё ещё оставался «дядей», когда прочие дайна-ви не видели.

— Всё думаешь?

— Да… — начальник опустил глаза, словно застигнутый за чем-то постыдным. Другой на его месте уже давно бы принял решение.

Он сел на постель и посмотрел на собеседника. Дарно-то молча оглядел воспитанника и тоже присел — на скамейку.

— Приговор не складывается?

Кивок.

— Да… тяжёлый случай. Очень неординарный. Даже среди воинов разброд и шатание.

Командир Утёса удивлённо посмотрел на него. Дарно-то часто помогал ему, принося вести «снизу». Он был близок с воинами, многие считали его за «отца-командира», и, в отличие от руководства, он не отгораживался от них статусом. Свято храня все секреты, ему доверенные, всё же считал себя вправе приносить весточку в виде «довольны» или «недовольны» нижестоящие действиями начальства. При этом никогда не позволял себе раскрывать чужие тайны или имена соратников, от которых получал новости. Поэтому низшие чины без страха делились своими мыслями, а Дарно-то обрёл славу честного посредника. В итоге все были в выигрыше.

— Очень многие… жалеют её. И дело не в том, что она спасла ребёнка, женщина… Им жаль, что может погибнуть первый человек, который не испытывает к ним ненависти. За эти месяцы охранники так и не смогли привыкнуть к такому отношению. А про того оболтуса, что ей сонный порошок из чаги скормил, я вообще молчу. Ходит пришибленный. Мать мальчика прибежала ко мне, едва выяснилось, что паренёк в нормальном состоянии… Да и сам он в бреду только о ней и лепетал.

— Оказывается, нам немного надо, чтобы вывести из равновесия.

Дарно-то серьёзно кивнул.

— Да уж. До сих пор не понимаю, откуда такое отношение. Обычно смотришь на людей, у них даже глаза норовят тебе в душу плюнуть. А когда она к тебе повернётся, всё так и кричит внутри. Словно не она пытается быть понятой, а тебя понять пытается. А сколько ты знаешь рабов, способных в наших обстоятельствах на улыбку?

Начальник снова кивнул. Смех, улыбка… Правда всё это кончилось с уходом сая, но вот в память врезалось, хоть и с некоторой долей непонятного раздражения, которому он никак не мог найти обоснования.

— Я все законы в уме перебрал. Не заслуживает она смерти. Но оставить без наказания не считаю себя вправе.

— Понимаю. Остаётся закон о неподчинении, да?

— Да… Но пять ударов шейбо-плетью… Женщине? Это смерть. Истечёт кровью, мучаясь от ран. Казнить милосерднее. Она спасла ребёнка… Как? Как я могу осудить её этим законом? Дядя Дарн, я в полной растерянности…

Старший командир был озадачен не меньше. Не столько самой ситуацией, сколько видя своего воспитанника в таком состоянии. Он был одним из немногих, кто посвящён в небольшую тайну командира: наедине с близкими тот позволял себе эмоциональность, не свойственную и осуждавшуюся дайна-ви. Знал он и о ненависти, которую питал его ученик к судейским обязанностям, однако впервые видел его столь поглощённым эмоциями. В принципе ничего плохого в них не было, просто так исторически сложилось, что им было проще выжить, взяв волю в кулак, не разбрасываясь на яркие проявления чувств. Они все также умели любить, сострадать, ненавидеть, но были приучены подчиняться холодному разуму ради общего блага, считая погружение в чувства потерей времени и душевных сил. В своё время он потратил не один месяц, пытаясь вдолбить тогда ещё юному ученику основные принципы сохранения душевного спокойствия и волевого стержня. И вроде бы всё получилось, но позже он понял, что это была лишь маска. Знания, которые командир передавал своим ученикам, обычно впитывались в кровь и становились повседневной привычкой. Он до сих пор не мог понять, в чём именно ошибся в данном конкретном случае. Но поскольку владыка счёл, что характер его воспитанника может быть полезен, смирился и принял это как данность.

Дарно-то задумался, взвешивая варианты. Закон он знал не хуже начальника.

— Не хочешь наказывать пятью ударами? Ну, а что если ты используешь своё право «долга за жизнь»?

Начальник моментально собрался, превратившись в слух.

— Моё право?

— Она спасла жизнь мальчику. Он сирота, его мать вдова. Если бы был жив его отец, то он бы отдавал «долг за жизнь», поскольку Ринни-то ещё ребёнок. Или мать, если бы она не была на сносях. Другой родни у него нет. Сейчас, согласно закону, он находится в твоём кругу ответственности как твой подчинённый. Он хоть ещё и не дорос до статуса воина и даже ученика, но ты его командир и наставник здесь на Утёсе. И имеешь полное право отдать пленнице «долг за жизнь» за своего подопечного, смягчив ей наказание до минимального. До одного удара.

Дарно-то про себя отметил, как выпрямилась спина ученика, будто он разом сбросил с плеч тяжелый мешок с порухом. Он резко подошёл к столу, и перо затанцевало по бумаге. Стандартные два абзаца превратились в пять, и хотя его рука дрогнула на последней строчке, но всё же дописала до конца и взлетела, выводя отрывистую подпись в конце страницы.

Он передал бумагу наставнику.

— Отнесёте?

— Да, конечно. Когда ты назначил наказание?

— Завтра. И на работу сегодня не водить. Толку всё равно ноль будет.

Дарно-то приподнял бровь, но комментировать последнее замечание не решился. С каких пор отсутствие сил стало основанием для свободного дня? Но затем он подумал, что в принципе это неплохое дополнение к смягчению наказания. Жизнь, что она спасла, бесценна. Пускай.

* * *

Ира проснулась поздно. Осознание времени и пространства навалилось и внесло разлад в ощущения. Наверное, это был первый день в её жизни на болоте, когда она реально выспалась. И это заставило вскочить с постели. За окном была середина дня, рядом никого — ни одного сокамерника. На посту сидел дроу, погружённый в свои мысли. Ира тряхнула головой. Что бы всё это значило?

Потихоньку поднявшись, прошла мимо охранника, проводившего её взглядом, который она не решилась расшифровать. В нём было что-то тяжёлое и сочувствующее, что сразу наводило на мрачные мысли. Сделав все свои утренние дела, она вернулась на половичок, достала лепёшку и принялась думать. Думы были невесёлые. Что теперь будет? Как там Ринни-то? Первая мысль потихоньку овладевала сознанием, оттесняя даже беспокойство о друге, о котором наверняка уже позаботились должным образом. Если в рутинном потоке что-то меняется или идёт не так, — жди беды. Пожалуй, это была первая придуманная ею самой примета о жизни на болоте. Тут всё было тип-топ, пока рутину не разбивали переменами. То, что она посередине рабочего дня сидит на кровати, — перемена более чем заметная, и ждать хорошего не приходится. Её вчерашние приключения, воспоминания о которых яркими всполохами блистали перед глазами, не могут пройти просто так. Здесь не оставляют без внимания подобного поведения, и осталось только дождаться, как именно проявится это самое внимание. Улыбка Карры, которая врезалась в её память, пугала больше всего. Означать она могла только одно, что он дождался, когда исполнится его желание отомстить за спину друга. Надо быть очень наивной, чтобы полагать, что за непослушание здесь просто поставят в угол. О том, как её проступок будет расценен хозяевами, думать не хотелось. Равно как и о последствиях. Но что ещё делать в абсолютной тишине пустого барака? Начинался самый длинный день на болоте.

К вечеру Ирины нервы натянулись так, словно готовы были вот-вот порваться. Она сидела, обхватив руками коленки, вздрагивая от каждого шороха, сомневаясь в собственной способности встать на ноги. В назначенный час привели остальных рабов, барак моментально наполнился мелодией речи, шумом. Карра сиял словно пятак, только что вышедший с монетного двора. У него было такое настроение, что от него старались держаться подальше не только другие рабы, но даже Минэ, который отсел в сторонку, после того как пара его замечаний не произвела на Карру никакого впечатления. Было что-то безумное в его поведении, и заметили это все. Пришёл один из «капитанов», тот, что вечно сопровождал начальство. Его появление встретили разом оборвавшимися разговорами. Он оглядел помещение и сказал витиеватую фразу. Карра разразился громким хохотом. «Капитану» пришлось рыкнуть на него, чтобы тот замолчал. Смех обрубило, Карра, шатаясь, дошёл до своего места и уселся на него в вальяжной позе, с улыбкой глядя на окружающих. Народ попятился. Эта сцена прозвенела на нервных струнах Иры несколькими тяжёлыми аккордами, и она нашла единственный способ уйти от подступающего ужаса. Распрямилась и улеглась на половике, тщательно укрывшись со всех сторон простынкой, по недоразумению зовущейся одеялом. Методичная поправка складок вернула некоторые крупицы душевного равновесия, ровно столько, чтобы плюнуть на всех и забыться глубоким сном. Это было несложно после целого дня пытки тишиной.

Утро началось с побудки задолго до гонга. Охраны было больше, чем обычно, рабов разбудили и куда-то повели, не дав ни позавтракать, ни умыться. Возле Иры шли двое дроу, аки почётный караул. Сердце колотилось. Чтобы хоть как-то умерить стресс, Ира залезла в сумку и отломила кусочек махи, жуя его прямо на ходу. Никто не возражал, скорее были в шоке, что у неё ещё сохранился аппетит. В голове сквозняком гулял ветер и зияла чёрная дыра. Фантазии одна другой краше и живописнее были уделом дня вчерашнего, а на сегодня остались только неровное сердцебиение и дрожь в коленках. Её ничуть не удивило, что процессия, придя в деревню, сразу свернула к кладбищу. С отрешённым вниманием она смотрела на могилы, на которых в свете сезона красовались не свежие цветы, а букеты из веток и листьев. Невдалеке она заметила изрядно подмокшее пепелище, которого раньше не было. Вокруг него валялись дрова. Самые настоящие дрова, которых она не видела с момента попадания на болото. Что же тут жгли? Ответ, моментально пришедший в голову, ввёл в глубокую печаль, и она не сводила глаз с кострища, пока оно находилось в пределах видимости. И вот оно: место экзекуций. Маяти, стоявшая среди зрителей, посмотрела на неё и отвела взгляд, резко вдохнув. Ринни-то тоже присутствовал здесь. Укутанный по самые уши в тёплую одежду, он держался, словно оловянный солдатик, сразу став визуально ещё худее, чем был. Тонкий и звонкий. Здесь стояло много дроу, которых она знала в лицо, не было видно только матери Ринни-то.

А вот и начальство. Ну и что же ты приготовил? Медленно Ира перевела взгляд за его спину и, словно гадюку, внезапно оказавшуюся под ногой, оглядела «виселицу». Трудно описать, что она почувствовала в тот момент. Это было ожидаемо. Это было то, что ей пришло в голову с самого начала, едва она подумала о наказании, но какая-то часть мозга всё ещё не верила, что такая мысль воплотится в явь. Ну не сочетались в сознании этот столб для казни и она, любимая. Никак. Нигде. Ни в этой реальности.

И всё же он был.

Значит, плётка.

Она посмотрела на Карру. От вчерашнего его запала не осталось и следа, он просто источал вокруг себя тяжёлую мрачность. «Этого ты хотел для меня? Око за око, да?»

«Да».

Рассматривать другие лица не было желания вообще. В них не найти надежды на спасение. Кто-то смотрел с жалостью, но сейчас она хуже плети, поскольку подчёркивала неизбежность, которая ожидала впереди.

Хозяин Утёса вышел вперёд в сопровождении дроу, в котором она признала исполнителя приговора. Палача. Охранники подтолкнули её в спину, и она встала рядом. Начальник заговорил спокойным и методичным голосом, обращаясь к толпе. Наверное, озвучивал приговор и список прегрешений, да ещё привёл её «плохое поведение» и его последствия в качестве примера для остальных.

Ира видела, с какой нерешительностью палач баюкает в руках рукоять своей плети, будто вот-вот выронит из рук. Эту незавидную роль сегодня исполнял один из «кнутоносцев», которого она знала в лицо, он регулярно охранял барак. Детали врезались в память и вряд ли когда-нибудь из неё сотрутся. Можно начать метаться, поддавшись истерике и ужасу. Никто не осудил бы за это слабую женщину, но вот толку от этого не было. Судорожные поиски выхода из положения натыкались на внутреннее отчаяние и понимание, что ничего изменить нельзя. Здесь такой закон. Бежать некуда, и происходящее неотвратимо. Что остаётся? Впервые в жизни в душе заговорила гордость. Сделать мину при плохой игре. Неотвратимо, да. Что ж. Мы, конечно, не пират Макферсон[1], чтобы играть на скрипке, стоя на помосте виселицы, но…

В этот момент начальник поднял глаза, и она замерла нутром. Знакомая картина. Ира уже видела такое: попытка успокоить дыхание перед согласным кивком, перед отдачей приказа. «Нет! Зараза! Мне ты кивать не будешь!» Она вырвала из рук «кнутоносца» плеть, тот даже не понял, что происходит. Левой рукой изобразив останавливающий жест, она мягко положила руку на грудь охранника, призывая того не дёргаться, а плётку решительным жестом ткнула в грудь командиру, вцепившись в него взглядом, сверкавшим яростью. «Я не позволю тебе кивать! На! Приводи приговор в исполнение! Подними плётку и опусти её, глядя мне в глаза!»

Начальник пошатнулся и неосознанно сделал шаг назад. Ира наблюдала, как одна за другой на его лице расцветают эмоции. Это не шло ни в какое сравнение с тем минимумом, который обычно позволяли себе дроу. Даже искренние эмоции единственного в её окружении ребёнка, щедрого на них, не производили такого впечатления. Не прикладывая совершенно никаких усилий, Ира читала. Растерянность. Ужас. Непонимание. Страх. Осознание. Изумление. Уважение. Сочувствие. Долг. Смирение. Его руки мелко дрожали, когда он взял плеть из её ладони. Не оглядываясь, она почувствовала, как грудь охранника-палача под её рукой поднялась и опустилась в еле заметном облегчённом вздохе, он отошёл в сторону, оставив их обоих «выяснять отношения». Главный надсмотрщик поднял плётку и тихим голосом что-то спросил, показывая на себя, неё и оружие. Ира решительно кивнула. Нет, ей не было менее страшно, чем минуту назад. Пот всё так же тёк по позвоночнику, и бледность заливала лицо, в кончиках пальцев кололо льдом, и мурашки табунами прыгали по затылку. Двигаться было тяжело, вся воля ушла в этот последний рывок и на то, чтобы поддерживать сейчас ровную осанку. Медленно развернувшись, она бросила взгляд на перекладину с верёвкой и протянула руки. «Раньше начнём, раньше закончим», — судорожно подумала она, ныряя в ситуацию, как в прорубь зимой, одним рывком, не оглядываясь.

Сняли цепи. Ира пошла к месту казни, напоследок стрельнув кривой улыбкой в лицо Карре, опешившему от этого знака внимания. Пусть понимает как хочет. Стоя под перекладиной, дрожащими руками сама стянула с себя плащик, шапку, рубаху и тряпку под ней, оставшись в одних штанах. Загорелые запястья показались чёрными на фоне бледной кожи, которую всё лето скрывали рукава. Она протянула их навстречу дроу, который уже подходил к ней с верёвкой. Тот слегка замешкался, поглядев на свежие синяки и царапины в том месте, где предстояло завязать узлы. Надо отдать ему должное, он постарался сделать это как можно аккуратнее. Очередная мокрая змея сползла по позвонку вниз, когда пятки оторвались от земли. Окинула взглядом толпу. Лица слились — не разобрать. Только одна фигура сейчас привлекала внимание — дроу, опустивший плётку вдоль ноги. Он сделал несколько медленных шагов в сторону столба, и они встретились глазами. И было не ясно, для кого данное действо бо́льшая казнь.

«Не хочу»

«Я боюсь!»

«Должен!»

«Пощади!»

Каждый внутренний крик был произнесён в абсолютной тишине. Приговорённый и приговоривший внезапно осознали, что вот именно сейчас, в этот миг у них куда больше общего, чем было ещё сегодня утром. Читая души друг друга, не желая, чтобы всё это произошло, внезапно они почувствовали себя сообщниками у руля ситуации. В их силах было начать. И в их же закончить. Раскрывая тайны друг друга: «Я боюсь, несмотря на браваду!», «Я не хочу, несмотря на закон!», они потянулись друг к другу, разом поняв внутренние мотивы и скрытые для окружающих черты характеров друг друга. «Я понял!» — как озарение. Сообщники, решившие доиграть сцену до конца.

Ира тихонько улыбнулась, подражая манере дроу. Глубоко вздохнула и аккуратно кивнула: так же, как в своё время кивал он. Глаза начальника расширились, и, словно повинуясь какому-то внутреннему инстинкту, его рука зажила отдельной жизнью, с уже знакомым скрипящим звуком раскручивая в воздухе плётку. Ире не дано было этого знать, но её палач считался искусным «кнутоносцем» ещё в те времена, когда не руководил Утёсом. В его руках шейбо-плеть была послушной и при желании могла срезать с дерева ветку, не пошевелив листа. Свистящий звук, ударивший в уши, известил о приближении оружия, но Ира не успела даже дёрнуться, как плеть мягко прижалась к ней вся — от бедра до плеча в изогнутом узоре. В одно мгновенье пленница вспомнила, что к спине Минэ плеть прикасалась, сразу впиваясь в кожу, удивилась отсутствию боли, как вдруг ощутила её сразу по всей длине удара, в одно секундное касание. Белое полотно легло перед глазами, напрочь лишив слуха и зрения. Кричала ли она? Наверное, да, любой бы кричал. Вот только ей не дано было слышать собственный голос. Белый цвет сменился красным, каждый нерв почувствовался от начала до конца рисунка. Из лёгких куда-то исчез весь воздух, но он и не был нужен: она не помнила, как это — дышать. Единственное доступное тактильное ощущение, кроме горящей спины, — абсолютно мокрое лицо. «И будет ещё?» — мысль уже за гранью ужаса, из тех мест мозга, где даже паника считается мелкой эмоцией. Белый. Красный. Чёрный. Абсолютно чёрное небытие.

Придя в себя на койке лазарета, Ира даже не пыталась пошевелиться. Едва открыла глаза, боль в спине и на бедре дала о себе знать, и она почла за лучшее не двигаться. Пока пленница находилась без сознания, её перевязали и положили на живот, цепь снова надевать не стали, оставив только браслеты. Руки были вытянуты вдоль тела, поза, в принципе, удобная, и лучше её не нарушать, чтобы не приближать минуты полноценного знакомства с повреждениями. Она различила силуэт доктора, и когда зрение сфокусировалось, принялась его рассматривать. Давно так не погружалась в созерцание. Местный эскулап был немолод. Насколько — судить трудно, но ему явно перевалило за пятьдесят. Седой, сосредоточенный, он напоминал бы Мерлина у волшебного котла, если бы не уши. Посвятил работе всю свою жизнь. Откуда это было известно? Да очевидно же. Вот он сгорбился над склянками, перемешивая порошки. Сутулая спина, которая с трудом выпрямлялась, не одну тысячу раз сгибалась в подобное положение. Худые пальцы привыкли перебирать мелкие детали, а близорукие глаза стали таковыми, когда он, как сейчас, старался различить деления на весах и мерных чашечках. Пальцы работали уверенно, но было заметно, что периодически в них чувствовалась боль. Врач хмурился, что-то измерял, считал, иногда отвлекался, чтобы в свете небольшого светильника сделать запись на листе бумаги. За окном явно не день. Сколько она пробыла без сознания? А, не важно! Слишком многое произошло на маленьком промежутке времени. Слишком. И самое смешное и забавное, что искалеченная спина была не первой по величине и масштабности в хит-параде воспоминаний. Ни чуть было не погибший Ринни-то, ни неудавшаяся бестолковая попытка побега занимали её мысли. Первый явно в хороших руках, и с ним всё в порядке, а про второе без слёз не вспомнишь — стыд, позор и полное отсутствие здравомыслия.

Больше всего её мучил тот диалог, который состоялся в последние мгновенья перед наказанием. И без разницы, что не было произнесено ни единого слова. Это был Диалог. С большой буквы. «Казнь» поменяла внутри неё одну очень важную шестерёнку, окончательно и бесповоротно научив верить самой себе. Без «а если?».

Это очень сложный навык при всей его кажущейся простоте. Первые шаги к овладению им были сделаны ещё дома, но лишь пребывание на болоте у дроу закалило её восприятие настолько, чтобы позволить фразу: «Я себе верю!»

Потянуло на философию и воспоминания. Прошлым мартом Ира помогала знакомой из института с каким-то творческим проектом. Для полного счастья студентке не хватало несколько фотографий городских птиц крупным планом. Выходные были абсолютно свободны, и Ира вызвалась помочь. Вооружившись фотоаппаратом, она пошла гулять по району, надеясь справиться за полчаса с указанной задачей. Не тут-то было. Птиц как ластиком постирало. За час не встретилось ни одной! Неудачливый фотограф пребывал в смятении, в поисках выхода из ситуации Ира прикрыла глаза и попробовала положиться на слух. Это было спонтанное решение, местами нелогичное, поскольку вокруг гремел мегаполис. Обрушившаяся на неё какофония звуков поначалу просто дезориентировала. Как в этом шуме вообще можно что-то различить? Но она не сдалась и через несколько минут смогла отсечь из общего гама шум машин, ор уличных рекламщиков, переговоры прохожих, зазывающую музыку из торговых центров. Звуки затихли и притупились, позволив услышать шум качающихся деревьев в аллее, еле заметный грохот отдалённой стройки и… тихое чириканье. Ира потопала на этот звук как крыса за флейтой Гамельнского крысолова[2]. Обнаружённая на одиноком дереве синица вызвала бурю радости в груди и состояние оглушения внутренними открытиями.

Как часто мы доверяем чувствам, которые даны нам с рождения? Глазам безусловно верим, ведь через них идёт большая часть информации. На втором месте без вопросов осязание, тактильные ощущения: не веря глазам, мы стремимся прикоснуться. Ну а остальное? Обоняние, слух, вкус. Насколько мы пользуемся ими? Когда последний раз полагались на уши или нос вне рамок уроков и профессий, где они требуются? И насколько притуплены наши вкусовые ощущения, если мы без разбору тянем в рот всякую гадость, которую те же собаки или кошки даже бы не тронули? Два из пяти. Только два чувства, которым мы доверяем безоговорочно: тому, что можем увидеть, и тому, что можем потрогать.

Здесь, в отрыве от города, Ира привыкла больше полагаться на чувства. Это было похоже на то, как познаёт мир ребёнок. Вокруг море предметов и понятий и ни одного знакомого, всему надо дать имя и определение. В первый день плена она не обратила внимания, как машинально «собрала» информацию о жизни рабочих, различив разницу в их «благоухании» утром и вечером после работ. Как легко пришла тогда в голову мысль о труде, за которым рабы провели день. Или как, не задумываясь, привыкла оценивать состояние балок под потолком пещеры по запаху. Как быстро научилась различать интонацию и мелодию непонятных языков, казавшихся поначалу звуковой кашей, их ритм и произношение. А минуту назад? Про жизненный путь «Мерлина»? Особые обстоятельства требовали активизации всех забытых инстинктов, но проблема была не только в том, чтобы научиться ими пользоваться. Органы чувств добросовестно собирали данные об окружающем мире, но их мало было собрать. В них нужно было поверить. Пойти на следующую ступень — научиться доверять самому себе. Есть люди, которые способны по мимике и жестам различить, когда человек что-то скрывает. Этому специально учатся, даже наука какая-то есть на данную тему. Но эти знаки видны не только специалистам, а в буквальном смысле всем. Мозг не спрашивает разрешения, когда скрупулёзно оценивает каждый жест и каждое движение собеседника. Нам соврали раз, и мы узнали, нам соврали два, и нам об этом сообщили. Нам врут в третий раз совершенно посторонние люди, и мы внезапно перестаем им верить. Мы не понимаем почему, но внутренний голос кричит: «Ложь!» Внутри себя мы уже знаем правду, хотя не можем определить, откуда взялись такие мысли. Не доверяем самим себе. Вспомнились собственные метания. Как часто за последнее время она переспрашивала себя: «Правильно ли оценила обстановку?» «Правильно ли истолковала взгляды?» «А если нет?» «А если это фантазии?» Привыкнуть доверять собственной интуиции очень трудно. Это ощущение внезапно обретённой власти пугает до колик, и проще списать всё на случайности и совпадения, опасаясь ошибиться.

Ира прекрасно понимала, что после того, что произошло, она уже не сможет откреститься от нового видения мира. Они говорили. Говорили, словно на одном языке. Прикрыв глаза, она с лёгкостью воспроизводила перед внутренним взором мельчайшую деталь в поведении начальника, зная, что способна верно интерпретировать каждый жест и взгляд. И никогда не сможет возненавидеть его, несмотря ни на что. Даже на плётку. Что ж. Новая способность хоть и кажется сказочной, но придётся принять её существование. Посмотрим, насколько окажется полезной…

Врач внезапно отвлёкся, почувствовав, что ему кто-то сверлит глазами спину. Увидев, что пациентка очнулась, он подошёл и бесцеремонно скинул одеяло. Ира покраснела, хотя должна была уже привыкнуть к тому, что здесь у раба нет права на стыд. Только сейчас ощутила, что лежит почти обнажённой, из одежды — одни повязки. Врач достал из кармана небольшие ножницы, стал срезать материал, попутно делая отметки на листе бумаги. Когда бинты начали падать на кровать и пол, Ира увидела, что они насквозь пропитаны кровью, кое-где вымазаны чем-то коричневым, скорее всего, мазью. Снятие последнего слоя принесло с собой боль и кучу неприятных ощущений. Стонала и выла, спрятав нос в матрас, но старалась не мешать доктору делать свою работу. На спину полилось что-то ледяное, озноб прошил до кончиков пальцев, дыхание вышибло из лёгких от неожиданности. Сверху врач прикрыл ей спину тряпкой и громко что-то сказал. «Позвал кого-то? Может, Маяти…» Но на оклик пришла не девушка, а Ринни-то. Ира дёрнулась, увидев его, но тот, будто не замечая, впился взглядом в доктора, который выстраивал на прикроватной тумбочке батарею из склянок, что-то непрерывно говоря. Когда врач закончил вещать, мальчик коротко кивнул, тихо произнеся «да». «Мерлин» покинул комнату, оставив их одних.

Юный дроу медленно подошёл к кровати и чуть приподнял тряпку, положенную врачом, сжав зубы и комкая её в кулаках. Потом тихонько выдохнул и повернулся к столику, молча начав расставлять склянки и коробочки. Отводил взгляд, и было ясно как божий день — делал это намеренно. Опухшие синяки под глазами ребёнка казались почти чёрными на фоне серой кожи. Мальчик двигался медленнее обычного, выверял каждое движение. Ира резко встала, ойкнула, широко раскрыв глаза от наплыва боли, но схватила его за руку и притянула поближе, уронив мальчишку рядом с собой на кровать. Дроу попытался вырваться, но она удержала его, заключив в объятие. Руки скользнули, погладив по волосам, и Ринни-то замер. Ира немного отстранилась и тронула его лицо ладонью.

— Как же я рада, что с тобой всё в порядке, — прошептала она тихонько и уткнулась лицом в его плечо.

По телу мальчика прошла дрожь. Сомневаться не приходилось, он понял, что ему сказали. Ринни-то поднялся, молча потянулся за одной из склянок. Резкий запах мази наполнил комнату. Его прикосновения были пугливыми и робкими. В отличие от эльфийки, которая в своё время профессионально помогла ей обработать раны, нанесенные сая, Ринни-то прикасался еле-еле, буквально одним-двумя пальцами. Его забота казалась чем-то невесомым. Он тщательно смазал след от плётки на спине и спустил одеяло пониже, чтобы обработать ту часть раны, что пришлась на бедро. Ире стало любопытно, и она аккуратно извернулась, ещё раз пошипев от боли, и посмотрела на узор, оставленный оружием на боку. Ринни-то постарался прекратить её лишние движения и прикрыть рану, чтобы не пугать страшным зрелищем, но она остановила его. С каким-то извращённым исследовательским интересом смотрела на рисунок, который теперь будет с ней всю жизнь. Её всегда завораживали татуировки и художественное шрамирование на телах людей. Увлечься данным процессом самой мешала мысль, что картинка останется навсегда, поэтому должна быть особенной и, как бы ни менялись твои предпочтения в течение жизни, сохранять актуальность. Да и фанатом болевых ощущений Ира не была. Пока ещё не нашлось такого изображения, которое хотелось бы настолько сильно иметь на теле, чтобы решиться пройти через процедуру его нанесения. И вот теперь, хотела того или нет, но она получила себе вечный узор. Первое, что бросилось в глаза, — насколько он ровный. Раны Минэ, которые ей удалось рассмотреть, выглядели рваными и страшными. Ассоциация с кровавыми цветами скорее была шуткой подсознания, которое сопротивлялось неприятному зрелищу. Здесь же рисунок был выполнен так филигранно, будто его наносили долгими и скрупулёзными действиями. Каждое плёточное звено отпечаталось одно к одному и реально напоминало цветок с замысловатым бутоном. Следует, наверное, сказать спасибо исполнителю приговора за то, что не стал уродовать женское тело и был аккуратен. Она представила себе в голове сцену с этим «спасибо» и немножко нервно рассмеялась, вообразив ответную реакцию.

Мальчик не понял, почему она смеётся, в его глазах явно читалось опасение за её душевное здоровье. Она несколькими жестами постаралась объяснить, что рисунок ей в общем-то нравится. Это было трудно, изобразить на пальцах такое отвлечённое понятие, как красота. Но после нескольких неудачных попыток Ринни-то догадался, что она имеет в виду. Хотя это ещё больше уверило его в том, что после наказания у его подруги помутился рассудок. Считать красивым след от шейбо-плети? Ещё раз посмотрев на контуры рисунка и припомнив некоторые из её жестов, он сообразил, что женщина проводит аналогию с цветами. Да… пожалуй. Если не помнить, как те были получены. Женщина отвлеклась от беседы и посмотрела за окно, о чём-то задумавшись.

Странная она, его спасительница. Но спасти жизнь дайна-ви, будучи человеком, на самом деле уже само по себе верх странности. Да и других чудных вещей с её стороны за время их совместной работы удалось увидеть немало. Что перед этим любование шрамом? И потому мальчик перестал чему-либо удивляться, вернувшись к своему занятию. Закончив, он прикрыл её тряпкой и одеялом поверх, тщательно подоткнув со всех сторон. Сразу стало теплее. Ринни-то встал, знаками дал понять, что ему необходимо уходить. Ира поблагодарила его кивком и улыбкой. Глаза слипались. Истощение моральных сил сказывалось, а измученное, израненное тело жаждало отдыха. Мальчик тихонько вышел и притворил за собой дверь, оставляя её одну.

Снаружи он наткнулся на начальника. Ринни-то поклонился и хотел было прошмыгнуть мимо, явно не имея желания общаться, но тот поймал его за рукав.

— Как она?

— Мастер позаботился о лечении. Двигается.

— Ты злишься на меня?

Мальчик вытянулся в струнку и посмотрел на командира глаза в глаза. Решил ответить честно:

— Нет, старший. Матушка объяснила мне, что вы сделали всё, что смогли, и что участь её могла быть намного хуже. Просто… мне это всё равно кажется чрезмерно жестоким. Я не знаю, как с вами теперь общаться, но не злюсь. Не на вас. Я злюсь на то, что у нас… вообще возможно подобное. Она добрая. И смелая. Если бы не она, меня бы уже не было. Холод или Топь. Если бы я был старше…

Ринни-то не смог скрыть досады. Если бы он не был ребёнком, мог бы от своего имени защищать подругу, отдавая «долг за жизнь» как взрослый, и наказание её бы не коснулось. Он верил в это всей душой. Странно было считать другом человека, но он считал. И ни секунды не сомневался в своём выборе.

Командир помолчал, потом спросил:

— Я слышал смех. Её разум повредился от боли?

— Нет.

В принципе разговор можно было бы считать законченным. Узнал, что хотел, даже в комнату заходить не пришлось. Он не был уверен, что готов встретиться с пленницей после того, как собственноручно исполнил приговор. Слабость. Непозволительная. Но в его душе бушевала буря, стоило вспомнить, как она протянула ему плеть. Ни одно исполнение долга не выворачивало его сознание наизнанку, как вчерашнее. Не мог спать, преследуемый яростными глазами, полыхающими гневом. Почему именно он должен был нанести удар? Почему выбрала его палачом? И почему улыбалась ободряюще, когда он принял на себя эту ношу? Его размышления прервал Ринни-то, уже собравшийся уходить.

— Она кое-что сказала. Не думаю, что конкретно вам, старший, но думаю, вам стоит знать.

Начальник нисколько не удивился, что мальчишка произнёс слово «сказала». Их взаимное общение проходило у всех на виду, и ни для кого не секрет, что паренёк лучше кого бы то ни было понимал её жестовую речь и даже пытался учить рабыню их языку.

— Что именно?

— Узор из цветов на спине, которым вы… Ей нравится.

Сказав это, юный дайна-ви поклонился снова и быстрым шагом пошёл домой. Переживаний было через край, но это не отменяло того, что ещё необходимо помочь матери.

А хозяин Утёса остался стоять столбом, полируя взглядом дверь лазарета.

__________________________________

Сноски:

[1] Пират Макферсон — шотландский пират, был предан своим соратником и повешен англичанами. Последним его желанием было сыграть на скрипке мелодию, уже известную ранее как «Плач Макферсона», и станцевать шотландский танец. С помоста он предложил свою скрипку в подарок тому, кто согласился бы сыграть эту мелодию над его могилой. Желающих не нашлось, и он со злостью разбил свою скрипку и передал себя в руки палача.

[2] Гамельнский крысолов — музыкант, избавивший от крыс город Гамельн. Играя на волшебной флейте, он призвал к себе всех крыс города и утопил в реке Везере. Когда магистрат отказался ему заплатить обещанную большую сумму, он снова заиграл на флейте и увел из города всех детей, а околдованные взрослые не смогли этому помешать.

«Заживает как на собаке», — говорила про Иру мама. Аккуратный шрам, образовавшийся на месте раны через восемь дней, подтверждал, что она была права на все сто процентов. Возможно, дело в том, что удар был нанесён только один, а может, в том, что до попадания в этот мир она обладала неплохим здоровьем. Так или иначе, её восстановление заняло меньше времени, чем в своё время у Минэ. Зубодробительное ледяное обливание, которым потчевал её врач, не дало ране загноиться, и с каждым днём двигаться становилось легче. Пребывание в лазарете давало возможность отоспаться на год вперёд, но было до того скучно, что она уже начала мечтать о возвращении к работе. Её периодически навещали Ринни-то с матерью и Маяти, и она была рада этим встречам, как Новому году. Чтобы не скиснуть от скуки, Ира попросила Ринни-то, чтобы ей хотя бы принесли нитку с иголкой и шитьё. В селении всегда хватало тряпья, которое нуждалось в ремонте, и мальчик отнёсся к её просьбе весьма воодушевлённо. Теперь, пока дневной свет попадал в окна, она шила. Как ни странно, на душе было спокойно. Метания сознания из стороны в сторону, перепады настроения пока ушли в прошлое. Переживания тех дней словно выгребли из её внутренней печки все горящие угли, оставив только пепел. Нет, это не было первым шагом в депрессию или примирением с обстоятельствами. Скорее какое-то внутреннее философское состояние, призывающее к спокойствию и более глубокому осмыслению всего вокруг. Умение радоваться мелочам. Одеяло более тёплое, чем в бараке. Рана хорошо заживает. Рядом существа, которых можно назвать друзьями. Не озлобилась. Хороший, крепкий сон. Строчки на одежде выходят ровные. Выучила несколько новых слов…

Спустя ещё пару-тройку дней её сочли достаточно здоровой, чтобы вернуться к работе на добыче. Самое неприятное было то, что снова сковали руки. А она уже начала привыкать к тому, что её не сопровождало постоянное бряцание цепей, напоминавшее о статусе. Да и возвращаться в барак сильного желания не было.

Сокамерники встретили её появление тяжёлым молчанием. Не то чтобы она ждала какой-то реакции, но эта тишина и сверлящие взгляды действовали на нервы настолько, что Ира не выдержала.

— Если есть что сказать, говорите.

Многие при звуке голоса опустили глаза или отвернулись. К ней подошёл Минэ. Ира поймала себя на том, что абсолютно его не боится. Куда-то исчез весь страх, который она испытывала к этому человеку. Будто наказание за проступок показало ей по-настоящему страшные вещи. Пытаясь проверить свою догадку, она посмотрела на Карру и поняла, что ошиблась. Тот всё ещё вызывал в ней ужас, близкий к животному. Как перед хищником с раскрытой пастью. А Минэ… Они долго рассматривали друг друга, и Ира вдруг поняла, что совсем не чувствует агрессии с его стороны. Если раньше он казался ей воплощённой Силой, от которой не знаешь, чего ожидать, то сейчас это был просто человек. Разумный, волевой. С ним можно говорить. Она не стала задаваться вопросами: «Откуда я это знаю?» или «Почему так в этом уверена?» Просто приняла своё суждение как данность.

— Вы что-то хотели? — поинтересовалась она, надеясь, что вопросительной интонации в её голосе достаточно, чтобы вопрос был понят. Впервые здесь обратилась к собеседнику-человеку уважительно на «вы», хотя он и не мог заметить разницы.

Минэ жестом попросил поднять рубашку. Ира обнажила шрам, и он еле тронул его пальцем в районе лопатки. Тихонько что-то спросил. Опять прислушалась к своим ощущениям и, уверенная в том, что отвечает верно, произнесла, покачав головой:

— Нет, уже почти не болит.

Короткий жест в его сторону.

— А твой?

Отведённые глаза и медленное покачивание головой.

— Прости.

Он, помолчав, кивнул, что-то пробурчал под нос и отошёл в сторону, глубоко задумавшись.

Краем глаза наблюдая за соседями по камере, Ира заметила, что между Каррой и Минэ будто кошка пробежала. Они не разговаривали, как обычно, и держались порознь. Видимо, что-то произошло, пока она валялась на лазаретной койке.

Утром, поднявшись на Утёс, она увидела, что следы разрушения за эти дни полностью ликвидировали. Поваленные брёвна от стены сложили кучей и укрыли серым плотным полотном. Стражники ворот теперь работали вместе со всеми, поскольку охранять стену с дырой, в которую может проехать автомобиль, совсем непродуктивное занятие. На месте гибели Трудяги насыпали памятный холмик и поставили свежий букет из листьев. «Пусть земля будет тебе пухом», — Ира даже не заметила, как машинально перекрестилась при виде могилы. Смерть… это так… Когда дело касается смерти, даже самый упёртый вспоминает, как «Отче наш» читается. В её сознании Трудяга был «знакомым», хоть они за всё время не перемолвились ни словом. Так непривычно было видеть вместо тележки большой кусок ткани, на котором грудой лежал инструмент. Так странно получать кирку из рук кого-то другого. Не верилось, что его уже нет в живых.

Подошедший Ринни-то тронул её за плечо, оторвав от грустных дум. Глянув на могилу, он сделал странный кругообразный пас руками и сложил их в жесте, который кроме как молитвенным не назовёшь. Поклонившись, он потянул Иру за руку, как делал всегда, когда их ставили в смену вдвоём. Они молча приступили к работе в одной из пещер, куда согнали куда больше народу, чем обычно.

Оползень лишил дроу пары «нор» внутри себя, и рабочих рук на каждую оставшуюся пещеру стало больше. Вокруг царствовала обречённость. Перед наступавшей зимой каждый вольно или под принуждением обстоятельств склонял голову, понимая, что оползень — это только первый звоночек. От дня завтрашнего ждали очередного подвоха.

Утра стали туманными. Стоило выйти из барака, и попадал в кисель, в котором собственные руки видел только наполовину. Под ногами хрустел первый иней, который, впрочем, быстро таял. Барак стали отапливать интенсивнее, теперь в нём можно было худо-бедно греться. Выданная, наконец, низкая обувь на шнурках сильно облегчила жизнь при ходьбе по земле, но тонкая кожа не защищала, а только ухудшала положение, если попадала в воду. Потому по мостам всё ещё ходили босиком, прижимая «тапочки» одной рукой к груди, как величайшую драгоценность, а второй держась за перила. Обувка рабов не шла ни в какое сравнение с жёсткими сапогами охранников — из чёрного материала, не пропускавшего ни капли воды.

Пещера, в которой их поставили работать на сей раз, была самой большой. Ира попала сюда впервые и не могла побороть любопытство, оценивая новое место. Обычно здешние пещеры можно было сравнить по размеру с большими ямами, света от входа вполне хватало, чтобы освещать всё пространство внутри, а там, где недостаточно, использовались масляные светильники. Здесь же, чтобы пройти к территории работ, нужно проделать небольшой путь под землёй. Поскольку пространство замкнутое, тут не было тех сильно коптящих ламп, по стенам висели фонарики, работающие на кусочках поруха, облитых маслянистой жидкостью, которая делала их светящимися. Эти крохотные «лучинки» позволяли не натыкаться в темноте на препятствия под ногами и друг на друга. Потолки были высокими, но скорее не как полагается пещере, а как в старых домах советской эпохи: метра три, может, даже три с половиной. По-своему это место было полно очарования и загадочности, так и хотелось поискать какого-нибудь маленького гоблина за ближайшим камнем. Внутри, в отличие от прочих промокших насквозь нор Утёса, было сухо и тепло. Ира совсем не разбиралась в науке разработки шахт, но приметила на стенах и под потолком отверстия, укреплённые по бокам от осыпания. Несколько находились не очень высоко, и рядом с ними чувствовался влажный ветерок. Это были отдушины, позволявшие чувствовать себя комфортно внутри, даже если работало много народу. Туннель, который вёл в залу, где проходили работы, был достаточно узким: два человека плечом к плечу проходили с трудом. Это оказалось единственным недостатком данного места, с её точки зрения. Она не боялась темноты, но вот замкнутое пространство, и особенно узкое замкнутое пространство, было фобией, которую пришлось признать и смириться с ней. Она и Ринни-то с того дня работали в этой пещере не единожды, и каждый раз, проходя по тоннелю, к плечу проходили с трудом. Это оказалось единственным недостатком данного места, с её точки зрения. Ира чувствовала, как пот струится вдоль шрама на спине.

Часто приходил начальник. Теперь и он работал вместе со всеми. Складывалось впечатление, что в деревне остались только младенцы с матерями и раненные в последних событиях. Кроме стука инструмента и гула катящихся тележек, не было слышно ничего постороннего. Работа шла в полном безмолвии. Ира периодически чувствовала взгляд, прикованный к своей спине. После Ринни-то и сая ей было хорошо знакомо это ощущение. Но стоило обернуться, и она видела начальника, целиком погружённого в работу. Что бы он ни думал, но разговаривать не желал. И даже не хотел, чтобы она знала, что он наблюдает за ней. Диалог столь громкий, столь понятный, начатый, когда она стояла со связанными руками у столба, так и не был завершён. С другой стороны, начальство, это тебе не мальчик и не приятель по играм. На то оно и начальство.

Когда человек читает газету или смотрит новости, то он делает это так, будто смотрит фильм или читает увлекательный роман. Чужие судьбы, чужие лица. «Это не про меня», — говорим мы, искренне веря, что не нас однажды в одно движение слижет цунами, не нам лежать под обломками после землетрясения, мы никогда не заблудимся в лесу и не умрём от жажды в пустыне. Эти истории писаны не про нас, домашних или просто слишком уверенных в собственных силах. Самое забавное, что мы продолжаем в это верить, делая шаг в трясину или наблюдая, как первый кусок падает с рушащегося здания. Ира считала, что за последние полгода с хвостиком на её долю уже выпало достаточное количество историй, по уровню впечатлений сравнимых с любым из природных катаклизмов. Но беда обычно не ходит одна. А ещё неприятнее, когда тяжёлые события идут одно за другим, не давая опомниться. Если это происходит, так и хочется пофилософствовать о превратностях жизненного пути, чёрных и белых полосках… Но будет ли время думать об отвлечённом?

Упавший на пол и погасший практически сразу фонарь заметили все до единого рабочие. Его машинально подобрал кто-то из мужчин. Забота о крохах поруха была в крови у любого вольного или невольного жителя этого места. Он бережно отёр стеклянные детали от пыли и убедился, что маленький шарик остался внутри, хотя пара стёкол всё-таки разбилась и выпала из металлических пазов. У Иры стало неспокойно на душе. Замкнутое пространство и так давило на психику, а тут ещё и света стало меньше. Порух — чудесный материал. Как много может подарить один-единственный шарик! И как заметен становится весь тот свет, что он способен дать, когда тот внезапно исчезает.

В тишине потихоньку надвигался какой-то шорох, неприятный, как тихий скрежет металла о стекло. На голову посыпалась пыль, Ира чихнула и машинально вытерла лицо ладонью. Под ноги упали мелкие камешки. Значения слова «кассат», которое произнёс чётко один из охранников, на тот момент Ира не знала. Оно влетело ей в голову, когда всё вокруг пришло в движение, когда сверху полетела каменная крошка, когда фонари один за другим начали отрываться от стен, падая и разбиваясь на осколки. Свет неумолимо гас. Она почти сразу потеряла ориентацию в пространстве и совершенно не знала, куда надо двигаться.

Кассат. Обвал.

Отовсюду слышались скрежет, противный хлюпающий звук и крики, перемежаемые командными голосами, удаляющимися от неё. Ира сделала пару глубоких вдохов и закашлялась от каменной пыли. Голоса… в темноте они звучали как из-под одеяла. Кровь била в уши, заглушая половину звуков. Идти за голосами. Вроде в ту сторону, вон и огонёк фонарика мелькнул впереди. А этот голос ни с чем не перепутаешь: начальник. Опять командует. Он, кажется, стал ближе. Идти на голоса! За звоном цепей, не давать страху пробраться под рёбра к сердцу. Медленно, но идти. И вдруг до неё дошло, что всё это время стоит на месте, не шелохнувшись. У неё не было сил сделать даже шага, и мысль убегала вперёд, к спасительному выходу одна, оставив скованное ступором тело в одиночестве среди стен, которые давили на сознание. Вокруг была темнота, и даже одинокий огонёк впереди казался призрачным. Или игрой воображения.

Земля под ногами чуть вздрогнула. Это позволило сделать один-единственный шаг вперёд, чисто машинально, чтобы удержать равновесие. Внезапно кто-то схватил её за руку и сдёрнул с места. Прямо в уши ударил голос начальства: громкий, чёткий, сквозь зубы. «Взбешённый» — это будет правильное определение, хотя представить дроу в таком состоянии трудно. Что-то тихо говоря, очевидно, ругаясь, он потащил её куда-то в непроглядной темноте. Она спотыкалась о препятствия, но шла на ватных ногах, понимая, что для своего провожатого сейчас не более чем обуза. Периодически закрывала глаза: эта темень ничем не отличалась от окружающей, но хотя бы была добровольной. Дрожь под ногами не прекращалась. Или это коленки? В поисках опоры, в очередной раз споткнувшись, упёрлась рукой в стену. Теперь идти стало проще. Пришло совершенно неуместное и пугающее осознание, что с момента, как ей помогли сдвинуться с места, пройдено не более пятнадцати шагов. Огонёк уже исчез с глаз, и было непонятно, как ориентируется её спутник. Очередная дрожь, стена под рукой зажила собственной жизнью и куда-то поплыла, поднимая облако пыли; Ира закашлялась. Начальник потерял равновесие и упал, потянув её за собой. Она тоже шлёпнулась на пол и откатилась в сторону, лишившись единственного ориентира в замкнутом пространстве. Вокруг всё двигалось. Апофеозом стал болезненный крик, и наступила ничем не колеблемая тишина.

Некоторое время Ира просто лежала на земле. Шевелиться не хотелось. Всё произошло так быстро, что она совсем не успела очухаться и до конца понять, что происходит. Да и где-то на краю сознания сидела мысль, что не очень-то и хочется это знать. Здесь, на каменном полу, вполне уютно. Главное, глаза не открывать, и скоро всё закончится. Кто-нибудь подойдёт и если не объяснит, что произошло, то хотя бы возьмёт за руку и скажет, куда топать. И куда все подевались? Обвал, да, но, кажется, пронесло. Вот же она, живая. Скоро всё кончится. Ну где же эти охранники? Ни шороха, ни звука.

Открывать глаза не хотелось, но когда она всё-таки это сделала, то ничего собственно не изменилось. Тьма была кромешной, в воздухе всё ещё висела мелкая пыль, вызвавшая очередной приступ кашля. Она прикрыла лицо рукавом. Тишина.

Вынужденная пассивность действует на нервы не хуже топлива. Потребовалось совсем немного времени, чтобы стало невыносимо жутко от недостатка информации. Ира пошарила вокруг руками и встала на четвереньки. Вся обратившись в слух, она поползла в поисках выхода. Пару раз останавливалась и роняла в темноту: «Эй! Есть здесь кто? Куда все делись?» Собственный голос возвращался в уши так, будто не успел улететь далеко. Почему-то это пугало. Ира решила продолжить путь молча. До стены добралась достаточно быстро. Твёрдая поверхность уже никуда не убегала из-под рук, пол стоял на месте и не шатался, но всё же выпрямляться в полный рост не спешила. Двигаясь вдоль стены, она надеялась вот-вот наткнуться на пустое пространство туннеля. Делая очередной шаг на четвереньках, поставила руку и болезненно вскрикнула, ощутив, что по руке потекла тёплая жидкость. Машинально сунув руку в рот, почувствовала солоноватый привкус крови из небольшой раны. «Чёрт! На что это я напоролась?» Пошарила руками перед собой и услышала характерный звон стекла. Аккуратно разгребая осколки, наткнулась на погнутый остов фонаря. Среди камней нашёлся круглый кусочек в масле, скорее всего, порух, бесполезный, поскольку зажечь его было нечем. Дальше она двигалась уже осторожнее, боясь напороться на другие осколки. Ещё через несколько шагов почувствовала дуновение воздуха. «Ну наконец-то! Вот и выход!» Однако под руками была всё та же стена. Недоумевая, откуда же она чувствует ветер, аккуратно встала на ноги и пощупала камень. Ладони провалились в пустоту, и, обнаружив небольшую дыру, Ира разочарованно выдохнула. Отдушина. На какое-то время она припала к ней, вдыхая свежий воздух полной грудью. Чуть успокоившись пошла дальше, прощупывая всё вокруг. Нетерпение сжигало изнутри, подстёгивая и не давая вырваться наружу подкатывающему страху. Когда нога наступила на что-то мягкое, Ира замерла в ужасе, в голове сразу пролетели мысли о змеях и мышах. «Тьфу ты! Да никого тут нет! Успокойся. И ты не боишься ни змей, ни мышей! Спокойно!» Медленно пошарив рукой, она тут же её отдёрнула. Сердце скакнуло в уши, отбив несколько ударов прямо в виски. Под пальцами явственно ощущалась чья-то холодная рука.

Заставить себя снова прикоснуться к телу под ногами удалось не сразу. Поскольку рука на ощупь была холодной, первой мыслью стало: «Труп!». «Спокойно! Спокойно! Надо убедиться. Может, ещё живое. Так… вот… рука… спокойно! Это просто рука… Пульс… Чёрт! Да где он тут? А вот! Есть!» Ира сделала пару глубоких вздохов и уже увереннее положила руку на грудь. Она медленно вздымалась.

«Уф! Живое! А кто это у нас?» Пальцы метнулись выше, к лицу и голове. Под руками рассыпались волосы, а под ними явственно ощущались кончики ушей. Дроу. «Наверное, упал и ударился, когда тут всё шатало». Она похлопала его по щекам, но он не приходил в сознание.

— Эй, ушастый! Очухивайся давай! Да чтоб тебя! — она бережно ощупала голову, но вроде повреждений не было. Аккуратно спустилась вниз. Повинуясь внезапно пришедшей в голову мысли, она прикоснулась к плечу камзола и обвела пальцами шнур, пришитый на него. Дёрнулась. В голове нарисовался узор, наличие которого могло означать только одно существо. Как она могла забыть! Ну конечно! Кто ещё мог быть с ней здесь, кроме него?

— Эй, начальник! Просыпайся, мы ещё не выбрались! Подъём!

Очередное похлопывание по щекам ничего не дало, и Ира принялась дальше аккуратно «осматривать» тело. Камзол был наполовину раскрыт, под ним оказалась грубая рубаха, чувствовались обрывки шнуровки. Внезапно пальцы испачкались в чём-то липком. Ира замерла и осторожно тронула это место пока ещё чистой левой рукой. Секунду подумав, лизнула ладонь. Железо. Кровь. Пальцы замелькали, ощупывая это место. Рана была неглубокая, но, судя по ощущениям, длинная, чуть ли не на полживота. Кровь не успела засохнуть и ещё сочилась. Она попыталась заткнуть её кусками рубахи и камзола. Вроде помогло. «Чёрт! Хоть бы каплю света! Ну куда все подевались? У них тут начальство ранено, а их где-то носит!» Справившись с кровотечением, она двинулась дальше, ощупывая бёдра и ноги. Дроу лежал как-то странно, полубоком. Внезапно она тронула нечто, заставившее её замереть. Почти сразу ниже колена было не тело, а груда камней. Ира судорожно шарила руками, но ошибиться было невозможно: дроу завалило. Попробовав сдвинуть парочку, она добилась того, что ещё несколько упали вниз и покатились в сторону. Больше ставить рискованных экспериментов не решилась. Чего доброго, сделает только хуже.

«Надо срочно найти помощь! Он ранен, да ещё эти камни. Ну где же выход… Так. Я приползла оттуда… да, кажется, вот тут его рука лежала, голова… Значит, дальше туда!»

И она снова двинулась вперёд на четвереньках, правда медленно, помня о стёклах на полу. Один раз чуть не ухнула в какую-то яму, благо та была неглубокой. Пыль уже успела осесть, дышалось легко. Сколько заняло это ползание, неясно. Второй раз уткнувшись в тело, испугалась не так сильно. «Ещё один бедолага. Так… пульс… отлично, дышит! Тоже дроу. Нашивка… А это ещё что…» Ира села на пол и прикрыла глаза. Минуту молчала, для верности протянула руку в сторону и прошлась по каменному завалу. Это не второй дроу. А тот же самый. Но как такое возможно, она что, двинулась неправильно? Ведь всё время шла вдоль стены… Не может быть. Надо проверить! Второй круг в том же направлении был проделан судорожно и в спешке. Помещение оказалось не таким большим и никак не вписывалось в то, что она видела до того, как погас свет. По ощущениям пещера должна быть раза в три больше. Снова яма, стекло, стена с отдушиной и… начальник без сознания. Ира села на пол и вовсю вглядывалась в темноту, пытаясь уловить хоть единственный признак света. Как бы она хотела сейчас не уметь делать выводы! Но результат её передвижений говорил только об одном. Губы задрожали, зубы отбили дробь, приглушённый всхлип вырвался из груди. Ира сорвалась в крик, который, быстро облетев теперь уже небольшую пещеру, вернулся ей в уши, болью ударив в барабанные перепонки.

Трясло. Они заперты. Заперты! Выхода нет, и бежать некуда. Их участь на ближайшее время только одна: ждать. Еды нет: сумки остались в той части пещеры, которую завалило. Воды нет. Наличие отдушины не могло не радовать, задохнуться им не грозило, но это мало утешало. Долгое время она не могла двинуться с места. А потом что-то вздёрнуло её на ноги, и она стала биться грудью о стены, словно попавшая в ловушку птичка. Добравшись до отдушины, принялась орать в неё как сумасшедшая. Кричать о помощи. Из отверстия возвращалось тихое эхо её голоса. Крики сменялись плачем, плач ознобом, озноб ступором, и снова в крик. Успокоиться удалось не сразу. Потом был приступ надежды. Она снова принялась тщательно обследовать пещеру. Работа вернула некоторую долю здравомыслия, и Ира решила разобраться, что есть под рукой. Она не просто ползала на карачках, но и собирала в одну кучу попавшиеся стёкла, откатывала в сторону камни, считала шаги, ладонями промеряла каждый кусок стены. Делала это медленно, стараясь не напрягаться, силы могли ещё понадобиться. Терзаемая фобией, она не сразу заметила, что её действия скорее похожи на поступки психа. А когда осознала, то весь пол в пещере уже был убран, стёкла лежали кучей недалеко от ямы вместе с гнутыми каркасами фонарей, небольшие каменные булыжники стояли разве что не по росту в одном месте. Ира села на пол и залилась смехом безумца. На то, чтобы исследовать каменную комнату, ушло всё её мужество. Ничего не изменилось. Выхода не было. Она резко и глубоко дышала, пытаясь судорожно сообразить, что делать дальше. Тут снова вспомнилось, что она не одинока в своём положении.

Она подползла к дроу и уже машинально проверила пульс. Он всё так же стучал, дыхание было ровным. Ира долго обдумывала ситуацию, но всё же решилась попробовать на ощупь разгрести завал, чтобы освободить ноги дроу. Если он очухается, то от него будет больше толку, чем от неё. Он всю жизнь жил здесь и может знать, как выбраться из этой ситуации! К тому же… до обвала они двигались в том направлении, где он лежал, значит, именно эта груда камней и есть выход! Их откопают. Ну не бросят же они начальника тут погибать! Но попытаться помочь спасателям изнутри тоже можно. Главное — не торопиться! Главное — не навредить, не хотелось бы, чтобы тут всё рухнуло. Медленно, камень за камнем, прощупывая каждый по десять раз, сверху вниз, Ира начала снимать булыжники с ног начальника и оттаскивать их в сторону. После месяцев работы киркой это не сильно напрягало и сделано было довольно быстро, несмотря на все предосторожности. Маленьких камней оказалось не так много. Главную часть завала составляли валуны, извлечь или передвинуть которые не представлялось возможным. «Да у него все кости, наверное, в щепку превратились под этой грудой!» — с ужасом подумала она, аккуратно ощупывая конечности. Проводя ладонями в том месте, где ноги уходили под завал, она, примяв ткань, обнаружила пустоту. Пошарив как следует, насколько хватало ладони, она поняла, что дроу невероятно, просто сказочно повезло. Да, его ноги прижаты булыжниками, но не столь сильно, чтобы совсем затруднить кровоток. Между камнями было достаточно пустот. Может, кости и повреждены, трещины, скорее всего, есть, вывих какой, а синяки уж наверняка, но, скорее всего, всё не так уж и плохо. Как могло бы быть. Только вот вытащить дроу невозможно. Там, где ноги не зафиксировали камни, была в мёртвую прижата ткань штанов. Мелькнувшую мысль использовать стекло и разрезать штанину пришлось отмести: пространство слишком узкое, сама поранишься, а дроу и без того хватит раны на животе. Да и как убрать камни, пока непонятно.

Вот и это полезное дело было завершено. Ира снова осталась один на один с кромешной тьмой и тишиной. Страху не потребовалось много времени, чтобы начать щекотать её нервы и снова довести до истеричного состояния. Особенно, когда она осознала свою, возможно, самую главную ошибку. На лбу появились первые капли рабочего пота. Безумно хотелось пить.

Долгое время Ира провела в неподвижности. Боялась сделать лишнее движение и потерять драгоценную воду. Постепенно пот высох, дыхание выровнялось, стало прохладно. Больше таких ошибок повторять нельзя. Воды нет. Потеряешь лишнее — и поминай как звали. И заупокойную читать будет некому. Остаётся только молиться, чтобы их откопали до того, как отсутствие влаги станет фатальным.

Хотелось пить, есть, в туалет. Всё сразу. Кружилась голова. Ну хоть тепло. Первое, что она сделала, снова вспомнив, как двигаться, — прижалась к отдушине и позвала на помощь. Звала по-русски. А потом попробовала вспомнить и воспроизвести набор звуков, который использовала одна из женщин в ту памятную ночь, когда в барак вломился сая. Но довольно быстро показалось, что вместо нужного слова с губ рвётся какая-то ахинея.

Сколько прошло времени? Едва возникнув в голове, этот вопрос стал самым важным.

Туалет. Терпеть уже невозможно. Она отползла к тому углу, где обнаружила каменную яму. Мысль, что может настать момент, когда эта «вода» может остаться единственной доступной жидкостью, промелькнула и заступорила. Успокоиться. Успокоиться. Успокоиться! Мозг не хотел. Он требовал действия, чтобы сохранить самого себя от подступающего безумия. Он «не хотел думать» мысли о времени. О том, что спасатели или «что-то» могут перекрыть отдушину. О раненом. О воде. Особенно о воде. Драгоценна каждая капля ледяного пота, который сопровождал приступы страха. Сколько прошло времени? Бросилась к отдушине и снова начала кричать. Тишина. Душно. Узко. Стены. И снова внезапная мысль. Грязная, как эта пещера. А как быть с дроу? Ему же… в туалет, наверное… тоже надо? Вряд ли их успеют откопать до того, как ему… захочется. Чувствуя себя просто чудовищно, она на ощупь аккуратно расшнуровала его штаны, чуть спустила.

Внезапно увидела солнечный зайчик. Крошечный. Почти точка. Он появился, она замерла, наблюдая за ним. Свет был еле заметен, почти призрачен и падал откуда-то с потолка. С недостижимого трёхметрового потолка. Через какое-то время он исчез. Воспалённый адреналином и фобией мозг уцепился за него, как за соломинку. Она отползла от дроу, судорожно расчистила руками небольшую площадку и положила на неё один камень. В центр. Сколько прошло времени? Один солнечный зайчик. Рассмеялась. Вода. Где взять воду? Пыталась рыть землю, медленно, памятуя о том, что нельзя напрягаться. Запоздало пришла мысль, что руки мыть негде и оценить даже на ощупь рану дроу она уже не решится из опаски занести инфекцию. Ира ещё несколько раз обследовала пещеру. То тщательно, сантиметр за сантиметром, то как птица, попавшая в ловушку. Кричала. Билась грудью о камни. Потом нашла успокоение в собственной речи. У неё не было другого собеседника, кроме дроу без сознания, и на него она вылила весь свой страх, ругаясь и даже обвиняя его в том, что они попали в такое положение. Постепенно крик стих — не хватало дыхания. Наступила тишина, и впереди были бесконечные секунды. Когда понимание этого достигло мозга, силы покинули её, и она упала в обморок.

Открыть глаза и очутиться во тьме — Ира не могла припомнить, испытывала ли она когда-нибудь что-то более неприятное. Горло горело от жажды. Сколько же она провалялась в отключке? Вернув себе восприятие места и заново осознав, где находится, подползла к начальнику и уже привычным жестом положила руку на грудь. Дышит. Судя по позе и тому, как лежит одежда, не шелохнулся ни на миллиметр. Может, ударился головой сильнее, чем она подумала сначала? Если так, то дело очень плохо. Она ещё раз решила обследовать его голову на предмет повреждений и, едва коснувшись лица, отдёрнула руку. Горячий. Не тридцать восемь по Цельсию, но температура явно была. Почему? Вряд ли она провалялась без сознания так долго, чтобы в рану успела попасть инфекция и развиться настолько… Тогда что происходит? Беспомощно опустила руки. Ничего сделать нельзя. А если б и было можно, то она не знает как. Сидя рядом с безмолвным товарищем по несчастью, начала считать вслух — хоть какое-то мерило времени. Потом бросила и продолжила про себя: говорить горящим от жажды ртом было неприятно.

Когда счёт перевалил за три тысячи, вздрогнула от тихого стона. Она моментально очутилась рядом с раненым и начала судорожно теребить его за руку и просить очнуться. Он что-то говорил. Сначала думала, что говорит с ней, но внезапно поняла, что речь его бессвязна и не обращена ни к кому. Потрогала лоб. Температура была, но всё ещё невысокая, потому говорить о состоянии бреда было рано. Это был говор во сне. Едва касаясь, тронула губы. Очень сухие. Может, всё это вызвано жаждой? Насколько опасно такое состояние? Он силён физически, настоящий воин, но хватит ли силы, чтобы справиться с ранением и этой непонятной болезнью в тех условиях, в которых они оказались? От мысли, что он умрёт и она останется бороться за жизнь одна в этой тесной пещерке, её тело начало леденеть, а запах пота — резать нос. Успокоиться. Успокоиться! Мантра не помогала от слова «совсем».

Сколько времени прошло? Дроу слегка дрожал. Озноб? На краю сознания всплыли охранники в тёплых одеждах. Как бы то ни было, раненому нужно тепло. Воспользовавшись стеклом, она стянула с себя рубашку, разрезая некоторые швы, потому что мешали цепи на руках. Получился солидный кусок полотна, ну чем не одеяло? Собственный полуобнажённый вид не смущал: кто её увидит в этой темнотище, к тому же здесь тепло. В ту минуту ею двигало не милосердие и не человеколюбие. Это был животный страх одиночества. Страх остаться в замкнутом пространстве один на один с трупом. Звук дыхания начальника стал для неё своеобразным секундомером. Тикающими часами, привязывающими к реальности. Если они умолкнут, то…

Следующие… что? часы? дни? минуты? Солнечные зайчики были единственным мерилом времени. Она не сводила глаз с точки, где они появлялись. Удалось увидеть ещё один. Или это галлюцинация? А сколько она пропустила? Сколько прошло времени? Два солнечных зайчика. Два камня в углу пещеры. Дроу стонал. Как долго? Резкий запах дал ей знать, что идея с его штанами была своевременной. Вода. Где взять воду? Бурчал желудок. Или это не у неё? Снова крик в отдушину. Он вышел сиплым, горло было сухим. А вдруг их не найдут? Вдруг их будут искать почти рядом, а сил позвать на помощь не будет? Чёртов дроу, это всё из-за него! Да и сама хороша. Голос. Главное не терять голос. Пить. Вода спасёт голос, и их обязательно услышат! Обязательно! Должны! Иначе… Она не хочет умирать! Пить! Снова бросилась рыть. На сей раз решила рыть одну ямку, но глубокую. Хотя толку от этого не было. Сплошная земля. Глубже, ещё глубже. Камни. Только камни. Исчерпав моральные силы, уснула.

Сколько прошло времени? Три солнечных зайчика. Она старалась их не пропускать, но ей постоянно казалось, что у неё не получается. А вдруг проспала? Но отмечала камнями только те, которые видела собственными глазами. На третьем «зайчике» дроу пришёл в сознание. Ира не сразу сообразила, что его речь наконец-то стала осмысленной. Он что-то спрашивал, почувствовав чужое присутствие, в интонациях звучала просьба.

— Прости, босс, но мы под землёй. Нет у меня воды, и я всё ещё тебя не понимаю. Как думаешь, твои доблестные нас откопают? — произнесла она, издав звуки, которые ей самой показались похожими на скрип ржавой конструкции. Из сухого горла слова выходили с большим трудом.

Дроу замолчал, услышав её голос. Потом спросил что-то.

— Да-да, это я. Тебе придётся потерпеть моё общество.

Он поворочался. Замер. Вздохнул уже болезненно, сквозь зубы, дёрнулся, попытавшись встать. Ира удержала его на месте, чтобы он не навредил себе. Внезапно дроу скрутил приступ рвоты, она придержала его, когда он наклонился набок. Отплевавшись, начальник долго молчал, осознавая своё положение, повреждения. Он тронул рану на животе, дёрнул ногами, ну а запахи говорили сами за себя. Еле двигая рукой, натянул штаны обратно. Теперь, когда находился в сознании, в лежании попой на каменном полу не было необходимости. Наверняка сейчас он переживал ярость от собственной беспомощности и жгучий стыд. Ира положила руки ему на плечи, ощутила лёгкую дрожь. Отряхнув ладони от земли, погладила его по голове. Он вздрогнул от этого прикосновения.

— Прости, начальник. Помочь тебе нечем. Ты б поспал. Есть и пить всё равно нечего.

Мягким жестом она уложила его обратно на каменный пол, помогла поправить одежду, сняла свои штаны и сложила из них подушку. Больше они не произнесли ни слова, и вскоре начальник снова ушёл в сон.

Четвёртый зайчик. Вода — единственное, что занимало её мысли. Рыть. Болтать обо всём с безответным дроу и снова рыть. Обнюхивать стены, кричать, или, правильнее — пищать, рыть. Какому богу молятся в этой болотистой местности? Может, уже пора? Голод отступил перед жаждой. Постоянно хотелось спать. А вдруг отдушина не обеспечивает стопроцентную замену воздуха на двоих? Эта мысль вызвала очередной приступ паники. Когда дроу приходил в сознание, она сначала рассказывала ему о том, что успело произойти, пока он спал, не особо надеясь на ответ, — привычка, полученная при общении с Ринни-то.

— Прикинь, начальник, а лунка уже с мою руку, но воды всё нет. Чую, ещё один «зайчик», и начнём пить вон ту пахучую дрянь. Если она ещё не высохла. Ты пить хочешь? И я хочу.

Оба были слабы, каждый вдох жёг сухие глотки. Интенсивные старания в борьбе за жизнь при реализации оказывались медленными и неуклюжими.

Привыкаешь ко всему. Только к жажде привыкнуть невозможно. Потому, когда она услышала журчание, то сначала подумала, что ей отказал слух. Но оно не прекращалось, и, боясь и надеясь одновременно, Ира пошла вдоль стены на звук. Её пальцы тронули мокрую стену. Отдушина! Из неё текла вода! Тонкой струйкой! Она припала к каменной стене языком, руками, стараясь поймать каждую каплю. У воды был вкус посвежевшего леса. Дождь! Наверху шёл дождь! Она жадно пила, пока не прошёл первый порыв. Странно, прежде даже в самую дождливую погоду отдушины оставались сухими. Может, этот обвал что-то сдвинул в конструкции и получилась протечка? Да какая, к чёрту, разница! Вода!

Теперь она вспомнила о дроу. Как собрать воду? Он не дотянется до этой стены! Ни миски, ни плошки, ни ложки! Потом сообразила. Рубаха! Она метнулась за тканью, разрезала свою бывшую одежду пополам, быстро ополоснула руки и вытерла их как могла о голое тело. Потом приложила кусок полотна к стене и вытирала-вытирала-вытирала. Пока с ткани не потекло. Затем следующий кусок. Она специально собирала воду частями, промачивая насквозь, чтобы её можно было выжимать в рот. Когда тряпка полностью пропиталась водой, бросилась к раненому, в темноте чуть не полетев носом. Вытирала его лицо, губы, шею. От холодного прикосновения он проснулся и, едва осознав, что происходит, набросился на воду, чуть не захлёбываясь, жадно высасывая её из ткани. Утолив первую жажду и напоив «соседа», Ира оторвала от полотна кусок, вытерла своё тело и помогла ему снять камзол и сделать то же самое. Оба молчали, когда она обтирала его. И без слов было понятно, что он испытывает, осознавая, насколько беспомощен. Потом дала ему ещё кусок ткани и вложила в руку, аккуратно тронув место около живота. Промывать рану сама не решилась. Он сделал это на ощупь, в темноте было слышно, как иногда поскрипывают его зубы в попытке сдержать возглас боли или стон. Ира набрала ещё воды и соорудила из камней что-то типа лунки, во всяком случае, на ощупь она таковой казалась, и положила туда рубаху, сложенную в несколько раз. Надеялась, что подобным способом убережёт воду от избыточного испарения. Неизвестно, сколько продлится дождь наверху. Потом бросилась напиваться, слизывая воду со стены. Пила, пока вода не опротивела. Предложила ещё одну порцию дроу. Делая очередной глоток, он блаженно выдохнул и вырубился. Ира укрыла его оставшимся сухим куском ткани, «наполнила» второй кусок водой и убрала в лунку.

Какое же это удовольствие — попить воды! Умыться. Помыть руки. Когда язык снова обрёл подвижное состояние, её будто прорвало. Было в собственном голосе что-то успокаивающее. Говорила обо всём на свете. Сопровождала фразами каждое действие. Пока язык не устал настолько, что не смогла произнести ни слова. Решила немного поспать. Когда проснулась, то услышала, что дроу активно шевелится. Она дала ему очередную порцию воды, которую он выпил, шумно всасываясь в ткань.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Эти слова она произносила уже без акцента. Температура, которую проверяла у дроу всякий раз, когда он просыпался, спала и пока не поднималась. Приступов рвоты больше не было, но садиться начальник с тех пор не пытался. Возможно, рана на животе доставляла неудобства. Желудки громогласно урчали у обоих. Им бы проспать это долгое время ожидания, но уснуть уже получалось с трудом. В какой-то момент Ира не выдержала. Промочив горло, она присела рядом с дроу и, издав полузадушенный смешок, спросила:

— Эй, начальник, хочешь спою, а? Правда пою паршиво, медведь в детстве на ухо наступил и потоптался. Но если буду тихо-тихо, то, может, попаду через две ноты на третью. Спи давай! И ради бога, поправляйся! Не вздумай коньки мне тут отбросить! Ладно? — почти жалобно закончила она, устраиваясь рядом поудобнее, насколько это вообще было возможно на камнях и голой земле.

— Спи, моя радость, усни… — запела она тихим голосом первое, что пришло в голову, впервые в жизни тщательно выводя каждую ноту, параллельно массируя сведённые судорогой ноги раненого. Через несколько минут дроу расслабился и забылся беспокойным сном.

— Давай спою? — эта фраза означала, что Ира в очередной раз дошла до ручки от бесконечного ожидания.

Заводила песню, звучавшую, скорее всего, страшно. Одну за другой перебирала все, что знала, стараясь выбирать мелодичные. «Спи, моя радость, усни»[1], «Тонкая рябина»[2], «Ты слышишь, море?»[3], «Лирическая»[4] Высоцкого про рай в шалаше и даже «Чёрный ворон»[5]. Старые русские напевы, романсы, те песни, что учили в школе, те, что пели на студенческих гулянках, из мультфильмов и кино, колыбельные, напетые на ушко в детстве мамой. О любви. О радости. О надежде. Тягучие и певучие, они преследовали только одну цель — помочь её «сокамернику» уснуть в этой каменной тюрьме. Когда ей казалось, что добилась своего, она сворачивалась в комочек и слушала тишину, считая его дыхание. Вспоминала семью, друзей, родных. Сейчас мысли о них напоминали волшебную сказку, которую слышала когда-то давно. Очень давно.

Шестой «зайчик». А может, их уже было десять? Теперь, когда потребность в воде удовлетворена, нещадно терзал голод. Говорят, в случае беды выжить можно и на дождевых червях, но, как назло, в пещере не оказалось ни одного. Она продолжала копать. Голод был таков, что мысль о содержимом тоненького червячного тела не вызывала ничего, кроме слюноотделения. И как назло! Благодатный дождь, принёсший им спасение от жажды, еды не дал. Может, черви тут не водятся? Человек способен выжить без еды. Сколько? Она старательно напрягала память, пытаясь вспомнить эту важную цифру. И кто, кто заставлял страдать бездельем на уроках ОБЖ[6]?! Всё же это учили! Вроде семь дней. Плюс-минус. Вроде. А дроу? А раненый?

Начальник тоже не лежал без дела. Едва просыпаясь, он начинал шевелить ногами и массировал их везде, где дотягивался. «Разумное решение, застой крови — вещь опасная. Эх, жаль, что он не может выбраться из-под камней, что-нибудь бы придумал…» Ира как могла помогала ему разминать ноги, проводя часы за этим занятием. Когда она трогала его, он весь напрягался, а она едва касалась, опасаясь причинить лишнюю боль.

Их каменной тюрьмы она уже не боялась. Привыкаешь ко всему. И хотя страх продолжал её терзать, от былой истерики «первого солнечного зайчика» не осталось и следа. За заботами о дроу, песнями, криками о помощи минуты терялись. В абсолютной тишине и темноте слух обострился донельзя, поэтому она чётко услышала, когда упала последняя капля. Ручей перестал течь. Полотно было насквозь мокрым и могло какое-то время удерживать воду. Решила поберечь её, пила, облизывая стену и камни под ней, которые ещё не успели высохнуть, оставляя «рубаху» для дроу. Ткань складывала в несколько раз, чтобы сохла медленнее. Это помогало, хотя уже откровенно чувствовалось, что вода на ткани становится гнилой. Всё равно вкусная. Ей совершенно не нравилось, что приходится поить раненого гнилью, а самой пить свежую, но иного способа перенести воду от стены с отдушиной не было.

Дроу спал спокойнее. Питьё пошло ему на пользу. Воистину, у него был выносливый организм. Чего не скажешь об Ире, которая пока ещё тихонько, но начала покашливать. И когда только успела простудиться? Скорее всего, виноваты были сквозняк от отдушины, рядом с которой она проводила достаточно времени, и мокрый пол под ней. Однако забрать у начальника «одеяло» не пыталась. Страх остаться одной был куда сильнее, чем страх замкнутого пространства и даже смерти. Потому она заботилась о нём изо всех своих сил. Он пытался что-то говорить ей, пока она его поила. Ответ был о чём-то отвлечённом, всё равно они друг друга не понимали. Засыпали под бурчание животов. Перспектива снова остаться без воды вселяла ужас. В тишине остро чувствовалось отсутствие успокаивающего журчания.

«Седьмой зайчик». Первая «неделя». Еда. В голове пичужкой билась мысль про те самые семь суток. Были ли равны «зайчики» суткам? Нет, скорее всего, судя по тому, что они всё ещё живы. Дроу слабел, и ею снова овладела паника. Когда он проснулся, она взахлёб ревела, сидя рядом с ним. Ему с большим трудом удалось поднять свободную руку и на ощупь найти её ладонь. Ира вытерла глаза, пододвигаясь ближе.

— Что с тобой, начальник? Тебе плохо? — она потрогала лоб и губы, потянулась было за тряпкой, чтобы напоить его, но он удержал. Это было едва заметно, раненый дроу в данный момент был слаб, как котёнок, но она ощутила его желание остановить её.

— Что с тобой? Тебе что-то нужно?

Он притянул её ближе, его рука скользнула по её плечам. Зубы стукнули, раздался кашель. Он еле-еле подтолкнул её к себе, и она, как ей казалось, поняла его желание.

— Тебе холодно? — спросила она, растягиваясь рядом и обнимая его всем телом, стараясь не потревожить рану. Показалось, что услышала смешок. Наверное, почудилось. Ира аккуратно сдвинула свои цепи в сторону. Их звон в пещере слышался особенно оглушительно. Дроу попытался прижать её к себе, и она, обретя уверенность, положила голову ему на плечо. И тут до её слуха долетел тихий, но безумно красивый голос. Дроу пел. Ей не нужно было знать название песни. Это была колыбельная. Ира застыла, как кобра перед заклинателем, и с последней нотой провалилась в сон.

Разбудил странный звук, похожий на писк. Она прислушалась. Скрежет, потом снова писк. Нет, вряд ли это спасатели. Писк. Внезапно её рот наполнился слюной. Зверь! Кто бы ни был! Да хоть мышь! Она резко вскинула руки, и тяжёлая цепь полетела в сторону звука. Писк стал жалобным. Ира бросилась шарить по углам и дёрнула рукой, когда та коснулась трепыхающейся тушки. Как ненормальная, она со всей дури нанесла ещё несколько ударов цепью. Зверь затих. Осторожно ощупала его. Он был величиной в две ладони. Крот? Крыса? Пальцы ткнулись во что-то липкое на морде зверька. Кровь. И мозг, наверное. Хорошо, что темно. Она взяла тушку дрожащими руками и быстро поползла в сторону кучи битого стекла. Шкурку пришлось снимать на ощупь, и получилось не с первого раза. Кровь моментально слизывалась с пальцев и казалась неимоверно вкусной. Потом, также на ощупь, попыталась выпотрошить тельце. Чёрт его знает, что именно ей удалось вытащить из него в полной темноте. Стеклом как могла разделила тушку на две половинки. Слава богу, что темно. Если бы видела то, что у неё сейчас в руках, её бы вывернуло наизнанку раньше, чем она утолила голод. Впилась зубами в мясо. Жёсткое. Сырое. Но такое вкусное! Руки вылизывались с особым тщанием. Желудок выл от поступающей еды. Она старалась есть медленно, но получалось с трудом. А уж скольких усилий стоило остановиться и вспомнить о том, что она не одна! Заворочался дроу. Она бросилась к нему.

— Начальник! Еда! Смотри! Чёрт бы побрал эту темень… Ешь!

Она приложила мясо к его губам, и он набросился на него со звериной яростью, хотя понятно это было только им двоим. Его движения были медленными, но Ира слышала, как он поглощает мясо, и как хрустят косточки на его зубах. Она последовала его примеру, высасывая содержимое костей. Сколько продолжалась эта кровавая трапеза, неизвестно, но к её концу они равномерно дышали и старались прочувствовать каждую секунду, пока еда плавно продвигалась к желудкам. Потом Ира на ощупь нашла то, что осталось от тушки, и, собрав это в кучку, положила поближе к тому углу пещеры, где убила зверя, нащупав руками небольшую нору. «Надеюсь, твои сородичи учуют запах крови и придут навестить нас, мой пушистый друг», — подумала она с долей голодного безумия.

Конечно, небольшого грызуна не хватило надолго. Одно маленькое тельце на двоих — капля в море, когда организм хочет жить и выздороветь. Первая эйфория от еды быстро прошла, и вскоре от кровавого пиршества остались одни воспоминания. Вода на стене уже испарилась, пить приходилось то, что осталось в ткани, гнилое и пахучее. Ира сильно переживала, что этой воды хватит ненадолго, но её опасения оказались напрасными. Примерно пять «зайчиков» спустя из отдушины снова потёк ручей. Правда на сей раз тонкий и ненадолго, но этого хватило, чтобы напиться и пополнить запасы. Ира уверилась, что «зайцы» суткам точно не равны — уж больно быстро росла куча камней в углу. Подумав, она бросила эти дурацкие подсчёты. Теперь, когда начальник пришёл в себя, ей находилось, чем заняться, и текучесть времени уже не так пытала её.

У них выработался свой язык общения. С тех пор как Ира поспала на его плече, он уже не вздрагивал, стоило ей оказаться рядом. Если дроу хотел пить, то брал её за руку и прикладывал к своим губам, если нужна была помощь с ногами, то просто хлопал по бедру. К изумлению Иры, ему понравилось засыпать под её жалкие попытки петь. Когда он в первый раз, корявя каждую букву, выдал много раз слышанное от неё «давай спою», она сначала не поняла, что это было. А потом вспомнила, что именно этот вопрос каждый раз предварял её пение. Тихо рассмеявшись, попыталась объяснить, что правильно просить: «Спой». С пятой попытки он выговорил слово правильно, и она выбрала самое оптимистичное произведение из своего репертуара. Он тоже иногда пел. Не так часто, как ей хотелось бы, и всегда одну и ту же песню. И, как правило, когда Ира в очередной раз скатывалась в отчаяние. Готова была слушать его до бесконечности, настолько ей нравилось, но просить раненого надрывать глотку было… Радовалась каждому разу. Спали теперь рядышком. Сначала Ира чувствовала себя неуютно, но скоро привыкла. Однако в те моменты, когда она позволяла себе помечтать о том, что будет после их триумфального спасения, становилось страшно и тоскливо от мысли, что стоит им выйти из заточения, и они снова станут просто надсмотрщиком и рабыней.

Тихий писк из того угла, откуда в прошлый раз пришла еда, вызвал у Иры всплеск адреналина и капающую слюну изо рта. Она замерла в ожидании, перехватив цепь поудобнее. Слышался шорох, причём такой, что сразу становилось ясно, что животное не одно. «Главное, не спугнуть…» Снова послышались писк и треск — живность накинулась на останки своего товарища, перегрызая косточки. «Неужели приманка наконец-то сработала?!» Внезапно позади неё дёрнулся начальник. Она тихо подошла к нему и попыталась успокоить его движения, чтобы не шумел, тогда она смогла бы попытаться поохотиться. Но он рванулся из её рук, судорожно пытаясь выдернуть ноги из-под завала. Лицо Иры покрылось испариной. Что могло так напугать сурового воина? Шум нарастал. И вот тут ей стало реально страшно. Животных было много. Они копошились кучей у останков, периодически раздавались недовольный рык и писки боли — дрались меж собой. Охотники до мяса. Не брезгующие костями. А у неё тут неподвижный дроу с кровавой раной на брюхе, и она сама — слепая как крот. Звуки, издаваемые животными, и тактильные ощущения, сохранившиеся от разделки туши, вызывали в воображении только одного зверя: крысу. Стая крыс. Голодных, крупных, прекрасно ориентирующихся в темноте. И она собственными руками показала им сюда дорогу!

Пот потёк по спине, когда она услышала, что они начали разбегаться по всей площади. Ею двигала паника. Уже не прицеливаясь, а наугад, она ударила цепью прямо в середину стаи. Они шарахнулись в разные стороны, кто-то пробежал у неё прямо по стопе. Животный ужас заставлял её раз за разом поднимать цепь и махать ею в разные стороны. Трепыхающиеся тушки хрипло пищали, а потом начался ад. Звери умели прыгать. И они прыгали. Кидались на голову, грудь, одного она вовремя успела отбить, пока тот не вцепился в шею. Когда первые зубы впились в руку, она закричала от боли. Укус был болезненнее любого укуса хомяка или морской свинки, обитавших у неё дома, зубы длинные, впивались глубоко, паническое отрывание тушек от себя приносило новые волны боли. Они кусали ноги, руки, один впился в бедро. Только свистящая в воздухе цепь помогала сбивать их с себя и не подпускать ближе. Внезапно раздался свист, не похожий ни на один из изданных животными ранее. Стая оставила добычу и ринулась к выходу. Всё ещё подстёгиваемая паникой, Ира молотила цепью по воздуху вдогонку крысам. Жалобные писки раздавались отовсюду, но большая часть стаи уходила в нору. Когда всё кончилось, Ира упала на колени. Двигаться было страшно. Из состояния окаменения её вызвал требовательный голос начальника, который призывал на помощь. Когда она подползла к нему, стараясь не нарваться на полуживых зверей, трепыхавшихся и способных укусить, то обнаружила его сидящим и удерживающим в руках двух крыс. Он старался их придушить. Она метнулась к стене с осколками и притащила один. Вдвоём они прикончили плотоядных хищников, которых она так наивно считала грызунами. Начальник снова устало повалился на пол. Его руки мелко дрожали.

Ира ни за что не хотела повторения этого ужаса. Медленно ползая по полу, она добивала животных цепью и стеклом, складывая их в одну кучу, тщательно проверяя, чтобы ни одной тушки не осталось свободно валяться на полу. А потом принялась баррикадировать вход в крысиный лаз и не успокоилась, пока не перенесла на то место все камни, которые могла. Места укусов дико болели, опухли, на руке из-за этого не двигалось два пальца. Стало больно ходить. Ладони были порезаны в нескольких местах об стекло. Закончив, она подползла к начальнику и неуверенно прижалась к его плечу. Бил озноб. Дроу приподнялся на локте и обнял её одной рукой. Она ответила ему взаимностью, кинувшись на шею, и не смогла сдержать плача. Размазывая сопли и слёзы по его плечу, она самозабвенно рыдала, не способная унять колотящееся сердце. Они просидели так очень долго, вслушиваясь в тишину и вздрагивая время от времени. Начальник уснул прямо у неё на руках, и она аккуратно положила его на пол. И села рядом, терзаемая только одним вопросом: стоила ли добытая пища этого ужаса и полученных ран?

После пережитого они не сразу смогли найти в себе силы поесть. Прикосновение к мёртвым крысам вызывало оторопь и дрожь по телу. Но голод не тётка, Ира принялась потрошить тушки, слизывая вытекающую кровь. Получалось плохо, опухшие пальцы двигались с трудом, снова порезалась. Как и в прошлый раз, они съели одно животное на двоих, запив водой из полотна. Как и тогда, было вкусно. Передавая начальнику кусок мяса, она нащупала на его руках вздувшиеся шишки. На его долю тоже хватило укусов. Дожёвывая очередной кусок, Ира задумалась о том, насколько опасны могут оказаться такие ранки. В зубах явно что-то было, от простых проколов таких опухолей не бывает. Она прекрасно знала, что такое укус мелкого зверя, от домашних питомцев схватывала не раз. Значит, яд. Мысль, вопреки ожиданиям, не вызвала никакой бурной реакции. Удалось пережить нападение, дай бог, чтобы больше оно не повторялось. А с этим… как-нибудь поживём.

«Как-нибудь» оказалось труднее, чем она думала. Места укусов болели, с каждым часом всё сильнее. Мутило, кружилась голова. У дроу поднялась температура, перепугавшая её не на шутку. На месте опухолей под кожей чувствовалась какая-то жидкость, как при ожоге. Ходить было больно, потому она перетащила тушки поближе, чтобы не лазить за ними каждый раз. Единственное, что она заставляла себя делать, — это пить и собирать воду, если ручей снова начинал течь. Час от часу становилось всё больнее, теперь она понимала, как чувствовала себя русалочка, ходящая по суше, как по лезвиям ножей[7].

Съев ещё пару крысок, они поняли, что желудки больше не готовы принять еду, не отправив её тут же обратно. Дроу больше ни разу не пытался сесть, а Ира, тяжело дыша и скрежеща зубами, отдыхала у него на плече. У неё стремительно разгоралась простуда, часто кашляла, след от удара плетью на спине ныл, не переставая. Температура тоже не заставила себя ждать.

Ей было страшно. И досадно. Преодолеть жажду, научиться жить в замкнутом пространстве, удачно поохотиться, найти еду… и сдохнуть от того, что тебя куснул твой будущий завтрак.

Сколько может длиться такое состояние? Ира собрала всё своё желание жить в кучку и в последний раз доползла до противоположной стены, чтобы напиться и наполнить ткань рубахи до отказу. У неё были подозрения, что в следующий раз решится на подобное путешествие ой как не скоро. Когда, стеная и кряхтя, доползла обратно, дроу не спал и притянул её к себе, дав понять, что хочет пить. Она подсунула ему рубаху и со стоном повалилась на его грудь. Вздрогнула от того, что её погладили по голове.

— Спасибо, босс… но знаешь, мне было бы намного приятнее, если бы ты повторил это, если… когда мы выберемся… — зевая, пробормотала она.

* * *

Дарно-то заканчивал читать письмо, когда вошёл один из его подчинённых, перепачканный в глине. По лицу его тёк пот, а с одежды стекала дождевая вода. Это был один из его учеников, оставленных присматривать за спасательными работами. Он бросил взгляд на письмо в руках учителя и моментально признал тёмно-зелёный воск, которым запечатывались послания только от одного отправителя.

— Что пишет Старший-среди-Отцов?

Дарно-то безвольно опустил руки.

— Отец пишет… чтобы мы прекратили поисковые работы и вернулись к добыче… Что спустя такое время нет ни единого шанса, что он…

Его собеседник побледнел и склонил голову. Молча вышел.

Дарно-то опустился на скамью, будто разом лишившись сил. Ещё один. Ещё один его ученик отправился на Ту сторону раньше своего учителя. Сколько таких забрали за время его жизни Холод или Топь? И вот ещё один. Говоря сердцем, один из самых удивительных. Тот, что был не похож на остальных. Почти как сын, хотя он старался не допускать подобных близких отношений. Иногда Дарно-то благодарил Божественных Сёстер за то, что не даровали ему ни спутницы жизни, ни наследника. У него сердце обливалось кровью при каждом посещении кладбища, где лежали его подопечные. Он не жаловался на судьбу, но иногда приходила мысль, что жизнь, полная похорон тех, кто вырос на твоих глазах, не дар, а наказание за одним богиням ведомые грехи. Он не знал, как бы смог пережить смерть своего ребёнка, если бы того постигла участь одного из его учеников. Потому радовался, что у него нет детей, и с младшими по званию старался держать дистанцию. Получалось не всегда, как в случае с командиром Утёса, сиротой, который признал в нём существо, способное заменить рано ушедшего отца. Если бы мог, то продолжал копать этот завал, раздери его тени, в одиночку, хоть руками. Но он был разумным дайна-ви и понимал — всё бесполезно. Без еды и воды такое время не выжить. Единственное, о чём безумно сожалел сейчас, что не сможет похоронить своего ученика как полагается. И в то же время не был уверен, вынес бы вид его мёртвого тела. Может, оно к лучшему, что пришёл именно такой приказ, но за гранью логики всё ещё плескалась надежда. Она никогда не имела разумных поводов для существования, хотя почему-то была живучей. Разочарование, следовавшее за ней, всегда становилось особенно острым, кому как не ему это знать. Но раз за разом он уступал её искре, потому что не мог иначе. Потому что был живым.

Внезапно раздался громкий стук в дверь.

— Войдите.

К удивлению хозяина, в его маленькую комнату вошло около двадцати соратников с мрачными лицами. Тут были и младшие чины, и его умудрённые опытом ровесники, и даже такие, для кого он сам был учеником. Вперёд вышел тот юноша, что приходил ранее.

— Командир, я рассказал о приказе Старшего-среди-Отцов всем, кто участвует в спасательных работах. Мне позволили говорить за всех. Мы пришли просить дозволения продолжить поиски.

— И нарушить приказ? Но… — первая реакция того, кто всю жизнь посвятил службе, быстро сменилась той самой дурацкой надеждой, и Дарно-то осёкся.

— Мы не собираемся его нарушать. Там сказано продолжить добычу. И мы продолжим. Присутствующие здесь вызвались работать внеурочно. В перерыв и ночью.

— Вы хоть понимаете, на что себя обрекаете?

— Понимаем. Командир, если наши расчёты верны, то осталось откопать какую-то осьмушку саги! Там самые крупные валуны и работа не приведи Сёстры, но мы готовы её сделать! Будем меняться и работать группами по четверо. Дня за три-четыре управимся. Из своих личных запасов выделим порух, чтобы освещать место поиска.

— Начальник очень много значил для всех нас. Мы не успокоимся, пока не похороним его как полагается, — вступил в разговор один из старших дайна-ви. — Такого, как он, больше не будет, отступиться сейчас, не отдав последний долг, было бы бесчестно. Мы знаем, что говорит приказ, но готовы взять на себя всю ответственность за наше решение и, если потребуется, понесём наказание.

— Да какое наказание, о чём вы… — проговорил Дарно-то тихо. У него не было ни сил, ни желания спорить с их решимостью. Тем более, что внутри он поддерживал её от всей души.

— Хорошо, — сказал он, — согласен. И меня посчитайте, когда будете формировать отряды.

Присутствующие посветлели лицами. Один из дайна-ви внезапно подал голос:

— А кто последний работал в пещере?

— Мы, — откликнулись откуда-то сзади.

— Ко мне подходил Ринни-то — мальчишка, который выжил при оползне. Тело той женщины до сих пор не нашли?

— Неа. Скорее всего, оно тоже дальше по туннелю.

— Ясно.

Дарно-то лишь краем уха слушал разговор соратников. Признаться честно, по сравнению с пропажей ученика, судьба человеческой рабыни его интересовала мало. Он уже давно не сомневался в её гибели. Женщины хоть и более гибки и выносливы от природы, — ведь боги позаботились о тех, кто способен дарить жизнь, — но всё же они слабее мужчин. Если ещё некоторое время назад он размышлял о том, что его ученик жив, то рабыню мысленно похоронил намного раньше. Жаль только, по окончании работ придётся расстроить мальчишку, который к ней привязался.

* * *

Дроу тяжело дышал. Ему становилось всё хуже. Он из последних сил дёргал ногами, разминал мышцы и останавливаться не собирался. Ире категорически не нравилось, что он тратит на это силы, но где-то жило понимание, зачем он это делает. Он воин. Несмотря на все административные обязанности. Потерять ноги — потерять всё. Она сомневалась, что существо такого образа жизни и склада характера способно смириться с участью калеки. Скорее была готова поверить в то, что он наложит на себя руки сам, если выживет, но останется без ног. Потому не мешала, а помогала чем могла. Руки уже отваливались от массажа, распухшие пальцы жгло при каждом движении, но это был единственный способ заставить его отдохнуть. Когда дроу заснул и тяжёлое дыхание успокоилось, она тихонько взяла его запястье и одной рукой нащупала пульс, понимая: для неё всё кончится, стоит ему угаснуть. Просто не выдержит. Съедет с катушек в этой каменной клетке.

От этих мыслей стучали зубы и бил озноб. Приступы паники накатывали волнами, не знала, за что ещё схватиться, чтобы отвлечься от понимания — они умрут здесь и никто их не спасёт. Она вцепилась в его руку, не заметив, что сжала до боли. Дроу проснулся. Сначала что-то спросил, но поняв, что она не в состоянии разговаривать, просто накрыл её руку своей. Через какое-то время приступ паники прошёл, и она поняла, что натворила.

— Ой! Прости! Я не хотела…

Послышался тихий ответ. Он медленно притянул её к себе, и уже по привычке Ира устроилась у него на плече, прижавшись, стараясь согреться. Дроу что-то тихо говорил размеренным голосом. Его дыхание на миг сорвалось, и она дёрнулась проверить его лоб. Он был весь покрыт испариной.

— Эй! Ты только помирать мне тут не вздумай, а!

Командный тон, полный мольбы. Повисла тишина. Ира молча гладила его руку, которая по ощущениям напоминала косточки в мешочке, была холодной. Артерия, где бился пульс, на ощупь казалась канатом по сравнению с тонкой кожей. Так продолжалось несколько минут, пока он не взял её руку в свою. Мгновение подумав, положил её себе на грудь. Сначала Ира подумала, что с ним что-то случилось и ей пытаются показать, что именно. Но дроу просто хлопнул её ладонью по своей груди несколько раз и чётко произнёс:

— Лэтте-ри.

Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать значение жеста и слова.

— Лэтте-ри? Начальник, тебя так зовут?

Но он уже снова спал. Ира машинально потянулась к запястью. Пульс стучал. И стало холодно от мысли, что только собственные тяжёлые думы о будущем могли заставить дроу открыть своё имя рабыне именно сейчас. Будто оставить память о себе, пока ещё не поздно. Сколько же сил у него осталось и хватит ли их, чтобы бороться за жизнь?

Следующим тяжёлым испытанием стала потеря ориентации во времени. Пребывание под завалом и так было непрерывной ночью, но теперь стало совсем тяжко. Они часто спали, не понимая, много или мало. Потребность в воде была перманентной, с жадностью высасывали капли влаги из ткани. Бывшая рубашка уже лежала так, чтобы до неё можно было дотянуться, повернув голову. Поднять руку стоило больших усилий, зато голод пропал, как не было. Иру терзали сомнения на этот счёт, и, проснувшись в очередной раз, не помня, когда последний раз ела, она решила поесть «для профилактики», дотянувшись зубами до лежавшей рядом крысы. Желудок вернул еду обратно практически мгновенно. И снова полное отсутствие голода.

Начальник бредил. Лоб, покрытый потом, казался облитым кипятком. Ира не знала, что делать, и лежала, положив голову ему на грудь, слушая удары сердца. У самой состояние не лучше. Если бы была такая возможность, то предпочла не двигаться совсем. Вскоре бред отступил, как отлив, и дроу проснулся.

— Лэтте-ри? Как вы?

Он медленно повернул голову и впился зубами в ткань. Эта часть уже высохла, и он застонал. Ира не сразу сообразила, что происходит, а когда поняла, двинула головой и тоже зубами подтащила к нему пока ещё влажный кусок. Дроу уже не сосал воду, а слизывал её языком, не способный лишний раз пошевелиться. Иру трясло от его тщетных попыток сделать хоть одно всасывающее движение. Он откинулся назад, поняв, что всё бесполезно. Ира услышала еле различимое:

— Спой…

У неё не было сил даже ответить, но почему-то не могла оставить просьбу без внимания. Делая паузы между словами по минуте и больше, она заговорила:

— Спи… моя… радость… усни…

«Надо же… не так и страшно…», — подумала она, закрывая глаза и понимая, что их уже не откроет никто из них.

* * *

Когда Дарно-то поднял с постели оглушительный стук в дверь, он готов был свернуть нарушителю спокойствия шею лично. День выдался не из лёгких, а потом ещё пара часов работы в обвалившейся пещере.

— Кто там? — спросил он голосом, от которого любой предпочёл бы спрятаться подальше.

— Мы нашли его!!! — раздался снаружи срывающийся голос.

Дарно-то мгновенно отворил замок. Перед его глазами стоял запыхавшийся молодой дайна-ви с глазами размером с плошку, тяжело дыша, как видно, нёсся сюда, не жалея сил. Он пытался выговорить хоть слово, его трясло, и каждая попытка издать звук превращалась в хрип. Дарно-то нахмурился.

— Успокоиться, — приказал он.

Парень облокотился на дверной косяк и сделал несколько глубоких вдохов.

— Он жив.

Дарно-то не помнил, как оделся, собрался и дошёл до Утёса. Наверное, когда он его достиг, то выглядел не лучше своего подчинённого. Пригибая голову, он как мог быстро двигался по туннелю. Когда добрались до завала, в глаза ударил свет — все успевшие прийти зажгли свои фонари, не заботясь о чрезмерных тратах. Случай был исключительный. В нос ударил запах, который чуть не отправил его поздний ужин наружу, но пожилой воин сдержал рефлексы. Ещё не то нюхать приходилось. На негнущихся ногах он подошёл к ученику, лежавшему на полу, над ним уже колдовал лекарь. Рядом валялось тело рабыни, судя по виду, её не очень аккуратно откинули в сторону. Когда Дарно-то встретился глазами с лекарем, последний не заставил себя спрашивать:

— Обезвоживание. Ослаблен. Четыре укуса лорри на руках. Рана на животе. Неглубокая, но воспалённая. Ноги… по словам тех, кто его нашёл, были под завалом, но… они целы. Кровь идёт как полагается. Если удастся разбудить, то ходить будет.

Старший командир впервые видел, как циничный старик сделал молитвенный пас руками вне обрядов и торжественных молитв.

— Это чудо.

Дарно-то, не отрываясь, смотрел на ученика. Состояние мест укусов на руках говорило о том, что нападение лорри произошло больше двух суток назад. Действительно чудо. Ещё сутки, и нашли бы одни объедки. Лорри либо заваливают добычу сразу, либо наносят раны и уходят. Их яд не способен убить, и если подвергшегося нападению поить и спустя некоторое время, когда организм перестанет отвергать пищу, — кормить, то дней через десять больной выздоравливает. Но если позаботиться некому, то конец неизбежен. Яд ослабляет организм, лишает подвижности, мешает есть и обостряет все те болезни, которые у тебя были до укуса. К тому моменту, как стая лорри возвращается, ты уже не способен сопротивляться и становишься пищей независимо от того, жив или, на своё счастье, уже скончался.

Внезапно до Дарно-то до конца дошло, что конкретно он услышал.

— Вы говорите, его ноги были придавлены камнями?

— Да, старший! — ответил кто-то из рабочих. — Мы эти глыбы еле сдвинули. Если бы не пустоты меж ними, остались бы от ног одни мясные осколки! Хорошо, что вовремя сапоги разглядели, а то и сами могли бы навредить!

— Но тогда как…

На этот вопрос ответом была тишина. Никто не мог сказать ничего конкретного, многие возносили благодарственные молитвы, искренне веря, что всё это не иначе как божественная воля.

Дарно-то в божественную волю верил безоговорочно, но… Пока младшие чины бегали в лазарет за носилками, а лекарь оказывал раненому посильную помощь, он обошёл пещеру, позаимствовав у одного из охранников фонарь. Что же произошло здесь за эти две недели? Как выжить без еды, и главное, воды, столько времени?

Ответ на второй вопрос нашёлся достаточно быстро. Влажный отблеск на камнях привлёк его внимание, а аккуратное прощупывание отдушины убрало все сомнения. Вот где они брали воду. Но…

— Где лежал командир, когда вы его нашли?

— Да тут и лежал, — ответили ему. — Аккурат под этим вот булыжником.

Дарно-то перевёл глаза со стены на указанное место, на камень и обратно. Не сходится что-то. Он пошёл дальше, аккуратно обошёл кучу со стёклами, поморщился при виде тушек лорри, кучей сваленных недалеко от ученика. Передвигаясь, не заметил стекла под сапогом, оно привлекло его внимание, уже хрустнув под подошвой. Подняв осколок, он увидел, что тот залит засохшей кровью. Вряд ли этот маленький кусочек мог защитить от нападения лорри, от него явно отбивались чем-то ещё… Но почему кровь на стекле? Тело хищника рядом было каким-то странным, и дайна-ви поднял его. Шкура наполовину снята, из неровной дырки на брюшке вывалились мелкие остатки потрохов, но в целом внутренность была пустая. Дарно-то отбросил тушку, как змею. Его желудок взбунтовался, с большим трудом, дыша через рот, он сумел взять себя в руки.

— Что с вами, старший? — обеспокоенно спросил один из охранников.

— Вот чем они питались, — он пнул сапогом мёртвого лорри, — а вон там брали воду. Там протечка, туда стекала дождевая вода. Только непонятно, как воду носили.

— Ну тут я, скорее всего, ответ знаю, — лекарь протянул командиру полусухое полотно. Тот поморщился от запаха гнили, но тряпку принял и развернул. Покромсанная спинка рубахи. Да, когда-то она была насквозь пропитана водой. Небольшого размера, на его ученика не налезла бы.

Он дёрнулся и в упор посмотрел на полуобнажённое тело женщины, валявшееся под ногами. Присев рядом на колени, он поднял её невесомые, измазанные засохшей кровью руки, сплошь покрытые укусами. Под кожей находилось множество волдырей, полных яда, вскоре они должны были лопнуть, и запах содержимого показал бы лорри прямую дорогу к беззащитной добыче. Кожа горела.

— Да она же тоже жива! — воскликнул он.

Дайна-ви вокруг потупили головы. От радости, что нашли начальника, никто не удосужился проверить состояние человека. Лекарь как раз закончил пользовать раненого и переместился к больной, едва услышав эти слова. Через несколько минут он нахмурился и тяжело вздохнул.

— Это, скорее всего, путник на Ту сторону. Яда слишком много… Не уверен, что удастся её накормить, когда появится возможность, она в глубоком беспамятстве. Похоже, начинается грудная болезнь. Обезвоживание…

— Она должна жить, — прервал его Дарно-то, голосом, не терпящим возражений. Почти приказ.

Лекарь приподнял бровь, не часто он слышал такой тон в свой адрес.

— А вы разве не поняли? — спросил Дарно-то уже спокойнее.

В тот момент, когда на его собеседника снизошло озарение, подоспели охранники с носилками. Разговор был прерван, указания для помощников посыпались одно за другим. Всё ещё оставалась вероятность, что что-то из костей у командира могло быть повреждено, и потому действовать нужно было с невероятной осторожностью.

Дарно-то ещё раз поднял руку рабыни и вгляделся в грудь, которая медленно вздымалась, обозначая еле заметное дыхание. Зазвенели ключи. Под пристальным взглядом своих соратников он снял с рабыни цепь, отбросил её в сторону, разложил на полу свой плащ и, аккуратно приподняв, завернул в него женщину.

— Бедное дитя… — тихо проговорил он, поднимая тело на руки. Бережно, как собственную дочь, которой у него никогда не было.

______________________________

Сноски:

[1] «Спи, моя радость, усни…» Музыка В.А. Моцарта. Считается, что оригинальный текст появился в XVIII веке в Германии, а затем был переведён на многие языки мира. В начале XX века колыбельную перевела на русский София Свириденко.

[2] «Тонкая рябина» написана в 1864 году поэтом-самоучкой Иваном Суриковым. На придуманный народом мотив эти стихи пели слепые музыканты на ярмарках.

[3] «Ты слышишь, море…» Слова Михаила Пляцковского, музыка Александра Зацепина.

[4] «Лирическая». Слова и музыка Владимира Высоцкого.

[5] «Чёрный ворон» — казачья русская народная песня.

[6] ОБЖ — основы безопасности жизнедеятельности. Учебный предмет, изучаемый в школе, о безопасном поведении в повседневной жизни и чрезвычайных ситуациях. Формирует умения и навыки оказания первой помощи.

[7] Отсылка к сказке Г.Х. Андерсена «Русалочка». В оригинальной версии сказки морская ведьма забрала у русалочки язык и дала зелье, которое подарило ей ноги и способность танцевать и ходить красивее и изящнее любого человека. Однако она испытывала боль при каждом шаге по земле, словно её резали мечи, и у неё постоянно кровоточили ноги.

Командир Лэтте-ри очень долго не решался открыть глаза. Сквозь веки было видно свет, но он не хотел раньше времени узнавать, как выглядит порог Той стороны. Лишь тяжесть собственного дыхания постепенно уверила его в том, что он всё ещё жив.

Был день. Хмурый, короткий, осенний, дождливый. Но даже его хватило, чтобы обернуть мир в красочную обёртку, едва он решился его увидеть.

Привычная обстановка лазарета. Ему далеко не единожды доводилось здесь валяться и вошло в привычку верить, что раз оказался тут, то вскоре всё наладится.

Жив.

Дышит.

А он-то считал, что лучшая участь, которая ему уготована, — это умереть до того, как его тело найдёт стая лорри.

Воспоминание о пребывании под завалом заставили его мысли заскакать, как пришпоренные. Десятки вопросов роились в голове, и он уже готов был встать и пойти искать ответы, когда мозолистая рука на плече прижала его к кровати.

— Простите, старший, вам ещё нельзя вставать.

Начальник встретился взглядом с лекарем.

— Мастер… — медленно проговорил он, подивившись непривычному звуку собственного голоса.

— Успокойтесь. С вами всё в порядке, но вы ещё очень слабы после укусов. Вы помните, что с вами произошло?

Кивок. Помнил. Достаточно чётко.

— Как она?

Собеседник отвёл глаза.

— Жива. Но обнадёживающими новостями порадовать не могу. Не уверен… — он с досадой махнул рукой. — Вы ещё не до конца поправились, вставать категорически нельзя. Сейчас выпьете лекарство и потом есть и пить.

Два последних слова заставили Лэтте-ри разом ощутить и голод, и жажду.

Врач удовлетворительно кивнул своим наблюдениям и подал кружку с пахучей бурдой, которую заставил употребить без остатка. Больному пока движения давались с трудом, и он не столько двигался, сколько пытался это делать, мрачно поглядывая на повязки на своих руках. Лекарь вскрыл и вычистил ему волдыри с ядом, и теперь эти места жгло и саднило. И так будет, пока не заживёт полностью.

Потом был обед, кормили с ложки жидкой кашей с ранними, пока ещё горькими, живоягодами. С жадностью набрасываясь на еду и воду, он не ел, а буквально уничтожал всё, что ему подносили. После, глядя в пустую тарелку, Лэтте-ри спросил:

— Сколько я… отсутствовал?

— Вы были в пещере тринадцать дней. Сейчас восьмой день с того момента, как вас нашли.

Лицо командира осталось неизменным, но его посетило несколько едва заметных выражений, разной степени задумчивости. Он уставился на кашу, пытаясь осознать эту новость до конца.

— Вашим братьям и другу послали весть на Север. Дороги сейчас опасны, но, полагаю, где-то через две-три недели стоит ждать их к нам. Уверен, они будут рады узнать, что всё обошлось. Ваш наставник взял на себя руководство, так что не беспокойтесь, всё в надёжных руках. Поправляйтесь. Через пару дней я разрешу визиты, там всё узнаете в подробностях.

Лэтте-ри в молчании закончил есть и зарылся поглубже в подушку, уставившись на врача.

— Мастер.

— Да?

— Она должна выжить.

Лекарь тяжело встал и забрал пустую тарелку. Минуту думал и в конце концов сказал:

— Я всё понимаю, старший, но её жизнь в руках Сестёр. Я лекарь, на чудо не способен, могу делать лишь то, что знаю и умею. И делаю.

Слегка поклонившись, он вышел из комнаты.

Минут через десять уверенной ходьбы с высоко поднятой головой, Ира остановилась и тяжело опустилась под ближайшим деревом, сев на полу плаща и понурив голову. В мыслях царила сумятица, и необходимо было привести их в порядок, прежде чем двигаться дальше. Какое-то время ушло на борьбу с эмоциями. Вот она — долгожданная свобода! Иди и радуйся. Перед тобою все дороги! И почему же ты не прыгаешь от счастья? Выдохнуть.

Разложила перед собой карту. Итак, цель — поселения людей. Чтобы к ним попасть, надо идти через лес. Это на рисунке кажется, что всё рядом, а на самом деле дорога может занять не один день пути, а то и неделю. Две. Три. Карта почти бесполезна. Воспользоваться ею и выйти точно к цели не получится — не умеет. Курсов по спортивному ориентированию не проходила. Значит, остаётся преодолеть лесной массив, попасть на любую сделанную людьми дорогу, ещё лучше — на тракт. А дальше хоть вперёд, хоть назад — куда-нибудь дойдём, да и шанс встретить людей больше.

«Пойдёшь на первую звезду через болото, мимо Царёва домика, а там тропкой через лес!»[1] Так, кажется, в кино было? И это ещё называлось «подробно объясню». Вот перед ней сейчас примерно такая же задача: пройти лес. Главное, не сбиться с направления, продвигаясь на юг. Из всех способов определения севера и юга она знала только три: компас, мох на дереве и Полярная звезда. Жизнь не готовила её к передвижениям в условиях зимы под небом, где нет Большой Медведицы, при отсутствии современной экипировки, инструктора и мобильника с забитым номером службы спасения.

Аккуратно. Обдуманно. Нельзя торопиться.

Под землёй каждая минута приближала конец, здесь же успех предприятия зависит только от правильных шагов. Можно, конечно, ломануться вперёд, стараясь скорее достичь цели, но… это может стоить жизни. Помедленнее. Предстоял не один день пути, сухпаёк не вечный, значит, нужно научиться выживать.

Что может знать о выживании обычный среднестатистический городской российский житель? Да, пожалуй, ровно то, что написано в приключенческих книгах. Без средств связи, инструментов, зажигалок и консервов наш брат вряд ли выживет и в родном лесу неделю. А тут каждое растение незнакомо, встречные звери с равной степенью могут оказаться как едой, так и охотником.

Ира читала множество приключенческой литературы. Чему там учат? Дефо: если вы стали Робинзоном, главное — стащить всё с тонущего корабля, а если чего не хватит, то через три главы прилив принесёт остальное. А дальше труд-труд-труд. Роль подателя всех походных благ для неё сыграли дроу, но пополнения сумок батюшкой-приливом ждать не приходится. Самый классный вариант спасения записан у Жюля Верна: терпите бедствие — хватайтесь за инженера! Выживание вам обеспечено! Знания — сила! Увы и ах, но у Иры хоть и техническая, но не подходящая к ситуации специальность. Сверх того, в багаже весьма смутные и отрывочные знания про очистку воды и всякие там ромашки-подорожники на случай болезней, почерпнутые из учебника по ОБЖ и просторов Интернета. Грустно признавать, но всё вышеперечисленное — бесполезно. Зима.

Что мы знаем о путешествиях зимой? Ничего не знаем. Кроме, пожалуй, единственного бросающегося в глаза плюса — не нужно заморачиваться добыванием воды: она с неба падает. Экология здесь изумительная, так что пить снежную воду можно без опасений. Главное, греть, чтобы не подхватить простуду или чего похуже. Котелок у нас есть. Что ещё? Из очевидного: нельзя идти в метель и в условиях плохой видимости из-за риска сбиться с направления. Знать бы ещё, как на него встать и не сходить. Хотя… ну, конечно! Ориентироваться можно по собственным следам! Пока снег не идёт. А если идёт… ну, сделаем стрелочки из подручных средств. «Тебе туда». Закончится снег, и потопаем дальше. И так до следующего снегопада. И перед сном так лучше делать. Кажется, это был какой-то детский бред. А вот и пусть! Если эта задумка поможет выйти из леса, то пусть она хоть десять раз ребяческая! Иные здравые взрослые мысли есть? Нет? Вот и затыкаем самокритика. Лучше такие идеи, чем их отсутствие. Иначе блуждать будем до весны.

На самом деле, всё это, конечно, важно: и сезон, и вода, и время… Но всё решит только одно событие: попадётся ли что-нибудь в силки. О том, есть ли шанс остаться в живых, можно будет говорить только тогда, когда еда в сумке станет пополняемой.

И самое неприятное, что выйти из леса — ещё не означает конец выживания. Дроу позаботились о её припасах, но среди них не было самого важного, что могло помочь после того, как она окажется у людей. Денег. Идея обосноваться в лесах на подножном корму до победного не прельщала совсем, а чтобы жить в социуме, нужны финансы. Надо платить за еду, крышу над головой, одежду — и это минимум. Как устроено здешнее общество, пока не ясно. Может быть, у них и есть какие-то учреждения, которые способны поддержать бездомных странников: ночлежки, например, или Церковь, оказывающая помощь обездоленным. Хотя, учитывая предостережение начальника Лэтте-ри, от последней лучше держаться подальше. Ляпнешь не вовремя, что земля круглая, и… Надо искать работу, но вряд ли потенциальные работодатели будут счастливы персоналу, не владеющему языком. Получается, если работу, то самую грубую и тяжёлую, не требующую большого ума. Идея про жизнь в лесу уже не кажется такой плохой, да? А придётся. Потому что, пока не общаешься — языка не выучишь. Нет языка — нет ответов на твои вопросы. Нет пути домой, ради которого всё затевалось и ради которого сейчас рискуем шкурой. А значит, и иного выхода тоже нет — придётся идти, пока идут ноги, экономить еду. Каждый вечер устраиваться на сон непонятно где и пытаться ставить силки в надежде, что в них что-то попадётся за ночь. Ну и молиться, чтобы за эту же самую ночь тебя не сцапал какой-нибудь хищник.

Все три звезды пока ещё на небе, разгар дня. Когда вторая звезда сядет, дело начнёт клониться к вечеру, это будет сигналом к началу поиска укрытия и обустройства на ночь. Другого плана всё равно нет. Ира встала, отряхнулась, поправила перевязь с кинжалом, сумки на плечах и зашагала глубже в лес.

К концу дня Ира уже еле плелась. Многочасовая дорога по снегу выматывала. В какой-то момент у неё просто «кончился завод», и она плюхнулась под ближайшее дерево с грацией марионетки, у которой обрезали нитки. Интересно, а много ли удалось пройти за этот марш-бросок? Вставать абсолютно не хотелось, но необходимо было позаботиться об убежище. Нельзя спать на улице в холод! Никогда. Никак. Ни при каких обстоятельствах. Да и вообще, на улице лучше не ночевать. Это правило ей вдолбили ещё родители. Нужно озаботиться постройкой шалаша и приготовлением пищи.

Чуток передохнув, Ира решила начать с жилища, как с самой трудоёмкой работы, которую к тому же будет проблематично делать, когда стемнеет. Веток и небольших брёвнышек вокруг было предостаточно, хотя большую часть прикрывал снег. Выбрав себе дерево, утоптав вокруг него площадку, она начала стаскивать будущий шалаш в кучу. Выковыривать стройматериалы из-под снега оказалось непросто, кое-где пришлось поработать топориком. Проблемы начались, когда оставалось «просто собрать». А чем, собственно, всё это крепить? Верёвок не было. Задачка. В приключенческой литературе у героя всегда под рукой есть лиана. Всегда. Просто ей «повезло» влезть не в тот роман. Иронизировать можно было бесконечно, но проблемы это не решало. Оглядевшись вокруг и не увидев ничего, кроме кустов и деревьев, она испытала укол страха. Вечер приближался неумолимо, и если не закончить вовремя, то останешься один на один с ночным холодом. Она тщательно обошла близлежащие деревья, не надеясь найти что-то подходящее. Пока в голову не пришла мысль попробовать соединить конструкцию тонкими ветвями. Для пробы срезала несколько гибких веточек с куста. «Простите, братья зелёные, но сегодня у меня борьба за жизнь: вам не повезло! Уж простите вандала».

Сначала она складывала из брёвен и веток классический шалаш треугольничком, используя как опору одну из низких ветвей дерева, под которым обосновалась. Но скрепив несколько брёвен и поломав половину «верёвок», поняла, что так дело не пойдёт. Это сколько же веток надо испоганить, прежде чем соберётся устойчивый домик нужного размера?! Да и затраченное время… Совсем не закреплять тоже рука не подымалась: повернётся во сне неудачно, и вся эта поленница свалится на голову. А может, как раз в размере и дело? Ей же не рай в шалаше для себя и милого строить! Много ли места надо, чтобы переждать ночь? Утвердившись в этой мысли, она разобрала неудачный каркас и начала собирать нечто, по размеру больше напоминающее одноместную нору. Невысокое укрытие строилось проще, «верёвок» требовалось куда меньше, а когда в процессе она вспомнила про такое понятие, как лыко[2], то завершить работу удалось более чем скоро. Конечно, ивы под боком не было, но пройдя мимо окружавших кустов и срезав с каждого по образцу, она нашла один, кора которого была достаточно гибкой и прочной для её целей.

В готовую нору, на которую Ира смотрела с гордостью творца, отделившего день от ночи, можно было забраться исключительно ползком. Вторым этапом подготовки к ночёвке было обустройство этого жилища. Сверху навалила немного снега, уплотнив со всех сторон. Потом стащила с себя плащ, расстелила внутри убежища, свободные полы прикрепила к потолку. Одну сумку с запасами и снегоступы сложила в ногах, а из второй сделала подушку-валик, разместив её у входа. Спать планировала лицом к выходу, положив кинжал под бок. На всякий случай.

Пришло время устроить сооружению тест. Аккуратно, стараясь не разворотить конструкцию, она вползла в норку и осторожно улеглась на подушку. Фух! Получилось! Лежать было удивительно уютно, от её дыхания нора потихоньку прогревалась. Она не стала снимать ни варежки, ни вязаную шапочку, и тепло, такое непривычное в зимнем лесу, мягко окутывало со всех сторон. Минута за минутой, пока не укрыло, подобно одеялу, крепко уснувшего странника.

Здоровый сон на свежем воздухе — ну что может быть лучше? Ира потянулась и в этот момент проснулась окончательно. Силки! Еда! От осознания совершённого деяния она поторопилась выползти наружу, запуталась в плаще, наглоталась снегу и, покинув укрытие наполовину, окончательно развалила нору. Было утро. Ну как?! Как можно было так опростоволоситься?! Уснуть и не доделать всё до конца! А теперь и есть хочется, и собираться идти надо, и установка ловушки откладывается на сутки. Ира с досадой хлопнула ладонями по снегу.

Ладно. Облажалась, так что ж теперь… Пора приниматься за работу и исправлять то, что ещё можно. Одно радовало: первый опыт постройки оказался весьма удачным, не затратным по времени, и теперь можно идти дальше, не беспокоясь о крыше над головой. Одним навыком больше, одной проблемой меньше.

Хотелось кушать. Ира принялась извлекать из-под снега свои вещи. Откопав флягу, она хотела сделать глоток и безумно удивилась, когда не смогла. Осмотрев сосуд, поняла, в чём дело: внутри был сплошной кусок льда. Вчера она не озаботилась тем, чтобы фляга содержалась в тепле, и ночной мороз сделал своё дело. Слава богу, что воды в ней было немного и можно было не опасаться за разрыв кожи и ниток. Ира тяжко вздохнула и принялась налаживать костёр. Придётся топить снег.

Из остатков шалаша вышел недурной костерок. Скоро над огнём висел котелок, и горячее пламя быстро наполнило ледяную воду всплывающими пузырьками. Мысли о пустом кипятке были сейчас приятнее, чем о горячем чае утром. Отлив себе в кружку примерно половину, она попробовала. Вкус у талой воды оказался похож на кипячёный дистиллят. Но Ира уже отвыкла привередничать, напилась от души и принялась готовить кашу. Среди прочего поймала себя на мысли, что уже очень давно свыклась с отсутствием в рационе сахара и соли: пресная еда необычайно сладка, когда, кроме неё, есть нечего. Роль десерта сыграл крошечный, буквально сантиметровый кусочек мяса, внезапно оказавшийся хорошо просоленным. Она жевала минут пятнадцать, разрываясь между желаниями проглотить или растянуть удовольствие.

В приподнятом настроении доела еду, почистила посуду снегом и начала собирать вещи. Раскапывая снегоступы, она увидела возле дерева, которое ночью служило убежищем, странные выросты в основании ствола. Решив, что у неё есть некоторое время на любопытство, очистила это место от снега и… ну ничего себе! Прикрытые белым покрывалом, спрятанные от любопытных глаз, прямо из коры росли грибы! Они были крупные, как подосиновики, имели острую шляпку серого цвета и белую ножку. Мороз ли виноват или собственное строение, но они оказались твёрдые и почти не пострадали от её строительных работ. «А можно их есть или нет? Конечно, твердоваты для неподготовленных зубов, но так их ещё и не варили! Находку отодрать кинжалом и в сумку, потом подумаем, что с ней делать». Собравшись и увешавшись багажом, Ира оглядела площадку, где ночевала, ещё раз осмотрела куст, с которого набирала лыко, стараясь уложить в памяти, как он выглядит. «Чёрт побери эти растения: зимой все на одно лицо!» Снегопада ночью не было, во всяком случае, весь бардак, что она навела на поляне, был ничем не прикрыт. Быстро восстановив в сознании, откуда пришла, она двинулась в противоположную сторону.

Характер леса за всё время ходьбы менялся не часто. Он всё ещё оставался достаточно просторным, свободным, даже заросли кустов, которые приходилось обходить, были редкими. Стали попадаться следы. Они были ярко видны на нетронутом снегу, и Ира с опаской поглядывала на них, боясь увидеть крупные, способные свидетельствовать о близком соседстве с хищниками. Но пока что самый большой след принадлежал какому-то здоровому копытному. «Только сохатому[3] дорогу перейти не хватало… В этом обмундировании на дерево не взлетишь…»

Памятуя о печальном опыте предыдущего дня, делала привалы и пару раз останавливалась перекусить горячей пищей и восстановить силы. Порции были не очень большие, но достаточные, чтобы подкрепиться дважды за день: долгая ходьба и обогрев тела требовали калорий. Подготовка ко сну займёт время и заберёт много сил, нельзя снова отрубиться, не доделав всё необходимое.

Сегодня строительство шалаша прошло как по маслу, и можно было уделить достаточно времени самому важному: силкам.

Как поставить их наиболее эффективно? Подальше от лагеря. Следы замести ещё можно, чтобы не спугнуть добычу. Ну, а дальше придётся положиться на волю случая, в конце концов, это её первый охотничий опыт. Найти подходящий куст оказалось несложно. Приладив ловушку, поймала себя на мысли, что чего-то не хватает… Конечно! Приманки! Выбор был невелик: мясо, ягоды, крупа, крошки махи. В принципе, все эти вкусности могли бы сработать. Грызуны от такого обеда точно не откажутся. Мяса было откровенно жаль, потому она решила ограничиться примерно половиной чайной ложки крупы и шестью-семью ягодами. Не хватало ещё разбрасываться ценными продуктами, пока неизвестно, насколько эффективной окажется такая охота. Закончив приготовления, она вернулась в лагерь, чтобы согреть себе воды и попить перед сном. И уж сегодня-то она не будет столь опрометчивой и поспит в обнимку с фляжкой.

Костёр приветливо горел, разгоняя подступающие сумерки и навевая воспоминания. Студенческие поездки, макароны по-флотски, походный глинтвейн и песни у костра до четырёх утра, пока не кончались дрова. Умиротворяюще. Ира мурлыкнула себе под нос первый куплет «Снежинки» «Несчастного случая»[4]. С этой песни у них всегда начинались любые посиделки, она вырывала из суеты города и его нервотрёпки, приглашая полной грудью выпить окружающее дикое великолепие. «Над костром пролетает снежинка…» Вот прям про неё. Она пела себе под нос, не отрывая одной песни от другой, без пауз переходя от хулиганских к романсам и обратно через русский рок. Погрузившись в воспоминания, не сразу заметила, что уже полчаса выводит одну и ту же мелодию без слов, которая уже въелась в кровь и воспринималась как родная. Интересно, о чём она, эта красивая песня на языке дроу?

Стряхнув с камзола успевший нападать снег, она пошла к «норе». Засыпать под эту колыбельную — тоже уже привычка.

Утром первым делом — проверить ловушку. Почти бегом.

В силках бился изумительно красивый зверь. Длинное тельце, переливающийся на свету белоснежный мех, глазки и носик, словно угольки. Яркий представитель семейства куньих, близкий родственник норки, хорька или ласки. Кстати, на последнюю больше всего похож. При приближении человека зверёк замер в боевой позе, зашипел и открыл пасть с длинными саблевидными клыками, моментально отбивающими желание протянуть руку для более близкого знакомства. Дикий и прекрасный хищник. «И что прикажешь с тобой делать, брат меньшой?» Первым порывом было разрезать верёвку и отпустить на волю. У неё дома всегда любили животных, забота о них привита с младенчества. В голове не укладывалась необходимость убить столь прекрасное создание. И ради чего? Ради куска мяса! Конечно, до него были «крысы». Но она не видела их, в её сознании они были воплощением уродства и опасности, да и её состояние тогда трудно было назвать нормальным. А здесь… Как можно лишить жизни что-то столь красивое и полное энергии? Может, и правда отпустить? А завтра поставить силки ещё раз… Несмотря на весь гринписовский запал, она понимала разумом, что это глупость. Совершить это деяние, довести охоту до конца придётся. Но рука отказывалась подниматься. Этот поступок настолько шёл вразрез с воспитанием, что тошно было от одной мысли. К тому же как? Зверь бился в силке, был ловок, быстр. Не будешь достаточно проворен — и испробуешь на себе эти острые зубы.

С титаническим усилием она заставила себя решать эту проблему. Нужно как-то зафиксировать зверя, прежде чем нанести удар кинжалом. Трёхрогая рогатина, скорее всего, подойдёт. Какое-то время ушло на поиск нужной деревяшки и её подгонку. Стоя над животным, лапа которого уже сочилась кровью от въевшейся верёвки, Ира считала собственное дыханье, стараясь решить, на каком выдохе совершить бросок.

Первый был неудачный. Конец треноги больно ударил зверя по спинке, но он успел увернуться. Окончательно ошалев от боли и поняв, что от опасности не улизнуть, «ласка» бросилась зубами на собственную лапу, опутанную верёвкой, начав перегрызать её. Только бы вырваться из ловушки. Тут её и накрыло рогатиной, намертво прижав к земле. Рука медленно потянулась и вынула кинжал из ножен. Ира опустилась рядом на коленки, приготовившись нанести удар. Ярость и беспомощность, стремление биться до последнего в глазах зверя заставили её закрыть собственные глаза и закончить всё в одно движение. Когда она снова посмотрела на него, то увидела, что рана смертельная, но зверь ещё жив и страдает. Второй, последний, удар был нанесён, глядя глаза в глаза. Неподвижная тушка лежала на снегу, окрашивая всё вокруг себя в красное. Нет, это совсем не то же самое, что убивать, не глядя и не видя. От мысли, что нужно поднять это тельце, отсечь голову, снять с него шкурку, выпотрошить, подступила дурнота, и потребовалось время на то, чтобы её утихомирить.

Далеко не сразу нашла в себе силы, чтобы приступить к этой грязной работе. Шкурка сползла с кожи, словно перчатка с руки, и, повинуясь порыву, Ира потратила время, чтобы смыть с меха кровь. На следующем привале она похоронит несчастного зверька под самым красивым деревом в округе. Потроха и ненужные части она закопала поглубже в снег. Подземный опыт научил избавляться от признаков кровавых действ, чтобы не привлекать внимание тех, для кого можно стать обедом. Уходя с этого места, она потщательнее замела свои следы веткой. Надо позавтракать и двигаться дальше.

Предстояло приготовить свежедобытое мясо. Соли не было, потому сделать что-то для долгого хранения не представлялось возможным. Или, говоря по-честному, она не знала как и не умела этого делать. «Значит, просто пожарим на огне и будем потреблять в первую очередь». Готовить этот кусок мяса было неприятно, а есть и того гаже. В голове стояли дикие глаза, жаждущие жизни. Съесть получилось только треть, остальное заела махи.

Долго глядела на шкурку. Своё первое осознанное убийство ещё нескоро удастся забыть.

Третий день пути, а лес всё ещё казался бесконечным и одинаковым на всём его протяжении. Если бы не следы на снегу, то можно было бы начать нервничать от боязни, что ходишь по кругу. Ощущение сытости во время привалов несколько примирило её совесть с совершённым поступком, а у желудка вообще не было моральных устоев, и он только радовался, что хозяйка наконец-то освоилась с добыванием провизии. Мясо!

Ира задавалась вопросом, сколько зверей или птиц потребуется убить, сколько шкурок стянуть, чтобы в её городской голове слово «убийство» заменилось на слово «охота». Воспитание мегаполисом заставляло её с трудом принимать то занятие, которым люди жили веками. Хорошо есть колбасу и не работать при этом мясником. Удобно. И больше всего пугало, насколько легко оказалось прервать чью-то жизнь. Пускай и звериную. Поднять ножик. Опустить ножик. В очередной раз подумала, что будет счастлива, если кинжал не придётся применять для защиты жизни от людей.

На дневном привале она извлекла из сумки шкурку «ласки». Та совсем не поблёкла, мех стелился под ладонями, как живой. Было желание отдать зверю последние почести, и она покрутила головой, выбирая место покрасивее. Вон то раскидистое дерево смотрелось очень живописно под тяжёлыми шапками снега. В самый раз.

Ямка, готовая заменить несчастному животному могилу, выкопалась быстро. Ира помолчала, глядя на шкуру, а потом произнесла:

— Ну что, маленький братец. Прости, что так вышло. Пускай в радужных лесах у тебя будет полно дичи, место для бега и красивая подруга. Надеюсь, что там твой роскошный мех будет…

От мысли, пришедшей в голову, она выронила шкурку прямо в подготовленную для неё яму. Роскошный мех… Изумительный мех… Перед ней лежал не просто кусок шкуры, а решение.

Валюта! Самая натуральная! Конечно, трудно сказать, насколько ценны шкурки этого зверя, может, они не дороже кролика, но сам факт! Это первая вещь, которую можно попытаться продать или обменять! Мех ценился во все времена, неважно, дорого или не очень, главное, что его цену можно измерить деньгами. Конечно, учитывая ни бе ни ме на местном, скорее всего, её обведут вокруг пальца. Торгаши своей выгоды не упустят. Да и притворяться надо, что считать не умеешь, но… будет хоть что-то. И кроме того, может, идея с «обменяться» более верная. Иной раз услуги или товары могут оказаться более твёрдыми в курсе, чем монеты в кошельке.

В пору рассмеяться. Похороны с почестями. М-да… Всё-таки она истинная дочь своего мира и своего времени: благие намерения, пока дело не доходит до барышей. Стоило задуматься о прибыли, и все совестливые мысли из головы выдуло. Теперь она уже ни за что не расстанется с добытыми шкурками, даже будет максимально заботиться об их сохранности.

Вздохнув, она подняла кусок меха и потопала к костру. Часто ли в будущем придётся выбирать между совестью, воспитанием и здравым смыслом?

Ближе к вечеру уже набитой рукой, но без энтузиазма, она поставила очередную ловушку. На морозе да после дороги аппетит был зверский, и она прикончила остатки «ласки», закусив кашей с лепёшкой. Припасы начали таять несколько быстрее, чем планировалось, и потому, хоть муки совести её ещё не покинули, надеялась на успешную охоту. Ожидание было столь велико, что она решила прогуляться и посмотреть на силки перед сном. И вот тебе раз: пустыми они не были!

Сегодняшняя охота подарила ей ещё одного ласкоподобного зверька, но более крупного, менее изящного и другого окраса — с чёрно-коричневыми пятнами. Явно родня, хотя виды определённо разные. Зверь в этих местах оказался совсем не пуганый. Пришпилив, как и прошлый раз, животное к земле рогатиной, она лишила его жизни. Мучить зря не было никакого желания, и на сей раз Ира заставила себя смотреть на то, куда наносит удар. Дальше была вынужденная работа по разделке и потрошению туши. Сходив к убежищу за очередной порцией приманки, она переставила силки с другой стороны от лагеря. Неужели, и к утру кто-то попадётся?

Утро преподнесло две новости: хорошую и катастрофически плохую. Первая — ещё один такой же зверь, как вчерашний, бился в силках, а вторая — припасов больше не было! Разбирая вещи, она с ужасом обнаружила со стороны ног в убежище свежую нору, прорытую в снегу. На сумке, в которую она сложила на ночь остатки еды, красовалась дыра сантиметров десять в диаметре. Крупа и ягоды были растащены, от мяса осталась недогрызенная кость, от лепёшек — крошки на дне сумки. Нетронуты были только грибы. Ира начала судорожно перебирать багаж, но больше никаких повреждений не было.

От бессилия опустились руки. Значит, всё, что у неё есть, — свежепойманный зверь. Один приём пищи. Ну два. При её нынешнем аппетите негусто, фактически только на сегодня. Обгладывать кости после ночных гостей лучше не стоит, мало ли какую заразу подцепишь. Всё пока не настолько плохо. Однако разбрасываться едой рука не поднялась. Кости — в сумку. «Не будем отчаиваться: ведь охота идёт так успешно…»

На вторые сутки после злополучного утра надежда на охоту пропала полностью. Незадачливый зверёк, попавший в силки последним, был уже давно съеден, кости, оставшиеся от ночных гостей, сварены, а бульон выпит. Ира не стала экономить, понадеявшись на удачу предыдущих дней, но ловчее счастье оставило её, едва она перестала класть в силки наживку. Нет приманки — нет добычи. Силки могли сработать, только если зверь или птица пробегут мимо случайно. Пока ничего, способного заменить корм, по дороге не попадалось. Начавшиеся приступы голода хоть и заставляли мысли плясать вокруг него, страха не вызывали. «Время ещё есть. Под завалом продержаться сумели две недели, смерть от жажды не грозит. Да, будет неприятно, но здесь целый лес, неужели не найдётся решения? Должно найтись! А пока потерпим и будем держать глаза открытыми».

Очередным утром её разбудило завывание собственного желудка. Она уже как-то попривыкла к этому ощущению. Ира понимала, что у неё нет иного выхода, кроме как рискнуть съесть то, что она оставляла на самый крайний случай, — грибы. Организм яростно кричал, чтобы ему дали поесть сию секунду, и не сильно бы огорчился, окажись пища сырой. Но даже в родном мире, в «лицо» зная подосиновики, белые, сыроежки и прочих представителей грибного царства, Ира не рискнула бы их есть, не сверившись лишний раз со справочником. Надо взять себя в руки и подумать. Еда… Силки всё ещё пустовали. Мелкие звери хорошо прятались и на глаза не попадались, а сталкиваться со зверьми, которые на мелких охотятся, ей не хотелось до последнего. Охотиться на птиц?.. Даже если удастся сделать подобие лука, сначала угробится куча времени, чтобы попасть хотя бы рядом с дичью, не говоря уже о поражении цели. В крайнем случае сошли бы и насекомые. Конечно, на вид они так себе, но Ира уже прокручивала в голове мысль, что если их истолочь, чтобы не напоминали самих себя, то, по идее, затолкать всё это в рот вполне реально. К тому же говорят, что блошки-таракашки весьма питательны. Вон библейские герои умудрялись же как-то выживать на мёде и акридах[5]. Чем мы хуже? Печально, но насекомые зимой спят.

Грибы. Они как мина — отравишься или не отравишься. «Ох, как не хочется идти в сапёры!» Вон даже залётные ночные гости не прикоснулись к ним. Что же делать? Ире виделся только один способ свести риск потребления данной пищи к минимуму — сварить. И лучше пару раз слив воду. По идее, яд, если он в них есть, должен вывариться. Съедобным грибам варка не повредит, хотя, скорее всего, потеряют питательность, но её желудку уже без разницы — лишь бы в него хоть что-нибудь закинули. «Если же грибы несъедобные, то термическая обработка должна убрать большую часть яда, и будем надеяться, что последствия окажутся не страшнее пищевого отравления. Главное, на тот свет раньше времени не отправиться, а внеплановое сидение под кустиком пережить можно. Если память не подводит, то некоторые ядовитые грибы и правда становятся съедобными после правильной готовки». Ира достала из сумки один и внимательно его осмотрела. Несколько дней в багаже не пошли ему во вред, он был таким же крепеньким, гнить не начал, разве что слегка подсох. Неприятного запаха не издавал и ничем едким не сочился. Она перебрала остальные, разделив их на две равные кучки. Во время готовки они наверняка уварятся, поэтому хватить должно на два раза.

Ради этой попытки она решила сделать долгий привал — сколько потребуется. Ждать, пока еда приготовится, было мучительно противно. После закипания воды она продержала грибы на костре часа полтора. Дважды. Из-за отсутствия часов, приходилось судить по своим ощущениям. На третий раз она не стала долго их вываривать и просто довела до кипения. Полученная из грибов субстанция была плотной и, вопреки ожиданиям, не сильно уменьшилась в размере. Ира осторожно подцепила на кончик ножа один кусочек, подула на него и с опаской лизнула. Пресно. Ну хоть в рот засунуть можно и есть, не морщась каждую секунду. Ну, была не была! Ира медленно пережёвывала почти безвкусную массу.

Запас времени ещё оставался, потому, утолив голод, она быстро собрала свои пожитки и продолжила путь. Сколько ещё дней могла занять дорога? Как примут её люди? Найдёт ли хоть где-нибудь приют?

Первый звоночек о том, что что-то идёт не так, прозвенел, когда одинаковый все эти дни лес вдруг начал ощутимо редеть. Свет звёзд, не сдерживаемый кронами деревьев, ударил по глазам, причиняя нестерпимую боль и заставляя их слезиться, как при резке лука. При попытке опустить взгляд вниз, на заснеженную землю, стало только хуже — всё заискрило. Пришлось опустить веки наполовину, чтобы иметь возможность идти дальше. Спрятавшись поглубже в капюшон и поминутно утирая слёзы, Ира пыталась понять, откуда взялась эта внезапная светобоязнь. Ещё через какое-то время она почувствовала наплыв слабости, голову закружило, пока не сильно, но достаточно, чтобы обратить на это внимание. «Чёртовы грибочки!» — ахнула Ира про себя, осознав, что единственной причиной, могущей вызвать такое внезапное изменение состояния, могла быть только недавно съеденная пища. Она плюхнулась на снег и, судорожно засовывая пальцы в рот, попыталась вызвать рвоту. Желудок болезненно избавлялся от яда, горло горело. Когда всё закончилось, она с трудом поднялась на шатающихся ногах и прибавила ходу. Подстёгивала паника, что вокруг никого нет и если внезапно станет хуже, то помощи ждать неоткуда. Идти! Хоть по синусоиде, но вперёд! Мелькнула мысль, что от быстрой ходьбы яд только быстрее разбежится по телу. Разрешило дилемму отрезвляющее: «Да пусть даже и быстрее, всё равно помочь будет некому, если не успею дойти». Ира пошла дальше, ощущая растущее с каждой минутой опьянение, заставляющее ноги заплетаться. Сознание мутилось, по очереди накатывали приступы то беспричинного страха, то безудержного веселья. Шаг за шагом, и вот за деревьями уже мерещатся огромные тени, сзади нагоняют потусторонние голоса. Тишина и какофония звуков сменяют друг друга, дополняя почти полную слепоту. В минуты просветления готова была бить себя по голове за опрометчивость. «И надо же из всех грибов выбрать именно те, что показывают кино без телевизора!»

Вперёд! Единственная светлая мысль. Идти.

И снова свет. На сей раз без боли. Последняя ясная и такая желанная картинка: где-то вдали кусок ограды, дело явно человеческих рук. Потом снова слепота и слёзы из глаз. Ноги окончательно перестали подчиняться. Последняя мысль перед падением в снег: «Лоси едят мухоморы!» Условно-здравая, как эпилог после неудавшегося пищевого эксперимента. С блаженной улыбкой Ира упала, ещё в полёте провалившись в сон, где, кажется, были мороженое и какой-то мультик вроде «Черепашек-ниндзя» — самые нормальные среди привидевшихся картин.

Конец первой книги.

Продолжение следует…

_______________________

Сноски:

[1] «Я тебе сейчас всё подробно обскажу. Дорога туда трудная! Пойдёшь на первую звезду через болото, мимо Царёва домика. Ну, так люди его прозвали. А там тропкой через лес! Торопись, милый!» — цитата из фильма «Гардемарины, вперёд!».

[2] Лыко — луб (подкорье, исподняя кора дерева) молодой липы и других лиственных деревьев. Применяется в изготовлении рогожи, лаптей и иной утвари.

[3] Сохатый — лось.

[4] «Снежи́нка» — песня из спектакля «День радио» (2001) и фильма «День выборов» (2007) театра «Квартет И», которую, согласно сценарию, исполняет дуэт некоммерческой песни «Двое против ветра». Текст и слова песни — Алексей Кортнев. В спектакле роли участников дуэта исполняют музыканты «Несчастного случая» Алексей Кортнев и Дмитрий Чувелёв, в фильме — Андрей Макаревич и Георгий Мартиросьян.

[5] Акриды — съедобная саранча. Известна из сказания об Иоанне Крестителе, который питался ею в пустыне. «Питаться диким мёдом и акридами» — постничать, почти ничего не есть.